Ее звали Фанни. Не было никакой необходимости это запоминать, ее могли бы звать и по-другому, но эта попалась на глаза первой. Может, потому имя и запомнилось.
Краска на мгновение повисла в воздухе черным облачком, пробуждая то, давнее воспоминание — сверкающее облако, превращающее привычный мир в волшебный. И ничего, что это облачко совсем маленькое, не то что тогда, все равно — это хорошо. И в маленькой клубящейся черноте можно, прищурившись, разглядеть сияющие искры. Все правильно.
Тело приходилось подпирать, это было не совсем удобно. Но если дожидаться, пока оно совсем застынет, даже парящее черное облачко доберется не везде. Это было бы нехорошо. Неаккуратно. Неправильно.
Пленка покрылась черными потеками и кое-где лужицами. Но это вовсе пустяки, не имеет никакого значения.
Волосы у нее были светлые, пришлось красить. В какой-то момент это даже заставило усомниться в правильности выбора, но в итоге все получилось, как надо. Разве что, пожалуй, нужен еще один слой. Краска хорошо ложилась на лак, удерживающий волосы в нужном положении, но поверхность все-таки немного отличалась. Да, вот так будет хорошо. Волосы — это важно. Без них никак, никак нельзя было сказать то, что нужно было сказать.
Люди такие глупые.
Баллончик выпустил из себя еще одно черное облачко. Вот так. Все ровно, гладко, кожа матово блестит — как черная тушь. Хорошо.
— Неровно, — недовольно сообщил голос матери. — Не видишь разве: тут светлее, тут темнее.
— Нет-нет, это кажется только. Если голову повернуть или отодвинуться, светлое и темное тоже двигается, значит, на самом деле везде все одинаковое. Но если ты считаешь, я могу еще один слой положить.
Мать не ответила. Значит, еще один слой не нужен, значит, «темные» и «светлые» места на самом деле одинаковые.
Одинаковые.
Превращается ли чудовище в волшебное существо? Нет, это не самый главный вопрос. Самый главный вопрос — куда девается чудовище? Нет, и это не главный вопрос. Главный вопрос: правильно ли это? Кто из них чудовище, и кто — волшебное существо? Что, если волшебное существо и есть чудовище? Или они — одно и то же?
Светлое или темное — это просто обман зрения. Они одинаковые.
Теперь можно было и отдохнуть, времени навалом. Краска высыхает моментально — пришлось долго искать и пробовать, чтобы найти именно такую — но телу, чтобы застыть, нужно несколько часов.
Отдохнуть нужно непременно, потому что работа предстоит тяжелая, гораздо тяжелее, чем только что законченная. Но и это пустяк. Ведь то, без чего вообще ничего не получилось бы, то, страшное, оно получилось само собой. Потребовало лишь времени, а не собственных усилий.
Иначе ничего не вышло бы. Когда жизнь вдруг обрушилась градом сверкающих — но совершенно бессмысленных — осколков, даже собственные руки стали казаться чужими. Но на самом деле ничего не закончилось — просто изменилось!
Страшно было бы этого не увидеть. Не услышать!
Если бы не то совпадение…
Глупое слово — совпадение. Падение сов. Разве совы могут падать? Они же летают!
Всеведущий интернет сообщил, что совпадение еще более поразительно, чем выглядело! Втрое более поразительное, оно объединяло все — даже то, что казалось неудачей — сводя разрозненные брызги в одну сияющую точку!
Да, «светлое» и «темное» зависят только от угла зрения. Поэтому нужно отдохнуть — и продолжать свою работу.
— Белой акации гроздья душистые!.. — напевала вполголоса Марионелла Селиверстовна, изредка прерываясь, чтобы одернуть разыгравшегося Монморанси. Пес был уже старенький, рыжие пятна на жесткой белой шерсти потускнели, подернувшись, как пеплом, сединой, с утра он, поскуливая, жаловался на непослушные суставы, зимой перетаскивал свою подстилку поближе к батарее. Но иногда вдруг вспоминал, что жизнь-то еще — ого-го какая прекрасная! Птички, стрекозы, вкусно шелестящая трава… запахи!
Монморанси его звали, потому что он был фокстерьер — классический жесткошерстный, с рыжекоричневыми пятнами и бежевыми подпалинами на белом фоне. Точно такой, как в повести Джи Кей Джерома «Трое в лодке не считая собаки» и главное — точно такой, как в блестящей советской экранизации английского классика.
Соседки, ничего такого, видимо, не читавшие или не помнившие, называли его Моней. Моней, подумайте! Впрочем, Марионеллу Селиверстовну они и вовсе звали Марией Семеновной.
Она не обижалась, откликалась и на Марию Семеновну, только посмеивалась мысленно — если бы они только знали! В ее квартире половина стен были увешаны старыми афишами: «Цыганский барон», «Сильва», «Веселая вдова» и, разумеется, «Фиалка Монмартра»: Виолетта — Марионелла Коль,, Вообще-то она была Кольцова, у них полдеревни было Кольцовых. А вот Марионелла была она одна! Мать рассказывала, что отец, когда ухаживал, водил ее в городе в музыкальный театр, смотреть «Фиалку Монмартра». Спектакль матери очень понравился, особенно главная героиня — не какая-нибудь там герцогиня или принцесса, а совсем простая девчонка. Ну парижская, ну и что? Отец, тогда еще жених, сказал, что она на нее, на мать то есть, похожа. В программке (хранившейся потом в особой шкатулке среди главных семейных драгоценностей) сообщалось: Виолетта — Марионелла Брют. Псевдоним, конечно. Но звучало красиво. И народившуюся в положенный срок дочку назвали Марионеллой. Отца потом убили, конечно — в их деревню с войны вернулся только конюх Михалыч, и то без ноги. Марионелле с матерью еще полегче, чем многим, было: у них была коза — не корова, конечно, но коров на всю деревню три штуки сохранилось, остальных съели — а их тощая Злыдня на мясо не годилась, зато доилась хоть скудно, но исправно. Но Марионелла и желуди на муку собирала, и лепешки из лебеды пекла…
Ай, ладно, чего вспоминать! Имя как будто обещало ей другую жизнь — где в зале с золотыми светильниками и хрустальными люстрами сидят нарядные люди, где на сцене поют так, что сердце замирает, а из ямы перед сценой торчит дядька в черном пиджачке с хвостами и белоснежной рубахе и машет перед собой палочкой! И ведь не обмануло, имя-то!
И в музыкальное училище она поступила — деревенская девчонка! — и в городе прижилась, и на сцену попала, и на афишах ее крупными буквами печатали, не то что всяких «и др».
Фамилия Кольцова для афиш, разумеется, не годилась вовсе. Кольцова, пфуй! Вот Шмыге повезло с фамилией. Зато Марионелле — с именем. Хотя ей, чего уж там, до великой Татьяны Ивановны было далеко. Что ж, не всем быть всемирно известными. В оперетте хватает и звезд рангом и сиянием поменьше, но ведь и они тоже — звезды. И Марионелла в свое время тоже… блистала. Пусть не на самых главных сценах, но ведь — блистала же! И Виолетту в «Фиалке Монмартра» пела — Карамболина, Карамболетта, у ног твоих лежит блистательный Париж! И гастролировала не только по стране — везде побывала, и в Берлине, и в Праге, и в далеком странном Токио, и главное — в том самом Париже!
— Боже, какими мы были наивными! — пропела она почти в полный голос строку все из того же романса. — Как же мы молоды были тогда! — и оглянулась: не косится ли кто на «сумасшедшую старуху»?
Но коситься было некому, парк по утреннему времени был пуст. Ни мамочек с колясками, ни парочек влюбленных, ни бегунов. И даже если бы кто-то и встретился! Она, хоть и сумасшедшая — подумаешь! в театре других не бывает — какая же она старуха? Ну седина — погуще, чем у Монморанси — это да. Но седина — это даже пикантно. Лицо до сих пор вполне свежее, в магазинах нередко пенсионное удостоверение требуют, чтобы подтвердить право на скидки. Не выглядит она пенсионеркой, вот не выглядит, и все тут. Про фигуру и говорить нечего: легкая, стройная, подвижная. Спасибо оперетте! Это вам не опера, где был бы голос, а там хоть до размеров беременного кита толстей, никто и взгляда косого в твою сторону не кинет. В оперетте, знаете ли, еще и выглядеть надо, и двигаться. Сил этот жанр забирает ого-го сколько, зато и воздается ведь сторицей1 Танцы, всю жизнь — танцы. Они куда лучше любой гимнастики: и фигуру сохраняют, и гибкость, и легкость. Так что какая же она старуха? Канкан, пожалуй, уже не по силам, то есть ногу-то выше головы вскинуть она еще вполне может, но разве что без зрителей, ибо — ну не то, не то. А в остальном — что угодно. Хоть венский вальс, хоть танго с самыми рискованными поворотами и па.
Оглянувшись еще раз, Марионелла изобразила изящный пируэт. Монморанси, воспользовавшись моментом, выдернул из ее руки поводок и поскакал в соседнюю аллейку.
— Куда? Вернись, негодник!
Марионелла устремилась следом за непослушным питомцем.
Аллейка шла с юга на север, потому низкое еще солнце не могло добраться до земли. Впрочем, тут и в полдень солнца было не так чтобы довольно: старые липы, сомкнув кроны, превратили парковую дорожку в почти тоннель — с ажурной, пронизанной светом крышей, но внизу все же сумрачный.
Скамейки в «тоннеле» стояли в шахматном порядке: сперва слева, метров через двадцать справа, потом опять слева и так далее. Монморанси притормозил, заливисто взлаяв, у второй — той, что справа. Какой-то ненормальный водрузил на нее черный мусорный пакет.
Да какой здоровенный! С мешок картошки, а то и больше. Марионелла Селиверстовна укоризненно покачала головой. Тьфу на них совсем! С ума все посходили, честное слово! Скоро гадить начнут прямо посреди улицы, ей-богу! Даже дворники по осени свои набитые листвой мешки на скамейки никогда не водружали, прислоняли рядом. Про «гадить» она подумала из-за собачников. Кое-кто из них не удосуживался убирать за своими питомцами. Сама-то она всегда носила с собой пакетик и совочек — чтобы при надобности убрать за Монморанси. Как в Европе: она видела, когда бывала там на гастролях. В Питере эта традиция приживалась медленнее, чем хотелось бы. Хотя нет, грех на людей напраслину наводить, большинство собачников за своими любимцами убирали. Жаль, не все, не все!
Но приволочь в парк здоровенный мусорный пакет и водрузить его на скамейку?! Это уж вовсе какая-то запредельная дичь! Кому такое в голову взбрело?
Или не «притащить»? Может, служитель листву опавшую сгребал и прочий мусор? А сам отошел по какой-то надобности. Но зачем громоздить мешок на скамью? Да и не сезон еще, чтоб листву мешками собирать. А мешок-то, хоть и не битком, не круглый, буграми, но полный.
— Фу, Монморанси! Фу!
Песик, озадаченно поводив носом, звонко тявкнул в последний раз и заскулил — жалобно, с подвыванием.
— Да что же это такое! Иди сюда, негодная собака!
Подойдя поближе, Марионелла Селиверстовна поняла, что странный предмет на скамейке — вовсе не гигантский мусорный пакет, а диковинная черная кукла — скрюченная, неприятно поблескивавшая. Отвратительнее всего блестели волосы, зализанные вверх в виде не то островерхого шлема, не то крючка какого-то.
— Фу, гадость какая! — она брезгливо поджала губы.
Пристроить на парковую скамейку черный манекен, да еще и голый! — это, воля ваша, еще более дико, чем притащить сюда мусор. Что у людей в головах делается? А после, небось, сфотографируют «это» со всех ракурсов и объявят шедевром современного искусства. Она вспомнила модное слово «инсталляция». Или этот, как его, перформанс! Нет, не после — наверное, создатель сего ужаса все требуемые фотографии уже сделал, а убрать за собой поленился.
Вот ткнуть бы сейчас этого… создателя в его «гениальное» творение! Носом, чтоб проняло! Пахло от диковинной куклы не слишком приятно: к химическому запаху краски (или самого, может, пластика?) примешивался сладковатый душок. Как от давно не мытого холодильника. Современное искусство! Раньше искусство было — про красоту, оно возвышало, заставляло мечтать, грезить о несбыточном. А нынешние «шедевры» про что? Чем отвратительнее, тем, считается, гениальнее. Один такой творец, она читала, запечатал в банки собственные, простите, экскременты — и выставил на аукцион! И, что всего удивительнее, неплохо на этом заработал. Вот скажите, что должно быть в голове у человека, покупающего подобный «художественный продукт»? О чем этот покупатель, глядя на свое приобретение, будет мечтать?
Марионелла Селиверстовна вдруг почувствовала себя очень, очень старой. Не зря ведь говорят: старость подступает, когда ты начинаешь удивляться платьям и прическам молодых. Перестаешь их понимать.
— Пора нам с тобой, Монморанси, на погост, а?
Пес жался к ноге, поскуливал — образчик современного искусства и его в восторг не приводил, даже, похоже, пугал.
Или это все-таки не инсталляция, а нечто, как бишь его, динамическое? Какой-нибудь социологический эксперимент? И все происходящее снимает висящая где-то поблизости камера?
Протянув руку, Марионелла коснулась пластмассово поблескивавшего плеча.
Только это была не пластмасса…
Холодная черная поверхность подавалась под пальцами — несильно, но как-то… гадко.
И запах… да… Вот что это за запах!
Господи!
Не кукла это, не манекен — тело.
Мертвое.
Женское.
Ну да, мужское — это было бы совсем глупо.
Девушка. Молодая. Нет, не негритянка — просто вся покрыта чем-то черным.
Отдернув руку, Марионелла Селиверстовна старательно вытерла пальцы о спинку скамьи.
Надо было уходить отсюда, бежать, звонить, кому-то сообщать — да? А она все стояла, разглядывая «инсталляцию».
И уж конечно, не подпрыгнула, как наступившая на кнопку балерина, не завопила, как увидевшая мышь оперная дива. Голос не для того дан, чтобы вопить.
Ей ли, в ее семьдесят пять, строить из себя нежную мимозу? Тем более, свидетелей вокруг нет, никто не оценит силу и глубину изображаемых эмоций, хоть предсмертную арию Джильды в полный голос исполни. Вполне можно и не изображать, вполне можно быть только собой. Любопытной, но — равнодушной.
Конечно, она с самого начала обманывала себя. Проще было думать, что это мусорный мешок или дурацкая кукла. Но на самом-то деле она — знала. Еще до того как Монморанси завыл — знала.
И совершенно не из-за чего тут впадать в истерику или хотя бы изображать оную.
Ну, труп, и что? Она даже живых не боялась.
Хотя остерегалась, не без того. Театр, тем более музыкальный — это ведь такой гадючник, что скорпионы божьими коровками покажутся. Интриговали за роль, за то, чтоб попасть в гастрольную труппу — если гастроли предстояли в «цивилизацию». За рубеж то есть. Или наоборот — чтобы не попасть. Если ехать предстояло в какой-нибудь никому не известный Зареченск. За внимание режиссера — особенно какого-нибудь приглашенного, знаменитого. И клей в грим наливали, и костюмы портили, а уж что на уши все и всем нашептывали — страшно вспомнить. Марионелла Селиверстовна довольно улыбнулась. Она-то была примой, а значит, вечной мишенью. Примой трудно стать, а еще труднее — остаться. Но ей, кроме таланта и упорства, достались, к счастью, и мозги. У нее всегда получалось кого угодно вокруг пальца обвести, любого театрального хитреца-интригана.
И удачливости ей было не занимать. Нередко и стараться не приходилось, все происходило само собой: неприятности рассеивались, как предутренний туман. У соперницы, готовой душу и тело черту лысому продать ради роли и уже почти преуспевшей в своих интригах, случалась страшенная ангина или еще какая-нибудь напасть. И блистать выходила Марионелла. Одна из таких заклятых коллег, помнится, узнала об измене мужа, в котором души не чаяла — и голос на нервной почве пропал. У другой случилась страшенная аллергия — слишком много цветов в гримерку натащила, дура.
В общем, так или иначе, многое, что мешало Марионелле в жизни, исчезало с пути как по щучьему велению. Судьба ее любила. И не только в театре. Лет пять-шесть назад ей страшно досаждал незнамо откуда объявившийся в их доме новый жилец. Дрянной, пустой человечишка. Не то чтобы он был вовсе уж пропащим алкоголиком. Но после рюмки-другой-третьей его тянуло на задушевные разговоры, и он принимался «налаживать теплые отношения» с соседями. Марионелла делала суровое лицо, обходила его, как если бы он был пустым местом — но он догонял, даже за рукав, бывало, хватал. Наглость какая! И что? Как-то раз, возвращаясь домой подшофе, свалился у самого подъезда — не то код домофона забыл, не то просто поскользнулся. А морозы тогда стояли такие, что приходилось окна одеялами завешивать. Ну и замерз этот, как там его… Не иначе как судьба о Марионелле в очередной раз позаботилась.
Иногда же довольно было свернуть в сторону, в безопасное место — чтобы избежать неловкости, неприятности или пуще того начальственного недовольства.
Вон недавно на бывшего мужа наткнулась случайно — так отвернулась поскорее, почти побежала прочь. Чтоб не заметил, не узнал, не дай бог. Ее-то узнать — не вопрос. Все та же Марионелла, разве что седины прибавилось. Смешно. В те давние времена у нее, разумеется, никакой седины вовсе не было, а сейчас — сплошь, сплошь. Много воды утекло, да. Даже удивительно, как она Марика узнала. Сперва подумала, что грузный мятый дядька кого-то напоминает, потом вдруг поняла — кого. Ужас, если по правде! А ведь такой красавец был, ах! Ах, как она тогда влюбилась!
Ненадолго, к счастью. Да и что теперь вспоминать.
Прошлое должно оставаться в прошлом. А он, надо же, попался ей навстречу… Толстый, рыхлый, глаза в землю — словно потерял что-то. Потому она и успела свернуть. А то пришлось бы здороваться, улыбаться натянуто. Да еще не дай бог потащил бы ее в кафе, сыпля мечтательными «а помнишь». И она пошла бы, как миленькая — не какой-нибудь случайный знакомый, от которого не стыдно отделаться стандартным «я тороплюсь». Муж все-таки, хоть и бывший. Вежливость обязывает.
Костюм на бывшем был, кстати, очень и очень недешевый, а ботинки и вовсе. Она успела разглядеть. Да что толку в богатстве, если ничего больше не осталось? Ни огня в глазах, ни бьющего через край обаяния. Как подумаешь, лучше уж умереть, чем существовать в виде такой вот руины.
Черная скрюченная фигура на скамейке поблескивала почти красиво. Эта девушка не успела превратиться в руину.
Если бы вместо нее на скамейке сидел выкрашенный в черное труп бывшего — он был бы разве что смешон. А эта ничего так выглядит…
Надо же, какие странные мысли. Марионелла вздохнула — глубоко, с непонятным облегчением.
В конце концов, если что-то случается — значит, так должно было случиться, ведь так? Даже если случается смерть.
Старшего эксперта-криминалиста Никифора Андреевича Стрыгина за глаза звали Никасом. Впрочем, он и в глаза не возражал, хотя на модного художника с его демоническим взглядом и нарочито богемной шевелюрой не походил вовсе. Худой, коротко стриженый Стрыгин выглядел лет на двадцать моложе своих «на пенсию давно пора». Пенсией он грозился нередко. Арина не знала, сколько ему и в самом деле осталось до почетной отставки, даже думать о том не хотелось. Как же они без Никаса?
— Ты зацени, Вершина, какая скорость! — бодро заявила трубка. — Все заказы ради тебя подвинул.
— Можно подумать! Дело-то — одно на миллион такое.
— Ладно-ладно, не ершись. Начальство, что ли, взгрело?
— С чего ты взял? — опешила Арина.
— Ты не в курсе, что ли? В сегодняшнем «Вестнике», говорят, какая-то журналисточка разгромной статейкой разродилась. Бла-бла-бла, страшный маньяк терроризирует город, следствие топчется в тупике, кто станет четвертой жертвой? И прочее в этом духе. К гадалке не ходи, Чайник будет тебя в хвост и в гриву, гм, прорабатывать. Да не дрейфь, дальше Кушки не пошлют, меньше роты не дадут.
— Чего звонил-то? Есть результаты?
— Ну… это как посмотреть. То есть результаты есть, я даже оформил, все воедино свел, пришли кого-нибудь или сама заходи.
— Но?
— Угу, — подтвердил Никас. — Я и так и эдак выкручивался, но увы. Краска та же, что и на первых двух жертвах. Но мы же этого и ожидали? Обычный аэрозольный баллончик, такую краску и в автосервисах используют, и городские художники для росписи стен. Ну граффити в смысле. То есть краска не для боди-арта, а для самых что ни на есть бытовых нужд. Но я тебе это и в прошлый раз говорил, и в позапрошлый. Сейчас все то же самое.
— Та же — в смысле она того же типа или идентичная?
— Идентичная, Вершина. Только это тебе вряд ли поможет. Ты ж и так знала, что это серия. С таким-то антуражем.
— Ну все-таки! Если идентичная, может, удалось бы источник отследить.
— Ага, как в кино. Такую краску использовали для автомобилей такой-то марки такой-то серии в таком-то году, специальные добавки позволяют любознательным экспертам видеть, в каком месяце красочка произведена и, соответственно, куда отправлялась для реализации. Далее гордый эксперт сообщает бьющему копытом следователю, что так-то и так-то, требуемая красочка продается во-он в том магазине. Да еще и работает этот самый магазин исключительно по безналичному расчету. И вуаля, берем злодея за химок. В смысле за банковскую карточку. Нет, дорогая. Такую краску Питер потребляет декалитрами.
— Много ее надо? На тело то есть?
— Ну… смотря как красить. Вот смотри. Площадь тела, в смысле, площадь человеческой кожи приблизительно два квадратных метра. Девушки наши все невысокие и худенькие, у них поменьше. То есть если ты надеешься на отслеживание крупных приобретений, забудь. Литрового баллончика с гарантией на двоих хватит, а то и на троих. Хотя у аэрозоля будет довольно большой дополнительный расход — на соседние поверхности, ну на что он там тела кладет. Но это не критично. Купил сразу три баллона или пять…
— И покупка такого количества не вызвала бы подозрений? Не запомнилась бы продавцам?
— Бог с тобой, золотая рыбка! Он же не полста баллонов покупал. Ну три, ну пять, ну десять — если запасливый очень и планирует долго еще нас своими инсталляциями радовать.
— Типун тебе на язык!
— Я к тому, что ничего необычного в такой покупке нет. А если покупать в каком-нибудь строймаркете, где за день тысячи покупателей…
— Но в строймаркете камеры наблюдения!
— Точно-точно. Нет, теоретически можно изучить всю базу со всех магазинов, вычленить оттуда всю нужную нам краску, отобрать покупки за наличные — не картой же он расплачивался. А после привязать время подходящих покупок к записям камер наблюдения… и умереть от старости в процессе их рассматривания. Мы ведь даже не знаем, однократная эта покупка или их было несколько. Может, он неделю подряд приходил по баллончику покупал.
— А это не подозрительно?
— Подозрительно — что?
— Ну… что один и тот же человек каждый день…
— Что он один и тот же, ты увидишь только на камерах. А после, схватив подозрительного тебе персонажа, обнаружишь безобидного уличного художника. Или десяток уличных художников. А если это была все-таки одна покупка? Лично я, кстати, так бы и сделал. Мы ж не знаем, сколько краски он купил. С учетом потерь на непродуктивный расход, я имею в виду. Можно бы эксперимент провести, но манекен потом очень муторно отмывать. Данетотыч еще перед первой аутопсией звонил, спрашивал.
Данетотычем называли любимого всеми «доктора мертвых» Мстислава Евстигнеевича Федотова. Место зубодробительного имени-отчества давным-давно заняла фамилия, для удобства превращенная в аналог отчества. Федотыча же кто-то из шутников преобразил в Данетотыча, Федот, мол, да не тот. Называли так Федотова больше за глаза, но можно было и лично, прозвище ему явно нравилось.
— Трудно отмывать, говоришь?
— Ты хочешь его по пятнам искать? Или по запаху растворителя?
— Господи! Я готова его через хрустальный шар искать! Думаешь, он мог и не запачкаться?
— Да запросто. Перчатки, фартук, да хоть комбинезон пластиковый. Или пленкой пищевой обмотаться — дешево и сердито. Сохнет эта фигня моментально. Лак, что на волосах, подольше, но ненамного.
— Про посторонние волокна, пыль или еще что-то в этом роде бессмысленно спрашивать? Опять ничего?
— Ты еще про чужой эпителий спроси! Ты же понимаешь, если бы что-то было, ты узнала бы об этом первой?
— Но как? Краска, может, и быстро сохнет, но ему все равно приходится с телом контактировать, должно же хоть что-то остаться!
— Не обязательно. Я ж говорю, пластиковый комбинезон и все дела. А чтоб по городу в комбинезоне не шляться, он, думаю, тела тоже пластиком оборачивает. Ну типа мусорных пакетов. Даже шестидесятилитрового почти хватило бы, а литров на сто…
— Такие большие бывают?
— Еще и не такие бывают. Ты никогда мусор после ремонта не вывозила?
— Понятно… Проклятье!
— Категорически согласен. У Данетотыча, как я понимаю, тоже ничего?
— Все то же самое. Посторонней биологии нет, травм тоже. В районе талии, правда, он что-то такое вроде бы обнаружил, но скорее нечто, чем что-то реальное.
— Следы связывания?
— Не исключено. Хотя настолько слабые, что Данетотыч и сам сомневается. Нет, но какой аккуратный мерзавец!
— Мне жаль, Арин, — голос в трубке звучал почти ласково. — Честное слово!
— Да я понимаю, если бы там хоть что-то было, ты нашел бы. Спасибо, что позвонил. Протоколы потом заберу, толку с них…
— А в дело подшить? Чтобы Чайнику было что предъявлять.
— Вот разве что.
Чайника Арина не боялась — за два года успела привыкнуть, что новый начальник делает все, чтобы «держать вверенный контингент в тонусе», нет повода — просто так нотацию закатит. Например, из-за того, что ты не явился вовремя с ежедневным докладом. Ни допрос ключевого свидетеля, ни даже «внеплановый» труп в качестве оправданий не принимались. Положено — значит, положено. Чтоб не расслаблялись. Иван Никитич никогда себе такого не позволял. Суров был — ну так работа такая, а попусту цепляться ему и в голову бы не пришло. Когда он уходил в отставку, все были уверены, что в его кресло сядет Савонарола — Семен Игнатьевич Савельев — старейший следователь подразделения, педант, зануда и придира. Натуральный Великий Инквизитор. Но дело он знал как мало кто, и работать с ним было, безусловно, можно.
А прислали варяга. Думали, долго не засидится, прыгнет из кресла начальника районного следственного комитета к новым карьерным высотам, но их, видимо, пока не подворачивалось. Даже забавно — третий год красавец нами руководит, а все — «новый начальник». Чайник — он чайник и есть.
Первое, что он — Петр Ильич Чайкин — сделал на новом месте — выбил из хозуправления какие-то неведомые фонды на ремонт собственного кабинета. Обустроил «рабочее» пространство. Только этим Арину и напрягали регулярные «мотивационные беседы»: стоять в кабинете, где ничего, ничегошеньки не осталось от Ивана Никитича, было по-настоящему тошно.
В раздражении она слишком резко дернула связку ключей, которую — вот еще дурная привычка! — крутила в руках, и подвешенный к ней крошечный, полтора на полтора сантиметра кубик Рубика соскочил с разболтавшегося шпенька, выскользнул из-под пальцев, весело проскакал по столу и спрыгнул на пол.
Кубик было жалко. Виталик, тогда еще будущий муж, подарил его Арине в стародавние времена. Вздохнув, она поднялась, обозрела на всякий случай заваленную бумагами столешницу — может, упрямый брелок и не падал на пол, может, спрятался в бумажных завалах? Но увы. На столе ничего не пестрело. И прямо под ногами тоже.
Арина задвинула свое кресло под стол, присела между стеной и его спинкой, огляделась. Но яркого разноцветного пятнышка было не видать нигде. Не хватало еще, чтобы под сейф закатился! Рука туда не пролезет, и что делать? По закону подлости кубик наверняка именно под сейф и закатился! Но, может, все-таки нет?
У приличных девушек, бормотала она себе под нос, шаря ладонью там, куда не достигал взгляд, у приличных девушек в одном из ящиков стола непременно вязание лежит — чтобы время коротать между офисными чаепитиями. А в вязании — спицы. Спицей под любым сейфом можно пошуровать. А у тебя во всех ящиках — сплошные служебные материалы (те, которые не обязательно в сейф складывать). И никаких спиц!
Неловко извернувшись, она опустила голову к самому полу — над лопаткой стрельнуло — и одновременно не столько услышала, сколько почувствовала: в кабинете кто-то есть. В животе ледяной тяжелой каплей завозился страх Это было глупо, очень глупо. Паникерша! Какой-такой злоумышленник сумел пробраться в глубину занимаемого следственным комитетом здания? Да еще именно в ее кабинет?
И все-таки тут кто-то был. Стоял прямо перед ее столом — она видела ноги в кроссовках.
В удивительно знакомых кроссовках…
— Кирка! Ты чего врываешься? Напугал, чтоб тебя!
Выбравшись из-под стола, она умостилась в разболтанное офисное кресло, поерзала — между левой лопаткой и шеей ощутимо ныло. Не остро, но неприятно: акробатика под столом не прошла даром. Во всех смыслах этого слова. Арина словно видела себя со стороны: наверняка красная, растрепанная, и на джемпер, небось, затяжек насажала, вечером придется, щурясь, орудовать крючком, заправляя их на изнанку.
А этому как с гуся вода! Стоит довольный, любуется на несказанную ее красоту.
Когда Арина только начинала работать, она довольно долго считала, что Кира — это уменьшительное от Кирилл, а регулярно проскакивающие в разговоре то Ира, то Ирка списывала на вечные оперские шуточки. Потом обнаружилось, что Кира (или просто Кир) — сокращение от фамилии Киреев. Имя же у него было диковинное — Иреней. И внешность такая же — Илья Муромец в полный рост. Язычок у него, впрочем, был острый, как бритва, Арина поначалу даже обижалась на его едкие шуточки. Но быстро поняла, что Киреевский цинизм примерно того же происхождения, что и специфический юмор патологоанатомов — потому что ежедневно приходится сталкиваться с тем, чему и помочь нельзя, и терпеть невыносимо.
— Видела уже? — опер бросил на ее стол газету.
«Вестник», кто бы сомневался! На первой полосе красовался броский заголовок: «Смерть играет в куклы» с пометкой «читайте на развороте результаты журналистского расследования». Под ним — крупная, чуть размытая фотография последнего места преступления. Точнее, места обнаружения последнего черного трупа. Снимок, что хуже всего, был сделан в момент осмотра: слева от скамейки стояла она сама, в шаге от нее — вооруженный фотокамерой эксперт-криминалист. Кадр там и сям пестрел вовсе уж туманными полосками и бликами. Ясно, снимали из соседней аллеи, с телеобъективом. Но как эти чертовы журналисты оказались там так быстро?
В правом углу ярко белели буквы — немного мельче, чем в заголовке: «Следствие в тупике?»
Вопросительный знак не позволял обвинить издание ни в диффамации, ни в оскорблении официальных органов. Что такого? Это же просто вопрос! Каждый имеет право строить предположения. Даже если завтра на первой полосе поставят заголовок «Следователь лечится в наркологической клинике?», ничего им не сделаешь. Если, конечно, внутри текста будет написано что-нибудь вроде: «Непредвзятое журналистское расследование выяснило, что пациентка К. клиники „Ля-ля-ля“ лишь слегка похожа на следователя Арину Вершину». И фотография — размытая, но свидетельствующая: да, похожа. И ничегошеньки им не сделаешь! Какие претензии? Мы же написали, что в клинике лечится совсем другая дамочка! Ах, вы считаете, что подавляющая часть населения читает только заголовки, поэтому наша публикация наносит ущерб репутации упомянутого следователя? Или, как в данном случае, следственных органов в целом? Обращайтесь в суд!
С более чем сомнительными перспективами. Издание на этом еще и бесплатную рекламу заработает.
Может, они хоть в самом тексте что-то «не то» сказали?
Открыть разворот она не успела.
— Вершина, к Петру Ильичу!
Секретаршу Чайник сменил сразу, как только завершил обустройство кабинета.
Бессменная и, главное, всеми любимая Тамара Терентьевна отправилась дорабатывать оставшиеся до пенсии месяцы в архив, а на ее место уселась длинноногая большеглазая Анжелика.
Тамару Терентьевну было жалко. Арина сгребла со стола папки, фототаблицы и даже листы с собственными невнятными каракулями, сунула в нижнее, почти свободное отделение сейфа, лязгнула дверцей.
— Молодец! — непонятным голосом похвалил Киреев. — Соблюдаешь инструкции.
— Ну не выгонять же тебя из кабинета. А вдруг проверка явится?
— Угу. Или налет злоумышленников. Меня кирпичом по кумполу, а документы украдут! И продадут за тыщу мильёнов двадцати бандитским группировкам и пяти вражеским разведкам. Да иди уже, а то Чайник из тебя чучело набьет.
Арина молча разглядывала собственные ногти, лишь бы не поднимать глаз на разгневанное начальство. И главное, чтоб не видеть сногсшибательной элегантности кабинета. Ногти были гораздо хуже, чем у Анжелики.
— Вот это что такое? — Чайник помахал перед ней развернутой газетой. «Питерский Вестник», кто бы сомневался. — Что это? Что ты этой журналистке наговорила?
— Можно?
— Давай, давай, полюбуйся!
Фотографию на разворот поставили ту же, что на первую полосу, разбавив текст и еще несколькими снимками — историческими. Арина пробежала глазами по строчкам — наискось. Текст был, по правде говоря, ни о чем. Авторша — ее фото красовалось в правом верхнем углу — пыталась проводить параллели с самыми известными «маньяками». Был тут и Чикатило, и Джек Потрошитель, и Зодиак, и Берковиц, и Тед Банди. Даже почему-то Уна Бомбер и Ледяной человек Куклинский, который и вовсе был киллером. Вот уж где имение, а где вода, подумала Арина. Наобум повыдергала из википедии серийных убийц и давай строчить. Ну по крайней мере она не называет этого убийцу Красильщиком, как многие другие. И, что еще лучше, судя по перечню «параллелей» журналистам еще не известно, что жертв не насиловали. И чего Чайник так взбеленился?
Хотя она понимала — чего.
Пакость была в том самом вопросительном знаке, которым заканчивался подзаголовок «Следствие в тупике». В самом же тексте журналистка, пройдясь по «упорному молчанию», писала: «Создается впечатление, что следствие не то топчется на месте, не то зашло в тупик. И всем нам, разумеется, очень хочется, чтобы впечатление это было ложным». Не придерешься.
— А что, собственно? — Арина как бы удивленно подняла брови. — Насочиняла эта, как ее… Регина Андросян, нарассказывала сказок, вот и все. Я с ней даже не разговаривала. Все звонки же на приемную переключаются.
— Стрелки переводишь? — сморщился Чайник и взревел. — Анжелика!
Та возникла на пороге так быстро, словно подслушивала под дверью.
— Видела? — Чайник показал ей газету.
— Разумеется, видела, Петр Ильич.
— Кто перед этой Андросян язык распустил?
— Никто, Петр Ильич. Журналисты звонят постоянно, я всем отвечаю «без комментариев». Эта девушка лично явилась, требовала встречи с ведущим следователем и с вами. Грозила законом о печати, о праве на информацию твердила, потом на жалость давить стала. Что у нее задание, что ее уволят, — Анжелика едва заметно, уголком рта улыбнулась.
— Что ты ей сказала?
— Ничего, Петр Ильич.
— Но она тут понаписала… Ты сама-то читала?
— Разумеется, Петр Ильич. Там нет ничего, предположения и домыслы.
— Но она пишет, что по Петербургу серийный убийца разгуливает!
— Три убийства по одной схеме — это серия, Петр Ильич, — бесстрастно констатировала Анжелика. — А что схема одна — не надо быть гением, чтобы догадаться, достаточно на снимки с мест посмотреть.
— И откуда же у них, у стервятников, снимки? — почти ласково спросил Чайник. — Кто пустил их на места?
Мысленно Арина почти аплодировала длинноногой красотке. Ну и что, что ногти! Не на рабочем же месте она их красит. Наоборот, говорили, что девчонка толковая, диплом юрфака не за красивые глаза получила. И с Чайником вон как умело обращается. Хотя работка у нее совсем не сахар: мало того, что начальник — тот еще жук, теперь и журналисты налетели. А она кремень, никому ни полсловечка. Даже про способ умерщвления жертв и то никто пока не пронюхал.
— Петр Ильич, — вмешалась она. — Никто журналистов на места не пускал. Но это же парк. А снимать не обязательно вблизи. Телеобъективы у них, понимаете? Видите, полосы и пятна? Это ветки и листья, только не в фокусе. С соседней аллеи, я так думаю, снимали, через кустарник.
— Она так думает! Вот откуда журналистка знает, кто дело ведет? Ты с ней все-таки трепалась?
— Нет, Петр Ильич, ни с этой Андросян, ни с кем-то еще из журналистов я не общалась, — кротко ответила Арина, подумав, что вообще-то прессконференцию надо было организовать уже давно. Или прессрелизы, что ли. Меньше вони было бы.
— И откуда они знают тогда про тебя?
— Фамилия следователя — не секретная информация, — по губам Анжелики опять скользнула все та же улыбка. Почти неуловимая — не придерешься.
— А про то, что следствие в тупике?
— Мы же брифинги не проводим, вот они и злятся.
— Брифинги им! Они тогда вовсе с цепи сорвутся. Ладно, иди. Я не тебе, Вершина!
Арина только вздохнула.
— Ты понимаешь, как тебе повезло, что такое дело в руки досталось? — продолжал бушевать Чайник. — Громкое! Пресса из кожи вон лезет, меня каждый день сверху трясут. Тебе все плюшки, мне все шишки. А ты ваньку валяешь?
Может, все-таки попробовать хоть что-то ему объяснить? А то «ваньку валяешь»!
— Я работаю, Петр Ильич. Но мы пока не понимаем смысл происходящего.
— Какой тебе смысл нужен? — перебил он. — У психа снесло крышу, он начал убивать, — назидательно сообщил он и взглянул на Арину свысока. Хотя она стояла, а он сидел.
— Не просто убивать. Эти трупы — это ведь явно послание.
— Послание? И о чем же?
— Вот это я и пытаюсь понять.
— Вместо того, чтобы просто работать. Работать надо, Вершина, а не в умствованиях расслабляться. Азбука ведь! Где свидетели?
— Опрашиваем, Петр Ильич. Собачников, бегунов, окрестных жителей… Пока ничего.
— Не может быть, чтобы этого придурка никто не видел! Труп — не кошелек, в карман не спрячешь.
— Пока ничего, Петр Ильич, — повторила она.
— Значит, надо с другой стороны зайти! Мне что, всему тебя учить? Надо опросить ведущих психиатров, наверняка этот тип на учете состоит. Вот пусть специалисты и скажут, чей это почерк. А ты умствуешь. Послание, видите ли! В посланиях больного рассудка разбираться — дело психиатров, когда он в наших руках окажется, а твое дело — выловить этого ненормального. А не в бирюльки играть. Вон посмотри, какой у Савельева выход, поучись, как надо над делами работать! А ты все какой-то высший смысл ищешь.
Вот и славно, устало подумала Арина, раз про Савонаролу вспомнил, значит, орать будет еще минуты две, не больше.
Киреев, вольготно развалясь в ее кресле, жонглировал крошечным пестрым мячиком. В следующую секунду Арина поняла, что это не мячик, а потерянный два часа назад кубик Рубика.
— Ты где его взял? Это мое!
— Ну не мое же, — фыркнул опер, восставая из кресла. — Ключи давай!
— К-какие ключи?
— Кольцо, на котором эта штука у тебя висела.
Почему-то она послушалась. Отдала, правда, не всю связку, только колечко, с которого сиротливо свисала петелька от кубика.
Киреев насадил кубик на шпенек, снял, буркнул «тут когда-то резьба была, а теперь только на клей», выудил из очередного кармана яркий тюбик, сосредоточенно нахмурился и через минуту положил кубик — уже с петелькой — на стол:
— В принципе, минут пятнадцати достаточно, но я бы посоветовал для полной гарантии его до завтра к ключам не цеплять.
— Где ты его нашел?
— Чего его искать? Посветил фонариком по углам и увидел.
— Фонарик — обычный элемент снаряжения опера? — довольно язвительно осведомилась Арина и сама на себя рассердилась. — Ну да, не подумала. А клей? Тоже из серии «будь готов — всегда готов»?
Киреев засмеялся:
— Однажды подметкой за гвоздь зацепился, пришлось с раззявленным башмаком часа два бегать. Мало, что неудобно, так на улице минус пятнадцать было, повезло еще, что ничего не отморозил. Ты чего морщишься? Чайник тебя что, не только словами лупцевал?
— Спину потянула, когда кубик искала, — она повела плечами — от лопатки к шее постреливало. — Ладно, пройдет, пустяки.
Хмыкнув, он обогнул стол, встал за спиной, принялся разминать ей плечи и затылок.
Это было так приятно, что Арина сказала почти ехидно:
— Ты у нас, смотрю, и швец, и жнец, и на дуде игрец?
— Я опер, Вершина, — довольно равнодушно ответил он.
Его здоровенные, футбольный мяч поместится, ладони Киреева были при том на изумление изящными: узкие, с длинными «музыкальными» пальцами. Очень нежными.
— Спасибо, Ир, — благодарно кивнув, Арина, прерывая колдовство, отстранилась.
Он выбрался из-за ее спины, плюхнулся на «свидетельский» стул напротив.
— Сильно взгрели?
— Да как обычно…
— Я тебя ожидаючи проглядел статеечку, — он помахал газетой.
— Материал, — автоматически поправила Арина. — Журналисты говорят не «статья», а «материал».
— Да и леший с ними. Главное, что там пусто. А то я было испугался, начал прикидывать, какая из контор течет, ваша или наша. Но, похоже, до журналюг никакие подробности еще не дошли.
— Угу. То-то блогеры наперебой изгаляются: тут тебе и каннибализм, и некрофилия, и вампиризм, и черт знает что еще.
— И Ганнибала Лектера через слово поминают. А кто пообразованнее — парфюмера, про которого тот мужик написал с непроизносимой фамилией.
— Зюскинд.
— Точно. Идиоты, короче. Вот им будет разочарование, когда широкой публике станет известно, что убийца не насилует своих жертв, кожу с них не снимает, кровь не сцеживает, даже не душит.
— Как по мне, лучше бы душил. Это быстрее, чем умирать от обезвоживания.
— Тоже верно. А еще милосерднее — выстрел в голову. Ну так чего?
И тут до Арины наконец дошло, что Киреев явился сегодня вовсе не ради глупой газетки или починки ее, Арининого, брелока. Она вскочила было, но кресло поехало, стукнуло ее под коленки, и Арина плюхнулась назад:
— Что? Что узнал?
Но вредный опер, демонстративно развалясь на свидетельском стуле, ухмылялся:
— А сплясать за новости?
— Иди ты!
— Злая ты, Вершина! Нет бы развлечь опера, который в погоне за информацией ноженьки сносил по…
— По самые гланды! Говори уже!
— Итак. Первая девушка…
— Господи! Опознали наконец?!
— Я не господи, но ход твоих мыслей мне нравится. Слушать будешь?
— Молчу.
— Первая девушка, в смысле которую первой нашли, это у нас Фанни Ланге.
— Француженка, что ли?
— Молчит она! Вполне русская девушка. Из Прибалтики приехала. Работала в цветочном салоне «Флоренция», который принадлежит ее какой-то там тетке. Нет, в полицию обратилась не тетка, а подружка девушкина, тоже цветочница.
— Опрашивал?
— Решил, что ты сама захочешь. Ах да, ни по месту жительства, ни по месту расположения цветочного салона притяжения к месту выкладки тела нет.
— Почему-то меня это не удивляет…
— Меня почему-то тоже. Слушай дальше. Вторая у нас была Доменика Смирнова.
— Доменика? Слушай, может, он на диковинных именах зациклен?
— Поймаем — спросишь. Доменика Смирнова трудилась в банке менеджером по работе с клиентами. Мать с новым мужем живет в Финляндии, заявление подали коллеги.
— Опрашивал?
— Ответ аналогичный.
— Давай прямо завтра с утра по свидетелям поедем?
— С утра так с утра, как скажете, мэм.
— Притяжения к месту тоже нет?
— Не-а.
— Ничего не понимаю. Бывает хоть тень мысли, а у меня перед глазами пусто. Не вижу логики.
— Ну так псих же явный, откуда там логика.
— Вот и Чайкин мне то же самое талдычит: хватит этих ваших интеллектуальных извращений, работайте! Логика всегда есть. Только у психов она такая, сам знаешь, кривая. Но я никакой не вижу. Ну кроме того, что жертвы более-менее одного типа. Ну и оформление… неподражаемое. Если бы не это, никто никогда эти трупы бы не объединил. Раз убийца такой яркий перформанс устраивает, значит, что-то такое у него в голове их всех объединяет.
— Но…
— Да говорила я с психиатрами! Только руками разводят. Стопроцентной гарантии нет, конечно, но почти наверняка среди тех, кто уже на учете, нашего гаврика нет. Говорят про манифестацию болезни. Ну это типа когда нормальный, нормальный, нормальный — ну, может, странный слегка — а после бум, и башня ку-ку. Дедуля там один чудесный совершенно, он мне на пальцах объяснял, что да как. Про послание это, кстати, он мне сказал.
— В смысле все это — это нам послание? Поймайте меня, если сможете?
— Не обязательно «поймайте меня», И уж точно не «если сможете». Тут что-то другое.
— В каком духе?
— Кабы знать! Тогда и ниточка появилась бы! Как у этих профайлеры в сериалах — красота. Раз-два, ищем мужчину средних лет, водит спортивный автомобиль, недавно развелся. Ну или наоборот — должна быть пожилая одинокая озлобленная тетка. Но я-то, черт бы их побрал, ни разу не профайлер. Насчет автомобиля мысль здравая, только как его искать — все равно непонятно. А вот насчет озлобленности я бы посомневалась. Он — ну или она, трудно сказать — не глумится над телами, даже как будто заботится. Понятно, что это для него своего рода куклы, но куклы не как квинтэссенция послушания, а скорее как символы и знаки. Ну как буквы, что ли. И секс тут вряд ли замешан. И контроль для него — не самоцель. Жертв своих он не мучает…
— Ничего себе не мучает! Смерть от жажды — одна из самых мучительных.
— Ну это, знаешь, как посмотреть. Это все-таки совсем не то, что как если бы от тебя заживо куски отрезали.
— Типун тебе на язык! Этого еще не хватало!
— Я о том, что вряд ли он получает удовольствие от самого процесса. Не знаю, почему он действует именно так, но, заметь, способ умерщвления намекает, что смерть — скорее цель, чем способ получить собственное извращенное удовольствие. Он не режет их, не жжет, не насилует, не ломает кости, не поливает кислотой…
— Брр, — опер демонстративно передернул плечами. — Прекрати.
— Ой-ой-ой, какие мы нежные. Как будто сам такого не видел никогда.
— То-то и оно, что видел. И чаще, чем хотелось бы. Эти-то девчонки все-таки… — он мотнул головой. — Нет, не то я говорю. Смерть есть смерть, неважно, каким способом.
— Кстати… Может, и способ умерщвления такой странный, что убить собственноручно он не то чтобы не может, но — трудно ему. Психологически или физически.
— Ну и не убивал бы.
— Предположу, что ему не смерть жертв нужна, а их мертвые тела.
— Гм. А говоришь — не профайлер. Вон как вживаешься, аж дрожь берет. Ну-ка, выдай еще что-нибудь эдакое… профайлерское.
— Иди ты! Сам можешь выдать. Ну… Он аккуратный. Предусмотрительный. Организованный. Все просчитывает. Он ведь не молотком по голове их убивал. От обезвоживания человек умирает от трех дней до недели. Если помещение сырое, а жертва не двигается, то и дольше. То есть где-то он свои жертвы держит. Но при этом — ни следочка нам не оставляет. Так что с интеллектом там все в порядке. Киношные профайлеры из этого обычно делают вывод, что убийца старше тридцати, но я бы поостереглась. Интеллектуальное развитие — штука такая, индивидуальная.
— Хочешь сказать, ему может быть и пятнадцать?
— Нет, пятнадцать все-таки вряд ли, подростковые гормональные бури не очень с аккуратностью и педантичностью сочетаются. Зато восемнадцать-двадцать — почему нет?
— Слушай, ты говоришь — куклы. А ты задумывалась, почему он именно эти парки выбрал?
— Господи! Я даже к карте религиозных сооружений пыталась это привязать. Очень уж ритуально вся эта пакость выглядит. Но нет, никакой такой закономерности не наблюдается. Мне почему-то кажется, что причина где-то на поверхности. Что-то бытовое. Может, по отсутствию камер наблюдения?
— Может, и так. Но! — Киреев поднял указательный палец. — Ты заметила, что все скамейки, на которые он трупы сажает, — одинаковые?
— То есть? Обычные парковые скамейки, две гнутых боковины плюс сиденье и спинка. Везде такие. Или… не везде?
Киреев уже пролез за ее спину, подвигал мышкой, потыкал в клавиатуру:
— Наблюдательная ты наша. Вуаля. Вот тебе парковые скамейки Санкт-Петербурга, любуйся.
Фотографий всезнающий гугл вывалил щедро. Изображенные на них скамейки и впрямь были разные. Даже если исключить те, что «работали» арт-объектами, и те, у которых не было спинок, все равно: вариантов конструкции имелось десятка два.
А вот три, выбранные в качестве пьедесталов для мертвых тел совпадали до деталей: гнутые темные боковины, широкая доска — сиденье, и пять горизонтальных брусьев — спинка.
— Ну надо же. Не задумывалась. Надо посмотреть, может, у них производитель один? Кто-то же их делает? Ну или кто-то же первоначальный эскиз рисует? Это можно выяснить?
— Да можно, почему нет. Займусь. Думаешь, это имеет значение?
— Вообще-то это была твоя идея. Но чем черт не шутит. Может, это та самая ниточка, за которую удастся потянуть. Две одинаковые скамейки — несерьзно, а вот три…
— Кстати, о разных районах, — задумчиво проговорил Киреев. — Почему дело в город не забрали? По идее, должны были уже спецгруппу организовать, а ты все в одиночку ковыряешься. Чего так?
Арина пожала плечами:
— Черт их знает.
— Аппаратные игры? — предположил Киреев.
— Скорее всего. Такое дело должна была уже бригада следователей вести. Чайник, небось, постарался.
— Ему-то зачем эта головная боль?
— Для карьеры, для чего ж еще. Когда мы этот клубок распутаем, представляешь, какие ему лавры достанутся?
— Когда? Или если?
— Очень надеюсь, что когда. Иначе как работать? Так что считай, нам просто так повезло. Ну или не повезло. Что первый труп на нашей территории оказался. Так-то его охотничьи угодья, получается, весь город. Внешность? Жертвы все стройные, невысокие — но это может быть критерием, а может и не быть. Не понимаю, как он их выбирает? Почему именно этих?
— Он? Или может быть и она?
— Да может, конечно. Но мне кажется, что все-таки он. Трудно представить, что такое могла бы сотворить женщина.
— Я тебя умоляю! Бабы такое творят, что мужику даже в кошмаре не пригрезится. Немногие, это да, но уж если у бабы крышу сорвет, она такой ужасный ужас выдумает, никакой Чикатило и Джек Потрошитель ей в подметки не пригодятся.
— Да я не про жестокость. Сам подумай. Это же физически тяжело, трупы таскать. Может, кстати, именно поэтому все жертвы худенькие и невысокие. Но даже пятьдесят кило — это ничего себе груз. Я за себя даже и не скажу: подниму или нет.
— На машине?
— В машину труп сам не запрыгнет. И в парки машина не въезжала. Возле скамеек нет автомобильных следов. Только самые обычные.
— Ну да, точно не баба. Хотя… бабы тоже всякие бывают, некоторые и Шварценнеггеру дадут прикурить. В наш зал одна такая ходит. С тебя ростом, ну… чуть повыше, но такая же худая, а жмет два своих веса без напряга. Слушай, а может, их двое было?
— С таким модусом операнди? Это ж тебе не случайное убийство в результате, как в протоколах пишут, «личной неприязни, возникшей на почве совместного распития спиртных напитков». Там труп могут и трое вытаскивать, да хоть четверо. А тут… Как гласит великий мультик, это только гриппом все вместе болеют, а с ума каждый по отдельности сходит.
— Может, один псих, а другой ему помогает…
— Почему?
— Из страха, из любви, из-за денег… Мало ли…
Где-то на столе тренькнул Аринин мобильный. Она принялась раскапывать бумажные завалы, задела карандашный стакан, тот покачнулся, опрокинулся, покатился к краю стола.
Киреев ловко подхватил беглеца, водрузил на место, а второй рукой одновременно выудил из-под бумаг телефон:
— Держи.
Смска была от Виталика. Коротенькая, три вопросительных знака — и все. Ах ты ж, черт! Вечер уже!
Раньше муж регулярно забирал ее с работы, но в последнее время это случалось все реже и реже. Сама виновата, нечего до ночи тут торчать! Надо было хотя бы позвонить! А сейчас — немедленно, немедленно!
— Солнышко, — жалобно затараторила Арина, когда в теплом пластмассовом тельце прозвучало такое родное, чуть хрипловатое «алло». — Прости, я заработалась совсем, часов не наблюдаю. Счастья, впрочем, тоже. Ты уже дома?
— А ты как думала? — буркнул он несколько недовольно, но тут же смягчился. — Хочешь, чтобы я приехал за тобой?
— Да ладно, доберусь, не маленькая, чего тебе дергаться. Отдыхай.
— Собирай тут все и пошли, — скомандовал Киреев, когда она, вздохнув, сунула телефон в карман и растерянно оглядела заваленный бумагами стол.
— Куда?
— Куда-куда, на кудыкину гору! Бумаги в сейф сунь, прямо кучей, я видел, у тебя снизу пусто, завтра разберешь. А тебя — домой. Отвезу.
— Кир, ну что ты! — Арина смутилась, хотя забота была приятна. — Сама доберусь, не инвалид.
— А я, может, еще не все вопросы прояснил. Вот по дороге и поговорим.
Когда они уже устроились в машине, Кир, мягко тронув с места, спросил как ни в чем не бывало, словно и не было этой вынужденной паузы в разговоре:
— Про аккуратность и организованность — абсолютно согласен. Про отсутствие напарника — пока не понял. Но ты мне скажи, как вообще профайлеры эти самые портреты составляют?
— Да в основном на базе статистических данных. Но меня, если честно, статистические предположения никогда серьезно не впечатляли. Про тех серийников, у которых в подкорке сексуальные мотивы сидят, там еще что-то с чем-то стыкуется. Ну то есть, когда мотивы убийств эмоциональные, точнее, чувственные. Когда злодей от убийства ловит кайф. Причем кайф этот сродни сексуальному. Сильно сродни, только с обычным сексом у персонажа что-то не так, что-то не получается.
— Импотенты, что ли?
— Да всяко бывает. Если импотенция, то убийство заменяет половой акт, если нет, становится его кульминацией, причем и собственно секс завязывается на насилие, не обязательно физическое, бывает и психологическое. Ой, это длинная тема, там не столько физиология, сколько внутренняя жажда контроля. Но у таких убийц действительно просматриваются кое-какие закономерности: высока вероятность, что рос злодей в неполной семье, при авторитарной матери, в детстве мочился в постель, а после любил что-нибудь поджигать и крылышки бабочкам отрывать. А если злодей — невыявленный шизофреник, который внешне нормальный, но у него в голове голоса живут, которые велят убивать, что тогда?
— Тогда это совсем другая статистика.
— Вот-вот. И это, похоже, наш случай.
— Но почему он нигде на учете не числится?
— Если речь о шизофрении — а это тоже не факт, там много чего может быть — то манифестация обычно наступает где-то в двадцать, двадцать пять лет.
— То есть наш тип просто еще слишком молод, чтобы успеть попасть в поле зрения психиатров?
— Есть такая вероятность.
— То есть ты пытаешься понять, что у него в голове?
— Что ж делать, если материальных улик кот наплакал. Но, скажу честно, не очень у меня получается. Как вжиться в голову, где все наперекосяк, включая логику, если в твоей собственной голове прочно живет здравый смысл, усугубленный к тому же профессиональным опытом. Очень трудно притвориться, что их нет.
Некоторое время они молчали.
Где-то там, думала Арина, на одной из этих улиц, за мирным на первый взгляд фасадом, Имитатор удерживает свою очередную жертву. Подходящих заявлений о пропаже, правда, пока нет, но то-то и оно, что пока. Отсутствие заявлений не значит, что ни одна девушка больше не пропала. И даже если так — значит, сейчас он выслеживает очередную жертву.
Но в салоне «тойоты» было так спокойно, так не хотелось думать ни о каких ужасах…
Арина отстраненно глядела в окно, за которым неслись фонари, витрины, окна домов, другие машины. Почему-то эта череда огней напоминала симфонический концерт. Фоновая темнота — это тишина в зале. Когда музыканты играют, никакой тишины, конечно, нет, но она тем не менее присутствует. И на ее фоне — сложный, многослойный звуковой узор. Или световой. Расставленные через равные промежутки фонари — это ритмические басы. Многочисленные разноцветные окна, плетущие свою мелодию — группа струнных. Проносящиеся мимо фары и габаритные огни — духовые, от фаготов до флейт. Забавно. Музыке ее учили давным-давно, а знания не просто остались, но еще и активно участвуют в ассоциативном ряду. Городские огни — симфонический концерт, надо же до такого додуматься. Витрины… А вот черт его знает, чему в этой схеме соответствуют витрины…
Прямо перед носом машины через дорогу метнулся скелет — очень яркий в сгустившихся сумерках, сияюще-белый, даже чуть зеленоватый.
Головы — в смысле черепа — у скелета не наблюдалось.
— Ч-чтоб тебя! — Кир ударил по тормозам, двинул руль.
Скелет, благополучно ускользнувший от несшейся прямо на него машины, метнулся в ограждавшие дорогу кусты. Не то акация, не то боярышник, в темноте Арина не могла разобрать.
— Ну ты у меня дошутишься! — опер выскочил наружу в тот же самый момент, как машина, недовольно взвизгнув, притерлась к поребрику.
— Кир, ты чего? — робко поинтересовалась Арина. Она-то подумала, что бегающий по дороге скелет причудился ей в полудреме. Если городские огни — симфонический оркестр, почему бы ему не играть рахманиновский «Остров мертвых»? И дирижер в виде сияющего скелета — очень в тему. Но если Киреев затормозил, да еще так резко, и ринулся наружу — значит, скелет настоящий.
Она выглянула из машины: возле кустов возилось что-то темное, большое.
Осторожно вылезла из машины, сделала в ту сторону шаг, другой…
— Куда выскочила? — остановил ее Киреевский возглас. — А впрочем… Иди, полюбуйся. Красавец, а?
У «скелета» имелось лицо — простоватое и, как показалось Арине, очень молодое. Парень растерянно моргал, щурился — Киреев развернул его к свету фар.
В скорченном состоянии «скелет» превратился в невнятную мешанину светящихся полос и пятен. Киреев несильно шлепнул по взъерошенной макушке какой-то темной тряпкой:
— Балаклаву нацепил! Всадник без головы, чтоб его!
— Ладно тебе, Кир, ничего же не случилось. Мальчишка, дурак, мозгов нет, а развлечься хочется, вот и придумал шутку, решил, что это смешно. Может, в кустах еще кто-то сидит, для ютуба ролик снимает.
— Если и был, то уже сбежал. Смешно им! Ты представь чувства водителя, когда перед капотом не просто шальной пешеход, а такое вот явление возникает. А если за рулем пожилой человек? Он же может в одночасье на небеса отправиться. Значит, так, — он тряхнул «скелета» за шкирку. — Пока кто-то от твоих шалостей инфаркт заработает или в столб врежется, я ждать не буду. Я сам из убойного, но у меня знакомых навалом, и участковых, и патрульных, и прочих. Еще раз увижу или пожалуется кто — злостное хулиганство тебе обеспечено. Обещаю. То есть не на пятнадцать и не на тридцать суток тебя закроют, а по-настоящему. Понятно тебе?
«Скелет» кивнул.
— Давай снимай это свое… барахло, — распорядился опер.
— Так я ж… — попытался возразить незадачливый шутник.
— Ничего-ничего, если голый останешься, дам тебе тряпочку замотаться.
Поводя плечами, «скелет» принялся сдирать с себя эластичный черный комбинезон с намалеванными светящейся краской костями. Под ним оказались плотные трикотажные шорты вроде тех, в которых бегают-прыгают легкоатлеты, и такая же майка.
— Вот и умница, — хмыкнул Киреев, когда устрашающее облачение превратилось в кучку тряпья у его ног. — Можешь валить на все четыре. Но смотри, я твой портрет срисовал, если… — он погрозил пальцем в удаляющуюся спину, сгреб разрисованное тряпье в багажник, кивнул Арине. — Поехали. Шутники, чтоб их!
