Космический корабль Эриофора, строящий путь из приручённых червоточин для будущих поколений человечества. Его миссия — длиной в бесконечность.

Иррегулярная переменная… и вот она — задача трёх тел: планетарный ледяной гигант, звёздный красный гигант и Эриофора.

И теперь выход только один — прямо через фотосферу звезды.

Нежданный первый контакт.

Головокружительный виток в отношениях: бунтовщик из экипажа, вычислитель, с мозгом, подключённым напрямую к управляющему кораблём искусственному интеллекту, и Шимп — искин Эриофоры.

Так много эонов прошло во сне, пока вселенная обвивалась вокруг него. Он мёртв для человеческих глаз. Даже машины едва видят, как в этих клетках тикает химия: древняя молекула сероводорода, замороженная в объятиях гемоглобина; электрон медлительно прошёл по метаболическому пути две недели назад. За то же время, которое потребовалось на Земле, чтобы жизнь прошла от своего зарождения до расцвета и гибели империй, его микробы только раз вздохнули. Рядом с Хакимом все пролетающие жизни размывались за кратчайший миг, за один взмах ресниц. Так было со всеми нами. Всего лишь неделю назад жизнь во мне ни на бит не отличалась от смерти.

И во мне до сих пор нет уверенности, что вернуть его обратно — это хорошая идея.

Плоские линии жизни дрожат на табло в своём бесконечном марше вдоль оси икс: молекулы начинают сталкиваться друг с другом, температура ядра увеличивается на крохотную долю. Одинокий спарк вспыхивает в гипоталамусе, ещё один извивается через префронтальную кору (мимолётная мысль с миновавшим тысячелетия назад сроком годности освобождена из янтаря). Милливольты стекают по какому-то случайному пути, и веко дёргается.

Тело вздрагивает, пытается дышать, но для этого слишком рано: там по-прежнему бескислородно, чистый H₂S приглушает машинерию жизни до шёпота. Шимп начинает промывать нитрокс, рои светлячков расцветают в лёгочной и сосудистой системах. Холодная пустая шелуха Хакима наполняется светом изнутри: красные и жёлтые изотермы, пульсирующие артерии, триллион вновь пробуждающихся нейронов, проникающих через прозрачный аватар в моей голове. И на этот раз вдох уже настоящий.

Другой. Его пальцы дёргаются и запинаются, выстукивают случайную татуировку по полу его саркофага.

Крышка соскальзывает, открываясь. Как и его глаза, спустя мгновение: они расфокусировано вращаются в глазницах, подёрнувшись дымкой воскрешательного слабоумия. Он не может видеть меня. Он видит мягкий свет и смутные тени, слышит слабое подводное эхо близлежащей машинерии, но его разум всё ещё привязан к прошлому, а настоящее ещё не истекло.

Заскорузлый, как старая кожа, язык мелькает в обзорном стекле прямо напротив его верхней губы. Питьевая трубка всплывает из своей норы и подталкивает щёку Хакима. Тот захватывает её ртом и кормится, рефлекторно, как новорожденный.

Я склоняюсь к нему, попадая в его поле зрения:

— Лазарь, восстань.

И эта фраза заякоривает его. Я вижу внезапно сфокусированную решимость в этих глазах, вижу хлынувшее потоком прошлое… загрузку воспоминаний и слухов после пробуждения от моего голоса. Смятение улетучивается. И острота в его глазах уже занимает своё место. Хаким смотрит на меня из могилы, его глаза тверды, как обсидиан.

— Ты — мудило, — говорит он. — Я не могу поверить, что мы ещё не убили тебя.

Я даю ему личное пространство. Я отступаю в лес, брожу по бесконечным сумрачным пещерам, пока он учится жить снова. Здесь, внизу, я едва вижу свою руку прямо перед лицом: серые пальцы, слабые сапфировые акценты. Фотофоры сверкают вокруг меня, как тусклые созвездия, каждая крошечная звезда — это сияющее ложе триллионов микробов. Фотосинтез вместо синтеза. Вы не можете по-настоящему заблудиться в Эриофоре, Шимп — искусственный интеллект нашего корабля всегда знает, где вы находитесь, — но здесь, в темноте, так комфортно пребывать в иллюзии одиночества.

И всё же, в конце концов, нужно прекратить тормозить. Я отбираю мириады потоков, поднимаясь из глубины астероида, и нахожу среди них Хакима на мостике правого борта. Наблюдаю, как он вводит кропотливо составленные запросы, обрабатывает ответы, нагромождает каждый следующий кусок поверх предыдущего в своём шатком подъёме к пониманию.

Да, в этой системе много осколков: более чем достаточно материала для стройки. Но вызовите транспондеры и — где всё? Никаких внутрисистемных лесов, никаких недостроенных прыжковых ворот, никакой добычи астероидов или заводского флота. Так почему же?

Системная динамика, настоящее время.

Точки Лагранжа. Во всяком случае, на этой стороне ничего, хотя по крайней мере три планетных тела на этих орбитах есть, и наша орбита среди них.

Наша орбита…

К тому времени, когда я присоединяюсь к Хакиму во плоти, он неподвижно смотрит в объёмный тактический дисплей, который мы называем Баком. Яркая безразмерная точка плавает в центре этого дисплея: Эриофора. Ледяной гигант маячит тёмным массивом в обзорном порте, красные магнитудные всполохи — клокочут позади.

Если я выйду наружу, то увижу раскалённый барьер, простирающийся по всей половине видимой вселенной, с едва заметным намёком на изгиб на горизонте. Бак сокращает его до вишнёвого шарика, плавающего в аквариуме.

Миллион битов детрита, от планет до булыжников, вращается в наших окрестностях. А мы пока даже не релятивистичны, и у Шимпа всё ещё нет времени чтобы пометить тегами все объекты.

В любом случае, сейчас ни один из этих тегов не имеет смысла. Мы в эонах от ближайшего земного созвездия. Все астрономические соглашения именования давно исчерпались для звёзд, пройденных нами за это время. И может быть Шимп изобрёл свою собственную таксономию, пока мы спали, какую-то тайную тарабарщину из 16–ричного счисления и ASCII, которая имеет смысл для него и лишь для него. Может быть. Вероятно это — его хобби, хотя он должен быть слишком глуп для такого.

Большая часть всех этих сменяющихся звёздных ландшафтов для меня прошла в анабиозе. Я бодрствую всего сто строек, и мой мифологический резервуар далеко ещё не исчерпан. У меня есть свои имена для этих монстров.

Холодный гигант — это Туле (так назывался северный рубеж мира у древних греков). Горячий — Суртр (чёрный огненный великан в германо-скандинавской мифологии).

