Господа профайлеры говорят, что интерес к смерти — к ее способам и орудиям, к мертвым телам и тому, что с ними происходит потом — так вот, господа, именующие себя специалистами по психологии и психопатологии преступников, утверждают, что подобные интересы свидетельствуют о душевном нездоровье. Это, дескать, психопатия. Ну-ну.

Смешно.

Скажите это бойцам спецназа, скажите это патологоанатомам и антропологам. А потом очень быстро убегайте. Потому что они, разумеется, не психопаты, но вспылить могут. Как не вспылить, если какой-то дурак поливает грязью дело твоей жизни.

Так что нет, я не психопат. Моему душевному здоровью можно позавидовать.

Вокруг серийных убийц вообще мифов куда больше, чем правды. Якобы убийцы вырастают из несчастных малышей, которые взрослым насилием мстят миру за то, что пережили в детстве. До сих пор пытаются пристегнуть к серийным убийствам триаду Макдональда, хотя ее почти сразу после «изобретения» перестали причислять к криминальным предикторам. Но в скудных умишках господ, если так можно выразиться, психологов это, должно быть, выглядит очень логично: над ребенком издеваются, он начинает мочиться в постель, а потом, стремясь хоть где-то хоть что-то контролировать, принимается что-нибудь поджигать и мучить животных. Ну а после — убивать себе подобных. Очень, очень логично.

Человек, господа психологи, устроен несколько сложнее.

Спору нет, среди серийных убийц хватает и психопатов, и шизофреников, и много кого еще. Ненормальных, в общем. Но их хватает везде — среди филателистов, реконструкторов, поклонников йоги, вегетарианцев или геймеров. Но это же не означает, что занятия йогой или собирание марок — маркер съехавшей крыши. Так что не надо обобщать.

Надо мной не издевались в детстве, мне не приходилось просыпаться на мокрых простынях, мной не владеет неодолимая тяга к поджогам, и мне бы и в голову не пришло мучить животных. Я и людей не мучаю — какой в том смысл?

Я никому и ничего не доказываю, тем более не мщу за детские страдания. Я просто охочусь. Мне нравится охотиться. Вот и все.

Вы же не зачисляете в психопаты тех, кто берет ружье и идет стрелять уток, оленей, слонов или зайцев? Так с какой стати считать ненормальным того, в чьем воображаемом прицеле — не кабан, не медведь, а человек? О да, разница есть, но она лишь в том, что человек — самая хитрая, самая социально защищенная и потому самая интересная дичь. Охота на тех, кого принято называть братьями нашими меньшими, как ни крути, однообразна. Повадки одного кабана не особенно отличаются от повадок другого, поэтому и приемы охоты одни и те же. Скучно, господа. Человек — совсем другое дело. Каждая Охота — это уникальная головоломка. Поиски особенной, только для этой дичи подходящей приманки, особенного, только для этой дичи подходящего орудия или места для засады. Ничего более увлекательного я не знаю.

Просто Судьба крутит свое колесо — и его стрелка показывает на очередную цель.

Судьба.

Поэтому не задавайте глупого вопроса: жалко ли мне тех, кто оказывается в воображаемом перекрестье моего воображаемого прицела? С какой стати мне должно быть их жалко?

Умирают все. И не надо говорить про безвременную кончину. Смерть — она одна. Она не бывает безвременной. Она всегда приходит… ну… тогда, когда приходит. И если кто-то стал моей целью — значит, так распорядилась Судьба. Мое дело — исполнить ее решение. И получить удовольствие, разумеется.

Телегримеры на совесть постарались, чтобы сделать героя программы посимпатичнее. Но Арине почему-то сразу представилась комната для допросов в СИЗО: жесткий стул, безжалостный свет и — по другую сторону привинченного к полу стола — этот вот… персонаж.

Из-за света, вероятно. Он в студии был еще безжалостнее, чем в допросной. Спина под одолженным у коллег форменным кителем уже ощутимо взмокла и даже чесалась. Как телевизионщики это выдерживают?

Ведущему вон все нипочем, даже лоб не блестит. Улыбается с радушием акулы-людоеда, вопросы задает с такой подкупающей задушевностью, словно тетушку-миллионершу, прибывшую из дальних краев, встречает. Таким голосом обычно разговаривают продавцы чудо-добавок и улыбчивые зазывалы квазирелигиозных сект. Да что говорить — Арина и сама иногда на допросах пользовалась таким вот задушевным тоном. Правда, дозировала его куда более скупо, чем этот лощеный господин в центре студии. Звали господина не то Вадим, не то Руслан.

Она сосредоточила все внимание на том, чтоб не зевнуть, боже упаси, не почесать рефлекторно нос, не сгорбиться — кто знает, когда спецу, который решает, картинку с какой именно из камер дать в прямой, черт бы их побрал, эфир, вздумается разбавить видеоряд Арининой физиономией. А госпожа следователь в этот момент как раз нос чешет — вот красота-то!

Хотя какая разница, как она будет выглядеть в этом дурацком ток-шоу — уж не дурнее прочих. Хотя «не дурнее» — маловато, надо чтоб прилично, чтоб честь мундира не посрамить… ох! Ну вот какого черта она тут красуется? Представитель следствия! Да еще и оттуда же, где произошел этот самый «Несчастный случай?» — так именовалась программа. Ненавижу Москву, сердито думала Арина. Ну какая им разница, для них же что Краснодар, что Красноярск — один леший. А уж Сыктывкар, Саратов и Салехард и вовсе — один и тот же город. Но кто-то из помрежей решил, видимо, добавить правдоподобия, а Ева и рада стараться:

— Ну Вершина, ну Ариночка! Ну и что, что ты в отпуске, ты ж через Москву поедешь, что тебе стоит в программе поучаствовать? Да я бы, если бы мне предложили, пешком бы побежала! Но я ж не следователь, я ж завканцелярией, кто меня позовет.

— А ничего, что все случилось еще до меня?

— Ой, подумаешь! Зато подследственность наша была. Я тебе все материалы пришлю, поглядишь, там немного. И Пал Шайдарович обрадуется.

Да уж, полковнику юстиции Пахомову только и дел, что радоваться на Арину в телевизоре.

Материалов было и впрямь немного. Дядька, видевшийся Арине в сизовской допросной, носил удивительно подходившую ему фамилию Кащеев и по делу проходил как потерпевший. Его молодая жена, отправившись гулять с малолетним сынишкой, заглянула в гости к своему приятелю — или, по версии Кащеева, любовнику. Выпили, то, се, время текло незаметно… Когда отправившийся разыскивать супругу муж ворвался в дом «приятеля», и тот, и кащеевская жена валялись по углам мертвецки спящие. А в холодной печурке лежало тельце маленького Вити.

Та самая молодая жена, Соня, когда ее впустили в студию, села на тот же диванчик, центр которого занимал герой программы, но не рядом, а чуть поодаль, на расстоянии руки. Словно боялась его, что ли? Но разве такие — боятся? Чуть не вдвое моложе своего сухопарого сурового супруга, пышная, фигуристая, эффектная, с крупными, четко очерченными губами и яркими темными глазищами… Впрочем, глаз было и не увидать — смотрела Соня только в пол. И, садясь, сразу съежилась, собралась в комочек, точно стараясь скрыть и пышную грудь, и прочие прелести.

Кащеев же, когда Соня явилась под свет прожекторов, наоборот, словно расцвел. О трагедии своей рассказывал надтреснутым горьким голосом, но свободно (впрочем, подумала Арина, ничего удивительного: сколько раз ему эту историю и во время следствия, и журналистам рассказывать приходилось):

— Она ведь каждый раз клялась — прости, все, больше никогда!

Лощеный ведущий аж засиял восторгом от такого благородства своего героя:

— Как же вы… Жена вам изменяла, а вы каждый раз ее прощали? Как же вы силы в себе находили принять ее назад?

— Да не изменяла она! — досадливо перебил Кащеев. — Ну… то есть… если что и было, так это когда она уже совсем не соображала. Она ж не за этим уходила — ей выпить надо было.

— И в тот раз… — вкрадчиво подсказал не то Вадим, не то Руслан.

— В тот раз она вроде как с Витенькой погулять пошла, — забубнил герой студии. — Мне-то и в голову не пришло сперва. Среди бела дня, да с ребенком еще… А она сразу в тот дом пошла…

— Где приятель ее жил? — уточнил ведущий, сочувственно, но аккуратно покачивая идеальной, демонстративно небрежной прической.

— Ну да. Потому что знала, что там было вино. Я и не подумал… А у меня ведь уже и документы все были на завещание, чтоб квартиру отобрать у тех, кто…

— Какую квартиру? — удивился лощеный.

Арине удивление его показалось наигранным. Наверняка ведь перед эфиром должен был знакомиться с историями гостей, иначе, не ровен час, в лужу сядешь. Однако вот, удивляется, как будто первый раз слышит.

— Да ее квартиру, Сонькину, — все так же досадливо пояснил Кащеев. — Когда я к себе-то ее привел, она ж на вокзале ночевала, побитая вся, несчастная. Ну пожалел — пропадает девчонка. Взял к себе, приодел, вылечил, в человеческий вид привел. Видите, какая видная оказалась?

Соня еще сильнее свела плечи, сгорбилась, пряча свою «видность».

— То есть сперва вы просто хотели помочь, даже не планировали жениться?

— Да там смотреть не на что было, не то что жениться! И грязная она была, как не знаю что, — «герой» брезгливо поморщился. — Опухшая, серая вся, замызганная, в синяках. Просто пожалел сиротинку. Это уж после мы друг другу понравились. Ну и поженились — когда ясно стало, что она в положении. И пить уже не пила она совсем. Я следил. А там еще тетка ее померла и квартиру ей оставила. Соня обрадовалась было, что она теперь не нищая, ткнулась — а там желающих целая очередь на теткино наследство. Мне, в общем, оно без надобности, да ведь этак же не годится. Ну документы все собрал, что положено было, чтоб ни у кого никаких претензий. Злились они ужасно. Гадости всякие подстраивали.

Соня хотела, похоже, что-то сказать, но Кащеев зыркнул на нее сурово:

— Уйди, Сонь, не лезь, — даже плечом дернул: не мешай.

Ведущий, сообразив, что скучные подробности благополучного быта никому не интересны, попытался вернуть разговор к «горяченькому»:

— В общем, все у вас было в порядке, вы и ожидать не могли, что такой ужас может случиться?

— Ну да, — подтвердил герой. — Я ведь потому и не подумал, что она… Она как-то выправилась, вроде как и тянуться к бутылке перестала. А на самом деле… пошла как будто с Витенькой погулять, а сама к этому… не чтоб изменить, а потому что у него всегда вино было…

Он называл зеленого змия «вино»: не водка, не выпивка, не алкоголь — вино.

— Как же вы ее нашли? — Вадим-Руслан даже вперед подался, изображая почтительное изумление.

— Так когда смотрю — долго что-то гуляют, несколько часов, скоро смеркаться начнет — пошел искать. Дом-то этот я знал, сразу туда. Захожу… а они там оба — и Сонька, и этот… валяются. Она подальше, на лежанке под окошком, а он прямо у двери. Одежонки какой-то на себя навалил, скрючился весь. Холодно там было. Я сразу про Витеньку подумал, не простудился бы. А его не видать.

— Вы испугались за него? — ведущий, подчеркивая свой интерес, слегка наклонился к герою.

Тот покачал головой:

— Нет. Кажется, подумал, что Витенька, наверное, убежал от них. И разозлился. Как так можно: при ребенке довести себя до такого состояния, что ничего не соображаешь. И про ребенка не помнишь. Где он, куда делся — наплевать. Ну вот смотрю на этого… лежит, как бревно. Бью каблуком сапога… в висок ему попал — а он хоть бы хны. Только под куртку поглубже заполз. Холодно там было, — повторил Кащеев. — Я позвал: «Витя, Витенька!» И ничего. Смотрю, а из-под куртки, что там валялась, лямочка торчит. Красненькая такая. Как у Витеньки на шапке… И тут я понял — где-то здесь Витенька. Он маленький, но смышленый, уж раздетый-то точно не ушел бы никуда.

— И вы начали его искать? — подсказал ведущий.

Кащеев мотнул головой, точно отгоняя страшную картину:

— Я первым делом печку открыл… и увидел…

— Представляю ваш ужас… — Вадим-Руслан округлил глаза — мол, вот как я шокирован.

Герой программы опять так же мотнул головой:

— Я, конечно, ничего не касался, я же понимаю. Вот ничего не трогая — вжик и вылетаю оттуда… милицию вызвал, а сам и близко не подхожу.

Надо же, какие все нынче образованные стали, раздраженно подумала Арина. Вот, любуйтесь: мужик только что наткнулся на тело собственного сына — маленького, любимого, единственного — другой бы в обморок хлопнулся или ребенка обнимать кинулся, вдруг живой еще, а этот помнит, что обстановку на месте событий нарушать нельзя. Вообще-то, конечно, правильное поведение — тем более что мальчику было уже все равно не помочь — но почему-то от правильности этой протокольной становилось не по себе. Арине вспомнилась свидетельница по одному из дел: муж благоверную свою по пьяной лавочке ножом изрезал, а соседка, когда опера к ней постучались, больше всего беспокоилась, чтоб в ее чистенькую квартирку грязи на ботинках не нанесли. Бывает такое: формально вроде все как положено, а по сути — как червивое яблоко куснул.

Арина уже успела проклясть и жаркий свет прожекторов, и паточно-сладкого ведущего, и форменный китель, и главное — Еву, буквально заставившую явиться на эту, чтоб ее, съемку, — когда до нее наконец-то дошел микрофон. Ну спасибочки! Вспомнили, что у них тут настоящий следователь в студии сидит — нельзя же не дать прокомментировать. Да, она злилась. Очень хотелось сказать что-нибудь… эдакое. Но Пахомов тогда уж точно не обрадуется.

— Скажите, — обратилась она к Кащееву, — а почему вы… — и осеклась: ты чего, Вершина, не на допросе все-таки. И спросила совсем не то, что вертелось на языке. — Скажите, вы с Соней первым браком женаты?

— Первым, — набычился герой программы.

— То есть раньше у вас с женщинами отношения не складывались? Не доходили до такой стадии, чтоб жениться?

— Какое это имеет значение?

— Вы ведь мужчина видный и уже в возрасте, а брак первый. Значит, вы долго искали, приглядывались, выбирали, так?

— Ну так я думал, она…

— Понятно, — улыбнулась Арина.

Ведущий вдруг осознал, что приглашенный следователь рулит куда-то не туда, и моментально перекинул микрофон в сторону восседающей метрах в пяти от Арины престарелой кинозвезды — та так и рвалась выразить свое восхищение благородством обманутого мужа и возмущение неблагодарной женой.

Как и прочие присутствующие, звезда излучала убежденность: герой программы — вообще герой, луч света в темном царстве и образец для подражания. И больше всего ее интересовало, может ли Кащеев простить свою непутевую супругу.

Арине это показалось немного странным: какой смысл задаваться вопросом — простит или не простит — если уже не прогнал.

— Прощу, — тяжко вздыхал герой. — Я на что угодно пойду, чтоб Витеньку воскресить. Я так ждал, что вот пусть у нас опять мальчик родится, так ждал, думал, Витенькой назовем — и тогда уже будет, как будто ничего не было. А родилась девочка… Но мы все равно ее Викторией назвали. Витей… Чтоб так же. И, может, мальчик еще будет.

Арина едва не поперхнулась от мотивировки кащеевского «милосердия». И заодно — от восторженной реакции студии. Удивительное дело: ей, следователю, всякое видеть и слышать приходилось, и то не по себе — а публика аплодировать готова! И впрямь — благородный герой! Не только не прогнал беспутную — да и преступную, на его-то взгляд — жену, а еще и новых детей с ней заделывает. Может, еще и сына дождется. Соня эта, конечно, не ангел безгрешный, но ее почему-то делалось жаль. От хорошей жизни так не съеживаются. Хотя откуда там хорошая жизнь.

Арина еле-еле дотерпела до окончания съемки. От сладких речей лощеного ведущего ощутимо подташнивало. Когда прожекторы наконец погасли, она облегченно вздохнула и заторопилась к выходу. Только бы не любоваться больше на героя программы.

Но в студийном коридоре они на какое-то мгновение оказались рядом.

— Ты чего докопалась, стерва милицейская? — прошипел герой сквозь стиснутые зубы. Арине даже показалось, что он сейчас в нее плюнет. Или ударит. Но нет, только шипел страшным шепотом. — Прославиться решила? Показуху устроила? Тьфу, глаза твои бесстыжие! Все вы, бабы, на один манер, лишь бы коленками сверкать…

Глаза у него были очень светлые, как будто пустые. И взгляд — странно несоответствующий быстрому лихорадочному шепоту — немигающий, неподвижный.

Неуютный взгляд. Тяжелый. Как будто не в глаза смотрит, а гору камней на плечи кладет. Так что коленки норовят подогнуться. Арина отвернулась, выудила из сумки заботливо припасенную бутылочку минералки. После студии в горле что-то свербело. Точно песку туда насыпали. Бутылка за время съемки успела нагреться, пробочка, отворачиваясь, зашипела рассерженной кошкой, заплевалась, заливая ладони, юбку, туфли. Да что ж это такое! Выплеснулось, впрочем, немного. Арина прополоскала пересохшее горло, глотнула острые колкие пузырьки. Обернулась осторожно. Никого. То есть людей в бледном, похожем на больничный коридоре было довольно много — они ходили, стояли, разговаривали — но тот, кто только что поливал ее бессмысленными оскорблениями, исчез.

Он еще потоптался немного на крыльце телецентра — может, выйдет та девица в милицейском пиджачке. Мало он ей сказал. Испуг — первое дело, но мало этого, надо чтоб — дошло.

Мимо пробегали, едва не подламываясь на бессмысленных своих шпильках, другие девицы — кто в узких, едва не лопающихся брючках, кто в коротюсеньких юбчонках, кто в диких каких-то хламидах. И все размалеванные — тьфу! Нет, не так чтоб прямо по-клоунски размалеванные, да какая разница! Он-то видел — не слепой! — и ненатурально пухлые, наверняка силиконовые, губы под обманчиво скромной помадой, и неправдоподобно длинные ресницы — наверняка наклеенные, и призывно блестящие глаза. Вот почему у этих телевизионных девиц так глаза блестят — небось, под кайфом каждая вторая. Одна, в гигантском разноцветном шарфе поверх кургузой куртенки, тугих полосатых штанцах и здоровенных, словно кирзовые сапоги, ботинищах (правда, без шпилек), сосредоточенно прижимавшая к уху телефон, налетела прямо на него. Блеснула глазищами, махнула ресничищами, щебетнула «ой, простите», улыбнулась — преувеличенно приветливо, чуть не во все тридцать два зуба.

Где их всех такому учат? Женщина должна улыбаться слегка — сомкнутыми губами, скромно опустив глаза. Не пялиться в упор, махая намазанными ресницами, не скалиться во весь рот, рекламируя услуги «голливудского» стоматолога. Почему-то широкие, разухабистые улыбки теперь называют голливудскими.

Эта, в милицейском пиджачке, улыбалась правильно. Пожалуй, из нее еще мог бы выйти толк. Если, конечно, успеет попасть в руки настоящего мужчины. Наверное, он и разозлился на нее именно от досады, потому что она-то вроде бы не совсем еще пропащая. Да что толку? Пройдет совсем чуть-чуть — и станет такая же, как все они.

Очень трудно выбрать какую-нибудь…

Большинство из них делают счастливыми деньги. Раскрой бумажник потолще — и готово: станет щебетать, что ты самый лучший, что тебя она всю жизнь дожидалась, что рядом с тобой — счастье. А засядет болтать с подружками своими, иначе как старым козлом и не назовет: моему-то, дескать, козлу, никак не угодишь… а что ж бедной девушке делать, приходится подлаживаться. И подружки вздыхают сочувственно, потому что сами такие, и мужиков себе так же выбирают — по толщине кошелька.

Эта как раз была не такая. Эта явно стремилась к большему. Только не понимала пока, дура, что это такое — большее. Наверняка думала про карьеру и прочие такие же глупости.

Но вопрос она спросила правильный: вы долго выбирали?

Выбрать очень трудно.

Те, кто сразу помнит, что женское дело — о мужчине заботиться — те обычно вовсе дуры. Думает такая, что раз она борщ варит и полы моет, значит, все правильно в ее жизни. А через год поглядишь — квашня бесформенная. Уважающему себя мужчине рядом с такой и стоять-то зазорно.

Эта, небось, не позволила бы себе так распускаться. Хотя заранее, конечно, не скажешь. Пока-то не замужем, конечно. Кольца нет, и глаза смелые… Форменный пиджачок — или это называется китель? — сидел на стройной фигурке ладно, но не в обтяжку. И, похоже, сильно ей мешал.

И то сказать: разве может женщина ходить в форме? Форма — это власть. То есть дело совсем не женское. Власть — это значит сверху быть, а женщина должна снизу вверх смотреть. Так должно быть, потому что всегда так было. Нет, ну говорят, были еще какие-то амазонки — сами себе хозяйки, а мужиков только для этого дела держали. Только где теперь те амазонки? Да и давно это было, может, и вовсе байки. Потому что разве бабе можно доверить решения принимать? Даже если у нее в голове не совсем пусто, она ж баба, то пожалеет некстати, то на мелочи, как курица, отвлечется. А если не пожалеет и не отвлечется — тогда, выходит, она и не баба вовсе, а мужик в юбке. Да и юбки-то они теперь не больно-то жалуют. Типа раз мы с мужчинами вровень работаем, значит, и штаны нам положены.

Нет, он, в общем, не возражал, если баба работает. Он же не какой-нибудь там мракобес или радикальный исламист. Пусть трудится. В смысле, не только по дому хлопочет, но и еще где-то. Например, в бухгалтерии. Или в пекарне — самое для них разлюбезное дело.

В каком-то старом фильме одна такая довыслуживалась до большого начальника: брови строгие, глаза пронзительные, словно и не женщина, а генерал прямо. Даже дома командовала. Ясно, что никакого мужика у нее не было. Хоть и красивая была, но кому ж такое счастье понравится, когда на тебя собственная баба рявкает. К концу фильма появился, правда, один смельчак. Она было и этим попыталась покомандовать, а он как рявкнет в ответ: «Все буду решать сам. На том простом основании, что я мужчина». Ну и притихла командирша-то!

Потому что ласку-то они любят, но одной лаской не обойдешься. Это уж от природы — или, может, от Бога, если он есть, заведено, что главный в доме — мужчина. Потому и мечутся глупые бабы, что вбили им в головы какую-то самостоятельность. Но против природы-то не попрешь: мечутся, пока настоящую силу не почувствуют. Это те, кому повезло. Ну а прочие так и мечутся всю жизнь, лезут, карьеру делают, фирмами командуют. Смотришь на нее — миллионы заработала, вся упакована во все самое модное и дорогое, сумочка как автомобиль стоит, пальцы бриллиантами унизаны. А в глазах-то — тоска.

Ясно, что поначалу-то даже те, кому настоящего мужика встретить повезло, упираются, норов показывать пытаются, равноправие, вишь, у них. С молоденькими, конечно, проще, эти к природе ближе, эти быстро вспоминают, как все должно быть. Вот эту, в милицейском пиджачке, небось, подольше пришлось бы обламывать. Но, в сущности, разницы-то никакой. Все они, силу почуяв, на колени бухаются и руки лизать готовы. Потому что поняли, кто хозяин.

Сколько раз он уже в этом убеждался. Всего-то и надо — твердую руку иметь. Щенков не зря же в устроенную на полу лужу носом тычут, не зря же при попытке вольничать поводком охаживают. Если не воспитывать, лучше собаку сразу пристрелить, иначе вырастет не собака, а полное безобразие. Таких сейчас много развелось. Потому что хозяева боятся силу применить или даже вовсе у них силы-то нету. А уж бабу себе воспитать, чтоб место свое знала — и вовсе почти никто не умеет.

Ему ж, если честно, от процесса «воспитания» никакого удовольствия. Но что делать? Картошку ж не едят сырьем, да в земле — чистят, режут, варят, жарят. Вот и с бабами то же самое.

— А почему ты его спросила про… ну первая ли жена? Ты думаешь, он Синяя Борода? — глаза начальницы канцелярии горели так, словно ей демонстрировали хитро закрученный детектив, и она вот-вот разгадает, кто там главный злодей.

— Да ну тебя! — Арина усмехнулась. Ева в своем репертуаре. Как будто не в следственном комитете работает, как будто по работе мало «сюжетов» — все-то ей страсти-мордасти и смертельные ужасы подавай.

— А как там вообще — на телевидении? — Ева подвинула чашку, сыпанула на блюдце горсть печенья и умильно заглянула Арине в глаза.

— Жарко, — вздохнула та. — И скучно до зевоты. Честно говоря, я вполне могла бы без этой съемки обойтись.

— Ну, Вершина, или ты не понимаешь? Позвонили, попросили… — Ева возвела глаза к потолку, подчеркивая, что звонили «сверху».

— Мы-то тут при чем?

— Ой, я тебя умоляю! — завканцелярией всплеснула руками. — Подследственность-то наша была. ППШ, конечно, душка и начальник лучше всех, но лишний плюс в карму заработать никогда не откажется. Да чего ты-то куксишься?

ППШ называли за глаза Павла Шайдаровича Пахомова — отчасти за инициалы, но больше за характер.

— А если бы меня про дело спросили? — почти прорычала Арина. — Я ж по нему не работала. Кстати, Ева свет батьковна, а что за следователь его вел? Что за Скачко? У нас такого вроде нет же? Ну… на моей памяти.

— А! — Ева выразительно махнула ладошкой. — Был один такой. Вот уж точно — Скачко. Прискакал — молодой да борзый, на дипломе еще печати не просохли — и, года не прошло, ускакал в адвокатуру. Не понравилось ему на следствии. Тут же работать надо, а не языком трепать.

Завканцелярией всегда находилась по «правильную» сторону гипотетических судебных баррикад и была твердо убеждена, что деятельность адвокатов состоит из болтовни, слегка разбавленной поисками нечестных судей, которых любой адвокат, разумеется, спит и видит как подкупить в пользу своего клиента. Арина, чье общение с адвокатами было более обширным, понимала, что те бывают разные. Как, кстати, и следователи. Но с Евой не спорила.

Та, однако, не унималась:

— Слуш, Вершина, а почему там жена-то чисто свидетельницей проходила? Почему не соучастницей?

Арина пожала плечами:

— Ну не вдвоем же они этого пацана несчастного убивали. Да и без умысла, судя по всему. Нечаянный удар, ну и… Зря что ли программа называлась «Несчастный случай», хоть и с вопросительным знаком в конце. И чего ты от меня-то хочешь? Фигурантов я в студии впервые удостоилась лицезреть, делом не занималась, оно ж больше трех лет как закрыто, злодей сидит, а жена, Соня эта… ей и так досталось.

— Ой, да, да, точно! — Ева завздыхала, закивала головой. — Мне ее, когда я смотрела, прям жалко даже стало. Этот муж, хоть и не выгнал ее, но, по-моему, так запугал, что уж лучше бы выгнал. Он ее бьет, наверное… — задумчиво протянула завканцелярией.

— Может, и бьет, — согласилась Арина. — А может, и так… словами тоже можно ниже плинтуса опустить. Женщина действительно запугана донельзя. Как она на съемку-то согласилась, удивительно. Разве что он сам и приказал.

— Нет, ну все-таки, — не унималась Ева, — почему ты спросила про первый брак и про других баб? Думаешь, эта Соня единственная, кто согласился за этого типа замуж?

— Да нет, — усмехнулась Арина, — вряд ли единственная. Он же, в сущности, вполне приличный жених. Не алкоголик, работящий и вообще положительный. Холодный, правда, как ботинок из крокодиловой кожи. Но это для главы семьи вещь вполне обыкновенная. Спросила, потому что надо было что-то говорить, когда мне микрофон сунули. У меня какой-то другой вопрос в голове вертелся, сейчас уже не помню какой. А про предыдущих его женщин действительно интересно показалось. Потому что он вдвое Сони своей старше. И весь такой, ну ты же видела, благодетель. А это не с потолка падает. Вот мне и подумалось…

— Что он сперва на кошках тренировался?

— На кошках не на кошках, но вполне мог и раньше в благодетеля играть. Чего проще: пригреть девчонку вокзальную, которая еще не совсем опустилась, но лиха уже хлебнула. Помоложе, посимпатичнее. По крайней мере поначалу такая точно будет на цыпочках ходить и в рот заглядывать.

— А потом… бах, и на огороде закопал!

Арине стало смешно:

— Да ну тебя! Не выдумывай. Никого он на огороде не закапывает. Все проще. Отогреется такая девочка, глядишь, собственным голосом разговаривать начнет. Ему оно надо? Пошла прочь, другую найдет. А другая, может, родить не в состоянии. Тоже прочь пошла. Да ладно, это все предположения чистые. Соседей, по-моему, там недостаточно отработали. Но, с другой стороны, а смысл? Даже если у этого, прости господи, Кащеева до Софьи еще полдюжины таких девочек перебывало — если совершеннолетние, ненаказуемо. Но вряд ли совсем мелких подбирал, он, мне кажется, не по малолеткам.

— Откуда знаешь? — азартно прошептала Ева.

— Так… — Арина повела плечом. — Глаза не те, повадка тоже. У тех, что по малолеткам, просто сексуальные предпочтения на сторону свихнуты. Этот не такой.

— А какой? Какой? — та чуть не подпрыгивала на стуле. — Ну вот скажи в двух словах.

— В двух? Глава семьи. При этом семьи может и не быть. Но он тем не менее — глава. Хозяин дома.

— Так это же хорошо? — неуверенно спросила Ева.

— Вроде да, — так же неуверенно ответила Арина.

— Щебечем? — в приемную заглянула Эльвира. — Что, Вершина, поджидаешь начальство, чтобы про свои телевизионные успехи отчитаться? Ах-ах-ах, лицо следственного комитета! Типа ты у нас теперь не Вершина, а вершина, — она сместила ударение на второй слог. — Другие работают, а тут, без году неделя, раз — и знаменитость.

— Вообще-то я сюда тоже не прямо со свеженьким дипломом явилась.

— Ой, слышали про твои питерские подвиги! Маньяка она поймала! Повезло просто, а звону-то теперь на всю жизнь хватит!

— Эль, ты, что ли, сердишься, что не тебя на телевидение отправили? Ну так я туда не просилась. Ева, поклянись, что в следующий раз Эльвира поедет.

— Ну конечно, клянусь. Элечка, вот ей-богу, крест на пузе!

— Можно подумать, нас каждый день туда приглашают, теперь-то можно чем хочешь клясться. И я миллион раз просила не называть меня Элей! — фыркнув, она выплыла из приемной.

Нехорошо, подумала Арина, чувствуя себя почти виноватой. Сама с мамой воюешь из-за вечных «деточек» и «душенек», и сама же про «Элю» забываешь, а ей обидно. Да еще телевидение это, чтоб его! Кому там и блистать, если не первой красавице всего областного следствия. Немудрено, что Эльвира разозлилась. Арине стало вдруг почти жалко коллегу. Следователь-то она неплохой, а все видят только ноги от подмышек, смоляные кудри да бездонные глаза. И ясно, почему ППШ ее на программу не отправил — чтоб, не дай бог, не подумали, что он любовницу сыночка своего продвигает. Тоже ведь то еще счастьице Эльвире досталось — младший Пахомов.

— Пойду я, Ева. Спасибо за чай.

— Заходи ближе к вечеру, — улыбнулась та. — У тебя ж сейчас ничего срочного в производстве? Выгоним всех, я тортик припасу, расскажешь еще про съемки.

Дверь Арининого кабинета подпирала знакомая плечистая фигура:

— Здрава будь, Арина свет Марковна! — Молодцов отвесил ей шутовской поклон.

Опер пребывал в радостно приподнятом состоянии духа, Арине даже подумалось — не выпил ли? Но — с утра пораньше? Да и не склонен Молодцов к злоупотреблению — по праздникам может любого перепить и даже язык не заплетается, а в прочие дни — ни-ни.

— И тебе не хворать, Иван Сергеич! Ты чего к нам? Так забежал али по делу какому?

— По делу, матушка следователь, по самому что ни на есть делу. По твоему, между прочим, иначе чего б я под твоим кабинетом торчал.

— Ну заходи, — пригласила Арина. — Хотя… я ж только из отпуска, никаких поручений операм вроде еще не успела расписать.

— Вот! — он воздел глаза к небу. — Пока некоторые отдыхают по самое не хочу, другие работают по самое не могу. Подарок у нас для тебя, Арина свет Марковна. Как раз к твоему возвращению объявился. Очень, я считаю, удачно.

— Подарок? — изумилась она.

— Подарок-подарок, прямо самолучший. Так что нечего в кабинете штаны… а, ты по случаю первого рабочего дня в юбочку, как приличная девочка, оделась? Все равно: нечего юбку на стуле протирать, поехали?

— Куда поехали-то? Что стряслось?

— Что ты нервная какая? Как будто не отдыхала, ей-богу! Ах да, наслышаны, тебя ж заставили в телевизоре выступать.

Арина понимала, что Молодцов явился не просто так, но все-таки начала сердиться:

— Да черт с ним, с телевизором, говори быстро, в чем дело.

— В чем, в чем… Я-то думал — привезу Арину Марковну, будет ей сюрприз. Ладно, ладно, докладываю. По мошенничеству искала подозреваемого?

— Ну… — Арина нахмурилась, еще не веря в удачу. — Ой, Ванечка, миленький, неужели?

Дело о мошенничестве лежало в приостановленных — до задержания подозреваемого. Надежды на что, впрочем, было совсем немного. Эпизодов в последнее время не прибавлялось, только предыдущие жертвы звонили регулярно, требуя найти, покарать и, разумеется, вернуть их «кровные». Жертвы! Арина не уставала удивляться, как люди на столь явный «развод» ведутся? С другой стороны, на «нигерийские письма» и прочие «лотереи» тоже ведь не марсиане ловятся. И деньги мошенникам отдают собственноручно, а после приходят и плачут: помогите!

Суть дела была проста, как грабли: элегантный представительный мужчина снимал приличную квартиру — и начинал ее продавать. Вроде как риэлтер он. Приводил потенциальных покупателей ознакомиться с «товаром», договаривался о времени окончательного заключения сделки и… брал аванс. Небольшой, для «обозначения намерений» и в компенсацию, так сказать, за его риэлторские услуги. «Продать» одну и ту же квартиру он ухитрялся десяти, а однажды даже семнадцати страждущим. После чего исчезал со всеми авансами — и снимал следующую квартиру. Доказательств набралось более чем достаточно — включая отпечатки пальцев хитреца и даже фото, сделанное случайно одним из «покупателей». Плюс целая коллекция визиток с разнообразными именами. Не хватало одного — самого «умника». Почуяв, что на него охотятся, мошенник затих. Залег, что называется, на дно. Сама Арина, впрочем, была почти уверена, что скорее всего ушлый персонаж успел сбежать и теперь греется на каком-нибудь дорогом курорте. Вот и ищи его от Турции до Бразилии, включая Флориду и Канарские острова.

Не успел, значит… Но какие же ребята молодцы — отыскали гада! Как только ухитрились!

— На радостях прощаю тебе «Ванечку», — строго заметил Молодцов, — но насчет неужели — это прямо в точку. Поехали, по дороге расскажу, такой анекдот вышел, цирка не надо.

Ванечкой Молодцова называть позволялось лишь обожаемой его супруге. Но сейчас опер излучал удовлетворение по поводу финала безнадежной истории, так что «Ванечка» сошел Арине с рук.

— Куда едем? — весело уточнила Арина, устроившись на пассажирском сиденье потрепанной, но чистенькой молодцовской «калины».

— В ИВС, матушка моя. Подозреваемого твоего оформлять, чтоб все как положено. Ну и допросить сразу сможешь, он сам, похоже, в шоке от неожиданности.

— Да уж, действительно, сюрприз. Как?!! — Арина вытаращила глаза, демонстрируя степень своего изумления.

— Ой, цирк, — хмыкнув на простершуюся впереди пробку, Молодцов свернул во дворы. — До сих пор смешно. Патрульные в «Империи», ну, знаешь, торговый центр на Юбилейной, щипача на кармане взяли. Давай его вязать и в кутузку тащить. Ну и потерпевшего, само собой. А тот мнется, как девка на первом свидании — да нет, да я не могу, да я тороплюсь и все такое. Важный такой, ну прямо весь из себя солидный человек. И вообще, говорит, бумажник-то мой цел в итоге, так что спасибо, господа полицейские, за отличную службу и до свиданья. И тут один из патрульных повнимательнее к потерпевшему-то присмотрелся — что-то, потом говорил, рожа мне его знакомой показалась. Мы ж ориентировку-то рассылали, помнишь? Но, заметь, сработал парень очень грамотно, теперь же все адвокатскими закорючками пуганые — пришьют превышение, век не отмоешься. Так что кидаться на гражданина не стал, а молвил ему — уже посуровее — что это вы, говорит, господин-товарищ, странно себя ведете? Не по-граждански. Знаете, говорит, что такое воспрепятствование осуществлению правосудия? До трех лет, между прочим.

— Иван Сергеич, что за бред? — фыркнула Арина. — Нет, ну есть двести девяносто четвертая статья, но когда ты с ее применением в последний раз сталкивался? А уж до трех лет — это вообще о чем? Там штраф или, если уж в камеру, то максимум до полугода, кажется. Если я не путаю.

— Не путаешь, Арина Марковна. Ну так он же не юрист, да? Тем более что по сути-то все верно — и статья существует, и срок по ней какой-никакой, а предусмотрен. Не для таких, конечно, случаев, но фигурант-то о том ни сном ни духом. Вот и запаниковал. Сразу забыл, что страшно торопится, да я, говорит, да всегда, да пожалуйста.

— И в участок поехать не отказался?

— Ха! — Молодцов лихо вырулил из дворов опять на улицу, уже другую, где было посвободнее. — Поехал как миленький. И — здрасьте, господин Боровой, мы счастливы видеть вас во плоти. Можно было кого-то из дежурных следователей попросить оформить, да мы посчитали, что ты вот прямо уже из отпуска возвращаешься, задержали фрукта на семьдесят два часа в соответствии с законодательством. До выяснения, так сказать…

— Он, конечно, я не я и лошадь не моя?

— Ото ж. Но ребята, пока он в растерянности пребывал, пальчики-то ему откатали, якобы чтоб с пресловутого бумажника следы владельца отсеять. Он и охнуть не успел. А что возразишь?

— Те самые?

— Те самые. Но, заметь, гражданину о том никто ничего не сказал, молодцы коллеги. Только документы проверили. Собственно, не Боровой он оказался, разумеется, не Гриценко и даже не Гаспарян. Лошко он, — Молодцов резко выделил второй слог, — если по настоящему паспорту смотреть.

— Ложко? — переспросила Арина.

— Не-не-не. Не от ложки, а от лоха. Забавно. В итоге-то он сам этим лохом и оказался. В суд за постановлением сейчас или завтра?

— Давай завтра, очень хочется на этого типа живьем поглядеть.

Исполнив все необходимые формальности и допросив уже растерявшего изрядную толику солидности господина Лошко, Арина забежала к операм — поделиться радостью: дело, по всем признакам неуклонно превращавшееся в «глухарь», теперь требовало лишь проведения нескольких формальных мероприятий вроде опознания — и пожалте в суд. Вот ведь случай какой счастливый!

— Да чего там — случай! — пробасил забежавший на минутку и все еще подпиравший угол капитан Карманов из «автомобильной» секции. — Еще и не то бывает. Помнишь того придурка, что прохожего насмерть сбил и, перепугавшись, вместо того чтоб бросить и уехать, решил тело подальше увезти?

Арина покачала головой:

— Это не при мне было.

— Тоже ведь счастливый случай. Его на посту ДПС тормознули — по поводу какой-то фигни, то ли номера у него были грязные, то ли выхлоп дымил… не помню. Ни о чем короче. Через минуту бы дальше поехал, да инспектору показалось, что мужик чего-то нервный. На алкоголь проверил — чисто. Ну и так уже, до кучи, все подряд решил смотреть. Оно бы и ничего, только у мужика-то в багажнике — труп. А вы говорите — случай.

— Ой, а когда курьер решил, что у патрульных собачка на наркоту натасканная? — засмеялся бессменный молодцовский напарник Стас Мишкин. — Ну и спалился. И тоже его просто так остановили, типа поворотники не горят.

Баек про счастливые случайности опера знали множество. И Арина невольно вспомнила Кащеева — он ведь тоже ей на глаза случайно попался. И тоже… произвел «то самое» впечатление. Вроде потерпевший, а руки чешутся в камеру его закрыть.

Программу, где пришлось «блистать» Арине, смотрели, оказалось, все присутствующие. И по поводу Кащеева мнение было единодушным — тот еще жук. Может, и не плачет по нему уголовный кодекс, но что-то там, безусловно, нечисто.

Добродушный Стас Мишкин, который знал, кажется всех и вся, извлек откуда-то пухлую, порядком потрепанную записную книжку и улыбаясь, сообщил:

— Ща попробуем! — и, покопавшись в книжке, принялся тыкать в кнопки стоявшего на столе телефонного аппарата. — Повезло, — разулыбался он еще шире, когда ему ответили, и пояснил, повернувшись к «честной компании», — Борис Ефимыч никуда не делся, по-прежнему тем же участком рулит. Отличный мужик, я вам скажу!

У Мишкина все или почти все были — «отличные мужики». В крайнем случае, «отличные тетки».

Из динамика — Стас предусмотрительно переключил телефон на громкую связь — раскатился солидный басок:

— Помню я то дело, как не помнить. До сих пор мороз по коже. Ладно бы у кого другого — у нас тут, знаешь, контингент всякий попадается — но в этой семье… Я ж их до того и не знал почти. Сам понимаешь, вот синяков и буянов знаю, потому что работа такая — за источниками проблем следить. И предупреждать по возможности. А с этими никогда никаких проблем не было. Все чинно, благородно. Кащеев этот, конечно, не фунт изюму, но дядька приличный.

— А почему не фунт изюму, Борис Ефимыч?

— А черт его знает! Не нравится он мне. Хотя если бы у меня все граждане на участке такие были, я бы на работу только за зарплатой приходил. Мужик тихий, не пьянствует, не буйствует, не хулиганит, про наркоту уж и не говорю. Хозяйственный, дом у него справный, нигде ничего не скрипит, все чистенько. Даже у пожарной безопасности к нему претензий никогда не было, ну там поленницу к стене дома прислонил или проводка гнилая. Ни боже мой!

— Так почему ж не нравится?

— Да ну… — в динамике покашляли. — Душный он какой-то. Одно слово — куркуль.

— Жадный, что ли? — уточнил Стас.

— Не, не жадный. а такой, знаешь — я ни к кому не лезу и вы ко мне в хату не лезьте.

— Из тех, что в церкви поклоны кладет, а дома жену смертным боем лупит? — подсказал вдруг Мишкин. — Типа мой дом — моя крепость.

— Ну… вроде того… Чужая душа потемки, короче. Правда, про жену лупит не скажу. Жалоб на него никогда не было. Сонька, конечно, тише воды ниже травы ходит, ну да оно и понятно.

— Она что, действительно без бутылки никак?

— Да ну, какое там! Нормальная баба. Хотя перед мужем прямо стелется. Уж не знаю, чем он ее так выстрожил. Синяков я на ней никогда не видел. Или там чтоб хромала, к примеру, не видел. И жалоб не поступало. Ни от нее, ни от еще кого. Это ведь женился он на Соньке, а так-то у него и другие живали. Но жалоб — нет, не было.

— Другие? — оживился Стас. И где эти другие сейчас, не в курсе?

— Я тебе кто, ЦРУ, что ли, чтоб все про всех знать? — гулко захохотал «отличный мужик» Борис Ефимыч. — Ну ладно, ладно… Одна, Лерка вроде, у Ахмета сейчас, на рынке стоит. Светка углы подпирает, улицы подметает. Про других не знаю, мне как-то ни к чему.

— Улицы подметает? Дворничает, что ли?

Из динамика раскатился еще более гулкий хохот:

— Скажешь тоже! Ты прям «руссо туристо, облико морале».

— А, понял, — хмыкнул Мишкин. — В ночных бабочках, значит.

— Ну да. В самых таких, знаешь… Те, что в массажных салонах и в баньках все-таки поприличнее, а те, что вроде Светки этой, в самом низу. Говорю же, углы подпирает. Даже не на магистральной трассе. Ты долго меня допрашивать собрался? Нет бы заехать — посидели бы, я б тебе все в лучшем виде обсказал. Что вообще за интерес такой у всех проснулся к Кащееву? Тебе-то он зачем?

— Да это не мне, следователю одному нашему, — честно признался Мишкин.

— Это которая в телевизоре вместе с Кащеевым сидела? — догадался участковый. — Ничего, симпатичная. Ей-то чего от него понадобилось?

— А ей, как ты выражаешься, морда кащеевская не понравилась. Никому он почему-то не нравится, а вроде такой весь положительный — и тихий, не скандалист, и не пьет, и хозяйственный, и ни в чем дурном не замечен, прямо образец для подражания.

— Может, потому и не нравится, что уж больно правильный? — раздумчиво проговорил динамик. — Ничего так следовательша твоя, не только симпатичная, — участковый опять коротко хохотнул, — еще и соображает. А поглядишь — девчонка, фитюлька. Для нее, значит, стараешься? Ну-ну, — участковый понимающе хмыкнул. — Только… делу-то сто лет в обед. Вы чего там, решили в архивах поковыряться?

— Да нет, Борис Ефимыч, мы так, из любопытства. Спасибо за помощь.

Попрощавшись с участковым, он повернулся к Арине:

— Ну что, Арина Марковна, — Мишкин ухмылялся во весь рот. — Плакала твоя безупречная репутация? Борис-то Ефимыч, по ходу, решил, что у нас с тобой шуры-муры прямо на рабочем месте.

— Да слышала! — отмахнулась Арина, едва сдерживая смех. — Придется тебе, Мишкин, на мне жениться. А то ведь и впрямь слухи — нехорошо.

— Угу, — хмыкнул он. — А ты пойдешь?

— Я… обдумаю… — протянула Арина с серьезнейшим выражением лица, но, не удержавшись, прыснула, прикусила губу и вытаращила, как бы в испуге, глаза. — Ой, а как же Тамара? — она даже назвала мишкинскую жену полным именем, давным-давно общими усилиями превращенным в Мару и Маринку.

— М-да, — серьезно покачал головой Стас, обожавший свою Тамару не меньше, чем Молодцов свою тихую обстоятельную Веру. — Это проблема. Ну ничего, Маринка — святая, она поймет.

— Я, может, и святая, и все могу понять, но пусть мне сперва объяснят, что именно, — сурово заявила появившаяся на пороге худощавая, коротко стриженая брюнетка в распахнутой дубленке. — Мишкин, ты сегодня домой собираешься? А то меня сразу на три свидания зовут, я вот и думаю…

— Вот видите! Нарасхват моя благоверная! — Стас, облапив жену, закружил ее по комнате, едва не сшибая рабочие столы. — Тамарочка, я Вершиной репутацию испортил, говорит, я теперь на ней жениться должен.

— На ком жениться? На репутации? — Марина преподавала в школе русский язык, и шуточки отпускала соответствующие.

Арине вдруг подумалось: как же разительно отличаются эти две семейные пары. Тихая, спокойная, почти флегматичная Вера очень под стать своему Молодцову, кто-то мог бы, пожалуй, даже принять их за брата и сестру. Правда, Молодцов раза в два крупнее своей невысокой хрупкой жены — но все равно они похожи! И рядом — улыбчивый кругленький Стас со своей, как он выражался, «смертельно начитанной», худой как змея и такой же язвительной Маринкой, которая не только за словом в карман не лезет, да еще каждое из этих слов — с двойным, тройным, а то и побольше смыслом.

Что там говорил Лев Николаич Толстой про одинаковость счастливых семей? Ошибался классик, ох, как ошибался. Разное оно — счастье. Они-то с Виталиком уж такими «половинками» были: одними и те же книжками зачитывались, одну и ту же музыку слушали, над одними и теми же шутками смеялись. Даже внешне были похожи. Шесть лет так прожили — душа в душу. А потом… А потом — суп с котом, сердито оборвала она ненужные мысли.

Воспользовавшись воцарившимся в комнате с появлением Марины веселым сумбуром, Арина незаметно выскользнула за дверь.

Выйдя из РУВД, она привычно повернула направо — и остановилась вдруг. Что она делает? Виталик-то, получается, был прав: ничего-то она вокруг себя не видит. Еще и гордится: она ведь совсем не то, что некоторые, которые каждый день, кроме субботы и воскресенья, в половине девятого садятся в один и тот же трамвай, а в шесть точно так же едут в обратную сторону. А в выходные — телевизор или дача. И так — тридцать лет. Разве что на машину пересядут, а маршрут все тот же. Как будто они сами — трамваи. Вот у нее, у Арины, совсем другая жизнь: никаких тебе с девяти до пяти, каждый день что-то другое, то РУВД, то, прости боже, морг или ИВС, то место происшествия. А по сути глянуть, Арина — точно такой же трамвай. Только маршрутов побольше, но чем тут гордиться, все наизусть знакомо, можно на ходу спать, ноги сами доведут.

Работа, хоть бы и самая-пресамая любимая — это ведь не вся жизнь. Даже Надежда Константиновна, за глаза именуемая, разумеется, Крупской, несгибаемый борец и старейший следователь подразделения — даже она видит вокруг больше, чем ты, Арина Марковна. То картинку принесет, что один из внуков нарисовал, то примется заглядывать в кабинеты: граждане коллеги, оторвитесь на мгновение от своих дел, подойдите к окну, поглядите, какая после давешнего ливня радуга поднялась! И радуется так искренне, словно ей не под шестьдесят, а вдесятеро меньше. А вот тебе, душа Арина, все сто шестьдесят.

Почему ты сейчас свернула направо? Потому что это — кратчайшая дорога до маршрутки, которая довезет тебя до дома. Можно подумать, у тебя там семеро по лавкам голодные сидят или как минимум кот некормленный. Хотя Таймыра, само собой, весь день угощали и мама, и папа, и племянница Майка. Кроме братца дяди Федора, который в отъезде. И что ты так спешишь тогда? Скорее на домашних полюбоваться? Так ведь моментально закроешься в своей комнате и опять в бумажки уткнешься. И куда ты по своим рельсам торопишься?

Арина решительно развернулась, намереваясь пойти не рационально-минималистическим, а каким-нибудь случайным маршрутом. И, сделав шаг, опять остановилась. На противоположной стороне узкой улочки, возле автобусной остановки маячила темная и как будто знакомая фигура.

— С-стерва милицейс-ская! — прошипело в ушах так отчетливо, что Арина вздрогнула.

Мужик на остановке стоял неподвижно. Но смотрел в ее, Аринину сторону.

Она пошла медленно, не поворачивая головы, лишь косясь в сторону темной фигуры. И, поравнявшись с ней, даже через улицу узнала: он, Кащеев. Приткнутый к остановке фонарь освещал его ярко, не ошибешься.

И, собственно, что, сказала Арина сама себе. Живет он, раз дело было в нашей подследственности, в этом районе. Ничего удивительного, что он тут стоит. Стоит и стоит. Ждет маршрутку или, к примеру, автобус. А ты иди своей дорогой. А если он следом пойдет? Опять же — ну и что?

Гулять случайным маршрутом уже совсем не хотелось, но разворачиваться еще раз она не стала, представив, как глупо будет выглядеть со стороны — как мечущаяся туда-сюда заполошная курица. Она, Арина, заполошная курица? Ну уж нет! Она хладнокровный уверенный в себе опытный следователь.

В конце квартала она притормозила на светофоре: стоя словно бы в ожидании разрешающего зеленого человечка, было очень удобно поглядеть вправо, туда, где осталась ждать неведомой маршрутки темная фигура. Теперь она — точнее, он — стоял уже с другой стороны остановки. Обошел, значит. Чтобы павильончик обзор не загораживал. Стоял и глядел ей вслед.

Судмедэксперт, картинно откинувшись в кресле, так что оно жалобно скрипнуло, всплеснул руками, едва не порушив одну из заполнявших его стол бумажных стоп:

— Ну, Арина Марковна, ты совсем старого Плюшкина со свету сжить решила? Только я из секционной в кабинет сбежал, только настроился чайку спокойно попить — здрасьте вам! Или, может, думаешь, мы тут с утра до ночи кроссворды разгадываем, чтоб от безделья не заскучать? Ну так, душенька моя…

— Семен Семеныч! — взмолилась Арина.

Она и сама не знала, зачем выпросила в архиве давно закрытое дело, скрестив мысленно пальцы — только бы Пахомов не прознал — зачем терзает сейчас судмедэксперта. Ясно же было, что ничего Плюшкин в тех старых отчетах о вскрытии маленького Вити Кащеева не разглядит. Было бы что — еще тогда бы разглядели.

Почему же так на душе муторно? Как будто съела что-то несвежее. Фальшивое. Как будто в кофе вместо сахара оказался сахарин, на который у Арины была аллергия, — и теперь мутит и подташнивает. В чем та фальшь? Арина вспомнила, как Соня вжималась в самый угол студийного дивана, лишь бы быть подальше от мужа. С одной стороны, это понятно: наверняка после смерти сына Кащеев ее поедом ест. Но с другой — почему она от него не уйдет? Почему раньше не ушла? Если же ее все устраивало, откуда «загулы»? И ведь было бы еще к кому бегать-то! Фотографии осужденного за убийство мальчика Сониного приятеля впечатление производили удручающее. Кащеев выглядел куда импозантнее и внушительнее. А этот Гулявкин — сморчок сморчком. Кащеевское же объяснение про «там было вино» звучало не слишком убедительно: на алкоголичку, у которой все мысли об выпить, Соня не походила совершенно. Что студия настроилась к ней так недоброжелательно — это как раз было вполне понятно. Раз Кащеев в их глазах благородный герой, значит, другая сторона — дрянь.

— Семен Семеныч, — повторила Арина как можно жалобнее. — Ну посмотрите…

— Да ладно, егоза, — добродушно ухмыльнулся Плюшкин. — Чего ты там еще наковыряла? Опять из архива? Та-ак, кто это вскрывал? А, Тимченко… Надо же, даже снимки все есть, экий аккуратист… Ну… ладно, ладно, погляжу.

— Семен Семеныч, — протянула она еще жалобнее. Даже носом для убедительности шмыгнула.

— Что, прямо сейчас? — хмыкнул тот. — Ох, Арина Марковна, ты точно смерти моей хочешь. Я и так в нынешнем году прямо ударник патологоанатомического труда. Еще и до весны настоящей далече, еще ни одного «подснежника» не привозили, а у меня уже за полсотни перевалило. И тут ты еще… Ну давай, поглядим, что тут у нас.

«Подснежниками» именовались трупы, обнаруженные после схода снега. Их находили в дачных массивах и лесопарках, реже — среди гаражей. Большей частью это были замерзшие бомжи, но попадались среди мерзлых трупов и криминальные.

Некоторое время Плюшкин, нацепив очки «для чтения», изучал отчет судебного медика по делу о смерти маленького Вити Кащеева. Хмыкал, качал головой, бормотал что-то невнятное. Арина вся извелась, но с вопросами лезть боялась.

— Что я тебе, душенька, скажу? К вскрытию у меня претензий нет. В целом, — уточнил он, хмыкнув. — Тимченко — дядька аккуратный. Все разглядит, ничего не пропустит. Правда, насчет истолкования увиденного не так чтоб великий прозорливец, все у него от сих до сих, а смыслы пусть следователь ищет. Ну да тут-то случай, в общем, вполне очевидный. Удар по голове… чем-то с острой гранью, вроде угла стола или… было там на месте что-то в этом роде? Чего там в протоколе осмотра, изымали потенциальное орудие? Нет? Ну и ладно. Насчет угла стола — это мое личное предположение. И уж разумеется, не кулак, даже если с кастетом. Будешь искать — ищи стол, лавку какую-нибудь, шкаф с выступом.

— Там печка стояла, — осторожно предположила Арина. — Такая… нечто среднее между буржуйкой и голландкой.

— Тоже годится, наверняка там какие-то уголочки-приступочки острые имеются. Хотя дело-то старое, чего ты сейчас там найдешь, там уж двести двадцать раз ремонт сделали и мебель новую поставили. В общем, дело так было: видишь, на левой щеке синячок? Слабенький такой, но разглядеть можно.

Арина вгляделась в снимок:

— Так у него же на виске след, разве не…

Плюшкин укоризненно покрутил головой:

— Торопыга ты, торопыга. С чего бы здоровому мальчишке об угол виском прикладываться? Стукнул его кто-то, ну или оттолкнул, или оплеуху, может, дал, след в области левой скуловой кости как раз об этом нам и говорит. Оплеуха-то так себе, несильная, но пацан упал. И виском о какой-то угол ударился. Смерть наступила от внутричерепного кровоизлияния, явившегося следствием удара. Умер мальчишка быстро. Хотя насчет практически мгновенного наступления смерти я, пожалуй, с коллегой поспорил бы. По снимкам судя, я немного бы его сдвинул. Время то есть, с момента удара до наступления смерти. Не мгновенно мальчик умер. И вот тут еще, видишь… в дыхательных путях следы инородного вещества. И даже обозначено, где и сколько. И заметь, не во рту, не в ноздрях — там тоже есть, конечно, но это и понятно. А вот ниже… М-да.

— Инородного вещества?

— Пепел у мальчика в бронхах, вот что. Тимченко-то, видать, решил, что раз тело в печке лежало, то пепел вполне логичен. Но не в бронхах же! Впрочем, коллега мой разлюбезный на выводы не щедр. А вот следователь мог бы и задуматься.

— То есть… мальчик еще жив был, когда его в печку сунули? — Арина едва сама не задохнулась от такого предположения.

Семен Семеныч пожал плечами:

— Ну а как бы он еще мог пепел вдохнуть?

— Так он задохнулся, получается? — заторопилась она.

Но медик покачал головой:

— Нет, умница моя, признаков асфиксии нет. Если, конечно, Тимченко их не пропустил, но это очень вряд ли. Он, хотя на выводы и не горазд, но мужик дотошный. А уж чтоб асфиксию просмотреть, надо глаза себе завязать, иначе никак. Да и на снимках ничего похожего. Нет, причина смерти действительно удар по голове. Сперва пацан от этого удара сознание потерял. Скорее всего. А несколько погодя умер. Именно от удара по голове, точнее, разумеется, от вызванного этим ударом кровоизлияния. Но, предполагаю, не совсем сразу. Судя по тому как кровоизлияние успело распространиться, цвет опять же… ну за полчаса поручусь. Даже, пожалуй, и час возможен.

— Погодите, Семен Семеныч… но это же значит… мальчишку можно было еще спасти? Ну… если бы его не в печку сунули, а «скорую» вызвали?

— Не знаю, — медик пожал плечами. — Если бы сразу начали интенсивную терапию, да успели довезти до стационара, да к хорошему нейрохирургу повезло попасть… что, сама понимаешь, есть вопрос удачного стечения обстоятельств. Но… да, возможно. И даже вполне может быть. Да ты сама погляди!

Разглядывать снимки Арина не стала — чего их теперь разглядывать, если Плюшкин все сказал. В голове настойчиво билась жутковатая в своей непоправимости — уже непоправимости — мысль: если бы Софьин приятель со смешной фамилией Гулявкин, испугавшись при виде бездыханного детского тельца, не стал бы спьяну и в панике совать это самое тельце в печку — вот уж дурак-то, неужели действительно спрятать хотел? — если бы у него голова в этот момент работала чуть лучше, не исключено, что маленький Витя Кащеев был бы все еще жив.

Безропотная Соня, которую совсем еще недавно Арине было искренне жаль, теперь вызывала куда меньше сочувствия. Если бы ее приятель был не настолько тупым, если бы не напился до отключки мозга, если бы, если бы, если бы… Может, и прав Кащеев, что держит жену в ежовых рукавицах? Есть за что. Правда, это он еще не знает, что Витя мог бы выжить. И лучше бы ему этого так и не узнать…

Звонок у калитки кащеевского дома был не то чтобы совсем новый, но — чистенький, аккуратный, проводочки спрятаны, из зеленой, под цвет ворот, коробочки весело сияла беленькая кнопочка. Нажатие отозвалось в доме слабой, но мелодичной трелью. Арину накрыло ощущение дежавю: так же она нажимала кнопку звонка у той питерской калитки. Только тот дом подслеповато щурился сто лет немытыми окнами, а этот — бодро сиял прозрачным блеском чистых стекол. Но, как и тогда, в Питере, здесь, в кащеевском доме на звонок никто не отозвался. Калитка, когда Арина ее толкнула, не подалась. Только за тюлевыми шторами мелькнула темная тень.

Или показалось?

Передернувшись, чтобы прогнать неприятное ощущение, Арина позвонила в соседнюю калитку. Открывшая ей полная румяная женщина звалась Тамара Степановна, и поговорить была не то что готова, а прямо-таки рада. Да и то сказать; какие у нестарой еще, но одинокой пенсионерки развлечения — кроме телесериалов да сплетен? Даже если сплетни не злые, а совсем наоборот. Это, наверное, от человека зависит, подумала Арина: кто-то видит грязную лужу, а кто-то — весеннее солнце над ней. И любители перемыть соседские косточки так же: один сосредотачивается на самых неаппетитных подробностях — скажешь гадость, сердцу радость — другой же наоборот, видит в людях сплошные добродетели. Кащеевская соседка относилась к вторым. И рассказывала очень охотно:

— Ой, такой добрый… Хотя и рос не в царских палатах, их дом во-он там, в соседнем переулке, Зинаида там сейчас одна управляется. Отец-то их бросил, когда Фимке лет восемь, что ли, всего было, нашел себе помоложе да покрасивее. Правда, помогать помогал, только Зинаида всегда говорила — копеечки от него не возьму, чтоб он сдох под забором. И ведь как в воду глядела. Он после одной крали другую нашел, потом еще одну — правду говорят, седина в бороду, бес в ребро. Да силы-то уже не молодые, вот у него удар и случился. Прям на улице, а люди думали — пьяный лежит. Под забором, как Зинаида и кляла. Когда поднимать-то его стали, а он уж холодный весь. А дом-то вот этот вот, — она махнула рукой в сторону соседнего дома, — его, раз Федор ни на одной из своих краль не женился, дом Фимке достался.

