Одним прекрасным весенним днем двенадцатилетний Тэмучжин скакал по степи вместе со своими четырьмя братьями. Они неслись в тени горы Делиун-Болдах. Старший, Бектер, мчался на серой кобылице. Великолепный наездник, он целиком сосредоточился на скачке. Тэмучжин приноровился к ходу его коня и поджидал лишь той минуты, когда можно будет обогнать старшего брата. Вслед за ними скакал Хасар, бешено улюлюкая и нагоняя вырвавшихся вперед братьев. Десятилетний Хасар, любимец племени, был столь же весел, сколь мрачен и серьезен был Бектер. Чубарый жеребец фыркал и ржал вслед кобылке старшего брата, что страшно веселило Хасара. За ним галопом несся Хачиун. Этому восьмилетнему мальчику недоставало открытости, за которую все любили Хасара. Хачиун казался самым серьезным из братьев, даже скрытным. Он говорил редко и никогда не жаловался, как бы Бектер его ни доставал. В обращении с лошадьми Хачиуну не было равных. Он мог заставить скакуна мчаться с невероятной скоростью даже тогда, когда другие лошади уже выдыхались. Тэмучжин через плечо бросил взгляд на Хачиуна. Тот уверенно держался в седле. Казалось, мальчик просто лениво тащится в хвосте, но он и прежде удивлял всех мастерством и неожиданной скоростью, так что Тэмучжин держал ухо востро.

А где-то далеко-далеко позади жалобно кричал самый младший из братьев, умоляя подождать его. Тэмуге слишком любил сладости и безделье, что сказывалось на его ловкости. Тэмучжин усмехнулся при виде пухлого мальчишки, размахивавшего руками в надежде подстегнуть коня. Мать предупреждала, чтобы они не втягивали младшего в свои шальные приключения. Тэмуге едва вышел из того возраста, когда детей еще привязывают к седлу. И когда он отставал от братьев, то начинал реветь. Бектеру еще придется сказать Тэмуге ласковое словечко.

Мальчишеские голоса далеко разносились по весенней степи. Братья неслись во весь опор. Словно птицы, сидели они на спинах своих низкорослых лошадок. Есугэй гордился их мастерством и однажды назвал сыновей воробьями. Тэмучжин сказал Бектеру, что тот слишком жирный для воробья, а потом целую ночь прятался от рассерженного брата.

Но в этот день все племя было в прекрасном расположении духа. Пришли вешние дожди, реки снова наполнили берега и потекли, извиваясь, по равнинам, где еще вчера была только потрескавшаяся земля. Кобылицы приносили вдоволь теплого молока. Его пили, из него делали сыр и холодный кумыс. На холмах уже пробивалась первая зелень, а вместе с ней пришло предчувствие лета и теплых дней. Это был год курултая. Еще до начала зимы племена соберутся вместе для состязаний и торговли. Есугэй объявил о своем решении, что в этом году семьи Волков отправятся в длительную кочевку, на тысячу миль, чтобы пополнить стада. Мальчики предвкушали удовольствие, которое принесут им состязания борцов и лучников, и поэтому вели себя как можно лучше. Их воображение больше всего будоражили предстоящие скачки. О них-то они и мечтали, мчась по степи сломя голову. Все мальчики, кроме Бектера, тайком ходили к матери, Оэлун, и упрашивали ее замолвить словечко перед Есугэем. Все они хотели участвовать в скачках на длинные или короткие дистанции, чтобы заслужить себе имя и всеобщее уважение.

По неписаному закону мальчик, вернувшийся в родную юрту со званием «несравненный всадник» или «победитель коней», займет однажды место отца, когда тот уже не сможет присматривать за своими стадами. Поэтому все сыновья Есугэя, за исключением, конечно, толстяка Тэмуге, не могли думать ни о чем другом. Тэмучжина злило, что место отца должен занять Бектер, словно разница в пару лет так уж важна. Отношения между братьями стали натянутыми, когда старший вернулся, проведя год женихом вне племени — у невесты. Он каким-то непонятным образом вдруг повзрослел. Правда, самым высоким по-прежнему оставался Тэмучжин. И новый Бектер оказался не слишком-то веселым товарищем.

Сначала Тэмучжин думал, что это игра, что старший брат только делает вид, будто теперь он стал взрослым. Мрачный юноша уже не говорил первое, что придет в голову. Наоборот, он взвешивал каждое слово, прежде чем оно слетало с его уст. Тэмучжин насмехался над его невесть откуда взявшейся серьезностью, но вот прошла зима, а брат так и не изменился. Его напыщенный нрав порой казался Тэмучжину забавным, но в глубине души он с уважением относился к рассудительности Бектера. Хотя по-прежнему не признавал его права наследовать юрты и меч отца.

Тэмучжин следил за Бектером, чтобы не позволить старшему брату вырваться вперед. Слишком уж хороший день, чтобы задумываться о далеком будущем. Тэмучжин мечтал, как четверо братьев — а с Бектером пятеро — покажут свою силу и ловкость на собрании племен. Есугэй раздуется от гордости, а Оэлун обнимет всех по очереди и назовет своими маленькими воинами, любимыми наездниками. Даже Тэмуге в свои шесть лет может участвовать в скачках, хотя велика опасность, что он свалится с коня. Тэмучжин нахмурился, когда Бектер обернулся посмотреть, насколько он всех обгоняет. Несмотря на их тайные поползновения, Есугэй еще ни одному не дал разрешения участвовать в скачках.

Солнце поднялось уже высоко, когда мальчики добрались до красной скалы. Сначала они скакали в бешеном темпе, потом перешли на быструю рысь: таким ходом их выносливые лошади могли двигаться в течение многих часов. Бектер и Тэмучжин ехали впереди, держась рядом и на время заключив перемирие. Хасар и Хачиун следовали за ними. Все уже утомились от такого долгого путешествия. Но вот показалась скала высотой в несколько сотен алдов,[4] которую племена называли красной. Она возвышалась среди десятка других скал, словно волчица с волчатами. Прошлым летом мальчики здесь бывали часто, облазили все утесы, так что хорошо знали это место.

Бектер и Тэмучжин постоянно обозревали горизонт, высматривая, не появятся ли чужие всадники. Эти места, такие далекие от родных юрт, Волки своей территорией не считали. Все блага, которые степь дарует человеку, — вода, молоко, меха, мясо, — все они достаются только сильному, и недостаточно однажды завоевать их, нужно суметь все это удержать. Хасар и Хачиун не думали ни о чем, кроме предстоящих им приключений и орлят, которых надо найти, но старшие братья были начеку, готовые в случае опасности защищаться или спасаться бегством. Оба были вооружены ножами, за спинами у них висели небольшие, гибкие, легко натягивающиеся луки.

«С мальчишками другого племени сыновья Есугэя справятся, — подумал Тэмучжин. — Но если они наткнутся на взрослых воинов, то их не спасет даже имя отца».

Тэмуге сильно отстал от братьев и казался лишь пятнышком на фоне степи. Он старался догнать старших, пытаясь не обращать внимания на укусы досаждавших ему оводов. Несчастному Тэмуге скачущие впереди братья казались совсем чужими. Они настоящие ястребы, а он, Тэмуге, — жаворонок, они волки, а он всего лишь щенок. Ему хотелось, чтобы братья любили его, но они были такие взрослые, сильные и далекие. По сравнению с ними Тэмуге казался даже более неуклюжим, чем был на самом деле. При них он робел и стеснялся сказать все то, чем так хотелось поделиться. Правда, редкими тихими вечерами ему удавалось порой поболтать с Хачиуном.

Тэмуге изо всех сил подгонял коня пятками, но тот давно понял, что слушаться такого седока вовсе не обязательно, и редко переходил на рысь, не говоря уже о галопе. Хачиун уверял Тэмуге, что тот слишком уж мягкосердечный. Неправда: когда братья не видят, он лупит своего маленького коня, но только этой ленивой твари все равно.

Если бы он не знал, куда направляются братья, то потерялся бы уже в первый час и отстал бы. Мать велела никогда не бросать младшего брата, но мальчики все равно оставляли его одного, и Тэмуге не раз убеждался на горьком опыте: пожалуется — получит затрещин. Вдалеке показалась красная скала, но мальчика это слабо утешило. Он сильно устал, и ему было себя очень жалко. Тэмуге было слышно, как переругиваются скачущие впереди всех Бектер и Тэмучжин. Тэмуге вздохнул, поерзал в седле, усаживаясь поудобнее, — зад уже начал ныть. Пошарил в карманах в поисках сладкого и нашел небольшой засохший кусочек грута. Быстренько сунул его за щеку, пока другие не увидели, и отвернулся, скрывая от внимательных взглядов братьев пухлое довольное лицо и жующий рот.

Братья успели спешиться и теперь ждали отставшего Тэмуге.

— Да я бы на себе его скорее дотащил! — буркнул Тэмучжин.

Вскоре бешеная скачка началась снова. К красной скале мальчики подлетели на полном скаку, поднимая тучи пыли. И только тут они сообразили, что всем вместе карабкаться по скалам не получится. Должен же кто-то остаться стеречь коней. Их, конечно, можно стреножить, но братья были далеко от родного племени, а кто знает, не налетят ли конокрады, не уведут ли коней? Бектер предложил, чтобы внизу остался Хачиун, но тот лазил по скалам лучше остальных и поэтому отказался. После нескольких минут спора, когда все указывали друг на друга, дело дошло до потасовки. Хасар повис на спине Хачиуна, а тот молча, но яростно отбивался. Бектер растащил драчунов, когда Хачиун уже побагровел, и надавал тумаков и тому и другому. Единственным выходом было дождаться Тэмуге.

Мальчики стояли, задумчиво рассматривая крутые склоны красной скалы. По правде говоря, все они сомневались, так ли уж стоило сюда гнаться. Но больше всего братьев беспокоило, что на скалах не было видно и следа орлов. Если бы они заметили помет или кружащих над гнездом птиц, то это было бы слишком хорошо. Но ничего подобного не было, и братья стали снова подумывать, не наврал ли Тэмуге в очередной раз.

У Тэмучжина засосало под ложечкой. Он не поел утром, а впереди еще трудный подъем. Рисковать жизнью из-за слабости от голода он не хотел. Пока остальные смотрели на приближающегося Тэмуге, Тэмучжин взял пригоршню красной пыли, капнул на нее воды из седельного бурдюка и сделал что-то вроде лепешки. Белоногий оскалился и заржал, но не стал упираться, когда Тэмучжин привязал его к кусту и достал нож.

Проколоть вену на плече жеребца — минутное дело. Кровь была густой и горячей, и Тэмучжин сразу ощутил, как уходит голод. Жидкость согревала желудок, словно черный арак. Он сделал шесть глотков, оторвался от ранки и зажал ее окровавленным пальцем. Лепешкой из грязи мальчик залепил ранку и остановил кровь. Он знал: когда они вернутся, на плече жеребца останется только маленькая царапина. Улыбнулся окровавленными губами, повернувшись к братьям, и вытер рот рукавом. Теперь, когда желудок был полон, к нему возвращались силы. Он проверил, остановилась ли кровь, и проследил взглядом, как тонкая струйка медленно стекает по ноге коня. Белоногий как ни в чем не бывало снова принялся щипать траву. Тэмучжин согнал муху с кровавого следа и потрепал любимца по шее.

Бектер тоже спешился. Увидев, что Тэмучжин подкрепился, он опустился на колени возле своей кобылы, направил себе в рот струю теплого молока и стал причмокивать от удовольствия. Тэмучжин притворился, что не заметил этого представления, но Хасар и Хачиун смотрели на старшего брата с надеждой. Они знали по опыту: если попросят — откажет, но если сделать вид, что молока совсем не хочется, то Бектер может и предложить по глотку.

— Хочешь пить, Хасар? — спросил Бектер, резко подняв голову.

Младшего не нужно было упрашивать. Он наклонился и вытянул шею, как жеребенок, лишь только Бектер уступил ему блестящий темный сосок. Хасар жадно тянул молоко, капли стекали по лицу и рукам. Он фыркал и захлебывался, а старший брат улыбался, глядя на мальчика, присосавшегося к брюху лошади. Потом Бектер подозвал Хачиуна.

Хачиун посмотрел на Тэмучжина и заметил, в каком тот напряжении, но старается не показывать виду. Поэтому младший хитро прищурился и отрицательно покачал головой. Бектер пожал плечами в ответ, метнув короткий взгляд в сторону Тэмучжина, а затем отвернулся и стал смотреть, как тащится младший брат на своем маленьком коне.

Тэмуге слезал с лошади с присущей ему осторожностью. Для шестилетнего мальчика до земли было достаточно высоко, хотя любой другой ребенок племени спрыгнул бы с седла с бесстрашием старших братьев. Тэмуге даже такой простой вещи не мог сделать. И все братья скривились, увидев, как неловко он ступил на землю и зашатался. Бектер хмыкнул, и Тэмуге побагровел под его взглядом.

— Это и есть то самое место? — спросил Тэмучжин.

— Я видел, как тут кружил орел. Гнездо где-то на вершине, — сказал он и, прищурившись, посмотрел наверх.

— Может быть, это был ястреб, — пробормотал Бектер, проследив за взглядом Тэмуге.

Малыш покраснел еще сильнее и упрямо повторил:

— Это был орел! Темно-бурый, побольше любого ястреба!

Бектер лишь пожал плечами в ответ на вспышку младшего брата и сплюнул на траву.

— Ну может быть. Найду гнездо — узнаю.

Тэмучжин, возможно, и возразил бы старшему брату, но Хачиун, уставший от вечных перебранок, просто пошел к скале, по дороге развязывая кушак. Сбросил халат и остался в рубахе без рукавов и узких полотняных штанах. Затем он схватился руками за скалу, чтобы начать подъем. Мягкая подошва сапог позволяла цепляться за камни не хуже, чем босыми ногами. Другие мальчики тоже разделись, поняв, что тяжелую одежду лучше оставить внизу.

Тэмучжин прошел шагов двадцать вдоль подножия скалы и нашел место, где удобно было начинать подъем. Поплевав на руки, он ухватился за камень. Хасар радостно и взволнованно улыбался. Он бросил Тэмуге повод, испугав малыша резким движением. Бектер тоже нашел себе место для подъема и, упираясь в трещины сильными руками и ногами, крякнул и начал карабкаться вверх.

Через несколько мгновений Тэмуге снова остался один и почувствовал себя очень несчастным. У него затекла шея от того, что он долго следил за поднимающимися вверх фигурками. Но вот они стали не больше пауков, и тут желудок напомнил о себе. Бросив последний взгляд на своих более подвижных братьев, Тэмуге неторопливо направился к кобыле Бектера попить молока. У последнего тоже есть свои преимущества. Вот какое открытие сделал Тэмуге сегодня.

Буря свирепствовала всю ночь, утихомирившись только на рассвете. В чистом небе снова сияло яркое солнце. Сыновья Есугэя вылезли из своих укрытий, чтобы поскорее обсохнуть. Все четверо попали в грозу, когда поднялись уже слишком высоко. Мальчики провели ночь, дрожа от холода, вздрагивая, когда им снилось, что они падают вниз. Когда солнечные лучи озарили раздвоенную вершину красной скалы, братья выползли наружу, зевая и потягиваясь, с темными кругами под глазами.

Тэмучжину и Хачиуну пришлось не так худо, как другим: их воодушевляла находка. Как только рассвело, Тэмучжин начал спускаться из расселины за первым орленком. И чуть не свалился вниз, когда рядом мелькнула темная тень. Взрослый орел показался мальчику почти таким же большим, как и он сам.

Птица не сильно обрадовалась, увидев двоих чужаков рядом со своим гнездом. Тэмучжин знал, что самки крупнее самцов, и понял: вернулась мать орлят, и, судя по жутким крикам, которые она издает, птица в ярости. На этот раз птенцы остались некормлеными. Матери было не до них — она все время кружила над выступом, где спрятались мальчики. Это было так здорово и так страшно — на большой высоте смотреть в глаза орлице, парящей на раскинутых крыльях. Она сжимала и разжимала когти, словно уже терзала человеческую плоть. Хачиун вздрагивал в благоговейном ужасе, когда огромная птица в очередной раз устремлялась на них, желая вытащить мальчиков из их укрытия, как сурков из норы. У них не было ничего, кроме жалкого ножика за поясом у Тэмучжина, а их противник — могучий хищник, который одним ударом может сломать собаке спину.

Тэмучжин не отрывал глаз от орлицы. Ее золотистая голова поворачивалась туда-сюда, высматривая, как бы стащить врагов со скалы. Он понял, что птица способна целый день охранять птенцов, и ему вовсе не хотелось оказаться на открытом выступе у гнезда. Один удар когтя — и орлица вытащит его. Он пытался вспомнить все, что когда-то слышал о диких птицах. Может ли он криком отпугнуть ее? Хотелось попробовать, но совсем не нужно было раньше времени привлекать внимание Хасара и Бектера. Птенцы сначала должны оказаться у него за пазухой.

За плечом Тэмучжина цеплялся за скалу Хачиун. Старший брат заметил, что тот нашел камень и взвешивает его на ладони.

— Попадешь? — спросил Тэмучжин.

— Может быть, — пожал плечами Хачиун. — У меня только один камень. Если повезет, собью.

Орлица на мгновение исчезла из виду. Однако эти птицы — искусные охотники, и мальчик не поддался ее хитрости и не вылез из убежища. Раздосадованно выдохнул. Он был голоден, а впереди — трудный спуск. Они с Хачиуном заслуживают большего, чем возвращение с пустыми руками.

Он вспомнил, что Бектер оставил лук внизу, и выругал себя за то, что не догадался взять свой. Бектер не дал бы ему свое оружие. Насчет этого старший брат был весьма придирчив, так же как и во всем, что касалось воинских обычаев.

— Возьми камень, — предложил Хачиун. — Я спущусь в гнездо, а если она вернется, сбей ее.

Это было самое разумное решение. Тэмучжин — превосходный стрелок, а Хачиун лучше всех карабкается по скалам. Но Тэмучжин не мог смириться с тем, что орлят из гнезда заберет другой, пусть даже и любимый брат. Может быть, это не так уж важно, но он не мог допустить, чтобы кто-то добрался до них раньше его.

— Нет, ты возьмешь камень, а я достану птенцов, — ответил он.

Хачиун посмотрел своими темными глазами на старшего брата, словно читая его мысли:

— Ладно. У тебя есть во что их завернуть?

Тэмучжин отрезал ножом несколько полос от края рубахи. Одежде, конечно, конец, но птенцы — драгоценнейший трофей, который перевесит все потери. Обмотал ладони тканью, чтобы она была под рукой, затем высунулся из-под выступа, высматривая летящую тень или точку в вышине. Он был уверен, что птица по его глазам поняла, что он намерен делать. Он видел в ее глазах разум, как у собаки или ястреба.

Выбравшись на солнце, Тэмучжин почувствовал боль в натруженных мышцах. Снова услышал крик над головой — отчаянно верещали изголодавшиеся птенцы, проведшие ночь в одиночестве. Может, они страдали от того, что мать не прикрыла их теплым телом от бури. Тэмучжин испугался: ему показалось, что слышит писк только одного птенца. Вдруг второй погиб? Оглянулся, не летит ли орел с намерением сбросить врага со скалы. Но никого не было, и он подтянулся на высокий выступ, подобрал ноги и оказался на том же месте, где вчера сидел Хачиун, восхищаясь орлятами.

Гнездо было расположено глубоко в расщелине, широкой и уступчатой, так что непоседливые птенцы, еще не научившиеся летать, не могли выбраться наружу и свалиться. Орлята увидели мальчика и неуклюже попятились, взмахивая беспомощными голыми крыльями. Они пронзительно звали на помощь. Тэмучжин еще раз окинул взглядом небо и произнес короткую молитву Отцу-небу, чтобы оно не дало ему погибнуть. Он продвинулся вперед, опершись коленом на мокрую подстилку из старых перьев. Под его весом захрустели высохшие косточки, и мальчик ощутил тошнотворный запах от остатков орлиных пиршеств.

Одному птенцу удалось увернуться от Тэмучжина, другой — попытался его клюнуть и оцарапать. Тонкие коготки оставляли лишь легкие царапины на коже. Не обращая на них внимания, Тэмучжин поднес к лицу сопротивляющегося орленка.

— Мой отец будет двадцать лет охотиться с тобой, — шепнул он, размотал полоску ткани и начал пеленать орленку крылья и лапы. Тем временем второй птенец почти выбрался из гнезда, и Тэмучжин едва успел схватить его за желтый коготь. Орленок заверещал и стал отбиваться. Мальчик заметил, что его младенческие золотистые перышки имеют красноватый оттенок.

— Я назову тебя красной птицей, если достанешься мне, — сказал он орленку и сунул обоих птенцов за пазуху.

Прижавшись к груди мальчика, они немного успокоились, но царапать его коготками не перестали. Когда он вернется домой, думал Тэмучжин, его грудь будет выглядеть так, словно он упал на колючий куст.

И тут мальчик увидел орла в небесах: огромное черное пятно летело на него, целясь прямо в голову. Тэмучжин успел только встать и поднять руку, чтобы хоть как-то защититься. Но Хачиун с воплем метнул камень. И этот один-единствен-ный камень ударил птицу в бок и отразил атаку. Орлица яростно завопила. Тэмучжин никогда не слышал, чтобы так кричало животное, однако понимал, что перед ним не просто птица, а птица-охотник. Со смешанным чувством страха и восхищения он смотрел, как орел машет огромными крыльями, стараясь сохранить равновесие и снова подлететь к выступу. Все, что мог, Тэмучжин — это свернуться в комок, прикрыть лицо и руки от растопыренных когтей. Он слышал крики орла, чувствовал дуновение ветра от крыльев, огромных и страшных, но вдруг птица начала падать. Мальчики смотрели, как она уходит вниз — спиралью, и слушали, как она зовет, зовет гневно и с тоской. Одно крыло было расправлено, но другое странно изогнулось и хлопало на ветру. Тэмучжин выровнял дыхание и почувствовал, как успокаивается сердце. Он добыл орленка для отца, а может быть, и ему позволят растить птицу.

Бектер и Хасар уже вернулись к Тэмуге и своим коням, а Тэмучжин все еще медленно спускался вниз. Хачиун держался рядом с ним, помогая в тех случаях, когда старший брат не находил, за что ухватиться, или рисковал драгоценным грузом. Когда мальчики наконец достигли земли и посмотрели наверх, то просто не смогли поверить, что это они были на вершине, а не кто-то другой. Вершина казалась невообразимо далекой и неприступной.

— Нашли гнездо? — спросил Хасар, хотя все было понятно и так — по сияющему виду братьев.

— Ага, — кивнул Хачиун. — Два птенца. Мы отогнали самку и забрали обоих.

Тэмучжин предоставил младшему брату рассказывать, как все было, но сам-то знал, что другие все равно не поймут, каково это — сидеть, сжавшись в комок, когда у тебя под ногами весь мир, а над тобою бьет крылами смерть. Он считал, что ему самому не было страшно, испугались только тело да сердце. На вершине красной скалы он испытал невероятные ощущения, и это было слишком важно для него, чтобы сейчас об этом рассказывать. Может быть, когда-нибудь он поделится с Есугэем, когда хан будет в добром расположении духа.

Тэмуге тоже провел жуткую ночь, хотя и укрылся вместе с конями и время от времени прикладывался к кобылице — сделать добрый глоток молока. Старшим братьям даже в голову не пришло поблагодарить его за то, что малыш рассказал про орла. Ведь Тэмуге не взбирался с ними на скалу. Вместо этого Бектер, обнаружив, что за ночь мальчик досуха выдоил кобылицу, надрал ему уши. Когда братья отправились в путь, малыш ревел во весь голос, но старшие не стали жалеть его. Они обгорели и сильно проголодались. Даже Хасар, обычно веселый и доброжелательный, посмотрел на Тэмуге мрачно, словно укорял за жадность. Вскоре мальчики пошли рысью по зеленой степи, опять оставив Тэмуге далеко позади.

На рассвете Есугэй и Илак вьючили коней. У Тэмучжина гудела голова. Оэлун хлопотала вокруг мужчин, положив спящую девочку за пазуху. Мать тихо переговаривалась с Есугэем, и в какой-то момент он вдруг наклонился и уткнулся лицом ей в шею. Это была нежность, которую они редко проявляли друг к другу, но мрачное настроение Тэмучжина ничуть не улучшилось. Этим утром он ненавидел отца так, как может ненавидеть двенадцатилетний мальчик.

В мрачном молчании Тэмучжин смазывал сбрую жиром и проверял все узелки и ремни на недоуздке и стременах. Он не даст отцу повода корить его на глазах у младших братьев, хотя их и не было поблизости. В юртах после хмельной ночи было тихо. Птенец золотого орла пищал и требовал еды, и Оэлун нырнула в юрту, чтобы дать ему кусок свежего мяса. Она будет кормить орленка, пока Есугэя не будет дома. Но Оэлун быстро вернулась, так как должна была удостовериться, что у мужа в поездке будет все, что может ему понадобиться.

Лошади фыркали и ржали, приветствуя друг друга и радуясь новому дню. На фоне этой мирной картины Тэмучжин был похож на строптивого жеребенка, готового сорваться по малейшему поводу. Мальчик не хотел жену, подобную покорной телушке. Он хотел укрощать коней и мчаться с красной птицей по степи, быть славным воином и внушать врагам страх. То, что его отсылали к олхунутам, он считал наказанием. Конечно, старший брат побывал там и вернулся довольный. Когда и Тэмучжину придет пора возвращаться, нареченная Бектера наверняка уже будет жить в юрте брата, а он, Бектер, будет мужем среди воинов.

Старший брат и был одной из причин дурного настроения Тэмучжина. Он уже привык посмеиваться над Бектером и старался, чтобы отец не относился к своему первенцу как к любимчику. Тэмучжин понимал, что в его отсутствие старший будет считаться наследником. А за год, проведенный в чужом племени, его собственные права будут почти забыты среди сородичей.

Но что он может сделать? Он знал, как Есугэй относится к непослушным сыновьям. Если он откажется ехать, его наверняка изобьют, а если будет продолжать упираться, совсем изгонят из племени. Есугэй частенько угрожал сыновьям изгнанием, когда они чересчур шумели или слишком жестоко дрались друг с другом. Он никогда не улыбался, произнося угрозы, и мальчики понимали, что отец не шутит. От одной мысли о том, как тяжко быть безродным скитальцем, Тэмучжина пробирала дрожь. Незавидная доля. Никто не будет следить за стадами, пока ты спишь, никто не поможет тебе взобраться на скалу. Одиночка обречен на голод, а если он попытается украсть еду, его почти наверняка убьют.

Самые ранние детские воспоминания Тэмучжина были полны веселой возней в юртах и перебранками с братьями. В его племени все жили вместе, и трудно было представить, каково это — оказаться одному. Тэмучжин тряхнул головой, отгоняя печальные мысли, и стал смотреть, как отец вьючит коней. Мальчик знал, что нельзя показывать чувства и что лицо его должно оставаться бесстрастным. Он слышал, как покряхтывают Есугэй и Илак, туго затягивая ремни. На этот раз в поездку брали не слишком много тюков.

Тэмучжин подождал, пока они закончат, а потом прошел мимо Илака и еще раз проверил за ним все узлы на сбруе своего коня. Отцовский воин напрягся, но Тэмучжину было наплевать на его оскорбленные чувства. Есугэй часто говорил сыну, что мужчине не следует полагаться на умения других. И все-таки Тэмучжин не осмелился проверить узлы, затянутые Есугэем. У отца был слишком уж непредсказуемый нрав. Он мог рассмеяться, найдя это забавным, а мог и затрещину отвесить за наглость.

Подумав о том, что придется ехать с отцом вдвоем, без братьев, с которыми можно было скоротать дорогу за болтовней, Тэмучжин нахмурился, а затем пожал плечами. Вытерпит и это. Это всего лишь очередное испытание. Он вытерпит гнев и Есугэя, и Отца-неба. Ведь пережил он голод и такую жажду, когда хочется укусить самого себя, чтобы напиться крови. Пережил он и суровые зимы, когда скот замерзал, а он сносил все тяготы без жалоб. Пережил и знойное лето, когда солнце обжигало кожу до волдырей. Его отец переносил такие тяготы без единого намека на слабость, показывая только бесконечную выдержку. Это воодушевляло всех вокруг него. Даже кислая физиономия Илака светлела в присутствии Есугэя.

Тэмучжин стоял рядом с лошадью, напряженный и бледный, как росток серебристой березы. Подошла Оэлун и обняла сына. Он почувствовал, как шевелится младенец у ее груди, уловил запах молока и бараньего сала. Когда мать разжала объятия, девочка проснулась и запищала. Личико раскраснелось от крика. Оэлун сунула ей сосок в голодный ротик. Тэмучжин не смел смотреть в глаза матери. А она наблюдала за горделивым и молчаливым Есугэем, взгляд которого был упорно устремлен куда-то вдаль. Оэлун вздохнула.

— Прекрати, Есугэй, — громко сказала она.

Муж ее вздрогнул, на щеках проступил румянец.

— Что-о? — начал он.

— Ты прекрасно понимаешь, про что я говорю, — перебила его Оэлун. — Ты не сказал сыну ни одного доброго слова. Ты что, хочешь ехать в молчании три дня?

Есугэй нахмурился, но Оэлун продолжала:

— Ты забрал у мальчика птицу и отдал ее своему мерзкому первому воину. Ты думал, что он обрадуется и поблагодарит тебя за это?

Побледнев, Есугэй переводил взгляд с Илака на сына — хотел понять, что они сейчас думают, слыша эти слова.

— Тэмучжин слишком мал, — пробормотал он.

Оэлун зашипела, как раскаленная жаровня:

— Он того и гляди женихом станет. К тому же он юн и слишком горд, как и его упрямый отец. Он так на тебя похож, а ты даже не замечаешь этого!

Есугэй не стал отвечать жене, а Тэмучжин не знал, что и сказать матери, когда та снова посмотрела на него.

— Он слышит, хотя и не хочет, чтобы мы это знали, Тэмучжин, — прошептала она. — В этом вы схожи. — Она взяла сына за подбородок своими сильными пальцами: — Не бойся людей моего племени. Они добрый народ, хотя среди молодых воинов тебе придется опускать взгляд. Они станут испытывать тебя, но ты не должен бояться.

— Я не боюсь, — отрезал он, и его желтые глаза сверкнули. Мать подождала, пока упрямое лицо сына смягчится снова.

— Хорошо. Я буду слушаться, — сказал Тэмучжин.

Оэлун кивнула и достала из кармана мешочек сладких творожных катышков, сунула ему в руку.

— В седельной суме есть бурдюк с черным араком, чтобы согреться в холод. Это тебе на дорогу. Расти сильным и будь добрым к девушке, которую выберут для тебя.

— Добрым? — спросил Тэмучжин.

Впервые с той минуты, как отец сообщил, что они уезжают, он ощутил в животе холодок. Где-то его ждала незнакомая девушка, которая будет ему женой, нарожает детей. Тэмучжин совсем не представлял, какой она может быть, и даже не понимал, хочет ли на самом деле жениться.

— Надеюсь, она будет похожа на тебя, — задумчиво добавил он.

Улыбнувшись, Оэлун на мгновение прижала сына к себе. Его сестренка недовольно заверещала.

— Ты хороший мальчик, Тэмучжин. Ты станешь добрым мужем, — сказала Оэлун.

К своему изумлению, он увидел слезы на лице матери. Она смахнула их, но мальчик почувствовал, что и у него в глазах защипало. Его стойкость плавилась. Тэмучжин увидел в глазах Оэлун не только слезы, но и страх. Ведь плакать, обнявшись с матерью, на глазах Илака и Есугэя — это унижение. Мужчина, собираясь к невесте, не должен плакать.

Легонько потрепав сына по затылку, Оэлун отвернулась, шепнула несколько слов мужу. Хан Волков вздохнул, не скрывая облегчения, кивнул в ответ и сел в седло. Тэмучжин ловко вскочил на своего коня.

— Тэмучжин! — позвал его кто-то.

Он улыбнулся, легонько двинул поводом и развернул Белоногого. Братья наконец-то проснулись и вышли попрощаться. Тэмуге и Хасар стояли у его стремени и с восхищением глядели на старшего брата. Хачиун жмурился от солнечного света, но успел быстренько осмотреть побитое переднее копыто. Мальчики собрались вокруг Тэмучжина шумной веселой стайкой, и он почувствовал, что боль в груди начинает ослабевать.

Из юрты вышел Бектер. И хотя его лицо было бесстрастным, Тэмучжин, бросив взгляд на брата, заметил искорку торжества в его непроницаемых глазах. Бектер наверняка думал, что без Тэмучжина ему станет намного легче жить.

Трудно было заставить себя не беспокоиться за младших, но мальчик не стал подвергать сомнению их способность выжить в сложных условиях. Он так и не сказал им, чтобы они берегли себя, хотя очень хотелось. Кости брошены, каждому выпала своя судьба. Сильный муж может склонить Отца-небо на свою сторону — но только для себя одного. Тэмучжин об этом знал. У каждого своя дорога.

Он поднял руку, прощаясь с матерью, и пустил Белоногого рысью рядом с конем отца. Тэмучжин чувствовал, что не сдержится, если обернется, потому и не стал оборачиваться. Звуки пробуждающегося племени и ржание лошадей стали еле слышны, а вскоре и совсем затихли. Слышались только топот копыт и позвякивание сбруи. Их племя осталось позади.

Острые глаза Есугэя заметили олхунутских дозорных в тот же миг, когда и те увидели их с Тэмучжином. Зазвучал сигнальный рог, извещая о появлении чужаков и призывая воинов встать на защиту стад и женщин.

— Не говори с ними, пока они сами не заговорят с тобой, — предупредил сына Есугэй. — Будь бесстрастен, что бы ни случилось. Понял?

Тэмучжин не ответил, но нервно сглотнул. Дни и ночи, проведенные наедине с отцом, были для него странным временем. Никогда еще Есугэй не оказывал Тэмучжину столько внимания. Они путешествовали вдвоем, и другие сыновья не попадались хану на глаза и не отвлекали его. Поначалу Тэмучжин думал, что рядом с отцом будет чувствовать себя униженным. Они не были друзьями. Однако порой он улавливал в глазах отца отблеск какого-то чувства. Гордость за сына? Может быть.

Вдалеке Тэмучжин увидел тучу пыли — это молодые воины хватали оружие и вскакивали на коней. Есугэй сжал губы и выпрямился в седле. Тэмучжин последовал его примеру, глядя, как приближается клубящаяся пыль, поднимаемая воинами, скачущими толпой навстречу двум одиноким всадникам.

— Не оборачивайся, Тэмучжин, — бросил отец. — Они играют, как малые дети, и ты осрамишь меня, если поддашься.

— Понял, — откликнулся мальчик. — Но если мы будем неподвижными, как камни, они сразу поймут, что ты их заметил. Может, лучше беседовать друг с другом и смеяться?

Он поймал на себе гневный взгляд отца и на мгновение испугался. Эти золотистые глаза были последним, что видели в своей жизни десятки молодых наглецов. Есугэй готовился к встрече с врагом. Все помыслы его были направлены на то, чтобы защитить себя и сына. Тэмучжин наблюдал за ним и видел, что отец усилием воли принуждает себя расслабиться. Скачущие на конях олхунуты были еще пока далеко. А день только разгорался.

— Я буду выглядеть глупо, если они скинут нас с коней, — усмехнулся Есугэй, но на мертвеце эта усмешка смотрелась бы куда лучше, чем на его побледневшем лице.

Тэмучжин рассмеялся в ответ. Ведь отец искренне старался его развеселить.

— Тебе худо? Так гордо подними голову, как ты обычно делаешь.

Отец постарался придать себе гордый вид, как посоветовал Тэмучжин, и оба они неожиданно для самих себя расхохотались. Как раз в этот момент и подъехали олхунутские всадники. Есугэй, раскрасневшись от смеха, утирал слезы, а воины тем временем остановились перед двумя веселыми путниками и загородили им дорогу. За ними тянулось облако пыли. Оно настигло всадников и окутало их такой плотной дымкой, что на несколько мгновений пришлось зажмурить глаза.

Олхунуты застыли в молчании, дожидаясь, когда же Тэмучжин с Есугэем справятся с собой и обратят на них внимание. Мальчик постарался сделать бесстрастное лицо, хотя на самом деле едва мог скрыть свое любопытство. Все здесь было другое, и воины были не такие, как в его племени. Кони олхунутов были превосходными, а воины в легких серых халатах и коричневых штанах с золотой нитью выглядели чище и опрятнее сородичей Тэмучжина. И мальчик почувствовал вдруг странное недовольство в душе. Его внимание переключилось на воина, который явно был предводителем. В ожидании распоряжений всадники смотрели на него с почтением.

Молодой воин держался в седле не хуже Хачиуна, как заметил Тэмучжин, но был уже почти взрослым мужчиной. Одет в легкую рубашку без рукавов, обнажавшую его сильные загорелые руки. К его седлу приторочены два лука и хороший метательный топор. Мечей у всадников не было, только топорики. Как же они сражаются с хорошо вооруженными противниками? Тэмучжин считал, что добрый меч превратит их топорики в щепки, только если эти топорики не попадут в цель раньше.

Олхунуты тоже внимательно рассматривали незваных гостей. Один из них подъехал слишком близко. Грязный его палец потянулся было к полам халата Есугэя. Тэмучжин едва успел заметить какое-то движение, а на руке наглеца уже вспухла красная полоса. Воин, так и не успев коснуться Есугэя, вскрикнул и подался назад, разозлившись от боли.

— Ты сильно рисковал, приехав сюда без своих воинов, хан Волков, — сказал воин в рубашке. — Ты привез еще одного сына, чтобы олхунуты сделали из него мужчину?

Есугэй повернулся к Тэмучжину, и глаза его снова странно сверкнули.

— Это мой сын Тэмучжин. Тэмучжин, это твой двоюродный брат Коке. Это его отцу я прострелил бедро в тот день, когда встретился с твоей матерью.

— И он до сих пор хромает, — кивнул Коке без улыбки.

Конь его вдруг тронулся с места, похоже, без малейшего приказа, и воин оказался на расстоянии вытянутой руки от Есугэя. Тот позволил похлопать себя по плечу, хотя сам даже не пошевелился. Так он давал понять, что всегда решает сам, позволять до себя дотронуться или нет. Когда Коке отъехал, всадники вздохнули с облегчением. Их предводитель показал, что не боится хана, а Есугэй признал, что не правит теми землями, где олхунуты поставили свои юрты.

— Дорога была долгая, и вы наверняка голодны. Нынешним утром наши охотники привезли жирных весенних сурков. Не разделите ли вы с нами нашу еду?

— Разделим, — ответил Есугэй.

С этой минуты их защищали законы гостеприимства, и напряженность Есугэя, говорившая о том, что он в любой момент готов выхватить меч, исчезла. Он спрятал оружие в подбитый мехом халат. А у Тэмучжина в животе вдруг похолодело. Он начал понимать, как одиноко ему будет среди чужаков. Пока они ехали к юртам олхунутов, он не отрываясь смотрел на отца и с ужасом представлял себе то страшное мгновение, когда тот уедет и оставит его одного.

Тэмучжин проснулся оттого, что его грубо столкнули с лежанки на пол. В юрте было так темно, что он не видел даже собственных рук и ног, к тому же все вокруг было незнакомым. Он слышал, как поблизости бормочет и спотыкается Шолой, и решил, что это именно он так грубо его разбудил. Тэмучжин ощутил новый приступ отвращения к отцу Бортэ. Он с трудом поднялся, ударился обо что-то ногой, но стон подавил. Еще не рассвело, жилища олхунутов были безмолвны. Тэмучжин не хотел выходить, чтобы не тревожить собак. Надо плеснуть воды на лицо, подумал он, зевая, так и сонливость пройдет. Потянулся туда, где вчера, насколько он помнил, стояло ведро, но рука уткнулась в пустоту.

— Еще не проснулся? — послышался рядом голос Шолоя.

Тэмучжин повернулся и стиснул кулаки в темноте. На скуле со вчерашнего дня вспухал синяк, оставленный тяжелой рукой старика. На глаза навернулись стыдливые слезы. Энк не солгал насчет жизни в этом жалком жилище. Шолой подкреплял приказы ударами костлявых кулаков и когда гнал собаку с дороги, и когда заставлял жену или дочь что-то делать. Сварливая жена, видимо, усвоила, что надо молчать и держаться в сторонке, но Бортэ не раз получала от отца только потому, что подвернулась под руку в тесной юрте. Похоже, под грязью и потрепанной одеждой ее тело сплошь покрыто синяками. Шолою пришлось дважды сильно ударить его, прежде чем Тэмучжин потупил голову. Мальчик чувствовал на себе полный презрения взгляд Бортэ, но что он мог сделать? Убить старика? Он знал, что, если ударит Шолоя, жить будет недолго. Хозяину юрты стоит только позвать мужчин племени на помощь. Тэмучжин представил, с каким удовольствием они убьют его, дай он только повод. Последний раз ночью он проснулся от сладостного сна: за его конем тащится окровавленное тело Шолоя. Мечта, порожденная унижением. Тэмучжин со вздохом напомнил себе, что Бектер все это как-то пережил. Как же такой бык сумел обуздать свой нрав?

Мальчик услышал скрип петель — это Шолой открыл низенькую дверь и впустил холодный звездный свет, чтобы Тэмучжин мог обойти железный треножник, не потревожив спящую Бортэ и ее мать. Поблизости стояли две юрты. Там жили сыновья Шолоя со своими грязными женами и детьми. Много лет назад они покинули старика, оставив с ним Бортэ. Несмотря на жалкий вид, Шолой был ханом в своей юрте, и Тэмучжину оставалось только потупить голову и стараться заработать поменьше тумаков и затрещин.

Выбравшись наружу, он вздрогнул от холода и засунул руки в рукава халата, обхватив себя покрепче. Шолой снова мочился — ночью он бегал чуть не каждый час. Тэмучжин каждый раз просыпался, так как старик постоянно об него спотыкался. И теперь мальчик недоумевал, зачем его разбудили так рано. Желудок сводило от голода. Хотелось проглотить чего-нибудь горячего, хотя бы немного чаю, чтобы руки перестали дрожать. Но Тэмучжин знал: если попросит Шолоя, тот лишь ухмыльнется в ответ. Даже очаг еще не был разожжен.

Под светом звезд скот казался лишь темными тенями. Тэмучжин помочился на землю, глядя на поднимающийся парок. Стояла весна, ночи были еще холодными, а землю покрывала корочка льда. Дверь выходила на юг, и найти восток было несложно. Он посмотрел на небо. Еще и светать не начало. Тэмучжин надеялся, что не каждый день Шолой встает так рано. Зубов у старика не было, но он был жилист и костляв, как старый посох, и у мальчика возникло нехорошее чувство, что день будет долгим и тяжелым.

Тэмучжин заправил рубаху и вдруг почувствовал жесткую хватку Шолоя на своем плече. В руке у старика было деревянное ведро, а когда мальчик повернулся к нему, тот взял еще одно и вручил ведра Тэмучжину.

— Набери воды и быстро возвращайся, — велел Шолой.

Мальчик кивнул и пошел к реке. Жаль, что нет здесь Хасара и Хачиуна. Ему очень недоставало их. Он представлял, как просыпается в родной юрте, как Оэлун будит братьев, задает им работу. Тэмучжин набрал воды и с тяжелыми ведрами отправился назад. Очень хотелось есть, но он не сомневался, что Шолой заставит его голодать, стоит только дать повод.

Когда Тэмучжин вернулся, очаг уже горел, а Бортэ исчезла. Мрачная жена Шолоя, костлявая старуха Шрия, суетилась вокруг очага, поддерживая огонь. Потом вышла и захлопнула дверь. Она не сказала Тэмучжину ни слова с момента его появления в юрте. Тэмучжин жадно посмотрел на котелок с чаем. Но вошел Шолой и, взяв мальчика двумя пальцами за плечо, вывел его в спокойную предрассветную тишину.

— Когда встанет солнце, будешь валять войлок с моими сородичами. Стричь овец умеешь?

— Нет, я никогда… — начал было Тэмучжин.

— Мало от тебя толку, парень, — скривился Шолой. — Ведра и я сам могу таскать. Когда рассветет, соберешь кизяк для очага. Ну а стадо пасти можешь?

— Приходилось, — поспешно ответил Тэмучжин.

Он надеялся, что ему дадут кобылу и велят пасти стада олхунутов. И тогда он сможет каждый день уходить подальше от новой семьи. Однако Шолой понял, что мальчишка уже размечтался, и его беззубый рот собрался в мокрый и грязный кулак.

— Хочешь сбежать к мамочке, сынок? Испугался тяжелой работы?

— Я могу красить кожу и сучить веревку на сбрую и седла. Я могу резать дерево, кость и рог, — покачав головой, ответил Тэмучжин.

Он невольно покраснел, однако Шолой вряд ли заметил это в темноте.

— А зачем мне седло, если у меня и лошади-то нет? — хмыкнул старик. — Не все рождаются в шелках да мехах.

Старик поднял руку, собираясь ударить Тэмучжина, но тот успел уклониться. Шолой не отступил. Он бил мальчика, а тот, отходя назад, вдруг наступил на темное пятно, где моча протопила лед, и упал на землю. Когда же он попытался подняться, Шолой пнул его под ребра. Тэмучжин вскочил и стоял, пошатываясь, внезапно потеряв уверенность. Старик явно намеревался постоянно его унижать, и мальчик не понимал, чего тот от него добивается.

Шолой со свистом выдохнул, утомившись от избиения, плюнул. Потянулся узловатыми пальцами к Тэмучжину. Тот попятился, не зная, как ответить своему мучителю, чтобы тот прекратил его бить. Мальчик уворачивался и закрывал голову, но некоторые удары попадали в цель. Внутренние силы, растущие в нем, подстрекали его дать старику сдачи, но он не был уверен, что Шолой сейчас хоть что-то почувствует. В темноте он словно вырос и стал очень страшным. Тэмучжин даже представить себе не мог, как его стукнуть достаточно крепко, чтобы тот прекратил этот кошмар.

— Хватит! — закричал он. — Хватит!

Шолой хмыкнул, крепко ухватившись за полу халата Тэмучжина и тяжело дыша, словно пробежал расстояние в несколько полетов стрелы под полуденным солнцем.

— И не таких жеребчиков обламывал. И поупрямее тебя. А ты не лучше, чем я думал.

В его словах звучало презрение. Тэмучжин разглядывал лицо старика. На востоке затеплился рассвет, и племя наконец стало просыпаться. Мальчик и старик одновременно почувствовали, что за ними следят, и, обернувшись, увидели Бортэ.

Тэмучжин вспыхнул от стыда, еще более ужасного, чем побои. Шолой отпустил его, словно подчинившись молчаливому и внимательному взгляду Бортэ. Казалось, старику стало неловко. Не говоря ни слова, он протиснулся мимо Тэмучжина и исчез в смрадной темноте юрты.

По верхней губе струилась кровь, и Тэмучжин вытер ее, озлобленный на весь мир. Это движение спугнуло дочь Шолоя. Она отвернулась и побежала прочь, исчезнув в предрассветном сумраке. На несколько драгоценных мгновений он остался наедине с самим собой, почувствовав себя потерянным и жалким. Его новая семья была немногим лучше бродивших вокруг животных. А ведь это лишь начало первого дня.

Тэмучжин поморщился: уже в сотый раз грубая шерсть резанула по побагровевшим пальцам. Он и раньше, у Волков, видел, как это делается, но такую работу обычно поручали мальчикам постарше и молодым женщинам. У олхунутов все было по-другому, и он понял, что валять шерсть его отправили не нарочно. Даже самые маленькие дети таскали ведра с водой, чтобы сбрызгивать каждый слой — шерсти нельзя было давать высыхать. Коке и его товарищи привязывали войлок к раме с натянутой кожей и в течение долгих часов били его длинными гладкими палками. По их спинам ручьями стекал пот. Тэмучжин тоже так делал, с трудом сопротивляясь соблазну обломать палку о рожу ухмыляющегося Коке.

Сначала шерсть отбивали, пока она не становилась мягкой, а после женщины отмеряли раскинутыми руками один алд. Отметив нужную ширину, они раскладывали шерсть на ткани, разглаживая и расчесывая неровности, заправляя выбившиеся волокна до тех пор, пока шерсть не начинала напоминать ровную белую кошму.

Очередное смачивание помогало складывать шерсть слоями, но настоящее искусство было в определении нужной толщины. Тэмучжин работал вместе с остальными, и к концу дня его руки покраснели и распухли. Коке все время насмехался над ним, а женщины подхихикивали ему, что еще сильнее раздражало Тэмучжина. Но он осознал: все это уже не имеет значения. Теперь, когда он принял решение отомстить, Тэмучжин почувствовал, что может выносить и оскорбления, и колкости. Было даже некое тайное удовольствие в ожидании того момента, когда никого вокруг не будет и Коке получит свое. Руки мальчика, исцарапанные до самых локтей, горели, но на душе от таких мыслей было хорошо.

Когда шесть была выглажена и равномерно выложена, привели олхунутских коней и скатали полотно в огромный белый сверток. Тэмучжин многое бы отдал за право протащить его несколько миль, только бы подальше от этих людей. Но дело поручили смешливому Коке. Тэмучжин понял, что парень пользуется в племени популярностью. Может, потому что умеет рассмешить женщин своими дурацкими шуточками. И Тэмучжину ничего другого не оставалось, кроме как потупить голову и ждать очередной порции кобыльего молока да овощей с бараниной. Плечи и спина болели так, словно кто-то всадил ему нож и вращает его, но он терпел, стоя вместе с остальными и выкладывая очередную партию отбитой шерсти на ткань.

Не одному ему доставалось. Шолой вроде как присматривал за валянием, хотя Тэмучжин сомневался, что у старика есть хоть одна овца. Когда какой-то маленький мальчик пробежал слишком близко и пустил пыль на сырую шерсть, Шолой поймал его и немилосердно отколотил палкой, невзирая на визг и вопли. Шерсть должна оставаться чистой, иначе войлок будет непрочным, и Тэмучжин старался не совершить такой же ошибки. Он стоял на коленях у самого края кошмы и следил, чтобы ни один маленький камешек, ни одна пылинка не испортили его участок.

Некоторое время после полудня Бортэ работала напротив него, и Тэмучжин воспользовался возможностью присмотреться к девушке, которую выбрал ему в жены отец. Она была такой тощей, что казалась сущим скелетом, с клоками черных волос, свисающих на глаза, и засохшими соплями под носом. Ему трудно было представить, бывают ли девчонки еще противнее с виду. Когда Бортэ перехватила его злой взгляд, ей захотелось плюнуть ему в лицо. Однако девочка вовремя вспомнила о шерсти и проглотила слюну. Тэмучжин с изумлением покачал головой, не понимая, что такого нашел в ней отец. Может быть, гордость Есугэя заставила его принять, что дают, и таким образом унизить Энка и Шолоя. Тэмучжину придется смириться с тем, что девушка, которая будет жить с ним в одной юрте и рожать ему детей, — сущая дикая кошка. Это очень похоже на олхунутов, с сожалением подумал он. Они не щедры. Бортэ как раз из тех девок, которых желают сбыть с рук поскорее. Похоже, она у всего племени как заноза в заднице.

Шрия шлепнула по рукам Тэмучжина палкой для взбивания шерсти, и мальчик вскрикнул от боли. Конечно, другие женщины расхохотались, а кое-кто даже передразнил его, и он побагровел от злости.

— Кончай спать, Тэмучжин, — крикнула мать Бортэ в сотый раз.

Работа была тупой и однообразной, и женщины либо развлекались разговорами, либо работали как во сне. Но чужаку такой роскоши не давали. Малейшая невнимательность была наказуема. Жара, казалось, никогда не кончится. Вода, которую передавали по кругу, была теплой и солоноватой, так что Тэмучжин даже захлебнулся. Ему чудилось, что он уже целую вечность бьет палкой по вонючей шерсти, вытаскивает из нее гнид, скатывает ее и перетаскивает с места на место. Он не мог поверить, что это всего лишь первый день.

А где-то в южной стороне ехал домой отец. Тэмучжин представил, как встречают Есугэя собаки, прыгая вокруг него от радости. Он думал, как это здорово — учить орлят охотиться и сидеть на руке. Братья будут в этом участвовать, он знал точно. Им разрешат подносить птицам кусочки мяса, которые они будут держать дрожащими руками. Впрочем, Хачиун не вздрогнет, когда красная птица схватит корм, в этом-то он был уверен. Он завидовал братьям: им предстоит чудесное лето, которое они проведут вместе.

Шрия опять ударила размечтавшегося Тэмучжина. И тут он молниеносно вырвал палку из ее рук и аккуратно положил рядом с собой на землю. Женщина разинула от удивления рот и потянулась за палкой, но мальчик придавил свою добычу коленом и покачал головой. Голова у него кружилась, сердце отчаянно колотилось. Он заметил, что взгляд Шрии метнулся к Шолою, стоявшему поблизости, но тот наблюдал, как на земле раскладывают новый слой влажной шерсти, и не обратил на них внимания. Тэмучжин думал, что она закричит на него или призовет Шолоя на помощь, но, к его изумлению, женщина лишь пожала плечами и снова протянула руку. Мальчику стало как-то неловко, и он решил вернуть палку, готовый в любой момент увернуться от нового удара. Шрия в нерешительности подержала ее в руке, но вдруг отвернулась и пошла прочь. Тэмучжин несколько минут не сводил с нее взгляда, а пальцы сами собой продолжали выглаживать и дергать шерсть. Старуха так и не вернулась, а через некоторое время он снова полностью погрузился в работу.

Энк, его дядя, принес котел кислого молока, и люди подкрепились. Когда солнце коснулось холмов на западе, все получили по большому черпаку прозрачной жидкости — похожего на воду черного арака, но он обжигал все внутренности. Арак был горячее чая с молоком, что давали в юртах. Тэмучжин поперхнулся и закашлялся. Он отер губы и ахнул от боли, когда жидкость попала на ссадину и обожгла ее, словно огонь. Коке ушел волочить войлок позади своего коня, однако Шолой углядел, что мальчик попробовал арака, и расхохотался. Тэмучжин подумал даже, что старика сейчас хватит кондрашка и он окочурится у него на глазах. Но старик не умер, а вытер слезы и стал протискиваться к котлу за новым черпаком арака. Обидно было смотреть, что человек, который почти ничего не делал, получает уже вторую пиалу, но никому, похоже, не было до этого дела. Свет медленно угасал, последняя шерстяная кошма была скатана и привязана за лошадью.

Никто ничего и сказать не успел, а Бортэ уже взлетела в седло, ошеломив Шолоя, державшего повод. Они молча посмотрели друг на друга, и беззубый рот старика задергался, словно ему попал кусок хряща, который он не может прожевать. Смешавшись на мгновение, Шолой шлепнул коня по крупу, и Бортэ ускакала, исчезла в сгущающемся сумраке, чтобы раскатать войлок в плотное ровное полотно. Войлок не пустит зимний холод в юрты, из него получатся тяжелые ковры и чепраки. Обрезки пойдут младенцам, которые еще слишком малы, чтобы испражняться в отхожую яму. Тэмучжин сел на корточки, выпрямил спину и закрыл воспаленные глаза. Правая рука онемела. Он стал тереть ее, чтобы разогнать кровь и почувствовать пальцы, но, когда кровь пошла по жилам, на глаза от боли навернулись слезы. Никогда он еще так не работал. И задумался: станет ли он от такой работы сильным?

Тэмучжин поднялся на ноги, и тут к нему подошел Шолой. Мальчик еле заметно подобрался, увидев старика. Он ненавидел свой страх, но получил слишком много неожиданных ударов и старался быть начеку. Шолой крепко взял его двумя пальцами — знакомая уже хватка — и рыгнул. Из его желудка пахнуло кислым молоком. Старик указал на юрту кривым пальцем:

— Иди ешь и ложись спать. Завтра будешь рубить дрова на зиму.

Тэмучжин слишком устал, чтобы пререкаться, а потому пошел за стариком, еле волоча тяжелые ноги и с тяжелым сердцем.

Наступил вечер. Бектер отпустил кобылу пастись, а сам уселся на высоком холме, ожидая возвращения отца. Спина болела: целый день он провел в седле, охраняя стада. Скучать не пришлось. Он спас козленка, увязшего в заболоченной почве у реки. Обвязав вокруг пояса веревку, он залез в черную грязь. Козленок отчаянно брыкался, но Бектер схватил его за ухо и вытащил перепуганное животное на сухой берег. Спасенный злобно смотрел на него, словно этот человек и был виноват в том, что случилось. Бектер лениво соскреб пятнышко засохшей грязи с лица и медленно обвел взглядом степь.

Вдали от болтовни и шума юноша наслаждался покоем. Когда отца не было рядом, Бектер чувствовал, что люди относились к нему совсем по-другому, особенно Илак. Если Есугэй был дома, этот человек вел себя смиренно и повиновался отцу, но если тот оставлял их, воин вел себя надменно, и от этого сыну Есугэя становилось неуютно. Изменить ситуацию он не мог, разве что рассказать отцу. Однако Бектер держал свои мысли при себе и с Илаком был всегда настороже. Бектер решил, что безопаснее всего помалкивать и держаться наравне с воинами, упражняться и развивать силу. Так он, по крайней мере, мог показать свои умения. Хотя и в эти минуты он всегда ощущал пристальный взгляд Тэмучжина на затылке — тот неотступно следил за тем, как старший брат натягивает лук. У Бектера гора с плеч свалилась, когда Тэмучжина отправили к олхунутам. Он надеялся, что там-то брату вобьют в голову здравый смысл и уважение к старшим, и от этой мысли на душе становилось легче.

Бектер с удовольствием вспоминал свой первый день у олхунутов. Коке начал поддразнивать его, хотя был младше и равняться с Бектером по силе и злости не мог. Бектер сшиб его с ног и избил до потери сознания. Олхунуты были ошеломлены такой жестокостью. Будто у них в племени мальчишки никогда не дрались. Бектер плюнул, вспомнив, как они испуганно смотрели на него, словно овцы. А Коке больше не осмеливался дразнить его. Это был хороший урок, преподанный сразу.

Конечно, Энк избил Бектера палкой для взбивания шерсти, но тот снес удары без единого звука, а когда дядя устал и запыхался, отнял у него палку и сломал ее голыми руками, показав свою силу. После этого его оставили в покое. Энк понял, что не следует чересчур нагружать его тяжелой работой. Олхунуты слабы, Есугэй говорил правду, но их женщины были сладки, как белое масло, и возбуждали его.

Бектер подумал, что его нареченная невеста наверняка уже встретила первую кровь, однако олхунуты так и не прислали ее. Как-то он уехал с нею в степь и там завалил ее на берегу речки. Поначалу, когда поняла, что он собирается с ней сделать, она сопротивлялась, да и он был неуклюж. И в конце концов он взял ее силой, хотя имел на это полное право. И если она ничего такого не хотела, то зачем терлась об него всякий раз, когда проходила мимо. Бектер усмехнулся, вспоминая тот день. Она потом немного поплакала, но ему казалось, что в глазах ее появился блеск. Он почувствовал, как от этих воспоминаний твердеет его плоть. Вздохнул, представив ее обнаженной, и с жадным нетерпением спросил себя, а пришлют ли ее когда-нибудь вообще. Ее отцу он не понравился, но олхунуты не посмеют отказать Есугэю. Едва ли ее отдадут другому после того, как он излил в нее свое семя. Может, она забеременела, размышлял Бектер. Вряд ли это возможно, когда кровь еще не пришла, но он знал, что бывают на свете чудеса, которых не поймешь, сколько мозгами ни раскидывай.

Ночь становилась слишком холодной, чтобы мучить себя воспоминаниями. Бектер прекрасно понимал, что отвлекаться от наблюдения нельзя. Семьи Волков были согласны с тем, что однажды он возглавит их. Он был почти уверен в этом. Однако в отсутствие Есугэя они ждали приказов от Илака. Именно он посылал разведчиков и ставил часовых. Но это закончится в тот день, когда Бектер возьмет себе жену и убьет своего первого врага. А до тех пор в глазах закаленных воинов он будет всего лишь мальчишкой, как были мальчишками для него самого его братья.

В сгущающихся сумерках острые глаза Бектера заметили вдалеке на равнине какую-то точку. Он тут же вскочил на ноги, вынул сигнальный рог из складок халата. Но к губам поднес не сразу, а сначала обшарил равнину глазами в поисках иной угрозы, кроме одинокого всадника. С высоты, на которой он сидел, все было хорошо видно. Кем бы ни являлся всадник, но он ехал один. Бектер нахмурился. Он надеялся, что это не кто-нибудь из его дурней братцев, удравших без предупреждения. Если оторвать воинов от трапезы без причины, положение Бектера в племени не укрепится.

Он решил подождать. Всадник явно не торопился. Бектер видел, что конь бредет по своей воле, словно всаднику было все равно куда ехать. При этой мысли мальчик нахмурился. По степи скитались люди, не принадлежавшие ни к какому племени. Они нанимались на поденную работу за еду или привозили какие-нибудь товары. Их недолюбливали: боялись, что стащат что-нибудь, а потом ищи ветра в поле. Человеку без роду-племени нельзя верить, это Бектер знал хорошо. Не из таких ли этот всадник?

Солнце опускалось за холмы, день быстро угасал. Бектер подумал, что ему надо затрубить в рог, пока всадник не растворится в темноте. Он поднес рог к губам, но его опять охватили сомнения. Что-то странное было в далекой фигуре. Поэтому Бектер не спешил поднимать тревогу. Разве Есугэй возвращался бы так? Отец никогда так плохо не сидел в седле.

Бектер тянул до последнего, но наконец затрубил тревогу. Долгий печальный звук эхом прокатился по холмам. Отозвались рога других часовых вокруг лагеря, и он с удовлетворением засунул рог в халат. Он предупредил всех, теперь можно поехать и посмотреть, кто этот всадник. Бектер оседлал кобылку, проверил, чтобы кинжал и лук были под рукой. Он уже слышал перекличку других воинов в вечерней тишине, звуки рогов. Мужчины выбегали из юрт. Бектер ударил кобылку пятками и пустил вниз по склону в надежде добраться до чужака прежде Илака и старших. Ведь он первым заметил всадника. Спустившись на равнину, он послал кобылку вскачь. Мысли об олхунутах и невесте мигом выветрились из головы, сердце забилось чаще. Бектеру очень хотелось всем показать, что он достоин стать их вождем.

Волки вылетели из лагеря под предводительством Илака. Солнце еще дарило людям последние лучи. Воины сразу увидели Бектера и бросились за ним. Однако причины, по которой он поднял тревогу, они пока не замечали.

Илак отослал по дюжине воинов направо и налево — прикрыть лагерь на случай неожиданного нападения со стороны. Нельзя оставлять юрты без защиты, ведь мужчин племени, вполне вероятно, просто выманивают. Враги хитры: отвлекают наблюдателей, а потом нападают, ведь последние светлые мгновения перед наступлением ночи — лучшее время устроить суматоху. Илаку было непривычно мчаться вперед одному, без Есугэя по левую руку, но и приятно, так как все подчинялись ему как предводителю. Он резким голосом отдал приказ, и воины построились в боевой порядок во главе с ним, и все помчались следом за Бектером.

Снова прозвучал рог, и Илак прищурился, пытаясь рассмотреть, что там, впереди. Но в такой темноте почти ничего не видел. Скакать галопом во мраке было опасно и для его кобылы, и для него самого, но он все равно погонял лошадь, зная, что Бектер просто так трубить не стал бы. Илак выхватил лук и привычным движением, на ощупь, наложил стрелу на тетиву. Остальные сделали то же самое. Кто бы ни осмелился напасть на Волков, он получит ливень стрел раньше, чем сумеет подобраться ближе. Закаленные воины мчались в угрюмом молчании, стоя в стременах, в совершенстве держа строй. Илак осклабился на ветру, ощущая радость предстоящего сражения. Пусть услышат топот наших лошадей, думал Илак. Пусть дрожат от страха.

В темноте воины чуть не столкнулись с двумя конями, одиноко стоящими на открытой равнине. Илак подъехал поближе, готовый выпустить стрелу, но услышал крик Бектера, заставил себя снова опуститься в седло и ослабил тетиву. Кровь бурлила в нем, хотелось биться с неведомым врагом, он кипел от ярости: сын Есугэя попусту потревожил их. Бросив лук в чехол, Илак легко соскочил на землю и обнажил меч. Вокруг было темно, и он еще не понимал, что случилось.

— Илак, помоги его поднять, — звенящим голосом попросил Бектер.

Илак приблизился и увидел, что мальчик поддерживает лежащего на земле Есугэя. Сердце воина болезненно сжалось, и вся его ярость улетучилась. Он упал на колени рядом с Бектером.

— Он ранен? — спросил Илак, протянув руку к своему хану.

Воин почти ничего не видел, но потер пальцы и понюхал их. Живот Есугэя был туго перевязан, кровь сочилась сквозь повязку.

— Он упал, Илак. Рухнул прямо мне на руки, — сказал Бектер дрожащим голосом. — Я не смог его удержать.

Илак положил руку на плечо Бектера, чтобы тот успокоился, потом встал и свистнул остальным. Воины подъехали ближе. Илак схватил под уздцы лошадь одного из них.

— Басан, поезжай к олхунутам и выясни, что случилось.

— Значит, война? — откликнулся всадник.

— Может быть. Скажи, что если ты не вернешься, то приедем мы. И тогда их юрты сгорят дотла.

Воин кивнул и ускакал прочь. Топот быстро затих в ночи. Есугэй застонал и открыл глаза, испугавшись движущихся вокруг него теней.

— Илак? — прошептал он.

Илак присел рядом.

— Я здесь, мой хан.

Все ждали, что Есугэй скажет что-нибудь еще, но он снова потерял сознание. Илак поморщился.

— Надо скорее отвезти его домой. Там займутся его ранами. Посторонись, парень, ты ему уже не поможешь.

Бектер поднялся, не в силах осознать, что отец умирает у его ног.

— Он упал, — словно в бреду, повторил мальчик. — Он умирает?

Илак посмотрел на неподвижно лежащего человека, за которым следовал всю жизнь. Он подхватил Есугэя под мышки и взвалил на плечо. Хан был могучим человеком, а в кольчуге весил еще больше. Илак был силен, и по нему не было видно, как ему тяжело.

— Помоги мне сесть в седло, Бектер. Он еще не умер, надо отвезти его в тепло. Если он проведет ночь здесь, холод его погубит. — Илак уложил Есугэя на спину коня, так что длинные руки хана почти коснулись земли. Вдруг ему в голову пришла мысль: — Где его меч? Не видно?

— Нет, наверное, упал вместе с ним.

Илак вздохнул, садясь в седло. Он не успел еще обдумать произошедшее. На груди он почувствовал теплую кровь Есугэя. Наклонившись вперед, Илак обратился к Бектеру:

— Отметь место, утром найдем меч. Отец твой не обрадуется, если меч его предков пропадет.

Бектер, не раздумывая, повернулся к стоявшему рядом воину. Тот был потрясен случившемся.

— Ты останешься здесь, Унэген. Я должен вернуться вместе с отцом. Как только начнет светать, ищи меч. Найдешь — привези мне.

— Сделаю, как ты сказал, — донеслось из темноты.

Бектер отправился к кобыле, вскочил в седло. Он не видел выражения лица Илака, очень внимательно слушавшего его разговор с Унэгеном. С этой минуты мир сильно изменился, и никто не мог сказать, что принесет новый день. Илак тоже этого не знал.

Лежа на траве под звездным небом, Тэмучжин чутко прислушивался к ночным звукам. Не так уж трудно было улизнуть из юрты Шолоя. Его жена и дочь громко храпели во сне, а сам старик только что вылезал наружу помочиться. Тэмучжин понимал, что у него совсем немного времени до того, как его отсутствие обнаружат, но к конским загонам подходить не осмеливался. Олхунуты хорошо стерегли своих скакунов, к тому же в такой темноте найти Белоногого среди прочих было почти невозможно. Но это и не важно. Сегодня Тэмучжин охотился на двуногого зверя.

Степь была залита серебряным светом. Тэмучжин бесшумно ступал, старался не наткнуться на камень и не вспугнуть свою жертву — мальчика постарше, шедшего впереди. Тэмучжин не знал, куда направляется Коке, да это и не волновало его. Заметив двигающуюся среди юрт фигуру, Тэмучжин застыл, боясь, что его заметят. Проведя семь дней среди олхунутов, он запомнил походку Коке. Узнав его, Тэмучжин скользнул за ним. Все его чувства обострились как на охоте. Он не собирался мстить именно этой ночью, но упускать такую возможность не хотел. Весь мир спал. Лишь две фигурки двигались в бледном сумраке по морю травы.

Тэмучжин следил за Коке, готовый в любую минуту припасть к земле, если тот почует его. Лунный свет все делал волшебным, и мальчик воображал, будто идет за призраком, заманивающим его в страшное место, где темные духи выпьют его жизнь. Отец рассказывал, что в степи находили замерзших соплеменников с застывшими глазами, словно они успели увидеть что-то ужасное перед тем, как зима сжала их сердца в ледяном кулаке. Тэмучжин задрожал от этих воспоминаний. Ночь была холодной, но злость согревала его. Он лелеял ее, прятал при свете дня, смиренно трудился под градом насмешек и ударов. А теперь… Руки жаждали схватиться за кинжал, но Тэмучжин считал, что достаточно силен и вполне может избить Коке и голыми руками. Сердце его гулко колотилось, он ощущал одновременно и страх, и восторг. Вот что значит быть живым, думал Тэмучжин, следуя за жертвой.

Но Коке шел не просто так. Он направился к густой тени у подножия холма. Сколько бы часовых ни выставляли олхунуты, они высматривали врагов в другой стороне. Они не заметят подростков. Однако Тэмучжин забеспокоился, что упустит жертву. Он ускорил шаг, когда Коке словно бы растворился в темноте. Дыхание Тэмучжина участилось, но двигался он осторожно, как учили в детстве, практически бесшумно, если не считать легкого шуршания мягких сапог. На его пути встретилась груда камней, сложенная у тропы в честь духов. Не задумываясь, Тэмучжин взял один камень, размером с кулак, и с мрачным удовлетворением взвесил его в руке.

Вступив в отбрасываемую холмом тень, Тэмучжин прищурился, высматривая Коке. Худо будет напороться на него, а тем более на целую группу олхунутских подростков с украденным бурдюком арака. Но еще тревожнее была мысль, что Коке нарочно заманивает его, чтобы опять избить. Тэмучжин помотал головой, отгоняя сомнения. Он уже вступил на дорогу и с нее не сойдет.

Услышав впереди тихие голоса, он замер. Прислушался, поднялся на цыпочки, чтобы посмотреть, кто там. Луна спряталась за холмом, и Тэмучжин почти ничего не видел. Струйки пота потекли по спине. Он осторожно подошел поближе. Раздался тихий смех Коке, ему ответил другой голос, повыше. Тэмучжин усмехнулся. Коке нашел-таки девку, которая решила наплевать на гнев родителей. Может, они будут трахаться, и он застанет их врасплох. Но Тэмучжин подавил в себе желание сейчас же броситься на Коке, решив подождать до его возвращения обратно в улус. Можно выиграть сражение не только за счет быстроты и силы, но и с помощью осторожности и долготерпения. Тэмучжин хорошо это знал. Он не видел, где улеглась парочка, но они были очень близко: мальчик слышал, как ритмично покряхтывает Коке. Тэмучжин осклабился, привалился к скале и стал ждать удобного для нападения момента.

Долго ждать не пришлось. Луна сдвинулась, темная полоса у подножия холма стала длиннее. Тэмучжин снова услышал разговор, затем тихий смех девушки. Интересно, кто она, та, что осмелилась явиться сюда, к Коке. Мальчик поймал себя на том, что думает о женщинах, валявших с ним войлок. Там были две девушки, проворные и черные от солнца. Он чувствовал странное беспокойство, когда они на него смотрели. Тэмучжин считал, что любой мужчина так себя чувствует в присутствии хорошеньких женщин. Жаль, конечно, но Бортэ никак его не волновала. При нем она только злилась да ругалась. Если бы она была стройной, гибкой, с длинными ногами, то он смог бы хоть какое-то удовольствие найти в отцовском выборе.

Вдруг послышались шаги, и Тэмучжин затаил дыхание. Кто-то шел по тропе. Мальчик прижался к скале, чтобы его не заметили. Он слишком поздно сообразил, что надо было спрятаться в высокой траве. Если они идут вдвоем, то остается или напасть на обоих, или пропустить их. Дыхание Тэмучжина участилось, а кровь стучала в ушах, грудь распирало. Незримые враги приближались.

Мучительно сжавшись, Тэмучжин выжидал момент, когда человек пройдет мимо него всего в паре шагов. Мальчик был почти уверен, что это не Коке. Шаг был слишком легок, а силуэт хрупок. Нет, это не его враг. Сердце Тэмучжина бешено заколотилось, когда девушка прошла мимо него, и он медленно перевел дух. Какое-то мгновение его голова закружилась от возбуждения. Затем Тэмучжин вышел на тропу и стал ждать Коке.

Он услышал шаги и дал парню подойти ближе. А потом заговорил, заранее наслаждаясь тем ошеломлением, которое охватит Коке при звуках его голоса.

— Коке! — шепнул Тэмучжин.

Тот подпрыгнул от страха.

— Кто тут? — прошептал Коке дрожащим голосом.

Тэмучжин не дал ему опомниться и бросился на него, взмахнув кулаком с зажатым в нем камнем. Удар пришелся вскользь, но Коке пошатнулся. Тэмучжин получил удар в живот, похоже, локтем, и дал выход своей ярости. Он набросился на Коке и стал молотить его кулаками. В темноте мальчик не видел врага, но это только придавало ему сил. Он бил и бил, пока Коке не упал. Тогда Тэмучжин навалился на него.

Во время драки камень потерялся, поэтому одной рукой мальчик прижимал Коке к земле, а другой шарил в поисках камня. Коке пытался позвать на помощь, но Тэмучжин дважды ударил его по лицу, а потом снова начал искать камень. Наконец он нащупал его. Ощутил прилив гнева и занес камень. Он уже был готов вышибить жизнь из своего мучителя.

— Тэмучжин! — послышался голос из темноты.

Оба подростка замерли. Коке застонал, услышав ненавистное имя. Тэмучжин отреагировал мгновенно, откатившись от врага и с быстротой молнии бросившись в сторону новой угрозы. Он налетел на чье-то маленькое тело, и незнакомец, ахнув, упал и покатился по земле. Тэмучжин сразу узнал голос. А в это время Коке поднялся на ноги и пустился наутек, спотыкаясь о камни.

Тэмучжин схватил незнакомца за руки, ощутив их жилистость и худобу, и выругался.

— Бортэ? — прошептал он, уже зная ответ. — Что ты тут делаешь?

— Шла за тобой, — ответила девочка.

Ее глаза сверкнули в лунном свете. Она дрожала от страха и возбуждения, а Тэмучжин смотрел на нее и удивлялся, как же он мог не заметить ее, если она шла за ним следом.

— Он удрал из-за тебя! — крикнул Тэмучжин.

Он все еще держал ее и был в бешенстве, ведь она не дала ему свести счеты. Коке, конечно, расскажет олхунутам, кто его избил, и Тэмучжина тоже изобьют или с позором отошлют домой. Его будущее зависит от одного-единственного слова! Проклиная все на свете, он отпустил Бортэ. Она села на траву и стала растирать руки. А он ощущал на себе ее укоризненный взгляд и не знал, что делать. В ярости зашвырнул подальше злополучный камень и услышал, как он ударился о землю.

— Зачем ты пошла за мной? — спросил Тэмучжин уже более спокойным тоном.

Ему почему-то захотелось, чтобы она сказала что-нибудь. В темноте голос Бортэ звучал тепло и низко, казался нежным, а отталкивающей худобы и злых глаз видно не было.

— Я думала, ты собираешься удрать, — призналась она и встала.

Тэмучжину не хотелось ее отпускать, хотя он и не понимал почему.

— Мне казалось, ты обрадуешься, если я сбегу, — буркнул он.

— Я… я даже не знаю. С тех пор как ты приехал, ты не сказал мне ни одного доброго слова. С чего бы мне хотеть, чтобы ты остался?

Мальчик от удивления моргнул. За минуту они сказали друг другу больше, чем за все прошедшие дни. И у него возникло желание, чтобы этот разговор не кончался.

— Зачем ты меня остановила? Коке побежит к Энку и твоему отцу. Когда они не найдут нас в юрте, то устроят облаву. Нам придется туго.

— Коке дурак. Но убить его — злое дело.

В темноте Тэмучжин нашел руку Бортэ и сжал ее. Прикосновение успокоило обоих. Девочка заговорила, пытаясь скрыть смущение:

— Твой брат избил его до полусмерти. Он схватил его и бил до тех пор, пока тот не закричал как ребенок. Коке тебя боится, потому и ненавидит. Не надо с ним драться. Это все равно что бить собаку, которая сделала лужу со страху. Его дух уже сломлен.

— Я и не знал, — вздохнув, произнес Тэмучжин. По его спине пробежала дрожь.

Многое встало на место, словно что-то щелкнуло в голове. Коке казался Тэмучжину озлобленным и сильным, но теперь он понял, что в глазах его врага всегда таился страх. Его снова охватило желание камнем размозжить Коке голову, но тут Бортэ коснулась ладонью его щеки.

— Ты… необычный человек, Тэмучжин, — шепнула она.

Он собирался было сказать что-то, но не успел: она скрылась во тьме.

— Подожди! — воскликнул он. — Мы ведь можем вернуться вместе!

— Нас обоих изобьют, — ответила Бортэ. — Может, мне лучше убежать. Может, вообще лучше не возвращаться.

Тэмучжин понял: больше он не сможет безропотно смотреть, как Шолой бьет свою дочь, и стал думать, что скажет отец, если он прежде срока привезет Бортэ в юрты Волков.

— Тогда пошли со мной. Возьмем моего коня и поскачем к нам домой.

Тэмучжин с волнением стал ждать ответа. Но ответа не было.

— Бортэ?! — позвал он.

Он пустился бежать, задевая высокие травы, поблескивающие в свете звезд, и сердце его бешено колотилось. Фигурка девочки виднелась далеко впереди и удалялась все быстрее и быстрее. Тэмучжин вспомнил, как его заставляли бегать по холмам с водой во рту, которую он должен был выплюнуть в конце, чтобы показать, что дышал как надо — через нос. Он бежал легко, без усилий, думая о том, что принесет грядущий день. Он не знал, что может сделать, но этой ночью жизнь его перевернулась, он обрел нечто драгоценное. Он больше не позволит бить Бортэ. Приближаясь к улусу, Тэмучжин услышал звуки рогов часовых на холмах, поднимавших по тревоге воинов в юртах.

В той стороне, где заходило солнце, Волки увидели Тэмучжина с Басаном и подняли тревогу. Запели сигнальные рога. Дюжина воинов вскочили на коней и помчались навстречу двум всадникам, в совершенстве держа строй — копейное острие из закаленных бойцов, способных отбить любой набег. Тэмучжин поневоле сравнил их молниеносную реакцию с паникой в олхунутском улусе и улыбнулся. Вот как надо защищать стада и женщин. Он заставил коня перейти на шаг: только дурак может рисковать жизнью и мчаться к дому во весь опор, так как и своего могут не узнать сразу. Глупо погибать из-за того, что тебя приняли за врага.

Бросив взгляд на Басана, Тэмучжин заметил, что на его лице сквозь усталость проглядывает какая-то напряженность. Мальчик всю дорогу торопил воина, чтобы успеть добраться до дому за два дня. Ехали, не останавливаясь на ночевку, питались кислым молоком и водой. За это время они не успели сдружиться. И как только добрались до родных краев, Тэмучжин почувствовал, что Басан отдаляется от него. Воин разговаривал с неохотой, и его поведение тревожило мальчика сильнее, чем он осмеливался себе признаться. Ему вдруг пришло в голову, что скачущие им навстречу воины могут оказаться его недругами. Но что он мог сказать, да и сделать? Разве что выпрямиться в седле, как поступил бы в этих обстоятельствах отец, подъехать поближе, а там будь что будет.

Когда воины оказались на расстоянии оклика, Басан поднял правую руку, показывая, что у него нет оружия. Тэмучжин узнал Илака и тут же отметил, что остальные повинуются именно первому воину отца. Илак резким голосом отдал приказ остановиться. Что-то в его уверенности чуть не вызвало у Тэмучжина унизительных слез. Он не мог плакать перед всеми, но глаза его заблестели.

Словно утешая Тэмучжина, Илак положил руку на поводья Белоногого. Воины окружили их, и все двинулись к улусу. Белоногий пошел вместе со всеми, хотя Тэмучжин не направлял его. Казалось бы, мелочь, но мальчику захотелось вырвать поводья из рук Илака. Худо будет, если его привезут в племя как маленького мальчика, но решительность, похоже, покинула Тэмучжина.

— Твой отец жив, — произнес Илак. — Рана его отравлена, и он уже много дней мечется в бреду.

— Значит, он пришел в себя? — с надеждой спросил Тэмучжин.

— Порой он начинает кричать и сражаться с врагами, видимыми ему одному, — ответил Илак. — Он сильный человек, но не принимает пищи, и плоть его тает, словно воск. Готовься. Я не верю, что он проживет долго.

Тэмучжин совсем упал духом и опустил голову. Илак отвел взгляд, чтобы не смущать мальчика в минуту слабости. Но тот вдруг в ярости вырвал повод из рук Илака:

— Кто это сделал? Есугэй назвал их?

— Пока нет. Твоя мать спрашивает его каждый раз, когда он приходит в себя. Но Есугэй не узнает ее.

Илак еле слышно вздохнул, и Тэмучжин увидел в его глазах огромную усталость. Волки оглушены и напуганы тем, что Есугэй в бреду и близок к смерти. Сейчас они наверняка ищут себе сильного предводителя.

— А что мой старший брат Бектер? — спросил Тэмучжин.

Угадав, по всей видимости, ход его мыслей, Илак нахмурился:

— Бектер поехал вместе с другими воинами обшаривать равнины. — Затем, помявшись, словно решал для себя, стоит ли доверяться мальчишке, сказал: — Не следует слишком сильно надеяться, что мы сразу найдем убийц твоего отца. Те, что остались в живых после сражения с Есугэем, уже успели разбежаться. Ведь это случилось несколько дней назад. Они не станут ждать, пока мы их отыщем.

Лицо Илака застыло, словно маска, но Тэмучжин угадал в нем скрытый гнев. Похоже, этому человеку не нравилось, что поиски возглавил Бектер. Но найти убийц все равно нужно было, а старший сын Есугэя, как очевидный претендент на место вождя, этим и занимался. Однако Илак не хотел, чтобы новые союзы верности образовывались вне его влияния. Тэмучжин подумал, что хорошо понимает отцовского воина, как бы тот ни старался скрыть свои мысли и чувства. Надо быть дураком, чтобы в такие дни не думать о том, кто займет место Есугэя. Тэмучжина уж точно сочтут слишком молодым, а Бектер был на пороге зрелости. С помощью Илака любой из них мог бы править Волками, но выбор очевиден, а потому и страшен. Тэмучжин выдавил улыбку и посмотрел в лицо человеку, представлявшему большую угрозу, чем любой олхунут.

— Ты любил моего отца не меньше, чем я, Илак. Как думаешь, кого он хотел бы оставить после себя? Захотел бы он, чтобы ты встал на его место?

Илак подобрался, словно его ударили, и устремил кровожадный взгляд на подростка. Тэмучжин не дрогнул. В этот момент ему было все равно, убьет его воин или нет. Чем бы ни грозило будущее, он понимал, что может выдержать этот взгляд без страха.

— Я всю жизнь был верен Есугэю, — произнес Илак, — но время твоего отца ушло. Наши враги, как только вести разнесутся по степи, будут ждать, когда мы ослабеем. Зимой нагрянут татары, чтобы угнать наши стада. А может, нападут олхунуты или кераиты, чтобы посмотреть, в силах ли мы защитить свое добро.

Стиснув поводья так, что костяшки пальцев побелели, первый воин отвернулся от Тэмучжина, не в силах вынести взгляд светло-желтых глаз.

— Ты знаешь, чего бы он хотел, Илак. И знаешь, что должен делать.

— Нет. Этого я не знаю, мальчик. Зато мне известно, о чем ты думаешь. И скажу тебе: ты слишком молод, чтобы стать во главе племени.

Комок горечи и гордыни застрял в горле Тэмучжина.

— Значит, Бектер. Не предавай нашего отца, Илак. Всю жизнь он относился к тебе как к брату. Почти его, оказав помощь его сыну.

К изумлению Тэмучжина, Илак вдруг ударил коня пятками и помчался вперед с красным от ярости лицом. Тэмучжин не осмеливался смотреть на людей вокруг. Он не хотел видеть их, так как понимал, что мир его рушится. Он не видел ни тревожных взглядов, которыми они обменивались, ни их печали.

Мелкий дождик до костей промочил прижавшихся друг к другу Тэмучжина и Бектера. До наступления темноты они успели добраться до поросшего лесом холма и расположились у оврага, где по болотистой земле струился ручей. Узкая лощина стала приютом черным соснам и березам, белым, словно кость. Эхом отдававшийся в овраге плеск воды был непривычен и пугал мальчиков, устроившихся среди громадных корней.