Хаким игнорирует моё прибытие. Он двигает слайдеры взад-вперёд: траектории экструдируются из движущихся тел, предсказывая будущее по Ньютону. В конце концов все эти нити сходятся, и он перематывает время, восстанавливает энтропию, пересобирает разбитую чашку и запускает всё снова. Он проделал это три раза, пока я смотрю. И результат ни разу не изменился.

Он повернулся. В лице ни кровинки.

— Мы столкнёмся. Мы врежемся прямо в эту грёбаную штуку.

Я сглатываю и киваю.

— Вот так всё и началось. — говорю я ему.

Мы неизбежно столкнёмся. Но, устремившись к столкновению, мы позволим меньшему монстру пожирать нас прежде, чем великий пожрёт его. Мы опустим Эриофору за счёт её собственных бутстрапов. Погрузимся в глубины волнения полос водорода, гелия и тысяч экзотических углеводородов. Вплоть до остаточного космического холода, который Туле копил неведомо с каких пор. Может быть почти столько же, сколько мы были в полёте.

Конечно, это продлится недолго. Планета нагревается с тех пор, как она начала своё долгое падение из темноты. Её кости достаточно легко переживут проход через оболочку звезды: около пяти часов на вход и выход, плюс-минус. Однако её атмосфере, думается мне, не так повезёт. На каждом шаге пути Суртр будет снимать с неё слой за слоем, как ребёнок, облизывающий мороженое.

Мы пройдём, уравновесившись в постоянно уменьшающейся безаберрационной зоне между раскалённым небом и скороваркой в ядре Туле. Вычисления подтверждают, что это может сработать.

Хаким уже должен был знать это. Он бы проснулся, уже зная, если бы не их идиотское восстание. Но вместо этого они решили себя ослепить, сжечь свои линки, отрезать себя от самого сердца миссии.

Так что теперь мне нужно объяснять. Нужно показывать. Всё это мгновенное понимание, которым мы когда-то делились, исчезло: один древний припадок, задетое самолюбие, и мне теперь обязательно использовать слова, набрасывать диаграммы, кропотливо вытравливать коды и токены, пока часы неумолимо идут.

Во мне ещё была жива надежда, что может быть после всех этих красносмещённых тысячелетий, они смогут уже и пересмотреть свои взгляды, но, глядя на Хакима, у меня не остаётся сомнений. По его обеспокоенности видно, что для него это всё произошло буквально вчера.

Я со своей стороны делаю всё возможное. Веду разговор исключительно профессионально, пока фокусируюсь на истории.

Стройка прервана. Хаос и инерция, неизбежность уничтожения, безумная, нелогичная необходимость пройти сквозь звезду, а не пролететь вокруг неё.

— Что мы здесь делаем? — спрашивает Хаким, как только я заканчиваю.

— Место выглядело идеальным. — я указываю на Бак. — Издалека. Шимп даже отослал фоны, но… — Я пожимаю плечами. — Чем ближе мы оказывались, тем хуже всё оборачивалось.

Он уставился на меня, не говоря ни слова, поэтому я добавляю больше контекста: — Насколько можно судить, несколько сотен тысяч лет назад что-то большое раскидало здесь всё, что не было приколочено. Ни одна из планетарных масс больше не находится даже в плоскости эклиптики. Мы не можем найти ничего, вращающегося с эксцентриситетом меньше, чем 0,6, в гало носится херова куча блуждающих тел. Но к тому времени, когда в системе всё нормализовалось, мы уже были на подтверждённом маршруте. Так что теперь нам нужно прыгнуть через плотный трафик, поэтому давай-ка похитим чуток углового момента и вернёмся обратно на дорогу.

Он качает головой.

— Что мы здесь делаем?

Я касаюсь интерфейса: вывожу замедленную съёмку красного гиганта. Он конвульсивно дёргается в Баке, как фибриллирующее сердце.

— Оказалось, что это нерегулярная переменная. Теперь ещё на одно осложнение больше, да?

Нельзя сказать, что мы сможем продеть нитку в иголку лучше чем Шимп (хотя, конечно, Хаким собирается попробовать, за те несколько часов, которые ему остались). Но у миссии есть чёткие параметры. А у Шимпа всего лишь свои алгоритмы. Слишком много неожиданных переменных, и ему пришлось разбудить мясо.

В конце концов это именно то, для чего мы здесь.

И это всё, для чего мы здесь.

Хаким переспрашивает:

— Что мы здесь делаем?

— Ты же — вычислитель, — говорю я ему, слегка помедлив. — Во всяком случае, один из них.

— Полагаю, просто была твоя смена, — добавляю я.

Он кивает.

— А ты? Ты теперь — тоже вычислитель?

— Мы возвращаемся парами, — мягко говорю я. — Ты это знаешь. Так что это тоже просто случилось в твою смену.

— Так, смотри… Никаких дел с твоим Шимпом. Он хочет, чтобы у него была здесь своя марионетка, кукла из носков, чтобы натянуть её на руку и за всем следить.

— Еб…, Хаким, что ты хочешь мне сказать? — я развожу руками. — Что ему может понадобиться кто-то на палубе? Тот, кто не будет пытаться отключить его при первой же возможности? Ты думаешь, что это неразумно, учитывая, что случилось?

Но он даже не знает из первых рук, что же случилось. Хаким не просыпался, когда мятеж уже пошёл на убыль; кто-то, конечно, сказал ему об этом, уже по прошествии эпох. Одному богу известно сколько из того, что он услышал — это правда и сколько в остальном лжи и легенд.

Проходит несколько миллионов лет, и вдруг я становлюсь пугающим привидением.

Мы падаем навстречу льду. Лёд падает навстречу огню. Оба разлились через линк, наполнив весь затылок восхитительно ужасающим зрелищем от первого лица.

Здесь порядки магнитуды — не пустые абстракции: они в натуральную величину, их ощущаешь кишками. Суртр может быть небольшим для учебника — семь миллионов километров в поперечнике, он едва ли достаточно большой, чтобы попасть в клуб гигантов. Но это ничерта не значит, когда встречаешься с ним лицом к лицу.

Это не звезда: это палящий край всего творения, это само воплощение тепловой смерти. Его дыхание смердит остатками лития из миров, которые он уже пожрал. И тёмное пятно, пересекающее маршем его лицо — это не просто планета.

Это тающий адский пейзаж, вдвое превышающий размер Урана. Это замёрзший метан и жидкий водород, и ядро, горячее и достаточно тяжёлое, чтобы печь алмазы.

Это всё уже проходило у меня перед глазами: уже распались давно утерянные луны, разорванные в клочья остатки кольцевой системы вокруг него подобны гниющему гало. Штормы кипят повсюду на его лице, полярные сияния безумно мерцают на обоих полюсах.

Суперциклоны вращаются в центре тёмной стороны, питаясь турбулентными стримерами, убегающими от света в тень. Он смотрит прямо на меня, как глаз слепого бога.