— Серафиму Федоровичу?

— Ну да. Он как с армии вернулся, так от матери и съехал. Ее-то дом хоть и рядышком, а все ж отдельное жилье. Да и хороший дом, получше, чем у Зинки, Федор-то рукастый был, все сам мастеровал, въехал в халупу-развалюху, а хоронили когда, дом справный уже такой стоял — чисто терем, на загляденье. Да и Серафим Федорович в отца удался, то тут починит, то там приладит чего. Аккуратист!

Бесконечные излияния о том, какой хороший был мальчик Фима, какой тихий, какой вежливый и послушный, каким стал мужчиной приличным, не то что некоторые, казалось, могут тянуться бесконечно. Арина вежливо поддакивала, охала и ахала, кивала и разве что руками, изображая заинтересованность, не всплескивала. Только минут через пятнадцать удалось свернуть разговор в нужную сторону — вставив в одну из кратких пауз сочувственную фразу на тему: вот ведь даже такому приличному человеку и так не повезло, экая трагедия.

Тамара Степановна же вместо ожидаемой порции охов и вздохов поджала губы:

— Переживал он, да, ничего не скажешь… Хотя мог бы и не принимать так-то уж близко. Витя-то ведь, может, и не его был, а он все равно…

— Как — не его? — изумилась Арина.

— Да ну! — соседка пренебрежительно махнула крепкой мозолистой ладонью. — Сонька ж вокзальная, и даже когда Серафим Федорович ее пригрел, отмыл, обиходил — все равно. Ну вы ж понимаете? Свечку я не держала, и вела себя она тише воды ниже травы, да только в тихом-то омуте — знаете, что? Шалава — она всю жизнь шалава. Не везло ему, в общем.

Скрюченная в углу студийного дивана фигурка, которую Арина помнила, была совсем о другом, совсем не о чертях, что водятся в тихом омуте. Но соседям, ясен пень, виднее. Соседи даже не подумают задаться вопросом: а чего это «невезучий» мужик не подыщет себе наконец кого поприличнее, а продолжает пригревать вокзальных побродяжек? Таких, кто, весьма вероятно, станет тянуться к прежней вольнице. Но соседи будут одновременно восхищаться добротой благодетеля, осуждать облагодетельствованных за отсутствие благодарности и прочие, реальные или надуманные грехи. И, разумеется, искренне сочувствовать «невезучему».

— И много таких тут побывало? — поинтересовалась Арина. — Ну раз вы говорите «не везло».

Тамара Степановна углядела в вопросе нападение на обожаемого Серафима Федоровича и рьяно кинулась на защиту. Точно в соответствии с Ариниными размышлениями:

— Что ж ему, век бобылем вековать? И ведь такой добрый, такой заботливый! Приведет бедняжку — голодную, холодную, а то и с синяками, отогреет, откормит, приоденет — ну все для нее. А бедняжка после — фьюить, хвостом махнула и усвистала. И так каждый раз. Сонька-то задержалась, потому, надо быть, что Витенька родился, да толку?

Арина вздохнула:

— Вы хоть кого-нибудь помните? Из тех, кого он до нее приводил?

— Чего это вам эдакое знать понадобилось? — еще подозрительнее нахмурилась соседка. — Ну Лерку помню, на нашем рынке сейчас стоит, шалава та еще, сразу ясно было, что не приживется. Ну эту вроде помню, как ее, чернявая такая, не то Алина, не то Анжела, тоже… — она сплюнула. — Детдомовская была, ну сама так говорила, сказала, родню какую-то отыскала, и уехала. Может, и наврала, эти девки — они такие! Ну кого еще?

Соседка назвала еще три-четыре имени, Арина аккуратно записала, понимая, впрочем, что смысла в этом нет, вся информация состояла из «может» и «вроде бы». Но бывают же еще и «а вдруг»?

Покинув словоохотливую соседку, Арина бросила еще один взгляд на кащеевский дом. За чисто промытыми стеклами совершенно определенно кто-то двигался. Соня? Нет, пожалуй, нет. Темная, едва различимая фигура была довольно высокой. Должно быть, сам хозяин.

Она подошла к калитке, ткнула в беленькую кнопочку. Звонок был слышен отчетливо, но, как и час назад, распахивать перед Ариной двери никто не спешил. Она позвонила еще раз, потом толкнула калитку — та начала открываться. Медленно, неохотно, словно держал ее кто. Должно быть, в прошлый раз я ее слишком слабо толкнула, подумала Арина, не веря сама себе, потому что час назад калитка совершенно точно была заперта! Что за чудеса? Кащеев играет в какую-то странную игру? Или все проще? Вот эти следы возле калитки — явно от коляски. И, кажется, в прошлый раз их не было. Соня пошла гулять с маленькой Викой? Арина огляделась: ни Сони, ни коляски видно не было.

Впрочем, какая разница! Главное — сейчас калитка открыта. Можно не топтаться под забором, а подняться на крыльцо, постучать, попроситься «поговорить».

Кащеев, конечно, ее и на порог не пустит, и разговаривать наотрез откажется, потребует какой-нибудь «ордер» предъявить, даже нагрубить может. Но, с другой стороны, ну и нагрубит, ну и не пустит, ну и откажется… но почему бы не попытаться? Как говорят, наглость — второе счастье. С крыльца спустит? Ну так оно низенькое, не страшно.

Поразила ли Кащеева ее наглость или была тому иная причина, но с крыльца он Арину спускать не стал. Особого радушия не проявил, но кивнул и плечом повел:

— Проходите.

И это вместо ожидаемого «пошла прочь» или, в лучшем случае, «приходи с ордером»! А он, вишь ты, «проходите».

Дом был и впрямь, как выразилась соседка, справный. Терем не терем, но — все ладно, добротно, нигде ничего не хлябает, все пригнано. И — очень чисто. Вымыто, выскоблено, практически вылизано. Чьими руками, подумала Арина, эта чистота поддерживается? Не сам же хозяин полы и окна надраивает. Соня, конечно. Как успевает — с маленькой Викой на руках?

Арина присела было, чтобы расшнуровать ботинки, но Кащеев, глядя сверху, двинул бровью — и она остановилась. Еще одно движение брови явно повторяло предыдущее приглашение: проходите. Идти по вымытым до блеска полам в уличных ботинках Арине было неловко, но хозяину же лучше знать?

Справа от просторной прихожей (назвать ее сенями язык не поворачивался) отходил коридорчик, ведущий, видимо, в кухню, слева темнели две закрытые двери. В левом дальнем углу сияла светлым деревом лестница на второй, мансардный этаж. Прямо, между лестницей и коридорчиком, дверь была двустворчатая.

Комната за ней вдруг напомнила Арине кукольный домик, которым очень гордилась одноклассница Татка. К ней и в гости ходили — посмотреть на домик. Мебель и прочие детали интерьера воспроизводили «взрослые» с фантастической, невероятной точностью. Ювелирная работа! Реальные диваны и стулья казались потом грубыми, неправильными. Играть с этим совершенством было, разумеется, невозможно — только смотреть и восхищаться. Диваны, стулья, кресла, столы и банкетки располагались в том же ювелирном порядке, даже занавески на маленьких окнах висели строго симметрично.

Кащеевская гостиная производила точно такое же впечатление: каждый предмет располагался на своем месте с точностью не то что до миллиметра — до волоска. Хотя никаких волосков или, боже упаси, пылинок, тут, разумеется, не было.

Должно быть, именно из-за этого ощущения ювелирной идеальности обстановки, хозяин казался крупнее, чем тогда, в студии. Он словно заполнял собой все пространство. Арина, пристроившись на краешек дивана — странного, с резными деревянными подлокотниками и высокой жесткой спинкой — чувствовала себя маленькой, незначительной и… отвратительно лишней. Ботинки, которые хозяин не разрешил снимать, были чистыми, но в нарезке подошв остался снег, который теперь растаял, образовав на чистом полу две лужицы. Маленькие и даже не сказать чтобы грязные — но настолько неуместные посреди окружающей идеальности, что Арине стало стыдно. Она старалась не смотреть на Кащеева, но все равно чувствовала его взгляд — холодный, почти безразличный, удивительно тяжелый. Господи, что я тут делаю?! Как муха в чае: и самой неуютно, и окружающим противно. И ведь я его еще расспросить о чем-то намеревалась — о чем, господи боже мой?! Ни единой мысли в голове!

Но молчать было настолько глупо, что становилось уже невыносимо, и она задала какой-то вопрос из тех, что звучали в студии:

— Серафим Федорович, вы удовлетворены результатами суда?

— Нет, — короткое слово упало с той же холодной тяжестью.

Как ртутная капля, подумала Арина. Вот что напоминает его взгляд — ртуть. Только без блеска.

— Вы по-прежнему вините в произошедшем Соню?

— Я ее простил.

Ни малейшей искры не сверкнуло в холодном тяжелом взгляде. Ведь речь о смерти сына! Сожаление? Гнев? В студии Кащеев очень убедительно гневался. А сейчас — ничего. Только смотрит. Как удав на кролика. Или не удав? Доисторический ящер, уже миллион лет как мертвый.

Единственной живой — и вполне человеческой — деталью его поведения была привычка грызть зубочистки. Прозрачная пластиковая баночка на ослепительно белой скатерти казалась стеклянной. Впрочем, может, она и была стеклянной. Кащеев не глядя извлекал из баночки очередную «щепочку», сжимал крупными, чуть желтоватыми зубами и замирал. Но через минуту зубочистка — уже изжеванная — отправлялась в плоскую хрустальную вазу и цикл начинался заново. Несколько зубочисток упали на пол, Кащеев не только не стал их поднимать, даже не взглянул. Арина наблюдала за странным действом как завороженная. Хоть и пыталась задавать еще какие-то вопросы, но все больше и больше чувствовала себя одной из перемолотых крупными зубами зубочисток.

Нет, довольно!

Она нагнулась, словно для того чтобы перевязать шнурок — тяжелый взгляд уперся в ее макушку, и Арине вдруг показалось, что она сейчас упадет с жесткого угловатого дивана. Ударится коленями — и так и останется коленопреклоненной, такая же беспомощная, как валяющаяся возле правого ботинка раздавленная зубочистка.

Стараясь не встречаться с хозяином глазами, она выпрямилось:

— Мне пора. Спасибо, что уделили время.

Он поднялся со стула — и только сейчас в глазах как будто что-то мелькнуло: раздражение? Удивление? Недовольство?

Арина спустилась с крыльца — три низких ступеньки — дошла по тщательно вычищенной дорожке до калитки, вышла на улицу.

Как будто все это ей снилось. Как будто она все еще сидела в идеально чистой, похожей на экспозицию мебельного магазина комнате. Она сидела, а он на нее смотрел. Просто смотрел. И ничего не было, кроме этого взгляда. И самой Арины тоже не было. Осталась пустая оболочка. Как мертвая бабочка на булавке. Марионетка на ниточке. Кукла.

В себя ее привела раскатистая трель будильника.

Но — как? Что?!

Она вовсе не сидела в кащеевском доме. Она стояла на улице метрах в двадцати от него.

И не будильник заливался так раскатисто — телефон!

С экранчика улыбалась и показывала язык племянница Майка.

— Арин, можешь сейчас приехать? — голос ее звенел. — Приезжай, пожалуйста!

— Что случилось? Ты где?

— Я в школе. Они говорят, что я воровка.

Майкина школа, сорок лет назад выстроенная стандартной буквой «н» — три гигантских белых «кирпича» с блестящими полосами бессмысленных в нашем климате просторных окон — со временем обросла многочисленными пристройками и выступами, превративших скучно минималистическую конструкцию в подобие собранного из лего лунохода в кратере меж окружавших его пяти-, девяти- и двенадцатиэтажек. Поутру сбегавшиеся от них многочисленные дорожки и тропинки, заполненные ребятней, выглядели, должно быть, веселыми разноцветными бусами. Но сейчас тут было пусто, даже охранник от входа куда-то отлучился.

Только посреди пустынного гулкого холла ссорились двое детишек. Или, может, не ссорились, подумала Арина, кто их знает, как у них нынче принято разговаривать. Майка — не показатель. Но парочка была примерно племяшкиного возраста, первый класс, максимум второй. Девочка в яркой пестрой куртке, узких джинсиках, ослепительно белых высоких кроссовках (к правой прислонился клетчатый по-шотландски ранец) была очень хорошенькая, прямо фея. Очень хорошенькая и очень сердитая. Голубые глазищи в обрамлении пушистых ресниц сверкали, нежные щечки заливал румянец, капризно изогнутый рот кривился в презрительной гримаске:

— А ты будешь ей передачи носить!

Да, все-таки детишки ссорились. Причем не как дети, а вполне по-взрослому. Горшки об стенку и кухня пополам, как говорила покойная Аринина бабушка. Девочка подхватила свой шотландский ранец, метнула в своего противника очередную молнию из-под ресниц и шагнула было к дверям. Но темноволосый мальчик в расстегнутом оранжевом пуховике, с перекинутым через одно плечо камуфляжным ранцем, недвусмысленно перекрыл ей дорогу.

На фоне просторных школьных дверей — не двери, а натурально ворота — маленькая оранжевая фигурка выглядела смешно. И почему-то трогательно. Но место мальчик занял правильно: спиной к линии соединения створок и трубам-рукояткам рядом.

Хорошо, что я уже вошла, подумала Арина.

— Пропусти! — скомандовала девочка, но оранжевый мальчик только головой чуть качнул.

— Иди и скажи…

— Вот еще! — нежный подбородок высокомерно вздернулся.

И тут у Арины все вдруг сложилось: Майкино «они говорят, что я воровка», девочкино «передачи будешь носить» и финальное — «иди и скажи».

— Вы, случайно, не из первого «б»? — миролюбиво улыбнулась она.

— Ну! — девочка взглянула на нее с тем же высокомерием.

Мальчик промолчал, только глядел выжидательно.

— Где тут у вас кабинет психолога? — уже после разговора с Майкой Арина поняла, что понятия не имеет, где базируется школьная психологиня, равно как и то, почему разборку проводит именно эта персона, а не директор или хотя бы завуч. Но перезванивать не стала, решив, что на месте разберется.

— А вы, что ли, Майкина мамочка? — фыркнула голубоглазая фея.

Ответить Арина не успела.

— Что тут происходит? — строго осведомилась крупная дама в просторном бордовом костюме (если бы не ультра-короткая, почти вызывающая стрижка и тяжелые кольца на длинных ровных пальцах, Арина решила бы, что это школьный повар) и тут же улыбнулась. — Простите, я могу чем-то помочь? — и сразу же, без паузы, повернулась к детям. — Мила, почему ты еще здесь?

— Он меня не выпускает!

— Коренев, в чем дело? Немедленно отойди от двери. И сам, кстати, домой иди.

— Пусть она сперва признается!

— Коренев!

— Минутку, — вмешалась Арина. — Моя фамилия…

— Арина!

По уходящему вглубь школы коридору застучали шаги — бегала Майка быстро. Впрочем, она все делала быстро. Вот только что была цветным пятнышком в уходящем вдаль светлом проеме — и вот она уже здесь, и слова льются стремительным потоком, без малейшего внимания к возгласу бордовой дамы «Вершина, почему ты покинула кабинет?»:

— Милка сказала, что я к ней в рюкзак лазила, и Мирабель велела родителей вызвать. Ой, простите, я хотела сказать Мирабель Леонтьевна, — в голосе Майки не звучало ни намека на сожаление.

Арина подавила смешок. Мирабель Леонтьевна, подумать только! Видимо, это и есть школьная психологиня.

Та попыталась взять ситуацию под собственный контроль:

— Очень хорошо, что вы так быстро приехали, — она кивнула Арине одобрительно, но строго. — Дети, которым приходится долго ждать, чувствуют себя заброшенными, это наносит серьезную травму детской психике. И в первую очередь я должна вас предупредить, чтобы вы ни в коем случае не устраивали домашних репрессий. Не ругали бы, не наказывали тем более. Каждый ребенок время от времени берет что-то без спроса, что-то чужое, это нормальный этап становления. И наша задача — мягко объяснить маленькому человеку, почему так делать не следует, помочь ему понять себя, чтобы единичный инцидент не стал источником…

Голос у психологини был приятный. Очень приятный. Хорошо поставленный, мягкий, уютный — округлый, как сама его обладательница. Арина пожалела, что у нее в сумке нет лимона: вот бы вытащить и откусить при всем честном народе — чтобы эту уютную (если бы только не «военная» стрижка!) кондитерскую физиономию перекосило. Не ругать, значит, и не наказывать? Ах, милая Мирабель Леонтьевна, считающая меня Майкиной мамой! Да откуда бы я вообще узнала, что Майку следует (или не следует) за что-то ругать или наказывать, если бы ты, госпожа психолог, не устроила тут цирк с конями?

— Мы сейчас вернемся в мой кабинет и спокойно во всем разберемся, — завершила наконец свой монолог госпожа психолог. — Мила, ты можешь идти.

— Нет, — произнесла Арина негромко, но так, что дернувшаяся было к дверям сердитая фея застыла на месте. Психологиня же поглядела на визитершу с недоумением. — Думаю, Мила пока останется, — с той же интонацией пояснила Арина. — Она ведь непосредственный участник события, я правильно понимаю?

Бордовая дама слегка оторопела:

— Но зачем… Она все уже рассказала. Теперь нужно, чтобы Майя вернула чужое, — оживившись, она взглянула на Майку строгим, но в то же время ободряющим взглядом. Вроде как она — священник, подумалось вдруг Арине, а мы тут — паства, коей требуется пастырь. Добрый пастырь. Иди и больше не греши. Но Майка-то! Если психологиня ожидала, что после ее слов девочка голову или хотя бы глаза виновато опустит, то — просчиталась. Майка смотрела спокойно и открыто.

— Итак, — Арина продолжала говорить безлично-официальным тоном. — По словам Милы, Майя залезла в ее ранец и что-то оттуда взяла. Что, кстати?

— Деньги, конечно! — фыркнула фея.

— Ясно. В таком случае Мила — не только свидетель, но и потерпевшая. Поэтому ее присутствие совершенно необходимо.

— Вы… юрист? — слегка растерянно спросила бордовая дама с невероятным именем.

Арина кивнула. Дама вдруг опять приободрилась:

— Но поймите, это же дети! Ваш юридический опыт не имеет сейчас… не должен иметь… мы должны думать о том, чтобы не нанести своими действиями травму…

Значит, обвинять одну девчонку в воровстве на основании слов другой девчонки — это не травма, подумала Арина, едва сдержавшись, чтобы не произнести этого вслух.

Психологиня, должно быть, приняла ее краткое молчание за слабость и ринулась развивать атаку:

— Может, вы и полицию предложите вызвать?

— Кстати, неплохо бы, — почти лениво произнесла Арина. — Не то чтобы именно полицию, но в целом ход мысли правильный.

Оранжевый мальчик тихонько спросил о чем-то Майку. Должно быть, что-то вроде: твоя мама правда юрист? Потому что племяшка, гордо расправив плечи, шепнула: «Следователь!» Громче, чем надо бы, шепнула, психологиня явно услышала. Арина предпочла бы раскрыть карты попозже, но что ж, пусть так.

— Я сейчас позвоню одному хорошему человеку, — любезно улыбнулась она. — Он эксперт-криминалист. Это немного не по правилам, но нам же не обвинительное заключение готовить, нам лишь ситуацию прояснить. Сейчас у нас имеются слова Милы против слов Майи. Но ведь очень легко выяснить, есть ли у Майи какие-то чужие деньги.

— Да она их давно в свой кошелек сунула, теперь поклянется, что они ее собственные! — с нескрываемым удовольствием заявила «фея».

— Милка, ты совсем, что ли, тупая? — почти радостно вмешался оранжевый мальчик. — Если деньги твои, на них твои отпечатки будут. То есть должны быть. А если нет, значит, ты врешь. Так? — он взглянул на Арину.

— Еще проще, — улыбнулась та. — Майя, ты брала рюкзак Милы?

— Даже не прикасалась! — торжествующе заявила племяшка.

— Значит, не нужно в деньгах копаться. Если на рюкзаке Милы нет Майиных следов, обвинение в краже не просто исчезает, а плавно превращается в обвинение в клевете. Понимаете, Мирабель Леонтьевна? Девочка все выдумала, а вы принялись… разбираться.

— Но зачем ей такое выдумывать? — на скулах психологини запылали два резких, точно карандашом очерченных красных пятна.

— Каждый ребенок время от времени что-нибудь выдумывает, — Арина не отказала себе в удовольствии вернуть психологине ее же тезис. — Некоторые сказки сочиняют, а некоторые… вот такие истории. И нам важно мягко объяснить маленькому человеку, почему так делать не следует.

— Подумаешь, следователь! — оказывается, Майкину реплику услышала и фея. — Моя мама — судья, а судья главнее следователя! Она вас всех в тюрьму посадит!

Боже, ну и каша в голове у девчонки! Неужели мать-судья (в этом-то Арина ни на мгновение не усомнилась) позволяет себе дома подобные высказывания?

— Это очень спорно, — мягко ответила она. — Пока у нас два варианта развития ситуации. Вариант первый. Мила говорит что-нибудь вроде: простите, Мирабель Леонтьевна, я ошиблась, мне показалось… Ну и перед Майей извиняется.

— Не надо мне ее извинений! — буркнула Майка. Только тут Арина вдруг вспомнила, что ей всего-то семь лет. Умна, конечно, не по годам, но масштабы планирования не те.

— Тебе — нет, — она быстро, незаметно подмигнула племяшке, и та, похоже, поняла, кивнула, так же незаметно. — Второй вариант. Я звоню эксперту и мы проверяем на отпечатки рюкзак Милы.

— Да кто вам позволит так над ребенком измываться? — в дверях стояла квадратная, как бульдозер, дама в коротком норковом полушубке и норковой же шапке. Оранжевый мальчик, которого просто отшвырнуло распахнувшейся створкой, пошатнулся, но, сделав пару шагов в сторону, устоял.

— Людмила Афанасьевна… — пролепетала явно испуганная психологиня.

— С кем имею честь? — вежливо осведомилась Арина.

— Да какая тебе еще честь?! — голос у обладательницы норковой шубы был зычный, почти пронзительный. — Забирай свое отродье и молись, чтоб про вас забыли! Знаешь, кто моя дочка? Она быстро на тебя дело заведет, поедешь на Колыму комаров кормить!

— Вы бабушка Милы?

— Я-то бабушка. И нечего тут всякой швали над моей кровинкой измываться. Пойдем, Милочка, мама их всех в тюрьму посадит.

— Людмила Афанасьевна, — остановила ее Арина. Тем самым негромким, но очень убедительным «юридическим» голосом.

Та, кстати, послушалась. Отпустила внучку, воззрилась на Арину недовольно:

— Чего надо?

— От вас — ничего. Только, когда дома будете, спросите у дочери. кто именно дела, как вы выражаетесь, заводит. Ну и насчет публичной угрозы неправосудных решений тоже спросите. Думаю, дочка вам объяснит, чем это грозит — ей грозит, не вам. А тебе, Мила, придется выбрать один из вариантов. Потому что обвинение было озвучено. Причем не в частном разговоре, а публично, да еще и с привлечением официальных, так сказать, инстанций в лице Мирабель Леонтьевны. Полагаю, все ваши одноклассники в курсе уже? Значит, обвинение должно быть снято не только публично, но и доказательно. Собственно, ты можешь идти с бабушкой. Но вот рюкзак придется оставить. Мирабель Леонтьевна выступит независимым свидетелем. Отпечатки — это быстро.

Она метнула быстрый взгляд в сторону оранжевого мальчика, который уже успел под шумок отволочь «шотландский» ранец в сторонку. Грамотно, кстати, отволок, взявшись за верхнюю ручку через пуховик. Толковый мальчик.

— Да кто вам позволит с ребенка отпечатки снимать? — возмутилась дама-бульдозер.

— Мне и не нужно, — улыбнулась Арина. — Криминалист легко отпечатки хозяйки отсеет, ими же внутри все усыпано. И завтра весь класс будет ознакомлен с итогами этой экспертизы. Дабы не оставалось недомолвок.

Мила, глядя в пол, молчала.

Людмила Афанасьевна, как ни странно, тоже.

Алевшие на психологининых скулах пятна расползлись, и теперь ее щеки по цвету почти соперничали с ее костюмом. Арине подумалось, что, обрисовывая два варианта развития ситуации, надо было еще и этой… специалистке по детской психологии на извинения намекнуть. Но, может, и хорошо, что не намекнула. Если Мирабель, господи боже мой, Леонтьевна — не дура, а просто рьяная идеалистка, сама сообразит, а если — дура, то намекай не намекай, толку не будет. Скорее даже наоборот. Может и злобу затаить, а Майке в этой школе еще учиться.

С минуту белокурая фея кусала губы, потом покашляла, сглотнула, расправила плечи и тихо, но внятно произнесла:

— Я ошиблась, Мирабель Леонтьевна, мне очень жаль, — и, повернувшись к Майке, уже почти совсем не слышно буркнула. — Извини.

— Мне очень жаль, — повторила психологиня. — Извини, Майя.

— Принято, — кивнула та, и Арина опять восхитилась племяшкой: в подобной ситуации другая, к примеру, эта вот сердитая фея наверняка воспользовалась бы возможностью потоптаться на поверженном противнике. А Майка — молодец. Хотя пришлось ей сегодня несладко. Стойкий оловянный солдатик.

— Прости, Арин, — вздохнула девочка, когда они уже шли в сторону дома.

— Боже, Майка, за что?

— Ну… сама не справилась, шум подняла, кинулась тебя звать, — она с размаху пнула подвернувшуюся льдышку.

— Ты, знаешь, лишнего-то на себя не бери, угу? А если ты увидишь пожар? Сама тушить кинешься или пожарных вызовешь?

— Так то пожар… — протянула Майка, но в голосе уже появилось что-то похожее на сомнение.

— Сегодня был вполне пожар, — Арина старалась, чтобы ее собственный голос звучал максимально спокойно. — Ты изумительно справилась. Я, честно, тобой восхищалась.

— Было бы чем…

— И было, и есть. Что же до шума, который ты якобы подняла, не забывай, это просто моя работа.

— Но ведь твоя работа — ловить злодеев.

— Иногда, чтобы поймать злодея, приходится для начала очистить от подозрений невиновного.

— А разве… Разве бывает…

— Не надо, Май, — перебила Арина. — Все ты понимаешь. В школе тоже не должно бы происходит ничего такого, как сегодня. Но — случается. И судебная система не всегда безупречна, иногда она дает сбои. Но, — Арина даже остановилась, чтобы повернуться к племяннице лицом к лицу. — Сегодняшняя ошибка твоей Мирабель Леонтьевны не основание отменять должность школьного психолога. Ошибки бывают всегда и везде, это проблема любых сложных систем. И уж тем более тех, которые работают на человеческом факторе.

— Как с прививками? Ну помнишь, когда нам эту, как ее, бэцэжэ кололи, а Жанкина мамочка прибежала в школу скандалить, чтоб от ее деточки отстали, потому что от прививок даунами становятся и вообще от них сплошные осложнения и никакой пользы. Ты мне объясняла, что осложнения бывают — в одном случае на миллион, ну или на сто тысяч, не помню, а если прививок не будет, болеть будут все. Или половина.

— Похоже, — засмеялась Арина. — Прививки, судебная система или хотя бы правила поведения за столом существуют не для того, чтобы превратить нашу жизнь в рай, этого не может ни одна система. Но не дать жизни превратиться в ад — может. Для этого любая система правил и существует. Ох, — спохватилась вдруг она. — Что это я с тобой, как на митинге, ей-богу.

— Нет, правильно. Я не думала, что все так сложно.

— И не думай, рано тебе пока таким голову грузить.

— Я буду думать… понемножку. Знаешь, я так удивилась, когда Мирабель тоже извинилась.

— Вот видишь. Получается, она вполне вменяемая. Ну сглупила, с кем не бывает.

— И с тобой, что ли?

— Все, заяц, пришли, делаем веселые лица.

— Все человека из меня хотел сделать, — хмыкнула Лера.

Та самая, что, уйдя от Кащеева, пристроилась работать на рынке «под Ахметом», так что отыскать ее оказалось нетрудно. И уговорить побеседовать — тоже. Да и уговаривать не пришлось.

— А вам не нравилось, что из вас… человека делают?

Лера махнула рукой с длинными черно-оранжевыми ногтями, тряхнула трехцветной, выкрашенной перьями, головой, фыркнула, по-кошачьи сморщив нос, украшенный тремя серебряными колечками:

— Это типа меня должно оскорблять, что меня за человека не считают? — воздух опять прочертили черно-оранжевые ногти. — Не! Это фигня! Я ж тогда и была — не человек, а так, ошметок, побродяжка вокзальная. Серафим Федорыч и кормил меня, и одевал, и книжки читать заставлял. Правда, скучные всякие, но полезные. Он так говорил.

— Чего ж вы ушли-то от него, раз он такой хороший?

— Да ну! — носик сморщился так резко, что украшавшие его колечки звякнули. — Не, сперва-то, ясный пень, радовалась, вот, думаю, счастье привалило: и дом у мужика собственный, и не пьет, и вообще. А после… вот хоть в петлю, веришь?

— От счастья, что ли? — съехидничала Арина.

— Да на кой сдалось такое счастье, когда все по правилам? Ни минутки вздохнуть. На рынке стоять тоже, конечно, не курорт, но хоть все понятно: пришла, товар выложила, день отстояла, выручку сдала — и пошла на все четыре стороны. Хоть в кино, хоть куда, ночевать хоть вовсе не приходи, никто никому слова не скажет. Квартиру мы с девочками вскладчину снимаем, тут недалеко и недорого совсем выходит. А если кому надо место… ну вы понимаете?.. у нас расписание, мы договорились: по два вечера в неделю у каждой, а один день общий, чтоб не обидно. Так что если надо — пожалуйста. Хоть каждый раз нового зови, хоть постоянного заводи.

Арине стало смешно и почему-то неловко — так обстоятельно Лера докладывала о подробностях своей жизни, не самой, если вдуматься, легкой. А она ничего, не жалуется. Да и откуда возьмутся жалобы, если в недолгой этой жизни, как говорится, «ничего слаще морковки» не встречалось. И возможность ночевать под собственной крышей, куда вдобавок можно «кого угодно» привести, кажется феерической свободой.

— И часто вы кого-то приводите?

— Да не, — Лера опять отмахнулась. — Это мы просто договорились, а вообще-то за день так умотаешься, что только бы поспать уже. Даже в кино неохота. В клубы несколько раз ходила с Галькой из соседнего ларька, только не понравилось: шум, грохот, все скачут как бешеные, подходят, на танцпол тащат, а какой танцпол, когда до этого и так целый день на ногах?

— Тогда я тем более не понимаю, зачем вам было от Кащеева уходить?

Девушка с минуту подумала:

— Ну, первое дело, он работать не позволял — сиди дома, вари обед, наводи чистоту. Вроде и хорошо — в тепле и все такое. Только выматываешься хуже, чем на рынке. Потому что все время думаешь: так ли все сделала, не забыла ли чего. Если непорядок какой, он ведь… у-у-у… — она покрутила головой.

— Что, бил? — участливо подсказала Арина.

— Да нет, что вы. Бить не-пе-да-го-гич-но, — по слогам выговорила Лера. — Он же из меня человека делал. Воспитывал типа.

— Воспитывал? Типа нотации читал? — Арина невольно приноровилась к Лериной манере выражаться.

— По мелочам если — нотации, а так угол ставил.

— В угол? — переспросила, не веря, Арина и вдруг уточнила, сама не понимая, откуда, из каких книжек по психологии сексуальный перверсий это уточнение прыгнуло на язык. — Нагишом?

— Чего это нагишом? — фыркнула Лера. — В одежде. Но в угол! Ну как детей ставят, только не носом в стену, а наоборот. Вроде как я совсем недоразвитая. Стой, говорит, и думай над своим поведением. Стоишь, стоишь, в глазах уже мушки, колени подгибаются, а к стенке нельзя прислоняться — сразу велит еще два часа стоять.

— И часто он вас так вот — в угол ставил?

— Сперва каждый день, потому что я ж правда все не так делала. То полы плохо отмыты, то картошка недосолена, то ведро мусорное открыто… Ну вот варю я типа борщ, картошку чищу, морковку, лук. Они же не одновременно, да? И как чего почистишь, надо сразу крышку. А после этого руки с мылом и тогда уже резать, а потом морковку чистить, и опять. Но можно ведь крышку и открытой оставить, все равно же ее через пять минут открывать придется, правда?

— Логично.

— Да ну, логично! Сразу плюется, что я свинья, что рядом еда и помои, что… Он же грязи вообще не терпит, глаза останавливаются, как будто не в себе… а! — она опять махнула черно-оранжевыми ногтями.

— И сразу в угол? — догадалась Арина. — Или что?

— Прям! — Лера усмехнулась, помолчала, как будто прикидывая, стоит ли делиться подробностями. — Ведро на голову…

— Как — на голову? — опешила Арина.

— Ну вот так, — девушка показала. — Потом скривится весь, сплюнет и стоит глядит, пока все не уберу до крошечки. А уж после в ванную тащит. За шкирку, как кутенка нагадившего. И сам из душа поливает, душ на вытянутой руке держит, а сам подальше встанет, типа брезгует. Ну а если не мусор, а чего посерьезнее, тогда в подвал.

— В подвал? Зачем?

— Да тоже… подумать о своем поведении. Ну типа люди ж себя так не ведут, так что к ошейнику пристегнет и сиди там. Типа собачка провинившаяся. Или хрюшка в свинарнике.

Арина не верила своим ушам:

— И долго… сидеть?

— Да когда как. Когда час, когда до завтра. Потом придет, платье кинет — одевайся, иди делом займись, хватит бока отлеживать.

Лере воспитательные экзекуции Кащеева, похоже, не казались чем-то запредельным. Да как человек вообще может позволять такое с собой делать, с ужасом подумала Арина, но тут же одернула сама себя: не суди. Ты же не знаешь, какие у этой девушки были родители, может, в родном доме они друг друга вообще смертным боем лупили. Если, конечно, такой дом можно называть родным… впрочем, из домов, полных тепла и любви, девчонки не сбегают. Не пополняют собой когорты вокзальных, гм, обитательниц.

Сглотнув подступивший комок, Арина почти спокойно уточнила:

— Платье? Он что же, в подвале вас запирал прямо без ничего?

— Ну да, потому что одежду только люди носят, а люди так себя не ведут, люди все правильно должны делать, иначе они не люди. А! — воскликнула вдруг Лера. — Вы про нагишом спрашивали, потому что думаете, что он — сексуальный маньяк?

— Ну не то чтобы… но как-то это все странно…

— Не, — наморщив носик, она замотала головой, — он просто весь насквозь правильный, а никакой не маньяк. Он даже когда… ну… это самое… ну вы понимаете? — для бывшей вокзальной побродяжки, а ныне рыночной ларечницы Лера демонстрировала удивительную стеснительность. — Ну так никаких извращений, ничего вообще… такого. Ну как пишут или в кино даже показывают — ну там на полу или в ванной, или чтоб связывать или еще как-то эдак. Только в кровати, при выключенном свете, при задернутых шторах. Ляжет сверху, две минуты — и готово. Даже не запыхается.

Этот Кащеев — тот еще персонаж, бормотала Арина, размашисто шагая от кафешки, где угощала Леру пирожными и горячим шоколадом, к автобусной остановке. Вот только, осадила она сама себя, быть «тем еще персонажем» — не преступление. Ну взгляд у него тяжелый, а характер — и того хуже. И что? Почему Соня от супруга погуливала — в любом смысле этого слова — теперь понятно. От такого, пожалуй, загуляешь. Вот только тщательнее выбирать надо было — с кем «загуливать». Глядишь, и мальчик бы сейчас был жив.

Но зачем Кащеев к ней после съемок подошел? И зачем дожидался ее у следственного комитета?

И в дом пустил. Почему? Зачем? Чтобы поглядеть своим тяжелым взглядом?

Мать Кащеева оказалась высокой сухопарой особой неопределенного возраста — желтоватая кожа туго обтягивала скулы и подбородок, вокруг плотно сжатых тонких губ ни одной морщинки — не то ей сорок, не то семьдесят, не то все сто пятьдесят, не поймешь. Правда, раз сыну ее за сорок, значит, матери уж точно в районе семидесяти. Но как сохранилась! Сохранилась, да. Сохранность мумии. Точно. Вот мумию-то она и напоминала. Хороша семейка: сын — доисторический ящер с ртутно-тяжелым взглядом, мать и вовсе мумия.

— Чего вам надо? — угрюмо буркнула мумия.

— Просто поговорить, — миролюбиво улыбнулась Арина.

— Чего там говорить, вот еще! Из газеты, что ли? — тонкие губы искривила не то презрительная, не то возмущенная гримаса. — Пошла вон!

— Вообще-то я следователь.

— И что теперь? В ножки вам кланяться? — удостоверение не произвело на мумию никакого впечатления. — Соньку, шалаву, упустили, а теперь давай заново разговоры разговаривать? Все, проехали, до свиданья.

Она попыталась закрыть дверь, но Арина уперлась в створку плечом:

— Вам все равно? Это же внук ваш все-таки…

— Да какой он мне внук! — сухое безвозрастное лицо исказилось гневной гримасой. — Сонька, шалава, нагуляла от кого-то, а нам ее отродье кормить и растить? Сдох и ладно, жалко только, что ее вместе с ее хахалем тоже не закатали. Тьфу!

— Зинаида Серафимовна, вы сына в честь своего отца назвали?

На сухом костлявом лице гнев сменился недоумением, почти оторопью. Как если бы женщина, к примеру, рубила дрова, а кряжистое полено вдруг заговорило с ней человеческим голосом — прямо из-под топора.

— Ну. Положено старшего сына в честь деда называть. И по святцам так выходило. Тебе зачем знать?

— Сейчас старые имена в моде, — объяснила Арина, — а сорок лет назад Серафим звучало не совсем обычно. Его в школе не дразнили?

— Да какое твое дело? Чего лезешь? Чего вам еще от нас надо? Чего засуетились?

Почему-то вдруг рассердившись, Арина сухо, сквозь зубы процедила:

— Приговор суда — еще не конец света. По вновь открывшимся обстоятельствам дело могут отправить на доследование.

— Какие еще обстоятельства? Имя, видите ли, ей не понравилось!

— Я просто делаю свою работу.

— Работа! У бабы работа — мужа и детей кормить да обстирывать. А ты ребенка бросила, с чужими мужиками шастаешь, в чужие окна заглядываешь, грязь высматриваешь. Свой дом в чистоте держи! — женщина дернула дверь посильнее, и та с грохотом захлопнулась.

Пожав плечами, Арина отправилась восвояси несолоно, как говорится в русских сказках, хлебавши.

Дверь за спиной скрипнула, приоткрываясь. Неужели старуха смягчилась? Но вместо оклика послышался звук смачного плевка. И сразу следом — «бабах» захлопнутой двери.

Все это было очень странно. Ребенок — это она про Майку, что ли? При чем тут Майка? И вообще, с чего эта Зинаида Серафимовна так распсиховалась-то?

Ай, ладно! Можно подумать, это первый в Арининой практике психованный свидетель. И ладно бы свидетель, а то не пойми кто. Из всех Зинаиды Серафимовны реплик только одно и можно было извлечь: Сонька — шалава и ее надо в тюрьму посадить. Интересно, это обычная нелюбовь свекрови к невестке или нечто большее?

Что мы имеем? Свекровь — бабушка! — сомневается в отцовстве, точнее — даже и не сомневается, стопроцентно уверена, что внук ей вовсе не внук. И соседка скептически губы поджимала: может, Витенька-то и «нагулянный» был. Нет дыма без огня? Арина не любила эту поговорку, зная, что для зарождения злых слухов достаточно одного неосторожного слова, а для их разрастания и вовсе ничего не нужно, сплетня — как раковая опухоль: если уж возникла, будет расти до тех пор, пока, ненасытная, не сожрет тех, на ком выросла. И в то же время следовательский опыт подсказывал, что, как правило, дыма без огня действительно не бывает. Даже неосторожные слова не говорятся на пустом месте. Ничего случайного вообще не бывает. Случайна ли обмолвка Зинаиды Серафимовны «ребенка бросила»?

— Вам что-то нужно, Арина Марковна?

Она вздрогнула. Оказывается, в размышлениях она не только дошагала до следственного комитета — не так и далеко, минут сорок быстрым шагом, но зачем-то остановилась возле стойки дежурных и сосредоточенно глядит в отделяющее их от коридора с вертушкой стекло. Вот предупредительный Верзилов и окликнул ее.

— Нет, спасибо, задумалась, — Арина улыбнулась, махнула ему и двинулась к себе наверх.

Почему мать Кащеева так взъярилась? Потому что она по жизни мегера или тут что-то еще?

Давя в себе беспрестанно подступающую дрожь, Арина в десятый раз пересматривала фототаблицы с места смерти маленького Вити. Что-то там было не то. Но она никак не могла понять — что.

Впрочем, нет. Наверное, дело было не в фотографиях. Да, точно не в фотографиях. Раньше. Еще в студии. Что-то там мелькнуло — какое-то несоответствие, странность какая-то. И вопрос она тогда хотела задать какой-то очень конкретный. А сейчас — не вспомнить никак.

Отыскав в интернете запись той передачи, Арина уселась смотреть.

Запись, по сравнению с собственными ее воспоминаниями, была изрядно подрезана, но все-таки… да, вот оно!

— Я первым делом печку открыл… и увидел, — горестно хмурясь, рассказывал Кащеев с экрана ноутбука.

Арина пересмотрела этот кусочек раз пять — да, так и было: ведущий спросил «вы сразу стали его искать?», а герой студии ответил этими самыми словами: «первым делом печку открыл».

Слова звучали… странно Ты за ребенка беспокоишься? Боишься, чтоб не простудился — если вдруг на улицу убежал? Понимаешь, что мальчик, вероятнее всего, в доме — «не ушел же раздетый» — и вместо того чтобы кинуться обшаривать другие комнаты, кухню, чердак, в конце концов, вместо этого ты сразу заглядываешь в печку? Которая, кстати, повернута дверцей к дивану, а не к двери. Твой любимый сынишка так любил прятаться в печке? Бред какой-то.

Да и остальной кащеевский рассказ выглядел… сомнительно. То он в прошедшем времени излагает — «подумал», «разозлился», «открыл», то вдруг в настоящее перескакивает — «гляжу», «бью», «вжик — и вылетаю оттуда». Очень странно. Как будто человек придумал себе историю, представил — иду, захожу, вижу и так далее — и теперь из него обрывки этого затверженного сами собой выскакивают. Будь это на допросе, Арина моментально бы ушки на макушке навострила — явно крутит подозреваемый, надо дожимать.

Вот только господин Кащеев — потерпевший, а не подозреваемый. Ну да, впечатление производит странное. Очень странное. Но впечатление к делу не пришьешь.

Днем в парке вовсю галдела окрестная детвора, над полудюжиной горок звенел веселый визг, взмывали к вершинам восторженные вопли, тревожные женские голоса восклицали: «Осторожно, не упади!», всюду празднично пестрели яркие санки, «тарелки», «ватрушки» и сноуборды. Летом-то жизнь здесь продолжала бить ключом чуть не круглосуточно, немного затихая лишь перед рассветом. Но зимой уже к раннему вечеру парк пустел и затихал. Разве что влюбленные пары попадались. Чаще пожилые, иногда — молодые родители с колясками.

Пару раз Арину обогнал конный патруль — она залюбовалась и даже немного позавидовала. Может, купить себе опять мотоцикл — она ведь его только из-за Виталика продала, до сих пор иногда снится. Или в какую-нибудь конную школу записаться? Ездить по парковым дорожкам, как эти патрульные девочки — возвышаясь над всеми. Вроде как в той самой башне из слоновой кости.

Арина особенно любила парк именно таким, тихим, пустынным — как будто он принадлежал ей одной. Здесь хорошо думалось.

Но сейчас мысли отказывались выстраиваться в аккуратные цепочки — путались, рвались, метались. Точно мешал им кто. Как мешает капающий крана или плач ребенка за стеной — вроде и не громко, едва слышно, но отключиться от навязчивого звука невозможно. Не обязательно, впрочем, от звука. Так мешает пристальный взгляд, так раздражает непрошенное прикосновение в набитом автобусе. Хотя откуда бы тут взяться пристальному взгляду?

Ох, Вершина, у тебя, похоже, опять мания преследования разыгралась, мысленно усмехнулась она, выуживая из недр рюкзачка складную расческу с зеркальцем на «спинке».

Чуть замедлив шаг, обозрела пространство за спиной. В маленьком стеклышке помещались совсем уж крошечные кусочки пейзажа, но все-таки… Заснеженные деревья справа и слева, белая аллея меж них, фонари, нависшие диковинными оранжевыми плодами… И посреди сумрачной белизны — какая-то темная фигура. Мужская.

Да, безусловно, кто-то шел следом. Собственно, ничего странного в том не было: парк, гуляет человек — так же, как сама Арина. Она прибавила шаг — фигура тоже ускорилась. Даже приближаться начала. Значит, мужик просто идет — сам по себе, безотносительно к присутствию в пейзаже Арины. Вон как тот конный патруль. Она сунула расческу-зеркальце в карман и нахмурилась. В следовавшей сзади фигуре улавливалось что-то знакомое. Но… если это кто-то, кого она знает, почему не окликнул?

Преследователь еще не приблизился на расстояние узнавания, но она уже поняла — он. Не по силуэту поняла, не по каким-то приметам — по этому самому взгляду. Вот что ей думать мешало! Точнее — кто.

Кащеев.

Почему-то стало страшно. Что он тут делает? И главное — что ей-то самой делать? Бежать? Он выше нее на полторы головы, и ноги как ходули — мигом догонит.

Приостановившись, она чуть отступила в сторону, надеясь, что Кащеев просто пройдет мимо, но все-таки нащупывая в кармане газовый баллончик. Следователям полагались пистолеты, но Арина предпочитала держать свой в рабочем сейфе. Когда оружие в кармане, кажешься себе чуть не всемогущим, практически неуязвимым — это им еще в универе кто-то из преподавателей объяснял, усмехаясь и растолковывая, что ощущения эти, при всей своей приятности, весьма опасны. Мальчишки-одногруппники, конечно, пропускали подобные объяснения мимо ушей, но Арина как-то сразу почувствовала в них истину и приняла как руководство к действию: оружие полезно лишь для того, кто применяет его постоянно, умело и привычно — а лично для нее разумнее ограничиваться чем-то попроще. Ей и баллончиком-то орудовать страшновато — а вдруг не получится? А вдруг нападающий или, как сейчас, преследователь не потеряет способность двигаться, а только еще больше разозлится?

Ой, нет, пусть он лучше мимо пройдет!

Не прошел.

Остановился над застывшей столбом Ариной — почти вплотную.

Не напал. Просто стоял и молчал, глядя на нее сверху вниз — с высоты своего роста.

Зачем? Что ему надо? Пусть бы лучше гадость какую-нибудь сказал — как тогда, после съемки. Пусть бы даже кинулся, ударить попытался — тогда она точно сумела бы и баллончик вытащить, и пустить из него мерзкую едкую струю — прямо в лицо нападающему.

Но он не нападал.

Просто стоял и смотрел.

Под этим тяжелым взглядом Арина съеживалась, словно уменьшаясь, становясь крошечной и никому не нужной. Как будто козявка какая-то, которую даже тапком прихлопнуть лень, разве что веником смахнуть — в помойное ведро.

Она попыталась сделать вид, что ничего вообще не происходит. Повела слегка плечом — почему-то это оказалось очень трудно, как сквозь резину проталкиваться, — поставила ногу на торчавший из сугроба здоровенный пень. А что я? А я ничего! Никого не трогаю, починяю примус! В смысле — поправляю ослабший шнурок. Ага, на ощупь. Отвести глаза от Кащеева оказалось совершенно невозможно. И фонари как будто потускнели и даже словно бы уменьшились, превратившись в цепочку невнятных искорок. И ноги почему-то стали слабеть. Ей почудилось, что вот сейчас, под этим тяжелым взглядом, они совсем откажутся служить — и она опустится перед этим темным, высоким, безмолвным на колени…

…и пусть…

Но что-то вдруг изменилось.

Откуда-то появился свет. Нет, не откуда-то — из темной глубины заснеженной аллеи надвигался белый, сияющий, прекрасный огонь. Как поезд метро из тоннеля, теплый, светящийся, с милыми прекрасными людьми внутри, подумала вдруг Арина, успев удивиться собственным мыслям — поезд метро посреди зимнего парка, надо же!

Свет приближался стремительно и довольно шумно.

Налетел, надвинулся почти вплотную — и замер.

За слепящим прожектором просматривалось что-то темное, непонятное.

Прожектор вдруг потемнел, потускнел, свет из ослепительного стал мягким и теплым. Темное и непонятное приобрело очертания.

Мотоцикл. Черт побери! Мотоцикл! Что там в импортной литературе пишут про рыцаря в сверкающих доспехах, скачущего спасти плененную злым колдуном принцессу? Вот они теперь какие, рыцари, в двадцать первом-то веке!

— Девушка, вас подвезти? — голос «рыцаря» из темной глубины за поднятым забралом звучал приглушенно. — У меня и шлем запасной есть.

От этого практического замечания Арину разобрал внезапный смех. Ну что такое, в самом-то деле — взрослая дама, а хихикает, как пятиклассница, которой сосед валентинку прислал. И никак не перестать — будто смешинку проглотила. Да не одну, а не меньше пригоршни!

— Погодите, — давясь смешинками, едва выговорила Арина. — У меня тут… шнурок… сейчас.

Парень сдернул с головы сверкающе черный, как будто стеклянный, шлем и тоже улыбнулся. В темных глазах сразу заплясали задорные чертики, и он стал похож на мальчишку. Из-под рыжей куртки «пилот» виднелся ворот свитера — крупной вязки, толстого, уютного, даже на вид невероятно мягкого. Вот бы поносить, неожиданно подумала Арина. И опять начала давиться смешинками — представила, каким привидением будет выглядеть в балахоне размеров на десять больше ее собственного. Парень был не то чтоб таких уж крупных размеров — поменьше Молодцова, пожалуй, прикинула она на глазок — но широкоплечий и… да, высокий. И… симпатичный. Вон как здорово улыбается. Хотя, наверное, в такой ситуации — отважный рыцарь спасает принцессу от злого колдуна-людоеда — любой симпатичным покажется.

Людоед — Кащеев то есть — как-то странно, как деревянная марионетка, дернулся и медленно двинулся прочь. Теперь, наверное, можно было и без помощи неожиданного спасителя обойтись, можно было и собственными ногами до выхода из парка дошагать, но кто ж его, этого Кащеева, разберет. Вдруг подстерегать станет — за каким-нибудь поворотом. Или просто поближе к парковому выходу, где мимо никак не пройдешь. Сделать, может, ничего и не сделает — если даже не попытался — но еще раз попасть под этот тяжелый взгляд? Нет уж, увольте, рисковать Арине больше не хотелось.

Уже нахлобучив выданный парнем шлем и усаживаясь на заднее сиденье, она подумала: ай-яй-яй, сущее безобразие — следователь, служитель, можно сказать, закона, поощряет нарушителя правил дорожного движения. По аллеям-то, наверное, нельзя на мотоцикле? Впрочем, пустяки. Полицейским на лошадях можно, а мотоциклист чем хуже? Опасности он никакой не создает — вечером тут пусто. А даже если редкие гуляющие и попадаются, все равно. Водит-то парень мастерски — вон как возле них затормозил, прямо на полном скаку и сразу стоп.

Как будто специально тренировался.

Арина мотнула головой, отгоняя непрошенные сомнения. Хватит вздрагивать при слове «специально». Не могут же все быть «засланными казачками». Просто по закону статистического разнообразия не могут.

Она испугалась.

Думая об этом, он чувствовал, как в подвздошье зарождается ледяной шарик. Крошечный, но тяжелый и как будто бы живой. Шарик пульсировал, бился, распространяя по всему телу холодную волну ясности. Так всегда бывало в самом начале, это был знак, что начало — удачное. Правильное.

Да, она испугалась. Почувствовала силу.

И откуда взялся мотоциклист? Хахаль? Тогда почему она одна гуляла?

Если б не этот мотоциклист, она бы сразу поняла… она уже почти поняла… Сперва в студии, потом у глупой этой следственной конторы, потом — в его собственном доме, где она почти совсем испугалась, но — справилась, опомнилась.

И вот теперь откуда ни возьмись — мотоциклист явился.

Ничего, дурацкая эта помеха ничего не значит. И уж конечно, не заставит его остановиться. Ни в коем случае! Зачем останавливаться? Да и не получится, наверное. Сейчас, когда он уже так долго о ней думал, так ясно себе представлял, как все будет — как можно остановиться? Он уже не мог выкинуть эту заносчивую девчонку из головы. Чистая, ученая, с неприлично прямым взглядом, в котором явственно читалось: я — могу. Дурочка, что ты можешь против настоящего мужчины? урок можно ведь и повторить, так даже еще и лучше. Надежнее. Пусть осознает, запомнит.

А Соньку можно и выгнать. Даже нужно. Он же не мусульманин какой-нибудь, чтоб четырех жен держать. Одна должна быть, главное — чтоб правильная. А Сонька — что Сонька? Она теперь, конечно, головы не поднимает, не то что каждое слово, каждое движение бровей ловит — и тут же кидается исполнять. Скучно. Недоделанная она. Не им не доделанная, а от природы.

Вот эта, в милицейском пиджачке, которая уже совсем из головы не выходит, вот из нее должна получиться по-настоящему правильная жена для уважающего себя хозяина. Разве что уже успела себя угробить и родить теперь не может. Да это вряд ли, вон какая чистенькая, наверняка о себе заботится, не то что побродяжки эти вокзальные. А уж если и тут не повезло, это быстро выяснится. Но это вряд ли. Он чувствовал, что в этот раз осечки быть не должно. Да, вот эту в дом привести — вот это будет хорошо. Правильно.

Обломать-то любую можно, только — нужно ли? Он всегда быстро понимал, на кого из «кандидаток» не стоит и времени тратить. Отмылась, отъелась, полечилась — и гуляй, не про тебя этот дом. Что толку кормить и воспитывать, если ясно, что «не годится». Некоторые пытались делать вид, что сами готовы уйти — да и пусть их. Баба с возу…

Сонька-то сама не уйдет, конечно. Куда ей деваться? Слабая, глупая, да еще и с ребенком на руках. Ей и в голову такое не придет — самой уйти. Ну ничего, он объяснит. Он это очень хорошо умеет — объяснять. Даже и говорить ничего не нужно, достаточно посмотреть подольше — и готово. Сонька никла под его взглядом, как травинка под ветром. Он бы, может, даже пожалел бы ее. Например, если бы вместо загубленного Витеньки она еще одного сынишку родила. А она, вишь, девчонку выносила. Да так оно и лучше, как подумаешь. Все равно он не смог бы забыть о ее грехе. Да и не старался.

Все, кого он приводил раньше — все это было не то. Он ведь сразу понимал, что — не то, но продолжал попытки. Может, вот эта… или эта… Они, правда, глядели на него как на благодетеля — еще бы! Из помойки-то да в приличный дом! Да отмыл, да еды вдоволь. Да разве в том его благодетельство? Подумаешь — накормил. Эдак проще свинью завести, той ничего больше не надобно. А ведь он-то пытался каждую из этих оборванок научить вести себя по-человечески! Но, видать, из помоечного огрызка ничего достойного вылепить попросту невозможно. И благодарить станет, и руки целовать — как вон Сонька, тьфу ее — но ведь все это просто за миску похлебки, и ничего больше! Не за науку! Не за силы, потраченные на то, чтоб в грязной вонючке душа проснулась! Разве это не благодеяние? Разве это не стоит благодарности? Да только это и стоит.

Когда-то он не то читал, не то слышал греческий миф о том, как скульптор, изваявший статую прекрасной девушки, сам влюбился в свое творение и взмолился к богине, и та милостиво оживила статую. И жил скульптор со своей девушкой долго и счастливо до самой смерти. Скульптора звали Пигмалион, и Кащеев искренне считал его слабаком. По легенде выходило, что без помощи богини этот Пигмалион так и помер бы несчастным. А сам-то он, кроме как камень тесать, на что был способен? Ясно, что бывшая статуя вела себя как должно — потому что богиня сотворила именно то, о чем молился скульптор. С живыми девушками у скульптора, видать, дело не вытанцовывалось, вот и пришлось выкручиваться. Подумаешь, красотку из камня вырезал! Нет бы попытался в живом человеке — который и думать не хочет, что он человек — попробовал бы в таком душу пробудить!

У него, у Серафима Кащеева тоже не все получается. И ошибался сколько раз, и руки готов был опустить. Но ведь все равно старался! Потому что — а как же иначе? Зря, что ли, сказано про «по образу и подобию божию»? А что ошибался, и, бывало, ни сил, ни умения не хватало — так жизнь-то еще не кончилась. Упорства ему не занимать, он будет пытаться, пока не получится.

Одна, правда, почти оправдала его чаяния. Или это ему сейчас так кажется, потому что давно уж? Может, и она за похлебку кланялась? Да нет. Она даже глядела по-другому, все, что он велел, исполняла не просто покорно, а радостно, указаний ждала, как жаждущий — глотка воды. И видела в нем не только того, кто может сытно накормить — учителя видела. Как и должно быть. Он почти опечалился, когда от нее пришлось избавиться. Но как иначе, если не было в ней самого главного женского таланта? Смоква бесплодная.

Самое страшное — если и эта такая же окажется. Но он почему-то был уверен — не окажется. На этот раз у него все получится, как должно. Нельзя эту упустить, нельзя.

Солнце растолкало наконец складки лохмато серого облачного одеяла, обнажило празднично синие лоскутья шелкового неба и принялось отыгрываться за вынужденное бездействие — сияло во всю мочь, выбеливая слежавшиеся снежные шапки на карнизах, высверкивая ледяные закраины проседающих сугробов, взблескивая в оконных стеклах… пробуждая бессмысленные надежды.

Арина уже в третий раз прогуливалась неподалеку от кащеевского дома, поджидала Соню. Телефонный номер узнать не удалось, да и был ли у нее мобильный? Вряд ли Кащеев позволил бы жене такую вольность. Но ведь не сидит же она с маленькой Викой дома безвылазно, ребенку нужно гулять, разве нет?

И вот наконец повезло.

Завидев подходящую Арину, Соня явно перепугалась. Принялась оглядываться, заметалась, точно желая сбежать — да куда бежать? Крыша кащеевского «терема» виднелась сквозь голые вершины — вроде и недалеко, но с коляской не очень-то побегаешь.

— Соня, да вы не пугайтесь, я ничего плохого вам не сделаю, — Арина ободряюще улыбнулась. — То дело давно закрыто. Мне просто нужно поговорить о вашем муже.

Но девушка — хотя какая там девушка, при двух-то детях, но называть ее женщиной почему-то язык не поворачивался, очень уж детски беспомощным было ее лицо — вместо того чтобы успокоиться, и вовсе запаниковала:

— Я от Серафим Федорыча одно только добро видела. Он меня человеком хотел сделать, а я…

Надо же, подумала Арина, как она его. По имени-отчеству. Чуть не с поклоном в землю. Ну да оно и понятно: не с одной же Лерой этот персонаж свои воспитательные акции практиковал. И ведь не бил, только, как бы это помягче, «на место» ставил. Домостроевец. Да еще и имечко такое… подходящее. Серафим, понимаете ли. Не удивительно, что Соня так перед ним никнет. И не только в тяжелом взгляде дело. Кто она — Соня? У Леры-то характер посильнее, а эта — готовая жертва. Родни никого, приехала несколько лет назад из дальнего райцентра, на работу приличную устроиться не смогла, мыкалась у вокзала… э-эх, много их, таких вот. Ладно еще жива осталась и на наркоту не подсела. А после ее Кащеев подобрал. К себе привел, отмыл, откормил. Все как соседка Тамара Степановна рассказывала. Ясное дело, она в нем благодетеля видит. Кстати. Почему предыдущих облагодетельствованных Кащеев в жены брать не стал? Лера, положим, сама ушла. Но наверняка, наверняка были и такие, что за счастье бы почитали прижиться в «тереме». А он их выгнал. Побрезговал? Или… может, он детей хотел, а у бывших вокзальных девиц вполне могли иметься по этой части проблемы.

— Соня, скажите, вы до замужества, я имею в виду, когда уже у Кащеева жили, вы средствами предохранения пользовались?

Арина ожидала, что Соня возмутится, скажет «не ваше дело» или просто промолчит. Но та, казалось, лишь удивилась:

— Что вы такое говорите? Серафим Федорович никогда бы не позволил!

Отлично, подумала Арина, будет ли из беседы толк, неизвестно, но какое-никакое начало положено — молодая мать не отмалчивается, тупо глядя в землю, а отвечает. Уже что-то. Только осторожно надо, не спугнуть бы:

— Он детей хотел?

— Конечно, — ответила Соня почти спокойно. — Зачем же иначе жениться? Это неправильно.

Неправильно — надо же. Однако ж добрачный секс грехом образец правильности не объявил. Может, в том и логика? Может, в самом деле предыдущие «облагодетельствованные» или хотя бы некоторые из них не оправдали именно репродуктивных надежд Кащеева, потому и не женился на прежних? И то — зачем такому вот «главе семьи» бездетная жена? Ну хоть что-то прояснилось. Да и Соня уже не так активно рвется убегать — даже на вопросы отвечает. Что ж, надо ковать железо пока горячо. И Арина задала следующий вопрос, уже немного более «скользкий»:

— Вы когда Витей беременны были, часто выпивали?