Превратив «скелет» в обычного, хоть и скудно одетого парня, следовательша и ее спутник сели в машину и уехали.
Не заметили!
Старенький грязно-белый фургончик тихонько тронулся, свернул во двор, проехал поглубже и снова остановился.
Из зеркала заднего вида сурово глядели глаза матери. Во взгляде читалось: что за безответственность, тебя на минуту без присмотра оставить нельзя! Ведь все, все могло рухнуть! Мало тебе, что твоя неуверенность, твои сомнения — любимая пища невезучести — твои страхи довели до полного, полного краха?! Теперь, когда нужно еще сильнее сконцентрироваться, ты опять вольничаешь?
Из-под надвинутой на лоб бейсболки струился пот. Мать была права. Зачем, ну зачем нужно было устраивать эту слежку? Никакого в этом смысла не было. Просто вдруг захотелось увидеть, где обитает эта самая Арина Вершина. Хотя никакой роли она в происходящем не играет! И не будет играть! По понятным причинам. Ни-ка-кой! Будь она умницей-разумницей или безмозглой куклой, тупо исполняющей служебные инструкции — не имеет значения!
Она никто. Эпизодический персонаж. Как тот кретин, что переодевался скелетом. Глупее и выдумать нельзя. По крайней мере, если смотреть со стороны.
Все, что непонятно, выглядит глупым. Или скорее бессмысленным. Глупое не может выглядеть угрожающим, а бессмысленное — может. Но и это не имеет значения. Значение имеет только общая картина. Чтобы она была идеальной, необходимо действовать точно по намеченному плану.
И не отступать от него, не соблазняться наблюдением за следовательшей.
И так из-за выскочившей непонятно откуда журналистки пришлось менять план буквально в последний момент. Если бы в то утро на глаза не попалась эта газетенка, все, все было бы по-другому.
Но — заголовок «Смерть играет в куклы» бросился в глаза, заставил посмотреть внимательнее. Возле невнятной фотографии, на которой только и можно было разглядеть, что слишком длинный нос, толстые, как гусеницы, брови да нелепый, завязанный почти над ухом, «конский хвост», стояло имя написавшей статью журналистки. Регина Андросян.
Да. Это было правильно.
В реальности, кстати, она совсем не похожа была на армянку. И нос оказался не такой внушительный, и брови обычные. Глаза и волосы темные, а в остальном — девушка как девушка. Плечи, правда, широковаты, но сама худенькая, так что общее впечатление было вполне удовлетворительное.
И мать не возражала.
Да, план пришлось менять срочно. Но оно того стоило.
— О! — раздался радостный возглас из глубин темноватой, типично питерской квартиры: вокруг кривоватого коридора, как листья на ветке, кучковались полторы комнаты, кухня, кладовка и прочие «удобства». Желтая от древности ванна, туалет с чугунным бачком, из которого свисала черная от старости цепочка с фаянсовой «грушей» на конце, — удивительно, но весь этот антиквариат работал вполне прилично. Равно как и холодильник «Север». Арина с удовольствием поставила бы вместо этого раритета какой-нибудь приличный агрегат с нормального размера морозилкой, но квартирная хозяйка почему-то панически боялась современной бытовой техники, даже электрические чайники приводили ее в ужас. А ведь казалось бы. Но морозил «Север» исправно, и Арина предпочитала не заводить конфликт на ровном месте. Не вечно же они с Виталиком на съемной квартире будут мыкаться, пока можно и потерпеть. Главное, они вместе, остальное, включая неудобного начальника, сущие пустяки!
— Ариш! — любимый супруг явился в прихожей, потягиваясь и поводя плечами, должно быть, за компьютером сидел, ее дожидаясь. — Наконец-то! У тебя тут ненаглядный мужчина с голоду загибается. Вот помру, что делать станешь?
— Разделаю и котлет накручу, — буркнула Арина. — На полгода хватит.
Шуточка вышла так себе, грубоватая, но на интеллектуальные изыски сил не было.
Сбросив кроссовки, Арина прошагала на кухню. Нет, она не станет ворчать «мог бы сам разогреть», ни за что! Вытянула из холодильника кастрюлю с рассольником, пластиковую коробку с остатками вчерашней лазаньи — Виталик недовольно сморщился, она не видела, он стоял за спиной, но как будто видела, вот как хорошо она его знала. Ну что ж теперь! Да, у нее не хватает времени, чтобы готовить каждый день что-то свежее, приходится разогревать. Да, ей и самой от этого неловко, стыдно, нехорошо — но что ж поделать-то!
Покупных полуфабрикатов воспитанный заботливой мамой супруг, разумеется, не признавал. Да Арина и сама могла бы этих самых полуфабрикатов впрок наготовить: и тех же котлет, и голубцов, и пельменей, и ее фирменных рулетиков с паприкой — а толку? В крошечную морозилку «Севера» лишний кусок мяса или, к примеру, «запасную» скумбрию (из нее такая чудесная запеканка получается, и возиться почти не нужно) не втиснешь. Вот почему так получается? За одно воскресенье можно накрутить заготовок на месяц вперед, да еще и пирогов напечь. А если то же самое готовить каждый вечер — в сто раз больше времени нужно. Если в сумме. Загадка, право.
Плита была газовая, старая, никаких тебе автоподжигов. Пьезозажигалка то включала конфорку с первого щелчка, то упрямилась — когда поднималась влажность. А поскольку Питер, при всех своих достоинствах, город довольно сырой, зажигалка отказывала чаще, чем срабатывала. Арина чиркнула спичкой, зажгла сразу три конфорки — для супа, для лазаньи (подумав мельком, что уж микроволновку-то все-таки надо купить, можно ее от хозяйки прятать, а если заметит, пусть застрелится с горя) и, главное, для чайника.
Уставив плиту элементами будущего ужина, Арина поморщилась — откуда-то несло кислятиной и как будто рыбой. Откуда рыба-то?
Откуда-откуда, из мусорного ведра! Она заглянула в пакет — так и есть: пивная бутылка и ошметки воблы. Нет-нет, Арина нисколько не возражала против того, чтобы муж расслабился после трудового дня. Что такое бутылка пива? Да хоть две! И ошметки от воблы он же не оставляет, как некоторые, «на месте преступления» (то есть потребления), все за собой убирает. Вот только и пивная бутылка, и бренные рыбьи останки… воняют.
Виталик остановил ее у двери:
— Да брось ты его, я завтра захвачу, выброшу по дороге на работу. Ну куда ты на ночь гляда?!
Двор возле их квартиры был темноват, мусорные ящики — тут их называли странным словом «пухто» — располагались в самой его глубине. Соседка однажды объяснила, что странное слово — всего лишь аббревиатура: пункт утилизации хозяйственных твердых отходов. Арину это тогда очень развеселило. Ведь раз «пункт», там должен сидеть серьезный приемщик — ну как в пункте приема стеклотары, разве нет? Никаких приемщиков при питерских «пунктах», разумеется, не водилось, а вот разные странные личности вокруг мусорки — да, встречались. Арину, впрочем, это никогда не пугало: чего бояться-то, в Питере даже бомжи вежливые. Как-то раз она наткнулась на парочку неаппетитного вида персонажей, увлеченно мутузивших друг друга прямо посреди узенькой дорожки — не обойдешь. Драчуны, однако, заметив ее, расцепились, посторонились, давая дорогу, и уже за ее спиной продолжили свои занятия. Если даже во время драки тутошний контингент такой мирный, чего бояться-то? А даже если вдруг… можно ведь мусорным ведром по башке стукнуть и сбежать. Ну то есть не ведром, а набитым пакетом. Но пакетом еще даже и лучше! Эффективнее. Обратно же, с пустыми руками, и вовсе не страшно, можно сразу убежать, она так бегает, что ни одна сомнительная личность за ней не угонится.
Слово Арине тоже нравилось, смешное такое. В его сопровождении даже такая скучная процедура как вынос мусора становилась почти веселой: идешь и пыхтишь шепотом «пухто-пухто-пухто», прямо Винни Пух. В общем, поход к пухто — пухто-пухто-пухто… уф! — не вызывал у нее ни страха, ни брезгливости. Виталик же настойчиво твердил, что это опасно: мол, нечего по темным закоулкам бродить, сам схожу. Вроде радоваться надо — вот какой у меня муж заботливый! — но, вот беда, при всей заботливости, он никогда не хватался за мусор по собственной инициативе. Если же Арина, печально поглядев на переполненное ведро, шла выносить его сама, страшно сердился. Что это, дескать, за демонстрации, сказала бы, я бы вынес, если не помещается, возьми новый пакет, а полный можно у двери поставить и с собой захватить… А ведь Арина вовсе не стремилась чего-то там «демонстрировать». Просто мусор — такая штука, которая, гм, пахнет. Как ты этот чертов пакет не завязывай. Утром захватить, как же! По утрам Виталик вылетал из квартиры всегда в последний момент, бурча «опять опаздываю», так что делать крюк до пухто ему было элементарно некогда. Мог и просто не заметить приваленный к двери мешок… А после опять сердился: почему не напомнила?
Арина и сама не очень понимала, почему ей так трудно «сказать» или «напомнить». Потому, должно быть, что, «напоминая», она чувствовала себя неуютно, словно просила об одолжении. В конце концов, если человек не видит очевидного — хотя бы и мусора — значит, ему не до того? Значит, не стоит его отвлекать пустяками? А если потом сердится, значит, заметил, что мусор таки был? И значит, просто не хотел? Тогда тем более — чего приставать с «напоминаниями»? Просить Арина не любила никогда. Что она, беспомощная, сама не справится?
Спору нет, приятно, когда о тебе заботятся и что-то такое для тебя делают. Но если ты об этом просила, вся приятность почему-то куда-то улетучивается. Какая ж это забота, если о ней просить приходится?
Но, говорят, это такая специфическая особенность мужской психологии — прямолинейность то есть. Может, так, а может, и нет, за годы следственной работы Арина, сталкиваясь с самыми разнообразными персонажами, убедилась, что никакой такой специфически мужской психологии в природе не существует. Равно как и женской, кстати.
Ну если Витальке так противно выносить мусор (раз все время забывает, значит, неприятно), чего огород городить? Арине вовсе не трудно сбегать с мешком до пухто. Почему Витальку это так злит?
Она еще и разуться не успела, как он процедил — саркастически, почти зло:
— Теперь нагулялась? Или еще побежишь?
Это было так дико, что Арина опустилась на пол прямо там, где стояла. Привалилась к поцарапанной двери, нахмурилась, пытаясь понять: что это с Виталькой такое? Но мысли, вместо того чтоб образовать желанный ответ, лишь вяло кружились внутри черепа, тыкались в лобную кость, как слепые рыбы. Словно вся накопленная за день усталость вдруг навалилась: ни думать, ни действовать, ни даже дышать…
— Виталь, сделай чаю? — попросила она, глядя снизу вверх.
Он вздрогнул, уставился на Арину изумленно — словно она не чаю попросила сделать, а, к примеру, тройное сальто. Ну и ладно! Она сложила руки на поднятые коленки, уткнулась в них лбом… Вот так хорошо…
Кружка с чаем — темным, красноватым, упоительно пахнущим — ткнулась в ладони минуты через две.
Виталик сел рядом на пол.
— Ариш, я тебя обидел? Прости, а? Ну сорвалось.
— Да ничего.
— Ты тоже пойми. Я ж тебя ждал, в окно увидел, как ты из машины вылезаешь. И не такси это было! А потом еще мешок этот мусорный, будь он неладен! Как будто ты специально на улицу побежала!
— Что-о? Виталь, ты в себе?
— Не очень. Кто тебя провожал?
— Один из оперов подвез.
— Красавец! — сказал Виталик с непонятной интонацией. — Косая сажень в плечах и две извилины в мозгу. Ариш, я ничего плохого не думаю. Но я же мужчина, ты тоже пойми! Оно само думается. И иногда выплескивается. Не потому что я тебе не верю, а… вот правда само. Рефлекс. Да, понятно, что надо держать себя в руках, но… это как аллергия. Если у человека сенная лихорадка, он может сколько угодно стараться «держать себя в руках», но все равно будет чихать. Не обижайся, а?
— Да я не обиделась. Удивилась только.
— Уйти бы тебе со следствия, — неожиданно сказал любимый муж. — Будешь молодым преуспевающим адвокатом…
— Адвокатом? Я?
— Ну конечно! Ну какой ты следователь? Они все страшные старые тетки! Ты хочешь в такую же превратиться? И ради чего? Ради мифической борьбы за мировую справедливость? Которая проиграна еще до того как начаться. Ну какой смысл в том, что ты вынуждена день за днем копаться в грязи?
— Виталь, это моя работа.
— Работа! — он произнес это с таким пренебрежением, что Арина аж головой встряхнула: не может быть, показалось. Продолжал Виталик уже без всякого пренебрежения (точно — показалось!), мягко, почти нежно, так ребенка уговаривают потерпеть щиплющие горчичники еще пять минут. — Ты же сама все отлично понимаешь, ты же умница. С самого начала это было бесперспективно, а сейчас…
— Бесперспективняк… — задумчиво проговорила Арина и повторила уже чуть быстрее. — Бесперспективняк. Бесперспективняк…
В универе они называли это слово алкотестером: если в крови хоть минимальный градус присутствует, ни за что не выговоришь. Отличная скороговорка, хоть и одно слово всего.
Когда-то…
Терзаясь угрызениями совести, Арина заснула куда позже полуночи. С утра голова была тяжелая, глаза саднило, а о том, что показывало зеркало, лучше было и не задумываться.
Виталик молча довез ее до следственного комитета и так же молча уехал. В другой момент Арина нашла бы способ переломить ситуацию, но сейчас сил что-то выдумывать не было. Да и не хотелось, если совсем честно. Это не она должна извиняться и наводить мосты, а он! За свою дурацкую ревность и еще больше — за наезд на ее, Аринину работу. Ревность — пустяк, само разрулится, а вот слышать, что ее работа никому не нужна — это было действительно обидно. Ладно бы кто, но Виталик! Самый близкий человек! Не нравится ему, видите ли, что мне с операми приходится работать. Подумаешь! Может, он еще и к Чайнику ревновать начнет? Тот, хоть и дурак на всю голову, зато вон какой красавец, как из модельного агентства! Или, если дело в самом принципе, к тому же Пилипенко? Нет, Киреев, конечно, тоже красавец, ну и что?
Красавец — легок на помине! — подпирал дверь ее кабинета. Завидев в конце коридора Арину, он усмехнулся, поковырялся в замке и приглашающе махнул рукой: заходи, мол. Как будто это был его, а не ее кабинет!
— Ты что себе позволяешь! — она едва не задохнулась от возмущения. Казалось бы, давным-давно привыкла к специфическому оперскому чувству юмора, в другой раз даже посмеялась бы над забавной, в сущности, сценкой. Но не сегодня.
— Я ж без тебя не стал входить, какие претензии?
Действительно, подумала Арина, он же не вламывался, на что сердиться.
— И как ты ее открыл? — уже почти спокойно поинтересовалась она. — У тебя что, ключ имеется? От моего кабинета? Интересно, откуда бы?
— Зачем мне ключ? — добродушно ухмыльнулся тот. — Опер я или где? Замки-то у вас — тьфу.
— Чего ж тогда сразу не вошел, а меня дожидался?
— Вежливый потому что.
И добавил как ни в чем не бывало:
— Так чего, поехали?
— Куда еще?
— Со свидетелями беседовать. Ты ж сама хотела их опросить. Хозяйку цветочного магазина, банковских служащих, владельца кафе «Салют».
— Кафе «Салют»? — непонимающе переспросила Арина. — Какое еще… Ах ты, черт! Третью опознали?
— Угу. Ольга Тимохина, официантка кафе «Салют», тоже приезжая, как и первая, только не из солнечной Прибалтики, а из не менее солнечной Псковской губернии.
— Ольга Тимохина… — задумчиво повторила Арина. — Ну хоть так. Я уж, грешным делом, какую-нибудь Карамболину ожидала. А то Фанни, Доменика, да еще и свидетельница первая Марионелла. Ладно, проехали, раз Ольга Тимохина, значит экзотические имена ни при чем. Кир, ты молодец!
— Я-то молодец, только мы едем куда-нибудь или что?
— Ки-ир, миленький! Сейчас поедем, мне бы кофе сперва… Я…
— С Виталиком поссорилась, ночь не спала…
— Откуда ты…
— Не надо опером быть, достаточно на тебя поглядеть. Пойдем, пойдем, кофе в машине выпьешь. Кружку только прихвати.
Сверкающий стеклом и сталью кофейный автомат появился в углу за «аквариумом» дежурных в самый разгар проводимых Чайником «реформ». Все понимали, что какая-то фирма с новым начальником соответствующим образом «договорилась», но никто не возражал, жалоб в «собственную безопасность» на расцветающую в комитете «коррупцию» не писал. Кофе в комитете потреблялся декалитрами, а чудо-машину регулировали честно, не как некоторые, где ради «экономии» (а на самом деле ради дополнительной выгоды) порцию кофейного порошка уменьшали до микроскопической. Так что машинный эспрессо был всяко лучше, чем растворимые или заваренные «по-офицерски» (прямо в кружке) «персональные» помои, и обходился, если посчитать, не намного дороже.
Тощие пластиковые стаканчики обжигали пальцы, так что машинный продукт тут же старались перелить в собственную тару. Киреевские коллеги даже термосы тут наполняли, а это о чем-то да говорило. О качестве этого самого продукта то есть.
В Аринину кружку помещалось три автоматных стаканчика. Усевшись в машину, Арина немного подышала вкусным кофейным паром, как будто запах мог отогнать ненужные эмоции, прояснить мозги и, может, даже очистить душу или карму. Хотя не исключено, что действительно мог. Сделав первый глоток, она даже прижмурилась от удовольствия. Она читала, что команда несущегося на рифы парусника льет за борт какой-нибудь жир — и волны стихают, позволяя проскочить опасное место. И ее внутренний раздрай с каждым глотком утихомиривался, уступая место если не покою, то по крайней мере сосредоточенности.
Значит, можно работать.
— В каком порядке едем? — деловито спросил Киреев.
— В хронологическом, наверное, То есть, в порядке…
— Да понял, понял. Двигаемся следом за нашим Красильщиком. Сперва цветочница, потом банкирша, потом официантка.
— Кир, и ты туда же?
— Ты о чем?
— Красильщик! Почему тогда не Маляр? Или не Парикмахер? Вон какие прически изобретает! Уж если давать ему прозвище, то хотя бы не так тупо.
— А как его еще назвать? Чтоб не тупо.
Арина пожала плечами.
— Для меня он Имитатор.
— Имитатор?
— Все эти трупы на скамейках, дикие прически, черная краска — это же явно отражение какой-то картины, которая в его мозгу живет. Имитация.
— И что он имитирует?
— Вот когда я пойму, что же он имитирует…
— Тогда мы его и поймаем?
— Хотя бы вычислим.
— Звучит неплохо. Вылезай, приехали.
Хозяйка цветочного салона «Флоренция» Анна Генриховна Бер приходилась первой жертве троюродной теткой.
— Или даже четвероюродной? — задумчиво проговорила она. — Ее отец был моим троюродным кузеном. Седьмая вода на киселе. Собственно, мы с ним были едва знакомы. А с матерью Фанни я и вовсе не виделась никогда в жизни, они познакомились, когда я уже сюда уехала.
Арина переглянулась с Киреевым. Было что-то в этом дальнем родстве такое, о чем сухопарая, ухоженная, моложавая Анна Генриховна умалчивала. Об этом говорила и легкая заминка на «ее отец… был», и быстрое, словно дама приняла какое-то решение, «едва знакомы». Лукавила Анна Генриховна. Очень похоже, что с отцом Фанни ее когда-то связывало куда больше, чем дальнее, едва заметное родство. Сперва связывало, а после, должно быть, перестало связывать. И отправилась юная Анна в Питер — строить новую жизнь. Отличное лекарство для разбитого сердца.
Впрочем, к нынешним событиям все эти прошлые страсти-мордасти, разумеется, не имели никакого отношения.
— То есть на работу вы ее взяли не потому что она была вашей родственницей?
— Это никак не повлияло на мое решение. Нас ничего не связывало. Но Фанни была неглупая, воспитанная, аккуратная, ответственная и, главное, способная. Я имею в виду составление композиций.
— Значит, конфликтов у вас не было?
— Какие конфликты? Если бы она плохо работала, я бы ее просто уволила. Я, собственно, и собиралась, когда обнаружила, что она прогуливает. А оказалось…
— Вы просто решили, что девушка, которую вы сами назвали ответственной, вдруг начала прогуливать? Не забеспокоились, не подумали, что с ней что-то случилось?
— Меня вообще в городе не было. Когда по возвращении услышала от Наташи, что Фанни… отсутствует, велела ее найти. Наташа!
Девушка в бледно-зеленом форменном халатике, на кармашке которого значилось «Наташа», раскладывавшая за угловым столом что-то лиловое и пушистое, повернулась к ним:
— У Фанни телефон не отвечал. И дома ее не было. Она квартиру с девочками снимала, но они… В общем, получалось, что она с работы не вернулась. А на следующий день уже не вышла.
— И соседки ее не забеспокоились?
— Они решили, что она бойфренда завела. Позавчера мне звонили, нет ли у меня кого на примете, ну на квартиру, им вдвоем дорого получается. Им, по-моему, все равно. А я, когда Анна Генриховна вернулась… я подумала, что… то есть мне как-то страшно стало, и я… в полицию пошла, — девушка бросила взгляд на хозяйку, по лицу которой пробежала легкая тень недовольства. — Меня сперва слушать не хотели, а потом дали посмотреть… ну… фотографии такие… неопознанные трупы.
— И вы узнали Фанни.
— Да.
— В последний день или в последние дни перед ее исчезновением ничего необычного в ее поведении не было? Может, она выглядела расстроенной или наоборот радостной? Рассказывала о чем-то? О каком-нибудь новом знакомом?
Наташа помотала головой:
— Я уже думала. Совсем ничего такого. И не рассказывала ничего, она вообще молчунья… была.
— Если что-то вспомните, позвоните? — Арина и Киреев синхронно выложили на прилавок по две визитки: для Наташи и для хозяйки салона.
— Анна Генриховна, последний вопрос. Камеры слежения у вас есть?
Та покачала головой:
— Спросите в «Шестом колесе», у них вроде есть.
«Шестым колесом» назывался примыкавший к «Флоренции» магазин автозапчастей. Киреев моментально наладил контакт с его директором:
— Есть, есть записи, — признал тот. — Смотрите что нужно, только поймайте этого урода!
— Откуда вы…
— Да мне Наташка сразу сказала, у нее с Лехой, — он мотнул головой в сторону одного из продавцов, — типа шуры-муры. А я чего, пусть любятся, мне не жалко. И записи смотрите. Лех, дай ребятам кино поглядеть!
— Вы не подумайте, что я не в свое дело лезу, — сообщил коренастый коротко стриженый Леха. — Я уже смотрел, ну, когда Наташка сказала, что…
— И чего? — перебил его Киреев. — Есть там что?
— По-моему, есть.
— Ну показывай.
— Вот. Это тот день, когда Фанни последний раз в салоне была. Вот они с Наташкой выходят, видите, Наташка звонит, это она на охрану объект сдает. Хозяйки тогда не было, поэтому Наташке приходилось все закрывать. И потом она сюда сразу. А Фанни…
Рыженькая кудрявая Наташа, помахав подруге, пошла прямо на камеру. Фанни, перебросив на грудь светлую косу, двинулась в прямо противоположную сторону. Постояла перед светофором, перешла дорогу… Камера в «Шестом колесе» была хорошая, а пестрый сарафан помогал не терять девушку из виду.
— Вот! — Леха вдруг остановил «кино». — Смотрите!
— Девушка к ней какая-то обратилась, вы про это? — уточнила Арина.
— Да-да. Вот, — он снял запись с паузы. — Они недолго разговаривают, видите, меньше минуты, Фанни ей что-то рукой показывает, и та с ней вместе идет.
Фанни и неизвестная девушка прошли несколько метров, потом их скрыли припаркованный у обочины грязно-белый фургон и стоящая за ним фура.
— Больше ничего не будет, — вздохнул Леха. — Можете сами смотреть.
— Скинь все это на флешку? — попросил Киреев. — И неделю до того.
Доехав до отделения банка «Гарант-Инвест», где работала Доменика Смирнова, Киреев оставил Арину опрашивать коллег девушки, а сам отправился, как он выразился, обаять начальника службы безопасности.
Девушки-операционистки, которых известие о страшной судьбе коллеги привело в состояние почти истерическое, ахали, ужасались, жаждали принести пользу, но толку от них было немного. Доменика ничем, кроме имени, не выделялась. Веселая, но аккуратная, на работу не опаздывала, недавно развелась с мужем, в оставшейся от переехавшей в Финляндию матери квартире, которую бывший муж хотел поделить, но у него, разумеется, ничего не вышло. Про мать в Финляндии Арина выслушала с почти физическим облегчением: значит, ее можно не опрашивать. Это было самое тяжелое в ее работе — беседы с родственниками пострадавших. Хотя, конечно, родственники всякие бывают.
Доменика была дружелюбной, уживчивой, со всеми ладила, но близких отношений ни с кем не поддерживала. И естественно, никому из коллег и в голову не пришло обращать внимание на то, куда она направляется после работы, не поджидает ли ее кто-то. К тому моменту, как вернулся Киреев, Арина почти пришла в отчаяние.
— Пошли записи смотреть.
Доменика, в отличие от Фанни, была темненькой, волосы по принятому в банке дресс-коду забирала в гладкий пучок, В высыпавшей на банковское крыльцо стайке девушек таких было еще две. Форменные пиджачки они все, видимо, оставляли на рабочих местах. После недолгого прощания девушки разошлись: трое в одну сторону, четверо в другую. Но, увы, все порознь, кто-то шел быстрее, кто-то медленнее, двое из четверых свернули в соседний магазин.
Доменика, сменившая банковский пиджачок на яркий этнический жилет, шла довольно быстро… пока…
Совсем недалеко от банка ее остановила худощавая русоволосая девушка, о чем-то спросила — Доменика чуть склонила голову набок, кивнула. Дальше они двинулись вместе.
Арина понимала, что Киреев видит то же, что и она, но все-таки спросила:
— Как по-твоему, это она же?
— Ну… миллион не поставлю, но в целом похоже. Волосы и рост такие же. Хотя в таком ракурсе черта с два разглядишь. Может, это вообще парень. Джинсы, футболка, жилетка кожаная а ля ковбой. Ну волосы длинные, но это ж не показатель. Рост средний, так навскидку метр семьдесят пять, размер ноги тоже средний.
— Ты и размер ноги уже определил?
— Я его еще в «Шестом колесе» определил. Тут, кстати, обувка другая. Там были кроссовки, а тут мокасины. Но размер примерно тот же, думаю тридцать восьмой. Так что черт его знает, мальчик или девочка.
— Угу. И наши девушки с незнакомым парнем вот так запросто пошли?
— Ну с этой точки зрения, конечно, скорее девушка.
Доменика — в этническом своем жилете похожая на экзотический цветок — и неизвестная девушка в жилете а ля ковбой шли, словно беседуя о чем-то.
— Черт!
Из подворотни некстати выехал КамАЗ с рекламой ремонтной фирмы на борту, закрыв тех, за кем Арина и Киреев так пристально наблюдали. Когда грузовик вырулил наконец на дорогу, ни Доменики, ни второй девушки уже не было видно.
— Не все коту масленица, — с тяжким вздохом констатировал опер. — Как думаешь, она их случайным образом выцепляет или заранее выпасает?
— Все может быть, но по общей аккуратности и продуманности скорее второе. Потому что… Потому что смотри. Из банка вышло семь девушек. Две полненькие, пятеро как раз во вкусе Имитатора, причем трое из них длинноволосые. Почему он выбрал именно Доменику?
— Потому что она шла одна?
— Все три длинноволосых худышки шли порознь.
— Ладно, возьму еще записи из операционного зала, ну за предыдущие дни, погляжу, может, наша русоволосая красавица на них засветилась. Ну и в кафе «Салют», глядишь, чего полезного найдем.
Кафе оказалось приткнувшимся к крошечному скверику типовым павильоном: выложенное из бетонных блоков низкое основание, густо-синий сайдинг стен, рыжая «под черепицу» крыша, обведенные темно-красным окна до середины прикрыты белыми жалюзи. Простенько, но нарядно. Слева от кривоватых букв названия прилепился пучок перепутанных белых трубок, одна из которых подмигивала то тут, то там бледными цветными огоньками. Должно быть, вечером так сияла вся конструкция, изображала салют.
Слева и справа от приветливо распахнутой двери расположились два круглых белых столика с такими же пластиковыми стульями.
— И ни единой камеры, — удрученно констатировал Киреев. — Ни тут, ни вокруг. Ладно, ты как хочешь, а я рискну тутошнюю кухню продегустировать. Утром дохлый бутерброд сжевал и все, в животе оркестр играет.
Остановить его Арина не успела. Да и зачем? Все равно нужно с персоналом поговорить, так что пусть парень поест спокойно.
Он коротко переговорил о чем-то с курившим возле входа угрюмым охранником в мятом камуфляже, зашел на минуту внутрь и вернулся к Арине:
— Я тебе кофе попросил. Может, надо было чего посущественнее?
Она помотала головой.
— Может, эта, как ее, Оля Тимохина с кем-то из персонала дружила? Раз уж камер тут нет…
— Сейчас придет девушка, ты ее и расспросишь. Она с Тимохиной квартиру вскладчину снимала.
— Ки-ир! — восхищенно выдохнула Арина. — Тебя же не было пять минут, и все уже узнал?
Он хмыкнул — мол, какие пустяки — но Арина видела, что ее восторг ему приятен. Она сама была такая: млела, когда кто-то хвалил ее профессиональные качества, от наблюдательности на месте до умения внятно составить обвинительное заключение. Потому что когда хвалят глаза или, скажем, голос — это ведь природу, по сути дела, хвалят, отмечая ее, природы, дары. А рабочая похвала — она вся твоя, до капельки. Значит, ты чего-то на этой земле стоишь, а не просто кислород в углекислый газ перерабатываешь.
Полненькая белокурая девушка принесла голодному оперу тарелку с изрядным куском жареной курицы и несколькими румяными картошинами, щедро политыми сметаной и посыпанными зеленью.
— Присаживайтесь, — распорядился он, прежде чем приняться за еду. — Поговорить надо.
— Ой, что вы! — всполошилась официантка. — Нам нельзя с посетителями!
— Господи ты боже мой! — Киреев с тоской поглядел на благоухающую тарелку и ушел внутрь кафе.
Вернулся он минуты через три в сопровождении крупного носатого брюнета в ослепительно белой рубахе с распахнутым воротом и подвернутыми рукавами.
— Все им скажи, что им нужно, — велел он растерянной девушке. — Ляля хорошая была, надо, чтоб гада того наказали. Если что-то еще понадобится, я у себя, — он адресовал оперу короткий кивок.
— Спасибо, Рустем Зафарович, — Киреев прижал руку к сердцу и тоже наклонил голову.
— Что ты ему сказал? — спросила Арина.
Опер пожал плечами:
— Правду. Ну… сперва-то он и слушать не хотел, я… Слушай, Вершина, дай поесть голодному мужику, а? Какая тебе разница, как я свидетелей уговариваю? Этого и уговаривать почти не пришлось, нормальный мужик.
— Ой, — пискнула девушка. — Рустем Зафарович хороший! И платит нормально, и… это… в кабинет к себе не таскает. Ведь не откажешься, он же хозяин. А он нет, ничего такого, он жену сюда привез, и две дочки у него, недавно младшей тут день рожденья отмечали, Рустем Зафарович всех за стол посадил!
— Понятно, — улыбнулась Арина. — Вас правда Элли зовут? — она кивнула на официанткин бейджик.
— Лиза. Елизавета. Но мне не нравится. Элли гораздо лучше. Ольгу тоже все Лялей звали, — она шмыгнула носом. — Вы правда ее убийцу найдете?
— Мы постараемся. Это вы в полицию обратились?
— Нет. К нам вчера Николай Степаныч заходил. Он в полиции работает, а у нас часто обедает, Рустем Зафарович ему даже скидку сделал как постоянному клиенту.
— Дежурный из местного отделения, вроде нашего Пилипенко, — шепнул Арине Киреев. — Но толковый, вишь, сообразил.
— И он спросил, куда Ляля делась, не домой ли уехала. А я говорю, не знаю, думаю, что домой. А он вроде как не поверил, фотографию мне показал… И это она! — девушка всхлипнула. — Мне придется в морг идти, да? Для опознания?
— Не реви, — буркнул из-за спины охранник, — в морг и я могу сходить. Но это точно Лялька, — он вздохнул.
— Спасибо, — Арина бросила ему благодарный взгляд. — Элли, я понимаю ваши чувства, но…
— Да, вы же должны его найти! Того, кто ее убил! Спрашивайте!
— В последние дни перед ее исчезновением ничего необычного не замечали? Может, у нее настроение изменилось? Или клиент какой-нибудь навязчивый? Или познакомилась она с кем-то? Любая мелочь…
Элли-Лиза помотала головой и опять шмыгнула носом:
— Все обычно было. Длинный ей букет приносил, но он давно…
— Длинный? Кто такой Длинный?
— Да это придурок местный, вон там живет, — сообщил переместившийся поближе к ним охранник. — Он вечно Ляльке букеты таскал.
— Придурок в медицинском смысле или он вам просто не нравился? — уточнила Арина.
— Ну… такой. Букеты не покупал, а наломает веток каких-нибудь и тащит. А то и вовсе травы нарвет — на, мол, от чистого сердца. Да он безобидный.
— А больше ничего и не было, — продолжала Элли-Лиза. — Я ведь даже сперва не забеспокоилась, когда она пропала. Я думала, она домой поехала. Она собиралась. Я только удивилась, что она как-то раз — и уехала. Но там же могло что-то случиться, правда? А телефон не отвечает, потому что там связь плохая, это деревня… ой, я все время забываю название.
— Неважно. Элли, вы сказали, что не забеспокоились, когда Ольга пропала. То есть, когда она ночевать не пришла? Вы же вместе живете?
— Мы… да, мы вдвоем квартиру снимаем… снимали. Только… понимаете… я не знала, что она ночевать не пришла, я… меня не было, я сразу утром на работу приехала. У меня… — она зыркнула на охранника. — Дела у меня были, вот. И накануне я честно отпросилась.
— Накануне? В последний Ольгин рабочий день? То есть вы не вместе уходили?
Девушка помотала головой.
— Ну я видел, как Лялька уходила, — заявил вдруг охранник. — Если вам это надо.
— Конечно, надо! Рассказывайте.
— Да нечего рассказывать. Я в подсобке ночую, у меня дома… неважно, в общем. Рустем Зафарович не возражает, даже наоборот. Сигнализация — хорошо, а живой человек тоже неплохо. Короче, я тут оставался, а Лялька уходила. Ручкой мне эдак помахала и пошла, а я вслед глядел, фигурка-то у нее… простите. После к ней девчонка какая-то подошла и дальше они вроде вместе двинулись.
— Какая девчонка? Описать можете?
— Девчонка как девчонка. Ляльки повыше, худая, волосы, правда, отличные, пышные такие, вот досюда, — он показал примерно до лопаток.
— Темные, светлые?
— Светлые. Но не как у Элли, а эти, как их, русые.
— Одета как была?
— Джинсы, рубашка… или футболка с длинным рукавом. Жилетка еще была.
— Кожаная? С бахромой?
— Да вроде… Не, не помню.
— И куда они пошли? Вы не заметили? Куда свернули?
— Да вроде не сворачивали. В тачку, что ли, сели?
— В машину? Какая машина?
— А может, и не в машину. Далеко уже было. И я правда не приглядывался. Если бы я знал!
Девушка, девушка… Свидетели говорят про девушку, камеры ее показывают… Девушка в схему «маньяк» не вписывалась совершенно. Что-то тут было не так, понять бы — что?
Едва она сделала шаг внутрь кабинета, сдвинутый на угол стола серый от возраста массивный кнопочный «сименс» (а может, «самсунг» — время пощадило только первую букву названия) залился пронзительной трелью. С досадой — перебили мысль! — с надеждой — вдруг что-то важное случилось? — и с некоторой долей страха — только бы не еще один труп! — Арина резко потянулась к аппарату, свалив по дороге стаканчик с «перьями». Ручки и карандаши покатились в разные стороны. Ай, ладно, после подберу! Вдруг это и впрямь кто-нибудь с новой информацией — на первый взгляд пустяковой, а на самом деле — ключевой!
Боялась она зря. Но и надеялась — тоже. Звонил дежуривший нынче на проходной Британская Леди.
Бог весть, кто первый назвал так приземистого, белобрысого сержанта Пилипенко. Но прозвище приклеилось. Известно же, что истинная леди никогда не показывает своих чувств, ее ничто не может потрясти или удивить. Флегматичный сержант был до краешка переполнен скучающим безразличием ко всему на свете, сохраняя и в голосе, и на лице всегда одно и то же выражение — «как же вы мне все надоели».
Но сейчас сквозь всегдашнюю неизбывную скуку пробивался слабый росток живого интереса:
— Арина Марковна, тут к вам гражданин просится…
— Свидетель? — с надеждой перебила она.
— Да не то чтобы свидетель. Вроде как наоборот… Да-да, я вас понял, — буркнул Леди куда-то в сторону и после короткой паузы (видимо, слушал, что ему говорят «с той стороны») уныло сообщил. — С повинной, короче, пришел.
— С повинной? Дело в моем производстве или новое что стряслось? — она стремительно перебрала в памяти покоящиеся в сейфе папки. По драке с особо тяжкими (жертва в больнице, но врачи руками разводят, не жилец) нанесший смертельный удар в КПЗ, и сомнений никаких, драку аж две камеры наблюдения зафиксировали. По пожару на стройке прораб, теоретически ответственный за безопасность, под подпиской о невыезде (да и не виноват он ни в чем, не он гастарбайтеров нанимал). По задушенной в своей постели старушке задерживать пока некого: у племянника, единственного наследника, железобетонное алиби, да и не при делах он, квартирных и финансовых проблем у парня не имеется, бабке ежемесячно к пенсии добавку подкидывал и вообще заботился. Арина была уверена, что старушку придавил подушкой сосед — здоровый, громогласный, наглый. Якобы они с женой шум слышали! А сам спит и видит, как бабкину комнату заполучить и стать единоличным хозяином квартиры. Но следов его присутствия в старушкиной комнате эксперты не обнаружили. А поскольку первый этаж, плюс открытое по летнему времени окно… Так и придется списать дело в архив. А сосед скоренько договорится с племянником и комнату бабулькину заполучит за полцены, а то и за треть.
Неужели у старушкиного соседа совесть проснулась? Или у жены его?
— В вашем, Арина Марковна, производстве дело, — прохрипела трубка. — Ну эти, черные которые, это же у вас? Не забрали еще?
— У меня пока, — она почувствовала, как екнуло в груди.
С повинной? Красильщик?
Ей вдруг стало обидно. Как же так?! Она ведь почти уже разгадала «загадку черных тел», а тут — нате вам, готовый ответ преподносят. Нечестно!
Хотя, конечно, грех на такое сердиться. Если злодей пришел с повинной — значит, жертв больше не будет. И это, разумеется, перевешивает все. Потому что, если уж по правде, то «почти разгадала» — это, мягко сказать, преувеличение.
Вот только с чего бы его на откровенность потянуло?
Она уже почти чувствовала, как работает голова у неведомого злодея. И сдаваться с повинной — это про какого-то другого типа, не про того, кто натюрморты на парковых скамейках выкладывает.
— Только… Арина Марковна… по-моему, он псих, — почти шепотом сообщил Пилипенко.
— А ты думаешь, красить мертвые тела в черный цвет и разбрасывать их по всему городу — признак здравого рассудка?
— Ну так-то да. Но такой, знаете, вменяемый как бы.
Каждое громкое дело вызывает всплеск «признаний», это известно. А по Красильщику-Имитатору еще никто с «повинной» не объявлялся. И вот вам здрасьте. Но, с другой стороны, всякое бывает. Может, и настоящий… Сперва трупы выкладывал, а после спонтанная ремиссия — и пошел каяться. Или не ремиссия. Может, он не каяться пришел, а заявить urbi et orbi, городу и миру о необходимости — или даже спасительности — собственных деяний.
Чужая душа — потемки. А уж сдвинутая — тем паче.
— Вопрос лишь в том, наш это псих или посторонний. Ладно, давай его сюда, — распорядилась она со вздохом. — И со спецами свяжись пока — может, они его знают.
— Со спецами? — недовольно протянул Пилипенко. — Да я… У меня же пост…
В своем репертуаре, хмыкнула мысленно Арина.
— У тебя там что, столпотворение?
— Ну так Костик фигуранта к вам поведет, я ж один останусь.
— О боже! — у Арины вдруг лопнуло терпение. — Не хочешь работать — так прямо и скажи. Вызванивай оперчасть, пусть они психиатров обрабатывают. Хотя, помнится, фильтровать посетителей, в том числе и на предмет вменяемости — это как раз обязанность дежурного. В общем, смотри сам.
— Арина Марковна! — взмолился Британская Леди, моментально растеряв всю свою надменную невозмутимость.
— Все, — отрезала она. — Ничего больше слушать не хочу. Давай сюда фигуранта и займись уже делом.
Через несколько минут на пороге кабинета появился худенький невысокий дядечка в аккуратном сером костюме: из нагрудного кармашка торчал уголок платка — белейшего, как и рубашка. Серо-синий галстук не оживлял картины. Дядечка походил на сбежавший из витрины манекен. За плечом «манекена» маячила физиономия второго дежурного, Костика. Вспомнить фамилию Арина не смогла — новенький, служил недавно — и, дружелюбно улыбнувшись, махнула рукой — отпустила. И кивнула посетителю:
— Присаживайтесь.
Дядечка пристроился на краешек стула.
Да уж, на самом деле манекеном тут и не пахло. Точнее, как раз пахло. Но отнюдь не манекеном. Господи, он что, вообще никогда не моется, изумилась Арина. На вид-то такой вроде чистенький, рубашечка беленькая, костюмчик…
— Слушаю вас.
— Здравствуйте, — лучезарно улыбнулся дядечка. — Я хотел рассказать про…
— Представьтесь сначала, — перебила Арина. Надежда на то, что посетитель — тот, кого они ищут, гасла стремительно. — Имя, фамилия, отчество…
— Но вы же и так знаете! А… ну да, порядок такой, я понимаю. Имя, фамилия, отчество. Виктор Степанович Черномырдин. А, вам тоже смешно? Ничего смешного. Кто-то же должен принимать эстафету!
— Эстафету?
— Да что вы, право! Вы и сами все знаете, только притворяетесь, чтобы простых людей не пугать. Но я-то и так знаю, можете не притворяться. Когда тот Черномырдин умер, все, что у него в голове было, не могло же просто так исчезнуть!
— И оно переместилось в вашу голову?
— Конечно! Всегда есть резерв, так все устроено.
— Да-да, конечно, что это я. Документ у вас есть какой-нибудь? А то в следующий раз вы скажете, что вас зовут Александр Сергеевич Пушкин или Михаил Илларионович Кутузов.
— Нет, зачем мне так говорить? Пушкин и Кутузов — это кто-то другой, мне с этим бы управиться.
Паспорт, который дядечка извлек из внутреннего кармана, и впрямь был выдан на имя Виктора Степановича Черномырдина. Арина переписала данные в протокол, хотя уже понимала, что все это — мартышкин труд. Надо дожидаться «специалистов», которых должен вызвонить Пилипенко — пусть они с этим гавриком разбираются. Он вроде не опасный, но кто знает, если его выставить, что в его больную головушку взбредет.
Арина вздохнула:
— Хорошо, перейдем к делу. Вам кто-то велел сделать признание?
— Что вы! Я сам! Меня же в морг не пускают! Надо, чтобы вы распорядились.
— В морг?
— Ну да. На кладбище — там все нормально, потому что земля, а вот в морге трупы без всякой защиты… Потому что если их не измазать, они тут же заберут тело. Понимаете? Они ведь помешаны на чистоте!
— Они?
— Ну да, — он боязливо покосился куда-то на потолок, ухитрившись при этом втянуть голову в плечи. — Ну… вон те. Им раньше Земля не подходила, а теперь, когда все модифицированное, они и ринулись. Да вы же знаете!
— Да-да, разумеется, — вежливо подтвердила Арина. — Значит, они — вон те — могут захватывать мертвые тела, я правильно поняла?
— Так им же все равно — мертвые или живые. Главное, было бы тело. Человеческое.
— Погодите. Мне непонятно. Вы говорите, что мертвые тела надо черным вымазать, чтобы «те» не воспользовались, а вас в морг не пускают.
— Ну да.
— Ладно, с моргом разобрались. А тех-то женщин, из парка, их-то вы зачем убили?
— Убил? — он как будто удивился. — А, этих! Ну да. Так им уже все равно было. Их уже захватили. Надо было остановить, чтоб они других не заразить не могли. Им, если они в человеческом теле, это очень просто: поглядеть пристально, глаза в глаза — и все.
— А зачем на скамейки их сажали?
— Так чтобы внимание обратили! Надо же что-то делать, пока еще не поздно! Вы ведь скажете, чтоб меня в морг пустили? Я затем и пришел.
— Погодите. Морг немного подождет.
— Да как же! Надо торопиться!
— Ничего. Морг хорошо защищен, никто туда не проникнет.
— Вы точно знаете?
— Точно-точно. Я сейчас позвоню их дополнительно предупрежу, хорошо?
Она связалась с постом дежурного:
— Ну что там?
— Знают этого типа! — радостно отозвался новенький, чью фамилию Арина так и не вспомнила. — У него ж фамилия знаменитая, легко найти было. Сейчас приедут.
— Ладно… Держите оборону, — добавила она в уже умолкшую трубку специально для своего визави.
— Вот, все там пока нормально, они постараются. Давайте немного поговорим сначала про тех троих. Про тех, кого, вы говорите, живыми захватили. Вы хорошо помните, как убивали? Можете рассказать? Может, я каких-то подробностей не знаю. Вот вы мне и расскажите.
— Конечно, — еще лучезарнее улыбнулся борец с врагами человечества. — Тут ведь тоже надо секрет знать. Нужно попасть в пятую чакру специальным клинком из метеоритного железа. Вот, — продолжая улыбаться, он ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, выудил из-за пазухи и выложил на стол длинную темную штуку. Не то кусок арматуры, не то обломок автомобильной рессоры. Больше всего «штука» напоминала освобожденную от веток еловую верхушку, но он сказал «железо»…
— А пятая чакра — это у нас где, не напомните? — спросила Арина, мысленно скрещивая пальцы: пусть «сейчас приедут» окажется минутами, а не часами. Беседа с вонючим дядечкой нравилась ей все меньше и меньше.
Дядечка ткнул себя куда-то в район горла, между ключиц.
— Вот здесь. Вишуддха. Освобождение, значит. Очищение.
— Очищение? А эта ваша… мишутка с водой как-то связана?
— С водой? Почему с водой? Вода — это вторая чакра, крестцовая. А вишуддха — это уже эфир. При чем тут вода? Почему вы…
Лицо его вдруг странно изменилось. Лучезарная улыбка пропала, зрачки расширились, как от сильного испуга, глаза прищурились, словно он не хотел Арину видеть.
— Вы! Вы! Вы меня обманули! Вы ничего не знаете! Вы… вы… вы тоже! — тяжело дыша, дядечка с громкой фамилией оттолкнулся от края стола выставленными вперед ладонями.
Должно быть, хотел отъехать от чем-то — своей неосведомленностью в «нужных» чакрах, что ли? — испугавшей его Арины подальше. Но «свидетельский» стул был обычным стулом, никаких колесиков. И завалился вместе с преследователем инопланетян назад. Спинка гулко хлопнулась о линолеум, ноги взметнулись, ботинки возделись выше стола, между ними и сползшими брючинами показались носочки. Беленькие, с тонкими голубыми полосками по краю и зелененькими зайчиками чуть выше. Очень трогательные. Надо же, подумала Арина, как же это он, противник мытья, сохраняет носочки в такой чистоте?
И полезла из-за стола — помочь.
— Вы не ушиблись?
Но опрокинувшийся «борец», извернувшись, подскочил, словно все его тело было резиновым, и кинулся к Арине. Правда, как-то боком, и она успела сообразить: не к ней он кинулся — к столу. На котором все еще лежал «специальный клинок из метеорного железа». Он же кричал «вы тоже», значит, сейчас в его больной головушке она — враг. И он будет ее убивать.
Перегнувшись, Арина дотянулась до железяки и смахнула ее со стола. Но, увы — на ту сторону, где был взбесившийся посетитель. Прищурившись еще больше и почему-то стараясь не смотреть на Арину, словно взгляд в ее сторону мог и его заразить. А, ну да, если она «захвачена», значит, ей достаточно посмотреть на него пристально. Вот он глаза и отводит.
Зато наклонился, выхватывая с пола свою железяку стремительно — что там Брюс Ли! Замахнулся, все так же отводя взгляд — Арина отшатнулась. Стол был довольно широкий, но и железка длинная, если придурок ударит вытянутой рукой — достанет.
И пистолет, положенный по штату, покоился в сейфе!
А на столе — под рукой — ничего, что сгодилось бы в качестве оружия. Только кофейная кружка да графин на подоконнике.
Первой Арина швырнула кружку, полную еще на две трети. Керамический цилиндр угодил нападавшему в плечо, но к сожалению, в левое, «нерабочее». Кофе потек по аккуратному пиджачку, верхняя губа психа дрогнула, он передернулся — как отряхиваются вылезшие из воды собаки.
От графина он сумел уклониться.
Арина присела: столешница — какая-никакая, а защита.
Потянулась между тумбами, дернула за ногу в трогательном носочке с зеленым зайчиком. Дергать было неудобно, рывок получился так себе, вполсилы, но дядечка пошатнулся. Она дернула еще раз…
…и услышала, как грохнула дверь кабинета.
— Ах ты ж… — голос Костика произнес нечто длинное и заковыристое.
Когда Арина выбралась из-под стола, Костик — даром что новенький, а не промах парень! как же его фамилия-то? — сидел на ее «госте» верхом. Рука заломлена за спину, железка валяется под батареей.
— Простите, Арина Марковна, — смущенно извинился он.
То ли за матерщину, то ли за то, что оставил ее одну с таким… персонажем.
— Все в порядке, Костик. Ты же меня спас.
В распахнутой двери появился бугай в белом халате с какими-то, белыми же, жгутами в правой руке. За спиной его маячил еще один.
— Это кто это тут у нас такой бодрый? — весело проговорил бугай. — Это у нас Виктор Степаныч опять таблеточки пить бросил? Пойдем, пойдем с нами, у нас хорошо, тихо, никаких захватчиков. И помоешься. Разит от тебя, Виктор Степаныч, хуже, чем от пропитого бомжа.
— Как же вы таких бойцов на свободе гулять отпускаете? — сердито буркнул Костик.
Санитар, уже успевший замотать дядечку своими «веревками», только плечами пожал:
— Да мы бы рады не выпускать, законодательство не велит. Он вообще довольно смирный. То есть пока таблетки пьет. Но у него матушка очень набожная, и она считает, что болезнь — это бог наказывает, а лекарства — сатана подсовывает. Вот бы кого изолировать. Но она, к сожалению, не в нашем ведении. Просто дура. И когда эта дама за сыночка своего вплотную берется, он таблеточки-то пить и перестает. Как можно, мамка же не велит. Да и мир ему без таблеточек куда как ярче кажется, столько всего вокруг интересного. Простите, что долго ехали. Хоть и со спецсигналом, а пробки… Да и дежурный ваш не сказал, что тут все так запущено.
— Да он сперва-то вполне нормальный был. Ну то есть ненормальный, конечно, пришел в убийствах сознаваться, про чужаков, которые человеческие тела захватывают, рассказывал. Но спокойно. А после вдруг решил, что я — из них, и меня надо вот этой железкой.
— Ну серьезно он вас не повредил бы, у него даже в шубе некие тормоза в голове остаются. Но поцарапать мог, тоже неприятно, железка-то грязная.
— В какой шубе? — тихо спросил Костик, когда упакованного борца за человеческий разум увели.
— Это у них так резкое обострение называется. Шуб. Иди, Костик, спасибо тебе.
Но он все мялся у двери:
— Арина Марковна, но вы точно в порядке? Надо было мне тут остаться.
— Да нормально все, не трепещи. Я Пилипенко скажу, что ты практически герой. Все со мной в порядке, не беспокойся.
— Все с ней в порядке! — повторил возникший в дверях улыбающийся Чайник. — Вершина у нас молодец! Хорошо устроилась! Только я тебе указание дал психиатров опросить, а она психа уже к себе вытащила! Молодец! Всегда бы так!
Костик тихонечко, бочком удалился.
Чайник поднял «свидетельский» стул, сморщился брезгливо, но уселся:
— Только на премию не рассчитывай, а то, небось, размечталась уже.
— Петр Ильич, это не он.
— Что значит — не он?
— Это не наш фигурант.
— Он же сам пришел. Кто станет признаваться, если не виноват?
— Псих станет. После каждого громкого дела такие ребята к нам прутся.
— А почему ты думаешь, что это не он?
— Он даже не знает, как они умерли. Он их якобы вот этим убивал, — она кивнула в сторону так и оставшегося лежать на столе «специального клинка». — В особую точку.
— Может, придуривается?
— Петр Ильич! Наших жертв где-то держали без воды и еды по несколько дней. И в парки вывозили так, что никто ничего не заметил. И следов никаких. Ни на телах, ни возле. Кто бы ни был наш убийца, он аккуратный, расчетливый и предусмотрительный. А этот…
— Ну ладно, ладно. Только с психиатрами ты все-таки поговори.
— Да десять раз уже говорила!
Но дверь закрылась раньше, чем Арина это сказала.
— Андросян! Тебя! — Гарик положил трубку на поцарапанную столешницу и уткнулся в свой ноутбук.
Притворяется, подумала Регина. Считает, она не заметит, как он на нее пялится. Глупый мальчишка. Мог бы и предпринять что-нибудь. Ну там в кафе пригласить, к примеру. Нет-нет, ей не нужно, она бы и не согласилась, у нее Руслан есть, так что с личной жизнью все в порядке, но все-таки. Для самооценки хорошо. Она мельком глянула в мутную стеклянную створку полупустого стеллажа, полюбовалась. Слегка вильнула бедром, чтобы не зацепить край стола, где облупившаяся фанеровка торчала занозистыми зубьями — мелкими, не приглядываясь, и не заметишь, но цеплючими. Юбка новая, жалко будет, если зацепится.
Да уж, небось, в Берлине такого нет.
На дверь репортерской комнаты давным-давно, еще до Регины, приклеил схему берлинского метро, сейчас почти неразличимую. Должно быть, именно из-за этой схемы комнату именовали «берлином». Тоже мне! Газета «Вестник Санкт-Петербурга» была далеко не первой руки, и любые неплановые расходы начальство — а именно коммерческий директор — полагало излишними. Ремонт? Новая мебель? Да ладно, и так сойдет, не баре чай! Потолок не течет, столы-стулья, хоть и скрипят, но держатся, свет горит, в окно не дует, телефон работает — каких вам еще удобств?
Аппарат городского телефона был такой же древний, как все тут. Зеленая пластмасса с повернутого к окну бока выцвела, трещина поперек телефонной «морды» почернела от грязи. Трубку и сам телефон Регина периодически протирала гигиеническими салфетками — противно было дотрагиваться до залапанного пластика. Но с бледным гадким пятном сбоку и с черной трещиной ничего сделать было нельзя.
Ладно, пусть не Берлин. Кем бы она там работала? Там немецкий язык, а у нее и английский-то через пень-колоду, давно надо бы подтянуть, но все как-то не получается. Да и Питер бросать не хотелось бы, хорошо тут. Вот бы только из этой занюханной газетенки куда-то поприличнее перебраться.
На телевидение, например!
А что такого? Мозги у нее есть, русский язык в порядке, дикция тоже, и внешностью природа не обидела. Чем она не телерепортер? Даже практика кое-какая имеется. Специально завела видеоблог, чтобы привыкнуть в камеру глядеть и говорить. И вроде вполне прилично получается… Нужен просто шанс. Счастливый случай, который позволил бы выделиться из тысячной толпы таких же журналистов и блогеров. Нужно, чтобы тебя заметили — тогда и работа на телевидении из мечты станет вполне досягаемой реальностью.
Перед тем как поднести трубку к уху, Регина покачала ее на весу, чтобы ведущий к аппарату витой шнур раскрутился.
— Слушаю вас.
— Регина? — прошелестел голос в трубке. Непонятно, мужской или женский, и вообще как будто бесплотный. Как будто на том конце никого, а голос — сам по себе.
— Регина Андросян, — подтвердила она. — Слушаю вас.
— Вы писали о девушках в парке, — произнес бесплотный голос.
— О девушках в парке? — недоумевая, переспросила она и только тогда сообразила: черные трупы! — Да, это я.
Прикусила губу, шагнула в сторону, протиснулась за Милкин стол, переставив на него телефон, опустилась в расшатанное офисное кресло. Телефонный провод перегородил проход между столами, ну да ладно. Регина покосилась на Гарика, но тот вроде все так же пялился в свой ноут. Слышал или нет? Журналистика — штука такая, тут каждый сам за себя. А если обладатель бесплотного голоса хочет поделиться какой-то информацией о деле Красильщика — это же бомба! И тогда мечты о телевидении могут вполне реализоваться!
— Да, слушаю вас, — повторила она, стараясь, чтобы голос звучал заинтересованно, но не слишком. Чтобы Гарик не догадался. Но при этом чтоб и неизвестного информатора не отпугнуть мнимым равнодушием.
— Я могу рассказать, — сообщила трубка.
— Что именно?
— Никто не понимает, правда? А я знаю.
Регина почувствовала, как у нее похолодело в животе. Господи, неужели? Она так долго молила судьбу об удаче, что сейчас затаила дыхание, боясь спугнуть ее смутный, но в то же время явственный сигнал.
— Что за девушки в парке? — равнодушно спросил Гарик, когда она, положив трубку на рычаги, переставила телефон на его законное место. Трубка была влажная. И Регинина спина — тоже. Надо дойти до санузла, обтереться салфеткой. Она вспотела от короткого разговора так, словно за окном палило июльское солнце, а не серый питерский сентябрь.
Пожала плечами, махнула рукой неопределенно:
— Да так.
— Да ладно тебе! Я ж не собираюсь у тебя из горла кусок выдирать. Неужели Красильщик звонил?
— С чего ты взял?
— Да ладно! — с той же усмешкой повторил Гарик. — В зеркало на себя погляди. Лицо, как будто тебе врата небесного града показали. Что еще могло быть? Или это псих какой-нибудь?
— Н-не знаю.
— В полицию пойдешь? — деловито осведомился Гарик.
— Ты что, с ума сошел?
— А ты? Даже если просто псих, это может быть опасно. А если и впрямь Красильщик надумал исповедаться? Или не исповедаться, — он выделил «не».
Надо было срочно сменить тему!
— Слушай, а правда, сейчас есть специальные программы, чтобы… ну… ты ей текст печатаешь, а она человеческим голосом его говорит. Я слышала…
— Да они сто лет как есть! — Гарик подвигал мышкой, быстро набрал что-то на клавиатуре, щелкнул… — Пожалуйста!
— О девушках в парке, — раздельно, почти по слогам, произнес высокий, нарочито механический голос. Так мог бы говорить мультипликационный робот.
Гарик усмехнулся:
— Или так.
Теперь ту же фразу произнес глубокий бархатный баритон.
— Или так.
— О девушках в парке, — прошелестел бесполый, почти такой же, как в телефоне, голос.
Регина вздрогнула:
— Это ты, что ли, развлекаешься?
— В смысле?
— Да ничего не в смысле, я так, — подхватив рюкзачок, она выскочила из «берлина» и побежала в сторону туалета. Водолазка липла к спине. Может, и впрямь надо в полицию позвонить? Или в Следственный комитет? Этой, как ее, Вершиной, которая ведет «дело Красильщика»? Да нет, нафиг, нафиг, нафиг! Если телефонный звонок ничего не значит, она, Регина, будет выглядеть легковерной дурочкой. А если все на самом деле, еще хуже! Все под себя загребут, а она так и останется у пустого корыта. Разве можно вот так взять и профукать свой шанс?!
Потому что… потому что… пусть это и в самом деле будет — шанс!
Вот обидно будет, если это и впрямь Гарик развлекался. Интересно, а с компьютера можно позвонить внутрь редакции? А, собственно, почему нет? И «разговаривать» с клавиатуры. Вот явится она на назначенную встречу — а Гарик встанет за углом и будет хихикать: обманули дурака на четыре кулака!
Облизнув губы, Гарик послушал, как Регинины каблучки цокают, удаляясь, по коридору. Хороши ножки и девчонки! И она об этом знает! Большинство редакционных девиц из джинсов и кроссовок не вылезают, а Регинка — умничка, юбочки, туфельки, пуговку на блузке расстегнуть не забывает. Не великого ума, но подумаешь! Матерьяльчик про Красильщика ведь от и до из пальца высосала, а выглядит солидно. Умеет пустышку как нечто показать. И хорошенькая, опять же… И волосы… Не то что эти дурацкие стрижки…
У нее, правда, жених имеется. Ждет ее иногда у подъезда, Гарик видел. Здоровенный такой — не то бодибилдингом занимается, не то служил в каких-то спецвойсках. Руслан, что ли? Но подумаешь — жених! У того — мускулы, а у Гарика — мозги. Кто в итоге выиграет?