Тем временем Хаким двигает шары внутри аквариума.

Он торчал в нём часы напролёт: ярко-синий мраморный шарик здесь, разбухший красный баскетбольный мяч там. Нитки мишуры, петляющие сквозь время и траекторию, как паутина какого-то безумного осваивающего космос паука. Может быть, подтащить наш центр масс к правому борту, плавно начать, а затем яростно броситься напролом с максимумом тяги? Разбить пару скал по пути, пострадать от структурного урона… Но ничего, дроны смогут вовремя подлатать нас к следующей стройке.

Нет?

Или можно срезать ровно и быстро, на полном реверсе. Эри не создана для этого, но если мы будем держать векторы мёртво вдоль центральной линии, ни поворота, ни крутящего момента, а просто прямолинейно на одну восьмидесятую назад по тому пути, которым мы пришли…

Тоже нет.

Если бы мы ещё не упали так глубоко в гравитационный колодец. Если бы мы не промедлили с открытием транка, все эти N-тела не смогли бы нас так взять под контроль. Ну а сейчас мы просто недостаточно быстрые, большие, но всё ещё слишком маленькие.

Теперь единственный выход — сквозной.

Хаким не идиот. Он знает правила так же хорошо, как и я. Хотя он продолжает пытаться найти другой выход. Он скорее перепишет законы физики, чем доверит себя врагу. В конце концов, мы там оглохнем и ослепнем: конвульсии распадающейся атмосферы Туле будут ослеплять нас на короткой дистанции, рёв магнитного поля Суртра оглушит на длинной. И не будет никакого способа узнать, где мы находимся, только математика Шимпа, чтобы подсказать нам, где мы должны быть.

Хаким не видит мир так как я. Ему не нравится принимать всё на веру.

Теперь он приходит в отчаяние, взрывая куски своего игрушечного астероида, пытаясь уменьшить его импульс. Он ещё не думал, как это повлияет на нашу радиационную защиту, как только мы наберём скорость. Он всё ещё думает о том, сможем ли мы собрать достаточно мусора в системе, чтобы залатать дыры на выходе.

— Это не сработает, — говорю я ему, хотя брожу глубоко в катакомбах в полукилометре от его местонахождения. (Я не шпионю, потому что он знает, что я смотрю. Конечно знает).

— Вот не надо этого сейчас.

— Недостаточно массы вдоль траектории убегания, даже если фоны смогут всю её захватить и вернуть вовремя.

— Мы не знаем, сколько там массы. Я ещё не всё вывел.

Он умышленно тупит, но я мирюсь с этим. По крайней мере, мы хотя бы разговариваем.

— Давай. Тебе не нужно выводить каждый кусочек гравия, чтобы получить распределение массы. Это не сработает. Посоветуйся с Шимпом, если не веришь мне. Пусть он тебе скажет.

— Он только что сказал мне, — говорит он.

Я застываю. Заставляю себя дышать медленно.

— Это прилинкованость, Хаким. Не одержимость. Это просто интерфейс.

— Это — мозолистое тело.

— У меня такая же автономность, как и у тебя.

— А ты определишь где заканчивается твоё Я?!

— Я… не… не могу.

— Разум — это голограма — цедит Хаким. — Распополамь один разум, и ты получишь два. Сшей два вместе, и ты получаешь один. Может быть ты и было человеком до апгрейда. Но вот прямо сейчас у тебя не больше своей, отдельной души, чем у моей теменной доли.

Я оглядываюсь назад на сводчатый коридор,

где мёртвый сон выложен стопками со всех сторон.

Даже они — компания намного лучше Хакима.

— Если это правда, — спрашиваю я их всех, — то как вы тогда вообще освободитесь?

Хаким ничего не говорит с минуту.

— В день, когда ты это выяснишь, — наконец гневно выплёскивает он — мы проиграем войну.

Это не война. Это ёб…ая истеричная вспышка гнева. Они пытались сорвать миссию, и Шимп их остановил. Всё просто и идеально предсказуемо. Вот почему инженеры сделали Шимпа таким минималистичным, вот почему миссией не управляет какой-то трансцендентный ИИ с восьмимерным IQ: так что всё остаётся предсказуемым.

Если мои приятели — мясные мешки не могли предвидеть, что это произойдёт, то они явно глупее того с кем сражаются.

Хаким это осознаёт, конечно, но на каком-то своём уровне. Он просто отказывается в это верить: в то, что его с приятелями перехитрило что-то с вполовину меньшим количеством синапсов.

Шимп. Учёный идиот, искусственная глупость. Числовая дробилка, явно спроектированная быть настолько тупой, что даже играй она половину срока существования той Вселенной, и то никогда не смогла бы разработать свою собственную программу.

Они просто не могут поверить, что это победило их в честной борьбе.

Вот почему они нуждаются во мне. Мои действия позволили им убедить друг друга в том, что Шимп — читер. И этот хвалёный счетчик-на-пальцах ни за что бы у них не выиграл, если бы не моё предательство своего собственного вида.

В этом и была природа моего предательства. Вмешательство, для спасения их жизней. Не то чтобы их жизням действительно угрожала опасность, неважно, что они говорят. Это была просто стратегия. И это тоже было предсказуемо.

Но во мне есть уверенность, что Шимп включил бы подачу воздуха ещё до того, как всё зашло бы слишком далеко.

Туле приблизился, вырос из планеты до сплошной стены пока его не касался мой взгляд. Тёмная бурлящая пена грозовых вихрей и бушующих торнадо. Нет даже следов того, что Суртр скрылся, кроме слабого свечения на горизонте. Мы прячемся в тени меньшего гиганта, и кажется, что больший просто исчез.

Технически мы сейчас находимся в атмосфере. Гора, неуклюже переваливающаяся высоко над облаками, носом к звёздам. Вы могли бы провести линию от горячей водородной слякоти ядра Туле через нашу маленькую холодную сингулярность, прямо сквозь зияющую коническую пасть на нашем носу. Хаким именно так и делает, в Баке. Может быть это даёт ему чувство надежды на то, что хоть что-то под его контролем.

Эриофора высунула язык.

Вы можете увидеть это только в рентгеновском диапазоне или в Хокинговом излучении, может быть виден наислабейший венец гамма-излучения, если правильно настроить датчики. В глубине рта Эри открывается крошечный мост: дыра в пространстве-времени, тянущаяся назад к дыре в нашем сердце. Наш центр масс немного смазывается, ищет упругое равновесие между этими точками. Шимп подталкивает дальнюю точку ещё дальше, и наш центр следует за ней в кильватере. Наш астероид рвётся вверх, он падает за своим центром масс, а Туле всей своей громадой стаскивает нас назад. Мы балансировали, вися в небе, пока края кончика червоточины проходили мимо коры, мимо истёртого базальтового рта с синим песком, мимо обода переднего датчика.