— Серафим Федорович бы меня убил, что вы! — Соня даже рукой замахала. — Да я и сама понимаю, я же не совсем дурочка.

Сама она понимает, гляди-ка ты. Однако ж первой мыслью у нее было все-таки: он бы меня убил. Арине вспомнилась детская поговорка — первое слово дороже второго.

— Сонь, а почему вы вообще пьете? Что вас толкает?

Вот тут — Арина вся напряглась — должно было последовать «не ваше дело». Но Соня, напротив, пустилась в объяснения:

— Вы так спрашиваете, как будто я прямо не знаю кто. А я же… я не такая, — она заметно съежилась, словно старалась занимать поменьше места. — Раньше, когда на вокзале еще была, там приходилось, иначе никак. И холодно, и… если не выпить, так и тянет под поезд броситься. Как эта… ну в школе проходили… только страшно.

«Эта», надо понимать, это Анна Каренина. Та, правда, выпивкой не баловалась, зато не брезговала морфием, так что хрен редьки не слаще.

— Но ведь и потом, когда вы уже не на вокзале жили, все равно… — Арина помолчала, подыскивая слово побезобиднее, и остановилась на нейтральном, — употребляли.

Соня шмыгнула носом, съежившись еще больше:

— Я виновата. Ох, как виновата. Дряни всякой много внутри, — она болезненно сморщилась, как будто эта самая «дрянь» ее жгла или царапала. — Вот и тянет на всякое… Бывает, и не удержишься. Серафим Федорыч строгий, он человека из меня хочет сделать, а я…

Вот опять — «человека из меня хочет сделать». Господи, девочка, да что ж ты так себя-то не любишь? Не ценишь, не уважаешь. Кем ты себя считаешь, что такое говоришь? Арина вдруг разозлилась:

— Это вы теперь за Витю вину перед мужем замаливаете? По гроб жизни вы теперь перед ним виноваты?

Соня взглянула на нее — хмуро, исподлобья:

— Ничего я не замаливаю! Он меня простил.

— Простил? — скептически переспросила Арина. То, что она видела в студии, на «простил» походило не больше, чем написанное на бумаге слово «яблоко» — на настоящее яблоко, глянцево поблескивающее румяным бочком, полное одуряюще свежим кисло-сладким соком.

— Не выгнал, позволил Вику родить, заботится о нас… — все так же угрюмо продолжала Соня. — У вас, небось, никого нет, вот вы и цепляетесь! — выкрикнула вдруг она и, резко подтолкнув коляску, зашагала прочь.

Ну да, ну да.

— Соня, подождите! — Арина догнала ее легко, Соне мешала коляска.

— Ну чего вам еще?

— Соня, скажите, вы Серафима Федоровича… любите?

— Да как же мне его не любить-то?! — она отпустила коляску, за которую цеплялась, как за спасательный круг, до белых костяшек, и молитвенно сложила руки на пышной груди. Даже улыбнулась вдруг — робко, неуверенно.

И тут же глаза ее расширились, лицо застыло — словно Соня увидела привидение.

Арина невольно обернулась. Сзади подходила мать Кащеева.

— Лыбишься, шалава?! — голос, вопреки базарной грубости слов, был спокойный, холодный. — Только бы лясы поточить, а на ребенка плевать?

— Зинаида Серафимовна, вы… — Арина попыталась ее остановить, но та даже не посмотрела на нее, двинула плечом и локтем, так что Арина не удержалась на ногах, шлепнувшись в жесткий слежавшийся сугроб. Зинаида Серафимовна, словно не заметив помехи, размашисто двинулась дальше, не отрывая взгляда от застывшей в ужасе Сони:

— Чтобы духу твоего больше не было! Чтоб ноги твоей на пороге не было! Чтоб на глаза не показывалась!

Одним движением она откинула полог, выхватила из коляски атласный розовый сверток и стремительно зашагала туда, где из-за голых ветвей виднелась аккуратная зеленая крыша.

Когда Арина выбралась из сугроба, потирая ушибленный локоть, спина в темной длинной куртке уже скрылась за поворотом.

— Соня! Да Соня же!

Соня, стоя на коленях возле опустевшей коляски, обхватив, обняв ее грязные колеса, рыдала:

— Ненавижу! Зачем вы… что мне теперь… будьте вы прокляты!

— Соня! Вам есть куда пойти? Где переночевать?

— Я к Серафиму Федоровичу пойду! Если она там… все равно! Встану на колени у порога и буду стоять, пока не впустит! Он добрый!

Соня начала подниматься — неловко, цепляясь за коляску. Арина попыталась ей помочь, но та оттолкнула ее руки — сильно, зло.

Ты бы раньше силу-то применяла, с неожиданным раздражением подумала Арина. Сонина безропотность казалась дикой. Она ведь не попыталась свекрови противостоять, не закрыла коляску собственным телом, не кинулась бежать следом за похитительницей. Упала на колени и ударилась в бессильные слезы. А теперь вот пожалуйста, толкается. Пришлось отойти, конечно. Потирая ушибленный локоть, Арина смотрела, как Соня, все еще рыдая, тяжело идет туда же, куда скрылась Зинаида Серафимовна.

Осторожно пошла следом.

Кащеевский дом был не то пятым, не то седьмым за поворотом. Соня постояла минуту возле калитки, толкнула ее — калитка подалась, так что девушка едва не упала. Но устояла. Робко, бочком пролезла в калитку, втащила за собой коляску.

Неужели и впрямь на коленях стоять станет, подумала Арина. Но, вспомнила она рассказ Леры, если сам Кащеев ставил своих «жен» в угол и сажал на цепь в подвале, тогда постоять на коленях — еще не самое страшное.

Но зачем мать утащила Вику? Никакого в этом смысла. Разве что власть свою показать.

Власть…

Хорошо еще, что тут какие-нибудь бомжи не поселились, думала Арина, нащупывая между сугробами дорожку к крыльцу дома, где три года назад погиб маленький Витя Кащеев, проклиная обильные этой зимой снегопады и собственную «блажь» и бубня под нос что-то в духе «дурная голова ногам покоя не дает». Ну что, что ты там хочешь найти, госпожа дотошный следователь? Там, конечно, место преступления, но его сто лет как осмотрели, с тех пор все грязью заросло, если что и было, черта с два отыщешь.

Но не осмотреть дом она, разумеется, не могла. Увидеть место было необходимо. Хотя бы для того, чтобы… увидеть. Фототаблицы — дело полезное, но своими глазами — это совсем другое. Она непременно, непременно что-то увидит.

Возле облезлого, перекошенного, просевшего до самой земли крыльца из-под наметенного у такой же облезлой стены сугроба виднелась куча хлама, напоминавшая неумело слепленный чайник. Вправо из бугристого «туловища» торчала, изображая ручку, ржавая труба кроватной спинки, влево — возомнившая себя носиком кривая ветка. Видимо, от возвышавшейся над кучей старой березы, с которой несся оголтелый стрекот — две кумушки-сороки выясняли отношения. Прямо под ними, на макушке «чайника» мрачная ворона расклевывала нечто, подозрительно похожее на отрубленную кисть руки, хотя скорее всего было куском свиной шкуры. Отвлеклась на мгновение, покосилась с подозрением на Арину — не улететь ли от греха подальше? — и повернулась спиной, прикрывая от непрошенной гостьи свой завтрак.

Лохматая трехцветная кошка, сидевшая на разделявшем два участка штакетнике, тоже глядела на Арину неодобрительно. Хотя, возможно, кошка была недовольна вовсе не Ариной, а общим несовершенством мира: сидеть на узких верхушках составлявших заборчик досок было наверняка неудобно, но и спрыгивать в снег трехцветке не хотелось.

Облупившуюся, в струпьях неопределенного цвета краски дверь украшала кривая щеколда, увенчанная ржавым амбарным замком. Но, стоило коснуться поблескивающей чуть ниже ручки, как дверь шевельнулась, один из державших петлю гвоздей с мерзким скрипом вылез из своего гнезда, и вся замочно-петельная конструкция, звонко громыхнув, закачалась на оставшемся.

Дверь крякнула и приотворилась.

Заходи, красотка, в гости, муху приглашал паук, вспомнились Арине стишки из детского учебника английского языка. Почему-то по-русски вспомнились…

Распахнув дверь до упора, она подперла ее выдернутой из «чайника» березовой ветвью. Подумав, добавила к хлипкой конструкции пару торчащих из того же сугроба кирпичей, из-за облепившего их цемента больше похожих на булыжники.

Внутреннюю сторону двери украшал простенький английский замок. Точнее, его останки: на месте верхнего язычка зияла дырка, из четырех крепежных шурупов сохранилось лишь два, по диагонали, вместо управляющего задвижкой «колеса» красовался круглый черный набалдашник. Проверять, работает ли замок, Арина не стала, оставив дверь нараспашку — отчасти ради освещенности, отчасти чтоб избавиться от неприятного ощущения мышеловки.

Короткие пустые сени упирались в комнатную дверь. Точнее, в дверной проем — сама дверь отсутствовала. Глубоко вдохнув — как перед нырянием — Арина шагнула внутрь.

Сразу напротив бледно светилось окно, немытое, должно быть, с момента своей установки. Его подпирал обитый драной клеенкой стол. Справа упиралась в стену темная бугристая конструкция, похожая на выложенные прямоугольником мешки с картошкой. Вероятно, это и был тот «диван», на котором Кащеев обнаружил свою мертвецки спящую жену. Слева, у самого входа громоздились темные вороха тряпья, судя по виду — порядком подгнившего. Запаха, впрочем, спасибо зиме, не чувствовалось. Все доступные взгляду поверхности, несколько смягчая удручающее впечатление, покрывал густой слой пыли.

Посреди пыльных «джунглей» возвышалась покосившаяся грязно-белесая квадратная колонна. После секундного замешательства Арина поняла, что это печка. Внизу — довольно широкий, метр на метр, если не больше, кубик, в обращенной к «дивану» стороне чугунная дверца. Из широкого основания вырастала такая же квадратная, только поуже, колонна — дымоход. Не топили это чудовище, похоже, уже давным-давно — в доме было холоднее, чем снаружи.

По стене возле дивана вычурными белесо-желтыми потеками струился замерзший водопад. Крыша явно текла — еще один «водопад», поменьше, виднелся в противоположном углу. Под ним скорее угадывалась, чем проглядывала еще одна дверь — в кухню, должно быть. Дом был крохотный, что называется, на полторы комнаты. Свободное от льда пространство украшали разводы разноцветной — серой, черной, зеленовато-бурой — подмерзшей плесени, «съевшие» уже почти все обои.

Понятно, почему тут бомжи не тусуются, мрачно подумала Арина, зябко поводя плечами. Легче отыскать где-нибудь более теплый угол — да в любом подвале лучше — чем пытаться обустроить этот. Тут и печку-то не истопить: просевшая крыша придавила дымоход, образовав длинную, через две стороны, трещину, щерящуюся кирпичными углами.

Пожалуй, единственным предметом, о который мог удариться маленький Витя, была эта самая печка. Интересно, с нее хоть биологические следы-то снимали? В деле ничего такого не упоминалось. Покрывавшая кирпичную основу печки побелка изрядно облупилась и засалилась, но что-то же всегда остается! В очередной раз помянув «этого та-рам-пам-пам Скачко» недобрым словом, Арина нагнулась к печному углу. Да, это с экспертами смотреть надо, черта с два тут что невооруженным глазом разглядишь. Да еще и тучи, похоже натянуло — в комнате ощутимо потемнело.

Тучи?

Заскрежетал, проворачиваясь, замок…

Что за черт?!

Арина медленно выпрямилась…

На пороге возвышалась темная, почти невидимая теперь, при закрытой входной двери, фигура.

Но разглядывать нежданного гостя не было надобности — после столкновения в парке Арина узнала бы его где угодно.

Он меня сейчас убьет — это подумалось как-то отстраненно, почти безразлично. Как будто не Арине предстояло навсегда остаться в этом пыльном замороженном хаосе. А ведь сороки на березе орали — медленно прошла в голове следующая, такая же отстраненная мысль. Предупреждали, наверное. Надо было слушать, что они говорят. А теперь… В горле першило — не то от страха, не то от клубящейся в воздухе пыли. А там, снаружи, вкусно пахнет снегом… Не то что тут — плесенью и гнилью.

Кащеев молча смотрел на нее.

Или не на нее — в темноте Арина не видела его глаз.

Интересно, а он видит в темноте? Или ждет, пока глаза привыкнут — чтоб удобнее было ее убивать. Чтоб не промахнуться…

Из самой глубины сознания, расталкивая тягучие безвольные эти мысли, вынырнул инстинкт самосохранение: давай, Арина, шевелись! Если ринуться прямо к двери, может, удастся сшибить Кащеева с ног? Правда, дверь так быстро не откроешь — замок ржавый, одним поворотом задвижку не сдвинуть… Да сперва еще надо нащупать набалдашник, за который нужно крутить… Пока нащупаешь, Кащеев тебя двадцать раз убить успеет…

Он шевельнул рукой. Примеривается, как ловчее ее схватить? Будет душить или головой об угол печки? Как Витю…

И баллончик, как назло, в кармане другой куртки остался…

Повинуясь команде инстинкта, Арина рванулась вперед… и попала ногой прямо в валявшийся посреди комнаты сломанный стул. Загремела, рухнула на пол, забилась, как пойманная птица…

…сумела подняться — сперва на одно колено, потом и на обе ноги.

Кащеев стоял все так же молча и на том же месте. Или чуть ближе? Чего он ждет?

Может, рвануться надо было не к двери, а к окну? Рама хлипкая, может, удастся выбить?.. Скорее стекла вылетят, ехидно подсказал внутренний голос, только изрежешься вся, а пролезть не пролезешь.

Да не стой ты, как тупая курица, рявкнул изнутри инстинкт.

А что делать? Что?!

А поговори с этим, подсказал внутренний шепоток… попробуй спросить, чего ему надо, пусть отвлечется, тяни время… Мысль показалась не такой уж плохой — в конце концов, что терять-то? — но уже через секунду Арина поняла, что поговорить никак не выйдет — голос от ужаса сел до полного исчезновения. Как будто у нее напрочь атрофировались голосовые связки. Как в страшном сне, когда ни убежать от угрозы, ни крикнуть, чтобы позвать на помощь, не можешь…

Расстояние между ней и возвышавшейся за белесой колонной дымохода темной фигурой сократилось еще на полшага…

Закусив губу, Арина приготовилась к драке. Вряд ли, когда он нападет, она сможет долго сопротивляться, но хоть немного… Главное — в глаза ему не смотреть… Хорошо, что темно…

Нет! Не темно!

Дверь, которую захлопнул Кащеев, вдруг резко, едва не слетев с петель, распахнулась. Отскочившая коробочка замка звякнула где-то в углу.

На светлом прямоугольнике четко обрисовался темный силуэт:

— Что за шум, а драки нет? — поинтересовался он знакомым голосом. — Девушка, транспорт не требуется?

Вязкий, сковывавший волю морок рассеялся.

Арина аккуратно обогнула застывшего столбом Кащеева и шагнула в распахнутую дверь — туда, где сияло солнце, где вкусно хрустел морозный воздух, трещали на березе сороки и недовольно морщилась сидящая на штакетнике кошка.

Вряд ли Кащеев в самом деле намеревался ее убить, но…

Черт побери!

Второй раз этот парень появляется, и опять на изумление вовремя. Практически спаситель. А она-то, она! После парка так по-хамски от него сбежала, попросив ссадить за квартал от дома и юркнув в знакомую щель между гаражами, через которую частенько спрямляла дорогу еще со школьных времен. Наверное, надо его хоть поблагодарить, подумала Арина, но адреналин в крови еще бурлил, и вместо благодарности она на своего «спасителя» чуть не бросилась:

— Откуда… откуда ты взялся? — все еще задыхаясь, проговорила она и, саркастически хмыкнув, поинтересовалась уже более твердым голосом. — Ты что, следил за мной?

Парень почему-то и не подумал смущаться:

— Ну вообще-то да. Следил. А что?

— Как это — что? — возмутилась Арина. — Ты считаешь, это нормально — следить?

— Черт его знает? — усмехнулся парень. — Насчет нормально не в курсе, но иногда бывает полезно. Разве нет? Да ты не думай, я ж не на благодарность нарываюсь, — он неожиданно все-таки смутился, но тут же снова заулыбался. — Собственно, я познакомиться хотел. Ты тогда так здорово хихикала… шнурок, говорит, а сама, как девчонка, прыскает, — он засмеялся. — Когда остановились, думал, если не телефон, так хоть имя узнаю, а ты как-то очень шустро ускользнула. Спасибо, привет — и нету, только спину за гаражами и увидел, даже не понял, в какой подъезд нырнула. Ну я и поджидал там… Вчера упустил, а сегодня вот, все получилось. Когда ты в этот дом зашла, я соваться не хотел, мало ли чего тебе тут надо, может, ты австралийский шпион, а тут тайник с указаниями из центра. Но когда этот за тобой следом ломанулся, пришлось принять участие в вечеринке. Не знаю, что это за персонаж, но мне показалось, что ты не жаждешь с ним общаться… Кстати, насчет общатья, меня Денис зовут.

— Арина, — автоматически представилась она, едва не выпалив столь же автоматически привычное продолжение с фамилией и должностью. — Ладно, следил так следил, что это я, ей-богу. Очень вовремя появился. Черт его знает, как бы я справилась с этим… персонажем. Так что спасибо за спасение. И, кстати, чем ты занимаешься в свободное от спасения попавших в затруднительное положение девушек время? — она подумала, что вопрос прозвучал неприятно, почти грубо. По-следовательски, в общем. Нехорошо.

Но Денис широко улыбнулся:

— Дарю людям свет.

Она испугалась. Господи, неужели он из секты какой-нибудь? Вроде той, в которой канула бывшая жена обожаемого дяди Федора. Та тоже вечно какой-то «свет» искала. Неужели и этот… Денис из таких же? А на вид — такой нормальный, такой… симпатичный. Хотя… Ей вспомнилось сияние, стремительно летящее по заснеженной аллее. Да уж, прямо Люцифер. Светоносный падший ангел, не гнушающийся, однако, даров прогресса. Впрочем, вряд ли новый знакомый имел в виду именно это. Ох, только бы не сектант!

— Электрик, что ли? — подавив смешок, предположила она.

— Бери выше! — он тоже засмеялся. — Не, электриком я тоже могу, но в основном лазаю по всяким верхотурам.

— То есть? — она нахмурилась, не понимая.

— Промальп, знаешь, что такое?

— Промышленный альпинизм? — сообразила она. — А почему свет? Проводку там делаешь?

— По большей части окна мою. Не один, конечно, фирма у нас, так и называемся «Промальп», ничего романтичного. Кроме самой работы.

— Ага, — догадалась Арина. — Окна в высотках, да? Типа этих стеклянных офисных башен, которые сейчас тыкают где попало.

— Точно! Особенно те, что стеклянные сверху донизу. Как раз наша специализация.

— Здорово! — восхитилась она совершенно искренне. — Мне давно было интересно, почему они такие блестящие. Дождь, выхлопные газы, смог всякий. Стекла же пачкаться должны? Когда я была маленькая, то думала, что их моет тот самый волшебник в голубом вертолете. Ну не все же время он эскимо именинникам возит? И он же волшебник, значит, ему проще: прилетел, махнул палочкой — и стекла опять чистые.

Парень — ах да, Денис! — усмехнулся:

— М-да, хорошо бы. Вообще-то говорят, что скоро нас всех заменят роботами, но пока что люди эффективнее. Но вот чего у нас нет, так это волшебных палочек. Оборудование вполне прозаическое. Хотя вполне можно считать, что волшебное.

— Конечно, волшебное, — радостно согласилась Арина, почти счастливая от того, что парень оказался «нормальным». Оригинал, конечно, «несу людям свет», надо же такое придумать, но уж точно не сектант. — Ты же сказал, дарю людям свет. И ведь действительно: после вашей работы там, за стеклами гораздо светлее становится. Здорово! — мечтательно повторила она. — А еще здорово… — она почему-то вдруг смутилась, но упрямо продолжала. — Здорово, что… ну вот кто-то мог бы про такую работу сказать, что она скучная. Подумаешь, окна мыть! Да еще каждый день, небось?

— Каждый не каждый, но почти, — согласился Денис. — Зато по выходным можно девушек спасать. Хотя теперь, наверное, придется этот пункт пересмотреть, — голос его звучал серьезно, но в глазах прыгали насмешливые чертики. — Если последние дни хоть сколько-нибудь для тебя характерны — в смысле плотности возникновения затруднительных ситуаций — боюсь, моего личного времени теперь будет хватать на спасение лишь одной девушки. И, весьма вероятно, не только в выходные.

— А если затруднительных ситуаций больше не будет? — довольно саркастически от снедавшего ее смущения поинтересовалась Арина.

— Тогда придется придумывать другие совместные развлечения.

Остроумных ответов, как на грех, в голову не приходило — так что она только плечом пожала неопределенно. Хотя внутри все как будто засветилось. Как будто она, Арина, и есть та самая стеклянная башня, про которую говорил этот удивительный парень с его удивительной работой.

Сколько же у этой милицейской девицы хахалей?!

Она ведь уже готова была опустить голову. И пошла бы за ним, куда велел бы!

Сперва-то, конечно, пришлось бы ее запереть. Это не вокзальные шалавы: те, попав в тепло и сытость, дух от счастья перевести не успевали, лепи из такой все, что надобно. Эта — с норовом. Самостоятельная. Тепло и сытость ей не в новинку. Так что поначалу пришлось бы поучить пожестче. Это уж после можно поводок-то и отпустить.

Но сперва, конечно, она должна признать…

И ведь почти получилось уже. Она уже почуяла силу, почуяла, кто тут настоящий хозяин.

Ведь даже до матери его — вот уж непоколебимая скала — и то дошло. И, кстати, дошло быстро. Это маленьким он на нее снизу вверх смотрел, вздохнуть лишний раз боялся. Впрочем, воспитывала она его правильно. На отца-то, побродягу и шалапута, расчету никакого не было — вот она сызмальства и внушала: будь мужчиной.

И эта уже почти готова была…

Не повезло.

Все из-за той кошки, что сидела возле соседского участка.

Кошек он ненавидел.

Ему было лет восемь или девять, кажется, когда к ним на двор прибился котенок, и он умолял мать «давай оставим, он нам мышей ловить станет, и даже крыс». Никаких мышей и уж тем более крыс у матери в доме, разумеется, и духу не было. Она подробно рассказывала, как, когда Фима еще лежал в колыбели, выводила «серую пакость»: приманками с толченым стеклом, крысоловками, даже кочергой била. Именно крысами мать всегда его пугала: к грязнулям (врунам, лодырям и прочим никчемушникам) приходят крысы. Особенно к грязнулям — грязь мать не выносила. По ночам приходят. И — откусывают нос. Или пальцы. Или — еще что-нибудь. Он буквально видел этих крыс: серых, крупных, с торчащей на загривке клочкастой шерстью и мерзким голым хвостом. И — с длинными желтыми зубами…

Котенок, что приблудился к ним, был тоже серый, но совсем непохожий на крысу: мокрый розовый нос, смешное белое ухо и громадный, как будто у лисы, пушистый хвост.

От котенка, конечно, пришлось избавиться.

Мать же только засмеялась презрительно, глядя на его перекошенное лицо:

— Нашел, над чем нюни распускать! Вон, любуйся! Через два месяца еще десяток ублюдков явится.

Он поглядел за забор и даже не сразу понял, что именно видит. Две кошки метрах в десяти от забора казались одним диковинным зверем — двухголовым, шестиногим, горбатым, совершенно ужасным. Зверь шевелился и издавал чудовищные звуки. Это было отвратительно.

Мать давно ушла в дом, а он стоял и смотрел. Потом его стошнило. Из горла потекла гадкая зеленая жижа — очень горькая, и он подумал, что это правильно. Гадость выходит наружу, а он остается чистым.

Проклятый котенок долго потом ему снился: вырастал до размеров коровы, превращался в отвратительного двухголового горбатого зверя, с которого текла гадкая зеленая жижа, а из растопыренных лап торчали гигантские когти.

Он метался по скрипучей койке, пытаясь вырваться из кошмара, просыпался с криком. Мать стыдила: мужчины так себя не ведут.

Мать вообще всегда точно знала, что и как должно происходить.

Отец же, которого Фимка плохо запомнил, был явным и безнадежным никчемушником. Все говорили, что у него золотые руки, заказы сыпались, как горох из дырявого мешка. Да что толку? То и дело вместо вразумления очередного свихнувшегося механизма принимался мастерить очередную хитрую игрушку.

Ну и пил, конечно. А после старательно вырезываемых «китайских» шариков, которые мать бросила в печку, потому что непорядок и баловство, ушел. Не кричал, не хлопал дверью — просто ушел. Мать, кажется, даже обрадовалась. Только шипела, что лучше бы раньше, а то «всю молодость на этого никчемушника угробила, чтоб он под забором сдох!» Потом у Фимки появился Барсик… потом… они остались с матерью вдвоем. Вдвоем в чисто выскобленном и абсолютно пустом доме. Он почему-то плохо запомнил следующие годы — а ведь они долго так жили. Но вот — не запомнил. Как будто спал, а проснулся уже вернувшись из армии, взрослым совсем.

Отец, хоть и шалапутом был изрядным, все ж не вовсе никчемушником оказался. Помер, как мать и пророчила, под забором. Зато дом отстроил — любо-дорого поглядеть.

Мать про этот дом и слышать не хотела. Ну разве что продать его, да и то — дурное, мол, это наследство, ничего от этого шалопута хорошего быть не может. И уверена была — ее слово будет последним, сын послушается, как всегда было.

Вот только он уже вырос.

Он ведь даже не сказал ей тогда ничего. Но она поняла. Быстро поняла. А он просто стоял и смотрел. Сверху, как и полагается. И думал про ее вечное «будь мужчиной». Уж конечно, она поняла.

Правда, ему уже было на нее наплевать. Переехав в отцовский дом, он почувствовал наконец себя хозяином. И однажды вдруг понял, что означала та фраза из Библии: сотворил человека по образу и подобию своему. Это означало, что он — действительно хозяин. Над ним есть только тот, кто выше всех. А больше — никто. Он сам здесь — хозяин. Хозяин дома, хозяин своей жизни… хозяин жизни вообще. И именно он должен следить, чтобы вокруг был порядок. В нем была эта сила — теперь он знал это точно.

Маленький Витя погиб всего три года назад, но кассета была почему-то старая, пленочная — плоская поцарапанная коробочка в ладонь величиной. Арина пошарила в ящиках стола, но, разумеется, образцов древней звукозаписывающей техники там не обнаружилось. Пришлось клянчить в канцелярии — у запасливой Евы даже старый видеомагнитофон где-то хранился, не то что такая мелочь как кассетный плеер.

В деле, разумеется, имелась и печатная версия допроса «злодея», но Арине хотелось послушать оригинал: вздохи, паузы, интонации.

— В каких отношениях вы состоите с Софьей Кащеевой? — голос следователя, практически лишенный этих самых интонаций, источал равнодушие.

— Чего это сразу в отношениях? Ну… в гости она ко мне заходила. Иногда.

— Вы знаете, что вам инкриминируется?

— Что мне ни… кри… чего? — слово «инкриминируется» Гулявкин не только не понял, но даже выговорить не сумел.

Следователь «перевел» свой вопрос:

— Вы понимаете, по какому поводу вас допрашивают?

— Чего ж не понимать. Малец Сонькин… ну… — забубнил Гулявкин. — Это… помер типа… только я ж ничего не видел, в отключке валялся.

— Расскажите, как все случилось?

— Чего расскажите, чего случилось, не знаю ничего, я ничего не делал!

— Вот по порядку и расскажите про это «ничего».

Однако, подумала Арина, может, не настолько уж этот Скачко и тупица. Тактика «мне на тебя плевать» на не блистающего умом допрашиваемого действовала вполне даже неплохо. Отпирался-то он отпирался, но рассказывал вполне охотно, правда, не особенно внятно:

— Ну… Сонька с мелким зашла, ну выпили, потом еще, потом я не помню…

— Не помните, значит? И как мальчика ударили, тоже не помните?

— Да не бил я его! Чего вы одно и то же талдычите?

— Так вы же говорите — не помню. А что не били — помните? — голос, вопреки смыслу вопроса, отнюдь не стал вкрадчивым, оставаясь столь же равнодушным.

— Чего это мне его бить? — голос допрашиваемого стал сердитым и почему-то растерянным.

— То есть вы не уверены?

— Да уверен я! Не бил! — теперь от растерянности не осталось и следа. Впрочем, подумала Арина, демонстрируемая Гулявкиным уверенность, похоже, вызвана больше злостью, нежели реальными воспоминаниями.

— Ну, может, не били, может, оттолкнули… — голос следователя звучал теперь устало и почти безжизненно, как будто вопросы он задавал чисто механически.

Арина даже посочувствовала Скачко: будешь тут усталым, когда ответы — как под копирку:

— Чего мне его толкать? Он там в углу игрался себе тихонечко…

— …пока вы с его мамашей развлекались, — голос Скачко несколько оживился. — Не стыдно, Гулявкин?

— А че стыдно-то? Мы ж ничего такого… Ну выпивали просто.

— Просто, — повторил следователь, скептически хмыкнув. — Вы просто выпивали, а мальчик сам по себе насмерть убился. Так по-вашему выходит?

— Да не помню я! Ну выпили, я к Соньке было… ну… это…того… полез, значит, а она — буркнула чего-то, типа «отвали» и спать бряк. Чего мне с нее, с сонной? Она ж как бревно была. Ну я это… допил, чего там еще оставалось и тоже отключился. Там, в уголке.

— В каком уголке? На диване, рядышком с Софьей Кащеевой?

— Да прям! Она развалилась, что не сдвинешь. Я там, под вешалкой, там матрас лежит, мало ли, на всякий случай.

— Значит, на матрасике в уголке? — ехидно уточнил следователь. — Где был в это время мальчик?

— А я помню что ли? Так и игрался там, наверное. А после Сонькин муж приперся, меня шандарахнул, тут уж я напрочь вырубился.

— Зачем же он вас, как вы утверждаете, шандарахнул, если вы в уголке на матрасике спали себе?

— Ты че, гражданин следователь, думаешь, сочиняю я, что ли? А откуда у меня тогда синячище? Вон, еще видно даже…

— Ну мало ли откуда у вас синяк. Зачем Кащееву вас бить?

— Так разозлился, небось, что Сонька у меня.

— Вы ж говорите, она на диване, а вы совсем в другом углу устроились.

— А стаканы? А пузырь пустой на столе? Он знаете как бесился, если Сонька себе позволяла?

— И вы, зная об этом, все-таки ей наливали?

— Я, что ли, должен за ее поведением следить? Чего мне, гнать ее, что ли, надо было? Да ладно, может, раз или два всего и было. Ну или три. Зашла, чего ж не налить. Я ж не алкаш какой-нибудь в одиночку водку трескать.

Арина выключила плеер. Запись допроса «Сонькиного хахаля» ее утомила. Я не я и лошадь не моя до бесконечности. То ли этот Гулявкин такой уж тупой, что даже придумать защиту от обвинений толком не способен, то ли… то ли впрямь до него не доходит, что обвиняют его — всерьез. Мысль была диковатая, но и впечатление запись допроса оставляла… странное. Как будто Гулявкин говорил… искренне. Он что, в самом деле не помнит, что случилось в его доме?

На Аринину просьбу проводить ее в «тот самый» дом Денис откликнулся моментально и охотно. Но едва они зашли на участок, даже на крыльцо еще подняться не успели, как их остановил суровый окрик:

— Чего это вы тут шастаете? Обжиматься негде? Еще не хватало пожар устроите! Ну-ка пошли отсюда! Сейчас милицию вызову!

Возле разделяющего участки шаткого заборчика стояла женщина. Даже скорее дама — стройная, элегантная, средних лет. Надо же, подумалось Арине, такая по виду интеллигентная и так орет. Хотя чего удивительного. Как еще остановить подозрительную парочку с подозрительными же намерениями?

— Не надо вызывать, — примирительно улыбнулась она. — Милиция, в смысле полиция уже тут. То есть не совсем полиция — следственный комитет. Устроит?

Дама не нашлась, что ответить, но, пока Арина с Денисом пробирались к ней между сугробами, сохраняла на лице все то же гневно подозрительное выражение, исчезнувшее лишь когда Арина продемонстрировала служебное удостоверение:

— Можно с вами поговорить?

Дама взглянула на Арину, потом опять в удостоверение и опять на Арину — точно в растерянности:

— Да можно, только… я не знаю ничего. Я тут и не живу ведь. У меня квартира в седьмом микрорайоне, а сюда, может, раз в месяц приезжаю, ну проверить, посмотреть, все ли в порядке. Ну… — она пожала плечами. — Спрашивайте, конечно, только…

Записав для порядка данные — дама предъявила водительские права на имя Елизаветы Григорьевны Лещенко — Арина приступила к расспросам, не слишком, впрочем, надеясь на результат.

— Тут мальчик погиб года три назад, вы помните?

— Да что вы говорите? — ахнула та. — Я и не знала.

Удивление было, похоже, искренним, то есть дама ничего не знала о случившемся в соседнем доме, но Арина предприняла еще одну попытку:

— Но все-таки, может, вы что-то видели или слышали?

— Да говорю же — я тут бываю раз, ну, может, два в месяц.

— Тогда просто расскажите про соседний дом. Что-то же вы наверняка помните?

— Да чего там рассказывать, дом как дом. Хозяин, а может, он и не хозяин, в общем, который тут жил, не так чтоб сильно приличный. Дружки к нему всякие приходили, пьянки, гулянки, шум, девицы вопили. Хорошо, что я тут не живу, но бывало, слышала, конечно. А потом… и давно уже, знаете, как раз года три назад… как-то тихо стало. И хозяина я с тех пор тоже не видела, делся куда-то. Мне так-то все равно, но, в общем, так лучше, а то мало ли что, вдруг бы пожар устроили, могло и на мой дом перекинуться. А я его продавать собираюсь. Сейчас-то цены не больно удачные, но это ж не навечно. Вот подрастет рынок, тогда можно будет посмотреть.

Ситуация на рынке недвижимости Арину не интересовала совершенно, и рассуждения Елизаветы Григорьевны она прервала:

— Между тем временем, как тут шумные компании гуляли, и как тихо стало — ничего не припоминается?

— Ну… я ж не знаю, что тут когда было. Но… да, пожалуй. Один случай и правда помню. Не знаю даже, почему. Чистый пустяк. Но вы сказали, что с мальчиком что-то произошло, вот и вспомнилось.

Арина почувствовала себя собакой, взявшей след, даже как будто шерсть на загривке поднялась. Но спросила она почти спокойно, как бы нехотя, чтоб не спугнуть удачу:

— Что за случай?

— Да так, говорю же, ерунда, вряд ли это имеет отношение к чему-то. Но раз уж вы спрашиваете, расскажу. Тут ведь когда гуляли — ну девки, бывало, вопили, мужики орали. И все больше вечером. А тогда ребенок закричал. И днем это было. Странно, понимаете? Не тот дом, чтоб там дети бывали.

— Ребенок?

— Да вроде. Детский крик. Но не то чтобы нехороший, а… не знаю, как объяснить. Дети часто кричат. И не потому что что-то произошло, а во время игры или вообще просто так. Я тогда и не встревожилась.

— А потом?

Дама равнодушно пожала плечами:

— Не знаю. Я сразу домой уехала, так что больше ничего. И знаете, по-моему, именно после этого случая больше никакого шума я отсюда не слышала. Хотя и не уверена, но вроде бы так.

— Вы про это еще кому-нибудь рассказывали?

— Зачем? — удивилась госпожа Лещенко.

— Ну то есть никто не приходил, ни о чем вас не расспрашивал? — уточнила Арина, хотя уже поняла, что и Скачко, и его оперативное сопровождение эту свидетельницу пропустили.

— Может, кто и приходил, — столь же равнодушно предположила дама, — но меня же тут не было. Так что нет, ни с кем я не разговаривала. Да я и вовсе не знала, что… говорите, с мальчиком несчастье случилось? Какой ужас! — вопреки словам, в голосе Елизаветы Григорьевны не слышалось ни тени волнения. Что ей какие-то посторонние мальчики! Тем более — три года назад.

— В тот день, когда вы слышали детский крик, никого не видели? Ну возле дома?

Думала Елизавета Григорьевна долго. Даже глаза прикрыла — вспоминала. И медленно, не размыкая ресниц, проговорила:

— Тоже снег был. И уже весенний. Женщина была… с мальчиком. Мальчик не хотел идти.

— А потом? Когда женщина в дом зашла?

— Потом… я не знаю, у меня тут дела были, ну краны, трубы, вещи кое-какие разобрать, я в доме возилась и уже уезжать собралась, мужчина пришел.

— Описать сможете?

— Что вы! Я и видела-то его мельком.

— Ну хоть самое-самое. Высокий, низкий, толстый, худой, в чем-то ярком или наоборот.

— Обычный. Не толстый. В чем-то темном… — она вдруг поглядела на соседний дом — пристально, прищурясь. — Какая высота у этой двери?

— Мне впритык пройти, — сообщил внимательно слушавший Денис.

— Значит, тот был примерно вашего роста.

Кащеев, подумала Арина. Все сходится. Но все-таки спросила:

— А детский крик вы слышали до того или после?

— После, — без паузы сообщила Лещенко. — Я когда этого мужчину увидела, еще сумку в багажник ставила. А ребенок кричал, когда я уже в машину садилась, так что это точно после того, как мужчина пришел.

После, мысленно повторила Арина. Черт, но это же все меняет!

Почему, почему эту Лещенко тогда не опросили?! Хотя — понятно почему, потому что в доме не застали. Если следователь землю носом не роет, то и опера особо стараться не станут. Хуже другое. Без привязки к времени показания госпожи Лещенко не стоят и той бумаги, на которой они могут быть записаны.

— Когда это все было? — попросила Арина умоляющим голосом. — Елизавета Григорьевна, попытайтесь вспомнить! Это очень важно. Очень!

Пожав плечами, дама принялась копаться в пухлой записной книжке, время от времени сверяясь со смартфоном и бормоча что-то невнятное о каких-то днях рождения, деловых встречах, счетах ЖКХ и прочих календарных «вехах». Минут через пять она смогла наконец определить дату, когда слышала из соседского дома детский крик.

Бинго!

Арина готова была расцеловать неожиданную свидетельницу, но ту, безразличную ко всему, кроме собственных дел, интересовало лишь, можно ли уже ей отправиться по этим самым делам.

Искренне поблагодарив за помощь и записав все контактные телефоны госпожи Лещенко — Денис терпеливо дожидался в сторонке — Арина в изнеможении уселась прямо в жесткий, порядком уже осевший, слежавшийся, но вполне чистый сугроб. Черт с ним, с этим чертовым домом, осмотреть его она еще успеет — стоял он три года, постоит и еще чуть-чуть, авось не сгорит — а сейчас куда важнее попробовать рассортировать и разложить всю собранную информацию.

Детский крик мог означать лишь одно: когда Кащеев явился сюда в поисках загулявшей супруги, маленький Витя был еще жив. И, значит, трагическая история, которую Серафим Федорович излагал в студии — а до того, вероятно, следователю, чтоб его, Скачко — значит, весь этот рассказ есть сплошное вранье. Ну… почти сплошное. На три четверти примерно…

Мотоцикл, лихо развернувшись почти на месте, умчался. И только тут Арина заметила сидевшую на дворовых качелях Майку.

Крошечная фигурка в ярко-синей курточке была как кусочек неба среди серых, неаккуратных, уже подгрызенных близкой весной сугробов. У Арины даже защемило сердце.

— Ты чего тут? — она присела на соседнюю качелину.

— Это кто был? — требовательно спросила племяшка вместо ответа.

— Знакомый. Неважно. Чего сидишь-то? Меня дожидаешься?

— Угу.

— Так почему не позвонила?

Племяшка пожала плечами:

— Ага, я позвоню, а ты какого-нибудь злодея допрашиваешь. Или свидетеля пугливого. Нельзя мешать.

— А если бы я до ночи на работе торчала? Так и сидела бы тут? — Арина укоризненно покачала головой.

Майка посмотрела на Арину так, словно была на двадцать лет ее старше, а не наоборот:

— Я же дежурным вашим позвонила, спросила, на месте ли еще следователь Арина Марковна Вершина. Они сказали, что ушла двадцать минут назад. Вот я и решила тут подождать.

Ну Пилипенко, ну он у меня получит, чуть не рассердилась Арина, но вовремя вспомнила, что сержант Пилипенко остался в Питере. Просто один из здешних дежурных очень его напоминал: плотный, белобрысый, краснощекий, хитроглазый. Ах да, Карпенко, даже фамилия похожая! Он ли проболтался или еще кто, теперь и не узнаешь. Информация о местонахождении следователя не так чтобы великий секрет, но распространять ее вот так, неизвестно кому, по телефону — не дело. Надо будет дежурным напомнить о мерах безопасности. Или Еве сказать, чтоб напомнила, у нее лучше получится. Но сердилась она, конечно, не столько на откровенность дежурного, сколько на себя саму. Что, если бы, забежав после беседы с Лещенко ненадолго в следственный комитет, она бы поехала с Денисом, который звал «в одно хорошее место»? Майка бы тут в сосульку превратилась!

Кстати, о безопасности:

— И бабушка тебя вот так вот отпустила? Вечер скоро.

— Елизавете Владимировне я сказала, что погуляю, она только велела из двора не уходить, чтоб в окно видно было. Арин, я все знаю, весь интернет увешан предупреждениями о том, что педофилы за каждым углом. Откуда они повылезали? Раньше ведь не было? И в книжках, и в кино, нормально дети и гуляли без присмотра, и даже в лес ходили, и с чужими взрослыми разговаривали.

— Время другое было, — вздохнула Арина. — Ладно, проехали. Что-то еще случилось? Чем я могу помочь? С судьихой этой побеседовать, ну мамашей той девочки?

— Да там все уже закончилось, — Майка махнула рукой, — по-моему, она сама домашнюю разборку устроила. И Милке, и бабке ее ненормальной, в смысле своей матери. Потому что Милка притихла. Подгавкивает, конечно, но это фигня.

— А что не фигня?

— Не знаю, — племяшка оттолкнулась ногой от серого слежавшегося снега, качели противно скрипнули. — Тетка какая-то сегодня ко мне около школы подошла.

— Что за тетка? — вскинулась встревоженная Арина.

— Да не бойся, она не пыталась меня куда-то утащить или еще что. Тетка как тетка. Такая, довольно пожилая. Может, бабка, а не тетка. Но она сперва меня разглядывала, а после сказала… сейчас… Передай, говорит, своей мамаше, чтобы за своим ребенком лучше присматривала, а не к чужим цеплялась. Я так думаю, это она про тебя.

Тетка, которая, быть может, и бабка. Чтоб за своим ребенком лучше присматривала?

Кащеиха? Точно, она, больше некому!

Да как она смеет! Угрожать вздумала?! Должно быть, Арина сказала это вслух, потому что Майка замотала вдруг головой.

— Она не угрожала, она очень спокойно разговаривала, только вроде как сквозь зубы, будто ей противно на меня смотреть. Она… черт, я не знаю, как это… она воспитывала, что ли… Сказала, что тебе дома надо сидеть, щи варить, а не важность на себя напускать. Смотрела на меня так, словно я таракан какой-то. Ну почти как Милкина бабка, только та орет, а эта нет.

— Ладно, заяц, не расстраивайся.

Майка как будто удивилась:

— Ты чего, Арин? Я не расстраиваюсь, чего расстраиваться-то? Просто я подумала, что тебе нужно знать. Потому и рассказала.

— Правильно сделала. Есть у меня одна такая… свидетельница. Но как она тебя выследила, ума не приложу.

— Тоже мне фокус-покус! Ты меня по утрам в школу провожаешь? Ну не каждый день, но все-таки.

— Точно. Вот же дрянь! Май, давай я тебя еще и после школы встречать буду? Ну… пока эта тетка в чувство не придет. Или лучше пусть Федька?

— Не, не надо. Папа занят, ты тоже. Я же в первую смену, мы рано заканчиваем. И чтоб ты уж совсем не беспокоилась, пусть лучше меня Никита провожает, он давно предлагает.

— Никита? Это не тот ли юноша в оранжевой куртке, что так резво с Милой воевал?

Майка засмеялась:

— Угу.

— Что ж, серьезный молодой человек. И сообразительный, и решительный. Номер его телефона мне продиктуй на всякий случай. Но если что — сразу мне звони, обещаешь?

— Таймыровым хвостом клянусь!

Уткнувшись невидящим взглядом в монитор, Арина мучительно соображала: что же еще можно предпринять? Куда двинуться?

Тупо заныл лоб. И Кащеев, и мамаша его, оба ненормальные, ей-богу!

Или их напугал Аринин интерес к гулявкинскому дому? Эх, осмотреть бы его как полагается! Не стоило самодеятельность устраивать. Если там и впрямь что-то есть, нужен полноценный обыск, с криминалистами и, главное, с постановлением, иначе все найденное можно будет сразу на помойку отправить — как доказательства, полученные непроцессуальным путем. А кто ж ей разрешит? Пахомов еще и выговор объявит — за разбазаривание рабочего времени. На одних показаниях этой Лещенко далеко не уедешь, начальство этим не убедишь.

Попытаться еще раз разговорить Соню — идея безнадежная. Сам Кащеев тем более ничего не скажет. Из всех, кто имел хоть какое-то отношение к этому делу, неопрошенным оставался только Гулявкин. Собственно убийца.

И это еще вопрос. Персонаж, конечно, абсолютно маргинальный, можно сказать, никчемушный, но — убийца ли? Показания Лещенко заставляют в этом усомниться. Пусть немного, но ведь, как известно, любое сомнение должно толковаться в пользу обвиняемого. И даже, страшно сказать, осужденного. Однако убийца Гулявкин или нет, пока он отбывает срок, до него не очень-то дотянешься.

А, собственно, почему?

Только потому что просить Пахомова о командировке в колонию бессмысленно?

Но слава трудовому кодексу, благодаря которому у нас существуют субботы и воскресенья! Выходные-то она может использовать по собственному разумению и желанию?

До колонии удалось добраться на удивление легко и беспроблемно. Ночной поезд до столицы соседней губернии, в которой располагался «объект номер такой-то», автобус до райцентра, и там уже маршрутка до собственно «объекта». На удивление быстро получилось: все расписания стыковались точка в точку, ни автобуса, ни маршрутки дожидаться не пришлось. А когда ты сидишь и едешь, время как будто и не существует. Можно вообще ни о чем не думать — даже о том, как она объяснит свое появление, как будет выпрашивать разрешение на беседу с Гулявкиным…

Впрочем, зона была не «строгая», а «общая», и порядки тут были не то чтобы домашние, но вполне человеческие. Когда на вопрос «вам командировку каким числом отметить?» Арина забубнила что-то невнятное про «я пока так», лысоватый добродушный начальник «объекта» только кивнул понимающе:

— У вас тоже экономию наводят? Да ничего страшного! Поговорить надо — поговорите. Все устроим в лучшем виде.

Устроили их и впрямь «в лучшем виде». Лысоватый Степан Филиппович даже чай организовал в выделенном Арине небольшом кабинетике, она так и не поняла, кто им владел — не то начальник караула, не то его помощник. Комнатка выглядела бедненько, но уж всяко лучше промозгло бетонной коробки допросной камеры.

Гулявкина привели в наручниках, но сняли их без возражений и так же, без возражений, оставили их вдвоем — парень числился тихим.

Он и выглядел тихим. Пришибленным. Не забитым — таких Арине повидать пришлось — а именно пришибленным. Жил себе человек, жил, может, не слишком благопристойно, но, в общем, не хуже многих. И вдруг — раз, вся жизнь наизнанку и вдребезги.

Пока она размышляла, с чего лучше начать разговор, Гулявкин устроился поудобнее на стуле, растер запястья, взялся за кружку с чаем — обеими руками — с видимым удовольствием отхлебнул, поставил, опять поднял, уже одной рукой… Понаблюдав с минуту за этим размеренным действом, Арина нахмурилась:

— Погодите… Вы что, левша?

— Ну левша, — угрюмо подтвердил Гулявкин. — У меня правая рука вообще не очень, как в детстве сломал. Что, теперь и за это сажают?

— Да нет… — медленно, еще сама себе не веря, проговорила Арина. — За это — нет. А в каком смысле — не очень?

Гулявкин поднял правую руку — невысоко, подвигал туда-сюда, тоже с явным затруднением. Притворяется или взаправду? Надо медицинскую экспертизу назначать, автоматически подумала Арина, с рентгеном и так далее, чтоб специалисты определили, действительно ли подвижность плечевого сустава нарушена и насколько. Словно и впрямь составляла запрос на экспертизу. Словно не в колонии с осужденным сидела, а в своем кабинете с подозреваемым.

Может, зря она вообще так за это уцепилась? Ну левша, ну правая рука плохо двигается…

— Подождите немного, ладно? — улыбнулась она как могла дружелюбнее. — Подождете?

— Куда ж я отсюда денусь? — хмыкнул тот.

Ожидавший в коридоре конвойный удивился:

— Уже все? Так быстро?

— Ой, нет, что вы! — она затрясла головой. — Мне просто позвонить нужно. Срочно.

— А! — конвойный шагнул в кабинетик, где оставался Гулявкин, махнув рукой на дверь наискось. — Это вон туда, пожалуйста.

Только бы Плюшкин ответил, мысленно молилась Арина, тыкая в телефонные кнопки, а то все-таки выходные, мало ли…

Но ей и тут повезло — судмедэксперт взял трубку уже после четвертого звонка.

— Семен Семеныч! — завопила Арина. Завопила не потому что связь была плохая, а потому что очень уж обрадовалась. — Помните, я вам недавно протоколы вскрытия приносила?

— По мальчику? — моментально вспомнил тот.

— Да, да, — заторопилась она. — Как вы думаете… нет, я помню, что вы всегда говорите, что вы не ясновидящий, но… Там ведь какая картина, по вашим же словам выходила: мальчика, видимо, ударили, и он, отлетев, стукнулся о какой-то угол. Так?

— Ну… — непонимающе протянул Плюшкин.

— Семен Семеныч, а можно сказать, с какой стороны его ударили? Ну хотя бы в качестве предположения?

— А чего ж предположения, — хмыкнул он. — Там на левой скуле вполне явственная гематомка зафиксирована.

— На левой? — у Арины словно сердце оборвалось. — То есть его слева ударили?

— Ох, Вершина, я тебя прямо люблю, — засмеялся тот. — Ну конечно, слева. Но если ты пытаешься спросить — не левой ли рукой, то ответ будет отрицательный. Ты что? Если ты напротив кого-то стоишь, какая щека визави попадет под твою левую руку?

— Ой. Правая?

— Вот именно.

— То есть мальчика ударил правша?

— На сто процентов не поручусь, но вероятнее всего, — подтвердил эксперт. — Нет, ну, конечно, всякое бывает… — в трубке похмыкали. — Но там же, как я понимаю, не драка, когда всеми руками-ногами машут. Один удар? Причем, как бы это попонятнее… рефлекторный. На уровне инстинкта. Ну вот ты правша, и если ты будешь от чего-то отмахиваться или там пощечину давать, если не задумываясь, что называется, на автомате, то размахнешься именно правой рукой. Рефлексы — великая вещь.

— Ну да, — Арина покивала головой, словно Плюшкин мог ее видеть. — То есть левша маловеротяен?

— Исчезающе маловероятен. А сидит-то по этому делу, насколько я понимаю, левша? Ты в колонию, что ли, поехала?

— Семен Семеныч! Только Пахомову не говорите!

— Вот прямо сейчас позвоню и доложу, — буркнул Плюшкин. — С толком хоть прокатилась? Сидит-то за убийство левша, да?

— Точно. Мало того что левша он, причем ярко выраженный, не амбидекстр какой-нибудь, у него вообще правая рука плохо двигается после давнего перелома. Представляете?

— Вполне представляю. Я этого Скачко, который следствие вел, помню, тот еще фрукт был. Уж на что Баклушину вашему на все, кроме карьеры, плевать, но уж если дело получил, то расследует аккуратно. Перекосить в нужную сторону может, но опять же только ради собственных каких-нибудь гешефтов, а не по глупому недосмотру или от лодырничества. Работать, естественно, старается поменьше, но лентяем его не назовешь. А вот Скачко — тот первостатейный был лоботряс. Вдобавок не так чтоб очень умный. Он у меня как-то требовал, по другому, правда, делу, чтоб я ему орудие убийства реконструировал. Нет, я ему, конечно, длину, ширину и более-менее форму лезвия определил, даже слепочек сделал, говорю — принеси нож, будем сравнивать. А он — нет, вы конкретно скажите, какой нож. Угу, говорю, может, тебе еще и фирму-производителя назвать? А он, представь, заявляет: ну да, вы же эксперт, вот и скажите. А, ладно. Баба с возу… Это я к тому, что Скачко ведь следственный эксперимент не проводил?

— Не проводил, — подтвердила Арина.

— Вот. Иначе сразу видно было бы, кто мог ударить, а кто нет. А он решил, что дело ясное, и поленился. Не удивительно. Ну что, помог я тебе?

— Семен Семеныч! — от нахлынувших чувств Арина даже трубку телефонную поцеловала.

Довольную улыбку удалось стереть с лица только уже на пороге кабинетика, где дожидался Гулявкин.

— Расскажите все как помните, — потребовала она довольно сурово.

Смысла в этом особого не было — рассказывал Гулявкин примерно то же самое, что она уже слышала в записи его допроса: зашла Соня, выпили, Соня заснула на диване…

— …я в углу там отключился, потом Сонькин муж пришел, пнул меня со всего маху, прямо по голове, я и отключился, смерть свою увидел…

— В каком смысле — смерть увидел? — переспросила Арина, удивившись, что туповатый Гулявкин вдруг стал изъясняться столь поэтически.

— Как будто сами не знаете. Старуха страшная, которая за тобой приходит, когда помирать пора. Стоит и смотрит на тебя.

— Старуха? Которая с косой?

— Не помню. Может, и с косой. У меня в голове-то все перевернулось. Вроде пацан заорал, но я не помню, может, раньше, а может, приглючилось, как и смерть. А когда в себя пришел, там уже ваших целая толпа набежала… Да чего вы спрашиваете, вы же мне все равно не верите! — с неожиданной страстью воскликнул он.

— Верю, — неожиданно вырвалось у Арины.

Гулявкин как будто в стену лбом впечатался — глаза остановились, рот приоткрылся…

— Ве… вы… верите? — заикаясь, проблеял он.

— Верю, — твердо повторила она.

Кащеев стоял на крыльце. Точно ждал ее. Или не ее? Или вообще не ждал — вышел воздухом подышать, на погоду полюбоваться? День и вправду выдался красоты сказочной — тот самый воспетый поэтом «мороз и солнце». Наверное, даже угрюмого Кащеева может тронуть прекрасное.

Или он все-таки ждал?

Молча, без всякого выражения на каменно неподвижном лице, отшагнул в сторону, пропуская Арину в сени. И «проходите» не сказал.

Но входить она не стала, даже на крыльцо подниматься не стала. Хозяин на полторы головы выше? Пусть будет выше на две. Главное — глазами с ним не встречаться. Смотреть в сторону.

Иначе заготовленные заранее формулировки моментально вылетят из головы:

— Вы подозревали, что Витя — не ваш сын? Именно поэтому так на Соню злились?

Кащеев молчал. Но ей не нужны были его ответы, ей самой было нужно кое-что ему сказать.

— Или даже были уверены? Ваша матушка, к слову, абсолютно уверена, что ее невестка — шалава, и мальчика, разумеется, нагуляла. И соседка ваша явно с ее голоса поет. И вас она тоже в этом убедила?

Он молчал. Все с тем же каменным лицом.

Что ж, пора было пускать в ход тяжелую артиллерию:

— Когда мы тут с вами в прошлый раз беседовали, я, каюсь, стащила несколько зубочисток, которые вы так яростно грызли. Вредная, знаете ли, привычка. Ну и образец Витиной крови у судебных медиков, к счастью, сохранился. Так вот. Про генетическую экспертизу слышали когда-нибудь? — и она замолчала, давая осознать сказанное. Она ведь не соврала, нет! Не сказала впрямую, что отдала ворованную зубочистку на экспертизу — у нее и оснований-то никаких не было, чтоб такую экспертизу запрашивать, и «проба» (зубочистка) была изъята вне всяких процессуальных норм. Нет, Арина просто… создала впечатление. Сказала ничего не значащие слова — пусть сам додумает.

Каменные губы, дрогнув, начали приоткрываться. Жутковатое зрелище. Словно памятник зашевелился. И голос из отверстой щели рта был такой же — глухой, каменный, холодный. Тоже как будто памятник заговорил:

— Что вам от меня нужно?

— От вас? — усмехнулась Арина. — Ничего. Но из-за вас сидит невиновный.

— Поделом, — Кащеев произнес это, как выплюнул. — Он мразь. Если бы Сонька… если бы не он…

Мразь — это у нас, надо понимать, Гулявкин. Если бы, значит, не он…

Безнадежно.

Этот… персонаж действительно считает, что виноват кто-то там. Кто угодно, только не он сам. Он же образцовый, он все всегда правильно делает, это все прочие все портят, ведут себя неправильно, не вписываются в его образцовые представления и требования.

Додумывать Арина не стала. И разговаривать тоже. Незачем. Молча повернулась и зашагала к калитке, щурясь от яркого, совсем уже весеннего солнца.

Мать, конечно, талдычила ему, что Витенька — нагулянный. Он только отмахивался. Чтобы робкая Сонька… да у нее кишка тонка! На нее если попристальнее поглядеть, все как на духу выложит. Давно бы покаялась.

Только потом, когда… когда все это случилось, он начал материны слова вспоминать чуть не каждый божий день. Может, она знала что-то? Может, он Соньку не довольно допрашивал? Могло это быть? Могло. Зря он от материнских слов отмахивался. Жить с ней — увольте (да и неправильно это, если взрослый мужик при матери живет), но догадки у нее хватает.

Если Витя — чужой, то, значит, все правильно. Значит, высшая справедливость существует. Ничего ведь нет правильного в том, чтоб растить чужое отродье.

Он заглянул в боковую темноватую комнатку, где стояла детская кроватка и рядом — узкий топчан, на котором спала Сонька. Когда в ней возникала надобность, он звал ее к себе. Ненадолго. Женщина должна знать свое место. Но сейчас он заглянул не за этим.

Сонька сидела, сгорбившись, возле колыбели — баюкала Вику.

Вику! В нем опять начала подниматься волна ярости — ему нужен был сын, а эта дура смогла родить только никому не нужную девчонку! Рано он ее в дом пустил, надо было до ночи на коленях у крыльца продержать! Мать все талдычила, что ее вовсе выгнать надо, да чего выгонять, коли другой пока нету? И коли выгонять, то уж с отродьем, зачем ему девчонка? Это мать все воду мутит: подстережет, схватит Вику и — сюда, чтоб Сонька за дверями осталась, чтоб в рыданьях изошла, без ребенка-то.

Мать надо уже окоротить немного, что-то много она себе позволять стала. Как будто ее слова что-то значат. Но получается, что значат? Не нынешний гундеж, а те, давние речи про Витеньку.

Увидев мужа, Сонька моментально вскочила, встала, как положено: руки свободно вниз, голова опущена, но так, чтобы видеть его лицо.

— Говори, ты! — приказал он.

— Что, Серафим Федорыч? Я все сделала, убрала, постирала, помыла… — бессмысленно забормотала она.

— Да плевать, чего ты там помыла! Говори быстро — Витька чей был?

— К-как? — ее голос непристойно сорвался. — Что вы такое…

— Не юли! — оборвал он глупые причитания. — С кем Витьку приспала? Чей он был?

— Да что вы такое… да я никогда…

Он вперился в жену тяжелым немигающим взглядом.

Через недолгое время она обмякла, висящие вдоль тела руки как будто еще вытянулись, плечи опустились, голова поникла… ниже… ниже… и Сонька мягко, как куча тряпья, опустилась на пол.

Дверь он прикрыл аккуратно, не хлопнув — чтобы Вику не разбудить, не хватало ему сейчас еще детских криков! Детских криков…

Сонька так ничего и не сказала… Она бы сказала, если бы… Она никогда не могла вынести его взгляда — ни одна из этих проклятых баб не могла! Но она так ничего и не сказала.

И эта, милицейская, говорила про генетическую экспертизу… Нет! Она всего лишь баба, хоть и напялила на себя властные одежды, она не может знать! Это не может быть правдой!

Но что, если…

Господи! За что?!

Он никогда не молился. Мать — да, молилась. Старательно, истово, как будто работу делала. А он — нет. Бог — если он есть — занят ежеминутно, у него столько забот, что человеку не постичь и не представить. Так должно ли докучать ему молитвами? Что нужно, он и сам знает, он же всеведущий, прямо в душах читает.

Но сейчас он — молился.

Господи, в чем я перед тобой повинен? Все делал, как должно, порядок старался поддерживать и неразумных вразумлять, и если ошибся — где? За какую вину караешь? Если я — Иов, почему… он не знал, как закончить фразу, но продолжал. Господи, скажи, что я все делал правильно!

Господи, скажи, что это неправда!

Темно.

Ей опять снилась темнота. А потом… крик. Тонкий, пронзительный…

Она не должна видеть этот сон. Серафим Федорович непременно догадается… И тогда… Ох нет, даже думать не хочется… Может, и не догадается? Если глаз не подымать… Он не любит, когда глядишь прямо… Женщина должна делать, что велено, молчать, пока не спросят, и вообще быть тише воды ниже травы. Странно. Вода разве тихая? И трава бывает чуть не выше головы… У бабы Тони в деревне на пустыре за огородами такие заросли, что корова потеряется, не то что человек.