— Вершина, принимай свидетеля! — Киреев втолкнул в кабинет полноватого дядечку в потертых джинсах и коричневой кожаной куртке, под которой виднелась белая футболка. Впрочем, Арина тут же усомнилась в первом впечатлении: полноватый ли? Лицо «свидетеля» покрывал здоровый загар — не курортный, а скорее как у тех, кто работает на свежем воздухе — так что «полнота» вполне могла на поверку оказаться мышцами. И даже скорее всего. Строительный рабочий? Ой, нет. Футболка, хоть и простая, но очень неплохого качества, джинсы и куртка тоже не из дешевых.
— Да какой я свидетель, я ж не знаю ничего, — недовольно бормотал дядечка.
— Вот и поговорим про это «ничего», — опер подтолкнул его к «свидетельскому» стулу. — Прошу любить и жаловать, Арина Марковна, перед вами Мироненко Илья Сергеевич, основатель и владелец новгородской компании «Мирон энд Ко», — опер положил перед Ариной визитку, на которой над фамилией Мироненко (генеральный директор, кто бы сомневался) значилось: «Мирон & Cо».
— Да мы в Новгороде-то только юридически, производство основное в Чудове, то есть рядом там, — смущенно сообщил Илья Сергеевич.
— Ваша компания скамейки для питерских парков делала? — догадалась Арина.
— Ну делали, — признал дядечка. — Так это ж когда было! Чего не так с нашими скамейками?
Арина отметила, что вопрос про скамейки ему не слишком понравился. Вряд ли что-то «не так» с самими скамейками (не сгущенка, которую пальмовым маслом разбавляют, тут-то все на виду), а вот ради получения вкусного заказа от питерской мэрии господину Мироненко («Мирон энд Ко», помилуйте!) пришлось, надо полагать, кого-то подмазать. Ай, ладно! Не в скамейках же, ей-богу, дело! Или… в скамейках?
— Да вы присаживайтесь, Илья Сергеевич.
— Чего рассиживаться, у меня тут дела.
— Повезло нам, Вершина. Я господина Мироненко в Питере захватил, а то пришлось бы…
— Захватил он! Уймись, Киреев, не пугай свидетеля. Илья Сергеевич, дела не дела, а… Хотя… сперва посмотрите, это ваши скамейки? — она положила перед посетителем планшет, куда успела уже вытащить несколько фотографий — без трупов, разумеется.
— Мои, — согласился тот. — Чего с ними?
— С ними ничего, но поговорить нам придется.
После заполнения стандартных позиций — фамилия-имя-отчество, когда родился, где прописан и прочий официоз — Арина спросила почти задушевно:
— Илья Сергеевич, у вас враги есть?
— Враги?
— Ну, может, вы машину чью-нибудь разбили…
— Да я двадцать лет вожу без единого прокола! — возмутился он.
— Отлично. Значит, в ДТП не попадали, тем более с жертвами. Тогда, может, поругались с кем-то? Или уволили кого-то? Или заказ выгодный из-под носа увели?
— Так… в бизнесе всякое бывает… увольнять вроде никого не увольнял — так чтоб со скандалом. Я ведь не кого попало беру, а чтоб дело знали. Заказ… это вы про скамейки опять?
— Не обязательно.
— Нет. Опят же всякое бывало, но так чтоб вот прямо враги… Вы к чему клоните-то?
— Можете вот это как-то прокомментировать? — она выложила перед Мироненко три фототаблицы с трех мест преступления.
— Они что, мертвые? — выдохнул тот после короткой паузы. Арина кивнула — мол, да, мертвые. — Ох ты ж, господи! Да как же это? — взрослый солидный дядечка запричитал как нервная клуша. — Да что же это делается? На моих скамейках!
Судорожно сглотнув, он неуверенно протянул руку, потрогал фотографии — осторожно, медленно, сперва одну, потом другую, третью. Словно погладил. Помотал головой. Нахмурился. Лицо из растерянного стало жестким, и Арина как-то вдруг вспомнила, что перед ней — не какой-нибудь там истеричный подросток, а владелец хоть и не слишком крупного, но, видимо, вполне успешного бизнеса. Значит, характер у мужика имеется.
Кроме характера, у Ильи Сергеевича имелись еще и мозги:
— Значит, вы думаете, что таким образом кто-то мне хотел насолить?
— А вы думаете, такое невозможно?
— Такое — вряд ли.
— Потому что все ваши знакомые все сплошь приличные люди, которые на убийство не способны?
— Да ну, бросьте! Все на убийство способны, и откуда я знаю, чего там у кого за душой. Но вот это вот, — он страдальчески поморщился. — Если предположить, что это такой изощренный способ насолить лично мне — ну так это не способ, а какая-то глупость несусветная. Вот когда дон Корлеоне голову любимого жеребца тебе в спальню подбрасывает — это да, это бьет по нервам. И по кошельку, кстати. А об этих убийствах я же мог и не узнать вовсе.
— Кстати, не откажите в любезности, попытайтесь вспомнить, где были и что делали вот в эти дни, — Арина положила перед Ильей Сергеевичем листок, на котором значилось шесть дат: дни, когда жертвы были похищены, и дни, когда в парках появлялась очередная «скульптура».
Это было, конечно, поперек всех следственных правил. Но, черт побери, здравый смысл-то никто не отменял! После того, как Илья Сергеевич гладил свои ненаглядные скамеечки на следственных фототаблицах, можно было прозакладывать собственную душу против ломаного гроша за то, что он не имеет к убийствам никакого отношения. Либо он — величайший актер всех времен и народов. И даже если так — Чикатило вон тоже был милым и приятным человеком — все даты всех похищений и всех манипуляций с трупами ему известны куда лучше, чем самой Арине. Так что пусть уж так, по списку.
— Вот по этим, — Мироненко ткнул в первые две даты, — точно не скажу, надо документацию поднимать. Так-то помню, что производством занимался… Я ведь до сих пор в цеха не только для проверки захожу! — гордо сообщил он. — Но вот что именно… нет, не помню. Но уточнить можно. Вот тут меня не было, мы с Надюхой и пацанами в этот, как его, Пхукет летали. Слоны там, мартышки и все такое. Старшему пришлось заявление в школу писать, но он толковый, так что без проблем. На доске стоять научился с первого раза!
Пока семейство Мироненко каталось на слонах и досках, в Питере похитили Доменику Смирнову и подбросили в парк ее вычерненное тело. Домой, в Новгород, семья вернулась на следующий день после похищения Ольги-Ляли Тимохиной.
— А вот с этим извините. На рыбалке был. Один то есть.
Но это, ясно дело, не имело уже никакого значения. Пхукет — не карельская деревня, поездка туда проверяется моментально.
— Оставьте, это уже неважно. Так что там вы говорили насчет того, что это все глупо?
— Единственный способ подпортить мне жизнь — как-то меня к этим убийствам пристегнуть, так? И убивать, когда я на другой стороне земного шара, это как-то не вяжется.
— Ладно, лично вам эти убийства не навредили, а как в смысле бизнеса? Репутация не страдает?
— И в смысле бизнеса все окей. Не, ясно, что лучше бы без такого пиара, но, ей-богу, это ж маразм. Я ж не адвокат или там депутат какой, которому на репутацию дохнуть страшно: неважно, он украл или у него украли, главное — чтоб осадок остался. А у меня какой осадок? Если бы хотели продукцию нашу опорочить, зачем убивать-то? Проще измазать какой-нибудь гадостью или еще лучше подстроить несколько аварий — ну там подпилить ножки и подогнать телевизионщиков, которые совершенно случайно снимут, как моя скамейка ломается под каким-нибудь инвалидом или, боже упаси, ребенком. Вот это было бы да. А так ведь никто даже не заметил, что скамейки одинаковые. Ну кроме вас, — он улыбнулся, отвесив уважительный кивок. — Но у вас работа такая. А журналисты?
Арина покачала головой — на скамейки не обратила внимания даже Регина Андросян в своем скандальном «расследовании».
— Илья Сергеевич, вы очень логично рассуждаете, и это все правильно. Но я не зря про врагов спросила. Представьте, что вы когда-то кому-то на ногу наступили. Условно говоря на ногу.
— И он меня так возненавидел, что у него крышу снесло?
— Не обязательно в таком порядке. Крыша могла съехать сама по себе, а вот повод для мести…
— А не проще этих убитых мне под забор подбросить?
— Может, и не проще. Да я, собственно, уже на девяносто девять процентов уверена, что какова бы ни была цель убийцы, эта цель — не вы. Не ваша репутация, не ваша жизнь, не ваша безопасность и так далее. Но остается еще один процент: В конце концов, в питерских парках не только ваши скамейки.
— Слушать устанете, если я перечислять начну. Но я понял. Три раза в одну воронку — вряд ли совпадение.
— Наш убийца может целиться во что-то или в кого-то другого, а вы в его логику как-то случайно затесались. Ну, может, действительно когда-то на ногу наступили. Девушку увели или бизнес построили там, где он прогорел. Или последний экземпляр какого-нибудь редкого комикса.
— Я не коллекционер. Но мысль понятна. Психов знакомых у меня вроде нет, да и врагов — таких, чтоб в спину плюнуть старались — тоже вроде. Но я попробую.
И минут двадцать старательно вспоминал, где и с кем ссорился.
Как в выпускном классе закрутил роман с первой красавицей параллели, вызвав нешуточную ярость у предыдущего счастливца. Роман, впрочем, продлился не больше месяца, потом красавица переметнулась к кому-то более перспективному. На выпускном Илья с тем, предыдущим, спрятавшись за трансформаторной будкой, передавали друг другу бутылку «трех топоров» и дружно кляли девок, которым «лишь бы бабла побольше».
Как дрался за моток кабеля — тогда все собирали цветной металл.
Как начинал свой бизнес — одна из стычек с «крышей» едва не привела его за решетку, но обошлось.
Как ругался с жадным чиновником, требовавшим какую-то немыслимую сумму за обновление лицензии. Того вскоре убили — якобы случайные гопники, но все знали — не на того наехал.
Как повздорил с пьяной компанией во время первого их с Настюхой заграничного отдыха.
И так далее, и тому подобное.
И вправду неконфликтный мужик был этот Мироненко, чего уж там.
Когда за ним закрылась дверь, Арина вздохнула.
Киреев, изобразив апофеоз занятости, тоже ушел. Занят он, как же! Пока Арина вынимала душу из скамеечных дел мастера, сидел в уголке, как приклеенный. Надеялся, ясен пень, идея-то была его. Конечно, расстроился и старается этого не показать. Но Арине упрекнуть себя не в чем: допрос Мироненко она отработала по максимуму, под каждый камешек заглянула. И самой сейчас было жаль и как-то пусто. Богатая была идея. А теперь — что?
Что-что, буркнул мозг, кофе надо выпить, вот что.
Прихватив кружку и закрыв — почему-то на два оборота — кабинетную дверь, она спустилась вниз.
Пилипенко из-за стеклянной стены отсалютовал чашкой, в которой плескалось что-то светлое — Британская Леди предпочитал латте. Говорил, что бережет не то сердце, не то сосуды. Она же, как всегда, залила в кружку два стаканчика крепкого эспрессо и вернулась к себе.
Замок заедал, и, чтобы с ним справиться, пришлось поставить кружку на пол. В иные моменты Арину подобные бессмысленны задержки раздражали: наверное, так злится погруженная в азарт погони собака, ткнувшись в перегородившее дорогу бревно или иную помеху — пустяк, но бесит неимоверно.
Но сейчас паузы скорее радовали, давая законную передышку от неизбежно накрывающего ощущения собственной тупости.
Черт с ним, с заложенным в чудовищных «инсталляциях» смыслом, черт с ними, с движущими мотивами. Но — как? Как он это делает?!
Три главных вопроса любого следствия: как, кто и зачем. Именно в таком порядке. Да, иногда бывает, что очевидное «зачем» (к примеру, ограбление) явно указывает на «кто» (местная гопота), а вопрос «как» уточняется уже в процессе допросов и следственных экспериментов.
Но не сейчас.
Сейчас нужна последовательность. Поймешь — как, приблизишься к пониманию — «кто». А «зачем» пусть потом психиатры разбираются.
Как он это делает?
Похитить избранную жертву не особенно трудно: улыбнуться, обаять, притвориться туристом, который запутался в маршруте, попросить показать дорогу — что угодно, главное, посадить в машину. Или хотя бы остановить возле машины — и чтоб прохожих, потенциальных свидетелей, было не густо. А у него еще и девушка на подхвате! Или он сам — девушка! То есть опасений вызывает гораздо меньше. В общем, ничего сложного: подманить, брызнуть из баллончика или тряпкой с хлороформом или подобной наркотической дрянью усыпить. Электрошокер исключается: Данетотыч клянется, что электрометок на телах не было. Но можно даже без наркоза: подманив, ткнуть под ребро ножом — и жертва сама в машину усядется.
Потом отвезти ее в заранее приготовленный подвал или гараж — да хоть на дачу! — и привязать, оставив умирать без воды.
В горле моментально пересохло, Арина отхлебнула немного из кружки — неловко, словно эти глотки делали ее виноватой перед теми, кто медленно умирал от жажды.
Стоп, дорогая. Давай без эмоций. Давай даже без поиска оснований к такому странному способу убийства. Причины тут могут быть любые. Страх, физическая немощность или личные воспоминания. То, что господа психологи именую детской травмой.
Но кто в наше время умирает от жажды?
Не то для очистки совести, не то чтобы отвлечься от ощущения «лбом в стену», Арина прошерстила всю статистику «нестественных» смертей за последние двадцать лет. Огнестрелы, травмы, нанесенные тупым предметом, удушения, утопления, электротравмы… Обезвоженных нашлось всего-ничего: одинокие старушки (и один старичок), обессилевшие до такой степени, что не могли добраться до пресловутого «стакана воды перед смертью». На всякий случай она переписала фамилии: Лебедева, Медведчук, Шохин, Фадеева — и прочие обстоятельства. Но, как ни крути, это скорее были смерти от старости и болезней, хотя и выглядели как смерти от жажды. Главное: никто за этими одинокими смертями не наблюдал, какая уж тут детская травма!
Так что пусть их пока, мотивы.
Но дальше? Дальше-то?
Дальше он (или все-таки она? нет, немыслимо) раздевает безжизненное тело, усаживает его в нужную позу — что-то вроде позы эмбриона, только сидя — и ждет, пока наступит трупное окоченение. Где-то в этом промежутке — красит.
И тут начинается самое непонятное.
Смерть от обезвоживания наступает, когда жертва теряет от десяти до двадцати процентов своего веса. То есть в нашем случае — около десяти кило. В сухом остатке — Арина поморщилась от непрошенного жестокого каламбура — примерно пятьдесят килограммов. Окоченевший в сидячей позе эмбриона труп достаточно компактен. Но пятьдесят кило — это пятьдесят кило. Не десять и не двадцать.
Перетащить труп в машину — ладно. Если он держит их в гараже или если гараж рядом.
И вот он едет к выбранному парку. Вторая половина ночи, тихо, безлюдно, безмашинно. Едет аккуратно, чтобы не дай бог не остановили. Пока ничего невозможного.
Но вот он добрался до парка. И?
Как в «Гарри Поттере», командует «вингардиум левиоза» — и труп послушно плывет к нужному месту?
Как переместить пятидесятикилограммовый «мешок» от машины до скамьи? От четырехсот метров до километра с хвостиком. Но пусть даже полкилометра!
Наш убийца — тяжеловес? Но тогда, значит, девушка-напарница существует. Во-первых, она дважды засветилась на камерах, и о ней же упоминал охранник кафе «Салют». Многовато для совпадения. Во-вторых или даже в главных, с условным Жаботинским потенциальные жертвы никуда не пошли бы, поостереглись. Девяностые были не так уж давно, собственно, еще в начале нулевых некоторые банды промышляли похищениями, прямо посреди улицы затаскивая жертву в машину. Либо требовали выкуп, либо продавали в турецкий (или еще какой-нибудь) бордель.
Значит, получается странная команда: гориллоподобный качок и хрупкая девушка. Что их может связывать? Стокгольмский синдром?
Нет, версия «тяжеловеса» Арине не нравилась категорически.
Но как еще?
Машину убийца оставляет у одного из входов в парк. Ни возле одной из скамеек следов автомобиля не обнаружено. Да и вряд ли по паркам так легко раскатывать. Пусть и ночь, но — заметят.
Волоком он свою ношу тоже не тащит — следов волочения нет.
Значит, их все-таки двое? И как они несут труп? На носилках? За ноги, за руки? Не забываем, что труп уже окоченевший, за руки, за ноги его не очень-то и подхватишь: руки плотно прижаты к телу, колени подобраны к животу. Не ухватишься. А при попытке нажать рвутся суставы. Нет. Ни у одного из тел ригор мортис нарушено не было ни в одной из частей тела.
Можно еще усадить скорченный труп на багажник велосипеда. И мешковиной сверху замотать… Были там велосипедные следы или нет?
Арина представила себе неясную фигуру, ведущую велосипед, на багажнике (или на раме, между рулем и седлом?) возвышается непонятная куча…
— Господи! — взмолилась она почти вслух. — Подскажи! Ты умный, ты все знаешь, ты все видел! Я же не прошу у тебя имя и адрес убийцы — понимаю, это уже чересчур нагло. Но хоть немного помоги, подскажи, пока у меня голова не сломалась! Мне же ей еще работать…
Телефон, словно в ответ на мольбу, залился своей пронзительной трелью.
— Арина Марковна, посетитель к вам, — сообщила трубка голосом Пилипенко.
— Очередной псих, что ли?
— Да нет, свидетельница. Вроде это та дамочка, которая на первый труп наткнулась.
— И чего ей?
— Кто ж ее знает? Следователя ей подавай!
— Ну… подавай, что ж теперь.
В прошлый раз — после обнаружения тела Фанни Лунге — дама выглядела спокойной и уверенной в себе. Как будто каждый день на трупы натыкается: подумаешь, ничего особенного. Сегодня же она выглядела растерянной. Или даже испуганной.
— Мне очень нужно с вами поговорить.
— Давайте поговорим, — улыбнулась Арина, чувствуя себя кем-то вроде семейного доктора. Даже вспомнила: если пациенту после разговора с врачом не стало легче, то это не врач. И мысленно уточнила: или пациент уже и к разговорам не пригоден. Впрочем, сейчас был, разумеется, не тот случай. Посетительница хмурилась, покусывала губы, ее явно что-то тревожило — но в меру.
— Мне… страшно. Как вы думаете, этот… убийца может… не знаю, как сказать…
Любопытно, она в самом деле боится или больше придуряется? Жертвы-то категорически не ее типа.
— Почему вы решили, что убийства имеют к вам какое-то отношение?
— За мной следят!
— Вот как? Вы видели этого человека.
— Н-нет. Просто такое ощущение… Как будто на меня кто-то смотрит. Ну вы знаете…
Арина кивнула:
— Это когда вы на улицу выходите?
— Ну да. Дома-то как? Я на шестом этаже живу. Без лифта! — добавила она с понятной в ее возрасте гордостью.
Арине вспомнилось бессмертное «соседи пускают мне скрозь розетки отравляющих газов». Но нет, не похоже, чтобы отставная актриса начала впадать в маразм и жаловаться на подглядывание через окна шестого этажа. Как говорят психиатры, связь с реальностью еще не утрачена.
— И почему вы решили, что следит именно убийца?
— Кто же еще? Это ведь началось после… ну после того… случая. Иначе… кому я нужна, следить за мной?
— Но вы уверены, что слежка вам не…
— Не мерещится? Думаете, старуха из ума выжила? Нет, мне не мерещится. Хотя…
— Что?
— Знаете, а вы правы. Почему я решила, что это именно тот убийца? Глупо. После этого не значит вследствие этого, правда?
— Ну… это одно из основных положений логики, — ободряюще улыбнулась Арина.
Впрочем, в ободрении Марионелла Селиверстовна, похоже, не нуждалась. Глаза заблестели, она явно повеселела.
— Вот и я о том же! Но все так совпало… На самом деле я же не потому к вам пришла. Следят-то, может, и не следят… Хотя я уверена! Но, может, это старость.
Ничего себе старость, подумала Арина. Хотела бы я в ее возрасте так выглядеть и так двигаться. Легкая, стройная, да и лицо… Метров с десяти и не поймешь, что старушка уже. А сзади или сбоку и вовсе.
— Что вы, Марионелла Селиверстовна, какая еще старость!
— Ай, бросьте! — отставная актриса кокетливо махнула затянутой в кружевную митенку ладошкой. — Годы-то никуда не деваются. Может, я в маразм потихоньку впадаю. Вы правильно говорите — с чего я решила. Может, тот… случай действительно вовсе ни при чем. Понимаете, я как раз перед тем — ну, может, дня за два — встретила бывшего мужа. Точнее, не встретила, а… Господи, да что я сегодня в словах-то путаюсь! В общем, я его увидела и мигом в сторону. В подворотню. Как мышка в норку. Совсем не хотелось в воспоминания пускаться, а больше нам и говорить-то не о чем.
— Он вам так неприятен?
— Что вы! Марик… — она мечтательно вздохнула. — Мирослав, но его все почему-то Мариком называли. Он был прекрасный, я влюблена была как кошка. Была. И он… был. А сейчас! — она сокрушенно покачала головой. — Не то чтобы толстый, но какой-то обрюзгший, вялый, тусклый, как застиранная тряпка. Я даже сама, на него глядя, старой развалиной себя почувствовала.
— До развалины вам далеко.
— Да я стараюсь. Но… может, я тогда недостаточно быстро спряталась? Может, он тоже меня заметил? А подойти опасается. Потому что… ну ведь правда, мне до развалины еще далеко, а он… Вот и ходит за мной. Может такое быть?
— Может, конечно. И вы теперь хотите, чтобы полиция, ну или я даже, ему выговор сделали? Чтобы он вас в покое оставил?
— Нет-нет, это пустяки. Если это вправду Арик… как же это я не догадалась! Напридумывала, сама себя запугала. А ведь это даже трогательно. Какая полиция, что вы. с этим я разберусь. Уж что-что, а с мужчинами я всегда умела обращаться. У вас есть муж, деточка? Ну или возлюбленный?
— Есть, — ответила Арина и сама удивилась — зачем она это сказала.
— Мой вам совет. Знаете, что самое-самое главное, чтобы любовь свою не профукать? Не давайте ему садиться вам на шею.
— Марионелла Селиверстовна, это все очень интересно, но вы же понимаете…
— Простите старуху! — дама кокетливо улыбнулась. — Разболталась. Я же и вправду не затем пришла. Вы говорили, что если я что-то вспомню, вам сообщить.
Ну да, ну да. Арина вручила тогда даме свою визитку и велела звонить «если что».
— Могли бы просто позвонить, зачем же так утруждаться.
— Ничего, прогулки полезны.
— То есть, вы что-то вспомнили? — поторопила ее Арина. — Про тот день или?
— Про то утро. Раннее утро же было, парк такой красивый, когда солнце только встает. Хотя он всегда красивый… Ох, простите, опять я в сторону. Да, я вспомнила. Я вам тогда неправду сказала. Ну то есть не неправду, а… как же это объяснить. У Честертона есть про это чудесный рассказ. Стоит полицейский и уверяет начальника, что за время его дежурства мышь не проскочила. А прямо под его ногами, на свежевыпавшем снегу — следы!
— Да-да, я помню этот рассказ. Его нередко в пример свидетельской слепоты приводят. Известный эффект. Свидетель видит униформу, а не человека.
— Вот именно! Я сказала тогда, что никого не видела, а после думала, думала. Видела!
— Неподалеку от места?
Престарелая звезда оперетты разочарованно вздохнула:
— Не совсем. Раньше. Дайте бумагу, я попробую нарисовать.
Арина развернула на столе распечатанный план парка.
— Показывайте.
— Вот тут примерно, — наманикюренный пальчик ткнул в поперечную аллею.
Метров сто, сто пятьдесят от «места», прикинула Арина.
— И кого вы видели?
— Дворника. Ну или как там они в парках называются. Такой, в темно-зеленом комбинезоне, в такой же кепке, с тележкой.
— С тележкой?
— Ну да, вроде как у вокзальных грузчиков, только поменьше.
Тележка! Труп сам от машины до скамейки не дойдет! И — да, на одной из фототаблиц были следы, которые не сочли важными, подобные по всему парку попадались… Ах ты, черт побери! Тележка и форменный комбинезон!
— Вы его разглядели? Ну этого… дворника.
Дама опять вздохнула:
— Я даже не уверена, что это именно «он». Комбинезон, кепка…
— Молодой, старый, средних лет?
— Молодой, — уверенно сообщила Марионелла Селиверстовна. — Знаете, когда всю жизнь в театре, привыкаешь оценивать… ну то есть загримироваться как угодно можно, а вот двигается человек… То есть шаркать по-стариковски молодой тоже может, но это уже специально. Да, сохранность у всех разная, покойный Зельдин всем пример, но все-таки годы — это груз, его не скроешь. Этот двигался как молодой. Ну или молодая… Я удивляюсь на нынешнюю моду унисекс. Как так можно? Идет такое — штаны, футболка, стрижка, не поймешь, мальчик или девочка. А тут комбинезон… Извините.
Посетительница, похоже, только сейчас заметила, что на Арине как раз джинсы и нейтральная рубашка. Да и наброшенная на плечи куртка тоже вполне универсальная. Выглядывающие из-под стола кроссовки — тем более.
— Рост, цвет волос?
— Волосы под кепкой были, рост… или юноша невысокий, или девушка чуть выше среднего. Ну они сейчас все выше среднего.
— Лица не помните, конечно?
Та пожала плечами.
— Смутно. Не негр, не мулат, не азиат. Европеоидное лицо. Ну или славянское, если угодно. Общее ощущение правильности, обыденности, привычности, понимаете? Это вам поможет? Мне так стыдно, что я сразу не…
— Ничего-ничего. Думаю, ваша информация может оказаться полезной. Спасибо, Марионелла Селиверстовна. Давайте пропуск подпишу. И если еще что-то вспомните — звоните сразу.
— Оле! Оле-оле-оле! — шепотом пропела Арина, опасливо косясь на висящий над сейфом плакат с суровой дамой, прижавшей палец к губам: «Не болтай!» Точнее, не на плакат, а на стену, за которой располагался кабинет Савельева — Савонаролы. Интересно, а он понял бы охвативший ее восторг?
Наверное, надо позвонить Кирееву — поделиться. Или не стоит? Его-то версия — про скамейки — оказалась пшиком, а Арине разъяснение столь мучившей ее загадки буквально на блюдечке принесли. Нечестно как-то хвастаться. Но не зря, не зря ей так не нравилась версия с «тяжеловесом»!
Восторг бурлил внутри таким водоворотом, что Арине казалось — ее сейчас просто разорвет, если она кому-нибудь не расскажет о явившейся к ней невероятной, немыслимой удаче! Интересно, а от положительных эмоций сердце тоже может не выдержать? А ведь может… Любой стресс — хоть отрицательный, хоть положительный — это выброс адреналина, который не просто так называют гормоном «бей или беги». Когда древние охотники плясали над телом поверженного мамонта или саблезубого тигра — ими руководил инстинкт, повелевающий сжечь недоизрасходованный адреналин. А ей что? Тоже плясать? Она бы и колесом прошлась — если бы размеры кабинета позволяли!
Арина походила немного от стены к стене, подышала, еще походила…
Нет, надо все-таки Кирееву позвонить…
Словно отвечая ее мыслям, серая лепешка городского телефона разразилась трелью.
— Хьюстон, у нас проблемы! — весело сообщила трубка голосом Киреевского начальника, подполковника Ивана Александровича Безуглова.
— Опять? — Арина почувствовала, что пальцы, сжимающие трубку, моментально стали мокрыми.
— Похоже на то.
— Но… Ван Саныч! Он же… Все трупы ведь утром находили, как же…
— Не-не-не, Арина Марковна, не паникуй раньше времени, трупов пока больше никто не подбрасывал. Но мне тут коллеги от соседей звонили, к ним мужик некий долбится, у него невеста вчера пропала.
— Невеста? Сбежала, что ли? А мы при чем? В смысле, почему они решили, что это наша история?
Ван Саныч вздохнул так мощно, что Арине показалось — из трубки подул ветер.
— Похоже, что все-таки наша история. Она, невеста пропавшая, про эти дела статью писала, типа следствие зашло в тупик и все такое. Вот они и подумали…
— Регина Андросян? — Арина тяжело опустилась на свидетельский стул.
— Так точно.
— Ой, да ладно, чего все всполошились-то! — фыркнула рыженькая кудрявая девица с шестью колечками в левом ухе, первым делом заявившая «зовите меня просто Милочкой». — Ах, Регина пропала, ах, с ней что-то случилось, ах, ее похитили! Да кому она нужна, похищать ее?! С новой подружкой загуляла, все дела, а все прям забегали, как муравьи на сковородке.
— С новой подружкой? — скептически переспросила Арина. — Что, такое уже бывало? Ну то есть… с чего-то вы ведь решили, что она лесби?
— Да видно же! — рыженькая поджала губы. — Глаза змеиные и смотрит на всех, как на мусор. Нет, сама я ее ни с кем не видела, врать не буду, — она зыркнула по сторонам. — Но я вам точно говорю! Просто раньше она как-то в рамочках держалась, типа шифровалась, но ведь все когда-то впервые случается, разве нет?
На фоне заявления о пропаже, поданного ни больше ни меньше как женихом Регины Андросян, откровения рыженькой выглядели если не смешно, то как минимум странно. Жених, на вид добродушный увалень деревенского вида, оказался бывшим спецназовцем и вообще более чем настырным типом — сумел заставить дежурного принять заявление куда раньше традиционного (хотя и абсолютно незаконного) «только через трое суток».
Арина не то чтобы всерьез поверила, что Андросян стала очередной жертвой Красильщика-Имитатора, но, как ни крути, журналистка явно относилась к группе риска. Невысокая, худощавая, волосы длинные. Ну и внимание к себе своей разухабистой статейкой могла привлечь. Да у нее еще и видеоблог имелся — и там она позволяла себе еще более провокационные заявления, чем в газете. Журналистское расследование, фу-ты, ну-ты, мы раскопаем все тайны и все вам расскажем, оставайтесь с нами!
Да, Арина на нее злилась, чего скрывать. Именно после статейки Андросян Чайник устроил ей разнос. Но, с другой стороны, это ведь был чистый повод. Не из-за этого, так еще из-за чего-нибудь наехал бы. Такой у него метод руководства.
Но, злись не злись, а думать про незнакомую (пусть и неприятную) журналистку «очередная жертва» было… неуютно. Не надо бы, а?
Жених — Руслан Агеев — явился сразу, как только Арина ему позвонила.
Правда, ничего особенно ценного не сообщил. Да, они с Региной собирались пожениться — а чего тянуть, третий год вместе — хотели подгадать к Венецианскому карнавалу, устроить себе незабываемый медовый месяц. Нет, его невеста не выглядела в последнее время какой-нибудь «не такой», обеспокоенной или тем более испуганной. Да и кого ей бояться? С бывшим бойфрендом она рассталась еще до того, как познакомилась с Русланом, тот никогда не цеплялся и вообще уже второй год женат. На работе конфликты случались, конечно, не всем Регина нравилась, но она ведь не обязана со всеми расшаркиваться, правда? Журналистка она отличная, на карьеру нацелена жестко, ясен пень, ей завидовали. Но это же обычное дело!
На следующий день после беседы Арина поехала в редакцию «Питерского Вестника», где тоже никто ничего не знал. Да, материал про маньяка (Арина поморщилась) Андросян готовила самостоятельно. Да, это обычная редакционная практика, задания, конечно, бывают, но, в основном, журналисты сами находят свои темы и сами их разрабатывают. Как потопаешь, так и полопаешь, хохотнул щуплый белобрысый парнишка, назвавшийся Гариком.
— Регинка все прославиться хотела, думала, ее на телевидение возьмут, — сообщил он, снисходительно усмехаясь. — Ей псих какой-то позвонил, она и ускакала тут же.
— Почему именно псих?
— Ну не сам же маньяк! И даже если, все равно же он псих, разве нет?
— Нет, почему вы решили, что звонил псих?
— А! Ну так она сперва удивилась вроде: «Про девушек в парке?» А после сразу: «Да, это я». И после уже только да-да, нет-нет. А сама на меня зырк, зырк, типа не подслушиваю ли. А чего мне подслушивать, у меня своя поляна, я больше по спорту, по городским видам. Ну там паркур, роллеры и все такое. Чихать мне на маньяков. Он же только девками интересуется? Так что я в безопасности.
— Он сюда звонил?
— Ну да, на городской. Если бы на мобильный, она в коридор бы выскочила, чтоб никто не слышал. Больно надо кому! А тут провод, видите? Не отойдешь.
— А телефонный номер…
— Подумаешь, секрет! Вон в газете, где выходные данные, список номеров: приемная, технический отдел, репортеры. Это как раз тут. Да нам вечно всякие ненормальные звонят, то у них небо падает, то в Неве американская подводная лодка барражирует, то сотовые вышки всех зомбируют, ну это вообще классика.
— Гарик, когда Регина уходила…
— Так я ж говорю, после этого звонка она моментально подорвалась.
— Это понятно. Она не выглядела испуганной или расстроенной?
— Не! Скорее уж обрадовалась. Не испугалась точно. Старалась лицо равнодушное сделать, а глаза дово-ольные! Как же! Гений журналистского расследования Регина Андросян! Вот и влипла.
— То есть вы все-таки думаете, что звонил убийца?
— Да ничего я не думаю! — Гарик вдруг разозлился. — Это Регинка думала, что ей сейчас Красильщика на блюдечке поднесут. И она сразу станет знаменитая и все такое. Как в кино. А может, и не думала… Может, придуривалась. Может, она просто от этого своего… бойца решила отдохнуть.
Боец? Жених Андросян тебе не нравился, машинально отметила Арина. Почему? Ты сам к девушке клинья подбивал, а она тебя бортанула? Или только намеревался, а тут внезапно — жених? Но уточнять подробности внутреннего мира белобрысого Гарика она не стала.
— Допустим, вы правы, и Андросян просто загуляла от жениха. Но телефонный звонок, после которого она, как вы выражаетесь, подорвалась, все-таки был? Или нет?
— Ну… был.
— И что в этом контексте могла бы означать ее фраза про девушек в парке?
— Да откуда мне знать! Что вы пристали! Все, что знал, я вам выложил. Мне работать надо.
Арина положила перед ним визитку:
— Если еще что-то вспомните, позвоните, хорошо?
— Всенепременно, — буркнул тот и уткнулся в свой ноутбук.
Секретарша в приемной главного редактора, сам главный, бухгалтерша, дизайнеры-верстальщики…
Ни-чего. По большей части все, с кем Арина побеседовала, общались с Региной на уровне «привет, как дела, ничего сегодня погода». Одного из дизайнеров искренне огорчало существование Руслана:
— Я бы подкатил, а так чего зря время терять. Жалко, симпатичная и не из тех, кто считает, что парень им обязан все на свете обеспечить. Жалко.
Секретарша главного редактора отметила Регинину пунктуальность:
— На планерки не опаздывала, тем более не пропускала, не капризничала. Не то что некоторые: то встали не с той ноги, то у них творческий кризис. Кризис! От Андросян даже пивом никогда не пахло! Ну, в их профессиональных заморочках я не спец, это к Алексей Анатольичу, — она мотнула головой в сторону обитой потертым кожзамом двери, на которой красовалась соответствующая табличка.
Главный похвалил Регинин материал «про маньяка», подтвердив, что это была ее собственная идея, молодец девушка, отлично справилась.
— Вас совсем не беспокоит, что одна из ваших сотрудниц пропала? — довольно саркастически заметила Арина, довольная физиономия главного редактора ее раздражала.
— Это вы меня в черствости упрекаете? Или в чем похуже? Судьба Андросян меня беспокоит, разумеется. Но еще больше меня беспокоит судьба вверенного мне издания.
Ей-богу, он так и сказал — вверенного мне издания. И продолжал в том же духе:
— И это не только сегодня, это всегда. Пусть я выгляжу циничным журналюгой, но на наш следующий номер мы заказали тройной тираж! И договорились о возможности срочной допечатки. Потому что не играет никакой роли, совпадение ли пропажа Андросян сразу после выхода ее материала. Если совпадение, то очень для нас удачное.
— А если не совпадение?
— Тогда еще удачнее. С профессиональной точки зрения это бомба. Причем бомба наша собственная.
Арина едва удержалась, чтобы не спросить: а с человеческой точки зрения? Потому что уж она-то очень хорошо знала, что эти две точки зрения редко когда совпадают. Ну то есть по большому счету наверное да, а на уровне повседневных действий — не очень.
— Вы кому-то поручили уже продолжать расследование Андросян?
— Да какое там расследование! Материал отличный, но вы же его видели?
Она кивнула.
— Там же ничего нет, кроме провокационного заголовка и многозначительных домыслов. Зато какая подача! Кровь в жилах стынет! Так что нет, я никому не поручал ничего… продолжать. Нечего там продолжать, ничего такого она не накопала. А умению подать ничего как нечто — этому не научишь. Сам написал. Вон, можете макет поглядеть.
Газетный лист, сжатый до формата А4, выглядел странно мелким, как будто для муравьев печатали. Но портрет Регины Андросян с наложенным на него скандальным заголовком «Смерть играет в куклы» (но сам снимок был другой, отметила Арина) и сопровождавшая его «колонка главного редактора» буквально бросались в глаза.
Она пробежала глазами текст, озаглавленный «Смертельная игра Регины Андросян». Он был под стать как заголовку, так и исходным «Куклам». Все ни о чем, сплошные необоснованные предположения, но впечатление! Впечатление создавалось однозначное: журналистка была практически в полушаге от убийцы, и он, испуганный и разъяренный, разумеется, решил ее ликвидировать. Жалко птичку, хнык-хнык. Но мы, коллеги, подхватим и продолжим! Мама дорогая, неужели такое кто-то читает?! Но, если этот ушлый дядька заказал дополнительный тираж — наверняка читают, мысленно посетовала Арина. Что у людей в головах? Хуже было другое: автор довольно прозрачно намекал, что Регина разозлила не только маньяка, по следу которого она шла (угу, практически в затылок дышала!), но и правоохранительным органам, на чью некомпетентность (о нет, таких ужасных слов тут не было, но впечатление, впечатление!) она указала своим материалом. Читателю предоставлялось самому для себя решить, кто убрал отважную журналистку — маньяк, которого она должна была вот-вот поймать (точно-точно, сама-сама!), то ли обиженные «органы». И ведь действительно — ничего, ни единого слова напрямик, все скользко, обтекаемо, двусмысленно. Не придерешься.
— Внушительно, — констатировала она, глядя на… как бишь его? Алексей Анатольича почти с трепетом. — Вы действительно собираетесь перепечатать тот материал?
— Да, — веско ответил главред. — Так же, как первая публикация, разворотом. Мы такого никогда не делали, но ведь и случай уникальный.
— Вы что, впрямь думаете, что Регинины «Куклы» напугали маньяка? Или обидели моих коллег? Меня, в частности. И нам других забот нет, как ликвидировать наглую журналистку?
Алексей Анатольич усмехнулся:
— Да нет, конечно, я что, выгляжу идиотом, такое полагать? Но публике такое нравится.
— Публике… — задумчиво повторила Арина, чувствуя, что в этом слове есть что-то более важное, чем заботы второразрядного главреда о своей мало кому интересной газетке. Но смутное ощущение превращаться в мысль, увы, не пожелало. — Определить, откуда поступил в редакцию звонок, конечно, нет возможности?
— Звонок? А, вы про тот звонок, который непосредственно предшествовал ее исчезновению? Тут ее жених мне чуть голову не оторвал, в том числе и по этому поводу. Нет, увы. Определители номера в телефонах, конечно, есть, но по большей части там высвечивается пустота. Мне очень жаль, — он изобразил печальную, почти сокрушенную улыбку.
Жаль тебе, зло повторяла Арина, выходя из кабинета. Да ты, жук, рад будешь, если всех твоих журналистов на кусочки порежут — лишь бы тираж подрос!
Регина ни на мгновение не сомневалась, что ее спасут. Она ж не какая-нибудь… продавщица! Небось, весь Питер уже на ушах стоит: похитили журналистку, из-под пера которой вышел самый скандальный материал последней недели! Или даже года! Конечно, ее найдут! И заодно этого придурка поймают. Которого с чьей-то нелегкой руки тупо обозвали Красильщиком. Красильщик, подумать только! Ладно бы хоть Парикмахер (а еще лучше Стилист!), он же на головах у трупов какие-то дикие прически сооружает. Или Кукольник… Просто чтоб напомнить про ее заголовок «Смерть играет в куклы». Да, Кукольник — неплохо. Пока сойдет. Потом, может, что-то получше придумается. Надо, чтобы прозвище было броское, и в заголовках чтоб хорошо смотрелось. И чтоб звучало звонко. Когда его поймают, ей же придется давать интервью, ведь его поймают, как ни крути, благодаря ей!
Вот только пить хотелось — ужасно. Он что, забыл про нее? Придурок!
Она только читала да в кино видела — правда, много-много раз — как кто-нибудь, гордо ухмыльнувшись, сгибает булавку и после минутной манипуляции замок — хоть навесной, хоть врезной — послушно открывается. Сама она ничего такого, разумеется, не умела и, по правде говоря, не верила, что такое возможно. Да и булавки у нее не было.
Но в волосах была шпилька. Точнее, комбинация шпильки и заколки.
И Регина упрямо ковыряла замочную скважину. Она даже не была уверена, что впадинка, которую нащупывали пальцы, именно скважина. У тех замков, на которые она обращала внимание (очень и очень нечасто, надо признать), скважина располагалась спереди, посередине под верхней дужкой. Но у этого замка оба «квадратика» были гладкие, а «скважина» была на торце, с обратной стороны от верхней дужки.
Но сидеть просто так и ждать, когда кто-нибудь придет тебя спасти? Просто сидеть пялясь в темноту? Мало того что скучно, но ведь глупо! Потом, когда спасут, все же будут спрашивать — как «это» было? И что она расскажет? И, главное, что напишет в эксклюзивных воспоминаниях «Я и Кукольник». Газеты и журналы передерутся за них! Да что там газеты и журналы — издательства в очередь выстроятся! Потому что такая книжка — это же бомба! И деньги, и известность… Но рассказа о тупом сидении возле кирпичной стены на книжку точно не хватит, даже если описание подвала сильно разбавить длинными описаниями собственных чувств. Чувства — хорошо, но должно быть и действие, иначе никакой драматургии.
И она ковыряла и ковыряла эту чертову «скважину» острым концом своей шпильки. Попадала по пальцам, шипела от боли, пыталась нацедить в пересохший рот и горло хоть микроскопическую капельку слюны, проваливалась в рваный сон, больше похожий на температурный бред — и опять ковыряла, и дергала за дужку, и опять проваливалась в забытье…
И замок наконец звякнул! Правду писали и в кино показывали!
Ай да Регинка, ай да молодец!
В какой-то книжке она читала — а может, в кино видела, неважно — как посреди такого же подземелья, где какой-то злодей держал своих пленных, была здоровенная яма. Что если и тут? Не хватало еще грохнуться куда-нибудь!
Поэтому обходить свою темницу (хорошее слово, надо запоминать синонимы: подвал, темница, подземелье) Регина начала по стеночке. Стены были кирпичные, наверное, неправильно называть это помещение подземельем? Подземелье — это ведь что-то средневековое? Но, с другой стороны, раз под землей — значит, подземелье? Почему, кстати, она решила, что находится под землей? Потому что наверху, как ни конопать щели, такой темноты быть не может. Ладно, пусть будет подземелье.
Ага, а вот, кажется, и дверь. Заперта, конечно, но придурок же придет. Он же должен принести пленнице попить-поесть? Или хотя бы должен прийти, чтобы ее убить! Придет, откроет дверь, шагнет внутрь, а она…
Она затаила дыхание: за шершавыми досками слышались шаги. Странные, словно под ногами у идущего было что-то железное. Или, к примеру, это Кукольник в железных башмаках…
Ах, какая история в итоге получится, пальчики оближешь! Какая она молодец! Теперь главное, чтобы он не услышал… тихонько… по самому краешку… проскользнуть в дверь… ступеньки… все-таки подземелье…
Стараясь ступать как можно беззвучнее, она забыла посчитать ступеньки. Ладно, это и после можно будет. Но посчитать непременно, в тексте должно быть как можно больше «жизненных» деталей.
Голова уперлась во что-то твердое. Ну да, раз подземелье, значит, над лестницей должен быть люк. Тяжелый, зараза! Ну-ка, поднажми, Регинка! Давай, как радистка Кэт в сериале про Штирлица! У нее еще и младенцы на руках были, а у тебя руки свободны, давай, жми!
Когда люк открылся — без малейшего скрипа или лязга, удивительно! — она даже зажмурилась от ударившего в глаза света. Хотя на самом деле тут, наверху, было почти темно. Но, оказывается, между «почти темно» и «совсем темно» разница колоссальная! В «почти темно» можно различить окружающие предметы. Например, тот, что почти прямо перед тобой, в нескольких метрах — восхитительно белое, невыносимо притягательное пятно! Эмалированная раковина! И над ней крючком торчал из стены кран!
Она кинулась к вожделенному источнику влаги, забыв о грядущей славе, о том, что нужно запоминать «жизненные» детали, о том, что где-то там за спиной остался похититель (Красильщик, Кукольник, сейчас это было неважно), только молясь — пусть кран работает!
Струя, вырвавшаяся из блестящего (латунного, кажется, это называется) жерла была почти ледяной. И такой вкусной, что Регина едва не потеряла сознание от восторга. Господи, какое счастье! Пересохшее горло вздрагивало и молило — еще, еще, еще!
На лестничной площадке, на пролет ниже двери, за которой располагалась редакция «Вестника», стоял долговязый парень в мешковатых штанах, усеянных многочисленными карманами, и такой же куртке. Баскетболист, что ли, подумала Арина и только тут заметила, что на ногах у парня ролики. Из-за этого он был почти великаном. Аринин взгляд утыкался ему в нагрудный карман куртки с черно-желтой нашивкой «shark». Акула.
— Простите, вы ведь из полиции? — робко улыбнулся парень, обнажив мелкие, очень белые, вполне акульи зубы.
— Я следователь.
— Да это все равно. Вы из-за Регины приехали?
— А вам что-то известно?
— Н-не знаю. Но, кажется, я последний, кто с ней разговаривал.
— Вы?
— Ну да. Я курьер редакционный, сейчас удостоверение покажу, — парень похлопал по карманам, но безуспешно.
— Да не надо удостоверения, — остановила его Арина. — Просто расскажите.
— Ну… позавчера я сюда покурить вышел, в редакции нельзя, тут вообще-то тоже вроде бы нельзя, — он мотнул головой в сторону красного знака с перечеркнутой сигаретой над благоухающей окурками урной. — Но все тут дымят. И как раз Регина вышла. И со мной встала перекурить. И такая, знаете, ну как будто в лотерею выиграла. Ну я типа пошутил, премию, что ли, выписали, а она: может, и будет премия, только не наши копейки нищебродские, а нормальная. Мне, говорит, Тошка, это я, меня Харитоном зовут, мне, говорит, сейчас такое сказали, такое! Если подтвердится, это будет бомба!
— И что дальше?
— Да ничего. Покурили, я внутрь пошел, а она по лестнице вниз побежала.
— И никаких подробностей? Что ей «такое» сообщили?
Харитон-Тошка помотал головой.
— Только я почему-то подумал, что это как-то с ее последним материалом связано. Ну про маньяка, где следствие в тупике… Ой, извините.
— Да ничего. На нас постоянно всех собак вешают, мы привыкли. Значит, вам показалось, что Регина получила какую-то информацию про этого маньяка?
— Ну… да. Только не получила, а собиралась.
— Может быть, она все-таки что-то такое сказала?
— Нет… Не помню. Ну а про что еще? Она сказала «это будет бомба». Про что еще?
И этот про «бомбу»! Они тут все сумасшедшие, что ли?
— Ладно, спасибо. Вот возьмите, вдруг что-то вспомните все-таки, — Арина протянула ему визитку и двинулась вниз по лестнице.
На следующей площадке зачем-то обернулась — и наткнулась на взгляд Харитона. Внимательный, сосредоточенный. Как будто парень Арину… изучал. Или оценивал. Вдобавок еще делал пометки в неизвестно откуда взявшемся блокноте. Впрочем, почему неизвестно — вон у него сколько карманов. Дюжину блокнотов можно рассовать. И сотню ручек. Ручку курьер держал странно — почти вертикально, и писал в блокноте, не глядя на страницу. Глаза же его были устремлены на Арину.
Она даже хотела вернуться, спросить — в чем дело? Но почему-то смутилась, отвела взгляд. Мало ли что он там черкает — может, галочки в списке дел ставит. А «изучающий» взгляд ей просто померещился. Наверняка померещился.
И она опять зашагала вниз. Каждый шаг, каждая ступенька отзывались внутри, как тиканье невидимых часов.
Если Регина — очередная жертва, значит, она еще жива! Но надолго ли?
Шаг — еще минус секунда. И еще… Вот уже минус минута, а потом будет минус час, минус два, минус день… Время, время… Если бы можно было приостановить стрелки часов. Поставить на паузу, как фильм на компьютерном мониторе…
Где ты, Регина? Успею ли я тебя найти? Найти живой… Спасти…
Внизу было тихо. Так тихо, как бывало, только когда все заканчивалось и пора было продолжать работу. Но ведь даже трех суток еще не прошло! Как же так?! Она должна была умереть еще совсем не скоро!
Свет фонарика уперся в стену, задрожал, взблескивая на лежащей небольшой грудой цепи.
Цепь. Стена. Пол.
И больше ничего.
Никого. Никого!
Но… как?
Никакому силачу не хватило бы сил разорвать эту цепь или сломать замок, которым застегивался ремень. Даже самому сильному силачу! Тем более — хрупкой девушке, вдобавок ослабевшей. Но замок лежал рядом с поблескивавшей ехидно цепью и дужка его была поднята!
Между замком и цепью фонарик высветил еще что-то — словно кусочек проволоки. Шпилька! Господи, шпилька! У нее в волосах, в хитро заплетенной и закрученной узлом косе была шпилька!
Господи, как глупо! Как можно было об этом не подумать!
Опять, опять, опять провал!
— Успокойся, ничего еще не испорчено, — голос матери прозвучал непривычно мягко. — Она сумела открыть замок и проскользнула за твоей спиной наверх. Но дальше ей деваться некуда. Иди. Ты справишься.
Лестница гудела под ногами, как басовые литавры — бом-м-м, бом-м-м, бом-м-м! Надо будет это использовать… после. Когда все увидят, когда они начнут слышать!
Сверху доносились еще какие-то звуки — тихие и мелодичные. Как будто плеск воды. Ну конечно! Проскользнув по лестнице, первое, что она должна была увидеть — кран в углу!
Бутылка со снотворным — нет, не хлороформ, гораздо лучше, только название все время вылетает из головы — бутылка в ящике. Удастся ли ее вытащить? Или придется действовать как-то по-другому? Но — как? Ничего, ничего. Мать сказала «ты справишься». Разве можно обмануть ее ожидания?
Нужно справиться. Нужно выглянуть из люка очень, очень тихо — так, чтобы та, что сумела сбежать, не заметила. Нет, она не сумела сбежать, пока она всего лишь сумела освободиться. Но если она не заметит, она не успеет ничего предпринять! Она сейчас просто не в силах оторваться от крана, из которого льется вода!
Та, которая сумела освободиться, лежала на полу возле раковины, в которую гулко хлестала вода — и не двигалась.
Она даже не дышала.
Бутылку со снотворным удалось достать без проблем. Но она не понадобилась.
— Вот видишь, как удачно вышло! — голос звучал так, словно мать улыбалась. — Она не случайно попалась тебе на глаза. Она действительно пришла к тебе сама. Она особенная. Ничего не испорчено, наоборот. Она подсказала тебе, как справиться с последними, как проводить их одновременно. Видишь, как просто? Скажи ей спасибо и сделай все, что нужно. Нежно, бережно. Она это заслужила. И она заслужила легкую смерть.
«Спасибо» прошелестело так тихо, что за шумом льющейся воды его было совсем не слышно.
Да, мама, и тебе спасибо. Ты всегда помогала — и сейчас помогла.
Пора было приниматься за работу.
— Оляля! Что это у нас тут такое? Любопытно, любопытно…
Распростертое на секционном столе тело выглядело как будто серым. Не то из-за безжалостного морговского освещения, не то из-за плохо отмытой краски. Скорее все-таки второе — не первый раз Арина на вскрытии, и никогда раньше ей трупы серыми не казались. Синеватыми — да, обычное дело. Но серыми?
К собственно аутопсии Данетотыч еще не приступил, только примеривался, осматривал, ощупывал, чуть ли не обнюхивал останки отважной журналистки Регины Андросян. Что он там такое любопытное обнаружил? Ладно, сам скажет.
— Мстислав Евстигнеевич, а…
— Вершина! — перебил тот. — Мы с тобой уже сколько лет плечом к плечу? Ладно, стесняешься меня Даннетотычем называть, хоть Федотычем зови, чего язык ломать?
— Ну…
— Баранки гну. Чего спросить хотела?
— Ни этот, ни предыдущие трупы не воняли. Это из-за краски скорость разложения снижена? Или что-то не так с определением времени смерти? Обезвоживание может влиять на скорость разложения тела?
— Эй, ты на меня давай не наезжай. Время смерти ей, вишь, неточное. Я ж его не по одному параметру определяю. Тут и остывание, и ригор мортис — у всех на пике, заметь — и…
Он вдруг замолчал, потом проговорил уже совсем другим тоном — не сердитым, а, пожалуй, задумчивым:
— Краска действительно должна замедлять разложение. Потому что аэробные процессы — это один коленкор, а анаэробные — совсем даже другой. Знаешь историю про Золотого мальчика?
— Когда какой-то средневековый герцог для пущей торжественности пира малыша золотой краской покрыл — чтоб Купидона изображал? Все поахали, а после про мальчишку забыли. И он умер. Не то от переохлаждения, не то от гипоксии.
— Вот-вот. Кожное дыхание — это вам не фунт изюма. И с мертвым телом — та же история. Процессы-то все равно в нем идут, хоть и другие. А краска перекрывает кожные поры, не пускает в тело кислород, разложение замедляется. Это раз. Потом, думаю, он все это в каком-то подвале проделывал. Причем не в котельной, а там, где воздух достаточно прохладный. Но вопрос ты спросила интересный. Как влияет обезвоживание на скорость посмертных изменений. Так-то ясно, что в сторону замедления, тела тех, кто умер голодной смертью тому пример. Но надо посмотреть на нюансы. Гм, гм. Не наваять ли мне какую-никакую статеечку в какой-нибудь умненький журнальчик? Случай-то уникальный, что и говорить. Вот только не гляди на меня с такой странной надеждой! Про время смерти я тебя не обманываю, у всех примерно сутки до обнаружения. Плюс-минус, конечно. Скорее плюс, чем минус. А ты чего это вдруг? Или у тебя кандидат появился? Да еще с потенциальным алиби. Ну-ка, ну-ка, открой сердечко старому танатологу, — он завершил свою специфическую шуточку чем-то средним между смехом и кашлем.
— Да нет, Федотыч, с кандидатами пока напряженка. Просто обратила внимание на запах, на его отсутствие, точнее. Прохладный подвал, значит? А что там такое… ну вы сказали «любопытно».
— Сама погляди. Иди, иди, не бойся, не рванет… Хотя кто его знает, — добавил он после секундной паузы.
Про «рванет», это была отдельная, крайне дурнопахнущая история. Арина в первый раз в жизни присутствовала на аутопсии сильно несвежего трупа. Не настолько старого, чтобы превратиться в «кашу», но одежки на нем уже явственно потрескивали — словно покойник после смерти изрядно потолстел. Как, собственно, оно и бывает: гнилостные газы, скапливаясь во внутренних полостях и прямо под кожей, сильно раздувают тело. Потом что-то где-то лопается — и раздутый бочонок оседает, возвращаясь приблизительно к своим «человеческим» размерам. У Арины тогда отсутствие опыта замещалось горячим стремлением побыстрее этого самого опыта набраться — то есть она совала нос всюду, куда было можно.
И куда, как выяснилось, нельзя — тоже. Коллега Данетотыча, опасаясь, что созревший труп «рванет» прямо в спецфургоне, проткнул брюшную полость — и Арина получила «благоуханный» фонтан прямо в лицо.
Ее потом еще и утешали — дескать, повезло, никакой заразы, которой в полежавшем трупе навалом, не подцепила, даже глаза не воспалились. А запах — ну что запах? Отмоется, сойдет. «Сходило», помнится, долго, она даже подстриглась наголо — волосы, как ни мой, воняли нестерпимо.
И сейчас предусмотрительно отшагнула назад. Но шею все-таки тянула, неисправимая.
Скальпель двигался по серой коже так нежно, словно Данетотыч боялся, что его «пациентке» будет больно.
— Куда смотреть?
— Видишь, как желудок выпирает? Ну-ка мы его осторожненько… самым кончиком… или все-таки отсос взять…
Но на «операционное поле» уже что-то полилось — бесцветное и вопреки ожиданиям совсем не вонючее.
— Что это?
— Вода, Арина Марковна. Чистейшая… нет, про чистейшая не скажу, надо проверить, но похоже на то.
— Но как же… — растерялась она. — Ведь предыдущие умирали от обезвоживания?
— А у этой, можешь поглядеть, инфаркт миокарда. Обширный такой, прямо по учебнику, хоть сейчас в анатомический театр. Сейчас ребрышки поднимем, будет лучше видно.
— Но по всем прочим признакам эта жертва из той же серии!
— Я и не говорил, что не из той же. Обезвоживание не такое сильное, как у предыдущих, то есть она могла прожить еще сколько-то. И на пояснице, кстати, такие же почти невидимые следочки — каким-то ремнем он их, что ли, привязывает?
— Однако умерла она при этом от инфаркта?
— Так точно, госпожа следователь.
— И откуда в желудке вода, если тело обезвожено?
— Оттуда же, откуда и инфаркт. Суток двое, двое с половиной девушка капли во рту не имела, потом выпила сразу… ну так, навскидку литра полтора, а то и два. Причем вода с высокой степенью вероятности была холодная. И вот тебе результат, — он ткнул кончиком скальпеля куда-то внутрь разверстой грудной клетки, должно быть, в сердце. — Слышала, небось, что после голодания нельзя сразу наедаться? С питьем та же петрушка.
— Он что, сменил модус операнди?
— Ты следователь, ты и выясняй. Лично я вижу два варианта. Либо жертва каким-то образом добралась до источника воды — и пала, прости за жестокий каламбур, жертвой собственного неукротимого желания. Либо он почему-то решил ее напоить. К примеру, чтобы подольше не умирала. Может, она ему понравилась.
В комитет Арина вернулась уже под вечер.
Хотела прошмыгнуть тихонечко к себе, поскулить, побить кулаком в стену — да что же это такое!
Но в коридоре ее поджидал Чайник.
— Ты где гуляешь?
— В морге.
— И что?
— Все то же самое, — говорить про небольшие вариации в виде,,, Арина не стала.
Чайник недовольно дернул бровью:
— Работай, Вершина! За смерть журналистки нас на вилы поднимут, ты это понимаешь?
Погибшую Арине и самой было жалко, но что это за принцип: за смерть журналистки — на вилы? А обычных девушек — цветочниц, клерков, официанток — получается, можно убивать? То есть тоже нельзя, но такого шума не будет. Все равны, но некоторые равнее. Так, да? Хуже всего, что Чайник был прав: все эти как бы журналисты и не пойми куда блогеры за равенство перед законом ратуют лишь на словах. И эта начальническая правота была невыносима. Поэтому ответила Арина почти зло:
— Мне надо было к ней персональную охрану приставить?
Начальник, как ни странно, в бутылку не полез, ничего в духе «ты как с руководством разговариваешь?» не произнес и про субординацию вообще не поминал. Наоборот, вздохнул:
— Иди работай. И дай уже хоть какой-нибудь результат!
— Да, Петр Ильич, я понимаю.
— Понимает она! — донеслось уже в спину.
Но даже это прозвучало механически, без должного возмущения.
Нет, все-таки быть начальником — это ужасный ужас. Вроде и власть у тебя — для кого-то это бывает важно — но ведь и клюют все кому не лень.
Фанни, Доменика, Ольга, Регина…
Арина повторяла эту последовательность уже в миллионный, кажется, раз — но ослепительная вспышка озарения (сатори, инсайта, хоть горшком обзови) все никак не желала вспыхивать посреди меланхолически темного мозга.
Черт! Ну должна же быть в этом перечне хоть какая-то закономерность!
Должна, да.
Регина… Регина мешала. Прочие жертвы, вне всякого сомнения, были выбраны пресловутым «методом случайного тыка». Ничего общего — кроме телесной, как бы это помягче выразиться, субтильности — между ними не было. Ну вот еще, пожалуй: среди них не было ни негритянок, ни китаянок, ни индианок. Но критерий ли это? Имитатор предпочитает дам европеоидного типа или все проще: в Питере, даже с учетом гастарбайтеров и студентов, этот самый европеоидный тип преобладает статистически?