Мы никогда не растягивались так тонко. Обычно в этом нет необходимости, при игре со световыми годами и эпохами даже самое медленное падение ускоряет нас за такое время. В любом случае, мы не сможем преодолеть 20–процентную скорость света, если не будем готовить до синевы. Так что обычно Эри держит язык за зубами.

Но не в этот раз. На этот раз мы просто ещё один из праздничных орнаментов Хакима, висящий на ниточке в урагане. По словам Шимпа, эта нить должна выдержать. Однако в полученных данных есть ошибочные значения, а у нас не так много эмпирических наблюдений чтобы их как-то их применить. База данных в сингулярностях, вложенных в астероиды, вложенных в испепеляемые ледяные гиганты, тяжеловата для размахивания руками наугад.

И это просто проблема в проблеме. Атмосферная стыковка с миром, падающим со скоростью двести километров в секунду, совершенно тривиальна по сравнению с предсказанием хода Туле внутри звезды: сопротивление, вызванное миллионами раскалённых граммов на кубический сантиметр, звёздные ветра и термогалинное перемешивание, глубокий магнитный момент ископаемого гелия. Достаточно сложно понять, даже что означает «внутри», когда градиент от вакуума до вырожденного вещества размывается на три миллиона километров. В зависимости от определения мы уже можем находиться внутри этого безумия.

Хаким поворачивается ко мне, когда Шимп опускает нас к шторму.

— Может, нам стоит разбудить их?

— Кого?

— Санди. Ишмаэля. Всех их.

— Ты знаешь, сколько тысяч нас там сверху донизу сложено?

Я знаю. Хаким может догадаться, но предатель отлично знает всё до последней души, без всякой проверки.

— Зачем? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Все наши расчёты, это всего лишь теория. Ты же знаешь. Мы все можем стать мёртвыми всего за день.

— Ты хочешь вернуть их обратно, чтобы они могли проснуться перед своей смертью?

— Так они хотя бы смогут… ну, я не знаю. Написать стихотворение. Вылепить скульптуру. Чёрт, может кто-то из них даже захочет заключить с тобой мир перед концом самого мира.

— Допустим, мы их разбудим, и не все умрут за день. А ты — молодец. Только что улучшил нашу поддержку жизнеобеспечения на три порядка с прошлой журнальной спецификации.

Он закатывает глаза.

— Мы потом заново всех уложим спать. Это будут… просто пиковые выбросы CO₂ Наш лес это очистит… за пару веков.

Я слышу едва уловимую дрожь в его голосе.

— Давай уже, соглашайся. — настаивает он — По крайней мере, закатим адскую вечеринку в честь солнцестояния.

— Спроси Шимпа, — предлагаю я.

Его лицо каменеет. Я удерживаю своё непроницаемым.

И это почти уверенность в том, что он это несерьёзно.

Глубины тропосферы. Сердце бури. Скалы из воды и аммиака вздымаются на нашем пути: воздушные океаны разбиваются на крохотные капли, на кристаллы. Они врезаются в нашу гору со скоростью звука, замерзая целиком или падая в космос в зависимости от настроения. Повсюду вспышки молний, и в стволе моего мозга отпечатываются полупрозрачные остаточные изображения: лица демонов и огромные когтистые руки с явно избыточным количеством пальцев.

Но каким-то образом палубу у меня под ногами не затрагивают даже смертельные муки этого мира, она остаётся непоколебимой. А я всё не могу подавить свою собственную недоверчивость. Даже когда мы заякорены двумя миллионами тонн базальта и чёрной дырой, мне всё-таки кажется невозможным, что нас не размажет, как соринку в аэродинамической трубе.

Я раздавливаю фид с камеры, и панорама адской резни исчезает, не оставив ничего, кроме ботов, переборок и ленты из прозрачного кварца, смотрящей вниз на заводской этаж.

Времени остаётся всё меньше, я убиваю его, наблюдая за тем как внизу загружаются сборочные линии, как дроны обслуживания выходят в вакуум за смотровым окном.

Мы не сможем даже в лучшем случае обойтись совсем без ущерба. Большинство наших камер ослепло от игл сверхзвукового льда, уцелевшие разъедаются пеленой кипящей кислоты. Усы антенн дальнего действия поникли от нестерпимого жара.

Может потребоваться целая армия дронов (в зависимости от перерывов), чтобы восстановить ущерб, после того как наше прохождение завершится.

И даже умиротворение при виде того, как пехота Шимпа сама себя собирает, не может заглушить моей смутной тревоги.

На мгновение мне показалось, что я слышу слабый вопль в каком-то отдалённом коридоре: брешь, декомпрессия? Хотя сигнала тревоги нет. Скорее всего это один из тараканов взвизгнул тормозами в повороте коридора выискивая зарядку.

— Тебе нужно быть здесь, — говорит он, когда я открываю канал.

— Я на другой стороне…

— Пожалуйста, — говорит он и дублирует мне прямую трансляцию с одного из носовых кластеров камер, указывающих в небо.

В сплошной облачности возникло нечто: яркая ямка в тёмном небе, похожая на палец, протыкающий крышу мира. Оно невидимо в видимом свете, скрыто потоками аммиака и углеводородными ураганами, но мерцает в инфракрасном диапазоне, как рябь тлеющих углей.

И я понятия не имею, что это такое.

Я рисую воображаемую линию через концы червоточины.

— Оно на линии, с учётом вектора смещения.

— Нет, чёрт, оно прямо на линии. Я думаю, что червоточина как-то провоцирует это. — взрывается Хаким — Его излучение — выше двух тысяч кельвинов.

— Значит, мы внутри звезды. — ровно говорю я и надеюсь, что для Хакима это будет хорошей новостью.

Если на этом всё — значит мы идём по расписанию.

Мы знаем ничтожно мало для того чтобы осмысленно продолжать проход. Неизвестно, насколько далеко мы от поверхности, она продолжает удаляться от нас. Неясно, насколько мы близко к ядру: оно продолжает набухать под тяжестью этой проливающейся атмосферы.

Всё, что мы знаем, это то, что температура растёт над нами, и мы ускользаем от жара вниз, давление начинает расти под нами, и мы взлетаем с ним вверх.

Мы — крапинки на животе какой-то рыбы в пустоте серединного океана, поверхность и дно для нас одинаково гипотетичны. Все наши ориентиры гораздо изменчивее, чем мы сами.

Шимп предоставляет нам свои оценки забортной неопределённости, обосновывая их показателями гравитации и нашей инерцией. Но даже те из них, которые чуть больше просто догадок, даже они есть у нас лишь благодаря повреждению червоточиной локального пространства-времени.