Зачем она думает про это? Ей бы сейчас от счастья плакать — что простил Серафим Федорович. И в дом опять пустил. Хоть Зинаида Серафимовна и пытается ее выгнать, и от Вики отгоняет — а он же защищает ее, Соню! Ее, до смерти перед ним виноватую! Защищает от собственной матери! Та, едва он глянет, сразу затихает. И Вику отдает, и на Соню не кидается. Только зыркнет на прощанье да сплюнет — и уходит к себе. А плевок замыть — невелика работа, пустяк.

Почему же тошно так?

Уехать бы к бабе Тоне… Подниматься раным-раненько, когда от низкого еще солнца тянутся длинные-длинные тени, когда воздух стоит недвижно и кажется — ты один на всей земле. Только ты — и небо над тобой.

Уехать бы… Ну да, прямо в рай земной. Ходить за скотиной, хлюпая кирзачами — в резиновых сапогах слишком холодно, а в другой обуви не пролезешь — по склизкому полу коровника, где дурными голосами орут две тощие козы, да в выгороженном углу недовольно урчит выкармливаемая «к Пасхе» свинья. Если повезет, ходить придется еще и за коровой — ломать голову, хватит ли заготовленного сена до весны, выгадывать копейки, чтоб прикупить комбикорма, без него-то с коровы молока, как с козы… Нет, Соню все эти деревенские труды, в общем, не пугали. Подумаешь, таскать ведра, чтоб огород полить, с колодца, до которого и порожняком-то минут пять топать. Жарко, ноги в теплой пыли утопают, как в самом лучшем ковре, из ведер на них ледяная вода плещется — хорошо! И не страшно, что по нужде приходится в будочку у забора бегать, не страшно, что зимой в щели студеный ветер задувает. Не страшно даже, что мыться в лохани придется — можно ведь и в соседскую баньку напроситься, если сам готов топить да воду носить, в баньке ни один из хозяев не откажет. Вот только…

С огорода и своей скотины — какой-никакой — прокормиться-то вполне можно. Но ведь даже хлеб — или муку — придется покупать, даром-то взять негде. И соль, без которой ни заготовки на зиму сделать, ни даже картошки не сварить, соль хоть и стоит копейки, а все не за так. И обувки с одежками на огороде не растут, и бесплатно их не раздают. А где ж на все это денежек взять? Где заработать? На ферме? Так ближайшая ферма в семи километрах, не находишься, если к утренней дойке в три утра вставать. Нет, некоторые как-то ухитряются заработать. Владька. фельдшерицын сын говорил, что у них расположение удачное, поэтому «сигнал нормальный» и «интернет прямо летает». Владька поэтому и в город не уезжал, чего-то делал в этом интернете, а ему за это денежки платили. Но она-то ведь не умеет ничего — разве что полы мыть или за прилавком стоять, самая немудрящая наука. Магазинчик в баб-Тониной деревеньке один-разъединственный, Зинка-продавщица туда и не подпустит никого. Полы все сами моют, даже фельдшерица, а богатых дачников, как в некоторых других деревнях, у них никогда не водилось, больно добираться неудобно. Может, она, Соня, могла бы чему-нибудь выучиться — на машинке печатать или в интернете чего-нибудь делать. Но в деревне умение печатать без надобности, а интернетной работе как выучиться? У Серафима Федоровича даже компьютера нет. А интернет он и вовсе на дух не переносит, говорит, что там одна грязь, а человек должен себя в чистоте блюсти, особенно женщина, ибо к ней грязь липнет сильнее всего.

Можно бы продать теткину квартиру и жить на эти деньги, но она ведь замужем, значит, деньги общие, а в семье деньгами хозяин распоряжается. Да она даже и не знает, куда Серафим Федорович убрал, как оформили наследство, все документы. И как — продать? Она, Соня, курица безмозглая, ее ведь непременно облапошат. А то и убьют.

Соня выкрутила тряпку, огляделась. Посуда блестела боками на сушилке, от намытых полов пахло свежестью. Вот полы она мыть отлично умеет, Серафим Федорович иногда даже хвалит, говорит, что у нее к этому талант.

Вот только куда ехать с таким «талантом»?

Да и баба Тоня, наверное, уже померла…

Чудовище, медленно думала Арина. Мне довелось встретить настоящее чудовище. Но я же не святой Георгий с копьем наперевес! Чтобы победить чудовище, надо… что надо? Да кто ж его знает, главное — победить! Потому что чудовища не должны существовать там, где живут люди. Легко сказать — победить…

Правда, после поездки в колонию она почему-то перестала бояться, что Пахомов рассердится на нее за самодеятельность. Ну рассердится и рассердится. Как говорил папин отец, «меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют». Кушка — это Арина знала тоже из дедушкиных рассказов — была самой южной точкой Советского Союза. А теперь и Союза нет, и Кушка в другом государстве. Значит, даже и туда не пошлют. Так чего бояться? Сколько еще Гулявкин должен просидеть — ни за что, чисто за дурость свою — пока она тут бояться будет?

От телефонного звонка Арина вздрогнула так, словно ее булавкой ткнули. Но это же не от страха — от неожиданности!

— Вершина! К Пахомову, срочно! — голос Евы в трубке звучал сухо, почти раздраженно.

Вот и ладно, думала Арина, шагая по длинному коридору к приемной, вот и отлично, а то я еще месяц бы с духом собиралась. Но откуда ППШ так быстро узнал о ее поездке в колонию?

Ева, поджав губы, зыркнула в сторону пахомовской двери — заходи, мол, ждет — и покачала головой. Едва заметно, но явно укоризненно.

Пахомов же глядел на Арину не столько сердито, сколько утомленно:

— Вот так ведь и думал: лучше бы никого не посылать в этот чертов телевизор, чем тебя. Но очень уж просили.

— Что-то случилось?

— Случилось! Неделька начинается, лучше не придумаешь. Мать этого телегероя жалобу на тебя в прокуратуру накатала. Пишет, ты у них деньги вымогала, не то засудишь.

— Вот даже как?

— А ты вроде даже и не удивилась. Не говорю уж чтоб расстроилась.

— Я чего-то в этом роде и ожидала. Не убивать же меня, в самом-то деле.

— Вот даже как? — ППШ повторил не только ее реплику, но даже и интонацию.

— Он следил за мной.

— Кащеев? Угрожал? Руки распускал?

— Нет-нет. Только… смотрел. У него взгляд такой, знаете… Помните, мы в школе пушкинский «Анчар» наизусть учили? «Но человека человек послал к анчару властным взглядом, и тот послушно в путь потек». Вот у Кащеева такой же взгляд, чувствуешь себя мелкой козявкой у ног сияющего владыки, все, что велит, сделаешь.

— Гипнотизер, что ли?

— Не то чтобы гипнотизер, но взгляд тяжелый. Почти невыносимый.

— Зачем ты к ним вообще полезла?

— Ну а как еще? Сидит-то невиновный! — воскликнула Арина и уже тише добавила. — Судя по всему. Вот, видите, результаты вскрытия, — она подтолкнула к ППШ прихваченную с собой папочку.

Тот сурово сдвинул брови, но на бумаги взглянул.

— Почему — невиновный?

— Ну как же! — Арина ткнула пальцем в отмеченный Плюшкиным снимок с «небольшой гематомой в области левой скуловой кости». — Вот! Видите? Мальчика ударили, и уж от этого он упал и убился насмерть. А ударили — справа! — торжествующе подытожила она.

— К Плюшкину ходила? — устало вздохнул полковник юстиции.

— Ну ходила, — с некоторым вызовом призналась Арина. — А что, нельзя?

Он неопределенно пожал плечами, изучая снимок.

— Ну «справа» и?

— Так Гулявкин-то — левша! — Арина даже пальцем перед собой потрясла — для убедительности. — Причем не какой-нибудь там амбидекстр, а вполне ярковыраженный левша. Да еще и с правым плечом у него что-то. Это пусть медики определяют, мог он вообще с правой руки ударить или нет.

Пахомов с минуту молча разглядывал Арину, как нечто диковинное.

— С чего взяла, что левша? Ты уж не в колонию ли каталась?

— Ну… — она потупилась.

Суровый ППШ, улыбнувшись, превратился в уютного «Пахомыча»:

— Уволить тебя, что ли? Как спокойно жилось бы.

— И потом, смотрите сами, — продолжала Арина, не обращая внимание на «уволить». Таким голосом об увольнении не предупреждают. — Кащеев за мной следил, мамаша его жалобу накатала. Зачем? Не так уж глобально я их и побеспокоила. А они забеспокоились.

— Испугались, думаешь?

— Похоже на то. Только я не понимаю, чего именно. Хотя если Кащеев явился за своей супругой, когда мальчик был еще жив, это очень многое меняет. Он-то рассказывает, что пришел и обнаружил бездыханное тело сына, а на самом деле?

— Кто сказал, что он раньше пришел?

— Свидетель, Пал Шайдарович.

— Три года спустя? Разве этот… как его…

— Скачко, — подсказала Арина, хотя была уверена: фамилию «летучего» следователя суровый ППШ прекрасно помнит. И цену ему отлично знает. Просто перспектива повесить на родное подразделение очередную проблему его не радует, вот и тянет. А чего тянуть? Ясно же, что Арина, раз уж явилась, не уйдет. Да и проблемы никакой нет, даже наоборот.

— Скачко… — повторил Пахомов. — Он не всех опросил?

Арина неопределенно повела плечом — ну, дескать, выходит, что не всех.

— Ну да, ну да. Свидетель, говоришь? И…

— И. — твердо повторила она. — Вся картина меняется.

Бегло просмотрев протокол допроса Елизаветы Григорьевны Лещенко, Пахомов хмыкнул?

— М-да. Сомнительная история. И что ты хочешь? Возобновить?

Она вздохнула так тяжко, что за пахомовской спиной шевльнулась солнечно-золотистая штора. Или то был сквозняк?

— Не трясись, — буркнул ППШ. — Понимаю. Картину уже представляешь?

Арина покрутила ладонью:

— Приблизительно. Когда Кащеев в этот дом пришел, Витя тогда еще жив был, сидел там играл потихоньку, а эти двое уже в отключке по углам валялись.

— И Кащеев впал в ярость?

— Еще бы! Он даже когда на студии про это рассказывал, хотя три года уже прошло, а он весь прямо кипел… прищурился, глаза сверкают, чуть зубами не скрипит. Сперва он на Гулявкина кинулся — Гулявкин это, кстати, помнит, и даже как мальчик закричал, помнит, хоть и не уверен. Кащеев Гулявкина по голове приложил — каблуком в висок, сам так сказал — и тот, естественно, отключился. Дальше я точно не знаю, но думаю, Кащеев и к Софье в том же остервенении бросился, а мальчишка ринулся мать защищать, ну хотя бы попросить папочку любимого, чтоб мамочку не трогал. А тот уже в раж вошел, отшвырнул пацана, ну и…

— …и тот, падая, об угол приложился, — завершил ее рассуждения Пахомов.

— Ну да, — Арина нетерпеливо мотнула головой. — Может, Кащеев Софью тоже ударил, но она не скажет. Но, может, и нет. А мальчик-то меж тем лежит и не шевелится, тут Кащеев опомнился, давай его поднимать, а он…

— …а он не дышит, — без всякого выражения проговорил ППШ.

Арина вдруг вспомнила, что младшего Пахомова тоже зовут Виктором. Ну да, он давно взрослый, и отец не столько им гордится, сколько стыдится, но ведь когда-то он был маленьким! И она заговорила быстро-быстро:

— Да нет, Пал Шайдарович, нет же, в этом-то все и дело! Это Кащеев так решил, что Витя мертвый. Ну сгоряча. А мальчик ведь еще жив был!

— Жив?! — Пахомов даже в кресле привстал, словно решил, что ослышался.

— Жив, Пал Шайдарович, — подтвердила Арина. — Это не я говорю, это Семен Семеныч говорит. Там следы пепла в бронхах, то есть он дышал еще, когда его в печку совали.

— Так зачем же этот… папаша, — проговорил, как выплюнул, Пахомов, — зачем же он его в печку-то?

— Испугался. Мальчик без сознания, не реагирует, кровь на голове, дыхания, видимо, не слышно — он и решил, что убил. И давай соображать, как вывернуться. Поэтому в печку и засунул. Ведь глупее и придумать нельзя — зачем в печку, неужели не найдут? Он тогда в студии странную фразу сказал, только я сразу не поняла: его спросили, сразу ли он стал сына искать, а он… я, говорит, первым делом в печку заглянул.

— Зачем?

— Вот и я говорю — странно. Ну а дальше он уже сообразил, что пьяные Софья и Гулявкин не свидетели, значит, можно всю историю по-своему рассказать, все на них спихнуть. Тем паче что мамаша ему все уши прожужжала, что Витю Соня на стороне нагуляла.

— Понятно. Мальчишка не внук, а Кащеев сын родной, вот она и кинулась его защищать. Жалобу накатала.

— Может, поэтому, а может, еще как-то. Я не точно пока все представляю, понимаете? И не так уж уверена, что это все кащеевских рук дело.

Откинувшись на спинку кресла, Пахомов пристукнул ладонью по столу:

— Лыко да мочало, начинай сначала?

Но Арина, почти задыхаясь, продолжала:

— Гулявкин этот, ну который сидит, странную фразу сказал: я, говорит, в уголке прикорнул, Сонькин муж меня по голове шандарахнул, я смерть свою увидел. Я спрашиваю, с косой? Он — не знаю, не помню, может, и с косой, я ж отключился, еще малец вроде заорал.

— Там, по-твоему, еще и старуха была?

— Не знаю. Она ведь жалобу пошла писать не сразу. А после того как я в тот дом полезла. Так что один вопрос, кто мальчика отталкивал, а второй вопрос — кто его в печку совал.

— Не вяжется что-то. Дом, как Гулявкина посадили, так пустой и стоит? Почему же Кащеев давно туда не наведался, не забрал то, что его может уличить?

— А если там что-то, что не заберешь? Или даже…

— Что — даже?

— Не знаю, Пал Шайдарович. Что-то не так. Когда он меня в том доме подстерег, он не что-то искать или уничтожать туда пришел, он за мной пришел. Но полноценный обыск делать, конечно, надо.

Лежавший перед Ариной телефон заиграл «Наша служба и опасна и трудна», что означало — звонок рабочий.

— Простите, Пал Шайдарович, надо ответить.

Тот кивнул.

Увидев на дисплее «Борис Ефимыч», Арина тут же переключила аппарат на громкую связь. Что бы ни собирался сообщить кащеевский участковый, пусть Пахомов послушает, чтобы после не пересказывать.

— Арина Марковна? — по кабинету раскатился басок кащеевского участкового.

— Я, Борис Ефимыч. Случилось что?

— Да не особенно. Ты просила за домом брошенным присмотреть. Подожгли его нынче ночью.

— Как — подожгли? — ахнула Арина.

— Да не пугайся, я ж твою просьбу своим, как бы это, тимуровцам передал. Контингент, конечно, тот еще, но глазастые. Так что пожарных мигом вызвали, там толком ничего обгореть и не успело. Я у коллег попросил пару ребят, чтоб посторожили, но это ненадолго. Так что, ежели вам в этом доме что-то надобно, приезжайте с криминалистами, пока эту халупу и впрямь не спалили.

— А кто, Борис Ефимыч? Бомжи набедокурили?

— Вряд ли. Ты ж эту халупу видела? Бомжи туда не суются, в подвалах теплее. Да и бомжей у меня на участке раз, два и обчелся, тут же частный сектор в основном, им негде, и знаю я их всех. А кто поджег, это уж тебе разбираться.

— Это именно поджог был?

— Ну а как еще? Электричества там нет, с чего бы ему гореть, когда еще лед кругом? И загорелось снаружи. Ну и в сенях чуток.

— Спасибо, Борис Ефимыч! Я мигом.

— Лишнего не суетись, — усмехнулся ей вслед Пахомов. — Пусть пожарные дознаватели поработают.

— И представляешь, они мне говорят, что генетика так быстро не делается! — Арина так экспрессивно взмахнула руками, что пошатнулась, поскользнувшись на скрытой проталиной наледи.

— Зачем тебе генетика? — удивился Денис, подхватывая ее под локоть. — Какая разница, отец этот Кащеев или не отец?

— Да не отцовство! Отцовство-то быстрее, там меньше локусов проверяют. Или еще что-то в этом роде. Но мне-то надо двух близких родственников различить.

— Этого, к которому мы идем, и его мать?

— А ты откуда знаешь?

— В интернете прочитал, — засмеялся Денис. — Откуда, откуда. Поискал в старых базах, Кащеев — это все-таки не Иванов. А он еще и Серафим Федорович. Прикинул по возрасту — вуаля, двадцать пять лет назад рекомый Кащеев жил в двух кварталах от своего нынешнего дома, причем с дамой как раз подходящей ему в мамочки. Да не смотри на меня так, словно я австралийский шпион! Хотелось понять, в какой семейке такое могло вырасти. Но скорее так, на всякий случай. Значит, дом Зинаида Серафимовна не по причине сдвига в мозгах подожгла?

Арина покачала головой:

— На внутренней стороне печного устья нашлись биологические следы. На другой поверхности отпечаток ребра ладони остался бы, а там кирпичный скол, какие уж отпечатки. Но тот, кто мальчика в печку совал, немного собственной кожи там оставил. Можно было полной-то генетикой не заморачиваться: близкие родственники, пол женский, все ясно. Но хочется, чтобы в суде комар носа не подточил, чтоб никакой адвокат не подкопался.

— Кто ж их защищать-то будет, уродов таких?

— Кто-нибудь да будет. Даже у Чикатило был адвокат.

— Знаешь, я одного не понимаю. Дом Зинаида Серафимовна кинулась поджигать, потому что ты ее напугала своим замечанием насчет новых обстоятельств, испугалась она, что там какие-то следы остались. Но почему сразу пожар? Почему она эту печку просто по камешку не разнесла? Или не выкрасила какой-нибудь гадостью? Причем давным-давно.

— Во-первых, всполошилась она только сейчас. Во-вторых, она же не знала, где и какие следы могли остаться. Обливать все сверху донизу хлоркой? Долго и хлопотно. Кстати, может, она про и не знала, что хлорка биологические следы, в смысле ДНК разрушает. Ну и вообще. Огонь — дело быстрое и надежное. Хотя от поджога следов остается тоже немало. Но это ей опять же в голову не пришло. Когда мы с пожарным дознавателем к ней пришли, она нас с лестницы не спустила только потому что дом одноэтажный у нее. А дознаватель газоанализатором тык в куртку, что в сенях висела — ах! От нее бензином разит, мама не горюй! Даже не подумала, что неплохо бы вещички-то выбросить. Образования не хватило тетке.

— Их обоих посадят?

— Без вариантов. Убийство-то случайное вышло. Без умысла то есть. Это да. Но тяжкие телесные и оставление в критической ситуации — это железобетонно. Ну а то, что противоправные действия совершены по отношению к подопечному, то есть малолетнему и зависимому, это отягчающие, без сомнения.

— Зависимому? А с Соней-то теперь что будет? Ну когда и супруга ее досточтимого, и свекровь посадят.

— Что-нибудь да будет. Другие-то как-то выживают. Крыша над головой у нее останется, не пропадет. Уборщицы и санитарки всегда требуются. Ах да, у нее же квартира собственная где-то есть, от тетки досталась, Кащеев на программе говорил, что пришлось других наследников отгонять. Продаст квартиру или жильцов пустит. Проживет.

Дом все так же сиял чисто промытыми стеклами. «Чисто терем», как сказала соседка.

— А почему мать закрыли, а его нет?

— Ну ты сравнил! Она ж поджигательница, лицо гарантированно социально опасное — интересно, кстати, что по ее поводу психиатры скажут. Но суд нам моментально содержание под стражей утвердил. А сам Кащеев… Нет, я могла, конечно, Соне медицинское освидетельствование назначить, но он ведь ее не бьет. А психическое давление социально опасным не считается, и доказать его без Сониных показаний невозможно. Вот и оставили до суда под подпиской о невыезде.

— Ты точно одна к нему хочешь пойти? Потому что хоть опасным и не считается, но…

— Не беспокойся.

— Зачем ты вообще к нему идешь? Вызвала бы к себе на допрос.

— Это не то. На самом деле низачем. В глаза посмотреть.

Арина толкнула калитку и двинулась к веселому чистенькому крылечку.

Дверь открылась, едва она постучала. Как будто Кащеев ее дожидался.

Она не стала топтаться на пороге, сразу прошла в «гостиную». Присела на тот же жесткий диван. Хозяин сел напротив. На тот же стул, что и тогда, в первый ее сюда визит. Вообще все было так же, как тогда.

Так, да не так.

Взгляд у него так и остался тяжелым. Но Арина почему-то больше не чувствовала себя мухой в чае. Ощущение собственной мелкости, никчемности, неуместности поднималось было в глубине сознания — но стоило мысленно сказать «кыш», исчезало. Нет, вовсе не потому что за забором ее ждал Денис. Она и одна бы пришла. Потому что она — победила. Уже победила. А тяжелый взгляд — ну да, бывает. Неприятно, но ничего особенного.

Ртутную тяжесть этого взгляда Арина и сейчас чувствовала почти физически. Но — сидела и смотрела. Смотрела прямо ему в глаза. Кажется, даже не моргая смотрела. Или моргая — она не знала. Но когда сморгнул Кащеев — заметила.

Сморгнул и — отвел глаза.

Посреди тротуара темнела лужа. Первая, должно быть, в этом году. Меленькая, скудная, но вполне определенно — лужа. И поблескивала она не искрами ледяной крошки, а гладким зеркальцем талой воды — тоже вполне определенно. Хотя и воды-то там было — с пару столовых ложек, а то и меньше. Если на Евдокию курочка напьется, говорила бабушка, весна ранняя будет.

Звали бабушку Феодорой — Федьку в честь нее назвали. Арина помнила ее смутно: черные пахучие шелка, длинный жемчуг, странный выговор, который назывался «прононс». Несмотря на шелка, жемчуга и прононс, приговорки у бабушки были все больше крестьянские, как у Даля в «Собрании русских пословиц и поговорок». Про красные углы, про снег на Пасху или вот эта, про Евдокию.

Правда, Арина напрочь не помнила, когда там эта самая Евдокия — не то седьмого марта, не то двадцать седьмого, а то и вовсе тринадцатого. Так что черт его знает, ранняя ли в нынешнем году выдастся весна, или, может, еще на майские снегопад ударит. Но как бы там ни было, робко расположившееся посреди тротуара темное зеркальце явственно сигналило: ранняя или поздняя, а весна все-таки будет. И не просто будет, а уже вот она, гляди!

Даже зрение как будто изменилось. Совсем недавно окружающее размазывалось в невнятную мутноватую кашу, а теперь все резкое — как через мгновение после обморока. Солнечный блеск на темных — мокрых? уже мокрых? — стволах, темно-сизая подкладка уползающей вбок снеговой тучи, слепящий высверк небесной синевы над пепельной верхушкой этой самой тучи.

На голом корявом каштане галдели наперебой воробьи — целая ассамблея. Галдели громко, весело — должно быть, обсуждали скорое окончание холодов и как в связи с этим следует себя вести. Или, может, распределяли места для будущих гнезд?

А возле сквера, за которым высилось здание следственного комитета, стояла низкая темная машина. И рядом кто-то — высокий, светловолосый, в коротком темном пальто…

И сразу — никакой весны, никакой новой жизни, ничего. Словно тугая резинка дернула назад — куда это ты разбежалась, глупая девчонка, а ну-ка постой! Арина даже шаг замедлила. Сердце кольнуло.

Не может быть!

Расстались они плохо. Не ссорились, нет, но у Арины до сих пор гадко екало сердце при воспоминании, как она летела навстречу, а он, мазнув равнодушным взглядом, коротко кивнул — холодно, как случайной знакомой. А уж когда она увидела, как Эрик за углом следственного комитета бурно обсуждал что-то с Баклушиным — с Баклушиным!

До сих пор вспоминать было тошно. Не из-за какой-то там любви тошно — какое там! Но легко ли помнить, что тебя, как теленка безмозглого, на веревочке водили — а ты и рада была, и верила, и глядела, едва не рот разинув… дура дурой, короче говоря.

Нет, сперва-то она еще надеялась: вот-вот позвонит и все объяснит, и окажется, что просто случилось дурацкое недоразумение. Но дни складывались в недели, потом и в месяцы.

И судьба милостиво не подбрасывала никаких напоминаний. И никаких машин на углу возле скверика не было. А сейчас — извольте: стоит, как прошлой осенью стояла, когда восхитительный, как картинка из женского журнала, «принц» поджидал Арину после работы.

Погоди. После работы. Но не с утра же?

Похоже, память просто сыграла со своей хозяйкой глупую, но злую шутку. Подумаешь, машина стоит, где редко кто паркуется. Подумаешь — молодой человек рядом прохаживается. Мало ли! И машина-то, если приглядеться, темно-бордовая, а не бронзово-синяя. И торчащий возле нее молодой человек напоминает Эрика разве что ростом да цветом волос. Арина в раздражении покрутила головой. И нечего вздрагивать попусту. Вот еще нервная барышня нашлась.

Она почти поравнялась с машиной — и с молодым человеком подле оной — когда тот, легко шагнув в сторону, загородил ей дорогу. И едва заметно кивнул в сторону полуоткрытой автомобильной дверцы.

Арина даже не испугалась. Скорее возмутилась. Невозможно ведь поверить, что такое происходит не в кино, а на самом деле. Похищение? Среди бела дня, чуть не у порога следственного комитета? Она взглянула в сторону знакомого крыльца. Ну конечно! Когда надо проскочить потихоньку, не привлекая внимания, на крыльце непременно кто-то из дежурных курит, а то еще со следователями в компании. А сейчас — ни единой души.

Некого, если что, на помощь звать.

Светловолосый изобразил на равнодушном лице что-то вроде улыбки:

— Пожалуйста, сядьте в машину.

Арина растерянно оглянулась вокруг. Никого. Попыталась продолжить путь, но этот, с равнодушным лицом типичного секьюрити, стоял на пути. Попыталась шагнуть в сторону — обойти — он повторил ее движение и повторил с тем же подобием улыбки:

— Пожалуйста, сядьте в машину.

Да еще и подтолкнул слегка под локоть, добавив:

— Не бойтесь. Вам ничего не угрожает.

Кто боится? Она боится?! Да что за… а впрочем, ведь и вправду, пожалуй. Смешно. Вряд ли кто-то решил таким наглым образом ее похитить — и до следственного комитета рукой подать, и вполне может кто-нибудь на крыльце появиться, и через дорогу, чуть наискось, здание банка, камеры от входа которого наверняка видят сейчас и Арину, и этого светловолосого, и автомобиль с тонированными стеклами рядом.

Но что если это — служба собственной безопасности? Арина начала лихорадочно припоминать — какое из дел, что у нее сейчас в производстве, могло заинтересовать ССБ? Ни одного, кажется. Или кто-то из подозреваемых жалобу накатал? Кроме ненормальной мамаши Кащеева никого в голову не приходило. Или кто-то из свидетелей? И не обязательно даже «накатал». Может, у кого-то — связи? В ССБ тоже люди работают, и общаются они отнюдь не только между собой. Мог кто-то из «внешних» знакомых позвонить — уймите следователя Вершину, обижает честного налогоплательщика? Да не вопрос! Вот только… мог-то мог… но ни в одном из текущих дел нет никого похожего на «обиженного честного налогоплательщика». Если же это не ССБ, то… кто? Двух лет не прошло, как она из Питера в родной город перевелась, не успела еще «врагами» обзавестись.

Мысли пролетали в голове со скоростью молнии, тысяча мыслей в секунду, не меньше. Можно поднять крик, можно резко развернуться и бегом в обратную сторону — так ведь остановят! — можно засандалить этому, с равнодушным лицом, носком ботинка под коленку, можно нащупать в кармане телефон и нажать тревожную кнопку… И, когда недоразумение разъяснится как-нибудь совершенно прозаически, выглядеть параноидальной идиоткой? Решай, Арина, думай быстрее, еще быстрее!

Изобразив лицом снисходительное высокомерие — королева по долгу службы угощает чаем дикого африканского князька — Арина скользнула в предупредительно распахнутую заднюю дверцу.

Внутри было тепло и неожиданно уютно. Пахло кожей, дорогим парфюмом и совсем чуть-чуть — бензином. Интересно, а в роллс-ройсах или кадиллаках тоже бензином пахнет?

— Здравствуйте, Арина Марковна! — радостно улыбнулся кругленький, похожий на артиста Калягина, лысоватый темноглазый дядечка. — Меня зовут Роберт Моисеевич. Я представлял… представляю интересы госпожи Федяйкиной. Думаю, вам известно это имя.

— Ну… — сердито буркнула Арина. Упомянутая госпожа сидела за убийство собственного мужа. И все бы ничего — если бы не голос в черном тельце наушника. Если бы не все, что с этим связано…

— Простите за эту джеймсбондовщину, — не обращая внимания на ее явное недружелюбие, Роберт Моисеевич улыбнулся еще шире. — Нет, правда, простите. Надо было как-то, наверное, более цивилизованно, да? Только по-другому вы ведь и «здрасьте» бы мне не сказали.

— Почему вы просто не пришли ко мне в следственный комитет? Вы понимаете, что таким вот образом я не имею права с вами разговаривать?

Адвокат рассмеялся так заливисто, словно она сообщила ему что-то очень веселое. И очень приятное.

— Да неужели? Право, Арина Марковна! Что вы такое говорите? Вы юрист и я юрист, мы друг друга поймем. Почему бы это вам не следовало со мной тет-а-тет беседовать? Только в том случае, если у вас в производстве дело против моей подзащитной. Но насколько я понимаю, дело давно завершено — и не вашим производством, кстати — и сегодня Алиса Леонидовна честно отбывает определенное ей судом наказание.

— А вы, конечно же, стремитесь максимально сократить срок этого… отбытия.

Роберт Моисеевич опять коротко хохотнул:

— В некоторой степени. Вообще-то, скажу искренне… искренний адвокат — уже смешно, да? И все же скажу искренне: максимально сократить время пребывания Алисы Леонидовны в местах не столь отдаленных — это, так сказать, задача-минимум. Но если говорить честно… да-да-да, с адвокатами такое тоже бывает… хотя нечасто, да… Итак, если честно, то я рассчитываю… впрочем, нет, о «рассчитываю» говорить пока не приходится… надеюсь — будет точнее. Мы с моей клиенткой надеемся на полное ее оправдание. Неожиданно, да?

Арина пожала плечом — какая, мол, разница, неожиданно или наоборот — и бросила довольно сухо:

— Не поздно ли вы спохватились? Суд, насколько я понимаю, счел вину вашей клиентки вполне доказанной. Да и следствие было проведено, насколько мне известно, без предвзятости.

— Ой, суд, я вас умоляю! — адвокат махнул на нее пухлой, почти детской ладошкой. — Ну да, бывает и такое. Не повезло. Разве вы никогда в своей практике не сталкивались с приговорами… ой нет, я не хочу ничего плохого говорить про самый справедливый суд в мире… но ведь всякое бывает, разве нет? Бывает, что и невиновных осуждают.

Ну да. Гулявкина-то вон осудили.

Арина неопределенно повела плечом.

— Так вот я вам скажу, — продолжал ее собеседник, — как на духу: следствие следствием и приговор приговором, а моя клиентка невиновна. Вот невиновна, и хоть режьте!

Упитанное брюшко возмущенно заколыхалось.

Арина вздохнула:

— Ну… допустим. И вы сейчас пытаетесь меня в этом убедить?

— Боже упаси! — адвокат картинно замахал теперь уже обеими ладошками. — Пока что я всего лишь пытался вас убедить в том, что никаких препятствий нашему с вами общению не имеется, — он хихикнул. — Ой, только не говорите мне за профессиональную этику!

— Да я, собственно, и не собиралась… — вообще-то она именно что собиралась, но после адвокатской реплики продолжать обсуждение было уже как-то глупо. — Только я все равно не понимаю, зачем все вот это. — Арина обвела рукой автомобильный салон, за окном которого продолжал маячить блондин с равнодушным лицом. Ничего так охрана у господина адвоката.

— Вот! — господин адвокат воздел и тут же опустил указательный палец. — Вопрос первый — почему я не явился в ваш рабочий кабинет. Потому что, на мой взгляд, сие пока преждевременно. Ничего, так сказать, вещественного, что я мог бы положить на стол следователю, у меня не имеется. Но! — он вновь воздел указательный палец и смешно округлил глаза. — По имеющейся у меня информации, в распоряжении следственных органов есть собственноручное признание… нет, я не скажу — настоящего убийцы, но! — перед Арининым лицом опять воздвигся пухлый, благоухающий хорошим мылом пальчик. — Согласитесь, что само существование подобного документа делает вину моей клиентки как минимум не бесспорной.

Кто бы сомневался! Словно мухи, тут и там, ходят слухи по домам — кто это пел? Высоцкий, кажется? Арина вздохнула. Действительно, можно сколько угодно разглагольствовать о тайне следствия, но в реальности оказывается, что юридическое сообщество — штука практически прозрачная. А тут еще и информация-то вон какая… лакомая! Список убийств, в которых полгода назад «признался» бывший опер Егор Шубин перед тем как застрелиться, вероятно, уже известен всем заинтересованным лицам. И нужды нет, что «признание» шубинское весьма сомнительно, в одном из случаев у него и вовсе железобетонное алиби, главное — камешек в тихие воды уже брошен. И круги от камешка пошли, и сомнения в тех давних приговорах появились. Тьфу, пропасть!

— Послушайте, Роберт Моисеевич. Я не стану выяснять, откуда у вас эта информация. Я вообще не собираюсь это, с позволения сказать, сообщение как-то комментировать. Но, знаете, как юрист юристу — чисто гипотетически: даже если бы подобный документ существовал. Вы-то ведь понимаете, что чье бы то ни было признание — лишь одно из обстоятельств, учитываемых при расследовании. Те времена, когда признание считалось царицей доказательств, к счастью, давно миновали. И даже если гипотетически допустить значимость упомянутого вами «признания» — сейчас-то уже не стадия следствия. И это гипотетическое «признание» никоим образом не может быть основанием для пересмотра упомянутых в нем дел. Мало ли! У нас в районе, к примеру, есть дивный персонаж, который всевозможные «признания» пишет регулярно: как только таблеточки, ему прописанные, перестает пить, так непременно тянет его в чем-нибудь признаться. Вычитает в газете про какое-нибудь убийство — и строчит: это, господа, я совершил. Иногда признается в том, что случилось сорок-пятьдесят лет назад. Прикажете и его тоже учитывать? Так что мне действительно непонятно — зачем все это? Вряд ли вы рассчитывали, что я кинусь с вами откровенничать насчет того, что у следствия имеется, чего не имеется, и какие у следствия в связи с этим планы.

— Да ни боже мой! — он опять замахал розовыми ладошками. — Про вас разное говорят, но следователь вы, по общему мнению, въедливый и дотошный. И уж конечно, глупостей за вами не замечено.

— В таком случае… — Арина постаралась скрыть лезущую на лицо довольную улыбку (комплимент ее профессиональным качествам оказался неожиданно приятен) и вновь повела взглядом вокруг, сопроводив это движение максимально недоуменным выражением лица.

— Да-да-да, понимаю ваше недоумение. И сейчас вы будете еще больше удивляться, потому что я правда ни к чему вас не склоняю и ничего от вас не хочу. Единственное, чего я хочу — это кое-что вам сказать. И чтоб вы приняли это всерьез.

— Ну говорите уже, — поторопила она. — Меня работа ждет.

— Сказать я вам хочу следующее, — Роберт Моисеевич на мгновение умолк, затем проговорил раздельно, словно ставя после каждого слова вескую точку. — Моя. Клиентка. Невиновна. И это я вам говорю не как адвокат, которому по должности положено изображать убежденность в невиновности клиента, это я вам говорю как человек, который действительно считает, что Алиса Леонидовна не убивала своего мужа. Нет, я не знаю, кто его убил, не знаю даже, что случилось с Алисой Леонидовной: подстава или катастрофическое невезение. Но она не убийца. Я готов в этом поклясться здоровьем своих внуков. Алиса невиновна. Просто услышьте это.

— И? — Арина недоуменно вздернула бровь.

— И — все, — усмехнулся господин адвокат. — Ой, не глядите на меня такими изумленными глазами. Роберт Моисеевич не идиот. Ясно, что моя убежденность не заставит вас добиваться пересмотра давно закрытого дела. Но, может быть, может быть, она посеет в вашей душе крошечное зернышко сомнения. Ну а мне с моей клиенткой — и обратите внимание, она не перестала быть моей клиенткой оттого, что приговор вступил в силу, я очень, очень надеюсь, что в итоге все разъяснится — нам приходится хвататься за любую соломинку. Вдруг из этого крошечного зернышка что-нибудь и вырастет?

Что это было? С минуту Арина задумчиво смотрела вслед скрывшейся за углом машине. Воробьиная ассамблея уже разлетелась. Сизая же изнанка снеговой тучи висела теперь прямо над головой: ни пронзительной небесной синевы, ни солнечного блеска, спасибо, хоть снегопад не вздумал начаться. Даже обнадеживающая лужица посреди тротуара как-то посветлела — подмерзать начала. Весна, говорите?

Чугунная оградка скверика, за которым возвышалось здание следственного комитета, стала вдруг длинной, длинной… бесконечной. Арине казалось, что она идет вдоль прихотливых черных завитков уже очень долго… Шаг, еще шаг, еще…

— Опаньки! — звонко раздалось над головой. — Вершина?! Экие у тебя поклонники… представительные. Или это не поклонники? Ну-ка давай колись, что за шуры-муры крутишь и с кем? Не отрывайся от коллег!

Баклушин любил слово «коллеги». Должно быть, ему казалось, что это очень изысканно звучит: не сотрудники, не сослуживцы, а — коллеги. Хотя слово это подходило ему примерно так же как пресловутой корове пресловутое седло. Странно, думала Арина, в устах того же Плюшкина «коллеги» звучат абсолютно органично — а ведь казалось бы, трудно придумать что-либо менее изысканное, нежели судебно-медицинская экспертиза, разве что сантехнические работы какие-нибудь или ассенизация. Но когда Семен Семеныч, привычно наморщив нос, произносил «ну что, коллеги?», это звучало как должно. И не вспоминался вдруг полотер из фильма «Я шагаю по Москве», притворявшийся профессором. В Борькиных же устах слово «коллеги» звучало как у плохого актера в третьеразрядном сериале.

Махнув пропуском, она почти взбежала по лестнице на второй этаж, где располагались следовательские кабинеты. Но Баклушин не отставал:

— Нет, ты чего, Вершина, ты чего отмалчиваешься? Что за дела у тебя с адвокатурой?

Интересно, подумала Арина, Борьке-то откуда известно, что именно с адвокатурой? Если даже видел, как я вылезала из машины — но на машине-то не написано, чья она.

— Машинка-то, в которой ты рассиживалась, чья? — напирал Бибика, точно услышав мелькнувший в Арининой голове вопрос. — Не простая это машинка, а адвокатская! А из нее, здрасьти-пожалста, вдруг Вершина появляется собственной персоной.

Арина презрительно хмыкнула:

— С чего ты взял, что она адвокатская?

— Ой-ой-ой, бином Ньютона! — он замотал головой, закрутил руками, чуть не приплясывать начал, так радовался, что наткнулся на что-то «горячее», что может оказаться полезным. — Так я ж все их машинки знаю, ну тех, кто чего-то стоит, их всего-то десятка три на город, а то и меньше. А как ты думаешь? Врага надо знать в лицо!

Уж кто бы говорил!

— Борь, отстань, а? — она изобразила лицом крайнюю степень утомления. — Мне работать нужно.

— Нет, ты мне скажи, по каким-таким делам ты с Робертом Моисеичем васькаешься? — Борька гадко хихикал и ухмылялся, изображая несерьезность, но глаза смотрели пристально и остро.

— Ни с кем я не васькаюсь! — Арина раздраженно дернула плечом. — Ты себе чего-то напридумывал.

— Напридумывал, значит? — Баклушин поцокал языком, покрутил головой, демонстрируя недоверчивость. — Так и запишем: Вершина скрывает свои дела от коллектива…

К счастью, угрожающую эту фразу он договаривал, уже закрывая за собой дверь — видимо, понял, что наезжай не наезжай, ничего не добьешься.

Уф! Арина поводила плечами — как будто сбросила тяжелый рюкзак — и некоторое время гипнотизировала закрывшуюся за Баклушиным дверь, не надумает ли тот вернуться. Невыносимо доставучий персонаж! То, что он, использует должность следователя для проворачивания собственных делишек, это бы еще полбеды. То, что он карьеры по головам ходит, против Морозова такую интригу сплел, что тот теперь скрываться вынужден — ну… ладно, будем терпеть, как-нибудь это разрулится, найдутся приемы и против Борьки. Но нельзя же быть таким занудой!

Хотя надо признать, вздохнула она, своих целей — какими бы они ни были — Бибика, как правило, достигает. И плевать ему, что он выглядит и ведет себя так, что очень хочется ласково спросить: Борь, ты идиот, да? Ни фига он не идиот, вот в чем главная беда-то.

Притулившийся в углу подоконника электрический чайник загадочно поблескивал выпуклым стеклянным боком — точно дракон из-за шторы гигантским глазом подмигивал.

Свет Арина не включала. Темнота обостряла не только слух, но и те органы чувств, которых человеку вроде бы не полагается — вдруг удастся уловить в знакомой до малейшего шелеста записи что-то новое, важное, ключевое.

Перед «сделал бы» говоривший на мгновение запнулся, точно у него осекся голос. Эх, Александр Михайлович, Александр Михайлович! Любимый учитель, профессор Морозов, легендарный сыщик Халыч… э-эх!

За последние — господи, уже почти полгода! — Арина выучила запись наизусть. Лучше, тверже, надежнее, чем наизусть. Она помнила не то что каждое слово — каждую интонацию, каждый вздох, каждую паузу. И все-таки слушала. Не слова, а те самые вдохи, паузы, запинки. Как будто именно в них можно было отыскать ключ…

Хотя — откуда бы?

Очень трудно искать черную кошку в темной комнате. Особенно если ее там нет.

Не то чтобы Арина не верила в интуицию. Сама же полезла в деле Кащеева копаться лишь потому, что физиономия его не понравилась. И ведь правильно не понравилась! Так что сыщицкое чутье — да, существует. Но… вот именно здесь и именно сейчас? Может, Егор Шубин к моменту унесшего его жизнь выстрела уже утратил ясность мысли и общность этих дел ему лишь почудилась?

Может, не стоит заморачиваться? Но разве можно отмахнуться от последней перед скоропостижным отъездом просьбы Халыча? Даже если хваленое чутье покойного Шубина в данном случае и дало осечку, надо хотя бы попытаться понять — почему именно так он свой паззл складывал, какая-такая общность ему почудилась в этих столь разных делах?

Или все-таки — нет, не почудилась?

Может, черная кошка в темной комнате все-таки есть?

— Кто подозревал?

Арина едва не подпрыгнула, ошарашенно уставившись на неслышно возникшую в кабинете фигуру в черной кожанке и черных же джинсах и стремительно закрывая звуковой файл.

— Ты… откуда?

Денис, усмехнувшись, пожал плечом:

— С улицы.

— Сюда как попал? Там охрана что, вообще мышей не ловит? Почему тебя вот так пропустили? — возмутилась Арина. Возмутилась не потому что не рада была его видеть — на саму себя сердилась. Во-первых, за колонки вместо наушников — ладно бы еще дома, но ведь кто угодно мог зайти и услышать! Во-вторых, из-за собственной реакции: что еще за вздрагивания? Тоже еще нашлась нежная ромашка, хрупкий цветочек! Нежных ромашек Арина искренне презирала.

Денис примирительно улыбнулся:

— Они не виноваты. Я спросил, где найти следователя Вершину а эм. Сказал, что вызвали для беседы.

— Вызвали, значит? И повестку у тебя не спросили? И мне в кабинет не позвонили?

— Я сказал, что повестку забыл, паспорт предъявил, конечно. А что? — взгляд его лучился невинностью. — Думал, ты обрадуешься.

— Я обрадовалась, — сурово сообщила Арина. — Позвонить никак нельзя было?

— Скучно… — он смешно сморщил нос. — Если б не пустили, позвонил бы.

Да уж. Какая скука может быть рядом с человеком, у которого посреди комнаты висит гамак — на случай, если вдруг захочется поразмышлять о судьбах мира? Ну ладно, не посреди, скорее в углу, но гамак же! Много вы видели квартир с гамаками? Вот то-то же! И ведь не эпатажа ради этот гамак там висел, вот в чем штука-то. Ради удобства. Или мотоцикл этот неизменный. Денис как будто не мог быть никем, кроме как мотоциклистом. Да, у него была машина — старенькая, но очень шустрая «нива». Но мотоцикл — это же не средство передвижения, это совсем про другое.

Например, про то, как отважный рыцарь мчится спасать попавшую в беду беспомощную деву. Чувствовать себя спасаемой и спасенной оказалось неожиданно приятно. Независимость и прочая самодостаточность — дело хорошее. Но и надежная мужская рука, готовая поддержать — есть в этом что-то успокаивающее.

Мужская рука, о да. Главное — надежная… В голове заворочалось непрошенное воспоминание — тяжелое, как притаившийся под корягой сом. Темный, тяжелый, скользкий. Сом растянул в ухмылке толстые, похожие на гигантских червяков губы и прошипел издевательски: «Крас-савец мущ-щина! Помниш-шь?» Обаятельный помощник адвоката с красивым именем Эрик тоже протягивал эту самую «руку». Тьфу, пакость какая!

Арина поспешно затолкала сома обратно под корягу. Ну да, противно чувствовать себя дурой. Но что ж теперь, в корыстности всех подряд подозревать? И мельком подумала: хорошо, что в кабинете уже темно, Денис мою физиономию как открытую книгу читает, а сейчас на ней отражаются совсем не те мысли, которые стоило бы читать.

Как будто отвечая на эти самые мысли, он негромко спросил:

— Свет-то можно зажечь? Или ты специально в темноте сидишь?

— Да с делом одним никак разобраться не могу, — Арина досадливо мотнула головой. — И дела-то никакого нет, официально то есть. А загадка есть. Такой клубок, что голову уже всю сломала. Непонятно, с какой стороны вообще к этой каше подходить, — про Роберта Моисеевича с его машиной и охранником она говорить не стала.

— Я, конечно, в этих твоих головоломках не спец, но вполне могу побыть Ватсоном. Таким, знаешь, туповатым собеседником, который выслушивает проницательного сыщика и подает глупые реплики, от которых эта самая проницательность расцветает все более пышным цветом.

— Звучит заманчиво, — задумчиво протянула Арина. — Только вот уголовно-процессуальный кодекс предусматривает следователя, оперативников, экспертов — и все. Ну гражданских консультантов, случается, привлекают. Музыковедов, музейных работников, аквалангистов даже. Но — никаких Ватсонов.

— То есть ты сомневаешься, позволительно ли вводить в курс дела постороннего, так? — похоже, Денису даже в голову не пришло обидеться на ее скрытность.

— Ну вообще-то… — Арина нахмурилась было, но вдруг хлопнула себя по лбу. — Какая же я тупица! Ведь действительно… сомневалась. Не потому что тебе не доверяю, а…

— Брось! Я ж не совсем дурак…

— Ты-то не дурак, — с облегчением рассмеялась она. — Зато я прямо призовая балда! Вот уж воистину: обжегшись на молоке, дуют на воду, — мелькнувшее было воспоминание об Эрике удалилось не солоно хлебавши. — Балда и есть балда. Было б из-за чего беспокоиться! Сейчас про эти дела даже самому последнему журналюге из самой распрожелтой газетенки можно рассказывать. В смысле — никакой секретности. Следствие закончено, приговоры исполняются, так что всякий, кому интересно, имеет право ознакомиться с обстоятельствами.

— И? — перебил он. — Кандидаты на роль Ватсона принимаются?

Виталик бы, улыбнувшись нежно, поцеловал ее в макушку, сказал, что она умница и, разумеется, во всем разберется, в том нет никаких сомнений, а что у нас нынче на ужин? Эрик наоборот — тянул бы все подробности до донышка. Но сколько ж можно оглядываться на бывшего — быв-ше-го! — мужа, на бывшего — быв-ше-го! — как бы это помягче выразиться, любовничка? Сколько можно вообще оглядываться? Они там, в позавчера, а она, Арина, здесь и сейчас. И Денис — здесь и сейчас. В Ватсоны вот просится.

Она пожала плечами:

— Если тебе интересно…

— Ну… — протянул он, повторив ее жест. — Если б ты ломала голову над турнирной таблицей ближайшего чемпионата по бейсболу, вычисляя шансы и что там еще положено вычислять… я про бейсбол знаю только, что там биты и базы, но — почитал бы, постарался хотя бы с основами ознакомиться. А тут даже и не какой-то там бейсбол, а реальная жизнь, да?

— Вот потому и ломаю голову.

— Ну так одна голова — хорошо, а полторы лучше? За половинку-то моя сойдет? — Денис дурашливо замотал своей «половинкой».

Арине сразу захотелось махнуть рукой на все на свете загадки, обнять, прижаться, закрыть глаза… Но вместо этого она довольно сухо сказала:

— Ладно. Есть четыре убийства… — и вздохнула: убийств-то в списке Шубина было семь, но говорить о трех «морозовских», разумеется, не стоило, они-то никакого отношения к списку, точно не имели, и неважно, что там по этому поводу Шубин думал или не думал. — Четыре убийства, — повторила она, — в которых почему-то, ну или зачем-то признался перед смертью один наш бывший опер.

— Признался? — переспросил Денис. — В каком смысле признался? Его… пытали?

— Пытали? — Арина не сразу поняла, что Денис воспринял «перед смертью» как «перед тем как его убили», и слегка рассердилась на себя: точнее надо быть в формулировках, госпожа следователь, ты-то все материалы наизусть выучила, а Денис слышит эту историю впервые и воспринимает в рамках привычных по кино и телевидению стандартов. — Ох, нет, о чем ты. Он застрелился. И оставил записку: мол, так и так, совершил и так далее.

— Сам застрелился?

Арина пожала плечами:

— Все выглядело как самоубийство. В общем и целом… Мне, правда, почему-то сразу подумалось, что это инсценировка. Имитация.

— Прямо как в детективном романе?

— Более-менее. В конце концов инсценировка оказалась гораздо сложнее, чем выглядела на первый взгляд. И имитатором был человек, который… которого… в общем, тот, кто был абсолютно вне подозрений. В общем, это совершенно неважно, — ей почему-то не хотелось сейчас выкладывать всю подоплеку того дела. — Важно лишь предсмертное признание Шубина.

— И какое он к тем четырем убийствам имел отношение?

— В том-то и дело, что никакого! — она раздраженно хлопнула по столу. — Вдобавок как минимум по одному из убийств у него алиби двести процентов.

— Как это — двести?

— В госпитале лежал, — пояснила Арина, — ранили незадолго до того на задержании. Мало того что из госпиталя так запросто не выйдешь, так у него тогда с подвижностью изрядные проблемы были.

— А что там вообще за дела-то? Как это у вас называется — «глухари»? «Висяки»?

— То-то и оно, что нет. Все давным-давно раскрыто, причем даже сроки не нарушались, суды приговоры вынесли, злодеи сидят. Причем сидят вполне обоснованно. Трое по крайней мере.

— А по четвертому что — сомнения есть?

— Да какие там сомнения! — она махнула рукой. — Что-то я сегодня невнятно изъясняюсь. Нет, там не сомнения, просто четвертый вышел уже. Он на охоте попал в своего приятеля, с которым у них общий бизнес был. Причинение смерти по неосторожности называется. Отсидел свои два года, освободился не так давно. Я хотела с ним поговорить, но он почему-то уперся. Вообще отказывается что-либо обсуждать: я, говорит, и так все потерял, не хочу заново все это ворошить. Тем более, что друга-то я убил, хоть и нечаянно, но убил же, так что все правильно, и отстаньте от меня. Сперва-то он вообще твердил, что не стрелял. Ну ему результаты экспертизы в нос, в голове у приятеля его пуля как раз от его ружья, это как? Как ребенок, ей-богу: чашка сама разбилась, а я ни при чем. А потом Шубин пишет перед смертью признание: мол, это все я сделал. Не только про эту охоту. Вот и не знаю, что и думать.

— А запись, — остановил ее Денис, — которую ты слушала, имеет к этому отношение?

— В общем, да. Халыч именно про те дела говорит, в которых Шубин признался.

— Халыч?

— Александр Михайлович, я у него училась. После шубинской смерти и всей этой белиберды со старыми делами ему пришлось срочно уехать. Один наш… один мой, так сказать, коллега решил, что у него появилась возможность закопать Халыча в грязь, и это будет шикарный трамплин для карьеры. В духе модной нынче борьбы против «оборотней в погонах». Сейчас, правда, он что-то притих. Это вообще другая история. Только…

— Только ты боишься, что это может оказаться опасным для твоего учителя?

— Да, — коротко, едва слышно ответила Арина.

— Он для тебя много значит? Александр Михайлович?

После короткой паузы, она повторила:

— Я у него училась.

Денис кивнул:

— Понятно, — он, казалось, задумался.

— Понимаешь, дело ведь даже не в том, насколько это для него опасно. И даже опасно ли вообще. Может, и нет. Но началось-то с чего? С Шубина. И ведь он-то точно не собирался Халыча подставлять, ему просто в голову не пришло, что все могут наизнанку вывернуть. Но зачем-то ведь он эту кашу заварил? Зачем? Зачем признался в том, чего не совершал?

Дверь кабинета слегка приоткрылась, впустив узкую полосу желтого коридорного света. У Арины екнуло сердце: кого там еще принесло?

Но, кто бы там ни стоял за дверью, входить он не торопился. В другое время Арина, наверное, даже испугалась бы, но сейчас, при Денисе, бояться было как-то глупо. Не убивать же ее пришли, в самом-то деле.

Потеряв терпение, Арина подскочила к двери с намерением высказать все, что она думает по поводу…

…но даже коснуться дверной ручки не успела.

По рассекшей темный пол желтой световой дорожке, как по специально расстеленному коврику, в кабинет вплыла кошка Дашка — худая, как изображения на египетских фресках, и такая же величественная. Собственно, и имя у нее было такое же внушительное — Дактокарта. Очень подходящее для места обитания и совершенно непроизносимое. Традиционное «кис-кис» Дактокарта игнорировала, но на Дашку милостиво отзывалась, и не только в расчете на очередной лакомый кусочек. Лакомых кусочков ей, кстати, перепадало столько, что хватило бы на хорошую собачью упряжку. Худая, как велосипед, Дашка ела как не в себя.

Повернувшись к Арине она недовольно муркнула: корми, мол.

— Дашка! — возмутилась та. — Ты ж наверняка сытая, тебя и так все угощают. А у меня сегодня ничегошеньки, — и продемонстрировала пустые руки.

Кошка еще раз муркнула, дернула плечом, хвостом, вальяжно обошла весь кабинет, ткнулась носом в незнакомые джинсы — Денис едва сдерживался, чтоб не расхохотаться — и, убедившись, что ничего интересного, то есть вкусного, тут нет, столь же степенно удалилась.

Денис наконец рассмеялся:

— Закон тайга, медведь прокурор, да? Слушай, а чего мы тут-то сидим? Лично я бы тоже не отказался чего-нибудь пожевать. Да и тебе не повредит. Может… — он мотнул головой в сторону двери. — Хочешь, в кафе какое-нибудь зайдем, но я думаю — лучше сразу ко мне. Картошечки нажарим, — парень мечтательно прикрыл глаза. — Форель как раз поспеть должна, я ее вчера засыпал. Только помидоры ты позавчера доела, надо прикупить по дороге. А?

Форель он солил сам. У Арины чуть ли не слюнки потекли от предвкушения.

Вышли по очереди. Сперва Денис — раз уж наврал охране, что его вызывали, странно будет появляться рука об руку со следователем — а минут через пять и Арина.

Всю дорогу Арина пыталась выкинуть из головы мысли «о том, что не имеет отношения к делу». Про спутанные проводки в кармане, про голос в черных пуговках наушников. Про «иконостас» над столом покойного Шубина: сверху снимки жертв, под ними — фотографии осужденных за убийства. Первые четыре шли в хронологическом порядке, следующие вразброд, как будто случайно. Обои под последними колонками выцвели гораздо меньше, чем под первыми четырьмя. Словно старый опер добавил последние три дела уже незадолго перед смертью. И Арина была уверена: это Баклушин сумел так качественно «надуть в уши», что старый лис Шубин повелся, поверил. И ему, конечно, и в голову не пришло, что своими предсмертными признаниями он подставляет старого друга. Впрочем, может быть, перед смертью — когда Борька приступил к реализации своего плана по уничтожению Морозова — Шубин уже и впрямь не очень хорошо соображал.

Баклушин, чтоб его!

Сколько он — знал? Или большую часть — лишь подозревал? А все прочее — просто результат работы хорошо подвешенного языка?

Она изо всех сил старалась забыть, как стояла, не чуя под собой ног, в пахомовской приемной, слушая доносящийся из-за неплотно прикрытой двери баклушинский баритон: сочный, сочащийся довольством, жирный — хоть на хлеб намазывай! Еще бы ему не быть довольным, когда на руках — вожделенное постановление о задержании «подозреваемого». Подозреваемого! Она так и не узнала, какими аргументами Борька убедил выдавшую документ судьиху, на какие такие оперативные данные ссылался. А может, и не ссылался. Просто судьиху грамотно выбрал.

Почему Морозов считал, что это она, Арина, его предупредила?! Это было непонятно, но, в общем, какая разница!

Главное, что он успел скрыться. Бросил едва начатый курс лекций (в академии, она слышала, с ног сбились — попробуйте в самом начале учебного года заменить исчезнувшего преподавателя), все бросил и уехал. Или, наверное, улетел? Как Карлсон, горько усмехнулась она собственным мыслям. Почти как Карлсон. Тот «улетел, но обещал вернуться», а Морозов… Морозов ничего не обещал. Только сообщение в голосовой почте оставил.

После этого у Арины словно другая жизнь началась: вроде все то же самое, а на деле — как изнанка неумелой вышивки. Снаружи все очень даже прекрасно и живенько, по улицам бодренькие прохожие бегут, разноцветные автобусы едут, с неба приветливо солнышко сияет. Но ты-то помнишь о безобразной, в грязи и отвратительных узлах изнанке. Она изо всех сил старалась забыть о морозовском признании. И даже вроде получалось. Сама для себя решила: не станет она судить, не по ней эта ноша. Но он просил помощи — и она постарается помочь. Просто чтоб не чувствовать себя предателем.

Только одна мысль продолжала ее мучить. Как больной зуб: вроде и не беспокоит, живешь себе и живешь, а заденешь ненароком — и колет раскаленной иглой. Или рванет — так что слезы сами брызжут. И помнишь про этот зуб, и осторожничаешь, бережешь его, и все равно — то и дело цепляешь.

К стоматологу тебе надо, Арина свет Марковна, вот что. Только где ж такого стоматолога сыскать? Не зуб ведь болит — душа.

Встать на ту же сторону, что Баклушин, со всеми его карьерными устремлениями и готовностью в любой момент ради этого нагадить кому угодно? Немыслимо. Но кто сказал, что Халыч — лучше? Кто сказал, что он — не такой же манипулятор, как Бибика? Может, и такой же, даже хуже, потому что играет потоньше.

Она гнала от себя гадкие эти мысли, но они возвращались, ныли, дергали, обжигали.

Опомнилась Арина, лишь обнаружив, что сидит на мягком диванчике в углу денисовской кухни, и перед ней на месте тарелки с желтыми потеками уже исчезнувшей яичницы — надо же, слопала и не заметила! — возникла здоровенная кружка, источающая умопомрачительный кофейный аромат и не менее притягательное тепло.

— Ну как, продолжим? — потребовал Денис, ставя в сушилку последнюю тарелку.

Обхватив ладонями горячие кружкины бока, Арина повторила то, с чего начинался разговор:

— Тебе точно интересно?

— Хм… — склонив голову, он поглядел на нее странным взглядом: не то сочувствующим, не то снисходительным, не то удрученно-усталым. — Чего опилки пилить, рассказывай уже. Одна голова хорошо, а две… ну сама знаешь. Даже просто проговорить что-то непонятное, и то полезно. Может, в итоге в твоей собственной голове какие-то новые мысли появятся. У меня-то пока только одна идея, совсем глупая. Эти четыре убийства, случаем, не один и тот же следователь вел?

— Почему же — глупая? Очень разумное предположение. Но… — она развела руками, — нет, разные следователи. Первые два вообще не на нашей территории случились.

— Давай ты мне для начала про них про все вкратце расскажешь, а там посмотрим, а? Про выстрел на охоте я уяснил. А остальные.

— Началось все с убийства священника. Были какие-то слухи, что церковный староста руку в приходскую кассу запускает. И он якобы батюшку убил, чтоб не разоблачили. Он на зоне от туберкулеза умер, а перед смертью Шубину письмо прислал — не я это, дескать, хоть когда умру, снимите с меня клеймо убийцы. С этого письма, похоже, все шубинское личное расследование и началось.

— Почему Шубину?

— Егор Степаныч по этому делу работал, это еще в другом районе было, в наше РУВД он позже перевелся. Не знаю, чем он этого старосту зацепил, почему тот именно к нему обратился, Шубина-то уже не спросишь.

— Староста этот в письме своем обвинял кого-то?

Арина покачала головой:

— Только вспомнил — ну писал, что вспомнил — когда они с батюшкой на стоянке отношения выясняли, он, Ферапонт, уже уходил и парня какого-то видел.

— Опознал?

— Нет. И вообще клялся, даже в этом письме, что никто бы из прихода на батюшку руки не поднял.