Оэлун велела сыновьям собрать поваленные молодые деревца, найти среди опавших листьев большие жерди и навалить их на изгиб низкого дерева. Они в кровь исцарапали руки и грудь, но мать не давала им отдохнуть. Даже Тэмуге таскал охапки сухих иголок и насыпал их на тонкие ветки, приносил еще и еще, пока мальчики не соорудили незамысловатое укрытие. Бектеру и Тэмучжину там места не хватило, но Оэлун в благодарность расцеловала обоих, а они гордо стояли и смотрели, как она забирается в укрытие, придерживая младенца. Хасар свернулся у ее ног, словно дрожащий щенок, а после него внутрь заполз плачущий Тэмуге. Хачиун решил остаться со старшими братьями, хотя его качало от усталости. Тэмучжин взял брата за руку и подтолкнул в сторону их временного жилища.

Мать кое-как устроилась в тесном жилище и стала кормить малышку. А Тэмучжин и Бектер ушли прочь, стараясь не шуметь, и стали высматривать, где бы спрятаться от дождя и поспать.

Укрытия они не нашли. Однако спать среди корней деревьев было все же лучше, чем просто лежать на сырой земле. Невидимые в темноте корявые корни оставляли вмятины и синяки на боках, как ни повернись. Когда наконец к мальчикам пришел сон, ледяной дождь то и дело будил их, и они спросонья не сразу понимали, где находятся и почему оказались под открытым небом. Казалось, эта ночь никогда не кончится.

Проснувшись в очередной раз, Тэмучжин распрямил затекшие ноги и вспомнил, что случилось днем. Странно было оставлять отцовское тело лежащим на голой земле. Они постоянно оборачивались, глядя, как белое пятнышко становится все меньше. Оэлун замечала их тоскливые взгляды, и это раздражало ее.

— Вы всегда были среди соплеменников, — говорила она. — Вам прежде не приходилось прятаться от воров и бродяг. А теперь мы должны таиться. Нас может убить даже одинокий пастух, и никто его не осудит.

Новая жизнь оказалась такой жестокой, что леденила кровь, как дождь, который действовал на них угнетающе. Тэмучжин моргнул от упавшей на него капли. Он не был уверен, что вообще спал этой ночью. Желудок был болезненно пуст, и мальчик с тоскою спрашивал себя, что же они сегодня будут есть. Если бы Илак оставил им хотя бы лук, то Тэмучжин накормил бы всех жирными сурками. Но без лука они умрут от голода через несколько дней. Тэмучжин посмотрел на небо и увидел, что дождевые тучи ушли и светят звезды. Вода капала с деревьев по-прежнему, но мальчик надеялся, что к утру станет теплее. Он промок до костей, одежда была в земле и листьях. Тэмучжин растер скользкую грязь на пальцах, стиснул кулак и подумал об Илаке. В ладонь вонзилась не то сосновая иголка, не то шип, но он даже не заметил этого. Он мысленно проклинал человека, который предал его семью. Тэмучжин нарочно сжимал кулак изо всех сил, пока все его тело не задрожало, а под плотно закрытыми веками не замелькали зеленые точки.

— Оставь его в живых, — прошептал он Отцу-небу. — Пусть будет здоров и крепок. Оставь его в живых, чтобы я мог его убить.

Бектер что-то пробормотал во сне, ворочаясь у него под боком, и Тэмучжин снова закрыл глаза, мечтая, чтобы поскорее прошли предрассветные часы. Ему хотелось того же, что и всем маленьким детям на свете: чтобы мать обняла его, защитила от всех бед. Но он понимал: ему придется быть сильным, чтобы самому защищать мать и братьев. И он твердо знал одно: они выживут и однажды найдут Илака, убьют его и заберут меч Есугэя из мертвой руки. С этой мыслью Тэмучжин заснул.

Уже долгое время Тэмучжин сидел неподвижно, с натянутым луком в руках. Сурки разбегались каждый раз, когда он приближался к ним, но были созданиями глупыми, а потому возвращались. Будь у него хороший лук и оперенные стрелы, то давно бы принес семье жирного зверька.

Тэмучжин устроил засаду на открытой местности, поэтому и сам был на виду. Конечно, он предпочел бы укрыться в кустах, но приходилось сидеть неподвижно и ждать, пока пугливые зверьки вернутся назад. Попутно он оглядывал близлежащие холмы на случай, если забредет какой-нибудь чужак. Оэлун так запугала сыновей, что они стали бояться собственной тени и осматривали горизонт каждый раз, когда выходили из убежища или поднимались из их долинки.

Так как мальчик сидел с подветренной стороны, то вряд ли его запах мог спугнуть добычу, но лук приходилось держать все время натянутым. Малейшее движение — и сурки снова нырнут в норки. Холмики бурой земли были рассыпаны повсюду. Руки дрожали от усталости, а внутренний голос постоянно твердил: «Стреляй, стреляй!», выбивая Тэмучжина из колеи. После четырех дней жестокого голода, лишь раздразниваемого крошечными кусочками рыбы да диким луком, сыновья и жена Есугэя измучились до смерти. Оэлун утратила силы и сидела неподвижно, безучастно глядя в одну точку, а младенец колотил ее ручонками и верещал. Три дня девочка ела вдоволь, но потом молоко у Оэлун начало пропадать. Мальчики не могли уже слышать этот душераздирающий плач.

Хачиун и Хасар рыскали по холмам в поисках скота, отбившегося от стада. Хачиун нес маленький лук и три стрелы: он сделал лук сам, заострил и обжег стрелы на костре. Тэмучжин мысленно пожелал мальчикам удачи, хотя и понимал, что их спасение зависит только от него. Хоть бы сделать хороший выстрел! Он чувствовал на губах вкус жареного мяса. Будь стрела с опереньем, и маленький ребенок смог бы подбить сурка. Но сейчас Тэмучжин был вынужден сидеть неподвижно и терпеть все нарастающую боль в руках. Он мысленно взывал к пугливым тварям, умоляя их отойти подальше от спасительной норки и чуть ближе к нему.

Едкий пот заливал глаза, и Тэмучжин не выдержал и моргнул. В этот момент из норки выполз сурок, огляделся по сторонам и почуял хищника. Мальчик смотрел с отчаянием, как он замер, и думал, что теперь зверек сбежит и даст остальным сигнал об опасности. Тэмучжин выдохнул и выпустил стрелу. Его затошнило от мысли, что он, скорее всего, промахнулся.

Стрела попала сурку в шею. Удар не был сильным, но стрела упрямо сидела в тельце, а зверек бешено бил по ней лапками, пытаясь избавиться от нее. Тэмучжин бросил лук, вскочил на ноги и бросился к сурку, пока тот не опомнился и не нырнул в нору. Мальчик видел светлое брюшко и дергающиеся лапки и побежал еще быстрее, не желая упустить добычу.

Он упал на сурка и схватил его. Зверек бешено отбивался и выворачивался, и ослабевший от голода Тэмучжин чуть не выпустил его. Стрела выпала, на землю хлынула кровь. Тэмучжин нащупал шею зверька и свернул ее. На глазах у мальчика выступили слезы облегчения. Сурок все еще дрыгал лапами, а Тэмучжин стоял над ним, задыхался и радовался, потому что теперь у них есть еда. Он подождал, пока перестанет кружиться голова, и взвесил зверька в руках. Тот был жирным и крупным, а значит, этим вечером мать поест горячего мяса и крови. Жилы сурка надо будет растереть в порошок и, смешав с рыбьим клеем, нанести на лук. Тогда оружие станет мощнее. Следующий выстрел будет дальше и сильнее. Тэмучжин опустил ослабевшие руки на колени и тихо рассмеялся. Такая малость, а столько значит. Он чувствовал огромную радость и облегчение. И вдруг за спиной он услышал знакомый голос.

— Что ты добыл? — спросил Бектер, бесшумно приблизившись к брату.

На плече у него лежал лук. Старший брат был не такой изголодавшийся на вид, как младшие. Хачиун первым высказал соображение, что Бектер не приносит семье свою добычу. Он всегда охотно съедал свою долю, но за четыре дня ничего не добыл к общему костру. Тэмучжин выпрямился. Ему не понравилось, как Бектер смотрит на его добычу.

— Сурок, — сказал он, поднимая зверька.

Бектер наклонился, якобы рассмотреть сурка, но вдруг схватил его. Тэмучжин вырвал добычу, и обмякшее тельце упало на землю. Подростки сцепились, бешено пинаясь и колотя друг друга. Тэмучжин был слишком слаб и мог только удерживать Бектера, и тот отшвырнул его. Тэмучжин упал навзничь, тяжело дыша и глядя в синее небо.

— Отнесу его матери. Ты бы его спрятал и сожрал сам, — ухмыляясь, заявил Бектер, глядя сверху вниз на Тэмучжина.

Унизительно было слышать такие слова. Ведь Хачиун думал так про самого Бектера! Но старший брат наступил ногой на грудь Тэмучжина, и тот уже не мог сопротивляться. Силы оставили его.

— Поймай себе другого, Тэмучжин. Без сурка не возвращайся.

Бектер засмеялся, подкинул добычу вверх, поймал ее и побежал по склону холма, направляясь к зарослям. Тэмучжин смотрел ему вслед. Он был так сильно зол, что, казалось, сердце вот-вот разорвется. Оно слабо трепыхалось у него в груди, и мальчик с ужасом подумал, что умирает от голода. Но Тэмучжин не мог позволить себе покинуть этот мир, пока Илак правит Волками, а Бектер не наказан.

Он сел и постарался взять себя в руки. Пока он лежал без сил, сурки вернулись, но, когда он начал шевелиться, тут же разбежались. Тэмучжин, нахмурившись, подобрал стрелу, наложил ее на тетиву и снова превратился в терпеливого охотника. Мускулы болели, ноги, казалось, вот-вот подломятся, но сердце снова билось сильно, а больше ему ничего и не нужно было.

Оэлун почувствовала неладное, как только мальчики вернулись в лагерь. Хасар и Тэмуге были рядом с ней, малышка Тэмулун лежала на тряпках у костра. Оэлун медленно поднялась с колен, на ее исхудавшем лице появился страх. Тэмучжин подошел поближе, и она, заметив лук Бектера, оцепенела. Ни Тэмучжин, ни Хачиун не смотрели ей в глаза, а когда она наконец обрела голос, он звучал не громче шепота.

— Где ваш брат? — спросила она.

Хачиун уперся взглядом в землю, не в силах ответить. Она шагнула вперед, Тэмучжин поднял голову и сглотнул застрявший в горле ком.

— Он крал еду… утаивал ее для себя… — начал было он.

Испустив бешеный вопль, Оэлун ударила его по лицу так, что у него голова откинулась в сторону.

— Где твой брат?! — завизжала она. — Где мой сын?

Из носа в рот потекла кровь, и Тэмучжин был вынужден сплюнуть. Он обнажил окровавленные зубы и с мукой посмотрел на мать.

— Он мертв, — отрезал он.

Больше Тэмучжин ничего не мог сказать. Оэлун снова ударила его, затем еще и еще, пока он не согнулся и не шагнул назад. Она преследовала его, беспомощно размахивая руками, не в силах сдержать боль.

— Ты убил его?! — вопила она. — Что же ты за тварь такая!

Тэмучжин пытался удержать ее, но она была слишком сильна, и удары градом сыпались на его голову и плечи.

— Перестань бить его! Пожалуйста! — завопил Тэмуге.

Но Оэлун не слышала его. В ее ушах стучала кровь, грудь была готова лопнуть от бешенства и ужаса. Она приперла Тэмучжина к дереву, схватила за плечи и затрясла с такой яростью, что у него замоталась голова.

— Ты что, и его убить хочешь? — кричал Хачиун, пытаясь оттащить мать.

Вырвав края халата из его рук, она схватила Тэмучжина за длинные волосы, запрокинув его голову так, чтобы он смотрел ей в глаза.

— Ты родился с комком крови в руке, со смертью! Я говорила твоему отцу, что ты принесешь беду, но он был слеп!

Она и сама ничего не видела сквозь слезы, а ее пальцы, словно когти, вцепились в волосы Тэмучжина.

— Он утаивал еду от всех нас, обрекал на голодную смерть! — рявкнул он. — Обрекал на голод тебя! — И расплакался, чувствуя себя таким одиноким, как никогда еще в жизни.

Оэлун посмотрела на него, как на чумного, и прошептала:

— Ты лишил меня сына, моего мальчика.

Устремив пронзительный взгляд на Тэмучжина, она протянула руку к его лицу, и перед глазами его дрожали сломанные ногти матери. Мгновение ужаса, ожидания, что она вот-вот набросится на него, длилось целую вечность.

Силы покинули ее так же внезапно, как и пришли. Она безвольно упала на землю. Тэмучжин еле держался на ногах, дрожа от пережитого. Его вырвало желтой едкой жидкостью.

Отойдя на несколько шагов от лежащей на земле матери, он обернулся и увидел, что братья пристально на него смотрят, и яростно заорал на них:

— Он жрал жирных сурков, пока мы умирали от голода! И убить его было правильно! Думаете, долго вы протянули бы, если он жрал и часть вашей добычи, кроме той, что утаивал? Я видел, как он сегодня добыл утку, и где она? Она здесь, чтобы накормить вас? Нет, она в его брюхе!

За его спиной зашевелилась Оэлун. Тэмучжин отскочил в сторону, ожидая очередного нападения. Он смотрел на горячо любимую мать, и глаза его были полны слез. Он мог бы утаить от нее подробности смерти Бектера, если бы знал, что она так сильно будет горевать. Может быть, придумал бы историю о падении со скалы. Нет, твердо сказал себе Тэмучжин. Все было правильно. Бектер был клещом на теле лошади. Он жрал больше своей доли и ничего им не давал, хотя они умирали от голода у него на глазах. Со временем мать поймет, что Тэмучжин был прав.

Открыв покрасневшие от плача глаза, Оэлун с трудом поднялась на колени, подвывая от горя. У нее не было сил встать на ноги, и Хасар с Тэмуге бросились ей помочь. Тэмучжин попытался стереть кровь, но лишь размазал ее по лицу и исподлобья посмотрел на мать. Ему хотелось убежать прочь, только бы ее не видеть, но он заставил себя стоять на месте.

— Мы бы умерли из-за него, — сказал он.

Оэлун устремила на него пустой взгляд, и он вздрогнул.

— Назови его имя, — тихо попросила она. — Назови имя моего первенца.

Тэмучжин поморщился, внезапно почувствовав головокружение. Кровоточащий нос стал горячим и тяжелым, перед глазами поплыли черные точки. Ему хотелось упасть и уснуть, но он оставался на ногах и смотрел на мать.

— Назови его имя, — повторила она, и тупое горе в ее глазах сменилось гневом.

— Бектер, — выплюнул это имя Тэмучжин. — Тот, что крал еду, когда мы голодали.

— Надо было сразу убить тебя, как только я увидела, что ты сжимаешь в руке, — произнесла Оэлун так легко, что это напугало его больше, чем ее гнев. — Надо было еще тогда понять, что ты такое.

Тэмучжину казалось, что его сердце разрывается. Он не мог заставить ее замолчать. Ему хотелось броситься к ней, чтобы она обняла его, защитила от холода, хотелось сделать хоть что-нибудь, только бы не видеть страшной и жалкой пустоты в ее глазах. Пустоты, причиной которой был он сам.

— Держись от меня подальше, мальчик, — тихо сказала мать. — Если я увижу тебя спящим, то убью тебя. За то, что ты сделал. За то, что ты у меня отнял. Не ты убаюкивал его, когда у него резались зубки. Не ты сгонял его жар травами и укачивал его. Тебя еще не было, а мы с Есугэем уже любили этого малыша. Тогда мы были молоды, и, кроме него, у нас ничего не было.

Окаменев от горя, слушал Тэмучжин. Может быть, мать просто не понимала, каким человеком вырос Бектер. Малыш, которого она укачивала, стал жестоким вором, и у Тэмучжина не находилось слов, чтобы рассказать ей об этом. Он уже готов был заговорить, но он прикусил губу, зная, что сейчас слова бесполезны, что Оэлун опять набросится на него. Он покачал головой.

— Прости, — сказал он, но прощения он просил не за то, что убил брата, а за то, что заставил мать страдать.

— Уходи отсюда, Тэмучжин, — прошептала Оэлун. — Не могу тебя видеть.

Он всхлипнул и бросился прочь, даже не оглянувшись на растерянных братьев. Дыхание раздирало ему горло, во рту стоял привкус крови.

Илак сидел и смотрел на огонь, вспоминая о прошлом. Четыре года миновало с тех пор, как они оставили тень Делиун-Болдаха и земли вокруг красной горы. Волки процветали, умножились числом и разбогатели. В племени еще были живы люди, которые ненавидели его за то, что он оставил сыновей Есугэя умирать. Но никаких признаков злой судьбы, которой желали ему враги, не было. В первую же весну после ухода племени родилось куда больше ягнят, чем раньше, и в юртах появилось несколько десятков новорожденных. Ни один не умер при рождении, и те, кто высматривал знаки судьбы, были удовлетворены.

Илак довольно хмыкнул, наслаждаясь вкусом черного арака. Это был уже второй бурдюк. Перед глазами все плыло. Последние годы были хороши, по улусу бегали трое его сыновей, родившихся за это время, учились владеть луком и копьем. Сам Илак прибавил в весе, хотя скорее заматерел, чем разжирел. Зубы и глаза его были по-прежнему хороши. Другие племена боялись даже упоминать его имя. Он понимал, что должен был быть всем доволен.

За эти годы Волки все время двигались дальше на юг. И теперь они расположились в таком месте, где над головами вились тучи мух, а воздух был так влажен, что люди потели весь день, а на коже высыпала сыпь, раскрывались язвы. Илак тосковал по холоду, сухому ветру северных холмов, но как только он с Волками поворачивал на старые тропы, то сразу начинал думать о судьбе семьи Есугэя. В душе он до сих пор жалел, что не отправил тогда воинов завершить дело — не из-за ощущения вины, а потому, что не любил оставлять что-то незаконченным.

Фыркнув, он запрокинул голову и прикончил бурдюк. Ленивым жестом велел подать себе другой, и молодая женщина тотчас поднесла ему еще арака. Илак оценивающим взглядом окинул фигурку, стоявшую перед ним на коленях и со склоненной головой. Одурманенный араком, он никак не мог вспомнить ее имени, но она была стройной и длинноногой, словно вешний жеребенок. Он ощутил, как просыпается в нем желание. Илак за подбородок поднял ее лицо, чтобы она смотрела на него. С нарочитой медлительностью взял ее руку и положил себе на чресла, чтобы почувствовала его влечение к ней. У нее был испуганный вид, но Илак и помыслить не мог, что кто-то посмеет отказать хану. Если женщина угодит ему, он отплатит ее отцу хорошим конем.

— Иди в мою юрту и жди меня, — приказал Илак заплетающимся языком.

Глядя, как она идет, он отметил, что у нее красивые ноги. И собрался было сразу пойти следом за ней. Но желание быстро угасло, и он вернулся и снова уставился на огонь.

Он помнил, как дерзко смотрели на него сыновья Есугэя, когда он бросил их одних на произвол судьбы. Сейчас он сам бы зарубил их. Но четыре года назад, только-только взяв в руки бразды правления, Илак не знал еще, насколько терпимо племя отнесется к его действиям. Уж этому-то Есугэй его научил. Племя готово вытерпеть многое от того, кто его ведет, но всегда есть граница, которую переступать не следует.

Конечно же, этих тощих детей и их мать забрала первая же зима. Странно было возвращаться в края, с которыми связано столько воспоминаний. Сегодняшняя стоянка временная, только чтобы подкормить коней на хорошей траве. Примерно через месяц племя двинется к землям вокруг красной скалы. Илак слыхал, что олхунуты тоже вернулись в те края, поэтому вел Волков с твердым намерением начать войну. Арак горячил его кровь и заставлял желать сражение — или женщину в его юрте.

Радуясь морозному воздуху, Илак глубоко вздохнул. Он тосковал по холодам во влажном тепле юга, когда кожа краснела от укусов странных паразитов, которых приходилось вырезать кончиком ножа. На севере воздух был чище, и кашель в племени слышался реже. Недавно умерли один старик и еще двое детей, их оставили на холмах ястребам, но Волки радовались предстоящему возвращению в родные места.

— Толуй! — позвал Илак, хотя и не знал еще в точности, чего ему хочется.

Он смотрел, как поднимается воин и идет к нему. Илак обвел взглядом могучую фигуру, склонившуюся перед ним, и ощутил то же удовольствие, с которым осматривал умножившиеся стада. Волки хорошо показали себя на прошлом курултае, выиграв две короткие скачки и уступив в длинной лишь на корпус лошади. Его лучники получили награды, а два бойца вышли в последний круг в борьбе. Толуй был пятым и получил звание Сокола, хотя его и победил борец из найманов. В награду Илак взял его в свои ближние воины, и через пару лет, когда Толуй прибавит в силе, он спокойно поставит на его победу. Могучий молодой воин был беззаветно предан хану, и не случайно Илак выбрал того, кого возвысил собственной рукой.

— Ты был совсем мальчишкой, когда мы в последний раз видели север, — сказал Илак. Толуй кивнул, бесстрастно глядя на него темными глазами. — Ты был там, когда мы оставили детей и жену старого хана.

— Я все видел. Им не было среди нас места, — низким уверенным голосом протянул Толуй.

— Именно, — улыбнулся Илак. — В племени Волков для них не было места. И что ж, с тех пор, как мы ушли на юг, племя разбогатело. Это может означать одно: Отец-небо благоволит нам!

Так как Толуй не ответил, Илак подождал, чтобы молчание с его стороны показалось воину многозначительным. Какое-то решение зрело в нем. Это, конечно, лишь призраки да старые раны, но ему по-прежнему снилась Оэлун, и он просыпался в холодном поту. Иногда она снилась ему обнаженной, извивающейся под ним, а потом вместо ее прекрасной плоти появлялись кости. Это были просто сны, но земли вокруг холма воскрешали прошлое из пепла.

— Возьми с собой двух воинов, которым доверяешь, — начал Илак.

Толуй подобрался — весь угодливость. Он стоял, нависая над своим ханом.

— Куда ты нас отправляешь? — справился он и замер в ожидании ответа, пока Илак делал очередной глоток арака.

— Вернитесь в старые охотничьи угодья, — наконец ответил тот. — И посмотрите, остался ли кто-нибудь в живых.

— Мне убить их? — спросил Толуй.

В его голосе было только любопытство, ничего больше, и Илак задумчиво погладил свой расплывшийся живот. На бедре висел меч, некогда принадлежавший Есугэю. Было бы справедливо покончить с его родом несколькими хорошими ударами этого самого клинка.

— Если они выжили, то живут подобно зверям. Так что делай с ними, что хочешь. — Илак замолчал, глядя на пламя и вспоминая дерзкие слова Бектера и Тэмучжина. — Если найдешь старших, притащи их мне. Я покажу им, какими стали Волки под властью сильного хана, а после этого отдадим их птицам и духам.

Кивнув тяжелой головой, Толуй пробормотал: «Как прикажешь» — и отправился собирать своих товарищей в поездку. Илак, стоя в свете пламени, наблюдал, как тот уходит, твердо и уверенно шагая. Племя уже забыло о сыновьях Есугэя. Иногда ему казалось, что он единственный помнит о них.

Три воина с опаской подъехали к юртам, отметив и дымок, вьющийся над одной из них, и блеянье коз и овец, но во всем остальном утро было угрожающе тихим, и все они ощущали на себе чьи-то невидимые взгляды.

Маленькие юрты и хилый загон для скота были построены у ручья, бегущего у подножия лесистого холма. Толуй видел, что среди деревьев скрылись какие-то люди, а потому постарался спешиться так, чтобы конь прикрывал его от засады или случайного выстрела. Басан и Унэген, как и он сам, носили под халатами кожаные доспехи, хорошо защищавшие грудь даже от прямого попадания.

Держа руки за шеей коня, Толуй знаками отдал приказы. Басан получил задание обыскать юрты, прежде чем они двинутся дальше, чтобы не получить стрелу в спину. Воин кивнул в ответ, повел свою кобылу в тень юрты и, прикрываясь лошадью, нырнул внутрь. Толуй и Унэген ждали, пока он обыщет жилище, но при этом напряженно всматривались в лес. Они видели густые заросли колючих кустов между стволами деревьев, плотно обвитыми вьющимися растениями. Выходило, что им придется пешими преследовать беглецов. Люди, живущие здесь, похоже, давно ожидали набега и хорошо подготовились. До деревьев шагов тридцать надо было пройти по открытой местности, и если сыновья Есугэя ждут их с натянутыми луками, то дело будет тяжелое и кровопролитное.

Обдумывая положение, Толуй нахмурился. Теперь он больше не сомневался, что те убегавшие фигурки были сыновьями Есугэя, которых бросило умирать племя Волков. Отдельные семьи бродяг, подбиравшие на равнинах всякую падаль и отбросы, не подготовились бы к сражению так, как они. Толуй натянул лук, не отрывая взгляда от темного подлеска, в котором можно было бы спрятать целую армию. Он знал, что может вернуться и привести достаточно людей, чтобы загнать их всех, но Илак не видел этих колючих зарослей и, конечно, подумает, что Толуй попросту струхнул. Хан не поверит ему. И Толуй начал готовиться к сражению. Дыхание его, глубокое и медленное, стало частым и коротким, сердцебиение усилилось, тело наполнилось силой. Басан тем временем обследовал вторую юрту и вышел, качая головой.

Толуй сжал руку в кулак, а затем выбросил три пальца. Басан и Унэген кивнули, показывая, что поняли его. Они приготовили луки и стали ждать указаний Толуя. Тот чувствовал свою силу, к тому же на нем были кожаные доспехи. Сразить его сможет только пущенная очень сильной рукой стрела. Он поднял кулак, и все трое рванулись вперед. Выйдя на открытое пространство, они разделились.

Высматривая малейшее движение впереди, Толуй тяжело дышал на бегу. С одной стороны что-то мелькнуло, и он тут же упал и перекатился по земле, как в борьбе, вскочив сразу же, как что-то прожужжало над самым ухом. Басан и Унэген мчались зигзагами, направляясь к зарослям, но опередивший их Толуй уже заметил, что среди деревьев прохода нет. Все просветы, даже самые узкие, были завалены огромными связками колючих ветвей. Наверняка сыновья Есугэя, отступая в глубь леса, закрыли последний проход за собой. Толуй замешкался, сердце его тревожно заколотилось.

И прежде чем он успел принять решение, ему в грудь вонзилась стрела. Толуй пошатнулся от удара и нестерпимой боли, но постарался не обращать на нее внимания, надеясь, что доспехи не дали стреле проникнуть слишком глубоко. Толуй понял, что у мальчишек хорошие луки.

Три Волка оказались в самом худшем положении, какое только можно было вообразить, — прямо перед колючим заграждением, на виду у врага. Но они были прекрасными лучниками: каждый мог сбить птицу, попав ей в крыло. И в целом все было не так ужасно, как казалось Толую. Чтобы выстрелить, врагу придется хотя бы на мгновение выглянуть, и тогда один из трех воинов с молниеносной быстротой отправит стрелу в ответ, так что пригнуться враг уже не успеет.

Сыновья Есугэя наверняка понимали уязвимость своей тактики, так как за деревьями царила тишина. Птицы разлетелись, испугавшись внезапного вторжения, и единственным звуком, нарушающим безмолвие, было тяжелое дыхание людей, которые боялись за свою жизнь, но старались взять себя в руки.

Медленно отступив, Толуй сделал два шага вправо, а Басан с Унэгеном отошли влево. Все их чувства обострились до предела. Они следили, готовые убивать или быть убитыми. Толуй представил стрелу, которая входит в его тело, но не устрашился этой мысли, а поймал себя на том, что ему нравится чувствовать опасность. Он поднял голову и, повинуясь неожиданному порыву, обратился к незримому врагу.

— Я Толуй из племени Волков! — крикнул он зычным голосом. — Я первый воин Илака, некогда первого воина Есугэя! — Он глубоко вздохнул. — Нет нужды сражаться. Если вы примете нас по всем законам гостеприимства, мы вместе вернемся в юрты и я передам вам послание хана!

Он подождал ответа, хотя и не надеялся, что они так легко дадут себя обдурить. Краем глаза заметил, что Басан пошевелился, чуть изменив положение тела.

— Мы не можем так простоять весь день, — прошептал он, когда их глаза встретились.

— Ты хочешь, чтобы они от нас сбежали? — прошипел в ответ Толуй.

Басан ответил одними губами:

— Мы уверились, что они живы. Мы должны передать эту весть хану. Может, у него будет другой приказ.

Собираясь ответить воину, Толуй повернул голову, и эта оплошность чуть не стоила ему жизни. Он успел лишь заметить, что из кустов поднялся какой-то мальчишка и пустил стрелу. Все вспыхнуло перед глазами Толуя, но он собрался с силами и выстрелил из лука в тот момент, когда стрела вонзилась ему в грудь под горлом. Он упал, понимая, что ему повезло: выстрел сделан второпях. Лежа на земле, он видел, что Унэген стреляет в кусты. Толуй поднялся, зарычал от ярости и боли, налаживая вторую стрелу.

Басан стрелял, направляя лук в сторону движущихся в кустах теней. Ни Басан, ни Толуй не услышали предсмертного крика. Когда Толуй посмотрел влево, то увидел распростертого на земле Унэгена. Стрела насквозь пронзила его горло. Глаза закатились, язык вывалился. Толуй стал ругаться, в бешенстве потрясая луком.

— Ты захотел тяжелой смерти, и ты ее получишь! — орал он.

В какое-то мгновение Толуй подумывал было отступить к лошадям, но гордость и ярость удержали его. Он страстно желал покарать тех, кто осмелился на него напасть. Его халат топорщился стрелами, они мешали двигаться, и он сломал два древка одним движением огромной руки.

— Думаю, одного зацепил, — сказал Басан.

Снова воцарилось молчание в ожидании очередной перестрелки.

— Надо вернуться к лошадям, — предложил Басан. — Обойдем колючки и нападем с открытой стороны.

Толуй был в бешенстве. Наконечники стрел вошли довольно глубоко, и в груди пульсировала боль. Каждое слово он вылаивал как приказ.

— Стой, где стоишь! — рявкнул он, осматривая деревья. — Убивай все, что движется.

Толуй избил Тэмучжина снова, когда обнаружил исчезновение лошадей. Молодой воин так бесился и так проклинал сыновей Есугэя, что почти рассмешил Тэмучжина. Один неосторожный взгляд — и Толуй выместил на нем свое бешенство и разочарование. Басан вмешался, но усталость и побои взяли свое, и остаток дня Тэмучжин провалялся без сознания.

День, когда Толуй сжег построенные Тэмучжином и его братьями юрты, был теплым и ласковым. За их спиной в небо поднялись клубы черного дыма, и Тэмучжин один раз обернулся, чтобы запомнить все до последней мелочи и потом отплатить сполна. Он шел, спотыкаясь, за воинами. Его тянули за руки, связанные веревкой.

Толуй сказал Басану, что коней они заберут у бродяг, на которых наткнулись во время поисков семьи Есугэя. Но когда после трудного дня они достигли того места, где стояли юрты, то увидели только круг почерневшей травы. Тэмучжин скрыл усмешку. Он знал, что старый Хорхуз разнесет весть среди бродячих семей и сам откочует подальше от жестоких воинов. Может, эти семьи и не были племенем, но одиночество и торговля связывали тех, кто был слаб. Весть о возвращении Волков разнесется быстро и далеко. Решение Илака вернуться на земли у красной скалы разойдется как круги по воде. Все племена в пределах ста дней пути узнают об этом и зададутся вопросом: друзья им Волки или враги? Люди вроде старика Хорхуза, прозябающие без защиты могучих родов, будут держаться еще более настороженно, обеспокоенные нарушением привычного порядка. Мелкие собаки всегда разбегаются при приближении волков.

Впервые Тэмучжин смотрел на мир с другой стороны. Ему бы возненавидеть племена за то, как они передвигаются по степям, разгоняя людей, но вместо этого он мечтал, чтобы однажды именно он, Тэмучжин, заставил людей разбегаться. Он был сыном своего отца, и ему трудно было считать себя скитальцем без роду-племени. Где бы ни был Тэмучжин, в нем по праву текла кровь ханов Волков. Отказаться от этого значило бы предать отца и прекратить собственную борьбу за существование. Тэмучжин все время помнил, что однажды станет ханом, и эта мысль помогала ему жить.

Сейчас, когда у него не было ничего, кроме жалкой речушки, чтобы напиться, и никаких надежд на свободу, он чуть не рассмеялся при этой мысли. Сначала надо избежать той участи, что приготовили ему Илак с Толуем. Тэмучжин, привязанный веревкой, спотыкался и бредил на ходу. Он решил рвануться вперед и затянуть петлю на горле Толуя, но могучий воин постоянно следил за ним. И даже если бы подвернулся удобный момент, то вряд ли Тэмучжину хватило бы сил сломать мощную шею воина.

Толуй был необычно молчалив. Разве мог он предположить, что будет возвращаться только с одним сыном хана, причем не со старшим, что у него угонят прекрасных коней и он потеряет Унэгена. Не будь у них пленника, набег можно было бы счесть полным провалом. Толуй внимательно следил за пленником, страшась, что тот каким-то образом улизнет и оставит его ни с чем, кроме позора. Когда наступала ночь, Толуй постоянно вскакивал и проверял веревки. И каждый раз видел, что Тэмучжин не спит и смотрит на него со скрытой насмешкой. Сын Есугэя тоже думал о том, как они придут в племя Волков, и радовался, что его младшие братья лишили Толуя возможности похваляться новым подвигом перед Илаком. Для гордого любимца хана вернуться пешком было страшным унижением, и не будь Тэмучжин так избит и беспомощен, он позлорадствовал бы, глядя на мрачное возвращение Толуя.

Без припасов, оставшихся в седельных тюках, они оголодали. На второй день Басан остался охранять Тэмучжина, а Толуй взял лук и направился к деревьям на вершине холма. Это был как раз тот случай, которого так долго ждал Тэмучжин, и Басан понял все прежде, чем тот успел открыть рот.

— Я не отпущу тебя. Даже не проси, — отрезал он.

Грудь Тэмучжина опала, словно вместе с воздухом из нее вышла надежда.

— Но ты же не сказал ему, где я прятался, — прошептал Тэмучжин.

Басан вспыхнул и отвел взгляд.

— Я сделал то, что должен был сделать. Дал тебе шанс в память о твоем отце, но Толуй все равно нашел тебя. Не будь тогда так темно, он понял бы, что я сделал.

— Только не он. Он дурак, — заявил Тэмучжин.

Басан усмехнулся. Толуй не только возвысился среди Волков, но и прославился дурным нравом. Давно уже никто не осмеливался вслух плохо отзываться о нем, даже если его и не было поблизости. Но сейчас Тэмучжин напомнил Басану, что мир не ограничивается племенем Волков. Когда воин заговорил снова, в его голосе звучала горечь.

— Говорят, Волки сильны. Да, мы сильны такими, как Толуй. Илак набрал себе в ближние воины новых людей, людей без чести. Он заставляет становиться перед ним на колени. Если кто-то из нас рассмешит его, или привезет с охоты оленя, или разорит чужую семью, он швырнет ему бурдюк черного арака, как кость в награду собаке. — Басан с тоскою посмотрел на далекие холмы, вспоминая иные времена. — Твой отец никогда не заставлял нас становиться на колени, — тихо сказал он. — Будь он жив, я не раздумывая отдал бы за него жизнь. Он никогда не заставлял меня чувствовать себя каким-то… не совсем человеком.

Для молчаливого воина это была долгая речь, и Тэмучжин слушал, не перебивая. Он понимал, как важно иметь Басана в союзниках. Больше среди Волков у него никого не было. Он мог бы опять попросить о помощи, но Басан говорил все это не просто так. Его понимание чести означало, что он не сможет отпустить Тэмучжина теперь, когда они его схватили. И Тэмучжин смирился с этим, хотя открытая степь манила его. Хотелось убежать как можно дальше от поганой смерти, которую приготовил ему Илак. Подросток понимал, что второй раз ждать милости бесполезно, особенно когда положение Илака так крепко. Когда Тэмучжин заговорил, он тщательно подбирал слова, чтобы Басан запомнил только их и не вспоминал о его мольбе.

— Мой отец был рожден править, Басан. Он легко шел среди людей, которым доверял. Илак не столь… уверен в себе. Да и не может быть уверен. Я не прощу ему того, что он сделал, но понимаю его и понимаю, почему он окружил себя такими, как Толуй. Их слабость делает их жестокими, и зачастую именно такие люди становятся безжалостными воинами.

Тэмучжин увидел, как от его слов расслабился Басан. Они разговаривали на равных, словно один из них не был пленником другого.

— Может, как раз это Илак и заметил в Толуе, — задумчиво продолжал Тэмучжин. — Я не видел Толуя в набеге, но, может, в деяниях бешеной отваги он лишь топит свой страх.

Тэмучжин не сказал бы этого, если бы верил собственным словам. Толуй, каким он его знал, был хвастуном, который, поранившись, убегал с ревом. Под бесстрастной маской Тэмучжин прятал удовольствие: он увидел, как встревожился Басан, которому после его слов на ум явно пришли какие-то воспоминания.

— Твой отец никогда не приблизил бы его, — покачал головой Басан. — Величайшей честью для меня было быть избранным Есугэем. Это значит больше, чем иметь силу и доспехи, чем нападать на слабые семьи и угонять их стада. Это значило… — Он помотал головой, прогоняя воспоминания.

Тэмучжин хотел, чтобы воин и дальше шел по этой тропе, но не осмеливался на него давить. Долгое время они молчали, затем Басан вздохнул.

— Рядом с твоим отцом я чувствовал гордость, — пробормотал он, обращаясь скорее к самому себе. — Мы несли смерть тем, кто нападал на нас, но никогда не мстили одиноким семьям. Никогда не мстили Волкам. Илак сделал так, что теперь мы с важным видом сидим в доспехах по юртам, но не валяем войлока, не объезжаем новых коней. Мы разжирели на подачках и обленились. Молодые не знают иной жизни, но я в юности был поджарым, сильным, уверенным в себе. Помню, как мы с Есугэем совершали набег на татар.

— Значит, ты все же чтишь его память, — шепнул Тэмучжин, тронутый добрыми словами.

Лицо Басана стало бесстрастным, и сын Есугэя понял, что сегодня не услышит больше ни слова.

В юрте, в два раза большей, чем любая другая в улусе, на троне из дерева и гладкой кожи восседал Илак. Есугэй презирал такие знаки власти, но Илаку нравилось возвышаться над своими воинами. Пусть помнят, кто тут хан! Илак слушал треск факелов и отдаленные голоса соплеменников. Он снова здорово выпил и когда провел рукой перед глазами, очертания юрты расплылись. Подумал: не приказать ли принести еще арака, чтобы окончательно напиться и уснуть, но продолжал сидеть в мрачном молчании, уставившись в пол. Его стражи хорошо знали, что не стоит отвлекать хана, когда он думает о былых днях.

На деревянном насесте по правую руку от него неподвижно, словно бронзовое изваяние, сидел орел, голова которого была накрыта колпачком. Но вдруг птица дернула головой, как будто что-то увидела сквозь толстый слой кожи. Ее перья сохранили красноватый оттенок и блестели при свете факелов. Илак гордился его размерами и мощью. Как-то орел напал на козленка, убил его одним ударом клюва и поднял обмякшую тушу в небо. За это Илак позволил птице съесть кусок козлиного мяса. Славный был день! Орла, принадлежавшего Есугэю, Илак отдал другой семье, привязав ее к себе благодарностью за ханский дар. Ему очень хотелось показать этих птиц Бектеру и Тэмучжину, и он почти желал, чтобы они выжили, чтобы еще раз насладиться их яростью.

День, когда Есугэй собственной рукой отдал ему красную птицу, Илак помнил хорошо. На глаза против воли накатились слезы, хан выругался и проклял арак за печаль, которую тот пробудил в его сердце. Тогда он был моложе, а молодым все кажется лучше, чище и красивее, в отличие от тех, кто заматерел и напивается каждый вечер. Но Илак все еще был силен и сознавал это. Достаточно силен, чтобы сломить любого, кто посмеет выступить против него.

Пьяным взглядом Илак обвел юрту, высматривая Толуя, забыв на мгновение, что тот еще не вернулся. С тех пор как уехали Толуй, Басан и Унэген, Волки неспешно кочевали дальше на север. Задача узнать, живы ли дети Есугэя или найти их кости, была несложной. Илак вернулся к воспоминаниям о своей первой зиме на месте хана и содрогнулся. Та зима была суровой даже для тех, кто откочевал на юг. Для тех же, кто остался на севере, она была убийственно жестокой и для молодых, и для старых. Оэлун и ее дети, должно быть, недолго мучились. Илак был почти уверен в этом. И все же что-то терзало его. Что могло так задержать Толуя и остальных? Молодого борца всегда полезно иметь под рукой, хан это понимал. В его верности он не сомневался. Илак знал, что многие до сих пор не признают его права вести племя. Глупцы, не желающие принимать новый порядок. Он уж постарался, чтобы за ними присматривали, а когда настанет время, на рассвете в их юрты ворвутся молодцы вроде Толуя. Он, как и подобает хану, собственноручно отсечет строптивым головы. Илак никогда не забывал, что взял племя силой. Значит, силой его и удержит. Семена неверности брошены на жирную почву, и однажды людям достанет мужества бросить вызов хану. Разве не догадался он обо всем давным-давно, еще до убийства Есугэя? В глубине души Илак всегда это знал.

Протрубил рог, и хан вскочил на ноги, схватил меч, прислоненный к трону. Красная птица закричала, но он не слушал ее. Тряхнул головой, разгоняя пьяный туман, и вышел на холодный воздух. Он уже ощущал кипение крови и волнение. Илак надеялся, что разведчики или Толуй вернутся с детьми бывшего хана. Его меч будет напоен кровью, и он наконец познает сон, сладкий и без сновидений, как всегда после убийства врага.

Подвели коня, и Илак осторожно сел в седло, стараясь не шататься. Арак здорово чувствовался, но лишь придавал сил. Хан посмотрел налитыми кровью пьяными глазами на собравшихся воинов, ударил коня пятками и послал его навстречу опасности.

Илак испустил боевой клич, когда воины построились вокруг него в совершенном порядке. Они — Волки, пусть их все боятся! Он никогда не ощущал себя таким живым, как в это мгновение, когда перед лицом врага забываются все раздоры. Вот чего он страстно желал, а не мелочных разборок и усобиц между семьями и родами. Что ему до них? Ханский меч и лук наготове, они защитят его племя. Пусть Волки плодятся и размножаются, как козы в стадах. Чего еще желать, пока воины скачут и он ведет их.

На полном скаку Илак положил меч между ушами коня и крикнул: «Чу!», чтобы конь еще прибавил скорости. Он ощущал, как выкипает арак. Он хотел встретиться с вражеским войском, хотел битвы, хотел испытать свою отвагу и снова ощутить восторг, пройдя перед лицом смерти. Но вместо этого он увидел две одинокие фигуры на бурых конях, слишком тяжело нагруженных, чтобы угрожать хоть чему-то. Разочарование наполнило рот горечью, но Илак справился с ним и принял холодный вид. Волки заберут у пришельцев все их пожитки, оставив им только жизнь, если только те не решат сражаться. Илак надеялся, что решат. Чужаки подъехали ближе, и воины окружили их.

С пьяной осторожностью Илак спешился и подошел к чужакам. К своему удивлению, он увидел, что оба вооружены, хотя и не настолько глупы, чтобы хвататься за мечи. Редко увидишь длинные мечи в руках бродяг. Искусство ковать металл высоко ценилось среди племен, и доброе оружие было ценной добычей. Но эти двое не казались богачами. Может, когда-то их одежда и была хорошей, но теперь она покрылась грязью и пылью. Несмотря на черный арак, бушующий в крови, Илак заинтересовался чужаками.

Подойдя поближе, он внимательно рассмотрел мужчин, помня науку Есугэя всегда правильно оценивать противников. Один был достаточно стар, чтобы быть отцом второму. Однако он казался могучим, невзирая на седину в намасленной и уложенной вдоль спины косе. Илак уловил щекочущее чувство опасности в его позе, а потому не обратил внимания на младшего, инстинктивно чуя, что присматривать надо за старшим.

И хотя чужаков окружали вооруженные всадники, эти двое не потупили взгляды. Илак нахмурился, удивляясь их сдержанности и уверенности. И прежде чем он успел заговорить, старший из двоих ахнул, увидев прыгающего волка на доспехах Илака, и что-то негромко сказал своему спутнику. Оба вздохнули с облегчением.

— Мое имя Арслан, — четко произнес старший, — а это мой сын Джелме. Мы дали обещание Волкам и наконец нашли вас. — Илак не ответил, и мужчина обвел взглядом лица воинов. — Где тот, чье имя Есугэй? Я выполнил обещание. Мы нашли Волков.

Солнце проходило по небу прямо над головой Тэмучжина. Его сияние было приглушено густым облаком, и пленник мог, не жмурясь, смотреть на оранжевый диск. После холодной ночи тепло, хоть и слабое, всегда радостно. Утром, когда Тэмучжин пришел в себя, первым делом он вытащил ноги из замерзшей грязи, затем стал топать ногами и колотить рукой об руку до тех пор, пока кровь не побежала по жилам. Один уголок ямы он отвел под отхожее место, но нечистоты все равно были прямо под ногами, и к третьему дню вонь в яме стояла невыносимая. Через решетку залетали рои мух, и он убивал время, ловя их ради забавы живьем.

Пленнику кидали хлеб и баранину, хохоча над его усилиями поймать их прежде, чем они упадут в нечистоты. Когда ему в первый раз пришлось есть поднятое с земли, желудок болезненно свело, но выхода не было — иначе он бы умер от голода. Тэмучжин проглотил кусок, лишь пожав плечами. Каждый день он отмечал камешками время по перемещению тени, чтобы хоть так скрасить тупое времяпрепровождение и забыть об унижении.

Он не понимал, зачем Илак бросил его в эту яму, а не убил тотчас. Наедине с собой Тэмучжин воображал, что Илака заела совесть, что он не в силах убить сына Есугэя. Может, его поразила какая-то мерзкая болезнь в знак проклятия. Тэмучжин утешал себя такими картинами, а потом думал, что на самом деле Илак, наверное, уехал на охоту. Или придумывает для него ужасную смерть. Тэмучжин давно понял, что окружающий мир гораздо менее приятен, чем его собственный вымышленный мир.

Когда сняли камень и отбросили решетку в сторону, Тэмучжин почти с облегчением осознал, что смерть наконец пришла. Он протянул руки и позволил вытащить себя наружу. Услышал вокруг себя голоса собравшихся соплеменников и понял, что ожидается нечто из ряда вон выходящее. Тэмучжин даже не обратил внимания, когда вытаскивающий его человек схватился за сломанный палец и тот хрустнул.

Когда его поставили на землю, Тэмучжин рухнул на колени. Он видел вокруг лица более чем сотни людей и даже узнал некоторых. Кое-кто насмехался над ним, малышня бросала в него камни. Но у большинства в глазах стояла тревога, скрытая за маской равнодушия.

Тэмучжин приготовился к смерти, к концу. Годы, прожитые без племени, были подарком судьбы, какими бы трудными они ни были. Он видел и радости, и печали. И сейчас поклялся себе расстаться с жизнью достойно. Этого требовали его кровь и отец.

Илак сидел на троне, который вынесли на солнечный свет. Тэмучжин бросил на него взгляд и отвел глаза, предпочитая смотреть на соплеменников. Несмотря на то что ему многое пришлось из-за них пережить, душа успокаивалась от взгляда на эти лица. Не обращая внимания на Илака, Тэмучжин улыбался и кивал тем, кого хорошо знал. Они не осмеливались отвечать ему, но он видел, как выражение их глаз чуть смягчалось.

— Я бы привел его сюда с честью, — внезапно взревел Илак, обращаясь к толпе. Он опустил свою огромную голову и покачал ею с серьезным видом. — Но увидел, что он живет как зверь, лишенный людских добродетелей. Даже крыса может укусить. Но когда он убил моего воина, я приказал притащить сюда этого бродягу без роду-племени. Ради свершения правосудия. Должны ли мы его судить? Должны ли мы показать, что Волки не размякли?

Тэмучжин видел, что семьи ближних воинов Илака бездумно радуются. Некоторые даже выкрикивали что-то одобрительное. Но большинство стояли в молчании и глядели на грязного молодого человека, желтые глаза которого в упор смотрели на них. Тэмучжин медленно поднялся на ноги. Он провонял собственным дерьмом, весь был искусан мухами и покрыт ссадинами, но стоял, выпрямившись, и ждал удара меча.

Илак обнажил меч с волчьей головой, вырезанной на костяной рукояти.

— Духи оставили эту семью, Волки мои! Посмотрите же на его ничтожество, посмотрите сами. Где же удача Есугэя?

Ему не следовало упоминать имя прежнего хана. Он сделал ошибку. Многие потупили головы при этом имени, и Илак побагровел от злости. Ему вдруг показалось недостаточным просто снести Тэмучжину голову, и он убрал меч в ножны.

— Привяжите его к лошади, — буркнул он. — Проволоките, пока с него шкура не слезет, а после швырните в яму. Может, я убью его завтра.

И стал наблюдать за тем, как Толуй подводит карего жеребца и привязывает к седлу длинную веревку. Толпа расступилась и загалдела в возбуждении, предвкушая необычную забаву. Когда связанные руки захлестнули веревкой, Тэмучжин обратил на миг взгляд светло-желтых глаз в сторону Илака и плюнул. Тот расплылся в ухмылке.

Толуй обернулся, сидя в седле. На его лице смешались злоба и самодовольство.

— Ты быстро бегаешь? — спросил он.

— Посмотрим, — отозвался Тэмучжин, облизывая потрескавшиеся губы.

Подмышки взмокли от пота. Ему хватило мужества стоя ждать удара меча. Но мысль, что его разорвут в клочья, волоча за лошадью, была невыносима.

Тэмучжин попытался было собраться с духом, но Толуй уже ударил коня пятками и испустил дикий вопль. Веревка резко натянулась, и Тэмучжина рвануло вперед. Он был вынужден бежать, спотыкаясь на ослабевших ногах. Толуй же мчался, наслаждаясь властью. И вскоре сын Есугэя рухнул на землю.

Когда Толуй вернулся в улус, Тэмучжин бессильно волочился за конем. На нем живого места не было. Одежда превратилась в жалкие лохмотья, трепетавшие на ветру. Толуй обрезал веревку, и Тэмучжин без чувств повалился на землю. Руки его почернели, рот раскрылся, с губ сползала кровавая слюна — он прокусил язык. Тэмучжин увидел бледное окаменевшее лицо Басана, стоявшего на пороге юрты.

Илак вышел приветствовать Толуя, бросив довольный взгляд на жалкое подобие человека, которого когда-то считал значительным. Он был рад, что все не закончилось слишком быстро. От принятого решения даже шаг его стал легче, словно с плеч упала тяжесть. Он и правда был в лучшем расположении духа, даже сдавил Толуя в подобии борцовской хватки прежде, чем тот швырнул Тэмучжина в яму и опустил решетку.

Утоляя голод последним, уже черствым хлебцем и последним куском острой баранины, Хачиун одиноко сидел на пологом склоне. Они с Хасаром сумели собрать большую часть разогнанного Толуем стада, и Оэлун заготовила ему с собой мяса на много дней, которые он провел в ожидании брата. Припасы истощались, несмотря на все старания Хачиуна есть понемногу. Он понимал: если не хочет голодать, завтра придется охотиться на сурков и птиц.

Мальчик тосковал по семье. Медленно жуя вяленое мясо, он думал, живы ли Оэлун, сестренка, братья. Бродячие семьи — легкая добыча на равнинах, даже если они передвигаются только по ночам. Однажды сыновья Есугэя застали врасплох пастухов. И на них могут напасть из-за жалкого скота и лошадей. Он не сомневался, что Хасар себя в обиду не даст, но против двоих или троих выехавших на грабеж воинов ему не выстоять. Тут исход ясен.

Хачиун вздохнул: он так устал от несправедливости мира к семье Есугэя. Когда с ними был Тэмучжин, они еще осмеливались надеяться на что-то большее, чем просто жизнь в страхе перед появлением любого чужака на горизонте. Старший брат неведомо как заставлял всех высоко держать голову и помнить, как они жили до гибели Есугэя. Теперь же Хачиун боялся за семью, и в его воображении вставали кровавые картины.

Быть одному нелегко. Хачиун ощутил непривычность своего положения, когда Оэлун увела оставшихся троих детей на запад. Мальчиком он не раз стоял на страже целую ночь, но рядом всегда были взрослые воины, которые следили, чтобы он не заснул. Но даже эти долгие часы не подготовили его к жуткому одиночеству среди пустынных степей. Он осознавал, что вполне может больше не увидеть свою семью, мать, Тэмучжина. Перед ним простиралось бескрайнее море травы, и трудно было даже вообразить, какое оно огромное. Если его родные погибли, то он даже и костей их не сыщет.

Осматривая далекие холмы, Хачиун начал разговаривать сам с собой, и звук собственного голоса успокаивал его. Место, выбранное им для наблюдения, находилось высоко над ущельем, довольно близко к тому месту, где они с Тэмучжином убили Бектера. Как же давно это было! Он до сих пор вздрагивал, возвращаясь на закате к своей наблюдательной точке. Хачиун убеждал себя, что дух Бектера не задержался здесь, но обряды знал плохо и смутно представлял себе, что происходит с человеком после смерти. Мальчик помнил, что старый Чагатай всегда обращался не к одному духу. Дух летает высоко, среди небесных ветров, но разве часть его не привязана к земле? Утром или днем Хачиун спокойно проходил мимо страшного места, но, когда задерживался и возвращался в темноте, легко представлял себе Бектера, стоящего в тени деревьев, бледного и ужасного. От этой мысли Хачиун содрогнулся. Воспоминания о старшем брате будто замерли на том самом мгновении, когда он выпустил стрелу ему в спину. Все, что было до того, тонуло в тумане. Это была иная жизнь. Он помнил ужас, охвативший его при мысли, что Бектер сейчас вырвет стрелу и в ярости набросится на него. Мир перевернулся в тот миг, когда старший брат упал на прелые листья, и Хачиун порой думал, что теперь расплачивается за тот день. Тэмучжин говорил, что духи дают ум и силы, чтобы человек появился на свет и начал жить, но потом им нет до него дела. Но в душе Хачиун побаивался, что за любую жестокость грядет расплата. Он был тогда ребенком, но ведь мог отказаться идти за Тэмучжином?

Хачиун хмыкнул и призадумался. Никто из братьев не мог отказать Тэмучжину. От отца он унаследовал больше, чем думал Хачиун поначалу. И это проявлялось все сильнее и сильнее, когда Хачиун видел, как Тэмучжин торговался с бродячими семьями вроде старого Хорхуза и его жены. Несмотря на свою юность, он никогда не уступал легко. Если бы Тэмучжина убили, Хачиун почтил бы его, следуя в жизни по его стопам. Он нашел бы мать и устроил бы где-нибудь безопасное убежище. Рядом с чистой водой и хорошим пастбищем. Может, они даже нашли бы небольшое племя, которое захотело бы принять к себе новую семью. Оэлун снова могла бы выйти замуж, и они опять зажили бы в тепле и безопасности.

Но все это были мечты. И хотя Хачиун хорошо это понимал, все равно грезил долгие часы, представляя себе жизнь, очень похожую на ту, что знал с детства в юртах Волков, среди коней, на которых так чудесно скакать под лучами солнца. Не каждый день он думал о будущем. Да и уверенность в прошлом стала покидать Хачиуна, он начал терять твердую почву под ногами. На высоком холме лишь ветер играл его волосами, и он тосковал по родным, горевал по Тэмучжину. Рана в бедре еще ныла, но Оэлун зашила ее, и теперь Хачиун, сидя на холме и слушая ветер, лишь изредка почесывал шрам.

В том, что Тэмучжин не сумел убежать от преследователей, Хачиун был уверен. Он помнил Толуя как злобного задиру, который щипался и дразнился, когда не видели взрослые. От мысли, что старший брат попал ему в руки, кулаки младшего сжимались сами собой. Семья Есугэя жила трудно. Изо дня в день это была борьба за существование. Но бывали дни — вроде того, в который явился Толуй, — когда у семьи зарождалась надежда на хорошую жизнь. Теперь у них отняли все надежды. Хачиун все еще ждал брата, но уже не верил, что увидит его здесь, в лощине среди холмов. Если бы Отец-небо был справедлив, он подверг бы страданиям не семью Есугэя, а Илака и его воинов. Но все это мечты. Справедливости нет, злодеи благоденствуют. Хачиун боролся с отчаянием. Порой его переполняла ненависть, как и Тэмучжина. Должна быть справедливость. Должно быть отмщение.

Мальчик доел мясо, порылся в мешке в поисках еще чего-нибудь съестного. Он устал, тело затекло от долгого сидения, но холод был хуже ветра. Где-то в западной стороне шла навстречу опасности Оэлун, а Хачиуна не было рядом, чтобы убивать ради нее или самому умереть за нее. Лишь упорство держало его на месте.

Хасар ждал, сидя в глубоком снегу. Лицо его, несмотря на толстый слой бараньего сала, онемело от холода. Ему стало жалко себя самого. Сегодня был его шестнадцатый день рождения, а братья словно позабыли об этом. Он высунул язык, чтобы поймать снежинку. Он давно уже тут сидит, устал, и ему стало скучно. Лениво подумал: а вдруг в татарском улусе удастся найти себе женщину? До улуса было всего-то сотня шагов по засыпанной белым снегом земле. Злой ветер гнал по небу рваные облака, словно приближающаяся гроза — стадо белых коз. Хасару понравилось это сравнение, и он повторил его про себя. Надо будет сказать Оэлун, когда они вернутся из набега. Хасар подумал, не глотнуть ли арака, чтобы согреться, но вспомнил слова Арслана и удержался. Кузнец налил во второй кожаный бурдюк только чашу драгоценного напитка.

— Не хочу, чтобы ты напился, — сурово сказал Арслан. — Если татары нападут, тебе нужны будут твердая рука и ясный глаз.

Хасару нравились отец и сын, которых привел с собой Тэмучжин, особенно Арслан. Порой тот напоминал ему отца.

Какое-то движение вдалеке отвлекло Хасара от рассеянных мыслей. Трудно оставаться сосредоточенным на своей задаче, когда боишься замерзнуть. Он решил хлебнуть арака, чтобы совсем не застыть, когда дойдет до дела. Он двигался медленно, чтобы не потревожить слой снега, что насыпался на его халат и покрывало.

Арак ожег его десны, но он быстро проглотил его, ощущая, как тепло расходится по груди и согревает нутро. Теперь он не замерзнет. А в татарском улусе тем временем что-то явно происходило. Хасар залег в западней стороне, скрытый покровом снега. Он видел бегущие фигуры и, когда ветер затихал на миг, слышал крики. Кивнул. Тэмучжин наконец напал. Теперь они точно узнают, действительно ли это лишь маленький отряд или засада, о которой предупреждал Арслан. Татары платили за кровь небольшого отряда, с севера тревожившего их земли. Тэмучжин набрал воинов из бродячих семей, взял под свою защиту детей и женщин и обходился с ними честно. Татары помогли ему собрать племя на ледяных пустошах.

Хасар услышал глухие удары выпущенных стрел. С такого расстояния он не мог сказать, татарские ли это стрелы, но сейчас это не имело значения. Он слышал лаянье собак и надеялся, что кто-нибудь перестреляет их, прежде чем они набросятся на Тэмучжина. Его брат по-прежнему боялся собак, и нехорошо будет, если он покажет свою слабость перед лицом новых воинов, многие из которых до сих пор не доверяли Тэмучжину и опасались его.

Хасар усмехнулся. Брат предпочитал брать к себе воинов с детьми и женами. Они не предадут его, зная, что их семьи находятся в его улусе под опекой Оэлун. О возможности предательства никогда не говорили, и, видимо, один лишь Хасар думал об этом. Но он знал, что его брат достаточно умен, возможно, умнее всех.

Хасар прищурился. Сердце его заколотилось вдвое быстрее, когда он увидел две убегающие из улуса фигуры и узнал Тэмучжина и Джелме. Они держали наготове луки с наложенными на тетиву стрелами. За ними мчались шестеро татар в своих мехах и пестрых одеждах, вопя и скаля желтые зубы.

Хасар не стал медлить. Его брат и Джелме промчались мимо, даже не взглянув на него. Он выждал еще мгновение, чтобы татары подбежали поближе. И выскочил из снега как демон мести, натянув тетиву до самого уха. Две стрелы свалили двух воинов. Остальные остановились, обуреваемые страхом и смятением. Они могли бы наброситься на Хасара, разорвать его в клочья, но Тэмучжин с Джелме не оставили его. Как только они услышали щелканье тетивы его лука, оба тут же развернулись и упали на колено, схватив стрелы и перебив оставшихся татар, дав Хасару и уцелевшему татарину время на последний выстрел. Хасар послал стрелу точно в бледное горло врага. Татарин схватился за нее и почти выдернул, прежде чем упал. Хасар вздрогнул, испугавшись этой смерти. У татар халаты были похожи на те, что носило его племя, но северяне были бледнокожими и с чужими лицами, и, казалось, они не чувствуют боли. Но умирали они так же быстро, как козы и овцы.

Тэмучжин и Джелме вырывали стрелы из трупов, вырезая их быстрыми ударами ножей. Работа была грязной. Когда Тэмучжин протянул Хасару с полудюжины стрел, лицо его было в красных точках, а стрелы — в крови. Не говоря ни слова, он похлопал Хасара по плечу, и они с Джелме побежали трусцой в татарский улус, пригибаясь и держа луки наготове. Сердце Хасара начало успокаиваться, и он аккуратно уложил в колчан окровавленные стрелы на случай, если снова придется убивать. Обернул тетиву промасленной тряпкой, чтобы она оставалась крепкой и сухой, и засел на прежнем месте. Жаль, что не взял с собой еще арака, подумал он, когда холод снова начал пробирать до костей, а снег стал засыпать его.

Тэмучжин с Арсланом ехали рысью по морю травы. К удивлению кузнеца, молчание, воцарившееся в маленьком отряде, успокоило его. По ночам они разговаривали у костра и упражнялись на мечах, пока не покрывались потом. Меч Тэмучжина был прекрасно сделан и снабжен желобком, чтобы легко вынимать его из раны. Арслан выковал его для Тэмучжина и показал, как ухаживать за лезвием и смазывать сталь жиром, чтобы не заржавела. Мускулы правой руки Тэмучжина из-за каждодневных тренировок с мечом увеличивались, и под руководством такого наставника, как Арслан, мастерство его возрастало день ото дня.

Путешествие проходило то в размышлениях, то в полном отсутствии мыслей. Арслану казалось, что он странствует с Джелме, и это успокаивало его. Он наблюдал за Тэмучжином: вот он выезжает вперед, вот забирается на холм и высматривает более удобный путь на юг. Молодой всадник излучал спокойную уверенность, видную в каждом его движении. Арслан думал о своей судьбе, что привела его в улус Волков и помогла освободить Тэмучжина. В своем маленьком улусе сына Есугэя называли ханом, хотя среди его последователей было лишь два десятка мужчин и несколько женщин и детей. Однако Тэмучжин неизменно ходил с гордо поднятой головой, и его воины осуществляли успешные набеги один за другим. Порой Арслан задумывался: а что же такое он выпустил на волю?

С тех пор как Тэмучжин в сопровождении Басана уехал из улуса олхунутов, племя уже несколько раз перекочевывало с места на место. Два месяца сын Есугэя вместе с Арсланом добирался до красных скал, но до сих пор так и не узнал, где искать олхунутов. Вполне возможно, они снова начали откочевку на юг, как и много лет назад, и тогда ищи ветра в поле. Арслан видел, как растет беспокойство его молодого спутника, когда они расспрашивали об олхунутах каждого встречного странника, каждого пастуха.

Тэмучжину тяжело было приближаться к путникам вместе с Арсланом. Даже когда он прикреплял лук к седлу и ехал с поднятыми руками, их встречали стрелы и глаза перепуганных детей. Тэмучжин спешивался, чтобы мирно поговорить с людьми, лишенными племени, но некоторые из них уносились прочь во весь опор. Он предлагал странникам отправляться на север и обещал, что, услышав имя Тэмучжин, их там примут. Однако было непонятно, верят ли ему люди. Поход был нелегким, не раз они теряли надежду. Но как-то они встретили одну бесстрашную старуху, которая понимающе кивнула в ответ Тэмучжину и направила их на восток.

Сердце Тэмучжина волновалось: он ехал по местам, знакомым с детства. Он выспрашивал всех встречных о Волках, чтобы не столкнуться с ними. Илак до сих пор был где-то поблизости, и Тэмучжину не хотелось внезапно наткнуться на их разведчиков. Он понимал, что однажды их пути пересекутся, но только в тот день, когда у него будет много воинов. Тогда он обрушится на юрты Волков, точно летняя гроза.

После месяца, проведенного в пути, они наконец увидели улус олхунутов. Тэмучжин придержал коня, охваченный воспоминаниями. Когда они подъехали поближе, он заметил пыль, поднятую летящими навстречу, словно рой мух, всадниками.

— Держи руку подальше от меча, когда они подъедут, — пробормотал Тэмучжин.

Кузнец недовольно поморщился: он и так прекрасно знал, как следует себя вести. Сидел неподвижно, точно каменное изваяние. Лошадь Тэмучжина попыталась было щипнуть траву, но он шлепнул ее по шее, туго натянув поводья. Он помнил отца так ясно, словно Есугэй был сейчас рядом. Тэмучжин держал в кулаке свои чувства и глядел на всадников с таким равнодушием, которое отец одобрил бы.

Арслан почуял перемену в молодом человеке, увидел его напряженную позу. «Прошлое мужчины всегда полно страданий», — подумал Арслан, демонстративно принимая вольную, спокойную позу при виде враждебно настроенных воинов, чтобы показать, что не боится их.

— Что, если они не уступят? — спросил Арслан.

Тэмучжин посмотрел на него своими желтыми глазами, и под этим холодным взглядом в кузнеце поднялось странное чувство. Кто же таков этот юноша, что так тревожит его?

— Без нее не уеду, — ответил Тэмучжин. — Им придется меня убить.

Арслан кивнул, но забеспокоился. Конечно, он помнил себя восемнадцатилетним, однако тревоги тех дней давно миновали. С тех пор его мастерство укрепилось, и он еще не встретил человека, который превзошел бы его в искусстве владения мечом и стрельбы из лука. Хотя Арслан предполагал, что такой человек живет где-то на свете. Но чего кузнец не мог постичь — так это природы хладнокровия Тэмучжина, его полнейшего равнодушия к смерти, которое доступно лишь очень молодым. Вот таким, как Джелме.

Арслан ничем не выдал своей внутренней борьбы, но когда олхунуты доскакали до них, он уже очистил свой разум и был совершенно спокоен.

Всадники вопили и улюлюкали на скаку, натягивая луки. Это должно было поразить чужаков, но ни Арслан, ни сын Есугэя не обратили на представление ни малейшего внимания. Всадник-предводитель резко натянул повод, увидев лицо Тэмучжина. Конь его чуть не упал на колени, а лицо воина побледнело от изумления.

— Ты! — воскликнул всадник.

Тэмучжин кивнул:

— Я приехал за женой, Коке. Я же говорил тебе, что приеду.

Арслан следил за олхунутом. Тот плюнул на землю, выслушав Тэмучжина. Ударом пяток подогнал жеребца ближе, чтобы схватить новоприбывшего. Тэмучжин спокойно смотрел на бледное, перекошенное от злости лицо Коке, а тот поднял было руку, чтобы ударить его.

Арслан послал свою лошадь вперед. Меч, словно молния, вынырнул из ножен и уперся острым как бритва концом в горло Коке. Другие воины яростно заорали, закружились вокруг них. Стали натягивать луки, но Арслан не смотрел на них, словно их тут не было. Он ждал, пока Коке поднимет на него глаза. И дождался. В них стоял смертельный ужас.

— Ты не смеешь прикасаться к хану, — тихо проговорил Арслан.

Краем глаза он следил за воинами. Заметил, что один согнул лук сильнее прочих. Смерть была слишком близко, она чувствовалась в дыхании ветра, и день вдруг стал необыкновенно тихим.

— Говори громче, Коке, — сказал Тэмучжин с улыбкой. — Если твои люди начнут стрелять, ты умрешь раньше нас.

Арслан понял, что Тэмучжин тоже заметил согнутый лук, и подивился его спокойствию.

Коке застыл, словно изваяние, хотя его конь тревожно перетаптывался. Всадник покрепче взял поводья, чтобы ему не перерезали горло от случайного движения лошади.

— Если вы убьете меня, вас изрубят на куски, — прошептал он.

— Верно, — ухмыльнувшись, отозвался Тэмучжин, но больше ничем помогать Коке не собирался.

Он продолжал улыбаться, но в глубине рос комок ледяного гнева. Он не потерпит ритуального унижения чужаков — особенно от этих людей.

— Убери меч, — попросил Коке.

К его чести, голос был ровен, но Тэмучжин заметил выступивший у него на лбу, несмотря на ветер, пот. Вот что делает с мужчиной близость смерти, подумал он. Почему сам не ощущает такого страха, он понять не мог, но не находил в себе ни намека на боязнь смерти. К нему вернулось смутное воспоминание — ветер от крыльев в лицо, — и он оказался будто не здесь, а где-то вдалеке от опасности. Может быть, дух отца все еще наблюдает за сыном, думал он.

— Пригласи меня гостем в твой улус, — проговорил Тэмучжин.

Взгляд Коке метнулся от Арслана к молодому человеку, которого он знал так давно. Тэмучжин понимал, что Коке находится в сложном положении. Или он унизительно отступит, или его убьют.

И Тэмучжин ждал. Коке был ему безразличен. Он обвел взглядом воинов, уделив несколько мгновений тому, что натянул тетиву до самого уха. Тот готов был спустить стрелу, и Тэмучжин покачал головой, показывая, что все видит.

— Будь гостем в моем улусе, — прошептал Коке.

— Громче, — потребовал Тэмучжин.

— Будь гостем в моем улусе! — повторил Коке сквозь стиснутые зубы.

— Прекрасно, — ответил Тэмучжин и повернулся в седле к воину, который все еще натягивал лук.

— Если выпустишь стрелу, я вырву ее и всажу тебе в глотку, — пообещал Тэмучжин олхунуту.

Тот моргнул, а сын Есугэя не сводил с него взгляда до тех пор, пока острый как игла наконечник стрелы не опустился с какой-то непонятной робостью. Юный хан услышал, как выдохнул Коке, — это Арслан убрал клинок. И Тэмучжин глубоко вздохнул, чувствуя довольство собой и одновременно удивляясь этому чувству.

— Поехали с нами, Коке, — сказал он, хлопая двоюродного брата по плечу. — Я приехал за женой.

Арслан догадался оставить их наедине в первую ночь. Кузнец все еще тосковал по утраченным мечам. Он взял лук и пошел охотиться, предоставив Тэмучжину познавать свою олхунутку. Девушка, которая шла пешком, натерла ноги и к вечеру, когда они остановились на ночевку, окончательно выбилась из сил. Тэмучжин узнал, что ее зовут Елюн и что она всегда ухаживала за своей сестрой, Махдой, когда та заболела. Тэмучжин оставил их рядом с лошадьми после трапезы, но даже издали был слышен сухой кашель Махды. Они укутали девочек на ночь. Олхунутки не казались крепкими и выносливыми. Если Махда переживет путь на север, то Оэлун отпоит ее всякими травами, но надежда на это была слаба.

Бортэ была задумчива и молчалива, пока Тэмучжин раскатывал одеяло у трескучего костра. Он привык спать на земле в одном халате, но не мог заставить ее дрожать от холода. К тому же он не знал, к какой она жизни привыкла, не знал, как Шолой обходился с ней после его отъезда. У него не было взрослых сестер, поэтому ему было неловко.

Он хотел поговорить с ней по дороге, но она сидела, выпрямившись, напряженная, покачивалась в седле и глядела за горизонт. Он так и не нашел, с чего начать разговор, и теперь между ними возникла какая-то преграда, и он ничего не мог поделать.

Когда Арслан вернулся с охоты, то с обычной своей сноровистостью взялся послужить им. Выпотрошил подстреленного сурка, зажарил кусочки мяса до золотистой вкусной корочки. Потом ушел куда-то, затерявшись в сгущающихся сумерках. Тэмучжин ждал от Арслана хоть какого-то знака, что тот одобряет его обмен, но тот только мрачно молчал.

Ночь плыла над ними. Тэмучжин начал беспокоиться, не понимая, как развеять неловкое молчание. Он заметил гладкую смуглость лица Бортэ, когда она умывалась в ручейке, таком холодном, что даже зубы у нее застучали. У нее хорошие зубы, думал он, крепкие, белые. Он хотел похвалить ее, но это было все равно что восхищаться новой лошадью, а других слов не находилось. Да, ему хотелось, чтобы она оказалась с ним под одеялом, но годы разлуки точно возвели между ними стену. Бели бы она спросила, он рассказал бы ей обо всем, что произошло, но она не спрашивала, а он не знал, с чего начать.

Тэмучжин улегся, надеясь, что она услышит, как шумно он дышит, но девушка ничем не показала, что не спит. Он был как будто один — так он себя и чувствовал. Подумал было не спать до рассвета, чтобы она увидела, как он устал, и пожалела бы, что не обращает на него внимание. Любопытная мысль, но он не мог долго лелеять свою раненую гордость.

— Ты не спишь? — вдруг неожиданно для самого себя спросил он. И увидел, что она тут же поднимается и садится.

— А как тут уснешь, когда ты так пыхтишь? — откликнулась она.

Он вспомнил, как услышал тогда этот голос в темноте, и тот поцелуй. Его охватил жар, несмотря на то что ночь была ледяной.

— Я думаю, мы можем провести первую ночь под одним одеялом, — проговорил он. Ему хотелось быть мужчиной, но слова его прозвучали раздражающе жалобно, так что девушка хихикнула.

— Да как устоять перед такими нежными словами? — съязвила она.

С надеждой ожидал Тэмучжин продолжения, но воцарившееся вновь молчание было ясным ответом. Может, она и легла бы с ним. Он вздохнул, поймал себя на этом, когда Бортэ хихикнула, и быстро завернулся в одеяло. И, внезапно развеселившись, улыбнулся в темноте.

— Я часто вспоминал тебя все прошедшие годы, — сказал он.

Заметил, что девушка шевельнулась, и понял: она повернулась к нему. Он лег на бок и почесал нос — трава щекотала.

— И сколько же раз?

Он задумался на мгновение.

— Одиннадцать. А если считать эту ночь — двенадцать.

— Ты это все придумал, — заявила она. — И что ты обо мне помнишь?

— Что у тебя приятный голос и сопля под носом, — откликнулся он с такой небрежной искренностью, что она замолкла в изумлении.

— Я долго ждала, что ты заберешь меня у отца, — наконец сказала она. — Вечерами мечтала, что ты приедешь к нам на коне, возмужавший, настоящий хан Волков.

Тэмучжин напрягся во тьме. Не в этом ли дело? Может, из-за его нынешнего положения он умалился в ее глазах? Он приподнялся на локте, собираясь ответить, но она продолжала, не догадываясь о перемене в его настроении.

— Я отвергла трех молодых олхунутов, — рассказывала она. — Последнему отказала, когда моя мать была больна и вряд ли пережила бы зиму. Женщины смеялись над девчонкой, верной Волку, и все равно я ходила мимо них с высоко поднятой головой.

— Ты знала, что я приду, — сказал Тэмучжин с некоторым самодовольством.

— Я думала, что ты мертв, — фыркнула Бортэ, — но не желала выходить за какого-нибудь конюха и рожать ему детей. Над моей гордостью все смеялись, но больше у меня ничего не было.

Уставясь в темноту, Тэмучжин пытался представить, какую борьбу за жизнь ей пришлось выдержать. Может, не меньшую, чем его собственная. Если судьба чему и научила его, так это тому, что есть люди, которые от одиночества становятся только сильнее. Это полные жизни, опасные люди, и они взращивают в себе те качества, что не дают им сблизиться с другими. Похоже, Бортэ из таких. Да и сам он тоже. Он подумал о матери. Она говорила ему, чтобы он был ласков с Бортэ.

— Когда я в первый раз приехал к олхунутам, тебя предназначили мне, и мой отец одобрил выбор, — сказал он негромко. — Во второй раз я приехал по собственной воле, чтобы тебя найти.

— Ты хотел оставить во мне свое семя, и все, — глухо проговорила она.

Он пожалел, что не видит ее лица в темноте.

— Хотел, — признался он. — Хотел, чтобы в моих сыновьях и дочерях был твой дух — лучший среди олхунутов. Лучший из Волков.

Он услышал шорох и ощутил ее тепло: она приблизилась и забралась под его одеяло.

— Скажи мне, что я прекрасна, — прошептала она ему на ухо, возбуждая его своей близостью.

— Ты прекрасна, — хрипло ответил он. Распахнул ее халат и почувствовал гладкость ее живота. — У тебя очень белые зубы. — Она хихикнула ему в ухо, но руки ее уже ласкали его тело, и у него больше не было слов, да и не нужны они были.

Оставшийся путь до улуса маленький отряд Тэмучжина проехал верхом, хотя кони валились от усталости. Улус был разбит на темном склоне древнего оползня, прикрытый от непогоды выступом холма. Два десятка юрт сгрудились там, словно пятна лишайника, и повсюду, где можно было укрыться от ветра, были привязаны одичавшие псы и кони. Тэмучжину смертельно хотелось поесть чего-нибудь горячего да заснуть, но он осматривал шумный улус, спрятавшийся в снегу. Он видел, что Джелме держит всех в боевой готовности. Воины шли на стражу, пригнув голову от ветра. Мужчин было намного больше, чем женщин и детей, как заметил Тэмучжин, разглядывая улус со стороны. Хорошо, что они всегда готовы к бою, но долго так продолжаться не может. Мужчины идут на войну за своим предводителем, но после сражений им хочется вернуться домой, обнять женщину в полумраке юрты, и чтобы дети резвились у их ног, словно кутята.

Для тех людей, кого терзали голод и страх в скитаниях, может, и достаточно было войти в племя, скрытое в снегах и медленно набиравшее силу. Однако и теперь они поглядывали друг на друга с опаской, как дикие собаки. Бродягам еще придется научиться считать братьями бывших врагов. Им нужно понять, что Отец-небо видит только людей, а не племена. В свое время и это придет, сказал себе Тэмучжин.

Идя по улусу, он стряхнул с себя усталость и приободрился, подмечая, как устроились люди. Разглядел караул высоко на холме. Воины были тепло укутаны, чтобы не бояться ветра. Им сейчас не позавидуешь: в таком снегу они мало что видят. И все же это говорило о предусмотрительности Джелме, и Тэмучжин был доволен. В улусе царила постоянная боеготовность, а не привычная зимняя сонливость, что всегда поражала племена в холодную пору. Как только Тэмучжин здесь оказался, ему пришлось подавить поднявшееся в нем волнение.

Он увидел новые лица мужчин и женщин, которые смотрели на него как на чужака. Наверное, приняли его потрепанный отряд за очередную бродячую семью, которую взяло племя под свое крыло. Тэмучжин глянул на Бортэ — хотел понять, понравилось ли ей маленькое северное племя. Она была бледна от усталости, но по-прежнему ехала рядом с ним, и ничто не ускользало от ее острого взора. Они проследовали мимо юрты, в которой несколько месяцев назад Арслан соорудил кирпичный горн, и Тэмучжин увидел отсвет пламени на снегу. Мужчины и женщины заходили погреться в юрту. Он услышал смех, доносящийся оттуда, и повернулся к кузнецу посмотреть, заметил ли тот свое творение, но Арслан выискивал взглядом своего сына.

Джелме выехал навстречу, как только услышал крик Хачиуна. Из другой юрты выскочил Хасар, сияя от радости при виде маленького отряда, что покинул их полгода назад. Когда новоприбывшие спешились, к их коням, не дожидаясь указаний, сразу подбежали улыбающиеся мальчишки. Тэмучжин дал одному легкий подзатыльник, заставив его присесть. Он был доволен тем, как Джелме управлял племенем в его отсутствие. Никто не разжирел и не размяк.

Арслан откровенно гордился сыном. Но тот лишь кивнул отцу и, к удивлению Тэмучжина, опустился на колено и взял его за руку.

— Нет, Джелме, встань, — почти с раздражением сказал Тэмучжин. — Я хочу уйти с холода.

Сын кузнеца остался на месте, только поднял голову.

— Пусть остальные видят, господин мой и хан. Они еще не знают тебя.

Тэмучжин понял, чего добивается Джелме, и еще сильнее стал уважать его. Многие бродячие семьи воспринимали Джелме как хана все те долгие месяцы, пока Тэмучжина не было. Важно было показать, что вернулся настоящий вождь племени. Он не стал спорить. Джелме положил руку хана себе на темя, и только после этого Тэмучжин поднял его и обнял.

— Нет ли среди новоприбывших шамана? — спросил Тэмучжин.

Джелме скривился от этого вопроса.

— Есть один, только он забрал себе запас арака и требует выпивку при каждом удобном случае.

— Тогда подержи его трезвым несколько деньков, — велел Тэмучжин. — Как только он совершит мой брак перед Отцом-небом и Матерью-землей, я позволю ему не просыхать целый месяц.

Он оглянулся по сторонам и увидел, сколько людей стоит посреди снегопада и ветра, привлеченных действом. Он смотрел в глаза тем, кого знал, и они склоняли головы. Взгляд Джелме упал на Бортэ и Елюн, и он поклонился девушкам в пояс.

— Мы рады приветствовать вас, дочери олхунутов.

Бортэ не знала, как вести себя с этим уверенным в себе чужаком. Она коротко кивнула и вспыхнула, отведя взгляд. Никогда в жизни ее не принимали с таким почетом, слезы выступили у нее на глазах.

Покончив с церемониями, Джелме наконец смог взять отца за руки и обнять его.

— Я пустил татарам кровь, — сказал он отцу, стараясь не слишком-то выдавать свою гордость.

Отец засмеялся и похлопал сына по спине. Может, в свое время тот еще привыкнет к простым отношениям среди воинов, отношениям, поощряемым Тэмучжином.

— Я дома, — буркнул хан себе под нос так, чтобы другие не услышали его.

Это был, почитай, разбойничий лагерь, разбитый на мерзлой земле, где всем едва хватало еды и крова, но это был его дом, а теперь и Бортэ была здесь.

— Проводи меня к матери, Джелме, — сказал Тэмучжин, дрожа от холода. — Ей наверняка не терпится узнать новости про олхунутов.

Он уловил беспокойство невесты и попытался успокоить ее:

— Она будет рада тебе, Бортэ, как родной дочери.

Джелме хотел уже проводить их, но тут Тэмучжин заметил, что разбойник, которого он взял под покровительство, переминается с ноги на ногу в хвосте отряда. В голове теснились тысячи мыслей о неотложных делах, но он не мог оставить человека одиноким среди чужих людей.

— Хачиун, это Барак, славный воин. Ему нужно поучиться стрелять из лука, и он никогда не держал в руках меча. Но он силен и отважен. Посмотри, что из него можно сделать. — Тэмучжин нахмурился при этих словах, вспомнив еще об одном своем долге. — Проследи, чтобы у Арслана было все для выковки новых мечей. Пошли людей накопать руды.

Хачиун кивнул.

— Мы нашли жилу в этом холме. Уже набрали больших камней. Джелме никому не позволял прикоснуться к ним до возвращения отца.

Тэмучжин заметил, что Арслан с сыном внимательно прислушиваются к разговору.

— И это правильно, — заметил он. — Арслан сделает два меча, каких мы еще не видывали. Правда?

У кузнеца все еще голова шла кругом от радости: он увидел сына живым и сильным, предводителем воинов. Он кивнул:

— Я сделаю их.

— А теперь, во имя Отца-неба, спрячемся от ветра, — предложил Тэмучжин. — Я-то думал, уже весна.

— Весна и есть, только северная, — пожав плечами, ответил Хасар. — Погода мягкая, мне хорошо.

Тэмучжин обвел взглядом Хасара, Хачиуна, Джелме, Арслана. Они были славными воинами, и сердце его парило в небесах при мысли о том, что они совершат вместе. Он был дома.

Вэнь Чао пристально следил за слугами сквозь бахрому паланкина, который они несли, сгибаясь под его весом. На каждую деревянную жердь приходилось по трое носильщиков, так что они не должны были замерзнуть, но, глянув между шелковыми занавесями, он заметил, что у некоторых из них уже посинели губы. Он дождался, когда снег начнет таять, но земля по-прежнему была покрыта хрустящим ледком, да и зима была жестокой. Он полагал, что потеряет еще одного раба, а то и двух, до того как они дойдут до улуса монголов. Поглубже закутался в меха и брюзгливо подумал, что они вообще никогда до него не доберутся.

На некоторое время отвлекся, посылая проклятия на Тогрула, кераитского хана, утверждавшего, будто знает, где пережидает зиму та разбойничья шайка. Но еще с большей горячностью и мастерски он проклинал китайских придворных в Кайфыне.