Мы растянулись по волне вероятности, ожидая когда коробка откроется, чтобы вселенная могла пронаблюдать, живы мы или нет.

Хаким смотрит на меня через Бак, его лицо мерцает в свете сотен фидов с камер.

— Что-то не так. Мы уже должны были пройти. — повторяет он в очередной раз.

— Есть же границы вариабельности. — напоминаю я ему. — Модель.

— Модель… — он издаёт короткий горький смешок.

— Основываясь на всех этих зеттабайтах, собранных в прошлом, мы отправились в путь прямиком через красный гигант. Не модель, а дерьмо. Один ик магнитного поля, и мы бы уже падали вместо того чтобы пройти.

— Мы всё ещё здесь.

— Именно, в этом и проблема.

— И здесь всё ещё темно.

Атмосфера пока ещё достаточно плотная, чтобы скрыть ослепляющий интерьер Суртра от нас в отсеке.

— Темнее всего перед рассветом. — мрачно говорит Хаким и указывает на светлеющий мазок инфракрасного излучения над головой.

Шимп не может объяснить этот феномен, несмотря на все свежие данные реального времени, которые он запихивает в свои уравнения. Всё, что мы о нём знаем — чем бы это ни было, оно не сдвинулось от нашего вектора смещения и становится всё жарче. Или, может быть, ближе. Трудно сказать определённо. Наши чувства затуманены такими расстояниями, и мы не собираемся высовывать головы над облаками для лучшего обзора.

Чем бы это ни было, Шимп не думает, что оно стоит беспокойства. Он сказал — мы уже почти прошли.

Шторм больше не замерзает при ударе. Он плюёт и шипит, мгновенно превращаясь в пар. Непрекращающиеся молнии стробят небо, останавливают анимацию вздымающихся мозаичных монстров из метана и ацетилена.

Божий разум мог бы выглядеть так, если бы Он был эпилептиком.

Мы иногда ему мешаем, блокируем какой-то божественный синапс в середине разряда и тогда миллион вольт пронзает корпус, базальтовая заплатка превращается в шлак, или Эри слепнет на очередной глаз. Уже потерян счёт камерам, антеннам и радарным блюдцам, которых мы лишились. Я просто добавляю очередную метку, когда ещё одна фасетка вспыхивает и темнеет на краю коллажа.

Хаким этого не делает.

— Проиграй снова. — говорит он Шимпу. — Вот этот фид. Как раз перед тем, как оно начало задираться.

Последние мгновения последней жертвы: испещрённая кратерами шкура Эри, обнажения пластов полупогребённой машинерии. Молния просверкивает на левой ступени, пронзая плавник радиатора на полпути к нашему комковатому горизонту. Вспышка. Банальная и слишком знакомая фраза:

— Нет сигнала.

— Снова. — говорит Хаким. — Страйк на средней дистанции. Останови здесь.

Три разряда, пойманные с поличным, теперь я вижу: Хаким наткнулся на нечто странное. В них есть нечто отличающееся, что-то менее случайное, чем фрактальные бифуркации отдалённой молнии. Другой цвет — слишком много голубоватого по краям — и они меньше. Разряды в отдалении — массивные. Эти же, искривляющиеся по коре, выглядят не намного толще, чем моя собственная рука.

Они сходятся к какой-то яркой массе, едва выходящей за пределы диапазона камеры.

— Статический разряд какого-то рода. — предполагаю я.

— Да? Какого именно?

Я не вижу ничего похожего в текущей мозаике, хотя в переборках мостика ещё столько окон, а наших камер на поверхности всё ещё тысячи. Даже мой линк не может обработать столько каналов одновременно.

— Шимп, есть ли другие подобные феномены на поверхности?

— Да. — говорит Шимп и обогащает дисплей информацией.

Яркие сетки роятся по камню и стали. Скопления шаровых молний, гуляющих на зазубренных ходулях электричества. Какая-то плоская сверкающая плазма, скользящая по коре Эри, словно скат.

— Чёрт-т-т-т-т, — шипит Хаким. — Откуда они взялись?

Наш составной глаз теряет ещё одну фасетку.

— Они целятся в сенсоры. — лицо Хакима становится пепельным.

— Они?

— Они ослепляют нас. Ёб…нь Иисусова, быть в ловушке внутри звезды не так уж и плохо, ведь в сделке должны участвовать враждебные пришельцы.

Мои глаза лихорадочно мечутся, глядя на потолочный датчик.

— Шимп, что это за штуки?

— Я не знаю. Это может быть что-то вроде огней Святого Эльма или чрезмерно плавучей плазмы. Я также не могу исключить какой-либо мазерный эффект, но я не обнаруживаю значительных микроволновых излучений.

Очередная камера отключается.

— Молниеносные жуки! — истерически хихикает Хаким.

— Они живые? — удивляюсь я.

— Неорганические, — говорит мне Шимп — Я не знаю, соответствуют ли они определениям, основанным на ограничении энтропии.

У них нет обычной морфологии. Естественно у них нет ног, это — дуги переходов напряжений. И форма тела, если уж термин «тело» применим, похоже необязательна и текуча. Полярные сияния кучкуются в искрящиеся шары, шары прорастают петлями или ветвящимися конечностями или просто уносятся на скорости 2 Маха, исчезая в шторме.

Я вызываю композитное тактическое изображение. Ха, да там целое кластерное распределение. Их стая собралась у скелетных остатков давно умершего сопла движка, ещё один промелькнул, пересекая эвакуационный люк на полпути вниз по боковой линии правого борта. Целая вечеринка в устье ротового кратера Эри, роящаяся вокруг нашего невидимого бутстрапа, словно вода, кружащаяся в сливе.

— Дыры. — тихо говорит Хаким. — Вдавленности. Люки.

Но что-то попалось мне на глаза, что-то не включающее в себя ничего из этого, что-то разворачивающееся над головой, пока другие наши глаза устремлены на землю.

— Они пытаются войти. Вот что они делают.

Внезапное яркое пятно размазывается в небе. В слезу… дыру… распахивающийся зрачок какого-то громадного демонического глаза. Тусклый кровавый свет заливает потрёпанный ландшафт, когда над нашими головами открывается циклон, вплетённый в воспламенённые молнии.

Палец Суртра вытягивается вниз от этого Аида, наконец видимый невооружённым глазом.

— Срань господня… — шепчет Хаким.

Это раскалённый торнадо, огромнейший столб огня. Он за пределами нашего постижения, и если что-то, кроме магии, может объяснить его существование, то это не известно ни мне, ни Шимпу, ни накопленной мудрости всех астрофизиков, вложенной в наши архивы. Он тянется вниз и касается нашей червоточины. Он словно воспалён от осколков… Набухший кончик на мгновение абсурдно качается, затем взрывается…

… И огонь льётся с небес жидким каскадом. Всё под ним молниеносно рассыпается, будто уносится ветвящимися молниями. Здесь, на мостике, обзор искрится и умирает. С дюжины других точек зрения я вижу языки мягкой красной плазмы, плещущейся по коре Эриофоры.