Нет, все это — категорически «не то». А что — «то»?
Кстати, как Он их отыскивает? Если бы не Ольга Тимохина, можно было бы предположить, что дело — в необычных именах. Но — Ольга? Куда уж обычнее.
На всякий случай Арина полезла листать соцсети.
Доменика и Регина посещали один и тот же фитнес-клуб. Можно ли считать это связью? Вряд ли. Клуб был одним подразделений довольно обширной спортивной корпорации, девушки посещали разные его филиалы… нет, не то.
Фанни и Доменика входили в одну и ту же «вконтактную» группу, объединявшую любительниц (а может, и любителей) вышивания крестиком.
Ольга и Регина были поклонницами… ой, кто это? Это еще и поет?
Арина прыснула.
Тасовать пасьянс хобби и пристрастий можно было бесконечно: собаки, рэп, «Игра престолов», лечебное голодание… нет, это бессмысленно. Что-то объединяло двоих из четверки, кое-что даже троих. И ничего — всех.
Ничего, кроме смерти.
Фанни, Доменика, Ольгя, Регина…
Регина…
Регина не могла быть выбрана случайно. Не бывает таких совпадений.
Но, в то же время, о деле «красильщика» писали многие…
Регина…
Любопытно — убийца забирает одежду жертв как сувенир — или, точнее, трофей — или же раздевает их чисто функционально: потому что в его представлениях мертвое тело исполняет некую роль и для наилучшего ее исполнения оно, тело, должно быть обнаженным. Вопрос, однако.
По краске и прическам судя, скорее всего второе.
Куклы. Марионетки. Шахматные фигурки.
Да еще и этот странный способ умерщвления.
Арина не могла припомнить чего-то подобного. Чтобы кто-то убивал, лишая доступа к воде?
Чем руководствуется «наш» убийца?
Нравится ему наблюдать длящиеся мучения жертв или акт более… энергичного убийства ему просто не по силам? Оставить жертву без воды — это сложно, это требует времени, внимания, возможности контролировать «процесс». Если мертвые тела — марионетки, почему не отравление, не выстрел, не нож, не, в конце концов, простой удар по голове? Ведь все это — быстрее. Допустим, добыть яд или пистолет — это определенные сложности. Но камень или мешок с песком, чтобы разбить голову, или нож — доступнее некуда.
Почему же не? Он не переносит вида крови?
И — он ли? Может, как раз — она? Кто та девушка, что выманивала жертв? Или их двое?
Фанни, Доменика, Ольга и Регина.
Или правильнее: Фанни, Домника, Ляля и Регина?
Это было похоже на считалочку. Или даже на веселую танцевальную песенку. Два прихлопа, три притопа, Фанни-Фанни, Доменика, Ляля и Регина…
Господи!
Арина ахнула. Догадка не то что озарила — обожгла мозг. Неужели все так просто? И никакой он, разумеется, не Красильщик — теперь, наконец, ясно: что же он «имитирует».
Или она ошибается?
Недолгие раскопки в собственной памяти, а затем и в гугле результата, впрочем, не дали. Ну да, что-то похожее попадалось, но чтобы полное совпадение — нет. Нигде, ничего и ни разу.
Хотя что там тот гугл! Тут нужна консультация настоящего специалиста!
— Девушка, вы куда? Документик ваш предъявите, — остановил Арину сонный полноватый охранник. Линялая камуфляжная куртка плотно обтягивала нависающий над поясом таких же линялых брюк животик. Напарник, такой же вялый и пузатый, сидел, вольготно развалясь и прикрыв глаза, на скамье в дальнем углу холла. Не то спал, не то медитировал, не то переживал последствия «вчерашнего», судя по испещренному красными прожилками носу и общей помятости физиономии.
В другое время Арине, может, польстило бы, что ее приняли за студентку — а то и за абитуриентку — но сейчас было не до того, ее гнал азарт. Она ткнула мужику служебное удостоверение, сухо бросив:
— В приемную комиссию.
Откуда на язык выпрыгнула эта приемная комиссия? Арина и сама толком не знала, кто именно ей нужен — кто-нибудь, кто «понимает» в музыке. И не просто понимает, а как следует. «Просто» она и сама понимала, но этого оказалось недостаточно.
Удостоверение охранника явно впечатлило.
— Так это… — как будто растерялся он. — Экзамены-то кончились уже. А чего случилось-то?
— Неважно, — ответила Арина сразу на обе фразы. — Мне и деканата хватит.
— Какого? — не унимался охранник.
Черт! И в самом деле — у каждого факультета свой деканат, то есть… семь, что ли, штук.
Сошлись на музыковедческом.
Но, скользнув мимо пропустившего ее наконец пузана в лабиринт старинных коридоров, Арина тут же забыла о музыковедческом факультете. Ей, в сущности, годился любой.
В просторных гулких коридорах пахло паркетной мастикой и канифолью. Дежавю. Арине даже показалось, что она слышит откуда-то мелодию бетховенского «Сурка». Вот уж бред. Откуда здесь, в консерватории, «Сурок», которого играют в первом классе музыкальной школы. Арина играла. Мама убедила себя в том, что из Арины получится Великая Пианистка. Собственно, спецы, к которым ее — пятилетнюю-семилетнюю-десятилетнюю — водили на прослушивание, к маминым мечтам относились весьма благосклонно, признавая, что «из девочки будет толк». Ай, ладно, чего теперь вспоминать! Чудо, что удалось тогда от мамы отбиться. Зато польза. Если б не тогдашние вечные экзерсисы, может, Арина сейчас и не сообразила бы, что напоминают ей выкрашенные в черное тела жертв на парковых скамейках.
Ноты!
Они изображали ноты!
Потому и имена такие… небанальные. Фа, до, ля, ре… господи, кто следующая?
И ведь каждая из жертв на работе носила бейдж со своим именем! Почти каждая. Продавщица, банковский клерк и официантка. С журналисткой дело чуть по-другому, но ее имя — вот оно, в газете. Регина. Если Арина вычислила связь правильно, то когда Андросян публиковала свой скандальный опус про следственный тупик, убийце как раз нужна была какая-нибудь Регина! Или Рената, к примеру. На «ре» мало женских имен.
А она догадалась правильно!
Еще и эти дикие прически — зализанные вверх, залитые до черноты лаком волосы. Это же флажки, обозначающие длительность ноты! Просто торчащая вверх «палка» — четвертушка. «Палка», снабженная идущим сверху вниз полукруглым локоном — восьмушка…
И ведь у всех скамеек, на которые «красильщик» усаживал тела, спинки состояли из пяти брусьев — как пять линеек нотного стана! Почему Арина сама на это внимания не обратила?
Киреев вон заметил — и не ошибся. Пусть господин Мироненко, их изготовляющий, и ни при чем, зато сами скамейки очень даже «при чем».
Да, «нотная» версия выглядела очень, очень перспективно.
Правда, несмотря на Аринино музыкальное прошлое, получившийся кусочек мелодии ничего ей не напоминал. Нет, не потому что нот было слишком мало, четыре ноты — вполне достаточно, чтобы опознать известную мелодию. Знаменитое начало бетховенской Пятой симфонии — «так судьба стучится в дверь» — это как раз четыре ноты, и поди не узнай.
Будь это начало — или, скажем, припев — какого-нибудь современного шлягера, искомая последовательность наверняка нашлась бы в гугле. Но — увы.
А если, подумала она вдруг, прислушиваясь к доносящейся откуда-то музыке, если эти четыре ноты — вообще не начало?
Нет, тогда вовсе никакого смысла.
Музыка доносилась, кажется, отовсюду сразу. Не «Сурок», конечно, все-таки консерватория, не музыкальная школа, но что именно играли — не разобрать, звуки едва слышны. Может, и вовсе мерещится, просто место тут такое. Музыкальное.
Арина осторожно потянула за торчащую из массивной (дубовой, должно быть) двери блестящую бронзовую ручку. А может, не бронзовую, но все равно внушительную, даже по виду старинную. Как и тяжелая дверь. На двери — табличка. Черное стекло с золотыми буквами: «Класс профессора М.М. Тома».
Класс оказался небольшим и темноватым — первый этаж, окна заслоняют буйные кусты не то сирени, не то боярышника — но очень почему-то уютным. В углу — стол, по стенам — несколько стульев, слева от двери два высоких узких шкафа. Дальше — до самого окна — царил рояль. На вертящемся черном табурете — Арина мотнула головой, борясь с непреходящим дежавю — немного боком сидел и наигрывал что-то негромко толстячок с поблескивающей лысиной. Должно быть, сам профессор Том М.М., решила Арина, отметив, что Том-М-М звучит довольно забавно, вроде удара колотушкой по литаврам: том-м-м.
— Проходите, деточка, — дружелюбно пригласил тот, оторвав от клавиш детски пухлые, под стать всему облику, совсем не «фортепианные» руки. — Вы на консультацию? Что-то я вас не помню.
— На консультацию, — признала Арина. — Только я не студентка.
— На будущий год поступать намереваетесь? Да вы не бойтесь, проходите. Решили уже сейчас разведать, как говорится, что и как? Похвально, похвально. Только я все равно вас не помню, а всех выпускников вроде бы видел, и не раз. Вы записывались? — он потянул с рояльной крышки бумагу с какими-то каракулями. — Фамилия? Или вы приезжая? Откуда? У кого занимались?
Да что ж это такое, и этот ее за девчонку принимает. Впрочем, это даже забавно.
— Простите, — улыбнулась Арина. — Я не имею отношения к музыке. Но мне действительно нужна консультация. Я из следственного комитета, — она продемонстрировала удостоверение.
— Вот как? — он словно бы и не удивился. Как будто каждый день к профессорам консерватории являются за консультацией господа следователи.
— А вы профессор Том? — уточнила зачем-то Арина.
— А вам именно к профессору Тома? — он произнес фамилию с ударением на последнее «а».
— Да нет, мне просто кто-нибудь, кто в музыке как у себя дома.
— Ну, деточка, как у себя дома в музыке разве что Аполлон, но вам, как я понимаю, что-то более практическое требуется. Впрочем, не обращайте внимания, это я так, философствую, — пухлая его ручка пробежалась по клавиатуре в стремительном пассаже, Арине показалось, что пальцы на мгновение стали в полтора раза длиннее, иначе как смешной толстячок мог бы взять чуть не полторы октавы. — Что же до вашего вопроса, — он почему-то вдруг развеселился, — то нет, я не профессор Тома, — он опять подчеркнул ударное «а».
Фу, как неудобно, подумала Арина, а я-то решила, что раз «профессора Тома», значит, сам профессор должен быть Том. А он, видите ли, Тома. Французы, что ли, в предках?
— Простите… — пробормотала она.
— Да не за что, что вы, деточка! Может, и я вам сгожусь. Я, собственно, тоже профессор, только Васильев. Антон Павлович. Так что же следственному комитету понадобилось от наших скромных познаний?
— Можно? — Арина мотнула головой в сторону рояля.
— Пожалуйста-пожалуйста, — он, ничуть не удивившись, вскочил с табурета и гостеприимно повел рукой.
Садиться, впрочем, Арина, разумеется, не стала — не из-за четырех же нот.
Протянула руку, как можно тщательнее проиграла составленную из имен последовательность — фа, до, ля, ре, — стараясь выдерживать длительности (если странные прически обозначали именно нотные флажки).
— Не могу опознать произведение. Может быть, вы поможете?
— Можно еще раз? — попросил Антон Павлович.
Арина повторила.
Профессор нахмурился, пожевал губами:
— Именно с такими длительностями?
Она кивнула, подумав, что если уж считать тела жертв нотами, то их дикие прически не могут означать ничего другого, кроме как обозначающий длительность флажок. Поэтому — да, именно с такими длительностями.
— Знаете, вот так сразу что-то ничего и не приходит в голову. Это должно быть известное произведение, я правильно понимаю?
Арина пожала плечами:
— Не знаю. Может быть, и нет. Но, безусловно, это произведение чем-то очень значимо — и именно в музыкальном смысле — для… — она замялась. — Для одного из фигурантов одного из расследуемых сейчас дел, — выразилась она максимально обтекаемо.
Конечно, был риск, что дружелюбный толстячок догадается, о каком именно деле идет речь. Но, если подумать, ну и что, даже если? Хотя сомнительно, чтобы догадался: о «деле Красильщика» писали не много. Ведущие СМИ удалось «попридержать», «желтым» же изданиям просто перекрыли доступ к информации. Даже «Питерский вестник», старательно выжимающий все что можно из своего «особого» положения, публиковал в виде «откровений» лишь бессодержательные домыслы. О прочих и говорить не стоило. Да и вряд ли этот профессор читает желтую прессу или следит за фантазиями сетевых блогеров. Связь же «Красильщика» с музыкой пришла пока в голову, кажется, одной только Арине.
Тяжелая дверь класса распахнулась, и на пороге явилась яркая стройная брюнетка в красном брючном костюме. Арине некстати вспомнился вычитанный где-то совет модного стилиста: если в вашем гардеробе есть красный брючный костюм. вы можете быть уверены, что готовы к любым неожиданностям.
Этой брюнетке, с ее блестящими, высоко поднятыми волосами, открывающими высокую шею, для уверенности не были нужны никакие дополнительные подтверждения. И красный цвет костюма не притворялся ни рубином, ни клюквенным ликером, ни какой-нибудь «благородно тусклой» марсалой — он открыто и честно полыхал алым. На вид даме было не больше тридцати. Сколько на самом деле, Арина думать не стала. Да хоть шестьдесят! Для таких женщин возраст не имеет значения.
— Мирра Михайловна! — радостно всплеснул руками Антон Павлович и, повернувшись к Арине, добавил. — Вот это и есть профессор Тома! Наша очаровательная Мирра Михайловна, самый молодой профессор, краса и гордость…
— Ай, брось, Антон Палыч! — отмахнулась краса и гордость. — Что это у вас тут? Я кому-то понадобилась?
— Да не именно ты, но вот, гости из следственного комитета хотят…
— Сыщики? — Мирра Михайловна вздернула недоуменно бровь. — У нас что-то случилось? Опять в общежитии мальчишки набедокурили?
— Мирра Михайловна у нас замдекана по работе со студентами, — гордо сообщил профессор Васильев Арине, словно это была его личная заслуга. — Нет, Мирра Михайловна, твои подопечные вроде пока ничего не начудили. Арина — из следственного комитета, им требуется музыкальная консультация.
— Музыкальная? Следственному комитету?
Не дожидаясь приглашения, Арина проиграла странную свою мелодию еще раз:
— Что это за произведение?
Брюнетка покачала головой:
— Нет… хотя… знаете, что-то такое, кажется… погодите, — она нахмурилась, потянулась к клавишам, проиграла мотив. — Да, точно. Это на приемных экзаменах было, точнее, на прослушивании по композиции. Антон Палыч, ты-то почему не узнал? Ты же вместе со мной в комиссии сидел, разве нет?
Васильев усмехнулся:
— Ты вспомни, сколько там было этих юных дарований. Мы же все менялись, иначе никаких сил бы не хватило. Скорее всего, я просто этого не слышал.
— Может быть, может быть, — согласилась Мирра Михайловна, задумчиво проигрывая четыре ноты — и еще раз, и еще.
— А вы помните, кто именно играл… вот это? — с робкой надеждой поинтересовалась Арина, боясь, что услышит что-то вроде: мы же музыканты, мы музыку запоминаем, а люди так, приложение к ней.
Но профессорша улыбнулась:
— Помню, конечно. Мальчик такой… невзрачный. Ничего особенного. И играл бледненько, и опус представил пресненький. Хотя и с претензиями. То есть на вид ярко, эффектно, а по сути пенопласт без цвета, вкуса и запаха. Знаете, как бывает: а понарисую-ка я все поперек, то-то все ахнут. Введу в партитуру вместо тромбона звуки автомобильных тормозов, к примеру. Или сыграю на рояле локтем. Среди юных дарований таких любителей пооригинальничать каждый второй. Хотя, — она улыбнулась, — никаких открытий в этом нет, все это уже было. Моцарт в одной из своих пьес использовал нос — потому что ему очень нужны были ноты посередине клавиатуры, когда и левая и правая рука заняты. Только Моцарт не пытался все это выдать за новое направление в музыке или что-нибудь в этом роде. Просто именно для этой мелодии ему понадобилось — я сказала бы даже пришлось — использовать нос. Сперва мысль — мелодия то есть, потом — реализация. И автомобильные клаксоны — не новость, и полная тишина вместо звуков — тоже.
— Я недавно ехала по вечернему Питеру, и мне вдруг показалось, что все эти огни — это же симфонический оркестр! Разноцветные окна — группа струнных, фары и габариты — духовые… только с витринами не понятно… Ох, простите, я вас перебила.
— Ничего-ничего, — ослепительно, но в то же время очень дружелюбно улыбнулась Мирра Михайловна. — Отличный пример. Будь вы музыкантом, вы, быть может, написали «Симфонию ночного города». И кто знает, какие инструменты вы бы в ней использовали. Я вот тоже не знаю, что должно соответствовать витринам. Может быть, сразу группа роялей? Не один рояль, а несколько? Или, чего мелочиться, десяток специально изготовленных стиральных досок? Или крики павлинов? А звездное небо над городскими огнями? Арфы? Или хор? Очень, очень интересно. Но стремление к оригинальности ради самой оригинальности — это бессмысленно и бесперспективно. За таким эпатажем — ничего, кроме пустоты. Собственно, делать что-то принципиально вопреки традициям — это вообще не продуктивное направление.
— То есть, делать надо непременно в консонансе? — щегольнула Арина термином. — Диссонанс не катит вообще?
— Ну почему же, — еще ласковее улыбнулась Мирра Михайловна. — Диссонанс вполне катит, даже то, что со стороны кажется полной какофонией, даже с автомобильными гудками и скрежетом тормозов — все это тоже вполне может быть… как бы это поточнее… настоящим. Как в вашей идее про симфонию городских огней. Только какофония эта должна быть на самом деле гармонией — ну, не знаю, с душой композитора, что ли. А если раздрай ради собственно раздрая — это и есть пустышка.
— И этот мальчик был пустышкой?
— В общем, да. Погодите-погодите, как же это его опус назывался-то? А! Вспомнила! Увертюра «Черный свет»! Представьте себе! Я спрашиваю: к чему увертюра-то? А он даже как будто обиделся: почему непременно к чему-то? Есть же и самостоятельные, концертные. Ну да, и даже немало. Но тут мы возвращаемся к предыдущей мысли. Сперва должна быть некая захватившая композитора идея — и лишь потом ее воплощение. А с ходу называть свой опус увертюрой… нет, понятно, почему — эдакая декларация о создании нового направления в музыке. Или даже новой музыки. Декларация, понимаете?
— И как этого юного гения звали?
— Не помню. Вроде странно как-то. Хотя нынче каких только имен не дают. У меня на первом курсе и Пафнутий есть, и Семирамида, и даже Альфонс. Что должно быть в голове у мамы, которая называет сына Альфонсом?
Вспомнив Иренея, Арина подавила смешок. Да, редкие имена нынче, что называется, в тренде. Харитон, к примеру. Как тот курьер из редакции «Питерского вестника». Вот будет забавно, если это он. А что? Провалился в консерваторию, пошел работать курьером, почему нет?
— Фамилию тем более не помните?
Профессорша слегка нахмурилась:
— Вот фамилия какая-то простая была. Ну не Иванов, конечно, но… Знаете что? Пойдемте-ка в приемную комиссию сходим, думаю, документы еще не чистили. Или погодите, я попробую позвонить…
— Так приемная комиссия разве еще работает? — удивилась Арина.
— Ну а как же! — Мирра Михайловна потыкала в экран смартфона, приложила к уху, на лице появилось сосредоточенно-выжидательное выражение, но говорить она не переставала. — Вы думаете, после окончания вступительных экзаменов приемная комиссия сразу закрывается? Нет-нет. Им еще недели две, не меньше, завалы разгребать. Хотя вот именно сейчас там, возможно, уже и пусто, не отвечает телефон, — профессорша поглядела на часы, нахмурилась. — Пойдемте проверим. Может, Лида просто вышла ненадолго. Ну хоть попробуем. Если не повезет, тогда в понедельник.
Но не успела она потянуть тяжелую дверь, как та распахнулась сама.
— Мам, папа сказал, что его вахта закончилась, твоя очередь, а у него дела, — коренастый, имбирно-рыжий мальчишка говорил самым серьезным голосом, но в глазах плясали ехидные чертики.
Девочка возвышалась над ним на голову — тоненькая, темноглазая, очень похожая на мать.
Мирра Михайловна схватила обоих детей в охапку, прижала, быстро поцеловала обе макушки — имбирную и темно-каштановую — и выпрямилась, снова превратившись в строгого профессора.
— Как же вас пропустили?
— Подумаешь? — высокомерно фыркнул мальчишка.
— Как всегда, — девочка улыбнулась краешком губ.
Про таких говорят «копия матери», подумала Арина. А мальчишка, должно быть, в отца пошел.
— Чарли! Милена! — сказала Мирра Михайловна тем самым, должно быть, тоном, каким обращалась к своим студентам. — Мне еще нужно кое-что сделать, а вам придется меня подождать. Антон Палыч, присмотришь?
— Чего за нами присматривать, мы что, маленькие?
— И правда, Мирра, чего за ними присматривать, — улыбнулся ее коллега. — Мы просто поиграем немного.
— В зоопарк? — требовательно спросил мальчик. Девочка молчала, но улыбалась.
Мирра Михайловна тоже улыбалась. И дверь за собой и Ариной закрывала медленно, будто нехотя.
Там раздались медленные басовые ноты.
— Это кто? — спросил Антон Павлович.
— Медведь? — не совсем уверенно предположил голос Чарли.
Дверь закрылась, отсекая все звуки.
Арина считала, что она ходит быстро, мама вечно одергивала «не несись, как на пожар», а Виталик подсмеивался «мы гуляем или за кем-то гонимся?» К большинству людей ей приходилось подлаживаться, усилием воли замедлять привычный темп до «общечеловеческого». Приноровляться к Мирре Михайловне не пришлось. На своих трехдюймовых каблуках она летела вперед так, что Арина в кроссовках едва за ней успевала. Из-за внезапных поворотов она даже отстала. Чуть-чуть, на полшага — чтобы не пролетать мимо.
После очередного поворота Мирра Михайловна вдруг остановилась.
— Ах ты, господи! — и показала куда-то вперед и вверх, где тускло подмигивал красный глазок сигнализации. — Значит, Лида ушла уже, теперь только в понедельник… Простите, Арина. Хотела бы помочь, но…
— Да что вы! Вы уже помогли. Очень.
Когда они вернулись в аудиторию с табличкой «Класс профессора Тома М. М.», дети кинулись к матери:
— Ты все? Пойдем! Ну идем же! Скоро темно уже будет!
Мирра Михайловна улыбнулась — всем сразу:
— Идем, идем, обормотики мои! До завтра, Антон Палыч! До свидания, Арина Марковна, надеюсь, в понедельник смогу быть более полезной.
Улыбка и сопровождавший ее кивок были такими царственными, что высокая прическа, похожая на узкую морскую раковину из черных, очень блестящих волос, показалась Арине короной. Какая-то неясная мысль возникала при взгляде на эту «корону».
— Мирра Михайловна, — наконец решилась она. — Мы с вами раньше не могли встречаться?
«Корона» опять качнулась:
— Не думаю… — медленно проговорила профессорша. — У меня неплохая зрительная память.
Она не сказала «прекрасная» или «превосходная», мысленно отметила Арина, — всего лишь «неплохая». Классическое преуменьшение профессионала, Арине Мирра Михайловна нравилась. И Антон Павлович — тоже. Какие-то они были… совсем не похожие на небожителей — чего, собственно, ожидаешь от профессоров, тем более музыки.
— Вот, возьмите мою визитку — если что-то вспомните, непременно позвоните, хорошо?
— В понедельник-то непременно, я же вам обещала, что просмотрю в приемной комиссии личные дела.
Мирра Михайловна и Антон Павлович, взяв белые прямоугольнички, синхронно Арине кивнули.
Наверное, нужно было попросить профессоршу соблюдать осторожность, как бы глупо это ни выглядело, — но тяжелая дверь кабинета уже закрылась. Потом приотворилась на секунду, в щель просунулась озорная физиономия — Чарли! — показала язык и утянулась назад.
— Антон Павлович! У вас телефон Мирры Михайловны есть? Ой, ну разумеется, есть. Напишите мне? И свой, конечно, тоже, — Арина подсунула ему блокнот. Что бы там Чайник ни говорил про визитки, а ситуации, знаете ли, всякие бывают.
— Картошка, морковка, капуста, горох, петрушка и свекла… ох! — напевала Арина, постукивая ножом по разделочной доске. — Только скажите, пожалуйста, — пробормотала она себе под нос, — что в таком наборе делает горох? Это же явный борщ? Но, с другой стороны, борщ без лука не бывает? Тогда при чем тут свекла? Эти поэты, — заключила она решительно, — ради ритма и рифмы на всякую дурь готовы!
— М-м, — Виталик, вместо того чтобы просто войти на кухню, встал в дверях и демонстративно поводил носом. — М-м-м… Что так благоухает?
— Теоретически — борщ, — засмеялась Арина. — Практически же — что получится, то и будете лопать.
— Буду-буду, — пробормотал любимый муж, открывая крышки теснящихся на плите сковородок: с луково-морковной, еще без томата, рыжей «кашей», с багрово-розовой мешаниной томящихся в разведенном уксусе свекольных брусочков… — Ой!
Ну да, третья сковородка, пустая, стояла там просто так, в ожидании. Компенсируя разочарование, Виталик черпанул вилкой изрядный шмат обожаемой им луково-морковной заправки, плюхнул в первую попавшуюся пиалу, щепоть отправил в рот, не дожидаясь, пока остынет, зашипел — не то обжегся, не то от удовольствия.
— Это все на борщ? — он кивнул на сковороду с луком и морковкой.
— Виталик, ты чудо! Это могло быть на борщ, если бы я варила его в пятнадцатилитровом ведре. Так что можешь не развлекаться мелким хищничеством, на твою долю тут тоже хватит, не только на борщ.
— Борщ-борщ-борщ! — радостно запел любимый мужчина. — С гречневыми пампушками?
— Мясо прокрутишь? Два раза надо, — Арина мотнула головой в сторону высящегося в миске темно-красного кубика. Она почти все замораживала именно кубиками, в коробках — ради компактности. Морозилка в «Севере» была хорошо, но, увы, совсем невелика. Может, все-таки плюнуть на хозяйкин страх перед новой техникой и купить новый холодильник? Или морозильную камеру?
— И какая, скажите, связь между гречневыми, я подчеркиваю, гречневыми пампушками и мясным фаршем?
— Временная, — почти без смеха произнесла Арина, акцентируя «а». — Если я буду крутить фарш самостоятельно, на пампушки времени не хватит.
— Ладно, накручу…
Часа два спустя, когда борщ в пятилитровой кастрюле, укутанной старой курткой, «доходил до кондиции», треть фарша шкворчала на самой большой сковороде, превращаясь в котлеты, остаток же покоился в морозилке, и даже часть луково-морковной заправки удалось спасти ради будущей рыбы под маринадом — Арина лежала, задрав ноги на кухонный подоконник.
Как минимум половина следующей недели была обеспечена тем, что мама Виталика именовала «полноценным питанием», и в этом было что-то расслабляющее.
Гордая собственными кулинарными подвигами, она не утерпела, набрала все-таки номер Мирры Михайловны. Да, воскресенье, да, все нормальные люди в это время отдыхают, ну и что? Если звонок тебе не ко времени, можно просто не брать трубку, правда?
Но профессор Тома на звонок ответила.
— Мирра Михайловна, — чувствуя себя немного виновато, затараторила Арина, — это Вершина. Простите. Если вам неудобно разговаривать, я попозже могу…
В трубке фоном слышались детские голоса, смех, звон, шелест…
— Нет-нет, все в порядке, — даже по голосу было слышно, что Мирра Михайловна улыбается. — Я еще дома, но через десять минут мне действительно нужно уезжать.
— Мне минуты достаточно. Если вы узнали мелодию…
— Ну… мелодией это трудно назвать. Но узнала, да.
— И все же. Если вы ее узнали, быть может, сумеете вспомнить больше?
— Да разумеется. Сейчас.
После недолгой паузы в трубке зазвучал рояль: короткая, семь нот, последовательность.
— Услышали?
— Фа, до, ля, ре, ми, ми, ми? Последняя ми на октаву выше двух предыдущих.
Мирра Михайловна засмеялась:
— Вы молодец, садитесь, пять.
— Сама себе удивляюсь. Музыкальная школа была миллион лет назад, а вот поди ж ты. Правда, я эту мелодию за последние дни столько раз воспроизводила, что мозг, видимо, решил, что вернулось детство и сольфеджио с его музыкальными диктантами.
— Проиграть еще раз?
— Нет-нет, спасибо. Диковатая мелодия, вы правы.
— Да еще в конце эдакий намек на Пятую Бетховена. Помните?
— Та-та-та-дам? Так судьба стучится в дверь?
— Точно.
— Но там ведь три ноты одинаковой длительности и высоты, а после одна — другая — длиннее. И у Бетховена с этого все начинается.
— У Бетховена — да. Три восьмых соль-соль-соль и долгая, с ферматой ми. А здесь — так. Я даже сказала бы — так себе. Причем, если вы помните не только сольфеджио, но и музыкальную литературу, Бетховенская пятая — это ведь было для своего времени практически открытие. Вместо ведущей мелодии — вот эти четыре ноты, обрывок по сути, который Бетховен на протяжении всей симфонии обыгрывает. А тут… нет, — решительно заявила она. — Дальше и вовсе полный сумбур. Эдакая, знаете ли, мешанина Вагнера с Шостаковичем, помноженная на идеи симфонического джаза. Претензия на оригинальность без внутреннего смысла. Так что дальше, извините великодушно, уже не воспроизведу. Ох, простите, мне в самом деле пора бежать. Да, я помню, что обещала. Завтра с утра загляну в приемную комиссию и сразу вам перезвоню. С любым результатом.
— Спасибо, Мирра Михайловна.
— Пока не за что, — она опять засмеялась.
Уже отключившись, Арина продолжала слышать этот смех — очень мелодичный, совсем не то, что дурацкая мелодия неизвестного абитуриента консерватории. Если бы эти фа, до, ля, ре, ми, ми, ми были хотя бы одной длительности, мотивчик звучал бы вполне терпимо, даже мило. Но непредсказуемое чередование длинных и коротких звуков превращало последовательность в почти какофонию.
Последние три ноты — две одной высоты, третья на октаву выше, и все разных длительностей — напоминали не то искаженную морзянку, не то птичий крик, пронзительный даже в рояльном исполнении А если бы на флейте, подумалось Арине, вообще хоть уши затыкай?
Фа, до, ля, ре, ми, ми, ми…
Фа, до, ля и ре уже «отыграны», настал черед финальных нот.
Ми, ми, ми…
И профессоршу зовут Мирра — везде сплошные «ми»! Да еще и Михайловна вдобавок!
Черт! Ну глупо ведь! И все-таки созвучие выглядело почти угрожающе… Может, все-таки надо было попросить госпожу Тома быть поосторожнее? И пусть бы Арина выглядела паникершей. Но сейчас перезванивать уже и вовсе глупо будет. Что сказать? Мирра Михайловна, вы можете оказаться следующей жертвой?
Промаявшись часа два, Арина все-таки набрала номер. Но профессорский телефон уже не отвечал. Точнее, отвечал механический женский голос: «Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Нет, беспокоиться, конечно, не стоило. Мирра Михайловна сказала ведь, что куда-то «уезжает». Например, за город, где «не ловит».
Ладно, авось до завтра ничего не случится, решила Арина.
День выдался солнечный, для сентября так попросту жаркий, и Мирра припарковалась не у самого спорткомлекса, а поодаль, за углом, в тени старой липы, чтобы машина не грелась. Они проводили Чарли почти до самых дверей, он бурчал себе под нос:
— Что я, маленький, что ли?
— Беги, — улыбнулась Мирра, потрепав сына по вихрастой макушке. То есть попыталась это сделать — он увернулся, конечно.
Беда с этими мальчишками! Став школьником, Чарли решил, что он теперь взрослый. И требовал соответствующего отношения. Почему Милке можно, а мне нельзя? Милене тоже было многое нельзя, но этого он предпочитал не замечать. А на аргумент «она старше» возражал, набычившись: вы же сами всегда напоминаете, что она девочка, поэтому я должен ее защищать и вообще заботиться. Ладно хоть на самостоятельных поездках в секцию не настаивал — признавал, что на машине, хоть и с мамой, гораздо удобнее, чем на городском транспорте. Но — только до порога. Внутрь, где за высоченными окнами располагался не только гардероб, но и просторный холл, а многие родители так и сидели там все время, пока их чада тренировались, туда Чарли даже зайти не разрешал. Ну и что, что там специально удобные диваны расставлены и автоматы с напитками — нет, и все. Что он, маленький, что ли?
Махал с крыльца и скрывался за стеклянными дверями.
Мирра улыбнулась.
— Ну чего? Пошли? — дочь тянула ее за рукав.
— Куда? — с деланным непониманием спросила Мирра.
— Ну мам, ну ты чего? Кутить! Можно подумать, каждый раз такой случай выпадает.
Действительно. График у девочки был напряженный. Кроме школы — изостудия и балетные классы. Любительские, для балета десять лет — уже перестарок, с самого начала было ясно, что профессиональной танцовщицы из Милены не выйдет. Да она и не рвалась. Но заниматься ей нравилось, так почему нет? Та же гимнастика, да еще и с музыкой. Мирре жаль было, что к музыке у дочери отношение чисто потребительское, но если все будут музыку делать, кто же станет ее просто слушать? В конце концов, и сама Мирра музыку не столько делает, сколько преподает. Так что пусть танцует, пока танцуется.
— А как насчет режима питания? — она изобразила ехидную усмешку.
— Ма-ам! — дочь засмеялась, Мирра тоже.
«Кутежами» назывались посещения соседнего торгового центра. Не ради покупок, а ради маленького кафе на втором этаже, где так вкусно и весело было есть мороженое и запивать его газировкой. С точки зрения занятий балетом мороженое, да еще и с пепси (в ней сахара, говорят, какие-то немыслимые количества) — это был чистый ужас и ужас. Но тоненькая до прозрачности Милена унаследовала от матери ускоренный обмен веществ и есть могла все подряд — хоть целую сковороду жареной картошки в один присест. И ничего!
Мороженого они обычно брали по пять шариков: шоколадное, фисташковое, клубничное — и еще парочку каких-нибудь незнакомых, коих в этом кафе было видимо-невидимо.
На подоконнике возле их столика дремали две кошки, бледно-коричневая и ярко-рыжая. Милена тут же схватилась за блокнот и принялась набрасывать композицию: креманка, в которой вместо мороженого устроились кошки. И так увлеклась, что ее собственное мороженое успело растаять.
Поглядев на часы, Мирра уже собиралась поторопить дочь — до окончания тренировки Чарли оставалось полчаса — но кошки решили за нее. Поднялись, потянулись — и важно двинулись к выходу.
— Вовремя они, — засмеялась Милена, выпила залпом разноцветную жижу из своей креманки, обернулась к витрине, пестревшей разнообразными десертами, и махнула рукой. — Пойдем? Пока машина в печку не превратилась.
С машиной, разумеется, все было в порядке. Разве что рядом припарковался, перекрывая выезд, грязно-белый фургон. Придется по газону объезжать, огорченно подумала Мирра и только тут заметила девушку.
В джинсах и мешковатой футболке, худенькая, русоволосая, она сидела, опираясь на бампер, поджав под себя левую ногу и вытянув правую.
Мысли в Мирриной голове понеслись стремительнее, чем звуки в «Полете шмеля» или в двадцать четвертом каприсе Паганини, том самом, который после великого Никколо сто лет никто сыграть не мог.
Напали и бросили? Водитель белого фургона сбил и, испугавшись ответственности, сбежал? Сердце прихватило?
Глаза девушки, впрочем, были открыты — ну жива по крайней мере, и даже в сознании. И крови не видно. И сколько-нибудь заметных повреждений. И губы не синие, как у сердечников, а вполне розовые. И даже как будто улыбаются, только не весело, а виновато, что ли.
— Простите, — пробормотала девушка. — Я сейчас уйду. Мне только немного отдохнуть нужно.
— Может, вам помочь? Что-то случилось?
— Ногу подвернула. Так глупо вышло. Споткнулась и…
— Так, может быть, вам такси вызвать? — Мирра мельком подумала, что на такси у девушки, возможно, нет денег, но, с другой стороны, с этими новомодными интернет-технологиями такси подешевели настолько, что даже бомжи на них кататься могут. Бомжом девушка не выглядела.
— Нет-нет, какое такси, что вы! Мне до гостиницы два шага. Посижу немного и доковыляю как-нибудь.
В полуквартале от спорткомплекса действительно располагалась небольшая скромная гостиничка. Мирра даже название вспомнила:
— Это которая «Привет»?
— Верно.
— Мам! — довольно требовательно вклинилась Милена.
Ну ясен пень! Как можно не покормить бродячего котенка!
— Вообще-то у нас совсем мало времени…
— Да подождет Чарли! — настаивала дочь. — Раз он взрослый и самостоятельный.
— Ну ладно, ладно. Мы вас подвезем, а в гостинице пусть уж персонал, — сообщила она девушке. — Давайте, помогу подняться.
Она подхватила пострадавшую слева, Милена подлезла справа. Общими усилиями удалось усадить ее на заднее сиденье — там можно было вытянуть ногу, при каждом прикосновении к которой девушка вздрагивала и прикусывала губу.
Добрые самаритяне, усмехнулась Мирра, усевшись за руль, и нахмурилась: как же этот фургон объехать-то? Ну точно, только по газону. Вот почему некоторые никогда не думают о том, что они — не единственные на этой Земле? Апокалипсис им всем на голову!
Словно в ответ на ее проклятия, хоть и мысленные, вокруг вдруг потемнело. Тучи, что ли, набежали так быстро? Гроза, наверное, идет. И воздух стал тяжелый, как ватное одеяло…
Старый дом, чудом сохранившийся посреди табунка панельных новостроек — за компанию с несколькими такими же везучими собратьями — был большой и холодный. Сейчас он стал гораздо меньше: подслеповатые окошки, обшитые досками стены со струпьями сто лет не подновлявшейся краски, покосившееся крылечко. Но тогда казался огромным.
Выстилавшие крышу листы черного рубероида кое-где отставали, в щели затекала дождевая и снеговая вода — всю зиму на низком чердаке капало. Если ночью поднимался ветер, один из рубероидных листов начинал хлопать — как будто на крышу спускалась птичья стая. Например… лебедей. Хотя рубероид был черный, а лебеди — белые. Но Юльке казалось, что именно лебедей. Таких, как по телевизору: вроде бы и птицы, но в то же время люди. Белые, прекрасные, летящие. Мама когда-то была такой — она рассказывала. Говорила быстро-быстро, и лицо у нее словно скручивалось в узелок, словно она сердилась на что-то:
— Я ведь талантливая была, правда-правда! И до ведущих партий дотанцевала бы… если бы не вы! Наградил господь!
«Вы» — это было про Юльку и Славку, рождение которых матери «поломало всю жизнь».
Жили вчетвером: мама, Юлька, Славка и Мухтар. Только Мухтар жил в логове под крыльцом, а они — в доме.
У Славки вечно текло из носа. И из постоянно приоткрытого рта всегда тянулась тягучая струйка слюны.
Соседские мальчишки орали через забор:
— У дебила на носу черти жарят колбасу!
Эти крики доносились до самого сегодня, словно те, оставшиеся в давным-давно пацаны все еще продолжают орать. Они орут, и Юльке страшно.
Юльке часто было страшно. Вдруг когда-нибудь, взглянув в зеркало, придется увидеть этот тупой остекленевший взгляд, эту отвратительную струйку слюны из полуоткрытого рта… Пока в зеркале отражались вполне человеческие — только странно светлые — глаза, и узкие плотно сжатые губы. Много позже, кажется, в последнем или предпоследнем школьном классе, объяснения биологички насчет близнецов — однояйцевых и разнояйцевых — отогнали душный липкий страх: они со Славкой совершенно точно были разнояйцевые, это означало, что бояться нечего, что Славкино убожество — лишь Славкино. Оно не притаилось где-то, выжидая. Нет! Не придется превращаться в одутловатое тупое чудовище! Нет!
Но до тех пор страх был постоянным спутником.
Особенно жутко было с утра. Совсем не спать невозможно, поэтому ночью, когда тебя словно бы нет, может случиться все что угодно. Взглянешь в зеркало, а там, вместо не самого красивого, но привычного, вполне человеческого лица — тупая бессмысленная морда.
— Юлька, не тормози, — одергивала мать. — Нечего в зеркале высматривать, иди заниматься!
Юлька! Отвратительное имя! Скользкое, бесформенное, как слизняки на огурцах: отводишь плеть, и рука вдруг попадает в мягкое, мокрое, мерзкое… Особенно много их бывало, если лето случалось дождливое. При солнце склизкая пакость куда-то девалась.
Больше всего солнца бывало в июле. И все равно — Юлька звучало отвратительно. Но так решила мать. Она-то точно знала, что лучше, говорила, что это имя собирает в себе ум, удачу и главное — величие! Уж если ей самой не повезло с судьбой, пусть хоть детям достанется доля не такая унылая. Правда, Славкино имя тоже вроде бы сулило и яркость, и удачу, и всякое такое, а что толку? Но мало ли что! Может, просто весь блеск имен сконцентрировался почему-то только в Юлькином. Наверняка так! Потому что мать, конечно, знала лучше. Юльке и в голову не приходило возражать.
Пианино, доставшееся «по случаю», казалось в их ветхом доме чужеродным. И это слегка успокаивало: к Славке пианино совершенно точно не имело никакого отношения. Из его загадочных недр лились странные, волшебные звуки — стоило только коснуться пожелтевших клавиш.
На верхней крышке пианино всегда стояла ваза с цветами: летом это были сирень, тюльпаны, астры, пионы или мелкие пестрые гвоздики, зимой — еловые лапы или просто сухие ветки. Изредка — розы, мать говорила, что они напоминают ей то, что она потеряла. Ваза была стеклянная, странной текучей формы, очень красивая. Юльке нравилось смотреть, как в нее попадают солнечные лучи — как будто никакой вазы, как будто на крышке пианино вода, причудливо изогнувшись, стоит сама по себе.
Летом солнце светило на вазу часто — окно было прямо за спиной. От духоты и цветочных запахов хотелось пить. Но пойти на кухню и попросить стакан воды было совершенно невозможно: мать сразу пускалась в длинные презрительные рассуждения о том, что лень — это отвратительно, что без преодоления собственных слабостей никогда ничего не добьешься. И добавляла еще как минимум полчаса занятий.
Нет, заниматься — пробуждать полированный деревянный ящик к жизни, заставлять его петь — Юльке нравилось. Это было похоже на сказку. Как будто не просто читаешь книжку, а находишься внутри нее. И из твоих собственных пальцев, таких обыкновенных, с цыпками, белыми полосками на ногтях и темными болезненными точками на месте выкушенных заусенцев, вдруг получается волшебство! И дело не в пианино! Сам по себе коричневый деревянный ящик никакого волшебства не производил. А мать говорила, что и не всякие пальцы годятся, чтобы клавиши начали петь. Юлькины — годились. И это тоже было волшебство! Значит, Юлька — не как все! Вот что это значило!
Но пить все равно хотелось.
Выручала ваза: если, потянувшись, осторожно ее наклонить, можно было, придерживая лезущие в глаза цветы или ветки, сделать несколько глотков, теплых, булькающих, немного затхлых и почему-то сладких. Вода пахла цветами и подгнившими листьями, но все-таки была удивительно вкусной.
Однажды гладкие стеклянные бока выскользнули из Юлькиных рук…
Текучее, переливающееся стекло, лилово-белый ворох лепестков с коричнево-зелеными черточками листьев, выметнувшийся блескучим пламенем веер брызг — все превратилось в один сверкающий водопад. В одно сверкающее, застывшее мгновение, в котором слились сладкий ужас катастрофы и острый до боли восторг. Это было удивительно, сказочно, волшебно красиво!
Не глазами красиво!
Тьму нельзя увидеть глазами!
Она — внутри! Но и — вокруг! Она — везде! И всегда, даже если ты слышишь ее лишь одно мгновние.
Но — слышишь!
Это застывшее мгновение — звучало!
И худенькое Юлькино тело было частью этого волшебного мгновения, этой сладостной жути, когда слушать — бессмысленно! Как можно слушать то, что звучит — тобой? Можно только попытаться запомнить этот ослепительный водопад звуков, в котором слился — и стал так ясен, так очевиден — весь мир, весь его смысл, все его грани и отражения!
Запомнить! Как маленький Моцарт запомнил с одного прослушивания многоголосную паутину Аллергиевского Мизерере.
Только еще лучше!
Потому что Мизерере было человеческим творением, а этот вот сияющий, летящий ввысь водопад — он из самой сути Вселенной! И весь этот пронзительный, слепящий смысл можно… услышать и запомнить? И даже потом… сыграть? Повторить! Чтобы все, все услышали эту ясность, это сияние, эту ослепительную тьму!
Влетевшая с кухни мать кинулась к застывшей у пианино Юлькиной фигурке:
— Она тебя не задела? Что? Где больно?
И не ругалась совсем! И про лень и никчемность не говорила! Только все трогала быстрыми пальцами мокрую от брызг макушку.
Почему она поверила, что ваза упала сама? Даже не спрашивала, только взглянула в промокшие насквозь ноты, в которых черными значками бурлил бешеный Вагнер — и улыбнулась:
— Не бойся. Так бывает. Это музыка!
Музыка…
Уже через минуту Юльке казалось, что все так и было. Что это музыка заставила вазу превратиться в сверкающий водопад. Почему нет? Если музыка могла заставить буйствовать Славку, почему не влиять и на все остальное?
Музыка приводила Славку в бешенство.
Юльке было интересно посмотреть, что делается в этой маленькой тупой голове, откуда берутся эти приступы ярости, заставлявшие Славку кидаться на всех и на все окружающее, бить, царапаться, кусаться, ломать все, что подвернется под руку, раздирать бабушкины вязаные накидки, колотить чем попало по чему попало. Потом вдруг все так же внезапно прекращалось: Славкины глаза тускнели, лицо превращалось в бессмысленную подушку, нижняя губа отвисала, выпуская тягучую струйку слюны… Это было как налетевшая вдруг гроза: грохот, блеск, ураган — а после вдруг сразу тихо, только сломанные сучья да разбитые стекла везде. Как-то раз они ползимы прожили, затыкая два разбитых окна подушками.
Соседки советовали сдать Славку в спец интернат, но чужих советов мать никогда не слушала. А может, и пыталась, да не вышло.
Ярость могла накатить на Славку от чего угодно — от бьющейся в окно мухи, от стремительного велосипедиста за забором, даже от собственного отражения в зеркале.
Но Юлькины фортепианные упражнения приводили Славку в бешенство всегда. И дверь закрывать было бесполезно — вынесет, как будто в тощем маленьком тельце живут десятки злобных демонов. Злобных и очень сильных. Приходилось запирать Славку в подполе — люк там был тяжелый, не поднять. Там, правда, стоял густой запах подгнившей картошки, зато было совсем не холодно, не то что обычно в погребах бывает. Потому картошка и подгнивала.
Иногда Юльке представлялось, как на Славку наезжает шальная машина. Лучше всего — грузовик. Например, мусоровоз, который приезжает два раза в неделю опорожнять помойные пухто. Такой грузовик задавил их Мухтара. Лучше бы — Славку. Но во двор никакие машины не заезжали, конечно, а на улицу мать Славку никогда не выпускала.
Приходилось терпеть.
Летом было проще. Мать застегивала на тощей Славкиной талии ремень — пряжкой назад, чтоб не дотянуться — щелкала блестящим карабином оставшейся после Мухтара цепи. На одутловатой Славкиной физиономии (при общей костлявости Славкино лицо было всегда пухлым, как подушка) расплывалось выражение тупого блаженства:
— Гулять! — это было одно из немногих слов, которые выходили из Славкиного рта разборчиво, большинство же превращалось в невнятную мешанину звуков. Юлькино имя становилось каким-то «у-ка», мать и вовсе была «а-а».
Другой конец цепи мать пристегивала к торчащему возле заднего крыльца столбику — железному, основательному, с серой цементной блямбой в основании, деревянные Славке были на один рывок. Там же клала несколько пачек печенья. Воду ставить было бесполезно — выльет на себя или просто перевернет, не заметив. Но на заднем дворе стояла водяная колонка — Славке она очень нравилась: нажмет на рычаг и плещет на себя, и сует под тугую блестящую струю тупую свою голову. От крыльца до колонки цепи как раз хватало. Скука Славке была неведома.
— Ну вот, — вздыхала мать. — Юль, занимайся, мне нужно на работу. И смотри, на задний двор — ни ногой, ясно?
Юльке так и не удалось понять, где и кем мать работала, куда уходила и уезжала, что делала.
Осенью или зимой ее отлучки бывали коротки — полдня, максимум до вечера.
Летом случалось и спать лечь без нее. Иногда с утра можно было столкнуться с ней на кухне. Иногда нет. Изредка отлучки затягивались — на два, на три дня. Юльке было все равно. Еда была в холодильнике, вода — в кране, туалет — в чулане возле кухни, постель в закутке за платяным шкафом. Пианино — в соседней комнате.
Дверь мать, уходя, всегда запирала.
Славке в таких случаях приходилось спать на брошенной возле крыльца овчине, но Юльке было наплевать. Дождь? Подумаешь! Пусть под крыльцо лезет, а мне заниматься нужно!
Дыру под крыльцом, где когда-то прятался от снега и дождя Мухтар, так и не заделали.
Дождя, впрочем, за время материных отлучек не случилось почему-то ни разу.
Из комнаты, где царило пианино, задний двор был не виден, но Юльку так и тянуло подсмотреть. Когда знаешь, что бешеные скачки и беготня до тебя не достанут — это даже весело. Хотя и немного жутко. Вдруг цепь все-таки оборвется? Или столбик не выдержит? Можно было еще сказать себе: я не просто так подглядываю, не потому что мне лень заниматься, а чтобы проверить — вдруг на заднем дворе что-то не так?
Но на заднем дворе все всегда было «так»: лужа возле колонки, звон цепи, Славкины уханья и рычание.
Смотреть, как Славка, устав прыгать, валится спать — там же, возле столбика — было неинтересно. Зато это означало безопасность. Чудовище уснуло. Надолго, на несколько часов.
Однажды Славкин сон растянулся даже на целый день! И утром в заднее окошко было видно, что Славка грязной кучей лежит возле своего столбика. Рычит и воет — совсем негромко — как будто видит во сне что-то. Разве такие видят сны?
Лужа, вечно разливавшаяся возле колонки, не то чтобы подсохла, но вместо поблескивающей воды там темнела влажная грязь. Жирная, как Славкина ненависть и злоба, которые заполняли душный летний воздух, как перед грозой.
Юльке было страшно смотреть. И не смотреть — страшно.
Что, если чудовище вовсе не спит? Гроза… После грозы воздух становится прозрачным, звенящим…
Что, если Славка — вовсе не чудовище?
Юльке приходилось видеть чудовищ — маленьких, но совершенно ужасных, с жуткими челюстями, с отвратительно мягким брюхом и мерзкими лапками разной длины. Мать говорила, что они совсем не страшные, что это вовсе не чудовища, а стрекозиные детки. Но этого не могло быть! Чтобы эти гадкие… ползучие… тошнотворные… стали вдруг стремительными, сверкающими?
Что, если и Славке пришла пора… превратиться?
И завтра — или, может, послезавтра — из отвратительной дряблой кучи появится совсем другое существо — прекрасное, сияющее, чудесное, как текущие из пианино звуки?
Вдруг новое волшебное существо заберет звуки — себе?
Наверное, можно и даже нужно было разбить окно, закричать, позвать кого-нибудь на помощь. Но кто бы услышал?
И главное — мать велела заниматься! До поступления в «настоящую» школу (не в ту, где старенькая и по общему ученическому мнению выжившая из ума Серафима Григорьевна, не в силах справиться с «обормотами» только и знала, что всплескивать сухонькими ручками, восклицая: «Дети! Ведите себя прилично!») оставалось всего ничего, Заниматься, ни на что не отвлекаясь. Ослушаться — значило навлечь на себя ее недовольство, если не хуже.
И вдруг никаких волшебных существ нет, вдруг Славка, услышав грохот разбиваемого окна, впадет в один из своих припадков? Вдруг в этот раз ярости хватит, чтобы… дальше думать было страшно.
И самое-самое-самое главное — может, теперь Славку отдадут в интернат?
Вернувшаяся поутру мать, всегда невозмутимая, казалась как будто обеспокоенной. Этого, конечно, не могло быть: лицо ее оживало лишь когда по экрану телевизора метались белые девушки-птицы — редко, почти никогда. Но тут она словно бы о чем-то думала. От Юлькиной робкой просьбы погулять отмахнулась — потом. Велела сидеть и заниматься. Сидеть и заниматься — это было обыкновенно. Тем более, что мать снова куда-то отправилась. Проверила, есть ли в холодильник еда, повторила обычное «сиди занимайся» и ушла. Только ключ в двери проскрежетал.
Вернулась она уже к вечеру.
Наверное, ездила сдавать Славку в интернат! Потому что на заднем дворе Славки не было! И цепи на столбике тоже не было! Никто не выл, не рычал и не скулил!
Интереснее было думать, что чудовище превратилось в что-то прекрасное. Но Юльке даже в шесть лет было ясно: чудеса, наверное, бывают, но интернат — куда вероятнее.
Голос матери звучал как «ми» первой октавы. Временами он мог повышаться и понижаться, но вскоре возвращался к привычному тону. Если же мать принималась за нотацию, голос ее словно зацеплялся за любимую свою ноту — ми… ми… ми… не выше, не ниже, только «ми», монотонно и… и… спокойно!
Он возвращал миру устойчивость. Все, что дрожало, звенело, плавилось, обрушивалось — застывало. Как будто умирало. Зато пропадала и таящаяся в дрожании и звоне угроза, мир становился неподвижным и… безопасным!
И когда голос матери возникал сам по себе, Юльке это вовсе не казалось странным — чего ж тут странного, так всегда было, значит, так всегда и будет.
— Занимайся, — повторяла мать. — Нельзя лениться, — говорила она. — Старайся, ты справишься!
Как можно было — не справиться?!
Это было очень глупо, но почему-то Арина ожидала звонка Мирры Михайловны с самого утра — как будто у профессорши не было более важных занятий, чем с утра пораньше копаться в папках приемной комиссии в поисках «странного имени». Она даже поставила себе — чтоб не дергаться понапрасну — что-то вроде барьера: если Мирра Михайловна не позвонит до… четырех… ай, ладно, до трех часов дня, можно будет позвонить самой.
Но телефон зазвонил гораздо, гораздо раньше.
— Арина Марковна? Простите, что беспокою, но… — номер на экране смартфона она не узнала, но голос… Голос был как будто знакомый.
Да, точно — это же профессор Васильев. Только сейчас его мягкий уверенный баритон дрожал и странно колебался, то взметываясь до тенора, то опускаясь в басовый шепот:
— Она пропала! Отвезла Чарли на тренировку — и пропала! И Милена с ней!
— Погодите, Антон Палыч, расскажите по порядку, что случилось. Я вчера с Миррой Михайловной беседовала, все было в порядке. Вроде бы.
— А потом она пропала! Это маньяк ее похитил!.. Их…
— Почему вы решили…
Он не слушал:
— Вы же из-за него приходили? Который трупы по паркам разбрасывает? И вот теперь — Мирра! Сделайте что-нибудь!
— Сперва вы мне все расскажите, ладно?
Довольно быстро стало ясно: рассказывать профессору особенно нечего. Он не знал, что именно случилось. Да и случилось ли вообще. Просто утром Мирра Михайловна не появилась в консерватории — нет, ничего особенного, никаких важных встреч или лекций у нее сегодня не было, но все-таки!
— А когда я попытался ей позвонить… — кажется, он хлюпал носом. — Ну, понимаете, может, простыла, или Милена с Чарли… или трубу прорвало… Мирра вообще-то в домашние дела никогда не вникала, но знаете, как бывает. И вот я звоню, а у нее телефон недоступен! А Женя…
— Женя?
— Ну да, муж ее. Он удивился как будто: а я, говорит, думал, к вам опять какие-то коллеги зарубежные приехали. Разве нет?
После многочисленных переспрашиваний и уточнений — Васильев то и дело сбивался куда-то в сторону, принимался рассказывать то о пристрастиях Мирры, то об их давней дружбе — история выстроилась не то чтобы обыденная, но и не настолько пугающая, чтобы впадать в такую панику.
После вчерашнего разговора с Ариной Мирра Михайловна повезла сына на тренировку. Милена была с ними. Чарли видел, как они направились в сторону соседнего торгового центра. Когда тренировка закончилась, он вышел на крыльцо, но рядом никого не было. Подождал в холле, потом опять на крыльце. Когда ни мать, ни сестра не появились, попробовал позвонить, но телефоны не отвечали. Дошел до переулка, где Мирра Михайловна парковалась — совсем рядом — но машины там не было. Мальчик решил, что у матери возникли какие-то срочные дела, и добрался до дома самостоятельно. Домработница Оксана, накормила его обедом, он немного поиграл на компьютере, сделал домашнее задание по английскому, съел ужин и лег спать.
Муж Мирры вернулся домой поздно, отсутствие супруги его немного удивило, но не обеспокоило. Точнее, не само отсутствие, а то, что она ничего не сообщила.
— Сделайте уже что-нибудь! — снова взмолился Васильев.
Похоже, Мирра Михайловна, подумала вдруг Арина, была тебе, господин профессор консерватории, не просто коллегой. То есть она-то тебе просто улыбалась, но ты явно к ней неровно дышал. Мысль была разумная, вот только несколько неуместная, и Арина сама себя одернула. Был ли профессор Васильев влюблен в прелестную свою коллегу или нет, но он точно не сумел бы притвориться худенькой русоволосой девушкой. То есть русый парик-то напялить — без проблем, но усохнуть вдвое — это вряд ли. Впрочем, девушка могла быть просто помощницей…
Ты что, хмыкнула она, всерьез рассматриваешь кандидатуру профессора на роль музыкального убийцы? И сама себе ответила: всерьез не всерьез, а учитывать надо все варианты, даже самые дикие. Зачем профессору консерватории убивать — это вопрос тот еще. Но, как учил на семинарах обожаемый Михалыч, на мотивах сосредотачиваются дилетанты, профессионал изучает возможности. Были ли у Антон Палыча возможности, чтобы реализовать дикую эту серию убийств? Да кто его знает! Может, и нет, может, он в отъезде был в какой-нибудь из ключевых моментов. Надо бы проверить. На всякий случай. Хотя бы для того, чтобы выкинуть эту… гм, кандидатуру из головы. Потому что есть одно большое «но»: какое отношение к профессору Васильеву имеет мелодия, сочиненная одним из абитуриентов? Не вяжется. Или, как теперь модно говорить, не бьется. Вот то-то и оно.
— Антон Палыч, я сейчас подъеду, хорошо? Мне все равно нужно в приемной комиссии документы посмотреть, вот и решим, что делать. Вы пока успокойтесь, будем надеяться, что с Миррой Михайловной все в порядке. Буду минут через сорок.
Положив трубку, Арина нахмурилась. Что-то в недавних размышлениях о профессоре Васильеве мелькнуло важное, но, черт побери — что?! Ладно, потом вспомнится.
Строго говоря, пока что не было достаточно веских оснований считать, что Мирра Михайловна — да еще и вместе с дочкой! — стала очередной жертвой «музыкального имитатора».
Вот только эти три «ми», завершающие ту проклятую мелодию…
Почему же ты, думала она по дороге, милый друг Антон Палыч, сказал тогда, что не видел на прослушивании мальчика с диковинным именем? Действительно ли тебя там не было? Или? Нет, стоп. Проверить передвижения профессора за последние полтора месяца — это нужно. А вот тратить время на размышления из пустого в порожнее — это лишнее.
Спрашивать «а был ли мальчик», пожалуй, не имеет смысла. Мальчик — был. Но имеет ли он какое-то отношение к этим убийствам — вот вопрос. Или и мальчик, и его увертюра — ложный след?
Почему-то ей вдруг вспомнился роман Агаты Кристи — один из лучших по ее мнению — «Убийства по алфавиту»: там Главный Злодей, чтобы максимально обезопасить себя, «создал» серийного убийцу. Очень, очень изощренно. Злодею нужно было убрать со своего пути одного-единственного человека, но это ведь какой риск — тут же начнут выяснять вечное «кому выгодно», и привет. А серия — она и есть серия: мало ли как у кого крыша поехала, никакая «выгода» тут никому и в голову не придет. Папаше Пуаро, впрочем, пришла, злодея благополучно разоблачили. Но сама идея… Где умный человек прячет лист, замечал персонаж другого, не менее известного автора. И сам себе отвечал — в лесу. А если леса нет? Он его сажает. А если нужно спрятать мертвое тело, самым надежным укрытием окажется череда мертвых тел.
Да, великой красоты идея.
