В окружении раввина из Кожениц¹ было множество хасидов. Все они собирались вокруг ребе. Был среди хасидов молодой человек вида угрюмого и расстроенного. Он просил служку, чтобы тот устроил для него личную аудиенцию у раввина. Однако каждый раз служка возвращался и говорил, что ребе его не примет, что ему следует уйти, так как возможности увидеться с ребе нет.

Молодой человек решил, что в четверг встанет перед самой дверью кабинета ребе, бросится ему в ноги и попросит сжалиться и принять его. Но в четверг раввин отправил служку сказать, что проситель допущен. Причитая и стеная, тот попросил у раввина благословения, ведь он уже пятнадцать лет женат, но у него все еще нет детей.

Раввин возвел взор к небесам, нахмурил брови и погрузился в раздумья. Внезапно он повернулся к молодому человеку:

— Ты пришел просить моего благословения, но однажды совершил ужасный грех, расскажи мне о нем.

Молодой человек поведал раввину, что пятнадцать лет назад его родители нашли ему невесту. Она ему не приглянулась, и он разорвал помолвку, ничего не сказав родителям.

— То был двойной грех, — сказал ребе. — Ты не проявил уважения к родителям и нанес смертную обиду бывшей невесте. Тебе следует отыскать ее и попросить прощения. Когда она простит тебя, у тебя появятся дети, которые станут изучать Тору.

— Но, ребе, мне не известно, где она живет, и я не узнаю ее.

— Тогда, — сказал ребе, — отправляйся в Балту². Там проводят трехдневную ярмарку. Она называется «Зелено свято»³. Там ты найдешь свою невесту, и она тебя узнает.

Молодой человек поблагодарил ребе и без промедления отправился в Баллу. Добравшись туда, он поселился в гостинице. С раннего утра до позднего вечера бродил он по улицам и искал невесту. И в первый, и во второй день он возвращался разбитый и несчастный оттого, что не нашел ее.

На третий день он продолжил поиски в глубоком отчаянии, потому что надежда найти ее таяла на глазах. В полдень начался ужасный ливень. Опечаленный, он укрылся под навесом и погрузился в раздумья. Внезапно до него донеслись женская болтовня и смех. Одна из женщин указала на него и спросила:

— Как тебе нравится мой бывший жених?

Он поднял глаза, но другие женщины уже исчезли. Осталась лишь его невеста.

— Я пришел из-за тебя, — сказал он ей. — Раввин велел мне разыскать тебя здесь. Пожалуйста, умоляю тебя, прости меня за то, как несправедливо я поступил с тобой.

Она ответила:

— Прощу, если заплатишь моему брату десять тысяч дукатов⁴. Когда вернешься от брата, направляйся прямиком к ребе.

— А ты не возьмешь у меня деньги?

— Нет, — сказала она. — Я не могу ни взять их, ни отправить с посыльным. Мой брат был очень богатым человеком и нашел жениха для своей дочери. Но сейчас он разорен и остался ни с чем — бедняк с огромными долгами. Если будущий свекр узнает — тотчас же разорвет помолвку. Мой брат страшно этого боится. Я дам тебе адрес брата, и ты отвезешь ему деньги.

— Где ты живешь?

— Я там, где нет ни лета, ни зимы. Для нас там царит вечный покой. Никто никому не завидует. И между нами никто не нарушает уговоров.

Сказав так, она исчезла.

Уставший и подавленный молодой человек вернулся в гостиницу. И глубоко задумался. Предстояло долгое путешествие.

Прибыв на место, он подошел к двери дома, указанного его бывшей невестой, и увидел внутри человека, который ходил туда-сюда, заламывая руки.

Он постучал в дверь и зашел, приветствуя хозяина дома, как если бы они были в родстве. Брат, узнав в нем жениха сестры, глубоко вздохнул и побледнел. Молодой человек рассказал ему, что его отправила сюда бывшая невеста и что он принес десять тысяч дукатов. На таком условии она простит ему совершенную несправедливость — разорванную помолвку.

Хозяин дома побледнел еще больше и едва вымолвил:

— Ты, бывший жених, знаешь ли, что моя сестра давно умерла? Пятнадцать лет назад. Умерла от позора, когда ты разорвал помолвку.

Только тогда молодой человек понял… Ребе из Кожениц свел его с умершей невестой. Не мешкая, он отдал деньги ее брату.

В тот же день он покинул город и вернулся к ребе, который принял его с довольным видом:

— Возвращайся, сын мой, к своей жене и забудь все, что произошло. Твоя невеста простила тебя. Прибавляю свое благословение, чтобы у тебя появились дети, которые станут изучать Тору.

Записано на идише по памяти Дворой Фус в 1958 г.

Культурный, исторический и литературный контекст

Магид из Кожениц

Упоминаемый в сказке раввин из Козенице (Кожениц на идише) — раввин р. Исроэл бен Шабтай Хапштейн из Кожениц (1733/1736-1814), известный как Магид (проповедник) из Кожениц, был учеником раввина р. Шмуэля Шмелке Горовица из Никольсбурга (1726–1778), Р- Дов Бера, Магида из Межиричей (ум. 1772), р. Элимелеха из Лежайска (1717–1787) и р. Леви Ицхока из Бердичева (ок. 1740–1810). Магид из Кожениц родился в Апте (Опатове), несколько лет был учителем в Пшысухе, затем обосновался в Козенице. Его описывают как худощавого, невысокого и болезненного человека, который тем не менее был полон духовной силы, сострадания и обладал обширными знаниями.

Его последователи объясняют его слабое здоровье и невысокий рост тем, что он родился у немолодых уже супругов. Он относится к числу тех ребе, рождение которых приписывают благословению Баал Шем Това. После переезда Магида в Козенице многие, даже неевреи, обращались к нему за благословением и избавлением от недугов. Он также участвовал в общественной и политической жизни польского еврейства, распространяя, помимо прочего, хасидизм в Польше.

Рубинштейн определяет безымянного магида, указанного в некоторых свидетельствах против хасидов, как раввина Исроэла, Магида из Кожениц [1]. Магид также фигурирует в художественных описаниях жизни хасидов [2] и является персонажем обширного цикла легенд [3].

Разорванная помолвка

В еврейской традиции различают три повествовательные схемы для разорванной помолвки: нарушение уговора родителей о женитьбе детей (например, ИФА 18132, наст. т., № 49), возражение родителей против предсказанной женитьбы или брака по любви (например, ИФА 4735, т. 1, № 45; 6591, т. 1, № 44; 12549, т. 1, № 46) и нарушение брачного договора женихом или невестой. Данная сказка — пример последней схемы. Она основана на двух темах: месть покинутой невесты, имеющая длительную историю в еврейском фольклоре, и разговор с призраком и его исчезновение, что характерно для европейской традиции в целом.

Мстительная невеста

Тема «месть невесты» известна в еврейской традиции как история «Ласка и яма», которая представляет собой вариацию фольклорного сюжета 842В* «Змея на свадебном пиру». Ранняя скрытая аллюзия на эту историю присутствует в Вавилонском Талмуде (далее — ВТ) (Таанит 8а), но окончательную письменную форму она получает лишь к концу XI в. во Франции и Италии. Раши (1040–1105) в своем комментарии к соответствующему отрывку из ВТ поясняет загадочную аллюзию [4]. Приблизительно в то же время Натан бен Иехиель из Рима (1035 — ок. 1110) включает рассказ в свой талмудический лексикон «Арух», работа над которым была завершена в 1101 г., но издан он был в Риме в 1469–1472 гг.

Расширенная форма рассказа появляется в сборниках XIV в., таких как йеменский «Мидраш ха-Гадол» и «Сефер ха-Маасиот» (вероятно, персидского происхождения). Рукопись XIV в. из Ирана, которую Кушелевский определяет как идентичную «Сефер ха-Маасиот» [5], включает версию «Ласки и ямы», усеченную в начале и в конце. В Европе история появилась в печати в XVI в. на иврите [6] и в начале XVIII в. на идише [7]. В XIX в. рассказ о любви и отречении стал популярен в еврейской литературе; наиболее примечательна пьеса на идише «Суламифь» (1880), написанная Авромом Гольдфаденом (1840–1908) [8]. В XIX–XX вв. история была включена в несколько сборников и антологий. В хасидской традиции, к которой относится данная сказка, существует несколько вариантов темы умершей невесты; в таких историях забытая невеста умирает, а не просто тяжело переживает. В данной сказке дети жениха не умирают; они даже не рождаются. Жених компенсирует ситуацию не тем, что женится на бывшей невесте (которая умерла), но тем, что отдает деньги для свадьбы ее племянницы.

Беседа с призраком

Появление и знамения умерших всегда были неотъемлемой частью человеческой веры в магию, сверхъестественные и святые силы. Часто, как в данной истории, умершие выступают в качестве посредника между живыми и Господом, в других случаях они обладают независимой волей и способностями. Существует обширная литература, посвященная общению с призраками, духами и привидениями, от Средних веков и до наших дней. Рассматривая все эти примеры, можно заметить, что люди, вступающие в общение с призраками, как молодой человек в данной сказке, пребывают в жизненном кризисе.

Тиррелл различает четыре варианта взаимодействия с духами: эксперименты, кризисные ситуации, загробный мир и общение с привидениями [9]. Выделенные им варианты не обязательно исключают друг друга, но настоящая история повествует о духе из загробного мира, который воспринимается как живой. В современном фольклоре популярным персонажем становится «исчезающий автостопщик» [10].

В большинстве случаев духи являются с требованиями (см., например, сказку ИФА 18159, наст. т., № 2), но характер взаимодействия живых и умерших различается. Данной истории свойственны следующие черты:

• реалистичность умершей невесты;

• во время встречи молодому человеку неизвестно о сверхъестественной сущности его невесты;

• беспокойство умершей — результат обиды, нанесенной ей при жизни;

• существует прямая зависимость между появлением умершей и семейным кризисом; компенсация обиды, нанесенной невесте, выражается в поддержке чужой женитьбы.

В восточноевропейском еврейском обществе за начальную поддержку новобрачных отвечали родители невесты. Без приданого (надн на идише) помолвка и свадьба были практически невозможны. Родительская обязанность становилась особенно тяжелым бременем для семей бедняков, имевших нескольких близких по возрасту дочерей. В библейские времена существовала обратная ситуация: жених или его семья платили выкуп (мохар) за невесту (Быт. 24:53, Исх. 22:15–16). Это была скорее традиция, а не предписание закона.

В талмудические времена обеспечение новобрачных начальной экономической основой стало обязанностью семьи невесты (ВТ, Кту-бот 66a-67b). Это порождало трудности для обнищавшего восточноевропейского еврейства, прежде всего для девушек-сирот брачного возраста. Обязанностью отца было предоставить или при необходимости собрать достаточную сумму приданого. В случае сирот за приданое отвечала община. (Общий термин для обозначения такого добровольного действия — хахносес кале, сбор приданого для невесты.) Значение приданого в еврейском обществе в целом и в восточноевропейских еврейских общинах в частности требует дополнительного изучения.

Согласно формуле из Мишны (Пеа 1:1; ВТ, Шабат 127a-127b), в список добродетелей из утренней молитвы, плоды которых человек вкушает в мире сем и коих «основной капитал» остается для «мира грядущего», включен «сбор приданого для невесты», что придает ему канонический статус в еврейском обществе. В современной художественной литературе описание отца, отправляющегося по еврейским общинам юго-восточной Польши, чтобы собрать деньги на приданое, дано Агноном (1937) [11]. Значительное расстояние, которое преодолел молодой человек в сказке, от Козенице в восточной Польше до Балты на Украине, не является чем-то исключительным, если взять историю Агнона в качестве доказательства.

Однажды, много лет назад, жил-был человек, который каждый день молился в синагоге и читал кадиш.

— Зачем ты ежедневно произносишь кадиш? — спрашивали его люди. — Его читают лишь в годовщину смерти родителей, в йорцайт¹ матери или отца.

— В синагогу являются души, — отвечал он, — которые ждут, чтобы прочли кадиш, тогда они найдут место в раю.

Однажды он вышел из синагоги и заметил достойного видом и хорошо одетого господина. Тот выглядел богатым.

— Возможно, — сказал господин, — вы знаете кого-то, кто способен прочесть кадиш, потому что у меня йорцайт.

— Я в любом случае ежедневно читаю кадиш, так что я прочту. Но назовите мне имя вашей матери или вашего отца.

Незнакомец назвал имя — так-то и так-то — и сказал, что кадиш следует прочесть в тот же день во время вечерней молитвы и на следующий день во время послеполуденной молитвы. Он высказал пожелание, чтобы кадиш читался ежегодно и добавил:

— Но не бесплатно. Я заплачу вам.

В то время тому человеку действительно нужны были деньги. У него была дочь на выданье. Какую бы сумму ни предложил хорошо одетый господин, он был бы рад. Тот вынул чековую книжку, выписал чек и велел отправиться в такой-то банк, где ему выдадут наличные.

На следующий день человек пошел в банк. Он обратился к кассиру, но кассир сказал:

— На такую большую сумму нужно разрешение управляющего. Управляющий сидит наверху. Поднимитесь к нему, и он подпишет ваши документы.

И вот человек поднялся к управляющему и показал ему чек, чтобы тот подписал его. Управляющий пришел в изумление. Он побледнел и затрясся:

— Кто дал вам чек? — спросил он, заволновавшись.

— Один господин, он велел мне читать за него кадиш. Но я не знаю, его ли здесь имя или имя его отца. Он дал мне чек, и я намерен получить деньги.

— Пожалуйста, опишите, как выглядел тот господин, — попросил управляющий банка.

— На нем был дорогой костюм с белым платком в нагрудном кармане и шляпа. Он выглядел уважаемым и состоятельным человеком. — И тут, осмотревшись, он добавил: — Точь-в-точь как на том портрете.

А это был портрет отца управляющего.

В кабинете находился еще один человек.

— Вы действительно не читаете кадиш? — спросил он управляющего.

— Нет, — ответил управляющий.

— Видите, — сказал этот третий человек, — ему нужно выдать дочь замуж, и теперь у него есть деньги. Подпишите его чек, чтобы он получил наличные.

Управляющий подписал распоряжение и просил ежегодно читать кадиш и приходить к нему хоть с чеком, хоть без чека.

— Ежегодно я буду давать вам такую же сумму.

Рассказано Гиндой Шейнфербер Хадаре Села в 1991 г. в Хайфе.

Культурный, исторический и литературный контекст

Дух в данной сказке, как и в «Гамлете» (I, 1, 4 и 5), появляется с требованием. Призрак отца в «Гамлете» требует отмщения за свое убийство (I, 5). В данной сказке сын умершего оставил традицию ради современной жизни, и явившийся дух просит незнакомца исполнять традиционную сыновнюю обязанность чтения молитвы кадиш в его память. Кроме того, фактически отец просит сына платить незнакомцу.

Молитва

Кадиш скорбящих не упоминает умершего, но превозносит Господа, предлагая молящимся почувствовать божественную благость в момент жизненного кризиса:

Мой отец Йосеф Эфраим, сын Хаима Альтмана, был призван в восьмой кавалерийский полк местечка Роман. Вскоре, в 1877 году, началась война — румынская война за независимость. Мой отец и весь его взвод были отправлены на фронт в Добруджу.

Капитан, командовавший взводом, был крайне справедливым человеком и взял на себя заботу о моем отце. Старшиной был румынский еврей по имени Берку. Мой отец, в молодости бывший учеником иешивы, не хотел есть из общего котла, и капитан разрешил ему готовить отдельно.

Взвод расположился на широкой пустынной равнине, где не было ни домов, ни людей.

Приближался Пейсах. В канун праздника мой отец подал рапорт капитану, прося увольнительную на восемь дней, чтобы отпраздновать надлежащим образом. Капитан согласился, но предупредил, что ближайшее поселение находится в тридцати километрах.

— Как ты управишься? — спросил он.

Мой отец ответил, что вера его крепка, и он уверен, что Господь поможет ему безопасно добраться до города.

Вскоре он покинул лагерь и направился к дороге, ведущей в город. Вдалеке он заметил небольшой полуразрушенный дом и ускорил шаг. Подойдя, он увидел моток крашеной шерсти¹, висевший над притолокой, и мезузу, прикрепленную к дверному косяку. Отец зашел в тот дом и был сердечно принят жившей в нем четой. Хотя дом казался бедным, хозяева настаивали, чтобы он остался здесь на весь праздник, так как дорога в город была опасна, особенно в военное время. Разумеется, отец с радостью принял приглашение и провел с ними весь праздник.

Когда он вернулся в лагерь, капитан спросил его, где он провел отпуск. Отец все ему рассказал. Капитан не поверил своим ушам — ему было известно, что в округе никто не живет.

Вскоре капитан сообщил солдатам, что любой, кто заплатит двадцать фунтов, будет освобожден от службы. Легко вообразить, как заманчиво звучали его слова. Но где было взять двадцать фунтов? Отец вернулся к хозяевам и попросил у них взаймы. Они с радостью помогли ему, и отец был освобожден от службы.

По дороге к родному месту он первым делом собирался посетить дом, где провел праздник и где потом нашел средства для освобождения от службы. Он хотел отблагодарить его обитателей за помощь. Но добравшись дотуда, он не нашел ни шерсти, ни мезузы, ни дома, ни каких-либо вообще признаков присутствия людей. Тогда он понял, говорит отец, что то был пророк Илия.

Рассказано в 1966 г. в Нагарии Леоном Альтманом из Румынии Натану Марку, который записал и перевел сказку.

Рассказчик упоминает русско-турецкую войну 1877 г., в которой румынские войска сражались на стороне российской армии против Османской империи. Румыния вступила в военную коалицию с Россией, стремясь добиться от нее признания территориальной целостности и независимости Румынии; соответственно рассказчик называет конфликт Румынской войной за независимость, объединяя его со знакомой исторической идиомой, характерной для современного Израиля.

Фактически Румыния начала движение к независимости десятилетием ранее. Румынские евреи занимали колеблющееся положение в данном конфликте. Военные действия разразились 24 апреля 1877 г., практически через месяц после празднования Песаха, начало которого в тот год пришлось на 28 марта. Таким образом, история не соответствует календарю, хотя, вероятно, некоторые войска могли быть размещены заблаговременно.

В небольшом местечке жил раввин с женой и детьми. Раввин был великим ученым и скромным человеком. Жители местечка души в нем не чаяли. В городе не было богачей, и раввин едва сводил концы с концами. Но он был рад своей судьбе. Он был всем доволен. И не собирался быть обузой для жителей города. Шло время.

Однажды утром в местечко прибыли хорошо одетые господа, разыскивавшие раввина. Прибыв к его дому, они поприветствовали его и представились. Сказали, что приехали из большого города и ищут раввина. Они обещали щедро заплатить, если он отправится с ними.

Мысль об этом огорчила раввина. Он был так доволен жизнью в своем местечке, что сразу же отказался. Но они убедили его, напомнив, что у него дочь на выданье, которой не найти здесь жениха. Они настаивали, пока раввин не согласился при условии, что, если новое место ему не понравится, он вернется в любое время. Договариваясь с раввином, они дали его жене немало денег, чтобы она купила разных нужных вещей. Разумеется, у всех есть слабости, и вещи часто служат весомым аргументом. Раввин тоже сдался и согласился поехать.

Когда подошло время отъезда, он собрал старост синагоги и отцов города и объяснил им ситуацию. Разумеется, он прощался с горожанами со слезами на глазах.

— Ребе, — просили они, — если там вам не понравится, здесь вам всегда рады.

Раввин обещал, что, конечно же, на месте видно будет.

В доме раввина все радовались. Его жене достались большие деньги на то время, пока муж будет в отъезде и пока они не переедут в город, где ему прочили место. Раввин попрощался с родными и уехал.

Разумеется, у приехавших была своя лошадь и повозка. Ехали они через поля и селения. И по дороге не сказали ему ни слова. Раввин удивлялся: в его доме эти люди были крайне приветливы и дружелюбны. И вдруг, не успел он опомниться, как попутчики связали ему руки и ноги и набросили мешок на голову. Раввин понял, что наказан за то, что оставил бедных, но честных жителей своего местечка. Ситуация была безнадежной. Его единственной мольбой к Господу было вернуться к жене и детям.

Так и продолжал раввин путешествие — связанный и с мешком на голове, и, увы, его сердце наполнилось тоской. Он понял, что попал в сети дьявола. Через какое-то время повозка остановилась, и раввину приказали выйти. Его отвели в темное помещение и указали на мешок соломы. Усталый и голодный, он упал на него, издав сдавленный крик. В ответ — ни звука. Раввин молил Господа позволить ему вернуться обратно к жене и детям.

Каждое утро похитители бросали ему хлеб и воду. Вскоре он потерял счет дням. В доме, где его держали, было много комнат. Ему удалось осмотреться, но все комнаты оказались пусты. Однако одна комната была заперта, и у него никогда не получалось в нее попасть. Он решил, что просто обязан открыть запертую комнату. Он опасался, что если похитители услышат шум, то придут и убьют его. Но его не покидала мысль, что необходимо открыть запертую дверь.

Когда ему наконец удалось это сделать, он увидел стоящий в углу шкаф. Дотронувшись до него, он услышал изнутри человеческий голос:

— Не трогай, или закричу, и те люди тотчас же придут и убьют тебя. Держись на расстоянии, и я все расскажу. Итак, знай, что тебя заперли разбойники и чародеи. Чтобы их волшебство работало, каждые семь лет им необходимо добывать голову раввина в третьем поколении. Скоро мои семь лет истекут. Будучи раввином в третьем поколении, ты станешь моей заменой. Мой долг — говорить правду. Я говорю, потому что имя нечистого¹ у меня под языком. Ты, ослепленный деньгами, позволил им убедить себя и поддался искушению получить доходное место. Вот почему от тебя отвернулись твои честные земляки. Вот чего ты заслуживаешь. Но ты молился Господу и умолял его с чистым сердцем и потому спасен. Твоя просьба принята. Слушай же. Когда стемнеет, вернись к шкафу и вытащи имя нечистого из-под моего языка. Тотчас же окажешься в чистом поле. Возьми мою голову и похорони ее по еврейскому обычаю. А когда вернешься домой и увидишь жену и детей, не говори им ничего. Если сделаешь, как я сказал, будешь спасен.

Раввин закрыл дверь и вернулся на место, усталый, голодный и еще более напуганный. Он ждал, когда стемнеет. Затем пробрался к заветной двери, зашел в комнату и вынул имя нечистого изо рта. И в тот же миг оказался в открытой местности. Взяв голову, он побежал, одолеваемый ужасом. И вскоре увидел кладбище. Он похоронил голову по еврейскому обычаю и побежал дальше, забыв о голоде. Мысль о спасении придала ему сил.

Когда наступил день, он добрался до дома. Разумеется, его семья немало удивилась. Горожане быстро прознали, что их любимый раввин вернулся. А он пообещал евреям своего городка никогда больше не уезжать.

Записано по памяти на идише Дворой Фус в 1959 г. так, как она слышала от своей матери в местечке Лебедев, Виленской губернии, в настоящее время Лебедево, Белоруссия.

Культурный, исторический и литературный контекст

В сказке описаны сверхъестественные персонажи и вымышленные действия в вымышленной реальности, но начальный эпизод приглашения раввина в новую общину, в результате чего более бедная община лишается лидера, добившегося известности в регионе или в стране, описывает распространенную практику. В хасидских кругах ребе были харизматичными личностями. Соответственно место ребе передавалось от отца к сыну, и создавались династии. Однако в нехасидских общинах Восточной и Центральной Европы раввина назначали в результате конкурса из числа наиболее квалифицированных ученых. Общины часто конкурировали за выдающихся кандидатов.

Переход в сказке от реального мира к вымышленному происходит в момент осознания, что представители состоятельной общины крупного города фактически являются чародеями, похитившими раввина. Затем в повествование включаются три темы, часто встречающиеся в еврейской фольклорной традиции: похищение, говорящий череп и похороны по еврейскому обычаю.

Похищение

Рассказы о похищении в еврейской традиции известны со времен позднего Средневековья и Возрождения. Похитители не принадлежат к еврейской общине — это христиане, демоны или чародеи. Они относятся к категории иноверцев, «других», на фоне которых еврейская община определяет свою собственную положительную идентичность. Зильберштейн и Кох рассматривают различные категории «другого» в современных еврейских общинах, хотя демоны и ведьмы в этот анализ не включены [1]. В данной сказке замаскированные чародеи представляют собой символический эквивалент демонов.

Самой широко известной историей о христианских похитителях является сказка о «еврейском Папе», в которой рассказывается о похищении младенца нянькой (см., например, ИФА 2644, т. 1, № 23). Мораль сказки ИФА 5361 (наст. т., № 17), повествующей о похищении грабителями-евреями, аналогична морали данной истории. Ср. также сказку ИФА 9182 (т. 1, № 55) о добровольном путешествии в мир демонов.

Говорящий череп

В целом необходимо различать два взаимосвязанных мотива: «говорящая живая голова» и «говорящий череп вещает о прошлой жизни и предсказывает будущее». В доступных источниках самым ранним (I в. до н. э.) появлением мотива говорящей головы можно считать «Метаморфозы» Овидия (11.52–53), где описана голова Орфея, плывущая по реке с его лирой и продолжающая петь после того, как он был жестоко убит. Образ появляется также в «Повествованиях» Конона [2]. В сборнике валлийских легенд XI в. «Мабиногион» в истории Бранвен, дочери Ллира, описывается голова Бендигейд-Франа, которая оставалась живой спустя 48 лет после того, как была отделена от туловища [3].

Мотив говорящего черепа имеет долгую историю в христианских легендах [4]. Предположительно, но не точно появление этого мотива в данной сказке связано с его распространенностью в европейской христианской традиции. Противоположный цикл рассказов о черепе, который отказывался говорить, обнаруживается в некоторых африканских и афроамериканских традициях.

В еврейской традиции существует талмудический пассаж, объясняющий надпись «это иное», обнаруженную на черепе Иоакима:

Похороны по еврейскому обычаю

Тема похорон по еврейскому обычаю является центральной для апокрифической Книги Товита; ср. также данную сказку со сказкой ИФА 5361 (наст. т., № 17).

В деревне Вилача, что между Щебжешином и Замостьем, жил деревенский еврей, простой, работящий и богобоязненный человек. Как все деревенские евреи, он был не слишком сведущ в Торе.

Впервые сталкиваясь с ним, люди быстро распознавали в нем еврея, пахнущего полем и хлевом. По утрам он надевал свои талес и тфилн и долго читал «Ма тову» — стих, произносящийся при входе в синагогу¹,— едва разбирая иврит. Он зарабатывал на жизнь, продавая свиную щетину, прочее сырье и скот. Люди называли его скототорговцем.

У него было четыре дочери и сын. Сын, как и полагается, был его «волшебным кольцом»: отец рассчитывал, что его сын получит свою долю в мире грядущем. Отправил деревенский еврей своего сына к меламеду в Щебжешин, чтобы тот обучил его всему, что должен знать еврей: молиться, читать кадиш через сто двадцать лет² за своего отца и писать на идише. Деревенский еврей водил своего сына, Йошку, на все ярмарки, чтобы научить его зарабатывать себе на хлеб. Йошке легко давалась эта наука. Вскоре он стал прекрасно определять цену скота, лишь дотронувшись до него. Вести дела у него получалось лучше, чем изучать Тору.

Однажды в пятницу Йошка пришел домой, чтобы подготовиться к встрече Царицы Субботы. Он искупался в ручье в честь субботы, начистил свои субботние ботинки и смазал их жиром, постриг ногти, но по неосторожности порезал палец. От обиды и боли он решил никогда не стричь ногти. За этот обет ему пришлось дорого заплатить.

В первую ночь празднования Пейсаха после чтения Агады и трапезы с родными, Йошка, будучи навеселе от вина из кубка с золотой надписью «Хаг ха-Песах»³, поцеловал мезузу и отправился спать, не произнеся «Криес Шма» — молитвы перед сном, — так как по традиции в первую ночь празднования Пейсаха «Криес Шма» не читают.

Тут-то и возбудились все демоны и духи. Они получили великую силу и — да не приключится подобное с нами — отправились на поиски жертвы. В середине ночи, когда храп разносится далеко вокруг, кто-то громко постучал в ставни. Вначале Йошка решил, что это, должно быть, сон — кому стучать посреди ночи? Да еще в первую ночь празднования Пейсаха? Может быть, это сам Илия-пророк пришел в деревню? Но стук становился все настойчивее, и Йошка поднялся. Вместо пророка Илии с серебристо-белой бородой перед ним предстали два крестьянина с усами. Йошку одолел страх. Крестьяне пришли к нему с выгодной сделкой, предложили продать откормленый скот. От страха Йошка забыл о Пейсахе и пошел с крестьянами. Это были демоны, переодетые крестьянами, и они увели Йошку далеко из деревни. С помощью заклинаний и колдовства они превратили его в животное и продали какому-то крестьянину.

Крестьянин был несказанно рад покупке. Он сторговался за недорого. В ту же ночь, когда вся деревня была погружена в сон, до крестьянина донеслись странные звуки. Это был крик теленка, которого ведут на бойню, кроме того, казалось, что кто-то танцует и прыгает в стойле.

Когда то же самое повторилось несколько ночей кряду, крестьянин продал купленное животное за бесценок знакомому нам скототорговцу, отцу Йошки.

Животное издавало те же самые звуки, скакало и прыгало в доме у еврея. «Здесь что-то не так, это не простая корова», — подумал скототорговец, припоминая истории про ведьм, духов, демонов и порчу, которые рассказывали крестьяне.

Отец Йошки запряг лошадь, сел в сани, завернулся в овчину и направился в город к ребе-чудотворцу. Деревенский еврей поведал ему всю историю. Чудотворец сел в сани со своими хасидами и шамесом, взяв молоток, которым созывают верующих, стуча в ставни, и отправился осмотреть стойло. Когда ребе и его окружение подъехали к стойлу, принадлежавшее отцу Йошки, ребе трижды ударил молотком — так евреев созывают в синагогу. Ударяя молотком, ребе приговаривал:

— Пусть все хорошее остается, все плохое уйдет.

К великому удивлению ребе, на месте животного появился человек с предлинными ногтями. Ребе подошел к нему и без промедления отрезал длинные ногти, и демоны и духи, прятавшиеся под ними, исчезли.

Вскоре к человеку вернулось сознание, а дальнейшего никто не ожидал.

Он кинулся к отцу и стал причитать и плакать кровавыми слезами:

— Отец, ты не узнаешь меня?

Когда отец пришел в себя, он признал единственного сына, таинственно исчезнувшего в ночь празднования Пейсаха.

С тех пор деревенский еврей тщательно стриг ногти, прежде всего — каждую пятницу, в честь субботы, и затем, когда ногти отрастали, каждый третий день, чтобы — не приведи Господь — не осквернить субботу.

Записано на идише 21 января 1968 г. по памяти Авигдором Ридером из Акко, который слышал рассказ от своего отца, Неемии Ридера из Щебжешина, Польша, во время пасхального седера.

Рассказчик начинает свой рассказ несколькими насмешливыми замечаниями о фигуре отца, обращая внимание на его деревенскую манеру говорить и религиозное невежество. Когда о человеке говорится как о винчфингрл — магическом (на идише буквально: исполняющем желания) кольце, как в данной сказке, то метафорически передаются отцовские ожидания, что сын решит все денежные проблемы. Родители часто надеются, что один из отпрысков обеспечит им надежную поддержку в будущем. Писавший на идише и иврите автор XIX в. Менделе Мойхер-Сфорим (Шолом-Яков Абрамович, 1836–1917) озаглавил одну из своих книг «Волшебное кольцо», намекая на экономическую пассивность еврейского населения, в результате которой многие жили бедно, ожидая, что волшебство и магия решат их проблемы.

С фразы «Ма тову», повторяемой отцом, начинается молитва, которую евреи читают на входе в синагогу для утренней молитвы: «как прекрасны шатры твои, Иаков» (Числ. 24:5).

Ключевым моментом в повествовании является пренебрежение сына чтением «Криес Шма» (буквально: чтение «Шма») в вечернее время. Молитва «Шма» («Слушай») названа так по первому слову стиха «Слушай, Израиль! Господь, Бог наш, Господь един есть» (Втор. 6:4) — и состоит из трех библейских строф: Втор. 6:4–9 и 11:13–21 и Числ. 15:37–41. Она представляет собой молитву, которую читают дважды в день, утром и вечером.

Позднее, в период амораев, евреи стали читать первый раздел «Шма» перед отходом ко сну. За данной молитвой следуют псалмы (89:17–90:16 и 2:2–9). Также включены дополнительные стихи — обращение за защитой. В канун Песаха читают только первый раздел, так как ночь Песаха является лейл шимурим («ночь бдения»; Исх. 12:42), а значит, уже защищена по определению. Термин лейл шимурим толкуется как «охраненная ночь» (см. ниже).

В данной сказке представлены четыре взаимосвязанные темы: еврейская демонология, время демонической активности, демоническая активность, связанная с ногтями, и вопрос экзорцизма.

Еврейская демонология

Еврейские традиции изобилуют верованиями о демонах и вредоносных сверхъестественных существах. Доказательства таких верований практически отсутствуют для некоторых исторических периодов и литературных форм, а для других доступны в большом количестве.

Библейский период

Общие названия для демонов — шедим (бесы, демоны) и сеирим (косматые), что означает, вероятно, изначальных для Израиля божеств. Первый термин используется в поэтических текстах, таких как «приносили жертвы бесам, а не Богу» (Втор. 32:17) и «и приносили сыновей своих и дочерей своих в жертву бесам» (Пс. 105:37). Второй термин, «сеирим», появляется в предписаниях и описательных текстах, например: «чтоб они впредь не приносили жертв своих идолам» (Лев. 17:7) или «и поставил [Иеровоам] у себя жрецов к высотам, и к козлам, и к тельцам, которых он сделал» (2 Пар. 11:14–15). В каждом случае Библия на иврите придает отрицательное значение терминам шедим и сеирим. Кроме того, Исаия ссылается на «сеирим» в своем пророчестве. Описывая развалины, он говорит: «страусы поселятся, и косматые будут скакать там» (13:21) — и далее: «И звери пустыни будут встречаться с дикими кошками, и лешие будут перекликаться один с другим; там будет отдыхать ночное привидение и находить себе покой» (34:14). Термин сеирим заимствован из животного мира и относится к козлу. В скотоводческой культуре избыток волос на теле, подразумеваемый данным термином, становится признаком, отсутствие которого выделяет человека не только относительно животного мира, но и относительно мира демонов. Кроме общих терминов в Библии упоминаются отдельные демоны, такие как Лилит (Ис. 34:14) и Азазел (Лев. 16:8, 10, 26). Другие персонажи в некоторых случаях носят имена, соответствующие их действиям или последствиям действий. Соответственно в некоторых контекстах данные термины являются метафорами фактических названий сверхъестественных сил, вызывающих болезни и невзгоды. В их числе следующие:

• смерть, «мавет» (Ис. 28:15,18; Иер. 9:20; Ос. 13:14; Иов 18:13),

• разрушитель, «Машхит» (Исх. 12:23) или, более конкретно, «ангел, поражавший народ» (2 Цар. 24:15–17) и «ангел-истребитель» (1 Пар. 21:15),

• чума или мор, «девер» (Ав. 3:5; Пс. 90:6) или «кетев» (точное значение не ясно; Втор. 32:24; Ис. 28:2; Ос. 13:14; Пс. 90:6).

Единственным демонизированным хананеями божеством является Решеф — божество чумы (Втор. 33:24; Ав. 3:5; Пс. 77:48), имя которого в других контекстах означает «огненные вспышки». Единственное явно демонизируемое животное — змея (нахаш), символически изображаемая как огненная змея (Числ. 21:6–9; Ис. 14:29, 30:6). Тем не менее в обоих случаях библейские термины балансируют между описанием и метафорой, буквальным и поэтическим.

Некоторые библейские термины позднее приобрели демонические коннотации, хотя в Библии на иврите они не всегда звучат явно. Например, описание падения царя Саула содержит выражение «руах ра’а» («злой дух»; 1 Цар. 19:9) — термин, впоследствии используемый для обозначения демонических сил.

Аналогично в Пс. 78:49 текст на иврите ссылается на «гнев, ярость, беду» как на «сонм злых ангелов» — термин, в более поздние периоды относящийся к демоническим существам. Следует заметить, что здесь содержится первое текстуальное различение добрых и злых ангелов — концепция, имевшая большое влияние во времена Второго храма и в более поздние периоды еврейской традиции.

Период Второго храма

Ссылки на демонов и демонические силы, скрытые в Библии на иврите, как утверждал Лэнгтон [1], теологически поставленные в зависимость от всемогущества Господа, согласно предположению Кауфманна [2], немногочисленны и разрозненны. Однако в период Второго храма, после того как еврейское общество подверглось влиянию персидских и греческих демонологических представлений и после значительного ослабления контроля за сохранением текстов, появился шквал упоминаний демонов в литературных и религиозных трудах, от апокрифов и псевдоэпиграфических книг до свитков Мертвого моря.

Некоторые названия демонических существ в Библии на иврите сохранились в свитках Мертвого моря. С помощью значительной реконструкции этого текста П. Александер выявил следующие термины: «(1) духи ангелов разрушения; (2) духи злодеев; (3) демоны; (4) Лилит; (5) ревуны; (6) крикуны» [3]. Три последних термина используются в Книге Исайи (34:14). Другие библейские названия демонов связаны с действиями: «губитель» (Исх. 12:23) и «ангел-истребитель» (2 Цар. 24:15–17; 1 Пар. 21:14–17).

Приблизительно в то же время в апокрифических книгах зафиксированы новые демонические силы. Наиболее заметным является Асмодей, который в Книге Товита (3:8-17) является «демоном зла», убившим семерых мужей Сары в их брачную ночь; в Книге Премудрости Соломона говорится: «Я преумножаю пороки людские по сему миру. Я постоянно злоумышляю против новобрачных; я пятнаю красоту дев и охлаждаю сердца их» (5:7; см. 1-13). Позднее он стал известен в еврейской традиции как царь демонов (ВТ, Гитин 68а); но в апокрифической и псевдоэпиграфической литературе во главе демонического мира находятся другие демонические фигуры. Например, Велиар (Велиал) занимает данную позицию в Книге Юбилеев (1:20, 15:33) и «Заветах Двенадцати патриархов» (2:1 [А], 4:7 [с]), аллюзии на него попадаются в апокрифической литературе и свитках Мертвого моря.

Князем демонов в писаниях периода Второго храма является Мастема, имя которого означает враждебность; но о нем говорится лишь в Книге Юбилеев (10:1-14 [особ. 8], 11:11–13, 17:15–18:13, 48:2, 12). Другая фигура, ограниченно представленная в данном периоде, статус которой, однако, экспоненциально повышался в раввинистической и мистической литературе, — Самаэль. Автор «Мученичества и вознесения Исайи» называет его «Саммаэль Малкира» (Царь зла) (1:8) и упоминает без данного эпитета в других случаях (1:11,2:1, 3:13, 5:15–16, 7:9). Книбб предполагает, что имена Самаэль, Велиар и Сатана взаимозаменяемы и все относятся к силам зла [4]; но в «Мученичестве и вознесении Исайи» Велиар и Самаэль борются друг с другом и соответственно рассматриваются как различные силы. Самаэль также именуется Князем обвинителей (3 Ен. 14:2 [14Ь]) и Князем Рима (3 Ен. 26:12).

Имя Сатаны, которое в конечном счете также стало обозначением Самаэля, во многом сохранило природу, описанную в Библии на иврите, в частности в Книге Иова (1:6–2:10). Сатана — глава «ангелов чумы» (1 Ен. 53:3), и «посланники Сатаны вводят в «заблуждение тех, кто живет на земле» (1 Ен. 54:6). Сатана — противник и соперник людей, иногда именуемый дьяволом; он — глава ангелов-разрушителей, но не демонов, которым впоследствии станет Асмодей.

Литература периода Второго храма изобилует демоническими фигурами. «Завещание Соломона» отмечает, что Соломон «подчинил всех духов воздуха» (1:1) и затем указывает некоторых из них, если не всех. Данный литературный корпус включает также этиологическую мифологию демонов, связанную с настоящим рассказом. Эфиопская Книга Еноха (1 Ен.) строит мифическое повествование, резко контрастирующее с библейским, на котором оно основано. Согласно Библии на иврите, «в то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди» (Быт. 6:4). Но, по Первой книге Еноха, потомки союзов божественных существ и смертных женщин — не герои, но демоны. Они представляли собой деструктивные силы, угнетавшие человечество; и в ответ на протест человечества Господь послал ангела Гавриила уничтожить их. Когда они замертво пали на землю, «злые духи [вышли] из их тел» (1 Ен. 15:8).

Будучи прямыми потомками божественных существ, «злые духи» были переосмыслены в тот период как «падшие ангелы», что обеспечило повествовательную основу для дуалистического мира духов. Гем не менее существующие исследования имен демонических сил и злых духов в апокрифических книгах не всегда точно отражает историческую концепцию мира духов, так как изученные тексты были переводными.

Период Талмуда и мидрашей

Литература периода Талмуда и мидрашей и последующего гаонического периода свидетельствует о всплеске упоминаний демонов. Они изобилуют в Вавилонском и в меньшей степени в Иерусалимском Талмуде. Неравномерное распределение упоминаний не обязательно соответствует степени верования в демонов в указанных центрах еврейской культуры. Мидраши, отредактированные в Израиле, включают ряд упоминаний и рассказов о демонах. Кроме того, демоны встречаются в книгах по магии и надписях, предназначенных для борьбы с ними, что расширяет эту литературу до периода гаонов включительно.

В литературе периода Талмуда и мидрашей различают четыре позиции в отношении демонов.

Канонизация демонов

Хотя демоны не стали объектами религиозного поклонения, знание о них и их языке приписывалось центральным фигурам периода Талмуда и мидрашей. Некоторые такие фигуры также выступают героями историй о взаимодействии с демонами. Рабби Гиллель Старый (ум. I в. до н. э. — нач. I в.н. э.) и рабби Йоханан бен Заккай (I в.н. э.) — столпы еврейской традиции того времени — предположительно знали язык демонов: «Рассказывают про Гиллеля, что ни одной науки и ни одного наречия он не оставлял без учения. Изучал он также голоса гор, равнин и долин, шелест деревьев и трав, язык зверей и животных, голоса демонов, притчи, басни и народные сказки» (ВТ, Софрим 16:9); «Рассказывают, что Йоханан бен Заккай тщательно изучил Танах, Мишну, Гемару, Галаху, Агаду, тончайшие детали Закона с его комментариями, методы логики и аналогии, космографию и астрономию, правила гематрии, язык ангелов, язык демонов» (ВТ, Сукка 28а). Текст периода гаонов, приписываемый рабби Акиве, ведущему законоучителю II в., содержит ряд защитных магических заговоров против демонов [5]. Рабби Шимон бар Йохай, законоучитель II в., спас еврейскую общину Рима, по одной версии, с помощью демона (ВТ, Мейла 17b; см. также примечания к сказке ИФА 16395, т. 1, № 35). Данная и подобные ей традиции сместили идею общения с демонами с периферии в ядро раввинического иудаизма.

Демонические имена

В данный период значительно увеличилось использование более ранних терминов для обозначения демонов и были введены некоторые новые термины. Библейское слово шед (мн. ч. шедим) стало общепринятым в Талмуде и мидрашах. Напротив, использование термина сеир, более частотного в Библии, сократилось и было неизвестно в талмудическую эпоху. Фактически использование этого термина требовало пояснительных толкований для современной аудитории: сеирим — не более чем бесы, что подтверждается текстом, в котором говорится: «приносили жертвы бесам, а не Богу» (Втор. 32:17), эти бесы и есть сеирим.

Аналогично рабби видели необходимость в применении библейских слов решеф и кетев: «решеф означает лишь демонов» (ВТ, Брахот 5а) и «кетев — демон» (МР, Числ. 12:3).

Кроме того, более ранние термины, значение которых было достаточно неясно, более четко ассоциировались с демонами, как, например, малхей-хабала (ангелы-мучители) и руах ра’а (злые духи) (1 Цар. 16:14). Новый термин для обозначения демонов, отсутствующий в литературе предыдущего периода, — мазик (мн. ч. мазиким), означающий существо, вредящее человеку. Термин используется лишь однажды в Мишне (Авот 5:6), но многократно в книгах Талмуда и мидрашей.

Иерархия демонического мира

Как уже упоминалось, апокрифическая литература указывает на концепцию общественной, даже военной организации демонического мира. В период Талмуда и мидрашей произошла корректировка и консолидация иерархии злых духов. Асмодей стал «царем демонов» (ВТ, Псахим 110а; Гитин 68а-68Ь) и сохранял такое положение в более поздней народной средневековой традиции. Тем не менее ранняя традиция приравнивала или связывала Саммаэля с Сатаной и англом смерти и рассматривала его как верховного демона (Ен. 14:2, 26:12; в более позднем мидраше см. МР, Втор. 11:10). Хотя и Асмодей, и Саммаэль считались главами демонического мира, они были разными фигурами с взаимоисключающими зонами влияния на жизнь людей. В последующие периоды Саммаэль сохранил свое положение в основном в мистической литературе, а Асмодей — в народной традиции.

Картина демонического мира

Многочисленные упоминания демонов в литературе Талмуда и мидрашей выражают четкую концепцию демонического мира, основанную на двух фундаментальных представлениях. В обоих случаях предполагается, что демоны невидимы и существуют в реальности, редко доступной зрению и слуху смертных, но все же влияют на людей различным образом. Эти две модели различаются положением демонов относительно людей.

Согласно первой, демоны таятся повсюду, невидимые, и окружают людей. «Если бы глаз видел их, никто не мог бы вынести демонов. Абайе говорит: “их больше, чем нас, и они вокруг нас, подобно пустоши вокруг поля”. Р. Хуна говорит: “каждый человек имеет тысячу с левой стороны и десять тысяч с правой стороны”» (ВТ, Брахот 6а). Здесь, помимо прочего, речь идет о взаимосвязи внешнего вида вещей и подлинной реальности, недоступной восприятию человека.

Согласно второй концепции, демоны изначально являются «пограничными» духами. Они были созданы в сумерках накануне седьмого дня творения, в промежутке между профанным и священным временем (Авот 5:6), и продолжают существовать в «пограничных» областях, таких как развалины (ВТ, Брахот За), отхожие места и бани (ВТ, Хулин 105а), водоемы, колодцы и пруды (МР, Лев. 24:3; Танхума, Кидушин 9; ВТ, Псахим 112а). В ряде рассказов из таких талмудических источников, как цитированная ранее история в МР (Лев.), демоны считаются «хозяевами» водоемов. Согласно представлениям о демонической власти над природой, демоны с большей вероятностью нападают на людей ночью, особенно в сумерки, когда профанное время сменяется священным.

Современные этнографические исследования еврейских общин дают информацию о демонологических верованиях древнееврейского общества. Несмотря на различия между современным и древним периодами, сегодняшние наблюдения позволяют понять природу демонов в более древних культурах и обществах. Кроме того, магические формулы и заклинания против демонов, обнаруженные на специальных чашах и амулетах и содержащиеся в молитвах, предоставляют богатый материал о верованиях периода Талмуда и мидрашей.

Средневековье

Два основных источника по еврейской демонологии в Средние века — сочинения хасидей ашкеназ из долины Рейна (XII–XIII вв.), основная книга которых «Сефер Хасидим» приписывается р. Иегуде хе-Хасиду (ок. 1150–1217), и произведение, содержащее представления еврейских мистиков южной Франции и Испании, составивших книгу «Зогар», написанную преимущественно в 1270–1300 гг. Моше бен Шем Тов де Леоном (ум. 1305). (Такая точка зрения на возникновение «Зогара» оспаривается.) Разделяемые лишь столетием, демонологии радикально различаются. Тогда как хасидей ашкеназ включили в свою систему верований духов и призраков, населявших мир средневековой Германии, — французские и испанские еврейские мистики основывались на демонологии, доступной в еврейских источниках из апокрифических книг и устной традиции. Фигуры Саммаэля, Лилит и Наамы особо выделяются в каббалистических писаниях. Идея демонов породила озабоченность магическими средствами защиты, которая не ограничивалась устной культурой, но встречалась и в сочинениях раввинов.

Современный период

Начиная с XVII в. появляются народные рассказы о демонах. Среди них — рассказы о брачных союзах демониц и мужчин. Народная демонология наболее полно представлена в хасидских рассказах. Демоническая терминология в хасидской традиции основана на традиционных еврейских представлениях и добавляет несколько новых имен. Демоны именуются лейцим (насмешники), хицоним (потусторонние) и клипот (оболочки).

Настоящая сказка относится к хасидской традиции. Появление демонов как двух крестьян-неевреев представляет собой вариант демонизации «других» в Европе. Со времен Средневековья до наших дней евреи считаются «демоническими другими» — представление, положившее начало антисемитизму. Настоящий рассказ иллюстрирует, что гот же страх «других» действует и в еврейской общине, составляя основу восприятия язычников как демонов.

Время демонической активности

Появление демонов во время пасхальной трапезы соответствует природе демонов. Библия описывает Песах как лейл шимурим (ночь бдения), считая ее ритуалом, в котором верующие имитируют ночь Исхода: «Это — ночь бдения Господу за изведение их из земли Египетской; эта самая ночь — бдение Господу у всех сынов Израилевых в роды их» (Исх. 12:42). Тем не менее в толковании выражения лейл шимурим мудрецы Талмуда проницательно выразили характер ритуала как пограничного состояния, опасного для верующих: «Сказал р. Нахман: “Согласно писанию, это ночь защиты Господней: ночь, защищенная от злых духов”» (ВТ, Псахим 109b). Соответственно, не прочитав «Криес Шма» полностью, юноша становится уязвим для демонических сил.

Демоническая активность, связанная с ногтями

Настоящий рассказ выполняет явную педагогическую функцию: предупреждает людей о необходимости соблюдения гигиены. С данной целью используются символы и верования еврейской традиции и основные принципы еврейской демонологии. Уже в талмудический период мудрецы знали о демонических силах отдельных частей тела, в том числе ногтей, и комментировали их. В Вавилонском Талмуде приводится предупреждение, приписываемое рабби Шимону бар Йохаю, причисляющее «срезание ногтей и их выбрасывание на дороге» к одному из пяти действий, «в результате которых человек лишается жизни и проливает кровь на собственную голову». Такое действие, согласно более поздним рабби, демонстрирует полное отсутствие заботы об окружающих: «опасность в том, что беременная женщина, прошедшая по ним, не принесет потомство». Соответственно, «о ногтях сказано три вещи: сжигающий их — святой; закапывающий — праведник, выкидывающий — нечестивец» (ВТ, Нида 17а).

Р. Томпсон [6] рассматривал данные указания с точки зрения еврейской магии; тем не менее описанные свойства связаны не с магией, а со страхом и базовым верованием относительно происхождения демонов. Согласно еврейской традиции, демоны произрастают из отходов людей, не обработанных должным образом. Существуют два известных мифа о происхождении демонов: они являются потомками божественных гигантов и смертных женщин (1 Ен. 15:8), они рождаются из семени мужчин, искушенных Лилит. Последний миф находит широкое распространение и не ограничивается рассказами о Лилит. «Рабби Иеремия Элеазар далее указывает: будучи в отлучении, Адам породил призраков, демонов и демониц. Утверждение относится к нечаянно излитому семени» (ВТ, Эрубин 18b).

Связь демонов и ногтей, вероятно, представлена в древнем обычае смотреть на ногти во время обряда гавдалы, отделяющего святую субботу от профанных будней. Данный обычай и раввинические комментарии к нему тщательно изучены. Файнзингер связывает данную практику с практикой магических предсказаний [7], а Д. Ной считает ее формой благословения [8]; тем не менее оба, в особенности Ной, признают взаимозависимость демонов и ногтей, отражаемую, пусть частично, в данном ритуале.

Очевидно, зависимость ногтей и предсказаний — более общее представление. Дан рассматривает описание ритуала предсказаний по нескольким источникам [9]. Для данной сказки важна зависимость демонов и предсказаний, присутствующая во всех источниках.

Экзорцизм

Борьба с демонами — тема, укорененная в еврейской традиции. В ряде рассказов рабби сталкиваются с демонами или колдунами. В большинстве случаев экзорцизм в таких историях представлен как изгнание демонов или освобождение человека от злого духа либо духа умершего.

Однако в настоящей сказке экзорцизм связан с восстановлением человеческого облика. Ребе выполняет магический ритуал не для того, чтобы прогнать демона или освободить от него человека, а для возвращения человеку его облика. В данном случае экзорцизм отменяет демоническую трансформацию и структурно и тематически схож с рассказами о магических сражениях (например, см. ИФА 863, т. 1, № 16) или о противодействии колдовству. Самое раннее упоминание данного мотива в традиционной еврейской литературе — история р. Аарона из Багдада в средневековой поэтической семейной хронике «Мегилат Ахимааз» (1054) [10]. В этой истории колдунья обращает юношу в осла, а р. Аарон возвращает ему человеческий облик и отправляет обратно к отцу.

На задворках местечка жили мать и три дочери. Люди звали дочерей сиротами, так как их отец умер, когда все они были еще малы. Чтобы вырастить их, мать трудилась в поте лица. Она штопала и шила на заказ; дочери, когда подросли, стали помогать ей. Но, такова была судьба, внезапно мать умерла, оставив троих взрослых дочерей. Они не знали, как им жить дальше. К тому же подходил возраст замужества, а у них не было приданого. Они стали работать, как работала их мать, тем и жили. Никому не было до них дела, но Господь не покинул их.

Однажды в той местности побирался старик. Не обошел он и их дом. Вместо милостыни они поднесли ему еду. Прежде чем уйти, он пожелал им скорого обретения удачи.

И вот посреди ночи дочери, спавшие глубоким сном, услышали, как кто-то кричит не своим голосом: «Помогите!», и в страхе вскочили. Но голос к тому времени уже утих. Каждая рассказывала одно и то же. Испуганные, они вернулись в свои постели. Но только уснули — их снова разбудил тот же голос.

На этот раз им уже не удалось заснуть. Голос продолжал звать три ночи, пока они не откликнулись и не спросили, кто кричит. Голос сказал, что одна из них должна выйти к нему. Испуганные, они не ответили и едва дождались рассвета.

Они решили отправиться к раввину и сделать все, что тот скажет.

Раввин удивился, увидев их, и попросил рассказать, что стряслось. Когда они поведали свою историю, он понял, что то был голос с Небес. Без промедления он отослал их со своим шамесом к ребе в большой город. Когда они туда прибыли, ребе уже все было известно.

— Вам не следует бояться, дети мои, — сказал он им. — Ваша покойная мать молится за вас. Когда вернетесь домой, тяните жребий. Кому жребий выпадет, пусть та выйдет на улицу.

Уже на пути домой их осенило, что голос ребе был похож на голос старого еврея, которого они накормили, когда он пришел за милостыней.

Успокоенные советом ребе, они добрались до дома в хорошем настроении. Пришло время, но голоса не было слышно. Они уже почти забыли о нем, когда внезапно голос их разбудил, и им ничего не оставалось, кроме как тянуть жребий. Жребий выпал младшей из них. Нетвердым шагом она пошла на звук голоса. Он вывел ее в пристройку. Тут она застыла от ужаса. Ей показалось, что ее ведет мать. Стоит она и видит широкую кровать и лежащего на ней человека, которому и принадлежал голос. Она попыталась взять его за руку и помочь ему. Но рука отломилась, как только она дотронулась до нее, и кусок остался у нее в ладонях.

Когда настал день, она увидела, что держит ослепительный золотой слиток. Сестры в нетерпении ждали за дверью дома. Когда их сестра вошла, они увидели золотой слиток. Тогда они поняли, что им было послано сокровище. Они стали богаты, нашли женихов и с тех пор жили счастливо.

Двора Фус услышала историю в доме своих родителей в Литве и записала на идише по памяти в ноябре 1968 г.

Культурный, исторический и литературный контекст

В данной сказке рассказчик объединяет литературные и риторические особенности легенд и сказок, создавая историю, тематически и структурно понятную еврейским слушателям и основанную на еврейских культурных символах, верованиях и принципах повествования. Это пример еврейской волшебной сказки. Рассказчики легенд стремятся убедить слушателей в их правдивости и используют имена исторических персонажей, знаковые даты и географические названия, чтобы придать повествованию реалистичность. Напротив, рассказчики сказок стремятся увести слушателей от реальности и, таким образом, помещают своих героев в неопределенные с точки зрения времени, места и действующих лиц ситуации. Выражение «однажды» и его различные вариации являются общепринятой открывающей формулой для таких сказок в Европе; действие разворачивается в неизвестных или волшебных землях, и персонажи за редким исключением остаются безымянными.

В настоящей истории рассказчик использует принципы сказочной поэтики, но помещает их в знакомую обстановку местечка: персонажи — вдова и три сироты — остаются безымянными, но являются типичными персонажами еврейских сказок. «Благодетелями», помогающими сиротам в их бедствиях, становятся таинственный посетитель и душа их покойной матери; мать, как предки в других историях, выполняет роль посредника между своими дочерьми и Господом на небесах. Ребе служит «толкователем», то есть исполняет роль, которая отведена ему в общине.

Данная история включает в себя четыре элемента, характерных для многих сказок:

• магическое превращение из бедняков в богачей посредством участия таинственного сверхъестественного персонажа, под которым в данном случае подразумевается Илия-пророк,

• гостеприимство как добродетель,

• призрак-помощник, представляющий покойного члена семьи, в данном случае — мать,

• сокровище, появившееся сверхъестественным образом, — золото.

См. схожие сказки ИФА 708 (наст. т., № 1 «Трехдневная ярмарка в Балте»; явление помощника с того света), 2420 (т. 1, № 20 «Три волоска из бороды Илии-пророка), 2830 (т. 1, № 18 «Мудрый Элиягу появился на свет благодаря святости пещеры Илии-пророка), 4426 (т. 3, № 31 «Тот, кто нашел хорошую жену, нашел и счастье»; гостеприимство), 4815 (наст. т., № 56 «Еврей — хозяин гостиницы»; гостеприимство), 6098 (наст. т., № 50 «Трое юношей»; гостеприимство), 7000 (т. 1, № 17 «Случай в Песах»; Илия-пророк), 9182 (т. 1, № 55 «Моэль-скряга и демон»; сверхъестественное золото), 10087 (т. 1, № 56 «Волшебное обрезание»; Илия-пророк; сверхъестественное золото).

Одна вдова отправилась посетить ребе из Стретина, чтобы попросить у него помощи и совета. Прибыв, она расплакалась и поведала свою историю:

— Мой муж был долго болен. Я продала все, что было в нашей лавке и в доме, все ценное, чтобы спасти его жизнь. Но ничего не помогло. Он умер и оставил меня с семью сиротами — четырьмя сыновьями и тремя дочерьми. Теперь мне нечем кормить их, и они неминуемо, не приведи Господи, погибнут от голода. Ребе, мне нужен совет. Как мне вырастить сирот? Господь на Небесах милостив и сострадателен, пусть же Он смилуется надо мной и моими сиротами.

Женщина ударилась в слезы и была не в состоянии продолжать.

Ребе поднялся. Было ясно, что история тронула его сердце.

— Что осталось в вашей лавке? — спросил он.

— Только бутылка оливкового масла, которую я должна сохранить любой ценой, так как получила ее в подарок из Святой земли.

— Возвращайся домой с миром, дочь моя, — сказал ребе, — и приготовь несколько емкостей. Лей в них масло из той бутылки и наполни их. Потом продай масло. Так ты выручишь деньги. Но помни! Никому не рассказывай про масло, даже своим детям. И запри дверь, когда будешь его разливать.

Вдова последовала совету ребе, и все было так, как он сказал. Масло из Святой земли позволило ей выручить деньги.

Бесконечно благодарная, вдова вернулась к ребе с большим подношением, чтобы воздать ему за совет и благословение. Но ребе отказался принимать подношение вдовы и отослал ее обратно.

Записано Иегудит Гут-Бург со слов ее матери Эсфири Вайнштейн, которая слышала историю от своего отца ребе Хаима Залца из Цфата (1876–1936), жившего на первом этаже здания, в котором находилась синагога хасидов из Стретина.

Культурный, исторический и литературный контекст

Ребе Иуда-Цви-Гирш Брандвейн из Стретина (ум. 1854) был основателем хасидской династии в Восточной Галиции. Ученик ребе Ури бен Пинхаса из Стрелиски (га-Сарафа, то есть Серафима) (1757–1826), он был шойхетом (резником) и после смерти своего учителя унаследовал его место. Хотя передачу места омрачили семейные споры, была сформирована хасидская династия. Некоторые из его поучений были изданы и изучаются [1]. Несколько последователей ребе Иуды-Цви жили в Цфате, и их синагога находилась в том же здании, где прошло детство рассказчицы.

Настоящая сказка основана на историях библейского периода и представляет собой версию библейской легенды о пророке Елисее и вдове (4 Цар. 4:1–7). Деяния ранних пророков Илии и Елисея послужили повествовательной основой для рассказов, прославляющих хасидских цадиков. Другой распространенной темой таких рассказов является оживление ребенка по аналогии с такими источниками, как 3 Цар. 17:17–24 и 4 Цар. 4:8-37. Волшебное масло — базовая тема ханукальных историй, о чем свидетельствует ВТ, Шабат 21b, хотя и отсутствует в 1 Мак. 4:36–61 и 2 Мак. 10.

Настоящая сказка основывается также на местной традиции магического получения пищи. Примером служит история Талмуда и мидрашей о рабби Шимоне бар Йохае, танае II в., которому традиционно приписывается авторство книги «Зогар». Рабби и его сын, скрываясь от римлян, жили в пещере и питались плодами волшебного рожкового дерева (ВТ, Шабат ЗЗЬ); в Цфате данную историю считают местной легендой. История Иосифа, праведного мельника из Пкиина, получившего в качестве награды за поддержание миньяна магические камни, дававшие муку, — еще одна местная легенда [2]. Она была рассказана арабской женщиной группе евреев, проходивших мимо нее на обратной дороге от пещеры рабби Шимона Пар Йохая.

Каждый год, когда наступал месяц нисан, цадик ребе Мойше-Лейб из Сасова брал свою трость и мешок и отправлялся в Никольсбург, чтобы отпраздновать Пейсах со своим учителем ребе Шмелке. Ребе Мойше-Лейб наполнял мешок собственноручно выращенной пшеницей, которую хранил всю зиму у себя на чердаке, вдали от влаги и всего прочего, что превратило бы ее в хамец. Каждая мелочь была важна, поскольку эта пшеница перемалывалась в муку для «охраненной мацы» для его учителя ребе Шмелке.

Ребе Мойше-Лейб представлял, как обрадуется его учитель, когда он отдаст ему свой ценный дар, и как вечером накануне Пейсаха ребе и его ученики нарядятся и станут печь «охраненную мацу» для сейдера, распевая псалмы и Галель с великой радостью и благоговением. И потом, когда наступит ночь и начнется праздник, его учитель сядет и проникновенно прочтет Агаду. После ребе Шмелке съест «охраненной мацы», приготовленной из пшеницы, которая была в мешке ребе Мойше-Лейба. Он не спускал с нее глаз и не продал бы ни за какие деньги в мире. Размышляя так, ребе Мойше-Лейб преисполнялся радости и не задумывался о трудностях предстоящего путешествия.

Цадик ребе Мойше-Лейб шел по дороге в Никольсбург, из города в город, из деревни в деревню. Весь день шел пешком, только иногда его подвозила проезжающая мимо повозка. Ночью он останавливался в крестьянских домах или на еврейских постоялых дворах. И таким образом почти добрался до Никольсбурга. Стемнело, ребе Мойше-Лейб искал место для ночлега, как вдруг, проходя мимо одного дома, Услышал доносившийся оттуда детский плач. Он зашел и спросил, в чем дело. Сначала дети смутились и замолчали. Но цадик вежливо настаивал, пока они не рассказали ему, что их мать ушла рано утром на соседний рынок и все еще не вернулась. Они ничего не ели и были голодны, а еды в доме не было, так как их мать была бедной вдовой.

Исполнившись сострадания, цадик взял свою пшеницу, насыпал ее в ручную мельницу, приготовил кашу для детей и дал им поесть. Когда же прибыл в Никольсбург, то отправился на рынок и купил обычную муку для своего учителя.

В ночь Пейсаха цадик ребе Шмелке сел с учениками. Как обычно, он провел сейдер с большим воодушевлением. Все присутствующие ликовали, и лица их светились от радости. Лишь ребе Мойше-Лейб не пребывал в своем обычном возвышенном состоянии духа из-за угрызений совести. Он был уверен, что когда его учитель съест мацу, то поймет, что сделал ребе Мойше-Лейб, и осудит его как обманщика¹.

После завершения первой части Агады собравшиеся вымыли руки. Цадик ребе Шмелке взял мацу и с особенной пылкостью прочитал благословение перед совершением мицвы. Затем он отломил кусок верхней мацы и кусок средней мацы, положил себе в рот и съел их с великим удовольствием. Внезапно он перестал жевать и сказал как будто про себя:

— Какая странная мука в маце. Никогда не ел ничего подобного.

Цадик ребе Мойше-Лейб сидел как на горящих углях, уверенный, что его учитель узнал правду: это не «охраненная маца», а обычная маца из обычной муки, и сейчас расскажет всем о его обмане.

Ребе Мойше-Лейб изменился в лице. У него закружилась голова, и он едва не упал в обморок. Тут его учитель обратился к собравшимся:

— Послушайте, мои ученики. Никогда в жизни не пробовал я ничего подобного муке сегодняшней мацы. Поведай мне, мой любимый ученик Мойше, где ты взял муку, из которой испекли мацу? Поведай все и ничего не утаи.

Ребе Мойше-Лейб рассказал своему учителю всю историю. Он умолял простить его за содеянное им из сострадания к бедным сиротам и, разумеется, выполнил бы любое назначенное ему наказание.

— Нет, — ответил ребе Шмелке, — ты поступил верно, мой ученик, и заслуживаешь лишь похвалы. Когда я благословлял мацу, то на меня снизошло «просветление»; когда я отведал мацу, я радовался неведанной доселе сладости. Я знал, какая тому была причина.

История записана И. Тамари в 1958 г., как он услышал ее от своего деда, иммигранта из Венгрии.

Культурный, исторический и литературный контекст

Ребе

Настоящая сказка повествует о двух хасидских ребе, ученике и учителе, и двух взаимоисключающих заповедях, религиозной и светской. Ребе Мойше-Лейб из Сасова (1745–1807) родился в Бродах и, прожив несколько лет в Опатове², перебрался в Сасов. Там он стал одним из тех цадиков, которым город обязан своей репутацией центра хасидского движения. Он был автором нескольких комментариев к Талмуду, изданных посмертно [1]. В хасидских легендах и фольклоре, как подчеркивает настоящая история, он имел репутацию человека, заботившегося о бедняках, в частности навещавшего бедствующих сирот и вдов.

Ребе Мойше-Лейбу посвящено множество рассказов, ряд которых включен в хасидские антологии [2], а также в современные сборники [3]. Рассказы о нем до сих пор присутствуют в хасидской устной традиции в США [4]. Примечателен, например, рассказ о том, отправился ли ребе на Небеса [5]. Миснагед, узнав, что ребе Мойше-Лейб не пришел на слихес (покаянные молитвы перед Йом Кипуром), поинтересовался, попадет ли ребе на Небеса. Однажды ночью он проследовал за ребе и увидел, что тот, надев крестьянскую одежду, отправился в лес за хворостом и принес хворост к дому больной, недавно овдовевшей женщины. Тогда миснагед заключил, что за такую добродетель ребе попадет выше чем на Небеса. Короткий рассказ И.-Л. Переца «Если не выше еще» [6], включенный в канон литературы на идише и неоднократно переводившийся на другие языки, основан на одной из устных или письменных версий этой истории.

Тринадцать лет ребе Мойше-Лейб был преданным учеником ребе Шмуэля-Шмелке Горовица из Никольсбурга (1726–1778) и изучал с ним и Гору, и каббалу, когда тот был раввином в Рыхвале (1754) и Шеняве (1766). Сам ребе Шмелке был, наряду со своим братом Пинхасом бен Цви-Гиршем Горовицем (1730–1805), учеником Великого магида ребе Дов-Бера из Межиричей (ум. 1772). Ребе Шмелке был раввином в нескольких городах Галиции, затем стал главой раввинского суда в Никольсбурге (Моравия). Его сочинения, изданные посмертно, — «Див-рей Шмуэль» («Слова Шмуэля», 1862) и «Назир а-Шем» («Назорей Господа», 1869). Как и его знаменитый ученик, он стал героем хасидских легенд [7], часть которых позднее была включена в антологии [8].

Охраненная маца

Термин «охраненная маца» относится к маце, изготовленной из пшеницы, которая хранилась со времени сбора урожая специальным образом и была защищена от влаги, способной вызвать процессы ферментации. Термин основывается на библейском стихе «Наблюдайте [то есть охраняйте] опресноки, ибо в сей самый день Я вывел ополчения ваши из земли Египетской» (Исх. 12:17).