С первого взгляда на лица евнухов он понял, что его обошли. Они были хуже болтливых старух, и при дворе редко что могло пройти незамеченным для евнухов. Вэнь припомнил ядовитые слова коротышки Жаня, первого среди них, которыми тот сыпал, когда сопровождал его к первому министру.

Вэнь раздраженно поджал губы. Он гордился своим умением интриговать, но вот чем все кончилось. Его обворожила женщина лучшего Ивового домика в Кайфыне, и он пропустил очень важную встречу. Он вздохнул, вспоминая ее искусство, все ее легкомысленные прикосновения и то самое, что она проделывала с перышком. Он надеялся, что эти услуги хотя бы дорого обошлись его врагам. Когда его вызвали из ее постели посреди ночи, он сразу же понял, что придется теперь расплачиваться за удовольствия. Десять лет тонкой игры пошли прахом из-за одной хмельной ночи любви и поэзии. Насколько он помнил, и стихи-то были так себе. Министр объявил, что его отправляют посольством к варварским племенам, таким тоном, словно это была великая честь, и, конечно же, Вэнь был вынужден изобразить улыбку и стукнуть лбом об пол, будто это было его самое горячее желание.

Два года спустя он все еще ждал отзыва. Несомненно, среди закулисных игр и интриг китайского двора о нем позабыли. Он отсылал копии своих донесений верным друзьям с наставлениями передать их, но, похоже, его донесений даже не читали. Тысячам писцов, обслуживающих двор Поднебесной, особенно таким изворотливым, как Чжан, нетрудно их «потерять».

Хотя Вэнь и не желал поддаваться отчаянию, но прекрасно понимал, что, наверное, окончит свои дни среди поганых монголов, замерзнув насмерть или отравившись вонючей бараниной или кислым молоком. Это было не для человека его положения и лет. Он взял с собой едва ли десять слуг и носильщиков, но зима оказалась слишком суровым испытанием для самых слабых, отправив их в круг перерождений к следующей жизни. Воспоминания о том, как личный писец подхватил лихорадку и умер, до сих пор бросали Вэня в ярость. Этот негодяй сел в снег и отказался идти. Охранник по приказу Вэня стал бить его ногами, но этот маленький мерзавец испустил дух с явным удовольствием и злорадством.

Вэнь искренне надеялся, что писец возродится поломоем или лошадью, которую будут всегда и крепко бить. Теперь, когда он умер, Вэню оставалось только жалеть, что не избил его собственными руками. Даже самому добросовестному хозяину иногда не хватает времени.

Услышав топот, китаец решил отодвинуть тяжелую занавесь паланкина, прикрывавшую его от ветра. Он подумал, что наверняка это охранник, который пришел сообщить, будто по-прежнему не видно никаких признаков монголов, как и в предыдущие двенадцать дней. Когда он услышал крик, его старое сердце гулко забилось в груди от облегчения. Однако показывать свои чувства он не собирался. Это было ниже его достоинства. Разве он не пятый двоюродный брат второй жены императора? Именно так. Вэнь достал один из своих свитков и стал читать философский трактат, находя успокоение в простых мыслях. Его никогда не удовлетворял высокопарный тон поучений самого Конфуция, но его ученика Сюнь-цзы Вэнь с удовольствием пригласил бы выпить. Именно его слова он чаще всего повторял себе, когда бывал в дурном настроении.

Стражники оживленно обсуждали, кто из них должен побеспокоить уединение Вэня, и он пропустил мимо ушей их болтовню. Сюнь-цзы полагал, что путь к совершенству есть путь просвещения, и Вэнь находил в этом приятную параллель своей жизни. Только он успел достать письменные принадлежности, как паланкин опустили на землю, и он услышал у себя над ухом нервное покашливание. Вздохнул. Путешествие было утомительным, но мысль о том, что придется снова иметь дело с немытыми варварами, была почти невыносимой. И все это за одну-единственную хмельную ночь, думал он, отодвигая занавесь и заглядывая в лицо своего самого преданного стража.

— Что же, Юань, похоже, нас прервали, — сказал он, щелкнув длинными ногтями по пергаменту и тем самым показывая свое неудовольствие. Юань стоял у паланкина на коленях и в тот же миг, как Вэнь заговорил, прижался лбом к мерзлой земле. Посол шумно вздохнул.

— Говори, Юань. Иначе мы тут весь день проторчим.

Вдалеке послышался заунывный зов сигнального рожка. Юань оглянулся в сторону, откуда приехал.

— Мы нашли их, господин. Они едут.

Вэнь кивнул.

— Ты старший среди моих охранников, Юань. Когда они перестанут выделываться и вопить, скажи мне.

Он опустил шелковые занавеси и начал обвязывать свитки алыми ленточками. Топот коней приближался, и любопытство стало нестерпимым. Со вздохом усталости Вэнь открыл глазок в деревянной стенке паланкина. Только Юань знал об этом глазке, но хранил тайну. Для рабов же все выглядит так, словно хозяин презирает опасность. Надо сохранять достоинство перед рабами, подумал Вэнь и решил чуть позже добавить эту мысль в свои собственные философские записки. Он прикажет переплести и издать свои труды, пообещал он сам себе. Там будет много критики в отношении роли евнухов при дворе в Кайфыне. Глядя в глазок, Вэнь подумал, что лучше будет издать этот труд анонимно.

На три дня задержался Вэнь Чао в улусе Тэмучжина, обсуждая условия сделки. Он с видимым удовольствием принял в дар несколько бурдюков арака, опустил золотые занавеси паланкина, и Юань приказал рабам его поднять.

Оказавшись внутри паланкина, Вэнь тут же зачесался, уверенный, что в юртах точно нахватался вшей. Поручение, как он и ожидал, оказалось тяжким испытанием, но, похоже, эти разбойники жаждут войны с татарами. На что и рассчитывал Тогрул. Это и неудивительно, подумал Вэнь, словно сам был рожден в степях. Даже зимой племена нападают друг на друга. А теперь, когда сквозь мерзлую землю начала пробиваться трава, они снова с готовностью примутся за привычное дело. Так было всегда. Вэнь улыбнулся своим мыслям, читая Сюнь-цзы и проводя время в грезах. По ходу чтения он делал заметки на полях. Министр был прав, отправив со сложным поручением человека с такими дипломатическими способностями, думал он. Коротышка Чжан никогда не сумел бы договориться с этими варварами, даже наобещав им коней и доспехи. Шепелявый евнух наверняка не смог бы скрыть свое отвращение на свадебной церемонии, которую наблюдал вчера Вэнь Чао. Он содрогнулся, вспомнив питье из горячего молока и крови, которое ему поднесли. Сюнь-цзы был бы в восторге от его выдержки. Женщина, Бортэ, была такой же жилистой и суровой, как и ее муж, вспоминал Вэнь. Никакой тонкости. А молодому всаднику она нравится. Ах, много бы Вэнь отдал сейчас за ночь с женщиной из Ивового домика! В этой дикой стране не было таких гладких бедер. Вэнь опять принялся проклинать свою жалкую службу.

Шел четвертый день поездки. Он собирался в очередной раз приказать остановиться для трапезы, когда возвратился из разведки Юань. Вэнь, сидя в паланкине, нетерпеливо прислушивался к приказам Юаня. Необходимость изображать благородного господина, когда вокруг происходят такие интересные события, весьма сокрушала его. Он вздохнул. Любопытство не раз вовлекало его в неприятности.

Когда Юань наконец подошел к паланкину, Вэнь спрятал свои свитки и глотнул, чтобы согреться, прозрачной жидкости, подаренной варварами. По крайней мере, от нее есть польза, хотя по сравнению с рисовым вином, которое он пил дома, арак — лишь вода.

— Почему ты снова тревожишь меня. Юань? — спросил Вэнь. — Я хотел соснуть перед едой.

Но на самом деле от одного только взгляда на встревоженное лицо первого телохранителя у него часто забилось сердце. Нет, надо отдохнуть. Еще немного среди варваров — и он сам начнет хвататься за меч, точно простой солдат. Такая дикая жизнь влияет даже на самых культурных людей.

— Всадники, господин. Татары, — быстро проговорил Юань, коснувшись лбом посеребренной инеем травы.

— И что? Мы ведь в татарских землях? Так что неудивительно, что мы встречаем кого-то из них по дороге на юг, к кераитам. Пусть идут себе, Юань. Если будут мешать, уничтожь их. Ты напрасно меня побеспокоил.

Юань потупил голову, и Вэнь поспешил успокоить своего главного телохранителя. В вопросах чести тот был щекотлив, как евнух.

— Я поторопился, Юань. Ты был прав, предупредив меня.

— Господин, там тридцать воинов. Все они хорошо вооружены, едут на свежих конях. Они могут быть только отрядом из большого улуса.

Вэнь заговорил неспешно, стараясь обуздать свое нетерпение:

— Я не понимаю, какое это имеет отношение к нам, Юань. Они прекрасно знают, что на представителя Срединного Царства нападать не стоит. Скажи им, чтобы шли своей дорогой.

— Я подумал… — начал Юань. — Я подумал, не решишь ли ты послать гонца в улус Тэмучжина, господин. Чтобы предупредить их. Ведь татары, возможно, как раз их и ищут.

Вэнь смотрел на телохранителя и моргал в изумлении.

— Вижу, ты прикипел душой к нашим хозяевам. Это слабость. Юань. Что мне до того, если татары и монголы перебьют друг друга? Разве не это поручил мне первый министр? Честно говоря, на мой взгляд, ты забылся.

Послышался предостерегающий крик — это другой телохранитель сообщал об опасности. Вэнь и Юань услышали приближение всадников. Юань остался на месте.

Вэнь на миг прикрыл глаза. Нет ему покоя в этом краю. Нет тишины. Как только начинает казаться, что наконец он обрел минутку спокойствия, так обязательно кто-нибудь проскачет мимо, выискивая какого-нибудь врага. Тоска по дому охватила его, но он подавил ее. Пока не отзовут, его судьба — быть здесь.

— Если пожелаешь, Юань, скажи им, что мы не видели разбойников. Скажи, что я готовлю своих людей к путешествию перед весной.

— Как пожелаешь, господин.

Вэнь смотрел, как подъезжают татары. Они и правда выглядели так, будто собрались на войну. Однако ему было наплевать и на Тэмучжина, и на его жалкие юрты. Он и слезинки не проронил бы, если б татар вырезали под корень, а заодно и монголов. Может, тогда его наконец отзовут домой.

Юань переговаривался с предводителем, коренастым человеком в толстой меховой одежде. Вэнь содрогнулся от мысли, как тот, наверное, грязен и вонюч. Нет, он сам уж точно не унизится до личных переговоров. Татары были злы, но Вэня это не беспокоило. Его людей отбирали в личную стражу первого министра, и каждый из них стоил полудюжины таких горластых варваров. Юань получил свой меч после победы на общеармейском турнире. В отношении охраны Вэнь был хорошо обеспечен.

Татары бросали яростные взгляды на паланкин и тыкали в его сторону мечами, тогда как Юань неподвижно сидел на коне и качал головой. Только юношеская гордость не давала им уехать, и Вэнь подумал, уж не придется ли ему напоминать о своем высоком положении. Даже немытые татары знают, что посланцы Китая неприкосновенны, однако он все равно вздохнул с облегчением, увидев, что они кончили пререкаться и поехали прочь. Вэнь был даже отчасти разочарован тем, что они не обнажили мечей. Тогда Юань перебил бы их. Он рассеянно думал, готов ли Тэмучжин к сражению с такой силой. Решил, что ему все равно. Найдут ли они монгольский улус, победит ли та или иная сторона. В любом случае будет меньше варваров, тревожащих его сон.

Варвары уехали, а у Вэня вдруг прихватило живот. Раздраженно выдохнув сквозь зубы, он подозвал Юаня и приказал ему поставить маленькую ширму, дабы не облегчаться на глазах у всех. Он делал все возможное, чтобы устроиться с комфортом, но услады двора неизменно преследовали его во сне; а самое главное — он так давно, очень давно не спал с женщиной. Может, если написать униженную просьбу Чжану, тот устроит так, чтобы его отозвали домой? Нет. Эта мысль была невыносима.

Солнце клонилось к закату, заливая степи золотом. Тогда-то Хачиун с Хасаром и наткнулись на труп одного из тех, кого они преследовали. Хачиун, опасаясь ловушки, остался в седле с луком наготове, а Хасар подошел к трупу и ногой перевернул его.

Из живота татарина торчало сломанное древко стрелы. Вся нижняя часть тела почернела от крови, а застывшее лицо было белым как мел. Спутники забрали его коня. Более слабые отпечатки копыт были видны на земле рядом с остальными. Хасар быстро обыскал тело, но если на нем и было что-то ценное, то татары забрали все.

Братья ехали, пока могли различать следы, но сгущающийся сумрак заставил их в конце концов остановиться — иначе они рисковали проехать мимо тех, за кем гнались. Никто из них не сказал ни слова. Они смешали молоко и кровь из вены кобылы Хачиуна. В молчании выпили. Оба видели бесчувственного Тэмучжина на руках у Арслана, а потому страстно желали не упустить врагов.

Спали они плохо. Проснулись еще до рассвета и двинулись в путь, как только солнце осветило следы татар. Переглянувшись, пустились вскачь. Оба были крепки и закаленны. Они не дадут врагам удрать из-за своей усталости.

Отпечатки копыт становились все свежее и все различимее. Хачиун читал следы лучше брата — тому не хватало терпения усвоить все тонкости этого дела. Он спрыгивал с седла и разминал кучки конского помета, узнавая, теплы ли они. Был вечер второго дня, когда он радостно осклабился и ткнул пальцем в темный комок.

— Свежее остальных. Мы догоняем их, брат, — сообщил он Хасару.

Татары почти и не пытались сбить преследователей со следа. Поначалу они хотели запутать погоню, но на второе утро следы уходили почти по прямой, уводя к какому-то месту. Если татары и знали, что их все еще преследуют, то больше не пытались сбить врагов с толку.

— Надеюсь, мы поймаем их до того, как они доберутся до цели, — мрачно проговорил Хасар. — Если они направляются в большой лагерь, мы потеряем и их, и Бортэ.

Хачиун снова взлетел в седло и поморщился. Усталые мускулы начали ныть.

— Они ведь откуда-то пришли, — крикнул он. — Если даже и спасутся, то один из нас поедет назад и приведет остальных. Или отправится с Тэмучжином к кераитам, чтобы объединить силы. Они не уйдут от нас, Хасар. Так или иначе, мы их загоним.

— Если Тэмучжин еще жив, — пробормотал Хасар.

— Он жив, — покачал головой Хачиун. — Даже Волки не смогли убить его. Неужели ты думаешь, что это сможет сделать рана от татарского меча?

— Нашего отца она прикончила, — заметил Хасар.

— И этот долг еще не оплачен, — откликнулся Хачиун с хищным выражением на лице.

На третью ночь они легли спать усталые, с затекшими от скачки руками и ногами. Смесь крови с молоком могла поддерживать их силы бесконечно, но у них не было сменных лошадей, и кобылка уже начала проявлять признаки усталости. Во время погони они получили ушибы. У Хачиуна распухла лодыжка, и трогать ее было больно. Он не говорил брату об этом, но, когда они спешивались, не мог скрыть хромоты. Они уснули в ту ночь глубоким сном. Хачиун проснулся от прикосновения к горлу холодного клинка.

Было темно, хоть глаз выколи, только звезды горели в небе. Он попытался откатиться, но услышал знакомый голос и вздохнул с облегчением.

— Арслан может показать тебе пару тонкостей в чтении следов, Хачиун, — шепнул Тэмучжин ему на ухо. — Рассвело почти. Вы готовы к новому дню?

Хачиун вскочил на ноги и обнял Тэмучжина, а потом и Арслана, совершенно изумив кузнеца этим поступком.

— Мы не можем сильно отставать от них, — сказал Хачиун.

Хасар, спящий в нескольких шагах от них, вдруг перестал храпеть и перевернулся. Хачиун подошел к нему и пнул под ребра.

— Вставай, Хасар, у нас гости.

Они услышали, как вскочил на ноги Хасар и скрипнул лук. Хотя он и спал как убитый, боевая сноровка всегда была при нем.

— Это я, братец, — тихо сказал в темноте Тэмучжин.

Лук снова скрипнул, когда Хасар ослабил тетиву.

— Как твоя голова? — спросил он.

— Развалилась бы, да швы не дают, — отозвался Тэмучжин.

Он смотрел на восток и видел волчий рассвет, серый сумрак перед восходом солнца. Протянул братьям бурдюк арака.

— Быстро пейте — и в седло, — скомандовал он. — Погоня слишком затянулась.

В голосе его слышалась потаенная боль, понятная им всем. Бортэ провела у похитителей три ночи. Они не стали об этом говорить. Арак согрел пустые желудки и придал сил, которых так не хватало. Молока и крови они выпьют потом.

Когда они наконец увидели свою цель, братья и Арслан были уже покрыты пылью и полностью измотаны скачкой. След извивался по холмам, и ясно было, что из-за неровной местности татарские разбойники замедлили бег. Тэмучжин никому не говорил ни слова. Он все время шарил вокруг взглядом — высматривал татар.

Солнце висело низко над горизонтом, когда они достигли гребня холмов и в глубине долины увидели группу всадников. Все четверо спешились и повели коней в поводу, чтобы их труднее было заметить. Тэмучжин положил руку на шею лошади, заставил ее лечь в траву.

— Значит, нынче ночью, — решил он. — Накроем их, когда они будут разбивать лагерь.

— У меня всего три стрелы, — пожаловался Хачиун. — Все, что оставалось в колчане, когда пустился в погоню.

Тэмучжин с каменным лицом повернулся к младшему брату:

— Если сможешь, не убивай их. Я не хочу, чтобы для них все кончилось быстро.

— Ты усложняешь дело, Тэмучжин, — перебил его Арслан, глядя вдаль, на врагов. — Проще наброситься на них и перебить скольких сможем. Не забывай: у них тоже есть мечи и луки.

Тэмучжин пропустил слова Арслана мимо ушей, глядя в глаза Хачиуну.

— Если не будет крайней необходимости, не убивай, — повторил он. — Если Бортэ жива, то она должна видеть, как они умирают. И лучше от ее ножа.

— Понял, — пробормотал Хачиун, вспомнив, как они убили Бектера.

Тогда у Тэмучжина было такое же лицо, но сейчас оно еще страшнее из-за уродливого шва на лбу. Хачиун не смог выдержать яростного взгляда брата и перевел глаза на долину. Татары пересекли открытое пространство и скрылись в густых деревьях.

— Пора и нам, — поднялся Тэмучжин. — Мы должны догнать их до того, как они разобьют лагерь на ночь. Не хочу потерять их в темноте.

Не оглянувшись на соратников, он пустил коня галопом. Он и так знал, что они следуют за ним. Как всегда.

Тогрула, хана кераитов, разбудила первая жена, немилосердно тряхнув его за плечо.

— Вставай, лентяй! — крикнула она, и резкий голос, как обычно, разогнал его сны.

Тогрул застонал и открыл глаза. Эта женщина принесла ему шесть дочерей и ни одного сына. Он раздраженно смотрел на нее, протирая глаза.

— Что ты беспокоишь меня, женщина? Мне снились те времена, когда ты была молода и красива.

В ответ она крепко пнула его в ребра.

— Пришел тот человек, которого ты звал. Со своими голодранцами явился. Вид у них — как у грязных бродяг. Ты будешь целый день валяться в непробудной дреме, пока они обшаривают твои юрты?

Тогрул нахмурился, опустил ноги на холодный пол и осмотрелся по сторонам.

— Не вижу, чем мне подкрепиться, — недовольно проговорил он. — Я к ним что, на голодный желудок пойду?

— Да твое брюхо никогда пустым не бывает, — буркнула она. — Негоже заставлять их ждать, пока ты запихиваешь себе в глотку очередного барана.

— Женщина, напомни, почему я держу тебя? — спросил Тогрул и поднялся с постели. — Что-то я позабыл.

Она фыркнула, а он стал одеваться, двигаясь удивительно быстро для такого крупного человека. Плеснул воды себе на лицо. Жена сунула ему в руку горячую баранину, завернутую в пропитанную жиром лепешку. Он улыбнулся, увидев еду, откусил добрую половину и стал жевать. Рыгнул, уселся, доел мясо, а жена в это время надевала ему башмаки. Он очень любил свою жену.

— Вид у тебя — как у пастуха, — сказала она, когда он направился к двери. — Если спросят, где настоящий хан кераитов, скажи, что ты его слопал.

— Женщина, ты свет моего сердца, — ответил он, пригибая голову, чтобы выйти наружу. Ему вдогонку что-то полетело и стукнулось о дверь. Это жена швырнула в него тем, что под руку подвернулось, и Тогрул хмыкнул.

Настроение его переменилось, когда он увидел воинов, пришедших в улус кераитов. Они спешились, и его тупые сородичи окружили их. Вид у гостей, оказавшихся в такой толпе, был весьма настороженный. Тогрул выдохнул сквозь сжатые пухлые губы, пожалев, что не взял с собой еще еды. В желудке у него заурчало, и он с надеждой подумал, что гости не откажутся от пира в их честь. Тогда жена вряд ли станет его пилить.

Толпа кераитских детишек раздалась, и Тогрул увидел свою стражу. Поискал взглядом Вэня Чао, но китайский посол еще не пробудился ото сна. Подошел к прибывшим, и сердце его упало при виде их малочисленности. И где же та орда, которую обещал Вэнь?

Многие из чужаков озирались по сторонам в восхищении и тревоге. В центре, рядом с лошадьми, стояли пятеро мужчин с жесткими напряженными лицами. Он улыбнулся и пошел к ним навстречу в сопровождении охранников.

— Вы гости в моем доме, — объявил он. — Кто из вас Тэмучжин из рода Волков? Я много слышал о нем.

Самый высокий выступил вперед, коротко кивнул, словно не привык кланяться.

— Уже не из Волков, господин. Я не связан с племенем моего отца. Вот эти люди — мой народ.

Тэмучжин никогда не видел такого толстого человека, как Тогрул. Он пытался не показать своего удивления, но не мог оторвать глаз от хана, который тем временем приветствовал его братьев и Джелме с Арсланом. Тогрулу, видимо, было немногим более тридцати лет, и рукопожатие его было крепким, но плоти было так много, что халат чуть ли по швам не трещал. Лицо у него было круглое, с толстыми складками жира, свисавшими на воротник. Но самым необычным в облике этого человека было его одеяние — такое же, как у Вэня. Волосы Тогрула были забраны назад, словно у китайца, и Тэмучжин не знал, как отнестись к этому человеку. Он не был похож ни на одного хана, каких видел Тэмучжин прежде. Лишь знакомые черты лица да красноватая кожа говорили о том, что Тогрул и Тэмучжин принадлежат одному народу.

Тэмучжин удивленно переглядывался с Хачиуном, а Тогрул тем временем закончил свои приветствия и сложил тяжелые руки на огромном брюхе.

— Зверь пробудился, друзья мои. Вы ведь проголодались с дороги, я угадал?

Он хлопнул в ладоши и приказал принести еды. Тэмучжин наблюдал за толпой, разбежавшейся по юртам, несомненно, с тем, чтобы наготовить еды для своего прожорливого хана. Похоже, они уже привыкли к этому.

— Но я вижу, у тебя наберется лишь три десятка воинов, — заметил Тогрул, пересчитывая про себя новоприбывших. — А Вэнь Чао говорил мне, что у тебя не меньше сотни.

— Я найду больше, — мгновенно ощетинившись, ответил Тэмучжин.

Тогрул изумленно поднял брови.

— Значит, правду говорят, что ты принимаешь к себе бродяг? Они не крадут?

— У меня — нет, — твердо сказал Тэмучжин. — И они хорошо сражаются. Мне говорили, что тебе нужен военный вождь. Если это не так, то я снова уведу их на север.

Тогрул аж глазами захлопал от такого резкого ответа. На мгновение ему захотелось отдать всех своих дочерей в обмен хоть на одного сына. Может, тогда не надо было бы обхаживать дикарей, которые вышли из холмов.

— Вэнь Чао лестно отзывался о тебе, и его словам я верю, — проговорил Тогрул. — Однако мы поговорим обо всем, когда поедим. — Он улыбнулся в предвкушении пира, чуя запахи жарящейся в юртах баранины.

— К северу, в месяце пути отсюда, есть татарский улус, — произнес Тэмучжин, пропустив предложение мимо ушей. — Там не меньше сотни воинов. Если дашь мне тридцать воинов, я привезу тебе татарские головы и покажу, чего мы можем достичь вместе.

Тогрул заморгал. Молодой воин находился в большом чужом улусе, среди множества вооруженных бойцов. Он говорил с человеком, которого ему надо было привлечь на свою сторону, но говорил так, будто бы самому Тогрулу надо склоняться перед ним. Кераит подумал, а не указать ли чужаку его место, но потом передумал.

— И об этом мы обязательно поговорим, — заявил он. — Но если вы не разделите со мной трапезу, я буду оскорблен.

Тэмучжин кивнул. На холодный воздух вынесли блюда с дымящимся мясом, и Тогрул облегченно вздохнул. Глаза новоприбывших не отрывались от еды. Несомненно, этой зимой они недоедали. Посреди улуса разложили костер, и Тогрул кивнул в его сторону, когда пламя разгорелось. Тэмучжин настороженно переглянулся с братьями: один пожал плечами, второй улыбнулся в предвкушении трапезы.

— Хорошо, господин, — неохотно сказал Тэмучжин. — Мы сначала поедим.

— Ты оказал мне великую честь, — отозвался Тогрул, не в силах скрыть язвительности.

Он напомнил себе об обещанных Вэнем землях. Может, этот разбойник действительно поможет ему приблизиться к мечте.

Тэмучжин сердито отер с глаз пот. Доспехи, которые сделал для него Арслан, были куда тяжелее, чем он думал. Ему казалось, что его закатали в ковер, и правая рука стала двигаться гораздо медленнее. Солнце уже взошло, и он с досадой увидел, что Юань даже не вспотел, хотя был в таких же доспехах.

— Еще, — приказал Тэмучжин резким голосом.

Глаза Юаня изумленно сверкнули, и он поклонился, прежде чем поднять меч. Он посоветовал Тэмучжину носить доспехи постоянно, пока они не станут его второй кожей. Но даже через неделю после выступления на татарский улус они двигались слишком медленно. Тэмучжин заставил своих людей упражняться по два часа на закате и на рассвете, в доспехах они были или без. Это замедляло продвижение шестидесяти воинов, выехавших из улуса кераитов, но Юань одобрял его решение. Без тренировок люди в доспехах уподобились бы черепахам, которых он видел дома, на родине. Они, может, и не будут убиты первыми стрелами, но, спешенные, станут легкой добычей.

С помощью кераитских кузнецов Арслан сделал пять доспехов. Вэнь сдержал обещание и дал еще десять, придержав только один для своего личного телохранителя. Юань сам назначил этого человека и прежде, чем уехать, проследил, чтобы тот хорошо усвоил, что от него требуется.

Тэмучжин был в новых доспехах с чешуйками на длинной нагрудной части, еще одна прикрывала живот и пах, а еще две — бедра. Наплечная защита шла от шеи до локтя, и вот с ней у него было больше всего сложностей. Юань то и дело просто делал шаг в сторону и с легкостью уходил от его замедленного удара.

Он читал намерения Тэмучжина по тому, как тот подходил к нему. Молодой хан перенес вес на левую ногу, и Юань угадал, что противник нанесет удар слева направо, снизу вверх. Они дрались на острых стальных клинках, но пока настоящей опасности друг для друга не представляли. Юань был слишком опытен, чтобы ранить противника в учебном поединке, а Тэмучжин никогда не подходил слишком близко.

В последнее мгновение Тэмучжин перенес вес на правую ногу, превратив замах в выпад. Юань быстро переставил назад левую ногу, и клинок скользнул по чешуйке доспеха. Он не боялся получить рану, если удар противника не силен, и этому спокойствию надо было научить и Тэмучжина. На многие удары можно совсем не обращать внимания или отводить их без особых усилий.

Клинок прошел мимо, и Юань резко шагнул вперед и легонько стукнул Тэмучжина по носу рукоятью меча. В тот же миг он резко выдохнул «ха!» и сделал шаг назад.

— Еще, — раздосадованно повторил Тэмучжин и бросился в бой.

Юань не успел даже занять позицию. На сей раз Тэмучжин нанес удар сверху, занеся клинок над головой и резко опустив его. Юань поймал меч противника своим клинком, и они с железным грохотом сошлись грудь в грудь. Тэмучжин подставил Юаню подножку, и тот упал на спину. Юань смотрел на Тэмучжина, лежа на земле и ожидая следующего удара.

— Ну?

— Что — ну? — спросил Тэмучжин. — Теперь я могу пронзить твою грудь мечом.

Юань не двинулся с места.

— Не выйдет. Меня обучали драться в любом положении. — И пока он произносил эти слова, одним ударом подбил ногу противника, и тот свалился.

Тэмучжин вскочил, лицо его было напряженным.

— Если б на мне не висели эти тяжелые доспехи, ты так легко со мной не справился бы, — заявил он.

— Я застрелил бы тебя издали, — парировал Юань. — Или застрелил бы твоего коня, если бы увидел, что ты в доспехах.

Тэмучжин снова поднял меч. Запястья его ныли от усталости, но он намеревался нанести еще один сильный удар, прежде чем сесть в седло и проскакать весь день. Но вдруг замер.

— Тогда нам надо прикрыть и коней, только голову и грудь.

Юань кивнул.

— Я видел такие доспехи. Железные пластинки прикрепляют к коже так же, как на твоих доспехах.

— Ты искусный учитель, Юань, я не говорил тебе? — спросил Тэмучжин.

Юань внимательно смотрел на него, понимая, что Тэмучжин может нанести внезапный удар. В действительности воин до сих пор изумлялся, как это Тэмучжин позволяет побеждать себя снова и снова на глазах у своих людей. Среди дикарей это считалось унижением, но Тэмучжин либо не осознавал, что может потерять уважение людей, либо был равнодушен к этому. Варвары — странный народ, но они с жадностью схватывали все, что Юань рассказывал им о новых доспехах. Ему даже нравилось обсуждать тактику с Тэмучжином и его братьями. Для него было необычно, что его с таким вниманием слушают молодые воины. Когда он охранял Вэня Чао, то знал, что живет для того, чтобы отдать жизнь за посла или, в крайнем случае, перебить как можно больше врагов, прежде чем его самого убьют. Те люди, что пришли вместе с ним в степи, тоже знали свое дело, и Юаню редко приходилось поправлять их. А теперь ему нравилось обучать.

— Еще раз, — крикнул Тэмучжин. — Я нападаю слева.

Юань улыбнулся. Прошлых два раза, когда Тэмучжин предупреждал его, удар шел справа. На ход сражения это не влияло, но попытки сбить его с толку Юаня забавляли.

Тэмучжин напал стремительно, быстрее, чем Юань ожидал. Правое плечо Тэмучжина резко опустилось, и Юань поднял меч. И слишком поздно заметил, что противник продолжает удар слева. Юань мог отвести удар, но решил позволить Тэмучжину кончиком клинка коснуться его горла. И Тэмучжин стоял, задыхаясь от восторга.

— Это уже лучше, — резюмировал Юань. — Ты начинаешь быстрее двигаться в этих доспехах.

Тэмучжин кивнул.

— Ты ведь поддался, да?

Юань позволил себе улыбнуться.

— Когда будешь биться еще лучше, узнаешь, — ответил он.

Татарам было не занимать отваги. Как только их сигнальные рога запели по всей равнине, воины бросились к коням и прыгнули в седла с пронзительными криками, которые донеслись и до слуха отряда Тэмучжина. Его шесть десятков неслись вперед дружно и слаженно, разогнавшись до галопа. Командиры то и дело рявкали на тех, кто слишком вырывался вперед, и поглядывали на Тэмучжина, который тем временем с искусством закаленного воина выпустил первую стрелу.

Юань всегда настаивал, что атаку надо вести единой линией, и преимущество новой тактики проявилось в первом же кровавом столкновении с татарскими передовыми. Когда люди Тэмучжина домчались до них, те уже были утыканы стрелами и валились с седел. Татары разделились, оставив часть воинов стеречь повозки, но все равно противников было больше, чем ожидал Тэмучжин, и они кишели на равнине, как растревоженные осы.

Он промчался сквозь них, оставив позади себя мертвых лошадей и воинов. Татары встречалали врагов по одному, по два, пятерками или десятками. Луки приносили им быструю смерть, и это была такая могучая сила, что нестройное татарское войско не смогло противостоять ей. Тэмучжину казалось, что его сердце ударило лишь несколько раз, а его люди уже оставили за собой след из умирающих врагов и коней, лишенных всадников, повозки приближались с головокружительной скоростью. Он глянул налево и направо, трижды коротко дунул в рог, скомандовав перестроиться полумесяцем. Он чуть было не запоздал с этим приказом, но Юань двинул своих людей, не отставая от Хачиуна и Хасара на правом крыле. Все они, издавая страшные крики, охватили полукругом татарские повозки, скот и самих татар.

Тэмучжин нащупал колчан и обнаружил, что он опустел. Швырнул лук на землю и схватился за меч. Он был в центре полумесяца. Путь ему преграждала тяжело нагруженная войлоком и кожами повозка. Он едва заметил выскочившего наперерез человека, снеся ему голову ударом меча, а после ударил коня пятками и направил его в самую гущу татар. Арслан и еще десять воинов помчались следом за ним, убивая на ходу всех, кто попадался под руку. Женщины и дети в ужасе прятались под повозками, когда всадники проносились мимо, и их вопли были похожи на крики ястребов на ветру.

Перелом наступил внезапно. Один татарин бросил меч, но избежал смерти только потому, что кинулся на землю, когда мимо промчался Хасар. Остальные последовали его примеру, ложась на землю, а Тэмучжин со своими людьми носился по улусу в поисках сопротивляющихся. Не вдруг утихла жажда крови, и хан протрубил в свой рог, приказывая прекратить убийства. Люди его были в свежей крови, но услышали Тэмучжина, остановились и стали счищать кровь с клинков.

Наступила полнейшая тишина. Только что в ушах гремел топот копыт, звучали крики и приказы, и вдруг ничего этого не стало. Тэмучжин в изумлении слушал безмолвие, ожидая, пока его братья подъедут к нему. Где-то завыла женщина, снова заблеяли овцы и козы. Наверное, эти звуки и не затихали во время сражения, но Тэмучжин не слышал их — кровь ревела у него в ушах, так что он становился глухим, а сердце больно и часто билось в груди.

Он натянул поводья, повернул коня, осматривая место схватки. Лагерь был перевернут вверх дном. Те татары, что были еще живы, лежали ничком, неподвижные и со сломленным духом. Он обернулся и посмотрел на дорогу, которой они прорвались в улус, и увидел всадника, каким-то образом уцелевшего во время нападения. Этот человек стоял, разинув рот, настолько ошеломленный, что даже не стал удирать и спасать свою жизнь.

Тэмучжин прищурился.

— Приведи его или убей, — велел он Хачиуну.

Хачиун коротко кивнул и хлопнул Хасара по плечу, прося стрел. У Хасара остались только две, но он отдал их Хачиуну, и тот отцепил лук от седла. С завистливым удивлением Тэмучжин заметил, что брат не бросил ценное оружие.

Хан стоял и смотрел, как Хачиун мчится к татарину. Тот, увидев преследователя, очнулся и повернул коня. Но Хачиун успел подскакать достаточно близко, прежде чем татарин сумел пустить коня галопом. Хачиун пустил стрелу ему в спину. Раненый держался в седле еще несколько мгновений, потом упал, и Хачиун оставил его лежать на месте, повернув к лагерю и подняв лук над головой, показывая этим, что убил врага.

Тэмучжин даже вздрогнул от рева своих воинов. Все они наблюдали за Хачиуном, и его жест высвободил их боевое возбуждение. Те, что сохранили свои луки, воздели их вверх и победно потрясали кулаками. Все случилось так быстро, что они и не успели понять, что сражение окончилось. А теперь их охватила огромная волна радости, знакомая людям, смотревшим в лицо смерти и оставшимся после этого в живых. Мужчины спрыгивали с лошадей на землю. Несколько воинов Тогрула направились к повозкам. Они срывали с них кожи, ощупывая добычу.

Люди Арслана вязали пленников и отнимали у них оружие. На некоторых не было и царапин. С ними обходились жестко, с презрением. После такого сражения они не имели права жить, и Тэмучжину было наплевать на них. Спешившись, он вдруг заметил, что руки у него трясутся. Поспешно вцепился в повод, чтобы скрыть слабость.

От размышлений его оторвал подъехавший к нему Тэмуге. Мальчик остановился рядом и перекинул ногу через седло. Лицо его было белее молока, и потрясен он был до глубины души, но клинок в его руке покрылся кровью, хотя мальчик и смотрел на него так, словно не понимал, как эта вещь могла оказаться у него в руке. Тэмучжин попытался перехватить взгляд брата, похвалить его, но Тэмуге отвернулся, и его вырвало. Тэмучжин отошел в сторону, чтобы брату не было стыдно. Парень придет в себя, и тогда-то его можно будет похвалить.

Тэмучжин стоял среди повозок, чувствуя на себе взгляды командиров. Они чего-то ждали от него, и он поднес руку к глазам, прогоняя мрачные мысли, теснившиеся в голове. Прокашлялся и возвысил голос:

— Арслан! Найди в повозках арак и поставь надежную стражу. Хасар, поставь восемь воинов вокруг лагеря. Татары могут объявиться поблизости. — Он повернулся к Хачиуну, который только что подъехал и лихо спрыгнул с коня. — Пригони сюда пленных, Хачиун, и пусть твой десяток поставит три юрты, и как можно быстрее. Сегодня ночуем здесь.

Этого недостаточно, понял Тэмучжин — воины по-прежнему смотрели на него блестящими глазами и словно улыбались.

— Вы славно бились! — крикнул он. — Все, что захвачено сегодня, — ваше, и пусть добро будет поделено поровну!

В ответ послышались радостные крики, и воины обратили жадные взоры на повозки с татарским добром. Даже одни лошади, без пожитков, означали внезапное богатство для многих, но Тэмучжину было не до ценных трофеев. Битва выиграна, и теперь придется возвращаться к Тогрулу. Конечно, хан кераитов потребует свою долю. Это его право, даже если сам он в бою и не участвовал. Тэмучжин спокойно отдаст ему несколько десятков коней и мечей. Совсем не это его мучило. Он не хотел возвращаться. Мысль о том, что надо будет смиренно отдать хану воинов, которые так славно служат, заставляла его раздраженно стискивать челюсти. Ему нужны были все эти воины, а Тогрул ни о чем думать не хотел, кроме как о китайских землях, обещанных ему в награду. Тэмучжин вдруг наклонился и потрогал траву у себя под ногами. Здесь кого-то убили — капельки крови висели на травинках. Когда Тэмучжин выпрямился, рука его была в кровавых брызгах. Он снова возвысил голос:

— Запомните это. Будете рассказывать детям, как вы сражались плечом к плечу с сыновьями Есугэя. Есть одно племя и одна земля, и границ для нас нет. Это всего лишь начало.

Воины отозвались восторженными криками. Наверное, радовались победе. Но для Тэмучжина это не имело значения.

Пока олхунутский воин тщательно обыскивал его, Тэмучжин стоял, раскинув руки в стороны. Хасар и Арслан вытерпели такое же обшаривание и обхлопывание. Люди, охранявшие юрту Сансара, чувствовали мрачное настроение гостей и обыск устроили тщательнейший. Все трое были в китайских доспехах поверх летних халатов и в шелковых рубахах, отнятых у татар. Тэмучжин гневно глянул на воина, который дотронулся до чешуйки, пришитой к плотной нижней ткани. Какой-то олхунут начал было говорить что-то по поводу доспехов, но Тэмучжин ударил его по руке, словно достоинство его было оскорблено. Он стоял, ожидая встречи со своим злейшим врагом.

Вокруг столпились любопытствующие олхунуты. Они болтали друг с другом и показывали пальцами на странно одетых людей, оторвавших их от утренних трудов. Тэмучжин не увидел среди них старого Шолоя, но злобный дядя уже был здесь. Коке, как когда-то, забрал мечи и исчез в ханской юрте, чтобы объявить об их приходе.

Молодой воин взял мечи с некоторым разочарованием. С первого взгляда было видно, что они не того качества, что были у Тэмучжина прежде. Татарское оружие было грубо сделано, и затачивать эти клинки приходилось чаще, чем мечи Арслана, выкованные из лучшей стали.

— Можешь войти, — наконец сказал один из стражей. — И ты тоже, — указал он на Хасара. — А этот подождет здесь.

Тэмучжин постарался скрыть свое смятение. Он не был уверен, что Хасар сумеет держать себя в руках, но у Хачиуна, который покрепче духом, нынче утром была другая задача. Тэмучжин не снизошел до ответа и нырнул в юрту. В голове бешено носились мысли.

На сей раз Сансар не восседал в огромном кресле, возвышавшемся над всем в юрте, как это бывало при важных встречах. Когда вошел Тэмучжин, он тихонько переговаривался с двумя ближними воинами. Коке стоял в стороне. Мечи, которые ему отдали, были без всякого почтения брошены у стены, словно в знак пренебрежения к их малой ценности.

Когда скрипнула дверь, Сансар прервал разговор и шагнул к креслу. Тэмучжин заметил, что двигается он осторожно, словно кости с возрастом стали хрупкими. Хан по-прежнему напоминал старого змея со своей выбритой головой и глубоко сидящими беспокойными глазами. Тэмучжину было трудно смотреть на него, не выказывая ненависти, но он сумел сохранить равнодушное выражение лица. Олхунутские воины встали по обе стороны от своего господина, сурово глядя на гостей. Тэмучжин заставил себя вспомнить, как показывать свое уважение хану сильного племени.

— Великая честь для меня лицезреть тебя, господин мой Сансар, — сказал он.

— Опять ты, — отозвался Сансар. — Я думал, что уж не увижу тебя больше. Зачем ты потревожил меня в моем доме, Тэмучжин? Вижу тебя чаще, чем собственных жен. Что тебе от меня нужно на этот раз?

Тэмучжин увидел краем глаза, как ухмыляется Коке, и вспыхнул. Заметил, что Хасар раздраженно заерзал и послал брату предупреждающий взгляд.

— Возможно, ты уже слышал о татарском войске, идущем из северных степей, — заговорил он. — Я видел их собственными глазами и пришел предупредить тебя.

Сансар испустил сухой смешок.

— Да все бродяги и пастухи на много дней пути говорят об этом. У олхунутов нет вражды с татарами. Мы сорок лет не заходили так далеко на север. Это было еще до того, как я стал ханом. — Он подался вперед в своем кресле и посмотрел на сидевших перед ним людей. Глаза его сверкнули. — Это ты подтолкнул их к войне, Тэмучжин, своими набегами подтолкнул! Так что теперь сам и расхлебывай. Я боюсь за тебя, честное слово. — Но звучание голоса выдавало его, и Тэмучжин надеялся, что Хасар будет молчать, как ему было велено.

— А они не станут смотреть, есть ли у них с кем кровная вражда или нет, господин мой, — парировал Тэмучжин. — Я видел тысячи воинов, и у них много женщин и детей. Они пришли в наши земли такой силой, какой никто и не помнит.

— Я очень испугался, — ухмыльнулся Сансар. — И что ты намерен делать?

— Заступить им дорогу, — отрезал Тэмучжин. Его спокойствие дрогнуло под откровенно насмешливым взглядом старшего.

— С кераитами? О, я слышал о вашем союзе, Тэмучжин. Вести о таких любопытных вещах расходятся быстро. Но разве этого будет довольно? Не думаю, что Тогрул выставит более трех сотен ради такого пира.

Тэмучжин медленно выдохнул и взял себя в руки.

— Олхунуты — славные лучники, господин мой. Еще с тремя сотнями таких людей я мог бы…

Он осекся, услышав хихиканье Сансара, который обвел взглядом Коке и двоих своих стражей. Сансар заметил, какие гневные лица у Тэмучжина и Хасара, и попытался быть серьезным.

— Прости, но мысль эта… — Он покачал головой. — Ты пришел выпрашивать у меня воинов? Надеешься, что все олхунуты пойдут под твое начало? Нет.

— Татары перебьют нас поодиночке, племя за племенем, — сказал Тэмучжин и сделал шаг вперед, убеждая хана. Стражники заметили это движение и подобрались. Но Тэмучжин не стал обращать на них внимания. — И сколько же ты проживешь, если будут разбиты кераиты? Сколько проживут меркиты, найманы, Волки? Мы так давно разобщены, что, боюсь, ты забыл, что мы один народ.

Сансар застыл, глядя на Тэмучжина глубоко посаженными глазами.

— Кераиты мне не братья, — сказал он наконец почти шепотом. — Олхунуты стали сильными без их помощи. Так что бейся или беги один, Тэмучжин. Своих воинов я тебе не дам. Вот мой ответ. Другого от меня не получишь.

Тэмучжин помолчал несколько мгновений. И когда он заговорил, каждое слово будто бы вырывали из него силой.

— У меня есть мешки серебряных слитков, которые я захватил у татар. Дай цену за человека, и я куплю их.

Сансар запрокинул было голову, чтобы рассмеяться, и тут Тэмучжин сделал быстрое движение. Он рывком оторвал железную пластинку из своего доспеха и, прыгнув вперед, всадил ее в горло Сансара. Кровь брызнула ему в лицо, когда он вырвал чешуйку; руки Сансара цеплялись за него, но он и замечал этого.

Стражники не были готовы к такому повороту событий. Когда они очнулись и схватились за мечи, Хасар уже был рядом. Он сломал кулаком нос ближайшему воину. У него в руках тоже была железная заточенная пластинка, сорванная с того места, где они с Тэмучжином ослабили доспех. Резким движением перерезал ею горло второго стражника. Тот споткнулся, попятился, с глухим стуком рухнул на деревянный пол и стал судорожно колотить ногами. Умирая, он испражнился, и вонь заполнила юрту.

Тэмучжин отшвырнул от себя труп хана. Он весь был в крови и тяжело дышал. Стражник, которого ударил Хасар, в безумной ярости стал тыкать в него мечом, но Хасар схватил меч погибшего стражника. Тэмучжин прыгнул на олхунута, повалил наземь и стал держать его, а Хасар вонзил меч в грудь воину и вращал, пока тот не затих.

Только Коке остался стоять, разинув рот в безумном ужасе. Тэмучжин и Хасар повернулись к нему, и он попятился к стене, споткнулся о татарские мечи. В отчаянии схватил один из них и вырвал из ножен. Тэмучжин и Хасар переглянулись. Старший брат взял себе меч, и братья с угрожающими лицами двинулись к нему.

— Я твой двоюродный брат, — забормотал Коке. Его рука с мечом заметно дрожала. — Хотя бы ради твоей матери оставь мне жизнь.

Тэмучжин услышал снаружи тревожные крики. Вокруг юрты собирались олхунутские воины, и жизнь его была на волоске.

— Брось меч — будешь жить, — предложил он.

Хасар посмотрел на брата, но тот покачал головой. Меч Коке со звоном упал на пол.

— Иди же, — велел Тэмучжин. — Беги, если хочешь, ты мне не нужен.

Коке чуть дверь не снес, торопясь убежать. Тэмучжин с Хасаром несколько мгновений стояли молча, глядя на перерезанное горло хана олхунутов. Без единого слова Хасар подошел к креслу и пнул труп, так что тот сполз на пол и распластался у ног братьев, словно был лишен костей.

— Когда встретишь моего отца, расскажи ему, как ты умер, — шепнул Хасар мертвому хану.

Тэмучжин заметил два знакомых меча на стене и взял их. Они оба слышали крики и звон оружия снаружи. Он посмотрел на Хасара холодными желтыми глазами:

— Ну, брат, готов умереть?

Никогда олхунуты не подходили к кераитам близко, разве что между ними была война, поэтому воины с каждой стороны вели себя беспокойно. Оба племени кочевали, так как Тогрул держал расстояние между своим племенем и идущими на юг татарами.

Тэмучжин отправил Хачиуна вперед предупредить Тогрула, но кераиты все равно вооружились и сели на коней, организовав оборону центра улуса. Сигнальные рога печально звучали в холодном воздухе. Тэмучжин подвел народ своей матери поближе, на расстояние одного полета стрелы, и оба племени смогли увидеть друг друга. Он приказал всем остановиться и вместе с Хасаром, Арсланом и десятком телохранителей Сансара выехал в центр. Своих людей он оставил при повозках отражать нападения, с какой бы стороны они ни угрожали. Напряжением был пропитан воздух, так что незачем было приказывать людям держаться настороже. Даже при отступлении кераитов на юг татары были всего в паре недель пути, а Тэмучжин еще не был готов их встретить.

Он спешился и оставил коня пастись на зеленой траве. Заметил Тогрула вдалеке и рассеянно подумал: где же он найдет коня, который выдержал бы вес хана кераитов? И увидел, что Тогрул взбирается в повозку, запряженную двумя вороными меринами, и направляется к его отряду. С ним ехал Вэнь Чао, а кераитские воины окружали их плотным кольцом, держа наготове луки и мечи.

Тэмучжин поднял руки, показывая, что они пусты. Жест был бессмысленным, если учесть, что его окружали вооруженные воины. Но Тэмучжин не желал тревожить Тогрула еще больше. Ему нужна была поддержка жирного хана.

— Будь гостем в моем лагере, Тогрул, хан кераитов? — крикнул Тэмучжин. — Ты мой почетный гость!

Тогрул с нарочитой осторожностью спустился на землю. Его мясистое лицо было словно каменное. Когда он приблизился к Тэмучжину на расстояние вытянутой руки, посмотрел ему за спину, на ряды воинов и олхунутов, выстроенных боевым порядком. Бойцов было почти столько же, сколько у него самого, и прежде чем начать говорить, хан задумчиво пожевал нижнюю губу.

— Принимаю, Тэмучжин, — проговорил он. Что-то во взгляде Тэмучжина заставило его насторожиться еще более. — Теперь ты хан олхунутов? Как это понять?

Тэмучжин тщательно выбирал слова:

— Я потребовал этого по праву крови своей матери и жены. Сансар мертв, и они пошли за мной воевать против татар.

Зная привычки толстого хана, Тэмучжин приказал развести костры и наготовить еды сразу, как только олхунуты остановились на равнине. Пока он говорил с Тогрулом, поднесли огромные блюда жареной баранины и козлятины, а на земле расстелили белые войлочные кошмы. Согласно обычаю Тэмучжин, будучи хозяином, должен был сесть последним, но ему хотелось, чтобы Тогрул чувствовал себя непринужденно, а потому первым уселся на войлок, подобрав ноги. Хану кераитов ничего не оставалось, как устроиться напротив него и пригласить жестом Вэня Чао сесть рядом. Тэмучжин расслабился и не стал смотреть, где занимают места Хасар и Арслан. Чтобы сравнять силы, там село столько же кераитских воинов. За спиной у Тэмучжина ждали олхунуты, в молчании глядя на своего нового хана.

Юань тоже опустился на толстый войлок, однако потупил взгляд и на Тэмучжина не смотрел. Вэнь Чао глянул на своего главного телохранителя и нахмурился.

— Если никто не спрашивает, Тэмучжин, — начал Тогрул, — то спрошу я: как случилось так, что ты выехал с десятком воинов, а вернулся с великим племенем?

Прежде чем ответить, Тэмучжин знаком приказал принести еду. Тогрул начал есть почти машинально, и руки его работали независимо от внимательных глаз.

— Отец-небо взирает на меня благосклонно, — произнес Тэмучжин. — Он вознаграждает тех, кто отвечает на угрозу нашим землям.

Он не хотел рассказывать, как убил Сансара в его собственной юрте человеку, который был ему нужен союзником. Слишком легко тогда будет заставить Тогрула бояться собственного полководца. Но тот явно не был удовлетворен ответом и уже открыл рот, чтобы спросить что-то, роняя при этом на одежду пережеванное мясо. И прежде чем Тогрул успел заговорить, Тэмучжин быстро произнес:

— Я потребовал власти по праву крови, Тогрул, и мне не отказали. Да и что за дело до того, раз теперь у нас есть достаточно людей, чтобы сломать татарам, когда они придут, спину.

— Скольких ты привел? — спросил Тогрул, усердно двигая челюстями.

— Три сотни хорошо вооруженных всадников, — отвечал Тэмучжин. — Ты можешь выставить не меньше.

— У татар больше тысячи. Ведь так ты говорил? — ввернул Вэнь Чао.

Тэмучжин обратил взгляд желтых глаз на китайского посла. Он чувствовал на себе взгляд Юаня и думал, сколько знает Вэнь Чао. Все ли рассказал ему Юань?

— Это будет нелегко, — обратился Тэмучжин к Тогрулу, будто и не слышал слов посла. — Нам понадобится много китайских доспехов. У олхунутов двое кузнецов, они умеют ковать доспехи и мечи. Я уже отдал приказ. И еще нам понадобятся доспехи для коней, из кожи и железных пластин, чтобы прикрыть шею и грудь. — Он помолчал, наблюдая, как Тогрул сражается с аппетитным куском мяса, и продолжил: — Я уже показал, как успешны наши выступления против небольших отрядов, хотя и тогда нас превосходили числом. Татары не нападают строем, как мы, они не знают построения полумесяцем. — Он бросил короткий взгляд на Вэня Чао. — Я не боюсь их превосходства в числе.

— Но тем не менее требуешь, чтобы я рискнул всем, — покачал головой Тогрул.

И тут Вэнь Чао оборвал их разговор.

— Войско татар надо сокрушить, господин мой хан, — тихо обратился он к Тогрулу. — Мои хозяева не забудут твоих услуг. Когда битва окончится, тебя будут ждать отмеренные для тебя и твоего народа земли. Там ты станешь царем, и никогда больше не будешь знать ни войны, ни голода.

И Тэмучжин утвердился в мысли, что Вэнь Чао имеет особую власть над жирным ханом. Его неприязнь к китайскому послу сильно возросла. Хотя нужды у них были одни, ему не нравилось, что человек из его народа идет как раб на поводу у чужеземца.

Чтобы скрыть свое раздражение, Тэмучжин принялся за еду. Ему нравился вкус олхунутских трав. Он заметил, что только теперь Вэнь Чао последовал его примеру — потянулся к блюду. Этот человек слишком привык к интригам, подумал Тэмучжин. Это делает его опасным.

Тогрул тоже заметил это движение и задумчиво посмотрел на мясо у себя в руке, а после пожал плечами и забросил его в рот.

— Ты хочешь вести кераитов? — спросил Тогрул.

— В этом бою — да, как и прежде водил, — откликнулся Тэмучжин. В этом была вся суть, он не мог винить Тогрула за его страхи. — Теперь у меня есть свое племя. Многие ищут у меня безопасности и руководства, Тогрул. Когда разобьем татар, я отправлюсь на юг, в более теплые края, примерно на год. Мне надоел холодный север. Смерть моего отца отомщена, и теперь, возможно, я обрету покой, выращу сыновей и дочерей.

— А ради чего еще нам биться? — пробормотал Тогрул. — Хорошо же, Тэмучжин. Ты получишь людей, сколько надо. Получишь моих кераитов, но когда покончим с татарами, они вместе со мной пойдут на восток, в новые земли. Не думай, что они останутся, когда враги не будут больше угрожать.

Тэмучжин кивнул и протянул руку. Жирные пальцы Тогрула сомкнулись вокруг его ладони, глаза их встретились. Оба друг другу не доверяли.

— Теперь, думаю, моя мать и жена захотят поговорить со своей родней, — заметил Тэмучжин, крепко пожимая руку Тогрула.

— Я пришлю их к тебе, — кивнул хан, и Тэмучжин почувствовал, что в груди тают остатки напряжения.

Под треск и рев железных факелов на ночном ветру Илак вступил в совместный лагерь. Тэмучжин отправил Арслана передать хану приглашение, как только Волки остановились. Сам он не пожелал идти. Увидев Илака, шагавшего мимо юрт туда, где сидел он сам с братьями, Тэмучжин еще не знал, выпустит ли Волка живым. Напасть на гостя — преступление, которое запятнало бы и его, и олхунутов, и кераитов, но он думал, что, возможно, Илака удастся заставить нарушить обычай, и тогда появится законное право убить его.

Илак раздался с тех пор, как Тэмучжин видел его в последний раз. Голова его была выбрита, лишь одна заплетенная в косичку прядь болталась при ходьбе. Поверх рубахи и штанов на нем был тяжелый черный халат, подбитый темным мехом. Тэмучжин сузил глаза, узнав рукоять меча в виде волчьей головы, висевшего на бедре Илака. А Волк шел среди юрт, не оглядываясь по сторонам, не отрывая взгляда от фигур у центрального костра. Рядом с ним шел Толуй, еще более огромный и могучий, чем был несколько лет назад.

Чтобы показать, что ему наплевать на пришедшего человека, Тэмучжин хотел остаться сидеть, но не смог. Когда Илак и Толуй приблизились, он встал, и его братья тоже, словно по сигналу. Тогрул увидел, как они все подобрались, и со вздохом поднялся сам. За спиной его выпрямились Юань и десяток его лучших телохранителей. Что бы там ни задумал Илак, его жизни придет конец, подай он малейший повод.

Взгляд Илака перешел с Тэмучжина на Хасара и Хачиуна. Гость нахмурился, увидев и Тэмуге. Он не узнал младшего сына Есугэя, хотя заметил страх в его глазах.

В глазах других страха не было. Все они были готовы наброситься на него — бледные, напряженные, с колотящимися сердцами. Всем хан Волков являлся во сне, и они убивали его тысячи раз и просыпались в ярости. Хачиун и Хасар в последний раз видели Илака, когда он уводил Волков, бросив семью прежнего хана умирать в степи накануне зимы. Все, что они претерпели с того дня, можно было бросить к его ногам. В их воображении он приобрел черты чудовища, и странно было видеть перед собой обычного человека, постаревшего, но еще сильного. Трудно было оставаться невозмутимыми.

Взгляд Толуя был прикован к Тэмучжину. Желтые глаза не отпускали его. У него тоже были свои воспоминания, но сейчас он был куда менее уверен в себе, чем тогда, когда схватил сына Есугэя и привез его к своему хану. Он умел издеваться над слабыми и пресмыкаться перед имеющими власть, но не знал, как отвечать Тэмучжину, потому растерянно отвел взгляд.

Первым заговорил Тогрул, когда почуял, что молчание стало слишком взрывоопасным.

— Будь гостем, — предложил он. — Не поужинаешь ли с нами?

Илак кивнул, не сводя взгляда с братьев.

— Поужинаю, — отозвался он.

От звука его голоса Тэмучжина охватил новый приступ ненависти, но он вместе с прочими опустился на войлочную кошму, глядя, не потянутся ли к оружию Илак или Толуй. Его собственный меч лежал под рукой, и он не позволял себе расслабиться. Сансар тоже считал, что уж в собственной юрте он в безопасности.

Обеими руками Илак взял чашу соленого чая, и только тогда Тэмучжин взял свою и выпил, не ощущая вкуса. Он молчал. Как гость, Илак должен был заговорить первым, и Тэмучжин спрятал свое нетерпение за чашей.

— В прошлом мы были врагами, — начал было Илак, осушив свою чашу.

— Мы и сейчас враги, — перебил его Тэмучжин.

Илак повернулся к нему и сидел теперь неподвижно. Среди стольких людей, готовых вцепиться ему в глотку, он делал вид, что спокоен, хотя глаза его налились кровью так, словно он налился перед встречей.

— Может, это и верно, однако я не за этим приехал сегодня, — спокойно сказал Илак. — Племена судачат о том, что татары идут на юг. Это ты подтолкнул их к войне своими нападениями.

— И что с того? — отрезал Тэмучжин.

Илак натянуто улыбнулся. В нем закипал гнев. Давно уже с ним никто так резко не разговаривал.

— На равнинах не осталось бродяг, — продолжал Илак. — Они присоединились к тебе, чтобы встать против общего врага.

Тэмучжин вдруг понял, зачем Илак привел Волков. Он чуть приоткрыл рот, но не сказал ничего, позволяя Илаку самому закончить мысль.

— Я много слышал о молодом Волке, который изводит татар набегами, — продолжал Илак. — Твое имя славно теперь в степях. Твой отец гордился бы тобой.

Тэмучжин чуть не бросился на него. Ярость клокотала в горле, как кровавая желчь. Он с огромным трудом владел собой, и Илак, почуяв это, внимательно наблюдал за ним.

— Я не знал, что ты сумел объединить олхунутов с кераитами, пока Волки не начали кочевать. Но мне сдается, что тебе все же нужны мои люди, чтобы сокрушить татар и загнать их обратно на север.

— И сколько у тебя? — осведомился Тогрул.

Илак пожал плечами.

— Сто сорок. — Он посмотрел на Тэмучжина. — Их достоинства ты знаешь.

— Они нам не нужны, — отрезал Тэмучжин. — Теперь я хан олхунутов. Ты нам не нужен.

— Верно, ты не в таком отчаянном положении, как я думал, — улыбнулся Илак. — Но тебе по-прежнему нужны все всадники, каких ты только можешь найти, если мои сведения о числе твоих воинов верны. Иметь Волков с собой означает, что в живых останется больше людей из твоего племени. И ты это понимаешь.

— А что взамен? Ты же не задаром дашь воинов, — заметил Тэмучжин.

— У татар есть серебро и кони, — отвечал Илак. — У них есть женщины. Это войско состоит из многих племен. У них должно быть много добра при себе.

— Значит, тебя пригнала сюда жадность, — ухмыльнулся Тэмучжин.

Илак слегка покраснел от гнева, и Толуй рядом с ним заерзал, задетый замечанием.

— Волки одни не выстоят, — признался Илак. — Нам придется уйти на юг, когда приблизятся татары. Услышав, что кераиты остаются и что твои молодцы с ними, я подумал, что ты забудешь наши раздоры. Но что бы там ни было, это дела не меняет. Тебе нужны Волки. Я нужен тебе.

— За шестую добычи, — пробормотал Тогрул.

Илак глянул на него, пряча отвращение к жирному кераитскому хану.

— Если их встретят три хана, то и добычу делим на три части.

— Я не стану торговаться как купец, — отрезал Тэмучжин, прежде чем Тогрул успел ответить. — Я еще не сказал, что принимаю тебя.

— Ты не сможешь помешать мне драться с татарами, если я того пожелаю, — негромко сказал Илак. — И нет стыда в том, чтобы обсуждать дележку, которая непременно начнется, когда враги будут разбиты.

— Да я могу помешать тебе одним словом, — не согласился Тэмучжин. — Я могу сначала разбить Волков. — Гнев овладел им; он понимал, что ведет себя как глупец, но ничего поделать с собой не мог. Он стал подниматься.

— Ты не сделаешь этого с семьями, — уверенно начал Илак, останавливая его жестом. — А если бы и сделал — только отдал бы ветру жизни, необходимые тебе для сражения с татарами. Что толку резать друг друга? Мне говорили, Тэмучжин, что ты человек проницательный. Так покажи сейчас свою проницательность.

Все собравшиеся уставились на Тэмучжина в ожидании ответа. Он ощутил их взгляды, разжал загрубевший кулак и овладел собой, отвел руку подальше от меча. Илак не шевелился — иначе смерть настигла бы его в тот же миг. Увидев, как отважен его враг, Тэмучжин устыдился. Он вспомнил о тех временах, когда был мальчиком среди мужей. Он понимал, что без воинов Илака ему не обойтись, если, конечно, он сумеет принять этот союз.

— Твои Волки будут подчиняться моим приказам? А ты сам? — спросил Тэмучжин.

— В сражении только один командир, — отвечал Илак. — Дай мне под начало крыло. И я устремлюсь на поле битвы, подобно другим твоим воинам.

Тэмучжин покачал головой.

— Ты не знаешь наших сигналов рогов, ты не знаешь построений, которые ведомы другим. Это тебе не просто скакать вперед да убивать скольких получится.

Илак отвел взгляд. Он еще не знал толком, что его ожидает, когда велел Волкам свертывать юрты и готовиться к перекочевке. Он думал, что хочет захватить добро разбитых татарами племен, но в глубине души, как истинный волк, чувствовал запах крови и не мог противостоять этому зову. За всю его жизнь в степях не являлось ничего подобного татарскому войску. Есугэй сразился бы с этим невиданным войском, и весть о том, что его сыновья будут противостоять идущему на юг воинству, уязвило душу Илака.

Однако он ожидал, что встретит людей, дрожащих от страха, и думал, что они с радостью примут его. Но олхунуты были уже в союзе с кераитами, так что ценность воинов Илака оказалась для Тэмучжина не столь велика. Илак собирался вытребовать половину добычи, а вместо этого встретил холодность и надменность сыновей Есугэя. Но он уже принял решение. Он не мог плюнуть на все и увести Волков. Власть его над племенем пошатнется, если воины поймут, что их предводителя отвергли. В пляшущем свете факелов он видел десятки юрт; они растворялись в темноте. Вид такого множества воинов дразнил Илака, будил мечты. Чего только не может достичь человек, когда у него за спиной столько людей! Если сыновья Есугэя падут в битве, их люди будут напуганы и растеряются. И тогда они смогут пополнить ряды Волков.

— Мои люди будут слушать тебя — через меня, — наконец произнес он.

Тэмучжин подался вперед.

— Но после, когда мы выпустим татарам кишки, мы уладим одно наше старое дельце. Я требую власти над Волками, как старший из оставшихся в живых сыновей Есугэя. Будешь ли ты биться со мной вот этим самым мечом, который ты носишь, будто он твой?

— Он и есть мой, — отрезал Илак. Лицо его окаменело.

Тишина опустилась на лагерь. Тогрул посмотрел на двух мужчин и понял, какую ненависть они так тщательно скрывали под напускной вежливостью. Илак старался сидеть неподвижно, будто в раздумьях. Он знал, что Тэмучжин желает его смерти. Он рассчитывал включить оставшихся в живых воинов Тэмучжина в число Волков, забрать их из мертвых рук сына Есугэя. Но вместо разбойника встретил хана олхунутов, и ставки возросли в сотни раз. Возможно, духи теперь за Тэмучжина, хотя и не были благосклонны к нему прежде.

— Когда татары будут разгромлены, я встречусь с тобой, — решил он. — Уж не упущу случая.

Тэмучжин вдруг встал, и воины потянулись к оружию. Илак сидел, как каменное изваяние, и смотрел на него снизу вверх, но тот глядел мимо него.

Оэлун медленно шла к собравшимся, словно она была в бреду. Илак обернулся, чтобы посмотреть, кто привлек внимание Тэмучжина, увидел лицо вдовы Есугэя и вскочил, поднялся и Толуй.

Оэлун была бледна. Илак смотрел на нее: вот она провела кончиком языка по нижней губе, словно змея выстрелила своим жалом. Он встретился с женщиной взглядом, и она рванулась вперед, подняв руки, чтобы нанести удар.

Хачиун встал между ними, прежде чем Оэлун успела добраться до хана Волков. Он крепко держал мать, а она размахивала руками, целя, словно когтями, в лицо Илака. Она не дотянулась до него, а Илак не произнес ни слова, чувствуя, что Тэмучжин стоит наготове у него за спиной. Оэлун пыталась освободиться. Глаза ее нашли старшего сына.

— Как ты можешь отпустить его живым после всего, что он с нами сделал? — кричала она, вырываясь из хватки Хачиуна.

Тэмучжин покачал головой:

— Мать, он гость у моего костра. Когда мы разобьем татар, я получу Волков после него или он получит олхунутов.

Илак повернулся к своим людям, и Тэмучжин зло усмехнулся:

— Разве ты не этого хочешь, Илак? Я вижу, юрт в твоем улусе не прибавилось с тех пор, как ты бросил нас помирать в степи. Отец-небо отвернулся от Волков, когда они были под твоей властью, но так больше не будет.

Илак хмыкнул и расправил плечи.

— Я сказал все, что хотел. Когда мы пойдем в бой, ты увидишь, что твоим левым крылом командует лучший воин. А потом преподам тебе хороший урок: на этот раз не выпущу живым.

— Возвращайся в свои юрты, Илак, — завершил разговор Тэмучжин. — На рассвете я начну обучать твоих воинов.

В сражении с татарами погибло больше двух сотен воинов. Войска Тэмучжина еще не успели покинуть место сражения, а небо уже заполонили ястребы, стервятники и вороны, склоны холмов зашевелились крыльями хищных птиц, расхаживающих между трупами. Они кричали и дрались над добычей. Тэмучжин приказал, чтобы между олхунутами, кераитами и Волками не делали различий. Шаманы трех племен забыли взаимную неприязнь и вместе пели погребальные заклинания, а воины наблюдали за кружащими в вышине птицами-падальщиками. Еще не успел закончиться обряд, как лохматые черные стервятники стали опускаться на землю и прыжками передвигаться среди мертвых, поглядывая на живых темными глазами.

Тела татар оставили там, где они и лежали. В конце дня повозки двинулись к главному улусу. Тэмучжин с братьями ехал во главе войска, за ним следовали телохранители-Волки. Не будь он сыном прежнего хана, его могли бы убить сразу же после гибели Илака, но Басан отдал ему отцовский меч, а потому никто даже и не помыслил причинить ему зло. Хотя Волки и не ликовали, как олхунуты и кераиты, они были стойкими воинами и теперь принадлежали ему. Толуй, весь подобравшись, ехал со всеми, и на лице его были видны следы побоев. Накануне вечером Хасар с Хачиуном тихонько отвели его в сторону, и теперь он старался не попадаться им на глаза.

Когда войско достигло улуса Тогрула, навстречу выбежали женщины — обнять мужей и сыновей. В тревоге они высматривали дорогие лица среди толпы воинов. Слышались вопли радости и скорби, и вся степь кипела радостным шумом.

Тэмучжин пустил свою усталую кобылку рысью в ту сторону, где стоял Тогрул, а рядом с ним — Вэнь Чао. Хан кераитов оставил небольшую охрану для своего племени, и теперь эти воины отводили глаза под взглядом Тэмучжина. Они не были с ним в бою.

Тэмучжин спешился.

— Мы сломали им хребет, Тогрул. На юг они больше не сунутся.

— А где хан Волков? — спросил Тогрул, глядя на воинов и их семьи.

Тэмучжин пожал плечами.

— Он перед тобой, — сообщил он. — Я взял себе это племя.

Он отвернулся с усталым видом и стал отдавать распоряжения братьям, а потому не видел, как изменилось лицо Тогрула. Все чуяли запах шипящей на углях баранины, и воины, что вернулись с поля боя, радовались предстоящему угощению. Они проголодались после целого дня сражения, и пока они не наедятся и не напьются вдоволь, ничего нельзя будет сделать.

Вэнь Чао увидел едущего к нему Юаня с окровавленной повязкой на ноге. Тэмучжин направился к юрте, где его поджидала жена. Вэнь Чао терпеливо смотрел, как Юань спешивается и преклоняет перед ним колено.

— Нам неизвестны подробности сражения, Юань. Ты должен рассказать нам, что видел.

— Как пожелаешь, хозяин, — согласился Юань, уставившись в землю.

На закате летнего дня у подножия черной горы раскинулся монгольский улус. Огромный, он все равно казался маленьким по сравнению с равниной. Насколько хватало глаз, стояли юрты, а между ними горели костры. Вечно голодные лошади, козы, овцы и яки щипали неподалеку траву, оставляя за собой голую землю. Утром скот уводили к реке, на хорошие пастбища, а к ночи пригоняли обратно к юртам. Хотя Чингис обещал мир, подозрения и недовольство росли с каждым днем. Никогда еще столько народу не собиралось вместе, и многие чувствовали, что находятся среди врагов. Обиды, вымышленные и подлинные, витали в воздухе. Вечерами, несмотря на запрет, между молодыми воинами часто завязывались потасовки. Каждое утро находили пару-тройку трупов тех, кто пытался свести старые счеты. Племена тихо роптали, ожидая, когда же наконец станет известно, зачем их собрали в этом месте, так далеко от родных кочевий.

Среди многочисленных шатров и повозок, в самом центре, стояла юрта Чингиса — юрта, какой в степях еще не видывали. Она была намного выше и шире остальных, с более прочным каркасом. Разбирать тяжелый шатер было нелегко, и потому его перевозили на повозке, запряженной восемью быками. С наступлением ночи сотни воинов подходили к юрте — просто поглазеть.

В юрте заправленные бараньим жиром светильники чадили, бросали на людей теплые отсветы. На войлочных стенах висели шелковые боевые знамена, однако Чингис, не любивший кичиться богатством, сидел на грубой деревянной скамье. Его братья лежали на груде лошадиных попон и седел, пили чай и лениво переговаривались.

Перед Чингисханом сидел взволнованный молодой воин, все еще разгоряченный после долгой дороги. Казалось, люди в окружении хана не обращают на него внимания, но гонец понимал, что они настороже и в любую минуту готовы схватиться за оружие. Гонец принес известие о решении своего народа. Он искренне надеялся: старейшины знают, что делают.

— Если ты допил чай, я тебя выслушаю, — сказал Чингис.

Гонец поставил пиалу на пол, сглотнул, закрыл глаза и начал:

— Вот слова Барчука, правителя уйгуров.

Едва он заговорил, смех и веселая болтовня смолкли. Юноша понимал, что все сейчас слушают только его, и волновался еще сильнее.

— С большой радостью я услышал о твоей славе, мой повелитель. Уйгуры долго ждали дня, когда наши народы узнают друг друга и поднимутся вместе. И вот взошло солнце. Река освободилась ото льда. Ты хан ханов, великий гурхан, ты поведешь нас за собой. Мои знания и сила принадлежат тебе.

Посланец замолчал и отер со лба пот. Открыв глаза, он заметил вопросительный взгляд Чингиса и похолодел от страха.

— Прекрасные слова, — заметил Чингисхан, — но где сами уйгуры? У них был целый год, чтобы добраться сюда. Если я должен привести их…

Он недоговорил. В воздухе повисла угроза.

Гонец торопливо ответил:

— Повелитель, только на постройку повозок у нас ушли месяцы. Вот уже много поколений мой народ не кочевал. Пришлось разобрать пять больших храмов, пронумеровать каждый камень, — чтобы можно было возвести их заново. А все наши свитки с письменами вывозили на двенадцати тяжелогруженых повозках.

— Вы владеете грамотой? — спросил Чингис и, заинтересованный, подался вперед.

Гонец с гордостью кивнул.

— Уже много лет, повелитель. Мы, когда торговали с западными народами, пользовались любой возможностью, чтобы приобрести их рукописи. Наш хан — весьма ученый человек и даже копировал работы мудрецов из Цзинь и Си Ся.

— Значит, я должен привечать учителей и грамотеев? — насмешливо осведомился Чингис. — Как вы будете сражаться — свитками?

Посланец покраснел, а все остальные рассмеялись.

— У нас еще четыре тысячи воинов, повелитель. Они пойдут за Барчуком куда угодно.

— Они пойдут за мной, или их бездыханные тела усеют степь, — перебил хан.

Какое-то мгновение гонец в замешательстве смотрел на него, затем молча опустил взгляд на гладко выструганный деревянный пол.

Чингис подавил гнев.

— Так ты не сказал, когда эти уйгурские ученые будут здесь, — произнес он.

— Я опередил их всего на несколько дней, повелитель. Три луны назад, когда меня послали к тебе, они уже были готовы отправиться в путь. Повелитель, запасись терпением еще ненадолго.

— Ради четырех тысяч воинов я подожду, — промолвил Чингис, размышляя о чем-то. — Тебе знакомо цзиньское письмо?

— Я неграмотный, повелитель. Наш хан умеет читать и писать на их языке.

— А в ваших рукописях сказано, как захватить город, построенный из камня?

— Мне не доводилось слышать ни о чем подобном. Цзинь-цы пишут о философии — копируют слова Будды, Кунфуция и Лао-цзы. У них нет работ о военном деле, а если и есть, чужеземцам их не показывают.

— Значит, от ваших свитков с письменами никакой пользы, — сердито бросил Чингисхан. — Иди и поешь чего-нибудь, только будь осторожен, не то твое хвастовство доведет до драки. А я посмотрю, что представляют собой уйгуры, когда они наконец появятся.

Гонец низко поклонился и вышел. Едва покинув дымную юрту, он облегченно вздохнул и еще раз подумал о том, понимает ли их хан, что пообещал. Уйгуры больше себе не хозяева.

Юноша оглянулся и увидел, что вокруг, насколько хватает глаз, мерцают огоньки костров. По одному слову человека, с которым он только что разговаривал, тысячи тысяч двинутся в любом направлении. Возможно, у хана уйгуров просто не было выбора.

Чингис окинул младшего брата настороженным взглядом. Тэмуге целое утро рассказывал всем желающим о том, как Кокэчу его исцелил. В огромном тесном лагере слухи распространялись быстро. К полудню новость пойдет гулять по степи.

— Откуда ты знаешь, что это не грыжа? — спросил Чингис, глядя на брата.

Казалось, Тэмуге стал выше ростом, его лицо сияло от восторга и чего-то еще. Всякий раз, упоминая имя Кокэчу, брат благоговейно понижал голос, что страшно раздражало Чингиса.

— Я сам видел, как шаман вытащил эту тварь из моих внутренностей! Она извивалась и шевелилась в его руке, и меня чуть не вырвало! Как только она исчезла, боль прошла.

Тэмуге потрогал живот и поморщился.

— Видать, не совсем, — заметил Чингис.

Тэмуге пожал плечами. Выше и ниже повязки кожа приобрела желто-лиловый цвет. Впрочем, кровоподтек уже начал бледнеть.

— Опухоль пожирала меня живьем. А сейчас там всего лишь синяк.

— И, по твоим словам, разреза не было? — недоумевал старший брат.

Не скрывая восхищения, Тэмуге покачал головой. Ночью, перед рассветом, он тщательно ощупал больное место. Под тугой повязкой ощущалось узкое углубление — там, где разошлись мышцы, — и все еще саднило. Тэмуге полагал, что именно отсюда Кокэчу вырвал опухоль.

— Он очень сильный шаман, брат. Куда могущественнее, чем все обманщики, которые выдают себя за лекарей. Я верю тому, что видел. Ты же знаешь, глаза не лгут.

— Хорошо, — кивнул Чингис. — Я награжу его скотом и тканями. Может, дам ему новые гутулы и нож. Нельзя, чтобы человек, спасший моего брата, ходил оборванцем.

— Кокэчу не хочет разглашать свое деяние. Если же ты его наградишь, все узнают, что он сделал.

— Все и так знают, — возразил Чингис. — На рассвете я услышал о твоем исцелении от Хачиуна, а потом ту же новость мне сообщили еще трое. В нашем улусе нет секретов, и тебе следовало бы это усвоить.

— Значит, ему придется простить меня, хочет он того или нет, — задумчиво кивнул Тэмуге и замолк под пристальным взглядом брата, опасаясь говорить дальше. — Если ты позволишь, я буду у него учиться. Думаю, Кокэчу возьмет меня в ученики, я еще никогда не испытывал такого желания…

Чингис нахмурился, и Тэмуге замолчал.

— Я надеялся, что ты займешь место среди воинов, Тэмуге. Разве ты не хочешь быть рядом со мной?

Тэмуге вспыхнул и уставился в пол.

— Мы оба прекрасно знаем, что великого военачальника из меня не выйдет. Может, я и наберусь опыта, но люди будут всегда думать, что меня возвысили только благодаря моему происхождению, а не из-за особых талантов. Разреши мне учиться у Кокэчу. Думаю, он не будет против.

Чингис сидел неподвижно, размышляя. Соплеменники часто посмеивались над Тэмуге. Юноша слыл никудышным лучником, да и неуклюжие попытки совладать с мечом, которые он проделывал, всякий раз краснея от натуги, не прибавляли ему уважения. Сейчас младший брат дрожал, на его лице читался страх, что Чингис не согласится. Жизнь воина была не для Тэмуге, и Чингис провел немало вечеров, желая, чтобы брат нашел себе достойное занятие. И все же ему не хотелось отдавать его в обучение шаману. Люди, подобные Кокэчу, держались особняком. Вне всякого сомнения, их почитали (что уже хорошо), но они не были членами семьи. Им не радовались, их не приветствовали как старых друзей. Чингис качнул головой. Собственно, Тэмуге тоже всегда оставался в стороне, предпочитал быть наблюдателем. Может, он выбрал правильный путь.

— Хорошо. Только у меня условие: ты будешь упражняться с мечом и луком не меньше двух часов каждый день. Дай мне слово, и я одобрю твой выбор.

Тэмуге кивнул, застенчиво улыбаясь.

— Обязательно! Возможно, став шаманом, я принесу тебе больше пользы, чем когда был воином.

Чингис смерил его холодным взглядом.

— Ты по-прежнему воин, Тэмуге, хотя тебе и нелегко. Учись у этого человека, только не забывай, что ты — мой брат и сын нашего отца.

На глаза юноши навернулись слезы, и он опустил голову, чтобы старшему брату не стало за него стыдно.

— Я не забуду.

— Тогда скажи своему учителю, чтобы он пришел ко мне за наградой. Я обниму его перед военачальниками, пусть все видят, как он мне дорог. Благодаря моему покровительству никто не посмеет отнестись к вам с неуважением.

Тэмуге с низким поклоном вышел, а Чингис остался наедине со своими мрачными мыслями. Он всегда надеялся, что Тэмуге закалится в боях и станет настоящим воином, как братья. Хан еще не встречал шамана, который бы ему понравился, а заносчивости Кокэчу хватило бы на нескольких колдунов. Чингис вздохнул. Впрочем, может, все к лучшему. Исцеление было впечатляющее. Чингис также вспомнил, как Кокэчу проткнул себе руку ножом, не пролив ни капли крови. Говорят, в империи Цзинь есть могущественные чародеи. Хорошо, если и у него будут люди, способные с ними потягаться. Чингис вздохнул еще раз. Он никогда не предполагал, что среди таких чародеев окажется его родной брат.

Солнце уже садилось за войлочными стенами большой юрты, а Барчук говорил и говорил. Чингис был очарован его познаниями. Когда хан рассказывал о незнакомых вещах, он просил возвращаться к сказанному до тех пор, пока не понимал, о чем идет речь. Больше всего Чингиса интересовала империя Цзинь — при упоминании о ней он наклонялся вперед, словно хищная птица; глаза его горели. Уйгуры пришли из далеких юго-западных земель, граничащих с пустыней Гоби и Западным Ся. Чингис с восторгом выслушивал все подробности о торговых караванах цзиньцев, их одежде, обычаях, а главное — о доспехах и оружии. Может, у торговцев в охране и не лучшие воины, но даже обрывочные сведения, подобно ключевой воде, орошали пустынную почву воображения Чингиса.

— Перемирие принесло вам покой и достаток, — заметил Чингис, когда Барчук умолк, чтобы освежить горло глотком чая. — Возможно, тебе следовало бы объединиться против меня с правителем Си Ся. Ты думал об этом?

— Конечно, — ответил Барчук с подкупающей искренностью. — Впрочем, ты ошибаешься, если полагаешь, будто мы с ними в дружеских отношениях. Население Си Ся торгует с нами только потому, что в их стране существует спрос на шкуры снежных барсов, добытые высоко в горах, твердую древесину и даже на семена редких растений, которые используют для врачевания. Взамен нам продают железную руду, ковры, чай, а иногда переписанные по многу раз свитки.

Он замолчал и криво улыбнулся.

— Они приводят в уйгурские города своих детей и воинов, но даже рабы смотрят на нас с презрением. — От неприятных воспоминаний лицо хана вспыхнуло, и он вытер лоб, прежде чем продолжить. — Я выучил их язык и знаю, что не стоит обращаться к ним за поддержкой. Если бы ты их увидел, повелитель, то понял бы почему. Для них существуют только подданные Западного Ся. Даже цзиньцы не считают тангутов соплеменниками, несмотря на то что многие обычаи схожи. Хотя тангуты платят дань цзиньскому императору и находятся под его защитой, они предпочитают держаться от могучего соседа особняком. Их гордыня не знает границ, повелитель.

Барчук наклонился и похлопал Чингиса по колену, похоже, даже не заметив, как насторожилась охрана.

— Много лет мы довольствовались объедками, лучшее мясо было за крепостными стенами.

— А ты хочешь, чтобы их разрушили, — пробормотал Чингис.

— Конечно. Отдай только уйгурам тангутские библиотеки. Еще мы видели у тангутов редкие драгоценные камни, похожие на молоко и огонь, — их не продают, что бы мы ни предлагали взамен.

Пока Барчук говорил, Чингис не сводил с него глаз. Хан уйгуров прекрасно знал, что не имеет права требовать части военной добычи. Войскам не платили, и все, что они добыли в набеге, традиционно считалось их собственностью. Барчук просил слишком много. Впрочем, среди других племен вряд ли найдутся охотники до библиотек Западного Ся. При этой мысли Чингис усмехнулся.

— Рукописи твои, Барчук, обещаю. Остальное достанется победителям, если на то будет воля великого Отца-неба. Я не могу выделить тебе особую долю.

Барчук выпрямился и неохотно кивнул.

— Хорошо, повелитель, мы сами возьмем у тангутов, что нам причитается. Я видел, как их лошади топчут на дорогах людей. Видел, как уйгуры умирают от голода, а тангуты жиреют на обильных урожаях, ни с кем не делясь. Мои воины пришли сюда, чтобы потребовать с них плату за гордыню, и наши поля и города теперь пусты. Повелитель, уйгуры с тобой, со всеми своими юртами, лошадьми, солью и кровью.