— Кстати. Слухи-то откуда пошли?

— А не знает никто. Вроде бы кто-то батюшке на Ферапонта жаловался, а кто-то это слышал.

— Любопытно. Давай дальше.

— Дальше еще любопытнее. Антиквар умер, поцарапавшись отравленным кинжалом. И, может, сошло бы за несчастный случай, мало ли чего на старинном оружии бывает, но кинжал старый, а яд современный. А незадолго до того у сына этого антиквара с папой конфликт случился: тот якобы из папиной коллекции нефритовую таблетку стащил, которую папа намеревался китайскому музею в дар преподнести.

— Что, такая ценная вещь?

— Относительно. От полусотни до сотни тысяч долларов примерно.

— Вещицу-то нашли?

— Не-а. То ли сын ее правда стащил, то ли папа успел свое щедрое намерение осуществить.

— А музей что, не запрашивали? Ну тот, китайский?

— Там сложная какая-то история. Может, и не музей, может, храм буддийский. В общем, нет следов этой штучки. Равно как и того, кто антиквару отравленный кинжал принес.

— Тебе не кажется, что истории похожи? Там были слухи про воровство из приходской кассы, тут пропавшая ценность, причем ни та, ни другая кража не доказаны. И староста, ты говоришь, вроде видел перед убийством какого-то парня, а возле антиквара некий посетитель с отравленным кинжалом.

— Да я думала про это. Но в остальных делах ни слухов порочащих, ни неопознанных посетителей. Про случай на охоте я тебе рассказала.

— Ну… там кто-то мог за деревьями прятаться.

— Точно. Только смертельный выстрел был сделан из ружья того, кого и посадили.

— А последнее дело?

— Да, последнее. Жил-был бизнесмен и была у него молодая жена. Ну как молодая, они женились за несколько лет до того, а до того он лет восемь вдовел. Ну и, по версии следствия, молодой супруге захотелось все сразу и она решила… а может, не решила, может, все спонтанно вышло, потому что, как бизнесменова дочка рассказывает, ссорились они часто и бурно, до рукоприкладства практически. И вот во время последней ссоры этот дядечка выпал с балкона их пентхауса. Ну и где в этих четырех делах общее?

— Ну кое-что общее все-таки есть, — задумчиво проговорил Денис. — Если принять за версию, что твой мертвый опер был в своем уме, значит, он своим признанием хотел привлечь внимание к этим делам. Причем не абы какое внимание, а что-то в духе: глядите, тут невиновных осудили! Осудили просто потому, что они… как это сказать… первыми в глаза бросились: у каждого близость к жертве, очевидный мотив и все такое. Смотри, тут ведь в каждом деле убийца практически на виду, и доказательств, с мотивами и доказательствами, тепленький. Прямо подарок для следствия, все на блюдечке.

Арина усмехнулась:

— Денис, ты не поверишь, но таких дел большинство. Бывает, конечно, что-нибудь прямо как в старых детективах — загадка на загадке и загадкой погоняет. Но в девяноста пяти, даже, может, в девяносто девяти процентах случаев картина преступления бывает более чем очевидна, и это не значит, что следователю работать неохота, и он тупо долбит ту версию, что на поверхности. Поверь, это не от лени или непрофессионализма. В большинстве случаев версия, лежащая на поверхности, и будет истинной. Преступники ведь, как правило, не слишком умные люди.

— Те, которых ловят, — уточнил Денис. — А если кто умный, про него даже и не догадываются.

— Ой, я тебя умоляю! — она даже руками всплеснула. — Не повторяй ты этих заезженных банальностей! На убийство идет тот, у кого не хватает мозгов получить желаемое… м-м… менее экстремальными способами. То есть это ведь не самый умный метод решения проблем. И пользуются им не самые умные люди. Хитрые — да, но ум — это другое. Нет, ну всякое, конечно, случается, но если смотреть в целом — девяносто девять убийств из сотни не то что об уме, о простой сообразительности не свидетельствуют. Поверь. Даже если вынести за скобки убийства, как бы это помягче, во время совместного употребления горячительных напитков и, как это пишут в протоколах, «на почве возникшей в процессе личной неприязни»: выпил, убил и нередко так возле трупа и заснул. Но ведь и другие наши клиенты, те, что вроде бы даже планы какие-то составляют, они тоже глубиной мысли не поражают. К примеру, некий Сеня считает, что некий Петя страшно мешает его, Сениной, карьере или личной жизни, или еще чему-нибудь. И решает от Пети избавиться. Подстерегает того в темной подворотне и лупит по башке, ну и карманы жертве чистит, изображая грабительское нападение. При этом Сеня наш свято уверен, что все гениально спланировал и исполнил, что все спишут на пьяных гопников. И даже не задумывается, что наследил на всю катушку. Во всех смыслах слова. И по голове бил собственной монтировкой, которую, вполне возможно, даже не выбросил, так, протер и назад в багажник бросил. Уверен, что следствие сочтет нападение грабительским и успокоится. А следователь, — вот неожиданность! — кроме грабежа не поленится отработать и тех, у кого мотивы имеются. Но это нашему условному Сене даже в голову не приходит. И таких вот Сень большинство. В психологии или в социологии — не помню точно — есть такое понятие: ошибка планирования.

— Это ты про закон Паркинсона? Что на любую работу требуется в итоге в десять раз больше времени и средств, чем предполагалось?

— И это в том числе. Но главное не это. Вот некий усредненный Сеня размышляет, как бы ему, к примеру, открыть торговую точку. Или на рыбалку сходить. Или убить соседа Петю. Неважно. Важно, что, размышляя, он представляет себе оптимальный вариант развития ситуации. Хотя даже рыбалка может сорваться по тысяче всевозможных причин разной степени вероятности: от подвернувшейся на выходе из подъезда ноги до прилетевшего на рыбное место метеорита. Ну а с гипотетическим убийством вариантов еще больше. Ну да, встречаются следователи, которым копаться неохота и они с радостью спишут убийство на пьяных гопников. И либо повесят Петино убийство на первых попавшихся грабителей, ну пойманных, конечно, примерно в это время. Либо, если таковых не подвернется, постепенно спишут дело. Бывает такое? Да пожалуйста! Именно этот вариант развития событий наш гипотетический Сеня и планирует. Только никакое это не планирование. Все-таки план — это некое дерево возможностей. Как в шахматной партии: если он пойдет этой пешкой, я его вот этой, а если вон тем конем, то надо ферзя убирать. И так далее. Наш же гипотетический Сеня кроме самого удачного для себя варианта ничего другого себе и не выдумывает. А в реальности попадет Петино убийство к честному и неравнодушному следователю — будешь смеяться, но таких до сих пор большинство, невзирая на всякие… сложности. И моментом этого самого Сеню возьмут за жабры. Потому что грамотно изобразить случайный грабеж — это ведь не просто карманы у жертвы обчистить. И если картина нетипичная, толковый сыщик моментально лажу раскусит. Либо следователь, либо опер.

— Поговорку вспомнил: надейтесь на лучшее и готовьтесь к худшему.

— Вот-вот. А нашему условному Сене худшие для него варианты просто в голову не приходят. Об оценке вероятностей он вообще не задумывается. Вот и попадается. Еще и винить весь белый свет начинает, типа надо же как не повезло, а я так хорошо, так хитро все распланировал. Знаешь, когда меня начинает раздражать какая-нибудь, ну или чья-нибудь непрошибаемая тупость, я себе напоминаю, что надо наоборот, благословлять ее. Если бы все преступники были такими вот Сенями, как легко работать было бы… Правда, я тогда, наверное, со следствия вовсе ушла бы. Такие Сени — это, знаешь, очень скучно.

— Но есть ведь и другие? Умные.

— Есть, конечно. Но их единицы. К счастью. Иначе мы просто физически не успевали бы ничего расследовать. В общем, это я все к тому, что очевидность виновного в этих четырех делах — никакая не общность. Если и общность, то с большинством такого рода убийств. Понятно, что Шубин свое признание написал, чтобы внимание к делам привлечь. Но почему именно к этим? Причем такие горы материала набрал — мама не горюй!

— Значит, что-то их должно объединять, так? Нет, погоди. Может, и нет. Первый вариант: у него были доказательства невиновности тех, кого посадили — ну там алиби или что-то в этом духе. Тогда единственная общность этих дел — ошибки следствия.

— И где эти доказательства? Шубинские материалы не идентичны сданным в архив делам, но ничего похожего на доказательства невиновности осужденных там нет. И главное: если бы у Шубина были доказательства ошибок правосудия по тем делам, зачем признание писать?

— Может, он опасался, что собранные им материалы попадут в нехорошие руки?

— И что? Осужденные уже осуждены, нехорошие руки просто отправят эту макулатуру в мусоропровод.

— Ясно. Ладно, начнем с самого очевидного. Кто от этих убийств выиграл?

— Классическое правило «ищи, кому выгодно»? — усмехнулась Арина.

Ну да. Жены, конкуренты, наследники, завистники, в конце концов…

Жены, конкуренты, наследники…

После «случая на охоте» рекламное агентство, принадлежавшее Любавину и Семченко, стремительно покатилось к упадку и было столь же стремительно поглощено одной из конкурирующих фирм за какие-то совсем смешные деньги. Вдова Семченко получила свою долю, но при разводе, к которому они готовились, получила бы явно больше. Любавин же, осужденный за убийство компаньона, потерял не только бизнес, но и невесту, не пожелавшую дожидаться суженого из мест не столь отдаленных.

После убитого антиквара осталось порядочно: квартира в центре, дача роскошная, да еще собрание недешевых раритетов и приличный банковский счет. Сын, ясное дело, из списка наследников выпал, других родственников не обнаружилось, так что все нажитое непосильным антикварским трудом досталось, вероятно, антикваровой невестке — жене этого самого сына.

Убитый отец Александр был редкостным бессребренником. Так что, хотя окормляемый им приход был, мягко говоря, небедным, наследовать после батюшки оказалось нечего. Впрочем, у него и наследников-то не нашлось. Гипотетическим выгодоприобретателем можно было считать разве что ритуальную контору — похороны священника должны были, наверное, принести неплохую прибыль. Ну и тот священник, что возглавил осиротевший приход, тоже в плюсе оказался.

Выпавший с балкона бизнесмен, кроме преуспевающей фабрички по производству пластиковой монтажной фурнитуры, оставил после себя вдову — по понятным причинам из потенциальных наследников исключенную — и недавно закончившую школу дочку. Из родственников у него имелась еще троюродная сестра, но к прямым наследникам она, по причине дальности родства, не относилась, а по завещанию сумма ей досталась скромная.

Вкратце пересказав все это Денису, Арина подытожила:

— Видишь? Ничего общего.

Денис хмыкнул:

— Почему-то я примерно так и предполагал. Тогда второй вариант. Раз этот твой опер все убийства на себя взял, не есть ли это намек на то, что все убийства совершены одним и тем же человеком?

— Ничего так намек… Увесистый. Хотя, при всем безумии этой версии, она единственная, которая объясняет все странности. Ведь шубинское признание — это ж действительно крик: смотрите, все эти убийства совершил один человек — я! А вы кого посадили? И если вычесть из этого «я», что остается? И Шубин, видимо, подозревал, кто это. Или даже знал? Хотя… нет, знал — вряд ли. Иначе намекнул бы и на личность. Нет, скорее подозревал. Причем не кого-то конкретного, а… ну что-то вроде профиля убийцы.

— Ну да. Явно же, что если следовать логике, это должен быть серийный убийца, разве нет? Ну, в смысле, маньяк.

— Да ладно тебе, какой еще маньяк! В серийных убийствах общее как раз обычно просматривается. А тут четыре совершенно разных смерти.

— Так, может, Шубин этот твой как раз что-то такое… общее и обнаружил? — в голосе Дениса начинал звенеть самый настоящий азарт. — Как это называется? Подпись убийцы.

Арина удрученно покачала головой:

— Оно бы, конечно, очень хорошо, но… сомнительно. По той же причине, что и предполагаемые алиби осужденных. Если обнаружил, почему в «признании» своем не упомянул? Вряд ли Шубин ставил своей задачей доказать бывшим коллегам, что они идиоты. И человек он был не тот, и обстоятельства совсем не те. Да и не тянут эти убийства на серию никаким боком. Все же разное. И способы, и жертвы, и даже невинно осужденные — если они впрямь невинно осужденные. Ничто их не связывает, нигде они не пересекались.

— Может, они когда-то на одном самолете, к примеру, летели? То есть что-то такое неочевидное их связывает. В каком-то детективе, помню, кучу народу отравили таллием, а умирал каждый от чего-то обыкновенного: если у человека желудок слабый, от язвы, к примеру, кто-то от воспаления легких и тому подобное. То есть убийства, которые убийствами не выглядят. Нет, ясно, что у тебя-то полноценные убийства. Но что, если кроме очевидных мотивов есть что-то еще? Например, если они все когда-то летели в одном самолете, и один из пассажиров начал дебоширить, его скрутили и высадили в ближайшем аэропорту. А теперь предположим, что у этого дебошира не только психика неустойчивая, но еще и жизнь его после этого наперекосяк пошла. Опоздал там на собственную свадьбу или еще что-нибудь эдакое. Вот он и начинает всем попутчикам мстить. А?

— Тебе романы писать надо! — восхищенно засмеялась Арина. — Про самолет, правда, не очень — в этом раскладе твой психически неустойчивый дебошир скорее всего начал бы с экипажа, а не с пассажиров. Но мысль, безусловно, интересная. Допустим, не самолет, а поезд, автобус… да хоть благотворительная вечеринка. Любопытный вариант. Такого я. конечно, не проверяла. Да, если честно, — она вздохнула, — это и не в моих силах. Тут знаешь, какое оперативное сопровождение нужно, чтоб подобные массивы информации перекопать, проверить, не всплывет ли где-то общий самолет, общий банк или, черт побери, общая баня. Кое в чем мне могут, конечно, просто по дружбе помочь, но кое-что — это, знаешь ли, недостаточно. Меньше, чем недостаточно. Вот и пытаюсь мозговые штурмы устраивать, надеясь — вдруг осенит.

— Ну так в одиночку же мозговые штурмы не устраивают? Ты как, уже решила, готова ли принять мою дилетантскую помощь? Я, конечно, не десять профессиональных сыщиков, но таких тебе все равно не дадут, а я, может, на что и сгожусь.

Денис попрыгал немного по кухне, наглядно изображая «десять профессиональных сыщиков» в одном лице: притаился за стулом, пристально наблюдая за подозрительно свешивающимся с мойки полотенцем, резко обернувшись, поймал падающую прихватку, покрутил перед собой воображаемый руль — дескать, могу транспортом поработать, и наконец, чинно усевшись перед Ариной, приставил к ушам растопыренные ладони — слушателем могу быть, все лучше, чем со стенкой разговаривать.

Арина рассмеялась:

— Похоже, у меня просто нет выбора.

— Ну и ладушки. Будем считать, что мы копаемся в старых делах чисто для общего развития. Типа гимнастика для мозга.

— Гимнастика, да, — она вздохнула. — Все равно не понимаю, с какого бока к этому Призраку, ну или как его обозвать, с какой стороны к нему подкопаться. Ну предположили, что убийца — один на всех. И что дальше?

— Наверное, надо с этой точки зрения пересмотреть все эти дела. Ну или хоть одно из них. В убийствах священника и антиквара некий «неизвестно кто» имеется, так?

— Так, — согласилась Арина. — Значит, надо увидеть этого «неизвестно кого» еще в случае на охоте и падении с балкона?

— Ну да, что-то так.

— На балконе рядом с мужем стояла его молодая жена, четверо свидетелей это видели. И никого больше.

— Что, прямо видели? Где свидетели и где пентхаус?

— Алиса — девушка яркая. Да еще и халатик у нее… алый, шелковый, фирменный.

— Ну так халатик кто угодно мог надеть, нет?

— Угу. И белокурые локоны, и фигура… такая, — Арина изобразила ладонями в воздухе что-то вроде гитарны. — Я тебе потом фотографии покажу. Эффектная девушка, ее и издали трудно с кем-то спутать.

— Ну, значит, с этого дела и надо начинать… Как мне кажется…

— Кажется ему! Но вообще ты прав, конечно. Пока общий знаменатель не нащупаем, придется по отдельности дела разглядывать. И убийство Федяйкина самое подходящее. Хотя бы потому что самое свежее. Ну, коллега, с чего бы вы начали?

Денис покрутил носом.

— Забавно… Странно чувствовать себя сыщиком. С чего бы я начал? Только не смейся, ладно. Ну… Наверное, еще раз со свидетелями переговорил бы. Может, место бы осмотрел. Все-таки высотка, пентхаус, может, там сверху на балкон можно попасть…

Арина оживилась:

— А ты можешь на эту крышу забраться? Со мной? Ты ж профессиональный верхолаз, знаешь, как, что и куда. Если я сама к тамошнему управдому, или кто там ключами заведует, явлюсь за содействием, есть риск, что мое начальство об этом очень быстро узнает. И тут же мне по рукам надает. В итоге-то все равно придется признаваться, но для начала надо хоть какие-то зацепки отыскать. Пока лучше бы не светиться. Понятно?

Денис пожал плечами:

— Чего ж тут непонятного? Что касается насчет попасть на конкретную крышу — на месте надо смотреть. Но скорее всего можно.

На следующий день Арина выбрала время, чтобы навестить бедную сиротку Кристину и, если удастся, еще кого-нибудь из федяйкинского семейства, благо их немного, Алисина тетка и та родственница, что присматривала за домом до появления в нем молодой жены.

— Вам делать, что ли, нечего? Сто лет прошло, с какой стати я могла за это время что-то вспомнить? Чего я, совсем дура, что ли? — голос у бедной сиротки, вопреки общей субтильности тела, был звонкий и, если можно так сказать, объемный, заполняющий все доступное пространство просторной, как спортзал, кухни. — Если б кто-то ко мне заходил, так и сказала бы. С какой стати мне кого-то выгораживать? Да и было бы от чего выгораживать! И вообще: я сидела готовилась к экзаменам. Вечером должна была репетиторша припереться, та еще корова, но когда… в общем, я, конечно, ей позвонила, чтоб не приходила. Я все уже сто раз рассказывала, чего опять ко мне прицепились?!

Кристина зачем-то вытащила из кармашка узких, изящно продранных на коленках джинсиков телефон в усыпанном стразиками чехольчике, потыкала ярко наманикюренным пальчиком. Точно проверяла: да, вот, звонила репетиторше. Как будто это было вчера. Арине, однако, она результаты своих изысканий не показала, да и в телефон тыкала, скорее всего, просто по привычке.

Двигалась бедная сиротка стремительно — розовая футболка с блестками вольно развевалась вокруг щуплого тельца девушки, создавая впечатление, что там, под ней, пустота, и розовые крылья взметываются и опадают совершенно самостоятельно.

— Кристина, — примирительно заметила Арина, на которую дочка погибшего Федяйкина произвела довольно странное впечатление, — мне жаль вас беспокоить, но нам нужно кое-что проверить.

— Чего там проверять? — розовый смерч пронесся по кухне туда-сюда. — Все же знают, что это она! Ее ж не просто так за красивые глаза посадили, вы чего? Да сразу было ясно, что она стерва! Лиса Алиса! Но у папули как будто глаза застило. Я даже думаю, что не просто так… — прошелестела Кристина низким шепотом. — Наверное, она его околдовала.

Околдовала!

Арина поглядела на младшую Федяйкину почти с недоверием: не шутит ли? Нет, похоже, всерьез. Впрочем, сегодня таких девочек много, Кристина — существо вполне типичное.

— Кристина, а чем ты сейчас занимаешься? Учишься где-то? Насколько я помню, на экономическом, так?

— Ой, это меня папуля на эконом запихнул после школы — типа нормальная специальность. Ну я пошла, конечно, чего делать-то? Только там такая мутотень, ужас просто! Слушаю — вроде понимаю, а после — как по-китайски, честное слово! Не, я ж ничего, учиться надо, без этого никуда. Но этот самый эконом я бросила, конечно. А учусь теперь на курсах. Классные такие курсы, — после недолгого размышления она добавила увесисто. — Элитные. Бабла, правда, дерут немеряно. Зато и готовят как следует. Ну чтоб все шоколадно было. У меня, говорят, отличные эти, как их, перспективы. Только надо еще псевдоним придумать.

— Псевдоним?

— Ну да, для сцены, а то что такое Федяйкина. И имя надо подрезать, чтоб покороче. Чтоб влет запоминалось. Но главное — фамилию, а то просто Крис как-то не того. А может, лучше не Крис, а Кристи? Ну и тогда — Агата Кристи! Как вы думаете? Красиво?

Постаравшись не расхохотаться — Агата Кристи, еклмн! псевдоним! для сцены, батюшки мои! — Арина кивнула:

— Очень.

— Мне тоже нравится. Так, правда, вроде бы группа какая-то называется, ну и что? Им сто лет в обед, и главное — у них группа, а я сама по себе. Но я еще подумаю. Папуля бы не обиделся, я знаю. Это его эта все подзуживала, что у девочки — у меня то есть, тоже еще девочку нашла! — ветер в голове. Что учиться серьезно надо и все такое. Ну так я разве не учусь? У, еще как! На этих курсах знаете, как гоняют?! Иногда прихожу и прям падаю. Кто-нибудь звякнет — типа в клуб куда-нибудь зовут — а у меня сил ну вааще никаких! А иначе нельзя, иначе звездой не станешь. Потому что в шоу-бизнесе тебя сразу проглотят, если ты не бьешься изо всех сил. Работать приходится — ужас!

Она тарахтела, тарахтела и тарахтела. О трудной жизни эстрадных звезд, о тяготах работы в шоу-бизнесе, о том, как это выматывает, а поклонники вообще на клочки разорвать готовы…

Вклиниться в это восторженное журчание было почти невозможно.

— Представляю, — Арина понимающе покивала головой. — А папа, значит, не одобрял твоих мечтаний?

— Да не, он бы… Это его эта так настропалила. Ей на меня копеечки жалко было! Сама-то красотка — зашибись, а остальным что? Она вообще мечтала меня куда-нибудь сбагрить. В Лондонскую школу экономики, вот! Не, Лондон — это круто, но там же вообще не пробьешься! Вот если б ее не поймали — что бы тогда было, а? Она богатая вдова, а я — так, с боку припека.

— Почему с боку припека? Половина наследства тебе так или иначе досталась бы, разве нет?

— Ой, смешно прямо! Папа же не Абрамович какой-нибудь был, чего там делить-то? Квартира — и то одна-единственная. Сколько раз просила мне отдельную купить, мне же не пять лет, чтоб… у меня должна же быть своя жизнь…

— Ты мне покажешь, где все… случилось?

Девушка пожала плечами, мол, куда от вас деваться:

— Пойдемте.

Не балкон — скорее, терраса. Просторная, выложенная на средиземноморский манер плиткой, с каменным парапетом. Не то чтобы высоким, но миниатюрной Кристине — по грудь. А снизу ее, должно быть, и вовсе не видно. Нет, высокая, как и полагается бывшей модели, мачеха и маленькая, «метр с кепкой» Кристина — это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Даже при взгляде мельком принять одну за другую невозможно. Волосы можно и париком замаскировать, но рост и общую стать не спрячешь. Не на ходули же вставать. Да и силенок, чтоб Федяйкина через перила перебросить, у дочурки вряд ли достало бы.

— Кристин, а ты хорошо помнишь, как тогда все было? Можешь рассказать? — без всякой надежды на хоть какую-нибудь информацию спросила Арина, уже стоя на пороге.

— Ой, ну вы опять, — скривилась девушка. — Чего рассказывать-то? Сто раз все пережевали, тошнит уже. Я и тогда вашим так и сказала, что… Да я вообще ничего не слышала, понимаете? Когда они ругаться начали, ну папа и… эта, я сразу к себе ушла, наушники надела и музон врубила. Чего мне на них глядеть? Сперва орут, потом лижутся, первый раз что ли. Когда менты уже приехали, я даже звонок не сразу услышала. Они такие: «Почему не открываете?» А я не слышала ничего. Я всегда в «ушах» сидела, когда они ругались. Вот еще, слушать эти разборки! Откуда мне было знать?! — как-то сердито закончила — почти взвизгнула — Кристина.

Интересно, размышляла Арина, вслушиваясь — не идет ли лифт — девчонка в самом деле такая дура или это нынче модно? Вроде серег в носу и разноцветных волос? Даже если ты не испытываешь по отцу особой скорби, ну хоть изобрази, это несложно — все-таки с тобой следователь разговаривает, может и заподозрить что-нибудь. Или юной наследнице и в голову не приходит, что она может оказаться подозреваемой?

Из лифтовой шахты, разумеется, не доносилось ни звука — черт бы побрал эти современные лифты, пока дверь не откроет, и не услышишь!

Зато за спиной кто-то приглушенно завопил:

— Да не могу я!

Арина скользнула к двери федяйкинской квартиры и прижалась к ней ухом, живо представив себе, какой ласточкой влетит внутрь, если Кристине вздумается открыть дверь.

Увы, на звукоизоляции тут, похоже, не экономили. До Арины доносились только отдельные слова — видимо, Кристина говорила с кем-то по телефону:

— …приперлась… мозг вынесла… сижу… а что я… да делай что хочешь!.. откуда я…

После этого все затихло — вероятно, Кристина ушла вглубь квартиры.

Арина отлепила от двери сразу занывшее ухо и задумчиво побрела мимо лифта к лестнице.

Вот придурок! Кристина раздраженно выключила розовенький, с блестками — очень красивый! — смартфончик и стала совать его в джинсовый кармашек. Чехольчик со стразиками — тоже очень красивый! — цеплялся и в кармашек не лез. Да что такое?! Он же там был, почему теперь не помещается? Она раздраженно бросила упрямый аппаратик на гладкую мраморную столешницу с розово-серыми разводами и завитками. Столешница тоже была очень красивая — прямо как с картинки в журнале!

Кухню она выбирала и заказывала сама. Отцу вечно было наплевать. Он бы, наверное, и жареную картошку прямо со сковородки наворачивал, как простой работяга. Вроде солидный, успешный — и никакого понимания! Ладно еще эта, сестрица его, Анна, чтоб ее, Гавриловна — накрывала всегда как положено, никаких сковородок. Та еще зануда! Кристина ее терпеть не могла, вот! А терпеть приходилось. Вон сколько лет приходилось!

Хорошо еще, Алиска эту Гавриловну из дому выжила. Нет, Кристина-то предпочла бы, чтоб отец вообще никого не приводил. Но уж лучше мачеха, чем нудная суровая тетка. А сейчас и вовсе все отлично: никого, кто мог бы Кристине указывать, чего ей делать, чего не делать. Ну не считая всяких там стилистов, но это другое дело, это для работы нужно, этих можно и потерпеть.

Но ведь и кроме нужных, еще куча народу ее зачем-то домогается!

Отвлекают! Все отвлекают!

Следовательница эта сегодня заявилась, испортила настроение! Как с таким настроением репетировать? Чего она пристала со своими вопросами? Чего спрашивать-то, если Кристина сразу сказала — ничего не слышала и не видела! Ну и чего, значит, долдонить одно и то же? Дело-то закрыто давным-давно, чего сейчас ворошить?

Телефон вдруг залился трелью, задребезжал, пополз по мраморной столешнице. Кристина схватила его — может, кто-то нужный? Тьфу ты, опять этот придурок! Она же сказала, что никуда сегодня идти не может! Она вообще сегодня ничего не может — дура следовательница весь настрой сбила!

Телефон продолжал звонить. Может, все-таки ответить? Ну в смысле — не рявкнуть в трубку «отвали, я сегодня не могу», а нормально ответить. Придурок-то он придурок, но звонил с приглашением в модный клуб. Идти туда самостоятельно было некомильфо, естественно: что ж она, вообще никчемушная, если сама себя по клубам водит? В идеале, конечно, приглашающий должен бы быть кем-нибудь известным, ну которых зовут медийными персонами… вот бы шуму было! Может, даже журналисты бы налетели… Ну или хотя бы красавец был — чтоб хотя бы девчонки все обзавидовались. Придурок, увы, не был ни красавцем, ни тем паче медийной персоной… но ради приглашения можно было и потерпеть. Пощелкать там, в инсту выложить, ну и оттянуться слегка. Придурка ведь фотографировать не обязательно, правда? Можно сделать вид, что ее кто-то «интересный» пригласил, а не этот тип. Да и вообще, он, конечно, придурок — даже фамилия дурацкая — но бывает весьма полезным. Сайт вот ей сделал. За просто так, из почтения — а она знает, сколько за такую работу дерут. И вообще в компьютерах шарит, в интернете чего хочешь может сделать — хоть на закрытый сайт залезть, хоть чего.

Может, и в самом деле сходить с ним в клуб, развеяться?

Нет, ну надо же как следовательница сумела нагадить — даже развлекаться не хотелось… Главное, непонятно, чего ей было нужно.

Ох, ну почему вечно такое: ничего нет, а после вдруг раз — ломается каблук или пятно на новой юбке неизвестно откуда, или микрофон на репетиции фонить начинает, и никто его настроить не может. Как будто сглазил кто-то, ей-богу!

Сбросив звонок, Кристина резко опустилась на изящный диванчик. Даже губу прикусила — так поразила ее внезапно мелькнувшая мысль. Сглазил не сглазил, но… Может, это Алискин адвокат мутит? Ну а что? И очень просто! Дал денег кому надо — и дело из архива достали, пыль отряхнули и давай все по новой — вопросы те же самые задавать и все такое. Чтоб Алиску вытащить, им же другого кого-то закрыть надо? Конечно, в первую очередь под нее, под Кристину начнут копать. Вон как следовательница на нее зыркала: покажите, видите ли, балкон, где все случилось? Как будто примерялась: не Кристина ли своего папеньку оттуда выбросила.

Нет, бояться Кристина этой следовательницы не боялась: пусть чего угодно придумывает, а Кристине предъявить нечего. Вот нечего и нечего! Даже если задаться целью именно ее «закрыть» вместо мачехи. И все равно, даже если специально стараться — ничего против нее нет!

Но нервов, это да, могут много потрепать. Тем более, следовательнице, кажется, очень не понравилось, что Кристина не проявляет по поводу смерти отца должной скорби.

Папу, конечно, было жаль, но что ж делать? Что ж теперь, вечно его оплакивать? У нее-то, у Кристины, жизнь только начинается! Сейчас все устроилось: иногда приезжал скучный управляющий, показывал какие-то скучные бумаги. Демонстрировал, что дела в порядке. Небось, боялся, что если будут не в порядке, его на улицу выкинут. Подумаешь, управляющий! Наемный работник и ничего больше, вполне можно заменить, если что не так пойдет. Или, может, вовсе продать эту дурацкую фабрику? Вложить деньги… ну… в акции какие-нибудь. Потому что ведь глупость и ничего больше: разве может звезда быть владелицей фабрики? Ладно бы еще там, к примеру, духи делали. Или, допустим, стильную обувь. Этим многие звезды сейчас занимаются: собственная линия элегантных сумочек или косметики. Или рестораны свои. А тут какие-то дурацкие пластиковые финтифлюги. Фу. Правда, если купить вместо фабрики акции, говорят, можно и вовсе без ничего остаться. Вот где бы найти кого-нибудь, кто в этом понимает, и чтобы он для Кристины все это сделал? Да только где найти такого, чтоб не обманул? Каждый, каждый себе норовит кусок урвать. Ладно, с этим можно подождать. Но когда-то придется, конечно. Она ведь не может всеми этими глупостями заниматься — у нее совсем другое в жизни предназначение.

Отец к ее стремлению выйти на сцену относился… да ужас как относился! Сперва-то еще ничего было. Хочешь, мол, петь — давай в консерваторию или хотя бы, раз уж свет клином на шоу-бизнесе сошелся, хоть в эту, как ее… тут он всегда морщил лоб, как будто забыл, вроде бы это все такая ерунда, что и помнить нечего… в «Фабрику звезд» или как ее там.

В «Фабрику» ее не взяли — сказали что-то вроде того, что голос не годится. И еще чего-то про «фактуру», мелкая, дескать, слишком, на сцене не разглядишь. Да откуда они знают, кто годится, а кто не годится? Вон Волочкова рассказывает, что ее в балетное училище брать не хотели. А теперь поглядите на нее: не в какой-нибудь там труппе, со всеми скопом, танцует — с сольными гастролями ездит, не кот начихал! И миллионеры за ней ухаживают, и весь мир ее знает, и на всякие ток-шоу ее всегда приглашают. Если б не годилась, не приглашали бы! Хотя как посмотришь — ну красивая, но ведь лошадь лошадью! Ей тоже, небось, говорили, что фактура не балетная. А она вот вам — всемирно известная балерина! Так что еще неизвестно, много ли там эти, которые кастинг на «Фабрику» проводят, понимают! Или, может, они денег просто хотели?

Ведь в фейсбуке, в группе поклонников, уже почти девятьсот человек! И каждый пост по несколько десятков лайков набирает, а один раз, когда она писала про конфликт с продюсером, чуть не полтораста накидали! Всем интересно, каково это — пробиваться на сцену, когда тебя никто не проталкивает, никакого блата — и все за нее болеют, вот! Нет, ну некоторые, конечно, пишут всякие гадости — типа все, что она поет, все это лажа и полный отстой. Но так ведь и должно быть, у каждой звезды, кроме поклонников, есть такие, которые готовы с утра до ночи ее грязью поливать. Всегда так бывает. Потому что завидуют. А если завидуют, значит, есть чему, правда же? Что на таких внимание обращать? Тьфу и растереть!

Папуля тоже не понимал. И после вердикта «не годится» денег на сценическое образование, конечно, никаких давать не стал. Хмыкал презрительно, что это не профессия, что раз специалисты сказали, что из нее ничего не выйдет, так они-то знают, значит, нечего и выдумывать, и вообще пора выбросить из головы глупости. Что надо учиться и все такое. Разве она сейчас не учится? Еще как учится, да так, что, бывает, до постели сил нет добраться. А нервов сколько! Не так спела, после опять не так, и опять, да еще двигайся как надо, да улыбайся, да костюмы, какие велено, носи. Интересно, а кто уже в топ вырвался — им тоже так же указывают, чего так, а чего не так? Да нет, небось, они сами всеми уже командуют. Так что надо только до топа добраться! Терпеть и усталость, и хамство костюмеров и звукорежиссеров, и повторы эти бесконечные! А сколько на все это денег надо! Костюмы, визаж, прически, аренда студии, курсы эти тоже недешевые. Взятки… Продюсер — у нее теперь был свой продюсер, значит, все правильно, и ничего, что продюсировать пока особенно нечего, но ведь это только начало! — говорил, что за просто так ни один клип ни в одну ротацию не поставят, везде надо отстегнуть. Интересно, а Мадонна тоже платит, чтобы ее клипы, где надо, крутили? Да уж наверняка у нее все наоборот! При том, что чем она лучше той же Кристины? Только славы больше, а так… ну поет, ну выглядит… а в сущности, ничего особенного. Да и старая она уже. Неужели Кристина, когда доберется до вершин, будет такая же старая? Ужас! Нет-нет-нет, нельзя так думать! Думать надо позитивно — так говорит психотерапевт на курсах. Думать позитивно и ви… виз… ви-зу-а-ли-зи-ро-вать результат! Вот как! Если научишься ви-зу-а-ли-зи-ро-вать — чтоб видеть, что хочется, как наяву — тогда результат сам тебя найдет.

Ну и, конечно, если тебе что-то надо — голос поставить или хоть кран починить — важно хорошего специалиста найти. А то, говорят, бывают такие, что только портят. Но она-то, слава богу, не совсем дурочка, она-то соображает…

— Да не могла она! Хоть что мне тут доказывайте, но я-то знаю — не могла!

До замужества Алиса Федяйкина носила элегантную, почти аристократическую фамилию Россель. Алиса Россель. Тетка же ее была Кандыбина. И грубоватая эта фамилия очень ей подходила. Равно как и определение «тетка». Сухощавая, без лишней жиринки, она напоминала крестьянку с известной картины «Американская готика». Тетка, в общем. Звали ее, как и приставленную к маленькой Кристине федяйкинскую родственницу, Анной. Только Михайловной.

Квартирка Анны Михайловны смотрелась бедненько, но — чисто. Очень чисто. Прозрачные до невидимости оконные стекла — и это в конце зимы! — сверкающие белизной раковина и плита, даже ветхое выцветшее кухонное полотенце дышало свежестью. Маньяком безупречности, однако, хозяйка вовсе не была. Пригласив проходить, махнула рукой — да не разувайтесь, подотру после, пустяки какие! — так что Арине даже стало неловко: потертый линолеум был выскоблен так, что с него вполне можно было есть.

Побеседовать Анна Михайловна согласилась моментально. Да что там! Она была готова разговаривать не то что с неизвестно почему объявившимся на ее пороге следователем — хоть с чертом лысым, лишь бы в очередной раз заявить, что племянницу ее «засудили ни за что», а на самом деле «подставили», а она же… да-да, вот именно, «не могла».

Арине вспомнились любящие мамаши, кидавшиеся на следовательский стол, как на амбразуру. Их подросшие сыновья устраивали пьяные дебоши — иногда с летальным исходом — торговали наркотой, лихачили на отцовских машинах, насиловали случайных — или не совсем случайных — знакомых… Но каждая из мам, невзирая ни на улики, ни на свидетельские показания, ни даже на откровенные признания самих отпрысков, продолжала остервенело твердить, что ее мальчик хороший, что он никак не мог… Девочек обычно защищали почему-то не столь яро. Хотя тоже… случалось. Улики, разумеется, подброшены злыми «ментами», свидетели наговаривают, а признание… а что признание? Все знают, как в «ментовке» допрашивают! А ее ребеночек — белый, пушистый, старушек через улицу переводит, в общем, невинная овечка, это злым «ментам» лишь бы кого-нибудь «закрыть»! Арина мысленно называла этот феномен родственной слепотой.

Тетка Алисы, впрочем, на ослепшую от родительской любви мамашу не походила. Анна Михайловна, хоть и готова была защищать племянницу всеми доступными (а может, и недоступными) способами, невинной овечкой Алису вовсе не считала. Просто полагала, что довольно неплохо ее знает…

— Она ж не только красавицей выросла, у нее и голова на месте была. И в голове вовсе не ветер гулял. И училась старательно, и замуж вышла с понятием. Ведь если бы она только ради денег за него вышла, уж наверное завела бы себе кого-то для удовольствия. Уж на что сестрица его готова была ее с грязью смешать, и гулящей обзывала, и похуже. Если бы и впрямь что-то такое было, уж она бы докопалась. А только не было ничего. Алиске за Николаем Семеновичем хорошо было.

— Это она вам так говорила?

— Да я и сама не слепая. Видно же, когда человеку хорошо. Ну и что ж она, дура, что ли, шило на мыло менять?

— Прямо уж шило на мыло? — осторожно подначила Арина. — Плохо ли — стать богатой и независимой. Молодая обеспеченная вдова, сама себе хозяйка — никто не указывает, никакой муж.

— Да она и так сама себе хозяйка была, Николай Семенович не любитель был командовать. Уж не знаю, как там в бизнесе, начальнику без того чтоб власть свою показать никак не обойдешься, но дома… Нет-нет, ничего такого не было, грех жаловаться…

— Жаловалась или не жаловалась, а говорят, они жили как кошка с собакой.

— Говорят… — усмехнулась Анна Михайловна и поманила Арину за собой.

На диване в гостиной, свернувшись небрежным клубком, дрыхла рыжеватая псина неопределенной породы, нечто среднее между немецкой овчаркой (если бывают овчарки в половину должного размера) и лабрадором. В гнездышке, образованном скрещенными лапами собаки, уютно посапывал очень лохматый дымчато-серый кошак. От черного левого уха через глаз шла черная же полоса — вроде пиратской повязки.

Анна Михайловна резким движением подбросила вверх что-то вроде бадминтонного волана — дырчатый пластиковый шарик, из которого торчали похожие на ковыль «перья»…

Пес и кошак слетели с дивана одновременно…

Кот уступал псу в размерах, зато был куда более лохматым, вздыбленная шерсть сделала его чуть не вдвое крупнее. В общем, получилось так на так.

Два мохнатых клубка метались по комнате так стремительно, что казалось: драчунов не двое, а как минимум десяток.

Впрочем… драчунов ли?

Лохматые облака ни разу не сцепились в одно. Сшибаясь на мгновение, они тут же разлетались в стороны — как одноименные полюса магнита. Или одноименные заряды? Арина не помнила точно, что и как именно отталкивается, но заряды, наверное, были бы более точным сравнением: магниты и притягиваются, и отталкиваются «молча», а всякие электрические штуки трещат очень даже громко.

Тут вместо электрического треска наличествовал звонкий, на грани визга, лай, резкое шипение и клацанье когтей, когда кто-то из участников поединка вылетал за границы занимающего центр комнаты ковра…

Ну вот, подумалось Арине, от кошачьей шерсти сейчас посыплются искры, и все станет точно, как на уроке физики…

До искр, однако, дело не дошло.

Минуты через три картинка застыла как на стоп-кадре: серый «пират» с черной «повязкой» на левом глазу растянулся на ковре, возложив передние лапы на ощетинившийся «перьями» мячик. Пес, последним движением резко осадивший назад, плюхнулся на хвост, повертел головой, вздохнул… переместился к дивану… и улегся на прежнее место все тем же небрежным клубком.

Дымчатый «пират», непостижимым движением выпростав из-под себя заднюю лапу, лизнул ее пару раз, обвел снисходительным взором окружающую действительность — ну вы поняли, кто тут главный? — и мягким толчком взлетел на диван, опять свернувшись меж собачьими лапами.

Оперенный мячик, вокруг которого только что кипели почти смертоубийственные страсти, остался лежать на полу.

У Арины был Таймыр — всем котам кот, по глубочайшему убеждению ее и прочих домашних. Поэтому она спросила:

— Кот всегда побеждает?

— Ну что вы! — усмехнулась Анна Михайловна. — Примерно пополам. Но общая схема всегда вот такая. Это я вам показала, что такое жить как кошка с собакой. Да и то сказать… Кто больше всех болтал, что они ссорились? Дочка Николашина. Ну и эта их… домработница, сестрица его. Главные свидетели! — она пренебрежительно усмехнулась. — Нет, может, они и ссорились, ничего не скажу, свечку не держала. Может, и в самом деле со стороны казалось: как кошка с собакой. Но… — она мотнула головой в сторону комнаты.

— Ну да, — согласилась Арина, вспоминая впечатляющий поединок и неожиданный его финал. — Со стороны одно, а на деле совсем другое, — и неожиданно для себя самой вдруг спросила. — Как вы думаете, Алиса Николая Семеновича любила?

— Любовь, дочка, она ведь разная, — задумчиво ответила хозяйка. — У каждого своя… Алиске с Колей хорошо было. Счастлива она с ним была. А он… эх… жалко его. Такой хороший был мужик…

— Послушайте, Анна Михайловна… Если предположить, что Алису действительно подставили… Ведь не сам же Николай Семенович с балкона свалился? Не пьяный, не в бреду — и свалился? Кто-то ему помог? Кто? Как вы думаете?

— Ох, дочка, не знаю, — со вздохом произнесла женщина. — Я ж не дура, не вовсе без понятия. Всю думалку сломала — а вот не могу сказать. Вот хоть разбейся, не могу ничего выдумать!

— В квартире ведь всего три человека находилось, — осторожно напомнила Арина. — Алиса, вы утверждаете, убить не могла.

— Могла или не могла, — перебила Анна Михайловна, — этого я не знаю. А знаю только, что не убивала она, вот и весь сказ.

— Значит, Кристина?

— Да что ты! Как можно?! Родная дочь! Типун тебе на язык! — поохав, Анна Михайловна добавила уже спокойнее. — Да и… У нее силенок бы не хватило, она же хлипкая, как вермишелина.

— Вот видите… Что ж, получается, инопланетяне?

— А если с крыши? — с надеждой предположила Анна Михайловна. — Этаж-то последний, с крыши кто-нибудь — раз и… Может, в бизнесе своем что-то с кем-то не поделил, вот его и… эти, как их, конкуренты? Или малолетки какие-нибудь хулиганили, вон по телевизору то и дело показывают…

Да уж. Конкуренты. Самый что ни на есть типичный метод конкурентной борьбы: подползти к краю крыши и заклятого бизнес-коллегу того… этого…

В малолетних хулиганов, впрочем, верилось не больше, чем в агрессивных конкурентов.

Но надо же, подумала Арина, опять эта идея — про крышу.

Анна Михайловна точно знала: если сам о себе — ну или о своих близких — не позаботишься, больше никто не позаботится. И не то чтобы она не верила, что кто-то готов бескорыстно протянуть другому руку помощи — наверное, такие люди есть. Только ведь на каждую руку помощи наверняка набежит толпа… нет, не нуждающихся, а просто ленивых. Не только не пробьешься, даже не увидишь того, кто готов помогать. Или уж, может, просто ей так в жизни везло, что никакие помогальщики на ее пути не попадались? Ну да оно и к лучшему. Когда рассчитываешь на чужого дядю, это все равно что на авось, все равно, что по лесу без разума брести, надеясь, что вон за теми кустами уж точно покажется избушка, а из трубы дым, а в печке чугунок со щами томится, а на дворе банька уже истоплена, нечаянных гостей дожидаючись. Или не за теми кустами, а вон за теми? Или вовсе за во-он той поваленной елкой ждет полянка с гостеприимной избушкой? Так вот побродишь — и непременно в болото угодишь. А не то к медведю в берлогу. Или просто с голоду и холоду помрешь. Избушка-то приветливая в лесу, может, и стоит где, да не каждому путь откроется. И уж точно не тому, кто наобум мечется. Тому, кто и без избушки не пропадет. Вот как.

Так что сама, все сама.

Сызмлада так было. Подружки взахлеб мечтали о принцах на белых конях, а она как-то сразу знала — никаких таких принцев вовсе нету. То есть, может, где-то они и есть, но при чем тут девчонки из строительного ПТУ? Это нынче все колледжи да академии, а тогда просто было: троечник? какая тебе десятилетка? давай после восьмого в ПТУ. Она-то сама после еще и в техникуме отучилась, и гордилась этим ужасно. Знала, что институт не потянет и мечты всякие глупые не мечтала. Какие там принцы! Ну живут они где-то свою принцеву жизнь, а чтоб влюбиться и жениться, так у них там принцессы есть, чего еще искать? С какой такой стати? Про Золушку — это все, конечно, хорошо и распрекрасно, но это же сказка! Давайте еще про Конька-горбунка помечтаем, что ли? В одно ухо влезешь, из другого сказочным раскрасавцем явишься. Да еще коврик тебе под ноги, прямо до царского дворца. Не глупо ли? Но — мечтали. Мечтали так, что принцев где ни попадя высматривали. Тут еще фильм «Красотка» появился, и романтические девичьи мечты расцвели вовсе уж пышным цветом… Дуры, хоть бы в зеркало на себя посмотрели, чем представлять, как Ричард Гир с букетом в зубах лезет к ним по пожарной лестнице…

Сестрица Лика, хоть и не вовсе дура была, тоже мечтала. Сказки ей, видишь, все хотелось. Чтоб если уж не на белом коне суженый, то все-таки чтоб красиво было, чтоб дух захватывало! Пусть не сам Ричард Гир, но чтоб похоже было.

Пожарная лестница проходила метрах в трех от их с Ликой окна. И «принц», конечно, тоже нашелся. Красавец только что отслужил срочную — да не где-нибудь, в спецподразделении! — романтика! Насчет спецподразделения, может, и привирал, но армейские песни исполнял с берущим за душу надрывом, яростно терзая струны потрепанной гитары, на спор бил о бритую голову бутылки, а на любое слово поперек вскидывался бешеным быком. Хрупкую Лику называл «беби», ломал для нее в соседнем дворе сирень и однажды даже поднялся с букетом в зубах по той самой пожарной лестнице — красовался. Лика млела, конечно, — вот она какая, эдакого героя приручила! Приручила, как же!

Когда родилась Алиска, герой взъярился страшно: как так, почему не сын! Должен быть сын, или он не мужик, что ли? Огорчение свое лечил, разумеется, бутылкой и, приняв «сколько душа просит», начинал выпытывать у Лики, с кем она еще путалась. Потому что героевой голове — не то из-за контузии, не то так, дружки нашептали — накрепко засело, что у настоящего мужика непременно первым сын должен родиться. А он же настоящий мужик, в этом-то никаких сомнений быть не может. Значит, супруга дражайшая — вовсе не супруга, а не пойми что. Подхватив маленькую Алиску, Лика убегала к сестре. Плакала, жаловалась — за что мне такое! — даже головой о стенку, бывало, билась. Разводиться, однако, отказывалась — да ты что, как я одна с ребенком останусь!

А потом случилось страшное…

Свежеиспеченного вдовца даже не посадили. У милицейских экспертов как-то так получилось, что Лика вроде бы сама, поскользнувшись, виском об угол плиты ударилась. Может, и сама, конечно, да только не «поскользнувшись» — наверняка он же ее толкнул! Да что доказывать, сестру этим не оживишь. Так-то все и к лучшему обернулось. Герой куда-то свалил, нимало не интересуясь, что будет с дочерью. Зачем ему девчонка, ему сына надо! Подловив красавца за сборами, Анна ухитрилась подсунуть ему «отказную» бумагу. Юридической силы бумага, конечно, не имела. Но, когда Алиску затеяли направлять в детдом — вроде как временно, пока отец не отыщется, хотя все, конечно, понимали, что не отыщется он никогда. И расти бы Алиске в детдоме — но «бессильная» бумага помогла. Девочку оставили с теткой.

Не просто, ох, не просто было ее поднимать, но ведь вырастила — тоже все сама, ни у кого помощи не просила. Пособие, правда, платили — да какое там пособие, одни слезы. Ничего, справилась. И какую вырастила, грех жаловаться. Красавица на загляденье, умница каких поискать — на иняз сама поступила, без всяких… протекций. И не просто, а на бюджетный — денег, чтоб платить за институт, у них, конечно, и за десять лет не набралось бы. И на репетиторов не было, Алиска сама готовилась. И институт свой закончила, до красного диплома совсем чуть-чуть не хватило. Да что в нем, в дипломе, на работу хорошую и так пристроилась…

И мужа себе хорошего нашла. Не какого-нибудь вертопраха, у которого молоко на губах не обсохло, всей радости — глаза с поволокой да взгляд наглый, а все что может — это на родительской шее сидеть. Но и не так, как многие нынче замуж выходят: был бы с деньгами, а прочее неважно, пусть хоть старик шепелявый. Алиска своего Николая Семеновича действительно любила. Да и не старый он был вовсе — не двадцать лет, конечно, но ведь и не шестьдесят. Дочка его, правда, принцесса балованная, ну так Алиска же не за дочку замуж выходила. Сестра Николай Семеныча пыталась вроде воду мутить, но известно же, что ночная кукушка дневную завсегда перекукует…

Все хорошо складывалось, и вдруг — точно сглазил кто!

Нет, Анна Михайловна отродясь ни в приворот, ни в сглаз, ни в какие такие глупости не верила. Но ведь как не поверить, когда жизнь так поворачивается?

Ей ведь и в голову прийти не могло, и в страшном сне присниться, чтобы в убийстве обвинили — Алису!

Вот как это могло выйти?! Какой черт тут ворожил?

Ведь, считай, собственными руками свою девочку на зону отправила. Ничего не сделала, чтобы… чтобы — что? Это вам не кран в ванной самостоятельно поменять. Вот то-то же. Ничего она не могла сделать. Ничего. И адвокат — хороший, дорогой, а бился, сразу видно было, не за деньги, а действительно старался — ничего не смог.

И зачем только Алиска из спортзала своего так рано явилась? Было бы у нее, как это называется, железное алиби.

Анна Михайловна знала совершенно точно: Алиса не убивала своего мужа. Но как донести это до следователей? Она-то — знала. Но знание это было, увы, не того сорта, о котором можно рассказать. И не потому что ее никто не стал бы слушать. Просто есть вещи, о которых не расскажешь.

Пока шло следствие, она несколько раз почти всерьез обдумывала: не пойти ли к той высокомерной красотке, как ее, Эльвира Семеновна, кажется? Прийти и признаться: это я его убила, а Алиса ни при чем.

Но это было бы, конечно, очень глупо. И скорее всего бесполезно.

Эта вот, которая приходила, следовательница, совсем другая, чем та, предыдущая… Худенькая такая, глаза не накрашены — ну чисто школьница. И чего это она вдруг надумала давнее дело раскапывать? Вдруг да найдет что-нибудь?

Для посещения крыши выбрали — чего ждать — ближайшую субботу. Под куртку Арина надела самый «греющий» свой свитер — пуховый, поэтому легкий, но очень теплый — да еще и стеганую жилетку добавила, но вопреки ее опасениям, наверху оказалось совсем не так уж холодно. Под ногами похрустывала обильная бетонная крошка, там и сям торчали всевозможные железки — не то телеантенны, не то еще что-то столь же высокотехнологичное. Снега почти не было, только кое-где виднелись редкие ледяные лепешки. На бетонном ограждении вентиляционной шахты дремали, нахохлившись, три вороны — из темного жерла ощутимо тянуло теплом.

Денис вытащил из рюкзака два темно-синих жилета с множеством карманов и яркими флюоресцентно-зелеными полосами:

— Надевай.

— Будем изображать служивых людей? — догадалась Арина. — Если мы просто так на крыше — непорядок, а если в чем-то вроде формы, значит, имеем право, да?

— Умница. Пристегнись, — он протянул ей страховочный трос, другой конец которого ловко закрепил на какой-то стойке возле выходящей на крышу двери. После этого походил вокруг, посмотрел вниз — с одной стороны, с другой, перевесился через ограждение, вглядываясь и бормоча что-то себе под нос…

Подъезд дома выходил на северо-восток, терраса, с которой свалился злосчастный Федяйкин, располагалась с обратной стороны.

— Сейчас там все застеклено, фиг доберешься, если только разбить, — подытожил Денис, усаживаясь возле ограждения вентиляционной шахты. — Но летом, полагаю, даже в пентхаусе все нараспашку. В общем, не полюс недоступности. Ну давай, расскажи, что ли, подробности. Как жил убиенный, какие вокруг него люди крутились, и все такое прочее.

Окинув взглядом расстилавшуюся перед ней панораму вечернего города, Арина усмехнулась, прищурилась, припоминая обстоятельства дела…

Николай Семенович Федяйкин жизнь вел тихую и почти незаметную. Владел фабричкой, производящей пластиковые трубки, шайбы и тому подобную штампованную мелочь, многим, впрочем, нужную, на спрос жаловаться не приходилось. В олигархи не выбился, но на безбедное житье вполне хватало. Ни в каком криминале никогда замечен не был, налоги платил аккуратно, зарплату своим трем десяткам рабочих — тоже. Скучно, в общем, жил. Даже от приглашений в баньки с девочками, когда коллеги-бизнесмены зазывали, отказывался, предпочитая проводить досуг с любимой супругой и не менее любимой дочкой. Соседки ставили его в пример своим обормотистым мужьям — вот, гляди, как приличные-то люди живут. Другие, впрочем, скептически поджимали губы: да не бывает такого, притворяется. Когда маленькой Кристине пришло время идти в школу, скептики зашептались громче: вот, мы всегда знали, что-то там не так! Разве может молодая здоровая — и не надо петь песен про недиагностированный порок сердца! — женщина вдруг умереть? Конечно, не может. Наверняка муж ее… того… этого… Вот теперь-то этот ваш Федяйкин себя покажет! Глядите, глядите, жену еще и не закопали, а он уже новую кралю привел! Правда, «краля» была почти ровесницей Николая Семеновича и приходилась ему не то двоюродной сестрой, не то троюродной теткой, и «привел» он ее, чтоб было кому присматривать за Кристиной, чтоб не чужой человек, не домработница или гувернантка со стороны. Тем более что тетка-кузина, интеллигентная, но отнюдь не безрукая дама, вполне успешно совмещала обе эти ипостаси. Но скептические соседки, разумеется, знали лучше! Убедившись же, что Анна Гавриловна — «совсем не то, что они думали», кумушки принялись строить новые прогнозы — как скоро Николай Семенович пустится во все тяжкие. Ну или хотя бы приведет Кристине мачеху.

Лет через восемь доходы Николая Семеновича позволили вместо простенькой «трешки» приобрести пентхаус — в новостройке неподалеку от прежнего жилья. Вряд ли он хоть сколько-то внимания обращал на соседские пересуды, но вторым браком женился только исчезнув из-под бдительных очей кумушек. Новая супруга роскошным апартаментам вполне соответствовала. Молодая, красивая, ноги, бюст, глазищи, белокурая грива — мисс чего-то там, не кто-нибудь!

Звали красавицу Алисой. Николай Семенович столкнулся с ней на каком-то бизнес-форуме, точнее, в оргкомитете оного. Красавица, нежно улыбаясь из-за стойки, сноровисто рулила бизнесменскими потоками, проворно решая возникающие у господ предпринимателей вопросы. Схемы размещения участников и содержание их стендов она, похоже, знала наизусть, а иностранцам отвечала по-английски и по-французски, не дожидаясь вечно пропадающих переводчиков, все с той же нежной улыбкой.

Восхищенный не то внешними, не то деловыми качествами бизнес-красавицы, Федяйкин предложил ей место у себя в «главном» офисе. А спустя недолгое время — и в собственном сердце.

Анна Гавриловна, сама по образованию переводчица, уже привыкла быть в федяйкинском доме хозяйкой и к явлению явной соперницы, пусть и в некотором смысле коллеги, отнеслась без восторга. Сразу оценив, «что это за фря на нашу голову», она часто гладила подросшую Кристину по голове и приговаривала что-то про бедную сиротку и «это ненадолго». Кристина хмыкала и уворачивалась: бедной сироткой она себя почему-то не чувствовала, и мачеха нравилась ей куда больше троюродной тетки. Ну не то чтобы нравилась, но если бы Кристину спросили, на кого ей хочется быть похожей… Ха! Тут и вопроса-то никакого нет, смешно: красавица как с обложки глянцевого журнала и… тетка. Про французских поэтов рассказывает, а у самой руки по локоть в муке!

Насчет «ненадолго» Анна Гавриловна тоже… не угадала. После нескольких стычек, сопровождаемых беспомощными «девочки, не ссорьтесь», Николай Семенович решил проблему кардинально, купив «тетке» квартиру. Благо Кристина как раз закончила школу и благополучно — хотя и не без папиных и теткиных нотаций — поступила в экономическую академию.

Анна Гавриловна напоследок еще раз вздохнула над «бедной сироткой» и наказала: «если что, приходи».

— Поле битвы осталось за Алисой… — Арина встала, потянулась, разминая затекшее тело — рассказ вышел довольно длинным.

Денис недоверчиво покачал головой:

— Никогда не думал, что следствие до таких подробностей докапывается.

Арина пожала плечами:

— Да по-разному бывает. Хотя именно эти вот подробности все из шубинских материалов. Там не только опросы свидетелей, там… Впрочем, неважно пока. Историю жизни Федяйкина Шубин действительно до последних деталей разложил.

— А потом, значит, этот Федяйкин упал с собственного балкона… — задумчиво протянул Денис. — И молодая жена осталась не только безутешной, но и весьма богатой вдовой. Ну то есть осталась бы, если бы не посадили. Неужели такая дура?

— Да непохоже, чтобы дура. Училась прекрасно, до красного диплома совсем немного не дотянула… Могла быть, конечно, случайная ссора… а после девушка просто растерялась. Только и знала, что твердить — я этого не делала. Очень глупо.

— Погоди, — остановил ее Денис. — Мы вроде решили исходить из невиновности осужденных? То есть в данном случае из того, что красотка Алиса своего мужа не убивала.

— Ну да, — согласилась Арина. — Но я не представляю, кто еще мог его убить. И главное — как.

— Он какого росту был? — деловито уточнил Денис.

— Около ста восьмидесяти.

Денис задумчиво покачал головой:

— М-да. Как я уже сказал, их терраса, ну или балкон — не полюс недоступности. До крыши рукой подать, рамы нараспашку…

— Хочешь сказать, убийца мог с крыши спуститься?

— Не совсем. Если перелезать с крыши на балкон, слишком велик риск, что увидят. Я думаю, что если убийца был на крыше и хотел выдернуть человека с балкона… Можно ведь взять шест попрочнее… ну хоть трубу водопроводную… и подтолкнуть того, кто на балконе. Ну или подцепить за рубашку, к примеру, и дернуть. Тоже, правда, есть вероятность, что увидят, да и рычаг вниз упустить можно. Но, в принципе, шансы неплохие.

— Хорошая версия, — усмехнулась Арина, представив высовывавшегося с края крыши злодея с шестом вроде прыжкового в руках — придумка была и впрямь неплохая, даже жалко разбивать. — Но — нет. И с крыши никто не спускался, и никаким орудием никто Федяйкина не тыкал, не дергал. Следы-то остались бы, а их нет.

— А следы точно обнаружились бы? Кстати, а крышу на предмет постороннего присутствия обследовали?

— Крышу, — Арина вздохнула, — увы, не обследовали. Недоработка, конечно. Но слишком уж все очевидно выглядело. Все, в том числе следы на трупе. Там действительно все однозначно.

— Ладно, ладно, верю. Жалко… А почему вообще сделали вывод, что не сам упал? Там парапет не такой уж высокий, а ты сказала рост сто восемьдесят два, не коротышка. В принципе, мог и сам свалиться, а? Сел, к примеру, на перила и не удержался.

