Лежит Байкал в глубокой зеленой чаше и медленно, будто нехотя ворочается; волны поблескивают в утреннем солнце, пошаливают, но словно бы понарошке, то вдруг кинутся на белый каменистый берег, и могучая дремлющая сила почувствуется в их набеге, когда сдвинутся с места, зашевелятся, зелено посверкивая, тяжелые замшелые валуны; а случается, волны вдруг вспенятся, забурлят, гомонливые, выметнутся из темного загадочного нутра и не скоро еще ослабнут. И там, где они черкнут воздух сверкающим лезвием, расколется синева, рассыплется, сдвинутая, и тысячи синих сверкающих сколок, сталкиваясь и дробясь, упадут, застигнутые ветром, на прибрежные кедры.

Чайки кружат над морем, большие, иссиня-белые, как пена, которая еще долго останется на берегу после того, как схлынет волна, расколотая. А подле них — птахи малые, и вьются вокруг, и свиристят, таежные птаха у моря не кормятся, а все ж не улетают: видать, им тоже по душе кружение над глубокой зеленой чашей.

Велик Байкал и загадочен, неподсуден людскому мнению, сам по себе, щедр ли на ласку, суров ли… И попробуй скажи, отец ли батюшка, грозен ли старец, равнодушный к людскому горю?.. Бывает, придет на его берега молодуха, простоволосая, в черном бабьем шитье, и, ломая руки, крикнет:

— Верни моим деткам кормильца!..

Но никто не услышит, только волны, холодные и на прокопьев день. Бывает и по-другому: на зорьке ранней зачнут рыбаки тянуть невод, тяжело идет, знать, с уловом нынче… Верно что: подняли невод и — успевай черпать. Раззудись плечо, размахнись!.. Повеселел рыбак:

— Спасибо, кормилец, батюшка!..

И в седую старину, слыхать, случалось… Жило на берегу Байкала племя, маленькое и гордое, морем кормилось, охотою в тайге, правило этим племенем уважение к земле предков, любовь великая, от старого к малому, из века в век одно и шло:

— Не поступись землею своею. Что б ни содеялось, не поступись!..

В гаданиях на бараньей лопатке им не раз выпадало: близится час страшный, уходить надо, искать приют в чужих краях. А не то случится беда, сгинет племя, и ничего-то не останется от него на этой земле, памяти даже… Но сказали старейшины, смяв робость перед злыми духами гор:

— Пускай так. И все ж не уйдем мы, нет..'.

А беда поспешала тропами торными и нехожеными, через горы и реки, через долины и — пришла: недолго бились люди племени с воинами из дальних кочевий, многие полегли, а тем, кто остался, слабым и немощным, женщинам и детям, — старейшины велели идти за ними. И подошли они к морю, было оно большое и гневное, саженные волны встали на пути людей племени, словно бы хотели остановить, но это не смутило их. Взявшись за руки, они сделали шаг, другой, и скоро морс скрыло их от глаз тех, кто незваным пришел на чужую землю. Долго стояли пришельцы-воители, и смятение было в лицах, но еще и гордость за людей чужого племени, которые предпочли смерть неволе.

Сказывают старики: там, на берегу Байкала, поклялись те воители не подымать больше меч, так и сделано было, и уж не покидают родных кочевий и живут мирно, от матери к сыну, от деда к внуку передается легенда о гордом племени, сменяются поколения, а легенда живет. Но, может, и не легенда вовсе, а что-то другое?.. Вдруг да и возьмет улигершин[1] в ослабевшие руки хур[2] и запоет дивную песню о давних временах, и будут в той песне слова:

Расскажет улигершин о гордом племени, и, услышав, люди словно бы выпьют до дна чашу радости. Но не только об этом расскажет улигершин в своей песне, и другие слова будут в ней, и от них больно сожмется сердце. Расскажет улигершин о детях вождя того племени, они не пошли к Байкалу, не сумели одолеть страх, свернули в сторону и спрятались за высокими деревьями, а когда стемнело, сели в легкую, из сухой березы, лодку и уплыли на дальний остров. Они немногое умели делать в жизни, привыкли к тому, что все за них делали другие; и все же не умерли от голоду, научились ловить рыбу, отыскивать пригодные для еды лесные травы и коренья. Их было двое, мальчик и девочка, они оказались смышлеными — на высоком крутояре, у моря, построили себе жилище из березовых веток, наловчились промышлять зверя. Все бы ладно, да однажды было знамение: юноша в ту студеную пору шел меж байкальских торосов, выслеживая тюленя. И догнал и уж натянул тетиву лука, чтоб пустить стрелу, и — не успел… Тюлень поднял морду, поглядел на юношу, сказал:

— Не убивай меня. Я поведаю тебе твою тайну.