Чингис подался вперед, и мужчины обменялись быстрым рукопожатием, за которым скрывалось нечто серьезное. Другие племена ждали своего часа, чтобы поклясться в верности Чингису публично. Приняв клятву от Барчука в узком кругу, он показал хану уйгуров, что поддерживает его, а подобную милость просто так не оказывают.

— Прежде чем мы выйдем к людям, Барчук, я хочу кое о чем тебя попросить, — произнес Чингис.

Барчук, который уже начал подниматься, замер с застывшим лицом, поняв, что разговор еще не закончен.

— Мой самый младший брат намерен учиться, — продолжил Чингис. — Встань, Тэмуге, покажись.

Барчук оглянулся и увидел худощавого юношу, который встал и качнул головой. Хан уйгуров ответил ему сдержанным кивком и снова посмотрел на Чингиса.

— Шаман Кокэчу станет его наставником, когда придет время. Я хотел бы, чтобы они сумели прочитать все, что сочтут нужным: и ваши рукописи, и те, которые мы, может, добудем у врага.

— Уйгуры исполнят твои пожелания, повелитель, — сказал Барчук.

Не слишком большая просьба. Странно, что Чингис смутился, подумал он. Тэмуге просиял, а Кокэчу церемонно наклонил голову, словно ему оказали большую честь.

— Значит, так тому и быть, — подытожил Чингис. В полумраке юрты его глаза сверкали, отражая огоньки светильников. — Если Си Ся и в самом деле такое богатое государство, как ты говоришь, его жители увидят нас первыми. Думаешь, цзиньцы их поддержат?

Барчук пожал плечами.

— Кто знает. Си Ся всегда держалось обособленно. Может, Цзинь соберет огромную армию, чтобы не стать твоей следующей целью, а может, не шевельнет и пальцем, пока гибнут соседи. Ход их мыслей трудно представить.

Чингис тоже пожал плечами.

— Если бы десять лет назад мне сказали, что на кераитов идет огромное войско, я бы рассмеялся и счел за лучшее убраться подальше. А сейчас я зову их братьями. Неважно, выступят цзиньцы против нас или нет. Чем раньше выступят, тем быстрее мы их разобьем. Честно говоря, лучше бы встретить их на равнине, а не карабкаться на городские стены.

— Города тоже могут пасть, — тихо произнес Барчук с нарастающим волнением.

— И они падут, когда придет время, — ответил Чингис. — Ты убедил меня, что Си Ся — подбрюшье Цзиньской империи. Я выпущу ей кишки и вырву сердце.

— Рад служить тебе, повелитель, — сказал Барчук.

Он низко поклонился и стоял согбенный до тех пор, пока Чингис жестом не велел ему выпрямиться.

— Племена собрались, — заметил Чингис, вставая. — Чтобы пересечь пустыню, нужно запастись водой и кормом для лошадей. Как только все принесут клятву, нас здесь уже ничего не удержит. — Он помолчал немного и продолжил: — Мы пришли сюда как разрозненные племена, Барчук. А отправимся в путь единым народом. Не забудьте написать об этом, если вы и вправду заносите в рукописи все события.

Глаза Барчука вспыхнули, и он с восторгом посмотрел на человека, стоявшего во главе огромного войска.

— Непременно, повелитель, я сам прослежу. Я обучу грамоте твоего брата и шамана, чтобы они прочитали тебе наши рукописи.

Чингис удивленно моргнул, представив себе, как брат повторяет слова, удерживаемые на жесткой телячьей коже.

— Будет интересно взглянуть, — признал он.

Затем обнял Барчука и вышел вместе с ним из юрты, показывая всем, как высоко его ценит. За ними следовали темники. Со всех сторон доносился приглушенный гул племен, ждущих своего вождя.

Ветер бесновался вокруг повозок, наполнял воздух мелким песком — люди без конца сплевывали и морщились, когда он попадал в пищу. Надоедливые мухи, привлеченные запахом пота, изводили людей. У каждого кожу испещряли красные следы от укусов. Уйгуры научили остальных днем защищать лицо тканью, оставляя лишь маленькую щелочку для глаз, через которую виднелась унылая местность в жарком мареве. До раскаленных шлемов и оплечий немногих одетых в доспехи воинов было невозможно дотронуться, но никто не жаловался.

Спустя неделю войско Чингиса перешло через гряду холмов грязно-ржавого цвета и оказалось на огромной равнине, покрытой зыбучими дюнами. В предгорьях люди охотились, теперь же стало жарче, и дичь почти исчезла. Только маленькие черные скорпионы сновали по обжигающему песку, разбегались от лошадиных копыт, прятались в норки. Время от времени повозки увязали, и в самую жару их приходилось вытаскивать. Изнурительное занятие. С каждым потерянным часом у монголов убывала питьевая вода.

Отправляясь в путь, они налили воды в тысячи бурдюков из козьих шкур, перевязали жилами и дали им задубеть на солнце. Пополнить запасы было негде, живительной влаги становилось все меньше, вдобавок часть мехов лопнула под весом остальных. Предполагалось, что воды хватит суток на двадцать, двенадцать из которых уже прошли. Хотя воины получали по несколько чашек теплой противной жидкости и через день пили кровь своих лошадей, они почти обессилели, стали сонными и вялыми, их спекшиеся губы кровоточили.

Чингис с братьями ехал во главе войска и пристально всматривался в слепящую даль, стараясь увидеть горы, о которых ему говорили. Уйгурам доводилось заходить далеко в пустыню, и он рассчитывал, что Барчук приведет их куда нужно. Окинув взглядом бескрайнее море желтых и черных барханов, простирающееся до самого горизонта, Чингис нахмурился. Он никогда не испытывал такой изнуряющей жары, кожа его потемнела от загара, лицо прорезали новые морщины от грязи и песка. Когда войско остановилось на первую ночевку, он почти радовался ночному холоду, однако до тех пор, пока он не стал пронизывающим. Не спасали ни меха, ни юрты. Уйгуры показали остальным, как нагревать в огне камни, а потом спать на них. Теперь у многих воинов сзади на дээлах виднелись коричневые подпалины — там, где булыжники прожгли одежду. Зато холод был побежден, и стало ясно: если удастся пережить постоянную жажду, то пустыня монголов не остановит. Во время перехода Чингис, иногда вытирая губы, перекатывал во рту камешек, чтобы выделялась слюна.

Он оглянулся и увидел Барчука, скачущего в его сторону. Уйгуры закрывали глаза своих лошадей тканью, и животные шли вслепую. Чингис попробовал проделать то же самое, но непривыкшие кони храпели и брыкались, отказываясь повиноваться, пока не снимут тряпку, а потом страдали от жары. У многих на веках запеклась беловато-желтая корка гноя, которую нужно было смазать целебной мазью, однако не раньше, чем войско выберется из пустыни. Какими бы выносливыми ни были лошади, с ними приходилось делить драгоценную воду, ведь без них новый народ наверняка бы погиб в песках.

Барчук, показав что-то на земле, несколько раз взмахнул рукой и спросил, перекрикивая ветер:

— Повелитель, видишь в песке синие крупинки?

Чингис кивнул — говорить было трудно, рот пересох.

— Они отмечают начало последнего отрезка пути до гор Иньшань. Здесь есть медь. Мы торговали медью с жителями Западного Ся.

— Далеко ли еще до гор? — спросил Чингис хрипло, не желая понапрасну обнадеживаться.

Барчук по-монгольски невозмутимо пожал плечами:

— Мы точно не знаем, но торговцы из Ся приезжают сюда вполне бодрыми, а на их лошадях почти не бывает пыли. Думаю, недалеко.

Чингис оглянулся на молчаливую массу всадников и повозок. Он привел в пустыню шестьдесят тысяч воинов и столько же их жен и детей. Хвост из повозок уходил далеко назад, очертания сливались, и самые последние казались темными пятнышками, колышущимися от дневного зноя. Вода почти закончилась, значит, вскоре придется забить скот и взять с собой столько мяса, сколько хватит сил унести, бросив остальное в песках. Барчук проследил за его взглядом и рассмеялся:

— Они много страдали, повелитель. Верь: совсем скоро мы постучимся в ворота Си Ся.

Чингис устало фыркнул. Благодаря хану уйгуров они оказались в этом унылом месте. О богатстве и плодородии государства Ся известно только со слов Барчука. Ни один из уйгурских воинов не переходил через горы, граничащие с пустыней на юге, и продумать план нападения заранее было невозможно. Чингис сердито размышлял об этом, когда очередной скорпион метнулся по песку от его лошади. Вся надежда была на брешь в обороне тангутов, но Чингис не мог отогнать мысль об огромном каменном городе, высоком, словно горы. Увидев такое чудо, его всадники, пожалуй, замрут в бессильном удивлении.

Песок под копытами коня постепенно стал синевато-зеленым, и вскоре широкие разноцветные полосы разбежались во всех направлениях. Во время привалов дети рисовали на песке и швыряли его в воздух. Чингис в отличие от них не радовался — запасы воды таяли, а от ночного холода не спасали даже разогретые камни.

Развлечений никаких не было, и вечерами люди почти сразу же забывались тяжелым сном. Дважды за двенадцать дней Чингиса звали разрешить спор между племенами: жара и жажда сделали воинов раздражительными и злыми. Оба раза Чингис велел казнить зачинщиков и дал понять, что никому не позволит нарушать покой лагеря. Он сказал, что сейчас они идут по вражеским землям. Если военачальники не справляются с беспорядками, ему придется вмешаться самому, и пощады не будет. Предупреждения хватило, чтобы удержать горячие головы от открытого неповиновения, но Чингис знал: управлять монголами всегда было нелегко, а от долгих часов молчания они стали еще упрямее и несговорчивее.

Четырнадцатый рассвет вновь принес жару, и Чингис только поморщился и сбросил одеяло, оставив развороченное каменное ложе слугам — пусть соберут булыжники для следующей ночевки. Кости ломило, все тело чесалось под коркой грязи. Сыновья затеяли возню. Когда маленький Джучи нечаянно налетел на Чингиса, тот шлепнул его с такой силой, что малыш разревелся и побежал к матери. Под раскаленным солнцем пустыни у всех сдавали нервы, и только обещание Барчука, что в конце пути их ждет зеленая долина и прозрачный поток, заставляло людей всматриваться в даль и представлять себе эту прекрасную картину.

На шестнадцатый день на горизонте показалась гряда невысоких темных холмов. Воины-уйгуры, посланные на разведку, вернулись легким галопом, их лошади поднимали клубы песка, вырываясь из его цепкой хватки. Земля вокруг стала почти зеленой от меди, кое-где торчали черные скалы, острые, словно клинки. Семьи снова увидели лишайники и чахлые кустики, которые цеплялись за жизнь в тени скал, а на рассвете охотники принесли волков и зайцев, пойманных в расставленные накануне капканы. Люди немного воспрянули духом, но все страдали от жажды и воспалившихся глаз, и потому обстановка в лагере была довольно мрачная. Невзирая на усталость, Чингис усилил дозоры и заставил мужчин упражняться с мечами и луками. Исхудавшие, почерневшие под палящими лучами, воины повиновались приказу с мрачной решимостью — никто не желал выглядеть слабым в глазах великого хана. Мало-помалу обоз стал двигаться быстрее, более тяжелые повозки оказались в самом хвосте.

Приблизившись к холмам, Чингис увидел, что они выше, чем казалось издали. Они были из черного камня, совсем как скалы, которые пробивались сквозь песок, острые и крутые. По таким не взберешься, придется искать или ущелье, или обходной путь. Повозки стали гораздо легче после того, как вода почти закончилась. Впрочем, Чингис знал: люди начнут умирать, если не найдут обещанную долину. Да, племена подчинились ему, назвали своим ханом. Но если он привел их в гиблое место, где всех ждет смерть от жары, они отомстят, пока еще есть силы. Чингис, выпрямившись и хватая воздух изъязвленным ртом, погнал лошадь вперед. За его спиной глухо роптали воины.

Защитники Западного Ся даже не представляли размеров войска, которое перешло пустыню, чтобы напасть на их страну. Чингис с дюжиной нукеров подъехал к стене на расстояние выстрела. Основные силы остались сзади, в извилистом ущелье. Хан решил, что не пошлет своих воинов на скалы, дабы не вызвать подозрений у людей в крепости. Дозорные на вершинах свидетельствовали бы, что у монголов имеется представление о стратегии, а весь план был рассчитан на то, что тангуты примут их за неискушенных в военном деле пастухов. Закусив нижнюю губу, Чингис смотрел на укрепленную стену. Лучники, как муравьи, сновали по ее краю. Время от времени кто-нибудь стрелял в воздух, проверяя, чем ответят враги. Чингис проводил глазами последнюю стрелу, которая воткнулась в землю в нескольких шагах от него. Его люди стреляли куда дальше, и хан презрительно сплюнул в сторону вражеских лучников.

В ущелье, куда не проникал ветер, стоял душный неподвижный воздух, в котором ощущался жар пустыни. Солнце поднялось высоко над головами, и тени почти исчезли. Чингис прикоснулся к отцовскому мечу — на счастье, развернул коня и поскакал туда, где его ждала сотня воинов.

Они молчали, выполняя приказ хана. Юные лица светились воодушевлением. Им, как всем монголам, гораздо больше нравилась возможность перехитрить врага, чем победить его превосходящими силами.

— Деревянный щит сколочен на скорую руку, — произнес Хасар, — но он поможет воинам добраться до стены. Я дал им еще кузнечные молоты — пусть испробуют ворота на прочность. Кто знает, вдруг прорвутся?

— Если им это удастся, пошли на помощь еще сто всадников, — велел Чингис. Он повернулся к Хачиуну, чтобы отдать последние приказы. — Держи остальных сзади. В ущелье слишком тесно — если наши люди двинутся всем скопом, их легко перебьют. Я не хочу, чтобы они вышли из повиновения от страха.

— Во главе второго отряда я поставлю Арслана, — сообщил Хачиун.

Выбор был правильный, и Чингис согласно кивнул. Кузнец станет следовать приказам даже под градом стрел.

Казалось, вдали маячат смутные очертания стены, хотя на самом деле она скрывалась за поворотом ущелья. Чингис не знал, что находится за темными камнями и сколько человек защищают проход. Какая разница? Не пройдет и двух дней, как в последних бурдюках закончится вода, люди начнут умирать от жажды, и все из-за его честолюбивых замыслов. Крепость должна пасть.

Многие воины держали в руках красивые копья и мечи, чтобы побросать их потом на землю — привлечь внимание защитников крепости и выманить их за ворота. На всех до единого были лучшие доспехи, копии цзиньских. Раскаленные от жаркого солнца железные пластины обжигали кожу, а шелковые рубахи-основы промокли насквозь от пота. Воины жадно глотали из бурдюков остатки воды. Людям, рискующим жизнью, Чингис разрешил напиться вдоволь.

— Мы сделали все, что могли, брат, — сказал Хасар, прерывая мысли хана.

Они оба смотрели, как Кокэчу ходит среди воинов, окропляя их драгоценной водой, и что-то бормочет. Многие склоняли головы, чтобы получить его благословение. Чингис нахмурился. Он представил на месте шамана Тэмуге и решил, что подобным занятием славы не сыщешь.

— Я поеду с первым отрядом, — пробормотал Чингис.

Хачиун покачал головой.

— Брат, нельзя, чтобы кто-нибудь увидел, как ты спасаешься бегством. Возможно, план не сработает и придется отводить назад все войско. Половина людей не знают, что мы задумали. Никто не должен усомниться в твоей храбрости. Будет достаточно, если воины поймут, что ты наблюдаешь за битвой. Я выбрал самых хладнокровных и отважных. Что бы ни случилось, они исполнят приказ.

— Они должны его исполнить, — ответил Чингис.

Оба его брата отошли в стороны, уступая дорогу ударному отряду под широким деревянным щитом. Люди гордо несли его над головой в напряженном молчании.

— Я хочу, чтобы мы покорили эту крепость, — обратился к ним Чингис. — Не силой, так хитростью. Некоторым суждено погибнуть. Помните: Отец-небо любит души храбрых воинов и примет их с радостью. Вы откроете путь в прекрасную загробную страну. Ударьте в барабаны и затрубите в рога. Пусть наши враги услышат и затрепещут. Пусть этот звук проникнет в самое сердце Си Ся и Цзинь.

Воины глубоко дышали, готовясь к предстоящему броску. Пронзительно закричала птица, кружившаяся над холмами в восходящих потоках теплого воздуха. Кокэчу радостно воскликнул, что это доброе предзнаменование, и многие воины посмотрели вверх, на синюю чашу неба. Дюжина барабанщиков начала выбивать ритм, зовя на бой, знакомый звук воодушевил воинов, заставил их сердца биться быстрее. Чингис махнул рукой, давая сигнал. Войско взревело, рога затрубили. Первый отряд двинулся к повороту в главное ущелье, затем с громким боевым кличем побежал быстрее. Защитники крепости что-то кричали в ответ, и эхо разносило их голоса.

— А теперь посмотрим, — произнес Чингис, то сжимая, то разжимая пальцы на рукояти меча.

Правитель сидел в самой верхней комнате дворца и смотрел на плоскую равнину Западного Ся. Вид полей в утренней дымке был невыразимо прекрасен. Если бы государь не знал о вражеском войске, вторгшемся в пределы страны, все вокруг выглядело бы совершенно мирным, как в самый обычный день. Каналы сверкали на солнце золотыми нитями, неся посевам драгоценную воду. Вдалеке виднелись крошечные фигурки крестьян — знай себе трудятся и не думают о кочевниках, что пришли в их страну из северной пустыни.

Ань Цюань поправил одежду из зеленого шелка, расшитого золотом. Внешне правитель казался спокойным, однако чем дольше он вглядывался в рассвет, тем усерднее его пальцы теребили нить, дергали до тех пор, пока она не зацепилась за ноготь и не порвалась. Ань Цюань нахмурился и опустил взгляд, оценивая ущерб. Ткань для халата выделали в Цзинь, и сегодня Ань Цюань облачился в него на счастье — надеялся получить подкрепление. Едва услышав о вражеском вторжении, он послал в Цзинь двух самых быстрых гонцов с письмом. Прошло уже много времени, а ответа все не было.

Ань Цюань печально вздохнул, и его пальцы вновь вцепились в шелковую ткань. Будь старый цзиньский император жив, сюда бы уже шли пятьдесят тысяч воинов — защитить маленькое государство Си Ся. Непостоянные боги забрали союзника именно в тот миг, когда ему, Ань Цюаню, так нужна помощь. Он почти не знал принца Вэя: оставалось только гадать, унаследовал ли заносчивый сын великодушие отца.

Ань Цюань анализировал различия между двумя странами, снедаемый мыслью, а все ли он сделал для того, чтобы заручиться поддержкой Цзинь. Его дальний предок был цзиньским принцем и получил во владение провинцию. Он бы не постыдился просить помощи. За долгие века распрей государство Си Ся оказалось забытым, а более могущественные князья сражались друг против друга до тех пор, пока империя Цзинь не распалась надвое. Ань Цюань был уже шестьдесят четвертым правителем с тех кровавых времен. После смерти отца он почти три десятилетия держал свой народ подальше от тени Цзинь, заводил новых союзников и избегал стычек, которые могли бы стать поводом насильно вернуть его маленькую страну к землям предков. Когда-нибудь один из его сыновей унаследует этот непрочный мир. Ань Цюань исправно платил дань, посылал купцов торговать, а воинов — пополнять ряды императорской армии. Взамен его считали уважаемым союзником.

Ань Цюань действительно велел создать для своего народа новую письменность, не похожую на цзиньские иероглифы. Старый цзиньский правитель прислал ему для перевода на тангутский язык редкие рукописи Лао-цзы и Будды Шакьямуни. Что это, как не знак благосклонности или даже одобрения? Долину Си Ся отделяли от цзиньских земель горы и Хуанхэ, Желтая река. Благодаря новому языку страна Ань Цюаня сделает еще шаг из-под влияния Цзинь. Правитель Си Ся вел тонкую и опасную игру, понимая, однако, что у него достаточно сил и дальновидности, чтобы направить свой народ по правильному пути. Он думал о новых торговых связях с западом и о богатстве, которое они несут в страну. Теперь же все оказалось под угрозой из-за диких племен, пришедших из пустыни.

Интересно, осознает ли принц Вэй, что монголы сумели обойти его драгоценную стену на северо-востоке и вторглись в пределы Западного Ся? Волк нашел вход на пастбище, и это не сулит Цзинь ничего хорошего.

— Ты должен мне помочь! — пробормотал Ань Цюань.

Ему претило обращаться к цзиньцам за помощью после того, как многие поколения его народа пытались освободиться от их влияния. Ань Цюань еще не знал, окажется ли ему по силам цена, которую потребует за поддержку принц Вэй. Страна будет спасена только для того, чтобы вновь стать провинцией империи Цзинь.

Представив себе цзиньское войско на землях Си Ся, Ань Цюань сердито забарабанил пальцами. Конечно, ему нужны воины. А вдруг они не уйдут, когда сражение закончится? А если вообще не придут?

Двести тысяч человек нашли укрытие за стенами Иньчуаня. Еще многие тысячи собрались у закрытых ворот. Самые отчаянные пытались ночью вскарабкаться на стену и проникнуть в город, страже приходилось отгонять их мечами и градом стрел. Каждое утро лучи восходящего солнца освещали все новые и новые тела убитых, и воинам приходилось выходить из города, чтобы под мрачными взглядами толпы хоронить мертвецов, пока те не стали источником заразы. Жестоко и неприятно, но Иньчуаню не прокормить лишних людей, и потому ворота оставались закрытыми. Ань Цюань дергал и тянул золотые нити до тех пор, пока под ногтями не показались капельки крови.

Те, кому посчастливилось укрыться в городе, спали на улицах, все места в гостиницах и постоялых дворах давным-давно были заняты. Еда дорожала с каждым днем, и черный рынок процветал, хотя стража вешала каждого, кого уличили в сокрытии запасов. Целых три месяца Иньчуань с ужасом ждал нападения диких племен, но пока до города доходили только вести о потерях — войска Чингиса двигались к столице, уничтожая все на своем пути. Вражеских всадников-разведчиков уже видели на дальних подступах к городу, хотя основные силы еще не подошли.

Ударили в гонг, и Ань Цюань вздрогнул от неожиданности. Не мог поверить, что уже светает, настал час дракона. Погруженный в раздумья, повелитель тангутов потерял счет времени, но обычное утреннее умиротворение не приходило. Он встряхнул головой, отгоняя злых духов, отнимающих у сильных мужчин волю. Кто знает, может, рассвет принесет добрые вести. Ань Цюань приготовился к тому, что его сейчас увидят подданные: сел прямо на троне, покрытом золотым лаком, и спрятал рукав с разодранной вышивкой под другим рукавом. Он решил, что после беседы с министрами велит принести новое одеяние и примет прохладную ванну — успокоить бурлящую в жилах кровь.

Вновь раздался удар гонга, и двери в покои беззвучно отворились. Вошли несколько самых доверенных советников, все обутые в войлочные туфли — чтобы не поцарапать полированный пол. Ань Цюань разглядывал их с бесстрастным выражением лица, прекрасно понимая, что они обретают уверенность в его спокойствии. Прояви он малейшее волнение, и министров охватит паника, которая выплеснется в кварталы и трущобы города.

Два раба встали по обе стороны от правителя, легко овевая его опахалами. Ань Цюань не обращал на них внимания. Он заметил, что первый министр едва сдерживает беспокойство. Ань Цюань с трудом дождался, пока советники коснутся лбами пола и произнесут клятву верности. Слова древней клятвы успокаивали. Отец и дед Ань Цюаня слышали их много тысяч раз в этом самом зале.

Наконец, когда все были готовы приступить к делам нового дня, большие двери закрыли. «Глупо полагать, что нас никто не слышит», — внезапно подумал Ань Цюань. О любом мало-мальски важном решении, принятом в тронном зале, к вечеру уже сплетничали на рынке. Он пристально всмотрелся в лица министров, пытаясь понять, чувствуют ли они, что в его груди застыл страх. Похоже, они ни о чем не догадывались, и на душе у Ань Цюаня чуточку полегчало.

— О императорское величество, сын Неба, наш отец и властитель, — начал первый министр. — Я принес письмо от императора Вэя, правителя Цзинь.

Первый министр не стал приближаться к трону, а передал послание рабу. Юноша опустился на колени, протянул свиток бесценной бумаги Ань Цюаню, и тот сразу же узнал личный знак принца Вэя. Скрывая шевельнувшуюся в сердце надежду, он взял послание и сломал восковую печать.

Письмо было коротким. Пробежав его глазами, Ань Цюань нахмурился. Он чувствовал, что советники ждут новостей, однако не мог сдержать волнение и прочитать письмо вслух.

«Моему государству выгодно, когда его враги нападают друг на друга. О чем же беспокоиться? Обескровьте захватчиков, и Цзинь почтит вашу память».

В тронном зале воцарилась тишина — министры переваривали услышанное. Один или два из них побледнели, взволнованные. Помощи не будет. Более того, новый император назвал тангутов врагами и больше не может считаться союзником, как когда-то его отец. Возможно, эти несколько слов означают, что Западному Ся пришел конец.

— Готово ли наше войско? — нарушил молчание Ань Цюань.

Прежде чем ответить, первый министр низко поклонился, пряча страх. У него не хватало духу сказать правителю, как плохо подготовлены воины. За поколения мирного существования они больше преуспели в шашнях с городскими шлюхами, нежели в боевых искусствах.

— Казармы полны, повелитель. Ваша гвардия поведет воинов, и они отбросят дикарей обратно в пустыню.

Ань Цюань сидел неподвижно, зная, что никто не посмеет прервать его мысли.

— А кто будет охранять город, если гвардия выйдет на равнины? — наконец произнес он. — Крестьяне? Нет. Я долгие годы кормил и поил войска, пора бы им и отработать полученные милости.

Правитель словно не заметил недовольного выражения лица первого министра. Он был кузеном Ань Цюаня и держал городских писцов в строгости. К несчастью, когда требовались серьезные решения, первому министру не хватало ума.

— Пришлите ко мне командующего войском, нужно разработать стратегию наступления, — сказал Ань Цюань. — Похоже, время переговоров и писем закончилось. Я обдумаю послание императора Вэя и свой ответ позже, когда мы покончим с ближайшей угрозой.

Один за другим министры вышли из тронного зала, скованные жесты свидетельствовали об их страхе. Три сотни лет страна жила в мире — никто не помнил ужасов войны.

По приказу Чингиса молодые воины каждый день кружили у городских стен, испытывая собственную храбрость. Они не роптали, самые отважные даже заезжали в тень крепости, мчались галопом под градом вражеских стрел. Эхо разносило над полями громкое улюлюканье и крики монголов, но за три дня только одному тангутскому лучнику удалось сделать точный выстрел. Да и то всадник удержался в седле, сел прямо, выдернул стрелу, застрявшую в доспехах, и с презрением бросил ее на землю.

Чингис вместе с темниками и нукерами тоже подъезжал к городу, однако никаких соображений относительно взятия у него так и не появилось. Даже устья труб, через которые каналы втекали в город, были защищены железными брусьями толщиной в человеческую руку, вделанными в камень. Чингис подумал, что его воины могли бы пробить лазейку в город; впрочем, даже мысль о том, что придется ползти темными туннелями, претила сыну степей.

Вечером его братья и военачальники собрались в главной юрте — поесть и обсудить создавшееся положение. Чингис был не в духе, но Арслан знал его с самых первых дней восхождения к власти и не боялся говорить без обиняков.

— Деревянные щиты вроде тех, что мы использовали, когда брали крепость, могли бы защитить людей, пока они разбивают решетки, — заметил военачальник, пережевывая мясо. — Вот только мне не нравятся эти странные луки на стенах. Никогда не думал, что они бывают такие большие. Если они настоящие, то, должно быть, стреляют стрелами длиной с человека. Какой урон нанесут они нашему войску?

— Мы не можем стоять здесь до бесконечности, пока тангуты шлют послания своим союзникам, — пробормотал Хачиун. — И двигаться дальше тоже не можем — их войско ударит нам в спину. Необходимо попасть в город, иначе придется возвратиться в пустыню, оставить все, что завоевали.

Чингис с недовольным выражением лица взглянул на младшего брата.

— Не придется, — сказал он, вкладывая в свои слова больше уверенности, чем чувствовал на самом деле. — Их посевы в наших руках. Сколько сможет продержаться город, пока люди не начнут поедать друг друга? Время на нашей стороне.

— Пока мы не причинили тангутам особого ущерба, — ответил Хачиун. — По каналам к ним поступает вода, и, насколько нам известно, в городе полно зерна и солонины. — Он увидел, что Чингис нахмурился, представив себе неутешительную картину, и продолжил: — Мы можем ждать здесь годами. Никто не знает, сколько армий спешит им на помощь. К тому времени, как в городе начнется голод, подоспеют цзиньцы, и мы окажемся между двумя противниками.

— Тогда посоветуй, что делать! — рассердился Чингис. — Уйгурские мудрецы сказали мне, что в Цзинь все города такие, даже еще больше, если это возможно. Я же уверен: все, что построили люди, они сами способны и разрушить. Вот и скажи мне как.

— Давайте отравим воду в каналах, — предложил Хасар, подцепив ножом еще один кусок мяса.

Все замолчали, и Хасар обвел собравшихся удивленным взглядом.

— Почему нет? Это не наша страна.

— В тебе говорит злоба, — упрекнул Хачиун брата, выразив общее мнение. — А что мы сами будем пить?

Хасар пожал плечами.

— Найдем чистый источник где-нибудь подальше.

Чингис слушал, размышляя.

— Нужно выманить их оттуда, — сказал он. — Я не стану сыпать яд в чистую воду, зато мы можем разрушить каналы — пусть город страдает от жажды. Тангуты увидят, как уничтожают труд многих поколений, и, возможно, выйдут сразиться с нами на равнине.

— Я прослежу, чтобы каналы разрушили, — ответил Джелме.

Чингис кивнул и обратился к Хасару:

— А ты пошлешь сотню людей взломать решетки там, где каналы втекают в Иньчуань.

— Чтобы смастерить деревянные щиты, придется разобрать еще несколько повозок. Семьям это очень не понравится, — заметил Хасар.

Чингис фыркнул.

— Сделаем новые, когда войдем в этот проклятый город. Семьи нам только спасибо скажут.

Внезапно до людей в юрте донесся топот копыт. Он приближался. Чингис замер с куском жирной баранины в руках. Снаружи раздались шаги, дверь распахнулась. Чингис поднял глаза.

— Повелитель, тангуты вышли из города.

— В темноте? — недоверчиво спросил Чингис.

— Ночь безлунная, повелитель, но я был недалеко и слышал, как они разговаривают. Чирикают, словно птицы, а шуму от них больше, чем от детей.

Чингис бросил мясо на большое блюдо посредине юрты.

— Братья, возвращайтесь к своим людям. Пусть приготовятся, — приказал он и перевел взгляд на Арслана и Джелме, отца и сына, сидевших бок о бок.

— Арслан, останешься здесь с пятью тысячами воинов — защищать улус. Остальные поедут со мной.

Он улыбнулся, предвкушая сражение; воины улыбнулись в ответ.

— Мы не будем ждать годами, Хачиун. Ни дня дольше. Пошли к городу самых быстрых дозорных. К рассвету мне нужно знать, что делают тангуты. А потом я отдам приказ.

Потребовалось целых шесть дней и усилия всех крепких мужчин племени, способных держать молот и дробить камни, чтобы разрушить каналы вокруг Иньчуаня. Поначалу Чингис наблюдал за их уничтожением с жестокой радостью, надеясь, что горные реки затопят город. Чуть позже он с тревогой увидел, что вода поднимается слишком быстро — воины стоят в ней по щиколотку, а ведь последний канал до сих пор не разрушен. Из-за жары снега на вершинах гор растаяли, потоки устремились на равнину, а Чингис не продумал, куда девать воду, которая больше не течет в город и не орошает поля.

К полудню третьего дня земля даже на отлогих местах превратилась в жидкую грязь, поля затопило, а вода все прибывала. Чингис заметил, как удивленно переглядываются военачальники, поняв ошибку. Сперва все радовались удачной охоте — мелкая живность, шлепая по лужам, спасалась от потопа, и ее было видно издалека. Монголы подстрелили несколько сотен зайцев и принесли их в улус скользкими связками мокрого меха, однако вскоре юрты оказались в опасности. Чингису пришлось передвинуть лагерь к северу на несколько полетов стрелы, пока вода не залила всю равнину.

К вечеру они нашли место над разрушенными каналами, где земля была еще твердая. На горизонте темным пятном виднелся Иньчуань, а перед ним, насколько хватало глаз, раскинулось возникшее из ниоткуда новое озеро. Мелкое, едва по колено, в лучах заходящего солнца оно отливало золотом.

Чингис сидел на пороге своей юрты и смотрел на водную гладь. Старательно сохраняя невозмутимое выражение лица, к нему приблизился Хасар. Никто не осмеливался упрекнуть хана, хотя в тот вечер многие с трудом сдерживали смех. Кочевники ценили хорошую шутку — их забавляла мысль, что из-за устроенного наводнения им самим пришлось уносить ноги.

Хасар проследил за сердитым взглядом брата.

— Что ж, мы получили хороший урок, — негромко заметил Хасар. — Может, выставить дозорных, чтобы ни один вражеский пловец не подобрался?

Чингис недовольно взглянул на брата. У кромки воды резвились перемазанные дети, швыряли друг в друга комья черной вонючей грязи. Как обычно, заводилами были Джучи и Чагатай, весьма довольные новой особенностью равнины Си Ся.

— Вода уйдет в землю, — хмуро ответил Чингис.

Хасар пожал плечами.

— Если отведем ее в сторону. А после всадники будут какое-то время увязать в грязи. Похоже, с разрушением каналов мы поторопились.

Чингис заметил хитроватую ухмылку брата, сам рассмеялся и встал.

— Мы все еще учимся, Хасар. Многое для нас в новинку. В следующий раз каналы рушить не будем. Доволен?

— Конечно! — весело произнес Хасар. — А то мне уже начало казаться, что мой брат не совершает ошибок. Сегодня я от души повеселился.

— Рад за тебя, — сказал Чингис.

Оба замолчали, наблюдая за дракой, что затеяли мальчишки. Чагатай бросился на Джучи, и они кубарем покатились по глинистому мелководью.

— Никто не нападет на улус со стороны пустыни, и ни одно войско не перейдет через озеро. Вечером устроим пир — отпразднуем победу, — решил Чингис.

Хасар улыбнулся и кивнул.

— Прекрасная мысль, брат!

Пяти тысячам воинов потребовалось гораздо больше времени на отвод воды с равнины, чем на разрушение каналов. Воины действовали по приказу Чингиса, испугавшегося, что быстро прибывающая вода зальет лагерь. Когда они закончили, на западе и востоке образовались два новых озера, но, по крайней мере, дорога к Иньчуаню чуть подсохла на солнце. Землю покрывали черные, скользкие растения, а людей одолевали полчища мошкары. Из-за липкой грязи, в которой вязли лошади, нелегко было нести дозорную службу, что только ухудшало общее настроение в улусе. Племена то и дело ссорились, каждый день вспыхивали потасовки, и Хачиуну стоило немалого труда поддерживать порядок.

Известие о том, что через заболоченную равнину пробираются восемь всадников, взбудоражило людей — все уже устали от бездействия. Не для того они преодолели пустыню, чтобы застрять здесь! Даже ребятишкам надоело плескаться в лужах, вдобавок от застоявшейся воды многие заболели.

Чингис смотрел, как тангутские всадники еле тащатся по раскисшей земле. Он велел пяти тысячам воинов выйти навстречу незваным гостям и встать на самом краю топи, чтобы тангутам было негде передохнуть. У вражеских лошадей бока ходили ходуном — не успевало животное вытащить из грязи одну ногу, как тут же увязала другая. Всадники изо всех сил старались сохранить достоинство и не упасть.

Один из тангутов, к огромному удовольствию Чингиса, все же не усидел верхом, когда его конь провалился в яму. Под улюлюканье кочевников тангут, перепачканный с ног до головы, схватил поводья и вновь взобрался в седло. Чингис заметил довольное выражение на лице Барчука. Он должен был переводить. Кокэчу и Тэмуге стояли рядом — тоже хотели услышать посланников правителя Си Ся. Китайский язык они оба изучали с почти неприличным, по мнению Чингиса, усердием и с восторгом ждали случая проверить свежеприобретенные знания.

Всадники остановились, когда Чингис предупреждающе поднял руку. Они подъехали достаточно близко, чтобы их слова услышали, подумал хан. Тангуты, похоже, были безоружны, но хан никому не доверял. Если бы он оказался на месте правителя Си Ся, то наверняка решил бы подослать к врагу наемных убийц. Войско в молчании застыло за его спиной, держа двояковогнутые луки на изготовку.

— Вы что, заблудились? — окликнул тангутов Чингис.

Взгляды тангутов обратились к товарищу в роскошных доспехах и шлеме из металлических пластин. Чингис удовлетворенно кивнул — он знал, что щеголь будет говорить за всех. Хан не ошибся.

— Я привез послание от государя Си Ся, — сообщил воин.

К разочарованию Тэмуге и Кокэчу, тангут прекрасно говорил на их языке.

Чингис вопросительно посмотрел на Барчука, и тот прошептал, едва шевеля губами:

— Я его видел раньше, когда мы еще торговали с тангутами. Он из средних командиров, но весьма заносчив.

— Похоже на то, судя по его доспехам, — вполголоса ответил Чингис, прежде чем громко обратиться к вражеским всадникам.

— Спешьтесь, если хотите говорить со мной, — крикнул он.

Обменявшись безнадежными взглядами, всадники подчинились. Чингис со скрытым удовлетворением смотрел, как они спускаются в жирную грязь. Его настроение резко улучшилось при виде ошеломленных лиц тангутов, когда те понял и, что увязли в топкой жиже.

— Чего хочет ваш правитель? — спросил Чингис, не отводя глаз от воина в роскошных доспехах.

Тот, побагровев от злости, ответил не сразу — зловонная грязь испортила его красивые сапоги, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы совладать с эмоциями.

— Великий хан, он предлагает тебе встретиться с ним у стен Иньчуаня для переговоров и ручается честью за твою жизнь, пока вы будете беседовать.

— Чего он хочет? — повторил Чингис, словно не слыша ответа.

Воин покраснел еще сильнее.

— Если бы я знал, что у него на уме, вам было бы незачем встречаться, — резко произнес он.

Его спутники тревожно посмотрели на ряды монгольских воинов с луками наготове. Тангуты уже знали об их поразительной меткости и сейчас взглядами молили своего предводителя быть поосторожнее в выражениях, чтобы не спровоцировать нападение.

Чингис улыбнулся.

— Как зовут тебя, сердитый человек?

— Хо Са. Я иньчуаньский воевода. Ты можешь звать меня по-вашему, ханом.

— Я не буду звать тебя ханом, Хо Са, — ответил Чингис. — Зато приглашаю тебя в улус. Отошли этих баранов домой, и я приму тебя в своей юрте, разделю с тобой чай и соль.

Хо Са повернулся к спутникам и кивнул на видневшийся вдалеке город. Один из тангутов разразился тирадой непонятных слов, и Кокэчу с Тэмуге вытянули шеи, прислушиваясь. Хо Са молча пожал плечами, семеро тангутов взобрались на коней и повернули к городу.

— Прекрасные лошади, — заметил Барчук за плечом Чингиса.

Чингис посмотрел на идикута уйгуров, тот кивнул, уловив взгляд Арслана, который стоял со своими воинами. Чингис резким, словно бросок змеи, движением двух пальцев показал на удаляющихся тангутов.

В ту же секунду сотня стрел просвистела в воздухе и аккуратно выбила из седел семерых всадников. Конь одного из них тоже упал, сраженный, и Арслан громко выбранил незадачливого стрелка за промах. Затем забрал у того лук, одним взмахом ножа перерезал тетиву и вернул обратно. Униженный воин взял лук, опустив от стыда голову.

Неподвижные тела ничком лежали на заболоченной равнине. По глубокой грязи лошади не могли сорваться с места и ускакать прочь. Понукать их было некому, и животные безучастно стояли, глядя на монголов. Две лошади обнюхали мертвых хозяев и тревожно заржали, почуяв запах крови.

Чингис повернулся к Хо Са, тот смотрел на хана, гневно поджав губы.

— Хорошие лошади, — сказал Чингис.

Воин не сменил выражения лица, и хан пожал плечами.

— Слова не тяжелы. Ты и один сможешь донести мой ответ.

Он велел отвести Хо Са в главную юрту и напоить соленым чаем. Сам Чингис остался поглядеть на лошадей, которых поймали и привели в улус.

— Я выберу первым, — сказал он Барчуку.

Уйгурский идикут кивнул, на миг возведя глаза к небу. Чингис, конечно, возьмет лучших; впрочем, кони так хороши, что любой из них — достойное приобретение.

Три всадника подъехали к берегу темной реки и спешились, отпустив лошадей. Те сразу начали жадно пить. Полная луна над холмами бросала серые блики на водную гладь. Было довольно светло, и черные тени тянулись за людьми, когда те разглядывали лодки на якоре, которые раскачивались и скрипели в ночи.

Хасар вытащил из-под седла холщовый мешочек с сырым мясом, размягчившимся за долгий день скачки. Запустив пальцы в волокнистую массу, монгол оторвал кусок и положил в рот. Мясо успело протухнуть и воняло, но Хасар был голоден и упорно жевал, посматривая на спутников. Тэмуге покачивался от усталости — ему так хотелось спать, что глаза закрывались сами собой.

— Ночью лодочники держатся подальше от берега, — прошептал Хо Са. — Боятся разбойников и наверняка уже слышали о вашем войске. Нужно найти место для ночлега. Утром снова отправимся в путь.

— Я никак не могу понять, почему ты хочешь плыть до Баотоу по реке, — сказал Хасар.

Хо Са сдержал гнев. С тех пор как они покинули улус, он раз десять растолковывал спутникам свой план, но, похоже, преодолеть привязанность монгольского воина к своему коню невозможно.

— Нам велели не привлекать к себе внимания и проникнуть в город под видом торговцев или паломников. — Хо Са старался говорить спокойно. — Торговцы не въезжают в ворота верхом, подобно знатным господам, а у паломников, даже вместе взятых, не хватит денег и на одну лошадь.

— Верхом мы бы доехали быстрее, — упрямо продолжил Хасар. — Если карта точна, срезали бы путь — ведь река делает изгиб — и уже через несколько дней были бы на месте.

— И любой крестьянин на полях или путник на дороге нас бы заметил, — резко перебил Хо Са. — Он чувствовал, что Хасару не нравится сердитый тон; с другой стороны, сколько можно терпеть его ворчание? — Не уверен, что твоему брату придется по вкусу предложение скакать у всех на виду еще несколько дней.

Хасар фыркнул. В спор вмешался Тэмуге:

— Он прав, брат. Эта большая река доставит нас к северу от Баотоу, и мы затеряемся среди прочих путников. Я не хочу пробиваться к городу сквозь отряды цзиньских воинов.

Хасар не торопился с ответом. Поначалу его радовала мысль, что они обманут цзиньцев, выманят их секреты, но ему, настоящему воину, было скучно в компании Тэмуге — брат держался в седле как старуха, у которой ни ноги, ни руки не гнутся. Хо Са, более подходящий спутник, вдали от Чингиса не скрывал злости на полученное задание. Вдобавок Тэмуге постоянно болтал с Хо Са на дурацком, похожем на птичий щебет, языке, а Хасар не мог к ним присоединиться. В ответ на просьбу научить его проклятиям и ругательствам Хо Са лишь смерил монгола яростным взглядом. Путешествие обернулось постоянной перепалкой, и Хасару хотелось поскорее его закончить. Мысль о том, что придется тащиться по реке на утлом суденышке, вконец испортила ему настроение.

— Можно переплыть реку на лошадях, — начал было он.

Хо Са не дал ему договорить.

— Нас снесет течением! — произнес он. — От одного берега до другого больше одного ли,[8] и здесь еще узкое место. Это тебе не ваши монгольские речушки — это Желтая река. Поблизости нет парома, а пока мы до него доберемся, о наших перемещениях доложат чиновникам. Цзиньцы далеко не глупы, Хасар. Наверняка на границе полно доносчиков, и вряд ли они не заметят троих всадников.

Хасар презрительно фыркнул и сунул в рот еще один кусок вонючего мяса.

— Не такая уж и широкая эта река, — возразил он. — Моя стрела легко перелетит на другой берег.

— Не перелетит, — тут же откликнулся Хо Са. Он стиснул кулаки, увидев, что Хасар потянулся за луком, и добавил: — В темноте мы не разглядим, куда она приземлится.

— Тогда я докажу тебе утром, — не сдавался Хасар.

— И чем это нам поможет? Думаешь, лодочники не обратят внимания на монгольского лучника, пускающего стрелы через реку? Зачем только твой брат послал тебя с нами?

Хасар опустил лук и повернулся к Хо Са, залитому лунными лучами. По правде говоря, он сам не понимал, но ни за что не признался бы в этом Хо Са или своему ученому братцу.

— Защищать Тэмуге, полагаю, — сказал Хасар. — Он здесь для того, чтобы выучить китайский язык и не позволить тебе предать нас, когда доберемся до города. А ты здесь, чтобы болтать, и сегодня уже не раз это доказал. Если на нас нападут цзиньские воины, от моего лука будет куда больше пользы, чем от твоих разговоров.

Хо Са снова вздохнул. Он не хотел пока затрагивать эту тему, но уже едва сдерживал гнев и вдобавок сильно устал.

— Тебе придется оставить лук здесь. Перед рассветом утопишь его в речном иле.

Хасар от негодования потерял дар речи. Прежде чем он успел возмутиться, Тэмуге успокаивающе положил ему на плечо руку.

— Хо Са знает этих людей, брат, и до сих пор у нас не было повода усомниться в его преданности. Нам нужно пересечь реку, а твой лук вызовет подозрения с самого начала. У нас есть серебро, купим по пути какой-нибудь товар и притворимся торговцами. А купцы не возят с собой монгольских луков.

— Сделаем вид, что мы его продаем, — ответил Хасар и в темноте положил руку на притороченное к седлу оружие, успокоился от одного прикосновения к нему. — Ладно, коня отпущу. А вот лук не оставлю даже ради дюжины тайных поездок по реке. И не просите: что бы вы ни сказали, мое решение не изменится.

Хо Са начал было спорить, но Тэмуге покачал головой. Он устал от них обоих.

— Хватит, Хо Са, — велел он. — Обмотаем лук тряпками — может, на него не обратят внимания.

Он снял руку с плеча Хасара и отошел в сторону — расседлать коня. Нужно успеть зарыть седло и сбрую в землю, пока не сморил сон, подумал Тэмуге. Интересно, зачем все-таки Чингис послал его сопровождать двоих воинов? В улусе были и другие, кто говорил по-китайски, взять хотя бы Барчука, правителя уйгуров. Может, Чингис счел Барчука слишком старым? Тэмуге со вздохом снял с коня узду. Зная своего брата, он подозревал, что Чингис все еще надеется сделать из него воина. Кокэчу показал ему другой путь, и Тэмуге жалел, что наставника нет рядом — тот помог бы ему погрузиться в самосозерцание перед сном.

Отводя лошадь подальше, во мрак прибрежной рощи, Тэмуге слышал, как спутники продолжают препираться свирепым шепотом. Смогут ли они доплыть до Баотоу и вернуться обратно, не поубивав друг друга? Тэмуге зарыл седло, лег и попытался заглушить сдавленные голоса, повторяя фразы, которые, по словам Кокэчу, должны принести умиротворение. Так и не дождавшись его, Тэмуге провалился в сон.

Целую неделю шла лодка Чена И до Шицзуйшаня, расположенного на западном берегу реки. Стояли холодные и серые дни, а мутная вода становилась все темнее и темнее, пока не заплескалась волнами кремового цвета, вполне оправдывая название реки. Какое-то время лодку сопровождала стайка дельфинов, но, когда Хасар в порыве восторга ткнул одного из них веслом, животные исчезли так же быстро, как появились. У Хо Са сложилось определенное мнение о коротышке капитане: воин подозревал, что трюм забит контрабандным товаром, возможно предметами роскоши, которые должны были принести владельцу немалую выгоду. Правда, проверить свои подозрения Хо Са не удалось — команда не спускала глаз с подозрительных странников. Похоже, лодочник и его люди работали на богатого торговца, и им запрещалось рисковать грузом, беря на борт пассажиров. Хо Са убедился, что Чен И — опытный лоцман и знает реку куда лучше императорских сборщиков податей. Не раз и не два лодка заходила в приток, делала большой крюк и снова возвращалась в воды Хуанхэ. В последний раз Хо Са заметил смутную тень идущей за ними казенной барки. Воина вполне устраивала капитанская тактика, он не жаловался на потерю времени, хотя спал вполглаза, прятал в рукаве нож и просыпался от малейшего шума.

Оказалось, что Хасар во сне громко храпит. К недовольству Хо Са, команде, похоже, нравился монгол, и его уже успели научить словам и выражениям, малоприменимым за стенами портовых притонов. Хо Са с трудом сдержал злость, когда Хасар поборол на руках троих самых дюжих матросов, выиграл бурдюк крепкого рисового вина и выпил его сам, ни с кем не поделившись.

Из всех троих хуже всего приходилось Тэмуге. Путешествие не доставляло ему никакой радости. Хотя река была довольно спокойной, утром второго дня Тэмуге блевал, перегнувшись через борт лодки, под презрительные насмешки экипажа. По ночам его одолевали комары, и наутро он вставал со свежей россыпью красных укусов на лодыжках. Тэмуге с явным неодобрением следил за дружбой, установившейся между Хасаром и людьми Чена И, сам же с ними сблизиться не пытался, хотя язык знал гораздо лучше брата. Тэмуге мечтал, чтобы путешествие быстрее закончилось. К его досаде, Шицзуйшань был всего лишь остановкой в пути, местом, где можно пополнить запасы.

Задолго до того, как вдали показался город, реку запрудили маленькие лодчонки, которые сновали между берегами и разносили новости. Чен И никого не искал, но, едва он пришвартовал джонку, набросив канат на деревянный столб, суденышки стали подплывать одно за другим — их владельцы торопились обменяться с капитаном парой слов. Похоже, коротышку хорошо знают на реке, подумал Хо Са. Лодочники расспрашивали Чена И о его пассажирах, и тем пришлось выдержать немало любопытных взглядов. Было ясно, что описание троих странных путников достигнет Баотоу куда раньше, чем они сами. С тяжелым сердцем Хо Са начал подозревать, что их затея безнадежна. В довершение всего он увидел Хасара: тот стоял на носу, осыпая других лодочников площадной бранью. При других обстоятельствах, возможно, не обошлось бы без драки или поножовщины, но Чен И лишь громко хохотал, да и остальные тоже — что-то в выражении лица Хасара не давало обижаться. Лодочники выкрикивали в ответ еще худшие ругательства, и к вечеру Хасар обменял пару монет на свежие фрукты и рыбу. Хо Са угрюмо наблюдал за ним, не говоря ни слова, затем несколько раз ткнул мешок с зерном — чтобы сделать ямку для головы, — прилег и попытался заснуть.

Хо Са рассказал братьям, что Баотоу находится неподалеку от оживленного речного порта, через который ввозят все необходимое. В приграничном городе шла оживленная торговля между севером Цзинь и Си Ся, и к тому времени, как джонка приблизилась к порту, река изобиловала судами. Минуло три недели с тех пор, как путники оставили лошадей на берегу Хуанхэ, и Тэмуге устал от бесконечно долгих часов, влажных речных туманов и скудного рациона из риса и рыбы. Капитан и его команда безбоязненно пили речную воду, желудок Хасара, казалось, был сделан из железа, и только Тэмуге страдал от поноса целых три дня, ослабевший, в смердящей одежде. Раньше он никогда не видел и не пробовал рыбу и теперь относился подозрительно к серебристым чешуйчатым созданиям. Люди Чена И, похоже, их обожали и ловили на тонкую лесу. Рыбы бились и прыгали на палубе, пока кто-нибудь не наступал им на голову. Когда джонка пристала к берегу, Тэмуге выстирал одежду, но желудок никак не успокаивался — от юноши по-прежнему исходил дурной запах.

Желтая река петляла между холмами. Над ней кружило все больше и больше птиц, охочих до объедков. Тэмуге и Хасара поразило огромное количество людей и судов, которые перевозили товары вверх и вниз по реке. Чен И пробирался сквозь скопление лодок только с помощью паруса, хотя многие лодочники вооружились длинными шестами — отталкивать другие лодки. Повсюду стояли шум и суматоха, сотни орущих торговцев наперебой предлагали свой товар, от свежей рыбы до шелковой ткани, попорченной водой, но все еще пригодной для повседневной одежды. Воздух наполнял аромат незнакомых специй. Чен И лавировал меж судов, ища, где бы пристать на ночь.

Коротышку здесь знали еще лучше. Тэмуге, прищурившись, наблюдал за тем, как Чена И то и дело окликают приятели. Хотя Хасар, похоже, стал своим среди команды, сам Тэмуге не доверял капитану. Подобно Хо Са, он считал, что трюм набит контрабандным товаром, но, как знать, вдруг Чен И ради нескольких монет донесет на чужеземцев императорским стражникам? Трое путников не чувствовали себя на лодке в безопасности, и это их угнетало.

Лодка подошла к порту лишь вечером, и, судя по всему, не случайно. Чен И намеренно не спешил пройти очередной поворот и не удостоил Тэмуге ответом, когда тот попросил его поторопиться. Что бы ни было в трюме джонки, капитан собирался выгрузить товар ночью, когда сборщики налогов и стражники не столь бдительны, как днем.

Тэмуге тихо выругался. Какое ему дело до забот Чена И? Им с братом нужно поскорей сойти на берег и отправиться в город. Хо Са сказал, что до Баотоу всего несколько часов пути пешком по хорошей дороге, но Тэмуге пугали картины незнакомой жизни, странные звуки, и ему хотелось двигаться вперед без остановок. Люди Чена И, видимо, тоже волновались, пока искали место, чтобы причалить и дождаться своей очереди на разгрузку.

Порт выглядел не слишком впечатляюще — несколько дюжин деревянных домишек, которые, казалось, опирались друг на друга, чтобы не упасть. Маленький, убогий, безо всяких удобств, построенный исключительно для торговли. Тэмуге было бы все равно, если бы не несколько хорошо вооруженных воинов, которые внимательно следили за всем, что выгружают на берег. «Лишь бы не привлечь их внимание», — подумал монгол.

Чен И что-то тихо говорил своим людям, по-видимому, отдавал приказы — матросы послушно кивали. Тэмуге с трудом сдержал негодование из-за очередной задержки. Ничего, скоро он со своими спутниками будет далеко от реки, от этого странного, непонятного мира. «Может, на плавучем рынке есть рукописи с рисунками?» — с надеждой подумал юноша. Похоже, ничего подобного там не водилось, а серебряные слитки и резные фигурки, которыми торговали чумазые мальчишки, подплывавшие к каждому судну на тростниковых лодчонках, его не интересовали. Тэмуге мрачно взирал на сорванцов, пока те не убрались прочь. К тому времени, как Чен И вышел на корму, чтобы поговорить с пассажирами, настроение юноши окончательно испортилось.

— Нужно подождать, пока в доке освободится место, — сказал капитан. — Отправитесь в путь около полуночи или на несколько часов позже.

К недовольству Тэмуге, коротышка повернулся к Хасару и кивнул.

— Я бы взял тебя в команду, да больно уж ты прожорлив, — заметил он.

Хасар ничего не понял, но похлопал Чена И по плечу. Ему тоже не терпелось попасть в Баотоу, и капитан почувствовал настроение путников.

— Если хотите, когда разгрузимся, за умеренную плату я возьму вас в повозку, идущую в город, — предложил он.

Тэмуге поежился под испытующим взглядом коротышки. Он не знал, насколько труден путь до Баотоу, хотя подозревал, что настоящий торговец не отказался бы от предложения. Тэмуге не прельщала перспектива продолжить путешествие с Ченом И. Он через силу улыбнулся и ответил на китайском:

— Мы согласны, если не придется ждать слишком долго.

— Мои друзья помогут с разгрузкой, — пожав плечами, ответил Чен И. — Думаю, вы слишком нетерпеливы для торговцев, — произнес он с улыбкой, но его глаза внимательно следили за путниками.

Тэмуге радовался, что Хасар ничего не понимает — по лицу брата читать легче, чем по карте.

— Решим позже, — сказал он лодочнику и отвернулся, давая понять, что разговор закончен.

Чен И хотел было отойти, но Хасар показал на стражников.

— Спроси про тех людей, — обратился он к Хо Са. — Нам нужно пройти мимо них, и, думаю, ему тоже. Спроси, как он собирается разгружать товар прямо у них под носом.

Хо Са помедлил, не желая показывать Чену И, что они догадались о незаконном происхождении его товара. Кто знает, как коротышка поведет себя? Прежде чем тангут успел что-либо сказать, Хасар громко хмыкнул.

— Чен И, — позвал он и снова показал на вооруженных людей на берегу.

Лодочник быстро схватил руку Хасара — и опустил, пока не заметили стражники.

— У меня есть друзья в доках, — шепнул он. — Так что здесь трудностей не будет. Баотоу — мой город, я здесь родился и вырос.

Хо Са перевел его слова, Хасар кивнул и повернулся к Тэмуге:

— Думаю, нам это пригодится, брат. Он не предаст нас, пока разгружают лодку, — не захочет привлекать внимания к тому, на чем мы сидели последние несколько недель.

— Спасибо, что интересуешься, Хасар, — язвительно ответил Тэмуге. — Я уже все решил. Мы примем его предложение подвезти нас до города. А там найдем нужных людей и отправимся обратно.

Тэмуге знал, что Чен И не понимает его слов, и все же дурные предчувствия не покидали монгола. Он не представлял себе, где искать каменщиков — эту часть плана было невозможно продумать заранее. Никто не даст ответа, смогут ли они с братом найти нужных людей и какие опасности подстерегают их в Баотоу. Даже если им повезет, как везти с собой сопротивляющихся ремесленников, ведь их крики наверняка привлекут внимание стражи? Тэмуге подумал о серебре, которое дал Чингис.

— Чен И, ты будешь возвращаться по реке? — спросил Тэмуге. — Мы в городе не задержимся.

К его разочарованию, коротышка покачал головой:

— У меня много дел дома. Останусь в Баотоу на несколько месяцев.

Тэмуге вспомнил, сколько денег содрал с них Чен И, притворившись, будто не хочет плыть в Баотоу.

— Значит, ты с самого начала сюда направлялся? — негодующе спросил юноша.

— Бедняки не ездят в Баотоу, — рассмеявшись, ответил он и под гневным взглядом Тэмуге пошел к своим людям.

— Я не доверяю этому человеку, — проворчал Хо Са. — Он не боится стражников. Похоже, его знают все лодочники Баотоу, и он везет какой-то ценный груз, из-за которого на нас напали. Не нравится мне это.

— Будем начеку, — ответил Тэмуге, хотя его сердце сжалось от страха.

Все люди на реке и в доках — враги. Юноша надеялся, что ему и его спутникам удастся проскользнуть мимо них незамеченными. Чингис возложил на них большие надежды, но порой Тэмуге казалось, что выполнить его задание невозможно.

Обе повозки громыхали по вымощенным булыжником улицам, пока не подъехали к массивным воротам из литого железа. Ворота открылись и, пропустив повозки, тут же закрылись. Тэмуге оглянулся и закусил губу, увидев, что перед металлическими прутьями опустили деревянные створки, прячущие двор от посторонних взглядов.

После уличного шума и толкотни здесь было бы хорошо и спокойно, если бы не ощущение несвободы, подумал Тэмуге. Город ошеломил его, потряс до глубины души своей сложной и запутанной жизнью. Юноша восхищался Баотоу, одновременно мечтая оказаться в безлюдной степи, глотнуть воздуха и вновь погрузиться в городскую сутолоку. Он встряхнул головой — что бы ни случилось, нужна ясность мыслей.

Повозки дернулись и заскрипели, когда путники, подчиняясь приказу Чена И, спрыгнули на землю. Тэмуге встал рядом с Хасаром, чувствуя, как возвращается тревога. Коротышка капитан, казалось, не замечал пассажиров, пока выбежавшие люди разгружали бесценный груз. Разбившись на пары, они в считаные минуты перетаскали рулоны шелка в дом, и Тэмуге еще раз подивился паутине связей Чена И.

Одноэтажный дом с мощеным внутренним двориком явно принадлежал человеку состоятельному. Он не походил на лачуги, которые его окружали. Возможно, поблизости имелись другие богатые дома, так же хорошо спрятанные. Тэмуге залюбовался островерхой крышей с тысячами одинаковых глазурованных черепиц красного цвета и невольно сравнил жилище оборотистого цзиньца с войлочными юртами, в которых вырос сам. Больно кольнула зависть. Народ Тэмуге никогда не знал роскоши.

Дом по периметру окружала крытая галерея, поддерживаемая красными деревянными столбами высотой в два этажа. По углам стояли вооруженные люди, и Тэмуге понял, что просто так отсюда не выйдешь. Все будет зависеть от Чена И.

Возчики откатили пустые повозки, и Тэмуге, Хасар и Хо Са остались стоять посреди двора под любопытными взглядами. Хасар сунул руку под тряпки, в которые был замотан лук.

— Мы не сможем пробиться к выходу, — прошептал Тэмуге.

Хасар вздрогнул — брат озвучил его собственные мысли.

— Никто не собирается открывать нам ворота, — тихо ответил он.

Чен И зашел в дом и вскоре вернулся в черном халате с длинными рукавами и кожаных сандалиях. Тэмуге заметил на боку цзиньца изогнутый меч. Видно, коротышка был привычен к оружию.

— Добро пожаловать в мой дом, — произнес он, к удивлению Тэмуге. — Разделите со мной трапезу.

— У нас дела в городе, — сказал Хо Са, показывая на ворота.

Чен И нахмурился. Он больше не походил на отчаянного лодочника, роль которого он так успешно сыграл. Он стоял с серьезным лицом, заложив руки за спину.

— Я настаиваю. Нам нужно кое-что обсудить.

Не дожидаясь ответа, Чен И вошел в дом. Путники последовали за ним. Оказавшись в тени галереи, Тэмуге бросил долгий взгляд на ворота и едва сдержал дрожь при мысли о тяжелой черепичной крыше. Казалось, Хо Са нисколько не обеспокоен, а вот Тэмуге ясно представил, как ломаются массивные балки, рушится потолок, погребая всех под обломками. Он вновь забормотал заклинания Кокэчу, тщетно пытаясь успокоиться.

После полуночи начался ливень. Тяжелые струи с шумом падали на улицы Баотоу, стучали по черепичным крышам — казалось, вдалеке рокочет гром. Чен И, похоже, радовался дождю, когда раздавал мечи своим людям. Меньше любопытных глаз — даже нищие забились подальше в подворотни. Перемена погоды была добрым знаком.

Шагнув на темную улицу, Хасар и Хо Са внимательно осмотрелись, проверяя, нет ли поблизости соглядатаев. Луны не было видно, ее свет лишь изредка пробивался сквозь бегущие облака. Тэмуге предполагал, что потоки воды смоют городское зловоние, но ошибся. Наоборот, оно словно повисло во влажном воздухе, запах гнили и отбросов проникал в легкие, вызывая тошноту. Сточные канавы были переполнены, и Тэмуге увидел, как бурное течение уносит что-то омерзительное, черное и мокрое. Юноша вздрогнул, внезапно ощутив присутствие огромного количества людей. Если бы не Чен И, он бы и не знал, с чего начинать поиски в бесконечном лабиринте домов и лавок, громоздившихся друг на друга.

У ворот к вышедшим из дома людям присоединились еще двое. Обычно в Баотоу не запрещалось ходить по улицам ночью, но десять человек наверняка привлекли бы внимание стражников. Чен И отправил одного вперед — осматривать перекрестки, а двум другим велел держаться поодаль и наблюдать, нет ли слежки. Тэмуге не мог избавиться от предчувствия, что вот-вот начнется бой. Он потрогал мокрую рукоять меча, который ему дал Чен И, надеясь, что вытаскивать оружие не придется. Юноша вздрогнул, когда вся компания почти бегом пустилась в путь. Сзади с громким стуком захлопнулись ворота. Никто не оглянулся.

Из-за выступающих крыш на некоторых улицах образовалась полоска сухой дороги, по которой можно было пройти, не замочив ног. Чен И сбавил темп — не хватало, чтобы обитатели домов услышали топот. Город не спал и не был погружен во тьму. Кое-где горели огоньки — в кузницах и мастерских работа кипела и ночью. Несмотря на все предосторожности Чена И, Тэмуге мог поклясться, что на него кто-то смотрит.

Юноша потерял счет времени, ему казалось, что прошла уже половина ночи. Он и его спутники кружили по извилистым улицам, иногда по колено в грязи. Тэмуге почти сразу сбился с дыхания, и кто-то периодически хватал в темноте его за руку и тянул вперед, не давая отстать. Юноша тихо выругался, когда после одного такого рывка споткнулся, шагнул в сточную канаву и наступил на что-то мягкое и холодное. Мысленно взмолившись, чтобы это оказалось всего лишь гнилым фруктом, он не стал останавливаться.

Только один раз человек, идущий впереди, вернулся и повел их другой дорогой. Тэмуге надеялся, что стражники предпочли провести ночь в тепле под крышей, а не на мокрых, холодных улицах, подобно ему.

Чен И остановился, только когда его люди, задыхаясь, подошли к городской стене. Она поднималась над ними черной громадой. Тэмуге представил, что за ней лежит знакомый ему с детства мир, и внезапно понял, какое чувство защищенности стена дает горожанам. Похожая стена защищала тангутского правителя в Иньчуане. Все огромное войско Чингиса не смогло ее разрушить.

Крепостная стена Баотоу уходила вдаль, высилась над широкой улицей богатых домов, похожих на жилище Чена И. Только эти дома не прятались в трущобах, а стояли на виду, источая аромат цветущих садов. Даже узор улиц в этом квартале стал другим, здания напоминали острова, отделенные от города высокими заборами и воротами.

Тэмуге пытался восстановить дыхание и едва не поперхнулся, когда брат хлопнул его по плечу. Сам Хасар дышал ровно и глубоко, словно после приятной вечерней прогулки. К ним приблизились еще двое — те, кто шел сзади и проверял, нет ли слежки. Они покачали головой: дескать, порядок. Чен И не стал отдыхать, а велел всем затаиться, пока он будет разговаривать с нужным человеком. Взгляд коротышки упал на Тэмуге, который тяжело дышал, упершись руками в колени.

— Здесь есть стражники, — шепнул Чен И на ухо Тэмуге. — Они разбудят хозяина, и я поговорю с ним. Только ты молчи, монгол, никому не угрожай. Хозяин и так будет волноваться — шутка ли, ночью впустил незнакомцев. Я не хочу, чтобы его люди схватились за оружие.

Чен И отвернулся, разгладил одежду и подошел к воротам. Его сопровождали два человека, остальные спрятались в тени соседнего дома. Хасар схватил Тэмуге за рукав и, прежде чем брат успел возмутиться, затащил его туда же.

Чен И постучал в ворота, и на его лицо упал желтый луч света — открылось смотровое окошко.

— Передай хозяину, что к нему пришли по императорским делам, — сказал Чен И твердым голосом. — Если он спит, разбуди его.

Тэмуге не слышал ответа. Казалось, прошла целая вечность, пока окошко открыли еще раз и выглянул другой человек.

— Я тебя не знаю, — отчетливо произнес он.

Чен И стоял неподвижно.

— Люди Синего тонга знают тебя, Лян. Пришло время отдать долг.

Ворота сразу же распахнулись, однако Чен И не спешил перешагнуть через порог.

— Если внутри нас ждут арбалетчики, эта ночь станет для тебя последней. Со мной несколько человек, на улицах сейчас опасно. Не тревожься, и все будет хорошо.

Невидимый хозяин дома пробормотал что-то испуганным голосом. Чен И повернулся к своим спутникам и жестом пригласил их следовать за ним.

Было заметно, что человек, которого только что вытащили из постели, очень боится. Шириной плеч Лян не уступал Хасару, но дрожал от страха и не поднимал глаз.

Ворота охранял один стражник. Когда люди Чена И входили во двор, он отвел взгляд. Тэмуге вновь ощутил уверенность и, как только закрыли ворота, с интересом огляделся. Тяжелый путь в темноте под проливным дождем был позади, и сейчас монгол наслаждался подобострастным поведением главного каменщика Баотоу.

Лян с взъерошенными после сна волосами замер перед Ченом И.

— Я прикажу подать еду и питье, — пробормотал каменщик.

Чен И покачал головой.

— Не нужно, лучше отведи нас туда, где можно спокойно поговорить.

Чен И окинул взглядом внутренний дворик.

При нынешнем императоре Ляну жилось совсем неплохо. Он отвечал за починку крепостных стен, а также за возведение трех воинских казарм и ристалища неподалеку от императорского дворца. Дом каменщика отличался простотой и изяществом. Чен И заметил, что единственный стражник стоит слишком близко к висевшему на потолочной балке колоколу.

— Лян, ты ведь не хочешь, чтобы сюда сбежались стражники. Вели своему человеку отойти от колокола, иначе я решу, что ты сомневаешься в моих словах.

Каменщик кивнул воину, тот сдвинул брови, однако подошел ближе к дому. Ливень усилился, потоки хлестали по плитам внутреннего дворика. Холодная вода словно привела Ляна в чувство. Он пригласил непрошеных гостей в дом и стал зажигать лампы, пряча страх. Дрожащими руками Лян подносил горящую лучину к одному фитилю за другим, словно яркий свет мог рассеять его тревогу.

Чен И устроился на жесткой скамье и молча ждал, пока каменщик закончит суетиться. Хасар, Хо Са и Тэмуге стояли рядом, зачарованно следя за происходящим. Телохранители Чена И прикрывали его со спины. Тэмуге заметил, что Лян бросает в их сторону опасливые взгляды.

Дольше тянуть было нельзя. Лян сел напротив Чена И, крепко стиснув руки, чтобы никто не заметил, как они трясутся.

— Я заплатил тонгу все, что полагается, — сказал он. — Или этого мало?

— Вполне достаточно, — ответил Чен И.

Воспользовавшись моментом, он вытер мокрое от дождя лицо, пригладил волосы и стряхнул воду на деревянный пол. Лян не сводил с коротышки глаз.

— Я пришел не за деньгами, — произнес Чен И.

Прежде чем он успел сказать что-либо еще, Лян зачастил:

— Тогда это из-за рабочих? Я даю работу всем, кому могу. Да только двое из тех, кого ты прислал, ничего не желают делать. Другие на них жалуются. Я хотел выгнать их сегодня утром. Впрочем, если ты хочешь, пусть остаются…

Чен И с каменным спокойствием посмотрел на главного каменщика:

— Это сыновья моих друзей. Они останутся, но я здесь не из-за них.

Лян съежился.

— Тогда я ничего не понимаю, — признался он.

— У тебя есть человек, который мог бы следить за состоянием крепостных стен?

— Да, господин. Мой сын.

Чен И сидел неподвижно, пока хозяин дома не поднял на него взгляд.

— Я не господин, Лян, а твой друг, который хочет попросить об одной услуге.

— О чем угодно, — ответил Лян, готовый к худшему.

Чен И удовлетворенно кивнул.

— Позови сына и скажи ему, что он на год или на два займет твое место. Я слышал, он хороший мастер.

— И послушный сын, — согласился Лян. — Он не станет перечить отцу.

— Правильное решение, Лян. Объясни ему, что уедешь на это время, скажем, на поиски новой мраморной каменоломни. Придумай любую ложь, лишь бы твой сын ничего не заподозрил. Напомни сыну, что, пока тебя не будет, твой долг переходит на него, и предупреди о доле, которую он должен платить тонгу, если не хочет остаться без работы. Я не хочу говорить ему об этом сам.

— Хорошо, — согласился Лян.

Его бросило в пот, лоб покрылся испариной. Затем здоровяк собрался с силами и спросил:

— Я скажу жене и остальным детям то же, что и старшему сыну, но можно мне узнать правду?

Чен И пожал плечами и наклонил голову набок.

— А что это изменит, Лян?

— Да, конечно, господин. Простите…

— Неважно, Лян. Ты покинешь город вместе с моими друзьями. Им нужны твои знания. Возьми с собой инструменты, а когда закончишь работу, я прослежу, чтобы тебя достойно наградили.

Каменщик кивнул с несчастным видом, и Чен И встал.

— Попрощайся с близкими, Лян, и следуй за мной.

Каменщик удалился в темноту дома. Незваные гости уже немного освоились, Хасар подошел к шелковому занавесу и вытер им лицо и волосы. Где-то в глубине дома заплакал ребенок, наверное, Лян сообщил семье все, что ему велели.

— Даже не знаю, что бы мы делали без твоей помощи, — сказал Хо Са коротышке.

Главарь Синего тонга усмехнулся:

— Наверное, блуждали бы по городу, пока вас не схватили бы стражники. Может, я пришел бы посмотреть, как вражеских лазутчиков сажают на кол или вешают. Боги переменчивы. На этот раз вам повезло.

— Ты уже придумал, как вывести нас из города? — спросил Тэмуге.

Чен И не успел ответить — вернулся Лян. Его глаза покраснели, но он стоял, расправив плечи, и, судя по всему, уже не боялся. На каменщике была непромокаемая одежда из вощеной ткани, на плече висел кожаный мешок — Лян вцепился в него, словно искал утешения.

— Я взял инструменты и готов идти с тобой, Чен И, — произнес он.

Над Баотоу разносился тревожный колокольный звон. Кое-где разбуженные горожане зажигали лампы, прогоняя ночной мрак. Тэмуге и его спутники спешили за Ляном. Торопливо пересекали лужицы света, в которых дождь казался золотыми крупинками, и снова ныряли в темноту.

Им чудом удалось выбраться из дома незамеченными. Лян хорошо знал этот квартал — он уверенно повел их в узкие переулки за богатыми домами. Поначалу большинство стражников собрались у городских ворот, но потом императорские воины стали двигаться к центру города, сжимая кольцо в поисках убийц своих товарищей.

Тэмуге тяжело дышал, стараясь держаться наравне со всеми. Они шли вдоль стены, хотя время от времени Лян сворачивал, огибая открытые дворы и перекрестки. Хасар, посматривая по сторонам, размашисто шагал рядом. После стычки со стражниками на его губах играла улыбка. По мнению Тэмуге, так улыбаться мог только глупец, который даже не представляет, что их ждет в случае поимки. Его собственного воображения хватало на двоих, и Тэмуге невольно поежился, представив пытку раскаленным железом.

Лян остановился у крепостной стены. Вокруг было довольно тихо, муравьиная суета стражников осталась позади, но колокол все еще гудел, из ворот выглядывали испуганные горожане.

Каменщик, отдуваясь, повернулся к своим спутникам.

— Здесь стену чинят, можно залезть наверх по веревкам, на которых поднимают корзины с камнями. Другого выхода из Баотоу сегодня нет.

— Ну-ка, покажи, — велел Чен И.

Лян оглянулся. Едва ли не в каждом окне кто-нибудь да торчал. Судорожно сглотнув, Лян приблизился к древней стене. Остальные последовали его примеру.

У огромных корзин для подъема каменных глыб лежали свернутые кольцами веревки. Три каната свисали со стены, и Чен И с довольным возгласом ухватился за один из них.

— Отлично, Лян! А лестниц здесь нет?

— Их убирают на ночь, — ответил Лян. — Можно взломать замок, только это нас задержит.

— Обойдемся веревками. Покажи, что нужно делать.

Каменщик бросил на землю мешок с инструментами и начал подниматься, тяжело пыхтя. В темноте было трудно определить высоту стены, но Тэмуге она показалась огромной. Он стиснул кулаки, не желая попасть в дурацкое положение перед Хасаром еще раз. Юноша дал себе слово, что влезет на стену, чего бы это ни стоило. Даже мысль о том, что его поднимут наверх, словно мешок, была унизительна.

Хо Са и Хасар полезли на стену вместе. Прежде чем начать подъем, Хасар оглянулся на Тэмуге. Похоже, считал, что его слабый братишка сорвется и, подобно каре небесной, падет Чену И на голову. Тэмуге сердито посмотрел на Хасара, тот ухмыльнулся и, не обращая внимания на рану, с ловкостью крысы вскарабкался наверх.

— Ждите здесь, — приказал Чен И остальным. — Я полезу с ними и вернусь, когда они спустятся на другой стороне. Кто-то должен поднять веревки.

Он сунул Тэмуге канат и стал наблюдать, как юноша ползет, подтягиваясь на дрожащих руках. Затем недовольно покачал головой.

— Не свались, боязливый монгол, — произнес он, натягивая веревку.

Коротышка Чен И проворно залез на стену, обогнав Тэмуге. Руки юноши горели, пот заливал глаза, но он упрямо поднимался по грубым камням. На самом верху было темно, и Тэмуге чуть не упал от неожиданности, когда сильные руки подхватили его и втащили на гребень.

Тэмуге лежал, тяжело дыша и радуясь, что подъем закончен. Сердце юноши бешено колотилось. Его спутники смотрели на город. Люди Чена И перерезали веревки, удерживаемые тяжелыми корзинами, Хасар и Хо Са втянули их наверх и перекинули на другую сторону.

Стена была шагов десять в ширину. Веревку пришлось перекинуть поперек, и Лян тихо выругался, увидев, что она не достает до земли.

— Будем прыгать. Надеюсь, никто не сломает ногу, — сказал он.

Затащили последнюю веревку, на которой висели, глухо стукаясь о камни, мешок с инструментами, лук Хасара и три меча. Лян аккуратно опустил ценный груз на другую сторону и замер, ожидая приказа Чена И.

— Поторопитесь, — сказал Чен И. — Вам еще придется идти пешком, пока не купите мулов.

— На муле я не поеду, — вмешался Хасар. — Неужели в вашей стране негде украсть приличных лошадей?

— Слишком рискованно. Вам нужно на север, если хотите вернуться к своему народу через государство Си Ся. До него всего несколько сотен ли, но сейчас повсюду отряды императорской армии. Лучше идите на запад, вдоль горной гряды, и только по ночам.

— Посмотрим, — ответил Хасар. — До встречи, маленький вор. Я не забуду о твоей помощи.

Он перевалился через край стены, повис на руках и только потом схватил болтающуюся веревку. Хо Са последовал за ним, коротко кивнув на прощание. Тэмуге тоже предпочел бы обойтись без слов, но коротышка тронул его за плечо.

— Ваш хан получил то, что хотел. Надеюсь, он сдержит обещания, данные от его имени.

Тэмуге кивнул. Сейчас его меньше всего заботило, пощадит ли Чингис Баотоу или сожжет дотла.

— Конечно, — произнес он. — Мы люди чести.

Чен И смотрел, как Тэмуге спускается, такой же слабый и неуклюжий, как и прежде. Оставшись один, главарь Синего тонга вздохнул. Он не доверял трусливому, с бегающими глазками Тэмуге. Вот Хасар — совсем другое дело, в нем Чен И чувствовал родственную душу. Монгол безжалостен, подобно Чену И, зато знает, что такое долг и честь. Во всяком случае, Чен И на это надеялся. Он еще раз вздохнул, пожал плечами и повернулся к городу. Разве можно быть хоть в чем-то уверенным? Чен И никогда не испытывал удовольствия от азартных игр и не понимал игроков.

— Ну что же, кости брошены, — пробормотал он. — Кто знает, как они упадут?

Чингис в полном боевом облачении смотрел, как его люди штурмуют Линьхэ. Кочевники взяли город в кольцо, под копытами их лошадей рисовые поля на много ли вокруг превратились в коричневую грязь. Хвосты девятибунчужного знамени поникли без ветра, заходящее солнце освещало огромное войско, которое великий хан привел под стены города.

Нукеры Чингиса ждали приказов, их лошади нетерпеливо рыли землю копытами. Рядом с великим ханом стоял слуга, держа в поводу каурую кобылу, но Чингис не спешил садиться в седло.

Неподалеку от крепостных стен возвышался шатер из кроваво-красной ткани. Войско Чингиса неумолимо двигалось вперед, сокрушая сопротивление цзиньцев, пока в округе не остался только один непокоренный город — Линьхэ. Цзиньская армия в панике покинула казармы и придорожные форты, бросила города и селения. Она бежала, разнося по стране страх перед завоевателями. Даже Великая стена не стала препятствием для монголов, у которых теперь были каталульты и лестницы. Чингис испытал удовлетворение, наблюдая за тем, как новые боевые орудия разбивают стену в щебень. Монголы безжалостно расправлялись с защитниками стены, сжигали деревянные здания почтовых станций, и чжурчжэни не могли сдержать их натиск. Цзиньцы бежали, чтобы быть уничтоженными.

Чингис не сомневался, что рано или поздно получит отпор: когда у какого-нибудь цзиньского генерала хватит умения и храбрости возглавить войска и вступить в сражение. Может, когда монголы подойдут к Яньцзин. Но не сегодня.

Город Шамба пал за семь дней. Всего три дня понадобилось, чтобы сжечь Уюнь. Чингис улыбнулся, видя, как выпущенные из катапульт камни рушат стены Линьхэ. Каменщик, доставленный братьями, показал монголам новый способ ведения войны. Теперь никакие стены для них не преграда. За два года племена научились строить катапульты, узнали о секретах и слабых местах крепостных сооружений Цзинь. Сыновья Чингиса росли высокими и сильными, старший стал почти мужчиной. Этого было достаточно. Чингис вернулся на землю своих врагов, хорошо подготовившись к встрече.

Он стоял далеко от катапульт, но до него доносились глухие удары камней о стены. Цзиньские воины не решались выйти из крепости и встретить врага лицом к лицу, хотя Чингис был бы этому рад. Пусть не ждут пощады, ведь красный шатер уже поставлен.

Мокрые от пота люди закидывали Линьхэ камнями из катапульт, постепенно разрушая крепость. Чингис вспомнил, что Лян показал ему наброски еще более страшного орудия. Хан представил себе огромную метательную машину, которая, по словам Ляна, будет бросать булыжники на сотни шагов и с сокрушительной силой. Цзиньский каменщик нашел призвание в постройке боевых орудий для правителя, который высоко оценил его талант. Чингис обнаружил, что прекрасно понимает чертежи Ляна, как будто занимался этим всю жизнь. Хан до сих пор не умел читать и писать, зато сразу уловил принцип действия конструкции из веревок, рычагов и блоков. Он решил дать Ляну возможность соорудить новое устройство для осады Яньцзина.

Как бы то ни было, императорский город не Линьхэ, его так просто не возьмешь. Чингис недовольно хмыкнул, вспомнив о крепостных рвах и мощных стенах. Лян говорил, что в основании их толщина достигает семи человеческих ростов. Стены Шамбы обрушились в подземелья, вырытые под ними, но крепостные башни Яньцзина построены на камнях, под них не подкопаешься. Чтобы попасть в императорский город, нужно что-то посерьезнее катапульт, решил Чингис. Ничего, в его распоряжении есть и другие орудия, а воины становятся опытнее с каждой победой.

Вначале Чингис думал, что они возмутятся, если их поставить к катапультам. Кочевники никогда не были пехотинцами, но Лян рассказал им о механизмах, и очень многие поняли принцип их работы. Чингис не скрывал радости по поводу того, что в улусе появились люди, способные разрушать стены, и воины с гордостью встречали его взгляд.

Увидев, что большой кусок стены рухнул, Чингис обнажил в ухмылке зубы. Катапультами командовал Субудай, тысяча его людей стояла прямо под стенами Линьхэ. Остальное войско, разбившись на отряды, ждало у всех четырех ворот в город, готовое при первой возможности броситься в атаку. Субудай ходил между орудиями, направлял удары. Невольно Чингис ощутил гордость за своих людей, которые научились новым способам ведения войны. Если бы только отец был жив, если бы только видел это!

Вдали Субудай послал к стенам людей, вооруженных длинными пиками с крючками. Под прикрытием деревянных щитов они расшатывали поврежденные камни, вытаскивали их из кладки. Цзиньские лучники не могли сделать ни единого выстрела, не рискуя собственной жизнью. Даже если кому-то и удавалось выпустить стрелу, та всего лишь пронзала дерево.

На краю стены показались цзиньцы и вылили на нападавших содержимое огромного железного котла. Несколько человек упали, сраженные стрелами, их место тут же заняли другие. Чингис нахмурился — черная жидкость окатила примерно десяток его воинов. Они нырнули под деревянный щит, но сверху уже летели горящие факелы. Вспыхнуло пламя, его рев заглушал крики несчастных, которые горели заживо и задыхались от дыма.

Вокруг раздались ругательства — живые факелы метались между остальными группами воинов, нарушая ход атаки. В поднявшейся суматохе цзиньские лучники стреляли в каждого, кто показывался из-под дощатого укрытия.