Ранние случаи употребления термина встречаются в книге «Зогар» (Райя Мехемна, Лев. 96, 29b) и в комментарии р. Ашера бен Йехиэля (ок. 1250–1327) на талмудический трактат Псахим (гл. 10, № 35). После изгнания и рассеяния испанских евреев, начиная с XVI в., термин стал широко распространен и общепринят. Особо религиозные люди следили за пшеницей и использовали ее лишь в канун Песаха. «Охраненная маца» — признак особой набожности. В настоящем рассказе ребе Мойше-Лейб пожертвовал ее на мирские нужды.

Реб Хаим, арендовавший винокурню у помещика, искал образованного юношу в мужья для своей дочери Ципоры, девушки на выданье.

Что он предпринял? Он обратился к ребе Элиэзеру, главе иешивы в соседнем городе, и попросил подобрать жениха — молодого человека, который бы все время учился, был способен изучить лист Гемары с Тосафот, умел бы петь и был бы богобоязненным хасидом.

Глава иешивы выполнил просьбу своего щедрого жертвователя реб Хаима и выбрал ешиботника по имени Янкев, который был благочестив, прилежен в учении, праведен и имел приятный, берущий за душу голос. Глава иешивы дал молодому человеку рекомендательное письмо, в котором говорилось, что тестю следует поддерживать его после женитьбы, пока он не станет самостоятельным.

Ешиботник прибыл в дом предполагаемого тестя и вскоре женился на Ципоре, дочери арендатора реб Хаима. Реб Хаим выделил новой семье отдельную комнату в своем доме, и Янкеву было предоставлено место на чердаке для изучения Торы. Молодожены ели за столом состоятельного тестя. За три года у них появилось двое детей.

Таким образом, молодой человек жил тихо-мирно и нараспев учил Гемару. Время от времени он отправлялся к ребе, принося ему услышанные где-нибудь напевы. Ребе использовал их в основном для общих праздников: субботнего ужина и проводов Царицы Субботы.

Прошло три года, и срок содержания, обещанного тестем, истек. Одевшись в субботний кафтан, реб Хаим отправился к помещику. После длительных переговоров, просьб и обещаний тот дал зятю арендатора взаймы сто рублей.

Ципора зашила деньги в карман пиджака своего мужа. Он взял свои талес и тфилн, несколько кусков сыра и ломоть хлеба в дорогу. Положил все это в узелок и отправился в путь.

В тот вечер Янкев прибыл на постоялый двор. Что он там увидел? Несколько хасидов выпивали и закусывали селедкой. Они собрались вокруг печки, так как вечер был холодный, и один из них пел нигн:

— Ай ди дай диги диги дай.

Мелодия зазвучала у Янкева в душе, и он решил: «Я должен остаться здесь и выучить мелодию. Спою ее при первой же возможности, когда отправлюсь к нашему ребе, пусть будет он здоров».

Янкев подошел к певшему хасиду:

— Прошу вас! Вы оживили мою душу своей чудесной мелодией. Мне бы выучить ее.

— Что? — ответил еврей. — Просто так получить такой ценный хасидский нигн, не заплатив? Разве мотив — общее достояние? Я долгое время собирал крупицы святости, шлифуя и совершенствуя различные мелодии, гуляющие по миру. Я посвятил многие годы своему священному труду. И ты хочешь получить плоды моего тяжкого труда задаром? Отдай мне пятьдесят рублей из своего кошелька — и нигн твой.

Янкев умолял его, но напрасно. Хозяин напева упорно настаивал и не уступал ни копейки.

Янкев заплатил хозяину мелодии половину своих денег и купил у него напев. И так как он не хотел потерять свое приобретение, которое стоило ему половину состояния, он продолжал напевать нигн про себя на протяжении всего путешествия:

— Ай ди дай диги диги дай…

Три дня спустя Янкев попал на другой постоялый двор. Что он там увидел? Нескольких хасидов и деловых людей, собравшихся вокруг печи, и старого хасида с пожелтевшей бородой, который пел мелодию, еще более прекрасную, чем та, которую Янкев приобрел тремя днями ранее:

— Ай ай диди дай дай дай диги дай…

«Если бы было возможно, — закралась мысль у Янкева, — если бы было возможно объединить обе мелодии в одну, которая оживляла и раскрывала бы душу, каково бы было воодушевление в окружении ребе!» Янкев решил: «Я выучу и новый нигн, и, когда принесу их ребе, объединенные в один, песня зазвучит в мире материальном и в мире духовном, и мощь ее долетит до хранилища душ под небесным троном. Что может быть драгоценнее, чем “восторженные крики избавления, звучащие под навесами праведников”¹, чем “звуки веселья и радости”²?»

Янкев подошел к бородатому еврею.

— Пожалуйста, — попросил он, — научите меня своему чудесному нигну.

Еврей ответил:

— Мелодия, которую я пою, дорого мне стоила. Я собирал ее по частям у выдающихся мастеров и потратил много времени и сил, объединяя и оттачивая напевы. Я расстанусь со своей мелодией, если заплатишь за нее пятьдесят рублей.

У Янкева не было выбора. Он заплатил хозяину второго нигна запрошенную сумму и начал петь:

— Ай ай диди дай дай дай диги дай.

Янкев уже знал оба напева достаточно хорошо, но боялся их забыть. Что он сделал? По пути домой он продолжал напевать про себя обе мелодии, купленные им на все деньги, пока они не слились в одну:

— Ай ди дай диги диги дай. Ай ай диди дай дай дай диги дай…

Подойдя к дому, Янкев постучал в дверь.

— Кто стучит посреди ночи? — спросила его жена.

Янкев ответил первым напевом:

— Ай ди дай диги диги дай…

Ципора открыла дверь. Когда она увидела мужа, то спросила:

— Янкев, что ты купил?

Янкев ответил вторым напевом:

— Ай ай диди дай дай дай диги дай…

Ципора пропустила мужа в дом и дала ему тарелку супа и ломоть хлеба. Тем временем зашел тесть молодого человека, арендатор реб Хаим.

— Как прошло твое путешествие? — спросил он. — Что ты сторговал? Каковы успехи?

Янкев ответил первым нигном:

— Ай ди дай дигги дигги дай…

Реб Хаим начал поносить и проклинать своего зятя, но Янкев ответил вторым нигном:

— Ай ай диди дай дай дай дигги дай…

Пришло время возвращать долг помещику. Что сделал аренда-юр реб Хаим? Он потащил своего зятя к помещику, который спросил его:

— Скажи-ка мне, что ты купил? Что ты сделал с моей сотней?

В ответ Янкев спел помещику первую мелодию.

— Ай ди дай диги диги дай…

А на гневную брань помещика хасид Янкев ответил второй мелодией:

— Ай ай диди дай дай дай диги дай…

Впав в ярость, помещик приказал, чтобы безумного Янкева распластали на скамье — пусть минует нас учесть сия! — с каждой стороны которой встал крепкий казак.

— Пороть его, пока мелодии не выскочат у него из головы.

Но такой хасид, как Янкев, никогда не забудет прекрасный нигн, который он собирался отнести своему ребе, даже если его будут истязать кнутами. Казаки пороли его, но хасид Янкев продолжал напевать мелодию, которая сделала его нечувствительным к страданиям и боли:

— Ай ди дай диги диги дай. Ай ай диди дай дай дай диги дай…

Он не забыл нигн!

Залман Бахарав услышал историю от своего отца, Дов-Берла Рабиновича, в местечке Калинковичи, Белоруссия, и записал по памяти в 1963 г.

Культурный, исторический и литературный контекст

Эта история представляет собой своеобразную басню, в которой напевы выступают в качестве товара. Было издано шесть версий настоящей сказки, некоторые более ранние версии заканчиваются тем, что тесть устраивает развод своей дочери с таким зятем. Существуют народные переложения хасидских легенд о напевах в жизни хасидов [1] и современные рассказы на ту же тему [2].

Хотя и комическая по содержанию, сама история имеет этнографическую ценность в реконструкции хасидской жизни и учения. Музыка и пение стали неотъемлемой частью хасидского религиозного движения, но, в отличие от агиографических рассказов о цадиках, музыку хасиды не записывали. Изучение и исполнение напевов на хасидских праздниках было исключительно устным. Большинство ребе не умели записывать и читать ноты; даже если их последователи знали нотную грамоту, ребе возражали против записи мелодий по следующим причинам: они считали, что запись, во-первых, в принципе не передает всей полноты музыки и, во-вторых, сводит духовность музыки к материальному представлению. Соответственно постоянное повторение, доведенное здесь до комической степени, отражает процесс передачи в устной культуре.

Рассказ также указывает на соревновательный характер исполнения песен в жизни хасидов. Помимо сочинения оригинальных мелодий хасиды во время собраний у своего ребе исполняли песни, выученные из различных источников. Мелодия, понравившаяся ребе больше других, становилась «нигном ребе». Естественно, хасид, представивший такую мелодию, удостаивался большего почтения в общине.

На своих трапезах, посвященных проводам Царицы Субботы, ребе Шнеур-Залман из Ляд, основатель Хабада, рассказывал истории из Торы и хасидские откровения сидящим за столом хасидам. Однажды, вещая таким образом, ребе заметил старого еврея, который не входил в число его приближенных. Он сидел в углу стола, нахмурив брови и уставившись на ребе. Его лицо выражало боль человека, не понимавшего, несмотря на все усилия, то, что он слышит.

После гавдалы ребе подозвал незнакомца:

— Я видел по вашему лицу, сударь, что вы не поняли того, что я говорил, когда прощался с Царицей Субботой.

Еврей признал его правоту.

— Святой ребе, — сказал он, — когда я был ребенком, мои родители отправили меня в хедер к лучшему меламеду в городе, чтобы я изучал Тору. И действительно, моя душа стремилась к Торе, и я продвинулся в учебе. Но мне не повезло, мои родители умерли от эпидемии, и родственники отдали меня в обучение к извозчику. Когда я женился, то сам стал извозчиком. И был извозчиком, пока не состарился. Теперь у меня есть свободное время, и мои дети (дай Господь им здоровья) поддерживают меня. Итак, я присоединился к вашим хасидам, чтобы слышать слова Торы из ваших святых уст. Но что поделать, если мне не постичь их глубины? Прошу, направьте меня, святой и почитаемый ребе, на пути вашей Торы, чтобы я понял их.

Что сделал ребе? Он стал петь нигн:

— Ай ди дай диги диги дай. Ай ай диди дай дай дай диги дай…

Лицо старого извозчика засветилось, когда он услышал мелодию, и он стал подпевать ребе:

— Ай ди дай диги диги дай. Ай ай диди дай дай дай диги дай…

И когда извозчик запел, он обнаружил, что понимает тайный смысл Торы, о котором говорил ребе.

С той субботы ребе Шнеур-Залман из Ляд открывал свою речь на прощании с субботой той мелодией, которая до сих пор известна как «нигн ребе»:

— Ай ди дай диги диги дай. Ай ай диди дай дай дай диги дай…

Для чего? Чтобы все присутствующие поняли уроки хасидизма.

Залман Бахарав услышал историю от своего отца, Дов-Берла Рабиновича, в местечке Калинковичи, Белоруссия, и записал ее по памяти в 1963 г.

Культурный, исторический и литературный контекст

Записавший историю рассказчик, как и его отец, хотя и вырос в традиционной семье в Белоруссии, не был хасидом. Он эмигрировал в Израиль как светский еврей, воодушевленный сионистско-социалистическими идеалами, но не забывал хасидские рассказы о ребе Шнеуре-Залмане из Ляд. Рассказчик передает в сокращенной форме историю, которую рассказывали в его регионе, но приводит мелодию лишь частично.

Ребе Шнеур-Залман (1745–1813) из Лиозно (в настоящее время Витебская область, Белоруссия) был лидером хасидов в Литве, Белоруссии и Украине и являлся учеником Великого магида ребе Дов-Бера из Межиричей (ум. 1772).

Ребе Шнеур-Залман основал отдельное течение в хасидизме, известное как Хабад, аббревиатура от «Хохма, Бина, Даат» (мудрость, познание, знание). Он привнес исследовательский аспект в экстатические религиозные практики хасидизма и сформулировал концепцию «промежуточного» этического и религиозного поведения (бенони), степени благочестия, доступной каждому и учитывающей этический выбор, сделанный в борьбе позитивных и негативных ценностей. В своем учении ребе Шнеур-Залман сделал этическую и духовную жизнь доступной всем, не только цадикам, обладавшим уникальными духовными качествами.

Его фундаментальная книга «Ликутей аморим» («Сборник высказываний») была впервые опубликована анонимно в Славуте в 1776 г. Впоследствии она была известна как «Тания» и выдержала многочисленные переиздания, став одной из основных книг хасидской мысли. Первому печатному изданию предшествовало восемь рукописей [1].

Ребе Шнеур-Залман из Ляд считал музыку дополнением к мистическому созерцанию и рассматривал пение нигуним как имеющее духовную ценность. Согласно Залманову, «тогда как Бешт делал мелодии духовно живыми, ребе Шнеур-Залман делал напевы более глубокими, открывая их внутренний мир слушателям» [2]. Хасиды приписывают ребе Шнеур-Залману авторство десяти нигуним, основанных на мистическом символизме [3].

Рассказчик вспомнил лишь один фрагмент из напева, и транскрипция М. Ноя [4] несколько отличается от транскрипции Залманова [5]. Мелодия, включенная в сказку, известна в кругах Хабада под несколькими названиями: например, «Ребес нигун» («Напев ребе»), «Алтер ребес нигн» («Напев старого ребе»), «Четырехстрофный нигн» и «Четырехвратный нигн». Существуют инструментальное и вокальное переложения мелодии [6].

После такого объяснения Залманов цитирует письмо ребе Йосефа-Ицхока Шнеерсона (1880–1950), опубликованное в 1937 г. Письмо содержит ценные комментарии:

История об извозчике и ребе Шнеур-Залмане рассказывалась хасидами. Существует версия, записанная во время еврейской этнографической экспедиции (1912–1914) на Волынь и в Подолию под руководством Ан-ского [9].

В начале Первой мировой войны несколько призванных в армию галицийских хасидов отправились на фронт. Они ехали в третьем классе. Несмотря на то что путь их лежал на фронт, они пели и веселились, так как была Ханука. Со стороны казалось, что они не думают о мирских делах.

Один высокопоставленный чиновник ехал первым классом. Он также направлялся на фронт. Он услышал пение и шум хасидов и, зная, что те едут на фронт, пошел в их вагон.

— Отчего вы так веселы? — спросил он. — Вы разве не знаете, что едете на фронт воевать?

Тогда хасиды рассказали ему историю о счастливом человеке.

Жил-был купец, и однажды он отправился в дорогу со своим слугой. Они везли полный сундук денег, чтобы купить товары в городе. Пока они ехали через густой лес, сундук исчез. Слуга сильно расстроился из-за пропажи, а купец лишь посмеялся. На ночь они остановились в гостинице. Слуга, не смыкавший глаз от огорчения, отправился обратно в лес, чтобы найти сундук с деньгами. И в конце концов он нашел его, и все деньги были на месте.

Наутро слуга принес сундук купцу, который тут же стал причитать.

— Не должен ли ты радоваться? — спросил слуга. — Отчего ты плачешь?

— Найти потерянный сундук со всеми деньгами — слишком большая удача, — объяснил купец. — Потому я и плачу.

После того случая удача действительно отвернулась от купца, и в итоге он был вынужден продать свое дело, которое купил его бывший слуга. Купец покинул город, а слуге сопутствовала удача, и он невероятно разбогател.

Шли годы.

Однажды в пятницу вечером бывший слуга услышал шум. Он выглянул из окна и увидел толкущихся снаружи попрошаек. Заметив среди них бывшего хозяина, он позвал своего слугу:

— Пойди, дай тому попрошайке золотой, а остальным серебряные монеты.

Часа через два бывший слуга снова услышал шум за окном.

Он выглянул и увидел купца, своего бывшего хозяина, который в чем мать родила весело пел и танцевал, а жители города, решив, что он сошел с ума, боялись подойти к нему.

Бывший слуга сказал своему слуге:

— Возьми одежду, одень того старика и пригласи его на ужин.

Когда старик зашел в дом, слуга спросил:

— Вы узнаете меня? Я был вашим слугой, и смотрите, как я разбогател. Но у меня нет семьи. Я отдам вам половину состояния, если объясните, почему вы смеялись, когда пропал полный денег сундук, и почему плакали, когда он нашелся.

— Когда сундук пропал, — ответил старик, — это было большое несчастье. Я засмеялся, потому что подумал, что большего несчастья со мной не случится. Когда сундук нашелся и все деньги оказались на месте — а это невиданная удача, — у меня тотчас же возникло предчувствие, что я разорюсь — и это в точности произошло. Потому я и покинул город. Сегодня, когда ты послал мне золотую монету и лишь серебряные монеты остальным попрошайкам, они попросили меня поделиться с ними поровну. Я отказался и пошел в баню готовиться к субботе. Пока я был там, попрошайки украли всю мою рваную одежду и золотую монету. И мне пришлось остаться в бане. Сторож, видя, что суббота вот-вот начнется, а я не ухожу, вышвырнул меня. Так я оказался на улице без одежды. Тут же мне стало ясно, что ничего хуже уже не будет. Ты видел, как от счастья я танцевал и подпрыгивал.

— Видишь, — сказали хасиды, — теперь нам бы сидеть с ребе, зажигать свечи на Хануку, есть картофельные латкес, играть в карты. Вместо этого мы сидим в поезде, который везет нас на фронт. Хуже и не представить, так что у нас радость!

Рассказано Эсфирью Бергнер-Киш из Будапешта, Венгрия, записано Малкой Коген в Тель-Авиве в 1978 г.

Культурный, исторический и литературный контекст

В сказке объединяются основная тема, взятая из истории евреев Галиции, и притча, основанная на классическом мифическом образе.

Как сообщает рассказ, во время Первой мировой войны евреи Галиции часто без большой охоты шли в австро-венгерскую армию. Подразумеваемый в повествовании хасидских призывников мифический образ колеса фортуны уходит корнями в культ римской богини судьбы. Колесо фортуны, безусловно, было известно мудрецам Мишны и Талмуда, так как о нем говорится в следующей истории о рабби Акиве, хотя он представляет перемену судьбы как исполнение пророчества:

В культуре говорящих на идише евреев сказка передает идею, представленную в поговорке «Хуже, чем плохо, не бывает», и косвенно связана с парадоксом, на котором построен фольклорный сюжет 844 «Счастливая рубашка», рассказывающий о поиске рубашки счастливца, но, когда счастливец найден, выясняется, что у него нет ничего, даже рубашки. В своем кратком исследовании Якобсдоттир рассматривает еврейские версии этого фольклорного сюжета как промежуточные между восточными и западными переложениями [1].

Один хасид из Кожениц приходил к ребе на каждый праздник. Однажды он заболел и умер, оставив сиротами нескольких детей.

Дети были очень бедны, и соседи жалели их. Один сосед обнаружил у сына хасида способности, но у соседа не было денег, чтобы платить за обучение мальчика в хедере. Тогда этот человек, которому было жаль ребенка, отправился к ребе и рассказал, что такой-то почил, оставив способного сына. Что предпринять, чтобы он продолжил обучение?

— Приведи его сюда, — сказал ребе. — Пусть живет здесь.

Сосед привел ребенка к ребе. Мальчику было лет восемь — десять. Прежде чем он начал учиться у ребе, шамес попросил его помочь и сказал:

— Пойди расстели постель ребе.

Тот расстелил постель ребе на ночь. На следующий день ребе спросил шамеса:

— Кто вчера расстилал мою постель?

Шамес испугался. Кто знает, как расстелил постель ребенок?

— Не бойся, — сказал ребе, — Просто скажи.

— Аншел, — ответил шамес.

— С сегодняшнего дня пусть Аншел всегда расстилает мою постель на ночь.

Ребе стал заботиться о ребенке и учить его, как если бы тот был его собственным сыном. Ребенок рос с ребе, расстилал его постель и узнал многие секреты. Так как Аншел был крайне смышлен, ребе спрашивал его мнение по любому важному вопросу.

Люди, приходя к ребе с записками, приносили ему подношения. Если они приносили ребе золото, он откладывал его в сторону, чтобы отдать на приданое бедным невестам.

Однажды пришел человек и сказал, что собирается выдать свою дочь замуж, но у него нет денег. Ребе сунулся туда, где прятал деньги, но не нашел их. Он поискал снова и не нашел. Крайне опечалившись, он всем рассказал об этом. Он думал, что, возможно, их взял Мойше, или Янкев, или Ицхок — кто знает? Помощники ребе сказали ему:

— Наверное, Аншел взял деньги.

Аншел к тому времени женился и жил в другом городе. Все согласились, что Аншел был настолько близок к ребе, что он и взял деньги.

Это сильно задело ребе, но нужно было проверить. Приехал он к Аншелу, рассказал ему о причине своего прихода, и тот ответил:

— Да, ребе, я взял деньги. Но у меня их нет. Я их потратил. Теперь у меня магазин. Я верну их вам по частям.

Ребе огорчился. Он устроил женитьбу Аншела. Аншел так радовал его, а теперь оказывается, что он-то и взял его деньги! Ему было стыдно возвращаться в родной город. Ему было стыдно идти в собственный дом. Но он вернулся и обо всем рассказал.

В том городе тогда был ресторан, где люди выпивали и закусывали. Многие гои приходили в воскресенье, и один из них расплатился золотом. Хозяин принял оплату. На следующей неделе в воскресенье тот же человек снова пришел с золотыми монетами. Тогда они были незаконны, как незаконны и сейчас. Так что оплата была незаконной. Хозяин рассказал полиции. Полицейский пришел в обычной одежде и увидел, как гой расплачивается золотом.

— Сударь, откуда у вас золото? — спросил он.

— Я его нашел.

— Где?

— В деревне, — сказал он, — в которой у моей семьи земля.

Он распахивал ее перед посевом и нашел мешок, полный золотых монет.

Полицейский осмотрел мешок. На нем было имя ребе. Тогда он вызвал ребе в полицию и спросил его, не пропало ли у него чего.

— Пропало, — сказал ребе, — кое-что пропало.

И прежде, чем он спросил, нашли ли они золото, ему показали мешок.

— Ваш мешок?

— Мой, — сказал ребе, совершенно ошеломленный, так как думал, что Аншел взял деньги, а их нашли у гоя.

Ребе вернулся к Аншелу.

— Почему ты сказал, что взял деньги? — спросил он.

— Смотрите, — ответил Аншел. — Ребе знает, что запрещено таить подозрение. Если у кого-то что-то пропадает, он не должен подозревать, что, возможно, взял Мойше, или Янкев, или Ицхок. Если я бы сказал, что не брал денег, ребе подозревал бы других людей. Так, чтобы избавить ребе от греха, я взял его на себя.

Ребе сказал ему:

— Раз ты спас меня от такого греха, будь всегда богат, знай, что делать с деньгами, и обучи своих детей тому же.

Рассказано на идише Гиндой Шейнфербер Хадаре Села в 1992 г. в Хайфе.

Культурный, исторический и литературный контекст

История сказки

В самой ранней изданной версии настоящей сказки ребе, в доме которого служит молодой Майер-Амшель Ротшильд (1743 или 1744–1812), — это ребе Цви-Гирш га-Леви Горовиц из Черткова, отец ребе Шмуэля-Шмелке Горовица из Никольсбурга (1726–1778) и ребе Пинхаса бен Цви-Гирша га-Леви Горовица (1730–1805).

Персонажи и в более ранней, и в данной версии — исторические фигуры XVIII в. Варианты, появившиеся в печати в начале XX в., отражают традиции XIX в.; настоящая сказка была записана на основе устной традиции в конце XX в.

Сложно сколько-нибудь точно определить год появления сказки, но вполне допустимо предположить, что история о Ротшильде и его наставнике-цадике возникла не раньше стремительного подъема Майера-Амшеля Ротшильда как финансовой силы в Европе к концу XVIII в.

Хотя хождение рассказа в устной традиции было достаточно коротким, он продолжал передаваться устно. Факты, ложная информация и творческая фантазия связали исторических персонажей, правду и вымысел в сказку, защищающую принципы этичного поведения.

Подмена персонажей — одна из наиболее частых трансформаций в устных повествованиях. Ротшильд начал свое дело во Франкфурте-на-Майне. Соответственно ранние рассказы о его финансовом восхождении, вероятно, связаны с ребе Пинхасом бен Цви-Гиршем га-Леви Горовицем (1730–1805), который был раввином во Франкфурте с 1772 г., а не с его отцом, бывшим ребе в Черткове, или с ребе из Кожениц, как в нашем варианте. Настоящий рассказ повествует о ребе Израиле бен Шабтае Гапштейне (1733–1814), ученике ребе Шмуэля-Шмелке Горовица из Никольсбурга.

Упоминание Ротшильда и установление личности человека, представляющего его в рассказе, также проблематично. Как предположил Н. Фергусон, «большую часть XIX в. (1815–1914) банк Ротшильда был крупнейшим банком в мире. По своему совокупному капиталу Ротшильды находились в отдельной лиге по крайней мере до 1880-х гг.» [1]. Происхождение этой фамилии связано с вывеской с изображением красного щита, которая висела над домом, принадлежавшим основателю семьи в XVI в. Накопление богатства началось с финансовых сделок Майера-Амшеля, которого отец направил учиться в иешиву в Фюрте.

Действительно, как и говорится в сказке, Майер-Амшель потерял родителей, будучи ребенком. Один умер в 1755-м, второй — в 1756 г. в результате эпидемии, пронесшейся по Германии. Но его отец, Амшель-Мойше, не был беден. После смерти он оставил Майеру-Амшелю небольшое наследство. Согласно записям, семья с XVI в. владела домом во Франкфурте, он был построен основателем семьи Исааком, сыном Элханана (ум. 1585). После смерти отца Майер-Амшель переехал в Ганновер, где начал изучать основы коммерции в фирме Вольфа-Якова Оппенгейма и занялся редкими монетами и медалями — дело, которое свело его с общественной и экономической элитой. В 1764 г. Майер-Амшель вернулся во Франкфурт и открыл собственное дело.

Существуют исторические исследования, литературные и даже музыкальные произведения, посвященные Ротшильдам. Фамилия «Ротшильд» была и до некоторой степени остается предметом внимания фольклора и литературы. Например, А. П. Чехов (1860–1904) написал короткий рассказ «Скрипка Ротшильда» (1894), в котором обнищавший крестьянин-гробовщик, играющий в деревенском оркестре, оставляет свою скрипку не менее бедному еврейскому флейтисту с ироническим прозвищем Ротшильд. Вениамин Флейшман (1913–1941) начал работу над оперой по мотивам рассказа, но погиб при обороне Ленинграда. Его учитель Дмитрий Шостакович (1906–1975) завершил и оркестровал произведение в конце войны, тем не менее впервые опера была поставлена лишь в 1968 г. Отражая образ Ротшильда в восточноевропейском еврейском обществе, Шолом-Алейхем (1859–1916) в 1902 г. написал сатирический монолог «Будь я Ротшильд» [2].

В еврейской традиции XIX–XX вв. можно выделить восемь типов рассказов про Ротшильда, существующих как в устных, так и в письменных вариантах. Некоторые из них тематически связаны с такой специфической социальной группой, как хасиды, или с особым литературно-фольклорным жанром.

1. Происхождение богатства семьи Ротшильдов. Здесь выделяются три подтипа.

Первый составляют рассказы хасидской традиции, которые связывают Ротшильда с хасидской общиной. К этому подтипу принадлежит и настоящая сказка. В хасидских версиях Майер-Амшель ссылается на Талмуд: «Тот, кто подозревает праведника, будет страдать телом» (ВТ, Шабат 97а; Йома 19b), пытаясь объяснить ребе причину своего поступка. В другой сказке ИФА за несправедливым подозрением следует физическое страдание и даже смерть.

Сказки второго подтипа указывают на то, что источником богатства стала хитро провернутая сделка.

Наконец, в сказках третьего подтипа происхождение богатства связывается с надежностью и щедростью основателя семейства, которыми его благословил хасидский ребе или предок хасидского ребе. Эти версии не просто связывают семью Ротшильдов с хасидами, — они функционировали как воззвание к их финансовой и политической власти, требующее компенсации за благословение, положившее начало накоплению богатства.

Михалзон включил в свою книгу «Огель Авраам» («Шатер Авраама») письмо [3], которое ребе Хаим бен Лейбуш Гальберштам из Новы-Сонча (1793–1876) послал барону Джеймсу Ротшильду (1792–1868), думая, что он в Вене, хотя тот на самом деле жил в Париже. В этом письме ребе утверждал, что его дед по материнской линии Цви-Гирш бен Янкев Ашкенази (1660–1718), известный как Хахам (Мудрец) Цви, когда поссорился с еврейской общиной в Амстердаме, нашел прибежище в доме Майера-Амшеля Ротшильда. В благодарность за гостеприимство, а по другой версии и за материальную помощь, он благословил хозяина вечным процветанием. Теперь ребе просил, чтобы Джеймс Ротшильд в качестве компенсации вмешался в действия австрийского императора и защитил евреев. Михалзон подверждает правдивость изложенной в письме истории свидетельствами устной традиции.

2. Встреча Ротшильда с бедным мужчиной или бедной женщиной. Самый популярный тип сказок о Ротшильде, чаще всего в виде шутки. Подтип сказок на эту тему содержит словесную игру, которая сопровождает встречу Ротшильда с бедняком, и очень распространен в устной традиции.

3. Щедрость Ротшильда.

4. Ротшильд проявляет себя как достойный еврей.

5. Скупость Ротшильда.

6. Ротшильдовское безвкусие.

7. Ротшильд в Земле Израиля.

8. Смерть Ротшильда в запертом сейфе. Эта история восходит к народным песням на идише, хотя некоторые рассказчики сообщают ее в прозе.

Ротшильд из Варшавы

Настоящая история относит основателя дома Ротшильдов к хасидам. Однако вероятнее всего, она представляет позднюю версию, отражающую утрату коллективной памяти и подменяющую персонажа.

В XVIII в., когда Майер-Амшель закладывал фундамент будущего состояния своих потомков в Западной Европе, в Польше сделал состояние другой еврей, известный как «Ротшильд из Варшавы» — Шмуэль Збытковер (ок. 1730–1801). Он переехал в Варшаву из деревни Збытки (о чем говорит его фамилия) и во второй половине XVIII в. стал наиболее состоятельным еврейским купцом в Польше. Он был банкиром, армейским поставщиком и владельцем обширных поместий и различных предприятий; он полностью контролировал производство своих товаров — от сырья до готовой продукции. Как состоятельный человек, он также был влиятельным лидером общины, и о Збытковере слагались легенды.

В отличие от Ротшильдов, потомки Збытковера не сохранили и не развили семейное дело. Его сын от первой жены Дов-Бер (Берек) Зонненберг пошел по стопам отца; тем не менее дети Берека и дети Шмуэля Збытковера от второй жены избрали свой собственный путь. Внук Шмуэля Збытковера — польский пианист и композитор Михаэль Бергсон (1820–1898), его правнук — французский философ Анри Бергсон (1859–1941).

Именно Ротшильда из Варшавы, а не Ротшильда из Франкфурта легенды связывали с магидом из Кожениц. Рингельблюм сообщает о часто упоминаемой истории, приписываемой магиду, согласно которой во время восстания Костюшко в 1794 г. Збытковер поставил перед собой две бочки, одну с золотыми монетами, другую с серебряными, и давал украинцам золотую монету за каждого живого еврея и серебряную за каждого мертвого, чем спас 800 человек [4]. Шмуэль Збытковер не забыт в современной устной традиции. С расцветом дома Ротшильдов некий обобщенный Ротшильд стал предметом шуток и легенд, а также рассказов, связывавших Майера-Амшеля Ротшильда с хасидами [5].

Хасиды ребе Леви-Ицхока из Бердичева спросили его:

— Ребе, почему вы не исполняете мицву подлинного и бескорыстного милосердия? Почему не следуете за умершими евреями на кладбище?

Ребе Леви-Ицхок ответил:

— Я не хожу на похороны богачей, даже если они оставили деньги на цдоку, чтобы их наследники не возгордились и не говорили: «Ребе прославляет нашего отца, потому что тот был богат». Я не хожу на похороны бедняков, чтобы габаи и старшины кагала не злились на меня и не говорили, что я более благосклонен к беднякам, которые были не в состоянии обеспечить достойную жизнь своим семьям. Так как евреи нашего города либо богаты, либо бедны, у меня нет возможности исполнять эту мицву.

Однако когда умер Йосеф Гальперин, богатейший человек, владевший огромной собственностью, ребе Леви-Ицхок отложил все прочие дела и занятия и, против своего обыкновения, отправился на похороны. Видя удивление своих учеников, ребе Леви-Ицхок сказал:

— Особые заслуги реб Йосефа Гальперина заставляют меня нарушить мое обыкновение.

И, объясняя свой поступок, ребе Леви-Ицхок рассказал три истории о характере и привычках покойного:

— Однажды еврей, продававший зерно на склады и в пекарни, потерял двести рублей, которые задолжал одному из поставщиков. Крайне расстроенный, он во всеуслышание заявил, что потерял деньги. Когда эта история дошла до местного магната Йосефа Гальперина, он сообщил, что нашел деньги. Торговец был рад, что его деньги нашлись, и реб Йосеф отдал ему банкноту в двести рублей.

Несколькими часами позже, вернувшись в пекарню, торговец нашел потерянные деньги на мешке с мукой. Он собрался вернуть двести рублей реб Йосефу, но тот отказался их принять. Они попросили меня разрешить спор. Реб Йосеф Гальперин заявил: «Я отказываюсь от прав на деньги, когда отдаю их. Если торговец зерном не хочет их брать, пусть тайно раздаст беднякам».

Жил-был меламед, отчаянный бедняк с многочисленной семьей. Долгие годы он преподавал в хедере, но никак не мог заработать на достойную жизнь в собственном городе. Он решил попытать удачу в другом месте.

Покидая дом, он сказал жене: «Не волнуйся, жена, тебе не о чем волноваться. Магнат реб Йосеф Гальперин пообещал давать тебе двадцать рублей в месяц».

Женщина поверила мужу, хотя на деле меламед лишь пытался успокоить ее и даже не говорил про это с магнатом. Он верил, что его предприимчивая жена как-нибудь сама справится.

Меламед собрал свои вещи, талес и тфилн и еду на дорогу и направился в ближайшее село, где проживало несколько евреев-арендаторов, в надежде, что там он накопит достаточно денег для своей семьи. Когда прошло несколько недель, а жена не получила от мужа ни копейки, она пошла к реб Йосефу Гальперину. «Вы обещали моему мужу давать мне двадцать рублей в месяц, пока он не закончит работу меламеда в другом месте, — сказала она, — а я ничего не получила».

Впервые услышавший о том, реб Йосеф не растерялся. Он дал женщине первые двадцать рублей и пообещал, что его слуга будет приносить ей двадцать рублей каждый месяц. Он даже подтвердил, что у него был «уговор» с ее мужем, хотя ему было прекрасно известно, что тот оставил свою жену без средств. Следующие шесть месяцев магнат честно исполнял «уговор».

Когда подошел Пейсах, знаменующий собой окончание учебного года, меламед вернулся домой с заработком от учеников и подарками для детей и жены, которые, как он был уверен, провели все время в нищете. К своему удивлению, он обнаружил, что жена и дети достойно одеты, дом чист, а стол хорошо накрыт. «Как тебе удалось так хорошо содержать без меня семью шесть месяцев? — спросил он жену. — Я не оставил тебе ни копейки!» — «Разве не ты сказал, что магнат реб Йосеф Гальперин будет каждый месяц давать мне двадцать рублей? Он платил мне каждый месяц, как вы и договаривались».

Меламед пошел к реб Йосефу Гальперину, чтобы вернуть сто двадцать рублей, но Гальперин отказался взять и копейку. В тот раз он снова объяснил, что деньги не принадлежат ему, так как он отказался от права на них шесть месяцев назад.

Когда они оба пришли ко мне, реб Йосеф представил тот же аргумент, что и раньше.

Вот еще история о реб Йосефе Гальперине. Один торговец тканями из числа богатейших городских обывателей потерял все и стал банкротом. В отчаянии он решил пойти к магнату реб Йосефу Гальперину и попросить у него взаймы несколько сотен рублей, чтобы заплатить кредиторам. «Кто поручится, что ты отдашь долг в срок?» — спросил реб Йосеф. Заемщик ответил: «Пресвятой, благословен Он, будет моим поручителем. С Его помощью я верну взятую сумму». «Я принимаю такого поручителя, — ответил реб Йосеф. — Уверен, что он поможет тебе отдать долг».

Он вынул несколько сторублевых банкнот и отдал их торговцу.

Когда подошел срок, торговец уже получил сумму долга и даже больше. Он пришел к магнату, чтобы заплатить, и принес щедрые подарки. В тот раз магнат снова не принял деньги, как и раньше утверждая, что он отказался от прав на них и они должны пойти на благо нуждающихся.

Закончив три истории о реб Йосефе Гальперине, ребе Леви-Ицхок добавил:

— Не заслуживают ли деяния этого человека, трижды представшего передо мной, того, чтобы я отступил от своего правила и отплатил ему истинным и бескорыстным милосердием?

Рассказано Азриэлом Бероши из Белоруссии, записано Залманом Бахаравом в Тель-Авиве в 1967 г.

Культурный, исторический и литературный контекст

Данная сказка — вариация повествовательной темы XIX в., ведущей свое происхождение из Талмуда, мидрашей и средневековой традиции и часто именуемой, согласно Раши, «стремления милосердной души» (ВТ, Синедрион 106Ь). В большинстве версий благие дела вознаграждаются почетным местом в раю (фольклорный сюжет 809*—*А [ИФА] «Спутник в раю»), тогда как в настоящей сказке и ее аналогах вознаграждение заключается в почетных похоронах (фольклорный сюжет 759*D [ИФА] «Три примера щедрости»). Аналогичное вознаграждение описано в средневековом рассказе XII в. «Сефер Шаашуим» («Книга развлечений») Йозефа бен Меир ибн Забара (р. ок. 1140) [1].

Похороны и общественное положение

И средневековая история, и настоящая сказка подчеркивают особый аспект похорон, не признаваемый религиозным нормативным правом и положениями, но тем не менее во многом составляющий неотъемлемую часть социальной практики, а именно — похороны как средство социального регулирования. Следование общественным ценностям находится в прямом соотношении с уважением, оказываемым на похоронах. Избегая похорон, ребе Леви-Ицхок из Бердичева стремился не участвовать в дифференциации членов общины по уровню социального признания.

Благотворительность

Сравнительно поздние версии данной сказки также несут в себе принцип «тайной благотворительности», наиболее ценной формы благотворительности в еврейском обществе. Согласно раввинистической традиции, такая тайная благотворительность была не просто идеалом, но практической формой филантропии во времена Второго храма. «В Храме было две комнаты, одна для тайных даров, другая для сосудов. В комнату тайных даров боявшиеся греха люди тайно относили свои дары, и неимущие, которые были потомками благородных, тайно получали средства оттуда» (Мишна Шекалим 5:6; Сифре Рее, № 117, с. 176).

Позднее, возможно к началу раввинистического периода, тайные пожертвования приобрели идеалистическую и метафорическую форму благотворительности. Не только, как сказал рабби Аси (кон. III — нач. IV в.), «благотворительность равна всем прочим религиозным заповедям вместе взятым» (ВТ, Бава Батра 9а), но, как сказал рабби Элеазар (II в.?), «человек, чья благотворительность остается в тайне, более велик, чем Моисей, наш учитель» (ВТ, Бава батра 9Ь).

В рамках повествований данного цикла выделяют два подтипа: первый относится к актам благотворительности, второй — к благодетельному поведению.

Акты благотворительности

Рассказы первого подтипа описывают ряд актов благотворительности, которые, согласно Шварцбауму, таковы:

1) принятие на себя вины вора, возмещение украденных или утерянных товаров либо денег и отказ заимодавца от возврата ему долга или возмещения должником;

2) поддержка жены коммивояжера и отказ от денег ее мужа;

3) принятие Господа в качестве поручителя [2].

Восточноевропейские рассказы данного подтипа, как в данном случае, связаны с ребе Леви-Ицхоком из Бердичева.

В еврейской повествовательной традиции каждый из трех эпизодов в некоторых случаях используется независимо. Например, эпизод о возврате утраченной собственности владельцу (Втор. 22:1–3) отражен в двух повествованиях из устной традиции [3]: в первом действует ребе Йосеф-Шаул Натансон (1810–1875), бывший одним из величайших носким (знатоков законов) своего поколения; во втором ребе Леви-Ицхок из Бердичева выступает в роли судьи, а Иегошуа-Элиэзер — в роли благочестивого купца.

Второй эпизод используется самостоятельно в рассказе о ребе Нахмане из Городенки (ум. 1780), который предоставил еженедельную помощь жене посаженного в тюрьму купца [4].

Наиболее популярен третий эпизод, имеющий широкое распространение в еврейских общинах. Этот тип рассказа встречается в литературе Талмуда и мидрашей и в средневековой еврейской литературе. В настоящее время тема используется в основном в юмористическом контексте.

Благодетельное поведение

Вторая основная версия рассказа повествует не о серии благотворительных поступков, а о персонаже, которого отличает неиссякающая благодетельность. Часто такой персонаж помогает городским беднякам с помощью купцов. Клейнман отмечает, что обнаружил пример такой истории в пинкасе (записях общины) Кракова [5]. В версии, взятой из неизвестной рукописи, богатый скряга тайно финансирует явную щедрость мясника, на иврите кацав. Клейнман толкует слово как аббревиатуру киюм цдака бе-сетер (его благотворительность была тайной). Большая часть текстов в антологии взята из других книг; данная сказка — одна из немногих, принадлежащих устной традиции.

Ребе

Леви-Ицхок из Бердичева (1740–1809) был знаменитым хасидским ребе из города на Волыни. Есть несколько упоминаний о евреях в Бердичеве в начале XVII в.; к 1721 г. в регионе определенно существовала еврейская община. К 1765 г. в городе проживало 1220 евреев, что составляло приблизительно 80 % населения. В конце XVIII — начале XIX в. Бердичев стал важным центром Волынского хасидизма.

Леви-Ицхок был наиболее выдающимся хасидским ребе в городе, и рост городской еврейской общины, вероятно, явился следствием его репутации и влияния. Его проповеди обнародованы в книге «Кдушес Леви» («Святость Леви») [6]. Его образ в традиции и литературе — образ «заступника за свой народ», защищавшего перед Господом религиозные и этические ценности, присущие даже беднейшим и наименее грамотным евреям. Ребе стал персонажем прозаических произведений, стихов и пьес [7]. Афроамериканский певец Пол Робсон (1898–1976) включил в свой репертуар мелодию молитвы ребе Леви-Ицхока [8].

Был канун праздника Швуес. Многие хасиды готовились отправиться к ребе и провести с ним праздник Дарования Торы. Два хасида, которые раньше были богачами, но потеряли свое состояние, вспоминали былые дни достатка, когда они ездили к ребе на повозке с многочисленными дарами и сундуками, полными разнообразных яств. Теперь же они шли пешком и нести им было нечего.

Эти двое были столь увлечены разговором, что не сразу заметили, как наступила ночь. И обнаружили это, только когда оказались вблизи постоялого двора на перепутье дорог. Увидели они горевший в окне свет и решили войти и немного передохнуть.

Старый хозяин постоялого двора сердечно поприветствовал их, поднес отменной еды и нашел место для ночлега. Когда он услышал, что гости направляются к ребе и окажутся у него в канун Швуеса, то взял бутылку вина из шкафа и попросил передать ее ребе. Хасиды были рады принять дар. Как чудесно будет прийти к ребе не с пустыми руками!

На следующий день хасиды завершили свой путь и поздно вечером добрались до ребе. Куда ни глянь — кругом были хасиды, радовавшиеся встрече с ребе. Цадик сидел за книгами, погруженный в мысли, а шамес вышел за дверь собрать прошения хасидов. Когда наступила очередь двух путешественников, они отдали свои просьбы и бутылку вина.

После вечерней службы сотни хасидов собрались за столом ребе на праздничный ужин. На столе стояли закуски и блюда всех видов и много-много бутылок вина. Но чудо из чудес! Ребе пил лишь из бутылки, принесенной двумя хасидами. Мало того, после каждого глотка он шептал:

— Райский вкус! Райский вкус!

Так повторялось за каждой трапезой в течение всего праздника.

Два хасида удивлялись: почему простое вино хозяина гостиницы заслужило такое внимание и похвалу ребе? Но они, конечно, не осмеливались спросить.

Когда Швуес закончился, два хасида получили благословение ребе и направились домой. Они решили, что остановятся в той же гостинице и купят у хозяина несколько бутылок вина.

Добравшись до места, они попросили у хозяина несколько бутылок вина, которое он послал ребе. Разумеется, они обещали заплатить полную цену. Однако их ждало разочарование. Та бутылка вина была у хозяина единственной, и он рассказал им следующую историю.

— Когда я был молод, много лет назад, то работал шойхетом и моэлем. Однажды в канун Йом Кипура я был занят с самого утра: резал кур для капорес; стояла длинная очередь женщин с курицами в руках. Тут вдруг приехал деревенский еврей на своей телеге, умолявший со слезами, чтобы я отправился к его ребенку. Я знал, что он из дальней деревни. Но возможно ли было оставить еврейского младенца без обрезания? Недолго думая, я передал всю работу другому шойхету и отправился в путь.

Когда я добрался в деревню, там оставалась единственная еврейка — мать новорожденного. В такое время, в канун праздника, кто бы поехал в столь отдаленное место? Все евреи из села отправились в соседнее местечко на службу в синагоге. Проблема была в том, что невозможно было найти сандака, который держал бы младенца во время обрезания.

Время шло, а мне еще нужно было вернуться домой на предпраздничный обед.

Внезапно в дверях появился старик, который согласился быть сайдаком. По окончании церемонии старик исчез. Я был удивлен. Никто из жителей деревни не знал того старика и не видел его раньше. Я дал указания матери и отцу и быстро уехал, так как хотел вовремя попасть домой.

Но вернувшись, в дверях собственного дома я увидел не кого-нибудь, а того самого человека, который был сандаком. Я тут же пригласил его за стол, но он отказался. Он вынул из кармана бутылку вина и отдал ее мне с благословением: «Вот вознаграждение за прекрасную мицву, совершенную тобой сегодня: ты предпочел помощь деревенскому еврею деньгам за работу шойхета. Пей вино из этой бутылки по многим радостным поводам до тех пор, пока не женится твой младший внук».

Его благословение исполнилось дословно. С тех пор прошли десятки лет, и на каждом радостном празднике, будь то женитьба моих сыновей и дочерей, а после — моих внуков, я пил сладкое вино из той бутылки. Она всегда была полна и никогда не пустела…

В тот вечер, когда вы приехали в мою гостиницу, у нас как раз было торжество по случаю женитьбы моего младшего внука. Когда вы рассказали, куда собираетесь, я понял, что это знак с небес, что я должен послать бутылку ребе.

Два хасида переглянулись и все поняли. Это было вино Илии-пророка, так что не удивительно, что у него был райский вкус.

Записано по памяти Дворой Фус, как она услышала в местечке Левдов со слов матери.

Культурный, исторический и литературный контекст

Структура

Рассказ состоит из двух встроенных одна в другую историй — паломничество к хасидскому ребе и рассказ хозяина гостиницы. Такая форма распространена, хотя и не часто используется, во многих традициях, в том числе и еврейской (например, см. ИФА 2623, т. 1, № 25; ИФА 7755, наст. т., № 44; ИФА 10611, т. 3, № 54).

В целях анализа удобно различать обрамленные и встроенные нарративы, поскольку в литературном творчестве оба они используются, чтобы воспроизвести рассказывание историй. Эти два типа нарративов не исключают друг друга, и встроенные истории в некоторых случаях включаются в обрамленное повествование. Встроенные истории используются и в устной, и в письменной традиции; однако обрамление (когда ряд рассказов последовательно представлен в вымышленной ситуации повествования) представляет собой литературную форму или редакторский прием, предусматривающий включение различных рассказов в объединяющую рамку. Рамка часто структурирована таким образом, что персонажи оказываются в ситуации, побуждающей к рассказыванию.

Среди известных рамочных повествований — книги, стиль которых сравнительно прост и прямолинеен и направлен на народную аудиторию. Известными примерами являются анонимная «Панчатантра» (100 до н. э. — 500 н. э.), «Книга Синдбада» (ок. V в. до н. э.; сохранившаяся версия на сирийском — X в.н. э.), «Жизнь Секундуса» (II в.н. э.), «Веталапанчавимсати» Кшемендры (XI в.), «Шукасаптати» («Семьдесят рассказов попугая», конец XII в.) [1], «Тысяча и одна ночь, или Арабские ночи» (XIV в.), «Disciplina Clericalis» Петра Альфонси (Педро Альфонсо, XII в.), «Декамерон» Боккаччо (1349–1353), «Кентерберийские рассказы» Чосера (1387–1400), «Приятные ночи» Джованни Франческо Страпаролы (1550–1553) и «Сказка сказок, или Пентамерон» Джамбаттисты Базиле (1634).

В настоящей сказке общественная жизнь хасидского двора служит обрамляющим контекстом истории. Было время, когда система хасидского двора составляла основу социальной, религиозной и политической жизни хасидов. Вероятно, основанная на более ранних прецедентах, она полным цветом расцвела с изменением роли цадика, который в конце XVIII в. из бродячего баал шема (странствующего знахаря) стал оседлым общественным лидером. В течение XIX и в начале XX в. хасидские дворы были центром жизни общины. Примеры из жизни окружения ребе содержатся в мемуарах и художественных произведениях и схожи со сценами, представленными в настоящей сказке. Одно из наиболее ранних описаний встречается в автобиографии Соломона Маймона (1754–1800), просвещенного еврея, который в молодости увлекался хасидизмом [2]. Также изданы вымышленные, анекдотические и исторические случаи из хасидской жизни, ряд которых посвящен отдельным династиям и ребе [3].

Общественная структура большинства иммигрантских групп растворилась в новых условиях обитания, но хасиды сохранили многие аспекты своей общественной структуры, особенно в американских общинах, где ребе и его двор по-прежнему занимают центральное место как в религиозной, так и в общественной жизни хасидов.

История хозяина гостиницы представлена как личное повествование, но сюжет следует схеме рассказов о рóдах в чрезвычайных обстоятельствах или — в еврейском фольклоре — об обряде обрезания.

Как правило, срочная просьба о помощи приходится на особое время — часто полночь или, как в данной сказке, канун Йом Кипура. Далее смертного помощника уводят или направляют в отдаленную местность. В большинстве таких историй человек предлагает помощь тому, кто находится «посередине», между миром смертных и сверхъестественным миром, например младенцу, рожденному от союза человека и демона. В настоящей сказке этот аспект отсутствует; однако человек, помогающий на обрезании и приносящий вознаграждение, интерпретируется как Илия-пророк — особый персонаж, существующий в двух мирах, а в сказке — в двух историях.

Обычно такие истории заканчиваются вознаграждением едой или питьем. В отношении вознаграждения, как правило, даются указания или ограничения. Например, герою запрещается пробовать подаренное в особой местности, чтобы не остаться там навечно; в настоящей сказке хозяин гостиницы получает указание пить вино по радостным случаям и предупреждение о том, что со временем оно иссякнет. В некоторых историях остатки еды, такие как луковая шелуха, превращаются в золото, когда герой возвращается в мир людей.

Ребе Пинхасл из Кореца был знаменитым ребе, последователи которого жили во многих уголках России. Его дом всегда был полон евреев, пришедших за помощью. Ребе принимал их и выслушивал рассказы о бедах. Ребе Пинхасл привык слушать о трудностях простого народа. Он помогал людям и воодушевлял их, стараясь изо всех сил. Он был так занят днем и ночью, что у него не оставалось времени на собственные нужды. Несколько раз ему приходилось останавливаться в середине Амиды, хотя молитву прерывать запрещено. В основном такое случалось, когда приходили больные, и он был вынужден прервать службу, чтобы спасти еврейскую душу.

Так прошло много лет, и вот однажды ребе Пинхасл решил, что более не будет принимать посетителей. В конце концов, согласно мудрецам, «еврей, который прекращает изучать Тору даже на день, грешит перед Господом». Он отдал слугам распоряжение, чтобы к нему никого не пускали.

Евреи приходили и уходили. Вскоре пошел слух, что ребе Пинхасл никого не принимает. Евреи перестали приходить в город Корец. Тогда местные жители, чья жизнь зависела от паломников, почти обанкротились. Конечно, они были недовольны. Дело дошло до того, что некоторые начали подумывать о новом ребе. Но как можно было так поступить с ребе Пинхаслом?

Шло время, и наступили праздники, Рош га-Шана и Йом Кипур. Ребе пришел в синагогу. По своему обычаю в тот раз он пригласил гостей отужинать за своим столом. Однако никто из жителей города не явился на его приглашение. На Йом Кипур ребе почувствовал, что его молитва осталась неполной и непринятой. У него сделалось тяжело на душе. По традиции после праздника многие важные евреи города приходили к нему разговеться и помогали ему забить первый гвоздь в сукку, но в тот вечер никто не пришел. И на следующий день никто не пришел помочь ему с суккой.

Вначале ребе решил, что позовет на помощь гоев, но тут же передумал, поскольку сукка в таком случае будет считаться непригодной. Тяжкими трудами ребе построил сукку сам. В первый вечер праздника Сукес он отправился в синагогу и снова пригласил гостей. Стал бы хоть один еврей сидеть в его сукке без других гостей? Никто не принял его приглашение. В великом унынии вернулся ребе из синагоги. Кроме его семьи, в его сукке никого не было, и, согласно обычаю Израиля, ребе сам налил бокал вина, посмотрел на вход в сукку и стал ждать праотца Авраама, первого из семи ушпизин — гостей праздника. (Ушпизин посещают евреев в каждый день Сукес. В первый день приходит Авраам, во второй — Исаак, в третий — Иаков, в четвертый — Моисей, в пятый — первосвященник Аарон, в шестой — Йосиф, в седьмой — царь Соломон.)

В прошлом ребе всегда ощущал присутствие ушпизин и видел их в сукке; но в тот раз он ничего не увидел. Он стал молиться о милости, но его молитва не была принята на небесах. Во второй вечер праздника, вернувшись из синагоги в сукку, он снова совершил кидуш над вином. Он ждал, надеясь увидеть ушпизин во второй день Сукес, праотца Исаака, но опять никого не увидел. Он молился и горько рыдал, но тщетно. В третий вечер праздника он снова вернулся в сукку без гостей. Он наполнил бокал вином для гавдалы и прочел благословение. Затем он стал причитать и рыдать:

— Отец Иаков! Как согрешил я и в чем мой грех? Почему ты не приходишь?

Тут вдруг ребе показалось, что кто-то зашел в сукку. Он услышал голос:

— Я — праотец Иаков, но мое имя также Израиль. Где сыны мои? Отчего здесь нет никого из сынов Израиля, с которыми бы я сидел вместе?

Тогда ребе понял, что согрешил, уйдя в уединение и не принимая евреев, приходивших излить душу, рассказать о своих бедах, получить его благословение и слова утешения и воодушевления.

После праздника Сукес ребе снова стал принимать всех евреев, как раньше.

Рассказано Ицхаком Чепликом из России Малке Коген в 1973 г. в Тель-Авиве.

Культурный, исторический и литературный контекст

Ребе

Ребе Пинхасл бен Авром-Аба Шапиро из Кореца (1726–1791) был одним из ранних последователей Бешта. Он был родом из Шклова (Белоруссия) и позднее переехал в Корец (Волынь), вступил в споры с последователями ребе Дов-Бера, магида из Межиричей (1704–1772), и оставил город приблизительно в 1770 г., отправившись вначале в Острог, а затем в Шепетовку. В его время город процветал, во многом благодаря его присутствию. Согласно легендам, ребе Пинхасл был одним из ранних хасидских лидеров, непосредственно общавшихся с Бештом. Он следовал наставлениям Янкева-Йойсефа (Якова-Йосефа) из Полонного (ум. 1782) и изучал еврейский мистицизм. Авром-Иегошуа Гешел исследовал его учение и связи с другими хасидскими лидерами.

Гешел тем не менее не указывает на конфликт ребе Пинхасла с общиной, который мог служить исторической основой данной сказки, впервые появившейся в печати в 1930 г. [1] История описывает влияние хасидского двора на общину в художественной, а не исторической манере. Как место паломничества страждущих исцеления, знаний или вдохновения, двор обеспечивал экономическое процветание городу и одновременно был самостоятельным учреждением с собственной экономикой.

Вера в ушпизин, семерых библейских персонажей, незримо появляющихся в сукке, находится в центре повествования. Хотя арамейский термин ушпизин используется в Тосефте (Маасер-Шени 1:13) во фразе «ба'алей ушпизин» (хозяева гостиницы), впервые для обозначения таинственных посетителей праздника в сукке он появляется в книге «Зохар» (конец XIII в.). По своим коннотациям термин схож с латинским hospes, что значит «гости, посетители, незнакомцы», хотя его использование в еврейской традиции строго регламентировано.

Тема ушпизин представляет собой вариацию мотива V235 «Смертного посещает ангел», который встречается в иудео-христианской традиции, однако в еврейской традиции она аналогична вере в появление Илии как в религиозно-мистическое видение, даруемое людям.

Появление ушпизин связано с конкретным местом и временем — во время праздника Сукес в сукке (аналогично появлению Илии на седере в первый вечер Песаха), — но появление Илии происходит внезапно, хотя оно и ожидаемо.

Деяния, которые вознаграждаются присутствием библейского персонажа в настоящей сказке, а также в первых письменных свидетельствах данного образа и обычая, скорее этические, чем религиозные, и связаны с благотворительным актом угощения неимущих. Как уже упоминалось, данный обычай существовал ко времени написания «Зохара»; но, согласно Халамишу, идея помощи бедным возникла ранее [2].

Маймонид (1135–1204) уже предполагал, что приглашение бедняков и доброе обращение с ними во время праздника — не только в Сукес — имеет духовное значение для надлежащего празднования. Он описывает либо установленный обычай, либо идеал поведения: «Когда человек пьет и ест, ему следует накормить странника, сироту и вдову, а также прочих обездоленных. Но если он закрывает свои ворота и ест и пьет со своей семьей и не подает еду нищим и обездоленным, его празднование не будет празднованием мицвы, но лишь его желудка» (Мишне Тора, Гилхот Йом Тов, 6:18).

В «Зохаре» это идеальное этическое поведение получает мистический оттенок:

Изначально «Зохар» указал в качестве ушпизин лишь праотца Авраама и царя Давида. Остальные были «пятерыми праведниками». Более поздние тексты называют также Исаака и Иакова. Рабби Меир бен Иегуда Лейб ха-Коен (ум. 1662), бывший последним редактором лурианских писаний, чьи собственные работы были широко распространены в Польше и Германии, выявил семерых ушпизин в своей книге «Цадиким» («Праведники»): Авраам, Исаак, Иаков, Моисей, Аарон, Йосиф и Давид [3]. Те, кого он назвал в качестве ушпизин, и порядок их перечисления, вероятно, соответствуют традиции, появившейся на основе учения Исаака бен Шломо Лурии (га-Ари) (ок. 1534–1572).

Указания на идею ушпизин и обычай их приветствия на входе в сукку содержатся в значимой книге Исайи бен Аврома га-Леви Горовица (1565?-1630) «Шней Лухот а-Брит» («Две скрижали Завета») [4]. Данный обычай и приветственная молитва были включены в сефардские и хасидские молитвенники. В настоящее время обычай распространен во всех еврейских общинах. Ушпизин приветствуются по одному в каждый день в следующем порядке: Авраам, Исаак, Иаков (три праотца), Йосиф, Моисей, Аарон и царь Давид.

В данной сказке рассказчик помещает Йосифа после Моисея и Аарона согласно лурианской традиции. Замена царя Давида на царя Соломона является результатом синтеза двух традиций.

Определяя ушпизин, каббалисты основывались на двух списках праведников из литературы Талмуда и мидрашей. Вавилонский Талмуд цитирует традиционную интерпретацию Книги Михея, 5:4:

Семеро пастырей — «Давид в середине, Адам, Сиф и Мафусаил справа от него, и Авраам, Иаков и Моисей слева от него» (ВТ, Сукка 52b). Имена семерых пастухов и семерых ушпизин совпадают лишь частично. Первые три пастуха, представляющие предков человечества, заменяются тремя святыми, связанными с национальным расцветом евреев.

По другой традиции Господь благосклонен к седьмому и в космологическом, и в людском списке:

Как пастух охраняет свое стадо, так и цадик, которого называли «Дитя из Столина», заботился о своем стаде и всех его телесных и духовных нуждах. Однако вел он разговоры и о светских делах: с одним обсуждал философию и этику, другому выписывал «рецепт» для физического здоровья.

Заболев, хасиды приходили к ребе, рассказывали о беде и просили помочь. Ребе задавал вопросы, ставил диагноз и выписывал проверенные рецепты для восстановления здоровья.

Однажды во время Пейсаха к ребе пришел тощий человек с просьбой:

— Ребе, я извозчик, человек кнута и сбруи. Я езжу по дорогам и работаю день и ночь. Летом меня донимает жара, а зимой — холод. Силы гаснут — пусть обойдет вас сия участь, — и на дороге у меня кружится голова. Не смилостивится ли ребе и не выпишет ли мне рецепт, чтобы облегчить страдания?

Ребе вырвал клочок бумаги из своей тетради, написал несколько слов на польском и отдал хасиду.

— Вот твой рецепт, — сказал он, — проверенное средство от головной боли. Иди с миром, и с Божьей помощью излечишься.

Еврей почтительно вышел от ребе и отправился своей дорогой.

Прошло лето, наступила осень, и в один из десяти дней покаяния тот же еврей вновь явился к ребе. По его лицу было ясно, что его мучает ужасная боль. Ребе узнал его.

— В чем дело, хозяин кнута? — спросил он. — Отчего ты такой понурый?

— Ребе, головная боль вернулась. Прошу, сжальтесь и выпишите мне рецепт, чтобы боль снова прошла.

— Но я выписал проверенное лекарство. Если оно закончилось — пойди к аптекарю, и пусть он посмотрит в рецепт, выписанный мной в прошлый Пейсах.

— Пусть будет ребе здоров, вы воображаете, что я возьму написанное ребе и отдам его неизвестному аптекарю? Не дай Бог, ребе! Не дай Бог, чтобы я так поступил!

— Ты меня удивляешь. Ты не отдал его аптекарю? Что же ты сделал с моим рецептом?

— Ребе, живите и здравствуйте, что значит, что я с ним сделал? Я распорол строчку в своем кожаном картузе, вложил рецепт под подкладку и надел картуз на голову. Мне стало лучше, как только я надел его. Полгода боли не было.

— А где сейчас твой картуз?

— Пусть будет ребе здоров, в один ненастный день в прошлом месяце началась буря и проливной дождь. Моя одежда порвалась, а картуз унесло ветром. И, горе мне, пропал и рецепт, написанный ребе. Теперь голова снова кружится, когда я в дороге. Прошу, ребе, сжальтесь и выпишите лекарство снова, чтобы я избавился от боли.

Яаков Рабинович рассказал историю Йоханану Бен-Заккаю в 1967 г. в Тель-Авиве.

Культурный, исторический и литературный контекст

Хасидская династия Карлина

Хасидский ребе в этой истории — это га-Енука из Столина (Дитя из Столина), как называли ребе Исроэла Перлова (1869–1921). Он был наследником хасидской династии Карлина. Когда Исроэлу было четыре, его отец ребе Ашер Второй (1827–1873) умер, успев пробыть главой хасидской общины лишь год. Хасиды Карлина сохранили преданность династии и объявили четырехлетнего ребенка своим ребе, вызвав насмешки со стороны других общин. Став взрослым, ребе Исроэл прославился как ученый, сострадательный, справедливый, терпимый и укорененный в традиции, но открытый новым идеям лидер общины. Он говорил на русском и немецком и был способен защитить свою общину от местных властей.

Основателем хасидской династии Карлина был ребе Арн Великий (1736–1772), бывший учеником и последователем Великого магида, ребе Дов-Бера из Межиричей (1704–1772). Ребе Арн основал хасидскую общину в Карлине (предместье Пинска, Белоруссия) и оттуда разъезжал и проповедовал учение своего наставника, распространяя хасидское движение в Литве и Белоруссии. Его последователями были ребе Шломо из Карлина (ум. 1792), его брат ребе Ашер из Карлина (1760–1827), переехавший в Столин, ребе Арн Второй (1802–1872), ребе Ашер Второй, га-Енука из Столина, герой этой сказки.

Общение хасидского ребе и его последователей осуществлялось посредством обмена записками. Посещая ребе, хасиды подавали записки (квитл) и оплату (пидйон) за магическое исцеление или благословение ребе. Записки состояли из двух частей: в первой говорилось об исключительной преданности хасида ребе, во второй указывались личные пожелания, которые часто относились к здоровью, ведению дел, женитьбе или детям. Хасиды подавали квитл и пидйон в присутствии габая, но в закрытом виде. В ответ ребе благословлял своих хасидов устно и иногда давал им записки, составленные писцом и содержащие благословение и лечебные магические формулы.

Ненадлежащее использование рецепта

Рассказы, в которых пациент считает рецепт лекарством или использует его ненадлежащим образом, широко распространены.

Тем не менее Ранке относит данный фольклорный сюжет к XIX в. [1].

В «Указателе интернациональных сюжетов фольклорной сказки» Утер различает четыре подтипа этой темы:

• пациент съедает один из рецептов доктора и просит жену пожарить остальные,

• пациент принимает письменное предписание врача с водой и выздоравливает,

• женщина следует указанию на лекарстве «хорошо встряхнуть перед использованием» и трясет мужа вместо лекарства,

• крестьянин приносит в аптеку дверь, на которой доктор написал рецепт, так как не было бумаги [2].

Хотя настоящая сказка тематически схожа с этим фольклорным сюжетом, в ней содержится уникальная вариация, описывающая личность ребе Исроэла Перлова, га-Енуку из Столина. Как хасидский ребе XX в., он разбирался в науке, медицине и современном мире. В хасидской традиции его помнят как «совершенно отличного от его отца. Он даже одевался иначе. Он был одет как деловой человек. Он не носил кафтан, как ребе, но и не одевался по последней моде» [3].

Среди прочих легенд о нем есть по крайней мере еще две, связанные с рецептами, которые ребе дал генералам русской армии [4]. Как современный ребе, он выдал своему последователю рецепт, но хасид счел его традиционным амулетом.

Жил-был купец, который был крайне щепетилен в соблюдении заповедей. Но наибольшее почтение он испытывал к шалесудес — третьей субботней трапезе — и мелаве малка¹ после завершения субботы. Он всегда старался красиво накрыть стол на мелаве малка, подать довольно еды и питья гостям, пришедшим с ним из синагоги. Он никуда не ходил по вечерам субботы, пока должным образом не проведет мелаве малка.

Он всегда покупал изысканные пряности и свечи на гавдалу.

Однажды, когда он вернулся в субботу из синагоги, его жена стала накрывать на стол к гавдале и мелаве малка. Остальные члены семьи уже ждали за столом. Вдруг кто-то постучал в дверь. Ребенок подошел и открыл дверь. Зашли два хорошо одетых господина, поздоровались и заявили, что хотят поговорить с хозяином.

— Пожалуйста, подождите, — сказал им купец. — Вначале я должен провести мелаве малка, а потом поговорю с вами.

Они ответили, что они — купцы из другого города и торопятся.

Тогда купец отставил бокал для гавдалы и вышел поговорить с ними. Они позвали его ехать с ними в соседний город, куда только что прибыл поезд, полный товаров, и он подумал, что мог бы получить за них значительную прибыль.

Купец вновь попросил их подождать, пока он завершит трапезу. Но они возражали и наконец убедили его отправиться с ними в путь без промедления. Пока он менял субботнюю одежду на дорожную, его жена взяла вино и халу, рыбу и мясо и прочие блюда и сложила в корзину, чтобы ее муж поел в дороге. Купцы сказали, что он вернется следующим вечером.

Слуга запряг лошадей в повозку и был готов к отъезду. Купцы сказали, что слуге нет нужды ехать, так как у них своя повозка и хозяин вернется засветло на следующий день.

Купец оставил жену и детей, приложился к мезузе и отправился в путь. Он забрался в повозку. Лошади знали дорогу, хозяин лишь подгонял их свистом и напевал гимны мелаве малка.

Купцы сели во вторую повозку и поехали впереди, чтобы он следовал за ними. Вот они покинули город, выехали на проселочную дорогу и свернули в лес. Внезапно их повозка остановилась, и два купца спрыгнули на землю. Вынув пистолеты, они подошли к купцу-еврею.

— Ты в ловушке, — сказали они. — Отдавай деньги, или будешь убит!

Бедный купец испугался. Он решил бежать и натянул поводья. Лошади помчались рысью, но те двое стали стрелять и убили одну лошадь, а вторая остановилась. Купец выпрыгнул из повозки и попытался убежать, но его поймали, связали и отобрали все деньги. Затем оттащили его в лес, где был заброшенный дом, швырнули туда и бросили вслед корзину с едой.