Правда, одернула Арина сама себя, то, что годится в детективный сюжет, вряд ли может случиться в жизни. Тут все проще. И серия черных тел на парковых скамейках — с девяностодевятипроцентной вероятностью — это именно серия. Без всяких хитрых подтекстов. Иногда банан — это просто банан.
И Мирра Михайловна вместе с дочкой наверняка объявятся не сегодня-завтра. Ну… почти наверняка.
Кое-какие минимальные действия предпринять все же стоит. Попросить Киреева, пусть съездит к этому спорткомплексу, выяснит, что там с камерами наблюдения. Уточнить, где стояла Миррина машина, может, найдется камера, где машину видно. Ставить машину в розыск, наверное, пока рано. А вот с мужем профессоршиным поговорить — это да, это нужно.
Но что бы там ни было с Миррой и Миленой — будем надеяться, что тревога была ложной — а вот мальчика с диковинным (что бы это ни значило) именем, автора увертюры «Черный свет», надо найти непременно.
Тьма клубилась вокруг, как чернильное облако, выпущенное осьминогом — Мирра видела, когда они с Женькой отдыхали на Кипре, устроили себе что-то вроде второго медового месяца. Кажется, Чарли она «привезла» именно оттуда. А Милка тогда была совсем мелкая, ее оставили с бабушкой.
Господи, Милка! Где она? И, если на то пошло, где сама Мирра?
Воспоминания возвращались лоскутьями, и не понять было, что вспоминается: вправду бывшее или бредовый морок. Залитая солнцем площадь, рваная тень старой, начавшей уже желтеть липы, белые бетонные ступени…
Мирра вдруг отчетливо вспомнила, как села за руль, мысленно выругавшись: рядом очень неудобно припарковался грязно-белый фургон, она сосредоточилась, соображая, как его объезжать…
Потом… кажется, у нее закружилась голова…
Желудок вдруг сжался, выбросив из себя едкую отвратительную жижу.
Жижа была кислой и почему-то немного сладкой.
Но легче не стало. Почему такая муть в голове?
Тихо, тихо, без паники, от паники никогда никакого толку. Наверное, она отравилась. Съела что-то не то, обычное дело. И ее увезли в больницу. Но почему так темно? В больнице даже глубокой ночью горит хоть какой-нибудь свет.
Клубящийся вокруг мрак казался живым — он двигался и даже как будто дышал… И ничего больше — только мрак… Что, если… что, если она ослепла?
От ужаса Мирра зажмурилась — очень глупо: разве так проверишь? Но… если закрыть глаза, темнота выглядела совсем иначе: гуще и словно бы чернее. И по этому черному пробегали желто-оранжевые пятна, стрелы, полосы, звезды… Вроде бы они называются фосфены… С открытыми глазами никаких фосфенов не было. Значит, не слепота — просто вокруг темно.
Вокруг — это где?
Надо потереть виски, сильно-сильно, и затылок тоже, тогда голова будет работать лучше. Но это совершенно невозможно: руки за спиной и вытащить их не получается — почему? Как это может быть? Что мешает? Связаны они, что ли?
Значит, это не больница.
Ее что — похитили?! И будут требовать выкуп?!
Какая дичь! Они с Женькой, конечно, вполне обеспеченные люди, но вовсе не настолько. И времена не те. Это лет пятнадцать назад еще бывало и не только ради выкупа. Тогда девушек чуть не в центре города похищали, продавали в бордели — Мирре всегда казалось, что журналисты, рассказывающие о торговле живым товаром, сильно преувеличивают. Зачем рисковать, хватая девчонок на улице, когда большинство этих дурочек достаточно поманить карьерой модели — и они сами послушно пойдут в ловушку. Но, получается, такое все-таки бывает?
Спокойно, Мирра, соберись. Какая еще торговля живым товаром? Тебе не двадцать лет! Тебе почти сорок! Да, ты выглядишь не старше тридцати, но вокруг тысячи тех, кто куда моложе и свежее!
Плечо, на котором она лежала, ныло. Руки, заведенные назад, затекли.
Господи, руки!
Всю жизнь это было самым страшным страхом — повредить руки. Школьный физрук, когда она, даже не подумав закрыться, получила мячом в голову — сильно, до сотрясения — сперва ругался, потом уговаривал, а после смирился, перестал ставить в волейбольную команду. Ни гимнастики, ни прыжков в высоту, ни даже начал самообороны, втиснутых в программу все тем же Борис Борисычем, Мирра почему-то не боялась. Но подставить пальцы под пушечное ядро мяча было выше ее сил.
Нет, Мирра никогда не мечтала о том, как станет всемирно известной пианисткой. Ну… почти не мечтала. Но главное было не в этом, главным была возможность касаться клавиш. Хотя бы воображаемых! Потому что дело было не в музыке. То есть в музыке, конечно, тоже, но не только. Движение пальцев сдвигало что-то внутри головы, делало непонятное — ясным, загадочное — очевидным. После нескольких сыгранных — хоть на краю стола! — пассажей решение самой заковыристой математической задачки возникало в голове словно само собой. И химические формулы, и исторические даты — которые зубрила, зубрила, а вспомнить никак не удается! — после нескольких аккордов легко всплывали в памяти.
Сейчас этот способ собраться с мыслями был недоступен. И — господи, только не это! — что, если стянутые за спиной кисти пострадают от неудобной позы? От недостатка кровообращения?
Мирра пошевелила пальцами. Получилось. Стянуты были только запястья. И даже не особенно туго. Но если они долго останутся в таком положении — страшно подумать.
Мизинцем правой руки она дотянулась до левого запястья. Под подушечкой было что-то гладкое. Не веревка. Скотч. Выгнув кисть как можно сильнее, она попыталась подцепить его край ногтем — бесполезно. Что же делать? Господи, что же делать?
После нескольких попыток она смогла принять сидячее положение. Плечо упиралось во что-то твердое, неровное. Прикрыв глаза, чтобы клубящаяся вокруг тьма не отвлекала, она сосредоточилась на ощущениях в кончиках пальцев.
Стена была кирпичной и, должно быть, старой. Раствор кое-где выкрошился, оставив неглубокие канавки и выпуклые, с неровными краями гладкие прямоугольники.
Прижавшись посильнее, она провела по кирпичным неровностям сомкнутыми запястьями. Подушечки обожгло болью. Что-то металлически звякнуло. Выгнув запястья как можно сильнее и закусив губу, она проехала по кирпичам еще раз. И еще. Содранная кожа горела. Ну давай, еще раз!
После нескольких попыток Мирра поняла: гладкий скотч больше скользил по кирпичам, нежели царапался ими. Вряд ли таким способом получится сколько-нибудь серьезно его повредить.
Отдышавшись, она снова легла набок. Подтянула к груди ноги — похоже, лодыжки были стянуты таким же скотчем — выгнула поясницу, потянулась связанными руками… Скоро сорок лет стукнет, говорите? А вот фигушки вам! Ни лишних кило, ни хрустящих суставов! За спиной опять что-то звякнуло, что-то ударило по копчику, как будто по спине скатился небольшой обломок кирпича…
Мгновнная — несильная! — боль в плечах — и обмотанные скотчем руки оказались спереди!
Правую как будто тянуло что-то назад, но Мирра упрямо подтащила обе руки к лицу, вцепилась зубами в мерзкий пластик… Косточки под большими пальцами больно уперлись в нос… Ничего, ничего, еще немного…
Спереди лента вскоре лопнула. Чтобы освободить руки окончательно, пришлось несколько раз провернуть сомкнутые кисти — это было почти радостно, одно из упражнений, которые приходилось делать, когда нужно было разогреть руки. Ободранные о стену тыльные стороны саднили, но боль перестала пугать. Это просто кожа. Мышцы и связки в порядке.
Размяв пальцы и кисти, Мирра «проиграла» прямо на стене несколько шопеновских пассажей.
В голове ощутимо прояснилось.
Отодрать скотч с лодыжек оказалось проще.
Держась за холодные кирпичи, Мирра попыталась встать, зацепилась за что-то ногой — и упала прямо на это «что-то». Жесткое, гораздо жестче кирпичей, похожее на перепутанный железный трос. Пальцы сообщили: нет, не трос — цепь. Вот что показалось прокатившимся по спине обломком кирпича. Довольно длинная — будь она покороче, не удалось бы протащить руки вперед. Один конец вделан в стену — Мирра подергала массивное, в палец толщиной, кольцо. Медленно, стараясь отогнать сжимающий горло страх, провела ладонью вдоль цепи… Пальцы уперлись во что-то жесткое, похожее на край ботинка.
Только этот «ботинок» был там, где никакого ботинка быть не могло.
И не ботинок это был вовсе.
Талию Мирры обхватывал широкий и толстый ремень, на ощупь кожаный. Пряжки не было. Оба конца завершались металлическими полукольцами. Рядом пальцы нащупали холодный — тоже железный — прямоугольник. Замок! Его дужка схватывала и два замыкающих ремень полукольца, и последнее звено цепи. Замок был не слишком большой, но…
Но. Ясно, что Мирре сломать его не под силу. Это тебе не скотч разгрызть. И вскрыть его она не сможет. Она же не взломщик! Она не умеет! А даже если бы и умела — что использовать в качестве отмычки? Тот, кто ее здесь запер, даже часы с нее снял! Даже — она потянулась к голове — заколки из волос вытащил!
Стена. Цепь. Замок. Ремень.
Вцепившись обеими руками, она попыталась втащить его повыше, жесткий край больно уперся в ребра. Нагнула голову, потянулась вниз… Нет. И вверх не втащить, и вниз не дотянуться. А то она и ремень бы перегрызла! Толстый, жесткий, кожаный… отвратительный… Но она справилась бы!
Во рту, как будто она уже начала грызть ремень, стоял мерзкий, едко-кислый вкус. И немного почему-то сладкий. Гадость какая! Погоди, сладкий?
Они с Миленой провожали Чарли на тренировку. Потом отправились в соседний торговый центр «кутить» — есть вредное мороженое и пить еще более вредную газировку. Милка принялась рисовать фантазию на тему спящей на подоконнике кошки… потом…
Потом… что же было потом? Девушка-туристка спросила дорогу… нет, не дорогу… у нее была карта Питера, и она попросила помочь… обычное дело. Русоволосая, в джинсах и футболке, из тех, кого запомнить невозможно, и из-за этого кажется, что ты человека где-то уже видел. Типовая внешность.
Ах, нет, не карта! Но девушка точно просила помочь. Кажется, она подвернула ногу…
Дальше в голове клубился туман. Кажется, Мирра села за руль — да, точно, она же вспомнила мешавшую выехать «газель»! Но, значит, Милена должна была сидеть рядом?
— Милена, — позвала Мирра почему-то шепотом. Вряд ли похититель — или похитители? — мог ее слышать, но говорить громче было страшно. — Милена! — повторила она, леденея от подступающей к горлу паники. Что, если дочь не отзовется?
И — еще страшнее — что, если отзовется?!
Профессор Васильев, встретив Арину на крыльце, махнул, сморщившись, равнодушным охранникам, сопроводил ее в приемную комиссию, коротко о чем-то переговорил с невзрачной женщиной в сером костюме и стоял над душой все время, пока Арина перебирала личные дела отсеянных абитуриентов.
На одно из «диковинных» имен он покачал головой:
— Этого я помню. Леопольд Штейн. Затюканный такой юноша. Папа у него ресторатор, очень скандалил, когда мальчику отказали в приеме.
— Почему вы думаете, что это не он?
— Я помню, что он исполнял на прослушивании, — равнодушно сообщил Васильев, подошел к пианино в углу (Арина подумала: сколько же здесь инструментов, в каждой комнате, что ли?) и проиграл мягкую, почти слащавую мелодию. — Ноктюрн. Ничего собственного, сплошные цитаты из немецких романтиков. Не то чтобы плагиат, но очень близко. Причем даже со словами.
— Понятно, — кивнула Арина.
Перебрав все личные дела, она отобрала троих — по принципу нестандартности имени. Стефан Подолянский, Юлий Минкин и Харитон Седых. Переписала и на всякий случай сфотографировала данные, поблагодарила серую женщину и кивнула Васильеву — пойдемте, мол.
За дверью кабинета стоял высокий, чуть седоватый брюнет, за руку которого держался мальчик лет семи-восьми.
— Женя! — бросился к ним профессор Васильев и, обернувшись к Арине, пояснил. — Это Женя, Евгений Васильевич Строганов.
— Я догадалась, — Арина кивнула на мальчика. — С Чарли мы уже виделись. А вы муж Мирры.
— Именно, — подтвердил брюнет. — Антон Палыч, чего ты панику развел? Можно подумать, в первый раз. Ты что, Мирку не знаешь? Она, если ее что-то увлечет, про все на свете может забыть. Может, встретила кого-то, к вам же вечно то итальянцы, то французы, то австрийцы приезжают. Даже если ты не в курсе, ты же не можешь обо всех делегациях знать. Особенно, если это не делегация, а так, самостоятельное путешествие. Может, Мирра столкнулась с кем-то, ее позвали… ну не знаю, в какой-нибудь пансионат, поэтому телефоны недоступны, мало ли у нас в области таких мест. Тем более, машины тоже нет, значит, она своим ходом оттуда уехала. Может, у тех, кого она встретила, машина сломалась, Мирка, конечно, рада помочь коллегам, повезла их куда-то…
— И Милену с собой потащила? У девочки занятия в школе…
— Чтобы школу прогулять, Милка на что угодно согласится. Объявятся они к вечеру, ну максимум завтра, никуда не денутся, Чего сразу про ужасы всякие выдумывать?
Интересно, подумала Арина, он и впрямь уверен, что подобное исчезновение жены (да еще с дочерью) — в порядке вещей? Или исповедует популярную доктрину: надо делать вид, что все в порядке, тогда оно и будет в порядке, а если думать в плохом направлении, как раз плохое и накликаешь?
— Чарли, — она присела перед на корточки перед мальчиком. — Тебе когда-нибудь уже приходилось одному домой добираться, потому что мама на что-то отвлеклась?
Тот мотнул было головой — нет, но тут же набычился, вздохнул глубоко-глубоко, прикусил губу и едва заметно кивнул. Ясно, подумала Арина, тебе, малыш, очень не хочется признаваться, что мама может про тебя забыть. То ли самому от этого тошно, то ли кто-то в твоем окружении уже обвинял Мирру в легкомысленном отношении к родительским обязанностям, и теперь ты ее защищаешь. Потому что мама — это все равно мама, и, быть может, легкомысленная (точнее, увлеченная своим делом) мама — лучше, чем нудная клуша, у которой все заботы о том, чтобы чадо поело и переменило носки.
— Часто такое бывает?
Тут он замотал «нет» сразу:
— Три раза. Только первый раз я Оксане позвонил, она за мной приехала, я еще маленький был, а сейчас я и сам могу, подумаешь!
— Оксана — это кто?
— Домработница наша, — пояснил сверху Евгений Васильевич.
— Вот, — Чарли сунул Арине свой смартфон, с экрана которого задорно улыбалась худенькая темноглазая девушка, чем-то похожая на «мою прекрасную няню» (Арина сериал не смотрела, но кадры, разумеется, видела). Только у этой волосы были русые. — Она прикольная. И умеет манную кашу на сковородке варить!
— Манную кашу — на сковородке? — удивилась Арина.
— Ага, — заулыбался Чарли. — Вкуснотень! Совсем не такая, как везде делают.
— Надо же! А почему у тебя имя такое необыкновенное?
— В честь дедушки! — гордо сообщил мальчик. — Он первый пилот был!
— Собственно, дедушку Мирры звали Шарль, — донеслось сверху, — но он действительно был одним из первых в мире летчиков, еще до первой мировой войны летать начал.
— Мирра Михайловна француженка?
— На четверть, — пояснил безутешный муж.
Который, по правде сказать, никакой безутешности не демонстрировал. Может, и правда все в порядке? Арине Мирра Михайловна показалась дамой аккуратной и педантичной, представить ее легкомысленной летуньей было трудно. Но, может, вся ее внимательность — про музыку? А в быту — совсем другое дело? В конце концов, близким лучше знать. Особенно мужу.
— Евгений Васильевич! Вы мне данные по машине можете продиктовать? — попросила Арина, поднимаясь.
— Да, конечно.
— Вы мне позвоните, если что-то станет известно? — профессор Васильев, похоже, обиделся, что его тревога за коллегу не нашла ни в ком должного отклика, и, коротко кивнув, пошагал в сторону лестницы.
— Пап, а мама найдется? — тихо спросил Чарли, когда профессор отошел подальше.
— Конечно, найдется, что ты! Думаю, она и не терялась, это Антон Палыч у нас тонкая натура, вечно на пустом месте панику поднимает.
— А, ну да. Я пойду, газировки выпью, можно?
— У тебя мелочь для автомата есть?
— Есть.
— Молодец Чарли, — Евгений Васильевич повернулся к Арине. — Я как раз придумывал, как бы его правдоподобно отослать.
— Вы хотите мне поведать что-то, что не годится для детских ушей?
— Что-то вроде того. Я, наверное, показался вам равнодушным сухарем?
— Да нет, просто здравомыслящим человеком.
— Но все же. Посторонний, в сущности, человек за Мирру тревожится, а я вроде как и не беспокоюсь.
— Ну…
— Во-первых, такое уже бывало. Мирра чудесная, не подумайте дурного, она прекрасная мать, но музыка… в общем, если речь о музыке, ее вполне может занести так, что она обо всем забудет. Мне этого не понять, я технарь, но Мирра устроена именно так: есть музыка, а есть все остальное. Во-вторых… нет, я не мистик, но…
— Это вы про то, что если думать или тем более говорить про возможные неприятности, можно накаркать?
— Что-то в этом роде. Тем более, вот прямо сейчас что можно сделать?
Это точно, подумала Арина. Если тут замешан мой Имитатор, делать можно только одно — продолжать копать. А если он ни при чем, значит, с Миррой все в порядке, просто совпадение, и ничего больше.
Она заставила себя улыбнуться:
— Кстати. Я пока сюда ехала, позвонила дежурным, попросила сводки городские посмотреть. Ну это вроде справочной несчастных случаев, только у нас быстрее. Никто, хоть сколько-нибудь похожий на Мирру и Милену. за истекшие сутки ни в больницы, ни, боже упаси, в морги не поступал. Ни вместе, ни по отдельности. Ни ДТП, ни несчастных случаев на воде, ни сердечных приступов — ничего.
— Спасибо. Больше даже не за то, что выясняете, это у вас, наверное, профессиональный рефлекс, спасибо, что сказали. Знаете, я рад, что Антон Палыч вам позвонил. И рад, что это сделал он, а не я. Потому что, в-третьих… Вы не думайте, он вовсе не такой истеричный паникер, как мог показаться. Просто Мирра для него очень много значит. Они ведь знакомы куда дольше, чем я с ней. И в консерваторию вместе поступали, и даже роман у них когда-то случился. Собственно, Мила — его ребенок.
— Профессора Васильева?
— Точно. То есть тогда-то он еще не был профессором. И вы не думайте, он об этом не знает. Мы с Миррой поженились, когда она была на пятом месяце. Нет, не подумайте, она меня не обманывала, все рассказала, но мне было безразлично. Это же ее ребенок? А остальное не имеет значения.
— Евгений Васильевич, а Оксана у вас давно работает?
— Оксана? Почему вы… Впрочем, да, конечно, это ваша работа. Просто информация, ничего личного. Давно. Пятый год.
— Она приезжая? Живет у вас или?
— Да, она у нас живет. Только… да, я знаю, всякое бывает, но Оксана…
— У нее молодой человек есть? Бойфренд?
— Н-нет, по-моему. Да господи! Она же только о нас и думает! Я понимаю, что вам положено всех подозревать, но Оксана — это немыслимо! И Чарли ее обожает!
Чтоб тебя, выругалась мысленно Арина. Еще один подозреваемый. Даже двое сразу. В том романе Агаты Кристи, что она недавно вспоминала, злодей затеял все отчасти ради прекрасных глаз такой же вот… домработницы. Или там фигурировала секретарша, что ли?
Впрочем, и сама чудесная Оксана вполне могла решить, что глупо при таком прекрасном хозяине оставаться лишь прислугой. Как говорят не то французы, не то англичане, соус для гусыни годится и для гусака.
Худенькая, русоволосая, она вполне могла оказаться той девушкой на записях камер. Если это, конечно, была одна и та же девушка…
Но — и это была, пожалуй, самая страшная мысль — что, если здравомыслящий супруг в некотором смысле прав.
Что, если никакого «исчезновения» вообще не было? Ни насильственного, ни добровольного. Не встречала Мирра Михайловна никаких случайно заехавших в Питер коллег, ни итальянских, ни австрийских, ни даже французских. А просто-напросто наскучил ей красавец-муж, или не наскучил, просто нарисовался на горизонте другой красавец — какое-нибудь перспективное юное дарование. Муж-то у нас в музыке ни уха ни рыла, а там — родство душ, единство интересов и прочие высокие материи. Могло такое случиться? Почему нет?
Милена? Тоже логично: мужу — сына, себе — дочь. Которая, собственно, к мужу никакого отношения не имеет. И что, если профессор Васильев очень даже в курсе своего отцовства? И не к перспективному молодому дарованию Мирра Михайловна сбежала, а вовсе даже к прежней любви решила вернуться? И так могло быть. Тогда и эта вот истерика его очень даже понятна — дымовая завеса.
Люди еще и не такое отчебучивают. И телефоны отключают по самым дурацким причинам. Например, просто потому, что очень не хочется вот прямо сейчас никому ничего объяснять.
Боже, слышал бы это Виталик!
Когда-то, в самом начале Арининой, если можно так назвать, карьеры, она однажды рассуждала вслух. Так, как сейчас обсуждала возможности и невозможности с Киреевым. Тогда ей хватало стенки. Но однажды «стенкой» оказался Виталик. Нет, Арина не упоминала ни имен, ни иной конкретики, она просто просчитывала варианты. Любимый муж, послушав, принес ей кружку огненного, очень крепкого, очень сладкого чая и спросил почему-то шепотом, как испуганный ребенок:
— Ты не боишься, что эта работа превратит тебя…
— В кого? — поинтересовалась она довольно сердито — и чай, и вопрос сбивали с неуловимого, но столь необходимого настроя, сходного с тем, как подбираешь на слух полузабытую мелодию. Вроде почти нащупаешь тот самый, единственно верный звук — и здрасьте-пожалуйста, что-то кого-то там во что-то превращает.
— Не знаю, — медленно, почти беззвучно выговорил он, глядя почему-то не на Арину, а куда-то в угол. — Но я же знаю, ты нежная, добрая, отзывчивая, чуткая. А сейчас… как будто не люди перед тобой, а… не знаю… фишки игровые, что ли?
Вот и сейчас Арина, вместо того, чтобы беспокоиться о жизни Мирры Михайловны — холодно взвешивала, не могла ли профессорша сама организовать собственное исчезновение. Воспользовалась ли чередой «музыкальных» убийств — или действительно стала одной из жертв в соответствии с неким планом невидимого пока убийцы?
Да уж, все это и впрямь могло показаться бесчеловечным. Собственно, не могло не показаться. Но именно такой вот цинизм позволял отстраниться от терзающих хуже зубной боли эмоций и сосредоточиться на собственно расследовании. Много ли будет толку, привычно вспомнила Арина, от хирурга, ощущающего боль пациента «как свою»? И много ли будет толку от того, что она сейчас примется бегать по стенкам, всем сердцем переживая за судьбу Мирры Михайловны? Вот то-то же.
В самом начале своей следовательской карьеры она еще позволяла себе активно сопереживать потерпевшим. Собственно, она ведь и в следствие рвалась именно поэтому. Героиня какого-то сериала — патологоанатом — твердила, что она — голос мертвых, и это ее долг, ибо сами они сказать ничего уже не могут. Очень, очень душевно. Но старшие коллеги быстренько вправили Арине мозги: либо сопереживать, либо работать — и тогда «тонкие чувства» очень быстро уступают место холодному рассудку. Он же — отвратительный с точки зрения «нормальных» людей жестокий цинизм. Цинизм? Аринин Учитель — лучший в мире, какого только можно было бы пожелать — говорил, что цинизм — это лишь концентрация здравого смысла. Интересно, как он сейчас? Не здравый смысл, а Михалыч? Вот поймаю этого проклятого Имитатора, сразу поеду в отпуск — домой, поклялась она сама себе — и непременно Михалыча нужно будет навестить. Непременно!
Все эти мысли — довольно несвоевременные, чего уж там — пронеслись в голове за какие-то доли секунды. Успокоить не успокоили, но что-то вроде. Охладили как будто.
Только скачущая рваная мелодия, черт бы ее побрал, продолжала метаться внутри тесного черепа! И ведь именно Мирра Михайловна дала автору увертюры «Черный свет» от ворот поворот — шиш тебе, а не консерватория!
От этого деваться было некуда.
Перед тем как ехать по адресам музыкальных мальчиков, Арина, после минутного размышления, все-таки позвонила начальнику областной автоинспекции. Точнее, не начальнику, а одному из его замов, с которым познакомилась на одном из прежних своих дел и даже поддерживала какие-то слабо приятельские отношения.
— Чего тебе?
— Слушай, можно машину, если не в розыск объявлять, так, неофициально пошукать?
— У тебя любовник, что ли, сбежал?
— Ага. Трое сразу. Все в одной машине. Да нет, свидетельница у меня куда-то подевалась. Вроде ничего такого пока, но для вящего спокойствия хотелось бы точно знать.
— Ладно, диктуй данные, — смилостивился тот. — Свистну по районам. Может, мелькнет где. Будешь должна.
Буду, вздохнула Арина, отключившись. Особенно прелестно это будет, если машину засекут, а Мирра Михайловна будет рядом, и все с ней в порядке, просто… Ну вот просто…
Впрочем, лучше уж так, чем если впрямь с ней что-то случилось.
Панельная пятиэтажка, в которой, если верить документам из приемной комиссии, проживал Харитон Седых, радовала глаз празднично-мандариновым колером. Ее соседка справа сияла нежной бирюзой, слева «цвел» нежный цикламен, за которым проглядывала светлая зелень, теплая одуванчиковая желтизна, блеклая, как застиранная джинса, синева… ой, кажется, это было уже небо! Арине на мгновение показалось, что она очутилась на дне детской коробки с кубиками. То ли сама уменьшилась, как кэрролловская Алиса, то ли кубики принадлежали великану. Но ощущение отнюдь не было пугающим, скорее веселым. Словно Арина не прожила в этом городе уже — боже-боже-боже! — шесть лет! Да что там в городе! Словно она вообще не отсюда, глядит вокруг глазами инопланетянина, которому ничегошеньки не известно о «нормальных» размерах и расцветках.
В последний раз она такое чувствовала, когда ездила с Виталиком в Черногорию. Гигантские горы, такое же огромное море и между ними — узкая полоска лепящихся к береговым склонам городков, по которым ходят совсем уж крошечные люди. И ей, вот чудеса, это нравилось!
Полезное, кстати, упражнение. Неплохо бы его повторять почаще, чтобы не зацикливаться, чтоб глаз не замыливался, но разве за делами вспомнишь. Хорошо, когда внешние обстоятельства и впечатления напоминают вдруг: «нормальные» масштабы и вообще вся на свете «нормальность» — не более чем условность. Удобная, что и говорить, но необязательная.
Дверь нужного подъезда, новенькая, серая, с блестящими кнопочками домофона, стояла нараспашку. За ней пахло сыростью, в пролете между вторым и третьим этажом путь преградило полное ведро и сине-фиолетовый матерчатый тыл. Женщина, облаченная в классический «уборщицкий» халат словно почувствовала чье-то приближение. Арина еще и рта открыть не успела, чтобы сказать «простите, позвольте пройти», как та уже выпрямилась и посторонилась. Еще и улыбнулась — дружелюбно, белозубо, чуть ли не радостно — как будто Аринино появление было невесть каким приятным событием.
Арина осторожно, краешком поднялась по влажным еще ступенькам на четвертый этаж. Квартирная дверь распахнулась через мгновение после мелодичной трели звонка..
— Чего надоть? — женщина в тугих «перекисных» кудряшках, затягивая пояс выцветшего махрового халата, держала в руках поварешку. То ли для защиты от незваных гостей, то ли Аринин визит просто отвлек ее от кухонных забот. Облако запахов, вывалившееся на площадку, было таким плотным, что у Арины заурчало в животе. Пахло жареным луком, куриным бульоном и, кажется, капустным пирогом. Газовая атака и полная деморализация, сердито подумала Арина. Стакан воды, что ли, попросить, чтоб не скончаться тут в страшных муках?
— Чего тебе? — повторила женщина, смерив ее недовольным взглядом.
— Харитон Седых здесь живет? Мне нужно с ним поговорить, — Арина улыбнулась, но это не помогло.
При виде же удостоверения настороженность хозяйки сменилась неприкрытой враждебностью:
— Чего вам от мальчишки понадобилось? Он ни в чем не виноват!
— Я и не говорю, что виноват…
— Говорит она… Все вы такие, мягко стелете, а после — раз, и в околоток, лишь бы галочку поставить! Он же добрый, мухи не обидит.
— Да мне просто поговорить. Про его экзамены в консерватории.
Лицо женщины смягчилось, но впускать Арину в квартиру она не спешила.
— Вот говорила я, что не будет толку от этой затеи! Доигрался на своем пианино! Милиция пришла!
Поправлять хозяйку, что давным-давно уже не милиция, а полиция, Арина не стала. Какая разница!
— Да мне просто несколько вопросов задать. Вы его мама?
— Ну мама. А ты чего, из опеки, что ль? Так у нас все в порядке, все сыты, все здоровы.
Из квартиры неслись детские вопли, визги, хохот, в прихожую выкатился ярко-рыжий мальчишка лет восьми в пронзительно зеленой футболке.
— Мам, Филька в духовку лезет!
— Ах ты, господи! Еще кастрюлю на себя вывернет! А ты куда смотришь? — женщина ринулась внутрь.
Арина, помедлив чуть-чуть, двинулась следом. Судя по мощности детского хора, в квартире располагался домашний детский сад. Но на кухне детей обнаружилось всего двое. Белобрысый, но смуглый пацаненок лет пяти сидел возле плиты, на которой что-то жарилось-парилось, и, похоже, сам себе рассказывал сказку:
— Кто ел из моей чашки? — вопрошал он густым басом и отвечал пронзительно-тонко. — Кто сидел на моем стульчике?
Рыжий мальчишка, уже успевший сменить футболку на оранжевую, под цвет шевелюры, что-то распевал, колотя в такт по пустой кастрюле. Арина машинально обернулась. Зеленая футболка маячила за спиной, в просвете ведущего на кухню коридорчика. Да, надо было хоть мороженое по дороге перехватить или банан, а то от голода уже мерещиться начинает.
— Сама зашла? — обернулась женщина. — Ну гляди, раз уж…
— Да я вовсе не из опеки, мне Харитон нужен.
— Не из опеки? А то ходят и ходят, только и горазды все обнюхивать. А как пособие за многодетность, так не положено. Не положено! Если я Тимку-то с Макаром на себя перепишу, пенсию им за мать перестанут платить, и, главное, Тонькина квартира так и уплывет! Подрастут мальцы, куда им?
Из краткого, но экспрессивного монолога Арина сумела понять, что разные футболки ей не померещились, рыжих мальчишек действительно было двое:
— Тонька-то родами померла, куда ж их, не в детдом же? К себе забрала, конечно. Вон какие уже вымахали, а теперь, значит, опека всполошилась.
Зеленая футболка меж тем просочилась на кухню, и от вида двух разноцветных, но в остальном абсолютно одинаковых пацанов у Арины опять зазвенело в голове.
— Эй, девка, ты нынче обедала ли? — встревоженно спросила хозяйка. — Не мотай башкой, сама вижу. И не завтракала, небось? Ну-ка сядь! Макар, забери Филиппа! Тимофей, хватит колотить, у меня самой сейчас голова лопнет.
Тот рыжий, что был в зеленой футболке, сноровисто подхватил сидевшего у плиты мальца, посадил к себе на закорки и потащил в глубь квартиры. Оранжевый со вздохом отставил кастрюлю и чинно сложил на коленях ладони — изобразил пай-мальчика.
— Чаю сделай, обормот! Чего развалился, как в гостях.
Неведомо откуда в руке Арины оказался стакан с густым бледно-красным киселем. Она осторожно отхлебнула. Смородина, яблоки и еще что-то терпкое.
— Пей, не отрава! Боярышник там, от сердца самое то. Может, еще сахару добавить? — и не дожидаясь ответа, сыпанула в стакан столовую ложку, хотя кисель и так был невыносимо сладким. — Не мотай головой! Вот девки! Хоть в обморок, только бы лишнюю калорию в себя не положить! на-ка вот!
Опустевший стакан сменила синяя кружка, дополненная куском умопомрачительно благоухающего, только-только из духовки, пирога.
— Да я не из-за калорий, — виновато улыбнулась Арина, отхлебывая чай, куда хозяйка щедро добавила сгущенки. — Работы много. Забыла. И это надо, и то, и… ну вот. А как вы догадались, что я голодная?
— И! У меня на работе полный кагал таких!
— А вы кем работаете?
— В пекарне, старшей по смене. Тебя как зовут-то? Ты книжечку показывала, да я не вглядывалась.
Арина опять потащил из кармана удостоверение, но женщина так замахала рукой, что она просто сказала:
— Арина. Арина Вершина.
— А я Лина. Целиком-то Каролина, маманя покойная учудила, вроде из кино какого-то или из телевизора. Красиво, но какая из меня Каролина? Лина. Лина, значит, и Арина, видишь, как складно выходит. Чего тебе от Тошки-то надобно?
— Да просто поговорить. Про экзамены.
Женщина вздохнула:
— Тогда не помогу. Думала, может, я чего знаю, но про экзамены эти… Нету Тошки-то, не с кем тебе разговоры разговаривать.
— К-как н-нету? — Арина вдруг испугалась, но тут же себя одернула. Да, «нету его» могло означать что угодно — утонул, машина сбила, хулиганы избили, но тогда Лина вряд ли стала бы с ходу кидаться на защиту сына — «чего вам от мальчишки надо». Но такая уж работа, в первую очередь думаешь про плохое.
— Ну как, как? Взрослый уже, сам с усами.
— То есть он теперь дома не живет? А когда появится? Можно на его комнату взглянуть?
— Да откудова ж мне знать, когда появится? Он как в институте своем от ворот поворот получил, а у меня как раз… Ай, неважно, тебе мои беды без надобности. Ну, в общем, мне бы пожалеть его, а я вроде как обрадовалась. Может, и сказала чего в сердцах. Только ведь правду сказала! Здоровый парень, хватит у матери на шее сидеть. Мне и без него забот хватает. Где эта ваша программа помощи многодетным семьям? Типа по бумагам я вовсе не многодетная, и крутись как хочешь. Вот скажи, как в трех комнатах с пятью детьми уместиться? Так что комнату гляди, коли тебе надо, но там сейчас Магда. Пока Тошка тут жил, мне с ней в одной комнате приходилось. И как тут жизнь устраивать, когда на соседней кровати малолетка спит. Спит она, как же!
— Я не малолетка, — прошелестело рядом.
Девочка появилась на кухне тихо, как тень. И сама она походила на тень: тоненькая, бледная, русоволосая, сероглазая. На вид не старше лет двенадцати, но высокая: когда Лина обняла дочь, русая макушка уткнулась матери в нос.
— Да что ты, что ты! — забормотала Лина. — Ты ж моя главная помощница. Не слушай, это я так, в сердцах.
Магда, значит… Похоже, «маманя покойная» передала Лине пристрастие к необычным именам. Тимофей, Макар, Филипп и — Магда. Ах да, еще и Харитон!
— Лина, где Харитон сейчас, вы не знаете?
— Звонил однажды, — вздохнула та, — через неделю, что ли, как из дому ушел, сказал, что жив-здоров, все в порядке, можно за него не беспокоиться. Вроде и расстраиваться перестал, что в этот институт музыкальный его не взяли. И слава богу, что не взяли! Что это за работа для мужика — на пианине тренькать! Вон, полюбуйся, целый шкаф сплошных нот!
Комнатка справа от прихожей была крошечная, не больше десяти метров. В одном углу разместилось пианино, в профиль похожее на черного безголового тираннозавра, в противоположном, ближе к окну — застеленная «тигровым» пледом тахта с высоким «пеналом» в головах, напротив нее — потертый письменный стол. Между столом и пианино втиснулось то, что Лина назвала шкафом — узкий стеллаж, большую часть которого занимали, судя по формату и корешкам, действительно ноты. Два стула — один возле письменного стола, другой возле пианино, в котором Арина узнала «Аккорд», на котором сама когда-то играла свои первые гаммы.
— Ну пианино-то вы ему все-таки купили, — проговорила она неуверенно — мало ли какие обстоятельства были в этой семье десять лет назад. Может, учить Харитона музыке хотел его отец (где он сейчас, кстати?), а сегодня у Лины все заботы — поставить на ноги всех детишек. До музыки ли тут?
— Какое там! На какие бы шиши? Тут на хлеб не всегда хватает. Борис купил. Это дядька Тошкин. Двоюродный. И за школу за музыкальную он платил. А чего ему? Он на своей вахте такие деньжищи заколачивает! Лучше бы обувку детям купил. Где там! Тошка ему какая-никакая, а родная кровь, а мы так, сбоку припека.
Она щелкнула по узкой черной крышке:
— Вот продать бы пианину эту. Так ведь Борька меня со свету сживет. Вот и стоит, только место занимает.
— Я на нем играть буду! — Магда встала перед инструментом, словно заслоняя его от посягательств. — Вика Федоровна…
Мать перебила:
— Да откудова ж у меня деньги Вике Федоровне платить!
— Она так со мной заниматься станет! Ну, может, по хозяйству помогу, полы там помыть, суп сварить, она старенькая уже, трудно ей.
— Это она, значит, себе бесплатную прислугу хочет заполучить?
— Не бесплатную. Она со мной заниматься будет, она говорит, что у меня слух абсолютный! Как у Тошки! И пальцы музыкальные! — девочка пошевелила растопыренными пальцами, действительно длинными и очень гибкими.
— Вика Федоровна — это кто? — спросила Арина.
— Соседка наша, — объяснила Лина. — В третьем подъезде живет. До пенсии в музыкальной школе вроде работала, а после так. Ученики к ней прямо домой ходят. Это она Тошку с панталыку сбила. Борису про его способности наплела, а тот и рад.
— А я все равно выучусь! И буду на сцене, в красивом платье, и все будут мне хлопать!
— Да учись, я разве против? Может, будешь, как Вика Федоровна, учеников в дом водить. Беспокойство, зато кусок хлеба верный. Ох, что ж это я, там же все выкипит! — и она исчезла со стремительностью, которой трудно было ожидать от столь пышного тела.
Магда так и стояла спиной к пианино — словно защищая.
— А это кто? — Арина показала на приколотый над письменным столом снимок: парень держал на руках хохочущую девушку. С точки зрения художественности снимок был хорош — пятна солнца и теней от нависшего сбоку клена словно бы тоже смеялись: лето, солнце, веселье, праздник… счастье. Но как фотодокумент, огорченно вздохнула Арина, снимок никуда не годился. И ракурс, и сюжет, и освещение делали участников праздника практически неузнаваемыми.
— Так это Тошка и есть!
— А девушка?
Девочка помотала головой.
— Он не говорил. Только однажды… сказал, что это его Слава.
— Слава? То есть ее так зовут?
— Не знаю. — Магда пожала плечами. — Наверное…
— А ты не запомнила, что он готовил к прослушиванию в консерватории?
— Он меня выгонял. Не, я слушала, у нас балкон длинный, на две комнаты, удобно. Только я ж не умею пока.
— Ну хоть напеть сможешь?
Магда помычала немного: та-тати-тара-ра-ри. Мелодия в ее исполнении звучала не слишком отчетливо, но это совершенно точно было не «фа-до-ля-ре-ми-ми-ми».
Арина вгляделась в снимок на стене. Девушка смеялась так упоенно, что увидеть за этой «маской комедии» реальное человеческое лицо было трудновато. Лицо же Харитона и вовсе скрывалось за пышными волосами девушки и косо падающей тенью.
— Если хотите, я могу вам ее в электронной форме дать, — неожиданно предложила Магда и добавила, опустив глаза. — Я пересняла. Потихоньку. Думала, он его с собой заберет, а он оставил. Надо? — она вытащила из заднего кармана джинсов смартфон. — У меня тут…
— Очень кстати. Давай, — улыбнулась Арина, доставая свой телефон. — А других фотографий Харитона у тебя там нет, случайно?
— Есть, только не очень хорошие. Я потихоньку снимала. Он не любит фотографироваться. Говорил, что когда станет знаменитым, тогда… а сейчас чего?
Сброшенные с Магдиного телефона снимки Арина рассмотрела уже на улице, пристроившись в густой тени по-осеннему пестрого клена — не исключено, что именно того, что послужил фоном для той фотографии с хохочущей девушкой. Магда, как правило, снимала брата сидящим за пианино. В профиль, с плохим освещением (угол возле двери был самым темным в комнате), с неудобного ракурса — возможно, мать и смогла бы узнать на этих снимках своего сына, но кто-то другой уже вряд ли. Таких среднего роста и телосложения юношей — десять тысяч в одном только Питере. Ай, ладно, утешила Арина сама себя, на крайний случай есть фотография из личного дела в приемной комиссии — и сама же себе удивилась: на какой еще крайний случай? Ясно же, что этот мальчик к ее расследованию отношения не имеет.
Дом в двух кварталах от канала Грибоедова дышал типичной петербургской мрачностью, а вот квартира оказалась неожиданно чистой и светлой.
— Стефан занимается, девушка, — с холодной улыбкой сообщила круглолицая дама в светло-серых брючках и мягком блекло-вишневом кардигане, из-под которого виднелась ослепительно белая блузка. — Что вам от него нужно?
Откуда-то слева доносились быстрые рояльные пассажи.
— Мне нужно с ним поговорить, — так же холодно улыбнулась Арина. — Я из Следственного комитета.
Лед в голубых глазах ощутимо подтаял.
— О! Простите, мне и в голову не могло прийти… Проходите! Меня зовут Илона Арнольдовна. Наконец-то соответствующие органы заинтересовались тем, что творится в… — она запнулась. — В некоторых организациях.
Ну да, ну да, мысленно усмехнулась Арина, злые консерваторские профессора сговорились, чтобы не допустить твоего сыночка в музыкальное сообщество, но ты еще не оставляешь надежды, поэтому назвать «врагов» вслух остерегаешься.
— Боюсь, я по другому вопросу, — она улыбнулась одними губами. — Мне нужно поговорить со Стефаном о некоторых подробностях прослушивания.
— О творческом конкурсе? — дама нахмурилась. — Вряд ли стоит… Мальчику тяжело об этом вспоминать…
— Мам! — из глубины коридора появился полноватый юноша в просторной белой рубашке навыпуск. Глаза его, такие же голубые, как у матери, смотрели, в отличие от нее, почти весело. — Со мной не случится истерики или обморока, я не нервическая барышня девятнадцатого века. Я даже корсетов не ношу.
— Но тебе нужно заниматься. А это тебя может расстроить.
— Мам, про расстроить я уже сказал. А про нужно заниматься… Вряд ли представитель… следственного комитета, правильно? Вряд ли представители следственного комитета ходят по квартирам для развлечения. И наш долг как законопослушных граждан — всемерно содействовать им в их работе. Я прав, сударыня? Простите, не знаю, как вас величать.
— Следователь Арина Вершина, — церемонно представилась Арина, стараясь сдержать смешок.
— Арина… а дальше?
Она улыбнулась:
— Без отчества вполне нормально.
— Это вас на специальных курсах учат — налаживать теплые доверительные отношения со свидетелями? Или я уже подозреваемый?
— Стефан! — воскликнула Илона Арнольдовна, явно шокированная ерничаньем сына.
— Мам, если я уже подозреваемый, мой тон ничего не изменит, а если свидетель, то это вообще не имеют значения. В общем… Если следователю нужно со мной поговорить, значит нужно. Прошу, — он приглашающе повел рукой в сторону замыкающей коридор распахнутой двери.
Там радостно плескалось солнце, золотился паркет, искрились легкие ажурные шторы, благородно поблескивали книжные корешки на строгом, цвета слоновой кости, стеллаже, скромно вжимался в стену блеклый кожаный диван с парой таких же «невзрачных» кресел и — безусловно и победительно — главенствовал и царил рояль.
Кабинетный, разумеется. Но вроде бы — Арина прищурилась — настоящий Стейнвей. Он не выглядел ни уродливым обрубком, ни смешным детенышем настоящего концертного рояля. Он был таким, каким был. Под гладкой темно-вишневой поверхностью словно клубилось пламя, обрамленное резкой, как удар клинка, черно-белой полосой клавиатуры.
Возле такого инструмента ожидаешь увидеть старинную банкетку — с парчовой обивкой, гнутыми позолоченными ножками и ящиком для нот под откидным сиденьем. Но сдвинутый чуть вправо табурет был обычным рояльным табуретом — гладкая, чуть вогнутая тарелка сиденья и толстая винтовая нога с тремя массивными лапами. Апофеоз функциональности. Правда, не обыденно черный, а цвета слоновой кости, тоже вполне традиционного.
Илона Арнольдовна, последовавшая, разумеется, за ними, в комнату не вошла, остановилась в дверях, чуть касаясь плечом светлого, как все в этой комнате, косяка и всем своим видом выражая готовность немедленно уничтожить любого, кто посмеет посягнуть на спокойствие ее обожаемого дитятки.
Это было почти смешно. На такого, пожалуй, посягнушь.
— Стефан, вы можете мне сыграть то, что играли тогда? На прослушивании то есть, — мягко попросила Арина.
Если он и удивился, то не показал этого.
— Конечно.
Он сел на табурет, помедлил мгновение и коснулся клавиш. Сперва легко, словно пробуя — не слишком ли холодна вода, чтобы купаться, потом все тверже и тверже.
Звуки лились, переплетались, расходились в стороны и вновь соединялись: церемонно, как танцоры в менуэте или даже гальярде, очень точно, очень технично, почти виртуозно и… невыносимо скучно. Как вырезанная на рисовом зерне гравюра: вроде и понимаешь, что сотворить ее — великое мастерство, как блоху подковать, но в то же время… жаль. Жаль потраченного времени мастера, жаль его стараний, жаль тщательности, потраченной впустую. Наверное, я ничего не понимаю в серьезной музыке, подумала Арина. Мастерство исполнителя ее, однако, впечатлило. Не то чтобы юноша играл «выше всяких похвал», но, безусловно, близко к тому.
— Как это называется?
— Просто этюд.
— Этюд… Понятно. Стефан, вы остальных слышали?
— Остальных… участников? По-моему, да. Из аудитории регулярно кто-нибудь дверь прикрывал, а мы — ну я и другие, кто возле нее грудился — опять на нее нажимали. Иначе не услышишь ничего, А интересно же!
— Не помните такого… Харитона Седых? То есть, я имею в виду, что он играл.
— Помню. Он показывал прелюдию ля мажор. Вам показать?
— Была бы признательна.
Этот опус звучал поживее его собственного этюда. То ли потому что в нем не было чрезмерной усложненности «этюда», то ли еще по какой причин. Но играл Стефан все так же блестяще. Даже то, что он дважды сбился — играя по памяти вещь, слышанную однажды и случайно — не портило впечатления. И Арина не удержалась:
— А не могли бы вы сыграть что-то… не свое?
— В смысл Генделя, Вагнера, Шнитке, далее везде? — он усмехнулся. — Что именно?
— На ваше усмотрение.
Брови Стефана слегка дрогнули, веки на мгновение приопустились… и через минуту Арина уже забыла, что просьба ее была излишней, что ни техника юноши, ни выбор произведения не имеют никакого отношения к тому, что ей нужно.
Озадачиваться с выбором юноша не стал. Это было попурри из множества музыкальных отрывков, собранных, кажется, совершенно случайно. Бетховена сменяла «Summer time», равелевское «Болеро», замедляясь, переплавлялось в «Yesterday», «Американец в Париже» становился «Картинками с выставки»… Очень странное это было попурри. Словно из всей мировой музыки зачерпнули — как рука возьмет, не задумываясь. Но — Арине вдруг вспомнились рассуждения Мирры о консонансе и диссонансе — «случайная» выборка звучала очень естественно, очень гармонично, так, словно «случайная» последовательность была единственно возможной. Звуки возникали и превращались друг в друга словно бы сами по себе, по собственному желанию.
На губах музыканта играла легкая, едва заметная улыбка. И когда рояль умолк, улыбка еще держалась несколько мгновений. Как улыбка Чеширского кота.
— Но почему вы не поступали на фортепианное отделение? — не сдержалась Арина. — С вашими данными…
— Да что вы! — не дав сыну и рта раскрыть, вмешалась стоявшая в дверях Илона Арнольдовна. — Это же никакого сравнения! Исполнять — и создавать! Многие ли знают Аргерих или Кисина? А ведь это звезды первой величины. И кто бы сегодня помнил Листа или Шопена, не будь они композиторами? А Огиньский? Один-единственный полонез, больше никто ничего и не помнит, так себе композитор был, очень средненький, но — помнят и будут помнить. За одну пьеску! А вы говорите…
— Простите, я не хотела никого обидеть. Спасибо, что уделили время.
— Может быть, чаю? — предложила Илона Арнольдовна, но взгляд ее дышал холодом, и Арина, разумеется, отказалась, мысленно благословляя гостеприимство многодетной Лины. В этом доме, в отличие от того, шумного и беспорядочного, отнюдь не хотелось задерживаться. И ледяная голубизна хозяйкиных глаз, и сияющая безупречность «музыкальной» комнаты заставляли чувствовать себя чужой. Неуместной. Как детская коляска на дорожке королевских скачек.
Арина отошла уже на полквартала, когда ее нагнал Стефан:
— Простите! Можно я вас еще немного задержу?
— Попробуйте.
— Это потому что вы спросили… я не знаю даже, как толком сформулировать. Когда вы попросили сыграть что-нибудь на мое усмотрение. Вам… понравилось?
— Не то слово! — выдохнула Арина.
Простоватое круглое лицо Стефана засияло так, точно внутри его головы имелась лампочка — серьезная такая, ватт на тысячу — и сейчас кто-то нажал на выключатель. Кто-то! Ты сама и нажала. Но видеть, как твои слова — пустяковые, ничего не стоящие, «правду говорить легко и приятно» — видеть, что одна-единственная фраза срабатывает подобно магическому заклинанию… воля ваша, это было очень, очень приятно.
— Спасибо! Я ведь не просто так… Понимаете, мама… у нее свои представления. Она ведь не для себя старается, я понимаю, она хочет, чтобы у меня жизнь сложилась. И я ее очень люблю. Только все равно… Арина, можно вас попросить?
— Смотря о чем.
— Вы занятой человек, если откажетесь, я не обижусь. Но если вам действительно понравилось. Понимаете, у меня есть друзья. Ну то есть не совсем друзья, просто я однажды шел, а они играли в переходе. И теперь мы играем вместе.
— Ансамбль?
— Скорее джаз-бэнд.
Он мялся, как мальчишка, впервые в жизни осмелившийся пригласить девочку в кино. Это было совсем не смешно, скорее трогательно.
— Вы хотите меня пригласить на концерт?
— Как вы догадались?
— Стефан, я следователь, мне положено. Конечно, я с удовольствием приду послушать, — мысленно она все-таки сделала оговорку «если никого не убьют в самый неподходящий момент». — Вы потрясающе играете. Я не специалист, правда, но… — как бы не находя слов, она потрясла перед собой кулаками с выставленными большими пальцами — во!
Стефан вручил ей небольшой, размером в полторы визитки, синий прямоугольничек с белыми буквами и вдруг залился краской:
— Только маме не говорите.
— Вряд ли мы с Илоной Арнольдовной еще когда-нибудь увидимся, — засмеялась Арина. — А вы, главное, ее не бойтесь.
— Да я ее не боюсь, что вы.
— Вы боитесь ее огорчить, это понятно, только с этим, пожалуй, еще труднее сладить, чем с обычным «ой, мама в кино не пустит». Но, Стефан, вы сами сказали: у нее свои представления. Не можете же вы прожить чужую жизнь ради того, чтобы этим представлениям соответствовать? Просто чтобы мама не огорчалась. То есть можете, конечно, но какой в этом смысл? Это ведь ваша жизнь.
— Да, наверное, — проговорил он без особой уверенности в голосе.
Но подумаешь — уверенность в голосе! Главное-то мальчик уже сделал. Он еще сам не понимает, но он уже свернул с рассчитанной мамой дороги. Джаз-бэнд, подумайте! Вот смеху будет, когда лет через десять он и до сочинительства доиграется. Сегодняшнее попурри — явное тому свидетельство.
Впрочем, ладно, хорошего помаленьку.
— И еще. Стефан, мама с вами была на прослушивании?
— Конечно.
— Она могла слышать всех остальных?
— Не знаю, наверное. Я-то под дверью терся, а она там сидела, знаете, там диванчик такой…
— Да, я поняла. Ну… мне пора. Успехов вам!
Итак, почти растерянно размышляла Арина, из потенциальных кандидатов в свидетели — а то и в подозреваемые — остался один. Юлий Альбертович Минкин. И чего она расстроилась? Ведь это же хорошо, когда круг сужается! Хорошо по всем законам следствия! Минкин так Минкин.
Пусть рассказывает, что за увертюра «Черный свет» и… и — что? Да вообще пусть все рассказывает!
Арин, ехидно зашептал внутренний голос, а ты не боишься, что этот композитор-неудачник и есть твой Имитатор? Цыц, одернула она внутренний голос. Если это вдруг действительно он — это же просто отлично, лучшего и желать нельзя. Можно сказать, повезло. Чего бояться? Что превратит следовательшу в очередную инсталляцию? Так у нее, у Арины, имя-Фамилия неподходящие, не годится она для иллюстрирования «гениального» его опуса. А если просто вздумает, что неплохо бы избавиться от человека, который задает неудобные вопросы, так она же будет настороже, еще бабка надвое сказала, кто кого победит.
Вот тогда — если это именно он — можно будет действительно… поговорить. Оттолкнуть, выбросить, рассеять страх, от которого слабеют колени и мысли, впустить в себя холодную, почти веселую ярость. От которой голова делается кристально ясной, а нужные вопросы рождаются словно сами собой. Пусть это окажется он! А уж Арина его… расспросит. Она так спросит, что этот… композитор бегом ее к Мирре Михайловне приведет!
Пусть это окажется он!
Это будет означать, что Мирру и Милену можно спасти. Ведь с момента их исчезновения прошло всего-ничего, они напуганы, конечно, и чувствуют себя не лучшим образом, но — они еще живы! И надо всего лишь надавить на Имитатора, узнать, понять — и добраться до его логова!
Только вряд ли все это именно так. Если бы все в этой жизни оказывалось так просто… Так что нет, копать в этом деле еще и копать.
Хотя на всякий случай надо бы все же Киреева с собой прихватить. Ехать к последнему возможному свидетелю и даже, чем черт не шутит, потенциальному подозреваемому в одиночку было глупо.
Что, если у мальчика, посвятившего себя музыке, имеется влюбленная поклонница?
Какая-то девушка выманивала же будущих жертв…
И поклонница по совместительству — мастер спорта по боксу. Или по карате.
Нет-нет. Бывает риск оправданный, а бывает — глупый.
— Куда?! — возмущенно возопил опер, когда Арина до него наконец дозвонилась.
— На кудыкину гору! Кажется, ниточка появилась.
— Неужели по «красильщику»?
Арина даже удивилась слегка и только через секунду сообразила: в пятницу, отправляясь со своим «нотным» озарением в консерваторию, она Кирееву ничего не говорила. И потом тоже. То есть он вообще ничего не знает ни о нарисовавшейся внезапно мелодии, ни о профессорше Тома, ни тем более об ее странном исчезновении.
— По нему, родимому.
— Что или кто?
— Сперва «что», а сейчас, похоже, «кто».
— Ну и давай я тебе этого «кто» завтра в кабинет подгоню? Прямо к началу рабочего дня. Чего тебе самой-то мотаться?
— Здрасьте! — возмутилась Арина. — У меня, можно сказать, подозреваемый наконец нарисовался, ну или как минимум ключевой свидетель, а ты говоришь — зачем мне самой мотаться? Ты прям как наш Чайник: следователь должен тихо сидеть в кабинете и допрашивать тех, кого оперативники приводят. Вот чего ты кочевряжишься? Или тебя моя компания не устраивает?
— Да толку с твоей компании! — фыркнули в трубке. — К тебе с какой стороны ни подъезжай, один фиг проезд запрещен. Жестокая ты, Вершина! Я, можно сказать, весь такой из себя распрекрасный мальчонка, весь по тебе иссох-исстрадался, а ты!
— На электричке еду, да-да-да, — засмеялась Арина. — Брось.
— Чтобы бросить, надо сперва подобрать, — назидательно сообщил тот. — Ладно, ладно, все, прекратил балаболить, — он сменил тон, видимо, почувствовав, что Арине надоело. — Я ж не отказываюсь. Просто, если честно, хотел нынче пораньше улепетнуть. А ты меня работать запрягаешь.
— Ки-ир! — застонала Арина. — Может, хватит уже? Не рассыплешься. Поехали, а?
— Сказал же — ладно. Подходящая хоть ниточка-то?
— Канат. Джутовый. Двадцатка. Давай я тебе все по дороге расскажу?
— И то верно. Где тебя подхватить?
Приехал он на изумление быстро.
— Кир, я тебе говорила, что ты гений? — радостно заявила Арина, едва усевшись на пассажирское сиденье оперской «тойоты». Если да, неважно, правильную вещь можно и повторить, — она тараторила, старательно отгоняя мысли о Мирре Михайловне. Вдруг ее исчезновение — вовсе не дурацкое стечение обстоятельств, а следующий ход в страшной игре музыкального психа? А с ней еще тоненькая улыбчивая Милена… Нет-нет, нельзя так думать, они сейчас веселятся в каком-нибудь пригородном пансионате. А про телефоны просто забыли — или Мирра отправила мужу сообщение, а сообщение пропало. Ведь сообщения же могут пропадать? Конечно, с Миррой и Миленой все в порядке! И пронзительное рваное «ми» не имеет к ним никакого отношения! Надо так думать — и тогда так и будет!
Мысль — дикая, неуместная — проплыла в голове темной страшной тенью: Регина написала про беспомощность следователя Вершиной — и стала жертвой Имитатора, Мирра Михайловна поговорила с Ариной — и пропала. Что, если нотная последовательность — лишь внешняя оболочка, что, если Имитатор играет именно с ней, с Ариной? Поймай меня, если сможешь! Мысль была жуткая, пришлось собрать в кулак все запасы здравого смысла: ты что, матушка, у тебя мания величия начинается? Чего выдумала? К первым-то жертвам ты точно не имеешь никакого отношения. Или все-таки… Она изо всех сил попыталась вспомнить — может, где-то, когда-то, случайно… Нет. Нет, ничего. Кажется, она просто прикладывает известные случаи — маньяки, кайфующие от игры с сыщиком, в истории следствия не редкость — а ей просто не хочется думать о Мирре и Милене?
Пронзительное, троекратно повторенное «ми» — как птичий крик.
Троекратно… Троекратно?
Киреев глядел на Арину не столько удивленно, сколько оценивающе:
— Что-то случилось?
— Нет-нет. Ну… я думаю, что нет. Но ты все равно гений. Если бы ты не обратил внимания на скамейки, я никогда ни о чем не догадалась бы! Так что все лавры — тебе.
— Погоди, как это, ведь выяснили же, что скамейки ни при чем? Ну то есть компания «Мирон энд Ко» не имеет к нашим жертвам никакого отношения. Или…
— Компания и сам Мироненко — не имеют, а скамейки как раз очень даже имеют отношение. Там по пять горизонтальных брусьев на каждой, понимаешь?
— Два раза по пять, на сиденье и на спинке… Погоди… Хочешь сказать, скамейка — это имитация нотного… как эта штука называется, на которой ноты пишут?
— Нотный стан она называется. И да, скамейка имитирует нотный стан.
— А каждая жертва — нота? Черт! То-то у них имена такие дикие. Фанни, Доменика, Ольга которая Ляля и репортерша эта Регина. Фа, до, ля, ре.
— И прически еще! Это же флажки, которыми нотные длительности обозначают!
— И черным он их красит для пущей наглядности. И ясно, как выбирает. Мы все понять не могли, почему именно эти…
— И почему? — слегка удивилась Арина. Увидев в именах — мелодию, она так обрадовалась этому прорыву — ну как же, связь между жертвами обнаружилась! — что кинулась отыскивать музыкальный источник, и даже не задумалась о том, как убийца находит своих жертв. Тоже мне — вопрос, нынче-то, в эру социальных сетей и прочих интернет-ресурсов. А вот Киреев — задумался.
— Ты что, проверяешь меня? У каждой из девушек на работе — какая-никакая, а униформа, а главное — бейджики с именами. Журналистка-то в газете прописана, а у остальных имя на бейджике, ходи и высматривай, что тебе нужно. Вплоть до весовой категории, кстати. Я сперва-то на соцсети грешил, но там ведь не поймешь — настоящим именем страница называется или чистая Фата Моргана. И ведь глядел на их фоточки из сетей — в том числе и с бейджиками. И ничего в башке не щелкнуло. Ну редкие имена, и что? А у нас тут, выходит, музыкальный мотив наличествует. Во всех смыслах этого слова.
— Точно. И если бы не ты, я бы и не подумала в эту сторону.