Субудай отдал команду, и воины под деревянными щитами медленно отступили, хотя и не все — некоторые корчились на земле, объятые огнем. Чингис одобрительно кивнул, когда вновь засвистели катапульты. Хан слышал о горючем земляном масле, но никогда не видел, чтобы его использовали для защиты крепостей. Оно загоралось куда быстрее бараньего жира, которым монголы заполняли светильники, и хан решил, что обязательно наберет себе такого масла. Может, даже из запасов Линьхэ, если там что-нибудь останется до конца осады. Каждый день Чингису приходилось запоминать тысячи новых вещей, голова уже гудела от планов.

Обугленные дымящиеся тела лежали под стенами города. До Чингиса донеслись ликующие возгласы цзиньцев. Он с нетерпением ждал, когда же наконец воины Субудая пробьют брешь в стене. Скоро начнет темнеть, и с заходом солнца Субудаю придется увести людей.

Под пение катапульт Чингис стал прикидывать, сколько человек погибло во время атаки. Впрочем, какая разница? Субудай командовал самыми неопытными воинами, которых нужно было закалить в бою. За два проведенных в горах года восемь тысяч мальчишек стали взрослыми и присоединились к войску. Большинство из них поступило под начало Субудая. Они назвались Волчатами, в честь Чингиса. Субудай просил, чтобы им разрешили войти в город первыми, но Чингис предпочел, чтобы они занялись стенами. Пусть вместе со своим молодым командиром понюхают крови.

Чингис слушал крики раненых, задумчиво постукивая пальцами по лакированным пластинкам доспехов. Еще два куска стены рухнули, открыв воинам Субудая группку цзиньских лучников. Крепость Линьхэ сейчас была похожа на выщербленную челюсть, и Чингис понял, что скоро все закончится. К стене подтащили лестницы, люди у катапульт могли наконец передохнуть. Они стояли усталые и довольные.

Возбуждение нарастало, Субудай со своими Волчатами полез на стену, фигуры темными пятнами выделялись на серых камнях. Лучшие монгольские лучники, которые могли пробить птичье яйцо на расстоянии ста шагов, прикрывали атаку. Едва показавшись наверху, цзиньские воины падали, густо утыканные стрелами.

Чингис удовлетворенно кивнул и взял поводья своей лошади, готовясь вскочить в седло. Животное захрапело, чувствуя настроение хозяина. Хан огляделся по сторонам, посмотрел на спокойные лица нукеров, на колонны воинов, окружившие город. Он создал величайшую в мире армию, каждый военачальник командовал туменом из десяти тысяч человек и сам решал, что делать. Люди Арслана ждали с другой стороны Линьхэ, их не было видно, зато Чингис заметил бунчужное знамя Джелме, которое развевал поднявшийся ветер. Солнце заливало войска золотым и оранжевым цветом, на земле дрожали длинные тени. Чингис отыскал взглядом Хасара и Хачиуна. Один ждал у восточных ворот, другой — у западных. Кто-кто, а братья не упустят возможности первыми ворваться на улицы Линьхэ.

За плечом хана маячила огромная фигура Толуя, который когда-то был нукером Илака. От одного взгляда повелителя воин горделиво расправил плечи. Старые, испытанные друзья стояли рядом, кивали, встретившись с ханом глазами. В первом ряду было всего двадцать конников, опытных воинов, достигших тридцати лет, как сам Чингис. Хан улыбнулся: до чего жадно они смотрят на город, готовые в любой миг сорваться с места!

В Линьхэ уже занялся пожар, тут и там поднимались густые клубы дыма, похожие на грозовые облака в родных степях. Чингис смотрел и ждал, его руки подрагивали от напряжения.

— Я пришел благословить тебя, мой повелитель, — прервал мысли Чингиса знакомый голос.

Хан повернулся и махнул своему шаману, первому среди людей, которые прошли темными тропами. Кокэчу больше не носил лохмотьев, как в дни службы хану найманов. На нем был халат из темно-синего шелка, подпоясанный шитым золотом кушаком. С кожаных браслетов свисали цзиньские монеты, они звенели каждый раз, когда шаман поднимал руки. Чингис невозмутимо склонил голову, Кокэчу овечьей кровью начертил на его лице полосы. Шаман шептал молитву Матери-земле, знакомые слова успокаивали хана, дарили уверенность.

— Она примет кровь, которой ты ее оросишь, с той же радостью, что принимает дождь.

Чингис медленно выдохнул — ему было приятно ощущать страх своих людей. Закаленные в боях воины при приближении Кокэчу испуганно замолкали. Чингис видел, что с каждым днем шамана боятся все больше, и использовал страх для укрепления порядка в войске, поддерживая и поощряя Кокэчу.

— Хочешь, я прикажу убрать красный шатер, повелитель? — спросил шаман. — День на исходе, и черная ткань уже готова.

Чингис задумался. Не кто иной, как Кокэчу, предложил простой способ вселять ужас в жителей цзиньских городов.

В первый день осады под крепостными стенами разбивали белый шатер, показывая, что никакие воины не спасут обреченный город. Если до заката ворота оставались закрытыми, на рассвете полотнище меняли на красное, и Чингис давал обещание убить всех горожан-мужчин. Раскинутый на третий день черный шатер означал, что пощады не будет — каждого жителя ждет жестокая смерть.

Цзиньские города на востоке должны были усвоить этот урок, и Чингис задумывался, действительно ли они сдадутся быстрее, как предсказывал Кокэчу. Шаман знал, как держать людей в страхе. Хан понимал, что будет трудно убедить войско, привыкшее уничтожать все на своем пути, не трогать сдавшиеся без боя города, но предложение шамана ему понравилось. В этой войне скорость решает все, если же города покорятся сразу, он сможет двигаться еще быстрее. Чингис наклонился к шаману, показывая свое благоволение.

— День еще не закончился, шаман. Женщины останутся в живых. Слишком старые и некрасивые разнесут вести, и по стране пойдет гулять страх.

— Как пожелаешь, мой повелитель, — сказал Кокэчу, его глаза блестели.

Чингису нравился Кокэчу. Хану нужны были умные люди, чтобы добиться всего, о чем он когда-то мечтал.

— Повелитель! — позвал один из нукеров.

Чингис резко обернулся и увидел, что юные воины Субудая сумели распахнуть северные ворота. Цзиньцы отчаянно защищались, и несколько Волчат упали, сраженные неприятелем. Краешком глаза Чингис заметил, что тумен Хасара во весь опор поскакал к городу. Хачиун со своими людьми по-прежнему ждал у восточных ворот и с досадой смотрел, как братья входят в город.

— Вперед! — скомандовал Чингис, ударив лошадь пятками.

Рассекая воздух, он вспомнил, как когда-то скакал по родным степям. В правой руке Чингис держал длинное березовое копье — еще одно новшество. Пока только несколько самых сильных багатуров могли управляться с незнакомым оружием, хотя с каждым днем все больше воинов перенимали новый обычай. Окруженный верными соратниками, Чингис мчался к Линьхэ, подняв острие копья.

Он знал: будут еще города, но эти, самые первые, навсегда останутся в его памяти. С громкими воплями конники ворвались в ворота, расшвыривая цзиньских воинов, словно окровавленные листья.

Императорский город Яньцзин затих перед рассветом, правда, скорее от обильной еды и чрезмерных возлияний на празднике Фонарей, чем от страха перед монгольским войском. С заходом солнца император Вэй вышел на специально сооруженный помост к волнующимся толпам народа, и тысяча танцоров ударили в гонги и затрубили в трубы. Казалось, от оглушительного грохота даже мертвые встанут из могил. В знак смирения император был бос. Миллионы людей скандировали: «Десять тысяч лет жизни императору! Десять тысяч лет!» — и многоголосый крик разносился по улицам. В праздник Фонарей ночь изгоняли из города — он сиял, как драгоценный камень, освещенный мириадами огоньков. Даже три больших пруда сверкали — на волнах качались крошечные суденышки с горящими свечками. Шлюз открыли, лодочки устремились по Великому каналу, длиною в три тысячи ли, до южного города Ханчжоу, словно огненная река. Образ понравился юному императору, безропотно ожидавшему, когда же наконец утихнет грохот и рассеется белый дым от фейерверков. Их было так много, что город пропах порохом, а воздух горчил. Император знал: в эту ночь будет зачато много детей, в удовольствии или от насильников. Совершится больше сотни убийств, а дюжина пьяных найдет смерть в темных глубинах озера. Каждый год одно и то же.

Императору пришлось вытерпеть звучавшие отовсюду приветственные крики и возгласы в свою честь. Даже нищие, рабы и шлюхи радостно выкрикивали этой ночью его имя и освещали свои убогие жилища бесценным маслом. Он вынес все, только его взгляд порой становился холодным и отстраненным. Император думал о том, как сокрушить вражеские войска, которые посмели напасть на его страну.

Крестьяне не ведали об угрозе, даже бродячим торговцам почти ничего не было известно. Император Вэй позаботился о том, чтобы болтунам закрыли рты и праздник прошел с обычным размахом, в безумии пьянства, шума и света. Глядя на гуляющих подданных, правитель вдруг подумал, что они напоминают личинок, копошащихся в трупе. Гонцы приносили страшные известия — города на окраинах империи объяты пламенем.

На рассвете крики и пение затихли, в городе воцарилась тишина, которую лишь изредка разрывал отдаленный треск хлопушек. Последние лодочки уносили огоньки свечей. Император Вэй стоял у окна в своих покоях, глядя на неподвижную темную гладь озера, окруженного роскошными домами. В этих домах, на виду у своего господина, наделившего их властью, жили самые влиятельные вельможи. Император мог бы перечислить всех потомков знатных родов, которые, как богато разукрашенные осы, сражались друг с другом за возможность управлять его империей.

Дым и праздничная суета растаяли, словно утренний туман над озерами. При взгляде на прекрасный древний город не верилось, что с запада надвигается угроза. «Войны не миновать. Как жаль, что отец умер», — думал император. Всю жизнь старик жестоко подавлял малейшие признаки неповиновения в самой стране и за ее пределами. Император Вэй многому научился у отца, но сейчас как никогда ощущал свою неопытность. Он уже потерял города, которые принадлежали Цзинь со времен великого раскола, триста лет назад разделившего империю на две части. Предки Вэя жили в золотую эпоху, ему же остаются только мечты возродить былую славу.

Он криво улыбнулся, представив, что бы сделал отец, узнав о монгольском вторжении. Наверняка бы метался в гневе по коридорам дворца, избивая попавших под горячую руку слуг, и созывал войско. Отец не проиграл ни одной битвы, и никто из военачальников не посмел бы его ослушаться.

Еле слышное покашливание вывело императора из задумчивости. Он обернулся и увидел первого министра. Тот застыл в низком поклоне.

— Ваше императорское величество, к вам генерал Чжи Чжун, как приказывали.

— Пусть войдет, и проследи, чтобы нам не мешали, — ответил правитель и сел, забыв о красоте рассвета.

Он обвел взглядом комнату, проверяя, все ли в порядке. Велел убрать со столика для письма груду карт и бумаг. Ничего не выдавало гнева императора, пока он ждал человека, который должен был избавить страну от кочевников. Вэй невольно вспомнил правителя Си Ся и письмо, написанное три года назад. Сейчас он испытывал стыд за свои враждебные слова и злорадство. Кто же знал, что монгольское войско не кучка горластых дикарей, что угроза более чем серьезна? Его народ никогда не испытывал страха перед теми, кого можно уничтожить, едва они начинают причинять беспокойство. Император Вэй до крови закусил губу, размышляя о будущем. Если монголов не удастся разбить сразу, придется подкупить татар, пусть нападут на своих извечных врагов. Цзиньское золото может выиграть столько же битв, сколько копья и луки. Отец часто это повторял, и Вэй вновь пожалел, что его нет рядом.

Генерал Чжи Чжун обладал огромной физической силой и сложением борца. Гладко выбритая и смазанная жиром голова блеснула, когда он поклонился императору. Вэй непроизвольно расправил плечи — сказывались долгие часы, которые юноша провел, упражняясь в военном искусстве. Едва взглянув на массивную голову и жестокое лицо воина, император сразу же почувствовал, как к нему возвращается уверенность, хотя в детстве он Чжи Чжуна побаивался.

Генерал выпрямился, и от его свирепого вида Вэй вновь почувствовал себя мальчишкой. Он с трудом сдержал дрожь в голосе. Император не имеет права показывать слабость.

— Они наступают, генерал. Мне уже доложили.

Чжи Чжун оценивающе посмотрел на безусого юнца, жалея, что стоит не перед его отцом. Старый император уже предпринял бы что-нибудь, но его нет в живых — придется иметь дело с желторотым мальчишкой. Генерал стиснул кулаки и расправил плечи.

— Ваше императорское величество, у кочевников около шестидесяти пяти тысяч воинов, не больше. У них превосходная конница, и все великолепно стреляют из лука. Более того, они знакомы с наукой ведения осады и у них есть мощные орудия. Их войско отличает дисциплина, которой раньше не наблюдалось.

— Я не желаю слышать о достоинствах монгольского войска! — сердито произнес император. — Скажи лучше, как их победить.

Генерал ничего не ответил на грубость. Его молчание само по себе было укором, и император жестом велел ему продолжать. На бледных щеках Вэя алели пятна.

— О Сын Неба, чтобы победить врага, нужно его знать. — Генерал не случайно назвал титул императора — хотел напомнить Вэю о его положении в тяжелую годину. Он подождал, пока у юноши перестанут дрожать от страха губы, и продолжил: — В прошлом мы бы попытались отыскать слабину в союзе племен. Думаю, сейчас эта тактика не сработает.

— Почему? — спросил Вэй.

Неужели Чжи Чжун не скажет ему, как победить кочевников? Мальчишкой ему пришлось выслушать от старого генерала немало лекций, и, похоже, от них никуда не денешься даже теперь, когда у ног Вэя вся империя.

— Раньше монголам не удавалось проникнуть за Великую стену, ваше императорское величество. Они могли только вопить у ее подножия, — начал генерал и пожал плечами. — Сейчас стена — уже не то препятствие, каким была раньше, а монголов нельзя отбросить назад, как когда-то. Они стали сильными и дерзкими. — Чжи Чжун сделал паузу, однако император ничего не сказал. Взгляд генерала немного смягчился. Судя по всему, юнец начинает понимать, когда лучше держать рот на замке. — Мы пытали монгольских лазутчиков, ваше императорское величество. Поймали человек двенадцать за последние несколько дней. Несколько наших воинов погибли, пытаясь захватить их живьем. Впрочем, дело того стоило. Врага нужно знать. — Генерал нахмурился, что-то вспомнив. — Племена объединились. Не знаю, распадется ли их союз со временем, но, по крайней мере, в этом году он крепок. У них есть люди, которые умеют строить метательные машины и стенобитные орудия. И, что хуже всего, монголов поддерживает Си Ся.

Генерал снова замолчал, его лицо выражало презрение к бывшим союзникам.

— Когда мы покончим с монголами, повелитель, я с радостью поведу армию в долину Си Ся.

— Так что удалось узнать у лазутчиков? — нетерпеливо напомнил император Вэй.

— Они говорят о Чингисе как о любимце богов, — сообщил Чжи Чжун. — Среди племен нет недовольных, но я продолжу поиски. Раньше племена кочевников всегда можно было разъединить, пообещав власть и богатство.

— Расскажи, как ты собираешься сокрушить монголов, генерал, — сердито перебил император. — Иначе я найду того, кто сможет это сделать.

Чжи Чжун сжал губы в узкую линию.

— Теперь, когда внешняя стена разрушена, мы не сможем защищать селения вдоль Желтой реки, — сказал он. — На равнинах у монголов больше преимуществ. Императорское величество должен смириться с потерей этих городов. — Император Вэй недовольно покачал головой, но генерал настойчиво продолжил: — Нельзя, чтобы они сами выбирали места для сражения. Линьхэ падет, как пали Шамба и Уюнь, Баотоу, Хух-Хото, Цзинин — все они на пути монголов. Мы не спасем эти города. Зато сможем за них отомстить.

Охваченный яростью, Вэй вскочил на ноги.

— Мы лишимся торговых путей, и враги узнают о нашей слабости! Я позвал тебя, чтобы услышать, как спасти унаследованные от отца земли, а не чтобы вместе с тобой смотреть, как они горят!

— Мы не удержим монголов, ваше императорское величество, — твердо произнес генерал. — Когда все закончится, я тоже буду скорбеть о погибших. Совершу паломничество к каждому из городов, осыплю себя пеплом и принесу дары духам. Но эти города будут разрушены. Я уже приказал войскам оставить их. Здесь наши воины принесут больше пользы императорскому величеству.

Юный император не находил слов, пальцы его теребили край одежды. Он сделал над собой усилие и наконец собрался с мыслями.

— Будь острожен, когда говоришь со мной, генерал. Мне нужна победа, и если ты еще раз скажешь, что мне придется бросить отцовские земли, я велю отрубить тебе голову.

Генерал выдержал гневный взгляд императора. В нем не было ни следа от прежней слабости. На миг Чжи Чжуну показалось, что перед ним отец Вэя, и это порадовало старого генерала. Кто знает, может, война закалит изнеженного юнца?

— Я соберу двести тысяч воинов, ваше императорское величество. Все запасы пищи придется отдать войскам, горожане будут голодать, зато стража сумеет навести в Яньцзине порядок. Я сам выберу место сражения, такое, где монголам не удастся нас победить. О Сын Неба, клянусь, мы их уничтожим. Многих командиров я подготовил сам — они не подведут.

Император сделал знак, и слуга подал ему чашу с холодной водой. Вэю даже не пришло в голову предложить генералу освежиться, хотя возраст военачальника почти в три раза превышал его собственный, а утро было душное. Только члены императорской семьи могли пить воду из Нефритового источника.

— Именно это я и хотел услышать, — заметил император, отпивая из чаши. — И где же произойдет сражение?

— Когда города падут, монголы двинутся на Яньцзин. Они знают, что это столица, где пребывает император. Я остановлю кочевников у горного хребта на западе, возле перевала Юхунь, они называют его Барсучья Пасть. Перевал достаточно узкий, чтобы задержать всадников. Мы сможем их всех перебить. Клянусь, монголы не дойдут до города.

— Им не удастся взять Яньцзин, даже если ты их не остановишь, — уверенно произнес Вэй.

Генерал посмотрел на юного императора. Интересно, он хоть раз уезжал из города? Чжи Чжун осторожно откашлялся.

— Об этом не может быть и речи. Я разобью монголов, а когда зима закончится, мы двинемся на их страну и сотрем с лица земли всех, кто там остался. Больше им не подняться.

От слов генерала настроение Вэя заметно улучшилось. Когда он попадет в царство мертвых и предстанет перед отцом, ему не придется испытать стыд. Не придется отвечать за поражение. На миг он представил себе города, которые займут монголы, пламя и кровь. Вэй глотнул воды, чтобы отогнать страшное видение. Он все отстроит заново. Когда последних кочевников разрубят на куски или распнут на деревьях, он возродит эти города, и народ будет знать, что император по-прежнему могуществен и любим небесами.

— Отец называл тебя молотом своих врагов, — смягчившимся голосом сказал император, затем положил руку на закованное в доспехи плечо Чжи Чжуна. — Помни о сожженных городах, когда получишь возможность покарать монголов. Отомсти им за все.

— Все будет, как пожелает его императорское величество, — с глубоким поклоном ответил Чжи Чжун.

В казармах императорских войск в Баотоу царили шум и беспорядок — воины сгружали имущество на повозки. Ночью из Яньцзина пришел приказ, и командир гарнизона, Лю Чжан, не терял времени зря. Ему было велено не оставлять монголам ничего ценного, а то, что невозможно взять с собой, — уничтожить. Уже сейчас несколько человек тяжелыми молотами дробили лишние стрелы и копья.

Решение о выводе войск из Баотоу далось Лю Чжану нелегко. Он не спал с тех пор, как получил приказ. Воины, охранявшие Баотоу от преступников и разбойничьих шаек, стояли в городе уже четыре года. Многие обзавелись семьями. В приказе генерала не говорилось ни слова о родных и близких воинов.

Письмо от генерала Чжи Чжуна привез императорский посыльный. Все печати на пакете были целы. Командир прекрасно понимал: за разрешение семейным воинам взять с собой жен и детей ему грозит понижение в должности, а может, и что похуже, однако не мог оставить несчастных на произвол судьбы. Лю Чжан посмотрел на очередную стайку мальчишек, которые, испуганно озираясь, рассаживались по повозкам. Всю жизнь они провели в Баотоу, а теперь им велели все бросить и бежать к ближайшим казармам.

Лю Чжан вздохнул. Невозможно сохранить тайну, если в нее посвящено так много людей. Наверняка воинские жены предупредили подруг, и сейчас новости расходятся по городу, как круги от брошенного в воду камня. Скорее всего, именно по этой причине в приказе не говорилось о вывозе воинских семей.

За воротами шумела собравшаяся у казарм толпа. Лю Чжан покачал головой. Он не сможет спасти всех горожан и не намерен нарушать приказ. Внезапно ему стало стыдно за то, что он рад возможности унести ноги от монголов и старается не слышать растерянные и испуганные крики, доносящиеся с улицы.

Солнце уже встало. Лю Чжан испугался, что слишком затянул с отъездом. Если бы он не послал за семьями воинов, всех людей удалось бы вывести еще ночью. А теперь придется идти сквозь враждебную толпу. Лю Чжан сказал себе, что, раз уж решение принято, он будет безжалостным. Если горожане разозлятся, кровопролития не избежать, его люди не смогут пробиться без боя к крепостным воротам, до которых шагов четыреста. Еще вчера это расстояние не казалось большим. Жаль, что так случилось, но Лю Чжан сделал выбор и вот-вот отправится в путь.

Мимо пробежали двое воинов, видимо с поручениями. Ни один не обратил внимания на командира. Было заметно, что воины встревожены. Ясно, что они из тех, у кого в городе остаются шлюхи или приятели, то есть из большинства. Когда войско уйдет, здесь начнутся беспорядки, будут бесчинствовать разбойничьи банды. «Разбойники похожи на свирепых псов, только силой их и удержишь, — подумал Лю Чжан. — Будут рвать добычу, пока их самих не уничтожит наступающий враг».

От этой мысли Лю Чжану стало немного легче, хотя стыд по-прежнему терзал его душу. Он решил сосредоточиться на том, как без потерь вывести из города воинов и повозки. Лю Чжан уже велел арбалетчикам встать по обеим сторонам колонны и стрелять в толпу при малейших признаках опасности. Если это не поможет, воины пустят в ход пики. Как бы то ни было, Лю Чжан понимал, что при данных обстоятельствах ему гордиться нечем.

К Лю Чжану подбежал один из стражников, охраняющих ворота в казармы. Неужели начались волнения?

— Господин, там какой-то человек хочет поговорить с вами. Я хотел отправить его домой, но он дал мне этот знак и сказал, что вы согласитесь встретиться с ним.

Лю Чжан бросил взгляд на обломок синей раковины с личным клеймом Чена И. Только встречи с главарем тонга сейчас и не хватает! Но повозки уже загрузили, войско строилось у ворот, и командир гарнизона, чувствуя вину, кивнул стражнику.

— Впусти его через маленькую дверь и проследи, чтобы за ним не было хвоста.

Стражник поспешил прочь, а Лю Чжан остался наедине со своими мыслями. Чен И тоже погибнет вместе с остальными, и никто не узнает о его соглашении с командиром императорских воинов, существовавшем много лет. Соглашение было выгодно обоим, однако Лю Чжан нисколько не жалел, что наконец отделается от коротышки. Стражник вернулся с главарем Синего тонга, и Лю Чжан постарался отогнать усталость — с Ченом И лучше держать ухо востро.

— Ничем не могу тебе помочь, Чен И, — начал военачальник, велев стражнику идти к воротам. — Мне приказали вывести воинов из Баотоу и присоединиться к остальным войскам у Яньцзина.

Чен И пристально смотрел на него, и Лю Чжан заметил, что коротышка вооружен — на его бедре висел меч. По правилам посетителям полагалось оставлять оружие у ворот, но сегодня было не до правил.

— А я думал, что ты солжешь, — произнес Чен И. — Скажешь, что отправляетесь на учения. Конечно, я бы тебе не поверил.

— Тебе, наверное, самому первому сообщили, — ответил Лю Чжан, пожав плечами. — Я только выполняю приказ.

— Вы допустите, чтобы Баотоу сожгли? — спросил Чен И. — Много лет вы уверяли, что защитите нас, а теперь, при виде настоящей угрозы, спасаетесь бегством?

Лю Чжан вспыхнул.

— Я всего лишь простой воин, Чен И. Когда мои командиры приказывают мне идти, я подчиняюсь. Извини.

Лицо Чена И раскраснелось, то ли от злости, то ли от того, что он слишком быстро прибежал к казармам — сказать было трудно. Он пристально посмотрел на Лю Чжана, и тот не выдержал, отвел взгляд.

— Вижу, ты разрешил своим людям увезти семьи в безопасное место, — заметил Чен И. — Твои жена и сыновья не пострадают, когда придут монголы.

Лю Чжан отвернулся к колонне из людей и повозок, готовой отправиться в путь по его приказу.

— Разрешив воинам забрать семьи, я превысил свои полномочия, друг мой.

— Не называй человека другом, если оставляешь его на верную гибель, — презрительно фыркнул Чен И, не скрывавший своего гнева. Лю Чжан по-прежнему не мог посмотреть ему в глаза. Чен И продолжал: — Колесо судьбы повернется, Лю Чжан. Твои командиры заплатят за жестокость, а ты — за этот позор.

— Я должен идти, — сказал начальник гарнизона, глядя вдаль. — Ты успеешь вывести жителей из города, если отдашь приказ. Многих еще можно спасти.

— Пожалуй, я так и сделаю, Лю Чжан. Ведь после вашего ухода в городе не останется другой власти, кроме меня.

Они оба знали, что невозможно увести все население Баотоу. Монгольское войско было лишь в двух днях пути от города. Даже если попытаться вывезти людей по реке, в лодках не хватит места для всех. Жителей Баотоу будут убивать на ходу. Лю Чжан представил себе рисовые поля, красные от крови, и протяжно вздохнул. Пора отправляться в путь, он и так задержался.

— Всего доброго, — пробормотал он, встретившись наконец с Ченом И взглядом.

Непонятно почему, в глазах коротышки сияло торжество. Лю Чжан хотел что-то сказать, но передумал. Он направился к голове колонны, где его ждал слуга с лошадью. Ворота отворились, и первые ряды настороженно замерли, глядя на безмолвную толпу.

Люди стояли вдоль дороги и смотрели. Они оставили проход для императорских воинов, стражников и повозок. Лица жителей искажала ненависть. Лю Чжан отдал приказ арбалетчикам нарочито громко, чтобы устрашить толпу. Молчание угнетало, и Лю Чжан ждал, что горожане с минуты на минуту разразятся оскорблениями. Его воины нервно хватались за мечи и пики, избегали взглядов друзей и знакомых, которые стояли в толпе, глядя на покидающее город войско. Точно такая же сцена повторится у других бараков, а потом три колонны встретятся за городской стеной и двинутся на восток, к Яньцзину и перевалу Барсучья Пасть. Впервые в истории Баотоу останется без защитников.

Чен И смотрел, как колонна стражников направляется к крепостным воротам. Лю Чжан даже не подозревал, сколько человек из Синего тонга находятся в толпе, поддерживая порядок и не давая рассерженным горожанам выказывать возмущение. Чен И не хотел отсрочки отступления и все же не мог удержаться, чтобы не взглянуть на позор командира гарнизона. Они не были друзьями, хотя Лю Чжан прикрывал его много лет. Чен И знал, что командиру нелегко выполнять приказ о сдаче города, и наслаждался каждой секундой его унижения. Коротышке стоило большого труда скрывать радость. Никто не помешает ему, когда придут монголы, не будет воинов, которым велели сражаться насмерть. Предательство императора в одночасье отдало Баотоу в руки Чена И.

Коротышка нахмурил брови, увидев, что колонна дошла до крепостных ворот и Лю Чжан скрылся в тени опустевших помостов для лучников. Теперь все зависит от того, хорошо ли два брата-монгола, которым он помог, умеют держать слово. Знать бы, можно ли им доверять! Или любимый город уничтожат прямо на его глазах? Толпа мрачно наблюдала за уходом войска, а Чен И мысленно вознес молитвы духам предков. Вспомнив Квишана, своего слугу-монгола, он обратился к небу, покровителю кочевников, прося защиты и поддержки.

В городе Баотоу было тихо, когда Чен И приветствовал Чингиса у себя дома. Хана сопровождал Хо Са, и Чен И поклонился ему, признавая, что обещание выполнено.

— Добро пожаловать в мой дом, — произнес Чен И на языке кочевников и поклонился еще раз. Он впервые встретился с Чингисом лицом к лицу.

Чингис был намного выше цзиньца, похоже, даже верзила Хасар уступал брату в росте. Чен И сразу же почувствовал в этом человеке в доспехах и с мечом удивительную внутреннюю силу. Ответив на приветствие кивком, Чингис вошел во внутренний двор. Чен И поспешил вперед, чтобы показать дорогу, и не обратил внимания на взгляд Чингиса, которым тот оценивающе окинул огромную крышу. Хо Са и Тэмуге рассказывали Чингису о своем пребывании в Баотоу, и ему хотелось увидеть своими глазами, как живут богатые горожане. Набравшись решимости, Чингис перешагнул порог.

Город опустел, даже нищие куда-то делись. Жители Баотоу позакрывали дома от кочевников, которые бродили по улицам, заглядывали в ворота и смотрели, чтобы стащить. Чингис велел не грабить население, но воины решили, что к запасу рисового вина приказ не относится. Еще им приглянулись фигурки домашних божеств. Справедливо рассудив, что обереги лишними не бывают, монголы забирали все мало-мальски могущественные на вид статуэтки.

Воины из охраны Чингиса, кешиктены, остались ждать у ворот, хотя на самом деле хан мог бы смело ходить по городу в одиночку. Единственную опасность представляли люди, которые повиновались ему с полуслова.

Чен И старался не выказывать волнения, пока Чингис ходил по дому, рассматривая убранство. Хану, похоже, было не по себе, и Чен И не знал, как начать разговор. Он отослал своих людей и слуг, и дом выглядел непривычно пустым.

— Я рад, что тебе пригодился каменщик, — наконец нарушил молчание коротышка.

Чингис рассматривал черную лакированную вазу и ничего не ответил. Затем поставил безделушку на место. Хан был слишком велик для комнаты, казалось, в любую минуту он может задеть головой балку и обрушить весь дом.

«Это людская молва сделала его могучим, в жизни он не такой», — сказал себе Чен И.

Тут бледно-желтые глаза Чингиса уставились на него, и у коротышки похолодело внутри. Хан провел пальцем по вазе, по изображениям людей в саду, затем повернулся к хозяину:

— Не бойся меня, Чен И. Хо Са говорит, что ты сумел многого добиться своими силами, у тебя ничего не было, однако ты выжил и разбогател.

Чен И бросил взгляд на тангутского воина. Тот сохранял бесстрастное выражение лица. Впервые в жизни Чен И растерялся. Ему обещали город, но он не знал, сдержит ли великий хан слово. Коротышка понимал: когда ураган сносит твой дом, тебе остается только пожать плечами и смириться с судьбой. Сейчас он чувствовал то же самое. Все правила, которые он знал, сметены. Одно слово монгольского хана — и Баотоу сотрут с лица земли.

— Да, я богатый человек, — признал Чен И.

Он не успел договорить, почувствовав на себе заинтересованный взгляд Чингиса. Монгол вновь взял вазу, начал крутить в разные стороны. В его руках она казалась еще более хрупкой.

— А что такое богатство, Чен И? Ты человек города, улиц и домов. Что ты ценишь? Вот это?

Чингис говорил быстро, однако Чен И успел собраться с мыслями, пока Хо Са переводил. Коротышка благодарно посмотрел на воина.

— Потребовалась тысяча часов, чтобы сделать эту вазу, повелитель. Когда я смотрю на нее, мое сердце радуется.

Чингис вертел безделушку в руках. Похоже, ответ хозяина дома его разочаровал, и Чен И снова бросил взгляд на Хо Са. Тот поднял брови, показывая, что нужно говорить дальше.

— Но богатство не в этом, повелитель, — продолжил Чен И. — Я голодал и потому знаю цену пищи. Я замерзал и теперь ценю тепло.

Чингис пожал плечами.

— Овцам тоже это знакомо. У тебя есть сын?

Он знал ответ, однако ему хотелось понять человека, чей мир был не похож на его собственный.

— У меня три дочери, повелитель. Моего сына убили.

— Тогда зачем тебе богатство, Чен И?

Чен И успокоился. Он не знал, к чему клонит Чингис, но ответил честно:

— Чтобы отомстить, повелитель. Богатство — это возможность поразить врагов. Это люди, которые убьют за меня или сами пойдут на смерть. Жена и дочери — вот мое богатство.

Чен И осторожно взял вазу из рук Чингиса и бросил ее на пол. Ваза разбилась вдребезги, осколки разлетелись по полированному полу.

— А все остальное ничего не стоит, повелитель.

Чингис ухмыльнулся. Хасар был прав, когда сказал, что Чен И не из тех, кого можно запугать.

— Наверное, если бы я родился в городе, жил бы как ты, Чен И. Правда, на твоем месте я бы не доверял моим братьям.

Чен И не ответил, что доверяет лишь Хасару. Впрочем, Чингис, похоже, прочитал его мысли.

— Хасар хорошо о тебе отзывался. Я не отступлю от слова, которое он дал от моего имени. Баотоу — твой. Для меня он всего лишь шаг на пути к Яньцзину.

— Благодарю тебя, повелитель, — ответил Чен И, сдержав вздох облегчения. — Не выпьешь ли со мной вина?

Чингис кивнул, напряженность исчезла, и Хо Са почувствовал себя свободнее. Чен И оглянулся, тщетно отыскивая взглядом слугу. Вспомнив, что отослал всех людей, сам принес чаши, под его ногами хрустели осколки драгоценной вазы, некогда украшавшей покои императора. Дрожащими руками налил три чаши вина, и только после этого Чингис сел. Хо Са, звеня доспехами, занял другое кресло. Поймав взгляд коротышки, Хо Са едва заметно кивнул, словно показывая, что Чен И выдержал испытание.

Чен И понимал: раз Чингис решил принять приглашение хозяина дома, значит, ему что-то нужно. Коротышка внимательно посмотрел на темное плоское лицо гостя, когда тот принял чашу с вином, и вдруг до него дошло, что хан тоже не знает, как начать разговор.

— Должно быть, Баотоу кажется тебе маленьким, повелитель, — рискнул Чен И, когда Чингис отхлебнул рисового вина и замер, определяя, нравится ему новый вкус или нет.

— Раньше мне не доводилось бывать в городах, я их только сжигал, — признался Чингис. — Для меня непривычно, что здесь такая тишина.

Он допил вино и налил себе еще, предложив бутыль сначала Чен И, а потом Хо Са.

— Пожалуй, еще одну чашу, и хватит. Вино слишком крепкое, а мне нужна ясная голова, — ответил Чен И.

— Кобылья моча, — фыркнул Чингис. — Впрочем, мне нравится: хорошо согревает.

— Повелитель, я велю доставить сто бутылей вина тебе в лагерь, — торопливо пообещал Чен И.

Хан монголов посмотрел на него из-за края чаши и кивнул:

— Ты щедрый человек.

— Это совсем немного в обмен на мой родной город, — сказал Чен И.

Чингис, похоже, расслабился, услышав слова Чена И, откинулся на спинку кресла.

— Ты умен, Чен И. Хасар сказал, что ты правил Баотоу даже тогда, когда здесь были императорские воины.

— Он слегка преувеличил, повелитель. Моя власть простиралась не дальше простых людей — портовых грузчиков и торговцев. У вельмож совсем другая жизнь, и мне лишь изредка удавалось на нее повлиять.

Чингис хмыкнул. Ему не нравилось сидеть в доме, который окружали тысячи подобных строений. Он почти физически ощущал давление огромной человеческой массы. Хасар прав — для того, кто вырос на свежем воздухе степей, город пахнет омерзительно.

— Значит, ты ненавидишь вельмож? — спросил Чингис.

Вопрос был не случайный. Чен И ответил не сразу. У кочевников не существовало нужных слов, и потому он заговорил на своем родном языке, попросив Хо Са переводить.

— Большинство вельмож так далеки от меня, что я о них и не думаю, повелитель. Но их судьи требуют соблюдения императорских законов, которые для знати не писаны. Если украду я, мне отрубят руки или забьют палками. А вот если у меня украдет вельможа, справедливости не дождешься. Забери он моих детей — я и тогда ничего не смогу сделать.

Чен И терпеливо ждал, пока Хо Са переведет его слова хану, и по пристальному взгляду Чингиса понял, что выдал свои истинные чувства.

— Да, я их ненавижу, — подтвердил он.

— Въезжая в город, я заметил на воротах казарм десятка два или три повешенных, — сказал Чингис. — Твоя работа?

— До твоего прихода, повелитель, я отдал старые долги.

Чингис кивнул и вновь наполнил обе чаши.

— Настоящие мужчины всегда возвращают долг. И много здесь таких, кто думает, как ты?

Чен И горько улыбнулся.

— Всех не сосчитать, повелитель. Цзиньских вельмож совсем немного, а власти у них куда больше, чем людей. Без войска у них бы ничего не было.

— Если вас больше, почему вы не подниметесь против них? — поинтересовался Чингис, движимый любопытством.

Чен И вздохнул и снова заговорил по-китайски, быстро и горячо:

— Из пекарей, каменщиков и лодочников не сделаешь воинов, повелитель. При малейших признаках неповиновения вельможи безжалостно расправляются с чернью. В прошлом люди пытались что-то сделать, но среди них было много доносчиков. Стражники хватали всех, у кого находили оружие. Если жители какого-нибудь города поднимали восстание, об этом сразу же сообщали императору, он посылал туда свое войско, и весь город сжигали дотла. Я слышал, что это было не так давно.

Коротышка замолчал. Пока Хо Са переводил, ему пришло в голову, что хан вряд ли сочтет действия императорских войск жестокостью. Чен И хотел было поднять руку и остановить Хо Са, однако сдержался. Как бы то ни было, Баотоу пощадили.

Чингис как зачарованный слушал Чена И, прикидывал. Он силой заставил племена объединиться, стать одним народом, но мысль о единении не радует людей, подобных Чену И, по крайней мере пока. Может, цзиньский император и управлял всеми городами, да только они не видели в нем вождя, не чувствовали себя частью его клана. Всю императорскую власть присвоили вельможи. А Чен И ненавидит их за высокомерие, богатство и вседозволенность. Это может пригодиться.

— Они обратили жадный взгляд и на моих людей, Чен И, — сказал он. — Мы стали единым народом, чтобы противостоять цзиньским вельможам. Нет: чтобы сокрушить их навсегда.

— И ты будешь править так же, как они? — спросил Чен И, не сдержав горечи.

Внезапно он понял, что говорит с ханом слишком откровенно. Испытующий взгляд желтых глаз не давал хитрить и лукавить. Однако великий хан рассмеялся, к облегчению Чена И.

— Я еще не думал о том, что произойдет после сражений. Возможно, сам стану императором. Разве это не право завоевателя?

Чен И сделал глубокий вдох и только потом ответил:

— Да, но будет ли твой самый слабый воин вести себя как повелитель среди тех, кого вы покорили? Будет ли он насмехаться над людьми и брать то, чего не заработал?

Чингис посмотрел на него.

— Ваши вельможи принадлежат к императорской семье? Если ты спрашиваешь, будет ли моя семья брать то, что захочет, я отвечу: да. Сильные правят, Чен И, а слабые только мечтают о власти.

Хан замолчал, пытаясь понять Чена И.

— А ты бы хотел, чтобы я ограничил своих людей глупыми правилами? — спросил Чингис.

Чен И еще раз глубоко вдохнул. Всю жизнь он провел среди доносчиков и лжи, защищаясь и всячески отдаляя тот день, когда императорские войска изгонят его из города. Этот день так и не настал. А он, Чен И, сейчас сидит лицом к лицу с человеком, с которым можно разговаривать без обиняков. Кто знает, представится ли еще такая возможность?

— Я понимаю тебя, повелитель. А скажи, перейдет ли право власти к их сыновьям и внукам, еще дальше? Если через сто лет слабый, но жестокий человечишка убьет мальчика, неужели никто не посмеет возмутиться только потому, что в убийце — твоя кровь?

Чингис сидел не шевелясь. Прошло довольно много времени, прежде чем он покачал головой.

— Я ничего не знаю о цзиньских вельможах. Что касается моих сыновей, им суждено править после меня, если у них достанет сил. Возможно, через сто лет власть по-прежнему будет у моих потомков, и они станут такими же, как вельможи, которых ты презираешь. — Хан пожал плечами и осушил чашу с вином. — Большинство людей похожи на овец, — продолжил Чингис. — Они не такие, как мы. — Он жестом пресек ответ Чена И. — Сомневаешься? Кто в этом городе мог сравниться с тобой в могуществе и влиянии еще до того, как пришел я? Многие не хотят и не могут быть вождями даже в мыслях — боятся. А для людей, похожих на нас с тобой, нет большей радости, чем мысль, что помощи ждать неоткуда. Решения принимаем только мы.

Он взмахнул чашей. Чен И распечатал залитое воском горлышко очередной бутыли, вновь налил всем вина. Молчание затянулось, стало напряженным. К удивлению Чингиса и Чена И, его нарушил Хо Са.

— У меня есть сыновья, которых я не видел три года, — сказал тангут. — Когда они вырастут, то станут воинами, как я. Люди, узнав, что они мои дети, будут ожидать от них большего, чем от тех, кого никто не знает. Они быстрее продвинутся по службе. Меня это радует, я готов вынести любые тяготы, лишь бы так все и было.

— Твои сыновья-воины никогда не станут вельможами, — возразил Чен И. — Потомок знатного рода пошлет их на верную смерть, чтобы вытащить из огня, скажем, такую вазу, как я сегодня разбил.

Чингис нахмурился, представив себе эту картину.

— Ты хочешь, чтобы все были равны?

Чен И пожал плечами. Его мысли путались от выпитого. Не отдавая себе отчета, он заговорил на родном языке:

— Я не глупец: понимаю, что император и его родные не подчиняются законам. Все законы исходят от него самого и его войска. Правила писаны для простых смертных, а не для императора. Но все остальные, тысячи прихлебателей, которые кормятся из императорских рук, — почему они считают, что могут безнаказанно убивать и грабить?

Он допил вино, пока Хо Са переводил, кивая, словно соглашаясь со словами коротышки.

Чингис потянулся, разминая затекшую спину, и впервые пожалел, что рядом нет Тэмуге. Уж он бы поспорил с Ченом И! Чингис явился к цзиньцу, чтобы поговорить с ним и понять странную породу людей, живущих в городах. Но от беседы с Ченом И у него голова пошла кругом.

— Когда мой воин хочет жениться, — сказал Чингис, — он находит врага, убивает его и забирает его скот и другое имущество. Затем отдает лошадей и баранов отцу девушки. Разве это воровство и убийство? Если я запрещу воинам так поступать, они потеряют силу.

Хан уже слегка опьянел, стал благодушен и еще раз наполнил три чаши вином.

— А воин может отобрать все у своих соплеменников? — спросил Чен И.

— Нет. Иначе он станет изгоем, недостойным даже презрения, — ответил Чингис, уже понимая, к чему клонит коротышка.

— А какое племя сейчас твое? После того, как ты их объединил? — поинтересовался Чен И, подавшись вперед. — И что ты станешь делать, когда завоюешь все цзиньские земли?

У Чингиса закружилась голова. Он действительно запретил своим воинам угонять скот друг у друга и велел им дарить семье невесты лошадей и овец из собственных стад. Правда, пока непонятно было, долго ли продержится этот запрет. Чен И предлагал пойти еще дальше и распространить приказы хана по всей огромной Цзиньской империи.

— Я подумаю, — ответил Чингис слегка заплетающимся языком. — Дело слишком серьезное, так сразу не решишь. — Он улыбнулся и продолжил: — Тем более что цзиньский император пока цел и невредим в своей столице, а мое войско — в самом начале пути. Может, к следующему году от меня останутся только кости.

— Или ты уничтожишь вельмож вместе с их крепостями и городами, — добавил Чен И. — Тогда можно будет все изменить. Ты весьма дальновидный человек. Я понял это, когда твое войско пощадило Баотоу.

Чингис покачал головой и посмотрел на хозяина дома затуманенным взглядом.

— Мое слово крепче железа, что бы ни случилось. Но если бы не уцелел Баотоу, я бы пощадил какой-нибудь другой город.

— Объясни: почему? — потребовал Чен И.

Взгляд хана стал жестким.

— Города не покорятся, не получив выгоды. — Хан поднял кулак. Чен И как зачарованный смотрел на него. — Пойми, я угрожаю им кровопролитием и жестокой смертью. Что может быть страшнее? Когда мы ставим красный шатер, жители города понимают, что все мужчины будут убиты. Черный шатер означает, что пощады не будет никому. — Хан снова покачал головой. — Предложи я им только смерть — и они будут сражаться до последнего человека. У них не останется выбора.

Он стукнул кулаком по столу и взял чашу, которую дрожащими руками наполнил Чен И.

— Если я пощажу хотя бы один город, по стране пойдет слух, что жителям вовсе не обязательно сражаться. Они могут сдать город без боя, как только увидят белый шатер. Поэтому я пощадил Баотоу. Поэтому ты еще жив.

Чингис вдруг вспомнил, что есть еще одна причина, по которой он хотел встретиться с коротышкой. Ум Чингиса, казалось, утратил привычную остроту и ясность, и хан пожалел, что выпил слишком много.

— У вас в городе есть карты? Карты восточных земель Цзинь?

Чен И вдруг застыл, потрясенный. Внезапно он понял, что перед ним великий завоеватель, которого не остановят ни слабовольные вельможи, ни их войска, погрязшие в пороках. Коротышка вздрогнул, представив будущее, объятое пламенем.

— В городе есть библиотека, — слегка запинаясь, произнес он. — Таких, как я, туда не допускали. Полагаю, воины не успели ее уничтожить перед отступлением.

— Мне нужны карты, — сказал Чингис. — Ты поможешь их найти? Поможешь мне уничтожить твоего императора?

Чен И пил наравне с ханом, его мысли затуманились и беспорядочно кружились. Он вспомнил о своем сыне, повешенном по приказу вельможи, который не удостоил бы и взглядом человека низкого происхождения. «Пусть мир изменится, — подумал коротышка. — Пусть они все сгорят».

— Он не мой император. Все в этом городе — твое, повелитель. Я сделаю, что смогу. Если тебе нужны писцы, чтобы записать новые законы, я пришлю их.

Чингис пьяно кивнул.

— Ох уж это письмо! Оно ловит слова, — мрачно заметил хан.

— Только помогает им обрести плоть и сохраниться на долгие годы.

Голод мучил двоих лазутчиков. Кашица из сыра и воды в их заплечных мешках превратилась в лед, пока они поднимались по крутому склону над перевалом Барсучья Пасть. К северу и югу, вдоль гор, тянулась вторая Китайская стена. Она была не такая огромная, как та, которую преодолели кочевники, вторгшись в Цзинь, зато и не разрушалась на протяжении веков. Скованная льдом, она серой змеей петляла по долинам, уходила в белую даль. Когда-то монгольские лазутчики смотрели на нее как на чудо, теперь только пожали плечами. Строители не удосужились возвести стену до уровня горных вершин, полагая, что никто не сможет выжить на голых скалах и ледяных откосах, где так холодно, что кровь застывает в жилах. Они ошибались. Разыскивая путь через горы, лазутчики поднялись выше края стены, в мир снега и льда.

На равнины выпал свежий снег, он сыпался из туч, зацепившихся за горные пики и застлавших взор белым маревом. Иногда резкий ветер разрывал белую пелену, и тогда лазутчики видели ущелье и стену, узкой линией убегающую вдаль. Если присмотреться, за ней можно было углядеть темное пятно цзиньского войска. На бескрайней равнине монголов не было видно, но оба воина знали: они там и ждут их возвращения.

— Весак, мы здесь не пройдем! — перекрикивая ветер, окликнул Таран своего спутника. — Может, Бераху и другим повезло больше. Нужно возвращаться.

Холод пробирал до костей, Таран чувствовал ледяные кристаллы во всех суставах. Ему казалось, что смерть близка, и он уже не скрывал страха. Весак, не оглядываясь, что-то проворчал в ответ. Они оба были частью группы из десяти человек, одной из многих, посланных Чингисом в горы, чтобы найти путь в тыл вражеского войска. Хотя ночью они отстали от остальных, Таран верил, что старший воин сумеет найти дорогу, вот только холод стал невыносим.

Весак был уже немолод: ему перевалило за тридцать. Тарану не исполнилось и пятнадцати. Другие воины из их группы говорили, что Весак знает темника Субудая, командира Волчат, и что тот при встречах приветствует его как давнего приятеля. Похоже, не врали — Весак тоже был из северного племени урянхайцев и, казалось, совсем не чувствовал холода. Таран заскользил по обледеневшему склону и едва не скатился вниз. Он успел воткнуть нож в трещину, чуть не выпустив рукоять от резкого рывка. Весак подхватил его за плечо, удержал, а затем вновь зашагал вперед. Таран побрел следом, стараясь не отставать.

Юноша терпеливо двигался вперед, прикидывая, надолго ли ему хватит выдержки, как вдруг Весак остановился. Они шли по восточному хребту, такому скользкому и опасному, что Весак связал их веревкой — упади один, другой удержит. Веревка на поясе тянула Тарана вперед, не давая уснуть. В полудреме он сделал еще пять шагов, прежде чем заметил, что Весак присел на корточки. Со сдавленным стоном юноша опустился на землю, с его халата острыми осколками сыпался лед. На Таране были перчатки из овчины, но пальцы все равно свело от холода, когда он набил рот снегом. Жажда — вот что запомнилось ему из предыдущих вылазок в горы. Когда вода в бурдюке замерзала, спасал только талый снег. Таран глотал его пересохшим ртом и никак не мог утолить жажду.

Он сидел, скорчившись, и удивлялся: как лошадям удается пережить зиму, сковывающую реки льдом? Дома Таран видел, что животные едят снег. Похоже, этого им вполне хватало. Продрогший и усталый, юноша хотел было спросить Весака, но тот посмотрел на него строго и жестом велел молчать.

Чувства Тарана обострились, оцепенение исчезло. Они с Весаком и раньше натыкались на цзиньских дозорных. Командующий цзиньской армией каждый день отправлял их в горы — наблюдать и докладывать. От бьющего в лицо снега ничего нельзя было разглядеть в нескольких шагах, и крутые подъемы превращались в смертельное противостояние двух сил. Цзиньский дозорный натолкнулся на старшего брата Тарана, едва не сбив того с ног. Брат принес ухо цзиньского воина как доказательство своей победы, чему Таран втайне завидовал. Может, и ему представится случай убить врага и гордо стоять среди остальных воинов? Меньше трети из них успели пролить вражескую кровь, и было известно, что Субудай назначает командиров из их числа, предпочитая тем, кто не успел доказать свою храбрость. У Тарана не было с собой ни меча, ни лука. Юноша крепче сжал остро наточенный нож и покрутил кистями рук, разминая суставы.

Колени Тарана саднили, когда он подполз ближе к Весаку, вой ветра заглушал все шорохи. Юноша вгляделся в белую мглу, пытаясь отыскать взглядом то, что заметил старший воин. Весак застыл как изваяние, и Таран, подражая ему, тоже замер, но тело юноши сотрясала дрожь от пронизывающего холода.

Ага, вот оно! На белом фоне что-то пошевелилось. Цзиньские дозорные носили светлую одежду и на снегу были почти невидимы. Таран вспомнил рассказы стариков о том, что во время снегопада в горах можно встретить не только людей. Наверняка просто страшные сказки, подумал он, однако стиснул нож покрепче. Весак осторожно поднял руку. Таран, проследив за его жестом, тоже разглядел какую-то фигуру.

Она не двигалась. Весак наклонился к юноше — хотел что-то сказать. Вдруг человек резко встал из сугроба и вскинул арбалет.

Весак увидел, как глаза Тарана распахнулись от ужаса, упал на землю и откатился в сторону. Щелкнула тетива, снег внезапно окрасился кровью, и Весак закричал. Юноше стало жарко, он вскочил, не обращая внимания на корчащееся тело товарища. Тарана учили, как действовать против арбалета, и он бросился вперед, думая только об одном: у него есть несколько ударов сердца, прежде чем враг успеет сделать следующий выстрел.

Юноша скользил по предательскому льду, веревка, которой он был связан с Весаком, змеилась за ним. У него не было времени ее обрезать. Увидев, что цзиньский воин сражается с собственным оружием, он прыгнул на него и сбил с ног. Арбалет отлетел в сторону, и Таран схватился врукопашную с человеком сильнее себя.

Они боролись один на один в ледяном безмолвии. Падая, Таран оказался сверху, и теперь отчаянно старался использовать свое преимущество. Он бил локтями и коленями — его руку с зажатым ножом крепко держал враг. Таран посмотрел ему в глаза, изо всех сил ударил головой в нос, что-то хрустнуло, и цзиньский дозорный завопил от боли, не отпуская, однако, руку юноши. Таран наносил удар за ударом, впечатывая лоб в окровавленное лицо воина. Каким-то чудом он просунул свободную руку под подбородок цзиньца, надавил на шею. Тот выпустил руку юноши, державшую нож, и попытался пальцами выколоть монголу глаза. Таран зажмурился и еще раз ударил головой, не замечая, куда бьет.

Все кончилось так же внезапно, как и началось. Таран открыл глаза и увидел, что цзиньский воин уставился в небо незрячими глазами. Из его подбитой мехом одежды торчал нож Тарана — юноша и сам не помнил, когда пустил его в ход. Он лежал, хватая ртом разреженный воздух, не в силах сделать полноценный вдох. До него донесся голос Весака, и юноша понял, что тот уже давно зовет его. Собравшись с силами, Таран придал лицу невозмутимое выражение. Старший воин не увидит его слабости, подумал он.

Вытащив рывком нож, Таран встал. Во время схватки веревка обвилась вокруг лодыжек. Он выпутался, ногой оттолкнул веревку. Весак вновь окликнул его, на этот раз слабее. Таран не мог отвести глаз от человека, которого убил, но мозг юноши работал четко. В считаные мгновения монгол стащил с цзиньца тяжелый халат, надел на себя. Без одежды тело казалось меньше. Таран уставился на покрытый алыми пятнами снег, кольцо кровавых брызг вокруг головы мертвеца. Юноша приходил в себя. Застывающая кровь стянула кожу, и Таран, внезапно почувствовав тошноту, стал яростно тереть лицо. Посмотрел на Весака — тот с трудом принял сидячее положение и следил за юношей. Таран кивнул старшему товарищу, затем нагнулся, чтобы отрезать ухо у своего первого убитого врага.

Спрятав ужасный трофей в мешочек, он побрел к Весаку. Исчезнувший было во время схватки, холод вернулся и с новой силой охватил тело юноши. Теперь он дрожал и клацал зубами.

Весак тяжело дышал, его лицо исказилось от боли. Стрела попала ему в бок, чуть ниже ребер. Из раны торчало черное древко, и кровь уже застывала, словно красный воск. Таран протянул руку, чтобы помочь Весаку подняться, тот через силу покачал головой.

— Не могу встать, — пробормотал он. — Оставь меня здесь, а сам иди дальше.

Таран замотал головой, не желая слушать. Рывком поднял товарища, но не удержал, Весак был слишком тяжел для него. Раненый застонал, и Таран повалился на снег вместе с ним.

— У меня нет сил идти с тобой, — шептал Весак, хватая ртом воздух. — Дай мне умереть. Найди следы этого человека. Он пришел сверху, понимаешь? Там должен быть путь.

— Я потащу тебя на халате цзиньца, как на санях, — предложил Таран.

Он не мог поверить, что товарищ сдался, стал расстилать на снегу мех. Ноги юноши подкашивались, он схватился за скалу, чтобы не упасть, подождал, пока вернутся силы.

— Ты должен найти обходной путь, слышишь? — прохрипел Весак. — Цзинец пришел с другой стороны горы.

Дыхание Весака замедлилось, он закрыл глаза. Таран посмотрел мимо него, на цзиньского воина, лежавшего в крови. От внезапно нахлынувшего воспоминания у юноши свело внутренности, Таран согнулся пополам, и его вырвало. Желудок был пуст, только густая желтая слюна толстой нитью упала с губ, линиями прочертив снег. Злясь на себя, юноша вытер рот рукой. Хорошо, хоть Весак не видел. Юноша перевел взгляд на спутника, на снежные хлопья, падавшие ему на лицо. Схватил за плечи, потряс. Весак был уже мертв. Таран остался один, лишь ветер завывал над скалами.

Через какое-то время Таран поднялся на ноги и побрел к цзиньскому воину. Посмотрел наверх, откуда тот пришел, и почувствовал, как возвращаются силы. Он перерезал ножом веревку и полез вперед, спотыкаясь и скользя. Тропы не было, Таран полз на ощупь. Каждый вдох в разреженном воздухе давался ему с трудом, он всхлипывал от изнеможения, как вдруг оказался на подветренной стороне огромной гранитной глыбы. Вершина горы по-прежнему виднелась далеко вверху, но теперь это не имело значения — Таран заметил на скале веревку, по которой, верно, и поднялся цзиньский воин. Весак был прав. Путь на другую сторону гор действительно существовал, и хваленая внутренняя Великая стена оказалась ничуть не лучшей защитой, чем стена внешняя.

Таран стоял, оцепенев от холода, мысли текли медленно и неохотно. Наконец он кивнул сам себе и пошел назад, к двум мертвецам. Субудай ждет известий, и он, Таран, не подведет.

Падал густой снег, укрывая мертвых белой пеленой и стирая следы кровавой схватки. Вокруг, как и прежде, воцарилось ледяное безмолвие.

К утру второго дня они поднялись до того места в горах, где погиб Весак. Таран вытащил тело друга из сугроба, в благоговейном молчании смахнул снег с его посеревшего лица.

— Надо бы воткнуть ему в руки флаг — пусть показывает дорогу, — шепнул Хасар Хачиуну, вызвав у того улыбку.

Цепочка людей растянулась по склону горы, буря, казалось, стихала. Никто не торопил юного воина, пока он обматывал синей лентой тело Весака, предавая его воле Отца-неба.

Таран встал, склонил на несколько мгновений голову и снова зашагал по обледенелой тропе вверх, торопясь пройти последний отрезок пути перед спуском. Воины вереницей потянулись следом, и каждый шептал слова приветствия или молитвы, посмотрев на застывшее лицо мертвеца.

Подъем остался позади, Таран вел людей почти наугад. Они двигались гораздо медленнее, чем раньше. Блики солнечного света ослепляли, мешали идти точно на восток. Когда ветер разгонял тучи, с обеих сторон виднелись только горы. Хасар и Хачиун вглядывались в даль, примечая особенности рельефа. К полудню братья решили, что прошли примерно половину спуска и до крепостей-близнецов, расположенных в ущелье, еще далеко.

Почти отвесный обрыв глубиной в пять человеческих ростов замедлил продвижение монголов. С края свисали веревки, по которым, видимо, и поднялся цзиньский дозорный, убитый Тараном. После нескольких дней на морозе плетеные шнуры промерзли и стали ломкими, и монголам пришлось закрепить новые, чтобы осторожно спуститься. Те, у кого были рукавицы, сняли их и запихали за пазуху, а закончив спуск, обнаружили, что пальцы побелели и быстро теряют чувствительность. Отмороженные руки — отнюдь не мелкая неприятность для лучников. Воины сжимали и разжимали кулаки, пока шагали по неровному склону, а кое-кто засунул ладони под мышки, и теперь рукава их халатов развевались на ветру.

Люди скользили по заледенелой земле, падали. Те, кто прятал руки, шлепались тяжело и неуклюже. Прищурившись от резкого ветра, они с трудом поднимались на ноги, а другие воины не глядя проходили мимо. Никто не хотел, чтобы его бросили замерзать.

Заметив, что путь раздваивается, Таран предупреждающе крикнул. Под толстым снежным покрывалом вторая тропка казалась едва заметной морщинкой на белой поверхности, но она змеилась в другую сторону, и было непонятно, которую из двух выбрать.

Хасар подошел к юноше, взмахом руки велев остальным остановиться. Цепочка воинов растянулась почти до того места, где лежало тело Весака. Все понимали, что медлить нельзя, но одна-единственная ошибка могла обернуться мучительной смертью в тупике, из которого обессиленные люди уже не найдут выхода.

Хасар кусал потрескавшиеся губы и глядел на Хачиуна, ожидая, что тот предложит что-нибудь стоящее. Брат лишь пожал плечами.

— Нужно идти, как шли, — на восток, — произнес он устало. — Боковая тропа ведет назад, к крепостям.

— Может, это удобный случай ударить сзади, — возразил Хасар, всматриваясь в даль.

Из-за ветра и густого снега ничего нельзя было разглядеть уже за двадцать шагов.

— Чингис хочет, чтобы мы поскорее зашли цзиньцам в тыл, — напомнил Хачиун.

Таран зачарованно следил за их разговором, братья же не обращали на юношу никакого внимания.

— Он не знал, что здесь, возможно, есть еще один путь, прямо к укреплениям, — сказал Хасар. — Думаю, стоит проверить.

Хачиун сердито покачал головой.

— Нам осталась всего одна ночь в этом гиблом месте, на рассвете Чингис выступит в поход. Если заблудишься, можешь замерзнуть насмерть.

Хасар посмотрел на встревоженное лицо брата и ухмыльнулся.

— А с чего ты взял, что туда пойду я? Может, я пошлю тебя?

Хачиун вздохнул. Чингис не назначил из них двоих главного, что, по мнению Хачиуна, было ошибкой, когда дело касалось Хасара.

— Нет, не пошлешь, — терпеливо сказал он. — Я буду придерживаться первоначального плана, а ты поступай как знаешь. Если хочешь, можешь проверить ту тропу.

Брат задумчиво кивнул. Его беспечный тон не обманул Хачиуна. Хасар прекрасно понимал всю опасность задуманного.

— Я подожду здесь и возьму последнюю тысячу воинов. Если тропа никуда не ведет, мы вернемся по своим следам и присоединимся к вам ночью.

Братья коротко попрощались, затем Хачиун с Тараном снова двинулись в путь, а Хасар принялся подгонять остальных.

Чтобы отсчитать девять тысяч медленно бредущих людей, Хасару потребовалось куда больше времени, чем он предполагал. Уже темнело, когда показалась последняя тысяча. Хасар подошел к спотыкающемуся воину, взял его за плечо и велел, перекрикивая ветер:

— Иди за мной.

Не дожидаясь ответа, Хасар шагнул на другую тропу и по колено провалился в свежевыпавший снег. Уставшие воины потянулись за ним, ничего не спрашивая — они словно онемели от холода и мучений.

Хачиун ждал, чтобы рассвет тронул деревья и от них, словно пальцы, протянулись тени. Чингис постарается пройти через ущелье как можно быстрее и встретить основные силы цзиньцев; правда, на это понадобится время. Воины готовили луки, ворошили стрелы, плотно уложенные в колчаны. На крутых склонах погибли двенадцать человек. Их сердца остановились от недостатка кислорода. Несчастные, подобно рыбам, хватали ртами разреженный воздух. Десять сотен ушли за Хасаром. Впрочем, у Хачиуна оставалось еще много людей. Он рассчитывал, что, когда настанет время, почти девять тысяч стрел полетят во врага.

Хачиун долго — и тщетно — искал, где бы расставить своих лучников незаметно для цзиньцев. Долина хорошо просматривалась. Он понял, что только залп стрел сможет сдержать атаку врага. При мысли о сражении он улыбнулся.

Цзиньский лагерь еще спал, объятый утренним холодом. Снег скрыл все следы людского пребывания, шатры, заиндевевшие и прекрасные, выглядели воплощением тишины и покоя, и не верилось, что внутри отдыхают закаленные воины. Хачиун гордился своим острым зрением. Судя по поведению цзиньцев, они еще не знали, выступил Чингис или нет. Дозорные сменились на рассвете, сотни человек вернулись в лагерь, чтобы поесть и отдохнуть, их место заняли другие. Паники пока не было.

Хачиун невольно проникся уважением к полководцу, под началом которого находился этот хорошо организованный лагерь. Перед самым рассветом генерал послал всадников осмотреть долину, они поскакали на юг до края и вернулись. Дозорные явно не ожидали, что враг подберется столь близко. Хачиун слышал их беспечные выкрики и не заметил, чтобы цзиньцы глядели в сторону предгорий. Вне всякого сомнения, воины считали себя везунчиками и рассчитывали перезимовать в тепле и безопасности.

Хачиун вздрогнул: кто-то похлопал его по плечу и сунул в руку мясо, завернутое в лепешку. Хлеб слегка отсырел и хранил тепло чужого тела, но Хачиун сильно проголодался, а потому с благодарностью принял угощение и сразу откусил изрядный кусок. Он понимал: силы ему понадобятся. Даже для прирожденного лучника выпустить сто стрел подряд — дело нелегкое: плечи и руки ломит от боли. Хачиун шепотом отдал приказ разбиться по парам и, используя друг друга как противовес, размяться и отогнать холод. Все монголы знали о пользе подобных упражнений, и никто не хотел вступить в предстоящий бой неподготовленным.

Лагерь цзиньцев по-прежнему был тих. Хачиун сунул в рот остатки хлеба, а следом — пару пригоршней снега, чтобы кусок легче прошел в горло. У Хачиуна не было времени на разработку стратегии. Если его лучники выступят прежде, чем покажется войско Чингиса, цзиньский генерал успеет послать к ним часть своей огромной армии и уничтожит их. Если же Хачиун опоздает, преимущество от неожиданного удара с тыла будет потеряно. Чингис может погибнуть.

Глаза Хачиуна болели от ослепительной белизны, однако он по-прежнему пристально смотрел вдаль.

Цзиньские конники перешли на галоп, когда их с монголами разделяло не больше девятисот шагов. Еще рано, подумал Хачиун. Он спокойно стоял со своими девятью тысячами воинов, смотрел вперед. Долина не слишком широкая, сразу окружить их не смогут. Люди волновались, и Хачиун чувствовал их тревогу. Раньше никому из монголов не случалось отражать атаку, стоя на земле. Теперь они понимали, каково, должно быть, приходится их врагам. Солнце золотило доспехи цзиньских всадников, готовых смять монгольские ряды, играло на высоко поднятых мечах.

— Помните! — прокричал Хачиун. — Эти люди не встречались с нами в бою и не знают, на что мы способны! Одной стрелой сшибаете всадника, другой — добиваете. Выберите себе цели и по моему сигналу выпускайте первые двадцать стрел.

Хачиун натянул тетиву, ощутил силу правой руки. Долгие годы он тренировал руку, и мускулы окрепли, стали как железо. Левая рука Хачиуна была гораздо слабее — раздетый, он из-за непомерно развитых мышц правого плеча выглядел кривобоким.

Всадники приближались, земля дрожала от ударов копыт. Когда они подъехали на шестьсот шагов, Хачиун окинул взором ряды своих лучников, отважился посмотреть на людей сзади. Все натянули луки, готовясь послать смерть на врага.

Громкие крики цзиньцев наполняли долину, разносились над молчаливыми монголами. Закованные в доспехи всадники держали щиты, прятались от стрел. Хачиун подмечал каждую мелочь, следя за пугающе быстрым продвижением. Цзиньцы приблизились на четыреста шагов, а Хачиун все не отдавал команды стрелять. Триста шагов. Боковым зрением он увидел устремленные на него взгляды. Монголы ждали, когда их темник выпустит первую стрелу.

Двести шагов. Конники мчатся стеной. Хачиун почувствовал укол страха и прорычал:

— Убейте их!

Девять тысяч стрел со свистом рассекли воздух. Атака цзиньцев захлебнулась, словно перед всадниками разверзся глубокий ров. Люди вываливались из седел, лошади падали. Воины из задних рядов на всем скаку врезались в общую свалку. К этому времени Хачиун успел натянуть тетиву во второй раз. Еще один залп стрел встретил нападающих.

Цзиньские всадники уже поняли, что происходит, однако остановить коней не сумели. Первые ряды как подкошенные валились на землю, скакавшие следом попадали под шквал стрел, выпускаемых с такой скоростью, что они сливались в одну темную тучу. Доспехи и щиты спасали от ранений, а вот перепуганных лошадей люди сдержать не могли — и падали под ударами стрел.

Хачиун громко отсчитывал выпущенные стрелы, целясь в незащищенные лица цзиньских воинов. Если лица не было видно, он стрелял в грудь, надеясь, что тяжелый наконечник пробьет кольчугу. Доставая пятнадцатую стрелу, Хачиун почувствовал, как горят натруженные плечи. Всадникам не удалось приблизиться, словно на всем скаку они врезались в стену. Хачиун полез в колчан за очередной стрелой и обнаружил, что первые двадцать он уже использовал.

— Тридцать шагов вместе со мной! — прокричал Хачиун и бросился вперед.

Его люди последовали за ним, на бегу доставая новые связки стрел. Тысячи цзиньцев, которые никак не могли пробраться через трупы, смотрели на лавину монголов. Перепуганные лошади спотыкались об умирающих людей и животных, падали, сбрасывали седоков. Командиры громко приказывали упавшим вновь взобраться в седло, те что-то кричали в ответ, а противник подходил все ближе и ближе.

Хачиун поднял правый кулак, и монголы остановились. Один из сотников с размаху ударил молодого воина. От увесистой затрещины юноша покачнулся.

— Еще раз увижу, что ты попал в лошадь, — убью собственными руками! — пригрозил командир.

Хачиун усмехнулся.

— Следующие двадцать стрел! Цельтесь в людей! — крикнул он. Приказ пронесся по шеренге.

Цзиньцы немного отошли от неожиданной атаки, офицеры с плюмажами на шлемах подгоняли всадников. Хачиун прицелился в одного из них — тот гарцевал, размахивая мечом.

Стрела Хачиуна воткнулась цзиньцу в горло, за ней полетели еще девять тысяч. На коротком расстоянии монголам было легче целиться, и шквал стрел произвел опустошение в рядах конников. Их разрозненное наступление захлебнулось, началась паника. Несколько человек выбрались из кровавой бойни невредимыми, хотя их кольчуги щетинились стрелами. Как ни тяжело было Хачиуну отдавать подобный приказ, он воскликнул:

— Стреляйте по лошадям!

Раздался треск перебитых костей, и животные упали.

Десять тысяч стрел за шестьдесят ударов сердца, без передышки. Самые храбрые из всадников погибли первыми, в живых остались слабые и напуганные, теперь они тщились повернуть к своим. Обезумевшие лошади понесли, смяли задние ряды, в седлах болтались седоки, утыканные стрелами.

Хачиун выпустил сороковую стрелу и подождал, пока его люди закончат атаку. У него болело плечо. Долина, залитая кровью и заваленная телами, казалось, бурлила от агонии бьющихся на снегу людей и животных. Цзиньские офицеры истошно кричали, призывая воинов в бой. Сделать уже ничего было нельзя.

Хачиун бросился вперед, забыв отдать приказ, его люди бежали рядом. Он преодолел двадцать шагов и вопреки здравому смыслу побежал дальше, опьяненный схваткой. Остановился только в ста шагах от сгрудившихся в кучу людей и лошадей, выпустил еще двадцать стрел, словно разрезал узел. Вражеские воины завопили от ужаса, заметив, что монголы вновь натягивают луки. Цзиньцев охватила паника. Не выдержав очередного шквала стрел, они сдались.

Поначалу отступление было медленным, многие пытались выбраться из побоища, но задние шеренги теснили их прямо на монголов, а те методично всаживали стрелы в живые мишени. Командиров перебили почти сразу. Хачиун победно закричал, увидев беспорядочное бегство врагов. Паника охватила даже тех, кто был в дальних рядах, они обезумели от крови.

— Идите медленнее! — крикнул Хачиун, выпуская пятидесятую стрелу.

Ему хотелось броситься в погоню за отступающими цзиньцами и завершить разгром, однако осторожность взяла верх. «Еще не время», — сказал он себе. Подчиняясь приказу, монголы замедлили ход и стали целиться тщательнее. Сотни вражеских воинов упали, сраженные сразу несколькими стрелами. Каждый кочевник выпустил по шестьдесят стрел, колчаны заметно полегчали.

Хачиун замер. Цзиньской кавалерии нанесли сокрушительный удар, многие всадники, отпустив поводья, спасались бегством. Они еще способны перестроиться и дать отпор, подумал Хачиун. Атаки он не боялся, но решил отогнать вражеских воинов к их позициям. Хачиун знал, что нельзя подходить слишком близко. Цзиньцы еще могут переломить ход битвы, если доберутся до его людей. Он оглянулся, увидел улыбающиеся лица соплеменников и рассмеялся в ответ.

— Пойдете со мной? — предложил он.

Монголы отозвались одобрительными возгласами, и Хачиун шагнул вперед, на ходу вытаскивая стрелу из колчана. Он натянул тетиву, однако не стал стрелять, пока не подошел к первым рядам поверженных врагов. Некоторые были еще живы. Монголы подбирали их мечи, совали за кушаки. Конь без седока, мечущийся по полю битвы, едва не сбил Хачиуна с ног. Хачиун хотел было схватить его за поводья, но промахнулся. Убежать животное не успело — два других монгола остановили его почти сразу. Сотни бесхозных лошадей носились вокруг. Хачиун поймал одну, она захрапела и шарахнулась от лучников. Хачиун успокоил ее, погладив по морде. Вдруг заметил, что цзиньские воины начали перегруппировку. Неважно. Он показал, как сражаются его люди с луками в руках. Похоже, пришло время показать, на что они способны верхом.

— Берите мечи — и по коням! — крикнул ханский брат.

Новый приказ прошелестел по рядам воинов. Радостно улыбаясь, монголы прямо по трупам бежали к лошадям, вскакивали в седла. Лошадей хватило всем. Правда, многие животные были напуганы и покрыты кровью бывших владельцев. Хачиун вспрыгнул на коня, поднялся в стременах — посмотреть, что делают враги. Жаль, рядом нет Хасара, подумал он. Брату понравилась бы затея атаковать цзиньцев на их же лошадях. С устрашающим воплем Хачиун ударил коня пятками, посылая в галоп, и пригнулся.

Чингис увидел, что дерево упало, взвыл от ярости и мощным ударом снес с плеч голову вражеского воина. Его окружало море красно-золотых знамен, они реяли на ветру с шумом, похожим на шорох птичьих крыльев. Чингис сражался один, с одержимостью обреченного. Цзиньцы еще не поняли, что перед ними хан монголов. Лишь те, кто оказался неподалеку, старались сокрушить этого воина, который, свирепо рыча, дрался как безумный. Он кружил и метался между цзиньцами, используя как оружие все, что попадалось под руку, лишь бы остаться в живых. За ним тянулся шлейф боли, но Чингис не останавливался. Любая заминка означала смерть среди полчища вражеских стягов.

Цзиньцы почуяли неожиданное смятение, к ним вернулась уверенность, и они с криками бросились на монголов. Чингис увидел, как по флангу стремительно пронеслись свежие отряды всадников, и потерял Хачиуна из виду. Хана окружали враги, а у него не было даже лошади. В воздухе висела густая пыль. Чингис знал, что смерть близка.

Чингис уже потерял надежду, когда какой-то всадник пробился к нему, расшвыряв вражеских воинов, поднял и усадил позади себя. Хан узнал Толуя, борца. Задыхаясь, поблагодарил багатура, и мечи обоих монголов опустились прямо на тех, кто выкрикивал угрозы. Арбалетные стрелы отскакивали от кольчуг, Толуй только ворчал, когда железные, в палец шириной, пластинки трещали под ударами, а то и отрывались.

— Ко мне! Защитим хана! — взревел Толуй.

Заметив лошадь без седока, он поскакал к ней. Пока Чингис перебирался в пустое седло, вражеский меч скользнул по его бедру, и хан закричал от боли. Ударил ногой, ломая вражескую челюсть. Боль привела в чувство, отогнала отчаяние — в промежутке между взмахами меча хан успел оценить ситуацию.

На поле битвы царил хаос. Похоже, цзиньцы нарушили боевой строй, как будто простого перевеса в числе достаточно для победы. Тем не менее с восточной стороны их командир уже восстанавливает порядок. Еще немного — и отряды цзиньских всадников ударят с фланга по воинам Чингиса, пока те отчаянно бьются с превосходящими силами врага. Чингис дернул головой — стряхнуть кровь, заливавшую глаза. Он не помнил, как его ранили, но кожа на голове саднила, а шлем куда-то исчез. Чингис почувствовал вкус крови, сплюнул, а заодно полоснул по шее еще одного вражеского воина.

— Все к хану! — закричал Толуй. Его голос разнесся далеко вокруг.

Хачиун услышал призыв, взмахнул мечом. Он не мог пробиться к брату, многие из его людей полегли на поле брани, от девяти тысяч осталось не больше пяти. Их колчаны давно опустели, а сами они были слишком далеко от ущелья и хана.

Хачиун взмахнул мечом, ранил собственного коня в бок. Брызнула кровь, животное заржало и понеслось вперед, сбивая людей. Хачиун ответил отчаянным воплем, призывая воинов следовать за ним. Вцепившись в поводья, он с трудом направил лошадь в нужную сторону. Поскакал галопом сквозь толпу цзиньцев, поражая мечом всех, кто осмелился встать на его пути. Обезумевший конь наткнулся на какое-то препятствие, затрещала сломанная грудина. От внезапной остановки Хачиун перелетел через голову животного, но успел ударить еще одного врага. Кто-то из его воинов окликнул его, Хачиун схватился за протянутую руку, ослепленный болью, вскочил на коня позади спасителя.

Пять тысяч монголов сражались словно безумные, не думая о себе. Те, кого окружили враги, наносили раны собственным лошадям, пускали их в бешеный галоп, лишь бы вырваться на равнину между горами. Они спешили на помощь Чингису.

Под Хачиуном споткнулся второй конь, и монгол едва не упал. Животное удержалось на ногах, и Хачиун направил его на открытое пространство. Повсюду носились бесхозные лошади, Хачиун перепрыгнул на одну из них и едва не вывихнул руку, ловя поводья. На несколько мгновений вырвался из битвы, успокаивая перепуганное животное, и вновь ринулся в бой. Его люди скакали рядом. После прорыва сквозь цзиньские войско их осталось не больше трех тысяч.

— Вперед! — крикнул Хачиун, тряхнув головой, чтобы немного прояснить мысли.

Он почти ничего не видел, в голове гудело после удара о землю, лицо распухло, но он летел на помощь брату. Впереди, примерно в одном ли от него, двадцать тысяч всадников генерала Чжи Чжуна торопились к ущелью, чтобы перекрыть выход. Двадцать тысяч свежих лошадей и наездников. Их было слишком много, однако Хачиун не остановился. Поднял меч и поскакал навстречу врагу, оскалившись окровавленным ртом.

Небо над горами стало черным, жирный дым разносился далеко вокруг. Цзиньцы смирились с поражением, но монголы потеряли слишком много людей и теперь не знали пощады. День за днем они преследовали побежденных цзиньских воинов и убивали их безжалостно, словно сурков в родных степях.

Из вражеских знамен и древков пик сложили огромные костры, еду и мертвецов не трогали. Семьи воинов на повозках потянулись через ущелье, привезли кузнечные горны — переплавить наконечники. Цзиньские запасы продовольствия зарыли в сугробы, чтобы не испортились.

Никто не считал мертвых врагов — не было необходимости. Тот, кому довелось увидеть горы трупов, никогда не забыл бы этого зрелища. Женщины и дети помогали снимать с мертвецов доспехи и все остальное, что представляло хоть мало-мальскую ценность. Невыносимое зловоние заполнило долину, и уже на следующий день в воздухе кишели мухи, которые с треском сгорали в пляшущем пламени костров.

На краю долины Чингис ждал своих военачальников. Ему хотелось увидеть город, который послал против него столь многочисленную армию. Хачиун и Хасар поскакали к хану, время от времени оглядываясь на поле огня и крови. Тени от костров плясали на скалах, а скорбящие соплеменники в голос оплакивали мертвых.

Три брата молча смотрели, как рысью приближаются остальные. Первым подъехал Субудай, бледный, но весьма гордый стянутой грубыми стежками раной, которая змеилась на его левой руке. Следом — Арслан и Джелме, они ехали рядом, их силуэты чернели на фоне ярких языков пламени. Последними подскакали Хо Са и каменщик Лян. Только Тэмуге остался с племенами — перенести улус к реке на двадцать ли севернее. Было ясно, что огонь будет тлеть несколько дней, даже если люди не станут его поддерживать. Мухи досаждали еще сильнее, чем раньше, и Тэмуге уже тошнило от их настойчивого жужжания и запаха разлагающейся плоти.

Чингис не мог отвести глаз от равнины. Он был уверен, что стал свидетелем гибели империи Цзинь. Никогда еще он не был так близко к поражению, как в битве у перевала Барсучья Пасть. Сражение оставило неизгладимый след в душе Чингиса, он знал: стоит опустить веки — и волной нахлынут воспоминания. Тела восьми тысяч его людей запеленали в белые саваны и отнесли высоко в горы. Он поднял взгляд, посмотрел вдаль, туда, где на снегу лежали мертвые, застывшие как костяные пальцы. Наверняка их плоть уже терзают хищные звери и птицы. Чингис остался на равнине только для того, чтобы увидеть, как тела предадут небесному погребению, воздать последние почести и вознаградить их семьи.

— Тэмуге распоряжается в улусе, — сказал хан приближенным. — А мы с вами посмотрим на Яньцзин и императора.

Чингис пятками пустил коня вскачь. Остальные, как всегда, последовали за ханом.

Монголам потребовалось два месяца, чтобы возвести укрепления из камня и дерева для защиты огромных осадных орудий. Метательные машины, которые придумал Лян, построили в восточных лесах. Собранные из огромных бревен, еще липких от живицы, они стояли в двух ли от городских стен, словно задумчивые чудовища. Их собирались перевезти под сень укреплений, как только закончится строительство. Изнурительная работа тянулась медленно, но монголов переполняло чувство уверенности. После разгрома цзиньской армии атаковать их было некому, к северу от города раскинулось пресноводное озеро, и на его берегах гнездилось множество птиц, на которых можно было охотиться. Кочевники чувствовали себя повелителями Цзиньской равнины. Однако со временем они заскучали — привыкли к быстрым победам и новым землям. Из-за неожиданной остановки дружеские отношения между племенами стали портиться. Вспомнились старые обиды, в улусе то и дело возникали драки, которые иногда заканчивались поножовщиной. А однажды на берегу озера обнаружили трех мертвецов: двух мужчин и женщину. Убийц так и не нашли.

Монголы с нетерпением ждали, когда в городе начнется голод. Чингис не знал, насколько надежную защиту для тяжелых катапульт представляют собой каменные укрепления, однако нужно было чем-то занять людей. После изматывающей работы у них не оставалось сил на потасовки. Примерно в дне езды от Яньцзина разведчики нашли сланцевый холм, и теперь воины добывали камень с привычным для них воодушевлением, выламывали с помощью молотов и клиньев каменные глыбы, грузили их на повозки. Без опыта Ляна монголам пришлось бы нелегко. Цзинец проводил в каменоломне почти все время. Еще Лян показал, как скреплять камни густым раствором из жженого известняка. Стены росли с каждым днем. Чингис потерял счет повозкам со сланцевыми плитами, когда число их перевалило за тысячу, зато Тэмуге тщательно все записывал на куске пергамента.

Противовесами на огромных фрондиболах, построенных Ляном, служили веревочные сетки с крупными камнями, которые крепились на рычагах. У двоих воинов руки попали в устройство, и несчастные громко кричали от боли, пока Кокэчу проводил ампутацию. Чтобы облегчить страдания искалеченных, шаман втер им в десны густую зернистую массу, однако стоны не прекращались. За работой монголов наблюдали с крепостных стен Яньцзина. И не только наблюдали. Огромные, похожие на луки орудия перетащили на другое место и установили на гребне стены, как раз напротив монгольских осадных машин. Взмокшие от усилий императорские воины соорудили для мощных самострелов новые опоры. Цзиньцы, как и монголы, работали дни напролет.

Несколько сотен сильных мужчин перетащили фрондиболы к укреплениям, установили перед стенами Яньцзина. Чингис стоял на свежевыпавшем снегу и злился, видя, как цзиньцы посылают из семи огромных луков гигантские стрелы с железными наконечниками точно в каменный вал. Монголы пустили в ход метательные машины: два больших камня ударились о стены, не причинив серьезного вреда.

Фрондиболы пришлось перезаряжать долго. Все это время цзиньцы обстреливали укрепления тяжелыми, похожими на бревна стрелами. Вскоре на каменном валу, построенном монголами, появились трещины. После этого дело пошло быстрее. Камни отлетали от ударов, осыпали осколками Ляна и его подручных. Люди падали, закрывали лица руками, хватались за ушибленные места, а обстрел продолжался. Ни один осколок не попал в Ляна. Каменщик угрюмо наблюдал, как рухнула каменная стена, оставив метательные машины без защиты.

Какое-то время казалось, что фрондиболы устоят, но очередное бревно нашло цель, за ним еще три. Команды на крепостных стенах устали и стреляли реже, чем раньше, но каждый удар был ужасен. Те воины, что попытались оттащить фрондиболы подальше, погибли. Одно мгновение — и от кричащих, взмокших от натуги людей остались кровавые ошметки, а воздух наполнился снегом и пылью.