— Съешь прежде, чем тебя съедят гости, — сказали они, открыли дверь, и купец увидел громадного медведя.

От страха купец потерял сознание.

Когда он пришел в себя, кругом было темно, только звезды сияли в высоком окне. Постепенно он вспомнил, что с ним приключилось. «Все потому, что я не съел мелаве малка, как обычно, — подумал купец. — Господь наказал меня».

Он стал причитать и внезапно проголодался. Он протянул руку и обнаружил корзину, но тут его снова одолел ужас, и он почти потерял сознание, услышав рядом рычание медведя. Купец старался не шевелиться. В конце концов голод пересилил страх, и он снова нашарил корзину и вытащил бутылку вина. Со слезами на глазах приглушенным голосом он начал читать гавдалу: «Узри, Господь — мое спасение; я буду верить и не буду бояться»². Пока он читал остальные стихи, а за ними благословение на вино, специи и свечи, он слышал рычание медведя. Он так боялся, что чуть не пролил вино, когда пил.

Он знал, что медведь близко.

— В Твою руку предаю дух мой³,— сказал купец и приготовился умереть, зная, что медведь прямо за ним.

Но вдруг купец понял, что медведь остановился. Он снова дотянулся до корзины: взял халу, благословил хлеб и бросил ломоть медведю. Медведь схватил ломоть халы и проглотил его. Тогда купец вынул рыбу, взял себе небольшой кусочек, а остальное кинул медведю, который быстро поймал брошенное и съел. «Если отдам ему всю еду, — подумал купец, — он оставит меня в покое». Так он и поступил. Он брал лишь небольшой кусочек от всего, а остальное отдавал, уверенный в том, что медведь все это съест и не причинит ему вреда.

Так прошло несколько часов. Увидев через окно, что почти рассвело, купец подумал о побеге. Он нашел дверь, которая была не заперта. Воры полагались на медведя.

Купец оставил дом и услышал, что медведь следует за ним. Он испугался, но, прочтя предсмертную исповедь, уже ни о чем не заботился. Тем временем окончательно наступил день, купец стал искать свою лошадь и повозку, а медведь продолжал следовать за ним.

Купец нашел живую лошадь рядом с мертвой. Он распряг мертвую лошадь и вывел вторую лошадь, запряженную в повозку, обратно на дорогу. На дороге купец забрался в повозку, чтобы вернуться в город. Он обернулся — за ним бежал медведь. Не успел он добраться до города, как медведь запрыгнул в повозку. Купец был уверен, что смерть его пришла.

Но тут он услышал, что медведь ревет от боли. Остановив лошадь, он уловил шепот медведя. Внезапно купец понял, что тот говорит по-еврейски.

— Я еврейская душа, — сказал медведь. — Я умерла много лет тому назад, но вернулась на землю, чтобы исполнить одну заповедь, которую не исполнила при жизни, заповедь мелаве малка. Теперь заповедь выполнена, пусть и в теле медведя, и я возвращаюсь в место своего упокоения на небесах. Прошу, умоляю, похорони меня по еврейскому обычаю.

Тут медведь умолк, повалился навзничь и умер прямо в повозке.

Купец вернулся в город без спешки. Рассказав жене обо всех происшествиях, он отправился в похоронное братство и добился, чтобы медведя похоронили в подходящем месте. После того случая он стал еще более щепетилен в соблюдении заповеди мелаве малка.

Записано Лаковом Авицуком от своей сестры, Малки Леви, в 1962 г. в мошаве Аругот на юге Приморской равнины, Израиль. Леви слышала эту историю от отца, Давида Ицковича.

Культурный, исторический и литературный контекст

Ритуалы окончания субботы

В настоящей сказке рассказчик обращает внимание на строгое соблюдение купцом трех ритуалов, исполняемых при завершении субботы: шалесудес (третья трапеза субботы), гавдала (разделение субботы и будней) и мелаве малка (проводы Царицы Субботы, то есть завершающая трапеза). Появление этих ритуалов прослеживается с периода Талмуда и мидрашей.

Традиционные источники того времени, а также средневековые и современные авторы подтверждают и поясняют значение каждого ритуала.

Шалесудес

В поздней Античности евреи в Палестине, по-видимому, ели дважды в день, тогда как у правящих римлян было четыре трапезы: завтрак, обед, полдник и ужин. В свете вышесказанного возможно рассмотреть значение спора мудрецов и рабби Хидки, таная II в.н. э., описанного в Вавилонском Талмуде:

Обе стороны прибегли к авторитету библейского текста, но мнение рабби было решающим. Другие авторитеты разными способами подкрепляли эти установления.

Позднее рабби Иосе повторял: «Пусть моя доля будет долей тех, кто трижды ест в субботу» (ВТ, Шабат 118Ь).

Тогда как талмудический анализ вращается вокруг значимости тех или иных способов празднования субботы, спор мудрецов и рабби Хидки, возможно, имел более значительные последствия.

Хотя мудрецы настаивали на сохранении традиционных крестьянских обычаев, рабби Хидка стремился следовать римскому образцу трех трапез в течение дня и праздничного ужина вечером, почитая субботу подражанием правящей иностранной элите. Мудрецы, отклонявшие его выводы из текста, отстаивали консервативное отношение к празднованию субботы — в рамках трапез крестьянского общества и согласно более традиционным обычаям, считая ужин в канун субботы дополнительной праздничной трапезой. Рабби Хидка тем не менее исключал трапезу в канун субботы и настаивал на праздновании субботы четырьмя трапезами. Так или иначе, ужин в субботу считался особой заслугой.

Согласно предписанию о трех трапезах в субботу (исключая ужин в канун субботы) в Средние века в Испании и Италии (а также в других странах) установился обычай разделять утреннюю трапезу на две. Более поздняя из них, после послеполуденной молитвы (минхи), считалась ужином.

Субботний ужин получил мистическое значение в каббале:

Средневековые ученые в Испании и Германии также подчеркивают значение субботнего ужина, придавая ему мистическое значение или фиксируя в качестве распространенного обычая. Так, Бахйя бен Ашер бен Хлава (XIII в.) из Испании выводит соответствие трех трапез в субботу и трех сефирот, составляющих основу древа сефирот: ужин в канун субботы соответствует малхут (царство), завтрак — тиферет (слава) и ужин — кетер (корона) [2]. Ужин в субботу стал к тому времени обычаем.

В XVI в. мистики из Цфата продолжили и развили данную традицию. Их влияние на еврейские общины в странах ислама, с одной стороны, и на хасидское движение, с другой, практически сделало шалесудес частью обычаев субботы. В хасидских общинах субботний ужин за столом хасидских ребе стал религиозным и общественным явлением. Ранние хасидские рассказы повествуют об ужине как особом времени, когда рассказывают истории и поют.

Гавдала (разделение)

Аналогично третьей трапезе гавдала — древнейший ритуал. Мишна (Хулин 1:7) и Тосефта (Брахот ЗЗb) ссылаются на практику гавдалы, разделяющей субботу и будни [3]. В Вавилонском Талмуде (Брахот ЗЗЬ) рабби Шамай бен Абба, аморай III–IV вв. н. э., относил возникновение гавдалы к эпохе мужей Великого собрания, которое, вероятно, было историческим и, в таком случае, современным Ездре (V или IV в. до н. э.) или более поздним. В период Талмуда и мидрашей мудрецы приписывали им канонизацию нескольких библейских книг (ВТ, Бава Батра 15а), установление основных молитв, включая гавдалу (ВТ, Брахот 33а), категоризацию устной традиции на мидраш, Агаду и Галаху (ИТ, Шекалим 5:1, 48с).

Рабби Шамай бен Абба и рабби Хия бен Абба, оба амораи  начала IV в., рассказывают историю литургической роли гавдалы с точки зрения экономики, причем последний цитирует своего учителя рабби Иоханана, ведущего аморая III в.:

Несмотря на достоверность данной исторической интерпретации гавдалы, различные мудрецы, цитируя своих учителей, предлагают доказательства, наблюдения и мнения, согласно которым изначально чтение гавдалы было включено в вечернюю молитву восемнадцати благословений в субботу (ВТ, Брахот 29а, 33а, ЗЗЬ). Во II в.н. э. гавдалу знали и практиковали как отдельный ритуал, но все еще существовали вариации (Брахот 8:5).

Дом Шамая и дом Гилеля читали благословения над огнем, пищей и специями, а также гавдалу, но в различном порядке (ВТ, Брахот 52b).

Текст молитвы гавдала не был окончательным. Рабби Элеазар, аморай конца III в., сказал от имени ведущего рабби предыдущего поколения Ошаи: «Различений должно быть не более трех, а дополнений — не более семи» (ВТ, Псахим 103b). Три основных различения парадигматически оформляются в молитве гавдалы, противопоставляя святое и профанное, свет и тьму, Израиль и народы мира. Их дополняют следующие четыре различения: «день субботний и шесть дней рабочих, чистое и нечистое, море и суша, горние и дольние воды, священники, левиты и израильтяне» (ВТ, Псахим 104а; ср. ИТ, Брахот 5:2).

Мелаве малка

(проводы Царицы Субботы, четвертая трапеза)

В отличие от первых двух ритуалов, трапеза мелаве малка не является обязательной, ее исполнение добровольно, хоть и ставится в заслугу. В литературе Талмуда и мидрашей приводятся лишь обычные указания о трапезе в конце субботы. Рабби Ханина, аморай начала III в.н. э., рекомендовал, чтобы в конце субботы накрывался стол, даже если будет съедена лишь одна оливка (ВТ, Шабат 119Ь). Средневековые толкователи и каббалисты называют данную трапезу четвертой трапезой субботы, рекомендованной рабби Хидкой, или пиром царя Давида, который, услышав от Господа, что умрет в субботу, праздновал окончание каждой субботы (ВТ, Шабат 30а).

Термин «мелаве малка» (проводы Царицы Субботы) используется на иврите со Средневековья для обозначения праздничного ужина и пения. Среди каббалистов и хасидов данная трапеза, продлевающая дух субботы, получила мистическую и духовную ценность.

Благовония гавдалы

Использование благовоний, в частности мирта (гадаса), в гавдале представляет собой уникальную практику в трех канонических ритуалах окончания субботы. Тогда как освящение вина и благословение пищи — действия, постоянно присутствующие в еврейских религиозных праздниках, благовония используются лишь при гавдале. В Мишне существует указание на использование мугмара в завершение ужина (Брахот 6:6) — данный термин, возможно, означает «сжигание благовоний» и в этом смысле встречается в Тосефте (Шабат 1:23) [4]. В описании ритуала гавдалы в Мишне термин бесамим (множ. число) означает «запахи или благовония», указывая на их различный состав, что характерно для гавдалы.

В большинстве общин листья мирта используются в качестве благовоний. Мирт был священным растением в жизни римлян, имевшим символическое значение в религии, политике и кулинарии. В сегодняшней Италии это значение полностью утрачено. Его участие в еврейских религиозных обрядах является отражением римского влияния на еврейскую культуру в период Талмуда и мидрашей. Все же конкретное использование мирта в ритуале гавдалы остается достаточно неясным. Ивритский термин для обозначения этого растения, гадас, имеет аналоги в нескольких семитских языках. Раввинистическое толкование его использования основано на религиозной концепции субботы и предполагает, что запах восполняет уход дополнительной души, которой люди наделяются в субботу (ВТ, Безах 16а; Таанит 27Ь).

Настоящая история и аналогичная ей сказка ИФА 8792 (наст. т., № 5; также см. ниже) повествуют о другом возможном аспекте использования благовоний в ритуале гавдалы. Значение специй становится очевидно, если три ритуала окончания субботы рассматривать не по отдельности, а последовательно, как этапы единого ритуала. С такой точки зрения каждый соответствует этапу ритуала перехода, предусмотренному в модели, предложенной Арнольдом ван Геннепом в его «Обрядах перехода» и разработанной Виктором Тёрнером в работах «Процедура ритуала» [5] и «От ритуала к театру».

Хотя три ритуала составляют часть еженедельного перехода, а не перехода в цикле жизни, завершение субботы соответствует этапам и принципам реинтеграции в повседневный профанный мир после периода временной отделенности в обители святости. Соответственно шалесудес — ритуал отхода от субботы, гавдала — ритуал перехода от святого к профанному, а мелаве малка — включение жизни обратно в будни.

Ритуал перехода подвергает людей высокой опасности, обычно исходящей от сверхъестественных сил, а запах благовоний обеспечивает необходимую защиту. Он отгоняет демонические силы, перед которыми люди наиболее уязвимы. Час сумерек — период перехода от света к тьме, во время которого, согласно Мишне (Авот 5:6), были созданы демоны, — связан также и с другими опасностями. В мире средневекового еврейства во Франции и Германии считали, что это время, когда мертвые возвращаются в ад после субботней отсрочки и пьют воду, чтобы охладиться. Соответственно в это время людям было нежелательно пить воду.

Использование благовоний в ритуале гавдалы идет с древних времен. Ссылки на особые емкости — вначале стеклянные, затем специальные металлические — начинаются с XII в.

Схожие сказки из собрания ИФА

Настоящую историю можно сравнить со сказкой ИФА 8792 (наст. т., № 5). Их объединяет тема вмешательства злых сил: персонажи сказки ИФА 8792 — демоны, а в настоящей истории — разбойники. В обоих случаях представители зла наказывают человека за несоблюдение ритуала, который он творит в числе прочего для защиты от вредоносных сил. В данной сказке взаимосвязь между нарушением ритуала и наказанием выражена явно.

Другой общий элемент — превращение человека в животное. В сказке ИФА 9797 (наст. т., № 15, мотив D133.1 «Превращение человека в корову») превращение является наказанием за несоблюдение ритуала обрезания ногтей. В настоящей истории главный герой в наказание подвергается жестокому ограблению, а превращение в животное становится наказанием для второстепенного персонажа — медведя, который заявляет, что он — переселившаяся в тело зверя человеческая душа (мотив Е612.8 «Переселение души в медведя»).

Однажды вечером ребе сказал своему шамесу:

— Запряги лошадей в повозку и отправимся в путь.

Куда? На следующий день канун Йом Кипура.

Никто не знал и никто не спросил.

Шамес запряг лошадей и сказал ребе, что все готово к путешествию. Шамес погрузил в повозку махзор ребе для Йом Кипура, его талес и еду на дорогу.

Ребе забрался в повозку, за ним в качестве извозчика последовал шамес. Лошади понеслись. Так они ехали всю ночь.

К утру добрались до отдаленной деревни, где жило всего несколько еврейских семей. Деревенские евреи, никогда не видевшие святого ребе, не признали его и понятия не имели, кто к ним явился.

Тем не менее они обрадовались прибытию еще двух евреев, которых они пригласят в миньян на Йом Кипур, и тепло приветствовали их.

Утром ребе отдыхал от долгой дороги. Когда подошел вечер, он надел свой белый, как снег, праздничный наряд и отправился в синагогу в сопровождении шамеса. Все жители деревни пришли на молитву Кол Нидрей — но для миньяна не хватало одного человека.

Что им было делать?

— Живут ли другие евреи в округе? — спросил ребе.

— Нет никого, — был ответ.

— Есть один выкрест, — припомнил один из собравшихся, — но он не выносит евреев. Как бы там ни было, кто его позовет? Его двор полон собак, и никто не осмелится зайти к нему.

— Я пойду, — сказал ребе.

Все закричали, предупреждая его:

— Не ходите! Вы подвергаете себя смертельной опасности!

Но ребе не послушался. Он взял свою палку и отправился, куда хотел.

Когда ребе добрался до дома выкреста, собаки бросились на него, готовясь разорвать в клочья, но он поднял палку, и собаки утихли, не смея подойти. Выкрест вышел и увидел у себя во дворе еврея.

— Ты, мерзкий еврей, убирайся отсюда! — закричал он. — Кто тебя звал?

Ребе ответил без промедления:

— Нам не хватает одного еврея для миньяна на Кол Нидрей. Я пришел позвать тебя в миньян. Не забывай — завтра Йом Кипур, день суда, суббота суббот для евреев. Ты должен прийти!

— Конечно нет! А теперь убирайся отсюда, пока кости целы! — вопил выкрест, продолжая нещадно поносить евреев.

Ребе не обращал внимания.

— Ты придешь, чтобы дополнить миньян, — сказал он тихо, но уверенно. — Слышишь, что я говорю?

Ребе отправился обратно в синагогу, а выкрест последовал за ним.

Выкрест не вернулся домой после Кол Нидрей. Он пробыл до утра в синагоге с ребе и его шамесом. Все трое воодушевленно молились, так было и весь следующий день. Когда Йом Кипур закончился, после молитвы Нейла, ребе приказал шамесу запрячь повозку. Однако на этот раз в ней было три пассажира — ребе, шамес и выкрест.

К утру они достигли дома ребе. Выкрест покаялся и стал верным хасидом. Всю оставшуюся жизнь он соблюдал заповеди и покровительствовал бедным.

Записано Иегудит Гут-Бург со слов ее матери, Эсфири Вайнштейн, которая услышала историю от отца, ребе Хаима Зальца.

Культурный, исторический и литературный контекст

В настоящей сказке мотивы, повторяющиеся в еврейской традиции, получают необычную форму.

Обычно мистическим образом появляются сверхъестественные персонажи, такие как Илия-пророк или праотец Авраам в Хевроне, чтобы стать десятым человеком, необходимым для молитвы, — см., например, сказки ИФА 16408 (т. 1, № 1) и 10604 (т. 3, № 1). Хасидские рассказы смещают акцент с персонажа, дополняющего миньян, на духовную силу ребе, способного добиться кворума, найдя или убедив присоединиться к молитве неожиданного человека, и тем самым восхваляют ребе. В одной из таких историй Бешт включает в миньян парализованного. В настоящем рассказе ребе обращается к грешнику, а не святому, призывая его в миньян и вызволяя его из греховной жизни вероотступника.

Добровольное обращение в христианство было частью общественно-религиозной жизни еврейского общества в XVIII–XIX вв. и затрагивало и мужчин и женщин.

Станиславский указывает, что «в XIX в. в Российской империи в христианство обращалось больше евреев, чем где бы то ни было в Европе» [1]. Он выделяет пять типов добровольных выкрестов: стремящиеся к профессиональному и образовательному росту, стремящиеся к экономическому успеху, преступники, верующие, а также бедные и обездоленные. Еврейское общество презирало выкрестов и стремилось вернуть их на путь истинный. См. исследование о еврейском вероотступничестве в Германии [2].

Отношение к выкрестам, представленное в еврейской повествовательной традиции, бескомпромиссно: раскаявшихся принимали, отверженных осуждали и презирали. Наиболее известный рассказ позднего Средневековья о похищенном и крещеном еврейском ребенке, достигшем величия, но вернувшемся к корням, — это история римского папы Элханана, которая была широко известна. Другая традиция, в частности хасидская, считает успешного выкреста потомком кровосмесительной связи [3].

Схожие сказки из собрания ИФА

Большинство рассказов о выкрестах в ИФА отражают преобладавшее негативное отношение к этим лицам в еврейском обществе. Множество архивных рассказов можно сгруппировать в категории:

• сказки, относящиеся к фольклорному сюжету *1768 (ИФА) «Шутки о выкрестах». Подобные истории, несмотря на то что центральную роль в них играет христианство, рассказывались и в исламских странах, и среди нееврейских этнических труп Израиля. Известна ироническая трактовка идеи, что любой выкрест на самом деле не был евреем изначально. Эту мысль подтверждает пословица на идише: «А йид шмадт зих нит, а клорер вет нит мешуге» («Еврей не крестится, здравый разумом не сходит с ума»);

• сказки, в которых выкрест является сыном христианина, изнасиловавшего еврейскую женщину;

• сказки, в которых еврей обращается в христианство из-за романтических чувств;

• сказки, в которых выкрест оказывает помощь;

• сказки, в которых выкрест раскаивается;

• сказки, в которых враждебно настроенного выкреста ожидает наказание.

Есть сказка о колеблющемся выкресте и одна история о корыстном выкресте.

Еще более драматический конфликт между ребе и выкрестом, ставшим епископом, можно найти в сказке ИФА 2623 (т. 1, № 25). Следует заметить, что для среды евреев, говорящих на идише, настоящая сказка уникальна, хотя историй о выкрестах множество.

В оформлении шмуцтитула использована миниатюра «Евреи строят для фараона города Пифон и Рамзее» (Агада, иллюминированная Йойсефом бен Довидом из Лейпника, Альтона, 1740)

Во время Холокоста нацисты не позволяли евреям в лодзинском гетто зажигать свечи. Прежде всего чтобы унизить евреев и, во-вторых, из-за боязни бомбардировок.

В первый вечер Рош га-Шана 5704 года (сентябрь 1943-го) в небольшом помещении в лодзинском гетто на службе собралось несколько десятков людей.

Каждая душа кричала: «Пусть старый год и его проклятия закончатся и пусть новый год и его благословения начнутся». Но гестапо и юденрат (еврейский совет, «самоуправление» в гетто) выпустили жестокий приказ: «Запрещено зажигать любые свечи». Так, евреи, запертые в темном и горьком гетто, вынуждены были молиться в темноте в первый день нового года. Но когда хазан запел традиционную мелодию в начале майрева — «пусть будет благословенно Имя» — десятки тысяч светлячков влетели в открытые окна и осветили тесный зал реб Мейлеха Ройтбарта на Дворской улице. Вначале молящиеся растерялись. Но тут же им стало ясно, что они стали свидетелями чуда: светлячки были посланниками Господа, пусть будет Он благословен, прибывшими осветить праздник. Разумеется, еврейская полиция и гестапо сразу же прознали, что евреи нарушили приказ и зажгли свечи перед молитвой. Истошно крича, прибыла группа людей из СС в сопровождении еврейской полиции.

— Евреи, уберите свет, или будем стрелять!

И вот — второе волшебство: светлячки сели на форму эсэсовцев, на их машины и на их злобные лица.

Лишь тогда эсэсовцы поняли, что видят нечто сверхъестественное.

— Откуда взяться такому рою светлячков в это время года? — удивлялся Фридрих Шульце, глава местного СС.

Он осознал, что это — начало горького конца. Господь, притворявшийся слепым и глухим, внезапно творит чудо для своего избранного народа. Шульце отдал приказ возвращаться и позволил евреям завершить службу.

Реб Мордехай, один из выживших из Лодзинской общины, сообщил, что чудо светлячков в первый день Рош га-Шана озарило светом души тех немногих, кто спасся от убийственных «акций»¹. Он также сказал, что, по его мнению, то были не светлячки. Жил в лодзинском гетто старый извозчик по имени реб Иоэл; все были уверены, что он был ламед-вовником, одним из тридцати шести тайных праведников, заслугами которых держится мир, так как он пережил все опасности и «акции». Он ходил от дома к дому, помогая, спасая, воодушевляя, утешая и вселяя надежду.

Он был источником великого света, который глаза из плоти и крови воспринимали как рой светлячков.

Пусть будет воля Господня на то, чтобы свет тайного праведника реб Йоэла светил и нам. Пусть придет к нам год света и радости и неизбывного счастья для нашего народа в Израиле и во всех странах, где есть евреи.

Записано Хаимом-Довом Армоном (Кастенбаумом) по памяти.

Культурный, исторический и литературный контекст

Рассказчик, соблюдающий еврей, явно слышал историю от выжившего в лодзинском гетто, а не основывался на личном опыте, и облек ее в форму легенды. Например, проблематична датировка праздника в рассказе. Рассказчик записал историю по памяти и объединил еврейский и григорианский календари. 5704 год по еврейскому летоисчислению начался 30 сентября 1943 г. К 18 сентября 1944 г., когда снова наступил Рош га-Шана, нацисты завершили ликвидацию лодзинского гетто.

Доброжицкий собрал и издал бюллетени гетто, и последний датирован 30 июля 1944 г. Доброжицкий добавляет следующее замечание:

Если рассказчик истории не был среди тех оставшихся, которые занимались расчисткой, историческая основа легенды минимальна. В то же время практика проведения служб в частных домах и небольших синагогах была достаточно распространена. Согласно официальной записи, около 130 миньянов проводили службы в частных домах. Три основные синагоги в Лодзи — синагога в Старом городе, Темпл и синагога Вилкер на улицах Вольборская, Костюшко и Зачадение соответственно — были сожжены: первые две в 1939-м, третья — в 1940 г.

В сентябре 1943 г. в гетто было относительно спокойно. Немцы явно не запрещали изготовление и продажу свечей, и несколько тысяч семей зажигали свечи в канун субботы и на основные праздники. Согласно записи от 11 октября 1943 г. в ежедневном бюллетене,

Еврейский совет, или юденрат, упомянутый в сказке, в Лодзи возглавлял Хаим Мордехай Румковский (1877–1944). Совет играл решающую роль в жизни гетто.

Персоналии, упомянутые в рассказе, возможно проверить лишь частично. Человек по имени Мейлех Ротбард указан как плотник, живший на улице Летнича; немец по имени Фридрих Шульц, по-видимому, не связан с гетто.

Есть изданные рассказы-легенды о чудесах во время Холокоста [5]. Данная сказка основывается на универсальной идее противостояния света и тьмы, воплощающем символ борьбы добра и зла. Данная мысль является основной для еврейской культуры и находит отражение, в частности, в празднике Ханука. Дополнительно о традиции тридцати шести тайных праведников см. комментарий к сказке ИФА 10085 (т. 1, № 48).

Все было неподвижно на улицах Мельницы. Единственным звуком в городе был собачий лай, который как будто предупреждал о приближающейся катастрофе.

Жители Мельницы знали, что в тот день, 9 ноября 1941 года, гитлеровская Германия готовилась праздновать свой великий праздник, праздник победы.

Горожане слышали предупреждения о том, что не все будет спокойно. Двери и ворота были заперты. Темнота воцарилась в каждом доме, как в живых могилах.

Внезапно мертвенная тишина была нарушена выстрелом из близлежащих бараков. Всех охватила паника. Вскоре люди услышали шум ломаемых дверей, за которым последовали пронзительные крики женщин. Всех вывели на площадь перед бейт-мидрашем.

Толпу евреев насильно согнали перед бейт-мидрашем. Девушек заставляли голыми танцевать на столах, насиловали, а небеса и стены бейт-мидраша внимали крикам. Запертый бейт-мидраш был взломан, и все святые книги были свалены в кучу у окна. Свитки Торы были вынуты из арон-кодеша и разбросаны по улице.

Убийцы приказали евреям встать на колени и ожидать своей участи.

Сначала немцы в грязных ботинках расхаживали туда-сюда по пергаменту свитков и кричали:

— Где еврейский Бог?

Свои крики они сопровождали смехом.

Затем немцы вывели еврея и под восторженные крики немцев и украинцев прогнали его по пергаменту свитков.

Они также взяли двух евреев и приказали им через пять минут сказать, существует ли Бог. Их поставили к стенке и сказали им, что все евреи будут расстреляны, если они ответят неверно.

Раздался выстрел. Пуля пронзила череп несчастного еврея. Он умер, его кровь залила свиток Торы.

Убийцы в диком экстазе распевали «Хорста Весселя».

— Где еврейский Бог? — торжествовали они.

Затем они бросили пропитанную бензином тряпку в окно бейт-мидраша на сваленные книги. Из окон пошел тяжелый черный дым.

Дым стал душить всех, даже смеющиеся немцы тяжело кашляли.

И тут случилось чудо! Книги и бейт-мидраш не загорелись и не были сожжены! Внезапно бейт-мидраш окружила стая белых голубей, которые парили в воздухе и махали крыльями. Это зрелище повергло очевидцев в молчание.

Немцы злились, что бейт-мидраш не горит, белые голуби хлопали крыльями, а в воздухе стоял густой дым. В замешательстве местные жители в панике стали разбегаться.

Все еще стоя на коленях, евреи кричали:

— Ангелы! Ангелы!

В смятении немцы потеряли свою уверенность и задор.

— Есть, есть Бог, ревнивый и мстительный Бог, — ответил один из евреев.

Один из немцев, побледнев, был вынужден признать, что это верный ответ.

Он ударил еврея по лицу и сказал:

— Евреи хотели войны, и они получили войну.

Белые голуби продолжали с шумом летать вокруг бейт-мидраша, как-будто старались защитить евреев и святое место.

Командир убийц приказал отряду возвращаться и отослал евреев обратно по домам. Тишина вернулась в город.

После войны пять свитков Торы, которые не сгорели, а только наполовину закоптились, были перевезены из Мельницы в Бытом (Силезия). Но чудо белых голубей не повторилось для 1470 евреев, которые позже были отправлены из гетто в Белжец.

Рассказано на идише Ицхаком-Исидором Ферштейном Аврааму Керену в 1977 г.

Культурный, исторический и литературный контекст

Город Мельница

Мельница-Подольская — местечко на Украине, на берегу реки Днестр вблизи Тернополя. Евреи поселились там в 1767 г., когда Мельница сменила свой статус деревни, став местечком с еженедельным базарным днем и ежегодной ярмаркой. В XIX в. численность населения, в том числе еврейского, значительно увеличилась, а затем сократилась в результате миграции в другие города и за границу. В начале 1930-х гг. евреи составляли 42% населения города, порядка 4000 человек. В 1935 г. в Мельнице произошел крупный пожар, и вполне вероятно, что память о нем нашла отражение в настоящей сказке.

В начале Второй мировой войны Красная армия вошла в город, и Советы конфисковали еврейские лавки, закрыли учреждения еврейской общины и арестовали несколько еврейских лидеров. Когда советская армия ушла после начала операции «Барбароса» 22 июня 1941 г., местные украинцы-националисты убили многих евреев. Венгерские войска, вошедшие в город 7 июля 1941 г., прекратили погром, но через две недели относительного мира они заставили евреев обеспечивать их продовольствием и рабочей силой. Положение еврейского населения в Мельнице значительно ухудшилось, когда в августе 1941 г. город оказался под контролем немцев.

История Германии

Рассказчик относит начало рассказа к 9 ноября 1941 г. В современной немецкой истории 9 ноября является памятной датой по нескольким причинам: начало немецкой революции в Берлине, положившей конец Германской империи и ставшей первым этапом формирования Веймарской республики (1918), мюнхенский пивной путч Гитлера (1923), «хрустальная ночь» (1938) и начало падения Берлинской стены (1989). Вторая и третья даты непосредственно связаны с данной сказкой, а первая важна, поскольку породила цикл политических потрясений, кульминацией которых стала Вторая мировая война.

Каждый год своего правления «Гитлер возвращался в Мюнхен, чтобы возглавить шумных сообщников, сопровождавших его 8 и 9 ноября 1923 г., и отдать честь погибшим повстанцам, которые были похоронены в соседнем храме чести» [1]. Визит 1939 г. закончился покушением на Гитлера, и его спасение, возможно, стало другой причиной зловещего праздника.

Так или иначе, в то время у немцев не было недостатка в поводах для праздников, а у евреев хватало причин их бояться. Тем не менее, согласно документам, обобщенным в Энциклопедии еврейских общин, в декабре 1941 г. произошло массовое нападение на евреев в Мельнице, хотя арест и высылка молодых людей в рабочие лагеря начались на месяц раньше. Последняя депортация в концентрационные лагеря из Мельницы была проведена 25–26 сентября 1942 г. До депортации евреи спрятали несколько свитков Торы под полом большой синагоги, другие свитки были увезены в соседний город Борщев.

Песня «Хорст Вессель»

Рассказчик упоминает, что немцы пели «Хорст Вессель». Изначально озаглавленная по первой фразе «Die Fahne hoch» («Выше знамя»), песня стала второй частью национального гимна во времена Третьего рейха. Она была написана штурмовиком Хорстом Весселем, вероятно, в марте 1929 г. и впервые опубликована 23 сентября 1929 г. как Der Unbekannte SA-Mann («Неизвестный штурмовик»), Хорст Вессель появился на свет 9 октября 1907 г. в Билефельде и присоединился к Союзу бисмарковской молодежи (Bismarckjugend) в 1922 г. и Национал-социалистической рабочей партии Германии (Nationalsozailistische Deutsche Arbeiterpartei, NSDAP) 7 декабря 1926 г. Он был крайне популярным и успешным лидером. Совершая походы по барам и кафе с целью вербовки, он познакомился с восемнадцатилетней проституткой Эрной Йенике, с которой у него установилась тесная связь; к октябрю 1929 г. они жили в общей квартире. Здесь 14 января 1930 г. в него стрелял коммунист, при этом, скорее всего, сутенер, и Вессель умер 23 февраля 1930 г. Учитывая его высокое положение в штурмовом отряде Берлина (Sturmabteilung), Геббельс приложил усилия, чтобы возвысить Бесселя до статуса мученика, и его песня стала второй частью национального гимна.

Die Fahne hoch!

В нашем городе, как и во всех городах, есть улица, где живут гои. Ее называли «собачьей улицей», но «волчья улица» подошло бы больше, так как они были такими убийцами, что злобный Аман меркнет в сравнении с ними. И словно назло нам их церковь стояла в самом центре города, так что каждое воскресенье, хочешь не хочешь, приходилось натыкаться на пьяных, кровожадных, жестоких головорезов, и не бояться их было невозможно. Вам, конечно, известно: лес рубят — щепки летят; когда они бились своими головами о стены, щепки летели в еврейские окна — а не у всех есть ставни. Не стоит спрашивать, как нам было страшно. И кто, вы думаете, отвечал за всё? Их священник, подлец (пусть будет имя его стерто навеки!), который умер так, как следовало бы умереть его предкам.

Каждый Пурим священник бесновался, как способен бесноваться лишь гой. Он принимал обиды Амана за свои собственные, так как Аман был убит вместо Мордехая. Он был не в состоянии простить. В мире всегда есть аманы, и аман, пришедший в наш город, был достаточно зол, чтобы стать наказанием для всех евреев в мире. Этот Исав свирепствовал, особенно на Пурим, и вот он решил, что настало время отомстить евреям. Он взбаламутил всех гоев, хотя они дождались Пурима, когда евреи угощают их гоменташами и прочей выпечкой. Священник убедил их, что гоменташи отравлены, что евреи собрались отравить всех гоев. Вы не поверите, что такой погром возможен сегодня.

В нашем городе были евреи всех мастей, уважаемые люди — богатые, конечно. Были раввины и шойхеты, скромные люди, ремесленники и даже — только по секрету — воры. Но даже еврейский вор лучше их священника. Короче говоря, был хороший молодой человек — посторонним легко было принять его за помещика: высокий, здоровый, начищенные сапоги, прямо гой гоем. Гои же доставляли ему больше всего хлопот. Его звали Исаак Халомиш, как его деда. Но я не скажу вам, что значит Халомиш (не сглазить бы). Латинское слово. Все же, кто бы ни нарек его по имени, он знал что делал.

У Исаака была еврейская голова, но (не сглазить бы) сила гоя. Так что священник попался в руки Исаака Халомиша, которого принял за гоя. Тот не молился, одевался как дворянин — но какова была его еврейская душа! Он не сомневался, что один еврей одолеет сотню священников. Намереваясь задать тому священнику взбучку, он разработал против него план: как сделать так, чтобы никто не догадался.

Он оделся как гой и принес священнику дешевой водки. Они выпили, и священник принял его за богатого мужика. Еврей обещал священнику щедро заплатить и, конечно, не обманул его. Когда они были в лесу, Халомиш вышвырнул священника из саней. Затем он вылил на него водку, поколотил его как следует и бросил лежать как свинью, поставив рядом бутылку.

На рассвете два гоя шли в город торговать яйцами. Увидев священника, они принялись креститься, пока не заметили водку. Тогда они забыли обо всем и напились, как им свойственно. Они от души надавали друг другу затрещин, так что яйца, которые они несли на продажу, разбились. Раз уж приключилась такая незадача, они стали петь. Потом их нашел пастух — вся святая троица была мертвецки пьяна.

Прибыли власти и арестовали их. Можно представить, чего стоило священнику смыть с себя это пятно. Стало совсем тихо, так как священник не мог оправиться от унижения и страха.

Мерзавец понял, что это дело рук Исаака Халомиша, понадеялся, что в Пурим отомстит евреям, и с нетерпением этого ждал.

Когда начались погромы против евреев, не жалели никого. Уничтожался город за городом, так что небеса и земля рыдали.

В Ямполе стоял такой мороз, какого за всю его историю не было. Наша река никогда не замерзает, но в ту зиму она была как железный пол. Если бы не водонос реб Сендерл, простым людям нечего было бы пить. Но он, водонос Сендерл, рисковал жизнью, колол лед и носил воду простым людям и не брал ни копейки за свой труд. Он был воистину праведником. Как мы увидим, это его заслуга, что многие города были спасены от погромщиков.

Однажды, когда мороз был особенно жестоким, не было ни души на улицах, кроме Сендерла с бочкой воды. Подошел гой с ведром.

— Жидок, — сказал он, — продай ведро воды, мои дети умоляют дать им попить.

— Я не продаю воду, — ответил Сендерл.

Когда гой развернулся, чтобы уйти, Сендерл наполнил его ведро водой.

— Где ты берешь свою воду? — спросил гой.

— Вода не моя, — ответил Сендерл. — Хозяин воды и всего остального — на небесах. Ему и плати за нее.

Некоторое время спустя, когда прошел слух, что банды приближаются к нашему городу, священник повеселел. С каждой минутой евреи бледнели от страха. Исаак Халомиш собрал молодых людей на борьбу с погромщиками и пообещал убить священника собственными руками.

Как-то ночью Сендерлу приснился сон. Его дед подошел к нему, похвалил за его добрую душу (он давал воду даже гоям) и сказал:

— Сегодня вы до смерти напугаетесь, но только напугаетесь. Священник соберет вас. Идите все, кроме малолетних и слабых женщин. Оставьте их дома. Когда священник заговорит, пусть все евреи кричат «Шма Исраэль».

Еще до рассвета Сендерл пошел к ребе и рассказал ему про сон. Они оба залились слезами.

— Реб Сендерл, — сказал ребе, — наше спасение придет за твои заслуги. Скажи, что нам делать?

Реб Сендерл попросил ребе объявить однодневный пост, чтобы его сон про деда сбылся. В то время вбежал гой Иван, упал на колени и сказал, что священник созвал всех крестьян и приказал им готовить топоры, лопаты, дубины, камни и всю злобу в душе. Банда прибудет на Пурим. Всем евреям нужно будет пойти к реке. Священник и евреи будут стоять у реки.

— Но священник обманет вас. Он пообещает помочь. Не верьте ему, он показал нам топор, который приготовил для Исаака. Он лично убьет его. Он сказал, что, если кто из вас спрячется, хоть один еврей, он будет отрубать ему руки и ноги, по одной в день. Как, господин раввин, мне помочь вам?

Гой не собирался уходить, но ребе попросил его распространить эту новость. Гой сделал для евреев что мог.

Когда рассвело, собрались все евреи. Ребе рассказал им что да как и объявил суточный пост. Исаак Халомиш, который никогда не постился, первым заявил:

— Ребе, я сделаю все, что прикажете.

И так и было.

Когда пост окончился, появился священник и начал говорить о том, что он лучший друг евреев и надеется спасти их от приближающейся банды, которая уже стоит на реке.

— Вам, евреи, следует взять с собой потомство и ценности, и я верю, что вы будете спасены.

Евреи поблагодарили его и пожелали, чтобы он сам пережил то, чего желал евреям. Они сделали все, как указывал сон Сендерла: женщины и дети остались дома. Яркое солнце блестело на льду. Стоя на льду, убийцы пили и веселились. Когда они заметили евреев, их охватила прямо-таки неистовствая радость. Священник вышел перед евреями, снял шляпу, поклонился и прокричал:

— Бей жидов.

Евреи, в свою очередь, закричали «Шма Исраэль».

Внезапно сверкнула молния и раздался гром. Он расколол замерзшую реку со стоявшими на льду убийцами на куски. Вскоре все они оказались погребены подо льдом, как будто их никогда и не было.

Исаак Халомиш закатил священнику отменное приветствие по голове, оставив его замерзать. До сегодняшнего дня неизвестно, что с ним сталось. В любом случае никто о нем не позаботился. Оставшиеся убийцы пришли в ужас и разбежались кто куда и завещали детям своим и детям детей остерегаться реки, на которой Моисей охраняет евреев. Так все соседние города были спасены от бандитов, и местные гои стали бояться евреев.

Даже когда пришел Гитлер, гои сказали ему, что Моисей был на реке и нашлет казни египетские на любого, кто нанесет малейший вред евреям. Так говорят, и не нам отрицать. Чудо, виденное нами, не подобно ли Исходу из Египта, когда расступилось Красное море?

История была рассказана женой Хаима Лейзера Бездиничке, которая клялась своим единственным сыном, светом ее очей, появившимся на свет благодаря чуду ведьмы Марики, о которой она поведала отдельно.

Рассказано на идише женой Хаима Лейзера Бездиничке из Бердичева, Украина, во время воздушной атаки на Одессу в годы Второй мировой войны. Шаля Полчинская, услышавшая историю, записала ее по памяти в 1962 г. в Тель-Авиве.

Культурный, исторический и литературный контекст

Госпожа Полчинская записала сказку по памяти. Впервые она ее услышала в Одессе во время Второй мировой войны, сидя в бомбоубежище. В то время рассказывание историй имело терапевтический, успокоительный эффект. Настоящая сказка несет в себе идею о чудесном спасении еврейской общины и призвана приободрять людей. Так как историю записали приблизительно двадцать лет спустя после того, как она была рассказана, характер устного повествования невозможно передать достоверно.

Тем не менее предпринята попытка воспроизвести «спонтанное рассказывание», «естественное» повествование. Чтобы добиться этого эффекта, Полчинская наполнила рассказ поговорками и крылатыми фразами, такими как «лес рубят — щепки летят» и «еврейский вор лучше их священника», которые структурно соответствуют поговоркам на идише. Она также ссылается на библейский стих «потому что птица небесная может перенести слово твое» (Екк. 10:20) — и включает заклятия от дурного глаза, характерные для устной речи на идише. О концепции дурного глаза см. в комментарии к сказке ИФА 10085 (т. 1, № 48).

Сказка изложена так, как если бы рассказчица была свидетелем событий в собственном местечке. Она ссылается на конкретные личности, но опускает даты. Существует несколько местечек на Украине с названием Ямполь. Рассказчица указывает на Ямполь в Винницкой области, вблизи границы с Молдавией, это порядка 290 километров к юго-западу от Киева. Ее ориентиром была железнодорожная станция Жмеринка, крупнейший железнодорожный узел в Винницкой области: это порядка 88 километров к северу от Ямполя. Евреи начали селиться в городе, вероятно, в конце XVII в., после погромов 1648–1649 гг. во время восстания под руководством Богдана Хмельницкого (1595–1657). По-видимому, между евреями и украинцами произошло несколько кровавых конфликтов, но документация о них скудна. В недавней истории евреи из Ямполя подверглись нападениям 6 ноября 1917 г. и 19 декабря 1919 г. во время погромов, прокатившихся по Украине после Первой мировой войны и большевистской революции. Двадцать лет спустя события стали частью коллективной памяти города и, возможно, послужили исторической основой сказки.

Существующие исследования не упоминают действий горожанина Исаака Халамиша как организатора или лидера еврейской самообороны. Его фамилия на иврите означает «кремень». Хотя в сказке на это не указывается, в современном иврите это слово символизирует силу, что созвучно его библейскому значению (Втор. 8:15, 32:13; Ис. 50:7; Иов 28:9).

В сказке объединяются современное движение самообороны и традиционное понятие о божественной защите. Первые примеры еврейской самообороны появились на Украине во время беспорядков 1903–1906 гг.

Божественная защита

Традиционные аспекты божественной защиты проявляются в настоящей истории в двух формах: (1) повторяющиеся аллюзии на библейские модели общины и спасение народа и (2) постбиблейские примеры спасения еврейской общины.

Повторяющаяся аллюзия на историю из Книги Есфири и двух соперников — царского министра Амана и еврея Мордехая — пример моделирования современной действительности в терминах архетипичного библейского повествования (первая форма). Данная аллюзия связана не только с библейским сюжетом, но и с особенностями обыденной речи на идише. Идиома «а гой — а Гомон» («[каждый] нееврей [по сути] Аман») была распространена в местечках.

Кроме того, выразительная сцена божественного возмездия является инверсией истории, рассказанной в Книге Исход (14): в Библии израильтяне прошли по морю, аки по суху, в настоящем рассказе банда, напавшая на еврейскую общину, изначально шла по льду, как по земле, но провалилась под треснувший лед, ставший наказанием за их деяния и магической защитой еврейской общины. Их потопление напоминает другое библейское божественное возмездие мятежной группы в израильской общине — историю Корея и его последователей (Числ. 16).

Постбиблейские и устные повествования о божественной защите еврейской общины (вторая форма) можно определить как фольклорный сюжет *730В (ИФА) «Еврейская община чудесным образом спасена от нападения толпы». В рамках этой общей классификации выделяются две схемы: (1) прямое уничтожение врага в результате божественного вмешательства и (2) косвенная магическая защита.

Первая схема имеет предшественника в библейской истории о войнах против Южного царства. Когда ассирийский царь Сеннахериб осадил Иерусалим, «пошел Ангел Господень и поразил в стане Ассирийском сто восемьдесят пять тысяч. И встали поутру, и вот все тела мертвые» (4 Цар. 19:35). История общины и еврейского народа в Талмуде и мидрашах полна трагедий, которые рассказы-легенды не в состоянии скрыть. И хотя литература данного периода изобилует волшебствами, нигде не описано волшебное спасение общины.

После длительного периода отсутствия подобных рассказов евреи с XVI в. начали пересказывать истории о спасении общин. Об «особом Пуриме» см. также комментарий к сказке ИФА 15348 (т. 1, № 5).

Вторая схема связана с определенной магией или чудом. Например, враг сталкивается с защитной огненной стеной, окружающей общину, или святой оказывается неуязвим для пуль. Увидев такую магию, враг бежит (ср. мотивы D1840 «Волшебная неуязвимость», D 1840.1 «Волшебная неуязвимость святых» и V228 «Неуязвимость святых»).

Господь, пусть будет Он благословен, восседает на небесах, окруженный небесным воинством, обсуждающим мирские дела.

Появляется обвиняющий ангел и заявляет:

— Мир дурен. Грешники, преступники, как обычно.

Защитник возражает:

— Ты не прав. Дело обстоит иначе. Дело обстоит не так.

Их спор накаляется.

Один вскакивает, чтобы возразить обвиняющему ангелу.

— Ты был там? — кричит он.

— Не был.

— Ты видел ли своими глазами?

— Не видел.

— Коли так, то иди и посмотри.

— Хорошо, — говорит обвиняющий ангел.

Он надевает бекешу и капоту (так люди одеваются в Галиции) и отправляется в Бердичев, знаменитый еврейский город. На дворе зима, идет дождь и дует ветер, холодно и темно, раннее утро.

Обвиняющий ангел ходит кругами в поисках укрытия. Наконец он замечает вдали мерцающий огонек. Он идет туда, открывает дверь и видит евреев, сидящих за книгами: один изучает Галаху, другой читает псалмы. Скоро рассветет, и один еврей поднимается на кафедру, чтобы провести утреннюю службу.

Обвиняющий ангел говорит:

— Между человеком и Господом все в порядке. Те, кто носит талес и бороду, молятся и соблюдают заповеди. Но как насчет взаимоотношений людей?

Он вышел наружу и целый день наблюдал, как те же евреи, которые соблюдали заповеди ритуала, врут, обманывают, крадут, мошенничают в делах и грешат всеми способами.

Он вернулся на небеса и сказал:

— Между человеком и Господом все в порядке, но между собой, особенно в делах, люди неисправимые грешники.

— Знаешь что? — сказали ему. — Евреи живут не только там. Есть евреи и в Германии. Отправляйся туда.

— Куда? — спросил он.

— Во Франкфурт, знаменитый еврейский город.

От прибыл туда ранним утром и стал искать синагогу, но не нашел. Он спрашивал и спрашивал, пока наконец кто-то ему не ответил:

— Ты ищешь синагогу?

— Да-

— Пойдем, я покажу тебе, где она.

Человек показал ему синагогу, снаружи которой была табличка на немецком: «Молитвы в субботу, по будням закрыто».

Обвиняющий ангел решил посмотреть, как ведут себя эти евреи с другими людьми. Чем занимались эти евреи? Коммерцией. Он посмотрел и увидел, что они держат слово и честны. В их делах не было обмана и лжи.

Он отправился обратно на небеса и сообщил следующее:

— Между человеком и Господом они грешники! Но в обращении с людьми всё в полном порядке.

Что сделал Господь, пусть будет Он благословен?

— Следует смешать обе группы.

— Как?

— Устроим войну. Евреи из Галиции и Польши отправятся в Германию, а евреи из Германии — в Галицию и Польшу и будут учиться друг у друга.

Началась Первая мировая война. Они столкнулись, и произошло все наоборот: евреи из Галиции и Польши перестали молиться, и их связь с Господом ослабла; а евреи из Германии начали лгать и обманывать в делах и стали хуже относиться к людям.

Рассказано Элимелехом Файгенбоймом из Кузницы, Польша (сегодня Белоруссия), Ифраху Хавиву в 1982 г. в Бет Кешет.

Культурный, исторический и литературный контекст

Данная сказка — юмористическая версия причин исторического события. В ее основе — традиционный образ Господа как судьи и двухсотлетний конфликт между евреями из Восточной и Западной Европы, в частности Польши и Германии. Обе группы негативно воспринимали друг друга.

Причины Первой мировой войны кроются в сложной системе альянсов, дипломатических пактов и связаны с напряженной ситуацией, которая сложилась в европейской политике и экономике в конце XIX — начале XX в. Конфликт не имел ничего общего с положением евреев в Европе. В отличие от Второй мировой, евреи не были ни предлогом, ни мишенью для европейских стран-противников и сражались в армиях обеих сторон.

В настоящей сказке тем не менее рассказчик выводит причину войны с позиции еврейской теологии. Первая мировая война оказывается частью божественного замысла, в центре которого — общественно-религиозные интересы и благосостояние евреев.

Образ Господа как верховного и всемогущего судьи уходит корнями в Библию. Стих «судия сей есть Бог» (Пс. 49:6) вкратце передает основную идею иудейской теологии. Понятие верховного судии присутствует в еврейской письменной и устной традиции и народных верованиях. Созданный рассказчиком образ Господа, восседающего на троне на Небесах и направляющего посланников на землю, чтобы проверить поведение людей, соответствует открывающей сцене в Книге Иова (1:6-12).

Конфликт между восточноевропейскими и центральноевропейскими евреями имеет глубокие исторические и культурные корни, но наиболее острым он стал в XIX–XX вв. Появление еврейского населения в Польше — тема для легенд. На присутствие евреев в регионе указывают несколько источников VIII–IX вв., более очевидное документальное подтверждение о существовании еврейского поселения относится к концу XI — началу XII в. Евреи мигрировали в Восточную Европу из разных мест и в течение нескольких исторических периодов. Евреи прибывали в Польшу из Западной и Центральной Европы и из восточных стран, таких как Россия, Украина и, вероятно, даже с Балканского полуострова.

С другой стороны, в Германии о существовании еврейских общин известно с IV в. В Средние века они испытывали демографические колебания, подвергались погромам и экономическому давлению, а в иные времена получали защиту. В XVI в. сефардские евреи иммигрировали в Германию после изгнания из Испании; после погромов 1648–1649 гг. на Украине, которые возглавил Богдан Хмельницкий (1595–1657), миграция на запад увеличила присутствие польских евреев в Германии. Дополнительно об украинских погромах см. в комментарии к сказке ИФА 8915 (наст. т., № 29). Процесс эмансипации, просвещения и ассимиляции евреев в Германии способствовал их приобщению к образу жизни страны и создавал культурный раскол между евреями Восточной и Западной Европы.

Культурный раскол между польской и немецкой еврейскими общинами усилил их взаимную неприязнь в XX в., в период до Холокоста. Как показывает настоящая сказка, Первая мировая война действительно объединила евреев Восточной и Западной Европы неожиданным образом. «Немецкая оккупация Польши в 1915 г. создала принципиально новый контекст для старой проблемы. Вместо жителей гетто, отправлявшихся в Германию, Германия пришла в гетто. Столкнулись прусские солдаты, обнищавшие жители бесчисленных местечек и немецкие евреи, принадлежавшие к среднему классу, — беспрецедентная ситуация» [1].

В оформлении шмуцтитула использована миниатюра «Исход: евреи, перейдя Чермное море, наблюдают за тонущим войском фараона» (Агада, иллюминированная Йойсефом бен Довидом из Лейпника, Алътона, 1740)

В нашем городе был врач-еврей, дедом которого был Залман — кузнец. Врач уже давно забыл, что он внук еврейского кузнеца и сын Липке, еврея-мельника.

Старики в городе говорили, что отец врача стал состоятельным благодаря деду. Дед, Залман-кузнец, был крайне беден. Но в результате благословения, которое он получил от святого Баал Шема (благословенной памяти), дед врача, Залман-кузнец, обнаружил сокровище, крупный слиток чистого золота, спрятанный в груде старого ржавого железа.

Отец врача был очень богат. И врач был богат, так как унаследовал серебро и золото от деда и отца, которые, благодаря вере в Господа Израиля, получили благословение святого Баал Шема и разбогатели за счет сокровища, которое нашли в своей кузнице, в груде старого ржавого железа.

Врач этот, сын Липке-мельника, не считал себя евреем. Он стыдился своей семьи, отца и деда. Врач этот ни во что не верил, даже в веру Израиля. Он сменил имя на гойское, нееврейское. В его доме не говорили на еврейском языке. В его доме не праздновались ни суббота, ни праздники еврейского народа. Вместо них он начал праздновать собственные праздники — хотя, не доведи Господь, и не христианские праздники.

Дети врача, сына Липке-мельника, не обучались еврейскому языку. Образование и культуру им прививали нееврейские учителя, учившие их своему языку и знанию.

Этим несчастным детям не было известно, что они евреи. Они знали, что их отец — богатый врач, получивший наследство и состояние от отца и деда.

Однажды, когда они уже выросли, свершилось нечто из ряда вон выходящее. В конце лета ближе к вечеру огромный камень влетел в окно врача, разбив стекло вдребезги. Услышав звук бьющегося стекла, врач вышел наружу, чтобы посмотреть, в чем дело. Он увидел, что окно разбито здоровым камнем.

Разозлившись, что кто-то осмелился кидать камни в его дом, он вернулся туда, где на полу лежал камень. Камень был завернут в белую бумагу. Когда он поднял его, бумага слетела, и он увидел, что это записка на гойском языке: «Грязный еврей, убирайся отсюда в Палестину. Оставь нашу святую землю, проклятый врач, ты и все твои грязные отродья!»

Врач смял листок. Ему было стыдно рассказывать о случившемся кому бы то ни было, и он боялся, что кто-то увидит написанное. Зажав записку в руке, он пошел домой и никому в семье не сказал о ней¹.

Настал вечер. Врач бродил по дому, полный злобы и гнева, и думал об этом отвратительном происшествии. Он ходил взад-вперед по своей комнате, пока не лишился сил. Тогда он сел на стул, озлобленный и униженный, и погрузился в сон.

Во сне вдруг врач услышал звук шофара. Этот звук разбудил его. Он открыл глаза и стал озираться, пытаясь понять, с какой стороны дома доносится звук. Прислушавшись, он понял, что звук идет из подвала.

Когда врач расслышал, что настойчивый звук шофара доносится из подвала, он встал и отправился к двери в подвал. Дойдя до лестницы, он услышал, что звук шофара стал более ясным и отчетливым. Он зажег свечу и, держа ее в руке, начал пускаться по лестнице в подвал.

В подвале был деревянный шкаф, принадлежавший его отцу, который унаследовал его от деда. Когда врач избавлялся от всего, что принадлежало его отцу, даже от фотографий родителей, он бросил их в сырой и темный подвал. Выбросил он и этот шкаф, в котором хранилось несколько вещей, принадлежавших его отцу и деду.

Напуганный врач подошел к старому шкафу и открыл его. Внезапно шофар умолк. При свете свечи он нашел шофар, на котором были выгравировано: «Шофар Мессии».

Та ночь, как догадался врач, была для Кол Нидрей.

Тотчас же он начал молитву Кол Нидрей. Слезным голосом он умолял о прощении и отпущении бесчисленных грехов, которыми была полна вся его жизнь.

Записано по памяти Пинхасом Гуттерманом, который слышал историю от своего деда, рассказывавшего ее каждый год в канун Йом Kunypa.

Культурный, исторический и литературный контекст

Рассказчик сообщает, что настоящая сказка ежегодно рассказывалась в доме его родителей в канун Йом Кипура. Для него она составляла часть семейного ритуала, хотя персонажи и не были членами семьи и история не была связана с его семьей. Скорее всего, она рассказывалась именно в это время из-за молитвы Кол Нидрей, которая предшествует службе в канун Йом Кипура или открывает ее и которой оканчивается данный рассказ.

Рассказывание происходило в узком семейном кругу, но тематически сказка содержит информацию о еврейской истории и обществе в целом, о религиозных институтах и верованиях, о национальных стремлениях.

Преобразования в восточноевропейском еврейском обществе

Во вступительной части сказки, где описывается генеалогия главного персонажа, представлена экономическая, социальная и религиозная модернизация восточноевропейского еврейского общества в процессе его перехода от экономики кустарей через сельскую коммерцию к экономике образованных профессионалов. Последующее повествование содержит религиозно-общественную критику тех, кто полностью перешел к современной модели, отбросив еврейскую культуру и религию. Заключение сказки — призыв к возвращению к культуре и религии.

Еврейские профессии

В рассказе упоминаются три профессии трех поколений: кузнец, мельник и врач. Информация о еврейских ремесленниках в Восточной Европе и их описание доступны в литературных источниках и мемуарах XIX–XX вв. Исторических документов о их жизни, организации и экономическом состоянии мало, и они несистематизированы.

Экономически мельники были на ступень выше ремесленников в иерархии восточноевропейского еврейского общества. Они арендовали свои мельницы у феодалов, которым принадлежала земля, а также стоявшие на ней деревни и города. В качестве выручки ремесленники имели весь остаток, превышавший годовую ренту, которую они платили землевладельцам.

Интерес к медицине в еврейской культуре явно прослеживается в еврейской литературе с древнейших времен до наших дней и касается как народной, так и официальной медицины. Хотя традиционное еврейское общество высоко ценило медицинские знания, их получение в университете часто означало отход от традиционного образа жизни, как описано в настоящей сказке. Такой процесс не был редкостью в XIX в. и способствовал антагонизму представителей традиционной и официальной медицины, раввинов и современных докторов. В силу своего образования современные еврейские врачи присоединялись к рядам еврейского Просвещения (Гаскала); даже когда они не оставляли религию полностью, их связь с традиционной жизнью нарушалась. Невинс приводит пример рабби Израиля бен Зеэва-Вольфа Липкина (Салантера) (1810–1883), лидера движения «Мусар», который оплакивал своего сына, отправившегося в Берлин изучать медицину [1] (дополнительно см. комментарий к сказке ИФА 21021, наст. т., № 66).

Баал Шем

В истории не конкретизируется личность Баал Шема, но в хасидской общине этот эпитет отсылал к Баал Шем Тову, основателю хасидского движения.

Наиболее раннее из известных упоминаний баал шемов как общественно признанных чудотворцев содержится в вопросе XI в., который община Туниса задает рабби Гай бен Шрира-гаону (939-1038) [2]. Рабби Гай-гаон отвергает таких людей и их молитвы о чуде как «пустые разговоры», даже если они были известны как люди праведные. В его времена в еврейских общинах существовала практика использования Божественных Имен в магических целях; тем не менее в текстах поздней Античности термин «баал шем» не обнаруживается, либо из-за отсутствия упоминаний, либо из-за того, что еще не был введен.

В источниках, перечисленных в примечаниях, рассматривается использование имен в магии, но сам термин «баал шем» не указывается.

Однако он явно был в ходу. Он встречается в указанных выше текстах еврейских общин Северной Африки XI в. и испанской еврейской общины ХП-ХШ вв. Подобно рабби Гай-гаону, эти поэты и мистики считали баал шемов духовно ниже себя. Например, поэт Иегуда га-Леви (до 1075–1141) замечает: «[Другой группой заблудших были] те, кто использовал заговоры имен [веря, что сила волшебства происходит от правильного заговора]. Когда они слышали, что пророк произнес определенные слова и свершилось волшебство, то думали, что его слова сами по себе стали причиной волшебства». Изначальный еврейско-арабский термин — азхаб аль шмот, что передается на иврите как ба'алей ха-шмот.

Подобным же образом Авраам бен Шмуэль Абулафия (1240 — ок. 1292), ставя каббалу превыше философии, осуждал баалей шемот как людей, которые используют имена, не постигая их смысла. Он писал: «Тогда [изучив и по достоинству оценив каббалу] я понял великую ошибку людей, которые называют себя в некоторых странах по имени, хорошо известном в каббалистических кругах, баалей шемот, которых я не стану порочить. Их ошибка в том, что они думают, что способны совершать волшебство с помощью имен и призываний, произнося их без малейшего знания и понимания смысла» [3].

Примечательно, что термин «баал шем», насколько возможно установить, отсутствует в «Сефер Хасидим», где часто поднимается тема магии и защиты от демонических сил. Книга появилась в долине Рейна в группе благочестивцев, возглавляемой Иегудой бен Шмуэлем ге-Хасидом (1150–1217). Элеазар бен Иегуда из Вормса (ок. 1165 — ок. 1230), ученик Иегуды ге-Хасида, написал книгу о магическом использовании святых имен «Сефер а-Шем», которая известна в рукописи, но и в его трудах этот термин также не задействован. В то же время Авраам бен Азриел (XIII в.), ученик Элеазара, который активно пользовался еврейско-испанскими книгами и рукописями, употребляет термин «ба‘алей ха-шем» в своей хрестоматии «Аругат а-Босем» («Сад благовоний», 1234) применительно к двум итальянским поэтам — Шефатии бен Амитаю (ум. 886) и его сыну Амитаю бен Шефатии (конец IX в.) [4].

Раннее использование термина «баал шем» явно не уходит своими корнями в еврейские общины Центральной и Восточной Европы того времени. Термин возникает там лишь в XVI в., после изгнания евреев из Испании в 1492 г., и используется (скорее в популярной, а не в мистической или философской литературе) в качестве эпитета для отдельных личностей. Претерпев такое историческое, литературное и географическое перемещение, термин «баал шем» утратил негативные коннотации и получил противоположные или, по крайней мере, нейтральные и стал использоваться для обозначения людей, игравших определенную роль в еврейских общинах.

Кроме того, авторы начали использовать термин «баал шем» в отношении исторических персонажей, применяя терминологию XVI в. к людям XIII в. Так, например, термин был применен к Иегуде ге-Хасиду в рассказе XVI в. Тот же рассказ появился в «Майсе-бух» на идише в 1602 г., но без термина «баал шем».

Тем не менее в собраниях волшебных историй на идише, записанных в середине XVII в. Ифтахом-Йосефом Юспой Галеви из Вормса (1604–1678), термин «баалей шемот» использовался в положительном смысле применительно к раввину Гедалии, который руководил магической обороной чудотворцев во время изгнания евреев из Вормса в 1615 г. [5] В одном рассказе описывается Элеазар бен Иегуда из Вормса, использовавший магическую силу имен, чтобы спастись от сожжения, но термин «баал шем» не употребляется [6].

К XVI в. баалей шем становятся известными персонажами в европейских еврейских общинах. Однако до XVIII в. информация о степени их общественного и религиозного влияния достаточно скудна. Некоторые из них были странствующими целителями, другие известны как признанные раввины в своих общинах. Наиболее ранняя историческая информация и легенды относятся к р. Илие бен р. Иегуде-Аарону из Хелма (р. 1550).

Число легенд о баалей шем росло. Один такой рассказ о вымышленном баал шем р. Адаме из Бингена был издан в брошюре XVII в. в Амстердаме; позднее он стал частью «Прославления Бешта». В XVIII в. большинство баалей шем странствовали по различным восточноевропейским еврейским городам; среди них выделялся Хаим-Шмуэль-Иаков Фальк (ум. 1782), известный также как доктор Фальк, Баал Шем из Лондона. Он был выходцем из Польши, из семьи сефардского происхождения, но переехал и обосновался в Лондоне.

Антисемитизм

Инцидент, описанный в настоящей сказке, подтверждает ту теорию, что антисемитизм поддерживал и укреплял еврейскую национальную идентичность.

Описание антисемитского нападения в настоящей сказке имеет скорее общий, а не исторически точный характер; тем не менее упоминание Палестины отсылает к событиям современной эпохи, от начала сионистской иммиграции в Израиль и до Холокоста.

Мессианские ожидания

Сон и последующие события в настоящей сказке предлагают лингвистические ассоциации с мессианскими ожиданиями. Глагол с корнем гнз (сохранять, прятать) используется в качестве ассоциативной связки с объектами и персонажами, которые традиционная литература считает скрытыми. Личный, унаследованный от отца деревянный шкаф (арон) резонирует с ковчегом Храма (арон га-кодеш), относительно судьбы которого в Вавилонском Талмуде существует две традиции. Рабби Шимон бар Йохай (II в.) замечает, что «ковчег отправился в изгнание в Вавилон», тогда как рабби Иегуда бен Илай и бен Лакиш (оба — II в.) предполагают, что «ковчег был сокрыт [погребен — нигназ] на том же месте» (ВТ, Йома 53Ь). Согласно танаической традиции, «сосуд с манной и сосуд с [елеем для помазания], расцветший жезл Аарона и золотые дары филистимлян Господу Израиля» (ВТ, Йома 52Ь) хранились в ковчеге. Шофар не был в ковчеге. Однако в другой традиции существует четкая связь между ковчегом и Мессией: «где есть Мессия, есть ковчег, и где нет Мессии, нет ковчега» (ИТ, Таанит 2:1). Глагол нигназ (сохранять) используется применительно и к Мессии, и к святому ковчегу (мидраш «Плач Иеремии Зута» 1:1; ВТ, Йома 53Ь). В настоящей сказке также используется отсылка к изгнанию и мессианским ожиданиям.

В традиционных легендах глагол с корнем гнз связан с Мессией. Идея о том, что Мессия, именуемый Менахем бен Амиэль, сокрыт, впервые появляется в книге Зоровавеля, написанной, вероятно, в 629 г. н. э.; но в данном тексте глагол с корнем зпн, синонимичный корню гнз, передает ту же мысль. В мидраше «Плач Иеремии Зута» (X в.) термин с корнем гнз используется в том же контексте. В более ранних версиях рассказов о появлении и исчезновении Мессии глагол с корнем гнз отсутствует (ИТ, Брахот 2:4; Плач Иеремии Раба 1).

В данной истории шофар выступает как метонимическая отсылка к Мессии и до появления Мессии остается сокрытым. Представление о том, что звук шофара возвестит появление Мессии, основывается на библейском стихе: «В тот день затрубит большой рог» (Ис. 27:13).

Но так как сказка посвящена Йом Кипуру, шофар здесь созвучен с библейским объявлением юбилейного года: «и вострубите трубою в седьмой месяц, в десятый [день] месяца, в день очищения вострубите трубою по всей земле вашей и освятите пятидесятый год. И объявите свободу на земле всем жителям» (Лев. 25:9-10). В более ранней традиции, сформулированной в ответе рабби Гай бен Шрира-гаона (939-1038), Зоровавель затрубит в шофар, возвещая приход Мессии. Илия выполняет данную роль в персидской еврейской апокалиптической книге «Маасе Даниэль» (X в.) и в более поздней традиции, конкурирующей с пророчеством Малахии (3:23–24). См. также комментарий к сказке ИФА 4813 (наст. т., № 24).

Источники рассматривают четыре возможных места, где эсхатологический Мессия ожидает момента своего появления в мире. Талмудическая легенда помещает его в воротах Рима, сидящим среди нищих (ВТ, Синедрион 98а); средневековые повествования находят его в пятом чертоге рая или в тюрьме. Согласно мистической литературе, он находится во Дворце Сияния и во дворце, именуемом «Птичье Гнездо».

Кол Нидрей

Текстуально Кол Нидрей — наиболее зловещее и повергающее в страх чтение в еврейских синагогальных службах — не является молитвой. Ее слова не обращены к Господу, она не направлена на то, чтобы умилостивить божественное начало; в арамейской версии нет ни одного из имен Господа или его эпитетов. Контраст между ее стилистикой заповеди и эмоциональным воздействием ставит в тупик толкователей, называющих ее парадоксом, загадкой, тайной.

Предпринято несколько попыток решить загадку Кол Нидрей. Дж. Блох предполагает, что этот текст появился в среде криптоиудеев, оказавшихся в двойственном положении вследствие насильственного обращения в христианство и стремления сохранить преданность еврейской вере. Он считает местом происхождения Кол Нидрей Испанию VII в., когда вестготы принуждали евреев обращаться в христианство. Они принимали новую религию, чтобы выжить, но, чтобы спастись для мира грядущего, отменяли свои клятвы, данные при обращении [7].