Тревога грубо нашёптывала прямо в линк: бл… бл… бл…, пока Эри скармливала мне сведения: в боковом шлюзе снова что-то происходит. Там выключились все камеры, но во внешнем люке наблюдается скачок давления, и в интеркоме потрескивает ритмичное шипение.

Хаким исчез с мостика. Я слышу тихое подвывание его таракана, отступающего на полном газу. Я выхожу в коридор, вытаскиваю своего собственного таракана из сокета и следую за Хакимом. У меня нет сомнений, куда он направляется. Я знаю это, даже если Шимп ещё не выложил карту в моей голове.

Сзади по нашему правому борту что-то стучит в люк.

К тому времени, когда я его догоняю, он уже в подготовительном отсеке, влезает в ЭВА скафандр, словно какое-то запаниковавшее насекомое, пытающееся забраться обратно в кокон.

Всего в нескольких метрах отсюда. Там где стеллажи и ниши для костюмов. На другой стороне массивного подъёмного моста что-то с той стороны ищет вход. Оно тоже может найти его — я вижу жаркое мерцание у шлюза. Слышу хлопки и треск электрических дуг с другой стороны, слабый вой далёких ураганов.

— Нет оружия! — Хаким шарит вокруг перчатками. — Миссия до конца времён, и они даже не дали нам оружие.

Это не совсем верно. Они, безусловно, дали нам средства для создания оружия. Я не знаю, пользовался ли когда-нибудь Хаким этим вариантом. Но я помню его друзей, не так уж далеко от этого места. Я помню, как они направили своё оружие на меня.

— Что мы здесь делаем? — я указываю на шлюз.

Хаким трясёт головой, его дыхание учащённое и поверхностное.

— Я собирался, знаешь… Сварочные горелки… Лазеры. Думаю, мы сможем их удержать.

Он упакован по шею. Его шлем висит на крюке в пределах досягаемости: захват и поворот, и он снова будет самодостаточным. На какое-то время.

Что-то сильно стучит в люк.

— Вот дерьмо… — слабо говорит Хаким.

Я сдерживаюсь чтобы голос не дрогнул.

— Каков план?

Он вздыхает, успокаивая себя.

— Мы… мы отступаем. Пройдём мимо ближайшего шлюза.

Шимп выдаёт подсказку и накладывает оверлей на мою внутреннюю карту: обратно в коридор и пятнадцать метров вперёд.

— Если что-нибудь прорвётся, ворота опустятся. Он кивает в нишу. — Просто захвати костюм.

— А когда они прорвутся сквозь шлюз? — интересуюсь я.

— Следующая секция выйдет из строя. Господи Иисусе, ты знаешь как нагнать страху.

— Это твой план? Отказаться от Эри поэтапно?

— Маленькими шагами. — Он кивает и переглатывает. — Выиграть себе время. Выяснить их слабое место. Он хватает шлем и поворачивается к коридору.

Я кладу руку на его плечо, сдерживаю. — Как мы это сделаем, только точно?

Он сбрасывает её с плеча. — Раскрылатим всё к чёрту! Заставь Шимпа настроить несколько дронов, чтобы они могли входить и заземлять их или типа того. Он направляется к двери.

На этот раз рука, которую я возлагаю на него — больше, чем просто внушение. На этот раз она прижимает его, разворачивает, толкает к переборке. Его упавший шлем прыгает по палубе. Неуклюжие руки в перчатках поднимаются, чтобы отбить меня, но в них нет сил. Его глаза пляшут сумасшедшую джигу на лице.

— Ты подумал как следует? предельно спокойно говорю я ему.

— Нет времени думать! Они могут даже не пройти сквозь ворота, может быть, они даже не пытаются, я имею в виду…

Его глаза светятся от слабой и нелепой надежды.

— Может это даже не атака, спорим…, они просто… они умирают.

— Это конец света, их дом в огне, и они просто ищут место, чтобы спрятаться, они не ищут вход, они ищут выход.

— И что заставляет тебя думать, что внутри для них будет менее смертельно, чем снаружи для нас?

— Они не должны быть умными! — выкрикивает он. — Они просто напуганы!

Пальцы слабого электричества вспыхивают и потрескивают по краям люка: возможно, тепловая молния. Или, может быть, что-то более цепкое.

Я держу Хакима пришпиленным. — Что если они умные? Что если они не просто инстинктивно прячутся? Что если у них есть план, а?

Он разводит руками. — А что ещё мы можем сделать? Только не дать им шанса нас взломать. Мы валим отсюда сейчас!

— Да хватит уже! — ору я на него. — Забей на ледяного гиганта. Наш шанс — это звезда.

Он перестаёт бороться и замирает, уставившись на меня и ожидая подвоха. — Ты — ненормальное, — шепчет он, когда от попыток достучаться до него осталось лишь отчаяние.

— Почему? Шимп говорит, что мы всё равно почти закончили.

— Он сказал это полчаса назад! И нам уже тогда нужен был час на то чтобы пройти!

— Шимп? — Я говорю не ради пользы ИИ, а ради Хакима.

— Я здесь.

— Скажи: мы максимизируем червоточину. Выбрось как можно больше массы, кратчайший путь наружу по огибающей.

— Приливное напряжение разрывает Эриофору на два облака из обломков примерно одинаковой массы, каждое из которых сосредоточено на…

— Измени это. Скажи: мы оптимизируем расстояние и смещение, чтобы максимизировать скорость без потери конструктивной целостности.

По ожиданию я могу сказать, что к ответу будут приложены серьёзные доверительные пределы.

— Эриофора напрямую подвергнется воздействию звёздной оболочки в течение 1300 корсек — наконец говорит он. — Плюс-минус 450.

2300 кельвинов. Базальт плавится при 1724.

Но Шимп ещё не закончил. — Мы также рискуем получить существенный структурный ущерб из-за миграции вторичных центров масс за пределы жёстких каналов смещения Эриофоры.

— Скажи: мы это сделаем?

— Мне это неизвестно, нужен консенсус — отвечает Шимп.

Хаким вскидывает руки. — Да почему же, бл., нет? Это же то, что ты уже делаешь!

— Мои модели не могут учитывать плазменную инвагинацию или электрические события на корпусе, — сообщает Шимп. — Поэтому они упускают как минимум одну важную переменную. Ты не можешь доверять моим предсказаниям.

Внизу в конце отсека люк светится красным, как небо. Электричество шипит, трещит и хватается.

— Сделай это. — внезапно говорит Хаким.

— Мне нужен консенсус. — повторяет Шимп.