— А теперь, я так понимаю, подумала. И определила, что это за мелодия? Потому что если такой мелодии не существует, значит, совпадение. Хотя для совпадения как-то очень уж… впечатляюще.
— Среди сколько-нибудь известной музыки точно такой последовательности не нашлось. Но я обратилась к специалистам.
— В филармонию?
— Вот про филармонию я почему-то не вспомнила. Ну оно и к лучшему, там мне все равно не помогли бы. Потому что с этих нот начинается опус мальчика, который нынешним летом поступал в консерваторию.
— И не поступил.
— Так точно, товарищ майор!
— Тогда, значит, девушка, которая появлялась возле каждой жертвы, ни при чем?
— Не знаю я, при чем там девушка, но все-таки должна быть при чем. Слишком ее много для случайного совпадения.
— А если… Все говорят «девушка», «девушка». А если ей лет сорок? Мамаша, сдвинутая на музыкальности обожаемого сыночка.
— Может, и мамаша.
— Или у музыкального мальчика есть еще какая-то страстная поклонница, которая убивает во имя его таланта. Или они вдвоем убивают?
— Не знаю, Киреев. Но согласись, расспросить этого юного композитора просто необходимо.
— И мы сейчас к этому мальчику едем?
— С высокой степенью вероятности.
— Как это — вероятности? Ты что, не знаешь, кто именно твой фигурант?
— Да профессорша, которая мелодию опознала, фамилию не запомнила, только сказала, что фамилия, хоть и не Иванов, довольно обыкновенная, а вот имя было какое-то странное. Ну я в архиве приемной комиссии троих отобрала. Двое уже отпали, остался один.
— А сама-то профессорша что говорит? Какое из имен ближе ее памяти?
— Профессорша ничего не говорит. Она куда-то делась. Пришлось самой отбирать.
— Делась? И она тоже? Злобная тетка, не пустившая юного гения в консерваторию — ее-то уничтожить прямой мотив.
— Кир, типун тебе на язык! Профессорша эта вовсе не злобная, она даже не главная была в этой комиссии на прослушивании, и вообще суперская тетка, но ты ж понимаешь, творческая личность, так что завеяться она могла куда угодно.
— Все бывает, Вершина, но ты же понимаешь, что совпаденьице… неприятное? Это мягко говоря. И то, что тетка эта не главная была из тех, кто юных гениев отсеивал, это ничего не значит. Ее как зовут, кстати?
— Мирра Михайловна ее зовут.
— Два раза «ми»? И ты хочешь меня убедить, что это — совпадение? Ты сама-то в это веришь?
— Перестань, и так тошно. Если я буду про это думать, я ни до чего толкового не додумаюсь, вся в эмоции уйду. В общем, двоих со странными именами я сама объехала, они не при делах. В смысле, это не их мелодия. Одного, правда, дома не было, он, как в консерваторию пролетел, куда-то свалил, мать не в курсе, где его искать Но это вряд ли он, его опус мне наиграли, не то. Короче, остался последний.
— Хороший критерий — странные имена.
— Какой есть. На самом деле не такой уж плохой критерий. Вани, Миши и Саши сразу отпали, одного — Леопольда — тамошний профессор вспомнил, вместе с его опусом, не тот. Да там, собственно, не так уж много абитуриентов. Так что вряд ли я кого-то пропустила. Не знаю, при чем тут этот Юлий Минкин, но, судя по всему, нужная нотная последовательность — именно из его опуса. Если нет, я не знаю, куда дальше двигаться. И можно сколько угодно думать, что исчезновение Мирры Михайловны — просто гадкое совпадение, но… — Арина в сердцах треснула себя по коленке, поморщилась, помотала головой, пытаясь отогнать всплывающую в мозгу картинку: Мирра и Милена в темном подвале, связанные, ослабевшие, теряющие сознание… Нет, сознание им терять еще рано, и жажда пока просто жажда, а не иссушающее дыхание смерти. Пока еще нет. Всего сутки прошли. Но легко говорить: всего сутки прошли, когда ты в любой момент можешь свернуть к любому магазину и купить себе хоть десять бутылок минералки!
— Ладно, не паникуй раньше времени, — буркнул Киреев. — Приехали.
Домишки — темные от времени и погоды, скорее земляные холмики, чем здания — чудом сохранившиеся между типовых девятиэтажек — белесых, с черными черточками балконов — напоминали стайку сморчков посреди молодой березовой поросли. Только один стоял важно, как красавец-боровик: чистый белый кирпич, аккуратная коричневая черепица, промытые до сияния стекла, обведенные кофейного цвета наличниками. За ограждавшим участок изящным заборчиком свежо зеленел газон, по которому важно расхаживал белоснежный гусак великанских размеров.
Сверившись с открытой на планшете картой, Арина с сожалением отвернулась от ухоженного красавца, показала на домик подальше. Ветхий, с покосившимся забором и ржавой крышей. В глубине двора виднелось крылечко и тускло поблескивали по обе стороны от него темные окна. Справа маячил не то гараж, не то сарай, а то и оба сразу, за подпиравшим забор густо разросшимся боярышником было не разглядеть.
Калитка когда-то была выкрашена в зеленый цвет, теперь изрядно потемневший. Металлическая накладка на щель почтового ящика была совсем черной. Зато звонок справа от калитки сиял новизной, его белую коробочку еще не трогали ни осенние, ни зимние погодные катаклизмы.
Киреев нажал толстую желтую кнопку. Где-то, кажется, зазвенело. Но дверь на ушедшем в землю крылечке не дрогнула. Никто не спешил открывать незваным гостям. И за мутноватыми оконными стеклами не было ни света, ни движения.
— Он один, что ли, живет? Родители, бабки-дедки, братья-сестры?
— Без понятия. В личном деле только адрес.
— Либо спят, либо нет там никого.
Арина толкнула калитку — заперто.
— Дай я. Может, звонок не работает. Мало ли что отзывается, может, нам померещилось.
Опер отодвинул ее, извлек из кармана что-то вроде куска проволоки — отмычку — поковырялся в черной замочной скважине, нажал… калитка со скрипом отворилась.
Звонок на крылечке был старый, под стать дому.
Звонили и даже стучали они минут семь, не меньше — тщетно. Но звонок работал: криво присобаченная к косяку кнопка отзывалась в доме раскатистыми трелями. Да и стук в исполнении Киреева больше походил на соло вошедшего в раж литавриста: бум-м-м, бум-бум-бум, бум-м-м! И что толку?
— Похоже, пусто, — Кир дернул богатырским плечом. — Если что, я вполне могу войти, замочек-то дохлый, от очень-очень-очень честных людей. Что скажешь, Вершина? Может, мы подозрительные звуки внутри услышали?
— Погоди со звуками. Давай сперва по соседям прогуляемся.
Это только в детективных сериалах, сердито думала Арина, навстречу сыщикам высыпают разномастные соседи, готовые наперебой делиться тоннами всяческой информации, так что папаше Пуаро остается только фильтровать знаменитыми серыми клеточками этот поток, отделяя важное от пустяков.
Нормальный живой человеческий человек не то чтобы не жаждет вписываться в свидетели — это у всех по-разному. Беда в том, что среднестатистический индивидуум не слишком обращает внимание на то, что происходит вокруг, концентрируясь в основном на себе, любимом.
Вот бабушки на лавочках — это да. Но бабушек тут не было.
Хотя вообще народу во дворах девятиэтажек хватало: между второй и третьей обосновался «клуб» молодых мамаш с колясками, между третьей и четвертой торчала баскетбольная площадка, на которой яростно скакали длинноногие подростки, у гаражей кучковались две-три пивные компании. Но все они были заняты исключительно собственными делами. Да и вообще жители девятиэтажек глядели на соседей-«сморчков», как грибник на пестрое веселье осенней листвы — что ему та пылающая красота, он за грибами пришел.
— Пустой номер, — вздохнула Арина, когда они обошли все высотки.
— Да сразу надо было по частникам идти, — отозвался Киреев. — Хотя да, никогда не знаешь…
Дом слева от нужного так же, как и сосед, не отзывался ни на какие стуки, звонка же на нем и вовсе не было. А судя по состоянию окон и крыльца, хозяева в последний раз бывали тут года три назад.
Из правого же — ухоженного красавца, напомнившего Арине гриб-боровик посреди стайки гнилых сыроежек — степенно выплыла полная рыхлая старуха.
Облако в штанах, автоматически подумала Арина. Модное такое. Облачена старуха была в камуфляжной масти просторные бермуды и столь же необъятную футболку с Эйфелевой башней, Вестминстерским мостом, Колизеем и прочими архитектурными шедеврами.
— Чего надоть? — сурово вопросила любительница архитектуры.
Из-за угла выплыло еще одно «облако», на этот раз четвероногое. Здоровенный, с метр в холке, ком лохматой белой шерсти с двумя блестящими черными пуговками глаз. Кажется, это называется южно-русская овчарка, вспомнила Арина без особой уверенности. Псина гулко, как из бочки, гавкнула и уселась подле хозяйки, всем видом демонстрируя готовность спасать и защищать.
— Вы давно тут живете? — косясь на лохматого защитника, как можно дружелюбнее спросила Арина.
— Скока живу, все мои, чего вам?
Пришлось предъявить удостоверение. Даже два: Аринино и киреевское.
— Ну и чего?
— Вы давно тут живете? — терпеливо повторила Арина.
— Всю жизнь, почитай, а чего, запрещено? Опять сносить нас собрались? Сколько вас еще подмазывать да ублажать? Кровопийцы!
— Нет-нет, мы никого сносить не собираемся, мы совсем по другому поводу.
— По какому такому еще поводу?
— Это просто отлично, что вы тут давно живете. Всех своих соседей наверняка знаете?
— Из новостроек, почитай, никого, а наших-то всех, конечно.
Девятиэтажкам, которые старуха назвала новостройками, было лет по двадцать, если не по тридцать. Но девятиэтажки Арину не интересовали.
— Юлия Минкина знаете?
— Юльку-то?.. Ох… Вы же… Неужто стряслось чего? Ох, то-то ж у меня сердце вчера прихватило, да что ж им такое, одно за одним?!
— Нет-нет, — Арина даже руками замахала. — Мы просто ищем его, чтобы поговорить.
— Ох. А я-то уж, грешным делом, подумала, стряслось чего с парнишкой.
— Вот как? Почему вы так решили?
— Так не видать его третий уж, кажись, день. Нет, он мне, конечно, не докладывается, но я ж не слепая, вижу, как приходит-уходит. А тут нет и нет. Даже зашла постучала — мало ли, может, приболел или что. Парнишка-то не сказать чтоб богатырь, мало ли что. Как мать схоронил, совсем один остался, долго ли до беды?
— Мать схоронил? Давно?
— Так в начале лета.
— И — никого больше? Никакой родни? Отец? Бабушки-дедушки? Братья-сестры?
Пес опять гавкнул — не угрожающе, а так, обозначить присутствие.
— Тихо, Пушок, это свои, — хозяйка потрепала собаку по лохматому загривку.
Пушок? Вот это вот чудовище — Пушок? С ума сойти! Вид у чудовища, впрочем, был довольно добродушный. И хозяйка его вдруг вспомнила о законах гостеприимства:
— Может, в дом зайдете? Чего ж я вас на ногах-то держу.
— Да ничего, не беспокойтесь. Так вы говорите, мать Юлия умерла нынешним летом?
— В июне. И ведь молодая была! Мне кума говорит: ты ж, Нина — меня Ниной Геннадьевной зовут — ты ж, говорит, ее десятка на три старше, как же так? А вот так, выходит.
— И Юлий один остался, вы говорите? То есть у него никакой родни больше?
— А вам зачем? — взгляд Нины Геннадьевны опять стал подозрительным. — Дом его захапать надумали? Или сносить? Так живой еще мальчишка-то! Мало ли, что его третий день не видать, точно живой, я бы почуяла!
— Да бросьте, мамаша, — засмеялся Киреев. — Видите, что у меня в удостоверении написано? Уголовный розыск. А коллега моя — следователь. Какие нам дома сносить, что вы?! И очень хорошо, что сосед ваш живой, он нам очень нужен. Расспросить его надо.
— А родня его вам зачем?
— А как его еще искать?
— Ну это вам виднее, как искать. Вы же розыск. А родни, как Анюта померла, и не осталось никого. Отца у них не было, Софья Семеновна, бабка Юлькина, лет восемь, что ли, как умерла, да она и не жила с ними, у нее свой угол был, Аня потом вроде квартирантов туда пустила.
— Не знаете, где эта квартира? Ну бабкина?
— Дык откуда ж мне знать? Мне без надобности.
— Нина Геннадьевна! — Арина вдруг сообразила, чего не хватает в рассказе соседки. — Вы сказали «отца у них не было».
— Ну да. Анюта просто родила.
— Вы сказали «у них», — повторила Арина. — То есть Юлий у матери был не единственный?
— Это вы про Славку, что ли? Так ее еще когда в интернат сдали! Лет пятнадцать тому.
— Мы ничего не знаем про Славку. Это кто?
— Сестра Юлькина. Дебилка.
— Дебилка.
— Ну я не знаю, чего там точно, но такая была, знаете… Говорить почти ничего не говорила, больше мычала. Никакая, в общем. А иногда, как найдет на нее — лютый зверь! Все ломала, рычала, кидалась. Мы ж давно Анюте советовали, чтоб в интернат ее пристроила. Для таких же есть специальные заведения? А то долго ли до беды? Ее ж привязывать приходилось, и то я боялась, что она вырвется. То ничего, ничего, мычит, в земле ковыряется, камешки раскладывает, а то вдруг вскинется — ну чисто бешеный пес. Анюте-то, ясное дело, не хотелось ее никуда сдавать, как ни крути, а свое дитя. Да только вдруг бы она ночью всех в доме поубивала? Вот Анюта ее и сдала, куда положено. Нет, и не спрашивайте, не знаю, куда, сами ищите, коли вам надо.
— Найдем, если понадобится. А Юлий чем сейчас занимается? Учится. работает?
— В институте он, в музыкальном. Мать едва похоронили, а у него экзамены! Такой хороший мальчик, тихий, вежливый, за что ему это? Каждый день здоровался, а тут нету его и нету.
— Вы не знаете, куда он мог уехать?
— Ума не приложу. Раньше-то студентов на картошку отправляли, но не музыкантов же!
Похоже, подумала Арина, про свой абитуриенский провал хороший мальчик соседке не рассказал, она явно считает его студентом. Да и то сказать, не та тема, чтоб с кем попало делиться. Ладно, просвещать эту Нину Геннадьевну мы не станем.
— Нет-нет, никаких «на картошку», — торопливо подтвердила Арина. — К сожалению. Может, у друзей он?
— Да нет у него вроде таких, чтоб на несколько дней… Вот не знаю и не знаю. В бабкину квартиру разве что. Но там вроде жильцы. Некуда ему деться. Вы ту женщину найдите, с которой он ушел, она-то наверняка знает, — заявила вдруг Нина Геннадьевна.
— Женщину? Что за женщина?
— Да кто ж ее знает! Сама не видела, врать не стану. А только заходила к нему женщина какая-то. Вечером. Третьего дня, кажись. Или раньше? Вот не скажу точно. Дни-то все одинаковые. Но вроде он после того и пропал.
— Так что за женщина? Кто ее видел?
— Да никто ее не видел! Говорю же, вечером заходила. Я только слышала. И, знаете… я ни в сон, ни в чох, ни в вороний грай не верую, в молодости как-то на кладбище ночевала, на спор, даже когда по Кашпировскому все с ума сходили, воду заряжали, я смеялась. А тут меня словно холодом опахнуло. Я даже думаю теперь, может, и есть что-то…
— Да что же?
— Голос-то был — точно ее!
— Чей?
— Так Анютин же! Анны Евгеньевны покойной! А после Пушок завыл! И Юльку я больше не видала! Найдите мальца, что-то с ним нехорошее стряслось!
— Если вы голос слышали, не запомнили, что та женщина говорила?
— Ну… слышно-то было не очень, отдельные слова… Пойдем, говорит, быстрее, не тормози… Это Анютино словечко было, она говорила «не тормози».
— А Юлий ей отвечал?
— Что-то отвечал. Все сделаю как надо — вроде так. А она еще — я обо всем позабочусь. Значит, она не должна ему ничего плохого сделать? Как вы думаете?
— Мы не знаем, — вздохнула Арина. — У вас случайно фотографии его нету?
Нина Евгеньевна покачала головой.
Вручив женщин традиционную визитку с наказом позвонить, если что-то вспомнится, или — тем более — если Юлий объявится дома, Арина распрощалась.
— Значит, девушка все-таки существует, — констатировал Киреев, сосредоточенно выруливая по узким кривым проездам. — Напарница?
— Может быть, — задумчиво ответила Арина. — Или что похуже.
— Хочешь сказать, этот мальчик Минкин — никакой не свидетель, а еще одна жертва?
— Не еще одна, Кир. Основная. Центральная. Предыдущие — лишь ноты его программного произведения. Кода — сам композитор.
— Вершина, ты тоже с ума сошла? Ты как-то странно разговариваешь.
— Не мы такие, Кир, жизнь такая. Та маразматическая мелодия заканчивается тремя нотами «ми». Тремя, Киреев!
— Думаешь, этот твой Имитатор держит сейчас у себя сразу троих?
— Отстань, а? — Арина уперлась лбом в сжатые кулаки. Может, хоть так мысли соберутся?
Не будем пока задаваться вопросом, что за всем этим стоит — психическая ненормальность или, напротив, холодный расчет. Сосредоточимся, как учили, на возможностях. Кто вообще мог пристегнуть мелодию к убийствам?
К примеру, сама Арина — точно не могла. И не потому что она — высокоморальное и гуманное существо, а по той простой причине, что не была знакома с этой нотной последовательностью. Вот с этого и начнем, подумала Арина, чувствуя, что паническое «я ничего не понимаю, я ничего не смогу» уступает практичному «слона нужно есть по частям». Чтобы «съесть» этого «слона», нужно хотя бы отсеять тех, кто гарантированно ни при чем. Чтоб в голове не путались.
Построить серию на мелодии неудачливого абитуриента мог лишь тот, кто ее слышал.
Когда были экзамены в консерваторию? А когда появилась первая «инсталляция» в парке? Около двух недель спустя.
Вот то-то же!
Нет, с одной стороны вроде бы логично.
То есть…
Путаясь в замявшемся кармане, Арина вытянула на свет телефон.
— Антон Павлович, это Вершина!
— Что-то… Что-то обнаружилось? Мирра…
— Нет-нет, мне нужно узнать у вас кое-что. Кто был на том прослушивании?
— Рачковский был, Литвиненко. Мирра… ну и я, конечно. Но я правда не помню этого мальчика! Мы все время от времени выходили. Каждый! Почему я? Что вы ко мне прицепились!
Хотя бы потому, милый друг, что именно ты поднял тревогу после исчезновения Мирры, подумала Арина, но вслух, разумеется, этого говорить не стала.
— Никто вас, Антон Павлович, ни в чем не подозревает. По крайней мере, не больше, чем любого другого. То есть на уровне близком к нулю. Так что вы уж не сердитесь, что я вас дергаю, а скажите, где сейчас можно остальных найти?
— Вы все-таки мне не верите! Думаете, Рачковский или Литвиненко скажут, что я там был?!
— Ничего я не думаю, Антон Павлович. Но к кому мне еще обратиться за помощью, кто еще так хорошо знает музыкальные круги и вообще все обстоятельства? А вы мне своими дикими домыслами мешаете работать. Давайте спокойно. Где сейчас Рачковский?
— В Берлине, я полагаю. У него там дочь учится. И когда ему весной предложили там место, он сразу после экзаменов уволился и уехал. Данные должны быть в деканате. Или в ректорате, я не знаю! — его голос опять сорвался почти на визг.
— А этот, как его, Литвиненко?
— Эта, — сухо ответил Васильев. — Элла Викторовна Литвиненко. В декрете она. Или, может, уже, как это называется, в отпуске по уходу за ребенком. Ее номер телефона я вам сейчас пришлю, спрашивайте, что хотите кого хотите!
— Погодите, Антон Павлович! У меня еще один вопрос, последний.
— Ну?
— Когда проводится собеседование, абитуриенты могут слышать своих… не знаю, как их назвать, других участников?
— При желании почему нет. Это не поощряется, конечно, но, знаете, дверь в аудиторию, где прослушивание идет, эту дверь всегда приоткрывают. Мы закрываем, а после смотришь — опять неплотно… Так что слушают. У вас еще что-то?
— Нет-нет! Спасибо вам большое! И телефон вашей коллеги пришлите, хорошо?
— Сейчас, — буркнул Васильев и отключился.
И Стефан говорил, что они дверь все время старались приоткрыть. Зачем Арина его тогда об этом спросила? Следовательский инстинкт? Или просто привычка отрабатывать варианты?
Телефон пиликнул: профессор прислал номер своей коллеги.
Гудки тянулись бесконечно, Арина уже почти отчаялась, когда в трубке наконец раздался голос — звонкий, легкий, но не бесплотный, а наоборот, невероятно живой и словно бы поющий:
— Слушаю ва-ас! Говори-ите!
Аккомпанементом пению служили звон, постукивания и какой-то шелест — не то звук льющейся воды, не то шуршание жесткой синтетики. Но основную «партию» вел именно звон, словно перекличка крошечных колокольчиков. Или, быть может, хрустальных бокалов, это более реалистично, и шелест, похожий на журчание воды, вполне к этому подходит, подумала Арина и спросила почти робко:
— Элла Викторовна?
— Это я-а! Только, умоляю, не говорите, что вы хотите мне что-то продать! У вас такое богатое меццо, что если это просто реклама, это станет самым ужасным разочарованием последней недели.
Арина улыбнулась:
— Нет-нет, я ничего не продаю. Спасибо за комплимент моему голосу, но, боюсь, я вас все-таки разочарую. Я следователь…
— Следовате-ель? — удивленно пропели в трубке. — Как интере-есно! Вы хотите меня арестова-ать? Аресту-уйте меня, пожалуйста! И посадите в камеру! Там ведь разрешают спа-ать?
— Спать в камерах разрешают, но арестовывать я вовсе не собиралась. Или есть за что?
— Я не зна-аю!
— Элла Викторовна, я серьезно. Я в самом деле следователь, моя фамилия Вершина, зовут Арина Марковна, можно Арина. Мне нужно с вами поговорить.
— Только вам придется ко мне приехать.
— Нет-нет, по телефону будет вполне достаточно. Буквально несколько вопросов, чтобы не очень вас отвлекать.
— Ой, да вы меня не отвлекаете! Говорить-то я могу! Вам меня нормально слышно?
— Да, вполне. Если бы только музыку убавить — можно?
— Это ксилофон, его не убавишь, — в трубке засмеялись. — Машка ночью нормально спит, а днем только с этой музыкой. Спасибо, конечно, что ей рояль не требуется, но я теперь хожу с ксилофоном на животе, одной рукой наигрываю, другой делами занимаюсь, представляете картину?
— Моя мама рассказывала, что был период, когда я вообще орала непрерывно, только на руках затихала. И она все домашние и прочие дела выучилась делать одной рукой. Про слинги тогда никто еще не слышал, и она даже полы так мыла. Так что ксилофон — это еще не худший вариант. Спрашивайте, пока она не проснулась.
— Элла Викторовна…
— Да просто Элла, что вы! Если уж и вы без отчества, а я вообще не люблю с ним.
— Хорошо-хорошо, пусть будет Элла. Вы не так давно присутствовали на прослушивании в консерватории. Или это творческий конкурс правильно называть?
— Вы про юных дарований? Присутствовала, а как же, по долгу, так сказать, службы. Теперь три года без этой шарманки, какое счастье!
— Что, такие ужасные абитуриенты?
— Ой, что вы! Они все прекрасные, только страшно очень. Потому что вдруг там что-то невероятно талантливое, а я просто не пойму и отправлю юное дарование восвояси.
— Ну… вы же не в одиночку их восвояси отправляете, целая комиссия.
— Только это и утешает. А что вы хотели про них спросить? Кого-то не приняли, и он жалуется?
— Нет-нет. Вы помните мальчика, который показывал увертюру «Черный свет»?
— Черный свет? М-м-м… как-то не очень.
— Вот так она начинается. — Арина напела привычную уже последовательность: фа-до-ля-ре-ми-ми-ми.
— Помню! Ужас, если честно. У меня даже мысли не появилось, что это я тупая, там ясно, что все это ни о чем, все из пальца высосано.
— Мирра Михайловна что-то в этом роде говорила. Про настоящее. Что Моцарт в одной из пьес нос использовал не ради эффекта, а потому что ему музыкально требовались звуки из центра клавиатуры, а обе руки уже…
— Ой, точно! Она этот пример часто вспоминает. Потому что одно дело, когда музыка твоя требует, а другое — если ты носом играешь только чтоб все сказали «ах, как необычно».
— И этот мальчик со своей увертюрой, получается, играл носом ради эпатажа, а не ради музыки?
— Ну не именно носом, но да. Ужасно.
— Элла, вы про этого мальчика никому не рассказывали. Ну, не знаю, мужу, подругам — вот, дескать, какие в нашем очаге культуры абитуриенты бывают. Вспомните, пожалуйста.
— Ой, да кому про такое рассказывать. Мне и вовсе не до того было, а там ведь правда полный кошмар был! Это Мирра Михайловна сказала — тихонько, мне на ухо — какой кошмар! Но я тоже так считаю, у меня даже Машка пинаться начала. Ну то есть тогда я не знала, что это Машка, мы специально на УЗИ не ходили, чтобы сюрприз был — кто родится, тот и пригодится, так моя бабушка говорит. Правильно ведь?
Арина не знала, что ответить. Сама она никогда не задумывалась о том, надо ли заранее знать пол будущего ребенка. Она и о детях-то никогда не задумывалась. И сейчас удивилась — почему это так? И, кстати, надо этой Элле что-то сказать — типа правильно ваша бабушка говорит.
Но той вовсе не требовалось ответа.
— Вот и я так думаю! И когда ждала, представляла себе то так, то эдак. Даньку спрашиваю — ты кого больше хочешь? Ой, говорит, мне все равно, лишь бы ты опять повеселела и танцевать начала, а там хоть лягушку рожай, воспитаем! Это он потому что у меня такие отеки были, просто ужас, думали, кесарить придется, там угроза чего-то такого ужасного, не помню, но Машка все равно сама родилась. Раз — и все! Быстро так! Я и испугаться не успела. Ой, я все о своем болтаю, а вы же по делу звоните! Вы перебивайте, спрашивайте, что надо, а то я совсем тут одичала. Нет, Данька помогает, конечно, но он только вечером, и жалко его, а мамы-папы у нас далеко. Ой, я опять, да?
— Ничего-ничего, для разнообразия мне наоборот полезно послушать кого-нибудь вроде вас. Очень примиряет с жизнью, знаете ли.
— Ой, у вас такая работа — у меня в голове не укладывается. Нет, я люблю всякие детективы, но это ж совсем другое! А чтобы каждый день — кошмар! И еще говорят, большинство следователей — женщины. Неужели правда?
— Чистая правда, — подтвердила Арина. — Женщины более педантичны и методичны. И внутреннее стремление к справедливости у них ярче выражено. И последний тогда вопрос: во время прослушивания каждый из профессоров ведь выходил?
— Конечно! Это же долго! Я раз десять бегала, ну, понимаете…
— Понимаю.
— Рачковский всем кофе приносил, Антон Палыч тоже, ну это они так за нами как бы ухаживают, это всегда так.
— Не помните, во время увертюры «Черный свет» кого именно не было?
— Ой! — звон в трубке вдруг прекратился, и тут же раздался требовательный не то плач, не то писк. — Тихо-тихо, мася, мама просто отвлеклась, ля-ля-ля, ля-ля-ля… — звон возобновился, писк умолк. — Прости-те, — пропел голос Эллы. — Я так резко попыталась вспомнить, что забыла про ксилофон, ну Манюня тут же… Ну вы слышали, наверное?
— Слышала, — признала Арина. — Но сейчас…
— Сейчас порядок. А кого не было… Я возле Мирры Михайловны сидела, с другой стороны от меня Борислав Игнатьевич…
— Рачковский?
— Да. Антон Палыч, то есть профессор Васильев сидел дальше за Миррой. Наверное, его в это время не было. Потому что если бы он был, Мирра про кошмар не мне бы сказала, а ему, они же старые друзья.
В общем, решила Арина, положив трубку, госпожа Литвиненко явно выпадает из списка потенциальных подозреваемых. Как и неведомый, канувший где-то в Берлине Рачковский. Мелодию-то, вероятно, слышали и та, и другой, но, похоже, вряд ли кому об этом рассказывали.
Муж Мирры на том прослушивании не присутствовал, но теоретически супруга могла поделиться с ним впечатлением. И мелодию наиграть могла.
И профессор Васильев — хотя и отсутствовал вроде бы в зале, где проходил творческий конкурс, — все-таки мог что-то слышать. И поделиться мог с кем угодно.
И, что еще хуже (или лучше, как посмотреть), кто сказал, что смертоносная увертюра звучала на консерваторском прослушивании впервые?
Мальчик Юлий мог играть свой опус не только в тишине собственного дома, он мог играть увертюру и покойной матери, и бог весть кому еще — да кому угодно.
Ох, мальчик Юлий, мальчик Юлий! Как же все на тебе сходится! Да, ни мужа Мирры, ни профессора Васильева со счетов сбрасывать пока не стоит. Как и отметать вариант, что с Миррой Михайловной ничего криминального не случилось. Но ты, мальчик Юлий, как ни крути — центральный, ключевой свидетель. Или даже, не дай бог — жертва.
Где же тебя, мальчик Юлий, искать-то, черт побери? Как?
— Куда это ты меня привез?
Опер. усадив ее в угол, только рукой махнул — молчи и не отсвечивай. В этом кафе — полтора квартала от комитета — Арина бывала раза два — но сама по себе. И разница была более чем ощутима.
Хозяйка, полноватая аппетитная брюнетка лет сорока пяти, встретила опера, как давным-давно потерянного и наконец-то найденного сыночка:
— Кирочка! Давненько ты к нам не заглядывал! И девушку какую красивую привел! Не то что… молчу, молчу, молчу.
— Эта красивая девушка, между прочим, следователь. Да еще какой! Так что ты язычок-то придержи.
— Ой, то-то я смотрю, лицо знакомое. Ваши тут нередко обедают. Кирочка, я даже не знаю, и рыбка сегодня, и жаркое, и кулебяка — даже не знаю, что тебе посоветовать, все удалось.
Пока Киреев балагурил с хозяйкой кафе, Арина на скорую руку прошерстила архивы — те, до которых могла добраться.
— Может, и ты поужинаешь? Тут вкусно, — сообщил он сквозь недожеванный кусок мяса.
Арина помотала головой — не хочу.
— Знаешь, чего понять не могу? — продолжал Киреев, не прекращая жевать. — Что-то много тут женщин, ты не находишь? Я ж помню, что ты про серийных рассказывала, женщины — редкость. А тут и возле жертв перед их исчезновением девушка появляется, и Юлий этот тоже с какой-то женщиной разговаривал. Это должна быть одна и та же дамочка, тебе так не кажется?
— Да скорее всего.
— Во-от. И скажи мне, куда в итоге подевалась, в смысле где сегодня сестричка-близняшка этого пропавшего мальчика? Ну ненормальная, которую в интернат сдали? Так и мычит в интернате? Только уже во взрослом? Или как? Я ж видел, ты по архивам шарилась.
— Ну шарилась, — неохотно признала Арина. — Только без толку. Девочка Слава Минкина ни в какой интернат не поступала. Ни пятнадцать лет назад, ни вообще когда-либо.
— А психиатры чего? Ну если она ненормальная?
— Тоже пусто. Но это-то как раз понятно. Если там кретинизм, синдром Дауна или тем паче задержка развития, обусловленная родовой травмой… какие психиатры? Нет, если бы мать хотела, наверняка какая-то психиатрическая или там общемедицинская помощь могла бы иметь место. Сегодня могли бы органы опеки всполошиться — где такая-то девочка? И то не факт. А уж в начале нулевых кому бы это надо было?
— Слушай… — Кир с блаженным видом отодвинул опустевшую тарелку. — А выздороветь эта девочка могла?
— В каком смысле — выздороветь? Жить нормальной жизнью? Ну типа как мы с тобой? Черт их знает, от диагноза зависит, наверное. Я когда еще в школе училась, у нас по району шастал один такой. Не то даун, не то дебил. Но, что самое интересное, он жил сам по себе.
— Откуда знаешь?
— На почте видела, как он за квартиру платит. То есть морда дебильная, но для чисто бытовых нужд разума, видимо, хватало ему. Но его-то сразу было видно, что ку-ку. А в параллельный класс, помню, девчонку одну перевели из спецшколы. Тупая, правда, была, только рисовала лучше всех, и чертила отменно. Так что не полная идиотка, ну и аттестат, хоть и глухо троечный, худо-бедно получила. Так и с этой девочкой может быть. Да и дебильная физиономия, если нашу рисовальщицу вспомнить, не обязательна. Та очень даже симпатичная была — глазищи вытаращенные, губки бантиком, чисто кукла из коробки. А сиськи… м-м… наши пацаны слюной захлебывались. Может, и девочка Минкина такая же.
— И где она сейчас может быть?
— Где угодно. Например, в Аргентине.
— Почему в Аргентине?
— Ну или в Новой Зеландии. Представь, что мать отдала ребенка не в интернат, о чем, по идее, остались бы хоть какие-то данные, а нищим.
— Мать? Хотя да, ей сына-музыканта надо было поднимать, недоразвитая дочь — чистая обуза. Но — нищим?
— Как вариант. А девочке, предположим, повезло. Предположим, угодила в облаву, ее отправили в детдом, а после усыновили.
— Дебилку?
— Мы ж не знаем точно. А за рубеж еще и не таких усыновляют. Даунов-то уж точно.
— Хорошо фантазируешь…
— Работа такая. Записи с камер, конечно, того еще качества, а от мальчика Юлия у нас только паспортное фото из личного дела абитуриента, но посмотри: тебе не кажется, что эта девушка и этот юноша похожи?
— Похожи, — согласился опер. — И что из этого следует? Они заодно или она его использует?
— Да кто ж их, близнецов, знает. Может, и не использует, а наоборот подставляет.
— Месть за поруганное детство?
— Почему нет? Особенно, если с приемной семьей тоже не все гладко было.
— С приемной семьей… — отрешенно протянул Киреев. — И как ее искать? Если у нее и впрямь аргентинский паспорт на имя Джованны Гомес?
— Никак. Искать все равно мальчика придется. На камерах девушка, но музыка-то его. По какой-то причине эта мелодия стала же канвой для всех убийств. И времени у нас, Кир, совсем нет. Не знаю насчет мальчика, но Мирра и ее дочь… Муж-то бодрится, но по всему выходит, что они у нашего Имитатора.
Возле спорткомлекса, где пропали Мирра и Милена, камер наблюдения было куда больше, чем возле предыдущих мест преступления (Арина была уверена, что девушек похищали сразу после работы, значит, места преступления — не только подвал-гараж-дача, где их убивали, но и эти обычные участки обычных питерских улиц). Как Киреев добывал записи — без постановления об изъятии, на чистом обаянии — Арина предпочла не задумываться. Добыл же! Еще и в общую картинку свести успел: монитор компьютера теперь выглядел как монитор с какого-нибудь пункта охраны: весь экран состоял из квадратиков — по квадратику на запись.
— Синхронизировать я не стал, нам это пока не надо, выставил примерно на то время, когда профессорша с детьми подъехала. Хорошее место, — констатировал опер. — Хоть какую точку ни возьми, найдется камера, которая на нее смотрит. Как же это наш маньяк так прокололся?
— Значит, ему была нужны именно эти жертвы. Одну Мирру он мог и в другом месте подловить.
— Или все-таки она…
— Или они, — в тон ему сказала Арина. — Давай работать.
Она распечатала фрагмент карты — крупно, чтобы отмечать передвижения «объектов». В закоулке, где Мирра припарковалась, положила скрепку. Камера, в поле зрения которой попадала машина, была всего одна и глядела она издали. Но это было, разумеется, лучше, чем ничего. Значительно лучше.
— Вот мальчишка подходит к дверям комплекса, а дамы, видишь, чуть поодаль, машут ему, — Кир развернул на полный экран квадратик, в котором двигалась запись с камеры, висевшей на фасаде спорткомплекса. — А вот, — он переключился на другое окно, — они возле торгового центра. Смотреть внутри?
— Черт его знает! — Арина пожала плечами. — Лучше сперва найдем, как они выходят. В смысле одни или нет. Если с ними кто-то будет, тогда внутренние камеры станем смотреть.
Вместо того, чтоб тупо пялиться в запись «входной» камеры торгового центра, Киреев прокрутил ее ускоренно.
— Опа! Чуть не прозевал.
На улицу Мирра и Милена вышли одни, проведя в торговом центре почти полтора часа.
— Шопинг? — с легким, типично мужским высокомерием, оценил Киреев.
— Какая разница. Главное, они вышли и, похоже, идут к машине. Эх! — сокрушенно воскликнула Арина: две фигурки ушли за пределы кадра.
— Не боись, у нас все под контролем, — опер переключился на другую камеру. — Вот они. Точно к машине идут. Ну-ка, ну-ка… ну да… ах ты, черт!
Разочарование Киреева имело куда более веские основания, чем недавнее Аринино. Пока Мирра и Милена гуляли по торговому центру, неподалеку от их машины остановился грязно-белый фургон, теперь перекрывавший поле зрения единственной глядящей в нужную точку камеры.
— Ну отъезжай же, придурок! — бормотал Киреев, когда Мирра и Милена скрылись за фургоном. — Чего тебе тут, медом намазано?
— Не медом, Кир, — обреченно вздохнула Арина. — Смотри.
В поле зрения камеры появилась мальчишеская фигурка. Камера была из самых дешевых, черно-белая, изображение выдавала скверного качества, но это был, безусловно, Чарли. Значит, они пялились на перекрывший картинку фургон уже почти час. Мальчик подошел к фургону, скрылся за ним — и сразу вернулся.
— Кой черт этого дурака принес? — продолжал бушевать Киреев.
— Не черт, Кир, — мертвым, без интонаций голосом перебила Арина. — Это он.
— Ты думаешь…
— Чего тут думать? Если Чарли, подойдя к месту, где они вышли из машины, сразу вернулся, значит, машины там уже нет.
Арина подняла с карты скрепку, подержала ее на раскрытой ладони — и сжала кулак.
— То есть водитель фургона, пока его колымага перекрывала обзор, отогнал профессоршину машину?
— Других вариантов я не могу придумать. Если бы Мирра выезжала оттуда сама, мы ее увидели. Хотя колымага действительно перекрывает обзор.
— Не так уж сильно, кстати, и перекрывает.
— Угу, — согласилась Арина, водя пальцем по распечатке. Скрепку, обозначавшую Миррин «рено», она вернула на место, камеру обозначила другой скрепкой, красной, фургон — третьей, белой. И еще положила линейку, отмечавшую направление «взгляда» камеры. — Видишь? Камера далеко, поэтому слепой сектор совсем узкий. Только вот сюда если.
— Да я те дворы все облазил!
— Дворы, говоришь? — задумчиво протянула Арина, двигая скрепку так, чтобы она оставалась в слепой зоне. — Думаю, если бы это было дурацкое совпадение, то есть если бы Мирра с Миленой, как сперва считал ее муж, просто, так сказать, загуляли, к настоящему моменту они уже вышли бы на связь. Какой бы богемный ветер в увлекающейся профессоршиной голове не гулял, но почти двое суток прошло. Нет, Кир, это он. Он их забрал.
— Ладно, допустим, брызнул какой-то химией, сунул в фургон — мы ж ту сторону не видим — но машина-то их куда делась?
— Он ее по слепому сектору отогнал. Думаю, в один из соседних дворов.
— Да говорю же, я там все осмотрел!
— Когда? — и ответила сама себе. — Вчера. Когда записи с камер добывал. К этому моменту «рено» там уже не было. Он Мирру с Миленой отвез куда-то — ну где-то он предыдущих девушек держал? — а потом вернулся и машину их куда подальше отогнал. Той же ночью. И, конечно, старался подальше от камер.
— Черт! И, главное, не понять, какой этот фургон на самом деле! Я даже модель в этом ракурсе толком не определю. Про цвет и говорить нечего. Камера-то черно-белая. Он может быть голубым, желтым, светло-зеленым, светло-серым — да хоть розовым!
— Розовым — вряд ли, слишком приметно. — усмехнулась Арина. — Много ты в Питере видел розовых фургонов? Машинка-то рабочая. И погоди расстраиваться, другие-то камеры цветные.
— Думаешь, найдем?
— Нам, Кир, деваться некуда. Давай дальше смотреть, пока фургон не уедет.
Долго ждать не пришлось — фургон покинул свое место минут через пятнадцать после появления Чарли.
— Понимаешь? Он действительно поставил Миррину машину где-то поблизости, а после выжидал удобного момента.
— Он?
— Не знаю. В предыдущие разы была девушка. Сейчас не знаю. Давай посмотрим, как фургон прибыл. Может, водителя разглядеть удастся. Или хоть понять, с какой стороны он приехал, пошукать его на других камерах — марку, цвет…
— Номер, — усмехнулся Кир.
— Это вряд ли. Осторожный он, мерзавец! Давай назад, с момента, когда Мирра парковалась.
— Сам не догадался бы! — почти зло буркнул опер.
В другой раз или на кого-то другого Арина, может, и обиделась бы. Но сейчас было ясно: Кир злится не на нее, не на ее «неуместные» замечания, его бесит собственное бессилие. Тут Арина его понимала.
— Слушай, он за ними следил, что ли? — выдохнул Киреев, увидев, как через минуту после того как Мирра с детьми ушла в сторону спорткомплекса, возле ее «рено» появился тот самый фургон.
— Очень может быть, что и следил. Прокрути на ускоренной до Чарли. Убедимся, что фургон единственный.
Кир молча сделал все необходимое.
Фургон был тот самый.
За несколько минут до этого он засветился еще на двух камерах и действительно оказался грязно-белым.
— Кир, а это не тот же фургон, который нам перекрыл обзор на самых первых записях?
— Из «Шестого колеса»? Где Фанни?
— Помнишь, там тоже была белая «газель»?
— Помню, вот она, — он вывел на экран запись с первой жертвой.
— По-моему, одна и та же машина.
— Похожи. Только знаешь, таких «газелей» без опознавательных знаков в городе миллион.
— Но все-таки!
— Да, если учесть русоволосую девушку, то совпадение любопытное.
Арина прикусила костяшки пальцев:
— Что, если фургон этот — все-таки случайный? Может, мы зря к нему прицепились?
— Может. Хотя очень уж все сошлось. И другой ниточки у нас нет.
— И уже вторые сутки заканчиваются. Так что пока считаем, что это он. И будем надеяться, что он не сменил модус операнди.
— Если бы сменил, убил бы прямо в машине, — буркнул Киреев.
— Верно. Раз увез, значит, действует по тому же протоколу. Обычно он держит своих жертв у себя неделю или немного меньше — ровно столько, сколько занимает смерть от обезвоживания.
— Гм. Разве смерть от обезвоживания не на третьи сутки наступает?
— В условиях более-менее активной жизнедеятельности — да, примерно на третьи. Если, не дай бог, в жару и вообще в пустыне — там вообще суток довольно, чтобы жажда тебя убила. А вот если нет надобности или возможности двигаться и все такое — тогда дольше. Если еще и помещение достаточно сырое — тогда тем более. Есть документально подтвержденные случаи про шестнадцать и даже восемнадцать дней без воды. Одного австралийца забыли в тюремной камере, так он через восемнадцать дней еще живой был.
— Как можно забыть заключенного? Даже в карцер еду носят.
— Ну, строго говоря, это не в тюрьме было, а в полицейском участке. В Австралии. Закрыли мужика в камере предварительного заключения, не успели почему-то в журнал записать и в итоге все про это забыли. Камер, я так понимаю, хватало, до этой добрались только через восемнадцать дней. Камера была не то в подвале, не то что-то в этом роде, сырая, холодная. Он росу или как это называется со стен слизывал. Не знаю, сколько там той росы было, но мужик выжил.
— Восемнадцать дней?
— Зато другого всего на неделю хватило. Это уже в настоящей тюрьме. Заключенный был очень, как бы это помягче, проблемный, каждый день тюремщикам какую-нибудь гадость устраивал. Однажды забил одеяло в сток, устроил наводнение. Охранники разозлились и воду ему перекрыли. Кормили или нет, не знаю, не помню уже подробностей, но дядька умер через неделю. Скандал был жутчайший, правозащитники из штанов выпрыгивали, призывали тюрьму закрыть.
Шпенек, посаженный Киреевым на неведомый суперклей, держался мертво. Кубик собирался, разбирался и снова собирался почти без участия разума. Арина столько раз его крутила, что делала это автоматически. Алгоритмы-то простые. Гораздо интереснее получится, если в момент изготовления кубика — сперва-то он весь черный, потом на него цветные квадратики приклеивают — парочку цветных квадратиков поменяют местами. И хоть наизнанку вывернись — собрать кубик уже не получится. В принципе! Что, если она сейчас собирает именно такой «кубик»? Ну или не кубик. Паззл, где вместо одного из элементов — посторонний, от другой головоломки. А она старается, втискивает желтый глаз светофора в Янтарную комнату. И еще удивляется дикости результата.
Давно надо было всех рассортировать. Систематизация — великая вещь. Носки к носкам, галстуки к галстукам. И окажется вдруг, что одного носка не хватает, а носовой платок в этом натюрморте вовсе лишний.
Собственно, все убийства с точки зрения движущих мотивов делятся на две большие части. Те, к совершению которых подталкивает корысть. Желание получить кошелек солидного прохожего, наследство, выгодную должность, стремление скрыть проступок или преступление — и прочее в этом духе. Бесчеловечно, но вполне рационально. Когда говорят, что умный человек изыщет способ добиться своих целей, не прибегая к убийству: каков бы ни был выигрыш, риск слишком велик. Утверждение спорное, но в целом разумное. Рациональное. Потому что убийства «из выгоды» сами по себе рациональны.
Другое дело — преступления страсти. Любовь, ревность, зависть, ненависть — и так далее, и тому подобное. Страсть — любая — суть чистая химия. Каким-то рецепторам не хватает каких-то гормонов — или наоборот, избыток — и вот оно, безумие страсти. Любой риск оправдан, лишь бы ненавистное лицо исчезло с лица Земли. Собственно, убийства, совершаемые безумцами — начиная от Джека Потрошителя и заканчивая каким-нибудь Уна Бомбером — это все оттуда же. Сам безумец может считать свои мотивы сугубо рациональными: ну вот миссия у него такая — очищать мир от женщин с низкой социальной ответственностью. Но как только мы видим слово «миссия», сразу ясно: вот она, та самая страсть, которая убийцей движет. Многим из «миссионеров» просто нравится убивать, а якобы рациональные мотивы — уловка подсознания, стремление выглядеть в глазах собственного «я» хорошим и правильным. Некоторые, впрочем, и без рационализации обходятся: делают, как тот же Чикатило, то что нравится — насилуют и убивают. Некоторым же и убивать вовсе не нравится и не хочется, но что делать, если «голоса в голове» приказывают? Не выключишь, уши не заткнешь.
Беда в том, вздохнула Арина, что череда черных трупов может относиться как к первой, так и ко второй категории. Убийцу может вести «миссия» (пусть пока не ясно, какая), а могут — и сугубо рациональные мотивы. Во втором случае лишь одна из жертв — истинная, остальные — дымовая завеса. И даже не обязательно истинные жертвы — именно Мирра и Милена. Да, это весьма и весьма вероятно — хотя бы потому что их двое.
Но, пусть даже Арина и уверена на девять десятых, что дело именно в неведомой «миссии», этот «фильтр», никакого результата, никакого золотого порошка на дне не дает. Слишком много всего. Как хочешь, так и складывай детали. Потенциальные мотивы то есть. И получишь в итоге — все что угодно.
Но, с другой стороны, есть же и чисто физические данные. Тот же скамеечник Мироненко отпал не только из-за бессмысленности, но в итоге — по причине совершенно железобетонного алиби.
Алиби или не алиби, но попытаться стоит. Может, хоть какой-то порядок в голове наведется.
Арина вытащила из пачки несколько чистых листов и принялась писать.
Профессор Васильев: потенциальный мотив, технические возможности, алиби… Безутешный муж: мотив, возможности, алиби… Домработница Оксана: мотив, возможности, алиби… Харитон Седых, Юлий Минкин, его сестра-близнец, Стефан Подолянский… Литвиненко, Рачковский… Мирра Михайловна?..
С длинными волосами отражение выглядело гораздо лучше. Красивее и… значительнее, что ли. Без них — даже если просто забрать их в хвост — лицо было каким-то невнятным, как будто непрорисованным. А с распущенными по плечам — совсем другое дело!
Так удачно, произнес где-то за спиной голос матери, так удачно все сложилось. Все началось со Славы, правда? Тебе ведь так хотелось чтобы Слава была с тобой? Не в том своем воплощении — глупом, слюнявом, бессмысленном, а — прекрасная, победительная, сверкающая. Настоящая Слава. Ты можешь забрать ее себе. Именно сейчас.
Потому что все сложилось так удачно, что все замыкается — как в фуге.
Или в рондо. Но в фуге — богаче, мощнее, ярче.
Кольцо.
Те, первые, ничего уже не значат.
Но эти две — сейчас — это больше, чем заключительные ноты основной темы.
Кольцо.
Про Кольцо Всевластья он читал когда-то давным-давно. Книжка была длинная — собственно, целых три книжки, кажется — нудная и, если честно, очень глупая.
Что за дикость — двадцать колец? Девятнадцать «простых» и одно — которое всеми властвует. Девятнадцать — еще ничего, Но двадцать — это вообще ни в какие ворота! Примитивное, круглое, плоское число.
И что всего хуже — почему главное кольцо — отдельное? Ведь девятнадцать «простых» колец — это уже кольцо, разве нет? Хотя девятнадцать — это слишком много. Вот семь — идеально. Семь нот-«колец», объединенных в еще одно кольцо — главное. А то, видишь, девятнадцать, да еще плюс одно — ужасно глупо. Впрочем, что он мог понимать, этот английский профессор, сочинивший историю про Великое Кольцо?
То-то и оно, что — сочинивший. Он никогда не видел, как время, разлетевшись сверкающими брызгами, взметывается, возвращаясь — или хотя бы стремясь возвратиться — к исходной точке?
Есть, есть разница: писать о том, что видишь — или видел — и… сочинять. Сочинять кто угодно может. А вот видеть — видеть! — дано не всем.
Вот если бы вместо Славки была эта девочка… все было бы по-другому.
Ведь если один из близнецов ущербен, то и второй, значит… нет, нельзя так думать. Ничего это не значит!
Должно быть наоборот! Конечно, наоборот, подсказал из-за плеча голос матери, звучавший непривычно ласково. Если вся сила — ум, талант и вообще все — достается одному из близнецов, второму приходится довольствоваться жалкими крохами, правда?
Но все-таки, если бы рядом была эта девочка…
Одно звучание ее имени завораживало. Оно переливалось богаче и звучнее даже, чем сокрытая в нем нота. Их общая нота!
— Мам, я пить хочу!
Мирра подышала, стараясь придать голосу твердость:
— Будешь смеяться, заяц, я тоже.
— Чего смешного-то? — обиженно заявила Милена. — Я серьезно.
— Я тоже. — Мирра вздохнула. — Куда уж серьезнее. Есть два варианта. Либо пописать в горсточку, либо перегрызть запястье, чтобы напоить тебя кровью.
— Мам, ты что? С ума сошла?
— Если бы! Одно утешает. Тебе все же не три годика. Вот тогда было бы совсем ужасно. Ты бы только плакала и требовала, и что бы мы тогда делали?
Дочь промолчала.
Мирра поползла в ту сторону, откуда раздавался ее голос. Цепь зазвенела, натянулась…
— Мил, ты тут?
— Куда я денусь? — ответила та совсем рядом — кажется, только руку протянуть.
Но нет. Неизвестный похититель даже это рассчитал! Даже вытянувшись до боли в плече, Мирра не могла коснуться дочери. Проклятье!
— Мил, у тебя руки связаны?
— И ноги, — донеслось из темноты.
— Попробуй подтянуть ноги к животу и протащить руки вперед.
В темноте послышалось звяканье — значит, девочку тоже посадили на цепь, какие же сволочи! — шипение, возня…
— Мам, я вытащила руки, но тут еще цепь какая-то мешается, я не могу ее отодвинуть.
— Руки ко рту можешь поднять?
— Зачем? А! Ясно… — пробормотала девочка и после паузы, показавшейся Мирре бесконечной, сообщила. — Разгрызла. Так, теперь ноги… Готово.
Еще через мгновение, полное звяканья и скрежета, к плечу Мирры прильнуло тонкое тело.
— Ты моя умница! — она обняла дочь, провела ладонями от плеч к ногам.
На второй ремень похититель поскупился, вделанная в стену цепь, застегнутая на такой же замок, обвивала талию Милены без всяких дополнительных «устройств». Туго обвивала., под нее едва можно было подсунуть ладонь.
— Мам, больно, что ты делаешь?
— Пытаюсь понять, можно ли это как-то ослабить.
— Поняла?
— Пока нет. Ничего, заяц, я что-нибудь изобрету.
— Он нас убьет и посадит на скамейку в парке? — спросила вдруг девочка после недолгого молчания.
Господи, она… бредит? Что с ней?
— Что ты несешь, какой парк, какие скамейки?
— Ну нас же похитили, так?
— Похоже на то. Только я не понимаю, о чем ты говоришь, о каких скамейках.
— Мам, ты что, правда не в курсе?
— Милена, девочка моя, может, тебе поспать немножко? А я пока что-нибудь попробую что-нибудь придумать.
— Мам, не, ну ты правда что ли ничего не знаешь?
— Чего я не знаю?
— Да весь интернет гудит про маньяка.
— К-какого еще маньяка?
— Обычного маньяка, который убивает девушек, — деловито сообщила дочь. — Ну или женщин, но все молодые. Уже четырех убил. Последняя вообще журналистка, которая про него писала. А трупы он оставляет на скамейке в каком-нибудь парке.
— Это ты мне сериал пересказываешь?
— Какой сериал, мам? Тут, у нас, в Питере. Примерно каждые десять дней. И, главное, никто не знает, как они убиты. Каким способом. В полиции, наверное, знают, но ни в блогах, нигде ничего. Кто пишет, что застрелены, кто — горло перерезано, кто-то про уколы какие-то, но больше все-таки, что задушены. Фотографии чуть не под микроскопом разглядывают, ищут раны.
— И фотографии есть?
— Ну конечно! На места полиция никого не пускает, но можно ведь и издали снимать. Только все равно никто там ничего толком не разглядел. Они же все черные, с головы до ног.
— Негритянки, что ли?
— Какие негритянки, ты чего? Он их красит. Красит, понятно?
— Бред какой-то.
— Я думаю, лучше, если бы он укол какой-то делал. Или даже стрелял. Если душит — это очень страшно.
И только тут до Мирры дошло: дочь вовсе не кино ей пересказывает!
— Милена, погоди. За новостями я не слежу, поэтому ничего не знаю. Расскажи мне все, что тебе известно.
— Ну… Какой-то псих убивает девушек и оставляет трупы в парках, — повторила девочка. — Голые! Только выкрашенные в черный цвет. Уже четверых так нашли! Сперва он их похищает. Как нас. Несколько дней где-то держит, потом убивает.
— Как убивает?
— Ну как, как, до смерти!
— Да нет, как — это каким способом? Стреляет, бьет по голове, душит?
— Н-не знаю. Везде по-разному пишут.
— Значит, до способа убийства журналисты пока не докопались.
— И эта, которая к тебе на работу приходила, следовательша, она тебе ничего не говорила?
— Она даже про убийства не говорила.
— А если бы говорила, ты стала бы осторожничать?
— Ты права. Отмахнулась бы. Даже не подумала бы, что это может иметь какое-то отношение ко мне. Ладно, чего жалеть о том, чего изменить нельзя. Значит, говоришь, от момента похищения до появления трупа в парке проходит несколько дней?
— Это не я говорю, так пишут.
— Если все пишут одно и то же, значит, похоже, на правду. Несколько дней — это сколько?
— По-разному. Не меньше трех, не больше недели. Вроде бы.
Мирра вдруг почувствовала себя собранной и даже сильной. Раскисать было нельзя, это на себя можно рукой махнуть, сказать, что все безнадежно, но Милена! Нет, господа хорошие, за свою девочку она кому угодно горло перегрызет! Когтями перервет! Да, прямо своими тонкими музыкальными пальчиками! Ничего, мы еще поглядим, кто кого!
— Милена, ты помнишь, мы, когда Чарли на тренировку проводили, пошли мороженое есть? Ты еще кошку там рисовала?
— Ну… помню, — в голосе девочки звучало изумление — при чем тут какое-то мороженое?
— Когда я очнулась, меня стошнило. Сладким! Не очень, чуть-чуть сладким, но все-таки.
— Думаешь, времени совсем немного прошло?
— Думаю, да. Не больше суток, уж точно.
— Значит, прямо сейчас он нас не убьет?
— Да. Сколько-то времени у нас есть.
— Думаешь, нас спасут?
— Конечно, спасут.
— Хорошо бы… Тех девушек не спасли.
— Нас ищут. Не знаю, когда начинали искать тех девушек, но нас начнут искать сразу. Мы же Чарли не встретили, а машина брошена. И эта следователь… она… наверняка она сейчас весь город уже на уши поставила.
— Питер большой, — почти прошептала Милена. — А мы даже не знаем, где мы. Может, и не в Питере уже.
— И про главное не забудь — нас двое, а он один.
— Может, их тоже двое, — вздохнула невидимая в темноте Милена. — Там же девушка была. Или, может, она и есть маньяк?
— Не знаю. Но нас уже ищут, это важно. И еще важнее, что нас двое. Видишь, руки мы уже освободили. Так что мы что-нибудь придумаем. Мы справимся. Береги силы.
Киреев ворвался в кабинет так стремительно, что распахнувшаяся дверь ударилась в торец стоявшего за ней стеллажа. Тот скрипнул, но устоял, только по стене вдруг побежал паук, видимо, устроивший гнездо за задней стеллажной стенкой и теперь страшно перепуганный.
Пауков Арина недолюбливала, но сейчас было не до того:
— Неужели нашел?
Вид у опера был торжествующий.
— Почти.
— Почти — это как?
— Если ты ждала, что я тебе адрес, куда он приезжает, назову, то увы, порадовать нечем, — сияющая физиономия явно противоречила словам. — Но не все так плохо, Вершина! Гляди! — он вывел на монитор кадр с одной из камер наблюдения.
— Видишь? Все-таки прокололась наша красавица!
На стоп-кадре вполне отчетливо был виден прямоугольник госномера. И цифры не залеплены грязью, не смазаны, не бликуют, не в тени…
— Ну наконец-то! — обрадовалась Арина. — Чья машина? Ты же наверняка уже выяснил.
— Выяснить-то я выяснил, но владелец, именуемый Станиславом Алексеевичем Паниным семьдесят девятого года рождения, разведен, детей нет, так вот, он третий год на Гоа загорает.
— Может, кому-то по доверенности машину одолжил? Другу, родственнику, любовнице…
— Может, и одолжил. Особенно мне нравится идея про любовницу. Вот его скайп, вперед, товарищ следователь, тебе и карты в руки.
Арина и сама не отказалась бы так позагорать. Белобрысый и, видимо, изначально белокожий, Панин напоминал негатив, серо-голубые прищуренные глазки казались на коричневом лице неправдоподобно светлыми.
«Негатив» то застывал, то дергался, превращаясь в набор цветных квадратиков — связь была, мягко говоря, так себе. Скажи спасибо, мысленно утешила себя Арина, что она вообще есть.
— Здравствуйте, Станислав Алексеевич.
— Просто Стас. Вы кто?
— Меня зовут Арина Вершина, я следователь…
Изображение опять застыло, в динамике квакнуло — кажется, господин Панин что-то спросил. И Арина, боясь, что связь вообще пропадет, заговорила быстро-быстро, не отвлекаясь на формальности:
— Вы владелец белой «газели».
— Какой еще газели? — перебил ее «просто Стас» совершенно нормальным голосом.
— Автомобиль «газель», госномер, — она терпеливо перечислила буквы и цифры.
— А я и забыл. Его еще не угнали? — он засмеялся, отхлебнул из стакана что-то прозрачно-зеленое.
Значит, ни родственникам, ни друзьям, ни любовницам «просто Стас» машину не оставлял, заключила Арина. И, боясь, что связь прервется окончательно, вместо положенного «у нас есть предположение, что машина могла быть использована подозреваемым» она быстро спросила:
— Вы позволите машину осмотреть?
— Да сколько хотите! Только ключи от гаража я не помню где. Сами вскроете? Только потом как-нибудь закройте, можно?
— И вскроем, и закроем, вы нам только скажите, где этот гараж. И хорошо бы подтверждение вашего согласия на осмотр, — просительно добавила она. — Просто от руки напишите. У вас факс есть?
— Фа-акс? — Панин изумился так, словно Арина спросила, нет ли у него третьей руки. — А фотография не подойдет? Скажите, чего написать, я сфотографирую и вам на почту пришлю.
Арина закивала — годится.