Ряд исследователей рассматривают отказ от обетов в канун Йом Кипура в контексте противоречия с фундаменталистской сектой караимов [8]. Существует психоаналитическое объяснение, основывающееся на конфликтах Оно, Я и Сверх-Я, в которых коллективное чтение является признанием скрытых побуждений нарушить договор с Господом: другими словами, евреи подсознательно стремятся нарушить завет Господа и это стремление (которого евреи стыдятся) проявляется в молитве [9]. Дешен поясняет загадку Кол Нидрей в контексте исполнения ритуала, рассматривая ее как «переходное» чтение, посредством которого верующие переходят от мирского к сакральному, отбрасывают свои обязательства в профанном мире, прежде чем попасть в состояние интенсивной религиозности Йом Кипура [10]. Мерхавия опровергает такое представление в эссе «Кол Нидрей».

Очевидная двойственность, связанная с отменой обетов, привела к созданию целого корпуса средневековых и позднесредневековых обоснований данного уникального ритуала, уходящего корнями в религиозные практики VI–VII вв., и лингвистических презентаций этих обетов. Хотя Библия на иврите признает обеты (Недарим) разных видов, а Мишна и Иерусалимский и Вавилонский Талмуды соответственно посвящают целые трактаты поклонению на Йом Кипур и практике обетов, чтение Кол Нидрей не упоминается ни в одном из трактатов. Кроме того, снятие обетов и клятв требует авторитета мудреца или собрания трех знающих мирян (бет дин) (Мишна Негим 2:5; Недарим 2:5; ВТ, Шевуот 28а; Брахот 36b—37b; Гитин 35b); обеты невозможно отменить посредством коллективного ритуала.

Первое свидетельство о чтении Кол Нидрей содержится в тексте молитвенника раввина Амрама (IX в.) на иврите, наиболее раннем молитвеннике, который рабби Амрам-гаон, Амрам бен Шешна (ум. 875), подготовил по просьбе Исаака бен Симеона из Испании. Следующая известная версия (на арамейском) обнаружена в источнике XIII в. — «Шиболей а-Лекет» итальянского ученого галахиста Цедекии бен Авраама, который приписывает этот текст рабби Гай-гаону. Это либо рабби Гай бен Шрира (939-1038), гаон из Пумбедиты, либо рабби Гай бар Нахсон, гаон из Суры (871–879). Арамейская версия оказала основное влияние на классический текст Кол Нидрей в ашкеназских молитвенниках. Махзор Витри, составленный в XI в. Симхой бен Шмуэлем из Витри (Франция), содержит указания о том, что чтение следует повторять трижды: сначала шепотом, затем несколько громче и, наконец, четко и громко (раздел 351). К XIII в. чтение Кол Нидрей было широко известно и практиковалось в еврейских общинах Европы, в том числе в Испании и Италии, и на Ближнем Востоке [11].

Тем не менее, прежде чем стать частью службы Йом Кипура, Кол Нидрей пришлось преодолеть раввинистические возражения, отвергавшие ее действенность и значение. Даже рабби Амрам-гаон, включивший ее в свой молитвенник, лишил Кол Нидрей силы, указав: «Святая Академия сообщила, что данный обычай глуп и запрещен» [12]. Очевидно, что данный ритуал, как указывает Голдшмидт, «происходит из народного обычая, и ведущие раввинистические институты возражали против него» [13].

Канонизация Кол Нидрей, по видимому, является классическим примером народного обычая, пробившегося в культуру верхних слоев общества и раввинов и в синагогальный канон. Историческая реконструкция данного процесса, неизбежно гипотетическая, допускает слияние и, возможно, смешение традиций двух еврейских общин — древней Палестины и Вавилона, основанных на двух линиях культурных верований: законе и магии.

Обнаруженные в XIX–XX вв. тексты и материальные объекты проливают новый свет на историю Кол Нидрей. Первые представлены галахическими фрагментами, обнаруженными в Каирской генизе и известными как «Сефер ха-ма‘асим ли-Вней Эрец Исраэль» («Книга деяний сынов Страны Израиля»), Среди этих постталмудических текстов есть несколько содержащих различные по характеру комментарии относительно юридического и религиозного статуса отмены прошлых и будущих обетов и ритуального соблюдения данного действия в канун Рош га-Шана, а не Йом Кипура. Один фрагмент запрещает исполнять ритуал в канун субботы, но допускает его в конце субботы, рассматривая само исполнение ритуала как данность.

В Вавилоне преобладало иное мнение. Вавилонский Талмуд отражает аналогичный обычай, указывая, что «тот, кто хочет, чтобы обеты, данные им в наступающем году, были недействительны, должен сказать в начале года: “Все мои будущие обеты отменяются” [тогда его обеты отменяются]» (ВТ, Недарим 23Ь). Но после редактирования Вавилонского Талмуда в VIII в. рабби Йехуда бен Нахман, бывший в 757–761 гг. гаоном в Суре, выразил открытое возражение против принципа отмены обетов, не ссылаясь конкретно на чтение Кол Нидрей. К IX в. это чтение приобрело название (по начальным словам), под которым и стало известно, хотя и не всегда поощрялось властями. Рабби Натронай бар Хиллай, гаон Суры в 853–858 гг., упоминает название этого чтения как известного обычая, исполнявшегося во время службы на Рош га-Шана или Йом Кипур; однако он отрицает его использование в «двух Академиях или где бы то ни было еще» [14]. Рав Амрам, как указано выше, отменил чтение Кол Нидрей.

Несмотря на противоречия, к IX в., по-видимому, раввинистическое предубеждение против Кол Нидрей было поколеблено. Тогда как рабби Палтой из Пумбедиты (гаон в 842–857) отмечал его как установленный обычай, рабби Саадия (бен Йозеф), гаон Суры (882–942), исключил текст из своего молитвенника, но разрешил его использование для отмены ошибочно данных обетов. К концу X — началу XI в. рабби Гай бен Шрира (939-1038), занимавший ведущее положение в академии Пумбедиты, утвердил Кол Нидрей, хотя, как указано выше, его отношение известно лишь из книги XIII в.

Последнее значительное возражение против Кол Нидрей выразил французский тосафист раббену Там (Иаков бен Меер) (1100–1171), утверждавший, что чтение Кол Нидрей не соответствует галахическим стандартам; поэтому он внес существенные изменения в его текст, отменяя будущие, а не прошлые обеты. Позднее Леви бен Гершом (1288–1344) отрицал законное действие чтения.

Одновременно с галахическими дискуссиями термин «недер» (обет) и отмена обетов появляются в другом контексте, где и сам термин и практика получили иное значение и иную культурную ценность, а именно как магические заговоры и формулы. Такие магические тексты были обнаружены в ходе археологических раскопок 1888 и 1889 гг. в Ниппуре, Вавилон, где, как считается, находилось еврейское поселение.

Заговоры на чашах и амулетах содержат слова, составляющие начальную фразу Кол Нидрей, в форме существительных либо глаголов. Однако в магическом контексте они представляют собой вербальное действие, осуществляемое говорящими или магами и направленное на других людей. Соответственно нужна была защита от негативных заклинаний, чтобы в момент молитвы была возможность взаимно отменить любой такой заговор, произнесенный в прошлом.

Тексты на чашах демонстрируют магическое значение слов.

Например:

• «[Назначается чаша сия для закрытия и охраны] дома, жилья и тела Хуна, сына Купитая, чтобы покинули его мучители, дурные сны, [проклятия,] обеты, заклинания, [магические заговоры, бесы,] демоны, Лилит, посягательства и нападения».

• «.. И пусть покинут его мучители, дурные сны, проклятия, обеты, заклинания, магические заговоры, бесы, демоны, Лилит, посягательства и нападения».

• «Пусть обратится в прах зло обетов каждого места».

• «…Бесы, горести, дьяволы, запретители, мучители, духи бесплодия, духи выкидыша, колдуны, обеты, проклятия, магические обряды, идолы, злые духи камней, заблудшие духи, тени-духи, Лилит, учителя [?] и все творящие зло».

• «…От Лилит, женского и мужского рода, от всех злых чар и черной магии, от проклятия и обетов и несчастий».

• «…Запрещаю и отменяю все тайны магов и виды волшебства, превратности, узлы, удары, заговоры, обеты, чары, несчастья, проклятия, всех демонов, злых духов, вредоносных духов, все магические обряды и всех разрушителей».

• «…Заговоры, и все обеты, и чары, и несчастные случаи, и все демоны и разрушители, и все могущественные бесы, и все прочее».

• «Связаны, схвачены, пригвождены, прижаты, избиты, изгнаны все идолы мужского рода и демоницы. Лестницы [?], и обеты, и проклятия, и горести, и… чары, и злые духи, и неблагочестивые чары, и все заклинания, и все проклятия, заговоры, обеты, беды, скорбь [?] в мире, [магические] слова, призывание».

• «Именем… существующего в раздоре [?]. Связаны обеты, проклятия, бедствия от того же Сергиуса, сына Барандуха».

• «…В появлениях и от духа нечистоты [?] и от демона и обета и беса и тени-духа [духов] и от… всякого зла».

• «…Злые духи, обеты с колдовством и все прочие духи и все прочие опасные [духи], созданные Господом Израиля в мире».

• «Расстроена, расстроена земля. Расстроена земля, расстроены все обеты».

• «Словами обета, которыми они приняли обет и исполнили против ‘Абна, сына Авирти, и против Мехисаи, дочери…»

• «И вновь ослеплены все идолы, мужского и женского рода, и волшебство, и обеты, и проклятия, и злые духи. [Они] связаны, и скреплены, и запечатаны. Их рты закрыты, и глаза их ослеплены, их уши оглушены так, что они не слышат [ничего] против Амтур, дочери Силты, и против ее семени, и против ее дома и ее собственности».

• «…И Лилит и от рук всех идолов и ударов, и от проклятия и заклятия, и обета и заклинания, и от злого завистливого глаза, и от всякого зла».

Тексты Кол Нидрей на иврите и арамейском достаточно туманны. Общепринятое толкование передает выражение «ал нафшатана» (на нашу душу) как «[все обеты. взятые нами». Тем не менее в свете заговорных текстов возможно ее понимание в таком смысле: «которые были взяты на нашу душу». Кроме того, исполняемый в коллективный обстановке, ритуал добавляет аспект взаимности. С одной стороны, он отменяет все негативные мысли и словесные действия, совершенные против человека, тем самым лишая силы все, что было направлено против него. С другой стороны, во второй части чтения говорящий отменяет все мысли и речи, произнесенные публичным или частным порядком против других. Таков момент очищения для самозащиты и прощения других.

Раввинистические авторитеты гаонического и средневекового периодов, а также последующих поколений и большинство ученых, обращавшихся к вопросу Кол Нидрей, рассматривали ее чтение в рамках еврейского закона. Хотя атрат недарим (отмена обетов) — галахический принцип, религиозный закон не является надлежащим основанием для толкования. В результате такого несоответствия создалось мнение, что текст представляет парадокс и таит в себе загадку. Само противостояние раввинистических авторитетов по отношению к Кол Нидрей, возможно, связано с их отказом включать в религиозную службу, регулируемую религиозными правилами, магический по своему характеру ритуал. Так, если чтение Кол Нидрей рассматривается как магический ритуал, то его невозможно считать законной формулой, и тогда значение термина «недер» интерпретируется не в его библейском и талмудическом смысле, но скорее в свете его магического использования в Израиле и Вавилоне.

В магической литературе слово «недер» используется в качестве синонима других терминов, связанных с Кол Нидрей, — как негативное пожелание, ограничение и проклятие, направленное на других людей. Соответственно, основываясь на принципе коллективной взаимности, чтение Кол Нидрей предполагает общественный отказ от всех негативных мыслей, которые люди затаили против друг друга, тем самым очищающий каждого от негативного отношения, возвращающегося к нему. Такое толкование преобразует читающих из людей, возвращающихся к своему слову, в стремящихся освободиться от скрытого негатива. Верующие одновременно выступают и в качестве объектов, и в качестве субъектов, отказывающихся от негативных эмоций, которые они затаили против своих товарищей по общине, и ожидающих от последних того же. Кол Нидрей — словесный магический ритуал коллективного защитного очищения, который готовит каждого участника общины к жизни в следующем году.

Мелодия Кол Нидрей крайне выразительна, эмоционально вспоминается евреями, оставившими традиционную жизнь. Изданы варианты, которые пелись в йеменских, персидских, сефардских и марроканских общинах, а также несколько других переложений [15].

Еврейские и нееврейские композиторы создавали инструментальные и хоровые произведения на основе Кол Нидрей. Например, Макс Брух (1838–1920), узнавший мелодию от еврейских участников своего хора, написал в 1888 г. свой Опус 47 «Кол Нидрей». Арнолд Шёнберг (1874–1951) завершил свой Опус 39 «Все обеты» для хора и оркестра в 1938 г.; Марио Кастельнуово-Тедеско (1895–1968) написал свой «Кол Нидрей» для кантора, хора и органа в 1944 г.

В большой синагоге Вильны много лет назад на Рош га-Шана, когда раввин, праведный ребе Иегошуа (благословенной памяти), поднялся, чтобы протрубить в шофар — именно в тот момент появился Сатана, и ребе не удалось извлечь из шофара ни звука, как он ни старался. Всех охватило удивление, так как праведный ребе Иегошуа трубил в шофар более пятидесяти лет и до сих пор это у него получалось без труда. Люди недоумевали. В чем причина? Должно быть, что-то нечисто. Таких случайностей не бывает. Прошел час, за ним второй, но ребе так и не удавалось протрубить в шофар. Пытались многие, но ни у кого не получалось извлечь звук.

Видя, что творится, праведный ребе Иегошуа обратился к общине, умоляя простить его. Он сказал, что в скором времени обязательно протрубит в шофар, но просит разрешения отлучиться, чтобы попытаться выяснить, почему никто не может извлечь ни звука. Община согласилась из уважения к этому праведному человеку.

Зная, что община будет ждать его, праведный ребе Иегошуа немедля отправился домой, чтобы помолиться в одиночестве. Возле дома он увидел Мониша, бедного еврейского сапожника, самого простоватого еврея во всей Вильне, неграмотного невежду, не водившего ни с кем дружбу; на руках у него была плачущая девочка. Он утешал ее и предлагал сладости.

Когда праведный ребе Иегошуа увидел их, то вспомнил, что видел ту же сцену утром на пути в синагогу, но тогда он не задал вопросов Монишу-сапожнику. Теперь он задумался, не здесь ли причина, по которой ему не удается протрубить в шофар.

Итак, праведный ребе Иегошуа подошел к Монишу-сапожнику.

— Почему она плачет? — спросил он.

Мониш-сапожник ответил ему:

— Собираясь сегодня утром в синагогу, я увидел людей с ребенком. Люди выглядели гоями, но ребенок был явно еврейским. Мне стало любопытно. Я подошел и спросил. Они ответили, что проходили через нищую деревню, где жила лишь одна крайне бедная еврейская семья. Муж умер и оставил вдову с сиротой, и им нечего было есть. Когда эти люди (они были купцами) собрались уезжать, мать попросила их купить девочку. Люди (купцы) купили ее и думали привести в монастырь, чтобы она выросла среди гоев и стала монахиней. Когда я увидел и услышал такое, — сказал Мониш праведному ребе Иегошуа, — то попросил купцов отдать ее мне, но они вначале наотрез отказались. Я сказал, что дам им все, что они попросят. Но мне еле-еле удалось получить ее — пришлось собрать все деньги, которые были в доме. Ничего не осталось, даже на завтрашний ломоть хлеба. Я также отдал им всю свою одежду. Моя жена тоже помогала и отдала все, что у нее было, так нам удалось спасти еврейскую душу от насильственного отступничества.

Когда праведный ребе Иегошуа выслушал эту историю, он воскликнул:

— Благословен Господь всякий день!¹

Он попросил Мониша-сапожника сопроводить его в синагогу, где ждала община, так как без него невозможно было протрубить в шофар. Что до ребенка, праведный ребе Иегошуа взял ее к себе в дом.

Когда праведный ребе Иегошуа и Мониш-сапожник вошли в синагогу, все подивились. Но праведный ребе Иегошуа сказал общине, что теперь шофар зазвучит. И действительно, шофар зазвучал как полагается, как звучал каждый год.

Затем он усадил Мониша подле себя.

Сирота выросла в доме праведного ребе Иегошуа. Один из его сыновей женился на ней, и все ее потомки были праведными и честными людьми.

Рассказано Рафаэлем Хербестом из мошава Кфар Шамай, который услышал историю от своего отца, Зеева Хербеста из Чехословакии. Записано Моше Ривлином в Кфар Шамай (мошав) в 1962 г., когда Рафаэль служил десантником в израильских вооруженных силах.

Культурный, исторический и литературный контекст

Поскольку рассказчик из Чехословакии, история преподносится не как местная легенда, а как повествование об удаленной еврейской общине.

Вильна и ребе Иегошуа

Еврейская община в Вильне, история которой начинается со второй половины XV в., была одним из основных культурных и религиозных центров восточноевропейского еврейства. Прозванная Наполеоном (1769–1821) «литовским Иерусалимом» (эпитет, с готовностью принятый еврейской общиной), она стала известна как «Ерушалаим д’Лите» в основном благодаря тому, что была крупным культурным и образовательным центром.

Большая синагога Вильны, пострадавшая во время Второй мировой войны и полностью снесенная в 1955–1957 гг. в ходе советской реконструкции Вильнюса, представляла собой уникальный памятник архитектуры Литвы начала XVII в.

Еврейская община в Вильне выстроила первую деревянную синагогу в 1573 г.; во время погрома в 1592 г. она была разрушена. Здание быстро восстановили, но оно вновь было уничтожено в 1606 г. В 1633 г. был создан еврейский квартал, тогда евреям было позволено выстроить в его границах новую каменную синагогу. Она должна была отвечать всем требованиям к строительству синагог: ее высота не могла превышать окружающие дома и она не могла выглядеть как церковь или монастырь. Чтобы соблюсти требования, строители углубили фундамент на два метра ниже уровня земли.

Такие правила строительства применялись ко всем синагогам, но большая синагога Вильны была самой крупной. Помещение для мужчин имело размеры двадцать пять на двадцать два метра и в высоту превышало двенадцать метров. Оно было окружено галереей для женщин с северо-восточной и северо-западной сторон и вестибюлем с юго-запада. За незатейливым фасадом здания скрывалось богатое и пышное внутреннее убранство.

В середине просторного помещения для мужчин на квадратном возвышении (бима) стояли четыре тосканские колонны. Синагога была разграблена, перестроена и отреставрирована в XVII в., в середине следующего столетия она пострадала от пожара и войны. Тем не менее каждый раз она восстанавливалась и заново отделывалась, сохраняя и приумножая свое легендарное величие.

Редактору не удалось установить историческую личность праведного ребе Иегошуа из Вильны.

Шофар

Шофар, который звучит в синагоге в покаянных молитвах перед и во время Рош га-Шана и в завершение Йом Кипура, — один из старейших музыкальных инструментов, до сих пор используемых в религиозных службах. Упоминания и описания его использования в ритуале и на в войне присутствуют в Библии (Лев. 25:9; Нав. 6:20) и в многочисленных отрывках в литературе Талмуда и мидрашей [1].

Любой мужчина в общине имел право трубить в шофар. В хасидской литературе шофар и связанные с ним страхи составили значимую тему для повествований. Невозможность извлечь звук из шофара рассматривается с точки зрения мистики и морали с последующими пояснениями. Некоторые из этих рассказов имеют исторический характер, тогда как в других заложен мессианский, космический и назидательный смысл, как в данной сказке. Мессианское толкование соединяет неверное ритуальное использование шофара и его применение в утопической ситуации для возвещения о приходе Мессии. Даже если человек, трубящий в шофар, способен возвестить о непосредственном появлении Мессии, его поколение еще не готово к этому событию. См. также комментарий к сказке ИФА 6306 (наст. т., № 23).

Космическое пояснение невозможности извлечь звук из шофара связано с борьбой добра и зла, в которой Сатана не позволяет звуку шофара достичь трона Господа. В рамках моралистического толкования различают три повествовательные ситуации: (1) в общине есть человек, находящийся в более бедственном положении, чем тот, кто трубит, и соответственно извлеченный им звук получается более искренним; (2) тот, кто трубит в шофар, совершает грех и должен его искупить, после чего у него получится протрубить; (3) в общине есть человек, более добродетельный, чем тот, кто трубит в шофар, — такова настоящая сказка.

В городе Бендзин в Польше жило много евреев — порядочных и благочестивых. Город принадлежал царской России.

Польские националисты собирались любыми средствами, не жалея сил, вернуть свободу полякам, создать польское государство и избавиться от русских. Царь делал все возможное, чтобы не дать их мечтам осуществиться.

Российский народ тоже стал восставать против царя. Они также стремились свергнуть царя и установить режим пролетариата. Одно из наиболее известных восстаний произошло в 1905 году.

В Бендзине было много евреев, принадлежавших к радикальной польской организации. Они делали свою работу тихо, совершенно секретно, так как любое неверное действие грозило смертью или ссылкой в Сибирь. В группу входили люди, рисковавшие своей жизнью ради освобождения Польши, такие как Пилсудский и его преданные последователи. Бывшие в их числе евреи надеялись, что после свержения царя жизнь евреев станет легче.

В Бендзине жил еврей с бородой, Давид Фишман (фамилия его была другой, но лучше ее изменить, так как его семья до сих пор жива и находится в Израиле). Этот Давид работал с польскими националистами и распространял листовки, призывающие к освобождению Польши от русских. Никто в его доме ничего не знал о его работе, а если бы узнали, то ужаснулись бы, так как агенты царя были повсюду. К тому же он был евреем и отцом троих детей!

Однажды Давида арестовали. У него обнаружили незаконные листовки и брошюры — ни больше, ни меньше. Он был отправлен в тюрьму в Шероцк.

Прошло полтора года, а Давида по-прежнему держали там без суда.

Его жена не знала, что делать. Наконец она собралась с духом, взяла троих своих детей и отправилась в Варшаву к губернатору. Неделю она бродила по улицам города, пока не добралась до него.

Разговор между ними произошел примерно следующий.

Губернатор:

— Что вам от меня нужно?

Женщина:

— Я прошу вашей помощи, господин губернатор.

Губернатор:

— Как мне вам помочь? Я всего лишь человек из плоти и крови, как любой другой.

Женщина:

— Но в вашей власти вызволить моего мужа.

Перед ее приходом губернатор посмотрел дело. Он сказал:

— Ваш муж — серьезный преступник; он поднял руку на нашего царя.

Женщина:

— Вы правы, господин. Я знаю, что он виновен. Но чем провинилась семья? Я прошу, чтобы у детей был отец. Вызволите моего мужа, чтобы он работал и помогал семье. Иначе всем нам суждено умереть от голода.

Губернатор:

— Ваш муж должен был подумать об этом раньше. Я не отправлял его в тюрьму. Теперь возвращайтесь домой, а я подумаю, что с ним делать.

Женщина:

— Мой муж — благочестивый еврей, а не революционер; возможно, он сам не знал, что делал.

Дело было перед Пейсахом. Губернатор издал указ об освобождении Давида на время Пейсаха. Его жена тщательно подготовила сейдер, поскольку спустя полтора года Давид стал гостем в собственном доме.

У Давида был друг-христианин Томек, они позвали его, еще большего фанатика польского национального движения. Царская тайная полиция искала его по всей России; она знала, что Томек — опасный пропагандист.

В канун Пейсаха, когда семья Давида готовилась к сейдеру, Томек зашел в их дом. Он не знал, куда идти. Он был голоден и устал скрываться от ищеек.

Мелодия «Хад гадья» наполнила пространство, когда внезапно вся семья побледнела как смерть: кто-то стучал в дверь. По звуку было понятно, что стучат полицейские.

У Давида была бумага с официальными печатями, в которой говорилось, что ему разрешено находиться дома восемь дней праздника. После он должен был самостоятельно вернуться в тюрьму в Шероцке. Но как быть с гоем Томеком — что с ним делать?

У Давида появилась идея. Он достал свой праздничный китл и надел его на Томека. Потребовалось некоторое время, так как китл пришлось искать. Тем временем жена Давида вышла к двери. Там стояли солдаты, казаки и черкесы. Она попросила их подождать, так как запрещено прерывать «Хад гадью» на середине… В соседней комнате все громко распевали длинные стихи «Хад гадьи», пока Томек превращался в человека, в котором было не узнать христианина.

Солдаты стали кричать. Им нужно было проверить, дома ли Давид; они должны были зайти и увидеть его собственными глазами. Но в доме продолжали выводить «Хад гадья».

— Что за длинная у вас «Хад гадья»? — спросили солдаты по-русски.

Когда Томек-гой был готов, они перестали петь «Хад гадью» и перешли к «Эхад ми йодеа» — «Кто знает одного». Тогда жена Давида пропустила солдат в комнату, где проводили сейдер.

Давид показал документы, и все, казалось, было в порядке. Но один солдат уставился на Томека, который все время раскачивался туда-сюда, как благочестивый еврей, в белом китле и шляпе на русой голове.

— Что это за набожный еврей без бороды? — громко спросил он по-русски.

Давид спас ситуацию:

— Мой брат только что перенес тиф, его борода полностью вылезла.

Тем временем члены семьи до краев наполнили стаканы водкой для непрошеных гостей. Те съели кнейдлех¹ и, пошатываясь, покинули дом.

Длинная «Хад гадья» спасла двух товарищей.

Рассказано на идише Розой Либерман из Бендзина, Польша, Моше Бурту в 1966 г. в Хайфе.

Культурный, исторический и литературный контекст

Национальный подъем в Польше

В основе данной сказки лежат исторические события — польское национальное восстание против царской России в 1904–1907 гг., в котором принимали участие некоторые евреи. Спровоцированная набором новобранцев в российскую армию в рамках мобилизации на русско-японскую войну Польская социалистическая партия (ППС) организовала антивоенные демонстрации. 12 ноября 1904 г. варшавская полиция арестовала 20 евреев, собравшихся для подготовки протеста. Бендзин, место действия сказки, был административным центром урбанизированного и промышленно развитого Домбровского угольного бассейна. В то время там проходили демонстрации и забастовки, в которых участвовали евреи, и, вероятно, некоторые евреи были арестованы наряду с другими революционерами-националиста-ми. Историческая точность данного эпизода не поддается проверке, однако общая атмосфера в стране в тот период не исключает возможности подобного случая.

Среди польских политических лидеров в рассказе упоминается Юзеф Пилсудский (1867–1935). Польский националист, он сначала был участником польского социалистического подполья, затем военным командиром, собравшим политические и военные силы в Польше в межвоенный период и фактически ставшим диктатором (1926–1935). После Первой мировой войны (1918–1922) он достиг карьерного пика, одновременно являясь главой Польской республики и командующим вооруженными силами страны. Как центральный персонаж польского национального движения и дальнейших политических событий, Пилсудский вызывал обширную критику.

Песни

Чтобы усилить драматизм ситуации, когда полиция разыскивает польского националиста, в рассказе используются две песни, которые поют в конце седера: «Эхад ми йодеа» («Кто знает один?»; фольклорный сюжет 2010 «Эхад ми йодеа» и «Хад гадья» («Один козленок»; вариант фольклорного сюжета 2030 «Старуха и ее свинья»). Обе допускают импровизационное развитие. Выбор последней песни с целью задержать полицию вносит юмористическую нотку в рассказ, так как на еврейском сленге (идиш) «Хад гадья» означает тюрьму.

Исследования и, вероятно, история данных песен в еврейской традиции взаимосвязаны. Авторы песен неизвестны, но впервые песни были напечатаны в Пражской Агаде (1590). «Хад гадья» приводится там только на идише. Тем не менее Яари отмечает, что, в отличие от прочих, тексты этих двух песен существуют на иврите и на идише [1].

Происхождение песен — вопрос, который ставит ученых в тупик. И «Хад гадья», и «Эхад ми йодеа» имеют параллели в устной традиции других народов; они классифицируются как «кумулятивные сказки». Перкал выделяет три структурных типа кумулятивных сказок: «нарастающее» повествование, рассказ-цепочка и рассказ-часы [2]; «Хад гадья», согласно ее классификации, представляет собой рассказ-цепочку.

Фухс [3] и Гефен [4] остроумно отмечают, что нееврейские ученые пытаются установить еврейское происхождение данных песен, тогда как еврейские ученые ищут их корни в фольклоре других народов. Их точка зрения забавна, но не вполне точна. Например, согласно Йоффи, «песня на иврите, напечатанная в Пасхальной Агаде, [является] первой песней, устанавливающей образец для ряда песен, распространившихся по двум континентам и передававшихся на многих языках во многих народах» [5].

Такие вопросы трудно разрешить, несмотря на все обилие (а возможно, именно по его причине) сравнительных исследований XIX–XX вв. Среди еврейских ученых Цунц первым заявил о возможности влияния на «Хад гадья» немецкой народной песни [6]. Гефен тем не менее показал, что немецкая версия, на которую Цунц ссылается как на доказательство, изданная в «Волшебном роге мальчика» (составители Арним и Брентано) и включающая такие слова на иврите, как «шохет» и «малах ха-мавет», сама является переводом «Хад гадья» из Агады [7].

Стихотворную форму «Хад гадья» допустимо рассматривать как сорит — жанр, который Фишель определяет как «набор высказываний, которые, опираясь на логику или последовательность неоспоримых фактов, постепенно приводят к заключению, причем в каждом утверждении используется последнее ключевое слово (или фраза) из предыдущего» [8]. Согласно ему, форма приобрела популярность в греко-римской традиции между 50 г. до н. э. и 200 г.н. э. и соответственно повлияла на танаический и раввинистический дискурс. Фишель рассматривает «Хад гадья» как поздний пример катастрофического сорита [9] — формы, которая имеет последователей в танаической литературе.

Например:

Приведенный выше сорит цитируется от имени рабби Иегуды бар Хиллаи (сер. II в.н. э.). В поздних палестинских мидрашах сорит рабби Иегуды включает еще четыре объекта и отличается женоненавистническим содержанием (ср. также сказку ИФА 16395, т. 1, № 35):

Такой порядок перечисления объектов способен принимать разнообразные литературные формы, что демонстрируют следующие фольклорные сюжеты:

• 2031 «Сильнее и самый сильный» — лед ломает ноги: «Мышь прогрызает стену, стена выдерживает ветер, ветер разгоняет облака, облака затмевают солнце, солнце растапливает лед, лед ломает ноги».

• 2031А «Цепь Ездры» — сильнее и самый сильный: «вино, царь, женщина, истина». В еврейской традиции версия данной истории послужила основой повествования о возвращении из вавилонского изгнания под руководством Зоровавеля (1 Езд. 3:1–4:63).

• 2031В «Авраам учится поклоняться Господу» и 2031В* «Самый могущественный идол» имеют религиозную подоплеку.

• 2031C «Человек ищет самого великого в мужья своей дочери» и 2031А* «Падение строящейся стены» — пародии на романы. Фольклорный сюжет 2031C используется в средневековой книге басен «Мишлей шу'алим» рабби Берехии га-Накдана (ХП-ХШ вв.).

Недавно обнаруженные рукописи и пересмотренные тексты раввинистических авторитетов указывают на запись и устную передачу «Хад гадья», предшествующие первой публикации песни в Пражской Агаде. Шмерук обнаружил рукопись, датируемую XV в., которая включает двуязычное (на идише и арамейском) переложение «Хад гадья» [10]. Он считает приоритетным текст на идише.

Позднее, переоценивая устные свидетельства 1791 г., Фухс предположил, делая обоснованные, но неподтвержденные допущения, что «Хад гадья» исполнялась в ходе седера до XIV в. [11]. В своем предположении он датирует включение песни в Агаду двумястами годами ранее, чем в текст Пражской Агады. Речь идет об Агаде под редакцией Йедидьи Вейля [12]. Вейль отмечает, что в рукописи 1406 г., обнаруженной в синагоге в Вормсе, содержится ссылка на включение песни «Хад гадья» в седер [13]. Данное свидетельство было широко известно, но не рассматривалось как надежное. Фухс считает, что, вполне вероятно, синагога в Вормсе была сожжена в 1349 г. и восстановлена в 1353–1355 гг.; соответственно песня исполнялась в первой половине XIV в. Кроме того, он предполагает, что «Хад гадья» возникла в Провансе и оттуда распространилась в Вормс, а затем — в другие европейские еврейские общины, в том числе на Пиренейском полуострове [14].

Присутствие песни в устной традиции неожиданным образом способно поддержать гипотезу Фухса о литературной истории «Хад гадья». Как упоминалось, песня не была включена в агадот итальянских и сефардских еврейских общин и общин в исламских странах до XIX в. Тем не менее она была широко известна в традиционной форме и в вариациях в сефардских и итальянских общинах. Ехновиц, изучавший песню в иудео-итальянской и иудео-провансальской традициях, отметил, что «евреи в южной Франции, следовавшие провансальскому обряду (то есть не бывшие ни сефардами, ни ашкеназами, но имевшие предков, которые всегда жили в регионе), пели традиционную “Хад гадья” на еврейско-провансальском» [15]. Так что, вполне вероятно, «Хад гадья» попала к итальянскому еврейству не из традиции ашкеназов, как принято полагать, а скорее из сефардской общины — еще до изгнания евреев из Испании в 1492 г. Однако до сих пор эта история остается гипотетической. Более распространенным является допущение, что «“Хад гадья” попала к итальянским евреям от ашкеназов из Восточной Европы, а затем, следуя обычным направлениям распространения, проникла на север, в южную Францию (Прованс), и на восток, в Османскую империю и через Средиземноморье в Северную Африку» [16].

Возможен любой из путей миграции. Тем не менее изобилие вариаций литературной формы в итальянских и сефардских общинах свидетельствует о присутствии песни в устной традиции в течение длительного периода, а конкретный текст был независимым от традиционного текста Агады. Кроме того, Швадрон в своем исследовании обнаружил, что западные сефарды исключают данную песню из своей традиции Песаха, но восточным сефардам — от Италии до Греции и Турции — известны многие версии «Хад гадья», и они поют ее во время седера и в других случаях, считая, что она «изначально уходит корнями в семейные источники их прапрадедов в Испании и Португалии. Последнее остается гипотезой и не подтверждено» [17].

Проблема происхождения «Хад гадья» все еще ждет окончательного решения. Поиски истоков песни дополнительно осложняются древностью сорита как формы, его присутствием во многих культурах и языках и жесткостью текста, которую обеспечило его включение в Агаду.

Дело было много лет назад в одном городке в Галиции. Авром был ребенком из еврейской семьи, жившей по соседству с польской семьей, сына в которой звали Влодек. Ребята были добрыми друзьями. Они играли и устраивали проказы, на которые только хватало фантазии.

Когда они выросли, их пути разошлись, у каждого началась своя жизнь. Авром и Влодек оба были смышлеными и одаренными мальчиками. Влодек учился в местной школе. Когда он окончил школу, родители послали его в большой город, где он продолжил обучение и стал священником. Со временем он поднялся по церковной иерархии.

Авром же учился в еврейской религиозной школе. Впоследствии родители отправили его в иешиву изучать Тору. Позднее он женился, и у него появились сыновья и дочери. Он никогда не зарабатывал достаточно; он и его семья жили в унизительной бедности на хлебе и воде. Шло время, и семья реб Аврома росла. Но и нищета его дома росла не отставая.

И вот однажды реб Авром, завершив свои молитвы, вышел из школы, неся в руках мешочек с талесом и тфилном. Он медленно тащился по улице, погруженный в мрачные мысли: откуда ждать помощи? Где взять хлеба для семьи? Внезапно кто-то похлопал его по плечу, и он услышал знакомый голос:

— Авромек! Как поживаешь?

Реб Авром обернулся — и увидел улыбающегося человека в одежде церковника.

— Не узнаешь меня? — спросил священник. — Я Влодек.

Несмотря на разницу между ними, Авром был рад своему другу и пригласил его в дом. Священник принял приглашение и пообещал прийти на обед в тот же вечер.

Реб Авром отправился домой и рассказал жене, что встретил священника, своего старого друга, и пригласил его на ужин. Внимательно выслушав его, жена сказала:

— Прекрасно, что ты пригласил его, но нужно подобающим образом его принять и приветить, но чем? Единственное, что есть в доме, — нищета.

Что было делать? Жена пробежалась по соседям и расстаралась как могла. К прибытию гостя стол был уставлен изысканной посудой и королевскими блюдами.

Когда священник пришел, они сердечно приветствовали его. Он осмотрел дом и увидел нищету в каждом углу, но стол был накрыт со вкусом, еда подана отменная. Он ел и пил и даже согласился остаться переночевать. Утром он ушел.

После ухода священника жена Аврома начала прибираться и стелить постели. Что она увидела, когда подняла подушку на постели священника? Распятие! Из чистого золота с драгоценными камнями. Глаза распятого были двумя крупными бриллиантами! Женщина заметалась, не зная, что делать. Побежать за священником и вернуть ему то, что он потерял? Но где его искать? Взять распятие в руки? Это запрещено! Идолопоклонству не место в порядочном еврейском доме. Что ей было делать? Она стояла в растерянности, пока не нашла решение. Она кинулась в синагогу и позвала мужа домой. Увидев распятие, реб Авром задумался. В конце концов он решил:

— Отложим распятие в сторону и подождем. Священник непременно вернется за своей пропажей.

Шли дни, шли месяцы. Прошел год, а священник все не возвращался. «Оно послано Небесами, — сказал тогда сам себе реб Авром. — Я продам часть распятия, чтобы поддержать нас и детей». Так он и поступил. Вначале он вынул один глаз из распятия и продал бриллиант. Затем он вынул и продал второй глаз. Когда деньги закончились, он стал по частям разрезать распятие. Постепенно он избавился от нищеты в своем доме. Дом изменился до неузнаваемости, и семья зажила в комфорте.

И вот священник вновь появился в их доме. Он осмотрелся и увидел, что нищеты в нем больше нет, ничего не напоминало о былой бедности. Вместо этого царил комфорт и благосостояние. Священник повернулся к реб Аврому с победным и самоуверенным видом:

— Авромек, как я вижу, твое положение значительно улучшилось. Скажи, чей Господь исправил его? Кто принес тебе состояние? Не от распятия ли и креста все появилось?

— Ты ошибаешься, мой друг, — ответил реб Авром. — Дело было не так. Мой Господь увидел мою нищету и помог мне. Разве то, что я получил от твоего Господа, было мне дано по его собственной воле? Чтобы получить от него хоть что-то, мне пришлось вырвать его глаза, сначала один, затем второй и, наконец, разрезать его на куски.

Записано по памяти Авраамом Кереном, как он слышал от своей матери Фаи Керен из местечка Бирча, расположенного между городами Санок и Пшемысль.

Культурный, исторический и литературный контекст

В настоящей версии этой сказки два друга принадлежат разным конфессиям. В другой версии оба друга были евреями, но один впоследствии обратился в христианство [1]; существует цикл подобных анекдотов о евреях, обратившихся в христианство [2]. Тубах упоминает аналогичную историю о еврее, уничтожившем распятие, рассказанную с точки зрения средневекового христианства [3].

Не только распятие, но и другие церковные атрибуты воспринимались евреями как скрытые сокровища. Примером служит The Treasure in the Stuff [4]. Шварцбаум прослеживает сюжет этого анекдота в басне Эзопа «Гермес» и предполагает, что это наиболее ранняя из известных басней, в которых сокровище обнаруживается в сломанном идоле [5]. Конфликт религий, характерный для еврейского варианта сказки, отсутствует в классической версии.

Бедный еврей с большой семьей пришел к ребе. Еврей был портным — чинил одежду бедных евреев и гоев, а имя его было Хаим-Янкель. Хуже его положения сложно было себе представить, и все же оно с каждым днем становилось все бедственнее. Не удивительно, что еврей жаловался ребе на свою горькую долю.

Ребе пожал портному руку.

— Старый попрошайка Иван болен, — сказал он, — и скоро умрет. Родные продадут его одежду за бесценок. Купи ее, порви, и с Божьей помощью станешь богат, но никому не говори, что я сказал.

Портной Хаим-Янкель поклялся, что сохранит тайну.

— Но, ребе, — добавил он, у меня нет денег на то, чтобы купить одежду.

Ребе сунул руку в карман, вынул несколько монет и отдал портному.

— Купи одежду на деньги, которые я тебе дал. Но не стирай ее и не тряси. На всякий случай я пошлю с тобой шамеса, чтобы он тебе помог.

Ребе благословил портного, и тот отправился в путь в сопровождении шамеса ребе.

До утра они ехали на поезде и к рассвету добрались до города, где жил портной. И тут же слышат новость, что бедный гой Иван-попро-шайка умер, а на гроб денег нет. Хаим-Янкель и шамес отправились в лачугу покойного, где нашли старика, который сидел возле умершего и вздыхал, что нет денег на похороны.

— Сколько вам нужно? — спросил старика Хаим-Янкель.

— Пятьдесят злотых.

— Что дадите взамен?

— Нет ничего, кроме тряпья, — сказал провожающий, указывая на рваную одежду в пустой комнате.

Хаим-Янкель заплатил запрошенную сумму, взял ворох поношенной одежды и отправился с шамесом обратно.

В тот же день после полуночи они изорвали одежду. И обнаружили зашитые в нее многочисленные банкноты, краткую записку и амулет. В записке говорилось, что владелец одежды был евреем, похищенным в детстве цыганами и выросшим у них. В одиннадцать лет во сне к нему явился его дед. «Ты еврей, — сказал он ему. — Беги отсюда к евреям. Скажи им, что ты еврей и должен надеть тфилн через два года. После того иди туда, где тебя не знают, надень нееврейскую одежду и носи ее до конца жизни».

Пока Хаим-Янкель и шамес читали записку, появился ребе. Все трое направились на христианское кладбище, достали труп Ивана из гроба и отнесли на еврейское кладбище. Разумеется, гроб они оставили на христианском кладбище. Они установили камень на новой могиле на еврейском кладбище с еврейским именем Ивана, которое было указано в записке.

На следующий день они раздали деньги бедным людям, сиротам и вдовам.

Несколько лет спустя несколько евреев, братья похищенного Ивана, проходили по еврейскому кладбищу. На могильном камне они увидели имя их брата, ребенком похищенного цыганами. Они обрадовались, что он, по крайней мере, был похоронен по еврейскому обычаю, и рассказали о том ребе.

Ребе вздохнул:

— Я перенес вашего брата в еврейскую могилу собственными руками, — сказал он. — Я узнал о нем от старого крестьянина, рассказавшего, что он был евреем, о чем никто не знал, так как Иван вел себя как гой во всех отношениях. Раньше у него была жена и две дочери, но он умер в одиночестве, в крошечной пустой комнате, так как его жена оставила его, забрав с собой дочерей. Он был беден и нуждался всю жизнь и много страдал. Пусть будет его память благословенна, ведь он был праведным человеком, одним из тридцати шести тайных праведников, чьими заслугами держится мир. Он тратил свои деньги, помогая бедным, а сам ходил голодным. Все свои дни он раскаивался, так как, проведя ранние годы среди неевреев, не знал, что был евреем, и совершил многие грехи.

Ребе обо всем поведал его семье.

— Он совершал много добрых дел для бедных, — добавил он. — Нуждающиеся евреи говорили о нем: «Тот гой — добрый гой, добрые дела продлевают жизнь. Из-за таких, как он, Мессия не приходит». Слыша их слова, попрошайка про себя улыбался, радуясь тому, что никто не знает, что он еврей. Когда он умер, в его одежде была найдена записка, зашитая в подкладку.

Братья рыдали, убиваясь, что ничего не знали о брате, пока он был жив.

— Лучше бы он умер ребенком, — сказали они, — и не жил всю жизнь как гой.

— Вы ошибаетесь, — возразил ребе. — Его душа отправилась прямо в рай, ведь он был праведником и раскаялся. Гордитесь им и будьте рады его судьбе.

Записано Иегудит Гут-Бург со слов ее матери, Эсфири Вайнштейн, услышавшей рассказ от своего свекра, Моше Вайнштейна, который слышал, как рассказывали хасиды у ребе в Дандовке.

Культурный, исторический и литературный контекст

В данной сказке объединены две основные конфликтующие темы хасидской повествовательной традиции: тайная праведность и обращение в христианство.

Тайная праведность

Тема скрытого праведника уходит корнями в библейские традиции и традиции Талмуда и мидрашей и рассматривается в комментарии к сказкам ИФА 10085 (т. 1, № 48) и 10089 (т. 1, № 28). Развиваемая в средневековых повествованиях, в хасидской мысли и литературе она приобрела новое религиозное и общественное значение и стала краеугольным камнем хасидской теологии. Герой настоящей сказки имел тайную личность и жил с тайным благочестием, не ожидая общественного признания своей праведности, но храня секрет всю свою жизнь, поскольку был похищен в раннем детстве. История говорит, что попрошайка был одним их тридцати шести тайных праведников.

Похищение и обращение в христианство

Настоящая сказка представляет собой любопытное сочетание преданий о «других» — пришлых людях в европейских сообществах, наиболее ярким примером которых были евреи и цыгане. Согласно европейской традиции, эти этнические группы вредили детям коренного населения: евреи похищали и убивали их в ритуальных целях (так называемый «кровавый навет»), цыгане крали малолетних.

История и исследования кровавого навета обсуждаются в комментарии к сказкам ИФА 10086 (т. 1, № 36), 10611 (т. 3, № 54), 15347 (т. 1, № 15) и 16405 (т. 1, № 14). В настоящей сказке одно общество «чужих» (евреи) принимает поверье о другом обществе «чужих» (цыганах), поддерживаемое основным населением (европейскими христианами).

Рассказы о похищении еврейских детей в Европе XIX в. основаны также на историческом факте, связанном не с цыганами, а скорее с самими евреями. В течение двадцати пяти лет (1827–1856) евреи, служившие лидерам общины (кагала), похищали еврейских подростков для службы в российской армии. По указу царя Николая I от 1827 г. еврейские общины должны были соблюдать годовую квоту набора еврейских юношей для военной службы. Лидеры каждой общины несли ответственность за соблюдение квоты, но фактический «набор» делегировали еврейским похитителям (хапунам), которые в основном забирали отпрысков из бедных семей. Хапуны похищали малолетних, известных как кантонисты, которые затем подрастали в нееврейских хозяйствах до восемнадцати лет, после чего начиналась их двадцатипятилетняя служба.

Обращение евреев в христианство было скрытой целью данного закона, и многих юношей заставляли принимать новую религию. Кто-то сохранял свою веру, другие сдавались. Их жизнь в армии и по возвращении оттуда стала темой народных песен, рассказов, литературных произведений и мемуаров. Ниже приводится пример такой песни:

Гой-попрошайка в настоящей сказке соответствует образу бывшего катониста, который находился на границе еврейского и христианского общества.

См. также сказку ИФА 18140 (наст. т., № 28) «Подросток, которого выкрали и увезли в Россию» (Польша).

Однажды похитители выкрали единственного ребенка. Ему было уже больше тринадцати лет. Он вышел из синагоги со своими тфилн. Его поймали и с кляпом во рту, чтобы не кричал, посадили в повозку и увезли в далекую Россию.

Его отдали в бездетную семью, которая приняла его как сына. Он много плакал, скучая по своим родителям и дому. Он не ел их еду, потому что это была нееврейская еда. Он не желал есть. Стал тощим и болезненным. Ел лишь хлеб и пил воду. Хозяин души в нем не чаял. Он позвал врача, и тот сказал:

— Чтобы он стал вашим сыном, делайте, что он говорит. Купите ему новую тарелку и прочую посуду, ложку и вилку и позвольте готовить еврейскую еду, чтобы он начал есть.

Подросток сказал, что если увидит, как они доят корову, то будет пить молоко. Так они стали готовить картофель с молоком. И он ел масло, потому что, когда они делали масло, в него не попадало ничего гойского. Итак, он уже ел масло и картофель и пил молоко от коровы. Его настроение улучшилось, и он начал учиться. Так как он знал лишь идиш, хозяин привел ему учителя русского языка.

Мальчик вырос. В России уходят в армию на двадцать пять лег. Ему было семнадцать-восемнадцать, когда его забрали в солдаты. Но что ему было делать с тфилн? Он нашел металлический ящик и положил их туда, вырыл яму и отметил место. Он закопал свои тфилн и ушел в армию.

Он состарился — не то чтобы стал совсем стариком, но у него была длинная борода, а армейская форма была ему слишком велика, как и обувь, так что он выглядел старым. Накануне своей демобилизации, ночью, он отправился в дом гоя, откопал тфилн и убежал. Он собирался найти своих родителей и жить среди евреев — он никогда не забывал о них.

Он бродил по городам. Пыль и грязь налипли на его ботинки и одежду. Он спал в лесах, путешествуя из города в город, но не нашел родителей.

И вот он прибыл в один город. Было холодно, шел снег, и он был голоден. Он увидел свет, пошел на него и постучал в дверь. В том доме жила пожилая пара. Они испугались. Вечер — кому бы стучать? Возможно, за дверью воры! Но он продолжал стучать. Они сказали себе: «“Он заповедал нам жизнь” — человеку суждено жить. Вор там или убийца — откроем дверь, и будь что будет».

Они открыли дверь и увидели гоя. Муж и жена стали шептаться: «Впустить ли его? Оставить ли снаружи?» И вновь сказали: «“Он заповедал нам жизнь”. Нам следует спасти его».

Они пустили гостя в дом, приготовили чай, накормили и показали комнатку с кроватью (их собственную). Гость закрыл дверь и заснул. Старики не спали до утра. Они боялись, что он убьет их ночью. Но гость вел себя тихо.

Утром он не вышел из комнаты. Они припали ухом к двери, но ничего не услышали. Женщина тихо открыла дверь и заглянула в комнату. Она увидела, что гость стоит, как статуя — лица было не видно, но он стоял прямо и неподвижно. Она позвала мужа посмотреть. Не говоря ни слова, гость жестом показал ей: зайди. Она прошла несколько шагов и остановилась. Затем сделала еще несколько шагов, пока не оказалась возле стола, у которого стоял гость. Когда она увидела на столе сумку с тфилн, то чуть не упала в обморок.

Что же это? Она наклонила голову, прищурилась и зарыдала:

— Да ведь это вышивка на иврите!

Не в состоянии более сдерживать себя, она подошла еще ближе и прочла на сумке с тфилн имя своего сына. Она посмотрела на лицо гостя и увидела его, стоящего выпрямившись и неподвижно, так как он читал молитву Амида. Она упала в обморок. Он привел ее в сознание — он нашел своих родителей.

Рассказано Гиндой Шейнфербер Хадаре Села в 1991 г. в Хайфе, Израиль.

Культурный, исторический и литературный контекст

Исторический ракурс

Данная сказка служит противовесом традиционному фольклорному сюжету и неявно противопоставляет поведение еврейских и нееврейских родителей. Фактически единственная вариация этого фольклорного сюжета в ИФА, которая акцентирует внимание на нееврейской семье, это сказка 2346 «Враждебный гой убивает своего сына, сам того не ведая» (Польша) — она следует более распространенной схеме повествования, в которой родители убивают гостя из-за его денег, а позднее узнают, что это был их давно потерянный сын. Контраст между евреями и неевреями яркий и детализированный: еврейские родители сострадательные и заботливые, тогда как нееврейские родители — жадные убийцы. В обоих вариантах сказки именно мать первой замечает сумку сына. В настоящей версии это мешочек с тфилин, в другой версии — сумка с деньгами. В европейских рассказах мать также является «зачинщицей» убийства, хотя фактическим убийцей часто выступает отец; в настоящей версии именно она узнает и приветствует сына.

Сама история впервые появилась в печати в 1618 г., непосредственно перед началом или в самом начале Тридцатилетней войны. Она была издана в популярной анонимной брошюре на английском языке News from Perin in Cornwall of A most Bloody and un-exampled Murther very lately committed by a Father on his owne Sonne (who was lately returned from the Indyes) at the Instigation of a merciless Stepmother («Новости из Перин в Корнуолле о недавнем кровавейшем и беспримерном убийстве отцом собственного сына, вернувшегося из Индии, по наущению безжалостной мачехи»), Лилло основывался на данной версии, когда публиковал рассказ в XVIII в. [1] В следующем веке история была перепечатана [2] и позднее аннотирована [3]. Вторая версия издана сэром Уильямом Сандерсом [4] (1586?—1676).

Через месяц после издания британской брошюры в Париже вышла французская брошюра L’histoire admirable et prodigieuse de Nimes. В данной версии рассказа, аналогичной, но неидентичной, события разворачиваются в Ниме. 18 июня 1621 г. появилась другая небольшая французская брошюра Diversitez historiques ои Nouvelles Relations de quelques histoires de ce temps, в которую была включена пятая вариация истории, записанная Жаном Бодуаном (1590–1650); она связана с рассматриваемой темой.

По-видимому, 1618 г. был важен для данной сказки с исторической, символической и литературной точек зрения. Именно в этот год появились в печати первые английская и французская версии, да и более поздние варианты относят трагические события к тому же времени. История польских солдат из Пултуска, еще одна вариация, была рассказана Антуану де Балингему (1571–1631) и записана 14 мая 1618 г.; она вышла в 1621 г. и позднее была издана на латыни немецким иезуитом Георгиусом Стенгелиусом (ум. 1651). В 1634 г. Иоганн Людвиг Готтфрид издает Historiche Chronica, в которую включает схожую историю о «солдатах из Лейпцига», также датируемую 1618 г. Рассказ Готтфрида переиздавался несколько раз.

В ранней версии сын отправляется к морю и становится пиратом, путешествующим в Вест-Индию или Индию. В американской версии он преступник, а в европейской балладной традиции — солдат. Ранние устные вариации повествовательно не связаны с конкретной войной или какими-либо военными действиями; тем не менее, как уже говорилось, первые изданные версии сказки совпали по времени с началом Тридцатилетней войны. Более поздние варианты были известны в центральных и восточноевропейских странах, не имеющих выхода к морю, и соответственно связывали отсутствие сына с военной службой. В данной версии историческим фоном событий является указ о еврейском призыве и его применение в царской России в 1827–1856 гг. Дополнительно о данном указе см. комментарий к сказке ИФА 4541 (наст. т., № 27). В свете российского опыта начальные эпизоды настоящей сказки основаны на исторических фактах.

В XVIII — начале XIX в. драматический накал сказки был высоко оценен литераторами, по ней делались театральные переработки. В 1736 г. Георг Лилло (1693–1739) в Англии и Петр Квятковский (1664–1747) в Польше издали свои пьесы [5]. Позднее итальянский писатель Винченцо Рота (1703–1785) пересказал этот сюжет в виде короткого рассказа [6], а в 1809 г. вышла пьеса немецкого писателя Фридриха Людвига Захариаса Вернера (1768–1823) Der vierundzwanzigste Februar («Двадцать четвертое февраля»).

Кроме печатных версий история имела хождение в устной традиции в прозаической форме и в форме баллады в Западной, Центральной и Восточной Европе, а также в Америке. Такие истории и песни были записаны в XIX–XX вв. В Германии в 1804 г. местный журнал опубликовал балладу, события которой связывались с конкретным зданием, названным «Иерусалим» [7]; за этой последовали другие немецкие вариации-баллады [8].

С конца XIX и в XX в. газеты сообщали о случаях сыноубийства; такие случаи описывались в устной традиции и становились литературной темой для поэтов и писателей. В данном отношении истории и баллады о таких убийствах допустимо рассматривать как выдающиеся «газетные утки» (Zeitungssage) — термин, который Л. Шмидт использовал для описания баллады об убийстве родителей [9]; он, вероятно, был введен Тёрнером [10]. Коско провел обзор СМИ и традиционных отчетов о подобного рода инцидентах в Китае, Германии, Голландии, Норвегии, Чехословакии, Польше, Венгрии, странах Балтии, на Балканах, во Франции, Италии, Англии, США, Канаде, Португалии и Бразилии [11].

Рассказ сохранился в английской устной традиции, а также в печати; влияние брошюрной версии XVII в. очевидно в обоих случаях. В США история попала несколькими путями. Рассказы, основанные на английской балладной традиции, повествуют об одном из двух персонажей: «молодом Эдмонде» или «Билли Поттсе» [12]. Другие устные версии были завезены в США польскими иммигрантами, которые взяли за основу широко известную традицию, оспариваемую настоящей версией [13].

Третьим источником была «Баллада о Билли Поттсе» Роберта Пенна Уоррена. В предисловии к поэме Уоррен писал: «Когда я был мал, то слышал историю от старухи, доводившейся мне родней. Дело, по ее словам, происходило в той части Западного Кентукки, которая известна как Междуречье, в области между Кумберлендом и Теннесси. Спустя годы мне попалась другая версия в книге о преступниках гостиницы “Кейв Рок” или “Кейвин-Рок”» [14].

По мотивам этой истории К. Г. Ростворовский написал пьесу Niespodzianka («Неожиданность»), В 1942 г. Альбер Камю сослался на этот инцидент, освещенный в чехословацкой газете, и его персонаж Мерсо читает ее в тюремной камере.

Еврейские темы

Строгие законы в отношении пищи, которые соблюдает похищенный юноша, уходят корнями в Библию (Исх. 23:19; Лев. 3:17, 7:23–27, 11:13–23, 17:10–14; Втор. 14:4-21) и дополнительно развиваются и формулируются в литературе Талмуда и мидрашей и в средневековой еврейской литературе [15].

В завершение истории вернувшийся сын читает молитву Амида, называемую у ашкеназов «Шмоне Эсре» («Восемнадцать [благословений]»). В соответствии с названием и описанием в сказке верующий во время молитвы стоит лицом в направлении Иерусалима. Молитва безмолвная и не должна прерываться ни по каким причинам. Она читается самостоятельно в рамках каждой из трех ежедневных служб. В сказке вернувшийся сын молится во время утренней службы (шахарит).

Жил-был еврей в домике на берегу реки Днестр с российской стороны, вблизи границы между Россией и Румынией. Он мирно жил там со своей семьей, отслужив двадцать лет в царской армии. Все его соседи были гоями, но, хотя они и хорошо ладили, еврей все равно, боясь их, пребывал в постоянном страхе. Однако еврей был царем в собственном доме, походившем на небольшое царство, в котором все жили в духе еврейской веры и традиций.

Каждую субботу проходило благословение с ярким светом свечей, молитвой и богатой праздничной трапезой. Праздники он отмечал с другими евреями в соседнем городе, где все его уважали и восхищались им.

Но однажды покою в его доме пришел конец. Ненавидевшие евреев казаки окружили дом, ища повод для нападения. Еврей безуспешно пытался их успокоить, но они жестоко избили его, и он умер. Они пригрозили его жене, что похитят ее сына, если она пожалуется властям.

Так началась тяжелая и безрадостная жизнь для вдовы и сирот. Они оказались среди врагов, и им некуда было обратиться за помощью в их беде. Вдову особенно удручали мысли о том, как спасти сына от антисемитов. Бессонными ночами ее преследовало видение, как ее сына заберут в армию и лишат его семьи и еврейской веры. Тогда, в те ужасные ночи, у нее появилась идея, как спасти сына: убежать! Убежать из России в далекие места. Не следовало медлить, так как с каждым днем опасность подбиралась все ближе.

И вот однажды, взяв пятилетнего сына и трехлетнюю дочь, вдова направилась к реке. Она спрятала их в кустах, пока искала узкое и удобное место, чтобы переплыть на румынский берег. Когда она убедилась, что ее никто не видит, она взяла сына и переплыла с ним. Затем велела ему тихо ждать ее обратно с сестрой. Но когда она вернулась за дочерью, казаки поймали ее.

На румынскую сторону донеслось лишь эхо отдаленных криков боли. Сын ждал ее час, два часа; но когда стемнело, а мать все не возвращалась, он зарыдал и стал звать ее. Все было напрасно — его мать не вернулась. Испуганный ребенок звал на помощь. Поскольку никто не откликнулся, он пошел туда, где на горизонте мерцали огни. Так он добрался до румынской деревни, где для него нашелся кров. Крестьяне сделали все возможное, чтобы помочь найденышу. Так как никто не знал его имени, его прозвали Припшила, что значит «брошенный ребенок».

Припшила быстро понял, что должен работать, чтобы ежедневно получать крошечную порцию мамалыги. Он следил за гусями, чистил коровники и делал все, что требовалось. Однако часто был голоден и мерз.

Прошли годы, и он практически забыл, кем был и откуда пришел. К тринадцати годам он стал пастухом и ходил с овцами далеко по холмам Молдавии. Однажды, бродя со своим стадом, он заметил, что его любимый ягненок пропал. Он искал его, искал и не мог найти до самого полудня. Каким-то образом тот заблудился.

На следующий день пастух с удивлением обнаружил, что его любимец снова пропал. Он искал весь день и нашел лишь к вечеру.

На третий день он не отпускал своего любимца от себя, но в мгновение ока тот снова исчез. Мальчик искал его, искал, но ягненка нигде не было. Пастух забирался на холмы и спускался в долины. Он искал в лесах. Но ягненок как сквозь землю провалился. Чем дольше он искал, тем дальше уходил от своего стада. На небе появились звезды, а пастух все еще продолжал поиски. Он испугался, когда понял, что не знает обратной дороги. Внезапно в темноте он увидел белое пятно, одновременно и напоминавшее его пропажу, и непохожее на нее. Пятно приближалось, а затем удалялось, как тень, когда он бежал за ним. Оно летело как призрак, а пастух гнался за ним.

В полночь, когда усталый пастух повалился на землю, он внезапно услышал, как кто-то зовет его как будто с той стороны, где было белое пятно:

— Хаим!

То был голос из дальнего мира, но тем не менее знакомый, мелодичный и влекущий:

— Хаим! Хаим!

Это был тот же голос, что сопровождал его в детстве. Пастух поднялся и снова погнался за белым пятном, но оно стало перемещаться еще быстрее. А голос тем временем все звал:

— Хаим, иди! Хаим, иди!

Хаим взбирался на холмы и спускался вниз, пока пятно не слилось с утренней зарей. Холмы и луга исчезли, сменившись городом, который появился перед глазами усталого и сбитого с толку пастуха. Он зашел в первый же дом, откуда слышны были голоса; то были звуки утренней молитвы, которую он каждое утро слышал на берегах Днестра в давние времена от своего отца.

Любопытные евреи окружили гоя-подростка, зашедшего в синагогу. Они засыпали его вопросами. Хаим вспомнил печальную историю о том, как пересек Днестр. Один из евреев рассказал ему о матери, которую схватили казаки и заставляли признаться, где ее сын. Она, разумеется, ничего не сказала. Он вспомнил, как его мать кричала: «Хаим! Хаим!» Теперь значение таинственных событий вчерашнего дня прояснилось.

Хаима приютила еврейская семья, отпраздновавшая его бар-мицву, и он остался в городе. Повзрослев, он женился, и у него была семья, которой он очень гордился. Некоторые его внуки и правнуки все еще живут в том городе, а другие переехали в Израиль.

Записано Марианой Юстер от ее отца Эфраима Оренштейна в 1970 г. в Холоне.

Культурный, исторический и литературный контекст

Исторический ракурс

Рассказчик вырос в небольшом городке в Молдавии, в регионе, где находит прибежище подросток в истории. Хотя ни в ИФА, ни, насколько известно, в каких-либо сборниках нет аналогов данной сказки, она создает впечатление регионального еврейского сюжета, в котором смешались исторические факты и вымысел.

Упоминания о военной службе отца и о нападениях казаков на еврейские дома и деревни основаны на фактах. Рассказчик тем не менее ошибается в количестве лет, которые еврейские солдаты служили в царской армии: до 1874 г. служба в российской армии длилась 25 лет. Однако после реформы Милютина срок службы был сокращен до 15 лет, и срок этот изменялся в зависимости от образования рекрута. Вполне вероятно, что отец был из числа еврейских юношей, ушедших на военную службу в царскую армию во время правления Николая I (см. комментарий к сказке ИФА 4541, наст. т., № 27).

Казаки не являлись ни клановой, ни этнической группой; у них была собственная культура, но не язык. Они защищали приграничные территории; но их историческое происхождение достаточно туманно, и все теории на этот счет зачастую демонстрируют не только факты, но и определенную идеологическую позицию. Их лексикон включал турецкие и татарские слова, такие как «атаман» (гетман, начальник) и «есаул» (лейтенант), из чего следует предположение, что казаки происходили от данных групп или, по крайней мере, контактировали с ними. Романтики видели в них христианских рыцарей, защищавших границы, и слуг царя; российские революционеры подчеркивали их эгалитаристские традиции. Казаки считаются провозвестниками украинского национализма, а советские историки находят их корни в крестьянских восстаниях. Общее в этих теориях происхождения — историческое наблюдение, согласно которому российские казаки впервые появились в середине XV в., через двести лет после падения Киева под натиском татар. «Обстоятельства их появления покрыты тайной, окружены загадками, но очевидно, что казаки были сынами России, степными татарами» [1].

Вполне вероятно, что они были татарами-отступниками, «свободными воинами» нетатарского происхождения, которые нанимались в качестве защитников к русским, литовцам и полякам, подвергавшимся сезонным разрушительным атакам стремительных татар. К XVI в. исконных казаков было меньше, чем присоединившихся к ним славян, а когда к концу века положение русских крестьян ужесточилось, многие из них, взбунтовавшись, ответили на зов свободы и присоединились к казакам.

Отношение казаков к евреям со временем стало открыто и жестоко враждебным. Изначально в степях «евреи были первопроходцами и первыми поселенцами, как и казаки: иногда они присоединялись к казачьим отрядам и в целом сотрудничали с казаками в защите поселений от набегов татар» [2]. Однако напряженность между евреями и казаками, возраставшая и периодически взрывавшаяся в XVI в., усилилась в начале XVII в, когда окреп союз казаков и православной иерархии. Одна из первых атак состоялась в 1621 г., а кульминация пришлась на восстание казаков против польских магнатов (1648–1649), возглавленное Богданом Хмельницким (1595–1657). В те годы казаки разрушили еврейские поселения и уничтожили евреев в регионе. Об этих погромах написано немало. Еврейское историческое свидетельство того периода составлено Натаном Ната Ганновером [3], события описаны крупнейшими еврейскими историками.

Хмельницкий считается национальным героем Украины; соответственно украинские историки выдвигают различные интерпретации его деятельности и часто оспаривают точность описаний в еврейских источниках.

С XVII до XX в. евреи на Украине сталкивались с антисемитизмом и периодическими погромами.

Элементы вымысла

К вымышленным в настоящей сказке относятся две темы: о том, как еврейского ребенка воспитала нееврейская семья, и о том, как он обнаружил еврейскую общину, когда искал пропавшую овцу.

Первая тема — еврейский ребенок, воспитанный в нееврейском доме, — балансирует на грани вымысла и реальности и представляет ситуацию, которая, вероятно, имела место, но не была типичной в смешанной среде евреев и неевреев. Тем не менее в связи с призывом в армию в период существования системы кантонистов такие случаи были довольно распространены. Дополнительно об указе о призыве см. комментарий к сказке ИФА 4541 (наст. т., № 27). Истории о таких происшествиях часто следуют схеме, установленной в еврейской средневековой и хасидской повествовательной традиции (см. комментарий к сказке ИФА 2644, т. 1, № 23). В настоящей сказке еврейский ребенок гостеприимно принят нееврейской семьей; но, в отличие от стандартной схемы, он возвращается в еврейскую общину, не успев достигнуть какого-либо положения в нееврейском обществе.

Второй вымышленный элемент соединяет темы, известные в еврейском и румынском фольклоре. В данной версии путешествие мальчика, следующего за овцой, усечено и завершается в еврейской общине в Молдавии. В других устных рассказах животное — обычно козел — проводит юношу тайными тропами до самого Израиля. В ранней хасидской традиции встречается идея пещер и подземных ходов, ведущих к Святой земле.

Местная легенда в Щебжешине рассказывает о благочестивом еврее, который проверял, ведет ли пещера на Святую землю, послав вперед себя козла. Когда через три дня козел не вернулся, человек последовал в пещеру и больше не вернулся [4]. Ш.-Й. Агнон (1888–1970) создал литературную версию рассказа, озаглавив его «Пи а-меора о Маасе а-эз» («Открытие пещеры, или История о козе») [5]. В рассказе речь идет о юноше, который следует за козой в Святую землю. Он отправляет домой послание, спрятанное в козьем ухе, которое обнаруживается лишь после того, как животное убито. Агнон иногда опирался на традицию, представленную брошюрами на идише и иврите, но данная история, вероятно, известна лишь в устной традиции.

В ряде схожих сказок ИФА коза или корова приводят юношу в Землю Израиля. Появление овцы в настоящей версии не случайно. Молдавия, в которой происходят события и которая является родиной рассказчика, пастушья страна. Одна из самых знаменитых румынских баллад «Миорица» повествует об овечке-помощнице и ее пастухе. В балладе рассказывается совсем другая история, но она свидетельствует о центральном месте овцы в молдавской культуре.

В одной деревне жила крестьянская семья. У них было три сына и дочь. Как все крестьяне в деревне, они работали в полях. Когда в соседнем городе произошел погром и все отправились туда грабить еврейскую собственность и обчищать карманы убитых, крестьянин взял с собой троих своих сыновей. Вернувшись домой и разбирая добычу, среди прочего он обнаружил новый свиток Торы. Ему было прекрасно известно, что это самый почитаемый евреями предмет. Со свитком в руках он позвал сыновей и дочь и сказал им, что думает сделать ботинки из нового пергамента. Сыновья, такие же негодяи, как и их отец, не стали возражать. Однако дочь, услышав его слова, зарыдала и стала умолять отца вернуть свиток, потому что со святынями нельзя ничего делать. Но над ней только посмеялись.