Конечно. Шимп отдаёт руководство собой нам, мешкам с мясом, когда он теряется. Но обращаясь к нам за мудростью, он не знает за кем следовать, если мы не единодушны в решении.

Хаким маниакально ждёт, его взгляд мечется между мной и люком. — Хорошо? — через мгновение говорит он.

Всё сводится ко мне. Я могу отменить его решение.

— Чего ты ждёшь? Это была твоя чертова идея!

Я чувствую еле преодолимое желание наклониться и прошептать ему на ухо: «Теперь я не просто марионетка из носков Шимпа, да?!» Я сопротивляюсь этому.

— Конечно. — вместо этого говорю я. — Дадим ему шанс.

Колёса пришли в движение. Эриофора дрожит и стонет, сжимаясь векторами, для которых она никогда не была создана. Незнакомые ощущения щекочут мой задний мозг, двигаются вперёд, укореняются в моих кишках: невозможное, неописуемое ощущение низа сразу в двух местах одновременно. Одно из этих мест безопасно и знакомо, под моими ногами, под палубами, лесами и скалой в самом сердце корабля, но вот другое становится всё сильнее, и оно движется…

Я слышу крик далёкого металла, лязг незакрепленных предметов, врезающихся в стены. Эриофора кренится, шатнувшись на левый борт, тяжеловато поворачивается по какой-то оси, разбросанной по множеству отвратительных измерений. Что-то движется за стеной, глубоко в скалах. Я не вижу его, но чувствую его притяжение, слышу треск новых линий разломов, раскалывающих древний камень. Дюжина малиновых пиктограмм расцветает, как опухоли в моем мозгу: Сбой подсистемы, Критическая температура хладагента, Прерывание основного канала.

Полупустая сжатая лампочка, выброшенная десятилетия, столетия или тысячелетия назад, колеблется, наполовину поднимаясь в углу обзора. Она падает вбок и скользит вдоль переборки, попав в ловушку пробуждающегося монструозного прилива.

Я стою на палубе под углом в сорок пять градусов. И мне кажется, что могу блевануть.

Падение под моими ногами — на пределе чувствительности. Я молча благодарю сверхпроводящую керамику, пьезоэлектрические стропильные фермы, всю армировку. Всё то, что удерживает этот маленький мирлет от разрушения в пыль, пока Шимп играет в этом хаосе с законами физики. Я рассеяно и отчаянно молюсь физическим законам, чтобы они выполнили свою задачу. Затем падаю вперёд, вверх, наружу. Мы с Хакимом врезаемся в переднюю переборку как в резиновую ленту, натянутую до предела, высвобождаемся, и нас бросает вперёд.

Суртр триумфально взревел, вцепившись в нас, когда мы появились. Мы для него — неожиданный крохотный приз, оторванный от большего. Жгучие пауки прыгают и исчезают в слепящем тумане. Каркасные вихри магнитных сил, извивающиеся в нестерпимой жаре, вращаются динамо-машиной внизу, в гелиевом сердце гиганта. Или, может быть, это просто Шимп питает меня своими моделями и фантазиями.

Меня не покидает смутная уверенность, что это нереально: наши глаза, уши и кончики пальцев все слизаны напрочь, наши окна уже потемнели. Кожа и кости будут следующими, когда уже тёплый базальт размягчится до пластика.

Может быть это уже происходит. Но сказать больше нечего. Нам остаётся только падать, как падает эта атмосфера, сжимающаяся и мерцающая от нарастающей жары.

Йейтс был неправ. Центр всё же устоял.

Теперь мы только наполовину слепы и всё ещё полностью баллистичны. Несколько глаз, изрытых катарактой, остаются тлеть на корпусе, большинство из них утрачено полностью. Обугленные пни искрят там, где раньше были датчики. Центр масс Эри вернулся в себя и мается от бессонного похмелья в подвале. Мы движемся по чистой инерции, такие же пассивные, как и любая другая скала.

Но мы прошли, и мы живы, и у нас есть десять тысяч лет, чтобы зализать наши раны.

Конечно, это не займёт много времени. Шимп уже развернул свою армию, они прожгли выход наружу через зашлакованные дверные проемы — дюжину служебных туннелей, загрузив их свежеочищенными металлами, добытыми в самом сердце горы. И теперь они карабкаются по поверхности, как большие металлические насекомые, заменяя испорченные части рабочими и прижигая наши раны ярким светом. Время от времени то одно, то другое мёртвое окно вспыхивает, возвращаясь к жизни. Вселенная возвращается к нам байтами и кусками. Суртр кипит на нашем пути, все ещё обширный, но отступающий, горячий настолько, чтобы вскипятить воду даже в таком отдалении.

Я предпочитаю смотреть вперёд: глубокая успокаивающая тьма, водовороты звёзд, сверкающие созвездия, которые мы никогда больше не увидим и не сможем назвать. Просто пройдём через всё это.

Хаким уже должен быть внизу, в склепе, готовясь войти в криосон. Вместо этого я нахожу его на мостике правого борта наблюдающим, как по корпусу прыгают пальцы сине-белых молний. Это короткий клип, и он всегда заканчивается одинаково. Но он, кажется, находит какую-то ценность в повторных просмотрах.

Он поворачивается, когда я подхожу.

— Сандуловичская плазма.

— Что?

— Электроны снаружи, положительные ионы внутри. Самоорганизующиеся мембраны. Живая шаровая молния. Хотя я не знаю, что они будут использовать как код репликации. Может быть, какую-то квантовую спиновую жидкость.

Он пожимает плечами.

— Парни, которые обнаружили это, мало что могли сказать о наследственности.

Он говорит о примитивных экспериментах с газом и электричеством в какой-то ещё доисторической лаборатории за несколько дней до того, как мы запустились (я знаю: Шимп скормил мне архивный файл в тот момент, когда Хаким получил к нему доступ).

— Мы их обнаружили! — подчёркиваю я.

Эти существа, царапавшие наш порог, существовали уже за световые годы до того, как пещерные люди просто собрались вместе.

— Нет, это не мы… — возражает Хаким.

Я жду пока он закончит мысль.

— Они обнаружили нас. — заканчивает он.

Я чувствую на лице тянущую полуулыбку, где-то в самом уголке рта.

— Я вот продолжаю думать о всех этих странностях. — продолжает Хаким. — Система, которая выглядит так правильно на расстоянии и оказывается настолько неправильной после того, как мы решились на облёт. Вся эта масса, все эти потенциальные траектории, и единственный выход — через чёртову звезду.

— О, и ещё удобный ледяной гигант, который, так уж случилось, был прямо на нашем пути. Есть идеи, что это за странности?

— Астрономические. — я сохраняю невозмутимость.

Он качает головой. — Стремящаяся к нулю вероятность.