Спасения не было. Глядя на изувеченных людей и разбитые машины, Чингис злобно ворчал. Из-за городских стен раздавались радостные возгласы. «А Лян-то был прав», — с досадой подумал Чингис. Без надежных укреплений его орудия не сравнятся с цзиньскими по дальнобойности. Чингис предложил построить высокие, обшитые железом башни на колесах и подкатить к городу. Ему возразили: дескать, арбалетные стрелы пробьют их с той же легкостью, с какой монгольские стрелы пробивают доспехи. А если велеть кузнецам сделать броню толще, башни не сдвинешь с места. Какой-то замкнутый круг!

Пока Субудай посылал смельчаков вынести раненых из-под обстрела, Чингис сердито ходил взад-вперед. Его люди верили, что он сумеет взять Яньцзин, как брал другие города. А теперь, когда они увидели, что необычные осадные орудия Ляна разбиты в щепы, боевой дух в улусе упадет.

Чингис смотрел на Волчат, рискующих жизнью. К нему подъехал Хачиун и спешился. Он сохранял непроницаемое выражение лица, но Чингис чувствовал: брат раздосадован неудачей не меньше его.

— Те, кто построил этот город, позаботились о безопасности, — заметил Хачиун. — Силой его не возьмешь.

— Тогда я уморю всех жителей голодом! — огрызнулся Чингис. — Я уже поставил черный шатер. Пощады не будет.

Хачиун кивнул и внимательно посмотрел на старшего брата. У Чингиса всегда портилось настроение от вынужденного бездействия. В иные дни темники старались обходить хана стороной. До последнего времени, пока возводились каменные валы, Чингис был весел и доволен. Да что там говорить, все монголы рассчитывали на победу. Теперь-то понятно: цзиньский военачальник просто ждал, когда они перетащат новые осадные машины поближе к городским стенам. Кем бы он ни был, этот человек, терпения ему не занимать, а терпеливые враги — самые опасные.

Хачиун знал, что иногда брат склонен действовать необдуманно. Пока он еще слушает военачальников, но ближе к концу зимы наверняка захочет испробовать все, что угодно, лишь бы проникнуть в город, а в результате пострадают племена.

— Как ты думаешь, может, ночью послать людей на стены? — спросил Чингис, словно отвечая на мысли брата. — Человек пятьдесят — сто? Пусть подожгут город.

— Взобраться-то на стену нетрудно, — осторожно сказал Хачиун. — Да только наверху полно дозорных, кишат, словно мухи. Ты же сам говорил, что люди только зря погибнут.

Чингис сердито пожал плечами.

— Тогда у нас были катапульты. Но попытаться-то можно?

Светлые глаза брата глядели на Хачиуна в упор. Хачиун выдержал взгляд, зная, что Чингису нужна правда.

— Лян сказал, что в городе больше миллиона жителей. Кого бы мы ни послали, их затравят как бешеных псов.

Чингис хмыкнул, угрюмый и недовольный. Хачиун спешно искал способ поднять ему настроение.

— Может, настало время отправить темников в набег, как ты обещал? Быстрой победы ждать не приходится, а в этой стране есть и другие города. Пошли своих сыновей с войсками, пусть учатся военному ремеслу.

Хачиун заметил, что на лице брата промелькнуло сомнение, и понял почему. Чингис доверял своим темникам действовать самостоятельно. Они были преданы хану и телом и душой, хотя до сих пор война велась под наблюдением Чингиса. И теперь ему нелегко принять решение отослать своих военачальников за тысячи ли от улуса. Он не раз соглашался, что это было бы правильно, а вот приказа так и не отдал.

— Неужели ты страшишься предательства? — тихо спросил Хачиун. — Чьего? Арслан и его сын Джелме с самого начала были с нами. Может, ты сомневаешься в Хасаре? Или не веришь Субудаю, который тебя боготворит? Или мне?

Чингис сдержанно улыбнулся. Посмотрел на неприступные стены Яньцзина. Вздохнул, понимая, что не сможет три года удерживать на этой равнине огромное количество привычных к действиям людей. Да они же поубивают друг друга на радость цзиньскому императору!

— А если все войско отослать? Останусь один, может, тогда цзиньцы отважатся выйти.

Хачиун рассмеялся, представив себе это зрелище.

— Честно говоря, они наверняка решат, что ты хочешь заманить их в ловушку, и останутся в городе, — ответил он. — Хотя на месте императора я бы заставлял всех годных для воинской службы мужчин практиковаться каждый день и создал бы целую армию. Нельзя оставлять у стен города слишком мало людей, иначе цзиньцы могут решиться на атаку.

Чингис презрительно фыркнул.

— За несколько месяцев воином не станешь. Пусть практикуются, все эти хлебопеки и торговцы. Я буду только рад случаю показать им, что такое прирожденный воин.

— С громом вместо голоса и молнией вместо члена, — поддержал Хачиун с серьезным лицом.

После минутного молчания оба брата разразились громким смехом. Мрачное настроение, не покидавшее Чингиса с тех пор, как разрушили осадные машины, исчезло. Заметно повеселевший хан говорил теперь о будущем:

— Я же сказал, что пошлю их в набег, Хачиун. Просто еще рано. Может, другие города попытаются освободить Яньцзин, и тогда каждый человек будет на счету. — Он пожал плечами. — Если город не сдастся до весны, я отпущу темников на охоту.

Прокравшись в другую юрту, убийца услышал сонное дыхание. Разглядеть что-либо в кромешной тьме было трудно, и он закрыл глаза, сосредоточился на звуках. В тесной юрте спали пять человек, никто из них не подозревал, что рядом — чужой. Четверо дышали неглубоко, и убийца поморщился. Дети. Похоже, их мать — пятая, но без света наверняка не скажешь. Одной вспышки от удара кремня по кресалу будет достаточно, только стоит ли рисковать? Если они проснутся, он не успеет убить всех прежде, чем поднимется тревога. Убийца быстро принял решение.

Легкий удар — и юрту осветила вспышка, слабая, но вполне достаточная, чтобы увидеть пятерых спящих. Судя по росту, взрослого мужчины среди них не было. Где же хан?

Убийца повернулся к выходу, прекрасно понимая, что времени совсем мало. Скоро найдут убитых кебтеулов, и тихая ночь огласится шумом и криками.

Один из ребятишек всхрапнул во сне, задышал часто. Убийца замер. Казалось, прошла целая вечность, пока дыхание вновь не стало ровным. Цзинец скользнул к двери. Она отворилась без единого звука — предусмотрительный убийца заранее смазал петли.

Цзинец осторожно прикрыл за собой дверь, выпрямился и осмотрелся, выбирая следующую юрту. Все они — кроме вызывающего черного шатра, обращенного к городу, и большой белой юрты на повозке — походили одна на другую.

Сзади послышался шорох, и убийца понял: кто-то глубоко вдохнул, чтобы закричать. Цзинец нырнул в густую тень. Крики эхом отзывались в ночи. Убийца не разобрал ни слова, но улус проснулся почти сразу. Из всех юрт, спотыкаясь, высыпали воины, с луками и мечами.

Кричал Джучи — он внезапно проснулся, когда в юрту проник незнакомец. Вопль мальчика разбудил его братьев, и теперь все трое испуганно спрашивали, что случилось.

— Вы чего всполошились? — спросила Бортэ, откидывая одеяла.

Джучи уже поднялся на ноги.

— Здесь кто-то был! — сказал он. — Нужно позвать стражу!

— Ты перебудишь весь улус! — сердито ответила мать. — Тебе просто приснился дурной сон.

Она не видела лица Джучи в темноте.

— Нет, это был не сон.

Чагатай встал рядом с братом. Вдали тревожно затрубили рога, и Бортэ тихо выругалась.

— Молись, чтобы ты оказался прав, Джучи, иначе отец спустит с тебя шкуру.

Не удостоив мать ответом, Джучи распахнул дверь и вышел. Воины рыскали вокруг юрт, искали незваного гостя, даже не зная, был ли он на самом деле. Мальчик с усилием сглотнул, надеясь, что незнакомец в юрте ему не приснился.

Голый по пояс, в одних штанах, Чагатай выскочил за братом. Звезды светили слабо — пару раз воины в суматохе хватали сыновей Чингиса и, узнав, отпускали.

Джучи увидел отца с мечом.

— Что тут происходит? — спросил он, глядя Джучи в глаза.

Подросток заробел под бесстрастным взглядом отца, внезапно почувствовав, что зря переполошил людей. Тем не менее он отогнал страх, не желая осрамиться.

— В юрте был человек. Я проснулся и увидел, как он открывает дверь.

Чингис фыркнул, однако, прежде чем он успел что-либо сказать, неподалеку раздались крики.

— Здесь убитые!

Хан сразу же потерял интерес к сыновьям, злобно выругался при мысли, что в улусе прячется враг.

— Найти! — прорычал он.

Подбежал Хачиун, сжимая длинный меч. Следом торопился Хасар, и вскоре три брата стояли рядом, пытаясь понять в поднявшейся суматохе хоть что-нибудь.

— Рассказывай, — обратился к Чингису опухший ото сна Хачиун.

Чингис пожал плечами, напряженный, как натянутая тетива.

— Джучи увидел человека в юрте, а еще нашли убитых кебтеулов. Среди нас чужак, и я хочу, чтобы мне его доставили.

— Чингис!

Хан повернулся на голос Бортэ. Краем глаза заметил, как при звуке его имени метнулась темная тень.

В следующую секунду убийца бросился к Чингису. Хан взмахнул мечом. Незнакомец отпрянул, перевернулся через голову и вскочил, сжимая в руках ножи. Чингис понял, что не успеет опередить убийцу, тот метнет оружие раньше, чем он взмахнет мечом. Хан прыгнул на человека в темном, сбил его с ног. Вспышка боли пронзила горло хана, в тот же миг братья налетели на убийцу, их клинки насквозь протыкали тело, застревая в земле. Незнакомец не издал ни единого крика.

Чингис попытался встать, но все вокруг словно замедлило движение, расплылось перед глазами.

— Меня ранили… — удивленно пробормотал он, падая на колени.

Хан слышал, как стучат по земле ноги убийцы, бьющегося в агонии, — братья переломали ему ребра. Чингис тронул шею, моргнул, увидев на пальцах кровь. Рука вдруг налилась тяжестью, и хан грузно осел на землю, не понимая, что произошло.

Чингис увидел над собой лицо Джелме, темник двигался медленно, как во сне. Хан не слышал, что он говорит. Джелме присел рядом, обнажил рану на шее хана. Когда темник снова что-то сказал, Чингису показалось, что голос Джелме громом отдается в его голове, почти перекрывая шепот вокруг. Джелме поднял нож убийцы и выругался, заметив на лезвии темное пятно.

— Нож отравлен, — произнес он, его страх отражался на лицах Хачиуна и Хасара, которые стояли рядом, ошеломленные.

Не говоря больше ни слова, Джелме приник губами к ране на шее Чингиса, отсосал кровь. Она была горячая и горькая, воин едва не поперхнулся, сплевывая ее на землю. Снова и снова Джелме наклонялся к шее хана, хотя тот отталкивал его ослабевшими руками.

Младшие сыновья хана тихо всхлипывали, не сводили глаз от отца, который боролся со смертью. Джучи и Чагатай молча следили за Джелме. Он сплевывал отравленную кровь до тех пор, пока перед его халата не покрылся темной липкой массой.

Сквозь толпу протиснулся Кокэчу, потрясенно замер, увидев распростертого на земле хана. Опустился на колени рядом с Джелме, положил на грудь Чингиса руки — пощупать, как бьется сердце. Оно бешено колотилось, и какое-то время Кокэчу не мог различить отдельные удары. На теле хана выступил пот, кожа пылала от жара.

Джелме по-прежнему отсасывал кровь, не давая ей остановиться. Его губы занемели. «Верно, и мне яду досталось». Джелме было все равно. Он не думал о себе, словно наблюдал со стороны. Кровь капала с его губ, он тяжело дышал.

— Нельзя, чтобы он потерял слишком много крови, — предупредил Кокэчу, не убирая костлявых ладоней с ханской груди. — Иначе он не сможет сопротивляться оставшемуся яду.

Джелме посмотрел на шамана невидящими глазами, кивнул и снова припал к обжигающей коже Чингиса. Щеки воина горели, однако он продолжал спасать своего хана от смерти.

Кокэчу почувствовал, как сердце сбилось с безумного ритма, испугался, что оно остановится под его руками. Не хотел терять человека, благодаря которому получил почет и уважение среди монголов. Особенно теперь, когда Тэмуге отстранился от него. Шаман начал молиться вслух, призывал духов, бормоча древние имена. Перечислил предков и умерших родичей Чингиса. Звал Есугэя и даже Бектера, брата, убитого самим Чингисом. Пусть удержат Чингиса в этом мире, не пустят в свою обитель. Кокэчу слышал, как они спускаются на его зов, кружатся, шепчут что-то.

Сердце вновь дернулось, Чингис застонал, широко открытые глаза невидяще смотрели вверх. Вдруг трепещущий пульс выровнялся, стал размеренным, как будто внутри закрыли дверь. Шаман поежился, похолодев при мысли о том, что несколько долгих мгновений будущее монгольских племен было в его руках.

— Хватит, Джелме. Его сердце успокоилось, — хрипло произнес он.

Джелме сел. Скатал шарик из слюны и пыли, залепил порез, словно раненую лошадь пользовал. Кокэчу придвинулся ближе, заметил с облегчением, что кровь почти остановилась. Лезвие не задело основные кровеносные сосуды, и радость охватила шамана. «Похоже, хан выживет», — подумал он.

Кокэчу снова затянул молитву, просил духов мертвых приглядеть за человеком, который объединил племена. Наверняка духи не захотят забрать его к себе, пока он ведет людей вперед. Шаман вдруг с пугающей отчетливостью понял, что это правда. Соплеменники благоговейно следили за тем, как шаман водил руками над распростертым на земле телом, собирая невидимые нити, словно его чуткие пальцы опутывали хана паутиной из духов и веры.

Шаман посмотрел на Бортэ. Глаза женщины покраснели, она чуть пошатывалась. Оэлун была рядом, смертельно бледная — вспомнила, как много лет назад умирал другой хан. Кокэчу жестом подозвал обеих.

— Сейчас его поддерживают духи, — сообщил он женщинам, блеснув глазами. — Здесь Есугэй со своим отцом, Бартаном. Бектер тоже здесь, помогает хану, своему брату.

Кокэчу вздрогнул от холода, его взгляд на миг потускнел.

— Джелме отсосал большую часть яда, но сердце хана бьется неровно: иногда слишком быстро, а иногда — медленно. Ему нужен отдых. Когда хан проголодается, кормите его молоком с кровью, для прибавления сил.

Кокэчу уже не чувствовал леденящего прикосновения духов, они больше не теснились вокруг него плотным кольцом. Ничего, они сделали свое дело. Чингис пока жив. Хачиун сбросил с себя оцепенение, приказал обыскать весь улус — вдруг где-то притаились враги? Затем вместе с Хасаром взвалил на плечи обмякшее тело брата и отнес в юрту Бортэ.

Джелме стоял на коленях, страдальчески тряс головой. Его отец, Арслан, едва успел поддержать сына, когда молодого темника вырвало на окровавленную землю.

— Помогите мне, — приказал Арслан, с трудом поднимая сына на ноги.

Лицо Джелме утратило всякое выражение, он бессильно оперся на отца. Двое воинов шагнули вперед, подхватили темника под мышки.

— Что с ним случилось? — спросил Арслан у Кокэчу.

Шаман отвел взгляд от юрты Чингиса. Пальцами приоткрыл Джелме веки, заглянул в глаза. Увидев, что зрачки воина расширились и потемнели, Кокэчу выругался.

— Должно быть, он проглотил немного крови. Часть яда попала ему в желудок, — пояснил шаман, засовывая руку под мокрую от пота одежду, чтобы проверить сердце. — Джелме сильный, а яда было немного. Не давай ему спать. Води его туда-сюда. Я принесу снадобье из древесного угля, пусть выпьет.

Арслан кивнул. Приблизился к одному из воинов, поддерживающих Джелме, встал на его место, закинув руку сына себе на шею, словно в объятии. Потом вместе с другим монголом начал водить Джелме между юрт, что-то ему говоря.

Увеличивающаяся с каждой минутой толпа воинов, женщин и детей стояла молча. Никто не хотел уходить, не зная точно, выживет ли хан. Кокэчу не обращал на них внимания, думал о том, как бы побыстрее приготовить кашицу из древесного угля, которая впитает весь яд, попавший в желудок Джелме. Чингису она вряд ли поможет, но на всякий случай нужно будет принести чашу снадобья и хану. Кокэчу подошел к толпе, люди расступились, и только тогда шаман увидел Тэмуге. Ханский брат устремился к нему. В глазах Кокэчу вспыхнула злоба.

— Ты пришел слишком поздно, — тихо произнес он, когда Тэмуге приблизился. — Ханские братья расправились с наемным убийцей, а мы с Джелме спасли хану жизнь.

— С наемным убийцей? — воскликнул Тэмуге.

Он оглянулся на соплеменников, увидел искаженные горем и страхом лица. Затем перевел взгляд на тело человека в черном, распростертое на земле, и с ужасом сглотнул.

— Кое с чем приходится справляться по старинке, — насмешливо пояснил Кокэчу. — Не все можно пересчитать и занести в твои списки.

Тэмуге дернулся, словно от удара.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать? — рассердился он.

Кокэчу пожал плечами и пошел прочь. Он не смог удержаться от издевки, хотя понимал, что позже о ней пожалеет. Этой ночью смерть пришла в улус, и он, Кокэчу, был в своей стихии.

Людей становилось все больше, опоздавшие протискивались вперед, расспрашивали остальных. В ожидании рассвета зажгли факелы. Тело убийцы, изломанное и растерзанное, лежало на земле, люди смотрели на него с ужасом, боялись подойти.

Кокэчу вернулся с двумя чашами густой черной жидкости, посмотрел на людей и подумал, что они похожи на стадо яков в день забоя — такие же несчастные, с потемневшими глазами, и такие же бестолковые. Арслан придерживал голову сына, пока шаман вливал ему в рот горькое снадобье. Джелме давился и кашлял, черные брызги летели отцу в лицо. За то время, пока Кокэчу растирал древесный уголь, воин немного пришел в себя, и шаман не стал возле него задерживаться. Сунул Арслану наполовину пустую чашу, понес другую хану. Чингис не должен умереть здесь, под стенами Яньцзина. Кокэчу подумал о будущем, и ему сделалось жутко до оцепенения. Шаман подавил страх и вошел в невысокую юрту, нагнув голову, чтобы не задеть притолоку. Уверенность — часть ремесла шамана. Никто не должен видеть, что он, Кокэчу, тоже в отчаянии.

Чингис открыл налитые кровью глаза, увидел обеих жен и мать у своей постели. Он чувствовал ужасную слабость, а еще — дергающую боль в шее. Поднял руку, но Чахэ перехватила ее, сжала запястье, не давая сорвать повязку. Мысли ворочались медленно. Чингис с недоумением уставился на жену, пытаясь вспомнить, что произошло. Вроде он стоял возле юрты, а вокруг озабоченно сновали воины. Была ночь, и лишь маленький светильник разгонял царящий в юрте мрак. Сколько же прошло времени? Растерянный, хан медленно моргнул, не понимая, что с ним. Лицо Бортэ было бледным и встревоженным, под глазами — черные круги. Она улыбнулась мужу.

— Почему… я здесь? — спросил он слабым голосом, слова давались с трудом.

— Тебя отравили, — ответила Оэлун. — Цзиньский наемный убийца ранил тебя, а Джелме отсосал яд. Спас твою жизнь.

Оэлун не стала говорить про Кокэчу. Ей пришлось вытерпеть его монотонное бормотание, но она не позволила шаману остаться. И никому не разрешила входить в юрту. Соплеменники не должны видеть ее сына слабым и больным, подобное зрелище может подорвать его власть. Оэлун, жена и мать хана, слишком хорошо знала людей.

Хан с усилием приподнялся на локти. Головная боль словно ждала этой минуты, стиснула череп.

— Ведро, — простонал Чингис, наклоняясь.

Оэлун успела пододвинуть ему кожаное ведро, и хана несколько раз вырвало черной жижей. Его тело сотрясали болезненные спазмы, от которых головная боль стала невыносимой, но Чингис не мог остановиться, хотя в желудке уже ничего не было. Наконец он обессиленно откинулся на одеяла, закрыв глаза ладонью, — тусклый свет казался ему ослепляющим.

— Выпей это, сынок, — попросила Оэлун. — Ты ослаб от раны.

Чингис посмотрел на миску, которую мать поднесла к его губам. Сделал два глотка молока, перемешанного с кровью. Смесь кислила, и он оттолкнул чашу. Хотя у хана щипало в глазах, а сердце бешено стучало, мысли немного прояснились.

— Помогите мне подняться и одеться. Не могу лежать в неведении.

Чингис попробовал встать и страшно рассердился, когда Бортэ насильно уложила его в постель. Он слишком ослаб, чтобы оттолкнуть жену. Хан решил позвать кого-нибудь из братьев. Неприятно чувствовать себя беспомощным, а Хачиун не посмеет возражать его приказам.

— Ничего не помню, — хрипло пробормотал хан. — Того, кто меня ранил, поймали?

Три женщины переглянулись. Ответила мать Чингиса.

— Он мертв. Прошло уже два дня, сынок. Все это время ты был на волосок от смерти.

Глаза Оэлун наполнились слезами. Чингис недоуменно смотрел на мать, с трудом понимая сказанное. Внезапно хана охватила злость. Он был здоров и силен и вдруг проснулся еле живой. Кто-то его ранил, этот наемный убийца, о котором ему рассказали. Ярость переполняла хана, и он снова попытался встать на ноги.

— Хачиун! — позвал Чингис, но только слабый хрип сорвался с его губ.

Женщины захлопотали вокруг него, заставили лечь на одеяла, положили на лоб влажную холодную тряпицу. Хан следил за ними недовольным взглядом. Раньше он и представить себе не мог, что когда-нибудь увидит обеих жен в одной юрте. Он чувствовал себя неловко: вдруг они станут его обсуждать? Нужно…

Чингис не успел додумать мысль до конца — внезапно провалился в сон. Женщины немного успокоились. За два дня хан просыпался трижды, каждый раз задавал одни и те же вопросы. Хорошо, хоть не помнил, как женщины помогали ему мочиться в ведро или меняли одеяла, когда опорожнялся его кишечник, исторгая черную жижу, выводящую яд. Может, испражнения потемнели из-за снадобья с древесным углем, которым Кокэчу напоил Чингиса. Моча хана тоже была темнее обычной. Когда ведро наполнилось в первый раз, женщины чуть не перессорились. Ни Чахэ, ни Бортэ не сдвинулись с места, чтобы вылить нечистоты, только обменивались сердитыми взглядами. Одна была дочерью правителя, другая — первой женой самого Чингиса. Ни одна не хотела уступать. В конце концов ведро вынесла Оэлун, недовольно посмотрев на невесток.

— Похоже, ему немного лучше, — заметила Чахэ. — Глаза стали яснее.

Оэлун кивнула, вытерла лицо рукой. Все три женщины сильно устали, однако выходили из юрты только затем, чтобы выкинуть мусор или принести миски со свежим молоком и кровью.

— Чингис выживет. И те, кто напал на него, пожалеют об этом. Моему сыну знакомо милосердие, но их он не пощадит. Для заказчиков убийства было бы лучше, если бы Чингис умер.

Шесть дней темники собирали свои тумены, готовились. По сути, каждый тумен представлял собой отряд воинов, только очень большой, в десять тысяч человек. Такой размах требовал четкой организации, и потому Тэмуге и его помощники-калеки с утра до вечера занимались съестными припасами, племенными лошадьми, оружием — все заносили в списки. В кои-то веки командиры не возражали. Впереди их ждали земли, где никто из монголов не бывал. Воины смотрели в сторону, выбранную их темником, мечтали скорее отправиться в путь.

Настроение у тех, кто оставался у стен Яньцзина, было не столь радужное. Пока Чингис болел, Хачиуну пришлось наводить порядок среди племен. Его тактика оказалась на удивление действенной: стоило Хачиуну посмотреть в сторону ханской юрты, как спорщики умолкали. Никто не хотел тревожить Чингиса, мешать ему набираться сил. Он выжил, одного этого было достаточно, чтобы старые ханы растеряли начавшее возвращаться влияние. Тем не менее старый хан олетов потребовал встречи с Чингисом, не думая о последствиях. Хачиун пришел к нему в юрту, и после этой встречи хан олетов больше ни с кем не разговаривал. Его сыновья должны были отправиться на юг с Хасаром, старика ждало одиночество.

Всю предыдущую ночь шел снег, но утром перестал, и небо над Яньцзином было ослепительно синее. Воины выстроились на замерзшей равнине огромными прямоугольниками, ожидая приказов, а их лошади щипали добытую из-под снега траву. Командиры проверяли снаряжение, хотя забывчивых оказалось немного — от того, что воины брали с собой в поход, зачастую зависела их жизнь. Люди смеялись и перешучивались. Они привыкли к кочевой жизни — задержка у Яньцзина изрядно всем надоела. Впереди были другие города, не такие неприступные, как этот, и с каждым туменом ехала дюжина повозок с катапультами. Из-за повозок воины передвигались медленнее, чем могли бы. Впрочем, все помнили осаду Иньчуаня в Западном Ся. Им больше не придется бессильно кричать под крепостными стенами. Нет, теперь они прорвутся через городские ворота и сбросят мелких властителей со сторожевых башен. Повсюду царило веселье, словно в летний праздничный день.

Напоследок Тэмуге выдал каждому темнику по белому, красному и черному шатру. Монголы возликовали, увидев, как свернутые, обвязанные длинными веревками полотнища грузят на повозки. Шатры были свидетельством того, что их войско намерено покорить всех, кто встанет на пути. По праву сильного.

Вместе с туменами Чингис отправил десять групп по двадцать воинов — разведывать новые земли. Поначалу он думал, что эти подразделения будут чем-то вроде дозорных отрядов, однако Тэмуге убедил брата снабдить их повозками с золотом и дорогими дарами. Тэмуге лично поговорил с командирами, объяснил, что их задача — наблюдать, изучать, возможно, подкупать. Тэмуге назвал своих людей посланниками, используя слово, которое услышал много лет назад от Вэня Чао. Брат Чингиса понимал преимущества своего очередного нововведения, хотя мало кто из монголов мог его оценить. Люди, которых он выбрал для этого задания, веселились гораздо меньше своих соплеменников, мечтавших о сокрушительных победах.

Чингис снял повязку. На затянувшейся ране остались желто-черный синяк и толстый струп. Хан глубоко вдохнул холодный воздух, закашлялся, закрыл рот рукой. Его одолевала слабость, но он жалел, что не может отправиться в поход вместе с другими воинами, хотя бы с теми, кому предстояло вести переговоры и шпионить. Он бросил сердитый взгляд в сторону Яньцзина — город расположился на равнине, словно огромная жаба. Цзиньский император сейчас наверняка стоит на крепостной стене, смотрит на странные перемещения людей и лошадей. Хан сплюнул в сторону города. Его жители прятались за спинами воинов, когда те погибали у перевала Барсучья Пасть, а теперь прячутся за высокими стенами. Кто знает, сколько времени они продержатся? У Чингиса испортилось настроение.

— Люди готовы, — сообщил Хачиун, подъехал к хану и спешился. — Тэмуге больше ничего не придумал, чтобы их разозлить, спасибо духам. Ты сам протрубишь в рог?

Чингис посмотрел на отполированный рог, висевший на шее брата, и покачал головой.

— Вначале я попрощаюсь со своими сыновьями, — сказал он. — Приведи их ко мне.

Он показал на расстеленное одеяло, на котором стоял жбан с араком и четыре чаши.

Хачиун кивнул, прыгнул в седло и пустил коня в галоп, через ряды воинов. Ехать за племянниками было довольно далеко — каждый монгол брал с собой по паре запасных лошадей, и в утреннем воздухе разносились храп и ржание огромного табуна.

Чингис терпеливо ждал, когда Хачиун вернется с Джучи, Чагатаем и Угэдэем. Брат подвел к нему сыновей, сам отошел в сторону. Краем глаза Хачиун смотрел на Чингиса, сидевшего на грубом одеяле, скрестив ноги, и троих мальчишек, стоявших перед ним. Хан молча налил каждому сыну огненного напитка, и мальчики взяли чаши в правую руку, по обычаю придерживая локоть левой — чтобы было видно: они не прячут оружие.

Хан окинул сыновей придирчивым взглядом, отметил, как хорошо они держатся. На Джучи были новые доспехи, немного ему великоватые. Чагатай был в старых, тех, которые Чингис подарил ему несколько месяцев назад. Только Угэдэй надел традиционный стеганый халат — дээл. Для десятилетнего мальчика не нашлось кольчуги по размерам даже среди доспехов, которые достались монголам после битвы в ущелье. Младший сын взял чашу арака неохотно, но сделал глоток вместе с братьями, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Мои волчата, — произнес Чингис, улыбаясь. — К тому времени как я вновь вас увижу, вы станете взрослыми мужчинами. Вы попрощались с матерью?

— Да, — ответил Джучи.

Хан посмотрел на сына и удивился враждебности в его глазах. Разве он, Чингис, заслужил ее?

Бросив на Джучи хмурый взгляд, Чингис обратился ко всем троим:

— С вами не будут обращаться как с ханскими сыновьями. Я попросил об этом ваших темников. Мои сыновья не должны выделяться. Будете скакать вместе с остальными воинами, а когда настанет час битвы, никто не бросится вас спасать только потому, что вы дети хана. Понятно?

Радостное настроение, похоже, покинуло мальчиков, улыбки исчезли с их лиц. Сыновья по очереди кивнули отцу. Джучи осушил чашу, поставил ее на одеяло.

— Вас сделают командирами, только когда докажете, что вы сообразительнее, сильнее и отважнее других воинов, — продолжал Чингис. — Никто не захочет быть под началом у дурака, даже если этот дурак — мой сын. — Он замолчал, дав сыновьям обдумать его слова, посмотрел на Чагатая. — И все же вы мои дети. Я надеюсь, что вы это докажете. Другие воины будут думать о предстоящем сражении или о прошедшем. А вы должны думать о племенах, которые поведете за собой. Надеюсь, что вы отыщете людей, достойных доверия, и завоюете их преданность; что вы будете добиваться повышения, не жалея себя. Если испугаетесь — прячьте свой страх. Его причина со временем исчезнет, и никто не узнает, что вы боитесь. Вас запомнят по тому, как вы себя держите. — Чингису нужно было многое сказать сыновьям. Он радовался, видя, что даже Джучи внимает каждому его слову. Кто научит их править людьми, если не отец? Это его последний долг перед сыновьями, пока они еще не стали взрослыми. — Когда устанете — никому не говорите об этом, и люди подумают, что вы выкованы из железа. Не позволяйте другим воинам высмеивать вас, даже в шутку. Люди часто задирают друг друга, чтобы увидеть, у кого хватит сил противостоять насмешкам. Покажите, что вы не из пугливых. А если вам придется вступить в драку — деритесь.

— А если насмехаться будет командир? — тихо спросил Джучи.

Чингис строго посмотрел на сына:

— Я видел, как люди в ответ улыбаются, или опускают голову, или начинают дурачиться, вызывая смех других. Вы никогда не сможете командовать, если будете поступать как они. Выполняйте приказы, сохраняя достоинство. — Он на миг задумался. — С этого дня вы уже не дети. Ты тоже, Угэдэй. Если вам придется драться — даже с другом, — постарайтесь свалить его с ног как можно быстрее и бейте изо всех сил. Убейте, если потребуется, или пощадите, однако опасайтесь сделать человека своим должником. Люди ненавидят тех, кому должны. Тот, кто осмелится поднять на вас руку, должен помнить, что ставит на кон свою жизнь, — и проиграет. Если не сумеете победить сразу — отомстите позже, даже если это будет последним делом в вашей жизни. Вы идете в поход с людьми, которые уважают только тех, кто сильнее и выносливее их. А больше всего они уважают успех. Помните об этом. — Взгляд хана перебегал с одного сына на другого. Угэдэй вздрогнул, ощутив в словах отца холод. Чингис продолжил напутственную речь: — Никогда не позволяйте себе слабость, иначе в один прекрасный день найдется человек, который отнимет у вас все. Слушайте тех, кто мудрее вас, а в беседе говорите последними, если только окружающие не ждут ваших слов. Опасайтесь слабых людей, которые хотят примкнуть к вам из-за вашего имени. Выбирайте сподвижников не менее тщательно, чем жен. Именно это умение привело меня к власти. Я вижу разницу между хвастливыми воинами и людьми, подобными Субудаю, Джелме или Хасару.

Тень насмешки пробежала по губам Джучи, прежде чем он отвел взгляд, и Чингис не стал скрывать недовольства.

— И еще кое-что, пока вы не отправились в поход. Не изливайте зря свое семя.

Джучи покраснел, а Чагатай удивленно открыл рот. Только Угэдэй, похоже, ничего не понял. Чингис продолжил:

— Молодые люди, которые каждую ночь занимаются рукоблудием, становятся слабыми и одержимыми телесными потребностями. Не трогайте свое тело, относитесь к вожделению как к любой другой слабости. Воздержание укрепит ваш дух. У вас будут и жены, и наложницы — всему свое время.

Мальчики смущенно молчали. Чингис снял с пояса меч и ножны. Он не собирался этого делать, но вдруг понял, что сейчас подходящая минута. Сыновья запомнят ее на всю жизнь.

— Возьми, Чагатай, — сказал он, вручая меч сыну.

Радостный Чагатай взял меч почти с благоговейным восторгом. Поднял повыше — чтобы солнце заиграло на рукояти в виде волчьей головы, медленно вытащил из ножен. Отец носил этот меч почти всю жизнь. Джучи и Угэдэй завистливо смотрели на сверкающее лезвие.

— Мой отец Есугэй не расставался с ним до самой смерти, — тихо произнес Чингис. — Его отец получил этот меч в те времена, когда племя Волков было врагом всех других племен. Этот меч забирал жизни и видел рождение монгольского народа. Не посрами его.

Чагатай кивнул, чувства переполняли мальчика.

— Не посрамлю, великий хан, — тихо сказал он.

Чингис не смотрел на побледневшего Джучи.

— А теперь идите. Как только вы вернетесь к своим темникам, я протрублю в рог. Увидимся вновь, когда вы станете взрослыми — я встречу вас как равных.

— Я буду ждать этого дня, отец, — неожиданно произнес Джучи.

Чингис поднял на него взгляд светлых глаз, однако ничего не сказал. Мальчики в молчании поскакали к своим туменам. Ни один не оглянулся.

Чингис заметил пристальный взгляд Хачиуна.

— Почему ты не отдал меч Джучи? — спросил Хачиун.

— Татарскому ублюдку? Каждый раз, когда я смотрю на него, я вижу его отца.

Хачиун грустно покачал головой. Как может Чингис быть слепым во всем, что касается Джучи, и прозорливым в остальном?

— Мы странная семья, брат, — сказал он. — Если нас не трогать, мы вырастаем слабыми и изнеженными. А если вызвать у нас ненависть — становимся сильными, чтобы ответить на удар.

Чингис недоуменно посмотрел на Хачиуна, и тот, вздохнув, пояснил:

— Если ты в самом деле хотел ослабить Джучи, нужно было отдать меч ему. Теперь он будет считать тебя врагом и сделает все, чтобы стать крепким как железо. Совсем как ты в свое время. Ты этого добиваешься?

Чингис мигнул, ошеломленный словами брата. Хачиун видел все с болезненной отчетливостью, и хан не нашелся, что возразить.

Хачиун откашлялся.

— А советы были хороши, брат, — сказал он. — Особенно про рукоблудие.

Чингис не обращал на него внимания — он провожал взглядом сыновей, которые уже доскакали до своих туменов.

— А вот нашему Хасару оно не повредило, — заметил Хачиун.

Чингис тихо рассмеялся и взял у Хачиуна рог. Поднялся на ноги, дунул. Над равниной разнесся трубный рев. Он еще висел в воздухе, когда тумены зашевелились и тронулись с места — завоевывать новые земли. Больше всего на свете Чингису хотелось скакать вместе со своими воинами, но сперва нужно было взять Яньцзин.

На памяти Чингиса еще не бывало такого спокойного лета. Хан даже назвал бы его мирным, если бы не город, очертания которого смутно вырисовывались вдали. Хан пытался восстановить силы, но ему мешал надсадный кашель, усиливавшийся по мере приближения холодов. Кокэчу зачастил в ханскую юрту, приносил снадобья из меда и трав, такие горькие, что Чингис глотал их с трудом. Лекарство давало лишь временное облегчение, и Чингис сильно похудел, под бледной кожей хана просвечивали кости.

Всю осень и зиму Яньцзин стоял перед монголами непоколебимой твердыней, словно насмехаясь над Чингисом. Прошел почти год с тех пор, как монголы выиграли сражение у перевала Барсучья Пасть. Порой Чингис был готов отдать что угодно, лишь бы вернуться домой и набраться сил среди чистых рек и гор.

Чингис, вялый от вынужденного безделья, отдыхал в главной юрте и едва поднял взгляд, когда в дверях показался Хачиун. Увидев лицо брата, хан с трудом встал.

— Тебя как будто распирает от новостей, Хачиун. Что-то очень важное?

— Думаю, да, — ответил брат. — Дозорные на юге заметили, что сюда движется войско, похоже, на подмогу императору. Примерно пятьдесят тысяч воинов. Они гонят огромное стадо превосходного скота.

— Значит, Хасар цзиньцев не увидел, — сказал Чингис, заметно повеселев. — Или они пришли с другой стороны.

Братья знали, что войска легко могут разминуться, пройдя соседними долинами. Огромная страна цзиньцев пробуждала яркие мечты, особенно у тех, кто вынужден был оставаться на одном месте дольше, чем привык.

Хачиун смотрел на оживившегося брата и радовался. Яд попал в кровь Чингиса, ослабил его, и все это видели. Чингис хотел что-то сказать, но зашелся кашлем и вцепился в шест посредине юрты. Лицо хана покраснело.

— Цзиньцы пойдут на все, лишь бы попасть в город, — заметил Хачиун под надрывный кашель брата. — Может, мы зря отправили в поход половину войска?

Чингис молча покачал головой и вдохнул наконец без помехи. Подошел к двери, выплюнул сгусток слизи, поморщился, прочищая горло.

— Смотри, — произнес он хрипло, взяв цзиньский арбалет, из тех, что достались монголам после битвы у перевала Барсучья Пасть. Бросил взгляд на соломенную мишень примерно за четыреста шагов от юрты. Каждый день Чингис подолгу стрелял в цель, чтобы обрести былую силу. Устройство цзиньского оружия восхищало хана. Он прицелился, нажал на спусковой крючок, украшенный резьбой, и черная стрела со свистом рассекла воздух. Она упала на землю, не долетев до мишени, и Хачиун улыбнулся — понял, что имел в виду брат. Без единого слова он взял один из Чингисовых луков, выбрал стрелу, натянул тетиву до уха и попал точно в яблочко.

Кровь отхлынула от лица Чингиса. Он кивнул брату.

— Запасы провианта не дадут цзиньцам ускорить ход. Возьми своих воинов, скачи навстречу. Обстреляйте цзиньцев со всех сторон, только не подъезжайте слишком близко. Обескровь цзиньское войско, а когда оно подойдет сюда, я с ним покончу.

Зима продолжалась, в юртах рождались дети, у многих отцы были в походах с темниками или посольскими группами, снаряженными Тэмуге. Теперь, когда монголы захватили колонну с продовольствием для осажденной столицы, еды было вдоволь, и огромный улус наслаждался невиданным ранее миром и благоденствием. Хачиун не давал воинам заплывать жиром, заставлял их практиковаться в боевых искусствах на равнине. Все понимали: спокойствие — ненадолго, и каждый монгол по нескольку раз на дню бросал взгляды в сторону Яньцзина.

Впервые в жизни Чингис страдал от холода. У хана почти не было аппетита, но он через силу ел говядину с рисом и немного поправился. Он уже не напоминал обтянутый кожей скелет, однако все еще сильно кашлял. Приступы жестокого кашля душили его, вызывали ярость. Раньше хан никогда не болел и теперь злился, ведь его предало собственное тело. Чингис чаще других смотрел на город, больше других мечтал о его падении.

В одну из холодных вьюжных ночей к нему пришел Кокэчу. Кашель почему-то усиливался перед рассветом, и Чингис уже привык, что шаман приносит ему горячее питье. Юрты в улусе располагались близко друг от друга — ханский лающий кашель многих будил по ночам.

Услышав, как бдительные кебтеулы расспрашивают Кокэчу, Чингис сел на постели. После неудачного покушения на жизнь хана каждую ночь его юрту охраняли шестеро крепких воинов. Кокэчу вошел и зажег светильник под потолком. Чингис хотел было заговорить с шаманом, но не смог — помешал сильный кашель. Спазмы сотрясали грудь хана, к лицу прилила кровь. Потом приступ прошел, как обычно, оставив Чингиса задыхаться и хватать ртом воздух.

— Добро пожаловать, Кокэчу, — прохрипел хан. — Какие травы ты принес сегодня?

Ему показалось, что шаман сильно волнуется. Глядя на покрытый испариной лоб Кокэчу, Чингис решил, что шаман, должно быть, тоже болен.

— Повелитель, у меня нет новых снадобий, я испробовал все, что мог, — ответил шаман. — Похоже, что-то мешает выздоровлению.

— Что-то мешает? — переспросил Чингис.

В горле у него неприятно свербело, и он привычно сглотнул. Теперь ему приходилось сглатывать очень часто.

— Император подослал к тебе убийц, повелитель. Возможно, он нашел другой способ избавиться от тебя — нечто такое, чего нельзя увидеть и уничтожить.

Чингис задумался.

— Намекаешь, что в городе есть колдуны? Если они не способны наслать ничего тяжелее кашля, я их не боюсь.

Кокэчу покачал головой.

— Проклятие может убить тебя, повелитель. Я должен был догадаться раньше.

Чингис устало откинулся на постели.

— Что ты задумал?

Кокэчу жестом велел хану встать, а сам отвернулся — не хотел смотреть на его усилия.

— Если ты пойдешь в мою юрту, повелитель, я призову духов и увижу, стал ли ты жертвой черной магии.

Чингис прищурился, но кивнул.

— Хорошо. Отправь кого-нибудь из воинов за Тэмуге, пусть идет с нами.

— В этом нет необходимости, повелитель. Твой брат не слишком сведущ в подобных делах.

Чингис разразился долгим кашлем, который перешел в свирепое рычание от злости на ослабевшее тело.

— Делай, что я сказал, шаман, или убирайся прочь.

Кокэчу поджал губы и коротко кивнул.

Он привел хана к маленькой юрте, нырнул внутрь, а хан остался ждать на ветру, под снегом. Вскоре подошел Тэмуге в сопровождении разбудившего его воина. Чингис отвел брата в сторону, чтобы Кокэчу не услышал их разговор.

— Похоже, он собирается камлать и окуривать меня дымом. Ты ему доверяешь, Тэмуге?

— Нет, — буркнул Тэмуге, недовольный, что его разбудили.

Чингис усмехнулся, глядя на сердитое лицо брата.

— Я так и думал, потому и велел послать за тобой. Ты пойдешь со мной, брат, проследишь за шаманом, пока я буду у него в юрте.

Хан махнул стоявшему неподалеку воину, тот поспешил на зов.

— Сторожи юрту, Куюк, пусть нам никто не мешает.

— Будет исполнено, повелитель, — ответил воин, склонив голову.

— Если я или Тэмуге не выйдем, убей шамана. — Чингис почувствовал взгляд Тэмуге и пожал плечами. — Ты же знаешь, брат, я не слишком доверчивый человек.

Вдохнув напоследок морозного воздуха и с трудом сдерживая кашель, он вошел в юрту. Тэмуге последовал за ним. Братья сели на выстланный шелком пол, задевая друг друга коленями, и стали смотреть на Кокэчу.

Шаман поставил на пол золотые плошки с каким-то порошком и поджег его. Порошок искрил и шипел, юрта наполнилась густым дурманящим дымом. Едва Чингис вдохнул первые струйки, его скрутил жестокий приступ кашля. С каждым вдохом он усиливался, и Тэмуге испугался, что хан потеряет сознание. Наконец Чингису удалось вдохнуть без помех, и он улыбнулся, почувствовав в горле приятную прохладу, словно родниковой воды в жаркий день глотнул. Он сделал новый вдох, еще один, и еще. Хан наслаждался охватившим его онемением.

— Так лучше, — признал хан, глядя на Кокэчу налитыми кровью глазами.

Шаман был в своей стихии и даже не обращал внимания на сердитый взгляд Тэмуге. Достал сосуд с темной пастой, протянул руку ко рту Чингиса и вздрогнул от неожиданности — тяжелая ладонь легла на его запястье.

— Что это? — подозрительно спросил хан.

Кокэчу сглотнул.

— Зелье поможет тебе освободиться от оков плоти, повелитель. Без него я не сумею показать тебе путь.

— Я его пробовал, — внезапно вмешался Тэмуге. — Оно не причиняет вреда.

— Сегодня ты ничего не будешь пробовать, — ответил Чингис, проигнорировав разочарование Тэмуге. — Я хочу, чтобы ты наблюдал за нами, и только.

Хан открыл рот, и шаман пальцами с почерневшими ногтями втер в его десны зелье. Поначалу Чингис ничего не почувствовал, но не успел он об этом сказать, как тусклая шаманская лампа вспыхнула ярче. На глазах у изумленного хана золотистый свет заливал маленькую юрту.

— Возьми меня за руку, — прошептал Кокэчу, — и следуй за мной.

Тэмуге подозрительно смотрел на брата. Глаза Чингиса закатились, он обмяк. Кокэчу опустил веки, и Тэмуге вдруг почувствовал себя на удивление одиноко. Он поморщился при взгляде на распахнутый рот Чингиса, потемневший от снадобья. Молчание затянулось, и Тэмуге немного расслабился, вспомнив собственные видения в этой крошечной юрте. Он покосился на сосуд с черной массой, затем взял его, закрыл крышкой и спрятал под халат. Никто не заметил — Чингис с шаманом были в глубоком наркотическом оцепенении. Слуга Тэмуге, Ма Цинь, бесперебойно снабжал хозяина опиумом, пока не исчез. Тэмуге давно уже не думал о том, куда он мог деться, но подозревал, что к его исчезновению приложил руку шаман. Тэмуге особо не расстраивался — среди цзиньских пленных хватало хороших слуг, хотя и не столь искусных, как Ма Цинь.

Тэмуге потерял счет времени. Казалось, в полной тишине прошла целая вечность, когда хриплый голос Кокэчу вырвал ханского брата из грез. Юрту наполнила бессвязная речь, и Тэмуге отпрянул от потока бессмысленных звуков. Чингис, потревоженный шумом, открыл глаза и остекленевшим взглядом уставился на шамана, который говорил все громче и быстрее.

Внезапно шаман упал, отпустив руку Чингиса. Тот почувствовал, как разжались костлявые пальцы, и медленно моргнул, все еще под воздействием опиума.

Кокэчу лежал на боку, с его губ капала слюна. Тэмуге неприязненно посмотрел на шамана. Внезапно бессмысленное бормотание прекратилось, и Кокэчу, не открывая глаз, заговорил уверенным низким голосом:

— Я вижу у стен города белый шатер. Вижу, как император обращается к своим воинам. Люди показывают на него, о чем-то просят. Император — маленький мальчик, в его глазах стоят слезы.

Шаман замолчал. Тэмуге придвинулся к нему, опасаясь, что сердце Кокэчу не выдержало. Тэмуге тронул шамана за плечо, и тот дернулся от прикосновения, забился в судорогах, бормоча всякую бессмыслицу. Снова замолчал, а после заговорил низким голосом:

— Я вижу несметные богатства — дань нашему повелителю. Тысячи повозок и рабов. Шелк, оружие, слоновая кость. Горы нефрита, достающие до неба. Как сверкают эти сокровища! Их хватит, чтобы построить целую империю!

Тэмуге немного подождал, однако больше ничего не последовало. Его брат прислонился к плетеному остову юрты и тихо похрапывал. Дыхание Кокэчу стало спокойнее, кулаки разжались, он тоже спал. Один Тэмуге бодрствовал в благоговейном трепете. Вспомнят ли Кокэчу с Чингисом эти слова, когда проснутся? Обычно он помнил свои видения лишь обрывками, но в этот раз Кокэчу сам не пробовал черное зелье. Несомненно, он расскажет хану обо всем, что ему привиделось.

Брата теперь не добудишься, подумал Тэмуге. Будет спать еще очень долго, даже после того, как поднимется весь улус. Тэмуге покачал головой. Чингис устал от осады, которая длится уже почти два года. Наверняка хан ухватится за любую возможность с ней покончить. Тэмуге поморщился. Если видение Кокэчу окажется правдой, Чингис будет слушать его во всем.

Не худо бы перерезать шаману глотку, пока он спит, подумал Тэмуге. Смерть человека, занимающегося черной магией, не вызовет особых подозрений. Он представил, как рассказывает Чингису о том, что на горле шамана внезапно появилась красная линия, а он, Тэмуге, ничего не мог сделать, только смотрел с ужасом. А потом сам поведает хану о видении Кокэчу.

Стараясь не шуметь, Тэмуге вытащил нож. Рука слегка дрожала. Он склонился над шаманом, и в тот же миг Кокэчу открыл глаза, почувствовав неладное. Резким движением руки шаман отвел нож, и лезвие застряло в складках его одежды.

— Так ты жив, Кокэчу? — торопливо спросил Тэмуге. — А я испугался, что тобой завладел злой дух, и хотел его убить.

Кокэчу сел, окинул Тэмуге пронзительным и настороженным взглядом. Легкая насмешка тронула его губы.

— Ты слишком боязлив, Тэмуге. Ни один дух не может причинить мне вреда.

Оба знали правду. У обоих были причины ее скрывать. Они враждебно смотрели друг на друга, наконец Тэмуге кивнул:

— Прикажу охране отнести хана обратно в его юрту. Думаешь, он перестанет кашлять?

Кокэчу покачал головой.

— Я не нашел на нем проклятия. Поступай, как решил. Я должен в одиночестве подумать над тем, что поведали духи.

Тэмуге хотел уязвить самолюбие шамана ехидным замечанием, но в голову не пришло ни единой удачной фразы. Он кликнул телохранителя. Дюжий воин взвалил Чингиса на плечи под недовольным взглядом Тэмуге. Ничего хорошего ждать от возвышения Кокэчу не приходилось, в этом ханский брат был уверен.

Было странно видеть ворота Яньцзина открытыми. Чингис застыл в седле, наблюдая, как выкатывается первая тяжелогруженая повозка. О бедственном положении в городе свидетельствовало то обстоятельство, что вместо тягловых животных ее тащили люди. После долгих месяцев ожидания хан едва сдерживался, чтобы не поскакать вперед — в атаку. Он сказал себе, что принял верное решение, и посмотрел вправо, на Кокэчу, который восседал на одной из лучших лошадей во всем улусе.

Кокэчу не мог сдержать улыбки — его пророчество сбылось. Шаман сообщил Чингису о своем видении, и тот пообещал Кокэчу часть дани, если город ее заплатит. Он, Кокэчу, стал могущественным и влиятельным человеком среди племен, и его ждут неслыханные богатства. Совесть шамана молчала, когда он смотрел, как из ворот вывозят сокровища империи. Он солгал хану, возможно, лишил его радости кровавой победы, но Яньцзин все-таки сдался, и монголы победили только благодаря Кокэчу. Тридцать тысяч воинов приветствовали повозки с данью радостными криками, пока не охрипли. Они знали, что нарядятся в зеленые шелка еще до конца дня, и для людей, всю жизнь промышляющих грабежами и набегами, это будет событием, о котором не стыдно рассказать внукам. Императора заставили покориться, и теперь неприступный город изрыгал свои богатства.

Через открытые ворота темники, замершие в ожидании, впервые увидели внутренний город, вернее, дорогу, которая к нему вела. Повозки тянулись длинной, похожей на язык, вереницей, вокруг колонны суетились люди, соблюдая почти военный порядок. Многие цзиньцы сильно исхудали и походили на скелеты. Они спотыкались, падали. При каждой заминке цзиньские воины пускали в ход плети и яростно хлестали несчастных, пока те не трогались с места — или не испускали дух.

Повозки выкатили на равнину и поставили ровными рядами. Их было несколько сотен. Изможденные, обливающиеся потом люди вернулись в город за новой порцией дани. Тэмуге заставил нескольких воинов сосчитать богатства, но все перепуталось, и Чингис весело смеялся, наблюдая, как брат, разгоряченный, раскрасневшийся, выкрикивает приказы, суетливо бегая меж повозок.

— Что будешь делать с данью? — спросил Хачиун.

Чингис пожал плечами.

— Сколько может унести человек, чтобы ноша не тяготила его в бою?

Хачиун рассмеялся.

— Тэмуге хочет, чтобы мы построили свою столицу. Он тебе уже говорил? Собирается возвести город, у которого будет весьма много общего с цзиньскими городами.

Чингис фыркнул — и перегнулся через седло в приступе жестокого кашля, задыхаясь и хватая ртом воздух. Хачиун продолжал разговор, будто не заметив слабости брата.

— Нельзя просто зарыть золото. С ним нужно что-то делать.

К тому времени, когда Чингис смог ответить, он успел забыть предназначенные Хачиуну резкие слова.

— Мы с тобой бывали на цзиньских улицах с большими домами, Хачиун. Помнишь, как там воняло? Я при мысли о доме представляю чистые реки и долины с густой, свежей травой. Не желаю походить на цзиньского вельможу, что прячется за высокими стенами. Разве мы не доказали, что стены делают людей слабыми?

Он махнул на вереницу повозок, выезжающих из Яньцзина. Уже больше тысячи стояло на равнине, но движущаяся темная линия тянулась до самых ворот и уходила дальше, в глубь города.

— Значит, у нас не будет стен, — заметил Хачиун. — Нашими стенами станут воины, те, кого ты видишь вокруг. Они сильнее и надежнее любых сооружений из камня.

Чингис испытующе посмотрел на брата.

— Похоже, Тэмуге умеет убеждать, — сказал он.

Хачиун отвел взгляд, смущенный.

— Меня не интересуют его мечты о рыночных площадях и банях. Однако наш меньшой брат говорит также о местах, где получают знания, о лекарях, которых учат исцелять раны воинов. Тэмуге думает о времени, когда мы прекратим воевать. У нас никогда не было ничего подобного, но это не значит, что и не должно быть.

Какое-то время братья смотрели на ряды повозок. Даже если нагрузить всех свободных лошадей, им едва ли удастся сдвинуть с места эти несметные богатства. Вполне естественно думать о том, что с ними делать.

— Не могу представить мир, — произнес Чингис. — Никогда его не знал. Я хочу только вернуться домой и излечиться от мучительной болезни. Целый день ездить верхом и вновь набраться сил. Неужели ты заставишь меня строить города на моих равнинах?

Хачиун покачал головой.

— Не города. Мы кочевники, брат, и всегда будем кочевниками. Построим столицу, один-единственный город для народа, который мы создали. Со слов Тэмуге я представляю себе огромные площади, где можно обучать наших воинов; место, где наши дети смогут жить, не зная страха, который в свое время довелось испытать нам.

— Они вырастут изнеженными, — возразил Чингис. — Будут такими же слабыми и никчемными, как цзиньцы. А в один прекрасный день прискачут всадники, крепкие, поджарые и безжалостные. Что тогда станет с нашими людьми?

Хачиун окинул взором десятки тысяч воинов, которые ездили верхом или ходили по обширному улусу. Улыбнулся и покачал головой.

— Мы волки, брат. Но даже волкам нужно логово. Мне не нравятся каменные улицы, о которых говорит Тэмуге, однако мы можем создать город из юрт, который легко перенести на другое место, когда оскудеют пастбища.

Чингис слушал с большим интересом.

— Это уже лучше, брат. Я подумаю. У нас будет достаточно времени на пути домой. Ты прав: нельзя зарыть все золото.

Тысячи рабов вышли из города вместе с повозками и стояли понурившись. То были юноши и девушки, которых маленький император отдал победителю-хану. Хачиун махнул в их сторону.

— Вот они бы и построили город. Тогда под старость у нас с тобой будет тихое место, где можно умереть спокойно.

— Я же сказал: подумаю. Кто знает, какие земли нашли Субудай, Джелме и Хасар? Может, мы отправимся с ними в поход и нам, кроме седел, для сна ничего не понадобится?

Хачиун улыбнулся, зная, что не стоит настаивать на своем.

— Посмотри на эти сокровища. А ведь когда-то у нас ничего не было.

Его слова не нуждались в пояснении. Миновало то время, когда смерть ходила за братьями по пятам, когда в каждом человеке им мерещился враг.

— Я помню, — ответил Чингис.

После мыслей о детстве равнина, запруженная повозками и толпами воинов, казалась чем-то нереальным, вызывала восторг и восхищение. Любуясь зрелищем, Чингис вдруг заметил фигуру императорского первого министра, который торопливо семенил к ним. Хан вздохнул, подумав об очередном натужном разговоре с цзиньцем. Представитель императора притворялся доброжелательным, хотя ненависть к племенам сквозила в каждом его взгляде. Еще он боялся лошадей, и его волнение передавалось животным.

Под пристальным взглядом Чингиса цзиньский министр отвесил низкий поклон и развернул свиток.

— Что это? — спросил Чингис по-китайски, прежде чем Рюн Чу успел что-либо сказать. Чахэ учила его своему языку, весьма изобретательно поощряя за успехи.

Министр, похоже, растерялся, но быстро пришел в себя.

— Это перечень всей дани, великий хан.

— Отдай его моему брату, Тэмуге. Он знает, что с ним делать.

Министр покраснел и начал сворачивать список в тугой рулон.

— Великий хан, я подумал, ты захочешь проверить, вся ли дань доставлена.

Чингис нахмурился.

— А я даже не предполагал, что найдется глупец, который дерзнет утаить обещанное. Ты хочешь сказать, у цзиньцев нет чести?

— Н-нет, великий хан… — запинаясь, пробормотал Рюн Чу.

Чингис жестом велел ему замолчать.

— Тогда этим займется мой брат.

Хан задумался, глядя поверх головы министра на ряды груженых повозок.

— Твой господин еще не встречался со мной, чтобы признать поражение, Рюн Чу. Где он?

Первый министр покраснел еще сильнее, придумывая достойный ответ. Генерал Чжи Чжун не прожил и ночи после того, как объявили о сдаче города. Тучного первого министра позвали в его покои на рассвете. Рюн Чу передернуло, когда он вспомнил об изуродованном теле генерала. Чжи Чжун умер мучительной смертью.

— Генерал Чжи Чжун не смог пережить трудные времена, великий хан, — сказал наконец первый министр.

Чингис равнодушно посмотрел на него.

— Мне нет дела до ваших воинов. Я не видел императора. Неужели он думает, что я заберу золото и уеду восвояси, даже не посмотрев на него?

Рюн Чу открывал и закрывал рот, не в силах произнести ни звука.

Чингис шагнул к нему.

— Возвращайся в Яньцзин, министр, и приведи сюда императора. Если до обеда он не появится, никакие богатства мира не спасут ваш город.

Перепуганный Рюн Чу сглотнул. Он надеялся, что монгольский хан не захочет встречаться с семилетним мальчиком. Удастся ли маленькому Сюаню пережить эту встречу? Рюн Чу не знал. Монголы безжалостны и способны на любую подлость. Впрочем, выбора не было, и потому первый министр поклонился еще ниже.

— Мы исполним твою волю, великий хан.

Шквал ветра налетел на хребет высоких холмов. В небе проплывали хмурые тучи, волоча по земле ленты серых теней. В утренней тишине земля казалась пустой и безлюдной, когда двое всадников двигались во главе узкой колонны – джагуна из ста молодых воинов. Монголы, возможно, проскакали уже тысячу миль, не встретив никого на пути, и только скрип кожи да фырканье малорослых лошадей нарушали царившее вокруг безмолвие. Временами они останавливались и напрягали слух, и тогда тишина словно накатывала на них со всех сторон.

О том, что Субудай – важный военачальник на службе у хана, можно было судить лишь по его манерам и выправке. Доспехи из нашитых на кожаную основу железных пластин порядочно износились, во многих местах виднелись дыры и ржавчина. Зарубки на шлеме свидетельствовали о том, что тот не раз спасал жизнь своему владельцу. Но, несмотря на жалкий вид обмундирования, этот человек по-прежнему оставался таким же суровым и безжалостным, как скованная морозом земля. За три года набегов на северные земли он проиграл всего одну мелкую стычку, но уже на следующий день вернулся и разгромил непокорное племя, не позволив недоброй вести о его неудаче разлететься по свету. Субудай явил образец военного мастерства в далекой стране, где воздух делался холоднее с каждой милей в глубь безлюдных пространств. У Субудая не было карт, и только молва указывала ему путь к далеким большим городам, стоявшим на реках, которые зимой сковывал такой прочный лед, что на нем можно было зажарить быка.

Справа от Субудая скакал Джучи – старший сын самого хана. Юноше едва исполнилось семнадцать лет, но, возможно, именно ему предстояло унаследовать власть над народом. Возможно, когда-нибудь он даже будет командовать Субудаем во время войны. Но пока у Джучи были такие же доспехи из засаленной кожи и железных пластин, те же седельные мешки, то же оружие, что и у всех остальных воинов. Субудай хорошо знал, что Джучи потребуется совсем немного воды, чтобы приготовить питательный бульон из обычной пайки сушеной крови и молока. Выживание требовало серьезного отношения, ибо земля не прощала беспечности. К тому же оба усвоили уроки зимы.

Джучи чувствовал пытливый взгляд военачальника и не терял бдительности. С ним он провел больше времени, чем даже с отцом, но старые привычки трудно преодолеть. Джучи не доверял никому, даже Субудаю, несмотря на безграничное уважение к этому человеку. Командир Волчат был создан для войны, хотя и отрицал это. Субудай превыше всего ценил разведку, военную выучку, тактику, лук и стрелы, но те, кто шел за ним на войну, верили только в то, что он победит при любых шансах. Другие могли придумать новую конструкцию меча или седла, а вот Субудай создавал новые армии, и Джучи знал, что иметь такого наставника – особая честь. Юноша надеялся, что на востоке дела его брата Чагатая продвигались так же успешно. Как же легко было теперь, скача по холмам, помечтать и представить, как онемеют от удивления отец и братья, когда увидят, как Джучи повзрослел и окреп.

– Какая самая важная вещь лежит у тебя в мешках? – вдруг спросил его Субудай.

Джучи на мгновение поднял глаза на сгущающиеся облака. Субудай любил проверять его знания.

– Мясо, генерал. Без мяса я не смогу воевать.

– Разве лук не важнее? – переспросил Субудай. – Кто ты без лука?

– Никто, генерал. Но без мяса я ослабну и не смогу стрелять.

Услышав, что юноша повторяет его же собственные слова, Субудай проворчал:

– Когда мясо закончится, сколько ты протянешь на сушеной крови и молоке?

– Шестнадцать дней – самое большее. Если не умру от ран.

Джучи отвечал не задумываясь. С тех пор как вместе с Субудаем они покинули цзиньскую столицу, юноша хорошо выучил ответы.

– Какое расстояние ты сможешь пройти за это время? – продолжал Субудай.

– Чуть больше полутора тысяч миль, если буду менять лошадей. И еще половину этого расстояния, если буду спать и есть в седле, – пожал плечами Джучи.

Заметив, что юноша с трудом концентрируется на ответах, Субудай сменил тактику.

– Чем опасны холмы впереди нас? – резко спросил он.

Джучи растерянно поднял голову.

– Я…

– Быстро! Люди ждут от тебя решения. Их жизнь зависит от твоего слова.

Джучи сглотнул. Субудай давно стал для него учителем.

– Солнце у нас за спиной, значит, когда мы поднимемся на вершину холма, то будем видны как на ладони с расстояния нескольких миль, – ответил Джучи. Субудай начал было кивать, но юноша продолжил: – Земля сухая. Когда перевалим за гребень гряды, в воздухе за нами останется облако пыли.

– Хороший ответ, Джучи, – похвалил Субудай.

С этими словами он ударил пятками лошадь и помчался вперед к гребню холма. Как и предсказывал Джучи, отряд из ста всадников поднял ввысь целый столб красноватой пыли и мелкого песка. Кто-нибудь мог легко их заметить и сообщить об их местонахождении.

Достигнув вершины, Субудай не остановился и проскакал чуть дальше. Джучи последовал за ним, и в следующее мгновение глоток пыли заставил его прокашляться в руку. Субудай остановил лошадь в пятидесяти шагах от гребня. Дальше начинался крутой спуск в долину. Без всякой команды монголы окружили своего полководца широким двойным полукольцом наподобие натянутого лука. Тактика поставленного над ними военачальника давно была им знакома.

Насупив брови, Субудай уставился вдаль. Внизу, зажатая холмами, тянулась плоская равнина. По равнине бежала река, полноводная после весенних дождей. Вдоль берега реки медленно продвигалась колонна, пестреющая хоругвями и знаменами. От волнения Джучи почувствовал, как внутри что-то сжалось, но все равно испытал некоторый восторг от увиденного – зрелище и в самом деле заслуживало восхищения. Десять или одиннадцать тысяч русских конных витязей шествовали впереди под развевающимися красно-золотыми штандартами. Позади конного войска тянулся длинный обоз из телег и запасных лошадей. На повозках и рядом с ними двигалось несколько тысяч женщин, детей и прислуги. Как раз в этот момент солнце выглянуло из-за серых туч и позолотило долину гигантским лучом. Латы витязей весело заиграли на солнце.

Их лошади, массивные и косматые, были почти вдвое крупнее монгольских низкорослых скакунов. Дай сами всадники в глазах Джучи тоже выглядели необычно. Закованные в кольчугу с головы до колен, они казались тяжелыми и грузными, точно изваянными из камня. Лишь голубые глаза да кисти рук оставались незащищенными. Облаченные в доспехи витязи подготовились к битве, в руках они держали длинные копья. Направленные стальным наконечником к небу, копья были вставлены торцом в кожаную чашку у стремени. Еще Джучи разглядел секиры и мечи, висящие на ремне возле талии. К седлу каждого воина был прикреплен листообразный щит. Над головами колыхались узкие треугольные флаги. В игре солнечного света и тени все смотрелось довольно эффектно.

– Они должны нас заметить, – пробурчал Джучи, подняв глаза на облако пыли вверху.

Субудай услышал его и повернулся в седле.

– Это не люди степей, Джучи. Их глаза не приспособлены видеть на таком расстоянии. Ты испугался? Их мужчины такие огромные. Я бы испугался.

На мгновение Джучи овладела злость. Если бы эти слова сказал его отец, их можно было бы принять за насмешку. Но Субудай говорил с огоньком в глазах. Чуть старше двадцати, он был еще слишком молод, чтобы командовать даже сотней. В нем не было страха, и Джучи знал, что его командира не пугают ни мощные боевые кони русских, ни грозные всадники. Он верит только в скорость и стрелы своих Волчат.

Джагун делился на десять арбанов, каждый с десятником во главе. Только десятники, по приказу Субудая, имели тяжелое вооружение. Остальные носили кожаные туники, поддетые под дээлы. Джучи знал, что Чингис предпочитал тяжелую конницу легкой, но воины Субудая, кажется, научились воевать с минимальными потерями. В бою они могли действовать проворнее и быстрее русских тяжеловесов, и к тому же в монголах отсутствовал страх. Вместе со своим полководцем они жадно смотрели вниз и ждали, когда их заметят.

– Ты знаешь, что твой отец прислал гонца с приказом возвращаться домой? – спросил Субудай.

– Об этом все знают, – кивнул Джучи.

– Я намеревался идти дальше на север, но я слуга твоего отца. Он велит – я подчиняюсь. Тебе это понятно?

Джучи пристально посмотрел на своего командира, позабыв на время о русских витязях в долине.

– Понятно, – ответил он с бесстрастным видом.

Субудай тоже посмотрел на своего воспитанника довольным взглядом.

– Надеюсь, что это так, Джучи. За твоим отцом можно идти хоть на край земли. Хотелось бы услышать, что он скажет, когда увидит, как сильно ты возмужал.

Джучи едва справился с приступом гнева, на миг исказившим его лицо, но тотчас взял себя в руки и сделал глубокий вдох. Во многих отношениях Субудай заменил ему отца, но юноша не забывал и о том, что этот человек – преданный слуга хана. Достаточно одного слова Чингиса – и Субудай убьет его собственными руками. Глядя на Субудая, Джучи подумал, что, наверное, в его сердце останется немного места для сожалений, но слишком мало для того, чтобы сохранить юноше жизнь.

– Отцу понадобятся преданные люди, Субудай, – объяснил Джучи. – Он не позвал бы нас, чтобы строить или отдыхать. Снова отыщет новые земли для разорения. Он как волк – вечно голоден и будет насыщать брюхо, пока не лопнет.

Нелестные слова в адрес хана заставили Субудая сердито нахмурить брови. За три года походов он ни разу не слышал, чтобы Джучи говорил об отце с любовью и теплотой. Правда, в его словах время от времени звучала тоска, но и та проявлялась все меньше с течением лет. Покинув дом мальчиком, Джучи вернется к отцу мужчиной. В этом Субудай давно перестал сомневаться. Несмотря на свою несдержанность, в бою Джучи действовал хладнокровно, и солдаты глядели на него с уважением.

– У меня есть еще один вопрос для тебя, Джучи, – сказал Субудай.

– У тебя всегда есть вопрос, генерал, – хихикнул Джучи.

– Мы водили этих железных витязей за собой многие мили, чтобы измотать их лошадей. Перехватывали и допрашивали их разведчиков. И все же я так и не узнал, что за Иерусалим они ищут и кто такой этот Иисус. – Субудай пожал плечами. – Может быть, настанет день, когда я увижу его насаженным на мой меч, но мир велик, а я не могу разорваться на части.

Говоря с Джучи, Субудай не отрывал глаз от вооруженных всадников в долине и длинный обоз позади них.

– Так вот мой вопрос, Джучи. Эти витязи для меня ничего не значат. Твой отец велел мне возвращаться назад, и я готов отправиться в путь прямо сейчас, пока на летних пастбищах довольно корма для лошадей. Тогда что мы тут делаем? Ждем, когда враг вызовет нас на бой?

– Отец назвал бы это именно так. Он сказал бы, что для мужчины нет ничего лучше, чем прожить жизнь на войне с врагами. А еще он, наверное, сказал бы, что тебе нравится это занятие, генерал, и это единственная причина, по которой ты это делаешь, – ответил Джучи с холодным блеском в глазах.

Субудай ничуть не смутился.

– Может, он так и сказал бы. Только ты прячешься за его словами. Зачем мы здесь, Джучи? Их тяжеловесные кони нам не нужны даже на мясо. Зачем мне рисковать жизнью своих воинов только ради того, чтобы разгромить эту колонну?

– Если не ради этого, тогда не знаю, – нервно пожал плечами Джучи.

– Ради тебя, Джучи, – серьезно ответил Субудай. – Когда ты вернешься к отцу, тебе будут известны все виды боя и для любого времени года. Вместе с тобой мы брали большие и малые города, прошли через пустыни и дремучие, непроходимые леса. Чингис не найдет в тебе слабости. – Глядя в окаменевшее лицо Джучи, Субудай улыбнулся. – Я буду испытывать гордость, когда люди скажут, что ты постигал военную науку под началом Субудая Храброго.

Джучи не мог не ухмыльнуться, услышав прозвище Субудая от него самого. В военных лагерях не было секретов.

– Ну вот, – буркнул Субудай, указывая вдаль на всадника, мчавшегося в начало колонны. – Перед нами враг, выступающий во фронт. Большой храбрец.

Джучи представил внезапный страх, который смешает ряды неприятелей, как только они посмотрят в сторону холмов и увидят монголов. Субудай лишь тихонько посмеивался, когда от колонны отделилась большая группа всадников и начала двигаться вверх по склону холма, держа копья наизготове. Когда же пространство, разделявшее оба войска, достаточно сузилось, Субудай дерзко обнажил зубы. Русские выступали, самонадеянно восходя по холму, и он страстно желал преподнести им урок.

– Джучи, где твоя пайцза? Покажи мне.

Джучи протянул руку за спину, где на седле висели колчан и лук. Подняв сумку из грубой кожи, юноша вынул оттуда дощечку из чистого золота с печатью в виде волчьей головы на ней. Вещица весила около двадцати унций и была тяжеловата, но невелика по размерам, чтобы удобно было держать в руке.

Субудай не обращал внимания на всадников, упрямо скачущих вверх по склону, чтобы встретиться с перворожденным сыном самого Чингиса.

– Твоя пайцза, Джучи, дает тебе право командовать тысячей под моим началом. Пайцза сотника из простого серебра, такая, как эта. – Субудай протянул дощечку из светлого металла, чуть больше той, что была у Джучи. – Разница в том, что серебряную пайцзу дают командиру, которого выбрали начальники арбанов.

– Знаю, – ответил Джучи.

Субудай бросил взгляд на русских всадников. Они подступали все ближе.

– Десятники этого джагуна просили, чтобы в бой их вел ты, Джучи. Я тут ни при чем.

Субудай протянул серебряную пайцзу, и Джучи с радостью принял ее, отдав золотую дощечку военачальнику. Субудай имел торжественный, нарочито сдержанный вид, хотя глаза блестели ярким огнем.

– Когда вернешься к отцу, Джучи, ты будешь знать все звания и должности, – продолжил он. Затем сделал несколько уверенных взмахов рукой. – Правое крыло. Левое крыло. Центр.

Субудай направил взгляд поверх голов русских витязей, чьи кони легким галопом старательно взбирались по склону. Как только на дальнем утесе блеснула яркая точка, он уверенно кивнул.

– Пора. Ты знаешь, что делать, Джучи. Командуй.

Субудай молча похлопал юношу по плечу и скрылся за гребнем холма, оставив джагун под командой только одного военачальника.

Чувствуя на своей спине взгляд сотни воинов, Джучи постарался не выдать овладевшее им приятное возбуждение. Командиры арбанов избирались воинами. Затем десятники выбирали одного командира, за которым вся сотня шла на войну. Быть избранным таким образом означало удостоиться большой чести. Внутренний голос шептал Джучи, что все эти люди чтят только его отца, но, подавив в себе подобные мысли, юноша отбросил сомнения. Он заслужил это право. Вера в себя придала ему сил.

– Готовь луки! – скомандовал Джучи, и монгольские всадники разомкнули строй, оставив больше свободного места для удобства стрельбы.

Чтобы снять напряжение, Джучи крепче взялся за поводья. Он обернулся через плечо, но Субудай на самом деле исчез из виду, оставив его одного. Воины не сводили с Джучи глаз, и он принял невозмутимое выражение лица, зная, что они надолго запомнят его бесстрашие. Готовые к бою луки поднялись в ожидании сигнала, и Джучи вытянул вверх сжатую в кулак руку, чувствуя, как в груди сильно забилось сердце.

Когда противник оказался на расстоянии четырехсот шагов, рука Джучи опустилась, и воздух рассекли стрелы. Было слишком далеко, и те из них, что долетели до русских, ударились о щиты и упали наземь. Поднятые вверх и немного вперед, длинные щиты русских всадников служили им надежной защитой, закрывая тела воинов почти целиком. Монгольские стрелы вновь взмыли в воздух, но и вторая атака не дала результата. Русские не потеряли ни одного воина.

Мощные лошади русских скакали не слишком быстро, но расстояние между армиями сокращалось. Джучи наблюдал. Когда между ними осталось двести шагов, он вновь поднял руку, и монгольские луки снова были готовы пустить стрелу. Но Джучи не знал, пробьют ли стрелы вражеские доспехи с этого расстояния.

– Стреляйте так, как будто впервые взяли лук в руки, – закричал он.

Его люди ухмыльнулись, но выполнили приказ. Джучи машинально поморщился, видя, как стрелы пролетели точно над головами врагов, словно пущенные напуганными новичками. Совсем немногие стрелы попали в цель, повалив на землю лишь нескольких всадников и лошадей. Неприятель подступал ближе. Уже слышался гул атаки и было видно, как передние шеренги опустили длинные копья в предвосхищении битвы.

Джучи переживал, но внезапная злоба подавила в нем страх. Теперь хотелось только обнажить меч и направить своего скакуна на врага. Отчаянно покачав головой, Джучи, однако, отдал совсем другой приказ.

– Всем отступать и укрыться за гребнем холма, – прокричал он.

Джучи потянул за поводья, и конь помчался назад. Выкрикивая что-то несвязное, монголы беспорядочно последовали за командиром. Джучи услышал, как за спиной раздались глухие возгласы ликования, и желчь подступила к горлу. То ли от страха, то ли от гнева, юноша не знал.

Илья Мажаин сморгнул пот, мешавший глазам видеть позорное отступление монголов. Как и тысячу раз прежде, он ослабил поводья и положил руку на грудь, обратившись с молитвой к святой Софии, чтобы та даровала победу над врагами веры. Под кольчугой к груди прижималось самое ценное – золотой медальон с крошечным кусочком косточки пальца святой. Новгородские монахи уверяли Илью, что он будет жить, пока с ним медальон, и Илья верил, что неуязвим. Покинув вместе с товарищами город Святой Софии, он отправился на восток, где долго служил великому князю и даже намеревался идти в Иерусалим, чтобы защищать город от иноверцев. Но набеги монголов нарушили его планы.

– Дай их мне, Господи, и я сокрушу их кости, раздавлю их поганые идолища, – тихонько молил Илья, подавшись вперед в седле и сгорая от желания сойтись с отступавшим врагом лицом к лицу.

Монголы бешено мчались вниз по дальнему склону, но лошади русских не отступали, и расстояние между противниками неуклонно сокращалось. Илья чувствовал настроение своих витязей, которые ехали рядом, выкрикивали ругательства и громко подбадривали друг друга. Они теряли товарищей в ночных перестрелках. Разведчики бесследно исчезали, или, того хуже, их тела находили позже с такими увечьями, от которых выворачивало желудок. За последний год Илья повидал столько сожженных городов, сколько не видел за всю прежнюю жизнь, и черный дым пепелищ отчаянно призывал его к отмщению. Но монголы всегда исчезали раньше, чем он приходил на помощь. Теперь он гнал своего жеребца вперед, несмотря на то что утомленное восхождением животное уже начинало терять силы, хрипело и фыркало белой пеной, сгустки которой прибивало ветром к груди седока.

– Вперед, братья! – кричал Илья.

Он верил, что в этих местах поганые больше никого не побеспокоят. Монголы осквернили все, что ему было дорого, – от улиц родного города до величественной простоты храма благословенной святой.

А впереди монголы беспорядочно отступали, едва различимые в облаке поднятой пыли. Илья отдал приказ выстроиться в плотную колонну из пятидесяти шеренг по двадцать человек в каждой. Витязи привязали поводья к луке седла и, управляя лошадьми только ногами, прикрываясь щитом и с копьями наперевес, наклонились вперед через шеи лошадей. Воистину это было великое воинство, и оно было готово дать бой!

Путь отступавших монголов лежал мимо невысокого холмика, поросшего старыми липами. Когда русские подошли ближе к древнему лесу, Илья заметил, как в зеленоватой дымке что-то зашевелилось. Он едва успел раскрыть рот, чтобы предостеречь остальных, как воздух наполнился свистом сотен стрел. Но даже тогда Илья ни секунды не колебался. Он велел держать строй. Он еще верил, что сквозь засаду можно пройти.

Внезапно слева, громко заржав, повалилась подбитая лошадь. Повредив русскому военачальнику левую ногу, она чуть не выбила его из седла. Илья взвыл от боли и только изрек проклятие, видя, как вместе с лошадью рухнуло на землю бездыханное тело всадника. Град стрел беспрестанно обрушивался на русских ратников, и Илья с ужасом смотрел на то, как один за другим они выпадают из седла и валятся под копыта коней. Стрелы проходили сквозь кольца кольчуги, словно сквозь полотно, выбивая наружу кровавые брызги. С яростным криком Илья бил ногами своего измотанного жеребца, понуждая того продвигаться вперед. Но вот монгольская конница развернулась и, ведомая в бой своим командиром, начала наступление. Монголы действовали синхронно и быстро. Их приземистые лошадки резво неслись вперед, тогда как седоки ни на секунду не прекращали стрелять из луков. Илья почувствовал острую боль: стрела пронзила ему плечо. Но едва он успел опомниться, как два войска сошлись в бою, и он взял себя в руки. Он ударил копьем в грудь врага, но из-за слабости в плече оно вырвалось из руки так быстро и резко, что Илье на миг показалось, будто он сломал себе пальцы. Онемевшей, почти бесчувственной рукой Илья обнажил меч. Но вокруг с трудом можно было что-нибудь разглядеть. С земли поднялась густая красноватая пыль, и в этой пыли монголы, точно дьяволы, сновали повсюду, хладнокровно стреляя из лука по рядам неприятеля.

Илья прикрылся щитом, но от удара угодившей в щит стрелы его повело назад. Правая нога выскочила из стремени, и Илья зашатался, полностью потеряв равновесие. Не успел он выпрямиться, как другая стрела пронзила ему бедро. Крича от боли, Илья поднял меч и направил коня прямо на лучника.

Монгол этого ждал. Илья заметил лишь бесстрастное выражение его лица и то, что ростом тот был совсем как безбородый отрок. Илья ударил, но монгол проскользнул под мечом, выбив мощным толчком русского из седла. Ошеломленный Илья грохнулся на землю.

Переносье шлема смялось, разбив Илье несколько передних зубов. Ослепленный слезами, он все же поднялся с земли и сплюнул кровь вместе с обломками разбитых зубов. Левая нога подогнулась, и он снова беспомощно опустился, тщетно пытаясь отыскать меч, который выронил во время падения.

Меч лежал почти рядом на пыльной земле, но когда Илья наконец заметил его, было поздно. Позади послышался топот копыт. В последний момент Илья нащупал свой золотой оберег и едва успел произнести несколько слов молитвы, как монгольский клинок рассек ему шею. Он так и не увидел кровавой расправы над остатками его войска – слишком неповоротливого и медлительного, чтобы противостоять воинам Субудая, полководца великого хана.

Отдав приказ десятку своих людей прочесать местность и доложить о передвижениях главной колонны русских, Джучи спешился, чтобы осмотреть убитых. Кольчуги русских не спасли им жизнь. Многие из распластанных на земле тел были буквально усеяны стрелами. Невредимы остались лишь шлемы. Джучи не нашел ни одного убитого в голову. Подняв шлем, он потер его пальцем в том месте, где на металле осталась только блестящая царапина от удара стрелы. Качество изделия заслуживало похвалы.

«Нападение из засады удалось. Все прошло так, как и планировал Субудай», – спокойно подумал Джучи. Полководец будто читал мысли врагов. Джучи глубоко вдохнул, силясь справиться с дрожью, которая овладевала им после каждого боя. Нехорошо, если другие заметят его волнение. Он не знал, что сейчас воины смотрят на него, широко шагающего с зажатыми в кулаки руками, и видят в нем лишь человека, неудовлетворенного достигнутым результатом и все еще жаждущего кровопролития.

В засаде стояли еще три джагуна. Они всю ночь провели в лесу, и теперь их командиры выехали из-за деревьев. После нескольких лет, проведенных в войске Субудая, Джучи знал этих воинов, как своих братьев, – так наказал ему когда-то Чингис. Двое из них – Мехали и Алтан – имели крепкое телосложение, отличались преданностью, но им не хватало воображения. Джучи кивнул им обоим, как только они вывели лошадей на усеянное трупами поле. Третьим сотником был Кара – мускулистый коротышка с лицом, отмеченным шрамом от старой раны. Несмотря на безупречную учтивость с его стороны, Джучи чувствовал неприязнь Кары, причин которой не мог объяснить. Возможно, суровый воин злился на него из-за его отца. То, как Джучи взошел по служебной лестнице, у многих вызывало подозрения. Субудай открыто посвящал Джучи во все свои замыслы и учил всем военным хитростям, как когда-то Чингис учил простого юношу-урянхайца, сделав его позднее своим полководцем. Субудай смотрел в будущее, тогда как другие, подобно Каре, видели в Джучи только избалованного ханыча, продвигаемого вверх не за боевые заслуги.

Пока Кара подъезжал ближе, хмыкая при виде трупов, Джучи понял, что теперь он с ним на равных. Джучи принял серебро перед боем и до сих пор испытывал благодарность за оказанную ему честь и доверие жизни ста человек. И вместе с тем это означало, что Кара по крайней мере некоторое время не станет осторожничать в присутствии ханского сына. Джучи хватило одного взгляда, чтобы понять, что коротышка уже об этом подумал.

– Чего мы теперь ждем? – вдруг крикнул Кара. – Субудай будет биться, а мы любоваться травкой и сидеть без дела?

Джучи не понравились его слова, однако он отвечал вежливо, словно Кара просто поприветствовал его. Если бы командиром был коротышка, то он немедленно повел бы воинов к Субудаю. И вдруг Джучи интуитивно сообразил, что Кара по-прежнему ждет от него приказаний, несмотря на его понижение в чине. Джучи заметил, что Мехали и Алтан тоже наблюдают за ним. Возможно, они делали это просто в силу привычки, но тут у него появилась идея, и он решил воспользоваться моментом.