Когда в городе стало поспокойнее, раввин заметил, что свиток Торы, который он должен был отнести в синагогу, пропал. О других пропажах он не горевал, но не переставал думать о свитке Торы. Он постился, и рыдал, и оплакивал святыню. Раввин лег спать с тяжелым сердцем, и во сне услышал голос, который сказал: «Пойди в деревню и возьми с собой миньян евреев. Возможно, тебе удастся вернуть свиток Торы». Проснувшись, раввин прекрасно помнил свой сон, даже название деревни и имя крестьянина. Тотчас же он созвал миньян евреев и отправился в деревню.

Раввин разузнал о крестьянине и, оказавшись с ним лицом к лицу, попросил его вернуть святыню. Но крестьянин посмеялся над раввином и сказал ему без обиняков, что лучшее, для чего годится свиток — сделать из него ботинки. Когда раввин понял, что ничего не добьется от крестьянина, он проклял его: пусть потомки твои не доживут до старости. Затем он вернулся домой и вскоре заболел и умер от тоски.

Крестьянин разрезал свиток Торы на ботинки, а его дочь собрала обрезки и сложила в мешок. Мешок она спрятала так, чтобы отец не нашел, потому что очень его боялась.

Прошли годы. Никто в этой семье не доживал до старости. Как только кто-нибудь надевал ботинки, его ноги отказывали. Осталась одна лишь дочь. В деревне никто не брал ее в жены, опасаясь проклятия. Старая, больная и одинокая, она решила отнести мешок с обрезками свитка Торы к раввину и попросить его принять ее в их веру, чтобы она могла стать еврейкой и искупить грехи своей семьи.

К тому времени она стала богата. Надев крестьянскую одежду, она пошла в город и спросила, где живет раввин. Но в его доме ей сказали, что старый раввин давно умер, а новый — в синагоге. Она без промедления направилась в синагогу. Войдя туда, она бросилась ниц перед арон га-кодешем и зарыдала. Раввин, не понимая, что происходит, подошел и увидел плачущую крестьянку. Он и шамес подняли ее и спросили, что ее сюда привело. Рыдая, она поведала им всю историю проклятия семьи и сказала, что, оставшись одна, намерена принять новую веру.

Раввин объяснил, что он не может принять ее в еврейскую веру. Тогда из-под полы она достала мешок с обрезками свитка Торы. Раввин не позволил ей вернуться в деревню. Ее поселили в комнатке при синагоге. Она начала изучать законы и приняла новую веру. Собственность свою она продала и все пожертвовала синагоге. Мешок с обрезками Торы был погребен на кладбище. Когда новообращенная умерла в преклонном возрасте, ее похоронили невдалеке от могилки свитка Торы. На надгробном камне было написано: «Здесь покоится святая обращенная, последняя выжившая из крестьянской семьи. Она была праведной женщиной и спасла обрезки святого свитка Торы».

Записано по памяти на идише Дворой Фус в ноябре 1968 г. в мошаве Асерет.

Культурный, исторический и литературный контекст

В этой истории рассказчик отбрасывает некоторые черты легенды, характерные для традиционной версии, и облекает ее в форму народного рассказа. Соответственно сказка претерпевает универсальную трансформацию: от повествования, в котором рассказчик утверждает историческую достоверность, к повествованию, место и время действия которого неопределенны. Обсуждение этих универсальных особенностей народных рассказов см. в комментарии к сказке ИФА 8256 (наст. т., № 6).

Хотя восточноевропейское еврейское население столкнулось с многочисленными погромами (см. комментарий к сказкам ИФА 6306, наст. т., № 23, и 8915, наст. т., № 29), данная сказка не связывает события с конкретным погромом и не указывает место и время действия. Рассказчик размещает сцену в типичной деревне и выбирает основных персонажей из типичной «крестьянской семьи»: отец, трое сыновей и дочь. Такой набор действующих лиц характерен для славянских сказок.

Возмущение героини жестоким и кощунственным поведением отца и братьев и ее последующее обращение в иудаизм наследует долгой традиции литературных, мифических и исторических прозелитов, принявших еврейскую веру, иногда ценой значительной личной жертвы, даже смерти.

Термин гер, использовавшийся в более поздние периоды для обозначения прозелитов, не несет особой религиозной коннотации в Библии на иврите. Его семантика шире. Глагол гур означает «искать временное убежище» (Быт. 12:10; Руф. 1:1; 4 Цар. 8:1; Иер. 42:17) или укрытие (Суд. 17:8). Существительное гер в основном относится к неизраильтянам, присоединившимся к евреям в их странствиях из Египта в землю Ханаанскую (Исх. 12:48), или к остаткам племен, живших на этой земле до прихода израильтян (1 Пар. 22:2; 2 Пар. 2:16, 30:25). Как большинство пришлого населения, израильтяне имели в Израиле статус, схожий с общественным положением герим (множ. ч.), который был у них в Египте (Исх. 22:20, 23:9; Лев. 19:34; Втор. 10:19).

Уникальная категория «местных пришлых» (гер-ве-тошав) упоминается в Библии несколько раз (Быт. 23:4; Лев. 25:6, 23; Пс. 38:13); в период Мишны термин получает иное значение. Библейский закон и пророки настаивают на справедливом, сострадательном, недискриминирующем обращении с пришлыми людьми (Исх. 23:9, 12; Втор. 24:14, 27:19; Иер. 7:6; Зах. 7:10; Пс. 93:6) и даже их участии в празднествах (Втор. 16:11, 14). Тем не менее закон признает отличные и менее жесткие установления в питании пришлых (Втор. 14:21).

Послебиблейский галахический термин гер и арамейское гиора (жен. род: гиорет) относятся к человеку, намеренному присоединиться к еврейской общине и принять иудаизм как свою религию. В пересказах Библии и в обсуждении исторических случаев и событий современного общества раввины выделяют четыре категории прозелитов:

• прозелит праведный (гер цедек) — человек, решивший обратиться в иудаизм из другой религии,

• ложный прозелит (гер шекер), использующий религиозное обращение для получения материальных выгод,

• местный прозелит (гер тошав), проживающий в еврейской общине, но не обязанный следовать всем ее религиозным правилам (таково галахическое значение данного библейского термина),

• «львиный» прозелит — самаритянин, обратившийся в иудаизм после нападения львов (4 Цар. 17:25).

Героиня настоящей истории определенно относится к праведным прозелитам.

В еврейской традиции и истории во множестве присутствуют примеры и рассказы о переходе в иудаизм. В личности и действиях героини настоящей сказки воплощаются три черты, присущие традиционным историям об обращенных: богатые женщины-прозелитки, враги евреев становятся прозелитами, прозелиты непосредственно связаны с Торой.

Богатые женщины-прозелитки

В традиционных рассказах об обращении типичными персонажами являются состоятельные прозелитки. Наиболее известная из них — царица Елена (I в. до н. э.), сестра и жена царя Монобаза I, правившего в Адиабене, вассальном государстве Парфянской империи. О ее обращении в иудаизм и содействии жителям Иерусалима во время голода 45 г. до н. э. сообщает Иосиф Флавий (Иудейские древности, 20, 2, 1–5). Ее обращение и щедрость нашли отражение в танаической традиции [1]. Хотя она умерла в Адиабене, ее останки были похоронены в Иерусалиме в специально построенном ею мавзолее; сегодня он известен как Гробница царей (Иудейские древности, 20:4, 3).

Флавий записал также историю Флувии, состоятельной римлянки, обратившейся в иудаизм (Иудейские древности, 18:3, 5). Она пала жертвой четырех еврейских мошенников, похитивших пожертвования, которые она отправила с ними в Иерусалимский Храм.

Другой пример состоятельной прозелитки — Валерия, рабы которой совершили очищение, чтобы обратиться в иудаизм раньше нее; таким образом, заключили мудрецы, они обрели свободу (ВТ, Йевамот 46а).

Враги евреев становятся прозелитами

Истории о врагах евреев и их потомках или других родственниках, которые стали прозелитами, были достаточно распространены. Согласно талмудической традиции, Навузардан, начальник вавилонской армии, которая сожгла Храм, царский дворец и все дома в Иерусалиме, а оставшееся в живых население Иерусалима увела в изгнание (4 Цар. 25:8-11), стал праведным прозелитом (ВТ, Гитин 57b; Синедрион 96Ь). В дальнейшем раввины отмечали, что «потомки Амана изучали Тору в Бней-Браке; потомки Сисры учились в иерусалимских школах; потомки Сеннахериба излагали Тору народу. Кто это были? Шмая и Авталион» (ВТ, Гитин 57b; Синедрион 96Ь), которые в цепи передачи Торы были учителями Гиллеля и Шаммая (Мишна Авот 1:10–11). Существует мнение, что рабби Меир, танай II в.н. э. и видный ученик рабби Акивы, был потомком римского императора Нерона (ВТ, Гитин 56а). Более поздняя традиция считает, что рабби Акива сам был сыном прозелита.

Одним из наиболее известных прозелитов, согласно традиции являвшийся потомком врага еврейского народа, был Онкелос, который перевел Пятикнижие на арамейский и считался племянником Тита Флавия Веспасиана (40–81), разрушившего Иерусалим в 70 г. н. э. Не менее известен Акила, который перевел Пятикнижие на греческий и был племянником римского императора Адриана (76-138), подавившего еврейское восстание в 132–135 гг. н. э.

Прозелиты непосредственно связаны с Торой

Еще одна традиционная особенность темы еврейских прозелитов состоит в том, что впоследствии они имеют непосредственное отношение к Торе: изучают ее, переводят или физически сохраняют. Среди персонажей, упоминавшихся ранее, данной схеме соответствуют Шмая, Авталион, рабби Акива, рабби Меир и Онкелос/Акила.

Одним из наиболее почитаемых прозелитов в Литве был граф Валентин Потоцкий (ум. 1749), который изучал Тору и стал мучеником, отказавшись от возвращения в христианство. О нем слагались легенды, рассказы и истории.

В каждой деревне есть корчма, которой заправляет еврей. По всей Польше есть деревни с такими корчмами. В них подают еду и питье.

Однажды гой зашел и попросил у еврея стакан арака¹ в долг. Он собирался продать корову в городе, вернуться с деньгами и заплатить.

— Ты хочешь продать корову? — спросил хозяин корчмы. — Я куплю.

Он купил корову и заплатил за нее.

На следующий день гой отправился к священнику и сказал ему, что его корову украли. Она пропала. Вся деревня взялась за поиски и нашла корову у еврея. Поднялся шум: еврей украл корову у гоя. Его арестовали и устроили громкий суд.

Если идет суд, нужен адвокат. Был один крупный адвокат, который защищал только знатных и именитых. Он никогда не приходил в суд ради простых людей. Однако если речь шла о кровавом навете против евреев, он являлся бесплатно.

Привели этого адвоката, но он не спас подзащитного. Того признали виновным, и по приговору ему предстояло на многие годы отправиться в российскую тюрьму.

— Его жене придется перебраться в город, — сказал адвокат судьям. — Если его отправят в тюрьму в Россию, она не справится с корчмой и должна будет перебраться в город. Прошу всех помочь ей в меру возможностей.

Все стали жертвовать деньги адвокату. Вот он подошел к человеку, утверждавшему, что его корову украли, и тот тоже вынул банкноту. Адвокат рассматривал каждую купюру, чтобы удостовериться, что она не поддельная. Но банкноту человека с коровой он разглядывал особенно тщательно.

— Посмотрите, — сказал он судьям, — думаю, банкнота поддельная.

Судьи тоже принялись ее рассматривать.

— Нельзя сказать наверняка. Нужно проверить.

Но что-то в ней им явно не нравилось.

— Откуда деньги? — спросили судьи гоя.

— Это то, что этот еврей заплатил мне за корову, — ответил он.

Он думал, что если скажет, что еврей дал ему поддельные деньги, то тот будет наказан еще строже.

Но адвокату ума было не занимать. Деньги не были поддельными; и судьи это тоже поняли. Так гой был наказан.

Рассказано Гиндой Шейнфербер из Могелъницы, Польша, Хадаре Села в 1991 г. в Хайфе.

Культурный, исторический и литературный контекст

Суд — общественный институт, в котором и о котором рассказываются истории. То, что рассказывается в судах, предположительно должно быть достоверным, но сказки о судах обнаруживают неожиданную истину.

Суд царя Соломона

Фундаментальным рассказом о суде в иудео-христианской традиции является библейская история царя Соломона (3 Цар. 3:4-28), представляющая собой фольклорный сюжет 926 «Суд Соломона». В ней у двух женщин рождаются сыновья, один из которых умирает. Женщины приходят к царю Соломону и просят решить, кому принадлежит выживший ребенок. Соломон выносит решение разрубить ребенка пополам и поделить между ними. Одна мать принимает приговор, а вторая протестует, и Соломон заключает, что подлинная мать — та, что протестует, пытаясь сохранить жизнь ребенку. Библеисты полагают, что текст восходит к устной традиции. Риторически он имеет форму диалога, характерную для устной традиции; тем не менее, насколько нам известно, литературная археология еще не обнаружила текста, предшествующего или современного библейской версии.

История, в которой Соломон во сне просит Господа даровать ему «послушное сердце, чтобы судить Твой народ и отличать добро от зла» (3 Цар. 3:9), предшествует суду Соломона в Библии. Она имеет параллели в повествованиях о вступлении на трон египетского царя. История о самом суде — лишь пример данного фольклорного сюжета, характерного для древнего Ближнего Востока. Сравнительное исследование выявило параллельные версии в ранних литературных источниках Индии и Китая, а также в устной традиции этих стран, записанной в XIX–XX вв. Версии данной сказки содержатся также в греческих и римских источниках периода поздней Античности.

Более поздние источники еврейской традиции считают, что женщины в библейской истории — не смертные существа, а демонические духи, тем самым в образе царя Соломона объединяются черты мудреца и мага. Библейская версия суда Соломона является также наиболее ранним рассказом о судебных уловках в еврейской традиционной литературе: судья заставляет стороны или свидетелей «спотыкаться» о собственные слова.

Юный Даниил разоблачает неправоту обвинителей-старцев в истории Сусанны, которая появляется в греческих переводах Библии — Септуагинте (250 до н. э.) и редакции Феодотиона (вероятно, сер. II в. н. э.) — в «Дополнениях к Книге Даниила» (13:1-64). Рассказ повествует о красавице жене Иоакима, которой пришлось столкнуться с двумя престарелыми судьями, принуждавшими ее к совокуплению с ними и грозившими в случае отказа обвинить ее в прелюбодействе с юношей. Она отвергла их и на последовавшем за этим суде была признана виновной и приговорена к смерти. Даниил оспорил решение и показал ложность свидетельства старцев. По закону старцы были забиты насмерть камнями вместо Сусанны. Эта история канонизирована церковью, но не включена в еврейский библейский канон. Тем не менее она присутствует в еврейской и самаритянской традиции.

Обманная благотворительность

«Обманная благотворительность», характерная для данной сказки, встречается в устной традиции еврейских общин в Европе, на Ближнем Востоке и в Северной Африке, что подтверждают другие версии в ИФА. Среди ранее изданных вариантов выделяются две группы рассказов. В первой группе, как в настоящей сказке, представлен суд еврея и гоя [1]. Во второй группе обе спорящие стороны — евреи, один из которых состоятельный торговец вином, другой — бедняк, спрятавший свои деньги в винной бочке. Торговец крадет деньги и обвиняет в краже гоя-слугу или извозчика. Судья-раввин объявляет вино некошерным для евреев; чтобы избежать приговора, купец сознается [2].

До настоящего времени редактору не удалось выявить письменные или печатные еврейские источники, послужившие распространению рассказа о хитром обмане. Соответственно распространение истории следует приписать устной передаче — шла ли она внутри еврейских общин или посредством аналогичных версий из устных традиций других народов.

В оформлении шмуцтитула использована миниатюра «Дочь фараона находит младенца Моисея» (Агада, иллюминированная Йойсефом бен Довидом из Лейпника, Алътона, 1740)

Состарившись, Борух-плотник разделил свое богатство между сыновьями и дочерьми. Он выделил каждому постройки и деньги. Он честно все разделил, чтобы — не приведи Господь! — ни один не получил больше другого. Затем он переписал свою собственность на них, а все они были женаты, и у них тоже были дочери и сыновья. И сказал им:

— Теперь моя душа спокойна: когда я умру, вам не придется беспокоиться и спорить из-за имущества. После моей смерти вы не станете ссориться из-за моей собственности, лишая меня покоя в могиле. Так моя душа найдет покой в мире грядущем.

Не стоит думать, что Борух-плотник отдал всю собственность потомкам, ничего не оставив себе. Борух-плотник приберег кое-что и для себя. Он оставил себе долю, равную доле каждого наследника — так, чтобы он и его жена имели средства на остаток жизни. Он оставил небольшой дом, в котором жил и в котором находилась его мастерская. Он сказал:

— Я оставил себе часть имущества, равную части каждого из вас.

После того Борух-плотник успокоился за свою собственность, зная, что после его смерти из-за нее споров не будет, и продолжал работать плотником. Несмотря на возраст, он был здоров — Борух-плотник никогда в жизни не болел — и по-прежнему работал и обеспечивал себя и жену.

Каждое утро он шел в синагогу на первый утренний миньян. Когда служба заканчивалась, он возвращался из синагоги, неся свои талес и тфилн. Вернувшись, он убирал талес и тфилн на место и начинал работать. Так он поступал всю жизнь с двенадцати лет, когда впервые попал в мастерскую.

И вдруг Борух-плотник заболел. Теперь он неподвижно лежал сутки напролет.

Борух-плотник слег с гриппом. Его дети привели к нему первоклассного врача, чтобы тот осмотрел их отца. Врач выписал ему лекарство, и Борух выздоровел. Он оправился от болезни, но больше уже не мог работать. Дети приносили ему все самое лучшее. Так Борух и жил со своей старой женой, пока она вдруг не умерла от давней болезни. После смерти жены Борух-плотник остался в своем доме в полном одиночестве. Дочери и сыновья просили отца переехать к ним.

Так как выбора не было, Борух-плотник, оставшийся один, отправился жить к своему старшему сыну и есть за его столом. Борух-плотник горько рыдал, оставляя свой дом, где он прожил всю жизнь с женой и семьей в покое и радости. Здесь он вырастил сыновей и дочерей, женил их, здесь праздновал праздники и радостные события в кругу семьи. Но теперь он покидал этот дом, и ему ничего не оставалось, кроме как идти жить к сыну.

Со слезами Борух-плотник вышел из дома, взяв талес и тфилн, и направился к старшему сыну. Семья сына встретила его по-доброму. Жена сына была рада свекру. Она с радостью приняла его, готовила для него еду и следила, чтобы он ни в чем не нуждался. Все шло хорошо — вот только что бы старик ни брал в руки, все падало и ломалось. Стоило ему взять чашку или тарелку, его руки начинали трястись, посуда падала и билась.

Тогда его старший сын решил сделать для него деревянную посуду. Он изготовил ее и принес домой. Довольный собой, он сказал жене:

— Теперь уж старик не разобьет тарелку.

Старика оскорбила трапеза с простой и грубой деревянной посудой. В середине трапезы он встал из-за стола и ушел в свою комнату. Опустился на постель и горько зарыдал.

— В какое жалкое состояние я впал, — сказал он себе. — Лучше бы мне умереть, чем жить в таком позоре и унижении.

Между тем сын Боруха-плотника пришел из мастерской (он унаследовал отцовское ремесло) на обед.

— Как старик? — спросил он у жены. — Понравилось ему есть из деревянной посуды?

— Понравилось, — сказала жена. — Он только что поел и ничего не сломал.

Берл, старший сын плотника, пообедал и вернулся в мастерскую, чтобы продолжить работу. И тут вдруг увидел своего старшего сына, который вместе со своими братьями и сестрами делал деревянные тарелки и чашки.

— Что вы делаете? — спросил он у них удивленно.

— Делаем деревянные тарелки и чашки, — ответили они отцу, — чтобы, когда ты тоже состаришься или заболеешь и твои руки будут трястись, ты тоже ел из деревянной посуды!

Рассказано Нафтали Бернштейном из Польши Пинхасу Гуттерману в октябре 1961 г. в Тель-Авиве.

Культурный, исторический и литературный контекст

В своей системе классификации народных рассказов Аарне и Томпсон выделяют два фольклорных сюжета: 980А «Половина ковра» и 980В «Деревянная плошка для старика», — но считают их взаимосвязанными [1]. Конечно, обе формы «оскорбления деда» имеют свое повествовательно-логическое развитие, но их можно рассматривать как взаимозаменяемые оскорбления. В новой редакции Утер группирует подтипы А-С в единый фольклорный сюжет 980 «Неблагодарный сын» [2] (ранее — «Неблагодарный сын получает упрек в виде наивных действий собственного сына»), В настоящей истории рассказчик говорит, что старик был плотником, приписывая ему профессию, связанную с деревянной посудой, которую изготовляет для него сын. Мораль истории соответствует пятой заповеди: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе» (Исх. 20:12; ср. Втор. 5:16), которая несколько раз упоминается в литературе Талмуда и мидрашей [3].

Если бы история была известна в еврейском обществе в позднеантичный или средневековый период, она, вероятно, была бы включена в редакции мидрашей на Десять заповедей; тем не менее, насколько известно редактору, она в них не упоминается. Текст этого фольклорного сюжета в «Назидательных историях раввинов» М. Гастера появляется в разделе «К: Различные источники» [4], но Гастер не приводит никаких сведений о происхождении историй. Позднее Аусубел включил текст Гастера в собственную антологию [5]. Вполне вероятно, что сказка была известна в еврейской устной традиции, но появилась в печати лишь в XIX — начале XX в.

Наиболее ранняя фиксация данной сказки в Европе обнаруживается в традиции басен и назидательных историй XIII в. Ее версия представлена в сборниках басен [6]; она издавалась также в историях в проповедях и назидательной литературе [7]. Позднее, в XV–XVI вв., она появилась в сборниках шуток и анекдотов. В XVII в. на ее основе была создана немецкая баллада [8].

Братья Гримм взяли за основу своей версии сказки литературные источники [9]. Издан сборник, включающий 15 версий этой истории со Средневековья до XIX в. на французском, немецком и латыни [10].

В нашем городе хасиды всегда радовались, когда кто-нибудь возвращался из долгого путешествия и привозил с собой какое-нибудь чудо, сотворенное силой ребе.

Однажды прихожане синагоги портных прознали, что молодой человек из Дорохов сосватал дочь реб Еноха Столера. Так как у реб Еноха были родственники и многочисленные знакомые в городе, он отправился в Дорохой, чтобы разузнать о нем.

Разумеется, он отправился в дорогу в удачный день — во вторник. Раз уехал во вторник, то должен вернуться в четверг, так что к пятнице, когда люди спозаранок придут в синагогу молиться, он уже будет что-то знать.

Так оно и случилось. Его родственники и знакомые приняли его по-доброму. Они рассказали ему что могли и посоветовали в субботу пойти молиться в клойзе ребе. Они отправят смотрителям синагоги записку с просьбой, чтобы ребе принял его после гавдалы. Он расскажет ребе о молодом человеке, которого предлагают в женихи его младшей дочери.

Когда реб Енох прибыл в клойз, служки приветствовали его:

— Откуда ты пришел? Что за просьба у тебя к нашему великому цадику?

А габай, улыбаясь, сказал ему:

— Наш ребе, долгих лет ему, воистину посланник Господа. Послушай, какое небывалое событие произошло из-за него:

В нашем городе был еврей, портной, воистину благочестивый человек. У него было три взрослых дочери, и при этом он был горький бедняк.

Что правда, то правда, бедный портной никогда не жаловался Господу. Ни боже мой! Он был всегда доволен, тверд в своей вере и не унывал. Однако дочерям его уже было почти тридцать, и тут он пристал к ребе, неустанно прося его о великом благословении. Так как лишь с помощью такого благословения его дочери нашли бы себе пару.

За три дня до Рош га-Шана портной обратился к ребе и сказал ему со слезами: «Ребе, наш великий цадик, год почти прошел. Новый год наступает, а мои дочери все еще с непокрытыми головами», — и зарыдал как ребенок.

Наш ребе глубоко задумался. И, как будто очнувшись после сна, сказал бедному портному: «Смотри, брат мой, вот сто лей¹. Завтра утром отправляйся молиться с первым миньяном. Затем пройди по улице и купи то, что тебе предложат. Тогда Господь поможет тебе».

Портной сделал, как сказал ребе. На следующее утро сразу после первого миньяна он вышел с сотней лей и принялся искать, что бы ему купить.

Он прошел мимо богатого человека, стоявшего в дверях своего магазина. Когда тот заметил бедного портного, то спросил, надсмехаясь: «Эй, портняжка, что делаешь на улице с утра пораньше? Закончил всю работу? Уже почти Рош га-Шана, а ты прохлаждаешься».

Портной ответил ему, как бездельник: «О, я ищу что-нибудь на сотню лей». — «Так, значит, у тебя есть сотня лей? Но что купишь в городе в такую рань? Знаешь что? Я продам тебе свою долю в мире грядущем».

Портной, погрустнев, вспомнил, что ребе велел ему купить, что бы ни предложили. Он отдал богатому человеку сотню лей и отправился домой.

В городе поднялся шум. Богатый человек рассказал всем, что к нему пришла удача с портняжкой. Люди стали смеяться над ним.

— Что сказать, друг мой, — продолжал первый смотритель синагоги. — Важному человеку совсем не по душе, когда люди в городе смеются над ним. Он отправился к бедному портному и попросил забрать обратно сотню лей и вернуть его долю в мире грядущем. Когда портной отказался даже слушать, богатый человек сказал, что готов вернуть вместо сотни лей двести, триста, четыреста… Рош га-Шана наступал, и ему было не до шуток.

Тем временем весь город всполошился. Люди судачили, волновались, смеялись, острые умы советовали портному ответить богатому глупцу: «Нет и еще раз нет! Что сделано, то сделано».

Когда наступил канун Рош га-Шана, говорят, город бурлил, как кипящий чайник.

Другие смекалистые люди посоветовали богачу пойти к ребе и просить его, святого ребе, разрешить это дело, поскольку святой день близится, а он на весь год останется без доли в мире грядущем.

Ребе призвал трех благочестивых людей, чтобы вынеси решение.

Весь город пришел узнать, чем кончится дело.

Три благочестивых еврея решили, что если богатый человек намерен получить обратно мир грядущий, который он продал, то ему следует выдать замуж трех дочерей портного. Так как выбора не было, богач согласился.

Свахи нашли молодых людей. На церемонии помолвки портной объявил, что возвращает долю богача в мире грядущем.

С тех пор богач изменился и перестал надсмехаться над бедняками. Ребе благословил его здоровьем и долгой жизнью, так как он выдал замуж трех старых дев.

— Что скажешь, реб Енох, о нашем ребе? Теперь иди к ребе. Пусть наш Господь поможет твоей дочери.

Реб Енох Столлер гордился и был крайне доволен своим зятем и никогда не забывал благословение ребе из Дорохоя.

Записано по памяти Тони Саломон Маарави из Румынии в 1994 г.

Культурный, исторический и литературный контекст

Данная сказка дает пример встроенного нарратива. Обсуждение литературных принципов встроенного и обрамленного повествования приводится в комментарии к сказке ИФА 960 (наст. т., № 14). Данная история, помимо прочего, отражает практику использования рассказов среди хасидов и хасидских ребе. Дополнительно о рассказах в хасидских общинах см. комментарий к сказкам ИФА 960,2623 (т. 1, № 25), 7755 (наст. т., № 44) и 10611 (т. 3, № 54).

В обрамленных и встроенных повествованиях присутствуют отсылки к традиционным практикам и верованиям, бывшим неотъемлемой частью еврейского общества на различных уровнях: значение благоприятного дня, приданое для дочери и понятие о личной доли в мире грядущем (хелек ба олам хаба).

Значение благоприятного дня

Вторник получил ценность «доброго знака» благодаря упоминанию в Писании. В библейском рассказе о сотворении мира Господом каждый день божественной работы завершается формулой: «И увидел Бог, что это хорошо» (Быт. 1:4, 10, 12, 18, 21, 25). Для вторника формула повторяется дважды, наделяя этот день двукратной доброй волей Господа. Соответственно в некоторых еврейских обществах вторник стал днем недели наиболее предпочтительным для свадьбы, начала нового дела или, как в настоящей сказке, для начала путешествия.

Приданое для дочери

В одолеваемом нищетой еврейском обществе Восточной Европы необходимость приданого для замужества дочерей была основной проблемой семьи. Три дочери создавали тройную проблему, что кратко сформулировано в выражении на идише: «Drai tekhter iz nit kein gelekhter» («Три дочери — не до смеха»). Эпический роман Агнона «Свадебный балдахин» красочно и всесторонне представляет данную проблему. См. также комментарий к сказке ИФА 708 (наст. т., № 1).

Доля в мире грядущем

Идея о том, что праведники получают личную долю и личное место в мире грядущем, также присутствует в литературе Талмуда и мидрашей. Раби Ханина бен Доса волшебным образом получил часть своей доли в мире грядущем (золотую ножку небесного стола), еще будучи на земле. Так как он не собирался отказываться от нее, ножка золотого стола была сохранена для него на Небесах (ВТ, Брахот 17b; Таанит 24b-25a; Йома 53b). История стала популярна среди средневековых рассказчиков и редакторов антологий [1].

Жили-были две женщины, мать и дочь. Обе они были отчаянно бедными вдовами и жили в покосившейся хибаре на краю города, вблизи леса. Они влачили свое существование на гроши за сотканные ими талесы. Чтобы получить свой скудный хлеб, они ежедневно трудились по шестнадцать часов.

Местный раввин, который крайне дорожил субботним сном, обыкновенно прогуливался до соседнего леса. Однажды в субботу после полудня, проходя мимо хибары, где жили вдовы, он заметил, что она светилась ярким сверхъестественным светом. Должно быть, это место Торы, подумал раввин, где живет тайный праведник, или ламед-вовник. Раввин свернул к жилищу, собираясь зайти и поговорить о Торе с обитателем хижины. Но каково же было его удивление, когда он увидел в открытом окне еврейских женщин за работой!

— Что вы делаете? — закричал раввин. — Разве сегодня не суббота?

Пристыженные и раскаявшиеся, они смотрели на раввина, не зная, что ответить. Раввин, заметив их замешательство, понизил голос и спросил, почему они работают в субботу. Мать и дочь ответили, что они работают по шестнадцать часов в день, никугда не выходя, даже к соседям, живущим через дорогу.

— Ребе, — сказала мать, — даже трудясь так тяжко, мы едва зарабываем на хлеб.

— Вы же сами видите, что, изматывая себя трудом, не обогатитесь.

— Вы верно говорите, ребе, — ответили они. — Зато это мешает нам сплетничать.

— К соседям не обязательно ходить, чтобы сплетничать, — возразил раввин.

— Хорошо, ребе, — сказали они. — Попытаемся.

Раввин продолжил путь, но решил на следующей неделе пойти и посмотреть, сдержали ли они обещание. Когда в следующую субботу раввин подошел к жилищу вдов, он обнаружил, что женщины не работали, но жилище их больше не светилось божественным светом.

Рассказано Серп Рочфелд-Хаимович ее мужу Цви-Моше Хаимовичу в 1962 г. в Эйн Ироне.

Культурный, исторический и литературный контекст

В данной сказке традиционные темы и мотивы, встречающиеся в литературе Талмуда и мидрашей и в средневековых народных рассказах, трансформируются для выражения хасидской теологии и идеологии. Основной конфликт повествования разворачивается между вдовами и наставляющим их раввином. В своем ответе бедные женщины сопоставляют ценность библейских заповедей: отдых в субботу и запрет злословия.

Следование заповедям

Соблюдение святости субботы — основная еврейская религиозная обязанность. Обязательство не работать в субботу — суть четвертой заповеди: «Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой — суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришлец, который в жилищах твоих; ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них, а в день седьмой почил; посему благословил Господь день субботний и освятил его» (Исх. 20:8-11). Пятикнижие указывает лишь четыре вида работы, от которых израильтяне должны отказаться в субботу: пахота и сбор урожая (Исх. 34:21), разжигание огня (Исх. 35:3) и сбор хвороста (Числ. 15:32–36).

Позднее Иеремия (17:21–22, 27) добавил запрет переносить грузы в субботу. Неемия (13:15–18) пришел в ярость, когда увидел в субботу работающие винные прессы, нагружаемых поклажей ослов и торговлю на рынках. Книга Юбилеев (2:17–33, 50:6-11; сер. II в. до н. э.) перечисляет другие запрещенные виды деятельности в субботу: готовить еду, доставать и таскать воду, совокупляться, торговать на рынке.

К концу II в.н. э. Мишна перечисляет 39 основных категорий труда (Авот малка), запрещенных для евреев в субботу, в том числе ткачество (Мишна, Шабат 7:2).

Библия содержит также наставления против сплетен, клеветы и навета. Эти наставления хоть и не входят в такие знаменитые тексты, как Десять заповедей, но их язык не менее строг:

• «Не распространяй ложные слухи» (Исх. 23:1).

• «Не ходи переносчиком в народе твоем» (Лев. 19:16).

• Иеремия осуждал тех, кто «живут клеветою» (6:28) и «как лук, напрягают язык свой для лжи» (9:3). Он предупреждал, что «всякий друг разносит клеветы» (9:4).

• Иезекииль утверждал, что «клеветники находятся в тебе, чтобы проливать кровь» (Иез. 22:9).

• Псалом 49:20 («говоришь на брата твоего, на сына матери твоей клевещешь») и Притчи (11:13, 20:19) осуждают тех, кто «ходит с клеветниками».

Раввины в послебиблейский период также осуждали злословие (лашон а-ра) как основное зло, считая его общественным, а не религиозным грехом. Кроме того, в молитве Йом Кипура злословие, сплетня и клевета причисляются к грехам, за которые евреи просят прощения.

С точки зрения ортодоксального иудаизма вдовы нарушили основной еврейский религиозный запрет; но с точки зрения хасидской теологии они поклонялись Господу с тем же рвением, что и наиболее благочестивые евреи, и даже более усердно. Согласно учению Великого магида ребе Дов-Бера из Межиричей (1704–1772) и его ученику ребе Нахуму из Чернобыля (1730–1798), преданность Богу реализуется не только в молитве, экстатическом пении, танцах и рассказах, но также в телесности (гашмиес) — в еде, питье, интимных связях, ежедневных делах и труде.

Лучащийся свет

Своим ткачеством вдовы фактически поклонялись Господу и достигли высокой степени святости, проявлением которой был озарявший их свет. Представление о том, что человек или окружающий его воздух излучает свет после контакта с божественным, встречается в библейском стихе, описывающем Моисея после его схождения с горы Синай:

В послебиблейской литературе Моисей связан со светом с первого дня жизни (ВТ, Мегила 14а).

В послебиблейском раввинистическом иудаизме связь между светом и святыми людьми переосмысляется. Мудрецы считали, что святые люди не излучали свет, но свет нисходил на них как знак свыше, указывая на высокую степень их святости. В традиционных текстах для обозначения такого света используется, с одной стороны, группа взаимозаменяемых терминов, а с другой — единичный термин. Термины «свет», «свечение», «огонь», «свеча» и «сияние» чаще всего описывают святость человека, преодолевшего половое влечение. Искусство и археология демонстрируют, что сияние как символ святости и сверхъестественных качеств появляется в европейском и ближневосточном язычестве и наследуется христианством, но не имело такого значения в еврейском изобразительном искусстве, хотя существуют словесные аллюзии, связывающие свет со святостью в различных изображениях, и сияние, вероятно, одна из них.

Единичный термин — Шехина — относится к определенному аспекту святости, который обозначается как свет. Такой свет, известный как зив а-Шехина (свет Шехины), пропадает в конце данной сказки. Свет Шехины сам по себе — концепция с многочисленными значениями. Лингвистически это слово образовано из корня шхн (проживать); текст Библии на иврите многократно использует его для указания на божественное среди народа Израиля, например в стихе: «И устроят они Мне святилище, и буду обитать посреди них» (Исх. 25:8). Временное святилище в пустыне на иврите именовалось мишкан (скиния) — словом с тем же корнем. Соответственно термин Шехина, который развился в послебиблейский период, относился к сверхъестественному присутствию Господа в мире, бесформенному и нематериальному, но духовному и святому. Свет был приемлемым визуальным знаком Шехины. Кроме того, раввины и мистики считали Шехину женской эманацией Господа, однако не полностью принимали эту теорию.

Во второй форме свет излучается человеком, а не снисходит свыше как божественный знак его святости, и в хасидской традиции встречается применительно к Баал Шем Тову. История его откровения включает исходящий от него свет или свет, охватывающий его во время молитвы; позднее свет охватывает его, когда он совершает мистическую молитву. Данная тема возникает также в раннехристианской традиции. Иудаизм наряду с другими религиями связывает святость со светом и огнем.

Достижение вдовами, работавшими в субботу, высокой степени святости, обозначенной светом Шехины свыше, соответствует теме, известной в еврейских рассказах как «Господу нужно сердце» или «Милосердный требует душу», которая рассматривается в комментарии к сказкам ИФА 10089 (т. 1, № 28) и 10085 (т. 1, № 48).

Некоторые сюжеты этого цикла повествований строятся по схеме, где рационализм раввина пресекает наивное поклонение, как в настоящей истории. В сказке ИФА 10089 раввин наказывается за свой поступок; но в данном случае утрачена первичная чистота веры, и знак святости вдов пропадает. История основывается на традиционных еврейских ценностях и их интерпретации в хасидской мысли и верованиях, но противопоставление святости и сплетен имеет параллели с христианскими легендами. Поскольку соблюдение субботы и злословие несут соответственно положительную и отрицательную ценность, в еврейской традиции они не считаются противоположными.

Сон раввина

В оригинале на иврите рассказчик указывает причину, по которой раввин после трапезы отправляется прогуляться по лесу, — это стремление к здоровому вечернему сну, поскольку «шэна башаббат таануг» (сон в субботу восхищает душу). Широко распространена поговорка, в которой буквы слова «суббота» на иврите превращаются в акроним этой фразы. Создание акронимов — это 31-й способ интерпретации из описанных в своде VIII в. 32 форм библейского толкования [1].

В одной деревне жила бедная чета. Детей у них не было, но они не жаловались на жизнь. Он был портным и шил для деревенских крестьян. Дом у них был полная чаша. Когда они принимали гостей в субботу, те никогда не уходили голодными, а хозяева узнавали от путников новости о событиях в городе.

Была одна бедная женщина из соседнего города, которая ходила от двери к двери и просила милостыню. Хозяйка хорошо ее кормила и давала еду на дорогу. Так длилось многие годы.

Но вот жена портного внезапно умерла, и он остался один. Потеря была для него тяжела, и он стал подыскивать себе пару. Он все подумывал о соседке, пока не приснился ему сон, в котором небесный голос сказал: «Не ищи пару. Женись на женщине, которая каждую неделю приходит просить милостыню». Портной в страхе проснулся. Голос трижды взывал к нему: «Если не женишься на этой женщине, то умрешь». Портной призадумался. И все же как ему жениться на побиравшейся у чужих дверей женщине, тогда как он — уважаемый домовладелец? Что скажут люди? С другой стороны, разве лучше умереть?

Когда женщина эта, как обычно, появилась, он не дал милостыню сразу. Он попросил ее сесть и начал разговор:

— Может, мне жениться на вас? Тогда вам не придется просить милостыню. Вы будете домохозяйкой.

Женщина решила, что он над ней смеется.

— Рассказывайте! Неужели вам не найти пару получше?

Но увидев, что он серьезен, сказала:

— Если хотите жениться, то должны попрошайничать со мной год. Вы же умный человек. Разговоры будут всегда. Вы вечно будете называть меня «бродяжкой», а я этого не переживу. Чтобы было между нами согласие, вам следует пойти попрошайничать со мной. Если мы уйдем далеко, то никто про нас не узнает. Через год мы поженимся и вернемся в город. Вы снова станете работать портным, и заживем мы счастливо.

И вот собрались они в дорогу. Не нужно было ничего брать: чтобы побираться, ходя от двери к двери, ничего не нужно. И отправились в длинный и утомительный путь на целый год. Не было ни дня, чтобы они не переходили с места на место.

Наконец она сдалась и сказала ему, что теперь можно пожениться и вернуться домой — как раз к праздникам.

— Что за спешка? — спросил он. — Некогда сейчас: наступают святые дни — люди становятся щедрее.

Записано по памяти на идиш Дворой Фус в 1967 г., как она вспомнила по рассказам в доме ее отца.

Культурный, исторический и литературный контекст

В данной сказке ирония создается за счет совмещения нравоучительности и юмора. Нравоучительный рассказ, или поучительная история, — один из основных жанров еврейского традиционного повествования. Такие рассказы передают в повествовательной форме нормативные этические ценности. Действия протагонистов становятся морально-религиозными образцами поведения, воплощающими аспекты веры, которые изначально не являются объектами осмеяния или подшучивания. В данной сказке последняя фраза портного создает ироническую инверсию, обращая достоинство в прибыль, и тем самым добавляет юмор к нравоучению.

Отношение к нищим

Основное действие истории связано с попрошайничеством. Нищенство существовало в еврейском обществе с библейских времен. Тем не менее в культурном плане на протяжении всей истории и нормативные уложения, и канонические источники рассматривали бедных с точки зрения благополучных классов и авторитетных общественных и религиозных институтов. И отношение к попрошайкам у этих групп двойственное. Для сравнительно богатых попрошайки — объект сострадания и отвращения, они считаются проклятием общества, но заслуживают благотворительности, и их поддержка — фундаментальная еврейская ценность. Данную тему затрагивают сказки, реализующие мотивы V400 «Благотворительность» и V410 «Награда за благотворительность»; см. также комментарий к сказкам ИФА 2604 (т. 1, № 30), 7202 (наст. т., № 48) и 7612 (наст. т., № 13). Кроме того, сострадание к бедным носит утилитарный характер, так как способно спасти от адских мучений после смерти. Библейская фраза «цдака тациль ми-мавет» («праведность спасает от смерти») (Притч. 10:2, 11:4) принята в еврейских похоронных обрядах в значении «благотворительность спасает от смерти» и является просьбой за бедных во время погребения.

Библия не содержит конкретных описаний попрошайничества и нищенства, но указывает на них, наставляя проявлять милосердие к нищим. Например, крестьяне наставляются: «не дожинай до края поля твоего, и оставшегося от жатвы твоей не подбирай, и виноградника твоего не обирай дочиста, и попадавших ягод в винограднике не подбирай; оставь это бедному и пришельцу» (Лев. 19:9-10; также 23:22), а Руфи (2:5-19) позволено собирать остатки урожая в поле Вооза. Второзаконие (14:28–29, 15:7-11, 24:19–21, 26:12–13), в частности, настаивает на помощи бедным и нуждающимся.

В послебиблейский период трактат Мишны «Пеа» подробно описывает количество еды, которое крестьяне должны отдавать нищим, с конкретными указаниями относительно суммы, которую следует им жертвовать. Появление таких подробных указаний в Устной Торе свидетельствует о распространении попрошайничества в тот период.

В средневековый период попрошайничество остается неотъемлемой частью жизни еврейской общины, доказательством чему служит развитие общественных организаций и обычаев, направленных на решение этой проблемы. В XVI в. многие европейские страны ограничивали попрошайничество местными нищими или объявляли его незаконным. Некоторые еврейские общины безрезультатно пытались последовать такому примеру. Попрошайничество, бродяжничество и нищенство продолжали расти в Европе до и во время промышленной революции, то же наблюдалось и в еврейских общинах.

Упоминание в литературе

В восточноевропейских общинах XIX в. попрошайничество и нищенство были настолько распространены, что нашли отражение в литературе. В хасидской литературе, например, ребе Нахман из Брацлава (1772–1811) использует бедность символически и аллегорически в «Рассказе о семи нищих» [1]. Сложный и запутанный рассказ повествует о том, как некий царь отрекается от трона в пользу своего кажущегося бестолковым сына и о том, как молодая чета уходит в лес и сталкивается с искалеченными попрошайками, каждый из которых рассказывает собственную историю [2].

Авторы художественных произведений использовали образы попрошаек в символически-сатирических целях, а также для более резкого изображения конфликта между классами в еврейском обществе. В 1869 г. Менделе Мойхер-Сфорим¹ издает «Фишке дер крумер» («Фишке Хромой») на идише; на иврите это произведение вышло в 1907 г. как «Сефер а-кабцаним» («Книга нищих»), Менделе использует сатиру, чтобы описать изнутри сложный мир попрошаек. Кроме того, как и герой в настоящей сказке, Фишка Хромой заманивается в мир попрошаек женщиной — в данном случае слепой женой.

В начале XX в. Ан-ский включил попрошаек в народно-мистическую драму «Дибук» и изобразил их вытесненными на край жизни еврейской общины.

В противовес нормативной и литературной точкам зрения, настоящая сказка представляет попрошаек с их собственной позиции, без критики или высмеивания. Комментарий портного парадоксальноироничен, и сатира если и возникает, то она направлена на портного, а не на попрошайку. Ирония обычно считается типичной для еврейского юмора. Фактически ирония — древний вид дискурса, до сих пор сохранившийся во многих обществах. Хотя в Библии можно рассмотреть иронию (что наглядно показано Гудом [3]), ее использование в речи и для описания общественных ситуаций не является исключительно и типично еврейским.

Термин «ирония» сам по себе происходит от греческого eironeia и используется в устной и письменной традиции многих культур. В литературной критике ирония является центральным понятием, в отношении которого проводятся теоретические и общие исследования.

Ирония как сложная, многослойная идея представляет собой, по краткой формулировке Нокса, «конфликт двух значений, имеющий специфическую парадоксальную структуру: изначально одно значение, видимость, подается как очевидная истина, но когда по мере углубления или с течением времени открывается контекст данного значения, неожиданно обнаруживается конфликтное значение — реальность» [4]. Это общая модель взаимоотношений, которая допускает модификации и уточнения. В настоящей сказке ирония носит универсальный характер, обращая нравоучение в юмор, что редко для еврейской повествовательной традиции.

В Средние века жил великий поэт Авраам Ибн Эзра, который был чудовищно беден. У него ничего не было, кроме пожитков и мешка, с которым он бродил по свету. Всю жизнь Ибн Эзру озадачивал стих «Мудрость бедняка пренебрегается»¹. «Почему мудрость бедняка пренебрегается? — спрашивал он себя. — Почему царь Соломон так сказал?» И он не находил ответа на свой вопрос, пока не произошло следующее происшествие.

Однажды, странствуя из города в город через горы и равнины, он увидел человека, так же как и он бредущего с котомкой за плечами. Разница была лишь в том, что у встречного было два мешка, связанных вместе: один на спине, другой спереди.

Ибн Эзра пошел с ним. По дороге он спросил:

— Кто ты?

— Я богатый человек, — ответил тот, — из дальних мест. Я продал свою собственность и все, что мне принадлежало, и на все деньги купил драгоценные камни. Эти камни я несу в мешке за спиной. Мешок спереди полон булыжников того же веса, что и драгоценные камни.

— Для чего? — спросил Ибн Эзра.

— Чтобы вес был равномерным и мешок с драгоценными камнями не давил на спину.

Ибн Эзра сказал ему:

— Почему бы тебе не разделить драгоценности на равные части? Половину неси спереди, половину сзади: вес с обеих сторон будет равным, но ноша станет легче.

— И верно! — воскликнул богач. — Как же я сам не додумался? Но скажи мне, сам ты беден или богат?

— Беднее бедного! Беднее меня никого нет! — ответил Ибн Эзра.

— От своих предков я научен никогда не следовать советам бедняка, — сказал богатый человек.

Ибн Эзра был удивлен таким ответом, но промолчал. Они продолжили вместе путь и, наконец, достигли портового города. Они спустились к побережью и нашли корабль. Оба решили плыть в заморскую страну. Богач заплатил за себя, а Ибн Эзра, который был ужасно беден, устроился гребцом.

Корабль снялся с якоря и отправился в плавание. Через несколько дней начался шторм. Что делали пассажиры и моряки? Все молились Господу. Но их молитвы не были приняты. Напротив, шторм все усиливался!

— Нужно сбросить половину груза, — объявил пассажирам капитан. — Пусть каждый выбросит половину своего багажа, который находится на борту.

Богач отправился к капитану и показал свои мешки:

— Они равного веса, верно?

Капитан проверил вес.

— Все верно. Брось один в воду.

Богач отдал ему мешок с булыжниками. Капитан швырнул его в воду, так богатый человек спас все свои драгоценности.

— Если бы я послушался совета того нищего, — заявил богач, — то потерял бы сейчас половину своего состояния!

Услышав эго, Ибн Эзра вздохнул:

— Теперь я понял стих «Мудрость бедняка пренебрегается».

Рассказано Иегудой Германном Ифраху Хавиву в 1981 г. в Кибуце Бет Кешет.

Культурный, исторический и литературный контекст

Библейское изречение «Мудрость бедняка пренебрегается» (Екк. 9:16) составляет основу данной сказки и появляется в начале и в конце повествования. Библейский стих взят из притчи о побежденном городе, который могла бы спасти мудрость бедняка, если бы люди послушали его (Екк. 9:14–16). Рабби Авраам ибн Эзра (1089/1092-1165/1176) использовал этот библейский стих в одном из своих произведений [1]. Настоящая сказка оправдывает отказ следовать совету бедняка и обосновывает негативное этическое мнение о бедных. Это мнение противоречит закону и этике Библии, Талмуда и мидрашей, которые говорят о сострадательности и справедливости к бедным; тем не менее, возможно, здесь нашел отражение взгляд новой элиты и горожан на беднейшие классы, распространенный в назидательной литературе. О риторическом приеме использования поговорок в повествовании см. комментарий к сказке ИФА 6814 (наст. т., № 55).

Ибн Эзра, один из ведущих поэтов, писавших на иврите в средневековой еврейской Испании, был грамматистом, философом, ученым и переводчиком Библии. В своей поэзии Ибн Эзра представлял себя как бедного и неудачливого человека — что, вероятно, имело определенную реальную основу, и народная традиция усилила этот образ в легендах. См. комментарии к сказке ИФА 12727 (т. 1, № 60).

В целом основная тема рассказов об Ибн Эзре — его обманчивая внешность: за нищетой скрывается величайшая мудрость (ср. мотивы J260 «Выбор между быть и казаться»; К1816.0.4 «Ученый, переодетый крестьянином, отвечает по дороге на вопросы школьного инспектора на греческом, латыни и иврите»; К1817.1 «Переодеться нищим»). Тем не менее в настоящей сказке он сам подвергает испытанию собственный ум и обнаруживает его недостаточность. Повествование представляет инверсию повествовательной схемы о плуте-неудачнике. Очевидно иррациональное решение увеличить ношу вместо того, чтобы разделить ее на части, оказывается правильным, что делает эту сказку исключением среди международных версий данного фольклорного сюжета.

Кульминационная ситуация данной сказки, по-видимому, повторяет историю из Книги Ионы. Тем не менее в цикле об Ибн Эзре есть еще один рассказ, в котором поэт сталкивается со схожей дилеммой, плывя на корабле по бушующему морю, однако там смекалка Ибн Эзры служит ему добрую службу. Капитан корабля решает бросить в морскую пучину половину из находящихся на борту тридцати пассажиров, которые, как оказалось, составляют две равные группы: негодяи и еврейские ученики. Ибн Эзра использовал свое знание математики, чтобы спасти еврейских учеников; он выстроил всех пассажиров в ряд и велел капитану сбрасывать за борт каждого девятого человека. Но пассажиров поэт расставил так, что ученики спаслись (четыре ученика, пять негодяев, два ученика, один негодяй, три ученика, один негодяй, один ученик, два негодяя, два ученика, три негодяя, один ученик, два негодяя, два ученика, один негодяй) [2].

Жил-был еврей, которому никогда ничего не удавалось. За что бы он ни брался, все шло не так, всегда его бутерброд падал маслом вниз — мит дер путер ароп, как говорят на идише. Короче говоря, ему не везло. Чем бы он ни занимался — ни в чем не преуспевал. Сплошное невезение.

Решил этот еврей сбежать от такой судьбы. Как? Просто. В то время все переселялись в Америку. Он тоже туда собрался, хоть не было у него там ни родственников, ни друзей.

Так или иначе, добрался он до Америки по морю. Сошел на берег и покинул порт. Внезапно подходит к нему парень и приветствует его:

— Здорово! Добро пожаловать в Америку.

И жмет ему руку.

Еврей смотрит на него:

— Ты кто будешь? Я тебя не знаю.

— Что? Не узнаешь меня? Я всю жизнь был рядом с тобой!

— Да кто ты такой?

— Я твое невезение. Ты что думал? Убежишь от меня? Я приехал встретить тебя в Америке, чтобы нам никогда не расставаться.

Рассказано Мордехаем Гиллелем Крошницем его внучке Аелет Эттингер в 1983 г. в Киръят Хаим.

Культурный, исторический и литературный контекст

Удача, место и время

Идея, выраженная в поговорке «перемена места — перемена судьбы» (ВТ, Рош га-Шана 16b; ИТ, Шабат 6:9), противоречит представлениям об астрологической предопределенности и предполагает, что человек может изменить свою судьбу. Наряду с верой в хашгаха эльйона (провидение), которое воспринимается как воля единого всемогущего Господа, контролирующего и регулирующего людской мир, во многих еврейских общинах с древних времен и до сих пор верят в астрологию. Такие верования не ограничиваются отдельными группами еврейского общества, но распространены повсюду: и в народной мудрости, и в философских диспутах, и в мистических откровениях. Хотя идея божественного провидения составляет основу иудаизма и рассматривается во многих исследованиях еврейской мысли, она противопоставлена астрологии, как описано Шем-Товом ибн Фалакерой (ок. 1225–1295) [1].

С точки зрения астрологии судьба предопределена временем события. Согласно идее божественного провидения, время появления на свет играет решающую роль в формировании личности и жизненного пути человека, поскольку это результат воздействия планет и созвездий на Землю в данный момент времени. Мудрецы выражают два основных мнения по поводу влияния времени рождения на человеческую жизнь. Говорят, что рабби Иегошуа бен Леви (аморай III в.) предсказывал будущее и описывал характер человека по дню недели, в который тот появился на свет, на основе истории творения в первой главе Книги Бытия. Он считал, что существует связь между человеком и тем, что Господь создал в соответствующий день недели. Таким образом, каждый человек — микрокосм во Вселенной. Напротив, его коллега рабби Ханина разделял астрологические воззрения и настаивал на влиянии планет на жизнь людей (см. ВТ, Шабат 156а).

В отличие от темы соответствия судьбы и времени, связь космоса и судьбы не гак активно обсуждается философами и народной мыслью. Поговорка, взятая евреем в настоящей истории как руководство к действию, вдохновляет также главного персонажа в сказке ИФА 2603 (т. 3, № 11), однако там результатом смены места становится процветание. В настоящей сказке используется еще одна известная поговорка: рассказчик характеризует еврея как человека, у которого «бутерброд вечно падает маслом вниз».

То, что мудрецы и средневековые раввины относительно слабо связывали место и удачу, возможно, объясняется как этимологией слова «удача», так и верованиями. Астрология и судьба (во всех смыслах) входят в значение слова «удача» на иврите (мазалъ). Данная лексема означает созвездия зодиака и счастливый случай. Слово «мазаль», таким образом, отражает общее для евреев и других народов глубоко укоренившееся верование. Идея о том, что «перемена места — перемена судьбы», на иврите не передается одним словом. Мораль настоящей сказки в том, что бесполезно пытаться изменить судьбу, обусловленную звездами, с помощью перемены места.

Персонификация судьбы

В еврейской и мировой народной повествовательной традиции выделяют три группы сюжетов о связи места, человека и удачи:

• поиски сокровищ в дальних странах; фольклорные сюжеты 745А и 745*В (ИФА) «Человек, которому суждено найти сокровище», 1645 «Сокровище в доме». Анализ данных ФС см. в комментарии к сказке ИФА 2603 (т. 3, № 25);

• выброшенное сокровище; фольклорные сюжеты 842 «Человек, который выбросил богатство» и 947А «Неудачу не арестуешь». Анализ данного цикла рассказов см. в комментарии к сказке ИФА 12727 (т. 1, № 60);

• персонифицированное невезение отказывается оставить свою жертву. В таких рассказах невезение имеет демонические качества и распоряжается жертвой, как демон: вселяется в человека или нападает. Анализ еврейской демонологии см. в комментарии к сказкам ИФА 779 (наст. т., № 4) и 8792 (наст. т., № 5).

Юмористический тон настоящей сказки смягчает воздействие сверхъестественных существ на людей, что характерно для демонических рассказов.

Самые ранние записи историй о персонифицированном невезении относятся к позднему XVII в, — рассказы ребе Юспы из Вормса, который был служкой [2]. Рассказ ребе Юспы воплощает поговорку на идише «Дос шлимазл гейт мит» («Невезение следует по пятам») [3]. В версии ребе Юспы персонифицированное невезение запрыгивает в повозку еврея, когда тот покидает город, и едет с ним, а не приветствует его на новом месте. Шварцбаум составил обширную библиографию на тему образа невезения и судьбы в еврейском фольклоре [4].

Фольклорные сюжеты 947А* «Неудача отказывается оставить человека» и 735А «Неудача арестована», по-видимому, противоположны; но в некоторых еврейских рассказах они фактически дополняют друг друга: герой прибегает к уловке и отправляет отказывающееся покинуть его невезение в тюрьму.

Это история о том, что нужно верить, что все получится. И никак иначе.

Была одна гостиница. Хозяин гостиницы арендовал ее у губернатора города. Но у него не было денег, чтобы заплатить за аренду. Когда бы губернатор ни приходил за деньгами, хозяин гостиницы говорил:

— Господь мне поможет.

Всегда одно и то же: «Господь поможет мне».

Порец¹ злился все больше. Прошло несколько месяцев. А хозяин гостиницы все твердил:

— Вот увидите, Господь мне поможет.

Порец уже перестал ежедневно наведываться. Приближался Пейсах, и порец сказал, что посмотрит, как будет праздновать Пейсах человек, у которого так мало денег, а он все твердит, что Господь ему поможет.

На это он и собирался посмотреть.

Тем временем порец продал обширный участок леса и получил оплату золотом и серебром. Чтоб узнать, не поддельные ли монеты, их нужно попробовать на зуб. Так вот у того пореца, губернатора, имелся служащий, который проверял деньги. Он сидел в отдельном помещении. Там был попугай. Пока деньги проверяли, попугай все смотрел. Когда служащий вышел за дверь, попугай слетел вниз. Он думал, что, когда человек пробует деньги на зуб, он их ест. Птица проглотила столько монет, что ее брюхо раздулось, и она упала замертво.

Порец увидел в этом шанс насолить хозяину гостиницы — подкинуть ему мертвого попугая. Так, по крайней мере, хозяин напугается. На следующий день он подбросил птицу в окно. Живот птицы лопнул, и все деньги высыпались наружу.

И вот хозяин гостиницы отпраздновал Пейсах по-царски, с вином и различными яствами. Порец пришел посмотреть на Пейсах хозяина гостиницы. Он увидел яркий свет и стол, ломившийся от изобилия. Воистину нужно верить в Господа, подумал он. Без сомнения, тут кто-то помог. И он собрался узнать подробности.

На следующий день губернатор отправился к хозяину гостиницы.

— Почему ты не заплатил долг, если у тебя столько денег?

— Не успел, — ответил тот. — В канун праздника у меня еще не было денег. Утром накануне Пейсаха я обнаружил мертвого попугая с кучей денег.

— Теперь я поверю, что Господь помогает, — сказал ему губернатор.

Хозяин гостиницы заплатил долг и жил спокойно.

Рассказано Гиндой Шейнфербер из Польши Хадаре Села в 1991 г. в Хайфе.

Культурный, исторический и литературный контекст

Рассказчик обрамляет настоящую историю заявлением о вере в Господа и в справедливое вознаграждение верующего. В повествовательной манере сказка описывает одиннадцатый из тринадцати принципов иудаизма, сформулированных Маймонидом (1135–1204) в его комментариях к Мишне (Санхедрин 10). Согласно данному постулату, «Господь вознаграждает следование заповедям Торы и наказывает за их нарушение» [1].

Подразумеваемое принятие временного страдания подчеркивает фундаментальное приятие верующими путей Господа, независимо от необъяснимых трудностей. Таков один из аспектов теодицеи — этот термин был введен Готфридом Вильгельмом Лейбницем (1646–1716) для концепции оправдания божественной справедливости перед лицом несчастий.

Настоящая сказка повествует о двух наиболее характерных для еврейского общества Восточной Европы персонажах — хозяине гостиницы и землевладельце (дополнительно о хозяевах гостиниц см. комментарий к сказке ИФА 4815, наст. т., № 56). Испытание веры в Господа связано с извечным еврейским беспокойством о том, чтобы достойно отпраздновать пасхальный седер (обсуждение данного вопроса см. в комментарии к сказке ИФА 7000, т. 1, № 17). Исходя их других версий данной сказки в ИФА, назидательные рассказы были широко известны в еврейских общинах от Афганистана до Польши и России. В большинстве из них сокровище приносят экзотические птицы и животные. Набитое золотом чучело животного в саду еврейского дома служит инверсией обвинений в антисемитском кровавом навете, в соответствии с которым мертвых христиан подбрасывали в еврейские кварталы (кровавый навет в истории рассматривается в комментарии к сказке ИФА 15347, т. 1, № 15).

Замок одного помещика находился в деревне вблизи местечка. Там жила его вдова со своим единственным сыном. Управляющий и его помощники вели все ее дела; сын учился в школе в далеком городе и приезжал домой лишь во время летних каникул, и тогда его развлечением становилась охота в соседних лесах.

Сын был единственным утешением помещицы, и она ожидала, что он принесет ей великий почет и радость. Из-за него она была набожной до фанатизма. Каждое воскресенье она ходила в церковь и раздавала щедрую милостыню. Она никогда не отворачивалась от попрошаек, и в деревне ее за это любили.

Среди тех, кому она раздавала милостыню, была одна еврейка, которая приходила к помещице раз в неделю и на всю неделю получала необходимое. Но эта еврейка никогда не благодарила помещицу. Зато повторяла одну и ту же фразу на идише: «Все, что ты делаешь, ты делаешь для себя, а не для меня» (другими словами, вознаграждение за доброе дело — само доброе дело¹, и подлинное вознаграждение дается на Небесах).

Помещица, конечно, не понимала, что говорит еврейка, и продолжала давать той необходимое каждую неделю. Так продолжалось много лет. Сын каждый год приезжал на каникулы и рос хорошим молодым человеком. Он все так же охотился каждое лето, когда приезжал домой. Еврейка все так же получала еженедельную помощь от помещицы.

Помещице стало любопытно, что говорит еврейка. А когда наконец узнала, пришла в ярость. Она решила отплатить неблагодарной еврейке, которая никогда не благодарила ее. Когда еврейка придет в следующий раз, она даст ей отравленный пирог.

И вот она испекла аппетитный пирог, начиненный смертельным ядом. Когда еврейка пришла, то получила помимо прочего и этот пирог. Как всегда, она сказала:

— Все, что ты делаешь, ты делаешь для себя, а не для меня. — И ушла.

На обратной дороге через лес она вдруг увидела человека, лежащего на земле без чувств. Она не знала, кто это, но сразу бросилась приводить его в сознание. Очнувшись, он сказал ей:

— Я сын помещицы. Охотился в лесу и заблудился. Я был ужасно голоден, так как давно не ел. Поэтому упал в обморок.

Женщина без промедления отломила лучший кусок пирога и отдала юноше, чтобы тот утолил голод, и отправилась своей дорогой. Молодой человек съел отравленный пирог и умер.

Когда его труп принесли в замок, мать наконец поняла еврейские слова: она отравила пирог для своего единственного сына, а не для кого-то другого.

Записано по памяти в 1958 г. Дворой Фус.

Культурный, исторический и литературный контекст

В 1946 г. С. Томпсон указал, что сказки, аналогичные данной, были, по-видимому, распространены исключительно в Эстонии [1]. Но в последующие годы появились новые версии из других стран. Выражение «Кто делает другому, делает себе» (на немецком — «Was man auch tut, tut man sich selbst») с некоторыми вариациями играет центральную роль в таких сказках. Та же поговорка используется в оригинальном тексте настоящей истории на идише: Вос ду туст, тусту дох зих зелбст («Что ты делешь, ты делаешь для себя»). Тем не менее, когда традиционное выражение появляется в народном рассказе, его значение размывается, получает различные нюансы и значения в зависимости от развития истории.

Рассказы о человеке, отравившемся ядом, который он приготовил для другого, включены в средневековые антологии мидрашей Йемена и Европы. Говорят, что отец Ревекки Вафуил поднес отравленное блюдо Элиэзеру, слуге и посланнику Авраама, но в итоге съел это блюдо сам (Ялкут Шимони 1:109). Тем не менее такие версии не содержат легендарно-пророческого изречения попрошайки из настоящей сказки.

Когда бедная женщина произносит свою фразу в первый раз, то просто ставит под вопрос альтруизм дающего, подразумевая, что благотворительность сама по себе и есть награда. Говоря так, попрошайка ссылается на целый ряд библейских и послебиблейских стихов и высказываний, выражающих ту же идею. Так, например, библейские стихи «воздаяние человеку — по делам рук его» (Притч. 12:14) и «правда же избавляет от смерти» (Притч. 10:2, 11:4) подразумевают непосредственное вознаграждение за добрые дела. В послебиблейской устной традиции эта мысль становится еще более явной, например: «той же мерой, какой платит человек [другим], платят ему» (Мишна, Сота 1:7) и «весь свой труд [благие деяния] совершаешь к своей выгоде» (МР, Лев. 34:15).

Несмотря на скрытый цинизм таких высказываний, ставящий под сомнение искренность благотворительности, в целом речь идет о благодарности в форме благословения. Однако в контексте межэтнических и межкультурных контактов в настоящей сказке жертвователь толкует благословение как неблагодарность и намеревается отомстить за воображаемое оскорбление. После попытки отравления, обернувшейся возмездием самому себе, изречение становится выражением мести, значение которой выводится из различных высказываний, также приведенных в Библии. Например: «кто сделает повреждение на теле ближнего своего, тому должно сделать то же, что он сделал» (Лев. 24:19); «а беззаконнику — горе, ибо будет ему возмездие за дела рук его» (Ис. 3:11); «как ты поступал, так поступлено будет и с тобою» (Авд. 1:15); «человек милосердый благотворит душе своей, а жестокосердый разрушает плоть свою» (Притч. 11:17); «кто роет яму, тот упадет в нее» (Притч. 26:27). Данная сказка демонстрирует семантическую неопределенность поговорок.

Сказка также появляется в хасидской традиции; например, в приложении, которое р. Янкев-Йойсеф (Яков-Йосеф) из Полонного, ученик Бешта, озаглавил «Слова, которые я слышал от учителя» [2]. Он приписывает историю непосредственно основателю хасидизма. Впоследствии сказка была включена с вариациями в литературную хасидскую традицию [3]. Также известны аналогичные нехасидские тексты [4].

Человек долго путешествовал. Был теплый день, и он устал. Он подошел к груде камней и присел отдохнуть. Внезапно он услышал из-под камней голос:

— Вызволи меня отсюда! Камни сдавили меня.

Душа человека наполнилась состраданием. Он поднялся и отодвинул камень. Из-под него появилась змея и заскользила прочь. Человек более не думал о ней и продолжил путешествие. Некоторое время спустя прилег он отдохнуть и почувствовал у себя что-то на шее. Глянув вниз, он увидел, что вокруг нее обвилась змея.

— Что тебе нужно? — спросил он.

— Я собираюсь задушить тебя, — ответила змея.

— Я спас тебя — и теперь ты собираешься отплатить мне злом за добро?

— Нет правды в мире, — ответила змея.

— Запрещено вершить суд единолично, — сказал человек. — Нужно пойти и отыскать того, кто нас рассудит. Если он решит, что тебе следует задушить меня, так и сделаешь; в противном случае отпустишь меня.

Итак, шли они вдвоем, пока не увидели лошадь, стоящую в траве. Человек подошел к лошади, поведал свою историю и сказал:

— Просим, рассуди нас.

— Задуши его! — сказала лошадь змее. — Среди людей нет правды! Пока я была жеребенком, они ухаживали за мной, их дети со мной играли; но когда я выросла, заставили меня трудиться ради хозяина и приносить ему прибыль. Теперь, когда у меня нет сил пахать, они не кормят меня, и я жую горькую траву.

— Возможно, у тебя негодный хозяин, — возразил человек. — Но в мире есть и добрые люди, которые поступают иначе. Продолжим путь. Возможно, удастся найти другое животное, у которого будет другое мнение о людях.