— А чего случилось-то? — несколько растерянно спросил «просто Стас», когда она продиктовала ему примерную форму «согласия» и адрес своей электронной почты.
Ответить Арина не успела — связь «сломалась» окончательно.
Загорелый дядька оказался отзывчивым. Не прошло и получаса, как почтовый ящик «уведомил» о новом сообщении.
— Ты гляди, какой молодец! — восхитилась Арина, открывая приклеенные к нему файлы. — Он еще и схему расположения гаражного бокса нарисовал, такой милый, прямо зайчик!
— Так скучно ему там, должно быть, — усмехнулся Киреев. — Море, солнце и… и все. Ну девочки еще…
— Какие девочки?
— Красивые, наверное. Там на заднем плане тако-ой бюст появлялся, у-у! Девица к спине этого Стаса прижималась, а он ей рукой эдак — мол, погоди, сейчас-сейчас.
— Кир, ты все это выдумал?
— Вот еще! Поехали в гараж, наблюдательная наша!
Гаражный массив, адрес которого дал загорающий на Гоа Панин располагался в получасе неспешной ходьбы от дома Минкиных, и был не особенно велик: не больше сотни выстроившихся кривоватой «Н» боксов. Несколько кирпичных, но в основном — металлические коробки. На некоторых стояли черные трафаретные номера, но все-таки без объяснений владельца нужный пришлось бы отыскивать опросом соседей, ни одного из которых Арине с Киреевым так и не встретилось. Тридцать седьмой бокс располагался с самого краю, даже как будто на отшибе: между ним и соседним растопырил усеянные багровыми кистями ветки старый кривой боярышник. И стоял тридцать седьмой не в линеечку, как прочие, а наискось, словно отвернувшись от соседей. Между ржавыми железными створками отчетливо выделялась черная полоса. Узенькая, скорее линия, чем полоса.
— Назад! — прошипел вдруг Киреев.
Арина послушно отпрянула, шагнула вбок, за боярышник, спросила шепотом:
— Подмогу вызывать?
Кир мотнул головой. Похоже, он видел что-то, чего сама Арина не заметила. Она пригляделась повнимательнее. Дверь как дверь, железная, ржавая, между створками черная линия. Нет, ясно, что будь гараж заперт, никакой черной линии бы не было. Но почему Кир не велел вызывать подмогу?
Он стоял почти вплотную к разделявшей железные створки щели и напряженно прислушивался.
— Он там? — прошептала она едва слышно.
Опер опять мотнул головой.
Рука нырнула под куртку и моментально вернулась назад — уже с пистолетом.
Арина прикусила губу, затаивая дыхание. Почему он не велел вызывать подкрепление?
Кир выпрямил руку с пистолетом, коснулся дулом края той створки, что была от него дальше, толкнул, отшатнувшись одновременно назад, почти за угол… Дверь, скрежеща, качнулась. Черная линия превратилась в полосу.
Только заметив в левой руке опера фонарик, Арина поняла: раз между створками чернота, значит, внутри темно! И, значит, там наверняка никого нет! Ну… почти наверняка. Потому Кир и выжидал, и прислушивался, и вглядывался в эту чертову гаражную дверь!
Нет, все-таки наверняка. Дверь скрежетала так, что если бы внутри кто-то был, уже как-то проявил бы себя. Если может, конечно. Может, там кто-то без сознания лежит. Но это уже не опасно.
Киреев толкнул створку еще раз — посильнее.
Скрежет… Тишина… Черная полоса расширилась до двух ладоней.
Свет фонарика скользнул внутрь, как будто был живым самостоятельным существом.
— Пусто, — выдохнул Киреев, заглянув внутрь. — Заходим. Только держись за мной, мало ли какие тут сюрпризы.
Никаких сюрпризов там, впрочем, не обнаружилось. Как и белой «газели».
— Я так и думал, — сообщил Киреев, обводя лучом фонаря гулкое пустое пространство.
— Почему?
— Дверь монтировкой вскрыта. Петли замковые и край погнуты и поцарапаны.
— Это поэтому ты не захотел подмогу вызывать?
— Угу. Представил, как группа захвата врывается в пустой гараж…
— Но мне-то велел не отсвечивать?
— Говорю же — мало ли какие сюрпризы могут быть. Растяжка, например.
— Ты думаешь, наша хрупкая девушка по совместительству еще и террорист?
— Я не думаю. Но прежде чем наступать на веселенькую зеленую лужайку, имеет смысл проверить, не болото ли там. Потратишь пару секунд, зато не вляпаешься. Да ладно, это так, мелкие рабочие моменты. По крайней мере ясно, что владелец и его окружение не при делах. Они ключом бы открывали. Нет. Тут просто вскрыли гараж, машину перегнали в более удобное место.
— Но откуда она знала, что владелец не поднимет тревогу? Как определить, что он тут не появляется?
— Значит, бывала тут зимой или ранней весной, когда сразу видно, какие двери расчищены, а к которым месяцами никто не подходил.
— Хочешь сказать, убийства планировались давно? Не вяжется, Кир.
— Да нет. Просто когда дело дошло до планирования, она вспомнила про этот гараж. Вот ты, когда по улицам ходишь или по собственному двору, ты же запоминаешь детали. Сама не замечаешь, но запоминаешь. И если тебе понадобится, оно само вспомнится. Никто ничего никогда не планирует на пустом месте. Человек так устроен. Нужная конструкция всегда собирается из тех деталей, которые уже имеются. Чтоб после только совсем уж недостающее добавить. Принцип минимизации усилий, тебя этому в университете не учили на лекциях по психологии?
— Значит, — вздохнула Арина, пропустив шпильку мимо ушей, — все, что мы узнали, это убедились, что она ездит именно на этой машине. И ставит ее не здесь. Ладно, возвращаемся, тут ловить нечего.
— Искать потенциальных свидетелей не будешь? — он повел рукой в сторону закрытых гаражей.
— Вот ты и поищешь, сейчас середина рабочего дня, никого нет и вряд ли скоро появятся.
— На часы посмотри, трудоголик ты наш! Середина — это если до полуночи пахать. А так-то вечер на носу, скоро местные автовладельцы начнут подтягиваться.
Но Арина была непреклонна:
— Даже если кто и заметил эту русоволосую невидимку, сомневаюсь, что смогут сказать больше, чем нам уже известно. Тем паче мы не знаем, кто этот чертов фургон отсюда угнал. Может, сам мальчик Юлий!
— А если дама? И если кто-то из местных к ней клинья подбивал?
— Угу. А она вся такая — меня зовут Сибилла Миллер, вот мой телефончик и адрес, заходите чайку попить. Короче, забросишь меня в комитет, а после хоть ночуй тут.
Когда они подъезжали к комитету, Арина вдруг вспомнила:
— Киреев, а ты, когда номер фургона срисовал, дальше его уже не отслеживал?
— Отслеживал, — буркнул тот. — А толку? Ладно, пойдем к тебе поднимемся, покажу на нормальном мониторе, а не на этой фитюльке, — он щелкнул себя по куртке, во внутреннем кармане которой покоился планшет.
Дело было, конечно, не в размерах монитора, подумала Арина, просто Кир хотел попить кофе в спокойной обстановке. Не на бегу, не на лавочке под начинающейся моросью, а в относительно теплом кабинете, в удобном кресле. Кресло было только одно — Аринино — и он его моментально занял. Ей пришлось глядеть в монитор через его плечо.
— Все. Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны.
Киреев щелкнул мышью по крестик в углу окна, в котором прокручивал нарезку из записей камер, развернул на весь монитор карту, где красной линией вился маршрут белого фургона. Линия кое-где прерывалась и в конце концов, уткнувшись в небольшое серое пятно неправильной формы, так больше и не появилась.
— Как — все?
— Я глядел камеры вот тут, тут и тут, — он потыкал курсором в карту, — где выезды. «Газелька» больше не появлялась. Либо мимо камер проскочила, либо вовсе не больше не выезжала.
— А что тут? Что за пятно?
— Промзона. Причем такая… нерабочая практически, мы там когда-то бандюка одного ловили, мрачное место. Брошенные мастерские, гаражи, несколько складских зданий, боксы ремонтные, развалины кое-где. Тлен и запустение, в общем.
— Надо осмотреть.
— Так не сегодня же! Вечер на носу, как-то не манит меня в темноте по этим графским развалинам шарится, мало ли кто там шарашится.
— Ну… да. Пожалуй.
— Ты сама-то домой собираешься? Подвезти?
— Кто-то, кажется, хотел в гаражном массиве погулять, ценных свидетелей поискать. Не помнишь, кто это был? Короче, иди, я еще посижу, подумаю.
Думать было особенно не о чем, но ехать домой «на Кирееве» Арине не хотелось. То есть хотелось, но что, если у Витальки опять приступ «аллергии» случится? Зачем человеку лишний раз нервы трепать. Посижу немного, решила она, и поеду своим ходом.
Но минут через десять, когда она уже почти собралась на выход, позвонил неизменный Пилипенко:
— Арина Марковна! Не ушли еще?
— Ушла, давно ушла. Это дух мой тебе отвечает. Чего надобно?
— Да мне-то ничего, тут девушка к вам рвется.
— Девушка?
— Некая Мария Долгова, говорит, у нее важные сведения.
— Ну давайте вашу Машу.
— Только я не Маша, а Мишель, — заявила посетительница, плюхнувшись на свидетельский стул и принявшись разглядывать Арину так придирчиво, словно это она была хозяйкой кабинета. — Меня еще в школе так называли.
Арина примиряюще улыбнулась:
— В школе так в школе. А в паспорте у вас какое имя?
— Мария, — процедила гостья. — Но это потому что я еще не успела его поменять. Какая вам разница?
— В протоколе пишут то, что в документах…
— В протоколе? — девушка недовольно нахмурилась.
— Вы сказали дежурному, что у вас есть важная информация. Я должна занести эту информацию в протокол…
— Ну я не зна-аю… — протянула Мария-Мишель. — Ой, ладно, пишите, что хотите. Мне Нина Геннадьевна сказала, что вы к ней заходили, Юльку искали. Я там рядом живу, только в нормальном доме.
— И вам известно, где он сейчас?
— Не, не видела. Мы с ним в одном классе учились, то есть я типа свидетель.
— То есть вам известно о нем что-то важное? Вы ведь дежурному сказали…
— Откуда ж я знаю, что важное, что неважное. Это уж вы сами глядите.
Арина вздохнула.
— Рассказывайте.
— А я думала, вы меня спрашивать станете, следователи же всегда вопросы задают?
— Вы сперва сами расскажите, что считаете нужным, а там поглядим.
— Короче, я сразу поняла, что с ним не все в порядке. Странный такой. Ни потусить, ничего. После школы сразу домой топал. Как детсадовец. И в школе тоже. Его вызывают, а он уставится в потолок и зависнет, типа не слышит ничего.
Девушка распиналась в таком духе минут десять. Понятно, что мальчик, по маковку увлеченный музыкой, казался ей «странным». Ничего удивительного. И, увы, ничего полезного.
— Где он может жить, если не дома?
— Без понятия. Может, кантуется у кого-то?
— У кого? Может, он дружил с кем-то? Или девушка у него была?
После вопроса про гипотетическую девушку посетительница явно оживилась:
— Да вы что? Какая еще девушка?! Даже последняя идиотка… — тут она как будто замялась и продолжала уже поспокойнее. — Ну то есть он не то чтобы… Он так-то ничего был, симпатичный и без этих закидонов — не пил, не курил, таблетками не баловался. Но с другой стороны… может, лучше бы баловался. Расслабляться-то надо, а он как будто кол проглотил.
— Так была у него девушка или нет? Или вы просто предполагаете, а на самом деле не в курсе?
Девушка, казалось, обиделась:
— Чего это я не в курсе? Короче. Может, на свидания он и ходил когда, но никого постоянного у него не было, это точно!
— Друзья?
Та лишь помотала головой.
— А сестра? У него ведь сестра была.
Девушка удивилась:
— Сестра? Он никогда… Не знаю. Про сестру я не слышала.
Маша-Мишель как будто растерялась, услышав про сестру, засуетилась, заглянула в телефон и заявила, что ей срочно-срочно нужно бежать, ее, оказывается, ждут.
Арина глядела ей вслед с чувством странного дежавю. Худенькая, длинные русые волосы заплетены в асимметричную, над левым ухом, недлинную косу, правильное, но неяркое лицо… Как та домработница, снимок которой показывал Арине Чарли. И даже… Нет, что за паранойя? Но почему, собственно, нет?
Почему бы этой Маше не оказаться той девушкой, которую запечатлели камеры слежения?
Мишель, подумать только! А если Мишель — это не выпендреж? Если Мишель — это «ми»? Фамилия-то у нее Долгова, тоже «нотная»…
И вполне похожа на те кадры с камер наблюдения… Ну похожа ведь!
И рост подходящий!
На себя погляди, саркастически фыркнул внутренний голос. Что ты каждый день в зеркале видишь? Правильно, худенькую русоволосую девушку с правильным, но неброским лицом. Волосы, правда, короткие, вот и вся разница.
Таких девушек — в узких, подвернутых так, чтобы открывать тонкие щиколотки, или наоборот просторных, фасона «штаны моего бойфренда», джинсах, в коротеньких или метущих брусчатку юбках, в ветровках и жилетках — их таких в Питере миллион!
Непонятно было одно: зачем она вообще приходила? Пощекотать нервы? Похвастаться перед приятелями — а я нынче у настоящего следователя была?
За окном полыхнуло, громыхнуло, завыла чья-то сигнализация, точнее, сразу несколько, целый оркестр. Опус «Ночная гроза» в исполнении небесных фанфар с аккомпанементом автомобильных сирен, хмыкнула Арина. Вот ведь досиделась! И что? Ждать, пока дождь закончится? Вызвать такси? Воодушевиться классическим «не сахарные, не растаем»?
Когда она, изрядно промокшая, несмотря на предусмотрительно прихваченный утром зонтик, добралась наконец до дома, Виталик уже спал. В квартире было тихо, темно и как-то непривычно. Ни посуды в раковине, ни ботинок посреди прихожей. Даже пакет, торчащий из помойного ведра, был девственно чист.
Только на кухонном столе почему-то лежал старенький плед, скрученный в узел. Она осторожно потрогала мягкую ткань, потянула за угол, потом за другой… Внутри обнаружилась кастрюлька, а в ней — борщ. Арина варила его в воскресенье, перед тем как позвонить Мирре Михайловне, Варила большую кастрюлю, чтоб хватило хотя бы до среды, эта, литровая, с отколотой немного ручкой, служила у них только «на разогрев».
Кастрюлька была еще теплая.
К горлу вдруг подкатил комок. Казалось бы — пустяк какой: муж позаботился, чтобы замученная работой жена не забыла поужинать. Не сварил ведь этот самый борщ, всего лишь разогрел. Но главное ведь — забота! Причем без всяких просьб! А если кто этого не понимает, он ничегошеньки не понимает в человеческой жизни!
Виталькина мама наверняка скорчила бы презрительную, а то и гневную гримасу: это ведь жена должна обеспечить усталому после работы супругу горячий ужин, а не наоборот! Но она далеко, а они с Виталькой здесь, и какая разница, что там считает свекровь!
Слезы продолжали течь, но Арина упрямо черпала ложку за ложкой, прямо из кастрюльки, пока та не опустела.
Рядом кто-то был. Нет, не рядом, но — здесь, в той же тьме, в которой тонула Мирра. Она не могла понять, откуда взялось это ощущение, но была абсолютно уверена — тут кто-то есть. Это не галлюцинация, не бред, не сон. Минуту назад она действительно спала, но ее что-то разбудило!
Звук? Свет? Движение воздуха? Запах?
Тишина, во весь голос кричащая о чужом присутствии, тянулась бесконечно долго. Почему он не двигается? Примеряется, как ему будет удобнее убивать сразу двоих?
Или… Или он ждет, когда они с Миленой умрут сами?! Но Милка говорила, что он держит своих жертв максимум неделю. А без пищи человек может и месяц прожить, неделя — слишком мало, чтобы взять и умереть.
В горле что-то царапнуло. Без пищи. А без воды?
Вспомнилось «правило трех троек»: без воздуха человек умирает через три минуты, без воды — через три дня, без пищи — через три недели. Значит, три дня? Нет, это какое-то неправильное правило. Без пищи человек может прожить уж точно больше трех недель. А без воды? Есть же разница, лежит он, одинокий, посреди Сахары или — в промозглом средневековом подвале, где стены сочатся сыростью? Мирра провела ладонью по стене, на которую опиралась. Нет, здесь не настолько влажно, чтобы текло по стенам, но ведь и не пустыня Сахара! Они продержатся!
Тьма на мгновение побледнела — и вновь сгустилась.
Ощущение чужого присутствия пропало.
Нет, это не морок, не галлюцинация. Он был здесь. Слушал их дыхание. Или, быть может, он видит в темноте. И проверяет, живы ли они?
Мирра еще раз подергала обхватывавший талию ремень. Безнадежно. Пошарила вокруг — не попадется ли кирпичный осколок, которым можно было бы этот проклятый ремень перепилить? Но осколков не было, только мелкая крошка.
Часы — с отличным стальным браслетом, с острыми углами звеньев — и заколки, у которых тоже внутри были острые стальные пластинки, похититель забрал.
Если бы Мирра поехала в туфлях! Можно было бы сейчас сломать одну из них, у каждой приличной туфли вдоль подметки идет стальной супинатор. Но она выбрала балетки. Тонкая, мягкая, почти резиновая подметка — и ничегошеньки твердого. Юбка шелковая, на эластичном сборчатом поясе, на тенниске даже пуговиц нет, не говоря уж о каких-нибудь пряжках. Джинсовая курточка… Мирра ощупала ее всю: пуговицы на курточке имелись, да что толку с пуговиц? Она даже попыталась поскрести ремень краем одной из них — но нет, тут нужно было что-то потоньше, поострее. А у нее — ничего. Только трусики и лифчик. Совсем простые, она любила «спортивное» белье.
Стоп.
Мирра залезла рукой под футболку, пощупала нижний край бюстгальтера — жесткий. Точно, там же внутри такие «косточки», чтобы лучше форму держать. Косточки… Они только называются косточками, а на самом деле они… пластмассовые, наверное? Нет, не пластмассовые! На старом белье откуда ржавые пятнышки появляются?
Задрав футболку, она щелкнула крючками на спине, стянула с плеч лямки, пощупала — да, под чашечками круглые, как будто пружинные вставки. Зубы справились с плотным хлопковым трикотажем легко, всего-то и нужно было — в подходящем месте прогрызть маленькую дырочку, потом нажать, подвигать, еще нажать… Минут через десять Мирра держала в руках две тонкие и, судя по пружинистости, металлические дужки шириной миллиметра по два. Лифчик без них сидел как-то странно, но терпимо, да и что делать, если других вариантов нет?
Кончики у дужек были закругленные, но если долго царапать, может, ремень поддастся?
Минут через двадцать она подумала, что можно попробовать эти самые кончики немного наточить. Кирпичная стена, однако, оказалась не слишком подходящим точильным камнем, но Мирра упрямо шваркала и шваркала по ней.
— Мам, ты чего там?
— Пытаюсь наточить косточки от лифчика.
— Чтобы зарезать убийцу?
— Пока всего лишь чтобы попытаться перепилить ремень.
— Какой ремень?
— У меня цепь к поясному ремню крепится. Цепь стальная, но ремень-то кожаный.
— И ты распотрошила лифчик, чтобы этими штуками… Ты серьезно?
— Все равно ничего другого под рукой нет, — довольно сердито огрызнулась Мирра.
— Он джинсы с меня не снял… — задумчиво сообщила дочь, ничуть не обидевшись.
— Джинсы? При чем тут джинсы?
— При том, что они на молнии!
— Господи! Это же готовая пила!
— Полагаю, бессмысленно спрашивать, не приносил ли наш похититель чего-нибудь съедобного или еще лучше жидкого? — от слишком длинной фразы Милена закашлялась, но все-таки добавила. — Разбудите меня, когда ванна будет готова…
Мирра прикусила палец, чтобы не разрыдаться. Бедная моя мужественная девочка! Не жалуется, пытается изобразить бодрость, а у самой даже голос стал как будто жестяным, и говорит невнятно, и кашель терзает пересохшее горло…
Молния в джинсах была короткая, но вскоре Мирра нащупала на том ребре, по которому водила зубцами, отчетливое углубление. С миллиметр в глубину примерно. Ремень был в ширину почти с ладонь, то есть сантиметров восемь… Нет, плакать нельзя. И не потому что нечем, а просто — нельзя. Нельзя унывать, нельзя впадать в отчаяние, оно оставляет без сил быстрее, чем что бы то ни было. Надо улыбаться, даже если больно. И еще можно помогать себе музыкой. Равелевское «Болеро» подойдет как нельзя лучше. Нет ничего более… упрямого, чем этот неостановимый ритм: безжалостный, увлекающий за собой, заставляющий дышать и жить! Жить, несмотря ни на что!
Она снова задвигала молнией по ребру ремня. Пилите, Шура, пилите, они золотые!
Напрасно она оставила кастрюлю из-под борща в раковине. Сейчас Виталик колотил грязной ложкой в опустевшее дно и кастрюлька дребезжала, как маленький колокол. Маленький, но совершенно невыносимый! Др-р-р-блям-др-р!
— Виталь, я сейчас вымою, — Арина втянула голову под одеяло. Да, она свинюшка, Виталик позаботился, ужин ей теплый приготовил, а она даже посуду за собой не помыла! Но можно еще хоть минуточку побыть в сонном, теплом, мягком, безмятежном.
Дребезг умолк, но тут же возобновился.
— Ну солнышко, ну еще минуточку!
Выглянув наружу, Арина приоткрыла один глаз.
Никакого Виталика, ни с кастрюлькой, ни без, рядом не было. В щель неплотно задернутых штор лилось солнце. Солнце?! На темной столешнице обозначился длинный желтый треугольник, и прямо в середине заливался истошной трелью ее собственный телефон. Умолк — и опять задребезжал. Зачем она выбрала этот звук, ужас! «Старый телефон», видите ли!
— Ну? Чего? — буркнула она в трубку, даже не взглянув, кто звонит.
— Вершина, ты где? — спросила трубка голосом Киреева. Отвратительно бодрым голосом.
— Я? Кажется, дома… Ой! — Арина взглянула на часы. — Киреев, я проспала!
— Ну проспала так проспала, чего ж теперь. У тебя ж рабочий день не нормированный.
— Ты это Чайнику скажи, — она неловко, одной рукой, натягивала джинсы.
— Сама скажешь. Я, собственно, чего звоню. Машину профессоршину вроде бы нашли. В Ладоге.
— В Ладоге? В какой из? Странно, — забормотала она, не очень спросонья понимая, что вообще говорит. — Может, и правда кто-то покататься решил. Далековато для случайного угонщика, но с ними не угадаешь.
— В Ладоге, Вершина, — перебил Киреев. — В Ладоге — это значит, в Ладожском озере. В воде. Ферштейн?
— Господи!
— Погоди ты вздрагивать. Салон, насколько можно с берега разглядеть, пустой.
— Погоди, так ее еще не достали? Откуда такая уверенность, что это машина Мирры Михайловны?
— Ну так марка, цвет, сроки. Три дня назад, пацаны клянутся, там ничего не было. Думаешь, таких «рено» в розыске до фига? Да еще фигня какая-то за ветровым стеклом бултыхается.
— Скрипичный ключ? — Арина вспомнила, как Евгений Васильевич описывал машину.
— Сам не видел, но вроде того.
— Столкнул кто-то или сама съехала?
— Кто ж ее знает. Но место там не так чтобы опасное, так что я сказал бы, что «рено» специально с берега столкнули. Чтоб глаза не мозолила. Так-то ее могли до будущей весны не найти, а то и вовсе… Могло ведь и течением утащить. Нам просто повезло: пацаны местные порыбачить решили. Я думаю, на самом деле искупаться, но они не признаются. Но про пустой салон говорят очень уверенно. Не то с берега разглядели, не то ныряли.
— Ныряли? Они что, моржи?
— Они просто пацаны, которые, подозреваю, до ледостава купаться лезут. Твердят, что машина пустая.
— Может, там в багажнике труп той неуловимой девушки, что жертв выманивала? Типа маньяк избавился от помощницы?
— Все может быть, Вершина. В том числе и труп. Но не факт, что именно девушки.
— Даже если там нет трупа, улик скорее всего тоже нет, смыло все.
— Ну кто его знает. Даже в сгоревших машинах что-то, сама знаешь, находят, а тут вода. Кстати, почему он ее не сжег? Ну или она.
— Поймаешь — спросим. А пока надо водолазов вызывать, машину вытаскивать, обследовать…
Кастрюлька из-под вчерашнего борща так и скучала в раковине. Арина только вздохнула — не до того. Зато до комитета добралась в какое-то немыслимо рекордное время.
И водолазов Чайник подписал. Без восторга, впрочем:
— Ты понимаешь, Вершина, сколько это стоит? У тебя полет фантазии, а мне за фонды отчитываться. Что там с этой машиной, что ты там найти собираешься?
— Петр Ильич! Похищены два человека, один из них — ребенок! Десятилетняя девочка! А вы говорите фонды.
— Так это той консерваторской дамочки машина?
— Да.
— Думаешь, раз у всех жертв нотные имена, то и профессорша эта — из того же ряда? — он поморщился. — Да и не все, одна же Ольга вроде?
Арина воззрилась на начальника так, словно он принялся пускать изо рта огненные фонтаны — и заодно жонглировать собственными ботинками, для вящего эффекта. Чайник — тупица, это всем известно, он не мог догадаться про ноты! Но, получается, догадался? Значит — не тупица?
— Ольгу все называли Лялей, — угрюмо сообщила она, — у нее даже на униформе не Ольга, а Ляля значилось.
— Ладно, пусть все. Чего ты на меня, как баран на новые ворота, уставилась? Не тебя одну в музыкальную школу водили. Ну ноты, и что? Тоже мне, основание для следственных действий!
Она выдохнула почти облегченно. Все-таки тупица. Или… Кто там сказал, что ум не имеет отношения к образованности? Если дурак получит университетский диплом, умным он не станет, станет дураком с университетским дипломом. Нет-нет, Чайник — далеко не дурак, это ясно. Дураки стремительных карьер не делают. В аппаратных играх Чайник — виртуоз. Но почему же так и кажется, что он — тупица? Савельев вон — редкостный зануда, но даже злейший враг его тупицей не назовет. Потому что профессионал. А в чем профессионал Чайник (даже звучит смешно)? В аппаратных играх? Интересная, должно быть, профессия — карьерист…
— А может, без водолазов обойдешься? — почти жалобно спросил профессиональный карьерист. — Нет, ясно, что машину поднимать надо, но пусть тамошние подсуетятся?
— Ага, подсуетятся они! А если в салоне какие-то следы остались? Надо, чтоб Никас посмотрел, да и медики пусть биологию поищут.
— И чего они там наищут? Может, эта профессорша с дочкой просто в аварию попала? Уехали покататься и свалились в воду. Обычное ДТП и к нам не имеет отношения.
— Когда Мирра Михайловна пропала, — терпеливо сообщила Арина, — пустой «рено» еще сколько-то стоял возле спорткомплекса. Ну где сын ее занимается.
— Так, может, ее просто угнали? Типа покататься.
— Тот, кто отогнал «рено» очень старался не попасть на камеры. Да и по времени не получается, — она вкратце пересказала содержимое тех записей, что они отсматривали вместе с Киреевым.
— Ладно, убедила. Бери кого хочешь: водолазов, мчсников или кто там должен машины вытаскивать, экспертов, патологоанатомов, хоть графологов и экстрасенсов — только смотри у меня — чтоб результат был! Результат давай! А то пришлют из области, а то, неровен час, и из столицы бригаду типа на помощь, и где мы тогда окажемся? Они явятся, считай, на готовенькое, и вся наша работа псу под хвост. Ну не то чтобы под хвост, но кто вспомнит? Я почему на тебя ору-то? Ты не обижайся, я понимаю, что ты пашешь, как крестьянская лошадка, но если дело заберут, даже если тебя в бригаде оставят, толку что? Кого, если что, награждать будут? Уж точно не нас с тобой. Так что давай, Вершина, давай результат. Ясно?
— Да, Петр Ильич, конечно.
Можно подумать, ей самой результат не нужен, и «пашет» она исключительно из любви к процессу расследования, размышляла она всю дорогу до места обнаружения утонувшей машины. Вот только представления о результате у них с Чайником, похоже, сильно разные. Для него — отчитаться победно перед вышестоящими, для нее — найти пропавших живыми. Хорошо бы при этом еще и самого похитителя поймать, но это уже дело второй значимости. А кого там за это наградят — и вовсе плевать. Ну… почти. Кто бы спорил, здорово было бы войти в учебники как следователь, вычисливший музыкального Имитатора — да вдобавок еще и успевший последних жертв живыми найти! Приятно, да. Вот только «найти живыми» — несоизмеримо важнее, чем «войти в учебники».
На льющиеся с вздымающегося из серой воды «рено» потоки Арина смотрела почти равнодушно. Даже появившаяся в поле зрения табличка с номером не заставила сердце вздрогнуть. Вот если бы номер был посторонний — тогда, пожалуй, имело смысл забеспокоиться, а раз машина та самая, значит, никаких неожиданностей. Следователь — лицо процессуальное, без нее никак. Но все это — крики, недовольное хмыканье криминалиста, забирающийся под тонкую куртку ветер, протокольные фразы, пронзительные вопли чаек — все шло как будто мимо сознания. Она чувствовала себя не человеком — функцией. Роботом, который должен обеспечить процедуру и должным образом ее зафиксировать, оформить все бумаги, все подписи, все действия и бездействия. Человек же рвался в заброшенную промзону, в которой канул белый фургон и — сейчас Арина была в том почти уверена — где должны находиться Мирра, Милена и Юлий. И, вероятно, та девушка с камер наблюдения, водитель этого проклятого фургона.
— Только на многое не рассчитывай, — сказал вдруг над самым ухом Никас.
— Да я понимаю, — почти радостно ответила Арина, чувствуя, что совсем скоро робот сможет уступить место человеку. — Вода все смывает.
— Положим, далеко не все, но тут тебе не стоячий пруд, а это все осложняет.
— Но и ты не абы кто, а маг и волшебник, разве нет?
— Кстати, тут до квартиры минкинской бабули рукой подать, — сообщил Киреев.
— Угу, — буркнула Арина. — А еще тут неподалеку живет мальчик Харитон Седых. Помнишь, я говорила?
— Помню. Один из таких же, как Юлий Минкин, но ты решила, что он ни при чем. А сейчас перерешила?
— Да нет, просто подумалось. Что, если Юлий и Харитон еще в школьные времена были знакомы?
— Питер — вообще маленький город, ты не знала?
— Плотность случайных столкновений тут точно выше среднестатистической. Вот у меня дома, например, я могу неделями ни с кем из одноклассников не пересечься, хотя казалось бы, все не то что в одном городе, все-таки миллионник, вообще на одном пятачке живем. Ну… жили, пока я в Питер не перебралась. Питер в этом смысле совершенно необыкновенный.
— Я как-то неделю подряд сталкивался со всеми своими бывшими девушками. Причем действительно случайно. Потом вдруг раз — и все.
— Внезапная статистическая флюктуация, — небрежно заметила Арина, испытывая странное двойственное чувство. Даже тройственное. С одной стороны слышать про бывших девушек Киреева было почему-то не слишком приятно. С другой — даже наоборот, они же «бывшие»? С третьей — она была недовольна собой: какое ей вообще дело до его девушек, бывших, нынешних и будущих?
— Вот тут нашу «газель» камеры в последний раз заметили. Угол Зеленого проезда и чего-то там Кирпичного.
Зеленым проезд был лишь по имени. Пунктирные тротуары с выкрошенными поребриками, пыль, асфальт, шлакоблоки — и хоть бы одно дерево! Или хотя бы кустик! Ничего. Серость и уныние. А почти сразу за перекрестком вдоль разбитой проезжей части потянулись бетонные плиты — так иногда огораживают особо ценные стройки. Здесь, если стройка и велась, то когда-то очень давно, сейчас в щели между плитами можно было разглядеть только заросший бурьяном и заваленный мусором пустырь. Такой же пустырь простирался справа.
Метров через триста-четыреста он сменился грязно-белой кирпичной стеной, кое-где «украшенной» железными воротами. Довольно ржавыми.
Довольно скоро проезд уперся в бетонный забор. Кир, буркнув под нос «станция Юрюзань, кто приехал, вылезай», сдал назад, свернул влево, в один из ответвляющихся от «центрального проспекта» «переулков», по обе стороны которого выстроились не то гаражи, не то ремонтные боксы: опять грязно-белый кирпич и железные створки. Потом последовал еще один поворот, и еще один, и еще… Арина скоро потеряла представление о том, где она находится и как, если что, отсюда выбираться.
Кое-где «переулки» были так узки, что двум машинам не разъехаться, а кое-где и одна застряла бы.
— Эти нам не годятся. Если наша блондинка их сюда привозит, надо, чтоб машину можно было сразу куда-то загнать. Потому что безлюдно-то здесь безлюдно, но перетаскивать безжизненные тела лично я бы поостерегся. По закону подлости в самый неподходящий момент непременно появляется свидетель. А то и свидетели.
Так что совсем узкие проходы они игнорировали.
— Постапокалипсис тут снимать, — буркнул под нос Киреев.
На карте промзона выглядела неправильной формы небольшим серым пятном. Небольшим! Два, три, ну, может, четыре квартала. Но сейчас ей казалось, что они кружатся по этому пятну уже очень долго. И будут кружиться вечно.
Кирпичные гаражи сменялись железными ангарами, потом вдруг опять возникали глухие стены или щерились пустыми окнами заброшенные здания промышленного вида. По большей части одноэтажные, но некоторые возвышались на два и даже на три этажа. Раза два попались пустые бетонные каркасы — столбы и перекрытия — недострой.
Некоторые ворота (или правильнее — двери?) были распахнуты. Но живых людей почему-то никак не попадалось. Попрятались они все, что ли?
— Кир! — Арина от неожиданности схватила опера за рукав.
Справа от темного проема открытых ворот курил мужик в брезентовых штанах Голый торс лаково поблескивал крепким загаром. Как он не мерзнет, удивилась Арина.
— Уважаемый! — негромко позвал Киреев. — Машину тут не виде…
Договорить он не успел. Мужик, щелчком отбросив окурок, шагнул в распахнутые железные ворота — и пропал.
Они рванулись в темный проем так дружно, словно там не было ничего опасного. Главное — догнать этого, в брезентовых штанах, а там — будь что будет.
Но дядька как сквозь землю провалился. Впрочем, среди ящиков, ржавых автомобильных крыльев, гнутых труб и металлических конструкций вовсе уж непонятного назначения могло прятаться что угодно. Например, немецкий танк времен Великой Отечественной. Или даже, чем черт не шутит, тираннозавр. Торчащая из-за груды ржавых бочек труба действительно напоминала танковую пушку. А неровная пирамида полуразвалившихся ящиков справа — тираннозавра.
Конечно, им не удалось обнаружить ни танков, ни тираннозавров. Ни, что было совсем огорчительно, никаких мужиков в брезентовых штанах. Или пусть даже без штанов.
— Ладно, — Киреев потащил Арину к выходу. — По крайней мере убедились, что какие-то аборигены тут имеются. Поехали дальше искать.
Следующий абориген, кроме заляпанных мазутом джинсов, был одет в такую же заляпанную тельняшку и жилетку с миллионом карманов. Из некоторых торчали хвосты провода и какие-то черные рукоятки.
Киреев выскочил из машины и заговорил — быстро-быстро, просительно, чуть ли не заискивающе:
— Слышь, братан, погоди, мне только спросить.
Тот обернулся, поглядел выжидающе, но не произнес ни слова.
— Приятель у меня тут где-то, он объяснял, да я что-то заблудился. Может, подскажешь, где тут чего? Он на белом фургоне ездит. Может, видел?
Дядька, подумав несколько секунд, помотал головой и все так же равнодушно двинулся вглубь.
За следующие сорок минут они «выловили» еще четверых — разной степени одетости и замызганности. С одним из подобных персонажей удалось даже поговорить почти подробно.
Но белой «газели» не видел никто.
— Даже собаку сюда не притащишь! — Киреев обреченно махнул рукой. — Ни запаха Юлия, ни тем более его сестры — или кто там эта девушка — ничего у нас нет, не с чем сравнивать, кого собаке вынюхивать!
— Кир, ты гений! Собаку сюда надо!
— Так не с чем же… — он не договорил «сравнивать», хлопнул себя по лбу. — Ах ты, что ж я тупой такой! Девушка на белом фургоне — да, вполне призрак, но Юлий-то до последнего момента жил дома! И если он тут появлялся, хорошая собака это унюхает!
О том, что Юлий тут мог и не появляться — или появляться в виде обмотанного веревкой или скотчем тючка в недрах белого фургона — Арина предпочитала не думать. Ведь хорошая собака и внутри машины может что-то или кого-то учуять. И даже если Юлия сюда просто привезли — может, запах еще остался?
— Ой! — от удивления Арина попятилась.
Вылетевшая из полицейской «тойоты» псина, взлайнув, присела на мгновение — и заскакала вокруг, мотая хвостом и высоко подбрасывая задние лапы.
— Фу, Сушка, как не стыдно! — укоризненно сказала вылезшая следом полноватая девушка в форменной куртке.
— Старший сержант Коломыйцева, — отрекомендовалась она Арине. — Вы не пугайтесь, Сушка в жизни никогда никого не укусила. Просто засиделась, вот и веселится. Ну и работу чует. Любит она это дело, — круглощекое лицо расплылось в улыбке.
Не улыбнуться в ответ было совершенно невозможно.
— Да я не испугалась. Удивилась. Почему-то думала, что в полиции только овчарки служат.
Скакавшая вокруг псина мотала кудрявыми ушами и тоже улыбалась. От овчарки у нее был только хвост. Да и от овчарки ли? Может, от лайки или кого-то в этом роде. Арина на мгновение задумалась: помесь спаниеля — вон уши какие, ни у кого таких больше не бывает — и… а вот даже и не скажешь, кого еще.
— У патрульных или там у ОМОНа овчарки, а так разные. Нам же не на выставки, нам рабочие качества требуются. А Сушкин нос — это, я вам скажу, всем носам нос!
— Это ее так зовут? Сушка?
— Так точно, — подтвердила девушка. — За сушки с тмином на голову встанет.
— Товарищ старший сержант, — начала было Арина.
— Ой, бросьте. Меня Рената зовут.
Арина вздрогнула. Рената?! Ре! Сколько же девушек носит «музыкальные» имена! Впрочем, хозяйка «лучшего в отделении носа» в жертвы музыкального маньяка не годилась совершенно. Полноватая, но не толстая, а скорее просто плотная, крепкая, ну и вообще — крупная.
— Что искать будем? — деловито уточнила она. — Захоронение? Потому что нюх — он, конечно, нюх, но у каждой собаки своя специализация. — Мертвеца Сушка и в трехметровой яме учует. Если асфальта сверху нет. Но тут земля, легче работать.
— Нет-нет. Мы надеемся, что все пока живы. Собственно, вы с Сушкой — наша последняя, кажется, надежда найти живых.
— А чего тут, бункеры, что ли, тайные? — старший сержант с некоторым недоумением покосилась на невзрачный домишко.
— Нет-нет, — повторила Арина. — В этом доме совсем недавно жил… я даже не знаю, как назвать. Сперва думали ключевой свидетель, а теперь все так запуталось, может, и он жертва. В общем, здесь жил один молодой человек. Потом он пропал. Мы проследили фургон похитителя до промзоны в Кировском районе. Участок там не слишком большой, но…
— Да понятно. Все заброшено.
— Не все, люди там кое-где попадаются — гаражи самодеятельные, мастерских пара-тройка, все такое. Но обыскивать там все — это совершенно немыслимо. Там несколько зданий есть полуразваленных, возможно, с подвалами, да и подземные коммуникации…
— Ясно. Вы надеетесь, что тот, кто жил в этом доме, где-то там.
— Надеемся. Правда, если этого молодого человека туда внутри фургона привезли, даже не знаю, сумеет ли собака что-то учуять.
— Если по горячему следу, ну, в течение суток, точно сумеет. Если дольше — как повезет. Что ж, задача понятна. В доме еще кто-то жил?
— С середины лета — нет.
— Тогда давайте сперва я с вами туда зайду, осмотрюсь. Чтоб Сушку сильно не путать.
— Гулять, девочка моя! — скомандовала Рената, уже стоя на крыльце. — Отдыхай пока, скоро работать будем.
Но осмотреться удалось лишь мельком: заглянули в комнату с пианино, зашли в кухню…
Со двора донесся короткий, но заливистый лай.
— Что за… — Рената помотала головой, вопросительно глядя на Арину. — Вы же сказали, что не захоронение ищем…
— А что такое?
— Слышали, как она голос подает?
— Ну… играет?
— Работает она. Нашла что-то. Точнее, кого-то.
— В смысле… труп?
— Или часть трупа, — подтвердила Рената. — Пойдем смотреть?
Арина двинулась следом за кинологом — что еще оставалось?
Сушка стояла возле сарая. Оглянулась на появившуюся на крыльце хозяйку, гавкнула, ткнула носом в серые доски.
Поперек сарайной двери темнел засов. С ржавой щеколды свисал замок, тоже ржавый, не громадный, но вполне внушительный.
— Кир! — позвала Арина.
— Да вижу. Вскрываем?
Арина кивнула.
Опер тоже кивнул и на минуту вышел со двора. Вернулся, помахивая монтировкой, поглядел оценивающе на замок, покачал головой, поддел щеколду, нажал…
Сушка выглядывала из-за его колена, повизгивая от нетерпения.
Гвозди заскрипели, что-то брякнуло, хрустнуло…
— Вуаля!
Засов, заскрежетал, сдвинулся, как стрелка гигантских часов, щеколда и висящий на ней замок вместе с проушиной грохнулись оземь.
Рената толкнула дверь, та поехала тяжело, со скрипом. Прямо за порогом наискось стояла гнутая водопроводная труба в струпьях облупившейся краски. Девушка сдвинула ее в сторону, сделала неуловимое движение рукой — и Сушка кинулась внутрь.
— Давай, девочка моя! Работай!
Собака, взвизгнув — уже не жалобно, а как будто радостно — скрылась в темноте.
Арина подошла, заглянула. Собственно, темноты особой там не было. Луч Ренатиного фонарика ткнулся в доски, садовые инструменты, жестяные и стеклянные банки, комки неопознаваемого тряпья, эмалированный чайник с черным боком…
Замерев на мгновение, Сушка стремительно переместилась в правый угол, где хлам было особенно обилен. Обернулась к хозяйке, гавкнула особенно звонко — трижды. Попыталась раскопать кучу. Гавкнула еще раз — недовольно.
— Разгребаем? — спросил Киреев. — Или криминалиста вызовешь?
— Ладно, сами сфотографируем и достаточно.
В куче хлама, помимо искореженных останков детской коляски, ржавых санок, полудюжины проржавевших насквозь ведер и немыслимого количества заскорузлой обуви и тряпья, обнаружилась даже лопата. Тоже ржавая.
— Арин, посвети? — попросил Киреев. — А то врежусь в какой-нибудь снаряд сорок третьего года.
Копать было трудно. Слежавшаяся земля тупой лопате поддавалась плохо.
— Погодите, я хоть лопату нормальную принесу, — предложила приглашенная в понятые Нина Геннадьевна.
— Может, там кошка или собака закопаны? — задумчиво произнес Киреев. — А мы тут корячимся. А? Старший сержант? Может ваша собачка могилку Мурзика или Мухтара унюхать?
— Да может… — повела плечом Рената. — Только… Понимаете… Ее же на человеческие останки натаскивали. На животных она… Короче, она бы по-другому себя вела. Да и странно. Кошку или собаку закопали бы в углу двора, например. Зачем в сарае-то?
— Не было у них ни кошки, ни собаки, — сообщила Нина Геннадьевна, подавая Кирееву лопату — отлично наточенную, с гладкой, отполированной многолетними трудами ручкой. — То есть был пес, но давным-давно, его грузовик сбил, еще Славка тут жила.
— Ну авось… А то обидно было бы… — вздохнул опер, принимаясь копать дальше.
— Может, тебя сменить? — довольно фальшиво предложила Арина.
— Сам справлюсь, — невнятно буркнул он и тут же позвал совсем другим голосом, ясным и отчетливым. — Арин! Кажется, что-то есть… Вниз посвети?
Она направила фонарь, куда он указывал.
В яме лежало что-то мохнатое — как будто собака. И довольно крупная — из-под шерсти высовывалась обнажившаяся кость. Даже если это задняя нога, подумала Арина, не меньше овчарки… Но когда Кир краем лопаты попытался раздвинуть слежавшиеся меховые лохмотья, показалось что-то круглое, темное…
— Мать твою! — выдохнул опер. — Это то, что я думаю?
— Похоже на лобную кость, — проговорила Арина почти шепотом, потому что собаке эта кость принадлежать точно не могла, даже очень головастой.
Данетотыч, к счастью, оказался свободен и приехал буквально через двадцать минут.
— Все разорили, ироды?!
— Как можно, ваше смертейшество! — замахал руками Киреев. — Как только поняли, что без вашей милости не обойдемся, раскопки тут же прервали.
— Ну-с, поглядим, поглядим.
— Федотыч, это надолго? — спросила Арина.
— А ты куда-то торопишься?
— Куда ж я денусь. Но мне бы еще с собачкой поработать. В смысле выбрать с ее хозяйкой потенциальные источники запаха и протокол оформить.
— Иди оформляй, потом я тебе тут все продиктую… А кто фотографировать будет? Или ты…
Фиксировать извлечение останков пришлось все тому же Кирееву.
— Вот только скажи про швеца и жнеца, все брошу, сама будешь делать или криминалиста жди! — пригрозил он усмехнувшейся не вовремя Арине.
С протоколом изъятия «запаховых источников» она управилась быстро.
— Мы вам еще нужны? — почти робко спросила Нина Геннадьевна. Ее приятельница, которую тоже взяли в понятые, стояла бледная и свое согласие «помочь следствию» уже явно проклинала.
— Еще немножко, — попросила Арина.
— Вершина, иди ко мне, — позвал Данетотыч. — Диктовать буду.
Надиктовал он, впрочем, немного.
— С фотографиями и того достаточно, все прочее я уже на столе смотреть стану. Тебе, конечно, срочно? Так я поехал.
Арина обернулась.
Рената с Сушкой почему-то еще не уехали. Киреев угощал псину какими-то мелкими сухариками и что-то рассказывал ее хозяйке. Похоже, оперские байки травил — да еще и в лицах. Рената то и дело заливалась хохотом, довольная Сушка звонко взлаивала — помогала.
Вот и хорошо! Лишь бы завтра не забыли в промзону приехать, сердито подумала Арина и окликнула:
— Федотыч, погоди! Я с тобой!
— Ну что, Вершина, вещички-то собрала уже? — спросил вдруг Данетотыч, едва они отъехали от минкинского дома. — На отвальную не забудь пригласить! — он хохотнул.
— Отвальную?
— Так и знал, что зажилить решила. Не жмоться, Вершина, ты ж теперь женой большого человека будешь, чего копейки считать. В Питере, конечно, повеселее, чем в Волхове или куда его там назначают, зато должность вон какая!
Мысли неслись в Арининой голове стремительно, как машины на «Формуле 1». Взревывали на поворотах — как будто вскрикивали. У Виталика новая должность?! Большой человек?! Если Данетотыч догадается, что муж ей не сказал — даже не намекнул! — она ж со стыда сгорит. Великая любовь и образец счастливой семьи, ага!
— А, ну да! — она сделала вид, что сперва просто не поняла, о чем Данетотыч толкует.
Тот вроде поверил.
— Вот тебе лафа будет!
— С какой стати? Где я, а где администрация?
— Ой, да ладно! Ясно же, что при такой должности он тебе красную дорожку в местный следком раскатает. Может, еще начальником станешь.
— Ладно тебе! Какой из меня начальник? Не мое это.
— Да кто ж тебя спросит. Карьера — дело святое.
— Какая еще, к лешему, карьера? Мне моя работа нравится, зачем куда-то еще карабкаться?
— Ну это ты так думаешь… Хотя… Если мне завтра предложат всеми отделениями руководить, я ж откажусь. Куда я без моих жмуриков? Сопьюсь. Ты знаешь, что мне однажды уже предлагали большим начальником стать?
— И ты отказался.
— Точно. Жена сказала, что я кретин, и умчалась в голубую даль.
— Погоди, ты ж вроде женат.
— Это нынешняя, третья. Первая по молодости была, еще до диплома, медовый месяц — и фьюить, развелись. Потом Лолка появилась, в смысле Алла, которая, оказывается, хотела, чтоб я начальником стал. Ну и Катерина, с ней уж, наверное, до могилки дотянем. Разлюбезная моя Катерина Матвеевна! — завершил он голосом красноармейца Сухова из «Белого солнца пустыни». — Ты не в курсе, что ли? Это вроде не секрет.
— Да я как-то… А вот ты откуда все про меня знаешь?
— Подумаешь, секрет Полишинеля! Все знают. Жалко, конечно. С тобой хорошо было работать.
— Думаешь, мне туда все-таки придется переводиться?
— Ну а как еще? Он там, а ты здесь? Приехали, госпожа следователь. — Ты уверена, что хочешь присутствовать? Труп старый, дело долгое выйдет.
— Не знаю. Но если ты скажешь, что это девочка, это все меняет. Останки старые, но женский скелет ведь от мужского отличается?
— Женский от мужского — да. Только отличаться они начинают в период полового созревания. Да ладно, не мрачней. Там не только кости. С почвой повезло, да и овчина, в которую тело было завернуто, помогла.
— ДНК-тест можно будет сделать? В смысле сохранности генетического материала?
— Без вопросов, материал там будет. У тебя есть предположения?
— Угу.
— Ну и иди себе. Я позвоню.
«Иди», сказал Данетотыч, а куда? Домой — к Виталику! — почему-то совсем не хотелось. Но не в кабинете же на стульях ночевать! Да и с какой стати? Что, собственно, такого ужасного случилось? Виталик не сообщил ей о грядущих в их жизни изменениях? Ну так, может, он сам еще не уверен…
Сияющая витрина салона электроники напомнила, что Арина уже чуть не неделю назад обещала купить батарейки, но до сих пор так этого и не сделала. И есть ли у нее после этого право сердиться, что Виталик забывает вынести мусор? Я не из-за того сержусь, что он забывает, заспорила она сама с собой, а из-за того, что в позу встает, когда я это делаю. И батарейки я сейчас куплю, просто раньше негде было! Та, другая Арина внутри притихла.
— Какие именно? — дружелюбно уточнил улыбчивый парень за прилавком. За его спиной переливались картинками многочисленные экраны. Кое-где светились знакомые логотипы: Пятый канал, Семьдесят восьмой, Сорок седьмой, Спорт, Культура, Новости-24… На одном, прямо над головой продавца, ревели автогонки, на нескольких пестро полыхала разнообразная эстрада — певцы безголосо разевали рот, как на приеме у отоларинголога. С крайнего левого экрана умильно пялился коала с полуобъеденной веткой в пасти.
Время от времени то один, то другой телевизор включал звук. Парень за прилавком, недовольно морщась, что-то нажимал — звук пропадал.
— Извините. Так какие вам батарейки?
— Для пульта. Телевизионного.
— Пальчиковые или мизинчики?
— Не знаю, — растерялась Арина.
— Вы их когда-нибудь уже меняли?
Арина призналась, что меняла, но не помнит. Может, такие, а может, которые маленькие.
— Телевизор у вас какой?
Она только пожала плечами:
— Черт его знает, он хозяйский, я и не приглядывалась. Пульт вот на этот похож, — она ткнула в стекло прилавка, где было разложено не меньше двух десятков разнообразных «командных устройств». — Или на этот, — показала на другой, с краю.
Когда парень сообщил, что в одном из «похожих» батарейки пальчиковые, а в другом «мизинчиковые», ее вдруг осенило:
— А давайте я и те, и другие возьму, а дома уже ясно будет.
— В некоторых пультах еще плоские бывают, — радостно сообщил продавец и добавил утешительно, — но это большая редкость. Возьмите тогда вот такие и такие. Они недорогие, но вполне приличные.
— Да я могу и дорогие, лишь бы работали подольше.
Продавец усмехнулся:
— Вы же понимаете, что реклама — это просто реклама? Дороже раскрученные бренды. На качество это не особенно влияет. Вот эти правда нормальные, я сам их беру. Вам по одному пальчику и мизинчику или по два? В разных пультах по-разному. А еще говорят про стандартизацию!
Парень, должно быть, заскучал без покупателей, и разливался соловьем. Арина подумала, что это забавно: продавец изо всех сил уговаривает ее купить то, что подешевле. Просто развлекается или познакомиться хочет? Но телефончик тот не выпрашивал, значит, развлекается.
Расплатившись и сунув две плоских упаковки в боковой карман рюкзачка, она уже подошла к двери и занесла руку над вырастающей из стеклянной панели хромированной трубой-ручкой, когда за спиной подал голос очередной телевизор:
— Харитон! — голос был женский.
Арина резко обернулась, моментально вспомнив курьера из редакции «Питерского вестника», но продавец уже выключил звук. Она замахала руками — верните, мол! — парень пожал плечами, куда-то ткнул, и тот же голос — женский! — сообщил:
— …это очень приятно.
Просканировав взглядом многочисленные экраны, Арина вычислила источник — вон тот, справа от продавца.
Улыбающаяся девица совала тяжелый черный микрофон с неизвестным Арине логотипом худощавому парню, который показался ей смутно знакомым. Харитон из редакции? В профиль было не понять, вот если бы его анфас показали, а так, кроме длинного носа да колечка в ухе ничего не разглядишь. Не помнила она никакого колечка!
На щеке девицы с микрофоном была изображена веселая черноглазая птичка с ярким желтым хохолком. Свиристель, вспомнила Арина. Такой же ярко-желтый хохол торчал и на голове девицы.
— Харитон, вы самый молодой участник конкурса — и такой успех! Что вы сейчас чувствуете?
Парень с колечком в ухе пожал плечами:
— Ну…
Конкурс? Конкурс чего? Песни и пляски? Скоростного поедания спагетти? Рисунков на асфальте? Или, судя по разрисованной щеке девушки с микрофоном, бодиарта?
Камера немного отъехала, Арина вгляделась в задний план. Золотые буквы на ярко-желтом, как хохолок свиристеля, фоне прочитать было невозможно. Но стоявшие перед желтым занавесом девушки в одинаковых черных платьях неоспоримо свидетельствовали: конкурс посвящен парикмахерскому искусству.
— Вы были уверены в победе? Или думаете, что вам просто повезло? — не унималась желтоволосая журналистка.
— Немного повезло, конечно. У моей модели в финале были волосы… такие… понимаете, я как раз недавно про такие думал. В смысле придумывал прическу как раз…
Камера наконец показала его лицо почти анфас. Да, без сомнения — это именно он. Курьер из редакции «Вестника». Харитон… вот фамилию его Арина тогда и не спросила. А сейчас уже и неважно.
— То есть вы заранее прически придумываете?
— Да все заранее придумывают. Нет, ну когда начинаешь работать с кем-то конкретным, там уже смотришь — форма лица, тип волос, ну пожелания клиента. А так, для себя, конечно, постоянно что-то придумываешь. Кого угодно спросите, у всех так. Вы ведь тоже наверняка что-то заранее придумываете? Например, как бы вы брали интервью у… у вас есть любимый актер?
Девушка улыбнулась еще шире:
— Любимый? А у вас? Вообще у вас есть какие-то предпочтения? Ну, может, чтобы волосы подлиннее были? Чтоб было где фантазии разгуляться.
Харитон помотал головой:
— С длинными волосами надо на месте решать. Интересно знаете что? Когда видишь девушку с короткой стрижкой и придумываешь ей длинную прическу.
— Знакомая? — раздалось рядом.
Ох ты, про продавца-то она и забыла, прилипла к экрану, ничего вокруг себя больше не видит.
— Скорее знакомый. Вот этот, у которого она интервью берет. Надо же, я и не знала, что он парикмахером подвизается. Он, представляете, курьером работает. А на самом деле…
— Хороший мальчик, — согласился продавец, хотя сам был ненамного старше Харитона. — А то занимаются не пойми чем: у кого карточный домик выше получится, кто больше хот-догов съест и все такое. А эти, — он кивнул на экран, — все-таки делом заняты.
— Итак, друзья, — призвала с экрана желтоволосая, — давайте еще раз поприветствуем нашего победителя. Харитон Михайлов, аплодисменты! Спасибо всем, с вами была Симона Бьюти…
Экран, мигнув, переключился на федеральные новости.
— Или вы дальше хотели посмотреть?
— Нет-нет, спасибо.
Симона! Нет, ну понятно, что Симона, тем более Бьюти, чистой воды псевдоним. Но Симона! Арина потрясла головой. Нельзя же, ей-богу, теперь везде ноты видеть. Ах да, еще и у Харитона этого фамилия — Михайлов. Хотя он просто не может быть при чем. Ясно, что ни в какую консерваторию он два месяца назад не поступал. Совсем другие у мальчика пристрастия и мечты.
Арине почти хотелось, чтобы, когда она доберется до дома, Виталик уже спал. Пусть все — чем бы ни было это «всё» — будет когда-нибудь потом. Сейчас у нее просто не было ни на что сил. Голова была пустая-пустая, и в этой пустоте плавали обрывки, которые даже с большой натяжкой нельзя было назвать мыслями. Невозможно было придумать — как спросить Виталика про странные новости, которые сообщил Данетотыч. Может, никаких «секретов» вовсе и нет?. Надо просто спросить — и все объяснится. А то как-то глупо: он от меня что-то скрывает, причем я знаю, что именно, но делаю вид, что мне ничего не известно. Может, он и не скрывает ничего?
На человека, у которого есть тайны от любимой жены, Виталик не походил абсолютно: в прихожую вышел с улыбкой на лице, обнял нежно, прижал, задышал в ухо — глаза у Арины сразу принялись закрываться, а коленки подгибаться. Разве в таком разморенном состоянии что-то придумешь?
Поэтому она спросила напрямик. Постаралась, чтобы прозвучало легко — как будто ничего такого особенного не происходит, подумаешь, у мужа секреты завелись, все в порядке, все так живут, не из-за чего беспокоиться.
— А чего ты мне про свой перевод не сказал?
— Про перевод? — Виталик как будто не сразу понял, о чем это она. — А! Растрепали уже! А я-то хотел тебе сюрприз сделать.
Сюрприз, что и говорить, получился знатный.
— Аришка, там такая квартира! — восторженно продолжал Виталик. — Четырехкомнатная, в сталинке, представляешь!
— Да, квартира — это хорошо.
Высвободившись из нежных объятий, Арина стянула с плеч куртку, аккуратно пристроила ее на вешалку, нагнулась, распустила шнурки кроссовок, разулась, установила обувь на положенное место — тщательно, ровненько. Теперь, кажется, надо руки помыть?
— Как-то ты вроде бы даже не рада, — задумчиво проговорил любимый муж, стоя в проеме ванной двери. — А, ну да, тебе квартира нужна только чтоб поспать было где. да и то не каждый день.
Это прозвучало чуть насмешливо, но в то же время так, словно он — самый близкий, самый родной человек! — был недоволен. Нет, ну, с одной стороны, понятно: ему хочется, чтобы жена (Арине до сих пор это слово казалось смешным) почаще и подольше бывала дома. Или даже не дома. Чтобы в театр вместе сходить, в гости, да хоть погулять. Когда любишь, хочется, чтоб любимый человек был рядом — видеть его, трогать, дышать… Но, с другой стороны — неужели он не понимает?!
— Виталь, это моя работа, — устало проговорила Арина, мечтая только об одном — лечь и заснуть. — И я ее люблю, уж будто ты не в курсе.
Не нужно было этого говорить! Надо было просто идти спать! А сейчас Виталик как будто даже обрадовался ее словам, как будто только и ждал именно их:
— Ой, да слышал я это миллион раз! Работа! Можно подумать, от того, что ты копаешься в грязи, вокруг чище станет. Одно дерьмо ликвидируешь, тут же другое всплывет. Мартышкин труд. Чего там любить-то? Ты же отличный юрист, тебя в адвокатуре с распростертыми объятиями возьмут. Нет, ясно, что сразу после универа смысла не было в адвокаты соваться. Молодой специалист, нет никто и звать никак. Тем более в Питере, где и своим-то трудно пробиться. Сейчас — совсем другое дело. Они там, в коллегии, бывших следователей очень даже уважают. Тем более, ты и следователь не из последних, это мягко говоря. Вот изловишь своего маньяка…
— Если изловлю.
— Да куда он от тебя денется! В крайнем случае, пришлют усиление. Но ты-то все равно первой останешься. Под победные фанфары — после такого дела — только и уходить. И мой перевод тут очень даже кстати. Вроде как ты не сама с поля боя бежишь, а переходишь на другие позиции под давлением непреодолимых обстоятельств. Можно было бы тебя там в начальники следственного комитета протолкнуть, но ты ж упрешься, я тебя знаю.
— Упрусь.
— Да оно и к лучшему. Мне с ходу, едва усевшись в новое кресло, приниматься разводить семейственность как-то нехорошо. Как ты полагаешь?