Она помотала головой:

— Во-первых, есть доказательства их ссоры на балконе. Хоть и верхний этаж, но всего-то восьмой, так что со двора и из окрестных домов терраса вполне прилично просматривается. По крайней мере, та часть, что ближе к парапету, там каждый как на ладони. А дамочка — яркая блондинка, ее издали видать, а уж халат у нее и вовсе приметный — алого шелка, ярче светофора, дорогой фирмы и узнаваемого силуэта. Ни с кем не перепутаешь. Во-вторых, ладно бы ссора, но у трупа на плече и на лодыжке микрогематомы. Свеженькие, по времени появления соотносимые с моментом смерти. Ты вот про следы спрашивал, так это они и есть. Гематомы на плече и на лодыжке означают, что погибший не сам через парапет перекинулся, а кто-то его за ноги резко дернул и вдобавок толкнул. Но главное — на штанах покойного никаких следов усаживания на парапет. Если бы он, к примеру, неосторожно перегнулся, остались бы следы на передней части рубашки, их тоже нет. Зато на спине есть, да и поза трупа свидетельствует, что падал он спиной вперед. А под ногтями волокна от того самого шелкового халата. В крайнем случае — от точно такого же, а вещь почти штучная. И на его рубашке — такие же микроволокна. Контактные микроследы то есть.

— Ну на рубашке-то микроследы могли и сами по себе остаться, — возразил Денис. — Может, они перед ссорой обнимались. Но синяки на лодыжке — это убедительно. И мотив у супруги, я так понимаю, общепринятый: стать богатой и свободной, избавившись от дурацкой помехи в виде мужа, так?

— Примерно. Хотя, если говорить о мотиве и реализации, не факт, что убийство было спланированным. Могло все вправду случайно произойти: ссора, драка… Дочка говорила, они частенько цапались. Адвокат, кстати, как раз на аффект напирал, — она вспомнила, с каким жаром Роберт Моисеевич настаивал на невиновности Алисы, но вслух ничего не сказала.

— Во всяком случае ясно, что это не бизнес-конкуренция, — усмехнулся Денис. — Слишком сложно. Если бы кто-то хотел этого Федяйкина с дороги убрать, чего проще — посадить снайпера на одной из вон тех крыш? Один выстрел — и готово. И если снайпер не идиот, ничего не найдут.

— Эй, какая-такая бизнес-конкуренция? Мы ведь решили…

— Ну да, если твой опер сконструировал серию, значит, мы ищем серийного убийцу. Я помню.

— И?

— Он ведь мог и ошибаться? Я пытаюсь все версии отследить. Версия про убийство из конкурентных соображений только что скончалась. Разве это не прекрасно?

— Ну ты даешь! Но — да, все правильно.

— Но, кстати, насчет спонтанности — очень правдоподобно выглядит. Если бы жена действительно хотела от него избавиться, спланировать могла бы и получше. А так… Сама же и вляпалась. Причем глупейшим образом. Слушай! Так ведь… — он вдруг резко выпрямился. И замолчал.

— Что слушать?

Он махнул рукой:

— Да ладно, пустяки. Дурацкая идея.

— Нет уж. Подрядился в Ватсоны — вываливай все, дурацкое оно или не дурацкое.

— Да мне глупость этого убийства покоя не дает. Если спонтанно — еще ладно. Да и то… Вполне можно было сообразить на самооборону все списать. Раз уж они часто цапались. Даже если посадили бы, то за превышение, а не за убийство. Может, кому-то очень надо было, чтоб Алису по полной программе закрыли?

Арина нахмурилась, суммируя и оценивая вероятности:

— Ты хочешь сказать, что это гамбит? Ну когда ради достижения результата жертвуют некую фигуру, которая сама по себе ничего не значит. Что в этом убийстве главная цель — не Федяйкин, а ликвидация его жены?

Денис покачал головой:

— Обоих. Ее-то тоже можно было убрать гораздо проще. Если твой Шубин написал, что это он Федяйкина убил, значит, жена так или иначе ни при чем, и убил кто-то другой. А ты говоришь — есть доказательства ссоры.

— Ну да, Есть показания дочки и соседей. И еще одно. Совсем странное. Шубин действительно много чего накопал, чего в следственных материалах нет. Но вот, смотри.

Фотографии были так себе, не слишком качественные. Но две фигуры за парапетом виднелись вполне явственно: высокая блондинка в алом халате и почти того же роста лысеющий мужик в белой рубашке.

— Вот видишь, — она передала Денису один из снимков. — Мужик в белой рубашке — господин Федяйкин, блондинка в алом халатике — его жена. В шубинской папке к снимкам еще флешка прилагалась, там, насколько я понимаю, оригиналы изображений. Уж не знаю, где Шубин их взял. На флешке нацарапано что-то нечитаемое — то ли слово, то ли цифры какие-то. И я не знаю, что и кого там видели свидетели, но тут совершенно ясно — дочка не при делах. Кто бы рядом с Федяйкиным на террасе не стоял, это не Кристина. Она на голову ниже.

Запечатленная на снимках размытая блондинистая фигура в алом халате была ненамного ниже Федяйкина, а значит — как минимум на голову выше Кристины. Арина вздохнула:

— Видишь?

Повернувшись боком к краю крыши, Денис покрутил перед собой снимки, поставил один вертикально, посмотрел на него, потом по сторонам, потом опять на фото…

— Вон из того дома снято. Третий или четвертый этаж сверху. Скорее третий, угол небольшой.

Арина присмотрелась. Да, направление съемки — точно оттуда. Должно быть, кто-то с балкона фотографировал федяйкинский пентхаус. Зачем, кстати? Впрочем, это — второй вопрос. А первый — зачем вообще Шубин эти снимки сохранил? Что в них такого важного?

— Денис, но ведь в этом нет никакого смысла! Посмотри, вот тут, в уголке, обозначены дата и время, когда снимок сделан. Одиннадцать тридцать семь. То самое субботнее утро. А в самом начале первого, то есть меньше чем через полчаса после этого кадра, дворник наткнулся на труп. И судя по его, дворника то есть, а не трупа, показаниям — ну там вид крови и все такое — с момента смерти прошло уже некоторое время. Может, десять минут, а может, и все двадцать. Как-то так. Получается, что фотография сделана непосредственно перед убийством. То есть фактически — это дополнительное свидетельство против Алисы. Причем серьезное такое свидетельство, практически железобетонное — если смотреть в общем контексте. Это уже не устные показания соседей, это вполне увесистое документальное свидетельство. И вот вопрос: свидетельство — чего? В следственных материалах этих снимков нет, это из шубинской папки! А Шубин как раз официальную версию опровергнуть пытался. Не вяжется одно с другим.

— А сколько этой свежеиспеченной вдове дали?

— Черт! Что-то не помню. Лет семь, кажется. Или даже шесть. Практически по минимуму. Она ведь так и не призналась, нет, ничего не делала, и все тут. Адвокат чуть из кожи не вылез, против улик-то не попрешь, а суду обычно не нравится, когда очевидное отрицают. Но он ухитрился и ее непризнание на пользу дела вывернуть: дескать, убивать не собиралась, действовала в состоянии аффекта, а после — посттравматическая амнезия. Ну типа поссорились, она мужа толкнула, а после в ужасе и сама все забыла.

— И что, суд такое проглотил?

— Присяжные, — уточнила Арина. — Адвокат-то у вдовы впрямь очень толковый был. Точнее, не был, а есть. Он до сих пор называет ее своей подзащитной, на днях предпринял фантастические усилия, чтобы со мной без лишних глаз побеседовать.

— И? Может, он знает что-то?

— Да нет, просто информация о шубинском деле, в смысле о его, так сказать, признании, расползлась. Нет, адвокат ничего нового не сообщил. Правда, я так и не поняла, зачем ему нужно было со мной встречаться — не для того же, чтобы заявить, что его клиентка невиновна. И все. Зачем, спрашивается? Черт его знает… Адвокаты — народ своеобразный. Он очень старался меня убедить, что верит в Алисину невиновность не по обязанности, а по-человечески.

— Сейчас верит или и во время следствия тоже верил?

Арина пожала плечами:

— Не могу сказать. Может, и тогда верил. Или, как минимум, верил, что она ничего не помнит. Даже потребовал проверки на полиграфе, ну то есть на детекторе…

— Я в курсе, что такое полиграф, — перебил Денис. — Но разве это считается доказательством?

Она помотала головой:

— Нет. Одним из свидетельств, не более, причем не слишком весомым. Зато на присяжных производит весьма благоприятное впечатление. Так что с учетом имеющихся улик приговор был на удивление мягким.

— Наверное, эти фотографии, если бы их предъявили, дело бы подпортили?

Она опять пожала плечами:

— Да нет, не особенно. Не думаю во всяком случае. Версию аффекта с их помощью не опровергнешь, а на что они еще годятся? Там и прочие доказательства вполне основательные. И материальные улики, и свидетельские показания. Все очень убедительно. Настолько, что никаких других версий даже в голову не приходит. Я даже не спрашиваю, откуда Шубин эти фотографии взял. Главное — зачем хранил? Они ведь явно подтверждают позицию обвинения. Ничего ни с чем не связывается! — Арина поежилась: то ли погода портиться начала, то ли настроение.

— А не мог Шубин… не знаю, как сформулировать… — начал Денис. — Предположим, он откуда-то знал — или догадался почему-то — что фотографии — фальшивка? И тогда снимки — доказательство подставы и невиновности вдовы. А?

— Вот разве что, — уныло вздохнула Арина. — Правда, на мой взгляд, снимки всего лишь дублируют свидетельские показания. Но, возможно, я чего-то не вижу. В общем, надо обходить соседний дом и искать, откуда это было снято. Ну или наоборот — не было.

Определив примерно направление съемки, Арина с Денисом выделили сектор из четырех наиболее подходящих балконов, вычислили номера квартир.

— Если среди этих источника фотографий не найдется, будем расширять сектор, но на сегодня нам и этих четырех за глаза хватит, — подытожила расчеты Арина. — Вечер уже совсем. С какой квартиры, думаешь, надо начать?

Денис подумал несколько секунд:

— Давай с левой верхней. Как по мне, с этого балкона угол зрения самый подходящий.

— Здравствуйте, — сказала Арина в черную решеточку домофона. — Мы из следственного комитета, нужно задать несколько вопросов.

Дальше могло быть всякое. Рекомендация отправиться куда Макар телят не гонял. Долгие переговоры насчет посмотреть документы. Просто молчание. Как сейчас. Арина решила через минуту позвонить еще раз, и если не ответят, жать на все кнопки подряд, кто-нибудь да откроет. А после уже звонить непосредственно в нужную квартиру. Но тут домофон запиликал, замок щелкнул.

Дверь левой квартиры на седьмом этаже уже была открыта, хозяйка, улыбаясь, стояла в проеме.

Арина принялась было показывать ей удостоверение, бормоча:

— Вы простите, что на ночь глядя.

Но дама только махнула, все так же улыбаясь:

— Да мне все равно делать нечего, кроме как телевизор смотреть, а там сейчас сплошая ерунда! Пойдемте, я вас кофе напою. У меня превосходный кофе! Жаль, что на балконе пока еще холодно, когда погода позволяет, я только там и накрываю, там у меня такая красота, когда немного потеплеет, все будет цвести, прямо как в оранжерее! А сейчас в гостиной придется, это совсем не то… — она вздохнула, и крутившаяся под ногами мохнатая беленькая собачонка, присев и свесив голову набок, тоже вздохнула.

В гостиной, надо же! И к двери вышла не в каком-нибудь халате или там джинсах с футболкой (сама Арина дома предпочитала шорты и майку), в простом, но весьма элегантном длинном трикотажном платье, вместо обыденных тапок — мягкие туфельки, на низком, но все-таки каблучке. И имечко у нее оказалось соответствующее — Лилия Львовна. Почти Орхидея Леопардовна. Этакая герцогиня в изгнании.

Личико у «герцогини», впрочем, было вполне плебейским. Кругленькое, мелкоморщинистое — как печеное яблочко. Да и руки… не ручки — именно руки, крупные, узловатые, хотя и ухоженные, но явно много на своем веку поработавшие… не аристократические, в общем.

Манеры же хозяйка блюла вполне герцогиньские. И кофе на низком массивном столе темного дерева сервирован был вполне аристократически: тонкий фарфор, серебряные щипчики в сахарнице, в серебряной же ажурной вазочке крошечные печеньица, больше похожие на изящные брошки, чем на кондитерские изделия.

Арина напомнила Лилии Львовне о случившемся несколько лет назад в соседнем доме убийстве.

— Ой, да конечно, я помню этот ужас! — дама всплеснула руками. — Ко мне тогда тоже ваши приходили. Даже несколько раз. А я каждый раз одно и то же говорила — жена это его, больше некому. Потому что… Ну да, красотка, как из журнала, но жениться на таких особах, — она поджала губы, — это никуда не годится, никогда из этого ничего хорошего не выходило! Ничего не скажу, вести себя она умела. И выглядела всегда… ну… никакой небрежности, любо-дорого поглядеть. Только жена — это ж не только чтоб любоваться или там перед кем-то погордиться. Жена — это… — она вздохнула. — А от таких вот только и жди какой-нибудь подлости!

— Вы так хорошо ее знали? — удивилась Арина.

— Да нет, душенька, вовсе я ее не знала, зачем бы мне… — герцогиньский ротик опять исказился в пренебрежительной гримаске. — Да ведь на нее один раз довольно было поглядеть, чтобы все ясно стало: денег ей надо, и больше ничего. Зачем бы еще такой красотке выходить замуж за человека, вдвое себя старше?

Вопрос о непременной меркантильности неравных браков был спорный, но возражать Арина, разумеется, и не подумала. Улыбнулась понимающе и достала из папки фотографии:

— Вам эти снимки случайно не знакомы?

— Ой, а откуда… — удивилась было «герцогиня». — А, ну да, какая я глупая, наверное, тот ваш сотрудник вам отдал, да? Такой милый, в годах уже, но подтянутый, выглядит суровым, а сам такой обходительный, такой душка. Я его приглашала еще заходить, попросту, на чай, но, к сожалению… — Лилия Львовна вздохнула. — Да, фотографии. Я ему тогда все передала, он и из телефона в компьютер помог их переместить, и на флешку сам все перенес… это ведь флешка называется, да? маленькая такая штучка, которую в компьютер вставляют? И так благодарил, говорил, что это очень поможет. И ведь я тогда вовсе не собиралась никого фотографировать, это случайно вышло. Нет у меня обыкновения за соседями подглядывать, — она обвела всех строгим взором. — Просто мне тогда сын только что новый телефон подарил, вот я его изучала, ну и фотографировать пробовала. Все подряд. В основном, конечно, пусечку, — упомянутая пусечка тоненько тявкнула, подтверждая сказанное, хозяйка нежно погладила собачку по голове, — но и с дальними расстояниями экспериментировала.

— То есть дата-время на снимках правильные стоят? Это действительно снято в день смерти Федяйкина?

— Федяйкина! — воскликнула дама. — Я же помню, какая-то смешная фамилия… Да-да, не сомневайтесь, тогда и фотографировала, только я ж и не знала, что что-то случится, — она жалобно вздохнула. — Я и вообще не старалась их балкон снять, мне хотелось, чтоб небо над домом получилось… Видите, облака как будто струями из-за края крыши выплескиваются? Поэтому так и размыто все… Если б я хоть предположить могла, то, наверное…

— Навели бы на резкость?

Лилия Львовна как будто слегка растерялась:

— Ну… пожалуй… хотя это очень глупо звучит, да? Но, представляете, если бы я тогда подольше снимала! Ведь могло бы и убийство на фото попасть! Ужас какой… А если бы эта… особа обо мне узнала? Ее ведь не сразу арестовали. И если бы она узнала, что у меня есть уличающие ее фотографии? Страшно подумать, что могло случиться!

Да уж, Лилия Львовна, судя по всему, по телевизору предпочитала смотреть детективные сериалы, мельком подумала Арина, выходя из подъезда. Надо будет флешку еще раз рассмотреть — непонятные царапины, весьма вероятно, сложатся в номер дома и квартиры. Толку, правда, с этого! Кроме нескольких расплывчатых снимков и файла, содержавшего такую же, как в деле «официальном», запись с камер наблюдения из федяйкинского двора, ничего на этой флешке не было.

Остановившись перед просторными стеклянными дверями, Арина поморщилась, потерла затылок. Сперва самую выпуклую часть, потом шейную впадину под ней. Нет, голова не болела, но что-то мешало. Словно шуруп туда ввернули, и он теперь давит.

Почти весь день ей пришлось кататься по городу. Сперва в тюрьму, где на одного из подозреваемых внезапно напала откровенность. Не попросишь подождать: сегодня «злодей» почему-то рвется излить душу, а завтра смотрит на тебя сыч сычом. После ИВС поехала к экспертам, затем — в больницу, где наконец-то пришел в сознание один из участников семейное празднества, переросшего, как это нередко бывает, в бурное выяснение отношений с применением подручных средств в виде вилок и сковородок. Медики только вздыхали, да отводили глаза в сторону, остерегаясь от прогнозов, поэтому допросить очнувшегося раненого требовалось незамедлительно — не дай бог присоединится к тем двоим, для которых праздник завершился летальным исходом.

И весь день в затылке сидел «шуруп». Он, собственно, не слишком мешал: стоило заняться очередным делом, ощущение давление исчезало. А потом, по дороге на очередную беседу, в очередном автобусе, трамвае, маршрутке опять возвращалось.

Вот и сейчас: она еще и на улицу из больничного холла не вышла, а в затылке опять засел «шуруп». И на щеке что-то… Она провела ладонью — ничего. Но ощущение было такое, как будто, пробираясь по лесу, зацепила паутину. Прикосновение. Легчайшее, но неприятное.

Как будто смотрит на нее кто-то. Пристально так смотрит. Не зря же китайцы считают, что взгляд имеет вес.

Стоя у стеклянной стены широкого больничного холла, она оглядела улицу. Туда-сюда сновали по своим делам прохожие, возле бордового внедорожника страстно ругалась молодая, но явно супружеская пара, у павильончика через дорогу несколько расхлябанного вида парней с удовольствием облизывали лезущую через верх пластиковых стаканов пену. Как им не холодно! Арина поежилась. Все вокруг были явно заняты своими собственными заботами, до Арины им дела не было.

Но затылок определенно что-то давило. И щеку царапали невидимые «паучьи» лапки.

Ты не следователь, ты параноик, мысленно выругалась она и полезла за телефоном.

— Денис, прости, что беспокою… По-моему, за мной кто-то следит.

— Ты его видишь? — ничего типа «прости, я занят», сразу к делу, мечта, а не мужчина!

Ей стало слегка неловко — а что если Денис сейчас висит на какой-нибудь верхотуре, орудуя губками и тряпками или чем там они еще приводят стекла в хрустально сияющее состояние. Может, зря она его дергает?

— Да нет, просто ощущение какое-то. Может, вообще чудится, бегала сегодня весь день, устала.

Сказать «извини, что отвлекла, забудь» Арина не успела.

— Ты где? — деловито спросил Денис.

— Возле семнадцатой больницы, — автоматически объяснила она. — У входа.

— Понял. Кафе там есть какое-нибудь поблизости? А, помню, есть. Справа от больницы, если ты к ней спиной встанешь. Название какое-то кофейное. То ли «Жемчужная пенка», то ли «Стеклянная чашка», как-то так. Сядь там и жди, пока я не перезвоню.

Кафе именовалось не «Пенкой» и не «Чашкой» — «Ложечкой». Точнее, «Серебряной ложечкой». Над серебристо-черным полуготическим названием вычурным курсивом вился слоган: «Купи себе немного смерти!»

Что?! Арина даже глаза потерла, вглядываясь. И усмехнулась: вот до чего профдеформация доводит. «Купи себе немного счастья!» — зазывала надпись. В самом деле, вместо русской приметы, обещающей счастливую судьбу — «родился в рубашке», у половины европейских народов популярна поговорка «родился с серебряной ложечкой во рту».

Ложечки тут, правда, были отнюдь не серебряные. Но кофе оказался вполне неплохой. Допивая третью чашку, Арина начала сомневаться, в том ли кафе сидит — впрочем, безымянная пивнушка и итальянский ресторан с предсказуемым названием «Дольче вита» на роль «Пенки» или «Чашки» годились еще меньше.

И тут в дверях появился Денис, тащивший за собой щуплого парнишку в кургузом зеленом пуховичке поверх черной толстовки. Складки торчащего снизу толстовочного подола делали и без того тощие мальчишеские чресла еще бесплотнее. И голова, плотно облепленная вытянутым из-под курточного воротника черным капюшоном, тоже казалась странно маленькой.

Лет парнишке на вид было не больше двадцати. Идти он не хотел, упирался, локоть, безнадежно зажатый в лапище «конвоира», выворачивался вперед.

— На! — Денис одним движением усадил мальчишку на стул перед Ариной, сдернув попутно капюшон, под которым обнаружились трогательно оттопыренные уши, розовые не то от возмущения, не то от мороза. — Не померещилось тебе. Торчал как приклеенный на углу и пялился на окна кафе. Не-не-не, — он замотал головой, отметая возможные сомнения, — отнюдь не случайно. Я за этим… господинчиком минут двадцать наблюдал.

При виде следовательского удостоверения господинчик как-то сразу сник, даже рдеющие уши несколько поблекли:

— Я ничего такого… Чего пристали? Я просто…

— Звать-то тебя как? Просто… — усмехнулась Арина.

— Бронислав… Зайченко, — неохотно выдавил тот.

— И зачем же ты за мной следил, Бронислав… Зайченко?

— Не следил я, — буркнул парнишка. — Просто… просто вы, просто Кристина…

— Кристина? — от изумления Арина едва не потеряла дар речи. А впрочем, чего-то в этом роде и следовало ожидать. Откуда бы еще мог взяться эдакий… персонаж, кроме как из поклонников будущей «звезды».

Персонаж вдруг воспрял, заговорил громче, почти обвиняюще:

— Она мне сама все рассказала! Зачем вы ее мучаете?! Ей нельзя!

— Что — нельзя? — не поняла Арина.

— Нервничать нельзя! А вы…

— Что, собственно, я? — перебила Арина. — Ну побеседовали, у нас, у следователей, это, знаешь ли, бывает. И почему это вдруг Кристине нервничать нельзя? Она что, беременна?

— Вы с ума сошли? — он подпрыгнул на стуле. — Что вы такое… При чем тут… Она должна думать о музыке, ей репетировать нужно, а вы… Знаете, что от стресса голос может вовсе пропасть? Оставьте ее в покое!

— Вот оно как… — задумчиво, чтобы не засмеяться, очень уж забавен был этот ушастик, протянула Арина. — А ты, значит, о ней заботишься.

— А вы думали, о ней и позаботиться некому? — он гордо выпрямился, только что глазами не засверкал. — Что можно просто так над беззащитной девушкой издеваться?

Назвать Кристину беззащитной — это было сильно.

— Ладно, не кипятись. Защитник… Следил-то за мной зачем?

«Защитник» слегка растерялся:

— Да я не следить… поговорить хотел. Надо же было объяснить…

— Ну… говори, — хмыкнула Арина. — Раз хотел… объяснить.

Объяснял он все так же нервно и не очень понятно:

— Мы вчера в клуб должны были идти, а она позвонила, говорит — все отменяется, я не могу, ко мне следователь приходил, не могу и не могу, вообще ничего сейчас не могу. А я уже собрался…

Кристина? В клуб? Вот с… этим? Заранее предполагая, каким будет ответ, Арина все-таки спросила:

— И часто вы с ней ходите развлекаться?

Парнишка угрюмо помотал головой:

— Она в первый раз согласилась… и вот…

— Что, недавно знакомы? — Арина подпустила в голос участливости.

— Давно, — все так же угрюмо объяснил он. — Еще со школы. Но ей все время… ну занята она очень. Она же такая… За ней знаете какие ухаживают? Даже сын самого Демидова! А я…

Имелся ли в виду телепродюсер или еще какая-либо столь же «громкая» персона, Арина уточнять не стала.

— Это она тебе рассказала? Про сына самого Демидова и других… таких же?

— Ну… да, — он кивнул. — А чего? Все знают, она же и фотки у себя на странице выкладывает. Из таких мест… — парнишка возвел глаза к потолку, демонстрируя, сколь недоступны места, где привыкла бывать великолепная Кристина.

Все было ясно как день: посещая модные злачные места, Кристина жадно фотографировала попадающихся там знаменитостей, заезжих или хотя бы городского масштаба — чтобы выкладывать у себя в фейсбуке или в инстаграме, или какая там сеть у нас нынче модная — создавая впечатление к этим самым знаменитостям близости. А несколько дней назад тщеславная девчонка зачем-то согласилась сходить в одно из модных местечек с этим невнятным юношей — черт ее знает, почему вообще согласилась — и, разумеется, сразу передумала. Тем более, подвернулся такой удобный повод отказаться — ах, ко мне следователь приходила, все нервы вымотала, ах, я не могу! Пацан же все, что изрекает обожаемая, принимает за чистую монету.

— Ты вот за мной весь день ходил, у тебя что, других занятий нет?

— Ну… Я прогулял. Да это фигня, у меня норм с учебой.

— И где же ты учишься?

— В политехе.

— И живешь с мамой, да?

— Откуда вы… Я скоро квартиру сниму!

— Что, наследство получил от дядюшки-миллионера?

Юноша, кажется, обиделся:

— Я подрабатываю. В компьютерном клубе дежурю. Ну и так, по мелочи.

— Это вроде как в объявлениях, которыми все подъезды увешаны — мастер по наладке компьютеров? — она сама не знала, откуда в голове возник вдруг этот «мастер по наладке компьютеров».

Но — угадала: персонаж дернул плечом:

— Ну да. А что, нельзя? Даже если по знакомству, это же все равно работа! Что ж мне, бесплатно время тратить? Нет, ясно, с Кристины я никаких денег не беру, но… — он замялся.

Какой, оказывается, хороший мальчик, подумала вдруг Арина. Зачем ему пустоголовая Кристина? Вот уж воистину: тайна сия велика есть.

— Откуда тебе стало известно, что именно мне надо… объяснить? Ну, в смысле, что это именно я тебе нужна, а не какой-нибудь другой следователь.

— Кристина сказала, — взгляд его выражал крайнюю степень недоумения. — Сперва я у следственного комитета, ну там у охраны спросил, а вы как раз уже вышли, они мне показали… я хотел сразу подойти, но не успел, а потом никак не получалось…

— Что потом было, это нам уже известно. Удивительно, как тебе вообще все это в голову пришло? Выяснять отношения со следователем.

— А… что?

Забавно, но он действительно не понимал.

— Ты же сам говоришь, за Кристиной такие высокие персоны ухаживают. У них и деньги, и влияние, так? Ты-то чего помогать полез?

— Ну… просто… я подумал… может быть…

Все, что он «подумал», светилось в блекло-зеленых глазах и вдохновенно пылающих ушах: вдруг ему удастся оказать обожаемой услугу — ну да, защитить от злого следователя — и она наконец-то обратит на него внимание… Смешной мальчик. Но большего от хлипкого «рыцаря» добиться так и не удалось.

Следовательница, которую он сперва, пока не увидел, представлял себе толстой громогласной теткой, оказалась невысокой, худой и неожиданно молодой. Не орала, не угрожала и вообще была похожа на нормального человека.

Но это, разумеется, ничего не меняло. Следовательница мешала Кристине, и с этим нужно было что-то делать! В этот раз он ничего не смог — растерялся. когда его схватил этот ужасный парень, поэтому мямлил, говорил что-то не то и вообще был не на высоте — но в следующий раз он обязательно сможет! Он что-нибудь придумает — ведь это нужно Кристине! Кристине… Кристине… Даже в самом звучании ее имени была музыка! И внутри, и вокруг — везде! Даже просто повторять ее имя было уже наслаждением!

Как он был счастлив, когда Кристина попросила сделать ей сайт! Нет, не попросила, конечно — разве такие могут просить! — он сам предложил. И она — согласилась! Каким нужным, каким значимым он себя чувствовал! И когда показывал ей, что интернет — это гораздо больше, чем странички в соцсетях — это тоже было счастье! Да что там интернет! Он бы что угодно для нее сделал! Если бы Кристина завтра сказала. что следовательница ей мешает жить, он бы… он бы… Следовательница ему неожиданно понравилась, но ради спокойствия Кристины он бы, конечно… Да все, что угодно!

Потому что не может быть большего счастья, чем чувствовать, что ты — пусть на одну коротенькую минуточку! — нужен Ей. Ни на что больше он, разумеется, не рассчитывал, не надеялся — как можно! Это немыслимо! Да это просто оскорбительно для Кристины: допускать, что он — мелкий, невзрачный, неинтересный — вдруг начнет «на что-то» надеяться. Уже и то удивительно, что время от времени она все-таки снисходит до него — ну да, она добрая — позволяет что-то для себя сделать. Да он бы каждый день для нее… ну… хотя, конечно, что он — каждый день? Что он может? Он никто, а Кристина… прекрасная, сияющая, беспредельно талантливая… и — добрая! Да, добрая! Другая бы давным-давно сморщилась презрительно: вали, недоносок, и на глаза мне больше не попадайся. А Кристина — нет. Она даже сказала «извини», когда после расстроившего ее визита следовательницы передумала идти с ним в клуб. Она перед ним извинилась! Нет, не потому что он имеет какие-то права, разумеется, нет. А потому что она — чуткая! Подумала, что он расстроится — он так мечтал, что она с ним куда-нибудь пойдет! — и посочувствовала. А ведь кто он такой, чтобы Кристина ему сочувствовала? Но у нее такая душа, в которой даже на это есть место! Он когда-то видел старую кинохронику: королева — кажется, Бельгии — посещает раненых в госпитале. Что ей те раненые? Она же королева! Но ее милосердия хватает и на них. А ведь, в сущности, королева стоит недосягаемо высоко лишь потому, что родилась там, на вершине. Собственной ее заслуги в ее величии нет. А Кристина — сама! Сама себя сделала, сама поднялась на недоступные другим вершины, сама создала свой волшебный, неповторимый, ослепительный свет!

Господи, пусть ей завтра что-нибудь понадобится! Пусть я смогу быть ей полезным! Хотя бы еще однажды! А потом, быть может, и еще раз повезет… Если уж судьба позволила оказаться рядом — пусть это будет как можно дольше!

Разве он так много просит — у небес? Только возможность, только шанс, а он уж постарается, он сделает что угодно, лишь бы избавить Кристину от малейшего беспокойства!

Завтра… или, быть может, послезавтра…

— Будешь оперативное сопровождение изображать, — строго распорядилась Арина. — В смысле присутствуй, молчи и не вмешивайся.

Она, конечно, больше привыкла беседовать с потенциальными свидетелями с глазу на глаз, но, с другой стороны, а чем Денис помешает? Может, еще и заметит что — свежим-то взглядом. Так сказать, независимый наблюдатель.

Независимый наблюдатель, хмыкнув, бодро отрапортовал:

— Да, мэм, есть, мэм! Разрешите исполнять?

Расхохотавшись, Арина скомандовала:

— Тогда пошли.

Квартиру своей троюродной родственнице Федяйкин купил неподалеку от собственного дома. Фамилию же родственница носила элегантную, практически графскую — Шувалова. И так же, как Алисиной тетке подходило грубоватое «Кандыбина», Анна Гавриловна была под стать своей фамилии. Зная предысторию, Арина ожидала, что приглашенная присматривать за ребенком и хозяйством родственница окажется простоватой, быть может, грузной или наоборот костлявой, но наверняка неухоженной и рано постаревшей. В общем, ожидала увидеть типичную домохозяйку. Тетку. Однако не стоило забывать, что до того как принять бразды правления федяйкинским домом, Анна Гавриловна была переводчицей, да не с банального английского или немецкого — с итальянского. А профессия, как ни крути, свой отпечаток накладывает.

Пожалуй, между двумя «тетками» и тезками — Анной Михайловной и Анной Гавриловной — даже наличествовало определенное внешнее сходство: обе довольно высокие, худощавые, неброские, метров с десяти, если не вглядываться, их можно было бы и перепутать. Но это если не вглядываться. Если Анна Михайловна не только числилась, но и выглядела «теткой» — деревенщиной по сути, то Анна Гавриловна была ягодкой совсем другого разбора. Стройная, моложавая — сейчас ей было сорок семь, но выглядела она максимум на сорок, а то и на тридцать пять. Неброская, но отнюдь не «простая», утонченная, рафинированная, элегантная. В ее внешности не было ничего особенно эффектного, но в привлекательности было не отказать. Даже, пожалуй, в красоте.

Выжившую ее из дома Алису Шувалова, разумеется, ненавидела, да так, что даже о приличествующей интеллигентной даме сдержанности забывала:

— А я Николаю сразу сказала, что эта… Алиса — та еще штучка. Но разве мужчинам что-нибудь втолкуешь? Как этот силикон увидят, так им сразу мозги отшибает.

Арина вспомнила фотографии Алисы, на которых все полагающиеся выпуклости выглядели и впрямь весьма аппетитно, однако не в таких все же размерах, чтобы подозревать импланты, — и сделала вид, что удивилась:

— У нее что, и вправду грудь силиконовая? Так на взгляд и не скажешь.

— Может, и своя, — Анна Гавриловна брезгливо поджала губы. — Тем более.

В каком смысле «тем более», подумала Арина. В том, что если все прелести «свои», это еще опаснее, потому что даже в искусственности девушку не обвинишь? Впрочем, неважно. С отношением госпожи Шуваловой к невестке все и так было ясно.

— Анна Гавриловна, а где вы сами были, когда Николай Семенович погиб?

— Вы что?! — взвизгнула она, еще более выходя из образа «интеллигентной косточки», практически вывалившись из него в грубую прозу. — Вы меня в чем-то обвиняете?

— Ну что вы! — примирительно улыбнулась Арина. — Просто проверяю. Рутинное дело.

— Сейчас? Когда все уже закончилось? Или как это у вас называется? Я еще тогда все рассказала, а вы опять? По какому праву?

— Анна Гавриловна, — еще мягче повторила Арина. — Просто нужно кое-что проверить. Продублировать, понимаете? Просто в архиве кое-что напутали.

— Везде бардак! — фыркнула женщина. — Ну в Египте я была. Только четыре дня и отдохнула, как Кристя позвонила, пришлось все бросить и назад лететь.

— Загранпаспорт ваш можно посмотреть?

— Загранпаспорт? — переспросила Анна Гавриловна.

— Ну да. А что, это трудно?

— Это невозможно, простите. Он… пропал.

— Пропал? Украли?

— Н-нет, — ответила Шувалова после минутной паузы с неуверенной, словно бы сомневающейся интонацией. — Почему украли?

— Вы сказали «он пропал».

— Да, пропал. Пришлось новый получать. Меня соседи затопили. Точнее, не соседи, но это неважно, — Анна Гавриловна, казалось, вновь обрела потерянную было уверенность. — У вас еще какие-то вопросы? Я, знаете ли, тороплюсь. — и она демонстративно прошествовала в прихожую, где начала сосредоточенно перебирать вешалки в шкафу-купе, как бы не в силах выбрать: то пальто? это? шубу? другую? дубленку?

Пришлось распрощаться.

— Тебе не кажется, что она врет? — задумчиво протянул Денис, выкатывая из закутка возле подъезда мотоцикл, который «убрал с глаз» на время визита к федяйкинской родственнице.

— Врать, может, не врет, но всего, что думает, не говорит, — согласилась Арина. — Хотя даже если — какая разница? Она-то вообще вне подозрений, она в Египте в это время была.

— По ее словам… Паспорт-то она тебе не показала. Соседи ее затопили! Паспорт не так легко привести в негодность. Хотя, конечно, если прорвало, к примеру, батарею, то горячая вода — это сила. Но как-то странно это.

— Да ладно тебе! Она же не дура, должна сообразить, что пересечение границы очень легко проверяется, хоть десять паспортов утопи. Да и зачем бы ей? В смысле зачем ей Федяйкина убивать? — усомнилась Арина и, поежившись от налетевшего ветра, мотнула головой в сторону заманчиво подмигивающей рядом вывески крошечной кофейни.

Чай там, впрочем, тоже заваривали, да не пакетиками, а как полагается.

— По-моему, она сама на этого Федяйкина планы имела, — хмыкнул Денис, сделав первый глоток и прижмурившись от удовольствия. — Могло такое быть? Тетка-то ведь на самом деле очень даже ничего, это я тебе объективно говорю. На фоне Алисы, конечно, полный ноль, бледная моль и серая мышь, но вообще-то, если взглянуть непредвзято… Сколько ей лет?

— Да ну тебя! — отмахнулась было Арина, но тут ей вдруг вспомнилась начальница криминалистического отдела. Адриана Георгиевна Грек выглядела куда невзрачнее своего эффектного имени: ну стройная, ну моложавая, но… вечно в каких-то костюмчиках а-ля школьный завуч, скучный узел волос на затылке, ни капли косметики на лице — никакая, в общем. Типа Алисы Фрейндлих в «Служебном романе» — до преображения. Но Арина однажды встретила Адриану на театральной премьере — и натурально обалдела. Вроде и косметики на ней было совсем чуть-чуть, и прическа не сильно отличалась от будничной, вот разве что вместо невзрачного костюмчика было платье, а вместо унылых туфель на толстом низком каблуке шпильки — но это была потрясающая красавица! И не в платье, разумеется, было дело, и не в шпильках. Она по-другому двигалась, по-другому разговаривала, по-другому смотрела… а улыбка… Ох. Да, пожалуй, Денис прав. Арина покрутила головой, пытаясь представить преображенную Шувалову. — А что, может быть… Федяйкина она чуть постарше, но до старухи ей и впрямь далеко, еще и пятидесяти нет. И выглядит молодо. А если приличный стилист с ней поработает — и вовсе королевишна будет. Была бы уродина, уже годам к тридцати бы на все рукой махнула, а тут вполне могла питать какие-то надежды.

— Вот именно! И десять лет она у него смирненько домоправительницу изображала. Интересно, работала при этом где-то или он ей зарплату платил?

— Она вроде переводчик, на дому, может, и работала. Но так чтоб где-то — нет, Федяйкин же ее за дочкой присматривать приставил. И зарплату, наверное, платил… Не знаю, в деле об этом ничего нет.

— Наверное, говоришь. Может, и зарплату. Или просто расходы оплачивал. По-родственному, так сказать. А ей так понравилось играть роль хозяйки дома, что начала помечтывать, как бы это роль превратить в реальность, что такого, почему нет.

— Угу. А он вдруг приводит молодую жену. Анна Гавриловна в бешенстве. Мало того, что надежды вдребезги, так ведь и роль отнимают, молодая жена ее натурально из дома выжила. — Арина вздохнула. — Денис, это могло быть отличным мотивом, если бы убили Алису.

— Ну, может, она на Федяйкина так разозлилась, что решила отомстить сразу всем — одним махом?

— Что-то не похож этот дядечка на типа, который мог бы вызывать кипение столь вулканических страстей. Хотя теоретически версия ничего, годная. И с точки зрения мотива, и с точки зрения возможности. Ключи от дома у Анны Гавриловны наверняка сохранились, вполне могла прийти, так сказать, без спроса. Вот только она ни разу не похожа на блондинку в алом халатике, про которую все свидетели говорят и которая на фотографиях. Блондинка в алом халате — это же явно Алиса.

— А вдруг было две блондинки? — азартно предположил Денис. — Ну если Анна Гавриловна хотела сразу всем отомстить, должна была придумать и как Алису подставить. Дождаться, пока та из дома выскочит, подняться, облачиться в этот самый алый халат, напялить блондинистый парик. Она, конечно, не такая фигуристая, как Алиса, но издали да в парике вполне могла бы за нее сойти.

— А Федяйкин ее так на балконе и дожидался? — фыркнула Арина.

— Ну… Может, он после ссоры с женой в себя приходил, может, у него привычка была — на балконе успокаиваться, а Анна Гавриловна о его привычках лучше всех знает. И она могла все быстро проделать.

— Если быстро и если хорошо спланировать, то… а ведь может быть. И я даже понимаю, почему у следователя насчет нее никаких подозрений не возникло. Дело Федяйкина вела… ладно, это неважно, но она у нас такая вся из себя королева-королева. Что ей такая невзрачная мышь, как Анна Гавриловна? Черт! Нестыковок навалом, но… Вот что! Надо записи с камер наблюдения еще раз посмотреть! Их тогда, конечно, просматривали, но что-то я уже ни во что не верю.

— А они доступны, записи?

— По крайней мере тот кусок, что фиксирует утро перед убийством, там камера рядом с подъездом, почти весь двор видно. Шубин их сохранил. На той же флешке, где фотографии, которые Лилия Львовна в то утро нащелкала. В самом деле. Он же не все материалы дел дублировал, выборочно. А видео от федяйкинского подъезда сохранил. Значит, что-то в этих записях есть. Может, там Анна Гавриловна засветилась? И про ее отдых в Египте бы проверить не мешало. Надеюсь, данные паспортного контроля за это время никакой недоумок не ухитрился уничтожить.

— Думаешь, у этой тетки есть и такие знакомства?

— Да ну! Все гораздо проще. К обновлению электронных архивов, случается, допускают субподрядчиков — ну там племянников каких-нибудь никчемушных и тому подобное. А потом — ах, у нас чего-то информация пропала. И тут же начинают искать страшные коррупционные схемы, ведь раз что-то пропало, значит, кто-то за это заплатил. А на самом деле просто у кого-то в голове полторы извилины.

— Помню-помню, — засмеялся Денис. — Не следует объяснять злонамеренностью то, что может быть объяснено глупостью. Не помню, кто это сказал.

— Принцип называется «бритва Хэнлона», — вспомнила Арина, — значит, наверное, Хэнлон и сказал, только я не в курсе, кто это такой. Меня сейчас больше интересует, как к данным паспортного контроля подобраться. Дела-то нет, я ж самодеятельностью занимаюсь, ни запрос не могу направить, ни оперов попросить. Хотя Левушка наш мне моментально бы…

— Гляди, гляди! — Денис вдруг принялся тыкать пальцем в мутноватое стекло. — Она? И впрямь намылилась куда-то!

Мимо окна кофейни по другой стороне узкой улочки шествовала Анна Гавриловна, видимо, выбравшая наконец-то, во что сегодня облачиться. Шуба была хороша… Ее хозяйка, впрочем, тоже.

— Давай за ней! — скомандовала Арина.

Денис покачал головой:

— А если она в машину сядет? Давай лучше ты за ней потихоньку пойдешь, а я так, вокруг покатаюсь. А там поглядим. Если она каким транспортом воспользуется, я тебя подхвачу.

Преследование оказалось недолгим. Четыре квартала и три поворота спустя Анна Гавриловна скрылась за стеклянной дверью, над которой был изображен стилизованный глобус. Рядом «лежал» клубок, хвост нити которого, попетляв немного вокруг глобуса, завивался в надпись «Ариадна». На двух поддерживающих глобус ладонях можно было прочитать «бюро путешествий».

— Туда пошла, — кивнула Арина подъехавшему Денису.

— Угу, видел. Ждем?

— А то!

Минут через сорок стеклянная дверь распахнулась, выпуская наружу Анну Гавриловну, которая бодро зашагала по улице… совсем не в ту сторону, с которой пришла.

Арина растерянно взглянула на Дениса. Тот хмыкнул:

— Да подумаешь, бином Ньютона! Тебе надо ведь сейчас сразу в эту контору, с коллективом пообщаться на предмет их посетительницы? Ну так и иди, а я за ней двинусь. Если что, жди меня во-он в том кафе. Видишь, на перекрестке, с нашей стороны? Сразу за банком, как раз мотоцикл на их стоянке брошу. Вернусь — доложу.

Проще всего было бы зайти в «Ариадну» и, махнув удостоверением, представиться честь по чести: следователь Вершина, есть к вам несколько вопросов. Вот только со времени убийства Федяйкина — и предполагаемой поездки Анны Гавриловны в Египет — прошло почти два года. Вспомнит ли персонал агентства то время? Точнее, захочет ли вспомнить? Люди не любят лишних сложностей. Как просто пожать плечами: ой, что вы, это так давно было, все забылось, и документы мы так долго не храним. Тем более, что следователь — фигура официальная, никаких человеческих чувств, кроме раздражения и желания побыстрее от него избавиться, не вызывающая.

Или, что еще хуже, вдруг в «Ариадне» найдется кто-нибудь с избытком подозрительности? Возьмет и позвонит в следственный комитет: а работает ли у вас такой следователь? И дойдет все это до Пахомова… ох, лучше не надо! Вряд ли ППШ будет в восторге. С делом Кащеева обошлось, Пахомов даже ругаться на ее самодеятельность не стал. Скорее всего потому, что победителей не судят. А что будет сейчас? Что-что! Втык по полной программе, вот что. Хотя бы потому, что формула «победителей не судят» сейчас не сработает. До победы еще — как до Китая ползком. Да и будет ли еще та победа?

Нет, надо было что-то такое изобразить, чтобы в туристических дамах — почему-то Арина была уверена, что в «Ариадне» работают сплошь дамы — пробудить сочувствие. Тогда и про «доисторические» времена вспомнят, и документы, наверное, найдутся. Неважно, о чем врать, главное, поэмоциональнее.

Потом Арина, как ни старалась, так и не смогла толком вспомнить, что же такое она наговорила в «Ариадне». Какой-то почти бессвязный поток: про знакомство на курорте, про переводчиков, про «очень надо, а фамилию не знаю», про безуспешные поиски.

— И вот, понимаете, я вроде нашла ее — ну потому что Анна тоже, и возраст вроде подходящий — а непонятно. Нашла через знакомых, а Нинка, она в соседнем доме живет, говорит, что это точно не она, потому что эта не переводчик, а домработница, и ни в каком Египте тогда не была, она ее тут видела. И если не она, ужасно неудобно будет, понимаете? А тут, прямо судьба, я ее на улице увидела, она от вас выходила. Только я подойти побоялась. Потому что… ну как это? Здрасьти, мы с вами в Египте познакомились. Ага, чуть не два года назад, а теперь вот явилась. Но мне же только сейчас понадобилось. — Арина даже носом шмыгнула для убедительности. — А вдруг я ошиблась? Потому что Нинка же говорила, что это не она. Она наверняка решит, что я какая-нибудь мошенница, и полицию вызовет. А мне правда очень-очень надо, понимаете?

Она жалобно похлопала глазами, мысленно аплодируя сама себе: такую призовую идиотку изобразила, что можно хоть завтра на «Оскара» номинироваться. А главное — подобным дурочкам почему-то все готовы помочь. Должно быть, из сочувствия к убогости.

К счастью, клиентов в «Ариадне» в этот момент не наблюдалось, так что коллектив — небольшой, три совсем юных девушки и одна постарше, судя по всему, начальница — внезапному развлечению обрадовался и с удовольствием кинулся помогать «бедной девочке, у которой диплом горит». Зачем для диплома, хоть трижды горящего, срочно потребовался переводчик с итальянского, Арина бы объяснить не смогла, зато знала, что к таким вот многословным, почти истерическим излияниям обычно никто не придирается. Опять же — вечная беда, но сейчас только в плюс — выглядит она не на свой возраст, а вполне «на студентку». Еще лучше было бы что-нибудь про любовь приплести… но про любовь ничего не придумалось. Ладно, авось заполошная «студентка» откроет в туристических сердцах шлюзы сочувствия.

— Так она же действительно только что у нас была! — воскликнула одна из девушек помоложе, с плохо читаемым бейджиком на груди. — Анна Гавриловна Шувалова, она не первый раз у нас тур оформляет. И она действительно переводчик, она говорила. Только раньше она чаще ездила, и платил мужчина… — девушка слегка приподняла бровь и улыбнулась тоже слегка, краешком губ, но с многозначительным видом, словно желала подчеркнуть пикантность ситуации. — М-м-м… вот, Федяйкин Николай Семенович, тут отмечено. А сегодня она сама. Погодите, когда, вы сказали, вы с ней в Египте познакомились?

Арина сообщила.

— Да-да, есть такое… то есть было. Хургада, отель «Мираж».

— «Мираж», точно! — Арина даже на стуле подпрыгнула, чтобы было ясно, как она рада.

Девушка улыбнулась еще многозначительнее:

— Это как раз последний тур был, за который мужчина платил. Потом ее долго не было, а сегодня она вот только что перед вами приходила, вы вполне могли именно ее видеть.

Тщательно записав продиктованный девушкой номер «контактного» телефона Анны Гавриловны, Арина вдруг отложила ручку, понурилась, как будто вспомнила что-то неудобное. — Нет, погодите… Может, я просто перепутала все-таки? Бывают же похожие люди. Вон даже конкурсы двойников проводят. Потому что Нинка же сказала, что…

— Послушайте, девушка! — сухо прервала ее дама постарше — вероятно, начальница. — Вы уж сами для себя решите, что вам нужно и кому вы верите. Нинка ей, видите ли, сказала! А мы тут, получается, ничего не понимаем, так?

— Ой, ну что вы! — Арина забормотала какие-то бессмысленные извинения. — Спасибо вам большое! Нинка, небось, сама все перепутала, ее парень бросил, она даже таблетки какие-то пьет. Наверное, это все-таки та самая Анна! Вы мне очень, очень помогли! Я теперь когда отдыхать соберусь, только к вам пойду! Честное слово!

Начальственная дама, хотя и вздернула недоверчиво тонкую бровь, кивнула все же довольно милостиво.

Театр одной актрисы, разыгранный для сотрудников «Ариадны», занял вряд ли больше двадцати минут. Но когда Арина вышла на крылечко агентства, небо, до того исполосованное лоскутьями яркой синевы, теперь затянулось плотной серой пеленой. Как будто там, наверху, навалили груду комковатых тяжелых мешков. Проседающих, провисающих, ложащихся на гребни крыш. Верхушки высоток и вовсе пропали где-то между «мешками», как будто город в одночасье стал пятиэтажным. Некоторые из мешков, похоже, прохудились, из них сыпалась мелкая снежная крупа.

Поежившись, Арина торопливо зашагала в сторону «во-он того кафе на перекрестке». Но, не пройдя и десяти шагов, встала как вкопанная: из арки между двумя домами — метрах в тридцати от Арины — вышла… ее собственная мама. Собственно, ничего невероятного не было в таком случайном столкновении. В конце концов, они живут в одном городе. И даже, мысленно усмехнулась Арина, в одной квартире. И уж точно ходят по одним и тем же улицам. Могут, во всяком случае, ходить.

Она и сама толком не знала, почему остановилась, почему не кинулась поздороваться, улыбнуться, обнять друг друга. Ну да, улица эта находилась далековато и от дома, и от маминой работы — но мало ли куда могут занести ассистента нотариуса служебные дела. Мама же не непрерывно в конторе сидит. Ну… наверное… Завещание какое-нибудь, с которым нужно работать непременно у клиента дома и которое настолько сложно, что требуется участие ассистента. Что такого?

Ничего.

Вот только сопровождавший маму мужчина не слишком походил на нотариуса. Нет, не в том смысле, что нотариусы выглядят по-другому. Шаблоны — писатели пьют, скандинавы медлительны, а ученые рассеянны — ни к чему, кроме ошибок, не приводят. Да и черт знает, как должен выглядеть типичный нотариус. Но вел себя этот тип точно не по-рабочему. Нежно придерживал мамулю под локоток, улыбался, наклоняя голову так, чтобы заглянуть ей в глаза… А она? Она не отстранялась — тоже улыбалась, даже засмеялась в ответ на какую-то фразу любезного спутника.

Не отпуская маминого локтя, тот выдернул из кармана пальто брелок, одна из припаркованных вдоль тротуара машин мигнула фарами. «Нотариус» предупредительно распахнул правую дверцу и, пока его спутница изящно впархивала в салон, приобнял ее за талию и поцеловал. Невинно так, по-школьному, в щечку… Но… Но.

Закрыв пассажирскую дверцу, он проворно обежал машину, уселся на водительское место, и машина, осторожно ворочаясь, выползла из парковочного ряда в основной, мигнула еще раз огнями и на том самом перекрестке, перед которым располагалось условленное для встречи с Денисом кафе, свернула вправо, скрывшись из виду. Арина машинально, почти не чувствуя ног, они почему-то стали совершенно ватные, двинулась следом — в конце концов ей нужно было в ту же сторону!

Кафе было довольно большим, в половину первого этажа аккуратно отремонтированного дореволюционного «доходного дома». За мутноватыми стеклами просторных витрин красовались немудреные инсталляции. Из гигантской чашки выпирало белое пенопластовое облачко, видимо, призванное изображать взбитые сливки. Возле чашки почему-то торчала пальма с ярко-зелеными разлапистыми листьями. Такая же, в соседней витрине, осеняла блюдо с разнообразными пирожными — тоже гигантскими. В следующей под еще одной пальмой стояла черная «школьная» доска, сообщавшая о бизнес-ланчах «всего за…»

Над витринами вилась затейливая, почти нечитаемая надпись — Арина прищурилась, разбирая завитушки — «Мираж».

Забавно… В турагентстве говорили про «Мираж», тут опять «Мираж»… Может, и мама просто привиделась? Не было ее тут. И постороннего мужчины, нежно обнимающего ее за талию, тоже не было… Мираж это был. Морок. Обман зрения.

Что-то она недавно думала про иллюзию и обман зрения… Что-то, связанное с работой…

Хмуро глядя в кофейную чашку — такую же, как в витрине, только нормального размера — Арина изо всех сил старалась не думать о матери. Чтобы мама — с кем-то? Нет, нет и нет, этого не может быть. Наверняка все объясняется вполне просто, и нечего ужасаться, и нечего себя накручивать. Вообще надо выкинуть эту ерунду — наверняка все это сущая ерунда — из головы и поразмышлять о деле. Например, о том, что сказали в «Ариадне». Хотя… чего там обдумывать? Ничего экстраординарного в информации туристических дам не было. Ничего такого, чего Арина бы уже не знала. Ну да, Федяйкин регулярно оплачивал своей родственнице отдых, потом перестал, потому что умер, точнее, потому что был убит. Последний оплаченный им тур приходился как раз на время убийства, таким образом обеспечивал Анне Гавриловне алиби.

Или не обеспечивал?

В агентстве же не могут знать, воспользовалась ли Шувалова забронированными авиабилетами и гостиничным номером… Отель «Мираж»… может, это — мираж? Может, и название кафе — не случайное совпадение, а подсказка… м-м… мироздания? Да уж, все это надо проверять еще раз. Вот только — как? У нее ведь никаких полномочий, она чистой самодеятельностью занимается. Одна надежда — на компьютерного эксперта Левушку Оберсдорфа. Его-то наличие официального запроса никогда не беспокоило. Правда, Левушка может заявить, что занят выше маковки, так что ждите, госпожа следователь… Но может ведь и не заявить? Дело-то в сущности минутное. Но с Оберсдорфом никогда заранее не знаешь.

Ожидая возвращения Дениса, Арина выпила три чашки кофе, съела — не почувствовав вкуса, просто чтоб чем-то себя занять — два пирожных и вообще извелась. Очень хотелось позвонить маме и осторожно «провентилировать ситуацию». Но этого, конечно, делать не стоило. И Денису звонить — тоже: мало ли, вдруг он как раз рядом с Шуваловой, опасно же привлекать внимание.

Денис появился часа через полтора:

— Домой она пошла, — бодро отрапортовал он. — Только сперва сто штук магазинов проинспектировала: тут туфельки, там шарфики, там вообще дамское белье. Правда, не купила ничего, кроме колготок, вроде бы. Черт знает что! На фига я за ней топал?

Арина усмехнулась:

— Добро пожаловать в оперативную реальность: девяносто процентов подобной деятельности дают результат, сравнимый с нулевым, и лишь процентов десять приносят ощутимую пользу. И это еще хороший расклад, бывают и куда более бесплодные поиски.

— «Поэзия — та же добыча радия: в грамм добыча, в год труды», — продекламировал Денис. — То ли дело у нас: вот стекло, вот ты его моешь, и никаких тебе бесплодных девяноста процентов. Кстати, о результатах. У тебя-то как в турагентстве?

— Да тоже, в общем, почти никак. Анну Гавриловну там знают очень хорошо. Пользоваться их услугами она начала еще когда на Федяйкина работала. Девица, что мне это рассказывала, так улыбалась многозначительно: мол, туры ей мужчина оплачивал… и пауза. Ну, дескать, сами понимаете. То есть про семейные связи госпожи Шуваловой туристические девушки не в курсе. Фамилии разные, вот девушки и домысливают. Тем более, что раньше она по два-три раза в год курортничала, а тут, видишь, перерывчик образовался. Как раз начиная с момента убийства Федяйкина. Нет, я ничего не имею в виду, может, ей просто жалко было из собственного кармана платить, а сейчас соскучилась по теплому морю. Курортные вкусы у Анны Гавриловны весьма традиционны: Красное море и Средиземноморье, никакой Азии. Сегодня заходила присмотреть очередной тур, выбрала Хургаду. Как, кстати, и в тот последний раз.

— Значит, раньше ее отдых покойный оплачивал? Ну то есть пока жив был. А теперь она сама вдруг?

— Если ты опять про выгоду от убийства, то Анна Гавриловна скорее в проигравших. По завещанию ей кое-что досталось, нищенствовать не придется, но и роскошествовать — тоже.

— Интересно знаешь что? Во-первых, получается, что Федяйкин ей отдых оплачивал даже после своей женитьбы, то есть тогда, когда она уже на него не работала. Во-вторых, почему она тот же тур выбрала, что тогда?

— Да мало ли. По первому думаю, он ее просто жалел. А почему то же тур… Может, выбирала самый бюджетный вариант. Или понравилось ей там. Или просто из ностальгических соображений: вернуть хоть ненадолго то время, когда еще никто никого не убивал.

— Кстати, о прошлом. У них там в агентстве записи-то остались какие-то?

— Остались-остались. Я, собственно, чуть не ради одного этого вопроса и напрягалась. По их данным, госпожа Шувалова в интересующий нас момент действительно была в Египте.

— Но они же не за ручку ее в самолет проводили, правильно? Откуда они могут знать?

— Да нет, конечно. Они ей тур продали, а уж как она им распорядилась — откуда им действительно знать. Правда, этого я у них уже не спрашивала. Попыталась намекнуть, но они меня едва не съели. Никуда не денешься, надо как-то подобраться к данным паспортного контроля — летала, не летала. Попробую к Левушке Оберсдорфу подкатиться, что ли.

— А проще никак? Нельзя посмотреть записи с камер наблюдения? В материалах следствия же сохранились записи? Если эта дамочка при делах, она же не Карлсон, чтоб сразу на балкон влететь. Должна же она была как-то в квартиру попасть… А после из нее выйти…

— Записи — да, в материалах есть, конечно. Они еще и у Шубина в подборке есть, что как бы намекает: посмотреть их надо. Только погранконтроль — ну или данные авиакомпании — все равно проверять придется.

Ах, как все это было некстати! И так нервы ни к черту, а тут еще эта следовательша явилась перетряхивать давно забытое — закрытое! — дело… Не одна притащилась — с сопровождающим! Опер, должно быть. Или как там они называются? Молодой, высокий, красивый… нет, ну не то чтобы прямо Ален Делон, но — симпатичный. Очень. И на следовательшу эту смотрел, как на ангела небесного. Небось, крутят любовь, не выходя из следственного процесса. Очень удобно.

Замужем Анна Гавриловна Шувалова не бывала ни разу.

В советской литературе очень модно было изображать любовь героя и героини прямо на фоне их обожаемого производства: колосящихся нив, мартеновских печей или, на худой конец, лесоповала. Ну да, возле мартеновских печей, полей и прочих лесопилок мужчин всегда хватало, чего ж и не крутить любовь. Если есть с кем. А чтоб было с кем, надо ж, чтоб было, из кого выбрать?

Когда Анна Гавриловна — тогда еще просто Анечка Шувалова — училась в своем инязе, парней на их курсе было ровно три штуки. Высокий плечистый Марат, похожий на всех сразу героев мартена и лесоповала, был, как вскоре выяснилось, глубоко и безнадежно женат. Про хлипкого очкастого Виталика с вечной перхотью на застиранном рубашечном вороте говорили, что на нудистском пляже, где нет ни брюк, ни юбок, он не сумел бы отличить мальчиков от девочек. Третий, Славик, чистюля и аккуратист, на лекциях садился всегда поближе к Марату, а от заигрывания сокурсниц почти шарахался. Только когда на волне девяностых из телевизора и газет полилось всякое — только тогда Анечка поняла, в чем было дело и о чем шушукались за Славиковой спиной девчонки.

До нее вообще тонкости человеческих взаимоотношений доходили с трудом. И знакомиться она решительно не умела, полагая, что инициативу должны проявлять молодые люди. Они, однако, не спешили. Непонятно, почему. Она ведь не хуже других. Даже лучше многих! Симпатичная, умненькая — иняз это вам не какое-нибудь строительное ПТУ, готовит отлично… ну говорят же, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок? Правда, случаев продемонстрировать свои кухонные таланты никак не подворачивалось — не на улице симпатичных парней угощать кулинарными шедеврами!

В бюро переводов внушительного, когда-то «секретного» НИИ, куда Анечка устроилась со свеженьким дипломом, тоже перспектив было не густо. Выезды на картошку отменились вместе с советской властью, о новогодних «огоньках» и вовсе не вспоминали, да и все, кто хоть что-то соображал, из НИИ потихоньку слиняли, остались одни «виталики». Вскоре и само бюро переводов тихо скончалось. Это называлось «оптимизация, вызванная требованиями сокращения финансирования».

В материальном смысле Анна Гавриловна от этого даже выиграла: оказалось, что переводы требуются даже в «дикие» времена, а работать дома гораздо приятнее, чем под бдительным оком пяти одинаковых — и одинаково суровых — теток. С личной жизнью, однако, все было, как и раньше — то есть, без оной. Мужчины среди заказчиков, разумеется, попадались, но восхищаться Анечкиными прелестями ни один не спешил. Зарабатывала она неплохо, но надоело ей это благополучие хуже горькой редьки.