Все трое — человек, змея и лошадь — продолжили путь. Они увидели большую собаку, которая рыла землю лапами в поисках еды. Эти трое подошли к ней, и человек поведал ей свою историю. Собака ответила то же, что и лошадь. Повернувшись к змее, она сказала:

— Задуши его! Когда я была щенком, они ухаживали за мной и играли. Когда я выросла, они надели на меня цепь, и я сторожила стадо и лаяла, когда кто-то приближался. Но теперь, когда я постарела и у меня больше нет сил лаять и бегать, они вышвырнули меня. И мне приходится искать в полях мертвых мышей, чтобы не умереть от голода. Так есть ли правда, справедливость или праведность в мире? Задуши человека!

— Возможно, у собаки был такой же хозяин, как и у лошади, — протестовал человек, — и он несправедливо обходился с ней. Пойдемте в лес и найдем животное, которое никогда не служило людям. Возможно, его решение будет другим.

Змея отказалась.

— Не торопись убивать меня, — возразил человек. — Ты это всегда успеешь сделать.

И вот пошли они дальше и увидели лису. Человек, вокруг шеи которого обвилась змея, сказал:

— Двое судей уже вынесли решение в моем споре со змеей — теперь ты суди.

— Как мне судить, если я не видела собственными глазами? — ответила лиса. — Вернемся туда, где это случилось, — когда я все увижу, тогда и вынесу свое решение.

Гак все они вернулись назад. Окзаавшись на месте, лиса сказала человеку:

— Подними камень, как раньше. — Затем сказала змее: — Возвращайся туда, где была, чтобы я все поняла.

Змея сделала, как сказала лиса.

— Оставь ее под камнем! — велела лиса человеку.

Человек поступил так, как сказала лиса, и змея осталась задыхаться под камнем.

Человек счастливо продолжил свой путь, а лиса пошла с ним. По дороге лиса сказала:

— Я спасла тебе жизнь. Заплати мне за спасение.

— Как мне заплатить тебе? — спросил человек.

— Мне много не нужно, — ответила лиса. — Достаточно одной курицы в день.

Человек согласился:

— С радостью. Такая скромная плата мне по плечу.

Лиса вернулась в лес, а человек отправился домой. Он рассказал о своем приключении жене и сыновьям, и все обрадовались.

— Итак, — сказала женщина, — у меня шестьдесят кур. Сможем отдавать лисе каждый день.

Ночью раздался вой лисы в саду.

— Слышишь? — спросила жена. — Лиса требует обещанных кур.

Они отправили одного из сыновей связать курицу и отнести ее лисе.

Так они поступали каждый день, пока женщина не сказала мужу:

— У нас было шестьдесят кур, но лиса их съела. Осталась всего одна. Что же делать? Возьми топор и убей лису! Так у нас будет и шкура на продажу, и последняя курица останется.

И вот человек спрятался в курятнике. Когда лиса пришла, как обычно, за курицей, он взял топор и отрубил ей голову.

Как мы видим, нет правды в мире.

Записано Диной Бехар со слов Вольфа Сосенского в 1968 г. в Иерусалиме.

Культурный, исторический и литературный контекст

Основные сказочные типы

Разведение фольклорных сюжетов 155 «Неблагодарный змей возвращается в ловушку» и 331 «Дух в бутылке» по двум разным категориям («Рассказы о животных» и «Народные рассказы» соответственно) мешает увидеть сходство между ними. В обоих случаях речь идет о спасении из ловушки: в первом случае — животного, во втором — сверхъестественного персонажа. Нарративные выводы в этих фольклорных сюжетах представляют собой инверсию друг друга: в ФС 155 спасенное животное угрожает спасителю (который в итоге наказывает его); в ФС 331 сверхъестественное существо вознаграждает спасителя.

Согласно С. Томпсону, оба сюжета имеют литературное происхождение; в обоих случаях устные версии обязаны всемирным распространением литературе: фольклорный сюжет 155 — «явно литературная басня», ФС 331 «использовался из века в век со Средневековья… существует лишь несколько устных версий, и, вероятно, они связаны с литературными пересказами» [1]. Данное наблюдение, возможно, верно для нееврейской устной традиции; тем не менее в еврейском обществе такие истории передавались устно, что подтверждает наличие 26 версий в ИФА.

Кроме того, в еврейской народной литературной традиции существуют четкие тематические и исторические различия между литературными и устными версиями. Например, письменные тексты в средневековых «Мишлей Шломо га-мелех» («Притчи царя Соломона») относятся к циклам рассказов о мудром царе Соломоне. Устные же рассказы созвучны с вариациями, присутствующими в традициях многих народов, а царь Соломон задействован лишь в одной устной версии: ИФА 9871 «Суд царя Соломона между человеком и змеей» (Solomon, the Young Prince, Judges between an Old Man and a Snake; Йемен). В большинстве других версий справедливым судьей выступает животное, часто лиса.

Несмотря на впечатление, которое создают антологии XIX–XX вв., литературное переложение данной сказки не слишком распространено в еврейской традиции. Ее популярность ограничивается кругом редакторов антологий, которые копировали тексты друг у друга и считали — возможно, небезосновательно — что их мнение разделяют читатели. Таким образом, в современный период существуют лишь две основные литературные версии этой истории, которые ученые и писатели воспроизводят вновь и вновь.

В своих комментариях к европейским вариантам сказки Болте, Юнгман, Деларю и Тенез представляют вторичную типологию для фольклорного сюжета 155 «Неблагодарная змея возвращается в ловушку». Болте [2], Деларю и Тенез [3] считают отличительной чертой этой истории ее финал, тогда как Юнгман [4] выделяет древность рассказа и представленных в нем персонажей-животных.

Повествовательные модели

На основании подходов Болте, Юнгмана, Деларю и Тенез возможно выделить три повествовательные модели.

I. Змея и человек

А. Замерзшая змея убивает своего спасителя

В1. Спаситель и змея просят судью рассудить их

В2. Спаситель и змея просят нескольких судей рассудить их

С. Спасенный человек неблагодарен и убивает судью, который добился его помилования, или причиняет ему вред

II. Рассказы о животных

A. Рассказ о крокодиле и лисе [5]

B. Рассказ о льве/тигре и шакале

C. Рассказ о змее и одном из следующих судей: лошадь, вол, собака, лиса (западная традиция); дерево или бык (восточная традиция)

D. Рассказ о замерзшей змее, который следует модели IIА или IIС

III. Человек и животные (не обязательно змея) (ФС 155)

A. Человек слишком доверчив, и его обманывают

B. Животное неблагодарно, и его обманывают

C. Судья слишком доверчив, и его обманывают

Подтипы в еврейской традиции

В еврейской литературной традиции обнаруживаются два подтипа этих сказок, которые различаются числом судей. В первом подтипе спаситель и змея просят одного судью рассудить их; во втором спаситель и змея обращаются к нескольким судьям. Версии первого подтипа включают несколько мотивов, которые встречаются в фольклорном сюжете 285D «Змея (птица) отказывается мириться»: В 103.0.4 «Змея, дающая золото», В 103.0.4.1 «Благодарная змея ежедневно дает золотой слиток», В491.1 «Змея-помощник», В765.6.1 «Змея пьет молоко» и F480.2 «Змея — дух дома». Они возникают в средневековых рассказах на латыни и вернакулярах, что указывает на литературный контакт европейской и еврейской басенной традиции (см. ниже).

Народные литературные версии первого подтипа источников на иврите и идише существуют с начала XV в. Фольклорный сюжет 155 представляет в качестве судьи царя Соломона.

В отличие от письменных версий, устные рассказы в ИФА следуют схемам, типичным для народных рассказов на европейских и азиатских языках.

МакКензи в своем анализе предполагает, что «если в начале история и рассказывалась с одним судьей… то уже в раннем периоде появляются трое судей» [6]. Таким образом, вариации, присутствующие в еврейской устной традиции (см. повествовательную модель IB выше), демонстрируют, что этот фольклорный сюжет далее разделяется на две группы по количеству судей в истории.

Что касается истории издания ФС 155 и его представленности в ИФА, то следующие фольклорные сюжеты можно классифицировать как его вариации или подтипы:

• 285D «Змея (птица) отказывается мириться»;

• 331 «Дух в бутылке».

Наличие любого из данных подтипов в литературной истории повествовательного цикла, разумеется, не свидетельствует об устном распространении. Вполне вероятно, несколько вариаций существовали в устной форме в азиатской и европейской культуре до того, как были зафиксированы в литературе. Тем не менее следующий анализ элементов и вариаций данной сказки дает представление об истории данного повествовательного цикла и о возможности взаимодействия между еврейскими и нееврейскими народными традициями.

Замерзшая змея убивает спасителя

В наиболее раннем записанном варианте в данной тематической группе змея убивает спасителя. Сюжет восходит к древней эзоповой традиции и был изложен на греческом языке Бабрием (нач. I в.н. э.) и на латыни Федром (кон. I в. до н. э. — нач. I в.н. э.). Басни заканчиваются моралью: «Я испытываю страдания, которые заслужил, жалея нечестивца».

Хотя и не включенный в сборник басен Авиана в V в., рассказ вошел в средневековые литературные антологии. Например, он появился в сборнике Одо из Шеритона (ок. 1185 — ок. 1247) [7]. В 1483 г. данная версия была издана в переводе Кекстона в собрании басен Эзопа [8]. Кроме того, в XI в. история послужила сюжетом для фрески в трапезной монастыря Флёри в Сен-Бенуа-сюр-Луар, недалеко от Орлеана во Франции.

Спаситель и змея просят одного судью рассудить их

«Disciplina Clericalis» Петра Альфонси (Моше ха-Сефарди) XII в. содержит первую записанную европейскую вариацию рассказа с одним судьей [9]. «Gesta Romanorum» XIII в. — первая записанная нееврейская европейская версия, в которой человек (философ) судит две стороны [10]. В 1488 г. данный подтип появился в первой печатной испанской редакции Esopeteystoriado [11], изданной в Тулузе Иоанном (Джоном) Пари и Стефаном (Эстебаном) Клеба.

Спаситель и змея просят нескольких судей рассудить их

Раннее литературное переложение рассказа, в котором задействовано несколько судей, приводится в персидском эпосе XV в. «Анвари Сухаили» [12], вероятно пересказывающем басню, которая была известна в Индии. Данная версия также появилась в кекстоновском издании «Лиса Рейнарда» в 1481 г. [13]. «Анвари Сухаили» содержит много сюжетов из «Панчатантры» и «Хитопадеши».

МакКензи предполагает, что рассказы из «Анвари Сухаили», составившие французский сборник «Livre des lumieres» (1644), вдохновили Жана де Лафонтена (1621–1695) на написание басни «Человек и змея», сделавшей историю знаменитой в европейской литературе XVII в. [14]. Разумеется, такое возможно. Однако версия данной сказки с несколькими судьями была известна в Европе уже в XV в., когда была включена во флорентийскую рукопись; данный источник служит МакКензи отправной точкой в его сравнительном анализе. Этот же рассказ был добавлен в рукописи «Codex Gudianus» (XVI в.) и «Codex Harleianus 3521» (XVII в.), которые включали также басни Одо из Шеритона. Если рукописи демонстрируют общую осведомленность о данной истории, то появление печатных версий отражает ее возрастающую популярность и распространение.

Европейский эпос о зверях

Версия сказки с несколькими судьями появилась в изданном Кекстоном популярном средневековом эпосе о чудовищах [15]. К еврейскому фольклору и средневековой традиции ведет ссылка на идеал мудреца, который как «Соломон, Авиценна или Аристотель» [16]. Данная традиция нашла отражение в манускрипте Ms. 261, описанном де Росси в Парме, в версии «Gesta Romanorum» и позднее в «Майсе-бух» на идише [17].

До VIII в. в европейском эпосе лиса действует как трикстер; см., например, «Aegrum Fama Fuit» [18]. В XI в. лиса была персонажем в «Ecbasis» («Освобождение [узника]»), где она спускает шкуру с волка, чтобы излечить льва (ФС 50 «Больной лев») [19]. В «Ecbasis» данная басня выступает как этиологическая сказка, объясняющая враждебность волка к лисе. Однако ни в одном своем подтипе фольклорный сюжет 155 не стал частью эпоса и не был включен в поэму «Изенгрим» (1148–1149), описывающую вражду между волком и лисом. Когда история о лисе Рейнарде появилась на вернакулярах в XII в., настоящий рассказ — или его фрагменты — стали встречаться в ряде литературных работ. В ранней истории о лисе Рейнарде в качестве начальной сцены использовалась басня о больном льве или ФС 50 «Больной лев».

Составление «Романа о Лисе» началось, по-видимому, около 1170 г. и продолжалось до 1250 г.; в итоге туда было включено 26 отдельных фрагментов («ветвей»), включавших порядка 40 рассказов. Немецкая поэма «Reinhart Fuchs» была записана около 1180 г.; в XIII в. история была переложена на среднеголландский в двух версиях: «Ренар I» (до 1274) и «Ренар II» (кон. XIV в.). Прозаический пересказ «Ренар II» появился в печати в 1479 г. в Гауде и послужил источником для редакции Кекстона 1481 г.; в последней версии фигурируют трое судей. Существует обширная научная и популярная литература о «Романе о Лисе», тем не менее к данному рассказу относится «ветвь X», записанная после 1180 г. и соответственно не включенная в «Reinhart Fuchs», — где появляется третий эпизод ФС 154 «Медведь-еда», соответствующий финалу настоящего рассказа [20]. Гравюра, иллюстрирующая притчу о фермере, освободившем попавшую в капкан змею (ФС 155 «Неблагодарная змея возвращается в ловушку»), приводится в редакции Кекстона.

В Индии рассказ продолжал распространяться в устной традиции; однако существующие указатели не сообщают, какой его подтип доминировал.

Спасенный человек неблагодарен и убивает судью, который добился его помилования, или наносит ему вред

Согласно МакКензи, модель рассказа о спасенном неблагодарном человеке, который наносит вред судье, нашедшая отражение в настоящей сказке, исключительно европейская [21]. Итальянская рукопись, послужившая отправной точкой для ее исследования, содержит эпизод с курицей, как и немецкие тексты XV и XVI вв. [22].

ФС 285D «Змея (птица) отказывается мириться»

Фольклорный сюжет 285D впервые появился в средневековой эзоповской традиции. Перри указывает, что тексты данного фольклорного сюжета обнаруживаются в «Codex Wissemburgensis», приписываемом Ромулу (X в.), и «Codex Ademari» (XI в.) [23]. В XII в. Мари де Франс включила схожий рассказ в свой сборник: басня 72 «Человек и змея». Средневековый баснописец, писавший на иврите, Берехия га-Накдан (вероятно, XIII в.), использовал историю с этим сюжетом в своей книге «Мишлей шу'алим» («Басни о лисице») [24]. Отметим, что в рукописной традиции XIV в. змея прощает человека. Данный ФС существует в греческой устной традиции. Ср. сказку ИФА 1709 (т. 1, № 37).

ФС 331 «Дух в бутылке»

Самое раннее письменное свидетельство о фольклорном сюжете 331 появляется в I–III вв. н. э. в «Завете Соломона» и относится к магическим способностям царя Соломона [25]. Хотя образ царя Соломона как могущественного мага используется в более поздней литературе Талмуда и мидрашей, данный конкретный тип в ней отсутствует. Фольклорный сюжет 331 представлен в цикле «Арабских ночей» как история о рыбаке и джинне [26]. Герхардт указывает, что связь ФС 331 и 155 непосредственно видна в тексте «Тысячи и одной ночи» [27]. Братья Гримм записали сказку [28] от безымянной швеи в Бакендорфе.

Сравнение с другими сказками

Вольф Сосенский (1890–1969), рассказчик настоящей истории, родился в Литве. Он присоединился к культурно-национальному студенческому движению в Белоруссии и служил в российской армии во время Первой мировой войны. Сравнение его версии с версиями рассказчиков из России, Белоруссии и Украины было бы весьма полезным.

Лиса

Лиса или шакал (в Азии), которые выступают справедливым судьей в нескольких устных версиях ИФА и в традиции других народов, — индоевропейский персонаж-трикстер. Роль трикстера в литературной и устной традиции можно пронаблюдать по четырем географическим регионам и историческим периодам: древний Ближний Восток, античное Средиземноморье, средневековая Европа и средневековая Индия. В наше время лиса сохраняет образ коварного животного в сравнениях и баснях, в частности в детской литературе. Тот же смысл обнаруживается в идиоматических выражениях на английском: to out fox someone — перехитрить, to be foxy (sly) — хитрить (лукавить), to be as cunning (artful) as a fox — быть коварным (ловким), как лиса, to be as sharp as a fox — быть проницательным, как лиса, to be as shrewd as a fox — быть расчетливым, как лиса, to be crazy (stupid) like as a fox — быть безумным (глупым), как лиса, to be as sly as a fox — быть лукавым, как лиса, и to be as wily as a fox — быть хитрым, как лиса.

Древний Ближний Восток

Самое раннее появление образа лисы отмечено в клинописных табличках на шумерском языке, относящихся приблизительно к 1700 г. до н. э., хотя происхождение его еще более древнее. Гордон утверждает, что «шумерская лиса, по-видимому, имеет мало общего со смышленой и хитроумной лисой более позднего европейского фольклора; хотя в некотором смысле она схожа с лисой в ряде басен Эзопа, включая басню “Лиса и виноград”» [29]. Фалковиц указал, что в шумерских баснях «лиса, по-видимому, имеет два символических значения. С одной стороны, она символизирует хитроумие, тогда как в риторических сборниках более последовательно описан образ трусливого и дерзкого животного» [30]. В шумерских поговорках лиса имеет такой же двойственный образ.

Фрагментарность литературных свидетельств связана не только с неполными археологическими данными, но и с тем фактом, по предположению Ламберта, что «ученые касситского периода, развивавшие либо подавлявшие жанры литературы, не питали уважения к устной народной традиции» [31].

Античное Средиземноморье

Значительно позже в Греции и Риме басня получила большее литературное, риторическое и интеллектуальное признание, и соответственно записи сохранились лучше. В басенной традиции на греческом и латыни начиная с Эзопа лиса выступает в роли трикстера, в которой она временами обманывает, временами бывает обманута.

Первый известный сборник басен Эзопа был составлен Деметрием Фалерским в IV в. до н. э. Тем не менее истории эти были известны и передавались еще раньше, в VII в. до н. э. Свидетельства ее существования можно найти в пьесах, исторических и философских работах классической Греции [32]. Бабрий и Федр перевели басни соответственно на греческий и латинский языки в I в. до н. э. и I в.н. э.

Под влиянием на еврейское общество Палестины эллинской культуры, языка, литературы и фольклора с конца IV в. до н. э. и, с разной степенью интенсивности, до падения Римской империи лиса стала персонажем-трикстером в период Талмуда и мидрашей и синонимом басни как жанра: «Мишлей шу'алим» («Басни о лисе»). Выдающиеся рабби, такие как рабби Гиллель Старец (I в.), рабби Йоханан Бен-Заккай (I в.) и рабби Меир (II в.), были известны особыми познаниями в баснях (ВТ, Софрим 17:9; Сукка 28а; Бава Батра 38Ь, 134а).

Известно, что басни использовались в политической риторике, а также для развлечения. Например, рабби Иегошуа бен Хананья (I–II вв. н. э.) с помощью басни «Волк и цапля» успокоил разъяренную толпу (МР, Быт. 64:10), а рабби Акива (II в.) рассказал басню о лисе, которая пыталась выманить рыбу на сушу, якобы чтобы спасти ее от рыбаков (ВТ, Брахот 61b). Популярная басня «Лиса с раздутым брюхом» толкует библейский стих «Как вышел он нагим из утробы матери своей, таким и отходит, каким пришел» (Екк. 5:14; МР, Екк. 5:14). Ба-тани предполагает, что евреи в средневековой Франции основывались на указанных ранних традициях, создавая цикл рассказов о лисе Рейнарде, которые появились в их кругах как сатирические истории о современном правящем классе [33].

Средневековая Европа

Изначально традиция средневековых европейских рукописей сохраняла басни Эзопа на двух языках: греческом и латыни. Основные греческие басни в прозе в «Аугсбурском сборнике» X в., вероятно, датируются II в. В начале V в. Авиан Флавий перевел 42 произведения с греческого на латынь, но главный средневековый сборник на латыни был основан на баснях Федра и приписывался Ромулу. Сборник Ромула впервые появился под редакцией Генриха Штейнгаера в 1476–1477 гг. и доступен до сих пор. Кроме того, как уже отмечалось, в XIII в. такие баснописцы, как Одо из Шеритона и Мария Французская, включали истории о лисе в свои призведения.

Средневековая Индия

В индийской средневековой традиции лиса или шакал выступают и как рассказчики в нравоучительных рассказах и баснях, и как герои-трикстеры. Наиболее известна пара Каратака и Даманака — шакалы-министры льва, царя зверей, которые являются рассказчиками поучительных басен в «Панчатантре». Данные персонажи стали известны в Европе как Калила и Димна благодаря переводам на древнеперсидский, арабский, иврит и латынь. О «Панчатантре» см. комментарий к сказкам ИФА 1709 (т. 1, № 37) и 960 (наст. т., № 14).

Настоящая сказка обозначена Бёдкером как фольклорный сюжет 1150, который отсылает к истории о человеке (или животном), спасающем тигра (или другое животное) [34]. Спасенный тигр нарушает обещание и решает съесть человека. Несколько советчиков оправдывают намерение тигра, а шакал подсказывает человеку, как вернуть тигра в западню и оставить там умирать.

Еще раз отметим, что индийская и греческая литература, вероятно, повлияли на распространение образа и нарратива о лисе-обман-щице в европейских традициях, но литературная история рассказов о животных свидетельствует, что устные традиции и фольклор также внесли свою лепту в распространение этих рассказов. В VIII в. басня «Больной лев» и ФС 50 «Больной лев» стали темой литературного повествования — вначале в кратких формах, позднее в больших, являясь либо основной историей, либо эпизодом более крупного произведения. В итоге лиса сделалась главным героем и основным противником волка. Как уже говорилось, самое раннее литературное переложение данного рассказа содержится в поэме VIII в. «Aegrum Fama Fuit»; в XI в. рассказ вошел в «Ecbasis». К следующему веку лиса стала персонажем-трикстером средневекового эпоса о животных. Средневековые тексты и иллюстрации, в которых присутствует лиса-обманщица, являются предметом активных и обширных исследований; «Международное общество Рейнарда», основанное в 1975 г., уделяет основное внимание исследованию эпоса, басен и фаблио о животных [35].

По городу прошел слух: Мессия вышел в путь. Скоро он будет в городе. Раввин собрал свою паству в синагоге и рассказал о чудесном и удивительном грядущем событии.

— Мои братья во Израиле, — объявил он, — закончилось изгнание, закончились все наши бедствия. Наш праведный Мессия уже в пути! Избавимся от всех несчастий: ступайте по домам, и пусть каждый свяжет все несчастья в узелок и сложит их в углу синагоги. Потом читайте псалмы и пойте песни царя Давида. Когда Мессия приблизится к нашему городу, все выйдем ему навстречу — млад и стар, мужчины и женщины. Теперь отправляйтесь по домам и соберите все свои несчастья в узелки. Когда Мессия прибудет, все наши несчастья останутся позади, здесь, в диаспоре, и взойдем на Сион в радости.

Горожане разошлись по своим домам и сделали так, как велел раввин. Все они принесли свои узелки в синагогу, читали псалмы и ждали Мессию.

Прошел день, прошло два дня, а шагов Мессии все не было слышно. Раввин отправил посланников посмотреть, не подходит ли Мессия к городу, но они не нашли его следов.

После долгого ожидания раввин снова собрал паству в синагоге. Полным разочарования голосом, давясь слезами, он объявил:

— Мои прихожане, Небеса перенесли искупление. Сатана, ангел-обвинитель, снова оказался сильнее. Расходитесь по домам. Каждый возьмите свой узелок бедствий и ждите, когда закончится изгнание и настанет полное искупление.

В синагоге поднялся шум. Все набросились на груду узелков несчастья, толкаясь и крича: «Где мой узелок? Где мой узелок?», и успокоились, только когда каждый нашел свой узелок. Никто не собирался меняться своим узелком с другим. Каждый предпочитал собственные несчастья чужим.

Записано Авраамом Кереном со слов д-ра Бецалеля Векслера в 1982 г. в Хайфе.

Культурный, исторический и литературный контекст

Рассказчик объединяет две разные темы, независимо существующие в еврейской традиции: ожидание Мессии и привязанность людей к собственным бедам.

Мессия

В иудаизме ожидание грядущего Мессии — фундаментальный аспект веры, неотъемлемым принципом которого является неопределенность: ни время его прибытия, ни его личность не известны. Объединение веры и неопределенности, будучи важной чертой религии, привело в данном случае к ложным мессианским провозглашениям, которые исторически порождали хаос в еврейских общинах и повседневной жизни. Кроме того, объединение завышенных ожиданий и неопределенности способствовало ироничному и скептическому отношению к мессианским провозглашениям, которое находило выражение в различных еврейских нарративах, поговорках и юмористических сказках, таких как настоящая история.

Еврейская история и место евреев среди других народов стали плодородной почвой для появления мессианских ожиданий и движений. Даже фундаментальный национальный миф об исходе из Египта (Исх. 13–15:21) содержит историю коллективного спасения и перехода от рабства к свободе — искупительного акта, схожего с тем, что приписывается Мессии. Тем не менее как миф прошлого ни Исход, ни Моисей, библейский национальный лидер, не воспринимались в мессианском смысле.

В еврейской истории, представленной в Библии на иврите, был лишь краткий период национальной политической независимости во время правления царя Давида (ок. 1010-970 до н. э.) и царя Соломона (970/960-930/920 до н. э.). Разрушение царства Давида началось вскоре после смерти Соломона с разделения на Северное и Южное царства, их окончательное падение произошло в 722 и 586 годах до н. э. соответственно. Уже в этом библейском периоде упадка пророки и поэты выражали мессианские надежды на утопическое восстановление национального величия (например, Ис. 2:2–4, 11:1-12, 42:1–4; Мих. 4:1–4; Иер. 23:5–8, 33:14–16; Зах. 9:9-10). Позднее чем сильнее становился государственный упадок, тем больше крепли мессианские надежды, находившие отражение в апокалиптической и эсхатологической литературе и видениях. Мессианские надежды и видения содержатся даже в свитках Мертвого моря [1]. Апокрифическая книга «Псалмы Соломона» (17:21–44), составленная, вероятно, в I в.н. э., после падения Иерусалима (70 н. э.), содержит четкое представление о мессианской фигуре.

В период Талмуда и мидрашей Мессия воспринимался не только в национальном, но и в универсальном контексте — как персонаж, который принесет воскрешение мертвых. Мессия с точки зрения его действий, а не имени занял важное место в центральной еврейской молитве Амида (известной также как «Восемнадцать благословений»), которая, вероятно, была составлена в этот период. Он отчетливо упоминается в пятнадцатом благословении молитвы: «И росток дома Давида, раба твоего, поскорее взрасти и возвысь его поддержкой своей; ведь мы надеемся постоянно, что ты спасешь нас. Благословен ты, Господь, взращивающий спасение».

Указание на Мессию как на «росток дома Давида» отсылает к пророчеству Иеремии (23:5): «Вот, наступают дни, говорит Господь, и восставлю Давиду Отрасль праведную» (см. также Иер. 33:15). В Средневековье Маймонид сформулировал тринадцать принципов веры в иудаизме. Двенадцатым принципом была вера в пришествие Мессии.

Мессия как литературный персонаж и мессианские движения в еврейских обществах широко исследованы. Первый эпизод в настоящей сказке — ироническое повествование о ложных мессианских провозглашениях.

Свойственное Мессии непришествие, неисполненные ожидания и вечное разочарование, являющиеся неотъемлемой частью самой утопической идеи искупления, рождает иронию, находящую выражение в поговорках и рассказах, подобных настоящей сказке.

Личные несчастья

Представление о том, что у каждого человека есть своя доля несчастий в жизни, нашло отражение в легендах: например, в немецкой поговорке, относящейся по крайней мере к XVII в.: «Jeder hat sein Packchen zu tragen» («Каждый должен нести свою ношу») и в поговорке XX в. на идише: «Едер йид ‘от зих зайн пекл» («У каждого еврея есть свой узел»), О том, что люди предпочитают собственные проблемы, говорит пословица «Короб своего зерна лучше девяти коробов чужого» (ВТ, Бава Меция 38а).

Однако центральная идея настоящего рассказа состоит в том, что, если людям дан шанс изменить свою судьбу, они предпочтут собственный узелок с несчастьями чужому. Существует аналогичная басня V в. до н. э. Несмотря на скудные литературные источники подобных рассказов, в них различают три метафоры.

Несчастья как товар

Во-первых, несчастья описываются в сравнении с рынком. Данная форма, насколько возможно определить, является наиболее древней и относится к V в. до н. э. Еще Геродот пророчески выразил идею о том, что, получив выбор, люди выбирают собственные страдания, а не чужие. В своей «Истории» он писал: «Если бы все люди однажды вынесли на рынок все свои грешки и пороки, то каждый, разглядев пороки соседа, с радостью унес бы свои домой»¹. Аналогичные высказывания, вероятно, появлялись со времен Геродота до XX в., но нам не удалось найти документального подтверждения. Текст, во многом следующий метафоре Геродота, зафиксировал Стучков [2].

Собственные несчастья на всеобщем обозрении

Во-вторых, личные несчастья, выставленные на всеобщее обозрение, встречаются в нескольких поговорках. Основная идея обнаруживается в корпусе поговорок на идише XIX в.: «Аз мен зол уфхенген аф дер винд але пеклех (одер: умгликен), волт зих итлихер гехапт цу зайнем» («Если бы все узлы [с бедами] (или: несчастья) висели на ветру, каждый забрал бы свои»). Данная форма была записана в Нью-Йорке на английском: «Если бы все бедствия висели на деревьях, люди хватали бы свои и пускались наутек».

Философ на крыше

Наконец, в-третьих, философ приводит своего жалующегося друга на крышу и предлагает ему выбрать среди несчастий, которые он наблюдает в домах других людей, то, которое ему больше подходит. В еврейской литературе Гликель из Гамельна (1646–1724) приводит данную форму басни в своих мемуарах [3]. Жалующийся в данной сказке предпочитает остаться при своих бедах. Турнянская выявила два других аналогичных текста XVI в. на идише, но не нашла подтверждения тому, что их непосредственным источником является Гликель [4]. Турнянская предполагает, что басня впервые появилась в устной традиции.

В другой вариации данной формы в роли философа выступает Господь. Современная версия данной вариации из Израиля рассказана уроженцем Белоруссии [5].

В ИФА нет других сказок, связанных с идеей предпочтения собственных несчастий несчастьям других.

В те времена не шили новую обувь. Большинство людей чинили старую. Мой дед, покойный реб Бериш, рассказывал, что тридцать лет чинил свои ботинки. На идише говорят: унтергебойт, то есть менять подметки.

Так, большая часть работы того сапожника [реб Буши] состояла в том, чтобы ставить заплаты; таким образом он, разумеется, немного зарабатывал. Но дело в том, что у него была подмога. Его жена пекла хлеб для жен богачей. Его две дочери тоже помогали. Они были швеями.

Но, несмотря на три источника дохода, нищета царила в каждом углу.

А. К.: Мой друг Азриэл рассказал, как даже такой обездоленный человек способен помочь другим:

«Послушай, друг Авраам, реб Зуша-сапожник знал, кто в городе был болен, он знал стариков и вдов — всех тех, у кого ничего не было, кто не мог устроить субботнюю трапезу. Реб Зуша взял на себя заботу о том, чтобы у них суббота отличалась от будней. Такова была его миссия, священная миссия, которая несла немного света тем несчастным и наполняла его жизнью.

Вечером каждого четверга он откладывал в сторону работу и начинал свой священный труд, ходя от двери к двери. Местные женщины знали, что придет реб Зуша-сапожник и они должны что-то приготовить. Одна давала халу, другая — немного чолнта, или кусок фаршированной рыбы, или куриный бульон для больного. Таким образом, он допоздна бродил каждый четверг и пятницу по округе.

Но в один прекрасный день все изменилось. У реб Буши был брат в Нью-Йорке, который заработал какие-то деньги. Он знал, в каком отчаянном положении находился его бедный брат Буша. Брат слал ему письмо за письмом, в которых звал его приехать в Америку, накопить немного денег, а затем перевезти жену и двоих дочерей: “У тебя отличное ремесло, ты избавишься от нищеты и лишений. Я вышлю тебе билет на пароход. Приезжай в Америку и измени свою судьбу”.

В конце концов реб Зуша согласился. Я помню (я был подростком), как провожали реб Зушу на поезд. Все печалились. Особенно грустили больные и старики. Они горько рыдали: “Кому будет дело до нас, кто будет радовать нас по субботам?”

Вы, вероятно, думаете, что Реб Зуша остался в Америке и перевез туда жену и дочерей. Что ему мешало?

Его жена и дочери тоже думали, что так и будет. Все евреи в нашем городе того и ждали. Но реб Зуша Шустер был другого мнения.

Примерно через год в один прекрасный день реб Зуша вернулся из Америки, где улицы усыпаны золотом (по крайней мере, так говорят). Когда его спросили, почему он вернулся из Америки, он ответил: “Дорт ‘об их ништ ге’ат вое цу тун¹. Моя бедность, нужда, необходимость как-то существовать, не имея возможности толком заработать на жизнь, — все это не имеет значения. Там мне действительно нечего было делать. Действительно стоящее дело — помогать нуждающимся и больным”».

А. К: Эта история произвела на меня неизгладимое впечатление. Пусть она станет памятником ему.

Записано Авраамом Кереном со слов Азриэла Зуриэля из Польши в 1993 г. в Иерусалиме.

Культурный, исторический и литературный контекст

Еврейские ценности

Передавая личные воспоминания, рассказчик говорит о реб Зуше-сапожнике, чья жизнь произвела на него неизгладимое впечатление. Несмотря на собственное бедственное положение, Зуша-сапожник следовал двум основным ценностям еврейской традиции: благотворительности и почитанию субботы. О важности благотворительности в еврейской жизни см. в комментарии к сказкам ИФА 2604 (т. 1, № 30), 8391 (т. 1, № 11) и 10089 (т. 1, № 28); ценность праздничной субботней трапезы рассматривается в комментарии к сказкам 2623 (т. 1, № 25), 5361 (наст. т., № 17), 7602 (т. 1, № 47) и 16405 (т. 1, № 14).

Иммиграция в США

До Холокоста главным потрясением в жизни восточноевропейского еврейства была иммиграция в США. Хотя существуют разрозненные свидетельства о присутствии польских евреев в Северной Америке в начале XVIII столетия, интерес к Америке и ее образ как ди голдене медине (золотая страна) возникают в XIX в. Один из примеров — популярность книги на идише «Цофнат панеах» (1817) X. Гурвица (1749–1822), которая была переводом книги Иоахима-Генриха Кампе (1746–1818) Die Entdeckung von Amerika («Открытие Америки», 1781). Возвращение в Европу, ядро настоящей истории, — почти не исследованный феномен в еврейском обществе. Существует исчерпывающая библиография по теме возврата на родину, но она затрагивает в основном вторую половину XX в. и не включает исследования более ранних лет [1].

Есть одна история о женщине, которая никогда не была в гостинице.

Всю жизнь она слышала разговоры о гостиницах, как там мило и элегантно, там ничего не делаешь, а только отдыхаешь, только отдыхаешь и спишь. Это было какое-то другое, незнакомое место, потому что она всегда работала. Тогда она решила, что весь год станет откладывать по шекелю каждый день, и у нее будет достаточно денег, чтобы побывать в гостинице. Каждый день она откладывала шекель за шекелем. За год у нее накопилось 365 шекелей.

Она собрала чемодан и отправилась в гостиницу.

Подошла она к портье за стойкой.

— У меня есть деньги, и я хочу провести день в гостинице, — сказала она ему. — А если денег недостаточно, можете поселить ко мне какую-нибудь другую женщину, но только порядочную.

— Хорошо, — сказал портье и сосчитал деньги.

Оказалось, что ее денег как раз хватало, чтобы заплатить за номер в гостинице — за одну ночь пребывания и завтрак. Ей не нужно было делить комнату с другой женщиной. Портье вызывает слугу, тот берет чемодан старухи и ведет ее.

Чемодан женщины доставили в номер, сама она зашла следом. Слуга говорит ей:

— Вот ваш номер. Приятного отдыха.

Она заходит в номер, осматривается и ахает: ковровое покрытие, огромная кровать, светильники. Внезапно она видит напротив себя женщину со злым выражением лица.

— Мадам, как вы здесь оказались? — спрашивает ее женщина и видит, что та ее передразнивает. — Мадам, — говорит она ей, — ведите себя пристойно. — И видит, что женщина продолжает ее передразнивать. — Мадам, почему вы так себя ведете? — спрашивает она.

Но та снова ее передразнивает.

Старуха раздражена. Она покидает номер и отправляется к стойке на входе.

— Вы сказали, что у меня будет отдельный номер, — говорит она портье. — Если у меня недостаточно денег на отдельный номер, я не против разделить комнату с другой женщиной, но пусть она, по крайней мере, будет мила. Та, которую я увидела в номере, вовсе не мила. Она дразнит меня, что бы я ни делала, и ведет себя грубо.

Портье за стойкой был достаточно смекалист, чтобы понять, что она увидела саму себя в зеркале и что, очевидно, она никогда раньше не видела своего отражения. Она не знала, что смотрела на себя. И вот портье ей говорит:

— Когда вернетесь в номер и увидите эту женщину, попробуйте улыбнуться ей, и она улыбнется вам в ответ. Обращайтесь с ней любезно, и увидите, что она тоже будет с вами мила. И все наладится.

— Хорошо, — сказала женщина.

Она вернулась в номер и снова увидела женщину. Она улыбнулась, и женщина улыбнулась в ответ. Она пригласила женщину присесть, а женщина тоже пригласила ее. Так она провела приятный вечер в гостинице.

На следующий день, спустившись к стойке, она сказала портье:

— Искренне вас благодарю. Я провела прекрасный вечер. Именно так я и представляла себе гостиницу.

Гершеле Острополер был близко знаком с одним ребе, который благоденствовал в кругу своих хасидов. Хасиды сидели вокруг своего ребе за столом, справляя мелаве малка после гавдалы. Один местный магнат, который был сказочно богат, часто навещал дом ребе. Хозяйка дома, ребецин, была миловидной, цветущей и привлекательной женщиной. И вот один богач, поставщик продовольствия для императорской армии, тесно общавшийся с властями, положил глаз на ребецин и постоянно крутился около нее. Время от времени он приносил ценные подарки для ребе и его семьи.

Сближение ребецин и магната пришлось хасидам не по вкусу. Но они не смели обратить внимание ребе на происходящее, так как боялись магната и старались не расстраивать ребе и не портить ему настроение.

Шутник Гершеле не придавал всему этому значения. У него было свое мнение о «дружбе» ребецин и высокого широкоплечего магната, на которого заглядывались молодые дамы и девицы из богатых домов. Хасиды попросили Гершеле предупредить магната, чтобы тот перестал обхаживать женщину, так как этого требует заповедь «Не возжелай».

Однажды перед праздником Шавуот хасиды, сидя в своем кругу, толковали о приближающемся празднике дарования Торы. Гершеле и магнат тоже были среди них. Гершеле начал рассказывать историю:

Ребе из Стретина однажды спросил:

— Кто будет моим соседом в мире грядущем?

Небесный голос ответил:

— Элиэзер-водонос будет твоим соседом в мире грядущем. Он будет сидеть рядом с тобой в раю.

Ребе приказал шамесу запрягать лошадей в повозку:

— Я немедленно отправляюсь в путь.

Шамеса и хасидов это немало удивило и озадачило. Но никто не спросил ребе, ни куда, ни почему он едет. Он прекрасно знает, что делает, даже если его хасиды не понимают его загадочных поступков. Ребе надел пальто и шляпу, взял свои талес, тфилн и сидур.

И понеслись ребе и его шамес как птицы мимо городов и деревень, через леса и горы. Ребе все время напевал хвалебные песни Господу.

Наконец ребе вынул из кармана флягу, плеснул из нее немного воды, вымыл руки, взял кусок пирога из сумки, передал кусок шамесу и сказал:

— Вымой руки, и поедим.

Завершили они трапезу чаем, произнесли благословение, накормили и напоили лошадей и продолжили свой путь.

И вот добрались-таки до места. Лошади остановились, шамес спустился с повозки, а за ним последовал и ребе. Зашли они в небольшой дом, где за столом сидели женщина и трое детей.

— Добро пожаловать, — сказали хозяева вошедшим, поднимаясь, чтобы поприветствовать их.

— Приветствуем вас, — ответил ребе. — Где хозяин дома?

— Скоро будет. Он еще работает. Господь, пусть будет Он благословен, дает нам все необходимое, — это верно, ведь Он милосерд и сострадателен — Господь, поддерживающий свой народ и всю Вселенную.

Однако и нам следует выполнять свою часть работы, чтобы заработать на пропитание.

Ребе присел в ожидании хозяина дома. Семья последовала его примеру.

Через некоторое время появился хозяин, он вымыл руки, прочитал благословение, сел за стол и принялся за еду, так как был очень голоден.

Закончив с трапезой, он прочел благословение. Затем повернулся к гостям:

— Что привело вас в мой дом? Разумеется, гостям здесь всегда рады; но в округе столько богатых домов, а также раввинов и глав иешив, а я лишь бедный, ничем не выдающийся водонос. Почему же вы выбрали мой дом? Кто я? В чем моя сила и каковы мои заслуги?

Ребе из Стретина ответил:

— Вы, реб Элиэзер, будете моим соседом в мире истины. Так что я пришел повидать вас и расспросить о добрых делах, которыми вы заслужили такую участь.

Водонос призадумался и поведал такую историю:

— Каждое утро я просыпаюсь рано, читаю молитвы и иду собирать хворост, чтобы было чем обогреть синагогу. Только после этого я начинаю свою работу. Я беру пустые ведра и ношу воду по домам. Я также бесплатно раздаю хворост беднякам города. И вот однажды, идя по лесу, я услышал стоны и крики. Я пошел на голоса и обнаружил на земле изможденную женщину с двумя сыновьями и дочерью. У них не было сил продолжать путь. Я взвалил женщину на спину, а детей на плечи и принес их сюда. С тех пор они живут в моем доме, и я помогаю им, с помощью Господа, пусть будет Он благословен. Вот они — сидят за столом. Вот и все мои добрые дела. А теперь, ребе, — завершил водонос, — благословите меня, чтобы нам заслужить полное искупление и пришествие Мессии вскорости, в наши дни.

Ребе из Стретина понял, что реб Элиэзер был выбран его соседом в мире грядущем по достойной причине. Он заслужил это место.

Раввин благословил будущего соседа на счастливую долгую жизнь и добрую старость. Затем вернулся к своей повозке, шамес за ним. Лошади понесли их обратно, в сторону дома ребе.

После визита ребе в дом водоноса горожане обнаружили, что простой и скромный водонос, живущий среди них, — праведник, что он помогает женщине, которую спас от смерти, и растит ее сирот в согласии с Торой и заповедями и приучает их к добрым делам.

Записано Иегудит Гут-Бург со слов ее матери Эсфири Вайнштейн, которая услышала историю от своего отца Хаима Залца.

Культурный, исторический и литературный контекст

Ребе Иегуда-Цви-Гирш Брандвейн из Стретина (1780–1844) был сыном ребе Шмуэля-Занвила и учеником ребе Ури (ха-Сарафа, то есть Серафима) бен Пинхаса из Стрелиска (1757–1826). Ребе Иегуда был основателем хасидской династии в Восточной Галиции. Данная история — пример конструирования в хасидской традиции, когда рассказчики создают эпизоды из жизни хасидских цадиков (а иногда и их полную биографию) по аналогии с выдающимися персонажами Талмуда, мидрашей и средневековой литературы. Об исследованиях, повествовательных параллелях и сравнительном анализе образа соседа в раю см. в комментарии к сказкам ИФА 10089 (т. 1, № 28) и 7612 (наст. т., № 13). В более ранних версиях в роли водоноса выступали люди других скромных, даже презираемых, профессий.

Один человек умер — не про нас будь сказано — и отправился на Небеса.

Попал он к небесным стражам. Перед ним предстали два ангела — добрый и злой, а перед ангелами стояли весы. Злой ангел начал:

— Сей человек, несомненно, отправится в ад.

— Почему?

— Ведь он нечестивец и скупец.

И злой ангел бросил на чашу весов многочисленные грехи.

И сказал добрый ангел:

— У меня тоже есть что положить на весы.

И он привел мужчину, женщину и шестерых детей и поместил их на чашу весов.

— Что здесь? — спросил злой ангел.

— Здесь добрые деяния того, кого ты называешь нечестивцем, равные по весу всем его грехам, которые ты собрал.

— Как такое возможно?

— Видишь семью? Они были на пороге смерти. Они почти умирали от голода. Отец семейства пришел к нашему покойнику и попросил милостыню. Тот с радостью дал ее. Тогда они купили еды и выжили. Потом к ним пришла удача, они разбогатели и не переставали возносить хвалу твоему нечестивцу.

— Хорошо. Если ты собрался играть по таким правилам, у меня тоже найдется кое-кто. — Злой ангел привел человека и поместил его на свою чашу весов. — Видишь его? — спросил он.

— Кто это? — спросил добрый ангел.

— Ты спрашиваешь, кто это?

— Именно так: кто это и как он связан с грехами?

— Наш нечестивец попросил у него взаймы. Получив деньги, он их не вернул, и этот человек из-за него умер. И какое же доброе деяние ты поставишь против такой смерти?

Начался спор.

Один сказал:

— Я прав.

Второй твердил:

— Прав я.

Что происходит в таких случаях?

Они передали свой спор выше, чтобы получить вердикт «оттуда» — от Господа, благословен Он.

— Представьте мне ваши доводы, — сказал им Господь, благословен Он.

Злой ангел привел свои доказательства. И затем добрый ангел сделал то же самое.

Когда они закончили, Господь, благословен Он, сказал им:

— Дар выше займа. Почему? Ведь дар преподнесен от души, и польза в нем лишь для того, кто его получил, и его семьи. Что же до займа — желал ли ваш умерший смерти заимодавцу? Не приведи Господи. Он лишь запоздал с уплатой долга, потому что деньги нужны были ему для дела, и не подумал о смерти кредитора. Так что он не убийца. Сказав так, повелеваю: поместите все души на чаши весов и посмотрите, что тяжелее.

Добрый ангел вернул на весы семью, получившую подаяние от умершего, а злой ангел — занятые деньги и полученный доход. Чаша доброго ангела оказалась тяжелее, и душа умершего отправилась в рай.

Рассказано Йегудой Германном ИфрахуХавиву в 1994 г. в кибуце Бет Кешет.

Культурный, исторический и литературный контекст

В древности, в библейские времена, в эпоху Второго храма, как и во времена Талмуда и мидрашей и в Средние века, иудаизм, в особенности еврейский мистицизм, отличался развитой и четко разработанной ангелологией. Существовало огромное множество поименованных ангелов с вполне определенными задачами, отвечавших за каждый аспект человеческой жизни и служивших посредниками между человеком и Господом. Информация об ангелологии в еврейской вере с древних времен до Средневековья представлена в основном письменными источниками, так что, возможно, изучение иерархической системы ангелов всегда носило эзотерический характер и ограничивалось кругом мудрецов и мистиков. Таким образом, народ, духовная жизнь которого редко находила отражение в письменных документах, не имел доступа к тайнам небесных ангелов. В противном случае, если знание о небесных ангелах было распространено в еврейском обществе, тогда текст рассказанной выше истории и другие свидетельства устной традиции XIX–XX вв. отражают упадок знаний о таких ангелах в широких слоях общества.

Ангелы продолжали выступать в качестве распорядителей в верховных мирах и посредников между человеком и Господом. Однако знание о роли и задачах каждого ангела было утрачено, что видно и в приведенной выше сказке, в которой злой ангел противопоставляется доброму. Ангелы в сказке — защитник и обвинитель умершего у небесных врат. Здесь изложено народное представление о небесном суде. Существуют похожие сказки [1].

В нашем городе был врач, а у врача — сын. Сын отправился учиться за границу. Летом он приехал на каникулы на два месяца. С двумя здешними девушками он был дружен. Эти оба месяца они провели вместе. Когда он уезжал, обе они пошли с ним на станцию. У него было два букета: один красный и один белый. Язык цветов не был ему известен, и он отдал одной девушке белые цветы, а красные — другой. И уехал.

Красный — цвет страсти, а белый — цвет дружбы. Однако он отдал белый букет девушке, которая была влюблена в него, а красный — той, которая на самом деле не питала к нему чувств. Девушка, получившая белые цветы, опечалилась и загрустила. Она едва не заболела. Родители отправили ее в Америку, чтобы она жила там с семьей. Через несколько лет она перебралась в Эрец-Исраэль.

Приехав домой на следующие каникулы, сын обнаружил только ту девушку, которая в действительности была к нему равнодушна. Когда ему стало известно, что вторая девушка в Америке, он поехал туда, чтобы отыскать ее, но не нашел.

Добравшись до Эрец-Исраэль, она открыла цветочную лавку, так как цветы нанесли ей глубокую обиду. Однажды в лавку зашел человек и попросил у нее букет.

— Для чего он вам? — спросила она.

— Не важно, — ответил тот.

— Какого цвета?

— Не важно.

— Важно. Если у вас есть время, я расскажу вам одну историю.

И она рассказала ее, а покупатель оказался ее потерянным избранником!

Рассказано Гиндой Шнайнвербер Хадаре Села.

Культурный, исторический и литературный контекст

В основе сказки — современная жизнь евреев в Восточной Европе, Америке и Израиле. В оригинале на иврите рассказчик упоминает раввина местечка, но не отводит ему роль повествователя, сразу переводя внимание на отца и его сына, который учится за границей.

Сказка построена на системе символов, составлявшей часть народной культуры в Западной и Центральной Европе и явно проникшей в нижние и средние слои еврейского общества Восточной Европы, где она была известна в XX в. Однако нельзя утверждать, что цвета и цветы не имели символики в традиционной еврейской культуре.

Библейская поэзия предполагает романтическое значение цветов. Девушка поет о своем возлюбленном: «Мой милый пошел в свой сад, к насаждениям душистых трав, чтобы пасти в садах и собирать лилии» (Песн. 6:2).

Предполагается, что он преподнесет цветы своей возлюбленной. Для цветка в библейском стихе использовано слово шошан, которое в современном иврите означает розу, но вполне вероятно, что в библейском языке оно означало белую лилию (Lilium candidum). Таким образом, современное и библейское символические значения цветов противоположны: в библейские времена белые цветы предназначались возлюбленным, что сохранялось в некоторых культурах еще в XIX в., о чем свидетельствуют следующие стихи для детей:

Синий — правда,

Желтый — зависть,

Зеленый — отказ,

Красный — бесстыдство,

Белый — страсть,

Черный же — смерть! [1]

Берлин и Кей исследовали цветовые наименования во многих языках [2]. По их мнению, различение, восприятие, классификация и обозначения цветов в ряде культур указывают на наличие одиннадцати основных понятий: белый, черный, красный, зеленый, желтый, синий, коричневый, пурпурный, розовый, оранжевый и серый. Это важное исследование стало отправной точкой для дальнейшего изучения как физиолого-неврологической основы цветоразличения, так и лингвистического представления и художественного использования цветовых наименований.

В современном иврите присутствуют названия для всех одиннадцати основных цветов. В библейском языке использовались лишь первые восемь, из которых четыре — черный, белый, красный (с двумя оттенками: аргаман — пурпурный и шани — пунцовый) и синий — получили символическое значение в поэзии и ритуалах. Тем не менее ни один из них не связан с каким-либо цветком. Синий был основным цветом в скинии (Исх. 26:31–36; Числ. 4:5-12) и соответствовал Небесам, обители Господа. Цвета восхода и заката также нашли отражение в ритуальном контексте скинии. Белый, черный, красный периодически встречаются как метафора в библейской поэзии: белый обозначает чистоту, красный — грех (Ис. 1:18; Пс. 50:9), черный — цвет потемневшей от солнца или смуглой кожи (Песн. 1:5–6). Захария (6:6) в пророческих видениях использует цвета уникальным образом: черный у него символизирует север, а белый — запад. Кроме того, здесь и в более ранних видениях (Зах. 1:8) пророк описывает лошадей, а не цветы.

Литература Талмуда и мидрашей усилила символическое значение цвета. Синий стал национальным цветом (МР, Исх. 49:2); красный и его оттенки нашли широкое применение в качестве символов: от солнца (МР, Числ. 12:4) до вожделения (МР, Числ. 20:7) и благородства (МР, Числ. 12:4). Белый соответствовал солнечному свету (МР, Числ.), святости, чистоте (ВТ, Йома 39Ь). В каббалистических сочинениях символическое использование и значение цветов получило дальнейшее развитие.

Символическое значение и использование цвета в обществе напрямую связано с культурой. Книга The Realms of Colour («Реальность цвета» под ред. Portman, Ritsema) содержит статьи о символике цвета в некоторых религиях, школах мысли, культурах и науках. Опубликованная позже статья Тернера «Классификация цвета в ритуале ндембу: проблема в примитивной классификации» имеет немаловажное значение для методологии анализа цветового символизма [3].

Символическое значение цвета в настоящей истории основано не только на еврейской, но и на восточноевропейской народной культуре. Оно описано в работе Le langage des fleurs («Язык цветов»; 1819) Шарлотты де Латур (возможно, псевдоним Луизы Кортамбер), получившей популярность во Франции и Англии. Согласно Б. Ситону, изучавшему традицию «языка цветов»,

Гуди приписывает введение языка цветов англичанам, в частности леди Мэри Уортли Монтегю (1689–1762), которая в своих письмах из Турции сообщала об использовании возлюбленными предметов, в том числе цветов, в качестве тайного языка [5]. Гуди отмечает, что востоковед Йозеф Хаммер-Пургшталь (1774–1856) в дальнейшем модифицировал такое понимание, предположив, что женщины в иранских гаремах использовали цветы для общения между собой.

Приведенная сказка получает особое значение с учетом основанного на глубоких исследованиях вывода Ситона. Она показывает наличие двух культурных тенденций: (1) проникновение литературной традиции верхушки западноевропейского среднего класса в устную традицию еврейского среднего класса в Восточной Европе и (2) фактическую интерпретацию цветов как языка, передающего либо традиционное, либо идеосинкретическое значение. По ходу истории нам становится известно, что знание языка цветов и внимание к нему связано с гендерными различиями. Юноше не было известно о символизме цветов, которые он дарил, тогда как девушка заметила все возможные нюансы.

В оформлении шмуцтитула использована миниатюра «Моисей и Аарон на глазах фараона превращают посохи в змей» (Агада, иллюминированная Йойсефом бен Довидом из Лейпника, Альтона, 1740)

Один король жестоко правил своим королевством. Его подданные страдали от многочисленных налогов, которыми он их задавил. Но королю до них не было никакого дела, его не интересовало, как они живут. Лишь несколько человек — сборщики налогов и податей да чиновники — знали, как обойти его закон. Богачи жили во дворцах, а бедняки — в хижинах и жалких лачугах.

У короля и королевы родились три дочери, но не было сына, который со временем унаследовал бы трон. Дочери выросли и стали прекрасными девушками, образованными, как подобает королевским дочерям. Король и королева печалились, не зная, что станется с их драгоценными дочерьми, когда они получат предложения о женитьбе.

Однажды у короля появилась идея: «Хочу, чтобы мои дочери нашли себе подходящих мужей, способных управлять королевством после моей смерти — каждый в меру своих способностей. Один будет командовать армией, другой — следить за экономикой, а лучший из них станет королем после меня, когда я состарюсь и ослабну».

Король собрал трех своих дочерей: старшую, среднюю и младшую.

— Мои дорогие дочери, вы выросли и повзрослели, — сказал он им. — Настало время подумать о важном — что ждет вас в будущем. Я решил испытать вас. Каждой из вас я дам драгоценный камень, бесценную жемчужину. Каждая из вас вольна делать с полученной от меня жемчужиной все, что пожелает. Так я пойму, насколько вы способны подготовиться к тому, что с вами вскоре произойдет.

— Отец, мой повелитель, — сказала старшая дочь, — я пойду к золотых дел мастеру, попрошу его взять подаренную тобою жемчужину и поместить ее в медальон на золотой цепочке. Я надену цепочку на шею, и жемчужина будет в безопасности.

— А я, — сказала вторая дочь, — прикажу, чтобы выстроили высокую башню. На ее вершине я поставлю золотой шпиль, а на острие шпиля помещу мою драгоценную жемчужину, которая станет разгонять темноту ночи, и сияние ее будет видно издалека. Так она еще больше прославит столицу моего отца, моего повелителя.

Третья дочь не знала, что делать со своим даром. Она попросила отца дать ей время подумать, как защитить драгоценную жемчужину.

Король не пожелал ждать решения младшей дочери. Он отдал первую жемчужину старшей дочери и сказал ей:

— Дочь моя, я не буду мешать тебе поступать так, как ты желаешь. Иди к золотых дел мастеру, и пусть он сделает для тебя изысканный медальон, куда ты положишь жемчужину, которую я дарю тебе, и береги ее.

Затем король приказал своим каменщикам построить высокую башню. Ремесленники поместили жемчужину — подарок короля второй дочери — на золотой шпиль и увенчали им башню. Жемчужина разгоняла темноту ночи на мили вокруг, возвещая о величии и славе королевской столицы.

Младшая дочь взяла жемчужину, которую дал ей отец, но не сказала, что собирается с ней делать. «Я дам своей младшей дочери время на раздумья, — размышлял король, — и посмотрю, что выйдет».

Младшая дочь короля отправилась бродить по столице, наведываясь в отдаленные предместья и улицы, служившие приютом для самых нуждающихся людей, нищих и попрошаек.

Однажды зашла она в лачугу. Удушливый запах в этом пристанище нищеты ударил по ее чувствительному обонянию, и королевская дочь чихнула. Потом обвела глазами темное помещение, пытаясь разглядеть, что здесь творится. Она увидела молодую мать, лежащую в болезни. Вокруг нее собрались семеро маленьких детей, без одежды, плачущих от голода и просящих хлеба. Матери, мучимой недугом, нечего было ответить на детские мольбы о корке хлеба. Вскоре смерть одолеет ее больное тело, и дети осиротеют. Они тоже обречены. Юной принцессе стало жаль их. Без промедления она отправилась на рынок, вынула драгоценную жемчужину из своего кошелька и обменяла ее на большие деньги. Она принесла лекарство, еду и одежду и принялась ухаживать за всей семьей, пока здоровье матери не поправилось, и обеспечила ее нагих и ослабленных детей всем, в чем они нуждались. Из денег, полученных за жемчужину, ничего не осталось. Принцесса вернулась в отцовский дворец с пустыми руками. Король пришел в ярость от расточительности своей дочери и прогнал ее из дворца.

Девушка пошла бродить по королевству в поисках крова. Она перебиралась из города в город, из деревни в деревню. Ее изысканные одежды и туфельки разодрались, ее ухоженные ручки и ножки загрубели от работы, которую ей приходилось выполнять за еду, и от долгой дороги.

Однажды усталая и изможденная принцесса, на которой осталась лишь тонкая рубашка, прикрывающая тело, присела отдохнуть под холмом в тени развесистого дерева и увидела крошечного человечка, который скатывал огромные камни с вершины холма. Когда камней набиралось достаточно, он спускался и складывал их один на другой, возводя ограду вокруг участка земли. Хоть и обессиленная, принцесса не могла спокойно наблюдать, как он надрывается.

Она подошла помочь ему с этой изнурительной работой.

Карлик был благодарен девушке за ее доброту:

— Спасибо за твое доброе сердце и помощь, видно, Бог благословил тебя сострадательностью. Раз страдания людей не оставляют тебя равнодушной, я дам тебе драгоценный дар.

Он снял со своей шеи деревянную коробочку, украшенную золотом, и отдал ей.

— Коробочка, которую я тебе дал, волшебная, — сказал ей карлик. — Когда почувствуешь, что не в силах больше выносить беды и станешь оплакивать свою горькую судьбу, открой коробочку и урони в нее слезинку. Слезинка станет бесценным алмазом. Продай его и используй деньги на свои нужды и нужды тех, кто оказался в нищете и у кого ничего нет.

Принцесса взяла коробочку и повесила себе на шею. Она попрощалась с карликом и пошла своей дорогой. Проходя мимо одного сада, она увидела, как хозяин ругал своих работников и бил их хлыстом, пока они рыли канавы и вздыхали.

Юной принцессе так жалко стало работников, что она чуть не задохнулась от слез. Вспомнив о коробочке, которая была у нее на шее, она открыла крышку и уронила в нее горячую слезинку. В тот же миг слезинка стала сверкающим алмазом.

Сострадательная принцесса отправилась на рынок и продала алмаз по высокой цене. Большую часть денег она отдала работникам в саду, а остальное оставила, чтобы купить еды для себя.

Подобным образом принцесса поступала много раз. Слава о ней пошла по всему королевству ее отца.

Однажды старшая принцесса, носившая на шее медальон с жемчужиной, отправилась купаться в море. Начался шторм. Наследница сняла медальон с шеи и зажала в руке. Внезапно огромная волна сбила ее с ног, и жемчужину унесло в морские глубины.

Орел, пролетавший в вышине, увидел сияющее навершье на золотом шпиле башни и решил, что это глаз другого орла, его противника, которому он уже выклевал один глаз и рад был бы выклевать и второй. Он ударил в золотой шпиль своим железным клювом и проглотил жемчужину, которая была подарком короля второй дочери. Она также вернулась во дворец отца с пустыми руками. Так жемчужины, которые царь даровал двум своим дочерям, были утеряны.

Король соседнего государства прознал, что отец троих принцесс постарел и ослаб, а сыновей, которые бы правили ему под стать, когда он был молод и полон сил, у него нет. И решил тот король отправить свою армию, чтобы завоевать это королевство. Он объявил войну и поставил собственного сына и наследника во главу армии.

Первый король, видя, что его стране угрожает вторжение, призвал своих подданных на войну. Но народ не собирался сражаться, потому что слишком хорошо был знаком с произволом и жестокостью королевских чиновников. Юноши прятались в пещерах и оврагах, избегая встречи с врагом.

Младшая принцесса, которая знала, что люди уважают ее за добрые дела и милосердие к несчастным, обратилась к своему народу. Родина в опасности, сказала она, и мы должны спасти ее от вторжения безжалостных поработителей. Она пообещала, что станет править с добротой и человечностью. Слова принцессы нашли отклик в душах молодых людей. Они устремились в военные лагеря. Рыцари взяли свое снаряжение, свое оружие и вышли на решительный бой с врагом. Никто не остался в домах.

Король-завоеватель и его сын увидели преисполненные боевого духа полки и батальоны соседней страны, стоящие на границе, и передумали нападать на крепости старого короля и вторгаться в его владения.

Слава о милосердной принцессе, так почитаемой людьми и благословенной несравненной красотой и благодатью, достигла ушей молодого принца. Вознамеревшись жениться на ней, он отправил посланников к старому королю, прося руки его мудрой младшей дочери. Король согласился, сказав, что они станут прекрасной парой. Оба короля заключили договор о мире и дружбе и поженили своих детей.

Так сострадательная и чуткая принцесса стала женой королевского сына из соседнего государства. Они вместе правили, когда пришло время, со скромностью и состраданием обоими королевствами, которые слились в одно.

Две другие принцессы умерли старыми девами.

Рассказано Симой Голденберг из Тулчи, Румыния, Залману Бахараву в 1965 г. в Ашкелоне.

Культурный, исторический и литературный контекст

В сказке представлено несколько повествовательных линий, ролей и мотивов, составляющих ядро фольклорного сюжета 923 «Любить как соль»: отец, три его дочери, отверженная героиня, которая превосходит своих более привилегированных сестер и приходит на помощь отцу, и, наконец, принц и завершающий эпизод — свадьба. Тем не менее данная сказка уникальна по сути: сюжет построен не на испытании чувств, а на испытании мудрости. Младшая дочь добивается успеха благотворительностью, которая является центральной ценностью в еврейском обществе.

В европейской литературе Шекспир канонизировал тему испытания королевской любви и ее трагических последствий в «Короле Лире» (1605/1606-1608). Первый письменный источник, в котором появляется история о короле Лире, его дочерях и их мужьях, — это «История бриттов» (1135–1139; гл. 31) Гальфрида Монмутского (ум. 1155). Гальфрид утверждал, что якобы перевел на латынь некую весьма старинную книгу «Britannici Sermonis». Неизвестно, существовала ли такая книга; Гальфрид, вероятно, основывался на нескольких источниках. Перретт утверждает, что «след истории Лира обнаруживается в национальной литературе Уэльса… [но] не следует рассматривать историю как заимствованную из уэльской традиции времен Гальфрида» [1].

Мотив Н592.1 «Любить как соль» отсутствует как в «Истории» Гальфрида, так и в «Короле Лире». В обоих текстах Корделия, отверженная героиня, отвечает, выражая свои чувства в терминах права¹.

Порядка двухсот рукописей и бесчисленные переводы на валлийский и другие языки подтверждают популярность «Истории бриттов» в эпоху Средневековья; однако что касается мотивов ответа любимой дочери, между письменной и устной традициями наблюдается четкое различие. В европейской традиции мотив Н592.1 используется лишь в устных повествованиях. Он отсутствует в литературных переложениях истории XV в., с которыми, вероятно, был знаком Шекспир. Даже версия XIV в., включенная в более популярный сборник рассказов «Gesta Romanorum», не содержит данный мотив.

Зато мотив Н592.1 «Любить как соль» используется в устных переложениях данной сказки, которые были записаны в основном в XIX в., но, вероятно, относятся к более ранним народным традициям. Особо примечательно, что этот мотив вошел в «Сказки» братьев Гримм [2]. Братья Гримм не записывали сказку непосредственно по устной версии. Поместив ее в редакцию своей антологии 1843 г., они основывались на тексте, который появился в сборнике X. Келтке («Almanach deutsche Volksmärchen»), включавшем верхненемецкое переложение рассказа, изначально существовавшего на диалекте [3] и изданного в 1833 г. Ответы, содержащиеся в данных текстах, таковы: «ich hab’ den Vater so gern wie's Salz» («я люблю отца как соль»; Келтке) и «habe ich den Vater so lieb wie Salz» («я люблю отца как соль»; братья Гримм).

В XIX в. стало очевидно, что мотив Н592.1 — часть фольклорного сюжета 923, как его рассказывали в нескольких европейских странах. Хартланд классифицировал истории, основанные на данной теме, по пяти типам, из которых «ценность соли» — второй [4]. Кокс рассматривает эти сказки как отдельную группу (которую она называет «Тростниковая шапка») в цикле о Золушке [5]. Позднее данная группа была определена как фольклорный сюжет 510 «Золушка и Тростниковая шапка».

Тема также используется в индийских устных рассказах [6]. На основании источников, приведенных в указателях к сказкам, Коскен предполагает их индийское происхождение [7]. Существует психоаналитическое толкование этих историй [8].

Версии данной сказки на идише не всегда соответствуют настоящей схеме; многие из них схожи с более распространенными европейскими моделями, в которых король-отец ищет подтверждение чувств своих дочерей [9]. Другие аналогичные сказки сочетают в себе темы европейских повествовательных традиций и ценности, типичные для еврейского общества [10].

Жили-были два друга. Они были близки, пока не выросли и каждый из них не женился и не стали они жить по разным городам. Но они писали друг другу. Раз в неделю, раз в две недели, раз в месяц. Наконец они перестали писать. Дела их шли хорошо. У одного из друзей не было детей. Он отправился к ребе и встретил там своего друга. Они обрадовались друг другу, так как были добрыми друзьями.

— Что привело тебя сюда?

— А тебя что?

Оба они пришли по одной и той же причине. Ни у одного из них не было детей.

Тогда они договорились:

— Если у нас будут дети — у одного сын, у другого дочь, — поженим их.

Господь помог им. У одного появился сын, у второго дочь. Отец сына был богат, а отец дочери беден. Тот сын, единственный ребенок, был избалован родителями. Отправили его в иешиву.

В иешиве была одна женщина, которая продавала ученикам бублики из корзины. У нее была дочь. Однажды мать заболела. Отца в семье не было, так как он умер. Поэтому дочь отправилась продавать бублики. Один юноша глаз с нее не сводил, что не подобает ученику иешивы. Но он встречал ее раньше. Это случилось, когда она сидела на втором этаже и вязала, а клубок пряжи выпал у нее из рук. Он подбежал, чтобы поднять клубок — и тут увидел ее. Когда же он увидел ее с бубликами и заметил, как она красива и мила, то влюбился в нее.

Мать про то узнала, потому что он постоянно ходил вокруг их дома, но ей было известно, что молодой человек богат и никогда не женится на бедной девушке. Поскольку они были бедны, она пыталась выдать свою дочь замуж за старика. Девушка по секрету рассказала молодому человеку о том, что ее сватают. Они разговорились. Он сказал, что женился бы на ней.

— Приходил ли уже старик? Приносил ли он тебе подарки?

Девушка заболела от горя. Она осталась дома, и он пришел навестить ее. Мать не позволила бы ей смотреть на юношу из иешивы, но девушка была в него влюблена, как и он в нее. И все же старик должен был на ней жениться. Юноша отправился домой и сказал отцу, что нашел девушку, на которой собирается жениться.