– Видишь, какие у них доспехи, Кара? – спросил он. – Одна часть свисает со шлема, закрывая все лицо, кроме глаз. Другая часть кольчуги идет до самых колен.

– Она не защитила их от наших стрел, – возразил Кара, пожимая плечами. – Когда они спешены, то так медлительны, что становятся легкой мишенью. Думаю, для нас такая вещь бесполезна.

Видя, что Кара сконфужен, Джучи осклабился от удовольствия.

– Еще как полезна, Кара.

Субудай стоял высоко на холмах, окружавших долину. Его лошадь фыркала рядом, пробуя на вкус опавшие сосновые иголки. Чуть поодаль почти пять тысяч воинов отдыхали в полной боевой готовности. Темник дожидался возвращения разведчиков. Двести человек отправились во все концы, и теперь только оставалось получить их донесения, чтобы составить картину местности на многие мили вокруг.

Субудай не сомневался, что организованная Джучи засада окончится полным успехом. Войско противника уменьшилось на одну тысячу, но все же оставалось еще слишком большим. Колонна витязей медленно продвигалась по речной долине в надежде, что ударный отряд вернется с победой. Русские не захватили с собой лучников, и это стало их роковой ошибкой. Но русские мужчины были такими огромными и сильными, что Субудай не мог рисковать, выступив простой лобовой атакой. Он собственными глазами видел, как эти богатыри, даже пораженные стрелой, продолжали бой, унося жизни двух, а то и трех его людей. Это были воины огромной отваги. Однако одного этого мало. Храбрецы наступают, когда атакованы, и Субудай строил планы, исходя из этой закономерности. Он был убежден, что любую армию можно разбить наголову, если навязать ей свои условия. Но к его армии это, естественно, не относилось.

Двое разведчиков наконец примчались с донесением о последней позиции русских. Субудай велел им спешиться и начертить все палочкой на земле, дабы не возникло недопонимания.

– Сколько они выставили дозорных? – спросил он.

Чертящий схему монгол ответил без промедлений:

– Десять сзади, генерал, на большом расстоянии. По двадцать спереди и на флангах.

Субудай кивнул. Теперь он знал достаточно, чтобы начать сражение.

– Дозорных убрать, особенно тех, которые в тылу колонны. Снимите их, когда солнце встанет в зенит, и чтоб ни один не остался в живых. Я выступаю, как только увижу сигнал, что дозорные убиты. Знак подадите флагом. Повторить приказ.

Воин быстро повторил все слово в слово, как его научили. На войне Субудай не прощал недоразумений. Несмотря на умелое использование сигнальных флажков на дальних расстояниях, ему еще приходилось полагаться на рассвет, полдень и закат как на единственные временные ориентиры. Субудай задумчиво посмотрел вверх, сквозь ветви деревьев, – солнце скоро должно было встать в зенит. Ждать оставалось недолго, и он вновь ощутил, как защемило под ложечкой, что обычно бывало с ним перед битвой. Субудай сказал Джучи, что начинает бой лишь ради того, чтобы дать тому очередной урок. Так оно и было. Однако он не открыл Джучи всей правды. Субудай утаил, что в обозе русских имелись перевозные кузнечные мастерские. А поскольку кузнецы были ценнее всех прочих ремесленников, донесения о дымящих на ходу железных повозках очень заинтересовали монгольского военачальника.

Субудай молча улыбнулся, сияя от нараставшего возбуждения. Как и Чингис, он не любил завоевывать города. Этим просто приходилось заниматься, потому что, как говорится, не передавив пчел, не отведать и меду. Субудай жаждал сражений, каждое из которых либо служило лишним доказательством его мастерства, либо позволяло совершенствоваться в военном искусстве. Наивысшее наслаждение ему доставляло угадывать мысли противника, а затем рушить его планы и наносить полное поражение. Субудай не знал, зачем эти русские витязи зашли так далеко от родной земли. Да и какое это имело значение. Чингис не позволил бы вооруженным людям ходить по его земле – а ему принадлежал весь мир.

Носком сапога Субудай затер нарисованный на земле план, а затем повернулся ко второму разведчику, который все это время смиренно ждал, когда ему уделят внимание.

Под топот копыт и лязг оружия десятитысячного войска Андрей Мажаин то и дело оборачивался и глядел на гребень холма, за которым исчез его младший брат Илья. Куда же тот делся? И хотя Илья превосходил старшего брата и телом, и верой, для Андрея он по-прежнему оставался Илюшей. Андрей тяжело покачал головой. Он обещал матери, что будет присматривать за ним. Андрей был уверен, что брат настигнет врагов. Теперь, когдав этих местах показались монголы, остановить движение колонны Андрей не решался. Разведчики, посланные им во все концы, тоже как будто исчезли. Он снова посмотрел назад, силясь разглядеть вдали стяги тысячного отряда своего брата.

Впереди долина сужалась. Склоны холмов покрывала густая зеленая трава, и вся природа была наполнена красотой и покоем. Андрей полюбил эти места, но теперь думал о них все меньше, не сводя глаз с горизонта. Мажаин полушепотом обратился к Пресвятой Богородице, когда впереди внезапно появились монголы. Их войско прошло через перевал и теперь двигалось навстречу русским.

Стало быть, разведчики погибли, и опасения Андрея подтвердились. Он выругался, но не смог удержаться, чтобы еще раз не бросить взгляд назад в надежде увидеть Илью. В тот же миг сзади послышались крики, и Андрею уже пришлось полностью развернуться и излить новые ругательства. Темная лавина всадников неожиданно начала стремительную атаку на тылы русского войска. Мажаин не мог понять, каким образом монголам удалось незаметно обойти его. Мысль о том, что враги передвигаются по холмам, точно горные духи, казалась просто невероятной.

Андрей верил, что его войско способно сокрушить монголов в бою. Ратники уже отцепили щиты и приготовились к битве, ожидая только его приказа. Андрей, старший сын знатного новгородского боярина, возглавил войско, поскольку именно его отец дал денег на вооружение, стараясь заслужить благосклонность одного крупного и влиятельного монастыря.

Мажаин знал, что не может начать сражение, оставив незащищенным обоз. Ничто так не раздражает бойцов, как ведение боя на два фронта одновременно. Поэтому сначала Андрей приказал трем командирам сотен прикрыть тылы. Заметив краем глаза движение на дальнем холме, он несколько успокоился и улыбнулся. Вдали, из-за гребня холма, возвращались тяжеловесные кони. Над ними развевались на ветру русские стяги. Оценив расстояние, Андрей принял решение и подозвал гонца.

– Скачи к моему брату и скажи, чтобы шел защищать тыл. Он должен помешать монголам вступить в бой.

Юноша поскакал налегке – без доспехов и без оружия. А Мажаин наконец повернулся вперед. Он был уверен в своей победе. Прикрытый с тыла, он мог схватиться с несущимся навстречу врагом и не сомневался, что сокрушит монголов, раздавит их, словно железный кулак.

– Встать в строй! – прокричал он, направляя копье на врага. – С Богом! Вперед!

Гонец скакал во весь опор по пыльной земле. Сейчас, когда русских атаковали с двух сторон, скорость имела решающее значение. Пригнувшись как можно ниже, он прижался к лошади. Теперь их головы поднимались и опускались почти в унисон. Гонец был молод и полон энергии и уже почти домчался до отряда Ильи Мажаина, когда попытался остановить лошадь, не веря своим глазам. Из-за вершины холма выехало всего четыре сотни всадников, и все они словно прошли через ад. Многие из них были запачканы бурыми пятнами крови, а в их манере держаться в седле было что-то незнакомое и странное.

И вдруг юноша понял, в чем дело. Он в панике потянул за поводья, но было уже поздно. Стрела сразила его точно в грудь. Тело безвольно повисло на поводьях, и лошадь понесла.

Скача вниз по склону, ни Джучи, ни его воины даже не взглянули на распростертое на земле тело. Им понадобилось много времени, чтобы стянуть кольчугу с убитых, но хитрость дала результат. Монголов никто не остановил, и ничего не подозревавшие русские оказались атакованы с трех сторон. Как только спуск завершился, Джучи ударил пятками лошадь и вынул огромное копье из кожаной чашки. Копье было тяжелым и громоздким, а потому пришлось постараться, чтобы удержать его прямо и ровно на полном скаку.

Андрей быстро мчался вперед, сосредоточив всю свою мощь на кончике боевого копья. Он видел, как содрогнулись его воины при первой атаке монгольских лучников, пустивших в воздух тучу смертоносных стрел. Противник наступал стремительно, но и колонну на такой скорости уже невозможно было ни остановить, ни развернуть. Лязг щитов и топот копыт оглушали, и все же Андрей услышал раздавшиеся за спиной крики, и ясность ума моментально вернулась. Он точно вышел из забвения, но лишь для того, чтобы с ужасом обнаружить, что родной брат Илья атакует с фланга главные силы русского войска.

Однако изумленный Мажаин вскоре заметил, что нападавшие ниже ростом и одеты в окровавленные кольчуги. Некоторые из них потеряли шлемы, обнажив озлобленные монгольские лица. Андрей побледнел, поняв, что брат убит и атакованный с двух сторон арьергард русских будет разбит. Не в состоянии развернуться, он пытался отдать приказ своим и кричал что было сил, но никто не слышал его.

А впереди монголы подпускали русских все ближе, осыпая их градом стрел. Оборона русских была пробита, и колонна зашаталась, словно раненый зверь. Витязи валились сотнями. Точно какой-то великан косил их ряды незримым серпом.

Сзади монголы уже подобрались к обозу, убивая на своем пути всех, кто держал в руках оружие. Андрей силился собраться с мыслями, разобраться в происходящем, но враги уже окружили его. Копье вонзилось в шею вражеской лошади, разверзнув огромную рану и окропив его брызгами теплой крови. Вот в воздухе сверкнул меч, и Андрей ощутил удар по голове. Шлем спас его от немедленной смерти, но он едва не лишился сознания. Внезапно что-то ударило его в грудь, и он уже не смог ни вздохнуть, ни позвать на подмогу. Тщетно пытаясь сделать хотя бы еще один глоток воздуха, он в конце концов ослаб, рухнул на землю и застыл, прежде чем предсмертные конвульсии успели скрутить его тело.

В тот же вечер, озаряемый вспышками костров, Субудай объезжал лагерь своей десятитысячной армии. С убитых уже сняли все ценное, и полководец немало порадовал подчиненных, отказавшись в их пользу от своей доли добычи. Для тех, кто не получал платы за участие в боевых действиях, окровавленные медальоны, кольца и геммы стали вожделенной целью в том новом обществе, которое создавал Чингис. На войне человек мог разбогатеть, хотя все свое богатство монголы по-прежнему измеряли числом лошадей. Однако Субудая больше интересовали перевозные кузни, особенно колеса, снабженные спицами, окольцованные железом и более удобные для ремонта по сравнению с цельными дисками монголов. Субудай уже велел пленным русским оружейникам продемонстрировать монгольским ремесленникам свое искусство.

Субудай подошел к Джучи, когда тот осматривал переднее копыто своего скакуна. Юноша хотел поклониться, но полководец опередил его и склонил голову сам, выражая ему почет. Воины джагуна, которым командовал Джучи, засияли от гордости.

Субудай поднял руку и показал Джучи пайцзу, которую взял у него в то утро.

– Ты заставил меня поволноваться, когда русские восстали из мертвых, – произнес он. – Смелое решение. Возьми. Это принадлежит тебе по праву. Ты заслуживаешь большего, чем серебро.

Полководец подкинул золотую дощечку в воздух, и Джучи подхватил ее, стараясь не терять самообладания. Лишь похвала самого Чингиса значила бы нечто большее в эту минуту.

– Завтра отправляемся домой, – объявил Субудай. – Всем быть готовым к рассвету.

Струйка пота затекла под левую мышку, и Чагатай сразу почувствовал зуд и жгучее желание сунуть руку под свои лучшие доспехи и почесать. Но затем все же решил, что, хотя он и второй сын великого хана, прибегнуть к такой крайней мере было бы очень некстати пред очами правителя Корё[12], появления которого ожидали с минуты на минуту.

Чагатай украдкой взглянул на человека, который привел его в далекий, окруженный стеной город Сонгдо. Из-за полуденного зноя в королевских покоях было ужасно душно, однако Джелме, даже облаченный в лакированные латы, похоже, не испытывал ни малейшего неудобства. Он стоял неподвижно и теперь сильно походил на корейских придворных и стражников правителя, точно вырезанных из дерева.

Где-то вдали слышалось журчание бегущей воды, но в такой духоте и гнетущем молчании зала тихий плеск ручейка казался ревом настоящего водопада. Зуд становился невыносимым, и Чагатай старался изо всех сил занять свои мысли чем-то другим. Уставив взор в потолок из белой штукатурки и древних сосновых балок, юноша напомнил себе, что никаких причин для опасений у него нет. При всей своей доблести правители династии Ван не сумели остановить каракитаев, когда те вторглись в их земли и построили крепости. Если бы не армия Джелме, правитель Корё так и сидел бы узником в собственном дворце. Эта мысль пробудила в Чагатае смутное чувство довольства самим собой. В свои пятнадцать лет он уже обладал полной мерой гордости и высокомерия молодого воина и считал, что в его случае это оправданно. Джелме со своими людьми отправился на восток, чтобы проверить на прочность военную мощь соседей, и впервые в жизни увидел синюю гладь океана. Каракитаи встретили монголов недружелюбно и были изгнаны из Корё, как побитые собаки. Хотя Чагатай понимал, что все это было предпринято лишь для того, чтобы получить дань с Корё, – обращался их правитель за помощью или нет.

Обливаясь потом, Чагатай терзал себя воспоминаниями о легком бризе с южного моря. Правда, по мнению юноши, прохладный ветерок – это самое лучшее, что было во всей этой сине-зеленой пустыне. И если Джелме корейские корабли просто очаровали, то Чагатая перспектива путешествия по глади моря совсем не радовала. Раз по нему нельзя скакать на коне, то какая в нем польза? Уже при одном воспоминании о поставленном на якорь и качающемся на волнах корабле правителя начинало выворачивать желудок.

Во дворе ударил колокол, и эхо разнесло звон по саду, где пчелы трудолюбиво гудели над зонтиками цветущих акаций. Чагатай живо представил себе, как буддистские монахи бьют бревном в огромный колокол, и немедленно выпрямился, снова вспомнив о правилах приличия. Правитель вот-вот прибудет и положит конец его мучениям. Уже сама мысль о скором избавлении от зуда под мышкой делала его вполне терпимым.

Колокол пробил вновь, и слуги раздвинули черные ширмы, впустив в зал аромат сосен с окружавших холмов. Заметив, что посвежело, Чагатай непроизвольно вздохнул. Толпа вельмож, одолеваемых желанием увидеть правителя, зашевелилась, и, пользуясь всеобщим оживлением, Чагатай все же сунул два пальца под мышку и энергично принялся чесать, но, почувствовав на себе взгляд Джелме, снова принял невозмутимый вид. Тем временем правитель Корё наконец прибыл.

«Не такие уж они и высокие, эти корейцы», – подумал Чагатай, когда миниатюрный монарх порхнул в резной проем дверей. Юноша полагал, что правителя зовут Ваном, как и всех его предков, но кому было дело до того, как эти гибкие, маленькие человечки называют друг друга? Вместо этого Чагатай обратил внимание на пару служанок из свиты. Девушки с золотистой кожей были куда интереснее человека, которому прислуживали. Юный воин с любопытством разглядывал, как эти девушки суетятся вокруг своего господина, поправляя его платье и помогая сесть.

Правитель, казалось, не обращал никакого внимания на любопытных монголов, дожидаясь, когда служанки закончат работу. Его глаза были почти такого же темно-янтарного цвета, что и глаза Чингиса, но им явно недоставало способности того вселять страх. В сравнении с ханом корейский правитель был просто ягненком.

Наконец служанки выполнили свою задачу, и взор правителя сосредоточился на монгольском арбане из десяти воинов, которых Джелме привел с собой. Чагатай только дивился тому, как этот кореец может носить столько одежды в такой жаркий день.

Правитель заговорил, однако Чагатай не понимал ни слова и вместе с Джелме был вынужден ждать, когда речь переведут на китайский, которым он так упорно пытался овладеть. Но и тогда он едва улавливал значение слов и поэтому слушал с нарастающим раздражением. Чагатай не любил чужеземные языки. Если человек знает, как на чужом языке будет «лошадь», зачем ему нужны другие слова? Очевидно, Чагатай полагал, что все языки равноценны, а людям из дальних стран просто не известен правильный способ общения, и им стоило бы лучше заняться его изучением, вместо того чтобы нести всякую тарабарщину.

– Вы сдержали свое обещание, – торжественно произнес переводчик, оборвав размышления Чагатая. – Крепости каракитаев сожжены, и нечестивый народ покинул прекрасную горную страну.

Снова наступило молчание, и Чагатай нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Двор правителя Корё как будто наслаждался неспешностью. Чагатай припомнил, как познакомился с их напитком, который назывался нокча. Джелме рассердился, когда Чагатай залпом опорожнил первую чашку и протянул ее за новой порцией напитка. Видимо, бледно-зеленая жидкость ценилась слишком дорого, чтобы ее пить вместо воды. Неужто одного воина должно заботить то, как ест и пьет другой! Чагатай ел, когда был голоден, и часто забывал являться на придворные застолья. Он никогда не понимал интереса Джелме к бессмысленным ритуалам, но не говорил о своих мыслях вслух. Чагатай поклялся себе, что запретит излишества, когда станет править монгольским народом. Пища не заслуживает того, чтобы ей уделяли столько внимания или изобретали тысячу способов ее приготовления. И совсем неудивительно, что корейцы оказались награни завоевания. Им стоило бы пользоваться одним языком и питаться двумя-тремя блюдами, приготовленными быстро и без лишней суеты. Тогда у них оставалось бы больше времени на то, чтобы упражняться во владении оружием и тренировать тело.

Размышления Чагатая замерли, как только заговорил Джелме, явно предварительно взвесив каждое слово.

– Вам повезло, что каракитаи напали на мой передовой отряд. И тогда наши желания уничтожить этот жалкий народ совпали. Теперь я говорю от имени великого хана, чье войско спасло вашу страну от страшного врага. Где дань, обещанная твоими министрами?

Когда переводчик закончил, правитель слегка выпрямился на троне. И Чагатай подумал, что, может быть, этот дурак принял слова монгола за оскорбление? Или вспомнил о вражеском лагере на подступах к городу? По первому приказу Джелме его верные воины подожгли бы эти полированные балки, подпиравшие свод над головой корейского властелина. Для Чагатая оставалось загадкой, почему они не сделали этого до сих пор. Разве Чингис отправил их сюда не для того, чтобы оттачивать военное мастерство? Чагатай едва ли принимал во внимание искусство ведения переговоров, которому ему еще предстояло учиться. Джелме пытался объяснить необходимость умения вести дела с иностранными государствами, но юноша не видел в этом никакого смысла. Человек был либо друг, либо враг. И если он враг, то у него можно отнять все, чем он владеет. Придя к такому выводу, Чагатай улыбнулся. Хан не нуждался в друзьях. Ему нужны только слуги.

И снова он погрузился в мечты о том, как будет править своим народом. Племена ни за что не согласились бы признать его брата Джучи, даже если бы тот и был сыном хана. Чагатай самолично принял участие в распространении слухов о том, что Джучи появился на свет в результате надругательства над его матерью много лет назад. Своей отстраненностью от мальчика Чингис сам позволил слухам пустить глубокие корни. Воспоминания вызвали улыбку на лице Чагатая, и рука непроизвольно скользнула на рукоятку меча. Клинок, видевший рождение нации, отец передал не Джучи, а ему, Чагатаю. И в самой глубине сердца он знал, что никогда не принесет Джучи клятву верности.

Один из корейских советников припал к трону и тихим шепотом обратился к правителю. Шептались они достаточно долго, так что к тому времени, когда советник наконец занял прежнее место, разодетые в дорогие платья и драгоценные камни придворные заметно упрели и осоловели от духоты.

Правитель заговорил снова, и его слова медленно переводили на китайский.

– Почетные союзники могут принять дары в знак новой дружбы, как и было условлено, – сказал правитель. – Сто тысяч листов промасленной бумаги – труд многих месяцев – уже готовы. – При этих словах в толпе собравшейся корейской знати раздался многоголосый шепот, хотя Чагатай не мог даже представить, чем же так ценна бумага. – Десять тысяч шелковых платьев и равноценное количество нефрита и серебра. Двести тысяч кынов[13] железа и столько же бронзы из рудников и железоделательных мастерских. Шестьдесят тигровых шкур из моих кладовых завернуты в шелк и готовы к отправке. Наконец, восемьсот возов дуба и бука – от правящей династии в знак победы, дарованной вами народу Корё. Примите наш дар и ступайте с миром и честью и помните, что вы всегда можете рассчитывать на нас как на преданных друзей и союзников.

Когда переводчик закончил, Джелме сухо кивнул:

– Я принимаю твою дань, государь.

Хотя шея Джелме слегка покраснела, Чагатаю показалось, что тот все же намерен проигнорировать попытку правителя сохранить лицо. Дань получали завоеватели, и Джелме еще долго молчал, обдумывая слова правителя. Когда он снова заговорил, его голос звучал твердо:

– Я только прошу добавить к этому шестьсот отроков в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет. Я буду учить их искусству моего народа, и они познают многие сражения и великий почет.

Чагатай силился не выказывать явно своего одобрения. Ему хотелось увидеть, как эти болтуны после всех разговоров о дарах и почетных союзниках проглотят такое требование. Заявление Джелме вскрыло подлинную расстановку сил в монарших покоях, и придворные заметно разволновались. Последовала гнетущая тишина, и советник снова склонился к трону. Чагатай с интересом следил за развитием событий, заметив, как побелели костяшки пальцев правителя, крепче взявшегося руками за подлокотники трона. Чагатай устал от их позерства. И даже нежнорукие женщины у ног корейского правителя утратили для него привлекательность. Ему хотелось лишь поскорее вырваться на свежий воздух, может быть, даже поплескаться в реке в лучах еще жаркого солнца.

Однако Джелме стоял недвижимо, а его суровый взгляд как будто заставил понервничать столпившихся вокруг трона придворных. Их острые взгляды то и дело косились на монголов, молчаливо ожидавших какого-нибудь ответа. Население Сонг до составляло менее шестидесяти тысяч жителей, и город располагал не более чем трехтысячным войском. Правитель, конечно, мог важничать сколько угодно, но Чагатай понимал истинное положение дел. Поэтому, когда ответ наконец-то был дан, он не удивил никого.

– Вы окажете нам честь, генерал, если примете на службу такое число наших юношей, – произнес правитель Корё.

Выражение монаршего лица было печально, но Джелме ответил переводчику словами доброжелательства, которые Чагатай, впрочем, уже не слушал. Его отец велел Джелме возвращаться домой спустя три года походов по восточным землям. Как было бы замечательно вновь увидеть родные холмы, и Чагатай едва сдерживал свое нетерпение. Джелме, кажется, думал, что эта бумага будет иметь какую-то важность, но Чагатай сомневался, что Чингис оценит ее. Хотя бы в этом отец был предсказуем. Хорошо, что Джелме потребовал шелк и дерево твердых пород. Подобные вещи стоило иметь.

Внезапно во дворе снова раздался удар колокола, возвестив об окончании аудиенции. Служанки помогли своему господину подняться и засеменили за его спиной. Как только обстановка слегка разрядилась, Чагатай вздохнул с облегчением и довольно почесал у себя под мышкой. Домой. Джучи с Субудаем тоже скоро прибудут туда. И Чагатаю не терпелось увидеть, как изменился его брат за три года. В свои семнадцать он, должно быть, совсем возмужал, а Субудай, несомненно, хорошо его обучил. Предвкушая грядущие опасности, Чагатай принялся разминать шею руками.

Кобыла Чингиса быстро несла его по открытой равнине. Он отпустил поводья и выпрямился, разрезая телом теплый воздух. Длинные черные волосы развевал степной ветер. Легкая туника без рукавов распахнулась на груди, обнажив густую паутину шрамов. Старые штаны засалились и потемнели, как и мягкие сапоги в стременах. Чингис был без меча, и только лук висел в кожаной сумке у бедра, да небольшой кожаный колчан с ремнем через грудь подскакивал за плечами.

Небо над головой чернело от птиц. Они шумно хлопали крыльями, когда соколы вонзали в них острые когти и несли пойманную добычу хозяину. Вдалеке три тысячи воинов выстроились в кольцо и медленно гнали впереди себя все живое, что попадалось им на пути. Прошло немного времени, и центр кольца уже наполнился сурками, лисами, оленями, крысами, дикими собаками и множеством прочих мелких зверьков. Видя, как земля потемнела от живности, Чингис улыбнулся и обнажил зубы в предвкушении бойни. Заметив оленя, в панике метавшегося в центре круга, Чингис с легкостью сразил его меткой стрелой, вонзившейся глубоко под лопатку. Брыкаясь, олень рухнул, а Чингис обернулся и посмотрел на своего брата Хачиуна в надежде, что тот видел удачный выстрел.

Облавная охота давала мало возможностей для развлечения, зато помогала накормить много народу, когда у племени заканчивалось мясо. И все же Чингис любил ее, выделяя места внутри круга тем, кого хотел уважить и наградить. Как и Хачиун, Арслан, самый преданный хану человек, тоже был там. В свои шестьдесят кузнец был строен, точно лезвие ножа, и пока еще неплохо сидел в седле. На глазах у Чингиса он сбил голубя, когда тот пролетал над его головой.

Вот пред очами Чингиса пронесся борец Толуй, свесившись с седла за испуганно мелькнувшим в траве жирным сурком. Но тут из зарослей высокой травы появился волк. Лошадь Толуя резко шарахнулась в сторону, едва не сбросив седока. День удался на славу. Круг смыкался плотнее, и в самом его центре сотня наиболее толковых и ценных командиров сновала взад и вперед по кишащей зверьем земле. Животные сбились в такую плотную массу, что скорее погибали под копытами лошадей, чем от стрел. Кольцо сжималось до тех пор, пока воины не сошлись плечом к плечу, а довольные собой охотники не истратили весь запас своих колчанов.

Приметив в траве еще одного волка, Чингис ударил пятками лошадь и пустился в погоню за удирающим зверем. Чингис уже готов был пустить стрелу, когда увидел Хачиуна. Тот тоже гнался за хищником, но потом развернул коня, уступив выстрел брату, и довольный Чингис завершил дело. Братьям было около сорока, оба крепки и в прекрасной форме. После сбора войск они возглавят поход в новые земли, и Чингис уже предвкушал победу.

Из цзиньской столицы он вернулся усталым и разбитым болезнью. Почти год ушел на поправку здоровья и восстановление сил, но теперь прежняя слабость стала только воспоминанием. К концу лета Чингис уже почувствовал былую силу, а вместе с ней и желание сокрушить тех, кто дерзнул лишить жизни его людей. Лишь бы враг оказался смелым и сильным, предоставил ему возможность до конца насладиться местью.

Чингис протянул руку за новой стрелой, но колчан опустел, и он вздохнул. Скоро сюда прибегут юноши и девушки с молотками и ножами в руках, чтобы довершить охоту и начать готовить туши животных для великого пира.

Хану доложили, что войска Хасара и Субудая в двух днях пути. Как только они вернутся, их будут чествовать рисовой водкой и черным араком. Еще Чингису не терпелось увидеть, как выросли и повзрослели его сыновья за годы разлуки. Такой сладостной казалась сейчас мысль о военных походах и завоевании новых земель вместе с Чагатаем и Угэдэем, чтобы и они смогли стать настоящими ханами. Чингис знал, что Джучи тоже вернется, но воспоминания о нем бередили старую рану, и ему не хотелось думать об этом. Он был вполне счастлив в годы мирной жизни с женами и подрастающими детьми, но верил, что Отец-небо создал его для некой иной цели, и наименее вероятно, чтобы предназначением этим была тихая жизнь в то время, когда весь мир спит.

Чингис подъехал к Хачиуну в тот момент, когда брат похлопывал Арслана по плечу. Земля между ними была залита кровью и завалена мехом, и мальчишки крутились едва ли не под копытами лошадей, перекрикиваясь и подзывая друг друга восторженными голосами.

– Видели, какого волка я завалил? – сказал обоим Чингис. – Две стрелы ушли только на то, чтобы его остановить.

– Отличный выстрел, – ответил Хачиун, светясь от пота на лице.

В это мгновение тощий мальчонка оказался так близко от стремени Хачиуна, что тот наклонился, чтобы шлепнуть его по спине, но мальчик упал и распластался на земле, вызвав всеобщий смех.

Арслан улыбнулся, умиленный тем, как мальчик, встав на ноги, злобно взглянул на ханского брата и пустился бежать.

– Совсем еще дети, это нынешнее поколение, – сказал он. – Я почти не помню, каким был в его годы.

Чингис кивнул. Детям племен больше не будет ведом страх преследования, который познал он и его братья. Слушая их смех и звонкие голоса, он только дивился тому, чего достиг. Лишь немногие пастухи водили еще стада в долинах и на холмах его родной земли. Всех остальных он собрал в единый народ под началом одного человека и Отца-неба. Возможно, поэтому и был он достоин вызова, брошенного ему племенами пустыни. Мужчина без врагов становится мягкотелым и быстро жиреет. Нация вырождается. При этой мысли Чингис улыбнулся. Врагов по всему миру хватало, и он благодарил небо за то, что их были миллионы. Лучшего способа прожить жизнь он не представлял, а впереди его ждали счастливые годы.

Арслан заговорил снова, но голос его стал серьезнее.

– Уже многие месяцы, повелитель, я думаю оставить ратные дела. Пришло мое время. Я уже слишком стар для нового зимнего похода и, возможно, стал чересчур осторожен. Войскам нужен кто-нибудь помоложе и посмелее.

– Тебе еще жить да жить, – так же серьезно возразил Хачиун.

Арслан покачал головой и взглянул на Чингиса, ожидая его ответа на свои слова.

– Я дождусь, пока вернется мой сын Джелме, но больше не хочу покидать родные края. Я верен тебе, Чингис, и не нарушу клятвы. Если скажешь, я сяду в седло и буду скакать, пока не упаду. – Арслан замолчал. Он говорил о смерти. Ни один воин не мог упасть из седла, пока был жив. Лишь убедившись, что хан не сомневается в его преданности, он заговорил снова: – Никто не может скакать по степям вечно. Мои ноги и плечи болят, руки немеют при первом дуновении холода. Может быть, годы работы с металлом дают о себе знать. Кто знает?

Поджав губы, Чингис медленно подвел свою кобылу ближе к старому командиру, чтобы крепко пожать его плечо.

– Ты был со мной с первого дня, – сочувственно сказал он. – Никто не служил мне лучше тебя. Если хочешь прожить остаток лет в покое, я освобождаю тебя от твоей клятвы.

С видимым облегчением Арслан склонил голову.

– Благодарю тебя, мой повелитель, – ответил он. Видно было, что его переполняют эмоции. – Я знал тебя, когда ты был одинок и враги преследовали тебя. Я увидел в тебе силу и посвятил тебе жизнь. Я знал, что этот день придет, и подготовил себе замену. Решать тебе. Но я советую назначить Зургадая командиром тумена вместо меня.

– Никто не сможет заменить тебя, – решительно ответил Чингис. – Но я уважаю твой выбор и мудрость. Я знаю этого Зургадая. Его прозвали Джебе, или Стрела.

– Это так, – подтвердил Арслан, слегка скривившись. – В первый раз ты встретил его много лет назад, когда мы воевали с племенем бесуд. Он убил твою лошадь.

– Я вспомнил его! – неожиданно воскликнул Чингис. – Клянусь, он ловко стрелял. Кажется, с трехсот шагов? Помню, я чуть было не расшиб себе голову.

– Он слегка сдал, государь, но не намного. Он хранит тебе верность с тех самых пор, как ты пощадил его жизнь.

– Передай ему свою пайцзу и пригласи в мою юрту для совещаний, – кивнул Чингис. – Мы устроим праздник в твою честь. Сказители сложат о тебе песню и исполнят ее Отцу-небу, и все воины услышат, что великий человек покидает свой пост. – Чингис задумался на мгновение, и Арслан покрылся гордым багрянцем. – Ты получишь тысячу коней из моего табуна и двенадцать женщин, чтобы прислуживали твоей жене. Я пришлю троих молодцев охранять твою старость. Ты не останешься в одиночестве. Я дам столько овец и коз, что ты сможешь запастись жиром на сто лет вперед.

Арслан слез с коня и прикоснулся лбом к сапогу Чингиса.

– Это большая честь для меня, повелитель. Но мне надо совсем немного. С твоего позволения я возьму жену и малое стадо коз и лошадей для разведения. Вместе мы найдем себе тихое место возле реки. На холмах больше не осталось воров, но, если кто-то объявится, мои лук и меч могут еще поговорить с ним вместо меня. – Арслан с улыбкой взглянул на человека, который у него на глазах превратился из мальчика в завоевателя государств. – Может, я еще построю маленькую кузницу и выкую свой последний меч, который унесу с собой в могилу. В моих ушах по-прежнему стучит молот, и теперь я спокоен.

Глядя на человека, который стал для него вторым отцом, Чингис почувствовал, как слезы навернулись у него на глаза. Он тоже соскочил с лошади и быстро обнял Арслана, заставив замолчать шумевших вокруг детей.

– Чудесная мечта, старик.

Земли в долине Орхона казались самыми зелеными на всем белом свете. Сама же река была широка и прозрачна. Субудай и Хасар наконец вернулись, и теперь надо было содержать двести тысяч мужчин и женщин да еще вдвое большее число лошадей. Под правящей дланью хана население росло, и где-нибудь обязательно слышался детский крик. После возвращения из Китая Чингис кочевал на Орхоне почти постоянно, отказавшись от берегов Авраги. Конечно, Аврага навсегда осталась священным местом рождения нации, однако ее долина была засушливой и плоской. Здесь же, на Орхоне, водопад вспенивал и разбивал воду белыми брызгами, вдоволь снабжая питьем табуны лошадей и стада овец. Поправляя здоровье и набираясь сил, Чингис не раз плавал в его глубоких заводях.

Первым вернулся Хасар. По прибытии он немедленно встретился с братьями, чтобы обнять их всех: Чингиса, Хачиуна и даже Тэмуге, который больше не участвовал в походах, а занимался внутренними делами и улаживал споры между родами. Вместе с Хасаром вернулся и Угэдэй. Мальчику исполнилось только тринадцать лет, но он имел мускулистое тело, длинные руки и ноги, и можно было надеяться, что ростом мальчик пошел в отца. В резких чертах лица Угэдэя братья находили сходство с мальчишкой, благодаря которому они, изгнанные и покинутые всеми, остались в живых, избежав голодной смерти. Слегка подталкивая Угэдэя в затылок, Хасар с гордым видом подвел его к отцу.

– А он неплохо обращается с луком и мечом, братец, – сказал Хасар, подняв бурдюк черного арака, и направил струю крепкого напитка себе в рот.

Радостный крик жены Чингиса Бортэ донесся из ханской юрты, и стало ясно, что Угэдэй сейчас будет окружен женщинами.

– Ты вырос, У гэдэй, – смущенно сказал Чингис. – Вечером расскажешь о своих странствиях.

Стараясь не выдать своего возбуждения, Угэдэй напряг лицо и учтиво поклонился отцу. Три года вдали от дома – большой срок, но Чингис радовался тому, что юный воин вернулся. У него были те же желтые глаза, как у отца, и Чингис оценил его твердость и невозмутимость. Хан не обнял сына, чтобы проверить крепость и силу его тела, решив не делать этого на виду у многочисленных воинов. Ведь день, когда Угэдэй поведет их за собой в бой, когда-нибудь обязательно наступит.

– Ты уже достаточно взрослый и, наверное, начал пить? – спросил Чингис, приподняв в руке бурдюк.

Когда мальчик кивнул, отец бросил ему бурдюк, и Угэдэй ловко поймал его под громкие возгласы и веселые взгляды толпы. А когда в шатер вошла мать и обвила ребенка руками, он сохранял твердость, стараясь показать отцу, что он уже не маленький мальчик и не растает в объятиях матери. Но Бортэ едва ли обращала на это внимание. Лаская лицо мальчика обеими ладонями, она рыдала по случаю его благополучного возвращения.

– Оставь его, Бортэ, – пробурчал Чингис жене, стоя у нее за плечом. – Он достаточно взрослый, чтобы воевать вместе с отцом.

Но женщина не обратила внимания на его слова, и Чингис только тихо вздохнул и немного смягчился.

Когда великий хан увидел Субудая, едущего прямо к нему через многолюдную толпу на равнине, в груди больно заныло. Вместе с полководцем вернулся Джучи. Оба мужчины спешились, и вместе с полководцем Джучи направился к хану уверенным шагом прирожденного воина. Чингис обратил на это внимание. Как заметил и то, что сын был уже на дюйм выше отца. И только карие глаза по-прежнему напоминали о том, что отцом Джучи мог быть другой человек. Чингис не знал, как будет общаться с сыном, потому, игнорируя юношу, инстинктивно обратился к Субудаю:

– Надеюсь, ты вернулся с победой?

Субудай ответил с довольной усмешкой:

– Я видел много чудес, мой господин. И продвинулся бы еще дальше на север, если бы не твой приказ возвращаться назад. Значит, война?

Печаль легла на лицо Чингиса, но он лишь покачал головой.

– Об этом потом, Субудай. Врагов на ваш век еще хватит, но мой верный Арслан покидает меня. Как только вернется Джелме, мы устроим пир в честь моего старого друга.

Услышав новость, Субудай выразил сожаление:

– Я многим ему обязан, повелитель. В моем войске есть отличный поэт. Могу ли я предложить его услуги?

– Десяток моих поэтов и сказителей, как тигры, сошлись в поединке за честь сложить песнь о кузнеце-полководце. Твой человек тоже может присоединиться к ним, – ухмыльнулся Чингис.

Говоря с Субудаем, хан почувствовал, что Бортэ наблюдает за сыном. Она как будто ждала, пока ее первенцу окажут хотя бы немного публичного признания, прежде чем позвать его в дом. Наступило молчание, и Чингис наконец повернулся к Джучи. Как же трудно было держать себя в руках под этим пронзительным и дерзким взором его карих глаз. В монгольских станах уже давно никто не смел так смотреть на хана. И Чингис слышал, как сильно колотится сердце, словно перед ним стоял сейчас враг.

– Рад видеть тебя в добром здравии, отец, – начал Джучи голосом более низким, чем ожидал хан. – Перед моим уходом ты был еще слаб от яда убийцы.

Чингис заметил, как дрогнула рука Субудая, будто он хотел поднять ее и подать Джучи предупредительный знак. Полководец, казалось, был мудрее своего воспитанника. Однако юноша держался перед отцом уверенно, как если бы был рожден в законном браке и дома его ожидал радушный прием.

– Похоже, я не из тех, кого можно легко убить, – добродушно ответил хан. – Добро пожаловать в мой дом, Джучи.

Юноша не двинулся с места, ведь оказанное ему отцом гостеприимство, подобающее лишь рядовому солдату, слегка напоминало насмешку. Чингис не сказал этих слов ни Субудаю, ни Хасару – для друзей такие слова не нужны.

– Ты оказываешь мне честь, мой господин, – поблагодарил Джучи, склоняя голову, чтобы отец не увидел гнева в его глазах.

Взвешивая слова молодого человека, Чингис задумчиво кивал головой. Тем временем Джучи уже взял в ладони руки матери, склонив к ней бледное, напряженное лицо. Хотя глаза Бортэ наполнились слезами радости, с Джучи она вела себя сдержаннее, чем с Угэдэем. В такой обстановке мать не посмела обнять своего высокого юного воина. Прежде чем Чингис успел заговорить снова, Джучи повернулся к младшему брату, и все напряжение моментально схлынуло прочь.

– Вот ты где, молодой человек, – произнес Джучи.

Угэдэй хитро улыбнулся и бросился навстречу Джучи, чтобы отвесить ему тумака в плечо и спровоцировать поединок, который вскоре закончился, как только голова Угэдэя оказалась под мышкой старшего брата. Чингис недовольно следил за происходящим, силясь подобрать какую-нибудь колкость, дабы обуздать легкомысленное поведение Джучи. Тем временем старший брат отвел Угэдэя в сторону, невзирая на глухие возражения против того, чтобы надрать ему уши. Впрочем, хан еще не отпускал сына, а потому Чингис уже открыл было рот, чтобы позвать его назад, но тут заговорил Субудай:

– Твой сын хорошо усвоил науку, повелитель. Он командовал тысячей в бою, и мужчины уважают его.

Чингис поморщил лицо, поняв, что упустил нужный момент.

– Не слишком ли быстро ты его научил? – поинтересовался он.

Какой-нибудь малодушный сейчас же признал бы правоту хана, но Субудай, преданный юноше, которого пестовал в течение трех долгих лет, возразил:

– Твой сын быстро научился командовать, повелитель. А главное, он научился вселять в людей веру в победу. Мой поэт сложил о Джучи много стихов, да и воины им довольны. Он способен повести за собой. Лучшей похвалы для него мне не найти.

Чингис направил взгляд туда, где развлекались Джучи с Угэдэем. Вместе они казались моложе и скорее походили на мальчишек, что росли в юрте Чингиса. Он недовольно покачал головой, а когда снова заговорил, надежды Субудая растаяли.

– Дурная кровь может ударить в голову в любую минуту. В бою он может предать. Будь осторожен и не доверяй ему свою жизнь.

Субудай не смел перечить хану, чтобы не нарваться на грубость, хотя и сгорал от желания возразить против несправедливости. В конечном счете он оставил свои возражения при себе и склонил голову.

– Джелме и Чагатай всего в трех днях пути отсюда, – немного повеселев, продолжил Чингис. – Скоро увидишь моего настоящего сына, Субудай, и тогда поймешь, почему я горжусь им. Украсим землю светильниками и будем есть и пить столько, что люди еще долго будут помнить об этом.

– Как прикажешь, повелитель, – ответил Субудай, пряча от хана свое недовольство.

За три года Джучи вырос у него на глазах и стал настоящим мужчиной, таким, который способен вести за собой целые армии. Субудай не видел в нем слабости и знал, что Джучи разбирается в людях. Наблюдая за тем, как хан глядит на старшего сына, Субудай искренне сочувствовал Джучи, словно ощущал боль, которая должна была терзать юношу. Ведь никому не пожелаешь быть отвергнутым собственным отцом. Если бы хан обращался со всеми своими полководцами так же, как он обращался с Джучи, насмешки отца не причиняли бы тому столько боли.

Когда Чингис, Хачиун и Хасар отвернулись, Субудай чуть заметно покачал головой и, приняв снова невозмутимый вид, присоединился к ним, чтобы заняться приготовлениями к празднику. Ждать прибытия Джелме и Чагатая осталось недолго, но Субудай совсем не горел желанием увидеть, как Чингис будет восхвалять своего второго сына, отдавая ему преимущество перед первым.

Джелме не спал. Что-то мешало ему уснуть. В кромешной тьме он привстал и внимательно прислушался. Дымовое отверстие юрты было закрыто, и глаза никак не могли приспособиться к темноте. Лежавшая рядом с ним китаянка шевельнулась, Джелме протянул руку и коснулся ее лица.

– Тихо, – прошептал он.

Джелме хорошо знал звуки ночного лагеря: и ржание лошадей, и смех, и ночную капель, что так навевала сон. Знал во всех мелочах, как сопят и храпят его люди. Но какая-то часть его, как у дикого пса, всегда была начеку. Джелме имел достаточно опыта за плечами, чтобы не отмахнуться от жгучего чувства опасности, как от дурного сна. Тихонько отбросив меховое покрывало, он, в одних старых штанах и с голой грудью, поднялся с постели.

Хотя едва слышимый звук шел издалека, определенно это трубил дозорный. Как только его сигнал стих, Джелме схватил меч, подвешенный к центральному столбу юрты. Натянув сапоги и накинув на плечи халат, полководец выскочил в ночную мглу.

Лагерь уже начал просыпаться. Ворча спросонья и пощелкивая языком своим скакунам, воины садились в седла. До стана Чингиса оставался всего день пути, и Джелме мог только гадать, что за сумасшедший отважился бы скакать ночью, рискуя ногами драгоценных лошадей. Попадись на пути всего одна норка сурка – и у коня сломана передняя нога. Джелме и представить не мог, чтобы на этих безлюдных равнинах оказались враги. Он не знал никого, кто осмелился бы напасть на него здесь. И все же на всякий случай готовился отразить нападение, не желая оказаться застигнутым врасплох в собственном лагере.

К юрте Джелме подбежал по темной траве Чагатай. Его неровная поступь выдавала количество выпитого накануне арака. Когда вокруг юрты зажглись светильники, ослепленный, юноша сощурил глаза, но Джелме не проявил ни малейшего снисхождения. Ведь воин всегда должен быть готов вскочить на коня и скакать, и недомогание ханского сына мало интересовало сейчас Джелме.

– Возьмешь сотню, Чагатай, – велел он, не скрывая своего недовольства. – Прочешешь местность вокруг: нет ли кого. Кажется, мы тут не одни.

Наследник хана быстро зашагал назад, на ходу свистом собирая своих командиров. Джелме подзывал подчиненных и быстро отдавал приказы. Дозорные дали ему не много времени, и он не тратил попусту ни минуты. Отряды собирались один за другим, никто не сидел без дела. Мужчины готовили оружие к бою, женщины и дети собирали вещи и грузили их на телеги. Ночь быстро наполнилась лязгом металла и человеческими голосами. Тяжеловооруженная стража проезжала парами по лагерю в поисках врагов или воров.

В центре всего этого круговорота и оживления стоял Джелме. Криков тревоги пока никто не подал, но он услышал далекий вой рога еще раз. В мерцающем зареве шипящих светильников на бараньем жиру слуги подвели к Джелме его жеребца и поднесли полный колчан.

Когда войско было готово, Джелме выступил в ночь. Рядом с ним скакали первые пять тысяч воинов – чистокровных монголов, закаленных в боях. Никто не любил воевать в темноте, ведь, если придется вступить в бой, потерь среди людей и лошадей не миновать. Джелме крепко сжал зубы, впервые за ночь ощутив холод.

Чингис мчался во тьму. Он был сильно пьян и едва держался в седле, крепко упираясь в стремена, чтобы не упасть с лошади. Как того требовал старинный обычай, каждый раз, принимаясь за новый бурдюк арака, он окроплял землю несколькими каплями, которые предназначались духам – хранителям его народа. Еще больше лил хан в пламя праздничного костра, кружась и пританцовывая в клубах сладкого дыма. Несмотря на возлияния, Чингису всякий раз доставалось изрядное количество хмельного напитка, и вскоре он совершенно потерял меру.

Праздник начали справлять два дня назад. Чингис торжественно приветствовал вернувшихся сыновей и военачальников и прилюдно оказал им всяческие почести. И даже вечно печальный и хмурый Джучи повеселел, как только подали большие тарелки добытой во время недавней охоты дичи. Хасар и Угэдэй тоже накинулись на лучшие куски с возгласами удовольствия. За истекшие годы им довелось отведать немало удивительных и необычных блюд, но ни в Корё, ни в Цзинь, где столы ломились от яств, никто не мог принести им хотя бы тарелку кушанья из заплесневелой баранины. Это мясо зарыли в землю прошлой зимой и откопали только теперь, специально к возвращению полководцев. Глаза Хасара намокли от слез, хотя он заявил, что это скорее следствие острого духа протухшего мяса, нежели ностальгия по редкому деликатесу. Конечно, никто ему не поверил, но это не имело значения.

Когда празднество подошло к кульминационной точке, повсюду царил шум и пьяный разгул. Самые крепкие воины потащились по чужим юртам в поисках женщин. Женщины племени были в безопасности, но китайские рабыни и русские пленницы стали легкой добычей. Они громко кричали, но их надрывные крики, заглушенные барабанами и гудением рогов, едва ли кто-нибудь слышал.

На чтение поэм не хватило и дня. Некоторые исполнялись нараспев, как в древние времена, одним певцом двумя тонами одновременно. Другие просто читались вслух всем, кто готов был послушать. Когда же первая ночь пиршества подошла к концу и наступил рассвет, возле костров собрались почти все.

Закончился и второй день праздника, но поэты так и не исполнили свои баллады о подвигах Арслана, дожидаясь приезда его сына. В ту же ночь Чингис сам наполнил чашу старого кузнеца и сказал:

– Арслан, Чагатай и Джелме всего в дне пути отсюда. Поедешь со мной встречать наших детей?

Тот кивнул и скривил рот в пьяной улыбке.

– Я возьму сказителей, чтобы спели им песни о тебе, старик, – с трудом вымолвил Чингис.

Идея показалась ему грандиозной, и он с радостным чувством кликнул своих полководцев. Субудай и Джучи отправились за лошадьми, а Хасар с Угэдэем, спотыкаясь, поковыляли к хану. Угэдэй выглядел немного зеленоватым, но Чингис не обратил внимания даже на то, что от сына веяло кислым запахом рвоты.

Замечательную серую кобылу хана подвел Хачиун.

– Ты с ума сошел, брат! – задорно кричал он. – Кто устраивает скачки ночью? Кто-нибудь упадет.

Чингис показал на темноту, затем махнул своим товарищам.

– А мы не боимся! – заявил он, и вся компания шумно выразила одобрение. – Со мной моя семья и полководцы. Со мной кузнец Арслан и Субудай Храбрый. Пусть земля боится нас, если мы упадем. Мы разверзнем ее нашими стальными черепами! Готовы?

– Я поеду рядом с тобой, брат, – ответил Хачиун, и оба возглавили небольшую колонну всадников.

Впрочем, колонна росла по мере того, как к ней присоединялись другие. Среди них был и шаман Кокэчу, один из немногих, кто выглядел трезвым. Чингис поискал младшего брата Тэмуге, но тот остался стоять на земле, неодобрительно покачивая круглой головой. «Дай черт с ним! – подумал Чингис. – Бесполезный слизняк никогда не умел ездить в седле».

Хан огляделся, посмотрел на свою семью, проверяя, чтобы у всех были полные бурдюки арака и рисового вина. Плохо, если выпивка скоро закончится. Двенадцать певцов тоже присоединились к колонне. Их лица пылали от возбуждения и восторга. Один сказитель не устоял и уже принялся читать первые строки своей поэмы, вызвав негодование хана, который едва удержался, чтобы не скинуть того с коня и не отправить назад.

Звезды проливали на землю немного света, и Чингис мог видеть своих сыновей, братьев и полководцев. Он пребывал в добром расположении духа и даже посмеялся, представив, какая была бы потеха, если б сейчас на пути у этой своры головорезов вдруг оказался бы какой-нибудь незадачливый вор.

– Даю белую кобылу тому, кто доскачет до лагеря Джелме и моего сына Чагатая раньше меня, – объявил хан и затаил дыхание, дожидаясь, когда предложение пройдет по рядам. Ответом его попутчиков стал азартный оскал на их лицах. – Скакать что есть сил, если у вас есть мужество! – прокричал Чингис, дождавшись ответа, потом вонзил пятки в бока любимой кобылы и стремглав понесся по степи.

Остальные помчались за ним. Все, кто оказался рядом с лошадью, покинули лагерь следом за своим ханом. Абыло их, наверное, тысячи две. Никто не раздумывал и не колебался, хотя земля была твердой и падение запросто могло стоить жизни.

Скачка на бешеной скорости по черной земле слегка освежила разум Чингиса, но в области левого глаза больно стучало, отдавая в висок. Он вспомнил, что где-то поблизости текла река. Мысль опустить голову в ледяную воду искушала и не давала покоя.

От веселого настроения не осталось и следа, когда Чингис заметил во мгле движение на фланге. Сердце не успело ударить дважды, а в голове уже пронеслась мысль, что, возможно, он сильно рискует жизнью, не взяв с собой ни знамен, ни барабанов, ни всего прочего, что возвещало бы на всю округу о приближении хана. Затем он снова вонзил пятки в лошадь и с яростным криком направил животное вперед. Должно быть, это люди Джелме окружали его с обеих сторон. Словно умалишенный, Чингис мчался в самый центр линии нападавших, туда, где рассчитывал встретить своего темника.

Хасар и Хачиун скакали чуть позади, а потом Чингис увидел Джучи. Прижавшись всем телом к седлу, он догонял отца, все время подбадривая криками своего скакуна.

Возглавленная самим ханом рваная колонна всадников неслась в направлении передовой линии войска Джелме. Двое упали, когда их лошади споткнулись о невидимое препятствие. Не в силах остановиться, новые всадники налетали и валились на упавших лошадей и людей. Еще трое сломали ногу и были выбиты из седла. Некоторые мужчины вскакивали на ноги и смеялись как ни в чем не бывало, тогда как другим больше не суждено было подняться. Но Чингис ничего этого не замечал, столь сосредоточен он был в тот момент на опасности, исходившей от войска Джелме, и так увлечен скачкой наперегонки с дерзким сыном.

Джучи не предупредил Джелме, смолчал и Чингис. Если сын решил поиграть на нервах взволнованных воинов с натянутым луком в руках, то отец, едва раскрыв рот, смог лишь подавить внезапный хмельной озноб. Чингис мог только скакать.

Джелме не спешил отдавать приказ и вглядывался в темноту. Прежде он распорядился обойти с флангов приближавшуюся колонну всадников, и теперь они неслись прямо в уготованную им ловушку. Хотя в свете звезд трудно было что-либо разглядеть и все они слились в однообразную черную массу, Джелме достаточно было только скомандовать – и дождь стрел в тот же миг обрушился бы на врага.

Он колебался. Впереди, должно быть, мчался Чингис. Кто еще мог поступать так безрассудно? Хотя никаких предупреждений от него никто не слышал. Джелме понимал, что не позволит врагу вклиниться в передовую линию отборного войска. Противника сначала следовало обстрелять из луков.

Вместо этого полководец напрягал зрение, крутил головой то вправо, то влево, пытаясь разглядеть живые тени. Мог ли это быть хан? Джелме готов был поклясться, что слышал пение впереди. В той серой массе, что неслась на него, кто-то пел. В темноте лишь одного полководца освещал свет факела – чтобы заметили и разглядели. Джелме поднял руку, и тысячи луков согнулись как один, готовые к выстрелу.

– По моей команде! – прокричал полководец как можно громче.

Ветер холодил пот на его лице, но Джелме это не волновало. Не у кого было спросить, и сейчас никто не подсказал бы ему, что делать. Решение мог принять только он сам. Взглянув последний раз на приближающихся черных всадников, он напряженно улыбнулся и нервно закачал головой. Он не знал, как поступить.

– Не стрелять! – вдруг прокричал он. – Подпустить ближе! Расширить строй!

Сотники и десятники повторили приказ отрядам. Джелме оставалось только ждать, что произойдет дальше. Либо всадники остановятся, либо будут атаковать. И он ждал, пока серая масса не приблизилась на сотню шагов, очутившись глубоко между флангами. Осталось только пятьдесят шагов, но тени по-прежнему следовали за тем, кто вел их на верную гибель.

Лишь теперь он заметил, что некоторые из них сбавили темп, а с флангов послышались голоса узнавших друг друга друзей и родных. Джелме наконец отбросил сомнения и поблагодарил Отца-небо за то, что предчувствие не подвело. Но, обернувшись назад к передовой линии войска, он только раскрыл рот от неожиданности. Плотная масса всадников вклинилась в передовой отряд с оглушительным шумом. Кони и люди падали друг на друга, воины Джелме вновь натянули луки и взялись за мечи.

– Свет! Принести свет! – крикнул Джелме, и рабы бросились сквозь ряды воинов, чтобы осветить кучу стонущих тел и ржущих, бьющих копытом коней.

Признав посреди всей этой массы Чингиса, Джелме даже чуть побледнел, боясь, что хан оторвет ему голову. Возможно, ему следовало отступить и освободить им путь? Когда хан открыл глаза и выругался, Джелме с облегчением вздохнул. Изрыгая проклятия, Чингис с трудом присел, и Джелме тут же подал знак двум воинам помочь хану встать. Но тот отклонил их помощь.

– Где ты, Джелме? – позвал Чингис, покачивая головой.

Джелме выдвинулся вперед и нервно сглотнул слюну, заметив кровь на лице хана, когда тот провел рукой по подбородку и отошел в сторону.

– Здесь, повелитель, – ответил Джелме, стараясь глядеть прямо.

Он не смел смотреть на других пострадавших, хотя и узнал сердитый голос Хасара, пытавшегося сбросить с себя чье-то бессознательное тело.

Чингис повернулся к Джелме и наконец удостоил его вниманием.

– Скажи-ка, генерал, кто-нибудь доскакал до твоей передовой линии раньше меня?

– Кажется, никто, повелитель, – немного оторопев, ответил темник.

Удовлетворенный ответом, Чингис устало кивнул на тех, кто остался позади него.

– Ночь едва началась, а у меня уже раскалывается голова.

Чингис ухмыльнулся, и Джелме заметил, что у хана не хватает одного зуба с правой стороны. Чингис сплюнул кровавую слюну на траву и строго взглянул на соседнего воина, который едва успел отскочить назад.

– Разводи костры, Джелме. Твой отец где-то здесь. Он приехал со мной, хотя скакал не так быстро, как я. Если Арслан еще жив, мы выпьем за его здоровье рисового вина и арака. Неси все съестное, что у тебя есть.

– Добро пожаловать в мой лагерь, повелитель, – учтиво ответил Джелме.

Поняв, что все прискакавшие навеселе, он расплылся в улыбке. Даже его отец недоверчиво рассмеялся и, стараясь держаться прямо, оперся на своего храброго сына.

– Почему ты не остался? – процедил Джелме уголком рта.

Арслан пожал плечами и покачал головой, сверкая глазами и вспоминая, как все началось.

– А кто бы остался? Он тянет всех нас за собой.

Десятитысячная армия Джелме продолжила пиршество на лоне природы. Даже малолетних детей и тех разбудили и привели посмотреть на великого хана. Чингис вышагивал по лагерю, считая своим долгом погладить малышей по головке, но был взволнован и не находил себе места. Он слышал, как горнисты протрубили отряду Чагатая сигнал возвращаться, и теперь с нетерпением ждал его прибытия. Хан не винил Джелме за проявленную им бдительность, но очень хотел увидеть сына.

Слуги Джелме принесли гостям вина и холодной еды и развели громадные костры, пустив в дело драгоценный корейский лес. Мокрую траву устелили толстыми войлочными покрывалами и одеялами. Чингис, скрестив ноги, занял почетное место и усадил справа от себя старого Арслана. Хачиун, Хасар и Субудай тоже присоединились к ним и присели к костру, передавая друг другу мехи рисового вина. Джучи занял место справа от Хасара, так, чтобы Угэдэй был следующим. Никто из старших как будто не обратил на это внимания, хотя Джучи показалось, что Хачиун видит все. Шаман Кокэчу возблагодарил Отца-небо за успехи Джелме и те богатства, которые он привез из походов. Шаман шел по кругу, громко взывая к духам и расплескивая капли арака. Капли тут же подхватывал ветер, и Джучи почувствовал, как одна капелька вдруг упала ему на лицо и скатилась по подбородку.

Когда Кокэчу присел к огню, в дело вступили музыканты. Под ритмичный бой барабанов и удары бубна сказители затянули протяжные песни. В зареве костров мужчины и женщины пели, рассказывали предания и танцевали до седьмого пота. И все, кто пришел с Джелме, были счастливы почтить великого хана.

У костра было жарко, и Джучи чувствовал этот жар, идущий из самого сердца красно-желтого пекла, на своем лице. Джучи смотрел на полководцев отца, и на мгновение их с Хачиуном взгляды пересеклись. Юноша отвел глаза, но знал, что дядя с интересом следит за ним. Несмотря на короткий контакт, их взгляды сказали друг другу о многом. Ведь глаза, как известно, зеркало души.

Чагатай прибыл под аккомпанемент ликующих криков воинов своего джагуна. Джелме был доволен, что хорошая встряска в седле и степной ветер вывели его воспитанника из хмельного ступора. Второй сын Чингиса лихо спрыгнул на землю со своего скакуна. Юноша казался таким сильным, таким полным жизни. Чингис поднялся, чтобы поприветствовать его, и, когда отец взял сына за руку и похлопал его по спине, воины одобрительно зашумели.

– Ты вырос таким большим, мой мальчик, – сказал Чингис.

От пьянки его глаза остекленели, лицо опухло. Чагатай низко поклонился отцу, явив образец послушного сына.

Пожимая руки товарищам отца и похлопывая их по спине, Чагатай проявлял сдержанность и не давал волю чувствам. К нарастающему неудовольствию Джучи, его брат неплохо держался: шагал, выпрямив спину, и улыбался, сверкая белыми зубами. Гладкая кожа пятнадцатилетнего юноши еще не была изуродована ни многочисленными шрамами, ни болезнью. Чингис глядел на сына с нескрываемой гордостью. Видя, с каким восторгом отец усадил Чагатая возле себя, Джучи благодарил Отца-небо за то, что мог спрятать свой гнев за языками высокого пламени костра. Чагатай поприветствовал Джучи только коротким, холодным взглядом. Несмотря на три года разлуки, он даже не потрудился найти для старшего брата хотя бы несколько теплых слов. Внешне Джучи оставался спокоен, но одному небу было известно, какая лютая злоба пробудилась в нем от этого взгляда. И на миг ему вдруг захотелось просто встать, растолкать этих напившихся дурней да повалить одним ударом Чагатая на землю. Джучи представил себе этот удар и ощутил, как мышцы плеч наполнились силой и заиграли. Но Субудай научил его терпению. Когда Чингис наполнял чашу Чагатая вином, Джучи смеялся вместе со всеми, мечтая при этом о братоубийстве.

К рассвету поэт Субудая дошел лишь до середины сказания о битве в Барсучьей Пасти, где Арслан разгромил бесчисленное войско цзиньцев. Под взглядами Чингиса и его полководцев поэт повествовал о подвигах Арслана правдивее, чем обычно. Тогда, на горном перевале на пути к Яньцзину, все сражались геройски. И все вспоминали теперь те жестокие дни с гордостью и волнением в крови, смешанной пополам с вином. Никто, кроме этих отважных героев, не смог бы понять, что значит стоять плечом к плечу против армии императора и видеть ее унижение. Битва при Барсучьей Пасти стала для них мостиком в новый мир – мир могущества и опасностей. Они прошли на восток, и Яньцзин пал.

Первые лучи солнца обагрили силуэты нескольких тысяч всадников, с женщинами и детьми в седле, покинувших длинным потоком ханский лагерь на Орхоне, чтобы послушать предания об Арслане. И когда взошло солнце, поэмы и сказания слышались отовсюду, шаманы и поэты до хрипоты повторяли их вновь и вновь.

Чингис и не подозревал, сколько народу соберется послушать о подвигах минувших дней, но люди все приходили и приходили. Даже те, кто не переставал пить хмельное и набивать рот жирной бараниной и козлятиной, были без остатка поглощены представлением. Услышав снова историю о том, как Арслан спас когда-то Чингиса, вызволив его из волчьей ямы, хан припомнил имена тех, о ком не вспоминал уже много лет. Арслан первым принес ему клятву верности, обещав коней, юрты, соль и свою жизнь в ту пору, когда у Чингиса не было никого, кроме несчастной матери, голодной сестры да непослушных братьев. Поступок Арслана стал небывалым актом доверия, и Чингис трогательно вспоминал великие перемены, участником и очевидцем которых был этот старик. И все, кто слышал теперь правдивую повесть о жизни героя, никогда не забудут, что значил для них этот человек и дела его рук.

Наконец сказители замолчали, чтобы передохнуть и восстановить охрипшее горло к вечернему представлению. К тому времени уже стало ясно, что к ночи здесь соберется весь монгольский народ.

Чингис не планировал чествовать своего первого полководца в этом пустынном месте. Река текла далеко отсюда, почва была сухой и каменистой, и травы для коней не хватало. Но именно отсутствие постоянных поселений и давало повод для утешения. В конце концов, его народу не следовало привыкать к роскоши и удобствам, подумалось хану, когда он мочился на голую землю. Суровые условия обитания делали их сильнее по сравнению с теми, кто жил в городах.

Внезапно размышления хана прервались громкими возгласами удивления и веселья. Поблизости, точно гудящий рой пчел, собралась шумная ватага воинов. Приглядевшись, Чингис заметил там Чагатая. Тот влез на телегу, чтобы быть в центре внимания. Потом раздался громкий, душераздирающий рев, от которого бежал мороз по коже, и толпа зевак замерла. Насупив брови, Чингис взялся за рукоять меча и зашагал сквозь толпу. Заметив хана, собравшиеся уступали ему дорогу в страхе лишиться руки или головы.

Монгольские полководцы столпились вокруг железной клетки на телеге, но Чингиса не интересовали ни полководцы, ни Чагатай, который стоял с гордым видом владельца клетки. В тот момент его интересовал только зверь за железными прутьями – кошка небывалых размеров. Чингис лишь изумленно покачивал головой, прищуривая один глаз из-за боли, что причиняли выбитый зуб и похмелье. Чтобы заглушить эту боль, хан распорядился взмахом руки подать арака и промочил горло. Но и после этого он не мог оторвать глаз от зверя, что расхаживал взад и вперед по клетке, злобно рыча и выставляя напоказ кривые белые клыки. О полосатом оранжево-черном тигре хан слышал и раньше, но видел его впервые. Огромные челюсти зверя, глухие удары хвоста завораживали, побуждая сердце усиленно биться. В его желтых глазах виделся грозный вызов, внушающий благоговейный трепет.

– Ну, чем не подарок для хана? – спросил Чагатай.

Достаточно было одного короткого взгляда Чингиса, чтобы самоуверенность Чагатая убавилась наполовину. Толпа замерла в ожидании реакции хана. Джелме явно почувствовал себя неловко, и Чингис кивнул ему с пониманием.

– В жизни не видал подобного зверя, Джелме. Как тебе удалось его изловить?

– Это дар правителя Корё тебе, повелитель. Его поймали еще детенышем, но приручить так и не смогли. Мне говорили, что он способен догнать человека, даже если тот будет на лошади, а потом убить и лошадь, и всадника.

Чингис приблизился к самой клетке и заглянул тигру в глаза. Их взгляды встретились, и зверь совершенно внезапно рванулся вперед, расшатав клетку своим огромным весом. Слишком пьяный, чтобы успеть отскочить, Чингис почувствовал, как лапа тигра коснулась его предплечья, принеся острую боль. Едва сознавая, что произошло, Чингис взглянул на кровоточащую рану на руке. Одного прикосновения когтя хватило, чтобы сделать глубокий порез.

– Ну и скорость… – удивился он. – Даже змеи иногда атакуют медленнее. И это при таких размерах! Готов поверить, что он и впрямь может убить и лошадь, и человека. Эти челюсти легко проломят башку.

Чингис не совсем ровно стоял на ногах, покачиваясь из стороны в сторону, но никто не посмел заговорить о ране, боясь пристыдить хана.

– В Корё есть такие воины, которые занимаются ловлей тигров, – сказал Чагатай уже менее уверенно, – но они действуют группами и пользуются луками, копьями и сетями.

Пока он говорил, его взгляд случайно упал на Джучи, и Чагатай задумался. Как и отец, Джучи был очарован зверем и стоял у самой клетки.

– Осторожней, Джучи, – громко предупредил его Чагатай. – Он и тебя может подрать.

Джучи сердито насупил брови. Он хотел возразить, но передумал, не желая хвастаться быстротой реакции в присутствии истекавшего кровью отца.

– А ты охотился в Корё на тигров? – вместо этого спросил Джучи.

– В столице Корё тигров нет, – пожал плечами Чагатай и замолчал. Под буравящим взглядом Джучи говорить было трудно. – Я поохотился бы, если б увидел там хоть одного.

– Вряд ли, – ответил Джучи, хмуря брови. – Что-то я сомневаюсь, чтобы Джелме стал рисковать жизнью мальчишки. Вон чудище какое.

В толпе раздался смешок, и лицо Чагатая налилось злостью. Всего несколько мгновений назад он владел толпой, но отец, а потом брат отняли у него эту власть. Теперь надо было защитить оскорбленное достоинство. В пятнадцать лет юноша, естественно, вел себя агрессивно и готов был накинуться на любого, кто бросал ему вызов.

– Джучи, думаешь, что ты сможешь сразиться с тигром? Я много дал бы, чтобы посмотреть на это.

Джелме едва успел раскрыть рот, чтобы прекратить спор, но Джучи было уже не остановить.

– Твои условия, брат, – сказал он. – Я преподам твоей кошке урок вежливости. Как-никак киска ранила моего отца.

– Это пьяная глупость, – вставил слово Джелме.

– Отчего же, пускай попробует, – быстро ответил Чагатай. – Ставлю сто повозок из моей доли корейской дани. Слоновая кость, металл, золото, дерево. – Юноша махнул рукой, словно все это сущий пустяк. – Если прикончишь тигра, все это добро – твое.

– Ты встанешь передо мной на колени на глазах у всего народа, – выставил свое условие Джучи.

Ярость переполняла его, доводя до безрассудства. Глаза пылали злобой на Чагатая, но юноша только глумливо хихикнул в ответ:

– За это тебе придется сделать больше, чем убить тигра, братишка. За это тебе придется стать ханом. Или даже больше того.

Джучи схватился за рукоять меча и обнажил бы клинок, если бы Джелме не взял юношу за запястье.

– Вы что, собираетесь драться как дети на глазах у людей? Да еще во время праздника в честь моего отца? Этот тигр – дар правителя Корё хану. И только он может решать, что с ним делать.

Глаза Джелме горели от гнева, и Чагатай потупил взор, тотчас присмирев. За годы обучения он прошел через суровые наказания и не раз выслушивал строгие нотации полководца. Привычка подчиняться усвоилась им хорошо.

Выслушав разговор сыновей, Чингис наконец заговорил:

– Я принимаю этот дар.

Желтые очи хана, казалось, были точно того же цвета, что и глаза рычащей за их спинами громадной кошки. Братья склонили головы, пока отец не дал волю рукам. Когда хан был пьян, то легко мог ударить за один только взгляд.

– Тяжеловооруженные воины могут встать в круг, – подумав, продолжил Чингис, – пусть держат мечи и копья острием внутрь круга. И тогда пусть кто-нибудь сразится со зверем, если захочет.

– Тигры – самые опасные животные из всех, что я видел, – с напряжением в голосе добавил Джелме. – Вокруг женщины и дети… – Он запнулся, встав перед выбором между необходимостью повиноваться и безрассудством, которое, как казалось, замыслил Чингис.

– Тогда отправь детей и женщин назад, генерал, – ответил Чингис, пожимая плечами.

Воспитание Джелме не позволяло ему вступить в пререкания, и он смирился перед неизбежностью. Чагатай тоже не осмелился поднять на него глаза.

– Слушаюсь, мой господин. Мои люди свяжут тяжелые доски в кольцо, а доски можно подпереть катапультами.

Чингис кивнул, не вникая в детали решения поставленной задачи, и повернулся к Джучи. Доведенный своей несдержанностью и гордыней до отчаяния, тот стоял недвижим. Даже Чагатай, похоже, был сильно напуган и теперь имел вид провинившегося ребенка. Решения принимал Чингис, остальные – их выполняли.

– Убьешь этого зверя – и тогда твой брат, возможно, преклонит пред тобой колени, – спокойно произнес Чингис. – Люди будут смотреть на тебя, мальчик. Может быть, они увидят в тебе хана?

– Или труп, или и то и другое, – ответил Джучи без колебаний.

Он не мог отступить, зная, что отец и Чагатай ждут от него проявления слабости. Джучи поднял глаза на тигра и понял, что большая кошка выйдет победителем из этой схватки, только его это почему-то мало заботило. В семнадцать лет он мог не задумываясь поставить на кон даже собственную жизнь. Сделав глубокий вздох, он пожал плечами.

– Я готов, – ответил Джучи.

– Тогда сделайте круг и поставьте клетку внутрь, – распорядился Чингис.

Джелме отправил своих людей за досками и веревками, а Джучи знаком подозвал Чагатая. Не придя еще в себя окончательно, младший брат все же легко соскочил на землю. От прыжка телега с клеткой качнулась, и в тот же миг раздалось рычание, от которого по коже побежали мурашки.

– Для схватки с тигром мне понадобится хороший меч, – сказал Джучи брату. – Твой меч.

Силясь скрыть свой триумф, Чагатай сощурил глаза. Джучи не сможет устоять против тигра. Чагатаю было известно, что корейцы ходят на тигра не менее чем ввосьмером, и то это были специально обученные ловцы. Он смотрел сейчас в глаза мертвецу и с трудом верил такой удаче. Поддавшись внезапному порыву, Чагатай снял с ремня меч, что подарил ему отец три года назад, и протянул брату. Лишившись клинка, Чагатай испытал чувство потери, но сердце его ликовало.

– Меч снова станет моим, когда эта зверюга отгрызет тебе башку, – произнес Чагатай тихо-тихо, чтобы больше никто не услышал.

– Посмотрим, – ответил Джучи.

Не удержавшись, он снова взглянул на животное в клетке. Заметив направление его взгляда, Чагатай рассмеялся.

– Джучи, я тебя обманул. Никогда не признаю ханом внебрачного полукровку, – заявил Чагатай и ушел, чувствуя на спине полный ненависти взгляд старшего брата.

На закате место для поединка было готово. Под бдительным взором Джелме на траве установили мощные буковые и дубовые доски, крепко связанные веревками, и подперли их со всех сторон платформами катапульт. Получившаяся таким образом арена составляла сорок шагов в поперечнике, но не имела ни входа, ни выхода. Джучи должен был перелезть через ограду и открыть клетку самостоятельно.

По приказу Джелме по всему периметру круга зажгли масляные светильники, и собравшийся люд облепил со всех сторон ограждение, подойдя к нему как можно ближе. Поначалу казалось, что увидеть схватку со зверем смогут лишь те, кто влезет на ограждение, но Чингису хотелось, чтобы зрелище видели все, поэтому Джелме придвинул телеги и установил на них сосновые лестницы, прочно скрепив их наподобие пирамид. Словно муравьи, люди лезли на эти башни, и время от времени какой-нибудь пьяный увалень падал с них на головы тех, кто стоял внизу такой плотной массой, что земля скрылась из виду.

Лучшие места у арены заняли Чингис и его полководцы. К исходу третьего дня празднований они были сильно пьяны, и паче всех, почти до беспамятства, напился сам хан. Весь день прошел в чествовании Арслана, монголы много пили за его здоровье и желали старому воину долгих лет. И все же молва о поединке ханского сына с невиданным зверем давно разнеслась по их стану, и все были возбуждены близостью смерти. С последней повозкой из улуса на Орхоне прибыл Тэмуге. Он и принял большую часть ставок, сделанных воинами на сроки поединка. Ставить на Джучи никто не решился. Никто не верил, что он победит в этой схватке с полосатым кошмаром, который хлещет хвостом и пожирает одним только взглядом.

Когда опустилась ночь, единственным светлым пятном на черной равнине была эта арена, точно золотое окно, окруженное всем монгольским народом. Без лишних распоряжений мальчики барабанщики начали отбивать военные ритмы. С обеда Джучи отдыхал в юрте Джелме, и теперь народ с нетерпением ждал появления ханского сына.

Джучи с мечом отца на коленях сидел на низкой постели, а Джелме стоял перед ним. Джучи был одет в тяжелые доспехи, подаренные ему Субудаем. Железная чешуя толщиной в палец, нашитая поверх туники из толстой ткани, закрывала тело юноши от шеи до самых колен. Юрту наполнял кисловатый запах пота.

– Они зовут тебя, – сказал Джелме.

– Слышу, – натянуто повторил Джучи.

– Я не могу запретить тебе. Ты должен идти, – ответил Джелме. Он хотел было положить руку на плечо юноши, но не смог. Рука поднялась и опустилась. Полководец вздохнул. – Могу лишь сказать, что вся эта затея – полное безрассудство и глупость. Если бы я знал, что из этого выйдет, то еще в Корё отпустил бы кошку в лес.

– Все решено, – промычал Джучи. Он поднял глаза на Джелме и горько улыбнулся: – Сейчас мне нужно встать и прикончить зверя, кажется так?

Джелме сдержанно улыбнулся. Шум снаружи сделался громче, и уже было слышно, как люди все снова и снова повторяют имя Джучи. Это был момент его славы, но Джелме понимал, что мальчик не доживет до утра. Пока строили ограждение, клетку спустили на землю, и полководец внимательно рассмотрел ее обитателя и оценил мощь его мускулов. Животное, которое гораздо быстрее и вчетверо тяжелее человека, невозможно остановить. Джелме оставил предчувствие при себе, а Джучи тем временем поднялся и размял плечи. Первенец хана унаследовал молниеносную реакцию отца, но этого было мало. Военачальнику не позволено истолковывать приказы хана по-своему, но хорошо усвоенная привычка покорности теперь тяготила Джелме как никогда. Он доставил тигра своему господину, но не мог просто взять и отправить мальчишку на смерть. По лицу юноши скатилась крупная градина пота, и Джелме снова заговорил. Только на этот раз его голос звучал чуть громче шепота.

– Я возьму хороший лук и поднимусь на стену. Если упадешь, постарайся продержаться, и я убью его.

В глазах юноши мелькнул проблеск надежды. Но Джелме припомнил единственный случай, когда ему довелось побывать на тигровой охоте. Это было в Корё. В тот раз тигр, даже пораженный стрелой в самое сердце, сумел достать и выпотрошить опытного ловца.

– Ты не должен показывать страх, – тихо сказал Джелме. – Если тебе суждено сегодня расстаться с жизнью, умри достойно. В честь твоего отца.

Джучи ответил ему неистовым взглядом.

– Если от меня зависит его честь, значит, он слабее, чем я представлял, – отрезал Джучи.

– Все люди смертны, – спокойно продолжал Джелме, игнорируя дерзость. – Неважно, когда это случится: сегодня, в будущем году или через много десятков лет, когда ты будешь дряхлым, беззубым старцем. Следует думать только о том, как ты встретишь свою смерть.

На миг лицо Джучи скривилось в улыбке.

– Ты вселяешь в меня неуверенность, генерал. Пожалуй, я оценил бы эти «много десятков лет».

Джелме пожал плечами, удивляясь способу Джучи выражать мужество.

– Тогда скажу тебе только одно. Иди и убей тигра. И твой брат встанет перед тобой на колени в присутствии всего народа. Твое имя будет известно всем, а когда ты наденешь шкуру убитого зверя, люди будут смотреть на тебя с восхищением и трепетом. Так лучше?

– Да, – ответил Джучи. – Если я буду убит, не промахнись, генерал. Я не хочу, чтобы мое тело сожрали.

Сделав глубокий вдох, он на мгновение показал зубы и сквозь низкий дверной проем юркнул в ночную мглу. Увидев его, народ закричал, и гул голосов наполнил равнины, заглушив рев заждавшегося зверя.

Толпа расходилась перед ним, уступая путь, но Джучи не видел ни пожирающих его взглядов, ни возбужденных лиц. Он медленно шел, приближаясь к ограждению арены. Масляные светильники потрескивали и шипели, и в их мерцающем свете юноша ловко вскочил на ограду и спрыгнул на траву за ней. Тигр наблюдал за пришедшим пристальным, ужасающим взглядом, и Джучи не хотелось открывать клетку. Подняв глаза, он посмотрел на лица своего народа. Его мать была единственной женщиной, которую он узнал среди этих людей, но глядеть на нее он не мог. Боялся, что это лишит его мужества. И он тут же отвел глаза, заметив лишь, как Бортэ вскинула руки и ухватилась за край доски, как будто хотела протянуть их своему первенцу.

Лицо отца было неподвижным, взор – мутным, но дядя Джучи, Хачиун, кивнул ему, как только их взгляды встретились. Субудай сидел с холодным, бесстрастным видом, однако Джучи знал, что под маской равнодушия скрывается боль. Осуществлению планов хана полководец не мог помешать, но Джучи был уверен, что представление не доставит тому удовольствия. Инстинктивно Джучи кивнул Субудаю, и тот ответил ему тем же жестом. Тигр, доведенный гулом толпы до бешенства, злобно рычал, раскрывал огромную пасть и пытался грызть прутья клетки. Джучи заметил, что перед ним молодой самец, сильный и неопытный. Юноша почувствовал дрожь в руках и знакомую сухость во рту, как перед битвой. Мочевой пузырь уже напомнил о себе, и Джучи взялся за рукоять отцовского меча, сделанную в виде головы волка. Клинок был превосходный, и Джучи давно хотел иметь такой. Юноша не знал своего деда Есугэя и только надеялся, что дух его предка придаст ему сил. Джучи выпрямился во весь рост. Новый глубокий вдох успокоил его.

Чагатай внимательно следил за происходящим; глаза блестели, отражая огонь светильников. Джучи ненадолго задержал на нем взгляд, выразив брату презрение, потом повернулся к клетке.

Толпа загудела еще сильнее, когда он приблизился к самым прутьям и протянул руку, чтобы открыть запиравшую дверцу скобу. Тигр как будто понял его намерение и застыл в ожидании. Их взгляды встретились, и Джучи тихо поприветствовал зверя.

– Ты сильный и быстрый, – сказал он чуть слышно. – Я тоже. Если я убью тебя, то буду гордо носить твою шкуру до конца своих дней.

Джучи поднял скобу, толкнул дверцу и быстро отпрянул назад. Толпа притихла, следя за тем, как полосатая масса просочилась наружу, словно пролитое масло из опрокинутого кувшина.

Джучи отошел назад на шесть широких шагов и замер, выставив вперед клинок, готовый к удару. Сердце юноши глухо билось в груди, ноги отяжелели. Самому себе он казался таким неуклюжим в сравнении с этим зверем, которого пришел убивать.

Поначалу тигр не проявлял к нему интереса. Зверь шел вдоль ограды, ища выход наружу. От раздражения хвост животного извивался, толпа зрителей вновь зашумела. Тигр поднялся на задние лапы и, растянувшись во всю длину, обрушился на деревянную стену. Когти оставили на твердом дереве глубокие борозды. В клетке сила и грация зверя были не так заметны. Но на воле его сила казалась просто смертельной.

Нервно глотая слюну, Джучи ждал нападения хищника. Юноша не терял бдительности. Их взгляды снова встретились, и потом взор тигра замер, животное прижалось к земле, приподняв голову. Зверь хлестнул хвостом по траве, и толпа снова притихла.

Джучи открыл свою душу Отцу-небу. Юноша был уверен, что человек не способен противостоять такому монстру. Дрожь в руках вдруг исчезла. Джучи ждал.

Тигр начал атаку. Она была подобна внезапному взрыву, и Джучи едва успел что-то сделать. В трех шагах от него четкие очертания кошки слились в неясную массу, летящую на него, как ураган.

Юноша не воспользовался мечом. Даже не попытался. Он отскочил в сторону, но зверь оказался быстрее, зацепив его плечо. От столкновения Джучи покатился в траву, не надеясь уже подняться. Краем глаза он заметил, как тигр опустился на землю, затем головокружительно быстро развернулся и в считаные мгновения очутился прямо над ним. Пасть, в которую легко поместилась бы его голова, сдавила левое предплечье Джучи с такой силой, что от боли и неожиданности он издал громкий крик. Переворачиваясь на спину, юноша правой рукой вонзил меч в оранжево-черную грудь противника, и оба покатились по земле. Толпа гулко ревела, неистово подбадривая смельчака внизу на арене.

Джучи чувствовал, как громадная кошка пыталась ударами задних лап разорвать его тело. Доспехи пока защищали его живот, хотя железные пластины одна за другой летели в воздух, срываемые длинными когтями величиной с человеческий палец. Животное не прекращало драть лапами свою жертву, крепко сдавливая левую руку Джучи мощными клыками, и он уже слышал, как хрустят его кости. Он чувствовал горячее дыхание зверя, но снова и снова вонзал в него меч. Страх перед смертью словно придал Джучи мощи, сделав его сильнее, чем прежде. Под весом животного Джучи не мог встать на ноги и, когда тигр отпустил его руку, чтобы укусить еще раз, снова глубоко впихнул ее в жуткую пасть, невзирая на боль.

Давясь и захлебываясь слюной, хищник замотал головой, чтобы высвободить клыки. Не выдерживая напряжения, сухожилия руки рвались, тело Джучи повисло в зубах большой кошки, и слезы от нестерпимой боли навернулись у него на глаза. Он едва не лишился сознания, но что-то подсказывало ему, что зверь еще жив, и юноша снова и снова вонзал стальной клинок в густую шерсть, пока оставались силы. Когти хищника изодрали доспехи Джучи в лохмотья, и юноша ощутил новый приступ ужасной боли в ногах. Он выронил меч, но сумел вынуть нож и вонзить его в лохматую шею врага в тот самый миг, когда зверь выпустил руку из пасти.

Зловонная кровь фонтаном била Джучи в лицо, и он закричал. Черная пелена заволокла глаза, а вдали гудела толпа, хотя ее шум теперь звучал для него не громче шелеста листьев. Джучи казалось, что смерть уже мчится на крыльях ветра, но он снова и снова бил зверя ножом.