Да и, по чести сказать, зыбким оно было, благополучие это. Сегодня заказы есть, а завтра — кто его знает. Копить надо было, упрекала она себя, а не по курортам раскатывать! Но очень уж хотелось пусть ненадолго, но почувствовать себя молодой, красивой, независимой… «загадочной дамой из триста четвертого номера»… желанной, в конце-то концов! Нет, у нее хватало здравого смысла, чтобы понимать: курортные романы — их и было-то всего два — ничего общего с мечтаемой «личной жизнью» не имеют. Это ведь, по сути, просто элемент сервиса «все включено»: один из ее скоропалительных любовников служил в отеле ночным портье, другой был пляжным инструктором по плаванию. Но можно ведь хоть ненадолго себя обмануть! Бог с ним, с сексом — хотя горячие южные красавцы были неутомимыми жеребцами — но главное, какие слова они шептали! Какими комплиментами сыпали! И если даже ожидали щедрых чаевых, напрямую о том не заговаривали.

Господи, думала она почти с ужасом, а ведь еще немного, и «чаевые» станут предметом все более явных намеков, а там — и требований… Еще немного, всего несколько лет, которые пролетят — и не заметишь — и ей будет пятьдесят. Пятьдесят! В самой округлости этого числа таится какая-то унизительная безнадежность. Ну да, с высшим образованием и двумя иностранными языками, ну да, готовит, как не в каждом ресторане сумеют, ну да, выглядит на десять (а при удачном освещении и на пятнадцать) лет моложе своего паспортного возраста… а что толку? Пожалуй, какой-нибудь слесарь дядя Вася и не отказался бы на ней жениться… Или прораб Сан Саныч… Но, воля ваша, чем такой мужчина, лучше уж и вовсе никакого! Но где же встретить не «слесаря» и не «прораба»? Вот если бы у нее было много денег… Именно богатство дает ту всепобедительную уверенность в себе, которая сама по себе — уже три четверти успеха. В том числе — и у мужчин.

Иногда ей казалось, что во всем виноват Коля. Если бы не то лето! Ей было… погодите… восемь? десять? В школу она уже точно ходила, потому что на дачу к Колиным родителям мать отправила ее на каникулы. Нет, пожалуй, все-таки восемь. Тощие русые хвостики в пестрых резинках, застиранный сарафанчик, жесткие сандалетки… Чаще, впрочем. они бегали босиком. Однажды, перелезая через забор, Аня напоролась ногой на гвоздь. Коля тащил ее до самого дома, пыхтя и хмуро повторяя: «Я же мужчина». Она долго-долго потом вспоминала это лето. Как он носил ей землянику, убеждал, что плавать совсем не страшно, как учил кататься на разболтанном велосипеде… И после, когда одноклассницы начали уже перешептываться — а он на меня так посмотрел! а ты? а я ему ноль внимания, а он говорит пойдем в кино завтра — Ане все это казалось… мелким. Она вспоминала, как о ней заботился Коля — вот это было настоящее, а не то что «как он на меня посмотрел»! Ну да, по-братски заботился… но все-таки не совсем по-братски. И она придумывала… всякое. Ведь троюродные — это почти что чужие, правда? Им даже жениться можно! Нет, она вовсе не была в него влюблена — нельзя же влюбиться в человека, с которым видишься раз в десять лет! — и мысли все эти были не всерьез, конечно. Но — были. Как невидимая ниточка…

Когда Колина жена так нелепо и внезапно погибла, могла ли Анна Гавриловна отказаться от его просьбы «помочь с девочкой»? Кристина была такая маленькая, такая беззащитная! Вскоре, правда, оказалось, что живые дети, стоит подойти к ним поближе, совсем не так уж милы. Но Анна Гавриловна старательно исполняла все взятые на себя обязательства: Коля так искренне ее благодарил — она и впрямь чувствовала себя спасительницей. И платил он щедро. Даже когда в доме появилась эта длинноногая дрянь, даже когда Анне Гавриловне пришлось дом покинуть, все равно продолжал «помогать». И квартиру купил, и денег давал — чувствовал, должно быть, свою вину. Чуть не десять лет она его и Кристину ублажала, и — раз, в одночасье не нужна стала?!

Потом в ее жизни появился Анатоль.

Он был прекрасен. Подтянутый, моложавый, с чертовщинкой во взгляде, с озорной, почти мальчишеской усмешкой. Ну да, он был немного младше Анны Гавриловны но сама-то она выглядела куда моложе своего официального возраста! Да и младше Анатоль был совсем ненамного — совсем не то, что Пугачева рядом со своим Максимом, вот уж где сущее безобразие, стыд просто. Они-то с Анатолем смотрелись равными. Посмотреть на этих старух на курортах — бриллианты на морщинистых шеях, бриллианты на подагрических пальцах, тощие ножонки еле стоят на высоченных шпильках — только потому и не падают, что под морщинистый локоток поддерживает старую ведьму юный красавчик с предупредительным, как у официанта, выражением на гладком лице. Неужели эти старухи сами не понимают, как смешны они рядом со своими жиголо?

Слава богу, Анне Гавриловне до старухи еще далеко! После знакомства с Анатолем она не только перестала ужасаться подступающей старости, а словно бы и на самом деле помолодела. И неважно, что там в паспорте, главное — в зеркале все пристойно. И Анатоль — уж точно никакой вам не жиголо.

Она так хотела быть с ним, что готова была на любые жертвы. Чтобы не просто «быть вместе», а — на всю жизнь! Нет-нет, она даже намеком не упоминала о свадебных колоколах, все знают, что настоящего мужчину подгонять нельзя, его это оскорбляет. Но, с другой стороны, настоящие мужчины мечтают о наследниках — и это тоже всем известно. Со времени присмотра за Кристиной Анна Гавриловна решила однозначно: дети — это не для нее. Но, быть может, для Анатоля это важно? И она завела разговор — не о свадьбе, боже упаси! О детях. Осторожно, стороной подошла — чтоб не отпугнуть. Идея продолжения рода Анатоля вовсе не испугала, но как будто… расстроила. Он мечтательно поднял глаза к небу, а через мгновение горько усмехнулся:

— Какие дети, Неточка! Я же нищий!

На нищего он не походил совершенно. И вообще выглядел вполне обеспеченным человеком. Анна Гавриловна растерялась:

— Но у меня же вполне достаточно средств…

— А! — он пренебрежительно сморщился. — Что там у тебя! Квартирка, машинка и счетик в банке? Чтобы детей заводить, этого мало. У них должен быть дом, няньки, учителя, школа верховой езды и все такое прочее. Мы пока этого позволить себе не можем. Поэтому придется немного подождать.

Подождать? Она вдруг испугалась: женщина же не бесконечно способна к продолжению рода. Еще год, два, ну, может, если повезет, пять — и адью! Наверное, от испуга она сказала больше, чем стоило:

— Я могу у Коли попросить… Он говорил, что по завещанию мне будет полагаться своя доля. Наверное, он и сейчас бы мог мне… если я попрошу…

— Забудь это слово — «попрошу», — резко оборвал ее Анатоль, но тут же ласково улыбнулся. — Конечно, если тебе выпадет какое-то наследство, это недурно. Но, думаю, мои дела пойдут в гору раньше. Не беспокойся, я разберусь. Надо просто немного подождать…

Опять это страшное слово! Что, если «подождать» растянется до того времени, когда Анна Гавриловна уже не будет способна родить, он ведь может и… нет, страшно подумать…

Счастье, которое, казалось, было уже совсем вот оно, рядом, прямо здесь, полной горстью — вдруг стало утекать между пальцами… Анна Гавриловна въяве видела его капли — теплые, золотые, тяжелые… Еще немного — и в руке не останется ничего. Совсем ничего!

Промучившись бессонницей до утра, она решилась. Да, Анатоль не раз говорил, что решать и планировать — дело не женское. Но ждать она не могла. Ждать было слишком рискованно. За свое счастье нужно бороться. И она решила — бороться.

Путевку в Египет купил ей Коля. Он каждый год раза по два отправлял Анну Гавриловну отдохнуть — погрейся, мол, на теплом песочке у синего-синего моря, отдохни от кастрюль и прочего, мы уж как-нибудь управимся. Вообще-то Анне Гавриловне не очень нравилось это «управимся». Как это — без нее? Так, глядишь, недалеко и до мысли, что и вообще можно — без нее. И куда ей тогда прикажете деваться? Потом, когда появилась эта блондинистая гадина Алиса, вдруг оказалось, что действительно — можно и без Анны Гавриловны. И, что еще неожиданнее, ей и самой без вечных домашних забот оказалось очень даже ничего. Денег, которые Коля давал, вполне хватало, а на что-то непредвиденное он охотно добавлял.

Но в этот раз она впервые благодарила брата искренне. Эти две недели подаренного отдыха были очень, очень кстати. Когда никто про тебя не вспоминает — как будто тебя вовсе нет! Раньше ее всегда это пугало, но теперь… Теперь она надеялась — да что там, была уверена — что наконец-то, наконец-то появился шанс изменить свою жизнь! Потому что поездка к теплому морю означает, что официально тебя действительно нет! И это такая возможность… Надо было только сделать все правильно. И тогда все у нее будет, все, о чем когда-то мечталось.

Боялась ли она? Еще бы не бояться. Вдруг она ошибется? Вдруг сделает что-то не так? И — самое страшное — вдруг Анатоль рассердится? Да, вместо того чтобы ждать, пока он «разберется», она решила сама что-то предпринять. Вон как он рассердился, когда она предложила попросить у Коли «в счет наследства»! Но ведь, успокаивала она себя, это совсем другое дело! Она вовсе не собирается ни у кого ничего просить, она просто немного поторопит события. И Анатоль, конечно, ее простит — не может не простить! Ведь речь идет об их счастье! Об их общем счастье!

Она все сделала правильно. Ни в чем не ошиблась.

Кроме главного.

Надежды на наследство оказались чистым пшиком. Зачем, дура, надеялась? Зачем верила, когда Коля обещал ей «долю» в завещании. Понимаешь, вздыхал он, если со мной что-то случится, Алиса же молодая, ей жизнь надо будет устраивать. И кто тогда за Кристиной присмотрит, если не ты? Нет, она бы, конечно, если б получила деньги, бросила бы малолетнюю мерзавку выплывать как умеет. Да только никаких денег не оказалось! Все, все ушло наглой паразитке Кристине. Наврал любезный братец! Специально голову ей морочил… Только зачем?

Или не морочил? Ведь Криська могла… Да, очень даже могла…

И, главное, никак не придерешься. Доля для госпожи Шуваловой в завещании предусмотрена? Предусмотрена. А что доля это — не доля, а чистая насмешка, этим никому ничего не докажешь.

В общем, все ее старания, все усилия — как гадко, как тяжело об этом вспоминать! — все, все было напрасно. Анатоль — прекрасный, галантный, заботливый — узнав, что ей почти ничего после брата не причитается, ничем, ничем не дал понять, что разочарован. Воспитанность, думала позже Анна Гавриловна, это когда, всаживая тебе в живот нож, убийца вежливо извиняется «за беспокойство». Она не хотела, не хотела ему ничего говорить! Она хотела ему сказать совсем другое, только потом, когда можно будет… но он так искренне, так ласково интересовался ее делами — как будто ему было не безразлично! и она верила! — и как-то так получилось, что и про скудное наследство рассказала, и про планы свои, и про мерзавку Кристину. Ни одно наследство на свете не стоит твоей улыбки, прошептал Анатоль, нежно ее обняв.

А потом ее звонки вдруг начали натыкаться на «абонент недоступен». Сперва Анна Гавриловна и не поняла ничего. Она вызывала и вызывала его номер… пока механический женский голос вместо «абонент недоступен» не начал отвечать «номер не обслуживается». Почти теряя сознание от страха, она обзвонила все областные больницы и морги. Потом, чувствуя себя Оленькой из фильма «Служебный роман», принялась подстерегать Анатоля возле банка, куда они раза два подъезжали вместе. Она не знала, служит ли он там или бывает как клиент — оказывается, она вообще почти ничего о нем не знала: ни где живет, ни где работает… ничего. Он говорил «не беспокойся о пустяках», а она только улыбалась — смущенно и счастливо: вот какой у нее мужчина, все сам готов делать, не то что некоторые!

Всматриваясь в людей на мраморном банковском крыльце, она уже понимала, что это безнадежно. Двойные стеклянные двери были темными и очень чистыми, входящие и выходящие отражались в них, как в зеркалах, и казалось, что людей на крыльце очень много. А она все всматривалась и всматривалась — уже ни на что не надеясь — только бы увидеть, убедиться, что жив, что все в порядке…

Он был жив, конечно. И, по виду судя, вполне здоров.

Она, дура, еще кинулась к нему… а потом… потом было очень стыдно. Этот стыд не отпускал ее до сих пор.

Почему-то гаже всего было то, что именно Коля заплатил за Египет. Если бы она купила эту путевку сама, то и черт бы с ним, с Египтом. Но путевку — «отдохни, Анюта!» — путевку предложил именно он. И как горячо она его благодарила, думая про себя: как это кстати — две недели гарантированного официального отсутствия… Воспоминание о том, что она сделала, жгло душу, как больной зуб. Это было так ужасно, что даже думать об этом было совершенно невозможно, казалось, в голове растет горький гнойный комок… Ей было так плохо, как никогда в жизни. Пришлось лечь в клинику. Ненадолго, но все-таки. Но еще сильнее терзал страх: что, если кто-то узнает… Какой станет ее после этого жизнь? Только стыд и унижение. Каждый сможет ткнуть в нее пальцем, а ей останется лишь втягивать голову в плечи и отворачивать лицо.

Впрочем, а что сейчас? Во что превратилась ее жизнь? Зачем она — такая?

Нет-нет, надо отдохнуть. Она представила себя в шезлонге возле синего бассейна: стройные загорелые ноги, подтянутый живот с мелкими капельками пота, темные очки в пол-лица, на широком подлокотнике искрится коктейль в высоком стакане с пестрым маленьким зонтиком — красиво. И никаких мыслей про «все кончено», только об этой стерве — Алисе — можно позволить себе подумать. Вот уж кто сейчас на своем месте! Явилась в дом, стала свои порядки устанавливать — вот и хлебай теперь «порядок», полной ложкой хлебай.

Колю жалко, конечно, и вышло все не так, как Анна Гавриловна надеялась и рассчитывала, а гораздо, гораздо хуже… Но все-таки в Колиной смерти был и неоспоримый плюс — теперь эта, с позволения сказать, красотка топчет зону! Одна эта мысль поднимала настроение.

Тщательно изучив список жильцов федяйкинского подъезда и похвалив мысленно проводивших поквартирный обход оперов за дотошность — ну и что, что без результата, все равно полезно — Арина уселась просматривать записи с камер наблюдения. Занятие, вздохнула она, безусловно, нудное, но необходимое. Конечно, в процессе «того» следствия все это наверняка просматривали, но мало ли.

Почему-то ведь Шубин сохранил эти записи вместе с оригиналами снимков, сделанных в то утро Лилией Львовной?

Смысла Арина в этом не видела, но Шубин-то видел. Значит, и ей придется разглядеть этот скрытый смысл. Как с загадочными картинками «найди зайчика»: смотришь, смотришь — лес и лес, а потом вдруг — да вот же он, длинноухий, между двумя березками, как можно было его раньше не замечать? Шубин «зайчика» видел, значит, и ей придется.

Записи оказались весьма приличного качества — все-таки дом числился элитным, на мелочах тут не экономили. И было их часа на три. Хотя ключевой эпизод занимал меньше двух минут: взбешенная растрепанная Алиса выбегает из подъезда, плюхается в машину и, бешено газанув, вылетает со двора — меньше чем через полчаса дворник, обихаживая газон с другой стороны дома, наткнется на тело погибшего бизнесмена.

Вздохнув, Арина принялась смотреть с самого начала. На всякий случай.

Смотреть можно было без особого напряжения: тихим субботним утром входящих и выходящих было немного.

Вот дама с третьего этажа — светлые брючки-капри, просторная футболка, на ногах что-то вроде шлепанцев — выводит погулять угольно-черного добермана. Псина рвется с поводка, едва не валя даму с ног.

Старушка с первого этажа, должно быть, выходила в магазин или на рынок — из тряпочной авоськи свешиваются луковые перья и торчит длинный «французский» батон.

Полная тетка в синем сарафане и коротенькой голубой курточке тыкает в домофонные кнопки и через полминуты скрывается в подъезде, бодро таща увесистую пачку рекламных газет. Почтальонша.

Дама с доберманом возвращается. Пес тянет хозяйку назад — не нагулялся, мол — но в итоге подчиняется человеческой воле.

Вот, подбрасывая на ладони ключи, вразвалочку побрел в сторону автостоянки мужик с шестого этажа. Через несколько минут его пухленькая остроносая жена вывела двоих ребятишек, что-то строго им выговаривая. Похоже, семейство отправляется в гости.

Невзрачный парень в брюках-карго — Арина любила такие, полагая, что многочисленность карманов искупает общую бесформенность штанов, — такой же мешковатой ветровке и темной бейсболке. Дверь открывает вроде бы ключом, непохоже, чтобы код набирал. Хотя черт его знает, стоит спиной к камере, рук не видно, может, и в кнопки тыкал. Интересно, это из какой квартиры? Такого вроде тут не числилось. Среди жильцов — точно, а среди визитеров — надо будет повнимательнее перечитать, что там опера на поквартирном обходе наопрашивали.

Почтальонша выходит в обнимку все с той же газетной пачкой, разве что несколько похудевшей.

Белобрысая девчонка бегом подлетает к не успевшей захлопнуться за почтальоншей двери, раз — и она уже внутри. Это с четвертого этажа вроде бы. Только почему она не в школе? Впрочем, какая разница.

Ага! Вот наконец и Алиса! Появилась слева. Там на первом этаже соседнего корпуса располагался спортзал, который госпожа Федяйкина регулярно посещала. Спортивная сумка через плечо, узенькие брючки чуть ниже колена, легкая ветровка нараспашку, из-под нее виднеется коротенькая маечка. Картинка с выставки: девушка возвращается с шейпинга. Или, может, с тенниса какого-нибудь. Что там у нас нынче в моде? Йога, пилатес, водная аэробика?

Батюшки, одернула сама себя Арина, ты чего это, завидуешь, что ли? Фыркнула: было б чему завидовать! Но Алиса ее действительно почему-то раздражала. Ухоженная, красивая… тренированная. Спортом занимается, ха! Такой вполне по силам опрокинуть через перила средних размеров мужика. Арина не слишком высоко оценивала профессиональные таланты Эльвиры Глушко, которая вела это дело, но в данном случае следствие было проведено на вполне приличном уровне, придраться было особо не к чему. Арина и сама бы поставила на эту Алису. Все же очевидно! И чего Шубину в этом варианте не понравилось? Тем более, что у него были еще и фотографии, практически окончательно Алису уличающие. Бред какой-то.

Вздохнув, Арина опять уткнулась в монитор.

Еще один собачник — этот с седьмого этажа, тянет на поводке ленивого перекормленного спаниеля.

Белобрысая девчонка выбегает из подъезда, прижимая к животу что-то пестрое. А, вот оно что, тетрадку дома забыла!

К подъезду подходит девушка с пятого этажа — похоже, не ночевала дома. Хотя черт ее знает, может, рано утром ушла, не имеет значения.

А что имеет?

В поле зрения камеры время от времени появляется дворник. То с метелкой, то с тележкой какой-то, то опять с метелкой. В подъезд не заходит, занят уборкой подведомственной территории. Через полчаса или немногим более того он отправится наводить порядок с другой стороны дома — и обнаружит труп.

Интересно, а вот сию минуту… сколько там на тайм-коде? Одиннадцать двадцать три? Интересно, Федяйкин еще на своем балконе или уже внизу? Нет, наверное, еще живой, рановато еще…

Вот бабка с шестого этажа выгружается из подъезда со скоростью беременной черепахи и устраивается на лавочке так основательно, словно собирается просидеть тут как минимум до зимы. Прищурилась, оглядывает окрестности неодобрительно. Арина, хмыкнув, вспомнила ее показания — самые объемистые из всех опрошенных. Отвела душу бабка, перемыла косточки не только всем соседям, но продавцам магазинчика, что за углом, и коммунальщикам — в общем, всем подряд, вплоть до правительства.

Спаниель, который по дороге на прогулку еле плелся, возвращается куда веселее. Торопится впереди хозяина, оборачивается — ну пошли уже домой, где ты там? Хозяин через пять минут появляется вновь — уже без спаниеля, переодевшийся, с мягким портфелем через плечо.

Еще один жилец седьмого этажа — в обвислых трениках и клетчатой рубахе нараспашку — выволакивает два битком набитых мусорных пакета, один явно с бутылками. Весело люди вечер пятницы отмечали.

Когда дядька возвращается, резко распахнувшаяся подъездная дверь едва не лупит его по лбу. Из двери появляется Алиса. Уже не брючках, а в сарафанчике. Сверху донизу — пуговки, которые она застегивает на ходу. Точнее, на бегу — неловком, спотыкающемся. А ведь спортсменка! Впрочем, если она только что скинула с балкона муженька — тут, пожалуй, и занервничаешь, и спотыкаться начнешь. Элегантная немецкая машина вылетает со двора с такой скоростью, как будто Алиса намеревается участвовать в «Формуле 1».

Бабка с шестого этажа, плюнув ей вслед, медленно-медленно подымает со скамейки грузное свое тело и утягивается внутрь подъезда.

Минуты через три дверь начинает приоткрываться как будто сама по себе. Что за чудеса? А, вот оно что. Из двери появляется коляска — здоровенная, с наворотами, чем-то напоминающая космический корабль. Следом выползает толкающая коляску дамочка — худенькая, как подросток, светлые волосы затянуты в конский хвостик. Эта вроде бы с пятого этажа.

Еще через пару минут выходит парень в бейсболке. Лица по-прежнему не разглядеть — смотрит в противоположную от камеры сторону. Походка легкая, стремительная, хотя и чем-то неуловимо странная.

Бейсболка скрывается из виду, и почти тут же в поле зрения опять появляется белобрысая девчонка, на этот раз со здоровенным ранцем за спиной.

Вот из подъезда появляется владелица добермана — уже без собаки, в тех же брючках и футболке, но с большой, похоже, хозяйственной сумкой.

Светлый пикапчик с нарисованной на борту гигантской синей каплей выпускает из себя парнишку в белой футболке и темном полукомбинезоне. Двадцатилитровый баллон с водой парнишка тащит на удивление легко — ну да, на такой работе натренируешься. Через несколько минут водонос выходит, помахивая таким же баллоном, но явно пустым. Воду, если вспомнить результаты поквартирного обхода, привозили на третий этаж.

После отбытия фургончика у подъезда останавливается мощный темный джип. Через минуту — тайм-код в углу кадра сообщает, что наступил полдень — из подъезда выпархивает девушка с пятого этажа, вернувшаяся домой совсем недавно. Впрочем, на то чтобы сменить платье и прическу ей времени хватило.

Никого. Двенадцать ноль три. Сейчас дворник наткнется на тело. Жаль, с той стороны дома камер нет.

Опять никого. Потом появляется старушка с первого этажа, та, что тащила в кошелке лук и батон. Теперь она в легком пиджачке поверх узорчатого лилово-зеленого платья и маленькой аккуратной шляпке. Такие носили, должно быть, полвека назад. В руках бабули такой же древний, как шляпка, ридикюльчик (нынче их именуют клатчами), шаг, невзирая на весьма преклонный возраст, бодрый, спина прямая.

Арина рефлекторно расправила плечи, подумав, что бабкиной осанке можно позавидовать. А ведь старше Арины раза в три! А ты, укорила она сама себя, сидишь вся буквой зю скукожилась, к пенсии вообще в каракатицу превратишься. И зарядку сто лет уже не делала, все-то тебе лень.

Стоп. Черт с ними, и с бодрой бабкой, и с собственной ленью. Вот уже к подъезду подкатил милицейский — Арина так и не смогла привыкнуть к переименованию в полицию, то и дело оговаривалась — автомобиль, к нему тут же подскочил дворник, замахал руками — не то направление показывает, не то от возбуждения. Скорее второе — вон как побежал, чуть не подпрыгивает. Машина двинулась следом за дворником… Сейчас они объедут вокруг дома и приступят к делу, перебрасываясь циничными для постороннего уха фразами. Что вот как повезло: не в вонючем подвале или на свалке, не темной ночью и не под снегопадом при минус двадцати, кто-нибудь непременно фыркнет, что хорошо им там, в западных сериалах, где место преступления сразу специальной палаткой накрывают — но сегодня и без палатки неплохо, тепло, светло, ни ветра, ни крыс. Да и труп свеженький, добавит судебный медик. А кто-нибудь непременно отпустит недовольную реплику про то, что вечно следователь последним прибывает, а без него вроде как не положено осмотр проводить, вот сядем сейчас и станем следователя дожидаться. Привычная, наизусть знакомая картина…

К процессуальным нормам Левушка Оберсдорф относился, мягко говоря, скептически и влезть в транспортную базу согласился моментально:

— Ой, Вершина, ты с таким умирающим видом просишь, как будто тебе базу ЦРУ взломать надо. Или даже ФСБ. ЦРУ-то ладно, мороки только много. А вот в ФСБ я и соваться бы не стал. Сама понимаешь: мы все-таки в России живем, так что шалости с американскими секретами всем пофиг, а вот за ФСБ могут очень даже на цугундер поволочь. Но тебе ж это не надо? Тебя ж самолеты интересуют?

— Только я не знаю, сохранились ли данные, это ж не вчера было, — она поерзала на приткнувшемся к Левушкиному столу стульчике, пытаясь найти устойчивое положение — стульчик почему-то всегда шатался.

— Да сохранились, сохранились, не боись, — фыркнул Оберсдорф. — Сами-то авиакомпании, может, и чистят базы, хотя тоже, думаю, вряд ли, но данные паспортного контроля — граница же — хранятся чуть не до бесконечности. Да возьми ты другой стул, чего мартышкой скачешь? Этот я специально держу, чтоб всякие-разные слишком долго не засиживались. Вон тот возьми, что в углу за сейфом.

— Слуш, — растерялась Арина. — Ведь паспортный контроль в ведении погранслужбы, то есть той самой ФСБ.

— Да ладно, не дрейфь, пустое. Я к погранцам пока не полезу, с архивов авиакомпании начну, там же все дублируется — регистрация на рейс, то-се, пятое-десятое. Будем надеяться, что все найдется. Диктуй данные.

— Шувалова Анна Гавриловна, вылететь должна была, — она назвала дату и номер рейса.

— Теперь погоди чуток… Это быстро… Ща поглядим… — забубнил себе под нос Левушка, то стуча по клавиатуре, то двигая мышкой. — Та-ак… смотрим… что у нас тут… тут у нас прошлый год, тут предыдущий… а где… А! Вот! Есть архивы! Май, говоришь?

— Ну да.

— Забавно, — откинувшись в кресле, он картинно развел руками. — Нету Анны Гавриловны. То есть регистрацию такая не проходила. Ты ничего не перепутала?

Уткнувшись в блокнот — может, что-то перепутала? — Арина начала было диктовать все заново, но Оберсдорф ее перебил:

— Ладно-ладно, фигня. Ща мы ее глобально поищем… Хм-м…

— Что?

— Да ничего. В смысле не попал в шарик, — Левушка любил иногда изъясняться цитатами из кино и мультфильмов. — Ни в мае, ни в июне — я на всякий случай июнь еще проверил — твоя Шувалова ни в какой Египет не летала. Ну то есть по крайней мере по своим документам. Теоретически, конечно, можно попасть в самолет и минуя регистрацию и паспортный контроль, но… эта твоя Шувалова не шпион случайно? Агент трех разведок и все такое?

— Ладно тебе, какой еще шпион? Обычная тетка. Ну интеллигентная, переводами зарабатывала, а в интересующий момент уже чисто домохозяйством занималась.

— Значит, вариант с обойти паспортный контроль или там проскочить по чужим документам не катит? — кажется, его это разочаровало. Хотя скорее всего все разглагольствования про шпионов были просто Левушкиным способом шутить. С другой стороны, кто его, компьютерного гения, знает.

— С какой стати ей лететь по чужим документам? — на всякий случай Арина ответила совершенно серьезно. — И откуда у нее чужие-то документы?

— Ну если не катит, значит, не каталась твоя дамочка в Хургаду, — скаламбурил Левушка, изобразив лицом «вот тебе, бабушка, и Юрьев день». — А тебе надо, чтоб каталась? Или как?

— Да черт его знает, чего мне надо, — Арина пожала плечами. — Но дамочка утверждает, что в интересующий меня период купалась и загорала на египетских пляжах.

— Брешет, — равнодушно резюмировал Оберсдорф. — Если бы, к примеру, в какую-нибудь Италию или в Испанию, можно было бы и как-то по-другому попасть, автобусами, к примеру. А в Египет — только самолетом. Знаешь песенку «только самолетом можно долететь»? Только там про тайгу, а не про Египет, но смысл тот же.

— Понятно… — Арина сунула блокнот в рюкзачок и поднялась.

Итак. Вопреки собственным показаниям Анна Гавриловна в день убийства вовсе не блаженствовала на египетских пляжах. И все-таки, все-таки, все-таки убить своего кузена — или кем там ей приходился Федяйкин — она вряд ли могла. Вход в подъезд один, камеры ее не зафиксировали, значит, где бы она ни была, но точно не на месте преступления.

Или все не так просто?

Э-эх, что б им тогда хотя бы за пару дней записи с камер изъять!

Арина прикрыла глаза, представляя, как запись прокручивается назад. Яркое субботнее утро сменяется бледным рассветом, потом монитор затопляет ночная тьма, в которой загадочно мерцают ореолы фонарей. Потом изображение опять светлеет. Вечер пятницы. К подъезду, помахивая элегантной сумочкой, приближается Анна Гавриловна, не улетевшая ни в какую Хургаду!

Могло так быть? Да запросто! Почему бы госпоже Шуваловой не навестить на уикенд родственников? И почему бы ей у них не заночевать даже? Наверняка в федяйкинских апартаментах имеется гостевая комната.

Явилась ли она, заранее замыслив убийство?

Пожалуй, скорее да, чем нет. Денис прав: фигура у Шуваловой стройная, роста она того же, что и Алиса. Если нацепить блондинистый парик и Алисин халат, издали одна за другую вполне сойдет.

И вот она является на балкон — замаскированная под Алису — и злосчастный Федяйкин успевает лишь изумиться. И летит вниз. Дамочка Шувалова, судя по всему, вполне спортивная, сил бы хватило.

Так. А Кристина? Стала бы молчать, покрывая тетку? Ну… вполне возможно. Мачеху она терпеть не могла, а с Шуваловой сколько лет бок о бок прожила? Но ведь и к тетке Кристина теплых чувств не питала, с чего бы ее покрывать? Избавиться одним махом сразу от обеих «воспитательниц» и жить в свое удовольствие.

Или, скажем, Шувалова не с ночевкой явилась, а более-менее ранним утром, так что Кристина, может, и знать не знала о ее визите, ибо спала допоздна. А когда проснулась… думается, в апартаментах пентхауса вполне достаточно места, чтобы при необходимости спрятаться. И ушла Анна Гавриловна, не показываясь племяннице на глаза…

Стоп.

Все это очень логично. Остается лишь один вопрос: когда, собственно, Анна Гавриловна ушла? Не сразу после убийства — на камерах ее нет. Позже сбежала? Но поквартирный обход почти сразу начали делать. Затаилась где-то? Где? На крышу вылезла? Под кроватью спряталась?

М-да. Смешно. Хотя теоретически — ничего невозможного.

Красиво придумано. Единственное, что в эту версию не вписывается — парень в бейсболке. Он, кстати, и в «алисину» версию не вписывается, и вообще ни в какую. Может, он вообще не имеет отношения к делу, но все-таки странно.

Арина еще раз пролистала список жильцов. Никого, хоть отдаленно похожего на непонятного парня, там, разумеется, не обнаружилось. И в результатах поквартирного обхода он не упоминался. В смысле, никто из жильцов про такого гостя не сказал. А опера не спрашивали, что и понятно: обход делали еще до изъятия записей.

Вздохнув, Арина придвинула к себе телефон, надеясь, что не придется выслушивать два десятка «да я не помню уже». С памятью у жильцов, к счастью, все обстояло вполне прилично. Все-таки убийство в собственном доме случаются не так чтоб каждый день, а следующие за оными беседы с представителями правоохранительных органов весьма способствуют запоминанию всех сопутствующих событий. В общем, тот день помнили все. А вот парня в бейсболке — никто. Арина-то рассчитывала, что кто-то воскликнет: «Ой, это Вадик ко мне как раз в тот день приходил!» Ну или не Вадик. Пусть хоть Навуходоносор! Или хотя бы доставщик пиццы!

Кстати… А не могла ли этим парнем в бейсболке быть Анна Гавриловна? Худощавая, рост подходящий, лица на записи не разглядишь. Правда, кроме камер, в доме еще и консьержка имеется, и она-то Шувалову в любом обличье узнала бы, но ведь, наверное, можно как-нибудь незаметно и мимо прошмыгнуть. Или нельзя?

— Да это ж когда было-то! Я там уж сто лет не работаю, а вы здрасьте, явились прошлогодний снег искать!

Отыскать прежнюю консьержку федяйкинского дома оказалось немногим легче, чем найти прошлогодний снег. За время, прошедшее с момента убийства, Светлана Кондратьевна Пеночкина успела сменить не только работу, но и место жительства. Переехав на другой конец города, поближе к дочери, она трудилась теперь дворничихой в садике, который посещал сын этой самой дочери — соответственно, внук самой бывшей консьержки. Сейчас она остервенело колотила по дорожке странным инструментом, похожим на лопату с крошечным лезвием — скалывала бугристую наледь.

— Светлана Кондратьевна, — упрямо повторила Арина, подумав некстати, что странный инструмент, кажется, называется скребком. — Все-таки не каждый день у вас жильцов убивали, вряд ли вы тот день могли забыть.

— Да помню я, помню, — неожиданно мирно проворчала та, когда неподдающийся кусок льда оторвался наконец от асфальта и улетел в сторону газона, едва не зацепив Арину. — Спрашивай, коли надо, чего уж там.

— Мне надо, чтобы вы утро вспомнили. Кто входил и выходил, начиная с… ну, скажем, часа за два до того как тело обнаружили. Причем меня интересуют не жильцы, а посторонние посетители. Были такие?

— Посторонние, говоришь? Да вроде не было… посторонних-то. Все свои… Да вы бы записи с камер наблюдения посмотрели, там все приходящие и уходящие в лучшем виде.

— В записях, к сожалению, на приходящих и уходящих не написано, кто они такие. Поэтому приходится с людей беспокоить. В том числе и вас, — когда нужно, Арина умела разговаривать совершенно металлическим голосом. — Вот вы говорите, никого посторонних в то утро не было. А почтальонша?

— Точно! — почему-то обрадовалась дворничиха. — Приходила почтальонша. Потом… — она нахмурилась, помолчала. — Потом парень какой-то был, невидный из себя, в фуражке по самые глаза… Больше вроде никого… — она опять ненадолго замолкла. — А! Еще белый такой, с бутылкой водяной, приезжал, на третий этаж, кажись… Надо же, все помню! А то все старость, старость, склероз, а оно вот оно как! — тетка, похоже, сама удивилась цепкости собственной памяти.

— Так. С почтальоншей и с доставщиком воды все ясно. А вот парень, который, вы говорите, в фуражке по самые глаза… — Арина догадалась, что фуражкой Светлана Кондратьевна именовала бейсболку. — Он в какую квартиру приходил?

— Да откуда ж мне знать? — возмутилась бывшая консьержка.

— Ну Светлана Кондратьевна! — засмеялась Арина. — Вы же там сколько проработали? Три с лишним года? Наверняка наизусть выучили, кто, когда и к кому ходит. Про воду на третий этаж помните ведь.

— Про воду — помню, — вздохнув, женщина прислонила скребок к ограде и взяла стоявшую там снеговую лопату. — А парня этого я не знаю. Не было у нас такого. Первый раз приходил.

— Первый? То есть потом еще бывал?

Дворничиха покачала головой:

— Да нет… При мне больше не приходил, ну то есть в мою смену. Только в тот раз.

— И вы его просто так пустили?

— Да не пускала я его! Он сам вошел. Код на домофоне набрал и вошел. Чего ж я останавливать буду. Может, ему код сказали в той квартире, куда он шел.

Почему же Шубин сохранил эту запись с камер? Что-то в ней есть такое, чего Арина разглядеть не может. Да, как зайчика на картинке. Погоди-погоди… зайчика?

— Светлана Кондратьевна, а это не он? — Арина нашла в телефоне фотографию Бронислава Зайченко, показала консьержке.

Та прищурилась, вглядываясь. Помотала головой:

— Этого я знаю. К Кристинке бегает. Ну бегал, то есть, сейчас-то не знаю. Она-то нос воротила, а он ее, бывалоча, внизу дожидался. Из школы он из ее, что ли.

— То есть это не он был.

— Я узнала бы.

Она сказала это с такой уверенностью, что про Анну Гавриловну и спрашивать было неудобно, ясно, что консьержка ее узнала бы. Но Арина все-таки спросила:

— А если кто-то из жильцов переоделся бы, кепку поглубже надвинул — вы любого узнали бы?

— Само собой.

— А подгадать момент, чтобы пройти мимо вашего поста так, чтобы вы не видели, можно? Вы же, наверное, иногда отходили?

— Ясно, что как приклеенная не сидела. Живой человек. Но в то утро я как пришла, так и не поднималась. Только когда уж милиция приехала. А до того так и сидела. И мимо там не проскочишь. И всех видела, кто приходит, кто уходит.

— Жалко, что вы того парня толком не разглядели… — Арина вздохнула.

— Так, может, он еще и ни в какую ни в квартиру шел! — обрадованно сообщила Светлана Кондратьевна. — Ну то есть, может, и в квартиру, но, может, у него универсальный ключ был.

— Универсальный ключ?

— Ну да. Если он, к примеру, электрик или водопроводчик. Хотя нет, — Светлана Кондратьевна нахмурилась, — тех я всех знала, они ж одни и те же. Да и инструментов у него при себе не было, только сумочка через плечо.

Никакой сумки Арина на записи с камер не заметила:

— Сумка?

— Да маленькая совсем, я и не заметила бы, да вспомнила, что свой пакет с вязаньем дома забыла, голова дырявая, а мне надо было носки докончить.

— Значит, не электрик и не сантехник… — прервала ее Арина. — А вы говорите, универсальный ключ.

— Ну так, может, интернетный мастер или телевизор кому присоединял. Или по телефонным делам.

Поняв, что большего от бывшей консьержки не добиться, Арина поинтересовалась довольно сурово:

— Это вообще нормально, что кто попало вот так в подъезд зайти может?

Та обиженно поджала губы:

— Если б он в домофон позвонил, я и спросила бы к кому и зачем. А он сам зашел, значит, допуск у него есть! Я ж не для того там сидела, чтоб всех подряд останавливать! — Светлана Кондратьевна решительно зашаркала лопатой, всем видом демонстрируя, что разговор окончен.

Ни про каких электриков и тому подобных мастеров ни в деле, ни в шубинских материалах не упоминалось, и вчера, когда Арина обзванивала жильцов, тоже никто ни про каких «специалистов» не сказал. Никто в тот день никого не вызывал.

Не Анна Гавриловна, значит. И не Кристинин «зайчик».

Квартирный вор? Арина покрутила пальцем у собственного виска — совсем ты, дорогая, с ума спрыгнула? Какой квартирный вор попрется на дело субботним утром, когда все приличные граждане по домам сидят, а неприличные как раз начинают похмеляться после пятничных гулянок?

Доставщик пиццы? Без коробки в руках?

Курьер? И что он почти два часа в подъезде делал? Ну то есть у кого был? Агент, обходивший все квартиры подряд? Но два часа на один подъезд — многовато. И никто ж про него не помнит.

Чей-то любовник? Тогда понятно, почему никто не признался. Но непонятно, почему приходил один-единственный раз, если верить консьержке — а почему бы ей не верить? Да и — Арина мысленно перебрала список жильцов — если любовник, то чей? Дамочки с коляской? Владелицы добермана? Девицы, за которой приезжал темный джип?

Или все еще грубее — мальчик по вызову? М-да. Субботним утром? Да вид у «мальчика» больно уж затрапезный.

К Кристине приходил кто-то из приятелей? Возможно… Не упомянуть о посетителе на допросах она могла из чистой, скажем так, лояльности, просто чтоб не впутывать в неприятности ни в чем неповинного человека. Но что за приятель, который приходит всего однажды? Бывал бы чаще, Светлана Кондратьевна бы его узнала.

Странный, короче говоря, персонаж. Прямо призрак какой-то… Кентервильское привидение.

Стоп. Может быть, именно это Шубин увидел в ничем, казалось бы, не связанных убийствах — тень некоего Призрака. Что если все подозреваемые говорили правду, в которую следователи просто не поверили? Если староста был невиновен в растрате церковных фондов — кто-то же навел батюшку на такие подозрения? Если сын антиквара ни при чем — кто-то же принес его отцу отравленный кинжал? А потом, весьма вероятно, не полагаясь на случайность, и «помог» его применить? Что за парень появлялся в доме Федяйкина в день его гибели? Вот с мужиком на охоте непонятно: если он стрелял в другую сторону, как пуля из его ружья попала в голову его напарника? Но с этим можно попробовать разобраться.

Призрак там или не призрак, но некая тень во всех этих делах, бесспорно, прослеживается.

— А-а-а!

Задохнувшись, Арина рухнула в сугроб. Неожиданно плотный, совсем непохожий на легкий пушистый снег начала зимы. Прямо не сугроб, а какой-то слежавшийся ватный матрас. Только цвет снежный — кристально белый, даже голубоватый. Быть может, это отражение пронзительно синего, как бывает только в марте, неба? Где-то там, почти касаясь небесного купола, качались вершины, и от этого казалось, что небо вращается. Или это голова кружилась от сияющей вокруг белизны? Арина уселась в сугробе, как в кресле, и, прижмурившись, втянула ноздрями непривычно чистый воздух.

Из зарослей орешника выскочила белка. Взлетела на березу, потопталась на ветке, устраиваясь поудобнее, расправила метелку хвоста, покосилась на пришельцев, зацокала неодобрительно: чего явились, тут я живу! Арина рассмеялась, до того комичными выглядели эти хозяйские ухватки. Белка недовольно фыркнула, пробежала по стволу повыше, выбрала ветку, уселась, застыла пушистым столбиком — наблюдала.

— Господи! — Арина откинулась в своем снежном кресле, почти закрыв глаза от удовольствия. — Денис, какой же ты молодец, что меня сюда вытащил! И, представляешь, я никогда в жизни не ходила на снегоступах, — она пошевелила закрепленными на ногах решетчатыми конструкциями, похожими на гигантские теннисные ракетки. — Кажется, так бы и заснула в этом сугробе.

— Устала? — заботливо и в то же время слегка насмешливо поинтересовался ее спутник. — Назад-то дойдешь или попробовать машину сюда поближе подогнать?

— Ой, так уезжать не хочется! — протянула она. — Знаешь, я всегда была уверена, что я — сугубо городское растение. Не то чтобы беспомощная, я и дрова рубить умею, и воду из колодца доставать… или откуда ее там достают, из проруби? Но все равно непонятно было: как это люди в лесу живут? От одной тишины ведь свихнешься. А сейчас… Вот взяла бы и поселилась в лесной избушке.

Денис молча улыбался, искоса глядя на нее. Разрумянилась, глаза сверкают, из-под капюшона темный вихор выбивается… и не скажешь, что взрослая ответственная дама, тем более следователь. Какая там дама — девчонка пятнадцатилетняя! И радуется всему, как только дети радуются.

— Ой! — крутившая головой Арина вдруг попыталась вскочить, но сугроб не отпускал, и она плюхнулась обратно. — Денис, ты волшебник, что ли?

— Почему это?

— Ну только я сказала про избушку — и нате, пожалуйста! Откуда ни возьмись.

Метрах в ста за стволами действительно виднелся забор — доски потемнели от времени, но стояли плотно, уверенно — и зеленела из-за него треугольная остроконечная крыша.

— Да она там и стояла, ты просто не заметила.

— И что, тут в самом деле люди живут? Или какая-нибудь… лесная ведьма… — Арина расширила глаза — тоже совершенно по-детски, словно снедаемая жгучим азартом любопытства, от легкой примеси страха: ведьма! лесная! а вдруг она настоящая? ка-ак заколдует! — еще более острого.

— Тут Семеновское лесничество, — смягчая скучноватость объяснения, Денис улыбнулся.

Арину, впрочем, отсутствие ведьмы не разочаровало. Она даже губу от восторга прикусила:

— Лесничество? И там настоящий лесничий?

Денис пожал плечами:

— Может, лесничий, может, егерь. Сейчас гляну, может, навигатор чего-нибудь ценное скажет. Да, дом егеря тут должен быть.

Лицо Арины неуловимо изменилось: брови слегка сдвинулись, глаза сузились. И взгляд стал совершенно другой: не безмятежно-детский, а серьезный, сосредоточенный… следовательский.

— Погоди, ты сказал — Семеновское?

— Ну да, — довольно равнодушно подтвердил Денис.

Арина нахмурилась. Именно в Семеновском лесничестве, точнее, в подведомственном ему охотничьем хозяйстве случилась та самая охота, один из участников которой — как бишь его, Любавин? — нечаянным выстрелом убил своего партнера по бизнесу. Одно из дел, которые Шубин включил в свой список. Отсидевший два года Любавин разговаривать с ней отказался — а она, изучая оставшиеся после Шубина материалы, пыталась, ох как пыталась вызвать «нечаянного убийцу» на беседу — и вот теперь… Мистика какая-то. В совпадения Арина не верила. То есть они бывают, конечно, да еще и такие, каких самая буйная фантазия не выдумает. Но бывают они… редко. Куда реже, чем это кажется на первый взгляд.

— Ты специально меня именно сюда привез? — строго спросила она, продолжая сидеть в сугробе, поэтому получилось не столько строго, сколько смешно.

Денис промолчал, только плечами опять пожал. То ли не понял вопроса, то ли полагал ответ слишком очевидным, чтобы произносить его вслух… вот всегда с ним так!

Нет, решительно подумала она, в Семеновское лесничество Денис потащил ее «гулять» вовсе не случайно! И с навигатором чисто для вида справлялся — хотя блуждания по лесу и показались Арине совершенно хаотическими, он-то наверняка точно знал, куда именно онишли. И — вышли.

Дом за дощатым забором казался безжизненным, но мало ли что издалека кажется. Есть дым над крышей или? Отсюда, из сугроба было не разобрать…

— Интересно, там есть кто-нибудь? — задумчиво проговорила Арина.

— Ты собираешься размышлять об этом, сидя в сугробе? — Денис уже стоял возле ее «кресла». — Или можем проверить… — он приглашающе протянул руку.

— А… можно? — на мгновение Арина испугалась непонятно чего.

— Запрещающих знаков вроде нет, с чего бы? Да даже если бы они и были… ты ж не просто так, а по делу, а? — он подмигнул, одним движением выдергивая Арину из мягкого снежного сиденья.

Она ринулась вперед так резво, точно и не собиралась только что заснуть прямо в сугробе.

— Ой, а как же хозяева внутрь заезжают? — удивилась она, оказавшись возле разбивавшей забор небольшой калиточки. — Неужели только пешком ходят?

— По этим зарослям только пешком, пожалуй, и пройдешь, — отозвался откуда-то из-за ее плеча Денис. — Думаю, ворота с другой стороны, там дорога какая-то должна быть. Мы с тыла подошли.

Арина осторожно постучала в калиточные доски. Подождала немного, еще постучала, чувствуя себя довольно глупо: ясно же, что даже если кто-то там, на участке или в доме, и есть, стука он явно не слышит. Но она все равно еще немного постучала. Денис стукнул по доскам ладонью — и калитка приотворилась. Арина робко шагнула внутрь. Ненамного, всего на шажок — только осмотреться, а что такого?

Дальний угол двора отгораживала крупная металлическая сетка, за которой мельтешили рыжие, белые, черные и пестрые меховые клубки. Сколько там было собак, Арина не поняла, но их молчание ее немного удивило: ведь сторожевому псу положено лаять на забредших во двор чужаков, разве не так? Или у охотничьих собак другие правила?

Слева весело подмигивала чисто промытыми, неожиданно большими окнами бревенчатая стена. Между домом и проволочным вольером оставался небольшой проход.

И оттуда кто-то шел…

Арине показалось — поднявшийся на задние лапы медведь. Здоровенный, на две головы выше нее самой, темный. Настоящий хозяин тайги. Или просто — хозяин?

— Заблудились, что ли? — пробасил медведь, выходя из темноватого прохода на свет.

Лицо у «медведя» оказалось круглое, румяное, глаза из-под темных ресниц светились неожиданно яркой голубизной. Низ лица скрывала недлинная, но густая, окладистая, аккуратно подстриженная каштановая бородка, напоминавшая плотную медвежью шерсть. Впрочем, сходство с медведем возникало, пожалуй, больше от общей повадки: легкие движения крупного тела, слегка сгорбленные плечи под необъятной темной курткой.

Арина не то чтобы испугалась — чего бояться, Денис рядом, да и вообще от медведеподобного дядьки исходило ощущение не столько опасности, сколько первобытной какой-то мощи — но почему-то смутилась:

— Да нет вроде, не заблудились. Мы случайно. Гуляли, глядим — избушка…

— В гости, значит, решили зайти? — за бородой было не понять, смеется он или говорит серьезно. По голосу — вроде улыбается, а вообще — кто его, медведя такого, знает.

— Мы просто посмотреть хотели, — Арина улыбнулась, но и сама чувствовала, что улыбка вышла какая-то неуверенная, почти заискивающая.

— Испугалась, что ли? — точно, он смеялся. — Да вы проходите, я сейчас не так чтоб очень занят. Меня Федором Григорьевичем кличут, можно просто Федором. Чаю хотите?

Она собиралась было по городской привычке отнекаться — мол, у нас термос с собой и прочие припасы — но почему-то кивнула. Этот медведеподобный дядька производил на нее странное впечатление. Он был… хозяин. Да еще имя вдобавок… Ведь не может же человек, которого зовут так же, как ее несносного и прекрасного братца, таить в себе опасность!

— Меня Арина зовут, а это Денис. Мы тут… гуляли, — зачем-то повторила она.

— Да я понял уже, — кажется, он опять смеялся. — Проходите, проходите, я правда как раз собирался чаю выпить, так что не стесняйтесь особенно, ни от чего вы меня не отвлекли.

В сенях было темновато, так что Арина не очень поняла, куда девались ее куртка и ботинки. Дальше светлел прямоугольник распахнутой в жилую часть двери. Арина сделала шаг, другой… и ахнула!

Какая там лесная избушка! Не в каждой городской квартире настолько впечатляющий интерьер увидишь. Ох не в каждой. Даже сейчас, когда модные дизайнеры изгаляются кто во что горазд, окружая, к примеру, вычурный барочный стол минималистическими угловатыми стульями стиля хай-тек. Арина видела подобный гарнитур в каком-то «продвинутом» журнале. На следующей картинке стеклянно-стальной хай-тек объединялся уже с деревянными «деревенскими» лавками. Скудный текст умными словами объяснял, что дизайнер Аграфена Шпильстейн смело предлагает творческое смешение разнородных стилей, что ее интерьеры создают атмосферу свободы и способствуют полету фантазии и творческого вдохновения. Слово «творческий» торчало из каждого предложения. «Творческое вдохновение» Арину тогда изрядно развеселило, она даже Федьке рассказала, тому нравились всякие такие штуки, он, цитируя кого-то, называл это «Париж в Чухломе». Как бы там ни было, но жить в интерьерах, способствующих «творческому вдохновению», было, конечно, совершенно невозможно.

В здешних же интерьерах, напротив, хотелось поселиться на всю жизнь. Как минимум в кухне, куда шагнула, чуть щурясь от неожиданно яркого света, Арина. Хотя здесь-то как раз царило полное «смешение стилей», хватало и хай-тека, и всевозможного ретро. Впрочем, ни завитушечного барокко, ни бело-золотого ампира не наблюдалось. Солнечно-золотистое дерево, темное стекло, матово поблескивающая сталь. Очень просторно. Стеллаж с кухонной техникой, похожий на приборную панель звездолета, мирно соседствовал с темным резным буфетом. Здоровенный, с готически острыми башенками по бокам, с витыми колонками и мелкими гранеными стеклами в латунных переплетах, он уверенно стоял на толстых, тоже резных, лапах — не то львиных, не то черепашьих. Если бы не эти лапы, буфет вполне сошел бы за небольшой замок.

— Какая красота! — невольно вырвалось у Арины.

Похвала была принята благосклонно — хозяин добродушно усмехнулся, усаживая Арину на угловой диван, покрытый какой-то странной, серой, с желтоватыми подпалинами шкурой.

— Волчара, — пояснил Федор Григорьевич, заметив Аринино удивление. — Матерый был. И хитрый… еле выследил. Волки ж стаей ходят, а если вдруг одиночка объявится — жди беды. Как этот вот. Повадился… ну да, это дела прошлые, вам неинтересные, — оборвал он сам себя.

Арина попыталась возразить, что, мол, наоборот, очень даже интересно, но хозяин только хмыкнул, споро выставляя на солнечно-желтую дощатую столешницу корзинку с бубликами и сухариками, плошки с вареньями и медом (буркнул «Степаныч из Красногорки гонит»), кружки и — здоровенный, с трехлитровую банку, расписной, в птицах и цветах фарфоровый чайник. Глядя на непонятные веточки и листики, которые Федор Михайлович доставал из жестяных и деревянных коробочек и бережно сыпал в пузатое фарфоровое нутро, Арина принялась размышлять, как бы это повежливее отказаться — травяной чай она не любила. Ничего не придумав, решила, что можно ведь лишь сделать вид, что пьешь, не станет же он ее заставлять.

Напиток, однако, оказался совершенно восхитительным. Сделав глоток-другой и подышав вкусным паром — глаза от удовольствия так и норовили закрыться — Арина решилась:

— Вы тут давно работаете?

Олени на кайме «скандинавского» свитера пришли в движение, словно зашагали неспешно куда-то, кто вправо, кто влево, смотря по тому, куда была повернута оленья голова — хозяин пожал плечами:

— Лет восемь.

— Может, помните, у вас тут… ну то есть не именно у вас, а примерно здесь несчастный случай на охоте был, года три назад… примерно…

— Забудешь такое! — свитер колыхнулся сильнее, теперь олени изображали скачку с барьерами. — Меня потом знаете, как песочили? Чуть с работы не выгнали. А что я без этой работы? Ложись да помирай? Ну вот сама посуди, — он как-то моментально начал говорить ей «ты», не обращая внимания на ее «выканье», ну да, что взять с лесного жителя. — В городе мне не житье, а в лесу другой-то работы не больно есть. Разве что в фермеры податься, но это тоже не всякому… или в пасечники, как Степаныч. Вы медок-то пробуйте, у Степаныча знатный мед! Темный — это гречишный, вот тут липовый, а этот — вроде бы просто разнотравье луговое, однако ж на особинку, за ним издалека приезжают… — мысли хозяина, сделав крюк, вернулись на прежнюю дорогу. — Знатно, в общем, мне тогда досталось. Но обошлось, оставили, выговор только вкатили и премию сняли. Да черт с ней, с премией, тут главное дело я ж сам перед собой хлеще всяких выговоров виноват. Человек-то погиб… И из-за чего? Из-за меня, выходит. Я ж не думал, что так может обернуться… А-а!

Арина слушала очень внимательно — вот удача-то какая, на нужного человека повезло наткнуться, может, расскажет что-то, чего в деле не было — и хозяин, должно быть, заметил, как изменился ее взгляд.

— Вы следователь, что ли? — он вдруг начал называть ее на вы. — Тем-то разом другая была. Такая… — он задрал подбородок, вздернул брови.

Арина едва удержалась, чтобы не прыснуть: с торчащей вперед бородой и поднятыми бровями суровый егерь вдруг стал ужасно похож на первую красавицу всего губернского следствия Эльвиру. Поджав губы, чтоб ни одна смешинка не выскочила, сделала серьезное лицо и покивала — мол, да, следователь:

— Некоторые новые обстоятельства открылись, понимаете? Поэтому надо все еще раз проверить.

— Проверить? Ну это да, как же без этого. Дела-то странные, как ни погляди.

— Дела? — удивилась Арина.

Федор Григорьевич нетерпеливо дернул головой — как будто муху отгонял:

— Ну да. Первое дело, как это Никита… не помню фамилию, на охоте-то все по именам… как он вообще в соседа своего попал. Случайно — невозможно, там совсем ведь вбок получается. Если специально, тоже не вытанцовывается… между номерами кустарник изрядный, поди еще попади, когда соседа и не видно вовсе. Никита ведь не так чтоб прямо снайпер. Стрелял, в общем, нормально, но ничего особенного. Второе дело, что выстрелов-то, похоже, два было.

— Два? Как это? — изумилась Арина. — Почему же вы еще тогда про это…

Он опять досадливо мотнул головой:

— Да говорил я той следовательнице, что два выстрела слышал. Почти одновременно. А она только отмахнулась. У вас тут, говорит, много ведь стреляют. У нас есть пуля и есть ружье, из которого, согласно результатам баллистической экспертизы, она вылетела. А все остальное не имеет никакого значения, мало ли что вы там могли услышать. Может, самолет звуковой барьер пробил… Как будто я не отличу! И со стороны вряд ли донеслось. Тогда один из выстрелов тише должен быть, ведь так?

— Если кто-то не забрел на территорию, где шла охота, — осторожно предположила Арина.

— Да не было там никого, я ж участок обходил. Техника безопасности.

Арина подумала, что как бы тщательно не осматривался участок охоты, при желании вполне можно не попасться егерю на глаза — да хотя бы выждать, когда все участники окажутся на своих местах, и тут уж подойти. Правда, ключевое слово тут — при желании.

— А разве Любавин — ну Никита то есть — не мог дважды выстрелить. Не очень понятно, зачем, но если вы слышали два похожих выстрела…

Федор помотал головой — нет:

— Никак. У него двустволка, отстрелян был один ствол. А выстрелы подряд шли, так что перезарядить он бы просто не успел.

— Федор Григорьевич, если было действительно два выстрела. Один — смертельный, мы знаем. Второй ведь должен был куда-то попасть? Или…

Он повел могучим плечом:

— Вообще-то у нас тут много… Да ладно! Меня когда следовательница-то бортанула, я специально походил посмотрел. Ну там, на месте. Просто сам для себя.

— И?.. Если бы вы ничего не нашли, так и говорить бы об этом не стали.

Хозяин уважительно усмехнулся:

— И вправду следователь. Ну нашел. Только не знаю, что именно.

— Эта пуля у вас? — перебила его Арина довольно резко: с одной стороны, информация вроде полезная, но, с другой, толку-то теперь от этой пули, неизвестно где неизвестно сколько валявшейся. Да еще, небось, выковыривая, поцарапал. Ох уж эти добровольные искатели истины!

— Да нет! — егерь махнул рукой. — Я ж и говорю, даже не знаю, пуля это или, может, еще какое повреждение. Хотя похоже на след выстрела, очень похоже. Там береза неподалеку, и в ее стволе ранка характерная такая. Сейчас-то затянулась, ясное дело, но видать — видно.

— Так вы ее не вытащили? — давно Арине не приходилось так изумляться. Тем более — приятно изумляться.

Федор же, наоборот, расстроился:

— А надо было? Я просто подумал, что если это пуля, там, в березе, с ней точно ничего не случится. Ну только древесиной ее немного затянет, и повыше поднимется, дерево-то растет.

— Нет-нет, все правильно! — торопливо успокоила его Арина. — Но… вы эту березу найти-то сможете?

— Само собой, — похоже, предположение, что он может чего-то там не найти во вверенном ему лесу, хозяина несколько обидело.

— А можно прямо сейчас? — Арина моментально забыла, что еще пару минут назад у нее смертельно слипались глаза.

Усмехнувшись, егерь опять пожал здоровенными своими плечами, словно небольшое землетрясение произвел. Олени тоже встрепенулись.

— Так чего ж нельзя? — хмыкнул он. — Только это неблизко. Дойдете?

— Конечно, дойдем! — Арина изобразила обиженную мордочку. — Вы думаете, если мы городские, так уж вовсе слабаки беспомощные?

На их снегоступы Федор одобрительно кивнул. И сам надел похожие.

Шли довольно долго. Егерь шагал впереди, время от времени оглядываясь — не потерялись ли спутники — и неразборчиво бурча что-то себе под нос.

— Вот! — он вдруг остановился и ткнул в одну из берез, на взгляд Арины ничем не отличающуюся от соседок.

При более тщательном рассмотрении, однако, в белесом стволе чуть ниже Арининой макушки обнаружилось… нечто. Трещина не трещина, дырка не дырка. Ячейка, в глубине которой что-то «сидело». Как будто неведомое насекомое, пробурив норку, отложило туда свою личинку.

Денис, рассмотрев «личинку», выудил из кармана многофункциональный нож и начал было открывать одно лезвие за другим — искал подходящий инструмент. Егерь его остановил, показав ладонью — не нужно.

— Вам очень эта пуля нужна? — обернулся он к Арине и непонятно пояснил. — Дерево жалко.

— Очень, — умоляюще прижав к груди стиснутые ладошки, она яростно закивала. — Я даже постановление об изъятии могу написать. А вы с Денисом в протоколе как понятые распишетесь, чтобы все как положено было. Надо только до машины добраться, там у меня в рюкзаке бланки.

— Ты что, дежурную папку всегда с собой таскаешь? — хмыкнул Денис. Не насмешливо хмыкнул, а скорее удивленно, даже с толикой восхищения.

Арина пожала плечами:

— Так мало ли… могут вызвать неожиданно… и вообще…

— Пионер всегда готов? — добродушно подначил он.

— Типа того, — она досадливо мотнула головой, не до шуток, мол. — Как думаешь, сможешь отсюда к машине выйти?

— А чего там мочь? Мы же как раз в нужную сторону двигались, до машины с километр, не больше. Федор Григорьевич, — обернулся он к егерю.

Мужчины обменялись несколькими короткими репликами — уточняли местонахождение денисовской «нивы».