Но отец не мог согласиться:

— Что, бедная девушка? Ведь ты богат.

Он спорил и не давал своего согласия. Ничто его не убеждало.

Но когда двое друзей договоривались поженить своих детей, когда тех еще не было на свете, они пожали друг другу руки, чтобы скрепить договор. Рукопожатие — как клятва на Библии. Молодой человек проснулся среди ночи. Он знал, что свадьба назначена на завтра. Он собрался, взял немного денег — не больше, чем было нужно, — и устремился в город, где была его иешива. По обычаю, жениха сначала провожают под хупу. Действительно, богатый жених был на месте, и молодой человек встал тут же. Когда привели невесту, ее поставили рядом с юношей. Так он и женился на ней.

В тот день отец юноши увидел во сне, что пожимает руку своего друга. Но во сне ему было грустно из-за сына, который украл его деньги. Наутро он отправился в город, где была иешива. Он прибыл, когда церемония уже завершилась. На следующий день устроили большой праздник, и отец принес деньги. «Может быть, это и правда она», — думал он.

Утром до праздника молились в доме невесты, а не в иешиве. Один из гостей подошел вот так¹ к стене, оклеенной обоями. Он оторвал обои, и за ними открылась дыра. Он просунул туда руку и вынул коробку. Коробку открыли и увидели в ней деньги и письмо.

Когда отец невесты был жив, случилось так, что богатый сын из другого города ушел в армию и не хотел, чтобы его отец знал, что у него столько денег. Он попросил отца невесты, того самого верного человека, спрятать его деньги. Если он не вернется, деньги останутся ему. Если вернется — деньги поделят поровну. Шло время, но он не возвращался. Тогда отец невесты спрятал их, чтобы ни один вор не нашел. Но когда один из гостей нашел их (говорят, это был Илия-пророк)…

Рассказано Гиндой Шейнфербер из Польши Хадаре Села в 1990 г. в Хайфе.

Культурный, исторический и литературный контекст

Союзы заключаются на небесах, но реализуются на земле. Поговорка на идише «а зивег мин а-шомаим» («союз, заключенный на небесах»), ее юмористическое продолжение «дер хосн из аф эйн ойг блинд, ун ди кале из аф эйн ойер тойб» («жених слеп на один глаз, невеста глуха на одно ухо») и слово башертер («суженый, предназначенный») воспроизводят древнюю концепцию.

Идея о том, что союзы устраивает Бог, встречается в истории о том, как Авраам поручил привезти со своей родины жену для его сына Исаака (Быт. 24:50). В Книге Товита (6:18) ангел Рафаэль убеждает Товию, что он избежит трагической судьбы семерых прежних мужей Сары: «ибо она предназначена тебе от века».

Понятие божественного предназначения в вопросах брака несколько раз упоминается в литературе Талмуда и мидрашей. В споре с благородной римлянкой рабби Иосе бен Халафта (танай II в.) утверждает, что постоянное участие Господа в мирских делах проявляется в брачных союзах (МР, Быт. 68:4; МР, Лев. 8:1; МР, Числ. 3:6). Проще говоря, «супругов посылает Господь… иногда муж идет к жене, а иногда наоборот» (МР, Быт. 68:3; см. также ВТ, Моэд Катан 18b; ВТ, Сота 2а). Поговорка «браки заключаются на небесах» (marriages are made in Heaven) зафиксирована на английском не позднее XVI в. [1].

Однако людям недоступен божественный план, и они должны раскрыть его. Такое несоответствие человеческого знания и божественного промысла послужило основой для повествований о предназначенных друг другу свыше супругах.

А. Тейлор в своем исследовании выделяет несколько повествовательных циклов фольклорного сюжета 930А «Предназначенная жена»: дальневосточные (Китай, Япония), северные (Северная Европа от Финляндии до Исландии) и южные (современные греческие, испанские, португальские, английские и шотландско-гэльские) [2]. Тем не менее данные географические циклы не всегда тематически и пространственно разделены и часто представляют смешанные формы, что характерно для устной традиции. А. Тейлор отмечает подварианты этого фольклорного сюжета, представленные армянскими, русскими, финскими и арабскими сказками.

С некоторыми вариациями общая схема этих историй включает странника благородного происхождения, который находит приют в бедном доме. Когда в этой семье рождается дочь, он получает пророчество, что она станет его будущей женой. Он пытается убить ее, но только ранит. Годы спустя человек влюбляется и женится на красивой девушке со шрамом, по которому он узнает ту, которую пытался убить. В ИФА данной схеме соответствует лишь сказка 7964 из иранского Курдистана.

Бреднич исследовал тему посланной свыше жены в народных традициях мира, в том числе анализируя ФС 931 «Эдип», в котором он сформулировал три новых подтипа: 931* «Легенда об Иуде Искариоте», 931*В «Легенда о святом Андрее» и 931*С «Легенда об отцеубийстве». Он изучал также ФС 933 «Григорий на камне», выделил несколько вариаций в рамках фальклорного сюжета 934 «Принц и шторм» и пересмотрел ФС 930 «Пророчество» [3].

В своем эссе Шазар выделяет четыре дополнительных еврейских подтипа настоящей истории: 930*Е «Союз, предопределенный свыше: магическое разъединение», 930*F «Колодец и ласка как свидетели», 930*Н «Неудачные попытки сватовства» и 930*J «Расположить к себе тестя» [4]. Настоящая сказка и параллельные ей тексты в ИФА не относятся к данным подтипам — отчасти потому, что идея предназначения в них скорее подразумеваемая, чем явная.

В ИФА существуют две группы сказок, связанных с предначертанным союзом. В обоих случаях речь идет о браках выходцев из разных экономических классов. В первом случае предназначение включает прорицание, тогда как во втором присутствует родительская договоренность. Анализ первой формы см. в комментарии к сказке ИФА 4735 (т. 1, № 45). Предопределенность во второй форме не астрологическая, не божественная, но является следствием договора двух людей, как в настоящей истории. Такой договор получает сверхъестественную силу, так как был заключен посредством обета, благодаря чему он получает характеристики божественного предназначения. Нарушение обета — намеренное или ненамеренное — имеет трагические последствия. Данные рассказы включают пять-шесть повествовательных эпизодов:

• изначальная бездетность,

• родительский договор с условием,

• появление потомка,

• разделение принадлежностью к разным классам, расстоянием или смертью,

• разрешение,

• счастливый итог

либо же

• неверное разрешение,

• трагический итог.

Рассказчики, иммигрировавшие в Израиль из восточноевропейских стран, рассказывали истории, аналогичные настоящей сказке. Одна такая сказка была записана на Украине Шлойме-Занвлом Раппопортом (1863–1920), больше известным под псевдонимом Ан-ский. Он руководил еврейской этнографической экспедицией (1912–1914) на Украине, которую финансировал барон Владимир Гинцбург. Услышанная история легла в основу его пьесы «Цвишн цвей велтн» («Меж двух миров»), которая была поставлена труппой из Вильны в 1920 г. как «Дибук».

Жили-были трое юношей, сироты, оставшиеся без попечения. В поисках работы бродили они от деревни к деревне, но ничего не находили.

Однажды, идя через лес, они увидели старика.

— Что вы делаете в лесу? — спросил он их.

— Вот искали работу много дней, но все впустую. Прошли много деревень, но так ничего и не нашли.

Старик согласился быть им вместо отца и помогать. Вчетвером они брели по лесу, пока не дошли до чистого беленого домика. Они остановились, заглядевшись на него. Дверь открылась, и им навстречу вышла красивая молодая женщина. Старшему сыну она сразу пришлась по сердцу.

И он сказал старику и своим братьям:

— Я был бы счастлив жить здесь. Я построил бы другие дома и разбогател.

— Хорошо, сын мой, — ответил старик. — Пусть будет, как ты сказал.

Старик женил старшего сына на девушке из того дома. Прежде чем проститься с ним, он сказал:

— Ложь пусть будет тебе ненавистна, а правда мила.

Старик и двое братьев продолжили путь по лесу. Через несколько дней они оказались на берегу реки. На другой стороне стоял чистый дом, а рядом с домом — мельница. Пока они решали, как поступить, из ворот мельницы вышла миловидная молодая женщина с мешком муки в руках.

— Как бы счастлив я был жить с ней, — сказал средний сын. — Я бы построил новые мельницы и разбогател.

— Пусть будет так, — ответил старик.

Старик женил среднего сына на девушке с мукой. Уходя, он сказал ему:

— Сын мой, ложь пусть будет тебе ненавистна, а правда мила.

Старик и младший сын продолжили свой путь. Они дошли до края леса и увидели там обветшалый дом. Двери дома открылись, и вышла красивая девушка в скромной одежде.

— Я был бы рад жить с ней, — сказал младший сын, — и делить с ней и радость, и горе, и счастье, и боль. Всем, что у нас будет, станем делиться с бедными.

— Пусть будет так, как ты сказал, — ответил старик. — Женись на ней. Но всегда помни: ложь пусть будет тебе ненавистна, а правда мила.

Женил старик младшего сына и пропал.

Через год старик решил вернуться и посмотреть, как поживают его приемные сыновья. Он прошел мимо дома старшего и увидел рядом много новых построек. Он понял, что старший сын разбогател.

Старик прикинулся попрошайкой.

— Достопочтенный господин, — умолял он, — прошу, дайте бедному голодному человеку ломоть хлеба.

Сын рассердился и прогнал старика от дома, крича ему вслед:

— Не смей возвращаться и беспокоить меня. У меня нет времени на таких бездельников!

Старик поднялся на соседний холм и оглянулся на дом внизу. Тотчас же все строения охватил пожар.

Пошел старик посмотреть, как поживает второй сын. Он увидел много мельниц, на которых работало множество слуг. Старик подошел к хозяину и попросил у него немного муки. Тот рассердился и вышвырнул старика, крича ему вслед:

— Мне самому едва хватает, а я должен делиться с тобой и остальными нищими, которые приходят сюда?!

Старик поднялся на соседний холм и оглянулся на дом и мельницы. Все они тотчас же сгорели.

Теперь путь старика лежал к дому младшего сына. Там он увидел, что молодая чета живет в том же небольшом доме и делит хлеб с бедными. Старик постучал в дверь и попросил немного хлеба. Младший сын и его жена пригласили его в дом.

— Садитесь и ешьте, — сказали они ему. — Будет и суп.

Жена младшего сына принесла старику чистую одежду, так как его была рваная и грязная. Когда старик снял рубаху, они увидели большую рану на его груди. Удивленные, они спросили его:

— Можем ли мы помочь тебе залечить эту рану?

— Залечить ее может любой, — ответил он. — Но никто не станет.

— Какое здесь нужно лекарство? — спросил молодой человек.

— Сжечь свой дом, — ответил старик, — и присыпать рану пеплом.

Молодой человек молчал, не находя слов. Но жена сказала ему:

— Человеческая жизнь дороже, чем дом. Построим другой дом, но если старик умрет, его не вернуть к жизни.

Молодой человек согласился с ней. Они вынесли из дома своего сына и его люльку и еще несколько важных вещей. Затем молодой человек зажег спичку и спалил дом.

Старик увидел, что у приемного сына и его жены сострадательная душа. Окинул он взглядом сгоревший дом — и на месте пожарища появился новый дом, чистый и беленый.

Молодой человек и его жена, сбитые с толку таким зрелищем, принялись искать старика, но он исчез. Тогда они поняли, что чудесный старик был посланником Господа, и возблагодарили Господа за Его доброту.

Записано Ханной Пели, со слов ее отца Нахума Пелца из Закрочима, Польша, в 1963 г. в Тель-Авиве.

Культурный, исторический и литературный контекст

В различных версиях настоящей истории рассказчики защищают ряд приоритетных общественных ценностей, ставя щедрость выше благосостояния и учености. Первая считается основным постулатом иудаизма, на что указывает выражение, приписываемое Шимону Праведному, который сказал, что три столпа иудаизма — это «[изучение] Торы, служение Богу и дела милосердия» (Мишна, Авот 1:2). В данной сказке рассказчики меняют старый порядок, отводя «делам милосердия» место первой ценности иудаизма.

В еврейской традиции фольклорные сюжеты 550А «Только один брат оказывается благодарным» и 750D «Каждый из трех братьев получает от ангела то, что попросил» имеют три основных формы, которые представлены в письменных текстах XVII–XIX вв. и в устной традиции. Большинство рассказчиков — из средиземноморских стран и стран ислама, лишь несколько — из Восточной Европы. В данном случае рассказчик из Польши, в которой эта история получила широкую известность: в указателе польских народных сказок перечислено 25 ее версий. Из 36 версий в ИФА только еще одна имеет восточноевропейское происхождение (Белоруссия). Ср. со сказкой ИФА 8021, наст. т., № 51.

Мегас отмечает 67 аналогичных текстов в фольклорных архивах Афинской академии [1]. Версия Докинза завершается мотивом S268 «Ребенка приносят в жертву, чтобы добыть кровь для излечения друга» [2], из чего следует предположение, что тема жертвоприношения ребенка распространилась в Европу из Индии [3]. Данный мотив не встречается ни в одной еврейской и ни в одной египетской версии.

Основная форма сказки включает трех человек (братьев или друзей), каждый из которых получает дар от почитаемого или сверхъестественного персонажа. Обычно подразумевается или явно указывается Илия-пророк. Позднее даритель проверяет поведение людей и отбирает свой дар у двоих, которые не следуют его указаниям о благотворительности, гостеприимстве и «делах милосердия».

Три модели

Существуют три модели данного фольклорного сюжета в еврейский традиции. В первой даритель действует в роли свата, сводя каждого с женой по выбору. После проверки лишь наиболее скромный молодой человек и его жена оказываются гостеприимны и даже готовы к самопожертвованию. Настоящая сказка — единственная соответствующая этой модели версия в ИФА. Чета приносит в жертву собственный дом, чтобы излечить дарителя. Такой же завершающий эпизод используется в упомянутой выше греческой версии.

Тема испытания жены, характерная для данной модели, ранее встречается в еврейской и исламской традициях в истории о женах Измаила и их одобрении патриархом Авраамом. Данное повествование содержится в сборнике мидрашей VIII в. «Пирке де-рабби Элиезер» [4].

Во второй модели даритель подносит трем юношам волшебные предметы, которые позволяют им добиться своих целей — богатства, учености и семьи. В некоторых версиях даритель сводит молодого человека с женой непосредственно, без использования магии. Первое литературное свидетельство о данной модели содержится в персидской рукописи, которую М. Гастер относит к XVI–XVIII вв. [5]. Существует усеченная версия на идише; Гастер предполагает, что рассказ может быть дополнен пассажем из находящейся в его распоряжении рукописи [6].

В третьей модели даритель дает трем обедневшим людям волшебный предмет, который позволяет им вернуть свое прежнее положение — по крайней мере, на время. Эти трое — щедрый богач, ученый, продавший свои книги, и праведный богобоязненный еврей, сторонящийся своей склочной жены. Даритель оделяет их соответственно волшебной монетой, волшебной книгой и волшебным кольцом. Когда спустя какое-то время он приходит проверить их, оказывается, что только богобоязненный человек, чья жена исправилась, соответствовал критериям благотворительности, гостеприимства и «дел милосердия».

Нравоучительные сказки

Рассказчики в подобных историях используют персонажей, мотивы и функции, характерные для волшебных сказок, как их определяет Пропп («Морфология [волшебной] сказки»), преследуя этические и дидактические цели. В хасидском мире наиболее известным рассказчиком, следовавшим данному литературному принципу, был ребе Нахман из Брацлава (1772–1810), который включал в свои сказки аллегории и мистические значения. Тем не менее литературная традиция преобразования волшебных сказок в нравоучительные существовала и до ребе Нахмана, и она не ограничивается хасидской повествовательной традицией.

Аман, работавший в поле, нашел сокровище. Он принес его домой и разбогател. Он перебрался в другое место, приобрел просторный дом и вырастил троих детей. Потом отправил их в большой город учиться.

Первый стал раввином. Второй изучал медицину и стал врачом. Третий изучал музыку и стал знаменитым музыкантом. Они учились несколько лет, пока не повзрослели, не женились и не построили собственные дома.

Однажды мать сказала:

— Что там с нашими детьми? Мы дали им образование и все необходимое, а теперь даже не видим их. Давай посмотрим, как они поживают.

Они взяли немного денег и отправились к своим сыновьям. Первый сын, бывший раввином, приветствовал их по-доброму и уважительно и привел их в синагогу, где его ученики корпели над учебой, а прочие были заняты молитвами и изучением Торы. Казалось, что весь мир преисполнен набожности и благочестия.

Что до второго сына, врача, то затем родители пришли к нему и увидели, как он обслуживает своих пациентов в больнице, где все лежат одетые в белое, стонут и страдают. Увидели они хирургическую операцию и даже видели, как люди умирали. Их сын, врач, все им показал — и казалось, что весь мир полон больных. Увидев, как проходят операции, родители не захотели там больше оставаться и отправились к третьему сыну, музыканту.

Он повел их в ярко освещенный театр, посадил на лучшие места и сказал, чтобы они ждали: он придет за ними, когда все разойдутся.

В зале звучала веселая музыка, все наполнялось радостью, на сцене пели и танцевали. Так началось представление. Затем на сцену вышел человек с лицом патриарха и длинной белой бородой. Когда пьеса закончилась, они остались ждать сына.

После того как публика разошлась, пришел их сын.

— Что же, — спросил он, — понравилось ли вам?

— Лучше и не бывает, — ответили они.

— А видели ли вы старика? — спросил сын.

— Видели, — ответили родители, — и странно было видеть такого старика.

Сын рассмеялся:

— Это был я!

Родители не верили его словам, но он повторил:

— Именно так, я.

Наконец они вернулись домой.

— Мы понятия не имели, чему учить сыновей, — сказала женщина мужу. — Один тратит жизнь в иешиве, другой — в больнице. Лишь третий был сегодня хорош. Будь у нас достаточно соображения, сделали бы всех артистами.

Записано Диной Бехар со слов Вольфа Сосенского в 1968 г. в Иерусалиме.

Культурный, исторический и литературный контекст

В «сказках о братьях» (Brüdermärchen) число имеет важное значение. Различие между сказками о двух, грех, четырех братьях и о нескольких братьях и сестрах не только количественное, но и качественное. Например, сказки о двух братьях или сестрах — это истории о конфликтующих противоположностях, сталкивающихся в своих романтических, экономических или моральных устремлениях (мотив Р251.5.4 «Два брата как противоположности»). Сказки о трех или четырех братьях — о соперничестве, которое в определенных обстоятельствах приводит также к сотрудничеству и взаимовыручке (мотивы Р251.6.1 «Три брата» и Р251.6.2 «Четыре брата»), В сказках с большим количеством братьев младший или слабейший из них сталкивается со старшими и побеждает (мотивы Р251.6.3-Р251.6.7 «Шесть или семь [до двенадцати] братьев», Н1242 «Младший брат побеждает в одиночку» и L10 «Младший сын-победитель»).

Сказки о двух братьях

Наиболее древняя из известных сказок о двух братьях — фольклорный сюжет 318 «Неверная жена», в котором конфликт разворачивается в сфере чувств. Самый ранний пример — египетская история «Два брата» XIII в. до н. э. об Анубисе и Бате. Жена старшего брата, Анубиса, пытается соблазнить Бату, живущего с ними младшего брата. Бата не поддается на ее уловки, и тогда жена Анубиса заявляет, что он пытался ее изнасиловать. В гневе Анубис едва не убивает брата, но ряд чудесных событий (мотивы В211.1.5 «Говорящая корова» и D672 «Полет через препятствие») спасает младшего брата. Анубис выясняет правду и убивает свою жену; Бата женится на красавице, которую царь, возжелав, отбирает у него. Чтобы отомстить, Бата превращается в буйвола (мотив D 133.2 «Превращение: человек — в буйвола»); когда буйвола убивают на бойне, из двух капель его крови магическим образом вырастают два дерева. Царь повелевает срубить деревья, и когда их рубят, щепка попадает в жену Баты и у нее появляется ребенок.

В фольклорном сюжете 303 «Близнецы или кровные братья» магическое происхождение братьев смягчает их конфликт и превращает романтическое соперничество в целомудренные и покровительствующие отношения. Пример народных сказок на идише — история сирот, в которой два брата не враждуют; каждый получает магический дар, который помогает добиться царской дочери [1] (ФС 610 «Целебный плод» и 891А «Принцесса из замка излечивает своего мужа»).

Фольклорный сюжет 318 «Неверная жена» нашел отражение в библейской истории Иосифа и жены Потифара (Быт. 39), в которой вражда братьев превращается в классовый, возрастной и межнациональный конфликт между старым египтянином-хозяином и молодым евреем-слугой.

Другие примеры вражды между двумя братьями — библейские истории о Каине и Авеле (Быт. 4:1-16), Иакове и Исаве (Быт. 27). Литература Талмуда и мидрашей содержит продолжения и толкования этих историй, дополняющие повествовательную схему сказки о двух братьях [2].

Тема братского противопоставления достаточно скудно представлена в средневековых еврейских рассказах; в современных записях такие истории связаны с оппозициями богатый — бедный, мудрый — глупый, добрый — злой.

Сказки об имущественном противопоставлении

Несколько версий сказки о двух братьях следуют фольклорному сюжету 613 «Два путешественника (Правда и Кривда)», который был изучен Кристиансеном [3]. Однако в большинстве еврейских версий, как устных, так и книжных, два основных персонажа — братья, а не случайные попутчики (есть по крайней мере один нееврейский вариант, повествующий о братьях). Фольклорный сюжет, в основе которого имущественное противопоставление братьев, — ФС 735 «Судьба богача и бедняка». В еврейской повествовательной традиции существуют версии обоих сюжетов [4].

Другие противопоставления

Другие сказки о двух братьях повествуют о противопоставлении по умственным способностям и подпадают либо под фольклорный сюжет 480 «Пряха у источника: добрая и злая девочки» (с мужскими персонажами) [5], либо под ФС 1696 «Что мне следовало сказать (сделать)?» [6].

Другая распространенная сказка о братьях разводит их в поведении: в типичной истории мудрый брат жесток, а глупый брат добр; каждый вознаграждается по его вере [7]. Такие истории подпадают под фольклорный сюжет 503 «Подарки фей».

Сказки о трех и четырех братьях

Истории о трех и четырех братьях отсутствуют в Библии на иврите и редки в повествовательных традициях Талмуда и мидрашей и Средневековья. Соответственно выделяется сказка о трех братьях, которые просят мудрого совета царя Соломона [8] — фольклорный сюжет 910 «Купленные или полученные наставления оказываются верными» (см. также сказку ИФА 3576, т. 1, № 38).

Сегел издал современную народную сказку о трех-четырех братьях [9]. Хотя она и относится к фольклорному сюжету 654 «Три брата», речь в ней идет о четырех братьях, из которых предпочтение отдается музыканту.

В современных сборниках, а также в ИФА истории о трех-четырех братьях имеют две основные темы: споры о наследстве и получение профессии или приобретение умения.

Споры о наследстве

Тема споров о наследстве созвучна с библейскими историями о братьях; аналогичные истории разного рода представлены в Талмуде, мидрашах и народной литературе Средневековья. Например, средневековая версия фольклорного сюжета 910 «Купленные или полученные наставления оказываются верными» была впервые напечатана в 1516 г. в «Meshalim shel Shlomo» («Притчи царя Соломона»), Ранние примеры фольклорного сюжета 655 «Мудрые братья» см. в комментарии к сказке ИФА 6402 (т. 1, № 40). Фольклорный сюжет 920C «Испытание: выстрелить в труп отца» встречается уже в Вавилонском Талмуде (Бава Батра 58а); в еврейской традиции такие истории повествуют не о трех-четырех, а о пяти — десяти братьях [10].

Получение профессии или приобретение умения

Основная тема настоящей сказки — профессии братьев; однако история уникальна для современной еврейской народной традиции и ИФА. В подавляющем большинстве записанных рассказов речь идет о магических или сверхъестественных способностях, а не о профессиях среднего класса, полученных братьями в данной сказке.

Фольклорный сюжет 1525 «Искусный вор»

С приобретением профессии или умения связан ФС 1525 «Искусный вор», встречающийся в восточноевропейской еврейской традиции. Например, история у Лемана следует модели типичных сказок о двух братьях [11]. Разных в своих умственных способностях братьев роднит единственная черта.

Традиционная основа сказки

Настоящая сказка, единственная версия фольклорного сюжета 654 «Три брата» в ИФА, основывается на двух традициях. С одной стороны, ее ранние варианты, как верно отмечает Г. Томас [12], появляются в европейской традиции небылиц, в частности в историях Филиппа д’Алкрипа (Филиппа Ле Пикара; XVI в.). В Италии версия этого фольклорного сюжета была опубликована в XVI в. в сборнике «Приятные ночи» (1550–1553; ночь 7, новелла 5), а история о пяти братьях, которых бедный отец отправил изучать коммерцию, — в «Сказке сказок» (1634–1636), позже известной как «Пентамерон» (1674) [13]. Рассказ представлен также в поздней французской традиции [14]. Братья Гримм записали его из устной традиции в передаче Фердинанда Зиберта [15].

С другой стороны, настоящая сказка основывается на неевропейской традиции. В тексте отсутствуют аспекты небылицы, характерные для европейских вариантов фольклорного сюжета 654 «Три брата», и получение профессии является не предметом конкуренции между братьями, но скорее демонстрацией родительской опеки.

Сложный вопрос о происхождении и общественной значимости данной истории — пример типичных трудностей толкования фольклора, где противопоставляются функциональные и сравнительные теории. С функциональной точки зрения выбор профессии — врача, раввина и музыканта, возможно, отражает переходное состояние общества, в котором медицина и музыка представляют жизнеспособные варианты карьеры для еврейской молодежи наряду с более традиционным поприщем раввина. В XIX в. образовательные возможности, появляющиеся, пусть медленно, у евреев, позволили им освоить профессии, востребованные в урбанизированном обществе. Действительно, как следует из сказки и как свидетельствуют историкосоциологические исследования, медицина и музыка стали теми сферами деятельности, которые позволили молодым евреям добиться удовлетворительного уровня социальной мобильности за пределами традиции.

Сравнительный анализ тем не менее показывает, что аналогичные варианты карьеры существовали и в азиатский традиции. Например, Тин указывает, что в китайской повествовательной традиции братья в рассказах такого типа изучают в общей сложности восемь ремесел: охота, пчеловодство, бондарство, торговлю сладостями, работу на ферме, плач, музыку и бесполезное фиглярство (ФС 654^я [Тин] «Умные братья») [16]. Одна история имеет еще большее сходство. В начальном эпизоде сказки «Три брата учатся мирским делам» [17] отец отправляет сыновей изучать ремесла. Выучившись, один становится лудильщиком, другой торговцем, третий музыкантом. Этот последний сначала отвергается, но потом получает признание как самый успешный из всех троих.

Жил-был царь, у которого украли его драгоценное кольцо с печатью. У того царя был министр по имени Дайену, ненавидевший евреев.

— Ваше величество, евреи — упрямые люди, — сказал он царю. — Их пути извилисты, они не погнушаются никакими средствами, чтобы украсить свой праздник Пейсах, который уже близок. Даже самый бедный еврей должен праздновать Пейсах с размахом, так что, без сомнения, они и украли кольцо, чтобы продать его.

Царь воспринял слова коварного министра всерьез. В пасхальный седер он переоделся в простую одежду и отправился в еврейский квартал в надежде узнать о судьбе своего кольца.

Вот остановился царь под окном одного дома, где в строгом соответствии с обычаем проводился седер. В доме пели песню. Хозяин задавал вопросы, а те, кто сидел за столом, отвечали: «Дайену».

«Что у них за вопросы? — спросил сам себя царь. — Должно быть, они о воре, который украл кольцо. И вор — мой министр Дайену! Евреи воистину мудрый народ».

Вернулся царь во дворец и отправил посыльных обыскать дом министра. Разумеется, кольцо с печатью было найдено. Удивленный министр признался, что хотел использовать кольцо с печатью, чтобы поднять мятеж и свергнуть царя.

Царь казнил ненавидевшего евреев коварного министра. «Так да погибнут все враги твои!»¹ Он раздал евреям многочисленные дары, и стали у них освещение и радость², а сам жил в мире и спокойствии. С тех пор каждый год из царской казны выделялись деньги на покупку мацы для бедных евреев.

Записано по памяти Меером Ноем, который услышал историю от своего отца Зиндале Нойманна в Коломые, Галиция, Польша.

Культурный, исторический и литературный контекст

Настоящая сказка — пример истории из устной традиции нескольких еврейских этнических групп, не опирающейся, насколько известно редактору, на какие бы то ни было предшествующие печатные или рукописные версии. Первое опубликованное переложение появилось сравнительно поздно в анонимном сборнике хасидских рассказов «Сейфер Сипурей кдойшим» («Книга рассказов о святых», 1866). Вероятно, книга была издана в Варшаве; но, чтобы перехитрить цензоров, на ней в качестве места издания указан Лейпциг.

Песня «Дайену»

В центре повествования — словесная игра двуязычной общины: созвучие нееврейского имени и слова из еврейской пасхальной литургии. На иврите слово дай (достаточный) используется с библейских времен до наших дней, но не в форме склонения дайену (первое лицо, множ. число). Слово дай появляется в библейском иврите (Мал. 3:10; Притч. 25:16), но лишь в Талмуде используется форма дайену (ИТ, Брахот 9:8; Таанит 3:9; Мегила 1:7; Синедрион 7:19; ВТ, Брахот 16а; Йевамот 63а) — один раз непосредственно в связи с паломничеством в Иерусалим (ВТ, Псахим 8b).

В любом случае, считается, что песня на Песах, в которой «дайену» используется как рефрен, ведет свое происхождение из раннего раввинистического периода, до падения Храма или даже в домаккавеейские времена. Л. Финкелстейн сузил период возникновения песни до 198–167 гг. до н. э. [1] Е. Гольдшмидт тем не менее не принял допущений Финкелстейна и его интертекстуальных ссылок, указав на раввинистические идиомы в песне. Он относит песню к последнему веку существования Храма [2].

Песня представляет собой литанию — литургическую форму, состоящую из вопросов и ответов. Она исполняется ведущим, а община отвечает рефреном. Форма сама по себе используется в Псалме 135, известном как «Большой Галель». «Дайену», названная по рефрену, состоит из 14 строф, посвященных истории евреев от исхода из Египта до строительства Храма. Песня завершается обобщающим пассажем. «Дайену» не упоминается в раввинистической литературе, хотя, возможно, раввины ссылались на песню (см. ИТ, Брахот 9:8; Таанит 3:9; ВТ Псахим 8Ь). Л. Финкелстейн приводит несколько возможных источников и ссылок на песню, от Неемии 9:10–37 до танаической «Сифре Дварим» [3]. Тем не менее эти исторические фрагменты указывают на общую прошлую традицию, а не на связь конкретных текстов.

Раннехристианские источники II в., возможно, свидетельствуют о знании литании «Дайену». Вернер считает импроперии (упреки Иисуса, умирающего на кресте, своему народу) на латыни «старой антиеврейской пародией на “Дайену” из пасхальной Агады» [4]. Он предполагает, что источник импропериев — гомилия «О Пасхе» Мелитона Сардийского (120–185 н. э.).

Такие ранние даты «Дайену» в пасхальной Агаде, разумеется, вероятны, но не существует инертекстуальных доказательств для их проверки. Мишна Псахим, 10, где описывается танаическое празднование Песаха, не упоминает песню. Наиболее ранний полный текст песни представлен в первой средневековой Агаде, которая входит состав «Седер Рав Амрам» («Порядок празднования Песаха, составленный Амрамом», IX в.), который подготовил рабби Амрам-Гаон (Амрам бен Шешна, ум. 875) в ответ на просьбу рабби Исаака бен Шимона из Испании [5]. Рабби Саадия Гаон (882–942) включил «Дайену» в свой молитвенник [6]. Масуд Ракках, истолковывая в XVIII в. «Мишне Тора» Маймонида, отмечает, что он обнаружил в древней рукописи рабби Авраама (сына Маймонида) указание на то, что Маймонид пел песню в соответствии с теперешней церемонией [7]. Современный Май-мониду рабби Авраам бен Давид из Поскьера, известный как Рабад (1120?—1198), написал ответ на песню «Дайену» [8].

В связи с недостатком дохристианских доказательств существования песни и ее сравнительно поздним включением в ритуал Песаха, Ювал предполагает, что ее следует рассматривать как часть иудео-христианского диалога и еврейский ответ на христианское обвинение евреев в неблагодарности [9].

Семейные обычаи

Данная сказка, которая основана на причудливости слова «дайену», известна в ашкеназских и сефардских общинах, а также в еврейских общинах исламских стран. Существует по крайней мере два свидетельства о том, что история сопровождала празднование седера в семейном кругу, дополняя чтение Агады. Гилеад вспоминает, что она была частью второго празднования седера [10], а Александер-Фризер записал историю, описывающую эту сказку, рассказанную в канун Песаха [11]. Другие семейные обычаи рассказывания, связанные с традиционными праздниками, см. в комментарии к сказке ИФА 6306 (наст. т., № 23).

Раскрытие преступления

Хотя настоящая сказка основана на еврейских традициях, повествовательный принцип раскрытия преступления посредством случайного знания — часть темы, распространенной во всем мире. Такие истории классифицируются как фольклорный сюжет 1641 «Доктор-всезнайка». Братья Гримм записали версию со слов Доротеи Виманн [12]. С. Томпсон указал, что сказка известна в Азии, Африке, Европе и обеих Америках и присутствует в древнеиндийских сборниках рассказов и европейских сборниках шуток [13].

Версия настоящей сказки была записана Гальпериным [14] не как шутка о Хелме, городе дураков, но как экзотическое повествование об общине евреев в Бахчисарае, «татарской столице» Крыма.

Один купец отправился в большой город купить товары. И прибыл туда вечером в пятницу, когда уже стемнело. Он сразу направился в баню и надел свой субботний наряд. Но что ему было делать с деньгами? Нельзя держать деньги в кармане в субботу, но кому их доверить? Он никого не знал в городе. Но что говорит поговорка? «Ученый еврей всегда найдет выход». Купец решил закопать свои деньги на местном христианском кладбище. В конце концов, кто пойдет туда в субботу?

Итак, еврей отправился на кладбище, вырыл небольшую яму рядом с одной из могил, закопал деньги и поставил отметку, чтобы место можно было легко отыскать. Душой он был совершенно спокоен, что никто не украдет его деньги.

И во всем чистом и свежем он пришел в дом ребе, который тепло его приветствовал. Купец пробыл с хасидами допоздна. Спать легли уже за полночь.

Как только купец уснул, ему приснился его покойный отец:

— Зачем ты зарыл деньги рядом с могилой гоя? Иди достань их оттуда!

Купец проснулся. Это был всего лишь сон. Он снова заснул, и снова его отец появился перед ним.

— Быстро поднимайся! — велел он. — Времени мало. Иди забери деньги! Я приказываю! Оденься, иди на кладбище, выкопай деньги и принеси их в дом ребе. Там твои деньги будут в безопасности.

Купец оделся, полил водой руки, вымыл лицо, прочел Мойде Ани¹, осторожно открыл дверь и вышел. На улице было тихо и спокойно; все горожане мирно почивали.

Быстрым шагом он направился к кладбищу, нашел место, где зарыл деньги, выкопал их, разложил по карманам и собрался возвращаться. И тут-то появился гой. Он в изумлении посмотрел на еврея.

— Что ты тут делаешь в такое время? — спросил он. — Разве сегодня у евреев не суббота?

— С утра мне нужно рано молиться, — ответил еврей, — так что я пошел короткой дорогой.

Еврей посмотрел, что будет делать гой. И что он увидел? Тот человек принялся копать вдоль могилы, как раз там, где были зарыты деньги. Гой копал и копал. Было очевидно, что он что-то ищет. Ничего не найдя, он разозлился и побежал за евреем.

— Где живет ваш раввин? — спросил он. — У меня к нему вопрос.

— Иди за мной, если так. Я как раз иду к нему.

Пошли они вместе, и гой спросил еврея:

— Ваш раввин знает, как толковать сны?

— Откуда мне знать. Нужно спросить у него.

Подошли они к дому ребе.

— Что привело тебя сюда, Иван? — спросил один из евреев незваного гостя.

— У меня вопрос к вашему раввину.

— Тогда заходи.

Иван зашел, и ему подали стул. Затем появился ребе.

— Что у тебя за вопрос? — спросил он гоя.

— Ребе, — ответил Иван, — приснилось мне, что пришел мой отец и сказал: «Отправляйся на кладбище рано утром. Рядом с моей могилой, где недавно перекопана земля, найдешь большие деньги. Возьми деньги и станешь богат. Купи поместье и дом, и станешь землевладельцем». За ночь отец трижды приходил, настаивая, чтобы я пошел и забрал деньги. Рано утром я отправился на кладбище и стал копать. Я искал, пока хватило сил, но ничего не нашел. И вот я пришел просить вас разъяснить мой сон. Почему я не нашел деньги?

Ребе поднялся и ответил ему.

— Деньги, зарытые у могилы твоего отца, не принадлежат тебе. Вот почему ты не нашел их. Чтобы получить деньги, нужно работать. Так как ты честный человек, а не вор, не убийца, не разбойник, то ты не нашел их. Ты честный человек, и Господь тебе поможет.

Иван уверовал в Господа Израиля и обратился в иудаизм. Ребе дал ему имя Авраам. Он изучал Тору с ребе, как ребенок, пока не стал ученым. Его семья последовала его примеру, и все они жили счастливо.

Записано Иегудит Гут-Бург со слов ее матери Эсфири Вайнштейн, которая услышала рассказ от своего отца Хаима Залца в 1962 г. в Цфате.

Культурный, исторический и литературный контекст

Путешественники, купцы, пилигримы и рыцари в любом обществе сталкивались с проблемой хранения больших сумм денег вдали от дома. Среди евреев данная проблема стояла особенно остро, так как им было запрещено носить при себе деньги в субботу. Эта жизненная реалия Античности и Средневековья нашла отражение в сказках европейской и азиатской традиции о спрятанном сокровище, лживых банкирах и возвращенных благодаря удаче, бдительности или хитрости деньгах.

Рассказы на данную тему вращаются вокруг трех мест, где прячутся деньги: кладбище, дом доверенного человека (раввин, лидер общины или хозяин гостиницы) и горшок с медом. В соответствии с этими местами существует три способа возвращения сокровища: бдительность, хитрость и суд. В таких рассказах наблюдается устойчивая взаимосвязь между сокрытием денег в горшке с медом и получением их через судебное разбирательство; однако существуют и другие способы спрятать и вернуть деньги в зависимости от числа и характера персонажей истории. Так, на основе известных сказок в еврейской повествовательной традиции выделяются четыре подтипа:

1) сокровище спрятано на кладбище;

2) сокровище отдано на хранение раввину, лидеру общины или хозяину гостиницы;

3) украденное спрятанное сокровище возвращается хитростью;

4) монеты в горшке с медом, маслом или солениями.

Сокровище, спрятанное на кладбище или отданное на хранение

Сказки, в которых деньги спрятаны на кладбище или отданы на хранение доверенному человеку, были крайне популярны, и существует достаточное количество доказательств их распространенности в европейской и ближневосточной фольклорной традиции Средневековья.

Однако наиболее ранняя из известных записанных версий в еврейской традиции, как и в случае сказки ИФА 6402 (т. 1, № 40), приводится в Вавилонском Талмуде (Йома 83Ь); аллюзия на похожую истории содержится в Иерусалимском Талмуде (Брахот 2:3). Эта версия повествует о трех путешественниках, разделенных на две группы; каждый прячет и получает деньги согласно выделенным выше подтипам 1 и 2 соответственно:

Другие версии или аллюзии на них можно найти в Вавилонском Талмуде и средневековых книгах, основанных на литературе Талмуда и мидрашей. Среди них «Псикта раббати» (IX в.) и рукопись XII в. из Алеппо (в обеих реализован подтип 2).

В XI в. рабби Ниссим Кайруанский из Туниса записал аналогичную историю на арабском (подтипы 1 и 2). Позднее, вероятно в XIV в., рассказ был вставлен Элиэзером бен Ашер га-Леви в рукопись, известную как «Сефер а-маасим» («Книга историй») (подтипы 1 и 2). Переводы на идиш того же подтипа содержатся в «Майсе-бух» («Книга историй») 1602 г. и в более раннем и кратком сборнике рассказов на идише; история также приводится в антологиях XIX–XX вв.

Другая версия была рассказана Енаном Йосефу ибн Меиру Забаре в «Сефер Шаашуим» («Книга восторгов», XII в.). История описывает обман и возврат ожерелья посредством хитрости и обращения в суд; однако речь идет о мошеннической сделке, а не о не заслуживающем доверия банкире.

Сокровище, отданное на хранение и возвращенное хитростью

Подтипы 2 и 3 были популярны в европейской средневековой литературе, такие истории обычно повествуют о мусульманском паломнике, который останавливается в Египте по дороге в Мекку. Самые ранние приводятся в «Disciplina Clericalis» (XII в.). В следующем веке еврейский врач Исаак бен Соломон ибн-Сагула включил такой рассказ в свою книгу басен, а почти идентичная версия содержится в «Gesta Romanorum» (нач. XIV в.).

Приблизительно в то же время в Италии Дж. Боккаччо (1313–1375) вставляет версию этой истории с романтико-коммерческой подоплекой в свой «Декамерон» (день восьмой, новелла десятая). Рассказ, который Франко Саккетти (1332–1400), подражатель Боккаччо, включил в свои «Триста новелл» (1390-е), основан на мотиве получения зарытого сокровища. Данный мотив был популярен в средневековой европейской, азиатской и ближневосточной традициях.

Подтип этот был также популярен в средневековой еврейской традиции; например, подобная история обнаруживается в печатной редакции мидрашей «Асерет гадиброт» («Десяти заповедей»). Рукописные и печатные версии этих мидрашей включают разное количество и различный набор рассказов. Уже первая печатная редакция (Верона, 1647) содержит данную сказку. В одной из вошедших в антологию версий царь Соломон дает купцу совет, как вернуть свои деньги. Эта вариация имеет аналоги в средневековой ближневосточной традиции — в сказке «О меланхолике и плуте».

В современной еврейской хасидской традиции подтип 2 и мотив о банкире, соблазненном оставленными ему деньгами, объединены в рассказ о судебной тяжбе, в которой участвуют нечестный банкир, человек, оставивший деньги, и раввин общины. Раввин применяет хитрость, чтобы заставить нечестного банкира, видную общественную и коммерческую фигуру, прийти на раввинистический суд. В другой версии банкир не является нечестным человеком, он попросту умирает, а его скорбящая вдова и потомки не знают о переданных ему деньгах. Раввин решает проблему, приглашая покойного банкира на суд, где его дух показывает, что он спрятал деньги в книге, которую изучал перед смертью.

Существуют современные пародии на данную форму, которые представляют собой антираввинистическую сатиру. В таких историях раввин, или предполагаемый нечестный банкир, или друг надсмехаются над жертвой, потерявшей деньги, «просто чтобы показать ей, что за люди в нашей общине» [1].

В ИФА есть еще несколько схожих сказок этой формы. В двух сказках из Туниса история о нечестном банкире превращается в повествование об этническом конфликте: в качестве банкира здесь выступает христианский монах или священник.

В других сказках используется уловка, с помощью которой выручают обманутого человека. Хитрец притворяется, что хотел бы оставить нечестному банкиру большую сумму денег. Тот, кого обманули, появляется, когда банкир обсуждает дело с притворщиком, и банкир, нацелившись получить гораздо больше денег от новой сделки, соглашается вернуть то, что оставил ему обманутый человек. Хитрость удается, и банкир остается ни с чем.

Сокровище в сосуде

Еврейские рассказчики связывают сказки, в которых сокровище спрятано в сосуде, с повествовательными циклами о «мудром ребенке». Изначально такие истории рассказывали о мудром суде царя Соломона в юном возрасте; позднее в них появились другие персонажи, имеющие местную или национальную славу. Впервые эта история появилась в печати в «Притчах царя Соломона», сборнике, изданном наряду с «Хрониками Моисея». Перевод рассказа на идиш XVII в. включен в «Майсе-бух» [2].

Век спустя аналогичное повествование о местном герое как мудром ребенке стало частью сложной легенды об основании еврейской общины в Праге. На идише она была известна как «Майсе Прага».

Подобные истории, в которых в роли мудрого ребенка выступают Соломон или Давид, продолжали появляться в печатных народных книгах на иврите в различных общинах. В XVII в. они были включены в «Хибур Маасийот», а в XIX в. — в антологии «Маасе нисим» («Истории о чудесах») и «Осе пеле» («Чудотворец»),

Мотив о золоте в горшке с медом был известен в Европе до XIII в. из текста, приписываемого Этьену де Безансону (ум. 1294). Эта история также вошла в традицию «Тысячи и одной ночи», однако в ранних текстах не встречается. Это одна из «сиротских» историй, рассказанных Антуану Галлану маронитом Ханной, которая не имеет другого известного арабского источника.

Одолеваемый годами и недугами, старик позвал своего сына Хаим-Йосла и дрожащим голосом, едва выговаривая слова, сказал:

— Хаим, сын мой, я умираю. Мне нечего оставить тебе, кроме одного. — Он остановился, чтобы отдышаться, и продолжил: — Прежде чем отправиться в мир, где нет горестей, я дам тебе совет: не стоит слишком доверять благочестивцу.

С тем он отпустил свою чистую душу, и лицо его замерло. Разумеется, он отправился прямиком в рай, так как был праведником в своем поколении¹.

Хаим-Йосл похоронил отца по всем правилам. Через тридцать дней траура он вернулся к делам.

Йосл был человеком очень умным и добился успехов в своем деле. Он стал доверенным состоятельного помещика Казимира Вишневецкого. Йосл всегда с льстил пану, и тот был им доволен. Йосл шел от успеха к успеху² и стал чрезвычайно состоятельным.

Но в душе он задавался вопросом о словах, которые сказал ему отец перед смертью, и не понимал, что тот имел в виду.

Много воды утекло в реке Висле. Город Ломжа процветал, и, как подобает богачу, Йослу сосватали красивую и благочестивую жену.

Наш Йосл жил счастливо, в достатке и души не чаял в своей жене, ведь не было никого красивее и благочестивее ее.

Она была настолько благочестива, что вместо одного платка носила два. А когда она шла в синагогу и навстречу попадались нарядно и элегантно одетые мужчины, она смотрела лишь себе под ноги.

Однажды случилось так, что Йосл, уезжавший в соседний город, вернулся домой в тот же день, хотя должен был там и переночевать.

Он потихоньку открыл дверь, держа в руке бриллиант, который купил для своей жены. Потом прошел в спальню. Что он там увидел?!

О, горе! Он увидел свою жену, лежащую в объятьях незнакомца.

Тут он вспомнил, что говорил его покойный отец: «Не стоит слишком доверять благочестивцу». Зарыдал он, порвал свою одежду и убежал из дома, а на душе у него было черным-черно от разочарования и горя. Куда ему было идти?

— Что же мне делать? — причитал он с горечью.

Сел Йосл на скамью и сидел, рыдая и причитая, пока от усталости не погрузился в сон.

Той ночью воры вломились в дом губернатора и забрали все, что смогли найти, даже бриллианты, не оставив ничего.

Ночью же в полиции Ломжи поднялся шум. Все силы были подняты. Как такое возможно? Ограбление в доме его превосходительства губернатора! Обыскали весь город, перебудили всех жителей. Ворвались полицейские и в парк, где спал, похрапывая, наш приятель Йосл. Во сне к нему явился отец и сказал:

— Не забывай, о чем я сказал — не слишком доверяй благочестивцам!

Он вмиг проснулся. Полиция, не теряя времени даром, решила, что он и есть вор. Они поймали вора!

Без проволочек его схватили, надели наручники и повели прямиком к его превосходительству губернатору.

Губернатор был в ярости, что кто-то осмелился его ограбить. Он посмотрел на связанного и трясущегося еврея и отдал приказ тотчас же его повесить. Чтобы он никогда больше не крал.

Вскоре была готова виселица. Вместо ребе привели священника. Йосл посмотрел на него. Священник не колебался. Громким голосом он затянул «Отче наш» и другие молитвы за упокой души всех повешенных. Священник знал свое дело и пел без запинки.

Но Йослу было известно, что тот негодяй, сластолюбец и торговец краденым.

Священник радовался. Сейчас повесят еще одного еврея. Его переполнял восторг.

Священник продолжал громко петь, а мрачный еврей шел позади в кандалах, со связанными руками.

Добрались до места, и Йосла повели на виселицу. Губернатор и все горожане собрались там. Солдаты уже били в барабаны.

Все шло как положено. Палач с маской на лице готовился накинуть петлю ему на шею.

Йосл, знавший русский, крикнул:

— Дайте мне кое-что сказать!

Все посмотрели на его превосходительство губернатора. Тот колебался. Ему хотелось спать, но он позволил Йослу высказаться.

— Я не вор! — воскликнул тот. — Вор — священник!

Все пришли в недоумение и заволновались.

Но губернатор, который был человеком чести, сказал, что требуется обыскать дом священника.

В доме священника нашлось все краденое. Бриллианты и все прочее принесли губернатору, а священника повесили.

Йосла отпустили, и он отправился домой. По пути он признал, что его отец был прав. Не стоит слишком доверять благочестивцам.

Шломо Ротштейн услышал историю от своей бабки и рассказал ее Мордехаю Зехави в 1985 г. в Иерусалиме.

Культурный, исторический и литературный контекст

Данная сказка входит в два повествовательных цикла: рассказы о добрых советах и женоненавистнические сказки. Анализ историй о добрых советах см. в комментарии к сказке ИФА 3576 (т. 1, № 38). Анализ женоненавистнических сказок в еврейской традиции см. в комментарии к сказке ИФА 16395 (т. 1, № 35).

Большая часть доступных версий представлена назидательными рассказами, которые утверждают моральные ценности и опираются на моральные устои общины, а не на историческую реальность. В данном случае, напротив, рассказчик локализует события, связывая их с городом Ломжа, близ Белостока в Польше. Кроме того, рассказ построен вокруг исторической личности — известного местного аристократа, который, вероятно, являлся потомком Иеремии Вишневецкого (1612–1651), полонизированного русского князя, бывшего одним из наиболее влиятельных магнатов Речи Посполитой в XVII в. Вишневецкому принадлежало обширнейшее поместье на Украине на Днепре. Он защищал евреев, живущих в его владениях, от отрядов казаков под предводительством Хмельницкого в 1648–1651 гг. (дополнительно о казачьих нападениях см. в комментарии к сказке ИФА 3892, наст. т., № 21). Такое отклонение от стандартной печатной версии предполагает, что сказка восходит к некой истории, имевшей хождение в устной традиции.

Как говорилось в комментарии к сказке ИФА 3576 (т. 1, № 38), сказки о добрых советах известны с X в., а то и раньше. Однако в еврейской традиции версии настоящей истории доступны лишь с начала XVIII в. Впервые эта история была издана Кайдановером [1]. Автор представляет повествование как иллюстрацию к библейскому стиху «Не будь слишком строг… не предавайся греху» (Екк. 7:16–17) и пояснению царя Янная (130/120?—76 до н. э.) своей жене: «Не бойся ни фарисеев, ни саддукеев. Бойся лицемеров» (ВТ, Сота 22Ь).

В оформлении шмуцтитула использована миниатюра «Четыре сына из Пасхальной Агады: мудрый, нечестивый, простодушный и не умеющий задавать вопросы» (Агада, иллюминированная Йойсефом бен Довидом из Лейпника, Алътона, 1740)

В Венгрии, вероятно, не было более популярной и распространенной присказки, чем «прийти туда же, куда еврей из Мада».

Я слышал о происхождении поговорки от своего покойного деда, который был шойхетом. Теперь я поведаю в точности, что он мне рассказал.

Община Мада была невелика, но она была хорошо известна по всей Венгрии. Находилась она в районе Токай, который известен своими винами. Здесь жил еврей, зарабатывавший на жизнь тем, что покупал и продавал старье. Он ездил из города в город и из деревни в деревню, пытая удачу и надеясь заработать.

Однажды он отправился в Санто, попытать удачу там. Чтобы поклажа казалась легче, он набил свою трубку табаком и собрался ее зажечь. Но на беду дул сильный ветер, и спичка не загоралась. Не сдаваясь, еврей отвернулся от ветра в другую сторону. Стоя спиной к ветру, он без труда разжег свою трубку. Раскурив ее как следует, он продолжил свой путь.

Все бы хорошо, но, забыв развернуться, он двинулся в обратную сторону, туда, откуда вышел. Вообразите его удивление, когда он добрался до места. Оно в точности напоминало Мад. Те же дома, те же улицы и лавки и все прочее.

Вот синагога! Как две капли воды похожая на синагогу в Маде. И не только снаружи. Здесь то же «собрание насмешников»¹, что и в Маде, а синагога без «собрания насмешников» — как Святой Храм без ладана.

В «собрании насмешников» бедняки смеялись над богачами и обменивались местными сплетнями.

Он еще слабо надеялся на то, что его ждет что-то хорошее, когда он дойдет до собственного порога, но там его встретили те же проблемы, что и дома. А увидев свою жену, он сразу постиг горькую правду, потому что она приветствовала его тем же «припевом», который ему никогда не забыть.

Вот откуда пошла присказка «прийти туда же, куда еврей из Мада».

Записано по памяти Гершоном Брибрамом из Венгрии. Он услышал историю приблизительно в возрасте бар-мицвы от своего деда реб Исраэля-Иакова Шварца, который был кантором и шойхетом в Абауйсанто, Венгрия.

Культурный, исторический и литературный контекст

Присказка

Рассказчик подает историю как этиологическую, объясняющую происхождение присказки. Поэтому присказка присутствует и в начале, и в завершении повествования. В литературных баснях присказки используются как кода, вкратце объясняющая мораль произведения; тем не менее в других повествовательных традициях взаимосвязь присказки и рассказа сложнее. Присказки включаются в повествование с различными целями.

Крылатая фраза «Вот и пришли туда же, куда еврей из Мада» используется в значении «с чего начали — тем и закончили» — то есть вернулись на то же место (в обсуждении или действиях), ничего не изменилось.

Как утверждает рассказчик, фраза была крайне популярна в Венгрии в XIX–XX вв. В устной речи она часто варьируется, например:

• «Оно там же, где еврей из Мада»;

• «Он пришел туда же, куда еврей из Мада»;

• «Придем туда же, куда еврей из Мада».

Первая запись этого выражения содержится в «Книге венгерских пословиц» (Erdélyi, J. Magyar közmondások könyve, 1851). В настоящее время она появляется в стандартных сборниках венгерских поговорок.

Деревня

Мад — небольшая деревня в районе Земплена, Серенч, в северной Венгрии, винодельческом регионе Хедьялья, где производятся всемирно известные токайские вина. До Второй мировой войны в регионе проживало многочисленное еврейское, в основном хасидское, население, которое было занято виноделием. Практически никто из тех евреев не пережил Холокост.

Глупец

Различают два подтипа фольклорного сюжета «Повозка, развернувшаяся назад» [1]. Первая повествует о еврее из Мада, то есть аналогична настоящему рассказу. Вторая — о цыгане Маате Сарью, который, напившись, увел своих лошадей не в ту сторону и, сделав круг, через день вернулся домой, где его отругала властная жена. В обоих случаях глупцы — не выходцы из венгерской деревни, но этнические «другие». Крылатое выражение связано с обоими анекдотами; однако рассказ о еврее широко известен в Венгрии, тогда как рассказ о цыгане — только в одном регионе.

В восточноевропейских еврейских народных шутках фольклорный сюжет «Развернувшиеся сани» составляет часть повествовательного цикла о Хелме. Библиографический анализ Хелма как «города глупцов» в восточноевропейской еврейской традиции см. в комментарии к сказке ИФА 2826 (наст. т., № 64).

В большом городе в Польше жил богатый землевладелец, который исполнял обязанности мэра. Он был уважаемым человеком, и его почитали и евреи, и неевреи. Он был заядлым охотником и отправлялся на охоту раз или два в неделю. Для него это было развлечением, а не способом заработать на жизнь.

Однажды он охотился и заблудился. Спустилась тьма, а он понятия не имел, как вернуться домой. Решил он заночевать в лесу. Но спать в лесу не так-то просто, когда вокруг только и слышишь присутствие животных, которые прятались днем. Вдруг он заметил вдалеке слабый свет. Если есть свет, определенно должны быть и люди. И он пошел на свет. Так он оказался в маленькой безвестной деревушке, где жили нечестивцы. Но у землевладельца не было выбора, ему нужен был ночлег. Да будет вам известно, что на охоту он не надевал свой обычный наряд, так что многие люди не узнавали в нем землевладельца и мэра.

Постучался землевладелец в дверь первого дома. Сказал хозяевам, что заблудился, и попросился к ним на ночлег. Его не пустили, хотя он вымок до нитки под проливным дождем и дрожал от холода. Они захлопнули перед ним дверь. Он постучал к соседям, но те повели себя точно так же, и даже хуже — они грозились его поколотить: как смеет он проситься ночевать в их доме? Во всех домах ему отвечали тем же. А дождь между тем все усиливался. В отчаянии он думал, что ему ничего не остается, кроме как покончить с собой, раз уж его гонят от каждого порога, как собаку, а возвращаться в город опасно, особенно в ливень. Он сказал себе, что постучится еще в один дом.

Там его встретили точно так же, как во всех остальных домах. Тогда он спросил, есть ли в деревне еврей. Ему сказали, что на краю деревни живет еврей — хозяин гостиницы. Он пошел на край деревни и спросил, здесь ли дом еврея — хозяина гостиницы. Да, ответили ему. Он спросил про ночлег. Но у еврея было условие.

— Я дам вам ночлег, так как вижу, что дела ваши плохи. Но не приведи Господь, чтобы про это узнали, так как люди здесь лихие, и я потеряю свое дело.

Землевладелец согласился. Он согрелся и поужинал и отправился спать. Поднявшись с утра, он поблагодарил еврея и дал ему свой адрес, прося поскорее приехать в город. А затем поспешил покинуть дом, чтобы жители деревни не видели, что он нашел ночлег у еврея — хозяина гостиницы.

Через несколько дней хозяин гостиницы прибыл в город и пришел по оставленному ему адресу. Каково же было его удивление, когда он узнал, что ночевавший в его доме человек — мэр, и не просто дворянин и мэр, но люди по всей Польше очень его уважают. Оказавшись в доме землевладельца, он был поражен его огромным состоянием, но землевладелец по-доброму приветствовал еврея и спросил, какую награду тот ждет за спасение его жизни.

— Я собираюсь вознаградить твою доброту тысячью гульденов.

Еврей возражал и отказывался принимать деньги.

— Я дам две тысячи гульденов, — настаивал землевладелец.

Еврей продолжал отказывался от денег. Землевладелец дошел до десяти тысяч гульденов — астрономическая сумма. Но еврей снова отказался.

— У меня достаточно денег, — ответил он землевладельцу.

Наконец землевладелец сказал:

— У меня есть земли.

И снова еврей отказался, говоря, что у него достаточно земли.

— Как же мне отблагодарить тебя?!

— Есть кое-что, что вы могли бы сделать для меня, — ответил еврей. — В деревне, где я живу, живет другой еврей, который держит трактир. Если бы вы заставили его уехать из деревни, то такой награды от вас для меня было бы достаточно.

В чем смысл? Еврей отказался от денег и земли. Его единственным желанием было, чтобы другой еврей покинул деревню, потому что он не хотел, чтобы еще один еврей зарабатывал на жизнь в таком недобром месте.

Йозеф Давид из Румынии рассказал сказку Моше Ривлину в 1962 г. в мошаве Кфар Шамай.

Культурный, исторический и литературный контекст

Сказка представляет собой сатиру на общественные и экономические взаимоотношения евреев, которая использует распространенные в еврейской и мировой традиции народных рассказов темы, затрагивающие общественные ценности, важные для еврейской культуры. Как в любом другом обществе с ограниченными экономическими ресурсами и рынком, в культуре восточноевропейского местечка бедность и нищета приводили к конкуренции, которая часто перевешивала такие общественные ценности, как солидарность и доброта.

Хозяин гостиницы занимал центральное положение в местечке как наблюдатель общественных и экономических собраний и посредник между общиной и ее местным нееврейским магнатом.

Данная история выстраивается вокруг культурной ценности гостеприимства и использует два повествовательных приема: безымянный посетитель и вознаграждение.

Гостеприимство

Гостеприимство — основополагающая ценность в еврейском обществе. Свидетельство тому можно проследить еще в культуре израильских кочевников, представленной в Торе, в частности в образе патриарха Авраама, который являет собой архетип хозяина и описывается как человек, высматривающий возможных гостей, которых бы он приветствовал (Быт. 18:1-15). Данный образ получает дальнейшее развитие в раввинистической литературе. В культуре оседлого земледелия и, позднее, в урбанизированном обществе гостеприимство утратило свою важность, но рассказы о гостеприимстве сохранились. В библейской традиции гости имеют божественную или сверхъестественную силу, а их хозяева занимают незначительное положение в социуме в силу своего пола, возраста или класса. Их желания, явные или скрытые, проявляются в вознаграждении потомков. Примерами служат истории об Аврааме, об ангеле, посетившем Маноя и его жену, родителей Самсона (Суд. 13:2-24), о бедной женщине, проявившей гостеприимство к пророку Илие, который оживил сына хозяйки (3 Цар. 17:17–24), о пророке Елисее, который сначала предсказал рождение, а позднее оживил сына сонамитянки (4 Цар. 4:8-37). Когда хозяевами выступают люди, гостеприимство может привести к женитьбе (Быт. 24:15–67; Исх. 2:15–21) и соответственно к появлению потомства. Рассказы о злоупотреблении гостеприимством представляют инверсию супружеских отношений, превращая их в сексуальное насилие (Быт. 19:1-11; Суд. 19).

Термин для обозначения гостеприимства хахнасат орхим был включен в словарь Талмуда и мидрашей. Мудрецы выделяли гостеприимство как наиболее важную общественную ценность, опираясь на Мишну: «Выносят даже четыре или пять корзин с сеном и зерном, чтобы освободить место для гостей» (Шабат 18:1).

В доступных текстах того периода истории о гостеприимстве не включают божественных гостей, и соответственно в них не говорится о желаниях и вознаграждении потомства. Они скорее представляют собой реалистические рассказы, в основном о мудрецах, проявляющих гостеприимство по отношению друг к другу.

Гостеприимство само по себе становится наградой. Таковы рассказы о дерзком раввине и его скромном госте (МР, Лев. 9:3) и юмористический рассказ о доверии-недоверии и гостеприимстве (БР, Быт. 92:6); см. также комментарий к сказке ИФА 4032 (наст. т., № 53). В средневековый период истории о гостеприимстве раввинов стали приобретать непристойный характер; возможно, они отражают более ранние традиции.

Как культурная ценность гостеприимство, в частности в отношении бедных, оставалось неотъемлемой частью культуры местечек. См. сказку ИФА 9797 (наст. т., № 15).

Безымянные посетители

В поздней еврейской традиции пророк Илия продолжал выполнять свою роль сверхъестественного персонажа, который вознаграждает достойных людей потомством или состоянием, несмотря на то что иногда они по глупости растрачивают свои дары. См., например, сказки ИФА 960 (наст. т., № 14), 2420 (т. 1, № 20) и 2830 (т. 1, № 18). Такой божественный или сверхъестественный персонаж тайно оказывается на земле как смертный. Но в средневековых и более поздних повествованиях под видом тайных или неузнанных гостей начинают появляться светские правители, которые, как в настоящей истории, ищут убежища. Например, см. сказки ИФА 10086 (т. 1, № 36) и 10611 (т. 3, № 54). В средневековом литературном эпосе инкогнито появляются рыцари, но в таких историях отсутствует цепочка: помощь — желание — вознаграждение.

В результате литературно-исторического развития роль, которая в более ранних повествованиях была отведена божественным персонажам, переняли светские правители. В восточноевропейской еврейской традиции народного рассказа существует несколько версий, в которых нееврейские правители (в некоторых случаях Наполеон), находят убежище в домах бедных евреев различных профессий [1]. Сказка ИФА 683 «Дорогой мундир Наполеона» (Napoleon’s Expensive Coat) повествует о французском мундире, принадлежавшем еврейской семье, ныне живущей в Израиле, которая подтверждает, что один из их прапрадедов предоставил кров Наполеону.

Желания и вознаграждения

Желание героя в данной сказке относится к циклу «глупых желаний» хозяина, которому случилось принять гостя со сверхъестественной или божественной силой или правителя, явившегося инкогнито (см. также сказку ИФА 2420, т. 1, № 20). В еврейской повествовательной традиции различают четыре варианта глупых и абсурдных желаний: случайные абсурдные пожелания, которые не следует выполнять, намеренные абсурдные желания, которые не следует выполнять, тривиальные желания и жестокие любопытные просьбы и тривиальные желания, связанные с конкуренцией.

Первые две формы рассматриваются в комментарии к сказке ИФА 2420. Четвертый вариант встречается в средневековых европейских повествованиях (в «Gesta Romanorum»), аналогичное желание завершает историю о еврее и его нееврейском боге, хотя и не в контексте гостеприимства [2].

Глава одной общины был известен как большой скряга. Все попрошайки в округе судачили о нем и разносили слухи.

Однажды главе общины выпала великая честь: известный ребе почтил его визитом. Волей-неволей главе общины пришлось пригласить почетного гостя на полуденную трапезу. Он посоветовался со своей женой, которая была еще более прижимиста, чем он сам, и они решили, что будет подана рыба. Днем подадут маленькую рыбу, а большую приберегут на вечер и съедят ее, когда ребе уйдет.

Ребе заглянул на кухню, где увидел готовящиеся блюда и уловил аппетитный запах рыбы. Каково же было его разочарование, когда в поставленной перед ним тарелке он увидел всего лишь маленькую рыбку. Он наклонился вперед и, казалось, шепотом о чем-то с ней заговорил. Изумленная чета сидела в напряженном молчании, глядя на такое диво. На их собственных глазах происходило чудо — ребе говорил с рыбой. История о чуде в их доме непременно станет известна.

Глава общины набрался храбрости и спросил у ребе:

— Почтенный, пусть ваша жизнь продлится до ста двадцати лет, вы понимаете язык рыб и говорите с ними?

— Разумеется, — вздохнул ребе. — С тех пор, как мой покойный брат утонул в реке, я спрашиваю у рыб, не видели ли они его.

— И что же эта рыба вам ответила?

— Они сказала: «Нас еще не было на свете, когда произошло то несчастье. Но на кухне есть большая рыба — уж она-то точно знает ответ».

Записано Гершоном Брибрамом по рассказу Арье Теслера в 1970 г. в кибуце Мааган.

Культурный, исторический и литературный контекст

Юмористический рассказ имеет две основные вариации: остроумный ответ хозяину от его гостя-шута и остроумный ответ родителям от их умного сына.

Остроумный ответ хозяину от его гостя-шута

Первая форма фиксируется в Античности. Афиней (ок. 200 н. э.) в «Пире мудрецов» (l.lle-f) сообщает анекдот, рассказанный поэтом Фением Эресским (ок. 300 до н. э.), учеником Аристотеля, о Филоксене, поэте из Киферы (436–380 до н. э.), который был гостем на ужине тирана Дионисия Старшего (432–367 до н. э.).

В Средневековье анекдот появился в исламской традиции, связанной с Асхабом (VIII в.), который, вероятно, был исторической личностью, шутом, а позднее стал центральным персонажем в циклах юмористических рассказов. Версия настоящей сказки включена в сборник шуток X в. «Редкостное ожерелье» Ибн Абд Раббихи.

Собиратели шуток и анекдотов обнаружили, что история существовала в Европе в XVI–XIX вв. В еврейской традиции в общинах, говорящих на идише, сказка соответствует европейскому варианту.

Остроумный ответ родителям от их умного сына

Вторая форма рассказа, по-видимому, относится к позднему ближневосточному юмору, и в качестве персонажа здесь часто выступает Джуха.

Говорящая рыба

В настоящей сказке мотив «Говорящая рыба» используется юмористически; тем не менее сама идея до сих пор в ходу в еврейской традиции. 15 марта 2003 г. история о говорящей рыбе была опубликована в разделе новостей на первой странице «Нью-Йорк Таймс». В статье рассказывалось о нееврейском работнике рыбной лавки, который услышал, как карп говорит. Всполошившись, он позвал владельца лавки и сказал, что рыба пророчествовала о конце света. «Рыба приказала г-ну Розену [владельцу лавки] молиться и изучать Тору и назвалась душой бездетного местного хасида, умершего год назад. Тот часто покупал карпов в лавке для субботней трапезы бедных». История, у которой были недоброжелатели в общине, передавалась устно и подняла настоящий шум в городе.

Однажды проповедник прибыл в город, собираясь прочесть проповедь в синагоге и получить вознаграждение. Когда староста синагоги, габай, отказался дать ему слово, тот сказал, что расскажет лишь краткую историю.

Однажды, сказал он, бедняк, ублюдок и молитва Алейну подали жалобы на Господа.

Бедняк утверждал, что его оттеснили на дальнее место в синагоге, прямо у двери.