И вдруг хищник ослаб и упал, пригвоздив своим весом Джучи к земле. Юноша чувствовал только боль, не зная, что Субудай и Джелме уже спрыгнули на арену и бежали к нему, держа в руках готовые к стрельбе луки. Джучи слышал голос отца, но прерывистое дыхание тигра над его лицом мешало разобрать слова. Зверь еще был жив, но лежал недвижим. Воздух вокруг наполняло его неровное дыхание, но даже теперь Джучи не прекращал наносить смертельные удары ножом.

Держа лук наготове, Джелме прикрывал юношу от возможной атаки недобитого зверя, пока Субудай ногами пытался столкнуть тушу тигра с обессилевшего тела юного воина. Громадная голова свесилась набок, но грудь еще вздымалась, а желтые глаза хищника горели ненавистью и злобой. Густая кровь сочилась из горла, заливая белый мех на груди. Затем животное на глазах застывшей толпы попыталось в последний раз приподняться, но снова рухнуло вниз, испустив дух уже навсегда.

Субудай склонился к Джучи, отбив ногой его правую руку, когда тот машинально едва не ударил полководца ножом. Левая рука юноши безвольно болталась, глубокие раны на ногах сильно кровоточили. Все его тело было залито кровью, словно его закутали в темно-алое покрывало. Забрав нож, Субудай протер большими пальцами глаза Джучи, дав им снова увидеть свет. Юноша по-прежнему находился в состоянии шока и едва ли осознавал, что все еще жив.

– Можешь подняться? Слышишь меня? – кричал ему Субудай.

Джучи обнял полководца правой рукой, оставив кровавый след на его доспехах. Взяв Джучи за левое запястье, Субудай помог ему встать. Однако юноша был слишком слаб, чтобы держаться на ногах самостоятельно, и беспомощно висел на руках полководца, пока не подоспел Джелме. Бросив лук, он подставил плечо под другую руку Джучи. Поддерживая его с обеих сторон, Субудай и Джелме развернули ханского сына лицом к его отцу.

– Он жив, повелитель! – победно воскликнул Субудай.

Как Джелме и предполагал, лица зрителей переполнял благоговейный трепет перед героем. Лишь Чагатай тщетно старался спрятать гневное недовольство под личиной спокойствия. Заметив желчный вид своего воспитанника, Джелме крепко сжал зубы. За свое мужество Джучи заслужил огромного уважения, и, обмолвившись несколькими словами с Субудаем, Джелме оставил юношу на его попечении, а сам отошел, чтобы поднять упавший в траву меч Джучи.

– Твой сын, повелитель, кажется, заслужил этот клинок, – сказал он, поднимая меч так, чтобы все видели его рукоять с наконечником в виде головы волка.

И воины выразили свое одобрение гулкими ударами по деревянному ограждению арены. Но Чингис смотрел на них пустыми глазами, лицо не выражало эмоций, походя на железную маску.

Джелме ждал ответа. Ханский сын медленно истекал кровью. Но мысли хана лишь бешено кружились в его голове, гордость и тщеславие смешались в них с жаждой крови и ненавистью. То, что сын выживет в этой схватке, хан ожидал меньше всего, и такой поворот событий не входил в его планы. Головная боль снова вернулась, во рту появился кисловатый привкус. Чингис долго смотрел вниз на арену, потом наконец кивнул, и Джелме склонил голову в знак покорности его воле.

Вкладывая меч в бесчувственные пальцы Джучи, Джелме прошептал ему на ухо:

– Они будут помнить эту победу, мой мальчик.

Но тот, казалось, ничего не услышал, и Джелме подумал, что Джучи без сознания.

– Его раны еще очень опасны. Он может умереть, – сказал Субудай Джелме. Но тот лишь недоуменно пожал плечами.

– Все в руках Отца-неба. Самое главное, что он выстоял в схватке со зверем. Этого никто не забудет.

Говоря эти слова, Джелме еще раз поднял глаза на Чагатая. Не найдя его на прежнем месте, полководец вздохнул. Он снова подхватил обессиленное тело Джучи, и толпа вновь взревела. Чингис бросил несколько слов в темноту, и те, кто стоял рядом, быстро засуетились, столпившись вокруг одной точки, не видимой снизу. Потом хан поднял руку, подав Джелме и Субудаю знак оставаться на месте.

Вскоре возле хана вновь возник Чагатай. Сильные руки воинов подталкивали его сзади, побуждая идти вперед. И он шел, подчинившись их воле. Условия поединка слышали все, и Чингис тоже как будто не мог позволить сыну незаметно раствориться во мраке. Хан не смотрел на него, но Чагатай слышал приказ и против собственной воли влез на деревянную ограду арены. Джелме и Субудай молча наблюдали за тем, как Чагатай спрыгнул вниз и медленно приблизился к ним. Он мог бы сделать из этого пышное представление, мог сдержать данное слово всего одним великодушным жестом и заслужить всеобщий почет. Но младшему брату Джучи недоставало опыта, чтобы обратить ситуацию в свою пользу. Стоя перед лишенным сознания братом, он только дрожал от волнения, ненависти и унижения.

Чагатай еще раз взглянул на отца, но помилования не получил. Юноша быстро опустился на одно колено, вызвав новый взрыв всеобщего шума и крика, затем медленно встал и с оскорбленным видом зашагал назад к деревянной ограде. Кто-то протянул ему руку, чтобы помочь забраться наверх, и юноша быстро исчез за стеной.

Джелме утомленно покачал головой.

– Кажется, ты воспитывал лучшего сына, дружище, – тихо сказал он Субудаю.

– Надеюсь, его отец знает об этом, – ответил тот.

Мужчины обменялись понимающими взглядами, потом велели своим людям спуститься на арену и заняться свежеванием тигра. Мясо съедят воины, и оставалось надеяться, что все желающие получат хотя бы по маленькому кусочку. Ведь охотников до ловкости и силы такого зверя найдется немало. Подумав об этом, Джелме снова вспомнил о Чагатае. Узнает ли и он вкус тигрового мяса или лишь до дна изопьет чашу своего гнева?

Чингис навестил Джучи лишь два дня спустя. После ночи разгула, что последовала за поединком с тигром, почти все обитатели лагеря долго и крепко спали. Чингис и сам провел целые сутки в юрте, выходя на улицу только за тем, чтобы освободить желудок, пораженный беспробудной трех дневной пьянкой. Еще один день ушел на переезд обратно на берега Орхона. Лагерь Джелме хорошо подходил для празднований в честь Арслана, но стадам и лошадям требовались вода и тучные пастбища. Во время переезда Чингис пришел в себя с привычной быстротой, хотя желудок напомнил о себе снова, когда хан стоял возле юрты шамана Кокэчу. Мысль о том, что когда-то было достаточно и одной ночи, чтобы избавиться от последствий такого количества зелья, вгоняла хана в уныние.

Открыв дверцу юрты, Чингис увидел перед собой картину мирной, спокойной жизни, напомнившей ему о смерти отца. Проглотив едкую от кислоты слюну, хан нырнул внутрь и сурово уставился на перемотанное холщовыми тряпками тело, лежащее в полумраке. Кокэчу был занят делом. Он старательно протирал тело Джучи водой и не видел, кто вошел в дверь. Ворчливо обернувшись, шаман понял, что перед ним стоит хан, поднялся и поклонился.

После нещадно палящего солнца тень дарила приятное облегчение, и Чингис немного вздохнул от надоедливой суеты улицы.

– Он просыпался? – поинтересовался хан.

Кокэчу величественно покачал головой.

– Только ненадолго, господин. Из-за ран в его теле горячка. Мальчик просыпается иногда, стонет и снова засыпает.

Влекомый воспоминаниями, Чингис подошел ближе. Возле юноши лежал меч – тот самый клинок, который достался ему в честном бою и который когда-то унаследовал его отец. В своих ножнах меч хранил много воспоминаний, и Чингис снова как будто почувствовал в воздухе запах гнили. Память о том, как он пришел к умирающему отцу, чье тело медленно пожирал яд, причиняла боль. Стоя над распластанной на постели фигурой сына, хан тяжело вздохнул. Кокэчу внимательно следил за ним, и Чингис предпочел ответить ему таким же пристальным взглядом, вместо того чтобы спокойно смотреть на сына.

– Он будет жить, шаман? Мне уже сотню раз задавали этот вопрос.

Кокэчу снова взглянул на неподвижно лежащее тело. Грудь ровно вздымалась и опускалась, но шаман молчал. Движением руки он показал на обмотанные повязками ноги и левую руку с наложенной шиной.

– Ты сам видишь его раны, господин. Зверь сломал ему обе кости руки и еще три ребра. Мальчик вывихнул палец на правой руке, но это не самое страшное. Глубокие раны нарывали и истекают гноем. – Шаман покачал головой. – Бывало, люди выживали и с более опасными ранениями.

– Ты запечатал раны? – спросил Чингис.

Кокэчу ответил не сразу, но потом заговорил очень быстро. После падения Яньцзина к шаману попали книги по медицине и магии, которые были намного ценнее золота и нефрита. Он не ожидал, что его новый метод лечения будет подвергнут сомнению, поэтому голос шамана лишился привычной уверенности.

– У меня есть китайские книги, господин. Просто поразительно, как много им известно о человеческом теле. Перед тем как зашить рану, они льют в нее кипящее вино. Я сделал то же самое и поставил припарки, чтобы сбить жар.

– Значит, ты запечатал их не по обычаю нашего народа, – ответил Чингис безразлично. – Скажи, чтобы принесли жаровню, и прижги раны как следует. Это должно помочь.

Кокэчу хорошо знал, что продолжать спор бессмысленно и небезопасно.

– Твоя воля, мой господин, – согласился шаман.

По распоряжению хана Кокэчу, конечно, прижжет раны Джучи каленым железом, хотя теперь колдун твердо верил, что это грубый обычай варваров, практика, недостойная такого ученого человека, каким он теперь считал себя. Шаман скрыл свое недовольство, и Чингис как будто был удовлетворен. Кокэчу заметил, что хан намерен уйти, и заговорил вновь, все еще надеясь понять человека, который повел за собой целый народ.

– Боль будет сильной, господин. Если мальчик проснется, должен ли я что-нибудь передать ему от тебя?

Чингис взглянул на шамана пустыми глазами и вышел, не сказав больше ни слова.

Военачальники собрались в юрте хана. Она была в полтора раза выше и в два раза шире других. Хасар и Хачиун пришли вместе с Тэмуге, хотя тот отвечал только за порядок в улусе и не принимал участия в военных походах. Джелме, Субудай и Чагатай расположились на низких кушетках, расставленных для совета вкруг. Ханская юрта была почти пустой и походила скорее на юрту бедного пастуха, однако простая обстановка никого не удивляла: все знали, что Чингиса мало интересовали богатство и роскошь.

Арслан и его преемник Джебе прибыли позже остальных. На избранника Арслана присутствие сразу такого количества вождей монгольского народа как будто не произвело впечатления. И когда Арслан знаком предложил ему сесть, новичок кивнул всем собравшимся с таким видом, словно имел полное право здесь находиться. Военачальники посмотрели на Джебе без особого интереса, зато Арслана приветствовали радушно, сменив безразличие улыбкой признательности. Все знали, что он останется в родных степях. Арслан уже погрузил вьючные мешки с вещами на трех кобылиц и трех жеребцов и вскоре должен был отправиться в глушь вместе с женой и небольшим стадом.

Светясь от гордости за отца, Джелме счел своим долгом уступить тому свое место. Оба мужчины обменялись взглядами, и хотя они ничего не сказали друг другу, Арслан тоже как будто был тронут проявленным уважением.

Когда в юрту вошел Чингис, мужчины остались сидеть, но все же немного выпрямили спины. Хан расположился на куче седел и одеял напротив входа и велел слуге подать чашу козьего молока. Хотелось хоть немного успокоить желудок.

Дождавшись, пока хан допьет молоко, Арслан начал речь:

– Повелитель, позволь рекомендовать тебе человека, которого ты назвал Стрелой.

Чингис посмотрел на новое лицо, отметив ширину плеч Джебе. Халатбыл раскрыт на голой груди, и красноватая кожа светилась здоровьем и бараньим жиром. Даже сидя у хана в юрте, Джебе, казалось, не терял бдительности и был готов в любой момент вскочить на ноги, если бы это потребовалось. Это был прирожденный воин. Рядом с ним Чингис почувствовал себя стариком.

– Добро пожаловать в мою юрту, Джебе. После того, что о тебе говорил Арслан, ты всегда будешь желанным гостем в моем доме. В ближайшие дни тебя проверят. Не забудь, что своими делами ты должен прославлять его имя.

– Не забуду, повелитель, – ответил Джебе.

Его самоуверенность не вызывала сомнений, и, как только Чингис отвел взгляд, Хасар чуть заметно ухмыльнулся.

Чингис глубоко вздохнул и положил руки на колени. Как и все остальные, хан хорошо знал, что сегодняшняя их встреча перевернет мир, и наслаждался этой тихой минутой, пока военачальники ждали, когда он начнет говорить.

– После того как вы покинули меня, чтобы закончить осаду Яньцзина, я отправил посланцев в далекие земли. Некоторые из них вернулись с дарами и товарами и заключили от моего имени договоры о союзе с правителями дальних стран. На других напали, а некоторые не вернулись вообще.

Хан замолчал, но никто не нарушал тишины. Затаив дыхание, полководцы внимали каждому слову человека, который собирался отправить их на разорение чужих земель, как волков на охоту. Весь улус знал, что приближается война, и быть первыми, кто узнает об этом в подробностях, было приятно.

– Одна группа посланцев побывала в западных странах, что лежат в двух тысячах миль от нас. Вернулся только один. Остальных вырезали, как скот. Сначала я не придал этому большого значения. Еще недавно в наших собственных землях с дозорным отрядом могло расправиться любое племя, встретившееся ему на пути.

Некоторые из собравшихся, те, что были постарше, согласно закивали в ответ, хотя Субудай и Джебе едва ли помнили те времена.

– Вернувшийся посланец поведал мне, что правитель той страны зовется шахом Ала ад-Дином Мухаммедом, – с трудом выговорил Чингис, потом кивнул на Тэмуге. – По совету брата я отправил к шаху посольство из ста воинов. Все были хорошо вооружены, хотя оружие было скорее для устрашения. Они добрались до ближайшего города Отрара и встретились там с его правителем. Ему доставили письма с моим посланием к шаху. – Чингис скорчил лицо при одном воспоминании. – Я ожидал, что он выдаст моих людей или, по крайней мере, скажет, где они. Я называл его «возлюбленным сыном» и вел разговор лишь о торговле и дружбе.

Хан снова уставился на Тэмуге и смотрел на него до тех пор, пока тот не отвел глаза. Ведь не увенчавшуюся успехом идею отправить посольство к шаху подал именно он.

– Городской базар в Отраре – лобное место. Я послал туда трех лазутчиков, чтобы они тайно посмотрели, каким будет прием. – Закипая от гнева, он на миг показал зубы. – В городе стоит двадцатитысячное войско. Моих людей схватили, а письма разорвали на глазах у толпы.

Чингис еще раз одарил Тэмуге недобрым взглядом.

– Даже после этого я стерпел! Этому шаху служит болван, но я думал, что, возможно, он еще одумается и встанет на верный путь. Узнав, что восточнее Отрара есть более крупные города, я послал трех военачальников прямо к самому шаху с требованием, чтобы правителя Отрара связали и выдали мне для наказания, а моих людей отпустили. Но и там меня выставили на посмешище.

Лицо хана побагровело от злости. Военачальники тоже ощутили, как быстро замолотили сердца в их груди.

– Шах Мухаммед прислал мне их головы, – продолжал Чингис, медленно сжимая правую руку в кулак. – Беда произошла не по моей вине, но я молил Отца-небо, чтоб даровал мне сил совершить справедливое возмездие.

Внезапно вдалеке раздался истошный мужской крик, и все как один немедленно вздрогнули и прислушались. Чингис тоже прислушался, потом закивал с удовлетворенным видом.

– Это Джучи. Мой шаман занялся его ранами.

Чингис посмотрел на Чагатая, и вопрос невольно слетел с губ второго ханского сына.

– Он пойдет на войну вместе с нами?

Чингис принял отрешенный вид, но ответил:

– Он убил тигра. И число наших воинов возросло. – Вспомнив о том, как Чагатай преклонил перед братом колено, Чингис сморщил брови. – Он получит назначение, как и ты, если выживет. Он пойдет через горы Алтая на запад и покажет этим пустынножителям, кому они посмели нанести оскорбление.

– А как же Цзинь? – не удержался Хасар. – На юге Китая есть богатейшие города. Они остались нетронутыми.

На это Чингис ничего не ответил. Он по-прежнему мечтал покорить Южный Китай. Вести свой народ на запад было рискованно, а мысль о том, чтобы послать хотя бы одного из полководцев на разорение извечных врагов, соблазняла. Припомнив численность цзиньского войска, Чингис снова скривил гримасу. Одному тумену не справиться с миллионами. Неохотно, но хан все же решил, что Китай пока подождет.

– Они никуда не денутся от нас, мой дорогой брат. Ты еще увидишь их, обещаю.

Хасар поморщился и хотел сказать что-то еще, но Чингис его опередил:

– Подумайте сами, ради чего мы идем на войну и рискуем собственной жизнью? Ради золота и постройки всяких дворцов, которые мы разрушаем? Мне они не нужны. Мужчина должен провести жизнь на войне с момента рождения и до последнего вздоха. – Внимательно оглядев всех присутствующих, хан остановил взгляд на Джебе и Чагатае. – Кто-то скажет вам, что ищет счастья и будто весь смысл жизни и состоит в достижении этой простой цели. Но я скажу вам так. Овцы счастливы, когда жуют траву на пастбищах, сокол счастлив, когда он в небе. Для нас счастье – это мелочь, пустяк ценой в человеческую жизнь. Мы боремся и страдаем, потому что через это мы понимаем, что еще живы. Возможно, Хасар, ты хочешь увидеть покоренные китайские города, но разве могу я оставить без ответа брошенный вызов? Долго ли еще сносить мне плевки ничтожных правителей на мою тень? – Хан говорил все громче, заполняя голосом все пространство вокруг. Снаружи снова донесся крик Джучи, и желтые глаза Чингиса как будто вздрогнули, отразив эхо далекого крика. – Могу ли я оставить смерть своих людей неотомщенной? Никогда в жизни. – Он убедил всех. Он это знал, как всегда. – Когда я уйду, не желаю, чтобы люди сказали: «Посмотри на эти горы богатств, на его города, его дворцы и дорогую одежду». – Чингис ненадолго умолк. Потом продолжил: – Вместо этого хочу, чтобы сказали: «Убедись, что он действительно мертв. Это коварный старик. Он завоевал полмира». – Хан и сам глухо посмеялся над этой мыслью, и все остальные немного расслабились. – Мы здесь не для того, чтобы добывать богатства оружием. Волк не думает о безделушках. У него только одна забота: чтобы стая была сильна и чтобы другой волк не смел перебегать ему дорогу. И хватит об этом. – Обойдя всех взглядом, хан остался доволен. Он поднялся и учтиво обратился к Арслану: – Твои кони готовы, генерал. Я буду думать о тебе. Пусть отдыхают твои кости, пока мы в походе.

– Долгих лет и победы тебе, повелитель, – ответил Арслан.

Когда все поднялись с мест, в ханской юрте сразу стало немного тесно. Чингис, как правитель народа, мог выйти первым, но уступил это право Арслану. За ним последовали остальные, и только Джебе чуть задержался, чтобы напоследок осмотреть ханское жилище. Молодой еще воин приметил все и кивнул сам себе, удовлетворенный отсутствием излишеств. Он понял, что за таким человеком, как хан, можно идти хоть на край света и все, что рассказывал о хане Арслан, подтвердилось. Джебе незаметно для всех улыбнулся. Он родился и вырос в горах, где бывали такие суровые зимы, что отец загонял овец в юрту, чтобы спасти их от холода. Глаза Джебе светились воспоминаниями. Теперь он поведет тумен в битву за своего хана. Если бы только знал Чингис, что выпустил на волю настоящего волка. Джебе вновь довольно кивнул. Он покажет хану, на что способен. Придет время, и все мужчины и женщины его народа будут знать его имя.

Снаружи Арслан в последний раз проверил мешки и лошадей, не позволяя серьезности момента помешать давно заведенной привычке. Чингис наблюдал, как тот досматривает каждый узел и дает наставления трем мальчикам-пастухам, которые будут сопровождать его до места первого ночлега. Никто не нарушил молчания, пока старик не закончил осмотр. Убедившись, что все в порядке, Арслан обнял на прощание Джелме, и все увидели слезы гордости на лице счастливого сына. Наконец старый воин подошел к Чингису.

– Я был рядом с тобой с самого начала, мой господин, – сказал Арслан. – Если б только я был моложе, я скакал бы с тобой до конца.

– Знаю, Арслан, – ответил Чингис. Он показал рукой на улус, что широко раскинулся по берегам Орхона. – Без тебя ничего этого не было бы. Я буду чтить твое имя всегда.

Арслан никогда не любил телесных контактов с другими людьми, но все же крепко пожал руку Чингиса. Простившись, он сел в седло, и жена взглянула снизу на мужа, гордая оттого, что такие великие люди уважили Арслана своим присутствием.

– Счастливого пути, мой старый друг, – крикнул ему вслед Чингис, когда Арслан прищелкнул языком и лошади тронулись в путь. А пастухи, размахивая хлыстами, погнали животных за их хозяином.

Вдали по-прежнему слышался крик ханского сына, и казалось, его истошному воплю не будет конца.

Приводить в движение и управлять таким множеством людей и скота – непростая задача. Сто тысяч воинов, четверть миллиона лошадей да еще полмиллиона овец, коз, яков, верблюдов, быков. Животных было так много, что пастись в одном месте они могли не дольше месяца, и потому нужда заставляла искать новые пастбища.

Морозным утром, когда на востоке едва забрезжил рассвет, Чингис скакал вдоль длинной вереницы повозок с женщинами и детьми. От холода они жались друг к другу, и хан, как заботливый отец, старался не упустить из виду ни одной мелочи. Колонна, окруженная со всех сторон стадами скота, растянулась на многие мили. К голосам животных Чингис привык с детства и почти не замечал несмолкаемого блеяния коз и овец. Его военачальники были готовы к войне; сыновья – тоже. Оставалось только узнать, будут ли готовы мусульманские народы сойтись с ними на поле брани. Своим высокомерием они заслужили беспощадного истребления.

Несмотря на страшные раны, Джучи выжил. Чингис поручил Чагатаю командование войском из десяти тысяч воинов и теперь едва ли мог бы наделить старшего сына меньшими полномочиями, особенно после его победы над лютым зверем. Об их поединке люди говорили до сих пор. Но прежде чем Джучи сможет командовать войском, пройдут месяцы. А до того времени он будет кочевать вместе с женщинами и детьми, окруженный заботами слуг до полного выздоровления.

Посреди суеты собиравшихся в дорогу людей Чингис проезжал мимо юрты своей второй жены Чахэ, тангутской принцессы. Ее отец, правитель царства Си Ся, почти десять лет оставался верным вассалом монголов, платя им дань шелком и древесиной ценных пород. Чингис тихо выругался, вспомнив о том, что не распорядился о том, чтобы дань отправили по пути следования монголов на запад. Полностью полагаться на то, что правитель тангутов сохранит ему верность, Чингис не мог. Распоряжение об этом следовало отдать Тэмуге, прежде чем колонна двинется в путь. Чахэ, закутанная в меха, вместе с тремя своими детьми сидела в телеге. Завидев отца, их с Чахэ старшая дочь улыбнулась и поклонилась.

Не останавливаясь, хан продолжил поиски повозок Бортэ и своей матери Оэлун. Они никогда не расставались, потому и теперь должны были быть где-то вместе. Чингис в этом не сомневался и недовольно поморщил лоб.

По пути хану встретились двое мужчин, варивших козлиное мясо на маленьком костерке. Рядом стояла высокая стопка пресных лепешек, готовых отправиться вместе с мясом в далекий путь. Увидев самого хана, один из мужчин предложил ему голову козла на большом деревянном блюде, тыча пальцем на вареные белки глаз. Чингис покачал головой, и мужчина низко поклонился в ответ. Хан продолжил свой путь, а воин один глаз бросил высоко в воздух для Отца-неба, а другой отправил себе в рот и принялся с удовольствием жевать лакомство. Глядя на эту сцену, Чингис улыбнулся. Люди не забывали обычаев старины, награбленные богатства еще не извратили их души. Хан вспомнил о новых дорожных станциях, что протянулись длинными линиями на восток и на юг и были укомплектованы воинами-калеками да престарелыми. Меняя коней в любом из этих пунктов, гонцы могли теперь преодолевать большие расстояния гораздо быстрее, чем прежде. Монголы далеко ушли от тех полуголодных, раздираемых междоусобицами племен, которых Чингис знал ребенком, и все же мало изменились с тех пор.

Проскакав больше мили из начала колонны, Чингис наконец спешился. Среди повозок и скота он увидел сестру Тэму-лун, которая много лет назад, когда Чингиса изгнали из племени, была всего лишь грудным дитем. С тех пор она выросла и стала красавицей, а потом вышла замуж за воина-олхунута. Чингис видел его только на свадьбе сестры, но юноша показался ему крепким, да и Тэмулун радовалась своему браку.

Пока Чингис поправлял сбрую лошади, Тэмулун давала указания служанкам-китаянкам собирать последние вещи. Юрту разобрали и уложили на телеги еще засветло, и теперь от нее осталось лишь темное круглое пятно на траве. Заметив Чингиса, Тэмулун улыбнулась, подошла к нему и взяла в руку поводья.

– Не волнуйся, братец, мы уже готовы. Правда, никак не могу найти мой любимый железный горшок. Наверняка его засунули в самый низ и завалили другими вещами.

Сестра говорила спокойно, хотя ее глаза задавали вопрос. Хан почти не виделся с ней после свадьбы, и теперь, когда все собирались на войну, его появление вызывало тревогу.

– Теперь уже скоро, – ответил Чингис, ненадолго забыв о заботах.

Он любил Тэмулун, хотя в некоторых отношениях она навсегда осталась для него ребенком. Сестра не помнила о тех первых зимах изгнания, когда ее братья и мать прятались от врагов и голодали.

– Все ли в порядке с мужем? – спросила она. – Я не видела Палчука три дня.

– Не знаю, – ответил Чингис. – Он в войске Джебе. Я решил поручить ему командование тысячей и велел дать золотую пайцзу.

– Ты хороший брат, Чингис. Он очень обрадуется, – захлопала в ладоши повеселевшая Тэмулун, тут же решив сообщить мужу добрую весть. Однако, чуть-чуть подумав, она немного расстроилась. Легкая тень скользнула по ее лицу. – Ты считаешь, что он достоин этого назначения, или сделал это только ради меня?

Перемена в настроении сестры застигла Чингиса врасплох.

– Ради тебя, сестра. Разве мне не следует продвигать свою родню? Могу ли я позволить, чтобы муж единственной сестры имел низкий чин?

Но ответ Чингиса не успокоил сестру. Взволнованное выражение не изменилось. Подобные вещи были выше понимания ее брата, как он ни старался понять.

– Он не откажется, Тэмулун, – сказал Чингис.

– Я знаю! – ответила она. – Но его будет беспокоить, что он получил повышение с твоей помощью.

– Ну и что? – недоумевал Чингис.

Тэмулун на мгновение подняла глаза на смущенного брата.

– Но ведь он будет думать, что не заслужил нового звания.

– Тогда пусть докажет, что он его достоин, – ответил Чингис, пожимая плечами. – Пайцзу всегда можно забрать назад.

Сестра снова посмотрела на брата, но уже твердым взглядом.

– Ты не сделаешь этого. Уж лучше не повышать его вовсе, чем возвысить, чтобы потом разжаловать, когда вздумается.

– Я скажу Джебе, чтобы назначение шло от него, – вздохнул Чингис. – Он как раз принимает командование над туменом Арслана. Это не покажется странным, если только твой драгоценный муженек не дурак.

– Ты хороший человек, Чингис, – ответила Тэмулун.

Чингис огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что их разговор никто не слышит.

– Держи это в тайне, женщина! – С усмешкой на лице хан вскочил на лошадь и взял в руки поводья. – Оставь свой горшок здесь, раз не можешь его найти, – велел он напоследок. – Пора двигаться в путь.

Хан возвращался в начало колонны, и беспокойство, побудившее его проверить готовность людей к походу, постепенно исчезло. Чингис кивнул своим военачальникам, заметив и на их лицах выражение простой человеческой радости. Их народ сейчас снова тронется в путь, и каждый день будет открывать для них новый горизонт. И не было ничего лучше, чем чувство свободы, когда весь мир расстилается перед тобой. Присоединившись к братьям и темникам, Чингис громко затрубил в рог сигнал к началу движения и пустил свою лошадь рысью. Народ медленно последовал за своим ханом.

На высоких перевалах шел снег. Алтайские горы лежали так далеко, что мало кто из монголов бывал там. Лишь тюрки, уйгуры и урянхаи знали их хорошо, да и то старались обходить стороной эти места, непригодные для хорошей охоты и грозящие смертельными опасностями зимой.

Хотя конные воины могли бы перейти хребет всего за один день, тяжело груженные телеги, созданные для езды по степям, с трудом продвигались по глубокому снегу и плохо подходили для козьих троп. Новые колеса со спицами, привезенные Субудаем, обеспечивали более легкий ход по сравнению со сплошными дисками, которые легко бились и требовали замены, но такими колесами оборудовали только несколько повозок, и движение было медленным. Почти каждый день ставил новые препятствия на их пути. Иногда горные склоны были столь крутыми, что телеги приходилось спускать на веревках. Высоко в горах воздух делался разреженным, и было трудно дышать. Люди и животные быстро выбивались из сил, и тогда все были рады пройти хотя бы пять миль за один день. За каждой вершиной лежала узкая, извивающаяся долина, а за ней начинался новый крутой подъем через перевал. Хребет казался бесконечным. Обдуваемые всеми ветрами женщины и дети зябко кутались в меха. Когда останавливались на ночлег, желание поставить юрты еще до заката быстро пропадало, так как окоченевшие от холода пальцы не слушались. И почти все проводили каждую ночь под телегами, укрытыми одеялами и окруженными козами и овцами, которых привязывали к колесам. Чтобы прокормиться, приходилось резать коз, и некогда тучные стада постепенно сокращались.

На тридцатый день пути Чингис объявил привал значительно раньше обычного. Облака опустились так низко, что соседние вершины почти скрылись из виду. Пошел снег, и люди разбили временный лагерь с подветренной стороны широкого утеса, исчезавшего в белом тумане над головой. Здесь, по крайней мере, они могли найти хоть какую-то защиту от колючего ветра, и Чингис предпочел остановиться, вместо того чтобы вести людей в сгущавшихся сумерках через стоявший на их пути высокий хребет. Перейти его до заката все равно не успели бы. Чингис отправил отряд молодых воинов, которые должны были отыскать наиболее удобный путь на сто миль вперед, а также докладывать ему обо всем, что увидят. По этим горам проходила граница известного ему мира, и, наблюдая за тем, как слуги режут козленка, Чингис попытался представить себе мусульманские города. Как они выглядят? Похожи ли на каменные твердыни Китая? Еще раньше Чингис выслал шпионов в города мусульман, чтобы собрать нужные сведения об их богатствах, укреплениях и боевой силе. В предстоящей кампании пригодится все. И первые шпионы уже возвращались, уставшие и голодные. Общая картина начала складываться в его голове, хотя не хватало еще многих деталей.

Братья сидели возле хана в его юрте, установленной на большой телеге и возвышавшейся над макушками всех остальных. Вглядываясь в белоснежную мглу, Чингис видел разбросанные тут и там юрты, похожие на рассыпанные серые скорлупки с уходящими в небо струйками дыма. Места здесь были холодные и неприветливые, и все же Чингис не отчаивался. Его людям не нужны города. Жизнь племен, с ее родовой враждой и дружбой, семейными праздниками и свадьбами, бурлила вокруг него. И чтобы жить, его народу не требовалось оседать на земле. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.

Дуя на руки и потирая их друг о дружку, Чингис наблюдал за тем, как слуги-китайцы сделали разрез на груди козленка, а затем, сунув руку тому под ребра, пережали главную артерию возле сердца. Козленок перестал брыкаться, и слуги принялись со знанием дела свежевать тушку. Каждая ее часть найдет применение, а шкура укроет малышей хана от зимнего холода. Слуги опорожнили желудок козленка, вытряхнув на землю комок полупереваренной травы. Мясо собирались запечь в этом кожистом мешке на углях. Так было быстрее, чем варить его, как обычно поступали монголы. Мясо будет жестким, но в такой холод важно было съесть его быстро и восстановить силы. Подумав об этом, Чингис нащупал осколок зуба, сломанного в пьяной свалке, которой закончилась гонка в лагерь Джелме, и поморщился. Зуб все время болел, и Чингис подумывал просить Кокэчу удалить корень. Правда, такая перспектива не доставляла особой радости.

– На костре мясо скоро будет готово, – объявил Чингис братьям.

– Недостаточно скоро для меня, – сказал Хасар. – Я с рассвета ничего не ел.

Повсюду на перевале готовились тысячи горячих обедов. Сами животные получали всего по пучку сушеной травы и голодали, однако в этом им трудно было помочь. Но даже несмолкаемое блеяние скота не могло заглушить смех и болтовню людей, и, невзирая на холод, в их голосах звучало довольство. Они шли на войну и ко всему относились легко.

Вдалеке послышались дружные, веселые возгласы, и братья уставились на Хачиуна, который обычно знал обо всем, что происходит в лагере. Под их пристальными взглядами он просто пожал плечами.

– Яо Шу обучает молодежь, – ответил он.

Тэмуге неодобрительно фыркнул, но Хачиун не обратил на него внимания. Ни для кого не являлось секретом, что Тэмуге недолюбливает буддистского монаха, которого братья привезли из Китая. Яо Шу всегда был вежлив и обходителен, но все же умудрился поссориться с шаманом Кокэчу, верным последователем которого был Тэмуге. Быть может, в силу этих-то обстоятельств Тэмуге и посматривал на монаха с таким раздражением, особенно когда тот проповедовал воинственному народу свое учение о безволии. Чингис игнорировал возражения Тэмуге, лишь с завистью поглядывая на монаха. Тот, пользуясь только руками да парой ног, дрался лучше, чем большинство мужчин, вооруженных мечом.

Раздался еще один дружный возглас. На этот раз он был громче, словно посмотреть на урок монаха собралось больше мужчин. Пока женщины готовили пищу, мужчины, покончив с юртами, естественно, проводили время в борьбе и тренировках. На высоких перевалах это занятие часто бывало единственным способом согреться.

Хасар поднялся и наклонился к Чингису.

– Если мясо будет готово еще не скоро, я пойду посмотрю, брат. Рядом с этим Яо Шу наши борцы кажутся медлительными и неуклюжими.

Кивнув, Чингис заметил недовольную гримасу Тэмуге. Потом выглянул наружу, поглядел на висящий над углями желудок козленка и жадно принюхался.

Хачиун догадался, что брат искал предлог, чтобы тоже посмотреть тренировку монаха, и незаметно улыбнулся.

– Наверно, Чагатай тоже там, братец. Они с Угэдэем проводят много времени с Яо Шу.

Этого было достаточно.

– Амы все пойдем, – объявил Чингис, и лицо его просветлело.

Прежде чем Тэмуге успел возразить, хан вышел на холодный ветер. Остальные последовали за ним, хотя Тэмуге обернулся на мясо и с сожалением облизал губы.

Яо Шу как будто не чувствовал холода и обнажил грудь. Зайдя сзади, Чагатай заставил его развернуться. Снег еще шел, и белые хлопья падали и ложились на плечи монаха. Яо Шу дышал легко, тогда как Чагатай уже запыхался и получил несколько синяков. Ожидая внезапного удара, он не сводил глаз с палки монаха. Буддист презирал мечи и кинжалы, но при этом искусно применял палку, словно они были созданы друг для друга. Монах уже нанес Чагатаю пару ударов по ребрам и левой ноге, и теперь они сильно болели. Сам Чагатай не сумел пока нанести ни одного удара противнику, и скопившаяся злоба выходила наружу.

Вокруг быстро собиралась толпа зрителей. Заняться мужчинам было нечем, а поглазеть на поединки борцов всегда любопытно. В узком ущелье могло поместиться лишь несколько сотен человек, они пихались и затевали мелкие стычки, пытаясь уступить борцам достаточно места для поединка. Чагатай почувствовал движение толпы, а потом заметил отца и дядей, пробиравшихся сквозь ряды зрителей, которые расступались перед ними и пятились назад, стараясь не толкать хана и полководцев. Сжав зубы, Чагатай решился нанести хотя бы один, но хороший удар, пока видит отец.

Сказано – сделано. И Чагатай бросился вперед, нанося короткий, рубящий удар палкой. Если бы Яо Шу остался на месте, палка треснула бы ему прямо по голове, но монах нырнул под удар, резко стукнул нижним концом трости Чагатая под ребра и шагнул в сторону.

Удар не был сильным, но Чагатай побагровел от злобы. Яо Шу покачал головой.

– Сохраняй спокойствие, – шепнул монах.

Горячность была главной ошибкой юноши на тренировках. Он имел и чувство равновесия, и отменную реакцию, но всякий раз его подводил вспыльчивый характер. Уже не одну неделю Яо Шу пытался научить Чагатая вести бой максимально хладнокровно, оставляя и гнев, и страх в стороне. Две эти крайности, казалось, навсегда срослись в юном воине, и Яо Шу смирился с невысокими результатами ученика.

Чагатай развернулся, сделав пару шагов назад, и как будто был готов начать новую атаку. Но Яо Шу быстро отклонился, легко блокировал палку Чагатая снизу да еще ударил его в щеку кулаком левой руки. Как и много раз прежде, глаза юноши вспыхнули, переполняясь злостью. Чагатай атаковал снова и снова, по ущелью разносился стук и треск палок, следом за ним летело эхо восторженных мужских голосов, но всякий раз удары юноши отражались, не достигая цели. Его руки и плечи уже горели от напряжения, и, когда Чагатай попытался отскочить в сторону, монах подножкой отправил его на землю.

В пылу схватки борцы покинули открытое пространство и оказались на площадке между двумя юртами. Яо Шу хотел было поговорить с Чагатаем, но почувствовал, что кто-то стоит за спиной, и резко повернулся, не теряя бдительности.

Это был Хачиун. Яо Шу быстро поклонился брату хана, одновременно прислушиваясь к шагам приближавшегося к нему сзади Чагатая. Хачиун склонился пониже к монаху, хотя шумная толпа вряд ли могла услышать что-нибудь из их разговора.

– Может, уступишь ему, монах? – тихо попросил Хачиун. – Тут его отец и воины, которыми мальчик будет командовать.

Яо Шу поднял глаза и тупо уставился на монгола. Монаха с детства обучали владеть своим телом. Сама идея позволить ударить себя хвастливому мальчишке, каким был Чагатай, казалась нелепой. Быть может, кому-то другому, кто был бы скромнее и не стал бы трепаться о своем подвиге на протяжении месяцев, Яо Шу и позволил бы это сделать. Но только не избалованному ханскому сыну. И монах покачал головой.

Хачиун хотел продолжить речь, но Чагатай воспользовался моментом и отчаянно напал на монаха сзади. Хачиун раздраженно сжал зубы, наблюдая за тем, как Яо Шу несколькими легкими шагами, почти паря над землей, ушел от нападения. Он никогда не терял равновесия, и Хачиун понял, что сегодня у Чагатая не будет шанса даже коснуться монаха. На глазах у Хачиуна Яо Шу блокировал еще два удара и затем сам перешел в наступление, действуя жестче и стремительнее, чем прежде. Таким был его ответ Хачиуну.

Как ухнул Чагатай, когда палка выбила воздух из его легких, услышали все. Не успел он прийти в себя, а Яо Шу нанес ему новый удар по правой руке. От боли пальцы юноши разжались, и он выронил палку. Не останавливаясь, монах просунул трость Чагатаю между ног. В результате Чагатай споткнулся и кубарем полетел на замерзшую землю. Толпа молчала, когда Яо Шу поклонился оторопевшему ученику. Все ожидали, что он ответит монаху таким же поклоном, но вместо этого краснощекий юноша поднялся и быстро скрылся из виду, даже не обернувшись.

Яо Шу выдержал паузу дольше, чем требовалось, показав недовольство тем, что мальчишка проигнорировал его. По привычке монах обсуждал с молодыми воинами каждый бой, объясняя их ошибки и указывая на их успехи. За пять лет, проведенные вместе с монголами, он подготовил Чингису много хороших бойцов и руководил школой для двадцати самых перспективных. Чагатай не входил в их число, но Яо Шу достаточно хорошо узнал мир и понимал, что разрешение ханскому сыну остаться пойдет по высокой цене. Сегодня она оказалась для него слишком высокой, и монах прошел мимо Хачиуна, даже не удостоив его своим вниманием.

Многоликая толпа смотрела на хана в ожидании его реакции на грубость сына, но хан лишь одарил их холодным взглядом. Посмотрев вслед удаляющемуся монаху, Чингис повернулся к Тэмуге и Хасару.

– Думаю, мясо уже готово, – сказал он братьям.

Тэмуге на мгновение улыбнулся, хотя в этот момент он радовался не горячей пище. Своей наивностью монах нажил себе врагов в лице могущественных людей. Быть может, они научат его покорности. День прошел даже удачнее, чем Тэмуге мог ожидать.

Хотя Яо Шу был небольшого роста, но и ему пришлось низко склониться, чтобы пройти в юрту второй жены хана. Войдя внутрь, монах поклонился Чахэ, как и приличествовало простолюдину при встрече с тангутской принцессой. Вообще-то звания и чины монах ни во что не ставил, но все же восхищался тому положению, какое заняла эта женщина в монгольском обществе. Несмотря на обычаи новой родины, столь чуждые дворцовому этикету, принцесса выжила, и Яо Шу симпатизировал ей.

Хо Са пришел раньше и уже сидел, попивая маленькими глотками присланный отцом принцессы чай. Поприветствовав кивком Хо Са, Яо Шу принял из рук Чахэ крошечную чашечку горячего напитка и уселся сам. Яо Шу подозревал, что Хачиуну скоро будет точно известно, сколько раз Чахэ встречалась с ними, и монах даже предполагал, что снаружи их подслушивают шпионы ханского брата. От этой мысли чай показался кислым, и Яо Шу слегка поморщился. Этот мир был для него чужим. Придя сюда, чтобы проповедовать миролюбивое учение Будды, монах пока не знал, правильно ли он поступил. Монголы казались странным народом. Они как будто с интересом внимали всему, что Яо Шу говорил им, особенно если он излагал свои уроки в виде историй. Монах щедро учил их той мудрости, которую сам познал еще в детстве. Однако, заслышав призыв боевых рогов, монголы стряхивали с себя эти знания и шли убивать. Поступки этих людей были выше его понимания, но монах принял путь, уготованный ему судьбой. Сделав новый глоточек горячего чая, Яо Шу подумал вдруг о Чахэ. Приняла ли и она выпавшую ей долю?

Яо Шу долго молчал, а Чахэ и Хо Са обсуждали тем временем условия службы солдат-китайцев в туменах Чингиса. Примерно восемь тысяч человек проживали некогда в китайских городах, а кое-кто из них даже служил в армии цзиньского императора. Еще столько же были родом из тюркских племен, что кочевали севернее монгольских. Китайские рекруты не оказывали большого влияния, но Чахэ добилась, чтобы хану и всем его приближенным прислуживали ее люди. Через них она была осведомлена о том, что происходит в лагере, не хуже самого Хачиуна.

Монах любовался утонченностью этой женщины, пока та обещала Хо Са поговорить с мужем о похоронных обрядах для китайских солдат. Яо Шу допивал остатки чая, смакуя его горьковатый привкус и наслаждаясь журчанием родной речи. Яо Шу ее не хватало, вне всяких сомнений. Погруженный в раздумья, он внезапно услышал свое имя и вернулся к действительности.

– …может, Яо Шу нам расскажет, – сказала Чахэ. – Он видится с сыновьями мужа не меньше других.

Поняв, что не слышал вопроса, Яо Шу, чтобы скрыть замешательство, протянул опустевшую чашку за новой порцией чая.

– Что вы хотите узнать? – спросил он.

– Вы не слушаете нас, мой друг, – вздохнула Чахэ. – Я спросила, когда Джучи будет в состоянии принять командование войском.

– Возможно, в следующее новолуние, – немедленно ответил Яо Шу. – Раны еще не зажили, а на ногах и на руке навсегда останутся шрамы от раскаленного железа. Придется восстанавливать мышцы на этих участках. Я могу с ним поработать. Он хотя бы слушает в отличие от своего глупого брата.

Чахэ и Хо Са слегка напряглись. Прислугу отправили с поручениями, но и стены имели уши.

– Я видел твое занятие сегодня, – сказал Хо Са и ненадолго замялся, осознавая щекотливость положения. – Что тебе сказал генерал Хачиун?

Яо Шу поднял глаза, недовольный тем, что Хо Са заговорил почти шепотом.

– Это не настолько важно, Хо Са, чтобы обсуждать это здесь. Лучше я промолчу. Я всегда говорю, что думаю, – печально произнес монах. – Я и сам был когда-то глупым пятнадцатилетним юнцом. Может быть, из Чагатая еще вырастет сильный мужчина. Не знаю. Но пока что это только взбалмошный и злобный мальчишка.

Странно было слышать такую исповедь от монаха, обычно довольно сдержанного в высказываниях, и Хо Са вздрогнул от неожиданности.

– Этот «злобный мальчишка» может однажды возглавить монголов, – прошептала Чахэ.

Яо Шу даже фыркнул в свой чай.

– Мне иногда кажется, что я слишком долго живу среди этих племен. Мне безразлично, кто из них унаследует бунчук своего отца, даже если их новые враги одержат верх в этой войне.

– Здесь у тебя есть друзья, Яо Шу, – напомнил Хо Са. – Почему тебе безразлична наша судьба?

Монах задумчиво нахмурил лоб.

– Когда-то я считал, что смогу быть голосом разума среди этих людей. Смогу повлиять на хана и его братьев, – с горечью произнес Яо Шу. – Самоуверенность молодости. Я думал тогда, что вселю мир в ожесточенные сердца его сыновей. – Щеки монаха немного порозовели. – Но вместо этого я, возможно, еще увижу, как Чагатай возглавит народ своего отца и поведет племена на войну еще более кровавую и разрушительную, чем велась до сих пор.

– Ты и сам сказал, что он еще мальчишка, – тихо сказала Чахэ, растроганная переживаниями монаха. – Он будет учиться. А может, племена возглавит Джучи.

Голос принцессы смягчил лицо монаха. Он протянул руку и легонько погладил Чахэ по плечу.

– Сегодня был трудный день, принцесса. Забудьте, что я сказал. Завтра я буду другим человеком, без прошлого и с неизвестностью впереди, как всегда. Простите, что пришел с плохим настроением. – Монах слегка скривил рот. – Порой мне кажется, что я плохой буддист, но я не смог бы жить где-то еще.

Чахэ улыбнулась, кивая Яо Шу. А погруженный в раздумья Хо Са снова налил себе чаю. Когда Хо Са наконец заговорил, его голос был очень тихим, и едва можно было разобрать слова.

– Если Чингис падет на войне, ханом станет Хачиун. У него тоже есть дети, и все мы станем как листья на ветру.

Чахэ вздернула голову и прислушалась. В свете масляной лампы принцесса была прекрасна, и Хо Са вновь подумалось, что хан счастливый человек, раз обладает такой женщиной, как она.

– Если муж назначит своим преемником кого-то из сыновей, Хачиун наверняка будет считаться с его решением.

– Если вы подтолкнете его к этому, он назовет Чагатая, – заметил Хо Са. – Ни для кого не секрет, что хан недолюбливает Джучи, а Угэдэй и Толуй еще слишком молоды. – Хо Са сделал паузу, подозревая, что Чингису вряд ли понравилось бы, что посторонние мужчины обсуждают с его женой такой личный вопрос. Но любопытство взяло верх. – Вы говорили с ханом об этом?

– Пока нет, – ответила Чахэ. – Но вы правы. Я не хочу, чтобы власть унаследовали сыновья Хачиуна. Что было бы со мной в таком случае? Еще не так давно племена изгоняли родню покойного хана.

– Чингису это известно лучше, чем кому-либо, – сказал Хо Са. – Ему не хотелось бы, чтобы вы страдали, как страдала его мать.

Принцесса кивнула. Было так приятно поговорить открыто на родном языке, совсем не похожем на монгольскую речь с ее гортанными и придыхательными звуками. Чахэ поняла, что скорее предпочла бы вернуться к отцу, чем видеть Чагатая у власти, но Хо Са говорил правду. Хачиун имел своих жен и детей. Будут ли они обходиться с ней так же хорошо, как сейчас, если ее муж погибнет? Возможно, Хачиун будет уважать ее или даже отправит домой в Си Ся. Хотя для Хачиуна было бы безопаснее истребить жен и сыновей прежнего хана сразу после его смерти, дабы упредить возможность организации заговоров. И Чахэ, взволнованная столь мрачными мыслями, прикусила губу. Чингис не допустит Джучи. В этом она не сомневалась. Юноша не вставал с постели уже больше месяца, а ведь тот, кто хотел бы править народом, должен чаще показываться на людях, чтобы его не забыли. Но и про Чагатая принцесса знала лишь то, что это тоже не лучший выбор. Она была уверена: ее детям при нем долго не протянуть. И тогда она подумала, что могла бы использовать все свое очарование, чтобы склонить Чагатая на свою сторону.

– Я подумаю над этим, – заявила она друзьям. – Мы найдем правильный выход.

На улице стонал и завывал ветер, проносясь между телегами и монгольскими юртами. Позволив мужчинам откланяться и идти спать, Чахэ попрощалась, и оба заметили печаль в ее голосе.

Выйдя на ветер и снег, Яо Шу съежился от холода и укутался потеплее. Однако его беспокоил не только холод, к которому монах привык за столько лет жизни среди кочевников.

Время от времени Яо Шу чувствовал, что совершил ошибку, придя к коневодам степей. Он любил этих людей за их детскую непосредственность и глубокое убеждение в возможности подстроить мир под себя. Хан монголов поражал Яо Шу умением завоевывать души людей и способностью вести за собой племена. Но старания монаха найти среди этих кочевников тех, кто готов был внять слову Будды, не увенчались успехом. Только маленький Толуй, казалось, принимал его учение, да и то потому лишь, что был еще слишком юн. Его брат Чагатай беззастенчиво осмеивал всякую философию, отрицавшую грубое насилие и беспощадное истребление врагов, тогда как Джучи слушал монаха без особого интереса, не позволяя словам и идеям западать в душу.

Яо Шу шел в глубокой задумчивости по заснеженным тропам лагеря. Но даже теперь он сохранял бдительность и, едва завидев зловещие тени, понял, что попал в западню. Тени надвигались на него со всех сторон. Монах досадно вздохнул. Лишь один глупый мальчишка мог подослать их напасть на него в эту ночь. Отправляясь к Чахэ, Яо Шу даже не захватил свою трость, полагая, что находится в безопасности.

И все-таки он был далеко не ребенок, чтобы позволить этим дуракам застигнуть его врасплох. Готовясь отразить нападение, Яо Шу подумал о том, велел ли Чагатай своим людям убить его или только сломать пару ребер? Хотя это и не имело значения: его ответ был бы одинаков и в том и в другом случае. Вместе с кружащимся снежным вихрем монах юркнул в просвет между юртами и первым налетел на мелькнувшую впереди темную фигуру. Человек оказался слишком медлительным, и монах свалил его одним ударом в челюсть. Яо Шу не собирался никого убивать, но, услышав, как на шум потасовки отозвались голоса остальных нападавших, понял, что их было много. Глухой топот шагов слышался со всех сторон, и Яо Шу сосредоточился, пытаясь совладать с гневом в груди. Маловероятно, чтобы он знал нападавших, вряд ли и они знали его. Монах почему-то снова подумал, что время, проведенное среди этих племен, слегка изменило его. Будда словно покровительствовал им, глядя на все сквозь пальцы. Яо Шу думал об этом, подбираясь к другой тени. Холод, по крайней мере, больше не ощущался.

– Куда он делся? – прошипел кто-то всего в шаге от него.

Яо Шу внезапно возник за спиной говорившего и опрокинул его на землю, прежде чем тот смог оказать сопротивление, затем скользнул вперед. Испуганный крик упавшего человека отразился эхом от высоких утесов, и Яо Шу услышал быстрое приближение еще нескольких мужчин.

Первого из них он встретил мощным ударом по ребрам, почувствовав, как они хрустнули под краем его ладони, затем быстро отскочил назад. Заметив какое-то движение, монах инстинктивно увернулся, но из-за снега не увидел еще двоих воинов, один из которых резко обхватил Яо Шу за талию и швырнул на твердую землю.

Яо Шу пнул ногой, но уткнулся во что-то твердое, больно ударив стопу. Монах поднялся и окинул взглядом неприветливые лица окружавших его людей. Ему было досадно узнать среди них троих юношей из своего же учебного класса. Но эти хотя бы отводили глаза. Остальных, что держали тяжелые палки, монах не знал.

– Теперь ты попался, монах, – сказал чей-то низкий голос.

Яо Шу приготовился, чуть присев на полусогнутых ногах, чтобы лучше держать равновесие. Он понимал, что со всеми ему не справиться, но снова был готов преподать урок.

Восемь человек набросились на него со всех сторон, и Яо Шу уже почти прошмыгнул между двумя из них и едва не выбрался на свободу, когда, к несчастью, кто-то схватил его за платье. Почувствовав, как чьи-то пальцы скользнули по голой коже его головы, монах резко дернул головой назад и с разворота ударил нападавшего ногой по коленям. Хватаясь за разбитые колени, человек с криком грохнулся в снег, но к этому времени монах получил множество сильных ударов палками и потерял ориентацию. Яо Шу еще пытался отбиваться ногами, кулаками и головой, но его сбили с ног. Тяжелые палки поднимались и опускались на него с безжалостной яростью. Монах не издал ни звука, даже когда кто-то наступил ему на правую ногу, раздробив мелкие кости ступни.

Перед тем как Яо Шу лишился сознания, он как будто услышал голос Хачиуна и понял, что нападавшие оставили его и растворились за белой завесой снега. Монах лежал на земле, а в голове, точно вихрь белых снежинок, кружились слова его собственных учителей. Они когда-то говорили ему, что держать в себе гнев – все равно что хвататься за раскаленный уголь, только сам обожжешься. Но когда сильные руки подняли монаха с земли, он лишь крепче держался за свой уголек и чувствовал только тепло.

Когда Хачиун вошел в юрту, предназначенную для ухода за ранеными, Яо Шу поднял глаза. Днем больных мужчин и женщин, хорошенько укутанных мехами, везли на телегах. Всегда находился кто-то, кому следовало проколоть нарыв или перевязать рану. Троих человек из тех, что лежали вместе с монахом, он знал. Это были те юноши, которых Яо Шу ранил сам. Монах не разговаривал с ними. Его молчание как будто смущало их, и они отводили глаза.

Добродушно поприветствовав Джучи, Хачиун присел на краешек его постели. Полководец был рад перекинуться с ним парой слов. Во время беседы Хачиун восхищенно поглаживал жесткие складки и сплющенную морду тигровой шкуры, что лежала в ногах у Джучи. И Яо Шу заметил, что двое мужчин были друзьями. Субудай тоже приходил каждый день на рассвете, и Джучи, несмотря на уединение, был хорошо осведомлен обо всем, что происходило в лагере. Наблюдая с некоторым любопытством за разговором дяди с племянником, Яо Шу пощупал повязку на разбитой ноге и слегка вздрогнул.

Закончив беседу с Джучи, Хачиун повернулся к монаху. Полководец явно не находил нужных слов, чтобы начать разговор. Хачиун знал не хуже других, что подстроить нападение на монаха мог лишь Чагатай, но так же хорошо понимал, что это недоказуемо. Чагатай горделиво расхаживал по лагерю, и многие воины смотрели на юношу, выражая ему поддержку и одобрение. В отмщении эти люди не видели ничего дурного, и Хачиун догадывался, что думает об этом происшествии Чингис. Хан не стал бы считаться с мнением других, а если бы такое случилось, то не лишился бы сна и покоя. Лагерь – это суровый мир, и Хачиун думал, как бы объяснить это монаху получше.

– Кокэчу говорит, что через несколько недель начнешь ходить, – наконец сказал Хачиун.

– Со мной все будет в порядке, генерал. Наше тело – это животное. На мне все заживет как на собаке, – пожал плечами Яо Шу.

– Мне ничего не известно о тех людях, которые напали на тебя, – солгал Хачиун. Яо Шу машинально перевел взгляд на тех троих, что лежали рядом. – Драки в лагере случаются постоянно, – добавил Хачиун, разведя руками.

Яо Шу смотрел на него спокойно, лишь удивляясь тому, что брат хана, похоже, чувствует себя виноватым. Ведь он не принимал в этом никакого участия и мог ли отвечать за Чагатая? Вряд ли. И более того, если бы не появление Хачиуна, монаха могли бы покалечить куда серьезнее. Нападавшие разбежались по своим юртам, унеся с собой раненых. Яо Шу почти не сомневался, что Хачиун мог бы назвать всех их поименно, если бы захотел, и, возможно, даже упомянул бы их родню. Но какое это имело значение? Монголы свято чтили законы мести, а Яо Шу не держал зла на юных глупцов, действующих по указке. Однако монах все же принес себе клятву преподать Чагатаю новый урок, когда придет время.

Монаху было досадно, что его убеждения отошли на второй план, уступив место столь низменному желанию, но он не мог ничего с этим поделать и с нетерпением ждал, когда представится случай. Яо Шу почти не общался с людьми Чагатая, но и они поправлялись, и в скором времени Джучи должен был остаться единственным соседом монаха по больничной юрте. Возможно, в лице Чагатая Яо Шу нажил себе врага, но он видел поединок с тигром. И, глядя на огромную полосатую шкуру на постели Джучи, монах не сомневался, что приобрел еще и союзника. Яо Шу казалось, что тангутская принцесса тоже обрадуется, когда узнает об этом.

Снаружи раздался голос Чингиса, и Хачиун машинально поднялся с постели. Вошел хан, и все сразу заметили, что его лицо сильно опухло и раскраснелось, левый глаз едва открывался.

Оглядевшись по сторонам, хан поприветствовал кивком Яо Шу и обратился к брату. На Джучи хан не обратил никакого внимания, словно того и вовсе не существовало.

– Где Кокэчу, брат? Зуб надо рвать.

Шаман вышел на слова хана, принеся с собой странный запах, от которого Яо Шу скривил нос. Тощего чародея и кудесника монах невзлюбил. Он считал шамана знатоком в лечении переломов, но Кокэчу обходился с больными как с надоедливыми насекомыми и беззастенчиво заискивал перед ханом и его полководцами.

– Зуб, Кокэчу, – пожаловался Чингис. – Пора.

Крупные капли пота стекали по его лбу, и Яо Шу догадался, что хан испытывает острую боль, хотя привычку не показывать свои чувства он возвел в культ. Яо Шу иногда казалось, что эти монголы просто какие-то ненормальные. Боль – всего лишь часть жизни. Боль следовало принимать и стараться понять, но не подавлять и носить в себе.

– Конечно, мой великий хан, – ответил Кокэчу. – Я вырву его и дам еще травы, чтобы снять опухоль. Ложитесь на спину, господин, и откройте рот как можно шире.

Хан неохотно разлегся на последней свободной койке и запрокинул голову так далеко, что Яо Шу смог даже увидеть воспаленную плоть. Монах отметил при этом, что у монголов хорошие зубы. Коричневый обрубок четко выделялся в ряду белых зубов. Яо Шу склонялся к тому, что мясная диета этих людей была источником их силы и жестокости. Сам монах избегал употребления мясной пищи, полагая, что она причина хворей и дурного настроения. Правда, монголы как будто процветали, питаясь только мясом и молоком.

Кокэчу развернул кожаный сверток, в котором хранились маленькие кузнечные щипцы и набор тонких ножей. Чингис покосился на инструменты, но, заметив, что монах наблюдает за ним, взял себя в руки и принял бесстрастное выражение лица, впечатлив монаха своим спокойствием. Хан, видимо, решил расценивать предстоящую пытку как суровое испытание, и Яо Шу оставалось гадать, сохранит ли хан хладнокровие до конца.

Кокэчу щелкнул щипцами и сделал глубокий вдох, чтобы успокоить дрожащие руки. Заглянув в открытый рот хана, шаман крепко сжал губы, не решаясь взяться за дело.

– Я постараюсь сделать все как можно быстрее, мой господин, но мне придется удалить корень.

– Делай, что надо, шаман. Удаляй, – резко ответил Чингис.

Хан, должно быть, испытывает страшную боль, раз так говорит, решил Яо Шу. Когда Кокэчу прикоснулся к больному зубу, Чингис крепко вцепился в края койки, но потом распластал руки на постели, как будто уснул.

Яо Шу с интересом наблюдал за тем, как Кокэчу сунул щипцы глубоко в рот, пытаясь ухватить осколок. Но они дважды соскальзывали с него, как только шаман сдавливал рукоятки и начинал тянуть. С недовольной гримасой Кокэчу вернулся к своему свертку и выбрал нож.

– Мне придется разрезать десну, господин, – нервно произнес шаман.

Кокэчу заметно дрожал, словно на кон была поставлена его жизнь. И возможно, именно так оно и было. Хан ничего не ответил, но, пытаясь сохранить контроль над телом, снова сжал и расслабил руки. И как только Кокэчу склонился с ножом, с усилием вонзая его в твердую плоть, хан сильно напрягся всем телом. Гной и кровь брызнули в рот, и Чингис, давясь, отпихнул шамана, чтобы сплюнуть кровавую массу на пол, затем снова улегся. В глазах хана Яо Шу видел безумие и тихо восторгался силой воли этого человека.

Сделав еще одно усилие, Кокэчу выдернул нож, затем просунул в рот щипцы, ухватился за обломок и потянул. Шаман едва не упал, когда длинный корень с обломком зуба выскочили наружу. Бранясь, Чингис поднялся с постели и сплюнул еще раз.

– Это не все, господин, – заявил шаман.

Чингис сердито взглянул на него и улегся на прежнее место. Вторая половинка корня вышла наружу быстро, и хан присел, схватившись за больную челюсть. Он явно испытывал облегчение, что все завершилось. Его губы запачкались алой кровью, и время от времени он нехотя сглатывал горечь.

Джучи тоже следил за тем, как отцу удаляют зуб, хотя пытался притворяться, что ничего не видит. Когда Чингис встал, Джучи упал на постель и принялся разглядывать березовые жерди, подпиравшие свод юрты. Яо Шу думал, что хан так и уйдет, не поговорив с сыном, но был удивлен, когда Чингис задержался и похлопал Джучи по ноге.

– Уже ходишь? – спросил Чингис.

Джучи медленно повернул голову.

– Хожу.

– Значит, и в седле можешь сидеть.

Чингис заметил меч с головой волка на рукояти. Джучи все время держал клинок в поле зрения и, быстро протянув к нему правую руку, сжал рукоять в кулаке. Меч лежал поверх тигровой шкуры, и Чингис не удержался и провел рукой по ее жесткому меху.

– Раз ходишь, значит, можешь скакать, – повторил Чингис. Теперь он мог бы развернуться и уйти, однако что-то остановило его. – Мне даже показалось, что эта кошка разорвет тебя на куски, – сказал он.

– Это едва не случилось, – ответил Джучи.

К его удивлению, отец ему улыбнулся, показав красные зубы.

– Все-таки ты одолел эту зверюгу. Ты получишь тумен, и мы пойдем на войну.

Яо Шу понял, что хан пробует навести мосты в отношениях с сыном. Джучи будет командовать десятью тысячами воинов. Хан оказывает ему огромное доверие, заслужить которое очень непросто. Но к сожалению Яо Шу, мальчишка ответил дерзостью:

– Какой еще награды я мог бы ожидать от тебя, повелитель?

Последовало напряженное молчание, потом Чингис недоуменно пожал плечами и продолжил:

– Что ж, мальчик. Я дал тебе больше, чем нужно.

Минули дни, и лавина повозок, табунов и отар вылилась с гор на равнины. К югу и западу лежали города, которыми правил шах Мухаммед. Племена слышали о том оскорблении, которое нанесли их хану, и все знали об убийстве послов. Возмездие давно стало их вожделенной целью.

Оставив позади холодные горы, разведчики разлетелись во все стороны от основной массы кочевников. Военачальники бросили кости, чтобы разыграть право вести тумен в первый рейд. И поскольку Джебе выпало четыре коня, спор выиграл он. Узнав об этом, Чингис вызвал преемника Арслана к себе, чтобы сделать необходимые распоряжения. Джебе нашел хана в окружении его братьев, все были поглощены обсуждением планов предстоящей войны. Заметив наконец стоящего в дверях молодого человека, хан подозвал его кивком, почти не отрывая глаз от новеньких карт, расчерченных углем и чернилами.

– Темник, мне сведения нужны больше, чем горы трупов, – сказал Чингис. – Шах может укрыться в таких же больших городах, как в Китае. Необходимо встретить его армию раньше и навязать наши условия. А до того дня мне нужно все, что ты сможешь узнать. Если в городе меньше двух тысяч воинов, пусть сдаются. Отправь ко мне ремесленников и купцов – они хоть немного знают эту страну.

– Великий хан, а если они не сдадутся? – спросил Джебе.

Хасар ухмыльнулся, не отрываясь от карт, но желтые глаза хана поднялись на полководца.

– Тогда очисти путь, – ответил Чингис.

Когда Джебе развернулся, чтобы уйти, Чингис тихонько свистнул. Джебе развернулся назад и вопрошающе посмотрел на хана.

– Теперь это только твои воины, Джебе, не мои и не чьи-то еще. Поначалу они будут приглядываться к тебе. Помни об этом. Я видел, как воины ломались и бежали, но потом побеждали при совершенно неравных шансах. И все потому, что поменяли их командиров. Запомни, Джебе, никто не сделает эту работу за тебя. Ясно?

– Да, повелитель, – ответил Джебе.

Он изо всех сил старался скрыть свой восторг, хотя чувства переполняли его и голова шла кругом. Это была его первая самостоятельная операция. Десять тысяч человек будут подчиняться ему одному, их жизнь и честь будут только в его руках. Чингис улыбнулся украдкой, не сомневаясь в том, что ладони молодого человека намокли от пота, а сердце готово было выпрыгнуть вон.

– Тогда вперед, – сказал напоследок хан, возвращаясь к своим картам.

Весенним утром Джебе выступил во главе десятитысячного войска ветеранов, жаждущих прославить имя своего командира. Уже через несколько дней мусульманские купцы начали стекаться в лагерь, словно сам дьявол подгонял их.

И было множество желающих обменять и продать сведения этой неизвестно откуда взявшейся силе, и Чингис приветливо принимал толпы торговцев в ханской юрте, а затем отпускал их с мошнами, полными серебра. А за их спинами медленно разгорался пожар.

Джучи присоединился к своим воинам спустя два дня после того, как Чингис навестил его в юрте для раненых. Выйдя из полуторамесячного заточения, Джучи исхудал и побледнел, но сел верхом на любимого коня, невзирая на боль. Повязки с левой руки еще не сняли, а незажившие до конца раны на ногах то и дело давали о себе знать, но, подъезжая к рядам воинов, Джучи улыбался. Узнав, что он скоро прибудет, его люди выстроились поприветствовать своего командира и первенца хана. Сохраняя строгое выражение лица, Джучи концентрировал внимание на собственной слабости. Подавая приветственный знак, он поднял руку, и хор мужественных голосов восславил благополучное выздоровление Джучи и его победу над тигром, шкуру которого тот постелил под седлом на спине своего коня. Отныне высушенная пасть будет рычать на рукоять меча с головой волка.

Заняв свое место в переднем ряду, Джучи развернул коня и обернулся на армию, которую доверил ему отец. Из десяти тысяч воинов более четырех были родом из Цзинь. Они сидели в седле, как монголы, и носили монгольские доспехи, но Джучи знал, что стреляют из лука они не так быстро и не так хорошо, как его соплеменники. Еще с пару тысяч мужчин происходили из тюркских племен, что кочевали севернее и западнее монголов. Однако в отличие от последних эти темнокожие люди хорошо знали среднеазиатские страны. Джучи показалось, что отец умышленно дал ему этих людей, отличающихся более слабым темпераментом, хотя и они были жестоки, любили борьбу и охоту. И Джучи был ими доволен. Последние четыре тысячи происходили из племен найманов, ойратов и джаджиратов. Окинув взором их ряды, Джучи как будто заметил слабость в их хмурых лицах. Монголы знали, что Джучи не был любимым сыном Чингиса, возможно, даже не был его сыном вообще. И Джучи прочел на их лицах оттенок сомнения, да и приветствовали они его не так восторженно, как остальные.

Джучи чувствовал, как по телу струится энергия, собирая всю его волю воедино. Сейчас ему хотелось, чтобы раненая рука заживала подольше. Но он видел, как Субудай превращал разрозненных людей в коллектив, и жаждал поскорее взяться за дело.

– Я вижу перед собой мужей, – начал Джучи. Голос его звучал твердо, но многие ухмыльнулись. – Я вижу воинов, но пока не вижу здесь армии.

При этих словах ухмылки на лицах стали исчезать, а Джучи показал им на широкую лавину телег, катящихся с гор перед ними.

– У нашего народа достаточно мужчин, чтобы не подпускать волков, – заявил он. – Сегодня вы пойдете со мной, и я посмотрю, что я смогу из вас сделать.

Джучи ударил пятками по бокам коня, хотя ноги уже начинали болеть. Десятитысячное войско двинулось следом за ним на равнины. Джучи подумал, что будет гонять их, пока они не ослепнут от изнеможения или, по крайней мере, пока будет в силах переносить боль в ногах. А он будет терпеть. Как терпел всегда.

Отрар – жемчужина в ожерелье городов Хорезма – с давних пор богател на перекрестках древних империй. Почти тысячу лет этот город охранял северные границы страны, получая свою долю богатств, что стекались на запад по торговым путям. Высокие стены служили надежным прикрытием для тысяч кирпичных домов. Некоторые из них имели три этажа. Чтобы защититься от палящего солнца, дома красили в белый цвет. Улицы города всегда кишели людьми и предлагали самые удивительные товары со всего мира, на любой вкус и кошелек. Правитель города Иналчук каждый день раздавал милостыню в мечети и делал публичные заявления о своей преданности учению пророка. Но вдали от посторонних глаз он распивал запретное вино и содержал гарем, где предавался утехам любви с рабынями самых разных национальностей.

По мере того как солнце клонилось к холмам и воздух наполняла прохлада, мужчины и женщины расходились по домам и улицы Отрара понемногу теряли свою кипучую энергию. Отерев глаза от пота, Иналчук сделал выпад в сторону своего учителя фехтования. Этот человек не был глуп, и порой Иналчук подозревал, что учитель позволяет своему господину заработать очки. Наместник не возражал, пока тот сохранял благоразумие. Как только учитель подыгрывал ему чересчур очевидно и открывался, Иналчук бил сильнее, оставляя на его теле рубец или синяк. Это была игра. Все на свете было только игрой.

Краем глаза Иналчук заметил появление главного писца. Тот вошел во внутренний двор и остановился в ожидании хозяина. В наказание за невнимательность учитель улучил момент, чтобы нанести удар, но Иналчук успел отскочить, а затем низким выпадом всадил тупое острие клинка в живот своего противника. Учитель тяжело упал, и градоправитель залился смехом.

– Знаю я твои уловки, Акрам, и не собираюсь тебя поднимать. Хватит с меня и одного раза.

Учитель улыбнулся и вскочил на ноги. Поскольку уже темнело, Иналчук поклонился учителю и передал ему клинок.

Когда солнце село, в небе над Отраром разнеслись голоса муэдзинов, воздававших благодарение Аллаху. Пришло время вечерней молитвы, и дворик начал заполняться домочадцами. Они расстилали рядами молитвенные коврики и, опустившись на них, склоняли головы. Когда собрались все, Иналчук занял свое место в первом ряду, и все волнения и заботы исчезли.

Пока совершали обряд и бормотали в унисон слова молитвы, Иналчук с нетерпением ждал, когда завершится дневной пост. Рамадан уже близился к концу, и даже такой влиятельный человек, как он, не мог нарушить запрет. Рядом, точно птицы, щебетала прислуга, и градоправитель предпочитал не давать им улик, которые они могли бы использовать против него самого в суде шариата. Скорчившись на коврике и отбивая земные поклоны, правитель думал о том, каких женщин взять ему с собой в баню. Хотя священный месяц еще не истек, все дозволялось после заката. По крайней мере, в собственном доме он мог быть властителем. И наместник уже представил, как накапает меду на спину своей нынешней фаворитке, когда присоединится к ней.

– Аллах акбар! – громко произнес он.

Бог велик. И правитель снова подумал, что мед – превосходная вещь, истинный дар Аллаха всему человечеству. И если бы не начавшая полнеть талия, Иналчук ел бы этот дар каждый день. Но всякое удовольствие как будто имело цену.

Как истый образчик благочестия и пример своим домочадцам, он отбил последний поклон. Во время молитвы солнце совсем скрылось за горизонтом, и правитель умирал от голода. Скрутив молитвенный коврик, Иналчук быстро зашагал через двор и исчез за дверями дворца. Писец последовал за своим господином.

– Где войско хана? – спросил наместник через плечо.

Писец, как обычно, зашуршал пачкой бумаг, хотя Иналчук не сомневался, что его главный помощник и так знает ответ. Заед бин Салех состарился на службе, однако возраст еще не затуманил его разум.

– Хвала Аллаху, монгольская армия движется медленно, господин, – ответил Заед. – Они растянулись по всему пути в горы.

Иналчук нахмурил брови. Видение намазанной медом нежной кожи покинуло его воображение.

– Их больше, чем мы предполагали?

– Возможно, сто тысяч воинов, господин, хотя при таком количестве телег легко ошибиться. Неверные ползут по земле, как гигантская змея.

– Даже у такой змеи, как эта, только одна голова, Заед. Если хан – помеха, я поручу ассасинам убить его, – улыбнулся Иналчук, представив себе змею.

Писец криво улыбнулся, обнажив зубы, желтоватые, как слоновая кость.

– Я бы скорее поцеловал скорпиона, чем связался бы с этими шиитскими мистиками, господин. Они опаснее своих кинжалов. Разве они не отрицают халифов? Думаю, они не настоящие мусульмане.

Иналчук рассмеялся и похлопал писца по плечу.

– Ты, кажется, боишься их, мой Заед? Но их можно купить, и лучше их никого не найти. Разве это не они положили отравленную лепешку на грудь Саладину, пока тот спал? Вот что самое главное. Они делают то, что обещают, а вся эта мистика лишь для отвода глаз.

Заед недоуменно пожал плечами. Ассасины сидели в своих горных замках, и даже шах не мог заставить их убраться оттуда. Они поклонялись смерти и насилию, и писцу казалось, что его господину не следует говорить о них так открыто даже в собственном доме.

Писец надеялся, что после его осторожного укора Иналчук замолчит, однако правителя посетила новая мысль. И он продолжил:

– Ты ничего не сказал о вестях от шаха Мухаммеда. Неужто он до сих пор ничего не ответил?

– Подкрепление пока не прибыло, господин, – покачал головой Заед. – Мои люди ожидают их на юге. Я сообщу, как только они появятся.

За разговором они добрались до банного комплекса дворца. Заеду, как и всем другим рабам-мужчинам, запрещено было входить внутрь, а потому Иналчук задержался возле дверей, обдумывая распоряжения.

– Мой кузен располагает армией более чем в миллион человек, Заед. Этого больше чем достаточно, чтобы раздавить кочевников вместе с их телегами и дохлыми козами. Отправь новое послание и скрепи моей личной печатью. Напиши, что… двести тысяч монголов прошли через горы. Надеюсь, он поймет, что мой гарнизон способен только показать им свои пятки.

– Возможно, шах придерживается того мнения, что они не станут нападать на Отрар, господин. Есть другие города, которые не имеют таких стен, как у нас.

Иналчук вздохнул с досадой и погладил умасленную кучерявую бороду.

– А куда еще они могут пойти? Ведь именно здесь, на рыночной площади этого города, ханских послов обезглавили, а потом свалили их головы в кучу по самый пояс высотой. Разве я действовал не по указанию моего дорогого кузена? Я следовал его приказам, полагая, что его армия будет готова отбросить монголов назад в их степи. И теперь я обращаюсь к нему, а он до сих пор медлит.

Писец не ответил. Стены Отрара еще никому не удавалось разрушить, но арабские купцы, возвращавшиеся из Китая, рассказывали, что монголы используют стенобитные машины и стирают с лица земли целые города. Вполне вероятно, что шах решил испытать силу монгольского хана на гарнизоне Отрара. И хотя в городе стояли двадцать тысяч солдат, Заед не чувствовал себя в безопасности.

– Напомни моему брату, что я спас ему жизнь, когда мы были детьми, – добавил Иналчук. – Он так и не вернул мне свой долг.

Писец склонил голову.

– Ваше послание доставят, господин. Я прослежу, чтобы взяли самых быстрых коней.

Иналчук быстро кивнул и скрылся за дверью. Когда он ушел, Заед только нахмурил лоб. Его хозяин, точно изголодавшийся кобель, будет предаваться любви до рассвета, а заниматься организацией обороны снова придется его рабам.

Заед не понимал плотских желаний, как не понимал и людей вроде ассасинов, которые ели липкие коричневые шарики из гашиша, отчего совершенно лишались страха и терзались страстным желанием убивать. Когда Заед был молод, телесная страсть мучила и его, однако благословенная старость принесла облегчение от плотских стремлений. Планирование да науки были его единственной радостью в этой жизни.

Писец смутно осознавал, что должен поесть, дабы поддержать силы в продолжение долгой ночи. Сто его шпионов следили за продвижением монгольского войска, и старик каждый час получал от них донесения. Услышав за дверью ритмичное покрякивание своего господина, Заед покачал головой, словно капризный ребенок. Подобное поведение, когда мир готов был рухнуть, казалось непостижимым. Заед не сомневался, что шах Мухаммед имел намерение стать вторым Саладином. Иналчук был тогда только ребенком, но Заед еще помнил правление великого султана. Старик лелеял воспоминания о том, как отряды Саладина проходили через Бухару, отправляясь на завоевание Иерусалима. То были славные времена!

Шах не позволит Отрару пасть – в это Заед твердо верил. Под знамена шаха встало много князей, но все они только и ждали его ослабления. Проклятие всех сильных мира – в вероломстве его вассалов. Поэтому шах не сдаст процветающий город. Если Чингис будет остановлен под Отраром, у шаха появится возможность покорить мир.

Заметив, что страстные крики хозяина стали громче, Заед вздохнул. Он не сомневался, что Иналчук заглядывается на шахский трон. И если удастся быстро разбить монголов, то, возможно, этот трон будет вполне досягаем.

После захода солнца стало прохладно. Погруженный в мысли, Заед едва ли видел, как рабы зажигают масляные лампы, наполняя коридор светом. Он не чувствовал усталости. Ему требовалось совсем чуть-чуть времени, чтобы выспаться, и в этом он тоже усматривал благословение старости. Писец зашаркал в ночном полумраке, обдумывая тысячу вопросов, которые нужно решить до рассвета.

За месяц, проведенный вдали от главных сил ханских войск, Джебе потерял счет пройденным милям. Вначале он направился на юг и вышел к широкому озеру, формой напоминавшему полумесяц. Джебе никогда прежде не видел столько пресной воды, сколько было в этом большом водоеме, таком огромном, что даже самые зоркие разведчики не могли разглядеть противоположного берега. Джебе со своими людьми задержался там на несколько дней, забивая острогами жирных зеленых рыб, названия которых никто не знал, и пировал, с удовольствием вкушая свежую пищу. Решив не пересекать озеро вплавь на лошадях, он повел свой тумен вдоль глинистых берегов. Окрестности озера изобиловали разной живностью: от газелей и горных козлов, которых ловили и ели, до бурого медведя, который однажды с ревом выскочил из леса и едва не покалечил лошадь, прежде чем стрелы свалили его на землю. Водрузив на спину своего скакуна медвежью шкуру, Джебе надеялся поскорее прокоптить ее хорошенько, поскольку подкожное сало уже начало разлагаться. Соколы и орлы парили в небе высоко над головой.

Холмы и долины, знакомые с детства, напоминали Джебе о доме.

Как и велел Чингис, воины Джебе не причиняли зла мелким селениям, мирно проезжая мимо них мрачной колонной. Крестьяне разбегались либо в исступленном страхе провожали непрошеных гостей взглядом. Местные земледельцы напоминали Джебе скот, и он лишь удивлялся тому, как это можно было приковать себя на всю жизнь к одному клочку земли. Джебе разрушил четыре больших города и с десяток дорожных укреплений, закопав награбленное добро в тайниках на холмах. Воины тумена постепенно начали признавать Джебе своим командиром и скакали с высоко поднятыми головами, симпатизируя его тактике стремительных атак и бросков на огромные расстояния, которые преодолевались всего за несколько дней. Арслан в свою бытность командующим туменом действовал осторожнее, но он хорошо обучил Джебе, и молодой человек теперь выжимал из своих людей все возможное. Он намеревался занять почетное место среди других военачальников и не допускал проявления слабости и нерешительности теми, кто шел за ним следом.

Если город сдавался быстро, Джебе отправлял городских купцов на северо-восток, в те места, куда, по его мнению, мог добраться Чингис с тяжелым обозом телег и стадами скота. Джебе сулил купцам золото и подкупал их китайскими монетами в доказательство обещанной щедрости. И хотя многим из них пришлось увидеть, как огонь пожарищ сжигал дотла их дома, возбуждая ненависть к монгольскому темнику, купцы принимали подношения и отправлялись в дорогу. Они понимали, что с продвижением Чингиса на юг дома не имело смысла отстраивать заново, и Джебе находил, что эти люди прагматичнее монголов и смиренны перед судьбой, которая возвышает одних и низвергает других без всяких на то причин и оснований. Подобное отношение к жизни не вызывало у Джебе восхищения, но хорошо соответствовало его целям.

К исходу луны Джебе достиг новой горной гряды, которая лежала южнее большого кривого озера. От мусульманских купцов ему стало известно, что по магометанскому календарю шел месяц Рамадан и что Отрар стоит к западу от хребта. Дальше лежали золотые города шаха, названия которых Джебе давались с большим трудом. Он узнал про Самарканд и Бухару, а местные крестьяне показали их положение на черновых картах, которые, пожалуй, оценил бы даже Чингис. Путешествие в эти укрепленные города пока не входило в планы Джебе. Он увидит их позже, когда вся монгольская орда будет стоять за его спиной.

Огибая последний из холмов южной гряды, Джебе отметил на картах источники воды. Луна скрылась за облаками, и пора было позаботиться о ночлеге. Темник не давал воинам расслабляться и мог в любой момент развернуть войско и отправиться на войну. Хотя тумен Джебе был в походе дольше одного оборота луны, он не взял с собой тяжеловесные юрты и разбил лагерь в укромной долине, расставив дозоры на всех окрестных высотах. Один из дозорных внезапно вернулся в лагерь, и, судя по взмыленной лошади, Джебе догадался, что тот очень спешил.

– Я видел всадников, господин, там вдали.

– Тебя заметили? – спросил Джебе.

Юный воин гордо покачал головой.

– В жизни не заметят, господин. Я видел их перед самым закатом и сразу вернулся. – Дозорный замялся, и Джебе подождал, пока тот не заговорит снова. – Мне показалось… Это могли быть монголы, господин. Так скачут только монголы. Я видел их мельком в последних лучах заката, а потом стемнело. Шестеро всадников. Это могли быть только наши.

Забыв про зажаренного на ужин кролика, Джебе быстро встал.

– Кто еще мог бы зайти так далеко на юг? – спросил он вполголоса.

Тихонько свистнув, Джебе подал остальным команду отложить пищу и седлать лошадей. Для быстрой езды было слишком темно, однако Джебе заметил перед закатом тропу через холмы и не видел ничего страшного в том, чтобы всадники ехали в темноте более плотным строем. И тогда войско могло бы выйти на позицию уже к рассвету. Джебе отдал приказ командирам, а те довели его распоряжения до ушей остальных. Еще несколько секунд – и повсюду послышалось глухое щелканье языков, монголы седлали коней и выстраивались в колонну.

Луна по-прежнему пряталась за облаками, и ночь была темной. Но войско послушно следовало приказу, и Джебе был доволен. С ухмылкой на лице он рассуждал, что дозорный, возможно, видел людей Хасара или, еще лучше, разведчиков Субудая. Джебе теперь не хотелось ничего иного, кроме как удивить кого-нибудь из военачальников своим внезапным появлением на рассвете. Направив скакуна во главу колонны, Джебе почти шепотом давал по пути указания разведчикам и слал их вперед. Он был уверен в том, что полководцы хана с не меньшим удовольствием нанесли бы неожиданный визит ему самому. В отличие от прославленных военачальников Джебе еще только предстояло приобрести себе имя, и он с надеждой принял вызов незнакомой земли. Возвышение Субудая показало, что Чингис ценит талант человека больше его родословной.