— Меня посещали те же сомнения. — признаю я.

Хаким бросает на меня острый взгляд. — Только сейчас?…

— Вся система, казалось, была нацелена на то, чтобы привлечь нас к звезде. И вспомни как оно потянулось вниз, чтобы схватить нас, когда мы оказались внутри. Твои молниеносные жуки: я не думаю, что они вообще были родными для планеты, даже если они плазменные.

— Думаешь, они со звезды?

Я пожимаю плечами.

— Звёздные инопланетяне, — говорит Хаким.

— Или какие-то дроны. В любом случае, ты прав, это не просто совпадение. Это был отбор проб. Ловушка.

— И кем именно мы были бы в ней? Особями? Домашними питомцами? Охотничьими трофеями?

— Почти. Может быть. Кто знает?

— Может, приятелями, а?

Я замечаю новые нотки, внезапно проявившиеся в его голосе.

— Может быть, просто союзниками, — вдохновляется он. — По несчастью. Потому что все на одного против общего врага, верно?

— Это, в целом, хорошая стратегия.

— Потому что я вижу пару других совпадений, если прищурюсь. — продолжает Хаким.

Хотя он не щурится. Он смотрит прямо сквозь меня.

— Так же как Шимп связал меня с одним человеком из всего списка, так же и я вскоре пробил стену непонимания.

— Это вряд ли совпадение, — фыркаю я. — Было почти невозможно найти кого-то, кто не…

Обвинение висит в воздухе как статическое электричество. Хаким ждёт моей защиты.

— Ты думаешь, что Шимп использовал эту ситуацию, чтобы?…

— Использовал, говорит он, — или придумал.

— Да это безумие. Ты же видел это своими глазами, ты это всё ещё можешь увидеть…

— Я видел только модели в Баке. И ещё пиксели на переборках. Я не надевал костюм, чтобы пойти посмотреть самому. Для такого ведь нужно быть самоубийцей, верно?

Он определённо улыбается.

— Они пытались вломиться, — напоминаю я ему.

— О, я знаю. Что-то стучало в дверь. Я просто не купился на то, что это было построено инопланетянами.

— Ты думаешь, что всё это была какая-то уловка? — я недоверчиво качаю головой. — У нас будет доступ на поверхность через пару недель. Чёрт, да просто сделай дыру в Фабе прямо сейчас, выползи наружу через один из сервисных туннелей. Посмотри сам.

— Посмотреть на что? На звезду с кормы? — Он пожимает плечами. — Красных гигантов — как грязи. И это не значит, что спецификации этой системы были настолько строгими, как утверждает Шимп. Это не значит, что мы должны были пройти, даже не значит, что мы прошли сквозь звезду.

— Насколько я знаю от Шимпа — продолжает он, — последние сто лет его боты брили корпус лазерами и газорезками. Выжигали шлак, чтобы он выглядел красиво и убедительно. Как раз на случай, если я действительно выскочу посмотреть.

Хаким качает головой. — Всё, что я знаю, это то, что с самого мятежа в этом углу был только один мешок с мясом, и ему было бы не очень хорошо, если бы с ним никто не поговорил.

— Но вот как продолжать кого-то ненавидеть после того, как тебе спасли жизнь? — с надрывом заканчивает он.

— Странность в том, — добавляет Хаким, вполголоса, — что это сработало.

Мне требуется момент для того чтобы это прочувствовать.

— Потому что я не думаю, что ты участвовало в этом, — поясняет он. — Я не думаю, что ты вообще имело представление. Как бы ты смогло?

— Ты даже не целый человек, продолжает Хаким — ты просто… переоценённая подпрограмма. А подпрограммы не ставят под сомнение входящую информацию. В твоей голове всплывает мысль, и ты просто предполагаешь, что эта мысль твоя.

Ты веришь всему, что говорит тебе это жалкое железо, потому что у тебя нет выбора. Может быть его никогда и не было.

— Как я могу до сих пор ненавидеть тебя за это? — вопрошает он.

Я не отвечаю, поэтому он продолжает: — Я не могу. Уже не могу. Я могу только…

— Заткнись, бл… — говорю я и поворачиваюсь спиной.

Затем он оставляет меня, окружает меня всеми этими пикселями и картинами, которые он отказался воспринять. Он возвращается в склеп, чтобы присоединиться к своим друзьям. Спящим мертвецам. Слабым звеньям. Все они, все до единого будут срывать задание, имея половину шансов на успех.

Если бы это зависело от меня, никто из них не проснулся бы снова. Но Шимп напоминает мне об очевидном: миссия рассчитана на целые эпохи. Невозможно предвидеть хотя бы часть препятствий, с которыми мы обязательно столкнёмся. Поэтому и существует потребность в гибкости, в мокром небрежном интеллекте, который давно мёртвые инженеры исключили из архитектуры во имя стабильности миссии.

Возможно, впереди миллиарды лет, и всего несколько тысяч мешков с мясом, чтобы справиться с неожиданностями. Нас может просто не хватить на этот срок, но так уж есть.

И всё же, со всем этим хвалёным человеческим интеллектом, Хаким не видит очевидного. Никто из них не может увидеть. Я даже не человек для этих людей. Подпрограмма, говорит он. Доля в чьём-то мозгу.

Но мне не нужна его грёбаная жалость. Он бы понял, если бы задумался над этим чуть дольше, чем на долю секунды.

Если бы он был готов разрыть эту гору неисследованных предположений, которую он называет мировоззрением.

Хотя он этого не сделает. Он отказывается смотреть в зеркало достаточно долго, чтобы увидеть то, что смотрит на него оттуда. Он даже не может отличить мозг от студня, от холодца или мяса.

Шимп ведёт корабль, Шимп строит прыжковые ворота, Шимп управляет жизнеобеспечением. И когда мы пытаемся взять бразды правления своей собственной судьбой, то это Шимп, регулируя процесс, забивает нас, как сваи в скалу.

Соответственно, Шимп находится под контролем. Шимп всегда под контролем. И когда разумы сливаются через высокоскоростной линк в моей голове, то наверняка это механизированость поглощает мясо.

Меня изумляет, что Хаким не видит своего когнитивного заблуждения. Он знает количество синапсов Шимпа так же хорошо, как и я. Но он скорее уступит предрассудкам, чем подсчитает цифры.

Я — вовсе не подпрограмма Шимпа.

Шимп — моя подпрограмма.

Оригинал впервые опубликован в Extreme Planets, редакторы — David Conyers, David Kernot и Jeff Harris, 2014.

Перевод на русский — ashed, август 2020

Выражаю глубочайшую признательность всем людям, участвовавшим в процессе отладки перевода:

@aleksakir76,

@MissYukki,

@LaudanumPoisoning,

@Aramir,

@Erasmus.