Как она полагает? Как будто ему и впрямь важно Аринино мнение. Но ведь всегда было — важно! Или она только придумывала, что ему — важно? И она зачем-то спросила:
— Значит, когда я универ заканчивала, ты мне место следователя обеспечил, только чтоб я репутацию для адвокатуры заработала? Только из-за этого старался?
— Я? — изумление в его голосе было совершенно искренним.
— Ну вот это место, куда меня взяли…
— Да как бы я его тебе обеспечил? Я кто, мелкая сошка в районной администрации. Поначалу во всяком случае так и было, ну когда ты универ заканчивала, я тогда только-только во все эти колесики административные влезал. Что я тогда мог?
— А я все эти годы была уверена, что это тебя нужно благодарить…
— Да я бы с превеликим нашим удовольствием. Но увы, честность требует признать, что нынешняя твоя должность — не моя заслуга. Просто повезло.
Повезло, значит… И с местом, и с первым начальником — о таком, как Иван Никитич, только мечтать можно — и с коллективом… Дотошный до въедливости Савельев, виртуоз допроса — даже если бы не Иван Никитич, у одного Савонаролы было чему научиться… Симпатичный Галочкин, с ходу принявшийся за юной Ариной ухаживать и ни капельки не обидевшийся на «отлуп», когда она засиживается допоздна, то яблоко подсунет, то бублик, при этом обнять не пытается, у него с тех пор с полдюжины пассий сменилось… Танька, всегда готовая подставить плечо и жилетку — по крайней мере когда она на работе, так-то с тремя детьми сплошные больничные, а сейчас в очередном декрете. Танька-то не задумывается, что важнее: семья или работа. Может, она права?
Или ей, Арине, впрямь хочется превратиться в женскую версию Савонаролы?
— Ну ты чего, спать идешь? — спросил Виталик.
Добродушно так спросил, почти нежно. Как будто и не он только что уничтожал все, что Арина любила.
Она еще нашла в себе силы ответить так же легко, как задавала тот, первый вопрос:
— Ох, я сейчас. Мне еще надо кое-что доделать. Ты ложись, я скоро.
Виталик хмыкнул не слишком довольно, однако ушел без комментариев насчет бесконечных «дел».
Никаких таких дел у нее сейчас вовсе не было. Только одно — поспать. Чтобы быстрее наступило утро, чтобы ехать уже в эту проклятую промзону, где гениальная Сушка должна найти… Нет-нет, не «должна»! Где Сушка найдет! Она всех найдет!
До утра было еще неблизко, но почему-то даже мысль о том, чтобы пойти и лечь «к мужу под бочок», казалась дикой. Погрузиться в общее ложе — как в могилу. Да и какое оно общее! Разные мысли, разные сны… Все, все разное!
Скорчившись, она притулилась на жестком диванчике. Коротковатом, но так даже лучше! Словно физическое неудобство заслоняло внутренний раздрай. Как будто ей было неловко не из-за скребущих на душе кошек, а из-за неудобного ложа.
Странно, подумала Арина, почему так говорят? Почему скребут на душе вдруг именно кошки? Почему, к примеру, не мыши? Наверное, потому, горько усмехнулась она, что мышиное шуршание — ни о чем. А вот если кошки скребут, да еще и на душе — значит, совсем непорядок там, с душой-то. Как будто там — кошачий лоток. И, похоже, полный… выносить пора…
Спать без подушки она не умела. Голова сразу проваливалась куда-то, простреливая спину несильной, но нудной болью. У старинного, доставшегося вместе с квартирой диванчика имелись боковые валики — но в качестве подушки они не годились абсолютно: слишком высоко, шея хрустела еще сильнее, чем вовсе без ничего, и вдобавок слишком жестко. Как моментально тогда Киреев с похожей проблемой справился — размял, разгладил, и спина стала как новенькая…
Покрутившись сколько-то, но так и не сумев задремать, Арина прокралась в прихожую, сдернула с вешалки первую попавшуюся одежку — свернуть, и вполне подушка выйдет. Первая попавшаяся при ближайшем рассмотрении оказалась зимней курткой Виталика, но возвращаться и менять показалось слишком рискованно — не дай бог, половица скрипнет. А, сойдет!
На свернутой куртке, хоть та и пахла любимой Виталиковой туалетной водой, было гораздо, гораздо удобнее.
Вообще-то все приличные (в смысле не «гламурные», которые для полных блондинок, а более-менее содержательные) женские журналы были единодушны: отлучение от супружеского ложа — не просто «не метод», а гораздо хуже — признак слабости и проигрыша. И Арина была с неизвестными авторшами в том согласна. Но…
Ну да. Но.
Лечь сейчас в одну с Виталиком постель было совершенно немыслимо.
Как? Как такое могло случиться?
Вот возьму сейчас и позвоню Кирееву, зло думала она. Бери, скажу, вся твоя. Нет, так очень грубо. Намекну: не хочешь ли меня на ужин еще раз пригласить?
Нет, так нельзя. Тогда получится, что Виталик со своей глупой ревностью был прав? Хотя можно ли быть в ревности — правым? Фу, как гадко! Даже если бы что-то было — все равно гадко! Она же не ревнует Виталика к секретаршам и прочим «административным» девочкам, которые все сплошь красотки, одна другой лучше, вроде Чайниковой Анжелики! Почему же Виталик позволяет себе гадкие намеки по поводу окружающих Арину «красавцев оперов»?
Ну да, ее отношения с Киреевым, пожалуй, выходят за рамки чисто рабочих. И что? Они друзья! Точнее, напарники. Да, вот правильное слово. Напарники. И Киркины вечные шуточки насчет «чего-нибудь еще», его якобы попытки победить ее неприступность — это же просто шуточки! Ну да, ей приятно их слушать, приятно, что в ней видят женщину, а не бесполого робота. Но она никогда, никогда-никогда не думала о Кирееве как о… Ее мысли о нем никогда не выходили за пределы… Да какие там мысли! Она вовсе о нем не думает! Ну кроме как по работе…
Ой ли, Вершина?
Мягкий баритон с ехидной «перчинкой» прозвучал в голове так явственно, что Арина вздрогнула, заозиралась. Нет, конечно, его тут не было. Откуда бы на ее кухне взялся Кир! Он сейчас, небось, кинологиню шампанским угощает! Или что там предпочитают господа полицейские. Отличная будет пара, настоящая полицейская семья! Он — бравый опер, она — инструктор служебной собаки. Супер!
А голос… Ясно же, почему померещилось. Арина постоянно с Киреевым что-то обсуждает — версии, возможности, улики, следственные действия. Вот мозг выдает привычную схему на сходную ситуацию. Правда, виртуальный этот голос ляпнул какую-то чушь, ну так на то он и виртуальный…
Себе-то не лги, следователь! Это был уже ее собственный голос. Собственный голос внутри собственной головы. Да что же это такое!
Ну… да… Однажды она едва не… не… не оступилась.
Отметить День Милиции собрались и опера, и следователи, даже кто-то из прокуратуры подтянулся. Немного выпили, спели «Наша служба и опасна, и трудна», развеселая застольная беседа соскользнула, разумеется, на работу, кто-то включил музыку… Обычно Арина отправлялась домой через час-полтора после начала посиделок, но Виталик, как на грех, был в отъезде, и в квартире так ощутимо пахло его отсутствием, что уж лучше эти вот посиделки, пусть даже и с танцами. Зачем он уехал! Арине так его не хватало! Его рук, его шепота в ухо, его запаха…
— Не грусти, красавица, глянь, какие орлы вокруг вьются! — Киреев шутливо притянул Арину к себе, потащил танцевать.
Она обмерла. Нет, у него был совсем другой запах. Но руки… но затопляющий тело жар, от которого слабеют ноги и темнеет в глазах… Арина никогда, ни с кем больше такого не чувствовала — только с Виталиком! Только он мог заставить ее тело пылать и плавиться…
Когда музыка закончилась, дремавший в углу Данетотыч вдруг сообщил:
— После совместного танго полагается вести даму под венец.
Кто-то засмеялся, кто-то зааплодировал.
Арина незаметно выскользнула за дверь, кляня себя всякими словами.
Даже расплакалась в холодном туалете, куда прибежала умыться — охладить пылающие щеки, смыть, уничтожить то тяжелое, душное, жаркое… И расплакалась — как маленькая. Сладко, взахлеб.
Припозднившаяся уборщица сунула ей носовой платок и сурово осведомилась:
— Чего убиваешься? Помер кто?
Арина только головой помотала — нет-нет, все живы, все в порядке.
— И чего тогда воду попусту лить? Какие у тебя горести, молодка? Глаза смотрят покудова, руки-ноги не крючатся, а ты ревешь, а?
Почему-то выговор старой уборщицы Арину мгновенно успокоил. Действительно, чего убиваться? Какие-такие горести?
Первое время она побаивалась — вдруг Киреев решит, что она… Что — она? Арина и сама не знала — что. Опер же вел себя как ни в чем не бывало: был дружелюбен без панибратства, предупредителен без пошлости, заботлив без назойливости. Золото, а не мужик, что и говорить!
И нечего тут честностью в глаза тыкать, чуть не зашипела она на собственный внутренний голос. Ничего же не было! Ничего… Только темная волна «если бы», от которой звенело в ушах. как при близком обмороке. Но это же просто танец!
Нет, ясно было, что никакому Кирееву Арина сейчас звонить не станет, и вообще не станет ничего «такого» предпринимать. Мысли мыслями, сердитость сердитостью, но и берега берегами. Какой еще Киреев, какой еще совместный ужин? Киреев сейчас Ренату обаяет, а у нее, у Арины, есть Виталик — ее вторая половинка… Это только она, Арина, какая-то неправильная: почему между «половинкой» и работой она норовит выбрать работу? Почему она не может, как Танька? Как-то криво ее лестница ценностей стоит.
Или дело не в Арининой лестнице ценностей и вообще не в Арине? Может — мысль показалась крамольной, но ей ли, следователю со стажем и опытом, шарахаться от крамольных мыслей? — может, дело в Виталике? Может, насчет «половинок» Арина сама себе все напридумывала?
Мысль была не просто крамольной — мысль была ужасающей.
Когда ремень наконец лопнул, Мирра не поверила сама себе.
Но заставила себя подняться — надо было обследовать помещение, в котором их держали. Иначе и смысла не было «освобождаться». Двигаться было трудно, дыхание сбивалось, сердце колотилось, как ненормальное. И ноги подгибались… Но держась за стену (практически ложась на нее) все-таки можно было двигаться.
Шаг, другой… еще один… угол… еще шаг… и еще…
Кирпичи внезапно закончились. Под пальцами было дерево. Крашеное дерево. Но давно крашеное, даже пальцами можно было чувствовать облупившиеся участки. Дерево. Доски. Вертикальные доски.
Дверь?
Задыхаясь, Мирра ощупала ее сверху донизу: ни ручки, ни замка, ни хотя бы замочной скважины. Она нажимала и тянула — но дверь не поддавалась. Должно быть, с обратной стороны ее держал засов или замок, или еще что-то.
Но все-таки — это дверь.
Он придет посмотреть — не умерли ли уже его пленницы.
Придет, как уже приходил.
Нет, нельзя думать, что чужое присутствие ей только мерещилось! Чувства в кромешной тьме так обострились, что даже легчайшее колебание воздуха било как ураган.
Он придет. Ему же нужно знать, когда они умрут.
Если бы только не эта отвратительная слабость, не черный, болезненно искрящийся шар под тонкими костями черепа!
Скользя ладонями по холодным шершавым кирпичам, Мирра вернулась — доковыляла! — к тому месту, где из стены «росла» ее цепь. Рядом, укрытая курточкой и юбкой Мирры, дремала Милена. Какое счастье, что похититель оставил ей кроссовки!
Мирра осторожно ослабила шнуровку на том, что был ближе, подумав, вытянула шнурок совсем. Тихо, тихо, нельзя, чтобы Милена проснулась! Во сне организм потребляет меньше… да всего меньше! Воздуха, калорий, воды… Воздуха им хватает, без пищи тоже можно обходиться довольно долго, но вода… Вода! Тихо, прикрикнула она сама на себя. Не думай о воде. Думай о том, что нужно сделать. Хорошо, что Милена спит. Дыхание тяжелое, но ровное. Даже если она в беспамятстве, ты с этим сейчас ничего не сделаешь. И беспамятство ничем не хуже сна.
Кроссовка снялась легко.
Теперь носок…
Теперь надеть кроссовку на босую ногу. Здесь холодно, нельзя, чтобы Милена мерзла.
Мирра позволила себе немного отдохнуть. Буквально две минуты — она считала!
Потом принялась грести уже поджившими ладонями по бетонному полу, особенно там, где в него упирались кирпичные стены. Старые кирпичные стены, изрядно изъеденные временем.
Как в той глупой легенде, где маленькая птичка должна была точить клювик о вершину алмазной горы — и в конце концов сточить гору до основания.
Она, Мирра, тоже упрямая!
Пол гладкий, зато вдоль кирпичных стен скопились микроскопические «сугробики» осыпавшейся крошки. Похититель не оставил им ничего, что могло бы служить оружием — но об этом не подумал!
И она гребла и гребла саднящими ладонями, не обращая внимания на боль…
Носок понемногу наполнялся…
В голове билось «Болеро» Равеля.
Мирра «прослушала» его трижды: от первого звука флейты вдвоем с малым барабаном до финального оркестрового tutti — и сгребала, сгребала кирпичную и цементную крошку в такт музыкальному биению — пока носок не превратился в тяжелую «колбаску».
В нынешнем состоянии трудно было понять, насколько стремительно «играет» оркестр внутри головы. Но «Болеро» звучит от четверти до трети часа. Значит, она управилась не больше чем за час. Она молодец.
И носок молодец. Хороший носок, длинный, плотный, ничего не сыплется. Новый, прочный. Не порвется.
Она тщательно перевязала горловину, так чтобы получилось что-то вроде веревочной рукояти, примерилась…
Дверь была совсем рядом.
Привалившись к стене, Мирра принялась ждать.
Телефон зазвонил, когда Арина была в ванной, так что пришлось выскакивать, едва смыв с себя мыло. Вдобавок махровый халат, который она схватила не глядя, оказался влажным. Господи, Виталькин! Когда муж бывал в отъезде, она, случалось, влезала в его халат специально — успокаивалась. Но не сейчас же!
Пока она путалась в халатах и убегающих из-под ног тапках, телефон, разумеется, смолк. Вытирая одной рукой голову, другой Арина полезла в неотвеченные вызовы. Никас! Срочно перезвонить, а то эксперты — народ обидчивый, сделает вид, что занят и не слышит. Ну давай, возьми трубку, я же моментально перезвонила!
— Спишь, что ли? — пробурчала трубка после восьмого гудка.
— Нет-нет, Николай Андреевич, от тебя вестей жду! Вот только в душ сбегала, прости!
— Смотри у меня! Короче. Нашел я там волосок. В смысле в «рено» этом.
— Да я поняла, не томи!
— Волос на спинке водительского сиденья. Он совершенно точно не пропавшей. Она же брюнетка была?
Это «была» резануло по сердцу так, что Арина почти взвыла:
— Никас!
Он понял.
— Извини, по привычке ляпнул. Да, я тоже надеюсь, что они живы. Так вот, по волосу. Волос пепельный или светло-русый, что-то среднее, довольно длинный…
— Пепельный или седой?
— Обидеть хочешь, Вершина? Ты что, не знаешь, чем седые волосы отличаются?
— Тем, что у них внутри куча воздуха, — оттарабанила Арина. — Прости, я нечаянно.
— Бог простит. Потому что вряд ли тебе этот волос поможет. Он старый. То есть выпал или был вырван давно. На нем следы пыли и, по-моему, не только пыли. Но это я тебе позже скажу, а пока так.
— Выпал или вырван?
— Кто ж его знает. У меня только собственно волос, луковицы нет, так что скорее даже срезан. Но поскольку волос старый, тот кончик, где была луковица, мог и обломиться. Бог весть, кто мог сидеть за рулем этого авто. Главное — давно это было.
— Думаешь, они никогда салон не чистят? — усомнилась Арина.
— Думать, Вершина — это твоя работа. Мое дело — факты тебе предоставить. А факт в том, что волос старый. И вытащил я его из щели между верхом водительского сиденья и его подголовником. Но в чем-то ты права. Машина не новая, но салон в идеальном состоянии, значит, чистили его регулярно. И вряд ли собственноручно. А на хороших мойках знаешь, какие пылесосы?
— Догадываюсь, Николай Андреевич. Но тогда, значит, волос появился там недавно? Но сам при этом старый. Как такое может быть?
— Да мало ли! С чьей-то одежды, например. Все, пока, у меня работы выше крыши, а ты мне голову морочишь!
Минуты две Арина размышляла, не позвонить ли мужу Мирры Михайловны? Как его, Строганову? Или лучше профессору Васильеву? Хоть один из них да должен знать, кто мог сидеть на водительском сиденье Мирриного «рено». Но «довольно длинный пепельный (или светло-русый)» волос наводил на какие-то неясные мысли.
И она набрала Данетотыча.
— Нечем мне тебя особенно порадовать, душенька Арина Марковна, — завздыхал тот. — Труп вне всякого сомнения женский, то есть детский. Девочка лет шести приблизительно. Видимых причин смерти я не нашел — ну там травм черепа, перелома подъязычной кости — по голове девочку не били, удушение если и имело место, то подушкой или что-то в этом роде. Ну, может, токсикология что-то покажет, но это не прямо сию секунду. Но знаешь, я бы поставил на естественную смерть.
— Или смерть от обезвоживания… — неожиданно для себя самой произнесла Арина.
— Не исключено, — согласился танатолог. — Но «не исключено» не означает «так оно и есть».
— Да это понятно. Не обращай внимания, я так… Когда смерть случилась?
— Многого хочешь, Арина Марковна. Больше пяти лет назад, но меньше двадцати. И это, заметь, очень приблизительная оценка.
— Ничего, сойдет. Двенадцать примерно лет назад могла девочка умереть?
— Вполне.
Отключившись, Арина поглядела на аппарат почти с ненавистью. Примерно двенадцать-тринадцать лет назад «девочку Славу», сестру Юлия, «сдали в спецучреждение». Так считала соседка.
Неправильно она считала.
Никуда «ненормальную» не сдавали, ее закопали в сарае. Сама ли она скончалась или ей кто-то помог — бог весть. Но в «могиле» именно она — в этом Арина не сомневалась. Потому что — а кто еще?
Но, черт побери, кто же в таком случае была девушка, которая появлялась в момент похищения жертв?
Кто, если не Слава?
Волос… Пепельный или светло-русый, довольно длинный, старый…
Арина опять схватилась за телефон.
Никас, к счастью, ответил сразу, хотя недовольство в его голосе уже готовилось перейти в откровенное раздражение:
— Чего тебе, Вершина? Я вообще-то работаю, а тебе все уже сказал.
На кухню заглянул Виталик — уже одетый. Увидел Арину с прижатым к уху телефоном, дернул бровью — не то удивленно, не то раздраженно — и пропал, как не было. Но Арина его и вправду почти не заметила.
— Ник, один ма-аленький вопрос. Этот волос из «рено»… Он может быть… не с головы?
— А откуда, прости? Из бороды? Для подмышек и прочих причинных мест слишком длинный, да и структура совсем другая.
— Нет-нет. Может быть этот волос — из парика?
Из трубки раздалось хмыканье:
— Гм. Ты знаешь, это многое объяснило бы. В смысле состояния волоса. Да, вполне может такое быть.
— Спасибо, Никас! Ты лучше всех!
Сейчас Арина готова была расцеловать телефон, который только что ненавидела.
Если волос — из парика, значит, «рено» от спорткомплекса отгоняла никакая не девушка!
Не было вообще никакой девушки!
Ни возле будущих жертв, ни возле белого фургона!
Правда, Нина Геннадьевна готова поклясться, что вечером, перед тем как Юлий пропал, она слышала женский голос. То есть какая-то девушка все-таки была?
До выезда в промзону оставалось еще немного времени. А из потенциальных «девушек» в поле зрения оставалась только одна. Надо вызывать эту Машу на основательный разговор. Но сперва — позвонить Нине Игнатьевне.
Та взяла трубку после седьмого или восьмого гудка:
— Простите, Арина, я на кухне возилась, не слыхала. Здравствуйте!
— Здравствуйте, Нина Геннадьевна, — промямлила несколько опешившая Арина. — А как вы узнали…
— Так телефон же показывает! Вы мне визиточку-то оставили, ну так я сразу в телефончик-то и записала: следователь Арина Вершина. А то визитка-то и потеряться может.
— Да-да, конечно. Нина Геннадьевна, ко мне тут девушка приходила, сказала, что она одноклассница Юлия…
— Машка-то? Ну да, была такая.
— Это вы ей сказали, что мы Юлия ищем?
— Я, — призналась та. — А что, не надо было?
— Нет-нет, я просто удивилась. Не очень понятно было, зачем она ко мне явилась.
— Я ее давеча в гастрономе повстречала, ну поговорили о том, о сем, я и спросила, не видала ли она мальчишку? Она ж за ним как ненормальная бегала! Я сколько раз видела, как она с утра за углом подстерегала. Только он выйдет из дома, она тут как тут — вроде случайно, но раз уж так совпало, пойдем до школы вместе.
— Вот как? Она о Юлии отзывалась… ну не как влюбленная. Совсем наоборот. Вроде ей и неприятно про знакомого плохое рассказывать, а приходится.
— Эвона! Он-то на нее и не глядел даже! Девчонке обидно. Ей-то хочется себя важной персоной почувствовать. Она вам сказала, что она не Маша, а Мишель?
— Сразу же.
— Ну вот, — удовлетворенно вздохнули в трубке, словно переделка Маши в Мишель что-то объясняла. — А вы удивляетесь. Она ж теперь настоящая француженка, что ей какой-то бывший одноклассник! Она, небось, думает, что он локти будет кусать.
— Почему? И почему француженка?
— Ну так потому он и должен локти кусать, потому что он тут остается нищебродствовать, ну слышали, небось, как они говорят, а по-моему, они сами малолетние дурачки, лучше наших краев ничего нет. Подумаешь, Франция! А, вы же не знаете, вот голова моя старая. дырявая! Ее, Машку-то, родители в какой-то тамошний институт пристроили, сразу после выпускного и отправили туда, вроде как осваиваться, а тут она на три дня приехала и давай нос задирать. Так что если вы подумали, что это она Юлика тогда с собой увела, ну я вам говорила, так и не думайте даже! Она в это время по Европам разгуливала, вроде как алиби у нее. И голос у нее совсем на Анютин не похож! Куда полез?! — воскликнула вдруг Нина Геннадьевна без малейшей паузы. — Ой, простите, Арина, я не вам, тут сынок мой сейчас все пироги перепортит, нельзя же раньше времени духовку открывать, а ему хоть кол на голове теши! Так чего еще вы узнать хотели?
— У этой Маши голос не был похож на голос Анны Евгеньевны?
— Анюты покойной? Да что ты! Ой, извините. Вовсе не похож. Да и не пошел бы с ней Юлик никуда, это я точно говорю. Или нужно, чтоб тогда вечером именно она там была?
— Нет-нет, что вы, и в мыслях не было. Спасибо, Нина Геннадьевна! Бегите спасать пироги!
Та рассмеялась. И даже когда связь прервалась, Арина как будто продолжала слышать ее смех.
Где-то звенел будильник — далеко, едва слышно: звяк-звяк, звяк-звяк.
Мирра хотела потянуться — и обо что-то ударилась. Что это Женька приволок?
Она открыла глаза — вокруг клубилась тьма — и все вспомнила.
Господи! Как она могла заснуть! Как посмела! Хорошо хоть будильник поставить не забыла…
Стоп. Какой еще будильник?
Звяк-звяк, звяк-звяк…
Звуки становились не то чтобы громче, но явно ближе. Они как будто спускались откуда-то сверху. Тихие, несомненно металлические.
Под ладонью круглилась «колбаска» из набитого цементной крошкой носка. Мирра схватила ее поудобнее и попыталась подняться. Ноги дрожали, если бы не стена, ничего бы не вышло. Но стена помогла. Царапая спину, Мирра кое-как приняла вертикальное положение. Проверила — доски справа, дверь никуда не делась. А металлическое звяк-звяк… Наверное, это связка ключей в кармане похитителя? Или ступеньки железной лестницы?
Размахнуться она, конечно, не сможет. Но если поднятую руку — тихо, Мирра, тихо! — опереть о край стены… И помни: у тебя будет только одна попытка! Не вздумай потерять сознание!
Дверь открылась совсем бесшумно — только легкое движение воздуха скользнуло по лицу Мирры, сообщая, что тот, кого она ждала, уже здесь.
Кажется, она чувствовала его дыхание.
И несомненно — запах. Немного медицинский, немного бензиновый, немного затхлый и — о господи! — кофейный! Он пил кофе! Они с Миленой медленно умирают от жажды, а этот… пил… даже не воду — кофе!
Рука, стиснувшая набитый цементной крошкой носок, опустилась сама собой.
Не опустилась — упала. Рухнула.
Мирра почти готова была почувствовать ее удар в собственное бедро — но что-то помешало падению импровизированного кистеня. Остановило его — довольно высоко, рука еще до уровня плеча не дошла…
Удар о пол прозвучал глухо — словно падал не человек, а мешок тряпья.
Мирра стремительно опустилась на колени, нащупала, протянув руку, что-то вроде волос — и ударила еще раз.
Темнота отчетливо запахла кровью.
Странно, медленно подумала Мирра, ведь носок — круглый, он не режет, откуда могла взяться кровь?
Словно подчиняясь чьим-то указаниям, она вытерла испачканную руку о ребро кирпичной стены.
— Мама, ты его убила? — раздался вдруг голос Милены, слабый, но отчетливый.
— Не знаю.
Борясь с застилающим голову туманом, Мирра методично обшаривала карманы лежавшего перед ней похитителя и твердила про себя: только бы не очнулся, только бы не очнулся! После одного из ее беспорядочных движений на полу засветился бледный прямоугольник — из какого-то кармана вывалился телефон. Она сунула его под лямку изуродованного лифчика — авось не вывалится! — и продолжила поиски.
— Мил, я нашла ключи!
— Бросай, — едва слышно ответила Милена.
До нее было несколько метров. Добросить-то Мирра, конечно, добросит, но что, если девочка не поймает связку? Хватит ли сил на то, чтобы ее отыскать? Ползком, тыкаясь, как слепой кутенок… Нет, не годится. Сделав несколько вдохов-выдохов, Мирра поползла в сторону дочери. Дотянулась, нашарила сухую ладошку, нащупала в связке самый маленький ключик, вложила его в тонкие пальцы Милены.
— Сама откроешь?
Девочка не отвечала.
Подтянувшись еще немного, Мирра нащупала на боку Милены прямоугольник замка. Так, левой придержать, правой найти скважину… Только бы ключ подошел! Что, если нужный ключ где-то в другом месте?
Ключ подошел. Замок щелкнул, она отбросила его в сторону, как ядовитого паука, потянула за цепь, вытаскивая ее из-под хрупкого тела дочери. Господи, да зачем это? Надо выбираться наверх, искать воду, звать на помощь!
Звать на помощь…
У нее же есть телефон! Если только не вывалился, пока она ползла к Милене…
Нет, вот он.
Экран засветился, но чертов аппарат хотел пароль!
Погоди-погоди, кажется, экстренные службы можно вызывать «поверх» блокировки…
Мирра набрала две единицы и двойку, послушала тишину.
Посмотрела на экран — сети не было. Ну да, подвал же.
Поползла обратно.
Дорога до двери заняла миллион лет…
Мирра зачем-то подцепила ногтями нижний край, потянула, прислонилась к открывшейся створке — это было бессмысленно, но казалось, что так телефонному сигналу будет легче вырваться из подземелья, дотянуться… до кого-нибудь…
— Служба спасения, говорите, чем можем помочь?
Рената провела Сушку по основным магистралям промзоны — ознакомила с местом — и уже достала из машины плотный пакет, внутрь которого они вчера упаковали три пакета поменьше с потенциальными источниками запаха: подушечкой с фортепианного табурета, кухонным полотенцем и зимним ботинком, про который Рената сказала «обувь — это хорошо, это просто отлично».
Начали, впрочем, с фортепианной подушечки, явно не новой. Даже если ее и стирали, сколько лет на ней сидел мальчик Юлий, разыгрывая гаммы, этюды и собственные сочинения? Сушка вдумчиво подушечку обследовала и подняла морду — мол, командуйте, я готова работать!
И тут в Аринином кармане завозился предусмотрительно поставленный на виброрежим телефон. Брать трубку ей не хотелось. Совсем. Наверняка звонит Виталик. Уговаривать станет. Быть может, даже обвинять — мол, она не так все поняла, профессиональная деформация вынуждает всех подозревать, а он-то, он из кожи вон лезет, стараясь обеспечить семье достойное существование! Арина словно услышала его раздраженный ее упрямством голос. Представить, что муж скажет «прости, я, кажется, тебя обидел, я не хотел, прости-прости-прости» (так бывало в самом начале их семейной эпопеи, когда он ссылался то на мужскую однолинейность, то на невнимание к женской эмоциональности), было совершенно невозможно. Сейчас — невозможно. Профессиональная деформация действительно существует. И не всегда она — плохое. Обманывать себя следовательская практика отучает совершенно точно.
Телефон продолжал трястись.
И номер на дисплее был незнакомый, причем «городской». Да, Виталик вполне мог позвонить с чужого телефона, но если так, она просто скажет, что ей некогда! И Арина нажала «принять вызов».
Звонил, однако, вовсе не соскучившийся муж, а дежурный по городу.
— Арина Марковна, наше вам!
— И вам того же! — улыбнулась она в трубку. С Павликом она познакомилась года четыре назад на курсах повышения квалификации. Кстати, Павлик была его фамилия, имени Арина не помнила.
— Может, зря я тебя дергаю, но тут звонок странный поступил.
— Звонок? — ничего не понимая, переспросила она.
— Ну да, в общую диспетчерскую. Звонила женщина, очень настойчиво требовала тебя.
— Кольцова, что ли? — предположила Арина и тут же поняла, что Марионелла Селиверстовна уж точно не стала бы звонить на ноль-два. Или какие там теперь в мобильных экстренные номера? Смешно, но она этого не знала. Но Марионелла позвонила бы Арине напрямую.
— Ее плохо было слышно, она задыхалась как будто. Я запись прослушал, но понять трудно.
— А если перезвонить по этому номеру? Ну в диспетчерской же номер определяется?
— Тут самое интересное. Она не отсоединилась. То есть разговор — с ее стороны — как бы продолжается. Она просто замолчала в какой-то момент. Так что номер теперь глухо занят.
— Действительно странно. А локализацию нельзя сделать?
— Ты меня за дурака, что ли, держишь? — в трубке раздался смех. — Сигнал идет с промзоны в моем родном районе.
Павлик работал в Кировском…
— С промзоны? — перебила Арина. — Точнее скажи! Где это?
Он перечислил ближайшие улицы, начиная с Зеленого проезда.
— Примерно там.
— Ешкин кот! Спасибо! Спасибо тебе, Павлик! Все, пока! Если сумеете телефон точнее локализовать, звони мне немедленно!
— Ну… ладно. А чего за гонка?
— За жизнью от смерти, Павлик! И я не преувеличиваю! Потом! Все потом!
Она вернулась к ожидавшей ее группе: Рената с Сушкой, четверо бойцов «группы захвата» (Арина сомневалась, не на банду же они шли, но Киреев сказал, что так положено) и, разумеется, Киреев.
— Они здесь. Теперь уже точно.
— Точно? — спросил один из «захватчиков», должно быть, старший. — Откуда информация?
— Не знаю. Что-то там случилось. Звонила женщина, посреди разговора ее вырубили. Ну или она сама сознание потеряла. Телефон находится где-то в этом районе. Так что больше некому — это они.
Сжав кулаки, сморщившись и прикусив губу — словно эти глупые усилия могли помочь, подтолкнуть судьбу — Арина бормотала без остановки:
— Ищи, Сушка! Ищи, маленькая моя! Родненькая, миленькая, пожалуйста, найди их!
В прошлый раз промзона показалась Арине чуть не бесконечным лабиринтом, хотя на деле пятачок кирпичных стен и железных ворот был совсем невелик: пять проездов вдоль и пять поперек. Четверть шахматной доски. С толку сбивало то, что проезды не были прямыми: неожиданные повороты, тупики, развилки. Но Сушке путаница была, похоже, нипочем. Когда Рената дала команду на поиск, собака принялась бегать по «лабиринту» с абсолютно уверенным видом, хотя на первый взгляд как будто бессистемно. По некоторым участкам пробегала два-три раза, даже останавливалась, другие игнорировала: постоит секунды три на повороте, головой покрутит — и дальше.
И вдруг остановилась возле одной из железных дверей. Точнее, ворот, в левой части которых была прорезана нормальных размеров дверца, покрашенная, как и ворота, дешевым корабельным суриком. Красили, должно быть, давно, и сейчас потемневшая от времени и погоды поверхность напоминала запекшуюся кровь.
Сушка опустила голову к земле, обернулась к хозяйке — словно в растерянности — и принялась яростно скрести то дверь, то ворота, то засыпанную белесой пылью землю перед ними.
Она повизгивала, поскуливала, припадала на передние лапы и царапала железо все яростнее. Должно быть, чуяла близкую смерть.
Арина безвольно привалилась к нагретой последним сентябрьским солнцем выкрошенной кирпичной стене. Ноги подкашивались, в глазах темнело.
Опоздали!
Они все-таки опоздали!
Проклятье!
— Арина Марковна, вскрывать будем? — голос одного из бойцов вывел ее из ступора. Успеешь поплакать, рявкнул кто-то внутри головы, работай давай.
— Вскрываем, — скомандовала она.
Вообще-то для этого требовалось судебное постановление, но те, кто писал процессуальный кодекс, все-таки были не абсолютно кабинетными занудами. Из правила «только через суд» существовали, слава всем богам, и исключения: необходимость предотвратить готовящееся преступление или, к примеру, погоня. Если пьяный отморозок, разбив чью-то голову, закрылся в собственной квартире, дверь можно сломать и без судебного постановления. К таким исключениям относились, разумеется и подозрения на угрозу чьей-то жизни или хотя бы безопасности: если тот самый отморозок никому еще голову не разбил, но в запертой квартире рядом с ним еще кто-то есть — соседи, жена, дети.
— Вскрываем, — повторила Арина, хотя надобности в том уже не было.
Узкая железная дверь цвета запекшейся крови открылась неожиданно тихо. Справа возле нее обнаружился выключатель.
Скудный желтый свет озарил серые цементные стены, кое-где скрытые металлическими стеллажами.
— Вот ешкин моксель! Это мы, получается, кому-то гараж разворотили? — растерянно произнес чей голос. Не тот, что спрашивал «вскрываем?», а совсем молодой.
Закусив губу, Арина только помотала головой — стоявший посреди невинного на первый взгляд интерьера белый фургон сомнений не оставлял: они на месте.
Да и Сушка, протиснувшись между ногами столпившихся у входа, уже ринулась внутрь — мимо стеллажей, мимо сваленных у стены ящиков, мимо фургона. Обогнув стопку из пяти или шести автомобильных шин, она коротко взвизгнула и принялась царапать пол за черной резиновой «колонной». Арина последовала за собакой почти бегом.
Нет, та царапала не пол.
За сложенными стопкой шинами лежала еще одна. Сушка пихала ее носом, цепляла когтями, зубами, тянула, словно пыталась сдвинуть. Арина кинулась помогать.
Люк, обнаружившийся под резиновой «крышкой» был снабжен проушинами. Замок валялся поодаль.
— Поддеть надо, — пробормотала Арина себе под нос и почувствовала, как в ладонь тыкается что-то железное. Монтировка.
Люк поднялся без скрежета, скрипа и лязга.
Под ним поблескивала ступенька крутой железной лестницы.
Кто-то отодвинул Арину в сторону.
Сушка, помедлив пару секунд, нырнула вниз.
Арина стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони. Почему, почему на люке нет замка? Получается, Он — там, внизу? Но люк-то мало того что закрыт, еще и шиной сверху прижат…
Она подняла откинутую крышку вертикально, прислонила к ней шину, наклонила, придерживая — тяжело, но удержать вполне можно. Вот как Он это делал! Чтобы когда Он внизу, возле жертв, даже если кто-то в этот момент сумеет войти в гараж, ничего бы все равно не заметил.
— Экспериментируешь, Вершина? — из люка высунулась киреевская голова. — Спускайся.
Короткая, в один пролет, гулкая железная лестница упиралась в еще одну дверь. Точнее, не упиралась: нижняя дверь стояла нараспашку.
И закрыться не могла в принципе, этому мешало привалившееся к ней тело. Голова лежала на третьей снизу ступеньке, свалявшиеся черные волосы казались очень грязными. И очень мертвыми. Как щупальца головы Медузы Горгоны, которую уже отрубил Персей.
Несколько прядей закрывали шею, и сходство именно с отрубленной головой было почти абсолютным.
Арина не сразу узнала в этом изможденном куске плоти — ввалившиеся глаза, серая «пергаментная» кожа, запекшиеся неровной коркой губы — красавицу Мирру, которая показалась ей такой неправдоподобно молодой! Сейчас на железных ступеньках, на цементном полу неловко свернулась, словно прячась от — от смерти? — древняя, как египетские мумии, старуха.
Чуть поодаль, почти у стены, лежал телефон. Ладонь рядом с ним, сухая, жилистая, скрюченная куриной лапой, была покрыта царапинами и ссадинами. Одна, особенно крупная, шла вдоль всей тыльной стороны и выглядела не слишком свежей. Как будто Мирра вскоре после похищения терла рукой обо что-то жесткое и неровное.
Арина опустилась возле изможденного тела на пол, протянула руку к шее, попыталась нащупать пульс — дура, на что надеешься? Не такая уж и дура, равнодушно сообщил внутренний голос, она же недавно звонила в службу спасения, может, не так все и безнадежно, как выглядит…
— Да дышит она, просто без сознания, — боец, стоявший рядом на коленях, пытался влить в безжизненные губы хоть немного воды из пластиковой бутылки. Вода вытекала назад.
— Арина Марковна, тут еще…
Метрах в пяти от тела Мирры, у бетонной стены лежал еще кто-то. Залитое кровью лицо в мечущемся свете фонариков казалось жутковатой карнавальной маской. Слипшиеся волосы странно торчали, и Арине вдруг вспомнилась фотография: смеющаяся девушка на руках худощавого парня. У того тоже вместо лица было размытое неясное пятно.
— Ты справишься, — сказала вдруг окровавленная «маска».
Из-за крови нельзя было различить, двигаются ли губы. Голос был хриплый, почти невнятный.
Но несомненно женский.
— Господи, она же ребенок совсем! — воскликнул кто-то за Арининым плечом.
Она не сразу поняла, что возглас относился не к тому — той? — чье лицо заливала кровь, а еще к кому-то.
Господи, Милена!
Она выглядела не лучше матери, но, когда Арина положила руку ей на грудь, почувствовала медленные, но ровные удары сердца. Девочка приоткрыла глаза — мутные, бессмысленные — и снова провалилась в беспамятство.
— Я ей воды дал, — дрожащим голосом сообщил сидевший возле нее боец. — Она два глотка сделала. Честное слово! Мне не показалось! Что это вообще? Я даже не сразу понял, что это ребенок, у нее лицо, как у старухи…
— «Скорую»… — начала было Арина.
— Я вызвал, сейчас будут, — отозвался откуда-то сзади Киреев.
Погладив Милену по щеке — держись, девочка! — и понимая, что ничего сейчас для нее сделать не может, Арина вернулась к Мирре. Боец сказал, что она дышала! Не может же она умереть сейчас, когда мы уже здесь, когда все закончилось! Она упрямо пыталась нащупать под «щупальцами» свалявшихся волос биение пульса. Где эта чертова сонная артерия? Здесь? Правее? Пергаментная кожа напоминала бумагу.
Надо зеркало к губам поднести, вспомнила вдруг Арина. И в этот момент ей показалось, что веки глубоко запавших глаз дрогнули. Показалось?
Нет!
И губы тоже!
Арина сунула к ним бутылку с водой — и горло слабо дернулось! Мирра глотнула!
И захрипела:
— Милена… Милена… она…
— Мирра, она жива, она тут, рядом, — быстро-быстро, почти давясь словами, заговорила Арина. — Она без сознания, но дышит. И попила немного. И пульс хороший. Сейчас «скорая» за вами приедет. Все будет хорошо. Вы удивительная женщина! Как вам удалось…
— Я его убила… — выдохнула Мирра Михайловна, и глаза ее закатились.
— Да живой он, — сообщил кто-то из-за Арининого плеча, но Мирра вряд ли услышала.
— Он? — переспросила Арина.
— Ну да. Лицо кровью залито, он, похоже, по кирпичному косяку проехался, бровь рассечена и кожа на лбу, там всегда кровищи… извините, крови много бывает. Но это точно парень, а не девчонка.
— А я думала… я решила… он женским голосом говорил!
— Насчет голоса ничего не знаю, но насчет мужского пола можете не сомневаться. Наверх сами поднимем или нас за это медики взгреют?
Правила предписывали не перемещать пострадавших, пока на них не посмотрят врачи — во избежание лишних травм, особенно при подозрении на повреждения позвоночника или внутренних органов. Однако вряд ли это относилось к тем, кто находился сейчас в этом жутком подвале. У Мирры с Миленой никаких травм вообще не должно было быть, что же до того, кто лежал с окровавленным лицом (и говорил женским голосом — ладно, с этим после разберемся, приказала Арина сама себе) — у него могло быть сотрясение мозга. А и ладно! Его Арине было не жаль вообще ни на йоту.
«Скорая» приехала, когда всех троих уже подняли по железной лестнице наверх, в гараж.
Ужаснувшись состоянию Мирры и Милены, медики нежно переложили их на носилки и закатили в машину.
— Третий не поместится, — сказал кто-то возле Арины.
Она обернулась. Один из медиков — не то врач, не то медбрат — почему-то остался.
— Присмотрю, чтоб не помер ненароком, — ответил он на ее невысказанный вопрос, сдвинув шапочку, из-под которой выбивались рыжие даже в скудном гаражном свете волосы. — Вы как себя чувствуете?
Арина взглянула на него удивленно:
— Я следователь.
— Кто бы сомневался. Я спросил, вы как себя чувствуете, госпожа следователь? Вам самой укольчик поддерживающий не сделать?
— Да все со мной в порядке!
— Вижу, — он усмехнулся. — Еще не падаете. Спали толком когда в последний раз? Может, укольчик все-таки? Или спиртику в мензурочку накапать? Исключительно в медицинских целях! Ну хоть глюкозы таблеточку…
— Не надо. Лучше расскажите, что с… — выговорить слово «жертвы» почему-то было совершенно невозможно.
— С пострадавшими? — он помрачнел. — Девочка, хоть и без сознания, но с ней проблем, думаю, не будет, дети вообще выносливее.
— А женщина? Она… Она… выживет?
Рыжий вздохнул.
— Послушайте! — почти вспылила Арина. — Я за эти дни и недели про обезвоживание прочитала тонну, наверное, текстов, в том числе вполне академических. То есть приблизительно представляю последствия. Печень, почки, интоксикация организма… Но мы ведь их живыми нашли!
— С печенью у нее, скорее всего, все в порядке, — деловито сообщает рыжий. — Белки глаз чистые, желтизны нет. Что с почками — это уже коллеги в стационаре посмотрят. Очень надеюсь, что все обойдется. И даже если не все… Некоторые люди на гемодиализе, ну на регулярном подключении к искусственной почке, десятилетиями живут. У нее сердечников в роду нет?
Арина пожала плечами.
— Не знаю. Но она не должна вот так вот взять и умереть! Она боец! Вы в подвал спускались? Видели цепи? А она сумела… Она не может умереть! — повторяет она как заклинание.
— Она боец, — задумчиво вторит рыжий. — Когда он их… сюда?
— В воскресенье.
— Сегодня — шестой день? Она — боец, — еще раз повторяет он. — Они ведь не первые?
Арина кивнула, понимая, что сбор доказательной базы только-только начинается. Работы — непочатый край. Но это уже… просто работа. Размеренная, методичная. Даже если дело придется прекращать за смертью главного подозреваемого. Который, к слову сказать, еще и не опознан. Она-то сама практически уверена, что тело с разбитой головой принадлежит Юлию Минкину. Но вдруг это — исчезнувший невесть куда еще один музыкальный юноша — Харитон Седых? И тогда Юлия придется еще разыскивать. Или, чем черт не шутит, все обстоит ровно наоборот: с окровавленным лицом лежит Юлий Минкин, но голову ему разбил как раз Харитон. Которого — да-да-да — придется искать. И кто из них — Имитатор, кто — жертва, кто — помощник, а кто — противник… это еще вопрос.
Но, к счастью, других фигурантов уже просто не осталось. И значит, Имитатор, композитор, чтоб его на том свете в рояль к сатане засунули и молоточками колотили — кто бы он ни был! — он больше никого не убьет. Вот что самое главное.
И чтобы быть окончательно честной, добавила:
— Может, это еще и не он. Тут еще разбираться надо.
— Разберетесь, — врач ободряюще сжал ее локоть. — Главное, вы тех вовремя отыскали. Сейчас вторая машина придет, тогда и этого заберем.
— Он… выживет?
— На мой взгляд да. Правда, голова — не моя специальность, это пусть нейрохирурги смотрят.
— Скорее психиатры, — пробормотала себе под нос Арина.
В кармане опять завибрировал телефон. И номер был опять незнакомый.
— Добрый день, я имею честь беседовать с Ариной Вершиной? — произнес тягучий, как вареная сгущенка, и такой же приторный голос.
— Да, слушаю вас внимательно.
Господи, это еще кто?
— Моя фамилия Рачковский. Мне Антон Павлович звонил, что вы хотели со мной поговорить.
Арина почти растерялась:
— Да я, собственно… Наверное, уже не нужно, Борислав Игнатьевич, — и мысленно похвалила себя: умница, даже имя-отчество вспомнила, даже если это уже никакой и не свидетель.
— Нужно, — твердо сказал «никакой не свидетель». — Вы интересовались одним из моих подопечных.
— Минкиным?
— Нет-нет, про Минкина я ничего не знаю. Тоша. Харитон Седых.
— Что с ним? — встревожилась вдруг Арина.
— С ним все в порядке. Он здесь.
— В Берлине?
— Да-да. В конце концов на Питерской консерватории свет клином не сошелся. Инга считает, что у него большие перспективы, и я с ней согласен.
— Инга?
— Да, дочка моя, она певица, у нее никак с аккомпаниаторами не ладилось, а Харитон — чудесный, он не просто аккомпаниатор, а… как бы вам пояснить…. У них буквально дуэт получился.
— Он же вроде в композиторы метил?
— Будущее покажет. Но их уже приглашают. Полторы недели назад концерт в Базеле был, три композиции в программе были его, Харитона. Зал, конечно, маленький, третьеразрядный, но принимали хорошо.
— Что ж, успехов им. Спасибо, что позвонили.
Арина задумчиво убрала телефон. Кажется, теперь было понятно, кого мальчик Харитон держал, хохочущую, на руках и называл «моя Слава». И почему. Бог весть, что у него там реально с талантом, но дядя Рачковский для дочки своей уж точно расстарается. Хотя по тягучему, манерному голосу Арина скорее предположила бы, что Борислав Игнатьевич старается лично для себя… но какая ей сейчас разница? Пусть хоть любовь де труа крутят. Очень по-европейски выйдет.
— Вершина, погляди! — Киреев поманил ее к одному из стеллажей, нижнюю секцию которого составляли четыре ящика. В самом нижнем лежал как будто меховой воротник. Опер подцепил его карандашом, покачал прямо у Арины перед носом:
— Вот наша девушка. Которая жертв в фургон заманивала.
— Никас сегодня утром звонил, он в Мирриной машине волос нашел. И сказал, когда я спросила, что да, возможно, и от парика.
— Хочешь сказать, про парик ты сама догадалась?
Она пожала плечами — меряться «славой», кто больше продуктивных версий выдвинул, совсем не хотелось.
— Когда Данетотыч подтвердил, что останки из минкинского сарая принадлежат девочке лет шести, стало ясно, что гипотетическая сестра-близнец музыкального мальчика — вот она.
— Но у него могла быть и другая сообщница.
— Могла. Но в это мне как-то не верилось.
— И мне не сказала!
— Не сердись, Кир. Как-то оно все…
— Да понятно, я и не думал. И, кстати, гляди, чего я в подвале нашел, — это он произнес уже совсем тихо, практически шепотом, да еще и оглянулся перед тем, нет ли кого поблизости.
— Что это? — Арина с недоумением разглядывала бесформенный темный комок — кажется, еще и окровавленный. — Ты с места улику утащил? С ума сошел? Что это?
— Это, Вершина, называется «веселый ударник». Если у тебя совсем-совсем нет никакого оружия, а враги подступают, насыпь в носок монеты или песка горсть, или камешков, в общем, что под руку попадется. И бей агрессора по кумполу. Ну или опять же куда попадешь. Предплечье такая штука на раз переламывает. Но по черепушке надежнее.
Киреев демонстративно распутал стягивавший горловину носка шнурок, высыпал содержимое, упихал опустевший носок в пакетик из-под чипсов, скомкал и сунул в карман.
— После где-нибудь выкину. Или сожгу.
— Кир, ты в своем уме?
— Вершина, это ты опомнись. Сейчас спустишься протокол по месту писать, сама все увидишь. Он их на цепях держал. Твоя профессорша, нежная артистическая натура, кожаный ремень, который к цепи крепился, молнией дочкиных джинсов перепилила! Скотч, которым руки были замотаны, зубами, судя по следам, перегрызла.
— Но…
— Ау, госпожа следователь, ты юрист или где? Не ровен час этот урод копыта отбросит…
— Да и черт бы с ним! Самозащита…
— Точно-точно. Особенно с учетом заранее изготовленного орудия. Кстати, там возле двери на стене кровавый след. Что, я тебе скажу, очень удачно. «Ударник» считается оружием бескровным, но у нашего психа лопнула кожа между бровью и виском, потому и морда вся кровищей залита. Так что когда будешь протокол писать, держи в голове: он оступился и головой о кирпич стукнулся. Ферштейн?
— Ферштейн, — Арина слабо улыбнулась, незаметно потирая некстати занывший левый бок.
Но Киреев заметил.
— Желудок?
— Скорее всего.
Он вздохнул укоризненно:
— Ты сегодня завтракала?
— Ну…
Хмыкнув, он извлек из висящей на плече сумки белую бутылочку и вручил ее Арине так торжественно, словно это был наградной кубок:
— Кефир — лучшая профилактика гастрита и, боже упаси, язвы. Еще лучше, конечно, не нервничать, но с нашей работой… — он сделал неопределенный жест рукой. — Ну и питаемся кое-как, даже луженый желудок такого режима не выдерживает.
— А как же ты сам? — смущенно пробормотала Арина, вертя в руках «лекарство».
— Если ты опасаешься, что я пожертвовал тебе последнюю рубашку, то зря, — приоткрыв сумку, он ткнул пальцем в стоящую сбоку такую же бутылку, только литровую. — Так что пей давай, гастрит — это очень противно.
Интересно, а маленькая-то порция у него откуда, если он для себя вон какую бомбу таскает, подумала Арина, отвинчивая крышечку и делая первый глоток. И еще один, и еще… Там, где только что ворочался тяжелый тошнотный комок, что-то благодарно заурчало. Только кефир почему-то показался соленым. Как в детстве, когда ей впервые разрешили дождаться новогодней полуночи — а она бездарно заснула! И проснулась только когда за окном уже вовсю гремели и вспыхивали фейерверки. Мама налила ей детского шампанского — в настоящий взрослый очень красивый бокал. Арина глядела на вспыхивающие за окном разноцветные всполохи и старалась не заплакать. Ведь самого главного она так и не увидела, засоня несчастная! Это было очень обидно. Очень. Нет, она не заплакала, конечно. Только холодная пузырчатая жидкость показалась ей соленой.
Но — сейчас? Разве она плачет? Ведь сейчас-то точно не на что обижаться! Она все сделала правильно, они успели! И Мирра, конечно, поправится, непременно поправится!
А кефир — что кефир? Главное — что все закончилось хорошо!
— Что, прямо здесь? — испугалась Мирра.
Сейчас она выглядела гораздо лучше, чем неделю назад. Пока еще зыбкая тень той победительно молодой красавицы, но крайней мере — уже явно живой человек, а не высохшая мумия.
— Нет-нет, — успокаивающе улыбнулась Арина, — он в нейрохирургии. Это в другом корпусе. Не беспокойтесь. Во-первых, возле его палаты дежурят. Во-вторых, он не знает, где вы.
— Он хитрый, он найдет.
— Не думаю. Он сейчас… странный. Не то чтобы не помнит ничего, но… Не знаю. Трудно понять. До него сейчас не достучишься, он как будто не здесь.
— Он притворяется.
— Это пусть психиатры смотрят. Во-первых, насколько он был вменяем, когда совершал убийства. Ну и прогноз, конечно. Восстановится ли он или овощем останется. Удачно вы его…
— Я ничего не… — перебила Мирра. — Он оступился и ударился головой о стену!
— Конечно-конечно. Я даже спорить не стану. Потому что самозащита — она, конечно, неотъемлемое право каждого. Но действительно, зачем плодить лишние сложности?
Мирра слабо улыбнулась. Арина тоже — как будто скрепляя некий договор.
— Знаете, что самое любопытное? Он сейчас разными голосами говорит. То своим, то женским.
— Когда мы там были с Миленой, там все время было темно, но иногда как будто светлело. И голоса. Два голоса, мужской и женский.
— Вот-вот. И соседка слышала, как он ушел с какой-то женщиной. Это нас сбило с толку. Я даже, грешным делом, почти решила, что этот мальчик — последняя, ну то есть центральная жертва. А на самом деле разговор, который соседка слышала, исполнял он сам.
— Раздвоение личности?
— Да ну! Настоящее раздвоение — это очень, очень редко встречающееся расстройство. Не в этом случае. И уж точно, когда он дом свой бросал, то действовал вполне сознательно, ложный след прокладывал. Очень, очень предусмотрительный и, как выражаются профайлеры, организованный. Спускаясь в подвал, люк не просто закрывал за собой, а прилаживал сверху шину, чтобы если кто-то в гараж вдруг зайдет, ничего бы не заметил. Эта шина поверх люка меня, признаться, потрясла до глубины души. Очень осторожный мальчик. Хотя с головой у него, конечно, сильно не в порядке. С таким детством и такой матерью оно и не удивительно.
— Что, музыкальная семья?
— Относительно. Про отца ничего не известно, мать — бывшая балерина. Так, ничего особенного, танцевала в кордебалете, не более того. Но убедила себя в том, что это дети ей карьеру сломали.
— Дети?
— Их было двое. Близнецы, девочка и мальчик. Мальчика она назвала Юлием — видимо, в честь Юлия Цезаря, а девочку Славой. Нет, не Ярославой или Владиславой, а именно Славой.
— По принципу: как вы лодку назовете, так она и поплывет?
— Видимо, так. Но Слава, по рассказам соседей, была дебилка, да еще и припадки ярости у нее бывали. Соседка рассказывает, что советовала матери сдать девочку в специнтернат, но та не слушала. Возможно, надеялась, что все постепенно нормализуется, сейчас не узнаешь — ни в каких архивах девочка не числилась. Свидетельство о рождении отмечено — и все. Сыну же мамочка прочила карьеру великого музыканта, чуть не привязывала к пианино. Хотя он, по словам тех же соседей, и не возражал вроде бы. Занимался — они слышали — как одержимый.
— Действительно одержимый… Хотя странно… Я же его помню на прослушивании — мальчик как мальчик. И разве так может быть? Чтобы один из близнецов нормальный, даже не без способностей, а другой… другая…
— Олигофрения не всегда обусловлена генетическими отклонениями. В данном случае наш патологоанатом предполагает родовую гипоксию или даже асфиксию. Как бы там ни было, детям было около шести лет, когда мать сдала наконец девочку куда полагается. То есть это соседи так думали.
— А на самом деле?
— Когда мы обследовали их дом, собака нашла… Господи, зачем я это вам рассказываю! Вам надо поднимать настроение, а я про ужасы.
— Рассказывайте, — не попросила, потребовала Мирра. — Мне нужно знать, откуда этот кошмар в мою жизнь пришел. Тем более, что я тоже мать.
— Думаю, с вашими детьми такого случиться ни в коем случае не может. Если ваши страхи про это.
— И тем не менее. Полагаю, я имею право знать. Вы собаку туда привели, чтобы нас с Миленой искать?
— В общем и целом да. И в итоге так и вышло. Ну вы же видели эту псинку!
— Я смутно помню.
— Ничего, я вас, когда поправитесь, познакомлю со спасительницей. Ее Сушка зовут.
— Сушка… И она там что-то нашла? Останки, да?
— Да. Детские. Девочка. Лет шести. Вероятно, близняшка нашего фигуранта.
— Он ее убил? В шесть лет?
— Не думаю, что именно убил. Следов насильственной смерти нет, возможно, девочка умерла сама. Хотя его пристрастие к смерти от обезвоживания наводит на некоторые размышления. Соседка рассказывала, что мать, уезжая по делам, мальчика оставляла в доме, а девочку во избежание эксцессов — на нее иногда приступы буйства находили — привязывала во дворе, неподалеку от водяной колонки. Летом, конечно. Может, колонка испортилась, может, привязь запуталась — не исключено, что ребенок погиб именно от жажды.
— Какая жуть… Но если он… ненормальный, значит, его даже не посадят?
— Смотря что психиатрическая экспертиза покажет. Психически больные вполне могут быть признаны вменяемыми. Хотя именно этот, как мне кажется, вряд ли. Трудно сказать, действительно ли он ничего не помнит, но мы нашли его дневник. И вот там как раз совсем ужасный ужас. Все спокойно так, подробно. Он не видел ничего плохого в том, что делает. Убивать ему не нравилось, но ведь мама сказала, что надо вот так! А маму он привык слушаться.
— Она же умерла. Или я чего-то не поняла?
— Умерла. Как раз перед его экзаменами в консерваторию. Потом провал на прослушивании. Ну и получилось то, что получилось. Так-то он вроде тихий, но это не делает его менее опасным, скорее наоборот. Мало ли что мама ему в следующий раз скажет.
— И… что с ним будет?
— Если признают невменяемым, отправят в… это называется спецучреждение. И это, я вам скажу, похуже любой тюрьмы, любой зоны. Там, ко всему прочему, и «звонка» к освобождению нет. Разве что признают здоровым. А в данном случае на это надежды мало. Так что не бойтесь.
— Я… я постараюсь. Мне придется многому учиться заново. Дышать, не вздрагивать, не бояться теней… жить. И… Арина, я хотела вас попросить. У меня день рождения в декабре. Юбилей. Говорят, сорок лет не празднуют, но…
— Сорок? — изумилась Арина. — Я думала… еще удивлялась, такая молодая — и уже профессор.
— Ну профессор я не слишком давно, а сейчас и вовсе на все шестьдесят выгляжу.
— Я говорила с врачами, по их словам, вы очень быстро восстанавливаетесь, так что не расстраивайтесь заранее, все вернется.
— Да я вовсе не расстраиваюсь. Так о чем я? Говорят, сорок не празднуют, но в моем случае. Я же по сути заново родилась. Вы нам с Миленой жизнь спасли.
— Не преувеличивайте. Жизнь вы себе сами спасли. И убийцу вырубили, и, главное, сумели с его телефона в полицию дозвониться. Даже если бы мы фургон до промзоны не отследили, звонок-то локализовали. Так что нашли бы. Ну, может, на несколько часов позже.
— Кто знает, может, именно эти несколько часов нас и спасли.
— Ладно-ладно. Я считаю, что вы сами себя и дочь спасли, но если вам будет приятно…
— Арина, приходите, когда я буду юбилей отмечать! Пожалуйста!
— Я постараюсь, Мирра Михайловна, но, понимаете…
— Да понимаю, понимаю, вы своим временем не всегда распоряжаетесь. Но хотя бы на полчасика!
— Я не потому… Меня в Питере уже, скорее всего, не будет. Я домой возвращаюсь.
Она и сама не поняла, почему вдруг это сказала. Да, она всерьез обдумывала этот вариант, даже рапорт о переводе написала — но на стол Чайнику бумагу пока не положила! А тут вдруг…
Мирра лежала с закрытыми глазами — задремала.
Покружив по переходам, Арина добралась до нейрохирургии. На посту возле прятавшейся в торце коридора палаты молоденький сержант уткнулся в какую-то игрушку на планшете.
— Вы бы повнимательнее, боец, не у тещи на блинах.
— Чего? — он хотел, кажется, ответить что-то резкое, но узнал. — Простите. Скучно так сидеть. И куда он денется? Он же никакой.
— Этот никакой убил четверых. Ферштейн?
— Так точно, — планшет исчез как по мановению волшебной палочки.
Надолго ли, подумала Арина, заглядывая в приоткрытую дверь, прямо в лицо распростертого на койке Юлия Минкина. С характерными синяками вокруг глаз, с замотанной головой он не выглядел сколько-нибудь опасным. И заглядывающую в дверь Арину не заметил. Впрочем, он сейчас вообще никого не замечал, сосредоточенный сам на себе и разговаривающий тоже исключительно сам с собой:
— Ты справишься!
Голос был низкий, но несомненно — женский.