Когда синяя, с вышитым вокруг фантастического какого-то механизма девизом «Per aspera ad astra», Денисова спина скрылась за деревьями, егерь извлек из глубин необъятной своей куртки непонятный инструмент вроде дрели — если, конечно, в природе существуют карманные дрели. Следом на белый свет явилась полупрозрачная пластиковая баночка с чем-то вроде смолы внутри.

— Это, собственно, не моя обязанность, но лесникам же за всем не уследить, — пояснил егерь. — Деревья, бывает, болеют, вот и таскаю с собой.

Чтобы подробно разглядеть его манипуляции, Арина изо всех сил запрокинула голову, даже на цыпочки попыталась подняться, вот уж ничего глупее придумать не могла — стоя на снегоступах. Видно было плохо.

Впрочем, Федор Григорьевич явно знал, что делает. Вскоре в Аринины сложенные бережным ковшиком ладони — она даже перчатки стянула — легла аккуратная деревянная пирамидка, посреди «днища» которой располагалась та самая «дырка не дырка, трещина не трещина». В глубине что-то явственно поблескивало.

Хотя насчет блеска, сонно размышляла Арина часа два спустя, покачиваясь в такт плавному движению «нивы», насчет блеска, наверное, просто от радости кажется. Пуля-то сколько в стволе сидела? Должна была двадцать раз окислиться, какой там блеск?

О нежданных гостях он размышлял весь вечер. Пока задавал корм собакам, пока регулировал отопительный котел в подвале, пока готовил себе немудреный ужин — все думал. Даже когда возился с боеприпасами — обыкновенно это занятие своей неспешной привычностью очищало мозг от любых мыслей быстро и надежно — все равно думал. Какая, однако, забавная девчонка. Такая пигалица — и следователь. Смешно.

Зачем ей понадобилось ворошить то, что давным-давно забыто? Нет, он отвечал на ее вопросы честно, не увиливал, не таился. И то сказать, чего ему таиться?

Тот день он помнил, как будто все вчера было. Как расставлял по номерам уже облаченных в объемистые куртки охотников — веселых, раскрасневшихся от принятых перед выходом «полтинничков на удачу». Он не любил эту манеру. Одно дело — после длинного напряженного дня махнуть пару стопок, ибо — заработали. А перед охотой пить не годится. Но хозяевами, по сути, тут были они, пришлые, они платили деньги за то, чтобы им организовали отдых в соответствии с их вкусами — и немалые, с его точки зрения, деньги — и потому вели себя вольготно, позволяли себе многое, призвать их к дисциплине было совершенно невозможно. Да он и не пытался. Только морщился раздраженно — когда никто не видел.

В тот день шумное веселье сборов шло как-то мимо него, оставляя равнодушным. Сильно — гораздо сильнее, чем всегда — екало непонятным предчувствием сердце: все ли правильно спланировано? Что, если что-то пойдет не так, как должно? И собаки в то утро буянили больше обычного. Должно быть, чувствовали его нервозность.

Об этом он, конечно, рассказывать девчонке-следовательнице не стал. Что тут рассказывать?

Взгляд у пигалицы был острый, внимательный. Как будто сомневающийся. Поверила ли она в рассказанную им историю? Станет ли проверять? И если станет, далеко ли зайдет?

В том «несчастном случае» и для него самого многое осталось неясным. Но он совершенно точно знал: никакой это не несчастный случай, официальная версия гроша ломаного не стоит. На самом деле все было совсем не так.

Она даже к Денису после возвращения из «путешествия» в лесничество не поехала, на радость совсем заскучавшей племяннице Майке явилась ночевать домой — так хотелось поразмышлять над «вновь открывшимися обстоятельствами»!

Пуля торжественно покоилась посреди расчищенной ради такого случая столешницы. Точнее, не пуля, конечно, а вожделенный кусочек дерева. Арина, устроившись в углу дивана, практически улегшись подбородком на широкий мягкий подлокотник, сверлила взглядом пахучую деревянную пирамидку с таящимся внутри кусочком металла — так пристально, словно надеялась, что сосредоточенность взгляда сконцентрирует и мысли, что сонный туман рассеется и, быть может, даже явится настоящее озарение — и все станет ясно, никаких загадок!

В голову, правда, лезла пока всякая чепуха. Вроде темной таинственной фигуры, тайком пробирающейся сквозь заросли орешника, сосредоточенно прицеливающейся сквозь паутину веток, нажимающей на курок…

Арина пыталась навести мысленную картинку на резкость, разглядеть лицо загадочного стрелка — Шубин? Еще кто-то?

Стоп. Семченко застрелили из любавинского ружья, значит, убийца, кто бы он ни был — хоть Шубин, хоть кто — должен был сперва стащить это самое ружье. Ну да, а после еще и обратно подбросить. Да так, чтобы пресловутый «второй выстрел» прозвучал почти одновременно со смертельным. Или оба выстрела совершил убийца? И зачем тогда Любавин признался, что все-таки стрелял — хотя и «совсем в другую сторону»?

Она вытянула из верхнего ящика стола лист бумаги, пристроила его на коленях — на какой-то книжке — и наскоро набросала схему места. Тут кусты орешника, тут Любавин стоял, справа от него Семченко. М-да. Кабаны должны были выходить охотникам «в лицо», а вот чтобы выстрелить в приятеля, Любавину пришлось бы повернуться на девяносто градусов. Береза, из которой приветливый егерь высверлил кусок с пулей, располагалась слева и немного впереди. Действительно, «совсем в другой стороне» от места, где располагался «номер» убитого Семченко. И след от выстрела в ее стволе — Арина поставила на кружке, изображавшем березу, крошечный крестик — с той стороны, где стоял Любавин. Для такого выстрела ему поворачиваться не пришлось бы.

Мысли разбегались, путались, двоились…

Экспертиза ведь не только принадлежность смертельной пули определила, но и то, что отстрелять Любавин успел только один ствол. И егерь сказал то же самое — один ствол был отстрелян, и времени на перезарядку не было. Один! А выстрелов получается два! Направленных почти в противоположные стороны, но так, что оба вполне могли быть сделаны с любавинского «номера». И если Любавин стрелял в березу, кто стрелял в Семченко? И не просто стрелял — а из любавинского ружья! Бред какой-то.

А если в березе — посторонняя пуля, значит, верна официальная версия событий.

Но — Шубин? Он же включил это дело в свой список. Значит, Любавин не должен быть убийцей. Значит, в его партнера должен был стрелять кто-то другой.

Другой, да. Из любавинской двустволки.

Не мог же Любавин не заметить, что у него стащили ружье? Хотя, если допустить, что он клал или ставил оружие рядом — ну, скажем, чтобы руки отдохнули — тогда стащить ствол, пожалуй, не так уж невозможно.

Или, допустим, ружье не просто стащили, а подменили? Тогда, в азарте охоты, он мог бы, наверное, выстрелить из «чужого» ружья. Или не мог? Насколько охотник — не профессиональный, выезжающий пострелять раз-два в год — насколько он «прикипел» к своему оружию? Если взамен подложить что-то похожее — заметит? Или схватит и выстрелит? Но потом-то рядом с Любавиным оказалось его собственное ружье! Еще одна подмена? Причем тогда, когда смертельный выстрел уже прозвучал, и на охотничьем участке поднялась суматоха. Впрочем, в суматохе осуществить еще одну подмену, наверное, еще проще.

Правду ли говорил егерь? Или все это — береза, след якобы от выстрела — часть какой-то сложной, непонятной пока игры?

Как бы там ни было, деревянную пирамидку Арина осмотрела более чем тщательно. Даже без лупы в глубине явственно просматривался тусклый металлический блеск. Нет, точно-точно, там именно пуля! И эта пуля в официальной картине происшедшего была совсем лишняя. Эх, еще придется к Сурьмину на поклон идти — может, пулька-то не просто лишняя, может, она вообще «из другой оперы».

Или все-таки сам Любавин стрелял дважды? Или нет? В конце концов, когда поднялась суматоха, второй ствол он вполне мог успеть перезарядить и… и что? еще раз пальнуть? Но зачем? В березовый ствол — чтобы были доказательства стрельбы «совсем в другую сторону»? Это получается еще один «лишний» выстрел. Его ведь услышали бы. Или — в суматохе — нет? И почему версия «стрельбы в другую сторону» прозвучала так поздно? И, главное, что делать с тем выстрелом, что прозвучал, по словам егеря, почти одновременно со смертельным?

Или кто-то ухитрился подменить оружие — и убил Семченко, причем как раз тогда, когда Любавин (из подмененного ствола!) зачем-то выстрелил «совсем в другую сторону»? Ну то есть, получается, в березу.

Ладно, это Сурьмин скажет, потом думать можно будет.

Но если обнаружатся совпадения… да хоть с чем-нибудь! А если не обнаружатся? Может такое быть? Сколько угодно. И все же, все же, все же. Само наличие этой самой «березовой» пули — если егерь не ошибся и не врет насчет времени ее появления — изрядно подтачивает официальную версию событий. Впрочем, если врет — официальная картинка тоже распадается, ибо в таком случае выходит, что «случай на охоте» гораздо сложнее, чем выглядит на первый взгляд.

И тогда… Тогда получится, что хотя бы в одном случае Шубин был прав. Не в том смысле, что это он убил — это вряд ли — а в том, что убил совсем не тот, кого осудили. И тогда возникают серьезные основания — помимо дикого шубинского «признания» — задуматься: быть может, и остальные дела из шубинского списка — такие же «натянутые»? Нет, не три последних дела — добавлены они явно позже, и, весьма вероятно, с подачи Борьки Баклушина, и вообще, думать об этом страшно, потом как-нибудь — но те, материалы по которым старый опер собирал изначально.

Взять то же убийство Федяйкина. Что-то там не так. И Анна Гавриловна ни в какой Египет не летала, а значит, вполне могла находиться на месте преступления, и бедная сиротка Кристина странновато себя ведет, и адвокат ее мачехи как-то очень уж горячо настаивает на Алисиной невиновности. Опять невиновность. Опять, стоит копнуть дело из шубинского списка, возникают некие «новые обстоятельства», заставляющие усомниться в виновности осужденных.

Вот только никакой логики в этих «новых обстоятельствах» увидеть не удается… Господи, Арина, рыкнула она сама на себя, ты же следователь, а мысли скачут, как пьяные тараканы — стыдоба!

Таймыр мягко вспрыгнул на стол, понюхал с интересом возлежавшую посреди деревяшку — мр-р, как интересно! — потянулся лапой, искоса поглядывая на Арину — это ты мне принесла, да? Арина строго шикнула: нельзя! Кот недовольно передернул плечами — мол, не больно-то и хотелось! — перебрался на диванную спинку, походил по ней, спустился ниже, на сиденье, муркнул укоризненно: ты чего, хозяйка, спать пора! — и улегся, подобрав под себя лапы и плотно обернувшись хвостом. Видимо, чтобы принудить их оставаться на месте. Была у таймыровых лап такая способность: стоило ему задремать, кольцо хвоста превращалось в дугу, и лапы освобожденно разбрасывались в разные стороны под самыми невероятными углами. Так что казалось: их не четыре, а как минимум восемь. Как у чудесного коня Слейпнира, на котором ездил скандинавский Один. На восьми ногах, предполагалось, можно передвигаться быстрее, чем на четырех. На Таймыре, разумеется, никто не ездил — попробовали бы! лап тут же стало бы восемьдесят, и на каждой по двадцать когтей! — но он, разумеется, тоже был совершенно чудесный, не хуже того Слейпнира…

Чудесный…

Что, если чудесный егерь Федор Григорьевич — именно та самая «темная фигура», что прокралась к местам засидки охотников и застрелила любавинского напарника? У кого, у кого, а именно у егеря более чем достаточно навыков, чтобы и подкрасться потихоньку — лес-то он как собственную рукавицу знает — и ружье потихоньку подменить, и выстрелить сквозь кусты так, чтобы попасть.

Господи, что за бред, ей-богу, в голову лезет? Зачем бы в таком случае Федору Григорьевичу рассказывать про два почти одновременных выстрела? А он о том еще на первоначальном следствии упоминал. Но следователь — кто, кстати? Баклушин, как мило! — счел эту часть показаний егеря пустяком.

И такие же «пустяки» обнаруживались в каждом дел из шубинского списка.

Почему, к примеру, не проверили билинг телефона церковного старосты, который «убил» своего священника? Может, он в момент убийства находился в десяти километрах от места его совершения? Кстати, он ведь на допросах как раз об этом и говорил. Но как же, как же — орудие убийства с его отпечатками в соседней канаве, против такой улики не попрешь! А то, что раздобыть это самое старое кадило было совсем несложно, кладовка — или как оно там в церкви называется — где хранилась вышедшая из употребления утварь, если и запиралась, то очень условно. И то, что на этой самой утвари — отпечатки старосты, это дело понятное и вполне логичное.

Или кинжал этот отравленный, которым антиквар поцарапался. Почему даже не попытались отыскать того загадочного посетителя, который, согласно показаниям сына, его принес? Никто, дескать, из жильцов подъезда никакого посетителя не видел, а значит, его и не было, а кинжал притащил сын убитого. Почему из всех фототаблиц по этому делу Шубин вложил в свою папку только одну — с водяной «канистрой»? Да еще и маркером этот баллон обвел. Полный баллон, то есть доставленный чуть не перед самым убийством. Почему во время первого следствия даже не попытались найти фирму-поставщика? Их курьер — она вдруг вспомнила мальчика в темном комбинезоне, мелькнувшего на записях с «федяйкинских» камер наблюдения — курьер вполне мог видеть визитера. Или… или он сам был этим «визитером»?

Идиотизм?

Но, кстати, может, именно это и объединяет все «шубинские» дела? То, что каждый из обвиняемых — ну и осужденных соответственно — каждый из них выглядит полным идиотом. Или почти идиотом. Как будто они готовили себя для будущих следователей: вот он я, смотрите!

Да, прав Таймыр — спать пора. Утро вечера мудренее.

Но и с утра ничего толкового в голову не пришло. Как будто мозг, подчиняясь зимней унылости, впал в спячку. Ну да, откуда бодрость возьмется, когда очередная снеговая туча превращает белый день в сумерки? Что за время года такое дурацкое — на календаре вроде весна, и день прибавился, а когда ни посмотришь, все сумерки! Тусклые, бесцветные. То ли дело летом! Правда, тогда в кабинете тоже весь день темно — здоровенная береза, вымахавшая выше здания следственного комитета, заслоняла от жаркого солнечного сверкания лучше любых жалюзи. Но это ж совсем другое дело! Кое-где сквозь плотную зеленую сеть можно было различить синие лоскутки неба. Когда же на город налетал ветер, лоскутков становилось больше, они двигались, прыгали туда-сюда, сливались и распадались… красота! А сейчас вот это вот, которое за окном, и небом-то называть не хочется — блеклое, невнятное, как железнодорожная простыня. И мысли в голове такие же — невнятные, размытые, растекающиеся по… по чему им там положено растекаться?

Но зима или не зима, а с фотографиями от Лилии Львовны определенно было что-то не так. Арина покрутила их в разные стороны, перелистала, даже вверх ногами перевернула. Залезла в файл с оригиналами, пооткрывала один за другим, поманипулировала масштабом, то уменьшая изображение до размера почтовой марки, то увеличивая до превращения его в мешанину цветных точек. Ничего особенного не высмотрела — фото как фото. Дом точно федяйкинский — такого характерного узорного фриза больше нигде нет. Вот общий план, вот покрупнее балкон верхнего этажа — пентхауса то бишь. Люди на балконе не совсем в фокусе, но вполне узнаваемые. Гению компьютерных технологий Левушке Оберсдорфу Арина снимки еще не показывала. Тот был, конечно, известный фрондер и пофигист, к просьбам сделать что-то вне рамок уголовного дела относился лояльно. Но и лишнего не допускал, если считал, что кто-то обращается с просьбами сделать «по дружбе» слишком часто, мог и от ворот поворот дать: мол, и без тебя работы выше головы, так что гуляй, дорогой, и в следующий раз приходи с соответствующей официальной бумаге. Так что злоупотреблять Левушкиной лояльностью не стоило.

Интересно, у Лилии Львовны в телефоне оригиналы сохранились — или только то, что на шубинской флешке? Впрочем, это, скорее всего, не имеет значения. Даже по распечаткам можно понять — обработке снимки, судя по всему, не подвергались. Да и зачем бы этой самой Лилии Львовне делать фальшивки? Может, Федьке показать? Любимый братец подрабатывал компютерной графикой и в «изображениях» понимал как мало кто. Арина вспомнила, как он однажды рассказывал про основные ошибки фальсификаторов. Почему-то, говорил он, все вечно забывают про тени и отражения, так что пышноволосая длинноногая девица в стекле автомобильной дверцы оказывается вдруг лысоватым коренастым мужичком. На снимках, сделанных Лилией Львовной никаких отражений не было вовсе, а тени — все до единой! — лежали в нужную сторону, в соответствии с временем суток — одиннадцать тридцать семь, почти полдень. Это означало, что и с тайм-кодом никто не «колдовал». Значит, одиннадцать тридцать семь — истинное время съемки… одиннадцать тридцать семь…

Как — одиннадцать тридцать семь?!

Она кинулась к компьютеру, вызвала видеофайл — записи с камеры наблюдения…

Черт! Черт, черт, черт!

Так вот почему Шубин берег эти снимки! Эх, Арина ты, Арина, следователь вроде бы… Надо ж было такое прошляпить!

Вот уж воистину: хочешь спрятать — положи на видное место!

Вот оно! Алиса с перекошенным лицом вылетает из подъезда и, застегивая на бегу сарафанчик, мчится к своей машине… в углу кадра мигает тайм-код — одиннадцать тридцать три…

А на снимках — одиннадцать тридцать семь! Четыре минуты спустя! И Федяйкин на этих снимках вполне еще живой!

Кто же та блондинка рядом с ним, которую запечатлела на случайной фотографии Лилия Львовна?

Не Кристина — та ниже на голову и по габаритам куда скромнее. Действительно вермишелина.

Анна Гавриловна? Согласно официальной версии, она находилась довольно далеко от места событий — аж в Египте. Но Оберсдорф не нашел ее в списках пассажиров, вот в чем штука! Что это? Сбой системы? Или Анна Гавриловна вовсе не покидала ни страну, ни город? И где же она была?

Сажала картошку на приусадебном участке? Так ведь нет у нее никакого такого участка. На медведя охотилась в сибирских лесах? Отдыхала в клинике неврозов? Ныряла с аквалангом, отыскивая в озере Светлояр затонувший град Китеж?

Ну да, ну да.

Однако ж, и на месте убийства своего семиюродного брата — или кем ей там Федяйкин приходился — могла присутствовать. И очень даже могла.

Ладно, не будем пока думать, почему ее не запечатлели камеры наблюдения. Если смотреть только на внешность, то блондинкой на фото она вполне могла быть… Достаточно напялить белокурый парик и Алисин алый халатик — и издали Анна Гавриловна вполне за Алису сошла бы.

Так же, кстати, как и Алисина тетка Анна Михайловна, скептически хмыкнула Арина. Хотя и тут тот же вопрос: как вошла и как вышла? В смысле кто впустил и кто выпустил так, чтоб на камерах не засветилась?

Хотя… если любую из них переодеть в такие же штаны, ветровку и бейсболку, как тот неопознанный парень… Рост подходящий… Строго говоря, этот парень после переодевания и в блондинистом парике вполне годился на роль лже-Алисы на балконе…

Но — сложно, сложно. Анна Михайловна проста как некрашеный забор, не по ней такие расклады.

Или загадочным парнем в бейсболке была Шувалова? Кристина, ни за что не ставшая бы покрывать тетку Алисы, про визит собственной могла бы и смолчать.

Потому что кого-то она точно покрывает. Слишком уж настойчиво твердит про музыку в наушниках и «ничего не слышала». Слышала-слышала. А может, и видела.

А что, если парень в бейсболке — не тетка Кристины, а ее поклонник? К примеру, тот давешний «господинчик»? Как там его? Бронислав Зайченко?

Арина прокрутила записи с «бейсболкой» раза четыре.

Одежка у загадочного типа была мешковатая, так что с равным успехом он мог оказаться как мальчиком, так и девочкой. Рост средний — либо девица чуть повыше среднего, либо невысокий парень. Арина прикрыла глаза, мысленно поместив щуплую фигурку вчерашнего преследователя в декорации федяйкинского двора… в принципе… вполне мог быть и он. Рост у мальчика вполне подходящий, а фигура щуплая, никаких атлетических плеч.

Раз никто в подъезде ничего про «бейсболку» не знает, остаются — кто?

Сам господин Федяйкин — сомнительно.

Кристина — очень может быть.

Алиса? Тоже вариант.

К примеру, вдова — то есть тогда еще не вдова — может, она специально сбежала? Ради алиби? Иначе ее роль слишком уж глупо выглядит. Демонстративно укатила, а перед тем сама же впустила этого типа в бейсболке.

Угу. Или не сама.

Потому что, если верить камерам, парень в бейсболке явился в дом до возвращения Алисы с шейпинга. Это, конечно, ничего еще не доказывает, но как минимум означает, что впустила его не она. Разве что снабдила ключом или сообщила универсальный код…

Нет, тоже не годится.

Если все это представить, вообще бред получается. Если госпожа Федяйкина совершила убийство чужими руками, и демонстрация своего отсутствия изображалась ради алиби — почему она этим так и не воспользовалась? Ну то есть должна же была она предусмотреть некую фиксацию этого самого несоответствия по времени. Да хоть договориться с этой самой Орхидеей Леопардовной, тьфу, Лилией Львовной о фотографиях. Хотя, похоже, никто с Орхидеей Леопардовной ни о чем не договаривался, она фотографировала по собственной инициативе. И снимки — только в материалах Шубина, в деле их нет. Но пусть даже не Лилия Львовна, какая-то фиксация времени должна была быть… Не на результаты же аутопсии она рассчитывала, так точно время смерти не определяется, тут алиби обеспечивается разницей всего в несколько минут.

Адвокат, как бы там ни было, должен был эту тему поднять: мол, подзащитная в момент смерти своего супруга находилась в десяти километрах от дома… И? И — ничего.

Но если этим «алиби» вдова не воспользовалась, значит… значит, она не знала, что у нее — алиби?! Вот то-то же!

Или парень в бейсболке вообще не имеет отношения к делу?

Но к кому-то ведь эта чертова «бейсболка» приходила? Не может это быть совпадением. Не должно! Против этого восставала вся Аринина интуиция, весь следовательский опыт. Неизвестный в бейсболке обязан был иметь отношение к убийству Федяйкина! И фанатично влюбленный в Кристину Зайченко очень хорошо вписывался в обстоятельства.

О да, консьержка готова была поклясться, что будь то кто-то знакомый, она бы его или ее узнала. Но вот вопрос: насколько оправдана эта уверенность?

И, с другой стороны, как говорят англичане, соус для гуся годится и для гусыни. Аринины мысли, совершив круг, вернулись к Анне Гавриловне. Если консьержка преувеличивает свою проницательность, то тетка Кристины вписывается в обстоятельства еще лучше, чем хлипкий Зайченко.

— Может, она вместо курорта от алкоголизма лечилась? — раскатисто хохотнул Левушка. Пошутил, так сказать. Хотя, может, и не шутил, может, полагал, что таким образом помогает следствию, пусть и в оригинальной манере.

— Не катит, как ты выражаешься, — вздохнула Арина. — Такая приличная дама…

— Ну так потому и шифровалась, что приличная, — он дернул плечом. — Да не сверли меня взглядом, я просто так сказал. Приятель у меня недавно… всем наболтал, что в Испании отдыхает, а сам в наркологии валялся. Хочешь, проверим твою Шувалову на всякий случай? Это недолго. Потому что я, ей-богу, не знаю, что и где еще искать. К фээсбэшникам не полезу, не уговаривай.

Хотя Арина и не уговаривала. Но ему, похоже, самому было любопытно. Но ФСБ… нема дурных так подставляться.

Некоторое время Левушка бубнил себе под нос что-то невнятное, то двигая мышкой, то печатая что-то в выскакивающих на мониторе окошках. Наконец он выпрямился и сладко потянулся:

— Черт его знает, где твоя Шувалова была вместо Египта, но от алкоголизма она не лечилась. А жаль, такая версия была! Зато, мягко выражаясь, лечилась от того, что можно назвать острой инфекцией, передающейся половым путем, — он опять хохотнул. — Я тут на всякий случай временной интервал побольше взял, оно и выскочило… да сама смотри.

Через его плечо Арина заглянула в монитор:

— Ни фига себе! — вырвалось у нее. — Впрочем, она женщина свободная, почему бы и не… А что клиника частная, так дамочка не нищая, может себе позволить. Но совпадение забавное: через полтора месяца после убийства. Хотя к делу это, вероятно, не относится. Потому что теперь более-менее ясно, чем она занималась вместо релакса на египетских пляжах.

Оберсдорф скорчил обиженную гримасу:

— Ну вот! И это вместо аплодисментов и прочих ништяков? Забавно, видите ли, но к делу не относится. Короче, Вершина! У тебя еще какие-то вопросы? У меня тут, знаешь ли, работа стоит, пока я с тобой лясы точу. Говори быстро, чего еще надо.

— Ничего, Левушка, спасибо тебе огромное!

— Спасибо не булькает, — буркнул непьющий Левушка и уткнулся в один из мониторов, как бы демонстрируя, что аудиенция окончена.

Скверик возле следственного комитета был особенно хорош весной. Когда меж редких темных елей распушали свои бледно-розовые облака боярышник и неистребимая вишневая поросль. Еще лучше он был осенью, когда на бледном золоте кленов тяжко пламенели рябиновые кисти. Но и сейчас, на исходе зимы, когда на ветках не сохранилось ни единого листочка, когда всю рябину уже склевали неистребимые дрозды, когда даже еловая темная зелень, кажется, потускнела, даже сейчас обнесенный темным фигурным литьем скверик был хорош.

Даже холод не мешал думать. Хотя лучше бы мешал.

Арина перебрала уже всех, кто был хоть сколько-нибудь близок к Федяйкину — и что? И ничего.

Управляющего федяйкинской фабрички проверили еще тогда, во время первого следствия. Конфликтов с хозяином у него не имелось, финансовыми махинациями не занимался.

Кристина, у которой была, казалось бы, лучшая возможность для убийства отца, не справилась бы с этим чисто физически. Да и притвориться мачехой она не смогла бы, габариты не те.

Анна Гавриловна, хоть и соврала насчет египетского отдыха, тоже вряд ли при делах. Она, похоже, когда ее родственника убивали, личной жизнью была занята. Иначе бы не пришлось полтора месяца спустя в клинику обращаться.

Анна Михайловна?

Преданный Кристине Зайченко?

Анна Михайловна не стала бы подставлять племянницу. Зайченко обожает Кристину до звона в голове, но сомнительно, чтобы он был способен на убийство. Хлипковат.

Но главное: и Анну Гавриловну, и Анну Михайловну, и даже Зайченко узнала бы консьержка.

Кто же был тот парень в бейсболке, мелькнувший на записи камер наблюдения? Поддельная «Алиса» на балконе рядом с Федяйкиным — это ведь мог быть именно он, никому не известный визитер. Но кто — он?

Корявое письмецо, вложенное в самую первую папку — с материалами об убийстве священника — она помнила почти наизусть. Умирающий от туберкулеза староста Ферапонт писал Шубину: «Не убивал я батюшку, перед смертью клянусь — не убивал! Найдите злодея, очистите имя мое… Я молился много, думал, вспоминал… Когда со стоянки уходил… мне бы остаться, спасти, а я ушел… Парень какой-то заходил туда, вспомнил. Незнакомый, да не в том дело. На стоянке только свои машины были, кого я знаю, а парень чужой. Роста среднего, не худой, не толстый, куртка с капюшоном, лица не видать было. Так зачем он на стоянку заходил? Может, воришка автомобильный, а может, и нет».

Не худой, не толстый, среднего роста, вместо засветившейся у федяйкинского дома бейсболки — куртка с капюшоном. Это вполне мог быть тот же самый парень. И тот незапоминающийся посетитель с кинжалом — тоже.

Как ни крути, а та полубезумная идея насчет серийного убийцы, похоже, осталась единственной хоть сколько-нибудь рациональной (при всей свой безумности) версией. Именно это должен был иметь в виду Шубин, когда «признавался»: все — все! — эти убийства совершил я.

Правда, до сих пор нет ни единой мысли о том, как жертвы связаны. И хуже всего, что они могут быть вовсе не связаны. Битцевский маньяк выбирал жертв почти случайно, они просто оказались в плохое время в плохом месте.

Все, кто попал в список Шубина, убиты в разных местах и разными способами. Но если все они — жертвы одного и того же убийцы, что-то их объединять должно. Не тыканьем же в страницы телефонного справочника он их выбирает? Должно, должно быть еще что-то общее. Но как это «общее» вычислить? Правильно предположил Денис, они могли когда-то оказаться в одном и том же самолете, на одном киносеансе, в одной бане — и именно так стали объектами внимания этого невидимого охотника. Еще хуже то, что место, где он их «цепляет», может быть одно, а время — разное. Например, он стоит на каком-то перекрестке и отмечает тех, кто пересек улицу точно в полдень. Или в полночь. Или в тринадцать-тринадцать, к примеру.

Отмечает — и принимается выслеживать свою жертву. Похоже, его не слишком заводит само убийство, ему важнее именно выслеживание. Потому и способы убийства разные. Развлекается он так. Разнообразит свое хобби.

Кстати, почему все убитые — мужчины? У нашего «охотника» не поднимается рука на женщину? Или просто список Шубина — не полон? Мысль страшноватая, но увы, именно это может оказаться правдой.

Еще одно увы — повторная проверка обстоятельств федяйкинского убийства ни на шаг не приблизила ее к цели. То есть к этому невидимому убийце.

Что ж, отрицательный результат — тоже результат, вздохнула Арина, поднимаясь со скамейки. И тут же усмехнулась: не такой уж он и отрицательный, этот самый результат.

Пора было, собрав в кучу «федяйкинские» материалы, идти к Пахомову. Повиниться в самодеятельности, выложить перед ним добытые доказательства. В конце концов, факты свидетельствовали о невиновности Алисы вполне недвусмысленно. Исходя из несоответствия между записями с камер наблюдения и снимками Лилии Львовны, Алиса сидит ни за что. Точнее, «за чужого дядю».

Да, на этом этапе действительно нужно идти к начальству. Но — что будет дальше? Начальство проникнется идеей мировой справедливости и одобрит Аринину самодеятельность? И ходатайство подпишет — про возобновление старого дела по вновь открывшимся обстоятельствам? Чтобы подразделение получило неплановый втык от вышестоящего руководства? А уж если журналисты пронюхают… а они пронюхают, к гадалке не ходи.

Да и с идеей восстановления справедливости тоже как-то не очень вытанцовывается. Аргументы-то Пахомов, может, во внимание и примет. И оценить их весомость — тоже оценит. Вот только аргументы эти, ешкин кот, получены вне всяких процессуальных норм!

Тем более — а что аргументы? Вот если бы Арина вместо доказанной невиновности вдовы выложила на стол начальству готовое обвинение или хотя бы обоснованные подозрения против… против кого? Вот то-то же. Некого предъявить.

Арине вспомнилась фраза из какого-то фильма: «Никакие факты не способны поколебать устоявшееся мнение».

Но других вариантов, кроме доклада начальству, как ни крути, не было. Разве что еще немного поразмыслить над легализацией добытого.

Телефон в джинсовом кармане не только зазвонил, но и завибрировал, так что Арина едва не подпрыгнула посреди аллеи. Номер на экране высветился незнакомый. Впрочем, в этом при ее-то работе ничего необычного не было. Но раздавшийся в трубке голос… Да нет, не может быть, просто похож… Но звонил именно он. Эрик.

Арина посмотрела на плоскую черную коробочку, из которой журчал знакомый голос, почти с ненавистью. Что ему надо? Зачем? И вообще — какого черта?! Исчез и исчез, и слава богу, и век бы его не видеть, не слышать и не вспоминать.

И вот нате вам, здрасьте!

— Ты на меня, наверное, сердишься ужасно? — голос в трубке звучал нежно, даже умильно, лишь с легчайшим оттенком насмешливости, не то над самим собой, не то, скорее, над общей вселенской глупостью, в духе «чего только в жизни не бывает». Настоящий адвокатский голос, никакие присяжные не устоят. — Пропал внезапно, да? Такая дурацкая история, знаешь. Начальство меня в командировку внезапно отправило, думал, быстро обернусь, а вышло надолго. Да еще в суете телефон сперли. Пока книжку телефонную восстанавливал — чуть с ума не сошел. Твой номер вот только сейчас сумел отыскать.

Отмазка была, на Аринин взгляд, не то что хиленькая, а прямо таки издевательская. Телефон у него, понимаешь, сперли, номера он, понимаешь, не помнит. Угу. А когда после работы или возле дома поутру поджидал — ничего, никакой телефонный номер не был надобен? Да и телефонные номера следственного комитета — не сказать чтобы такой уж великий секрет. Или фамилию тоже внезапно забыл?

Первым движением было, разумеется, нажать отбой. И вовсе отключить телефон. И занести последний номер в черный список — немедленно, немедленно. Но рука, уже отводящая аппарат от уха, замерла. Как? Вот просто отключиться? И все? А чего тебе еще надобно, прошелестел в голове язвительный шепоток. Арина растерялась. Действительно — чего еще? Ну… ну хотя бы сказать: «Сволочь ты, Эрик!»

Глупо.

А что не глупо?! Он ведь меня за идиотку держит, если полагает, что я могу такие, с позволения сказать, отмазки проглотить!

А не глупо, вкрадчиво подсказал шепоток, сделать вид, что принимаешь предлагаемые правила игры. Ты-то сама знаешь, что не идиотка, так какая тебе разница, чего он там себе думает? Что тебе до Эриковых о тебе представлений? К тому же сделать вид, что ты проглотила фальшивую наживку, может быть не только не глупо, а очень даже умно. В прошлый раз господин помощник адвоката пытался тебя использовать. А сейчас что с ним такое — благородство проснулось? Духовное перерождение внезапно стряслось? Чувства взыграли? Соскучился и решил, что ты — женщина его мечты? Да ни в жизнь! Наверняка же понадобилось что-то, наверняка намеревается, заморочив тебе голову, опять тебя для чего-то использовать. Да разумеется! Ну так и используй на этот раз ты его. Неужели не интересно, зачем ты ему понадобилась?

Шепоток был прав.

Использовать или нет — это как получится, а вот одноразово информацию какую-нибудь полезную выудить — это, пожалуй, вполне возможно. Для начала стоило выяснить — осторожно, осторожно! — защиту по каким делам сейчас обеспечивает адвокатская контора, где Эрик трудится.

Увы, первым пришло в голову дело трехлетней давности, когда их подзащитного господина Транько посадили за убийство собственного начальника охраны. А с момента внезапного «признания» Шубина, господа адвокаты спят и видят, как бы это дело пересмотреть.

Пожалуй, это был единственный повод, по которому Эрик мог ей позвонить. Разве что у его адвокатской конторы еще какие-то интересы появились. В смысле у Арины в производстве появились еще какие-то дела, к которым имеет отношение Эрикова контора. Но какие? Нарушение строительной техники безопасности, повлекшее несовместимые с жизнью травмы одного из рабочих? Нет, нет и нет.

Значит, в центре Эрикова внимания по-прежнему — дело Транько.

— Перезвони мне через двадцать минут, ладно? — промурлыкала Арина в трубку как можно нежнее. — Тут кое-что срочное, неважно, в общем, я сейчас не могу говорить. Через двадцать минут, хорошо? — и она отключилась.

Почти бегом проскочила дежурных на входе в здание комитета и взлетела вверх по лестнице.

О деле Транько Арина знала куда больше Эрика, так что вряд ли он пригодится в качестве источника информации. Скорее уж — потенциальная угроза. Потому что Транько был мерзавцем, подонком, заказчиком как минимум одного убийства (а скорее полудюжины), хотя именно Ведекина, своего начальника охраны он не убивал. Ах, если бы Морозов просто поработал кукловодом и добился, чтобы, как у классика, «один гад сожрал другую гадину», если бы он действовал из-за кулис — Арине было бы куда как легче. Но принять, что Александр Михайлович, которого она считала чуть не идеальным «рыцарем без страха и упрека», что он собственноручно… Додумывать было страшно. Она и не додумывала. Но… Александр Михайлович, господи боже мой! У Арины в голове не укладывалось: ведь он же очень, очень хороший человек! И он же… Чем же он лучше своих жертв?

И лишь совсем недавно пришла какая-то странная ясность. Когда Майка рассказала, что к ней приставала странная бабка — мать Кащеева — Арина почувствовала вдруг, что готова проклятую старуху ликвидировать любыми способами. И если других вариантов не останется — собственноручно. И ужас перед действиями Халыча поблек. Словно, отодвинувшись от картины, на которой, уткнувшись носом, видела только беспорядочную и неприятную мешанину цветных пятен, она вдруг увидела полотно целиком. Полотно не стало прекрасным, оно не стало даже приятным, но оно стало… цельным. Как будто резкость навели. Хорошо ли это, правильно ли это, что хороший человек замарал руки убийством? Да ничего хорошего, разумеется! Но мир после этого однозначно стал чище. И хороший человек — это было самое неожиданное чувство — не превратился внезапно в злодея. А уж снятся ли после этого Морозову кошмары — не ее это, Арины, забота.

Вот попытки Баклушина устроить громкое разоблачение «легендарного» Морозова и создать себе таким образом карьерный трамплин — это да, это ее заботило. Сейчас, полгода спустя после бегства Халыча, она понимала: вряд ли у Борьки действительно были против него сколько-нибудь весомые улики. Все-таки тот — зубр следствия и ничего серьезного за собой оставить не мог. Догадываться-то Борька о чем-то мог, а все прочее — его аппаратные игры. Но на одной болтовне дела не построишь.

И те козыри, которые он пытался использовать изначально, с тех пор, весьма вероятно, уже успели… испариться. Да, Морозову пришлось тогда бежать. Но друзья-то у него наверняка остались! Не одна же Арина ощутила, хотя и после мучительных сомнений, готовность сделать все, что сумеет — лишь бы Халыча спасти. Да и, в конце-то концов, кто-то же тогда предупредил его об опасности! Сам Александр Михайлович почему-то считал, что сигнал тревоги прислала Арина. Но если кто-то подал сигнал опасности, значит, у него действительно есть друзья готовые помочь! Пусть не в открытую, пусть анонимно, но ведь «тихая» помощь нередко оказывается куда более действенной.

Тихая…

Черт!

Запись! Пусть там и нет, как у Шубина, «я совершил эти убийства», но смысл — практически однозначный. Как ни крути, а запись — это улика. Улика против Халыча.

Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть. Черт! Эрик!

— Я же просила через двадцать минут, — капризно протянула Арина в трубку. — А прошло всего семнадцать.

— Прости, не мог дождаться. Но меня радует, что не только я считаю мгновения…

Кретин! Слащавый и фальшивый, как сахарин! Как он мог ей нравиться?!

Голос в трубке все еще бубнил что-то ласково-бессмысленное. Вставляя время от времени универсальные «м-м» и «угу», не отрывая телефона от уха, Арина шагнула к компьютеру, подвигала мышкой, неловко потыкала в клавиатуру — залезла в «облако», где хранилась компрометирующая запись. Удалять ее было жаль до озноба — вдруг она никогда больше не услышит морозовского голоса! Но хранить… нет, довольно. Что бы там ни говорили о надежности «облачных» хранилищ, на каждый замок может найтись свой ключ. И плеер — да, его память тоже нужно почистить. Мало ли в чьи руки может попасть эта безобидная «игрушка».

Потому что она вдруг поняла, почему Эрик позвонил именно сейчас, когда с момента смерти Шубина прошло почти полгода. Раз позвонил, значит, с помощью баклушинских манипуляций шансы на пересмотр дела Транько поднять не удалось. Ну да, наверняка! Какие еще могут быть варианты? Значит, надежды на Баклушина у Эрика больше нет… и значит, дело против Халыча… развалилось? Разваливается?

Точно. Паззл сложился.

Мысль, что Халычу ничего больше не угрожает — ну или по меньшей мере к тому все идет — эта мысль ошеломила Арину даже сильнее, чем когдатошнее его признание. Ах, Эрик, ты и не знаешь… Да что там, тебе и в голову не придет, насколько полезным оказался твой звонок! И уж тем более тебе никогда не догадаться — почему.

Она еще что-то отвечала на нежные заигрывания сладкого голоса в трубке, даже, кажется, согласилась встретиться, моментально выбросив это из памяти. А, пустое! Даже если она и забудет, господин помощник адвоката наверняка проявит нужную настойчивость. Пусть его!

Главное она от него уже узнала: Баклушинское «дело» против Морозова либо уже развалилось, либо близко к тому. За одно это Эрику можно было сказать спасибо.

К тому же этот звонок навел ее на еще одну идею. Может, не столь ошеломительную, но, возможно, еще более перспективную.

Однако, это ведь и впрямь неплохая мысль, подумала Арина, убирая телефон в карман. Эрик… да нет, черт с ним, с Эриком. Но ведь и в самом деле: в мире зачем-то существуют адвокаты!

Адвокаты!

Больше адвокатов — хороших и разных!

Адвокат осужденной за убийство мужа Алисы Федяйкиной, тот, что столь эффектно «выкрал» ее пару недель назад, отрекомендовался Робертом Моисеевичем. А фамилия… Почему Арина не обратила внимания на фамилию? Не расслышала? Да, пожалуй, так: визитку свою вручить он все-таки удосужился. Вот только где эта визитка? Арина пошарила по всем, в том числе сумочным, карманам, перелопатила громоздящиеся на столе бумажные терриконы, даже в ящики стола заглянула — может, раздраженная общением с Бибикой, бросила картонный прямоугольничек куда попало?

Визитки не было нигде. Неужели выбросила? Вот балда-то. И как теперь этого кадра искать?

Ну-ка, Арина, рявкнул внутренний голос, переключившись с нежного шепота на зычный командный тон, хватит ныть. Включи мозг: искать — твоя работа, ну так и представь, что господин адвокат нужен тебе по какому-нибудь делу. Как, собственно, и есть. Если подумать.

Это ведь должен быть тот же кадр, что представлял Алисины интересы в ходе следствия и судебного процесса? Скорее всего. А где-то в материалах должны быть координаты господина как-его-там, который осуществлял защиту федяйкинской вдовы. В деле он себя показал очень впечатляюще — толковый, сообразительный, бился аки лев…

Да, точно. Именно он и осуществлял. Роберт Моисеевич Львов. И фамилия вполне подходящая.

Вот только с этим ли персонажем она разговаривала? Может, в машине был вообще кто-то другой? Остановись, Арина, не усложняй, насмешливо скомандовал внутренний голос, что за конспирология, так и до паранойи недалеко. Ничего я не усложняю, фыркнула она. Просто… Откуда мне знать, что кадр, столь экстравагантно обеспечивший себе возможность поговорить, именно Львов? На лбу-то у него не написано, что он Роберт Моисеевич.

Впрочем, после недолгих поисков в мировой паутине сомнения рассеялись: давешний Аринин собеседник был именно адвокатом Львовым — или как минимум точным его двойником. Но двойник — это, пожалуй, уже чересчур конспирологично, внутренний голос прав. Значит, Львов Роберт Моисеевич.

Ей стало смешно. Она, следователь, собирается сама наводить мосты с адвокатом? Ах, Роберт Моисеевич, у меня тут случайно рояль в кустах обнаружился, в смысле информация появилась, вносящая серьезные сомнения в виновности вашей уважаемой клиентки. Не интересуетесь?

Ну да, вполне возможно, что разговором в машине он преследовал какие-то собственные цели, и что его убежденность в Алисиной невиновности — не более чем игра… Может быть, может быть. Но попробовать-то можно?

И она решительно, гоня мысли о недопустимости контактов с «той» стороной, взялась за телефон. Главное — результат чтоб был, а с этическими терзаниями она как-нибудь после разберется.

Угрызения совести терзали Арину долго. Дня три, не меньше.

Потом в коридоре, где располагался ее кабинет, возник ремонт. Смуглые люди в синих комбинезонах таскали туда-сюда стремянки, заляпанные краской ведра, рейки, плитку и бог знает что еще. Полы там и сям застилала толстая полиэтиленовая пленка, но при ходьбе все равно следовало соблюдать предельную осторожность: зазевавшись, можно было запросто угодить в краску, клей или дыру в той же пленке. От душевных терзаний все это отвлекало более чем эффективно.

Еще некоторое время спустя один из «злодеев», с которым не предвиделось никаких неожиданностей, вдруг устроил прямо в зале суда настоящий цирк. С биением в конвульсиях. дикими стонами и тому подобным весельем. Симулировал, разумеется, но психиатрическую экспертизу назначать все-таки пришлось. А Арина, разумеется, получила ощутимый втык. Разозлившись, она даже пообещала, что теперь станет назначать «психиатричку» каждому из подследственных — не то чтобы во избежание подобных эксцессов, просто тогда уж точно никто не придерется, тогда пусть психиатры отвечают! Но, разумеется, ее афронт не произвел на Пахомова никакого впечатления.

В общем, обычные следственные будни.

В коловращении этих самых будней, вдобавок разрываясь между Денисом и Майкой, Арина почти забыла о своем звонке Алисиному адвокату. Почти. Ровно до того момента, когда после одного из внеплановых совещаний Пахомов попросил ее задержаться. Она вспомнила бессмертное «А вас, Штрилиц, я попрошу остаться» и состроила самую невинную мордочку:

— Пал Шайдарович, а что такое? У меня вроде все в порядке… — и тут же мысленно выругалась: вот балда, первое же правило: не начинай оправдываться, пока к стенке не приперли, кто оправдывается — по умолчанию виноват, сама же этим на допросах пользуешься…

Впрочем, Пахомов, кажется, пропустил ее промах мимо ушей, спросив довольно равнодушно:

— Ты самоубийство Шубина помнишь?

Если бы что-то поручить хотел, быстро подумала Арина, скорее всего, предложил бы присесть. А оставил стоять — ох, точно выговора не миновать. Неужели знает?!

— Я все свои дела помню, Павел Шайдарович, — скромно улыбнулась она.

— Молодец, — сказал он с непонятной интонацией, не то похвалил, не то пригрозил. — Было в списке убийство некоего Федяйкина.

— Падение с собственного балкона?

— Помнишь… — Пахомов покачал головой. — И какие соображения?

Арина пожала плечами.

— Святую невинность не строй. Кого стала бы отрабатывать? Дочку?

— Мелкая она слишком, — вздохнула Арина. — А Федяйкин был вполне приличных размеров мужчиной. Это все равно как мне с вами бороться. Весовые категории слишком разные, не справилась бы она.

— Продолжай.

— Анна Гавриловна, ну родственница его троюродная, что лет шесть между двумя женами за дочкой присматривала, якобы в Египте отдыхала, но на самом деле… — покосившись на внимательно молчащего Пахомова, Арина набрала побольше воздуха и продолжила почти без интонаций. — На самом деле ни в какой Египет она не летала. Зато месяца полтора спустя отметилась в клинике «Орион». Аборт делала.

— То есть вместо Египта где-то поблизости с любовником развлекалась?

— Скорее пыталась классическим женским способом превратить любовника в мужа.

— Что, впрочем, не исключает возможности выбрать пару часов на убийство, — хмыкнув, подытожил Пахомов. — То есть, подозреваемых, кроме уже осужденной госпожи Федяйкиной, нет?

— Ну… — Арина поглядела на потолок, словно надеялась обнаружить там что-то полезное, например, совет, что рассказать и что оставить при себе. На потолке, разумеется, ничего такого не обнаружилось. — Был там один неучтенный посетитель в то утро, — медленно проговорила она. — На камерах засветился, а никто из жильцов не признает гостя. И консьержка клянется, что незнакомый парень.

— Много знаешь, — с той же непонятной, не то одобрительной, не то угрожающей интонацией констатировал Пахомов. — И с консьержкой поговорила… Какие еще соображения?

— Ну… — опять промычала Арина, никак не в силах сообразить, что же можно Пахомову сказать. — Дочка федяйкинская к папиной смерти вполне равнодушна. А у нее горячий поклонник имеется и, возможно, не один.

Все это была, конечно, полная ерунда. Поклонники-то у Кристины были, но вряд ли настолько преданные, чтобы ради нее убить. Но не рассказывать же Пахомову про таинственного «охотника», про которого ничего не известно. Нечеткая фотография и невнятное изображение с камер наблюдения плюс такое же невнятное описание в деле о смерти священника. По остальным эпизодам гипотетической серии и того нет. Так что нет, этого говорить нельзя. А вот гипотетический Кристинин поклонник — версия как версия, для начала сойдет.

Пахомов махнул рукой — мол, хватит:

— Достаточно, — он погрозил Арине пальцем. — Адвокат осужденной госпожи Федяйкиной апелляцию на пересмотр подал. И, что самое любопытное, суд с доводами защиты согласился. Тебе об этом что-нибудь известно?

— Откуда же, Пал Шайдарович? — Арина сделала вид, что удивилась, но мысленно начала молиться всем известным и неизвестным богам. Ох, сейчас будет такая выволочка… Хотя… Предположения — не улики. Главное — твердо стоять на «знать не знаю, ведать не ведаю».

О том, что предположения — не улики, начальник знал не хуже ее самой, поэтому только хмыкнул скептически:

— Вот как? — он вздернул бровь, но после полуминутной битвы взглядов подтолкнул к ней знакомую папку. — На вот, принимай дело — и в путь.

— Так если на пересмотр… — растерянно протянула Арина. — Почему мне? Там же Глушко расследовала… разве…

— Ага, — удовлетворенно хмыкнул Пахомов. — Значит, что расследовала Эльвира, ты помнишь, а про пересмотр дела не в курсе… Доиграешься ты у меня, Вершина! — с минуту он сверлил ее убийственным взглядом, потом вздохнул. — Забирай дело, и кыш с глаз моих!

Квартал был довольно старый, поздней хрущовской и ранней брежневской застройки. Первые хрущовки строили, что называется, квадратно-гнездовым способом: ровными, по линеейчке, рядами, как бараки в лагере. Потом кто-то заявил, что засилье прямых углов человеку противопоказано: настроение, дескать, от этого портится, и даже болезни заводятся. Удивительно, но крамольную эту мысль почему-то не затоптали на корню, напротив, даже прислушались. И начали строить уже с некоторой фантазией. Пятиэтажки вперемежку с девятиэтажками, то параллельно, то наискось, то вдруг оставляя среди домов некую «поляну» — непременно с бессмысленным чахлым прудиком посередине. Видимо, предполагалось, что местные жители станут с удовольствием в сем уголке природы прогуливаться. Сидеть на травянистом откосе, глядеть с улыбкой, как плещется в хрустальной воде веселая рыба. Запланированные травянистые откосы, конечно, быстро заросли непроходимым ивняком и покрылись обильными следами человеческого присутствия, рыбы же в прудиках отродясь не бывало. Жижа, наполнявшая гнилые эти «озера», сходство с водой имела весьма относительное, летом они плотно и довольно вонюче зацветали, зимой промерзали до самого дна — какая уж тут рыба.

Человек в черной куртке обогнул белесую лепешку еще не начавшего оттаивать пруда, миновал несколько домов, присмотрелся — да, здесь будет отлично. Хорошее место. Ближайшие фонари скрыты массивной коробкой длинной девятиэтажки, так что дорожка ныряет в густую тень, кое-где разбавленную полосами света из окон. Но светлых пятен мало. Деревья, высаженные, должно быть, сразу после строительства, успели за десятилетия вымахать в настоящих гигантов, даже кустарники дотянулись до третьего этажа, так что и сейчас, без листвы, сеть стволов и ветвей служит отличной ширмой, отсекая и свет, и лишние взгляды.

Человек в черной куртке еще раз огляделся, выбрал место — возле стены дома тьма сгущалась почти до непроглядности — и, легко прислонившись к стене, принялся ждать. Мысли потекли по привычному кругу.

Какая-то дурочка ухитрилась вытащить камешек из тщательно выстроенной конструкции, и та, казавшаяся монолитной, пошла змеиться трещинами, чуть ли не зашаталась. Но ничего, не беда, все нормально, ничего еще не потеряно. Нужно просто кое-что исправить. Вернуть камешек на место уже не получится, но не позволить амбициозной дурочке хвататься за соседние «камешки» — вполне возможно.

И даже очень просто.

Некоторые размышляют неделями — а все тем временем рушится. А надо просто брать — и делать! Семь раз отмерь, видите ли! Ха! Пока отмеряешь, и резать нечего будет!

Что б они все понимали! У них, у тех, кто бесконечно размышляет, прикидывает да высчитывает, у них и мысли, и настроение — блеклые, скучные, размеренные. Как похоронная процессия или школьная тетрадь в клеточку. Мелкие. Все по шажочку… А как же вдохновение? Как же обжигающий азарт, буйной волной вскипающий внутри при виде неожиданного — незапланированного, черт побери! так что грош цена всем вашим предварительным расчетам! — препятствия? Веселый злой азарт, острыми ледяными брызгами бьющий в голову — так что и мысли становятся такими же точными и прицельными, как эти брызги. Такими же безжалостными, без тени сомнения попадающими точно в цель — словно цель сама их притягивает!

Чего там обдумывать?! Может, еще и обойти внезапное препятствие посоветуете? Осторожненько, да? Все эти обдумывания, предварительные расчеты, вся эта якобы необходимая аккуратность и педантичность — для тех, кто не уверен в себе. Ведь что есть препятствие? Помеха на пути к цели. Ее не обходить надо, даже не перепрыгивать, бесконечно долго примериваясь и прикидывая высоту, силу толчка, мучительно высчитывая поправку на ветер. Глупость! Или нет, не глупость — сомнения. Сомнение в собственных силах, а главное — сомнение в собственной удаче! Она — дама капризная, неуверенных не любит.

Нет уж. Идите к черту со своими песнями об осторожности! Снести мешающий движению камень и все дела! Р-раз — и нет препятствия!

Расчеты! Осторожность! Предусмотрительность! Вот и сидите в своих расчетах! Еще и спасибо потом скажете! Тогда-то признаете, что все ваши предостережения — тьфу! А если не признаете… да, очень может быть… признать свою неправоту — это ж немыслимо! Ну и не признаете — да и черт с ним, с признанием! Все равно будет ясно, что сильнее: хитрость с ее осторожной медлительностью и тщательным планированием — или вдохновенный всепобеждающий, сметающий все на своем пути азарт борьбы!

Темнота поможет. Эта дурочка ходит так, словно ничего на свете не боится. Парень ее в последнее время сопровождал, неудобно. Но сегодня она одна. Так что все будет очень просто. И никто никогда ни о чем не догадается. Мало ли гопников на улицах?

Еще немного подождать — и дело будет сделано. И никто никогда… Вот смех-то! Впрочем, одному человеку, пожалуй, можно будет рассказать. Нет-нет, не просто можно — нужно. Потом, когда все будет сделано. Пусть убедится.

Ну где же она?

Домой Арина шла медленно, лениво, с удовольствием вдыхая, почти глотая еще холодный, но уже отчетливо пахнущий весной воздух. Даже слегка разбавленная желтым светом редких фонарей темнота сегодня казалась не колючей, не тревожно давящей, а мягкой и уютной. Как тени в углах комнаты, когда свернешься клубочком в углу дивана, и свет торшера обнимает тебя нежным коконом, и мурлыканье под боком слаще райских труб… Или в раю на арфах играют?

Что за пустяки в голову лезут, фыркнула Арина, запрокидывая голову к темной вышине, где не мерцало ни одной звездочки. Но она точно знала — они там! Разве обязательно видеть, чтобы — знать? Вот никто же не видит, какая она молодец, но — ведь молодец же! Пахомов, конечно, подозревает, что апелляцию адвокат федяйкинской вдовы подготовил с ее, Арининой подачи. Но, во-первых, подозрения к делу не пришьешь, во-вторых, он и сам, похоже, доволен, что так обернулось. Ну не то чтобы доволен, но не сердится. Даже не отругал, вот красота!

Вот только Денис уехал, не похвастаться. Соревнования у них какие-то верхолазные. Жалко ужасно. Нет, Арине бы и в голову не пришло, как говорится, привязать его к своей юбке — да она и юбок-то почти не носит. Но привыкла в последнее время, что он все время рядом. Ну не все, конечно, но возвращаться домой в одиночку давно не приходилось. А теперь извольте радоваться, топай в темноте, как сиротинушка — третий вечер уже! Ну и нечего ныть, цыкнула она сама на себя. Как раньше-то обходилась? Ночь-полночь, и ничего, даже машину патрульную, бывало, стеснялась попросить — доберусь, не маленькая. Но то раньше. Не зря говорят, что к хорошему быстро привыкаешь. Ох, Арина, смотри, не превратиться бы в клушу, каких сама всегда презирала!

В нише под высокими лоджиями первого этажа соседней девятиэтажки происходило какое-то шевеление — должно быть, кто-то из окрестных бомжей устраивался на ночлег, решив сменить душный вонючий подвал на свежий воздух. Рановато в этом году, подумалось Арине, холодно же еще. Бедолага. Вон, возится, как медведь в берло…

…додумать она не успела.

«Медведь» вдруг оказался очень близко. Да и не медведь вовсе, скорее вставший на дыбы леопард — узкий, темный, гибкий. Что происхо… эту фразу Арина тоже не успела додумать, почувствовав себя лежащей на земле. Точнее, на мокром асфальте. Лучше бы на землю, мелькнуло в голове, чтоб не так жестко…

Впрочем, и это не имело значения: удар, воткнувшийся ей в бок, был нанесен, казалось, булыжником. В голове пронеслись когдатошние объяснения Плюшкина: «Удары наносились тяжелым тупым предметом, ну сама там смотри: может, камнем, может, ботинком армейским, что-то в этом роде».

Совсем рядом, метрах в трех, по асфальту пролегла полоса желтого электрического света. Хоть бы в окно кто-то выглянул! Да где там… Кому это надо — в темноту глядеть?

На фоне освещенной полосы силуэт нападавшего выделялся довольно отчетливо. И в самом деле ботинки, отстраненно подумала она. Высокие, темные, тупорылые. Но ничего, кроме тускло поблескивающих ботинок и силуэта, разглядеть не удавалось — так стремительно двигалась темная гибкая фигура. И каждое движение сопровождалось ударом. В колено, в бок, в выставленное, чтоб защитить голову, плечо, опять в бок…

Один из ударов угодил под ребра — рот сразу наполнился горькой, вязкой слюной.

Да что же это та…

Всего гаже было чувство собственной беспомощности. Да что она, в самом деле, как дохлая лягушка! Извернувшись, Арина сумела уцепиться за высокий рокерский ботинок. Уцепиться — и рвануть на себя что есть силы…

То есть это ей так показалось — что есть силы. Нападавший лишь слегка пошатнулся.

Проклятье! Ну почему именно сегодня ей пришлось возвращаться домой без сопровождения? Ведь это ж какое-то специальное везение: наткнуться на какого-то ненормального в один из немногих дней, когда ее некому защитить. Или… сколько раз раньше, до Дениса, ей приходилось брести по темноте одной-одинешеньке — и ничего… Да полно, случайность ли — это дикое нападение?

— Кто тебя просил лезть, куда не просят? — донесся сверху хриплый свистящий шепот.

Это звучало так по-дурацки, что в иных обстоятельствах Арина расхохоталась бы. Кто просил лезть куда не просят — это чудесно, это надо бы мишкинской жене рассказать, она бы точно оценила, вместе бы посмеялись над тем, как причудливо некоторые формулируют свои мысли. Но сейчас ни жены Стаса, ни его самого рядом не было. А смеяться было больно. Все было больно.

Думай, приказала она себе. Думать-то ты хотя бы можешь? Ясно же, что это не случайное нападение, не наркоша это, которому на дозу не хватает — тот бы сумку рванул и бежать. Не впавший в буйство от избытка горячительных напитков алкаш, те, прежде чем пустить в ход кулаки, накручивают себя в жанре «ты меня уважаешь?» Этот бросился сразу. Как хищник из засады. Словно именно ее и дожидался. И не бомж с поехавшей крышей… От нападавшего не несло ни перегаром, ни кислой вонью немытого тела, ни затхлостью заношенных тряпок. Пахло скорее приятно, чем-то горьковато-свежим. Такую туалетную воду предпочитал Эрик…

Эрик?!

Зачем?!

Хотя нет. Эрик высокий, под метр девяносто. А этот, темный, худой, гибкий, похожий на вставшего на дыбы леопарда, ненамного выше самой Арины. Примерно такого же роста, как щуплый Кристинин поклонник.

Но Зайченко? Да нет, не может быть. Тот хлипкий, нескладный, а этот… Арина опять попыталась ухватиться за стремительно приближающийся к ее голове ботинок — и вновь нападавший лишь слегка пошатнулся. Сильный, зараза…

Он же меня сейчас просто забьет… Насмерть…

Да ладно, попыталась она успокоить сама себя. Насмерть, видите ли. Хотел бы убить, уже бы убил — ножом в горло или кирпичом по затылку. Надейся-надейся, мерзко хихикнул в голове ехидный шепоток. Зачем нож или камень с такими ботинками? Может, этому, темному нравится убивать именно так — не ножом или камнем, а собственноручно. Точнее, собственноножно. Еще десяток ударов — и все, дорогая Арина, прощай. Будешь тут лежать молодая и красивая… Или не слишком уже красивая — после таких-то ударов… Или не тут… В двух шагах стройплощадка, сбросит в котлован — и адью! С собаками не найдут.

От боли и ощущения собственной беспомощности в голове мутилось и звенело. Как будто действительно собаки лаяли. Может, я уже умерла, рассеянно подумала Арина… И меня ищут… С собаками…

На этой мысли в голове помутилось окончательно. Арина попыталась шевельнуться… перед глазами вспыхнули веселые звезды… и навалилась тьма…