Ублюдок жаловался:

— В чем моя вина? Из-за того что мой отец согрешил, обо мне сложен стих: «Сын блудницы не может войти в общество Господне»¹.

Жаловалась Алейну:

— Люди поют все другие молитвы и почитают их. Но в Алейну они плюют. Чем я хуже других молитв?

Господь ответил так:

— Для тебя, бедняк, я установил, что в пятницу вечером, когда люди говорят бо’и бе-шолем, то есть «приди с миром, [Царица Суббота]», все верующие оборачиваются к двери. Тогда ты оказываешься впереди, на лучшем месте.

— Что касается тебя, Алейну, — сказал Господь, — когда люди обращаются к своей душе на Рош га-Шана и Йом Кипур и ведут себя с особой серьезностью, они открывают Святой Ковчег и, преисполненные набожности, поют Алейну ле-Шабеах².

Наконец Господь сказал ублюдку:

— Мной установлено, что каждый ублюдок становится габаем!

Рассказано на идише Ицхаком Берошем из Варшавы, Полыиа, Хаиму Шварцбауму 1 июля 1969 г. в Кироне, Израиль.

Культурный, исторический и литературный контекст

Шутки и смех

Данная шутка — пример протестного юмора, принижение центрального и высокопоставленного участника общины персонажем маргинальным и менее почитаемым. Вскрывая напряженные отношения в еврейском обществе, магид-рассказчик (странствующий проповедник) переворачивает положение габая (служащего синагоги), смещая его из центра общественной структуры общины на ее периферию. Тем самым он добивается ситуации, которая, по мнению Томаса Гоббса (1588–1679), вызывает смех: «внезапный триумф», превосходство, что позволяет рассказчику, имеющему более низкое положение, поменяться местами с человеком более высокого положения, который становится предметом шутки. Сказка вошла в несколько сборников еврейского юмора XX в. [1].

Лидеры общины и проповедь

Иерархическую структуру руководства общины составляют четыре группы служащих: парнассим (старосты), товим (заместители), габаим (служащие синагоги) и мемуним (наблюдатели). Габай был служащим, ответственным за казну, идущую на благотворительную деятельность общины.

Информацию о проповеди (драша) и проповеднике (даршан, магид и бал даршан) см. в комментарии к сказке ИФА 21021 (наст. т., № 66).

Ублюдок

Основной закон о внебрачных детях содержится во Втор. 23:3: «Аммонитянин и Моавитянин³ не может войти в общество Господне, и десятое поколение их не может войти в общество Господне во веки».

Значение библейского термина мамзер, переведенного как «незаконнорожденный», неясно; в еврейском праве он развился до значения потомка от внебрачной связи или инцеста между евреями.

Алейну

Это простонародное название молитвы, начинающейся с фразы «Алейну ле-шабеах» («Наш долг славить [Господа Вселенной]»).

Исторически молитва Алейну впервые появилась в мусафе (дополнительной службе) на Рош га-Шана и оттуда была перенята в мусаф на Йом Кипур. Лишь в Средневековье она получила значение завершающей молитвы утренней службы (шахарит), а позднее — дневной (минха) и вечерней (маарив) молитвы.

Вполне вероятно, что она уходит корнями в глубокую древность. Традиция, сохранившаяся до XIII в., приписывает составление этой молитвы Иехошуа бин Нуну [2]. Однако сведения о таком легендарном авторстве существуют лишь со Средневековья [3]. Другой возможный период составления молитвы, как предполагает Манассе бен-Исраэль [4] (1604–1657), относится к эпохе «мудрецов Великого собрания» периода Второго храма. Отсутствие надежды на воссоздание Храма указывает, помимо прочего, на древность молитвы и позволяет отнести ее составление к периоду до падения Храма в 70 г. н. э. Мирски [5] датирует составление молитвы тем же периодом на основании ее стилистики, которую он считает переходной между Библией и Мишной.

Молитва входит в состав литургических стихов, известных как «Ткиато де-Вей Рав» (служба шофара Рава или служба шофара синагоги), а ее составление приписывается Раву (также известному как Абба бен Абуя, Абба Ариха и Абба Высокий) — вавилонскому учителю III в. (ИТ, Рош Га-Шана 1:3; Авода Зара 1:2).

Смена статуса молитвы с ежегодной на ежедневную, которая произошла в XIV в., связана с легендарным повествованием о мучениках из Блуа, которые в 1171 г. пошли на смерть, распевая Алейну. Известна версия молитвы, записанная евреями с севера Франции, иммигрировавшими в Англию двенадцать лет спустя после мученичества в Блуа [6].

Молитва стала причиной антисемитских настроений, основанных на информации, которую предоставили церковным властям еврейские вероотступники. Они утверждали, что антиязыческий стих в молитве — «ведь они поклонялись тщете и пустоте и молились богу, который не спасает» — толкуется евреями как антихристианский. В XIV в. выкрест Песах Питер утверждал, что слово «ва-рик» в гематрии имеет то же числовое значение, что и «Иешу» (Иисус на иврите), а именно 316. Его обвинение, как и последовавшие за ним, явно уходили корнями в народные еврейские традиции. В «Аругат а-Босем» Авраама бен Азриела (XIII в.) упоминается, что несколько измененная фраза «ла-гевел ве-ла-рик» («тщета и пустота») из Ис. 30:7 в гематрии соответствует значению «Иешу у-Муахамат», в котором выражаются и антихристианские, и антиисламские настроения. Дополнительный оскорбительный смысл привносит то, что слово «рик» на иврите имеет двойное значение: «пустота» и «плевок», с которым связан упомянутый в сказке обычай плевать при произнесении слова, и соответственно оскорбляет христианство еще больше.

Несмотря на то что в настоящей сказке Алейну выступает в роли истца, жалующегося на свой низкий статус, молитва эта играет в еврейской литургии важную роль, которая связана не только с частотой ее ежедневного чтения и местом в службах на Рош га-Шана и Йом Кипур, но и с ее содержанием, в котором утверждается царство и единство Господа и идентичность еврейского народа.

Когда Господь, благословен Он, создал мир, Он, собрав все свои творения, назначил им срок жизни — сорок лет каждому — и определил их задачи на земле. Когда подошла очередь лошади, она спросила Господа, благословен Он:

— Какова будет моя работа?

— Люди будут ездить на тебе, — ответил Господь, благословен Он.

— Если я создана ради этого, — сказала лошадь, — двадцати лет мне достаточно.

После лошади шел осел. Он тоже спросил о своей доле. Когда он услышал, что должен будет носить тяжелые грузы на своей спине, то тоже попросил освободить его от двадцати лет такой пытки.

Наконец, появился кантор и спросил о своей роли. Господь, благословен Он, ответил:

— Твоя работа будет простой и непыльной — мелодично петь.

Когда кантор услышал ответ, то попросил продлить ему жизнь.

Что сделал Господь, благословен Он? Он отдал ему двадцать лет, которые вернула лошадь, и двадцать лет, которые вернул осел.

Вот почему до сорока кантор поет голосом кантора. Но когда его возраст переваливает за сорок, он начинает подпускать конское ржание, а под конец ревет, как осел!

Записано по памяти в 1965 г. Мотлом Адаром из Польши.

Культурный, исторический и литературный контекст

В восточноевропейских еврейских обществах лидеры общин и религиозные функционеры, известные как клей койдеш (сосуды святости), часто становились объектами общественной критики, сатиры и юмора. Среди этих лидеров наиболее уязвимыми для подобных нападок оказывались канторы, поскольку их способность исполнять свои функции с возрастом уменьшается.

Несмотря на то что данная сказка нацелена на конкретную фигуру в еврейской общине, корнями она уходит в классическую басенную литературу. В эзоповой традиции выделяются две басни, представляющие две повествовательные схемы, в которых люди наделяются качествами животных: посредством превращения и в результате передачи жизненного срока.

Превращение

Согласно басне о превращении, которая входит в так называемый «Аугсбурский сборник» (вероятно, II в.н. э.) [1], Прометей, создавший лишних животных, по воле Зевса превратил некоторых из них в людей. Однако эти люди сохранили в себе черты животных. В еврейской традиции данная тема в основном относится к женщинам — например, в истории о дочерях Ноя (см. сказку ИФА 660, т. 1, № 33).

Передача жизненного срока

Во второй басне лошадь, вол и собака отдают человеку часть своей жизни в благодарность за его гостеприимство [2]. Соответственно в молодости человек высок духом, в среднем возрасте он работает как вол, а в старости живет как собака. Эта история широко распространена в Европе и Азии. Братья Гримм включили в свой сборник версию, записанную из устной традиции [3].

Как шло распространение данной сказки, остается загадкой. Иногда указывают на работы писателя испанского Возрождения Хайме Хуана Фалько (1522–1594) как наиболее раннюю европейскую запись басни. На сегодняшний день исследования не выявили никаких других средневековых переложений этой истории. В отсутствие новых доказательств считается, что ни еврейские, ни нееврейские средневековые баснописцы не включали эту сказку в свои сборники и она сохранилась от Античности до начала современного периода в устной передаче.

В устных версиях, записанных из еврейской традиции, басни о передаче жизненного срока от животных людям в основном посвящены кантору общины, как в настоящей сказке.

Этапы человеческой жизни

Метафорическое сравнение этапов человеческой жизни с поведением животных встречается в еврейской традиции независимо от темы передачи жизненного срока. Так, в литературе Талмуда и мидрашей и в средневековой литературе с незначительными вариациями повторяется следующее сопоставление (см. МР, Екк. 1:3; МТ, Пкудей, 3; Ялкут Шимони, Екк. № 966):

• в первый год ребенок как царь, во второй год как свинья, в третий — как козленок;

• в возрасти с пяти до восемнадцати лет он как лошадь, с восемнадцати до сорока — как осел;

• после сорока он как собака, в старости — как обезьяна.

Благополучный купец, проводивший много времени по своим делам в дороге и постоянно путешествовавший, однажды имел несчастье застрять в далеком городе в пятницу вечером. Отправиться домой не получалось, и он был вынужден остаться до субботы в незнакомом месте в гостинице.

Но что ему было делать с деньгами, которые были у него при себе, ведь в субботу запрещено прикасаться к деньгам? Он помнил слова из Талмуда: «Если темнота застанет в пути, следует отдать свой кошелек нееврею»¹. В конце концов у него появилась мысль спрятать деньги в надежном месте, и он отправился в дом местного раввина. Раввин приветствовал его. Услышав его просьбу, он, разумеется, согласился принять кошелек. Он позвал двоих людей, которые часто бывали в его доме.

— Смотрите, — сказал он им, — вот еврей, который оставляет у меня свои деньги, чтобы он, не приведи Господь, не нарушил субботние обеты. — Затем он повернулся к еврею: — Прошу, отдай свой кошелек, пересчитав, сколько в нем денег. Вот твои свидетели!

Он открыл ящик своего стола и положил туда кошелек. Еврей вышел, пожелав ему доброй субботы и пообещав вернуться, когда закончится суббота.

Когда суббота закончилась, после гавдалы еврей появился в доме раввина и пожелал ему хорошей недели. Раввин спросил, собирается ли он читать гавдалу. Еврей сказал, что он уже прочел гавдалу, но…

— Что тебе нужно в таком случае? — спросил раввин.

Еврей испугался.

— Ребе, перед субботой я отдал вам свой кошелек с деньгами!

Раби притворился, что не знает, о чем говорит человек.

— Вероятно, почтенному господину приснился сон. Буду рад истолковать его.

Еврей стал умолять:

— Ребе, в нем была вся моя собственность!

Раввин перебил его:

— Свидетели есть? — спросил он. — Видел ли кто-нибудь, что ты оставил что-то у меня? Говори! И пересчитал ли ты деньги и показал ли им, что делаешь?

— О, ребе, — причитал еврей, — вы позвали двоих людей, сидевших в соседней комнате, и пересчитали деньги в их присутствии!

— Ладно, посмотрим, — ответил раввин и позвал тех двоих. — Подойдите. Вы видели, что еврей оставил мне что-то накануне субботы — кошелек или деньги?

Двое посмотрели раввину в глаза и обернулись к еврею:

— Ничего не видели. Ты все выдумал.

И вернулись в другую комнату.

Когда еврей услышал, что они сказали, то впал в истерику.

— Как же так, ребе? — кричал он. — Вы взяли у меня кошелек, пересчитали деньги и положили в шкаф. О, как такое случилось? Как я вернусь домой?

Он направился к дверям, собираясь покинуть дом раввина не прощаясь. Но только дошел до двери и только взялся за ее ручку, как раввин внезапно позвал его:

— Реб еврей, подойдите. — Тут он открыл шкаф и отдал человеку его кошелек. — Прошу, пересчитайте, все ли на месте.

Еврей рассыпался в извинениях. Он просил раввина понять его — он чуть было Богу душу не отдал от отчаяния. Но почему ребе так поступил с ним?!

Раввин улыбнулся:

— Решил показать, чтó у меня за прихожане.

Рассказано Шимоном Халамишем из Польши Нили Арье-Сафир в 1982 г. в Тель-Авиве.

Культурный, исторический и литературный контекст

Рассказ относится к повествовательному циклу о переданных деньгах и их возвращении; дополнительно см. комментарий к сказке ИФА 4032 (наст. т., № 53). Данная история и сказка ИФА 13909 (наст. т., № 61) от того же рассказчика противоположны по смыслу.

Жили-были два друга, которые были как кровные братья, пока росли. Они учились вместе у одного учителя в начальных классах, а затем в школе с другими славными юношами, пока не женились и их пути не разошлись: Шломо взял в жены местную девушку, а его друг Ицхак, которого называли Ицик, женился на женщине из другого города. Так что судьба их развела — возможно, навсегда.

Прошло больше пятнадцати лет, как они расстались, и вот Шломо получил приглашение от своего друга Ицика, который писал, что собирается устроить вечеринку, чтобы отпраздновать радостное событие, но главное, они могут встретиться и вспомнить прошлое, молодость и все прочее, и кроме прочего, — писал его друг Ицик, — так как с помощью Господа дела его идут прекрасно и он нажил состояние, он оплатит все расходы Шломо и все убытки, которые тот понесет из-за своей отлучки, — он будет рад все оплатить. Главное, чтобы тот приезжал и ни о чем не заботился.

Шломо написал в ответ, и вот его с женой сердечно встретили, и был общий праздник. На следующий день Шломо собрался домой, но Ицик даже слушать не стал. Он попросил его остаться хотя бы на неделю, клянясь, что они не успели наговориться и пообщаться. А общение для него дороже всего. Он призвал Шломо подсчитать свои убытки. Он собирался все оплатить, так как они приехали навестить его и его семью и доставили ему большую радость.

Шломо стремился домой, где его ждали дела, но Ицик просил остаться еще на несколько дней. Он повторял, что Шломо не стоит беспокоиться о делах — он все компенсирует ему, так как Господь благословил его состоянием, а ему важно пообщаться. Ничего дурного с ним не случится. Зато они проведут время вместе.

Через две недели, в субботу после гавдалы, Шломо стал собираться в дорогу. И тут вдруг его добрый друг Ицик вручил ему счет за те дни, которые тот провел в его доме, включая все его расходы, на тысячи рублей.

Шломо был поражен.

— Ицик! — воскликнул он. — Ты писал, что оплатишь все мои расходы. На следующий день, когда я собрался покинуть твой дом, ты не отпустил меня и обещал возместить все потери, которые я понесу, находясь здесь. Я не собирался оставаться, но ты удержал меня обещаниями, а теперь ты смеешь просить меня заплатить такую огромную сумму? Позор тебе!

— Пойдем к раввину и попросим его рассудить нас, — ответил Ицик. — Я сделаю так, как он скажет.

И вот отправились они к раввину. Выслушав их доводы, раввин вынес решение:

— Реб Ицик прав. Заплати за все.

Услышав решение, Шломо поднялся и быстро вышел.

Он взял кошелек, чтобы отдать Ицику деньги, и швырнул ему в лицо. Но Ицик рассмеялся:

— Ты что, решил, что я говорю серьезно? Не приведи Господь, чтобы я нарушил обещание. Вот твой кошелек, а также обещанные деньги.

— Чего же ты добивался? — возразил Шломо. — Меня чуть удар не хватил.

— Решил показать, чтó за раввин у нас в городе. Прошу, прости меня!

Ицик отдал ему деньги и отвел в дом. На следующий день они по-дружески попрощались.

Рассказано Шимоном Халамишем из Польши Нили Арие-Сафир в 1982 г. в Тель-Авиве.

Культурный, исторический и литературный контекст

Ср. настоящую историю со сказками ИФА 4032 (наст. т., № 53) и 13908 (наст. т., № 60). Сказка ИФА 13908 представляет собой версию фольклорного сюжета 1617 «Нечестный банкир», который известен в Европе со Средневековья и уходит своими корнями в Ближний Восток и Северную Африку; настоящая сказка, однако, представляет собой уникальную еврейскую пародию на классический анекдот.

Первая версия

Однажды погожим летним днем польский еврей прибыл в немецкий город, собираясь немного заработать. Он увидел, что все горожане были амерацим — безграмотными неучами, не разбиравшимися ни в древнееврейском, ни в религиозных вопросах. Что он сделал? Он не упустил свою добычу, и сообщил горожанам, что завтра Йом Кипур. Евреи переполошились: где им найти кантора?

Услышав это, польский еврей, бывший профессиональным кантором, тотчас же заявил, что останется и проведет службу, если ему хорошо заплатят.

Местные евреи обрадовались и согласились с его условием. На следующий день они стали праздновать Йом Кипур.

Однако во время службы в синагоге присутствовал и другой польский еврей, некий Хаим из того же города, что и кантор. Что сделал кантор? Заметив Хаима, он продолжил службу, не прерываясь, и пел ту же мелодию, но поменял слова на иврите:

Вторая версия

Польский еврей искал, как заработать на жизнь, и стал продавать свечи. Однажды он пришел в немецкий город и попытался продать огромные свечи местным евреям. Но кто купит такие свечи? Что сделал еврей? Изобразив удивление, он сказал горожанам:

— Что? Разве вам неизвестно, что завтра Йом Кипур?

Услышав эти слова, они купили все, что у него было, и поделились с ним другой печалью:

— Как нам быть? Где нам найти кантора?

Еврей их успокоил:

— Я буду рад провести для вас службу, если хорошо заплатите — столько же, сколько обещают в соседнем городе.

Местные евреи обрадовались и согласились с его условием. На следующий день они стали праздновать Йом Кипур.

Однако во время службы в синагоге присутствовал и другой польский еврей, некий Хаим, из того же города, что и кантор.

Что сделал кантор? Увидев Хаима, он продолжил службу, не прерываясь, и пел ту же мелодию, но поменял слова на иврите:

Третья версия

Реб Хаим был коммивояжером. Когда он прибыл в один немецкий город, то обнаружил, что все еврейские лавки заперты.

Удивленный реб Хаим спросил лавочников-христиан:

— Из-за чего все еврейские лавки закрыты? Что за день такой?

— Они все в синагоге, — ответили ему.

Реб Хаим отправился в синагогу — и что же он увидел? Тьму народа и купца из своего города, который стоял на кафедре и вел службу Йом Кипур.

Что сделал кантор? Увидев Хаима, он продолжил службу, не прерываясь, и пел ту же мелодию, но поменял слова на иврите:

Не отставая, реб Хаим присоединился к кантору:

Гершеле-кантор

Однажды в середине лета Гершеле оказался в тяжелом положении, впрочем, как обычно. Все источники, откуда можно было получить хотя бы несколько копеек, им уже были использованы. Его жена ругалась, что у нее нет и медяка, чтобы купить хлеба для детей. Как обычно бывает в таких случаях, Гершеле покинул дом и отправился бесцельно бродить, пока не дошел до одной деревни.

Там он принялся за дело. Вошел он в лавку одного еврея, который спокойно работал.

— Чем ты занят?! — спросил он. — Сейчас канун Рош га-Шана, а ты работаешь, как будто так и надо?

Еврей был застигнут врасплох. Он сказал, что понятия не имел, что сейчас канун Рош га-Шана. Он гут же отложил свои инструменты и отправился к соседу, рассказать ему, что только что прибыл еврей из города и говорит, что сейчас канун Рош га-Шана. Новость распространилась по всей деревне как пожар. Все прекратили работать и стали готовиться к празднику. Проблема, однако, была в том, что у них не оказалось кантора на Рош га-Шана, а было уже поздно — и где его искать?

— Где тот городской еврей? — спрашивали они друг друга. И, найдя Гершеле, попросили его: — Реб еврей, не будешь ли ты кантором на Рош га-Шана? Тебе хорошо заплатят.

Вначале Гершеле притворился, что не интересуется их делами. В конце концов он сдался.

— Что поделать? — сказал он. — Вижу, что Небеса послали меня в канун Рош га-Шана, и у меня нет права отказаться.

Он согласился выступить их кантором за тысячу фунтов. В тот день, когда все жители деревни пришли в синагогу, Гершеле провел вечернюю службу Рош га-Шана, и все оценили его пение. Наутро Гершеле снова вел службу. В середине службы он заметил вошедшего в синагогу еврея не из этой деревни. «Вот я влип, — подумал он. — Теперь мой обман откроется». Но он быстро одумался и, продолжая петь на особый праздничный мотив, как будто продолжая литургию, намекнул непрошеному гостю:

Зашедший понял его намек и ничего не сказал. Таким образом, Гершеле заработал немного денег и поделился с другим евреем. Гершеле довольный вернулся домой, зная, что теперь жена будет рада его видеть.

Записано по памяти доктором Исраэлем Фурманом, который услышал все четыре версии в Румынии. Вторая версия была рассказана ему И. Шарфом в Бакэу, Румыния. Фурман записал данные версии на идише, а Исраэль Розенталь перевел на иврит.

Культурный, исторический и литературный контекст

Комичное включение тайного послания в заклинание или молитву используется в европейском фольклоре и литературе. Наиболее известный пример — общение госпожи Тессы со своим возлюбленным Федериго ди Нери Пеголотти, который обманывает ее мужа, плотника Джанни Лоттеринги (или, в альтернативной версии, Джанни ди Нелло), в первой новелле седьмого дня «Декамерона». У Боккаччо рассказчик завершает историю утвердительной формулой: «Но одна моя соседка, женщина очень старая, говорит мне, что то и другое правда»¹, подражая финалу, характерному для устных рассказов. Данная тема имела свои вариации в традиции народных рассказов Вероны и Виченцы. Боккаччо вводит народные песни в свое повествование и в других историях.

В еврейской традиции такое комичное включение послания обычно используется в религиозном, а не в романтическом контексте, хотя наиболее ранний известный пример относится к торговле. В своих мемуарах Гликель из Гамельна (1645–1724) вспоминает, что ее сводная сестра подслушала, как два торговца замышляют обмануть ее отца, и предупредила его строкой из песни [1]. Вполне вероятно, что в то время история уже была известна в устной форме, и она использовала народную мудрость, чтобы предотвратить запланированный обман.

Сборники XX в.

В третьей версии настоящей сказки происходит смена перспективы, но сохраняется последовательность повествования. В сборниках XX в. и устных рассказах ИФА роль практичного шута берут на себя разного рода трикстеры, а объектом их юмора становятся еврейские общины; пример — четвертая история «Гершеле-кантор». Версии этой популярной истории:

• комический герой = Эфраим Грейдигер; праздник = Йом Кипур; товар = воск; место = Хелм [2];

• комический герой = Гершеле Острополер; праздник = Йом Кипур; товар = свечи; место = некая деревня [3];

• комический герой = Эфраим Грейдигер; праздник = Пост Эсфири; товар = гостеприимство; место — Хелм [4];

• комический герой = Гершеле Острополер; праздник = Пурим; товар = гостеприимство; место = безымянная деревня, дом сборщика налогов [5];

• комический герой = Эфраим Грейдигер; праздник = Йом Кипур; товар = воск для свечей; место = некий город [6];

• комический герой = Гершеле Острополер; праздник = Пурим; товар = гостеприимство; место = некая деревня [7];

• комический герой = еврей из Йемена; праздник = Йом Кипур; товар = благотворительность; место = деревня Бене-Исраэль в Индии [8].

Местные вариации

И устные, и напечатанные варианты представляют двух главных шутов в восточноевропейской традиции, но распространение сказки не ограничивается общинами, говорящими на идише. Многие версии ИФА рассказаны выходцами из общин в исламских странах.

В большинстве историй трикстер-шут верховодит в общине, которую обманывает; однако в двух рассказах авторитет в общине принадлежит отдельному человеку.

В еврейском уголовном жаргоне слово кадош (святой) употребляется в значении «утовор». Кроме того, румынские евреи использовали выражение «поделим пополам», когда заключали незаконные сделки или давали взятку.

Песня-сказка (шантефабль)

Использование стихов для обмена тайными посланиями — один из способов объединения прозы и песни в песню-сказку. Такая повествовательная форма широко распространена в Африке и на Карибских островах, в несколько меньшей степени — в азиатских, арабских, европейских средневековых и более современных устных традициях.

Различают пять типов песен: ознакомительные; песни-повествования; магические; песни, знаменующие собой поворотные моменты в рассказе; песни-комментарии. Самое известное классическое средневековое произведение, построенное на игре прозы и стиха, — песня-сказка начала XIII в. «Окассен и Николетта», записанная, вероятно, профессиональным менестрелем с северо-востока Франции. Некоторые исследователи предполагают, что формат стихотворных вкраплений в прозаическое повествование стал результатом влияния арабской литературы [9]; другие указывают на существование данной формы в китайских бяньвэнь (волшебных рассказах) X в. [10].

Различают три типа сказок-песен в еврейской традиции: этиологические повествования, поясняющие происхождение мелодии; повествования, в которых мелодия становится предметом купли-продажи; и повествования, в которых мелодия играет магическую роль [11]. Ср. со сказками ИФА 5793 (наст. т., № 10) и 5794 (наст. т., № 9).

Еврей из Израиля рассказывал, что однажды в Европе в одном местечке за день до Пейсаха к одному из домовладельцев пришел некий человек и попросил принять его на праздник. Семья согласилась исполнить заповедь гостеприимства и была рада видеть гостя на седере.

Хозяин наполнил кос Элиягу — бокал для Илии-пророка, но прежде чем он прочел «Пролей гнев Твой на народы»¹, гость погрузился в сон. Внезапно отворилась дверь, и появился высокий старик с длинной белой бородой, он подошел к столу, поднял чашу Илии, прочел благословение над вином, выпил и ушел.

Разумеется, тут же все зашумели, обсуждая, как им посчастливилось увидеть Илию-пророка. Еость, который заснул до чтения «Пролей гнев Твой», проснулся и спросил, из-за чего такая суета. Ему сказали, что удостоились чести увидеть Илию-пророка — высокого человека, который зашел, выпил из чаши и ушел.

— Вы попросили его благословения? — спросил гость. — Когда выпадает честь увидеть пророка Илию, самое время просить благословения.

— Наше удивление было так велико, — ответили хозяева, — что и мысли не возникло о благословении.

Гость вздохнул:

— Какая жалость! Если бы я не заснул, я бы знал, что попросить у Илии. До чего же плохо, что я заснул как раз в это время! — Но он дал им совет: — Раз уж вы не в Земле Израиля и у вас будет второй седер, возможно, Илия снова придет на второй седер. Так что будьте внимательны. Когда снова придет Илия, не упустите возможность попросить у него милости.

Вся семья ждала второй седер, затаив дыхание. Когда настал вечер, все они сели за стол вместе с гостем, который расположился с краю. Они провели седер с великой радостью, в нетерпении ожидая появления Илии. Когда они дошли до «Пролей гнев Твой на народы» и налили чашу вина для Илии, хозяин поднялся в страхе и, дрожа, пошел открывать дверь в честь пророка. К их удивлению, Илия снова пришел. Он снова появился — высокий, с бородой и, как прежде, произнес благословение над вином и осушил чашу. Когда он повернулся, чтобы уйти, хозяин остановил его и стал умолять:

— Раз уж нам выпала честь узреть Илию, просим вас дать нам благословение.

Илия согласился. Взяв платок из своего кармана, он сказал:

— Любой, кто чихнет в сей платок, получит длинную жизнь и успех во всем.

Разумеется, все в доме потянулись, чтобы ткнуться носом платок. Стоило им сделать сквозь него вдох, как они тут же повалились на пол. Тогда гость вышел из-за стола. Он и Илия собрали в доме все ценные вещи, украшения и прочее. Потом отправились в стойло, вывели лошадь, впрягли ее в повозку, свалили туда свою добычу и были таковы.

Не успели они отъехать далеко от местечка, как сторожа заметили посреди ночи повозку, груженную вещами. Они узнали повозку и лошадь, которые принадлежали тому самому человеку из деревни, к которому приходил «Илия».

— Янкель, — позвали они, подходя к повозке, — куда ты собрался посреди праздничной ночи?

Но, к своему удивлению, в повозке они увидели незнакомца. «Илия» и его спутник залепетали оправдания. Сторожа задержали их и отвели к судье. Когда на допросе выяснилось, что они натворили, их арестовали. Затем отправились в дом хозяина повозки, где нашли его и всю его семью спящими.

Когда через несколько часов семья проснулась, они рассказали историю об Илие и о том, как он заставил их понюхать свой платок, а они упали без сознания. «Илия» был арестован и наказан, а хозяин получил свои вещи обратно.

Рассказано Шаломом Московицем из Цфаты Менахему Бен-Арье в 1962 г. в Цфате.

Культурный, исторический и литературный контекст

Сказка, пародия на традиционные рассказы об Илие-пророке, объединяет в себе две традиционные роли, которые пророк Илия играет в еврейской традиции: сверхъестественный гость на седере, то есть на пасхальной ритуальной трапезе, и великодушный даритель в народных рассказах. Краткий анализ пародии в еврейской литературе см. в комментарии к сказке ИФА 21021 (наст. т., № 66).

Илия и пасхальный седер

Взаимосвязь пророка Илии и ритуала в канун Песаха тройственна и включает: мессианские ожидания; ритуальное подношение вина из особой чаши, известной как чаша Илии (кос Элиягу); ритуальное открытие дверей. В настоящее время все три аспекта взаимосвязаны, однако каждый имеет собственное историческое и региональное развитие.

Мессианские ожидания

Пророк Илия был связан с мессианскими ожиданиями периода после изгнания, приблизительно с 500 г. до н. э., как явствует из пророчества Малахии (4:5–6): «Вот, Я пошлю к вам Илию пророка пред наступлением дня Господня, великого и страшного. И он обратит сердца отцов к детям и сердца детей к отцам их, чтобы Я, придя, не поразил земли проклятием».

Некоторые танаические мудрецы, такие как рабби Иегошуа бен Ханания (II в.н. э.), отдают дань традиции, согласно которой Мессия придет во время празднования Песаха (ВТ, Рош га-Шана lib). В основе традиции сопрягать исторические и мифические события одного и того же календарного времени лежит принцип мышления по аналогии, сформулированный И. Хейнеманном [1]. Далее такое мышление проводит аналогию между искуплением в прошлом, которое представляет Исход, и апокалиптическим искуплением в будущем с приходом Мессии. Соответственно текстуально толкование несколько туманной фразы «лейл шимурим» («ночь бдения»; Исх. 12:42) связывает ритуал в канун Песаха с мессианскими ожиданиями [2]. Тем не менее до XI в. письменных свидетельств о том, что пророк Илия ассоциировался с такими ожиданиями во время седера, не существует.

В Агаде для Песаха содержатся фразы, выражающие надежду на свободу, но прямое указание на пророка Илию как часть церемонии используется после чтения ряда библейских стихов, которые взывают к мести народам, подавлявшим евреев, начиная с фразы «Пролей гнев Твой» (Пс. 78:6), или одновременно с таким чтением. Такой порядок отсутствовал в тексте Агады на Песах, пока он не был включен в «Махзор Витри», который, как считается, был составлен Симхой бен Шмуэлем (ум. до 1105). Другими словами, он отсутствует во фрагментарных текстах в Мишне Псахим 10, в тексте Агады, обнаруженном в каирской ге-низе (IX в.) [3], в сидуре «Седер Рав» р. Амрама-гаона (IX в.), наиболее раннем молитвеннике, который рабби Амрам Гаон, Амрам бен Шешна (ум. 875), подготовил по просьбе рабби Исаака бен Симеона из Барселоны, Испания [4], и в сидуре рабби Саадии Гаона (X в.) [5].

Взаимосвязь данных стихов с пророком Илией неизвестна до XV в., когда она обнаруживается в Агаде (например, в «Вашингтонской Ага-де» [6], Северная Италия).

Наряду с чтением данных стихов существует обычай наливать вино в чашу Илии и открывать для него дверь.

Чаша Илии

Согласно источникам Мишны (Псахим 10:7) и Талмуда (ВТ, Псахим 117Ь), количество бокалов вина, которые было необходимо ритуально выпить во время пасхального седера, — четыре. Однако гаонический ответ предполагает существование параллельной традиции, которая рекомендует выпивание пятой чаши [7]. Позднее традиция посвятила спорный пятый бокал пророку Илие. Хотя, как отмечает Варман, он был назван «чашей Илии» (кос шел Элияху а-нави) лишь в XVIII в. [8], анализ «Вашингтонской Агады» предполагает, что бокал предназначался для пророка Илии значительно раньше, так как на иллюстрации виден человек, держащий бокал и приветствующий пророка.

Двери, открываемые для Илии

Взаимосвязь ритуального открывания дверей и приветствия пророка Илии происходит в результате приписывания нового значения существующему обычаю. О рабби Хуне (аморай III в.) говорили, что «когда он трапезничал, то настежь открывал дверь и объявлял: “Кто в нужде, пусть приходит и ест”» (ВТ, Таанит 20Ь). Такой индивидуальный обычай не связан непосредственно с трапезой на Песах. Рабби Матитьягу-гаон (IX в.) указывает на подобный обычай в далекие времена [9]. Позднее, по соображениям безопасности, празднующие закрывали двери; согласно Варману [10], евреи открывали двери, чтобы убедиться, что никто не подслушивает, когда они читали стихи отмщения, и лишь позднее этот обычай получил связь с идеей приветствия пророка Илии. Тем не менее уже в гаоническом периоде такой обычай был направлен на Илию как вестника Мессии [11].

В контексте настоящей сказки интересно описание традиционного представления об Илие из источников XVI–XVII вв. [12], согласно которому посетитель появляется на пороге в образе старика. Если такая традиция была широко распространена, то два мошенника в данной истории, возможно, отсылают к этой ранней традиции.

Илия воплощается в человеческом образе не только в канун Песаха. В респонсах Элеазара-Моше Горовица (1817–1890) обсуждается случай, в котором женщина прелюбодействует с человеком, представившимся ей в отсутствие ее мужа как Илия и пообещавшим, что потомок их союза будет Мессией [13].

1 Heinemann, J. [I.]. Darkhei Aggadah [Пути Агады] (Jerusalem: Magnes Press, 1954), 31.

2 Kasher, M.M. Torah Shelemah (Complete Torah): Talmudic Midrashic Encyclopedia of the Pentateuch (ивр.) (43 vols. New York: American Biblical Encyclopedia Society, 1944–1978), 12:55–58 nos. 210–219.

3 Goldschmidt, E. D., ed. The Passover Haggadah: Its Sources and History (ивр.) (Jerusalem: Bialik Institute, 1960), 73–84.

4 Goldschmidt, D., ed. Seder Rav Amram Gaon (Jerusalem: Mossad Harav Kook, 1971).

5 Davidson, I., Assaf, S. and Joel, В. I., eds. R. Saadja Gaon (ивр. и араб.) (Jerusalem: Mekitse Nirdamim, 1963), 130–153.

6 Encyclopaedia Judaica, 6:651–652 (илл.).

7 Kasher, M.M. Hagadah Shelemah: The Complete Passover Hagadah (ивр.) (Jerusalem: Torah Shelema Institute, 1967), 161–178.

8 Wahrmann, N. The Holidays and Festivals of the Jewish People (Their Customs and Symbols) (ивр.) (Jerusalem: Achiasaf, 1959), 160 n. 71.

9 Lewin, В. M. Otsar ha-Ge’onim: Teshuvot Ge’one Bavel u-Ferushehem 'al pi Sederha-Talmud [Сокровище гаонов…] (13 vols. Jerusalem: Vegshal, 1984), 2:112 no. 303.

10 Wahrmann, N. Op. cit., 149.

11 Lewin, В. M. Op. cit.

12 Gutmann, J. Op. cit., 29–30.

13 Horowitz, E.M. Yad El'azar:… She'elot u-Teshuvot [Рука Элеазара:… Pe-спонсы] (Vienna: Schlossberg, 1870), 60a-61a no. 109.

Жил-был еврей по имени Мошка. Отчаянно бедный, имел он многочисленных отпрысков, а зарабатывать на жизнь было нечем. Однажды сон покинул его, жене его также не спалось. Приближалась зима, у них не было дров и теплой одежды ни для детей, ни для них самих. Он не знал, откуда ждать спасения. Думал он, думал, пока не заснул.

Утром он нанял повозку и отправился в город Хелм. Попав на главную улицу, он стал говорить, что прибыл прямиком из мира Истины и принес весточку всем жителям Хелма.

— Ваши родственники, — сказал он, — просят зимнюю одежду, так как наступает зима, и им нечего носить.

Горожане принесли ему целые охапки одежды и еду.

— Дров там у них тоже нет, — намекнул Мошка.

Так что ему принесли и дрова. Он собрал одежду, еду и прочие подношения и вернулся домой, где стал разбирать привезенное. На улице было уже темно, но он принес в дом многочисленные дары, и его семья была счастлива.

Записано Иегудит Гут-Бург со слов ее матери Эсфири Вайнштейн, которая услышала рассказ от своего отца Хаима Залца в конце 1920-х в Цфате.

Культурный, исторический и литературный контекст

Город глупцов

В Хелме, в сорока милях к востоку от Люблина, находилась одна из старейших еврейских общин Польши (возможно, с XII в.).

Его расположение на торговом пути между Черным и Балтийским морями могло способствовать раннему созданию еврейской общины. Тем не менее археологические подтверждения (надгробные камни с указанными датами) существования еврейской общины в Хелме относятся лишь к середине XV в.

В восточноевропейской еврейской устной традиции Хелм был воплощением города глупцов, подобно Готэму в Англии, Абдерам в Греции, Шильде в Германии и Кампену в Голландии. Рассказы о «мудрецах из Хелма» представляют инверсию образа жизни, религии и логики еврейской общины, предлагая образец идеальной общины глупцов. В XIX в. шутки и анекдоты о Хелме были распространены среди еврейских общин Черты оседлости, такие рассказы впервые появились в печати в брошюре на идише «Блиценде вицн одер лахфилн» («Яркие шутки или смех да и только», 1867), в которой была глава «Ди хохмес фун эйнер гевисн штот X.» («Мудрости известного города X.») [1]. С тех пор цикл острот и шуток о Хелме выходил в отдельных изданиях для взрослых, детей и подростков; многие такие рассказы также включены в антологии юмора и фольклора.

В то же время в Израиле, Западной Европе и США подобные рассказы постепенно исчезли из устной традиции. Хелм сам по себе, однако, остался легендарным городом глупцов у потомков восточноевропейских евреев. Теперь он является городом глупцов в основном в литературных источниках, а не в устной традиции.

В свою защиту бывшие жители Хелма написали краткое эссе, сравнивая традиции Хелма с традициями других городов глупцов и спрашивая, но не давая вразумительного ответа на вопрос, почему евреи выбрали в этом качестве именно Хелм. В целом в польском фольклоре он не является городом глупцов, и соответствующий образ еврейской общины Хелма не встречается в польском народном юморе [2].

Данная сказка, представляющая собой вариацию фольклорного сюжета «ученик из рая (Парижа)», редко появляется среди опубликованных шуток о Хелме; рассказчик, вероятно, был знаком с устной версией или сам изменил ее с учетом особенностей всего цикла. В восточноевропейской еврейской традиции данная сказка не всегда относится к циклу анекдотов о Хелме; существуют другие восточноевропейские еврейские версии [3]. Вайнрайх [4] отмечает, что в архиве Кагана в ИБО находится версия, в которой обманщик — демобилизованный еврейский солдат, возвращающийся домой после двадцатилетней службы.

Трикстер

Личность трикстера меняется от сказки к сказке, но часто в его роли выступает Гершеле Острополер [5] или Фроим Грейдигер [6]. Фольклорному сюжету «ученик из рая (Парижа)» посвящена историко-географическая монография, в которой отмечается, что самое раннее литературное свидетельство о данной истории относится к 1509 г. [7]. Это исследование было в значительной степени ориентировано на Европу, в нем содержится анализ более 230 европейских рассказов и всего четырех версий из Азии и одной из Африки. Некоторые рассказы основаны на сходстве звучания слов paradise («рай») и Paris («Париж») в европейских языках, что частично объясняет преобладание таких историй в Европе.

Братья Гримм записали версию от Дортхен Вильд Гримм, она была включена в седьмую редакцию их сборника (изд. 1857) [8].

У Фроима Грейдигера было яйцо, способное оживлять мертвецов. Однажды он сказал жене:

— Притворись, что умерла.

Потом он пригласил евреев молиться над ней.

— Моя жена умерла, — сказал он им, — я должен вернуть ее к жизни.

Что он сделал? Он взял яйцо и ударил ее по лбу — и она ожила.

Он потребовал за яйцо баснословную сумму. Разумеется, он ее получил.

Однажды жена раввина заболела и умерла. Люди взяли яйцо и попытались оживить ее, но, разумеется, оно разбилось и растеклось по ее лицу. Все пришли в ярость и собрались убить Фроима. Решили бросить его в реку Сан. Уже притащили его на берег, но поняли, что забыли свои молитвенники. Как они прочтут над ним видуй (исповедь умирающего)? Что они сделали? Они забили гвоздями ящик с Фроимом внутри и пошли за молитвенниками.

Тем временем Фроим, запертый в ящике, то и дело выкрикивал на украинском:

— Не умию чiтати, не умию пiсати, а хочут мене за крола вибрати¹.

Проходивший мимо мужик услышал его.

— Я умию чiтати, я умию пiсати, — сказал он, — а мене ще не хочут за крола вибрати².

— Послушай, — сказал Фроим Грейдигер мужику, — полезай в ящик, и тебя коронуют.

Мужик залез в ящик, люди сбросили его в реку и пошли назад в город. И увидели там не кого иного, как Фроима.

— Что ты здесь делаешь? — спросили они.

— Как же в реке было удивительно! — ответил он.

Что они сделали? Они пошли и все бросились в реку Сан.

Как было дело? Когда первый спрыгнул, то вскинул руки, чтобы они его спасли. Остальные решили, что он зовет их за собой, и попрыгали в воду.

Записано Шмуэл-Занвлом Пайпом в 1932 г. со слов пятнадцатилетней девушки Гиче Амент, которая услышала историю от матери, сорокалетней торговки курами [1].

Культурный, исторический и литературный контекст

Эфраим Грейдигер, известный как Фроим Грейдигер, был одним из первых острословов и трикстеров, о котором появилось несколько восточноевропейских еврейских шуточных циклов. Изначально каждый цикл и каждый главный герой имели ограниченное географическое распространение: Фроим Грейдигер был популярен в Галиции, Польша; Гершеле Острополер — на Украине (см. сказку ИФА 7755, наст. т., № 44); Мотке Хабад — в Вильне, Литва. Со временем слава этих персонажей распространилась за пределы регионов их происхождения. В шутках и анекдотах они предстают бедняками из бедняков, и юмор здесь в основном сконцентрирован на преодолении нищеты. Эти рассказы содержат некоторые биографические сведения, хотя многие получили международное распространение и соответственно юмора в них больше, чем истории. О Грейдигере говорят, что он жил в городе Гродек-Ягеллонский (в настоящее время Городок, Львовская область, Украина) в середине XIX в. [2]. С другой стороны, Друянов [3] указывает, что, согласно некоторым исследователям, Грейдигер — полностью вымышленный персонаж.

О популярности Грейдигера в Саноке свидетельствует сборник Кагана [4], в котором четыре анекдота из шести, представленных рассказчиками из Санока, повествуют об этом острослове. Повествования о Грейдигере редко включались в антологии [5]. В то время как об Острополере издано несколько брошюр (см. комментарий к сказке ИФА 7755, наст. т., № 44), известна лишь одна брошюра с рассказами о Грейдигере [6].

Другие трикстеры

Эфраим Грейдигер из настоящей сказки продолжает длинный список персонажей, восходящих к Унибосу (Однобык), бедному крестьянину, герою средневекового латинского повествования в стихотворной форме, которое датируется, вероятно, X в. История Унибоса включена в два знаковых сборника европейских народных рассказов: итальянский «Приятные ночи» (1550–1553; ночь первая, новелла третья) и сборник братьев Гримм (XIX в.). Гримм услышали рассказ от семьи Гассенпфлуг и Доротеи Виман; впоследствии братья объединили обе версии в одну сказку [7]. Ганс Христиан Андерсен (1805–1875) отмечал, что его версия («Маленький Клаус и большой Клаус») — одна из тех четырех историй, которые он услышал в раннем возрасте; он представляет ее как невымышленную.

Помимо версий, включенных в значимые сборники, сказка, как отмечает С. Томпсон, «встречается практически в каждом сборнике историй по всей Европе и Азии; она является одной из самых популярных историй в Исландии и Ирландии, Финляндии и России, Индии и нидерландской Вест-Индии. Она широко известна не только на североафриканском побережье, но и во многих частях Центральной и Южной Африки», а также в Западном полушарии [8].

Комическое повествование

Настоящая сказка расценивается как «забавная история», или ридикулюм, — жанр, предшествовавший средневековым фаблио и «тесно связанный с живым исполнением» [9]. По сути, рассказы данного жанра «все изображают обман, и обычно обманщика разоблачают в кульминационной сцене узнавания, но часто роли персонажей инвертируются, то есть сам обманщик оказывается обманут — и соответственно ложь, вымысел удваиваются» [10].

Байер [11] причислял жанр ридикулюма к общей категории немецкого шванка, делая различие между «ридикулюм диктум» и «ридикулюм фактум» — комической речью и комическим действием (настоящая история относится ко второй подкатегории).

С другой стороны, Сухомский подчеркивал моральный, а не юмористический аспект таких рассказов [12]. Вольтербик предполагает, что «Унибос — наиболее ранняя версия народной сказки, получившей всемирную популярность, и поздние средневековые аналоги обнаруживают жанровые различия трех типов короткого комического повествования: ридикулюм, шванк и фаблио» [13]. Циолковский полагает, что устные версии на народных диалектах были популярным развлечением, тогда как «история в стихах на латыни, вероятно, являлась забавой для высокообразованных придворных» [14].

Дж. Мюллер провел историко-географическое исследование этой сказки [15]. В своем анализе, основанном прежде всего на доступных ему немецких текстах (33,1 % выборки), Мюллер рассматривал лишь европейские источники и пришел к выводу, что история восходит к индоевропейской древности и что она распространилась по материковой Европе от кельтского населения Ирландии к Фландрии, а затем на юг, запад и север. На момент проведения исследования ему не было известно о существовании сказки в Восточной Европе и исламских странах. Тем не менее настоящий текст и другие версии ИФА доказывают, что сказка имела более широкое распространение.

Мои наставники и учителя! Так как я магид и хожу, читая проповеди, из города в город, прибыл я однажды в город Самахлавович.

Мои наставники и учителя, я прибыл в город Самахлавович. Должен вам рассказать, что там было за дело.

Умер один еретик — пусть будут его имя и память стерты. Он ел трефное и нарушал субботние запреты.

Когда он умер, семья собиралась похоронить его. Что они с ним сделали? Они похоронили его в земле.

Мои наставники и учителя, когда утром семья пришла на могилу, что они увидели? Земля его выплюнула.

Мои наставники и учителя, семья не знала, куда его деть. Они взяли его труп и бросили в реку.

На следующее утро, когда они пришли на берег реки, что они увидели, мои наставники и учителя? Покойник лежал на берегу реки.

Мои наставники и учителя, семья не знала, куда его деть. Они решили сжечь его на костре.

Но он был таким нечестивцем, таким грешником, что огонь отказался его жечь.

И какова, мои наставники и учителя, мораль? Будьте благочестивы, не грешите, следуйте Торе Господа. Мои наставники и учителя, следуйте пути Господа и соблюдайте Тору, тогда и огонь сожжет вас, и вода поглотит, и земля примет.

Без промедления, уже в наши дни, аминь.

Записано Даном Бен-Амосом по рассказу его отца Залмана Бен-Амоса (Кастрола) во время приезда в Филадельфию, штат Пенсильвания, летом 1968 г.

Культурный, исторический и литературный контекст

Пародии на проповеди

Пародии на драшот (проповеди), вероятно, составлялись и передавались устно со времен поздней Античности после установления в еврейской религиозной жизни обычая читать драша (проповедь). Тем не менее рабби, редактировавшие литературу того периода, исключали такие сочинения из своих комментированных сборников. Самое раннее текстовое свидетельство пародии в еврейской литературе датируется XII — началом XIII в., хотя это и не была пародия на проповедь. Пародии на проповеди существуют в христианских источниках того же периода.

Изучая средневековые проповеди, Гилман выделял, с одной стороны, латинские соборные и монастырские проповеди, которые сохранились благодаря копированию сочинений великих проповедников, а с другой — народные: такое проповедование на национальных языках зачастую происходило в деревенских церквях, на рынках, городских площадях и на обочинах пыльных дорог. Пародии поддерживают эту типологию: одна группа была составлена выучившимися схоластике учителями, другая основана на народной традиции. Тем не менее, по мнению Гилмана, сохранившиеся тексты обеих категорий не являются подлинно народными. «Примеров подлинной устной традиции не сохранилось, так как они носили характер экспромта» [1]. Их форму возможно изучать лишь по сохранившимся литературным пародиям.

Наиболее раннее свидетельство о пародийных проповедях датируется 1260 г., когда они были осуждены советом провинции Коньяк. В средневековой церкви пародии на проповеди стали частью ритуала и праздника, войдя в контекст празднования festum innocentium. Согласно христианской традиции, он отмечается 28 декабря в память о детях, убитых Иродом после явления звезды мудрецам (Матф. 2:16–18). Несмотря на поминальный характер, во время праздника детям разрешалось выбрать из своего числа епископа, и это было центральным событием ритуала, которое затем трансформировалось в праздник, известный как festum stultorum (праздник глупцов). Он праздновался в тот же день или накануне обрезания Господня, которое приходилось на 1 января, и представлял собой праздник дураков, включавший пародийную проповедь.

Еврейские пародии

В еврейском обществе праздник Пурим служил поводом для юмористического обыгрывания религии, этики и логики; многие пародии берут за основу праздничный нарратив.

Основным объектом еврейских пародий, примером которых служит настоящая сказка, является практика синагогальной проповеди в еврейской религиозной службе. За длинную историю еврейского народа проповедь, исполняемая различными проповедниками, претерпела исторические, географические и общественные трансформации.

Период Талмуда и мидрашей был временем формирования проповеди: ни ее место в субботней и праздничной службах, ни роль исполнителя не были закреплены. Литература того периода содержит доказательства, что в I в. проповедь исполнялась в субботу утром (Лук. 4:16–20; ВТ, Агига За); во II в. — также в канун субботы (ИТ, Сота 1:4). Средневековые переложения в литературе мидрашей свидетельствуют, что проповеди проводились в субботу во время дневной молитвы (Ялкут Шимони, Мишлей 964). Проповедники были известными раввинами (МР, Быт. 58:3; МР, Песн. 1:64) или странствующими даршаним, специализирующимися на Галахе (законе) или Агаде (легендах) (ИТ, Хорайот 3:7, 48Ь; МР, Быт. 12:10, 40 (41); ВТ, Сота 40а).

В Средние века место проповедей в службе по-прежнему регулировалось обычаем, а не законом. Проповеди исполнялись не только в субботу и по праздникам, но и по особым случаям в общине и во время обрядов инициации.

С расширением еврейской миграции в Восточную Европу в XV–XVI вв. и естественным приростом населения в этих регионах традиционная этическая проповедь развивалась как неотъемлемая часть религиозности. После погромов 1648 г. во время восстания под руководством Богдана Хмельницкого (1595–1657) класс странствующих проповедников увеличился. Появление хасидизма в следующем веке было инспирировано данной группой и в дальнейшем содействовало продолжению ее экспансии и популярности.

В ответ на религиозное давление хасидизма, с одной стороны, и угрозу Таскала (еврейского просвещения) — с другой, в среде литовского еврейства возникло движение «Мусар» под руководством рабби Израиля бен Зеэв-Вольфа Липкина (Салантера) (1810–1883). К движению, стремившемуся сохранить важность этических основ иудаизма, присоединялись не только педагоги и раввины, но и странствующие магидим (проповедники). И в рамках движения «Мусар», и за его пределами магидим — включая народных, странствующих и состоятельных проповедников — стали неотъемлемой частью общественнорелигиозного ландшафта литовского еврейства XIX в.

Каплан, изучавший практику ортодоксальных еврейских проповедников-иммигрантов в США, описывает риторику, интонацию и стиль исполнителей из Литвы, которые иронично имитирует рассказчик настоящей истории [3].

Магид

Магидом, манера проповеди которого высмеивается в данной пародии, был Мойше-Ицхок бен Hoax, известный как Кельмский Магид (1828–1900 или 1829–1880/1899). Согласно некоторым источникам, в 1859–1860 гг. этот раввин был «сорокалетним, низкорослым, сухощавым человеком с темным цветом кожи, с нечесаными темными волосами и бородой» [4], который бродил и проповедовал в литовских городах. Вероятно, он был родом из города Кельм Ковенской губернии. Он был крайне популярным проповедником, к которому, в частности, благоволили благочестивые женщины. В своих проповедях он осуждал неэтичное поведение и особенно критиковал современных просвещенных евреев. Особое место в его проповедях занимали описания ада. Ученик рабби Израиля Салантера, участник движения «Мусар», он вызывал восхищение своей напористостью, яркой риторикой, звучным голосом и бескомпромиссной честностью. Существует краткое упоминание о его визите в Каменец и о гостеприимстве, проявленном к нему одним из лидеров общины [5]. Записаны десять его проповедей [6].

Магид был известен своим уникальным стилем и интонацией, которые стали объектом подражания и насмешек. Хотя он был крайне популярен и почитался своими последователями, маскилим его высмеивали. Настоящая пародия появляется в краткой форме в сатирической истории Шульмана [7]. Вполне вероятно, что в данном случае рассказчик не знал, кого высмеивает. Тем не менее он вырос в регионе, в котором Мойше-Ицхок бен Hoax читал проповеди в XIX в.; соответственно его пародия отражает региональную устную традицию в кругах маскилим и сионистов. Настоящий рассказ включен в антологии еврейского острословия и юмора; в некоторых он связывается непосредственно с магидом из Кельма [8], которому посвящен цикл анекдотов [9].

Устные пародии

Устные пародии следуют тем же риторическим принципам, что и средневековые пародии: они имеют форму монолога, обращенного к воображаемой аудитории. Рассказчик задает тему, которая далее развивается in divisio. В итоге развязка повествования — развертывание темы, которая в данном случае составляет нарушение логики. Из изданных вариантов версия Ольшвангера [10] во многом приближается к данной структуре и стилю исполнения. Примеры устных пародий на проповеди стали доступны для анализа в печатном виде лишь в наше время, соответственно данный текст представляет собой редкий пример пародии, устно передаваемой в еврейском фольклоре.

Формульный нарратив

Настоящий рассказ — пример формульного нарратива, использующего повествовательный инструмент наращиваемого повторения. Данная форма в большей степени распространена в балладной поэзии, чем в прозе. Поэтические примеры можно найти в различных культурах [11].

Уверен, вы считаете, что в другом мире все хорошо для праведников и плохо для нечестивцев. Но позвольте сказать вам, что вы чертовски ошибаетесь. Откуда мне известно? Я вам расскажу.

Однажды в канун субботы, вечером в пятницу, праведный человек умер и отправился на тот свет. Когда он прибыл туда, все заговорили:

— Куда его отправят? В Ган Эйден¹, разумеется! Он был таким праведным и богобоязненным человеком!

Но тут появилась муха и сказала, что у нее плохие новости. О чем?

Муха поведала свою историю:

— Однажды я летала вокруг ребе, когда он сидел за изучением Торы. Я устала и села ему на лоб. И он прихлопнул меня. Так что дело его спорное, и для вынесения решения нужно собрать бес дин².

Был канун субботы, а небесный суд не заседает в шабат. Что решил председатель суда на том свете? Того праведного человека вместе с мухой нужно посадить в особое помещение, а бес дин, с помощью Господа, будет проведен в воскресенье, и вопрос решится.

Однажды в канун субботы умер вольнодумец и отправился на тот свет.

Когда тот грешник прибыл туда, в другой мир, все заговорили:

— Куда его отправят? Сейчас канун субботы, а он вольнодумец, в конце концов.

И все решили, что в Геенну.

Тогда появилась красивая молодая шикса³ и сказала, что у нее хорошая новость. О чем?

— В молодости он имел обыкновение подглядывать за девушками, купавшимися в реке. Он прятался за деревьями и смотрел на них. Когда я стала тонуть, он, грешник, прыгнул в воду и спас меня.

Так что дело его было спорным, и чтобы его рассудить, нужно было собрать бес дин. Но был канун субботы.

Что же решили? Того грешника вместе с женщиной нужно посадить в особое помещение.

Теперь спросите себя: кто лучше провел время? Праведник с мухой или грешник с шиксой?

Рассказано Залманом Бен-Амосом его сыну Дану Бен-Амосу в июне 1968 г. в Филадельфии.

Культурный, исторический и литературный контекст

Данный иронический рассказ представляет собой инверсию стандартных этических принципов и общественной иерархии в еврейском обществе и затрагивает две темы в еврейской традиции. Первая — принцип, воплощенный в фольклорном мотиве «человек допускается на Небеса за единственное доброе дело», или наоборот: человек отправляется в преисподнюю за единственный совершенный грех или преступление. Анализ этой темы см. в комментарии к сказкам ИФА 5377 (наст. т., № 45), 7612 (наст. т., № 13) и 10089 (т. 1, № 28). Тогда как другие истории посвящены скорее общей модели поведения, чем отдельному эпизоду, в настоящей сказке за основу взято талмудическое представление о том, что даже один-единственный поступок способен спасти человека от адских мук. Как сказал р. Элиэзер, потомок р. Иосе Галилейского, «даже если девятьсот девяносто девять частей того ангела против него, а одна часть за него, то спасен он» (ВТ, Шабат 32а). Есть другие сказки, которые касаются данного вопроса, но не в юмористическом ключе [1].

Вторая тема — небесные или адские врата как место действия юмористического повествования. В еврейской и нееврейской комической традиции существует множество рассказов о политических и религиозных лидерах, стоящих на пороге на Небеса или в преисподнюю [2].

Однажды еврей из Польши приехал в Америку со своей семьей. Он не знал английского и стал искать работу. Ему посоветовали стать служкой в синагоге. Чтобы быть там служкой, нужно было уметь читать записки от людей, которые просят о пожертвовании. Но он не читал и не писал по-английски. Ему сказали: «Ты уволен».

Он вышел оттуда, сделал то, что сделал, и стал миллионером. Однажды он пошел в банк.

— Подпишите, — сказал ему служащий.

Еврей ответил:

— Умей я писать, я бы до сих пор был служкой в синагоге.

Записано Ифрахом Хавивом в кибуце Бет-Кешет в 1983 г. со слов его матери Беллы Хавив из Грушева, Украина.

Культурный, исторический и литературный контекст

Данный анекдот — часть «американского цикла» восточноевропейских еврейских рассказов об иммиграции в Америку и эмиграции оттуда (см. также сказку ИФА 19949, наст. т., № 42). Рассказ приведен как иммигрантская история в еврейских шутках Советского Союза [1]. Похоже, он был фаворитом и у американских собирателей еврейского юмора [2]. Кроме того, он принадлежит восточноевропейской юмористической традиции, повествующей не только об иммиграции, но и о любых перемещениях — например, о переселении из сельской местности в город [3].

Уильям Сомерсет Моэм (1874–1965) взял историю за основу для своего рассказа 1929 г. «Человек, который добился многого» (The Man Who Made His Mark), ставшего затем рассказом «Церковный служитель» (The Verger)¹. История также попала в фильм «Трио» (1951) — экранную версию трех коротких рассказов Моэма [4]. Румынский писатель Конрад Берковичи (1882–1961) обвинил Моэма в плагиате, утверждая, что «Церковный служитель» основан на его рассказе «Выгодно быть невеждой» (It Pays to Be Ignorant). Моэм ответил, что история «широко известна в еврейском фольклоре» и он услышал ее от своего друга Айвора Бэка, который был хирургом [5].

В сравнении с включенными в антологии и литературными версиями настоящий вариант выглядит усеченным и литературно необработанным. Поскольку рассказчица, судя по другим записанным от нее историям в ИФА, имела богатый опыт, недостатки изложения нельзя списать на ее некомпетентность. Возможно, рассказывание и запись велись в ненадлежащей ситуации; либо для рассказчика история не представляла социально-культурной значимости; либо же в процессе последовательной устной передачи произошла потеря повествовательной точности.

История была такова. Жили два друга: допустим, Моисей и Аарон, оба — знатные грамотеи, по ремеслу сапожники, но неудачники. Жили, как говорится, одними молитвами. Частенько сидели и толковали, доведется ли им когда встать из-за стола наевшись?

Одним прекрасным днем Моисей сказал Аарону, что хочет отправиться в Америку и попытать удачу там. Не в состоянии он и дальше жить впроголодь. Со слезами на глазах они распрощались, пообещав никогда не забывать друг о друге.

И вот Моисей отправился в Америку.

Когда он уехал, Аарон женился. Живя со своей женой и детьми в честной бедности, он почти забыл, что у него был когда-то хороший друг Моисей.

Однако там, в золотой Америке, Моисей поймал удачу. Через несколько лет он вспомнил про своего товарища Аарона и стал скучать по нему. Моисей отправил Аарону билет и пригласил в гости.

Аарон так удивился, что свалился в обморок. Жена побрызгала на него холодной водой. А потом осторожно спросила:

— Что, Ареле, если тебе поехать в Америку? Он выслал тебе билет на пароход? Все в порядке. У Моисея светлая голова. Он не даст тебе там пропасть. У тебя будет что поесть и где преклонить голову. И может быть, кто знает, когда ты будешь возвращаться, он даже даст тебе немного денег.

Аарон послушался совета жены и поехал. В дороге он исторг из себя в черные волны все, вплоть до материнского молока, которым она его когда-то кормила, но наконец путь был окончен. Его товарищ Моисей радостно приветствовал его. Он показал ему, что накопил в золотой Америке. А потом предложил Аарону:

— Привози сюда свою семью. Америка большая. В Америке «ал-райт». Приезжаешь бедняком и становишься уважаемым человеком.

Аарон поразмыслил, прежде чем ответить отказом. Он собирался обратно. Ему не нужна была Америка с ее удачей.

Как сказал, так и сделал, вернулся домой.

Жена, встретив его, стала расспрашивать, как живет их Моисей и что там за жизнь.

Аарон начал свой рассказ жене и соседям, которые пришли поприветствовать его:

— Господь должен смилостивиться над Моисеем: где он ест, он не спит, где он спит, он не курит, где он курит, он не работает. У него попросту нет места, чтобы остановиться и отдохнуть…

И поскольку он не мог смотреть, как страдает и как несчастен Моисей, а помочь ему был не в состоянии, то оставил его на попечение Господа и поскорее вернулся домой.

— По правде говоря, дорогая жена, нам крупно повезло. Здесь, например, в этой самой комнате, мы едим, спим, работаем, здесь же ты стираешь и готовишь. Не то что мой Моисей, надрывающийся как раб в этой злосчастной Америке.

Вот так оно и было…

Тони Саломон Маарави записал данную сказку по памяти на идише в 1991 г. в Петах-Тиква.

Культурный, исторический и литературный контекст

Анализ иммиграции в Америку и эмиграции обратно в Европу см. в комментарии к сказке ИФА 19949 (наст. т., № 42). В обеих историях персонажем, возвращающимся на родину, неспособным приноровиться физически или морально к жизни в Новом Свете, выступает сапожник — представитель одной из низших профессий в местечковом обществе. Для иммигрантского юмора характерно внимание к столкновению культур; чаще всего вновь прибывший становится объектом этнических шуток, которые высмеивают неспособность иммигранта воспринять более высокий стандарт жизни и приноровиться к нему или подчеркивают различия между новой и старой общинами.

Сталин, когда был жив, решил выяснить, какой народ из тех, что живут в России, самый преданный ему. Итак, созвал он людей из каждого народа и спросил каждого.

— Верен ли ты мне? — спрашивал он. — Знаешь ли ты, кто перед тобой?

— Разумеется. Вы наш вождь, отец всех народов, Сталин.

— Верен ли ты мне?

— Разумеется, отец Сталин!

— Готов ли ты погибнуть за меня?

— Разумеется, отец Сталин!

Тогда он берет человека, подводит к окну — дело было на пятом этаже — и говорит:

— Прыгай!

Все смотрят вниз и отступают. Никто не готов прыгнуть. Тут появился еврей. Сталин задает ему все те же вопросы, и еврей отвечает:

— Разумеется, отец Сталин. Разумеется, отец Сталин.

— Готов ли ты погибнуть за меня? Отдать свою жизнь?

— Разумеется, отец Сталин.

Он подводит его к окну и говорит:

— Прыгай!

Еврей, почти не раздумывая, заносит ногу на подоконник, готовый прыгнуть!

Сталин хватает его и говорит:

— Постой! Я не дам тебе умереть. Ты меня удивил! Теперь я вижу, что ты искренне предан мне. Но прошу: объясни, почему из других народов никто не хотел прыгать, а ты решился.

Тот отвечает (со слезами):

— Я скажу правду, отец Сталин. При такой жизни уж лучше смерть. Лучше смерть.

Рассказано Аелет Этингер-Салама ее дедом Мордехаем Гиллелем Крошницем из Польши в 1986 г. в Кирьят-Яме.

Культурный, исторический и литературный контекст

В условиях диктаторского режима юмор является единственной ареной выражения политических взглядов для граждан, и все равно те, кто выступает на ней слишком открыто, иногда расплачиваются жизнью. Так было в Германии Третьего рейха и во время Холокоста в других европейских странах. Так было в Советском Союзе в эпоху Сталина (1879–1953) и позднее. Юмор тем не менее выполняет политическую функцию не только при диктаторском режиме, но и при других формах власти.

Сталинский террор в СССР был разрушителен для жизни многих этнических групп. Среди других этнических групп евреи стали объектом ряда специальных антисемитских мер, выработанных политикой правительства и лично Сталиным [1]. В настоящей истории рассказчик не указывает национальность других персонажей, но по своей форме сказка следует схеме этнических шуток, в которых национальная принадлежность персонажа имеет культурное и комическое значение.

Задумал Сталин реформировать религию. Что значит «реформировать религию»? Захотелось ему, чтобы религии учили, что коммунизм начался не теперь с революции, но что и в Библии проповедуется коммунизм и что коммунизм был всегда.

Так вот, призвал он главу православной церкви, самой важной в России. Это была их религия. И спрашивает его, говорит главному священнику, патриарху:

— Нужно реформировать религию и учить каждого, кто приходит в церковь, что коммунизм начался в давние времена и что Библия проповедует коммунизм.

— Это невозможно, — говорит Патриарх, — коммунизм против религии. Как я могу такое совершить — исказить Библию?

Призвал Сталин главу католической церкви в России и услышал тот же ответ:

— Невозможно.

Он призвал главу мусульман (Узбекистана, Казахстана и Туркменистана), и тот сказал то же самое. После этого призвал он главного раввина.

Главный раввин был в Москве. Раввин говорит:

— Товарищ Сталин, не нужно ничего изменять. Мы признаём тот факт, что коммунизм существовал изначально. Библия говорит о нем с первого дня.

— Как такое возможно? — спрашивает Сталин.

— Написано, что Адам и Ева были наги и босы и должны были обходиться одним лишь яблоком, а им говорили, что они живут в раю. В точности как здесь у нас.

Рассказано Аелет Этингер ее дедом Мордехаем Гиллелем Крошницем в 1986 г. в Кирьят-Яме.

Культурный, исторический и литературный контекст

В сказке просьба Сталина отражает печально известную в Советском Союзе практику исправления истории в соответствии с политическими и идеологическими целями правительства. Согласно коммунистической интерпретации макрксистской философии советский режим отрицал религиозное поклонение в рамках любой веры и насаждал среди своих граждан идеологию атеизма. Хотя данная шутка нацелена на антирелигиозные меры советского режима, она следует схеме рассказа о религиозном диспуте в еврейской традиции.

Классическая история повествует о правителе хазар, кагане, обратившемся в ислам в 737 г. н. э., а через три года — в иудаизм. Один из рассказов в еврейской традиции, посвященный данному событию, включает религиозный спор между представителями ислама, христианства и иудаизма, каждый из которых защищает превосходство своей веры [1]. В настоящей сказке тем не менее раввин выступает как персонаж цикла современных еврейских этнических шуток, демонстрируя свое превосходство посредством остроумных реплик, находчивых действий и ловкого поведения [2].