Юноша удивился: он не знал языка зверей, а понял, о чем сказал тюлень. Помедлил и опустил лук.

— Бойся своих детей, — сказал тюлень, — Рожденные от черного брака, они не станут признавать родства, и тот, кто будет последним в роду, подымет руку на отца.

В глубокой печали юноша пришел к жилищу из березовых веток, сестра выслушала его и тоже запечалилась, а потом они заговорили о том, что лучше бы им уйти с острова, но так велик был страх в душе, что они не посмели этого сделать, а с годами и думать забыли о родной земле.

Настало время любви, и они поняли, что им не обойтись друг без друга, соорудили из палых осиновых листьев брачное ложе посреди своего жилища и предались запретной страсти… А потом у них-появился ребенок, и они вспомнили о словах старого тюленя и темной ночью, под осень, когда лютовал северный ветер, бросили ребенка в пенное море. Та же участь постигла всех, кто был рожден в жилище на высоком крутояре. Они думали, что так будет лучше и ничто не сможет помешать преступной любви. Их не мучила совесть, они не знали этого чувства, потеряв власть над собою в-тот момент, когда не сумели одолеть страх и не ушли вместе со всеми… Они не знали многого, чем живут люди, и даже не задумывались об этом; уединенная жизнь на острове казалась им высшим блаженством, когда больше и желать-то нечего, только одно вызывало досаду, что нет-нет да и надо подыматься с брачного ложа, чтобы добыть и приготовить еду или же отнести к синему урезу байкальской волны живой, истошно вопящий комочек, плод их любви, к которому не испытывали ничего, кроме желания поскорее избавиться от него.

Но время шло, и брачное ложе сплошь проросло травою, случалось, они вырывали эту траву, если она делалась жесткою и колючею, но проходил день-другой, и она появлялась снова, они не знали, что и эта трава от их семени, и не боялись ее. Но однажды мужчина укололся ею, и тотчас тело у него почернело, и в муках он умер. Оставшись одна, женщина была в отчаянии и хотела бы тоже умереть, но смерть не брала ее, с утра до ночи женщина, неприкаянная, ходила по острову. Она и теперь еще бродит где-то, неприкаянная. Случалось ли вам слышать, как посреди ночи вдруг закричит чайка, и боль в том крике и горечь, так это не чайка вовсе, а та женщина.

Велик Байкал и загадочен, вдруг да и выблеснет живым посверком малая рыбка голомянка, возьмешь в руки и поди-виться-то не успеешь на нее, прозрачную, а уж нет ее — растаяла… Так и мысль твоя на этом берегу, неохватная вроде бы, дерзкая, людям на удивление, а как глянешь вдаль да увидишь ярые волны, которые, с каждою минутою делаясь все круче и суровее, надвигаются на тебя, разом придет робость, и уж не скажешь, о чем была твоя мысль, разбитая на мелкие осколки, потеряется вдруг, и не соберешь ее, не ухватишь…

Байкал и в тихую погоду не больно-то ласков, вековечною тайною веет от него, грустная эта тайна, сердцем почувствуешь: грустная, а понять, постигнуть и не пытайся даже, а коль изменишь этому правилу, которому издревле следуют люди, живущие у моря, пеняй на себя… В душе, минет время, сдвинется что-то, и неприметное вроде бы чужому глазу, а уж себя-то не обманешь, и грустно станет, и одиноко и как-то неприютно промеж людей, и захочется чего-то другого, и ты долго будешь думать, чего же именно, но так и не найдешь ответа, и уж не видать покоя до последнего дня твоего. Знать, вошла в тебя тайна Байкала.

Приходят люди на белопенные берега и подолгу дивуются на чудную, открывшуюся взору красоту, но мало кто скажет: ах, как хорошо!.. Словно бы что-то удержит эти слова, сомнет, и самая мысль о них, еще не родившись, сгинет.

Есть в этой тайне нечто смущающее душу, и хотел бы проникнуть в нее, а не осмелишься, вот и бродишь в мыслях вокруг нее, и всякие дивные дива вспоминаются, и многие из них кажутся такими отдаленными во времени, что дух захватывает. Странно все-таки… И знаешь, что это не так, и не все из того дивного, что случилось на Байкале, случилось в незапамятные времена. Но в том-то и дело, что сознание противится этому, принимает сибирское море не как реальность, а как символ чего-то неизбывного, вечного, окруженного таинственностью, которою мы окружаем все, что находится за пределами нашего разумения.

Старик-рыбак, смуглолицый, пропахший ветрами, с длинными жилистыми руками, сидит на песчаном берегу, смотрит, как ходит по кругу, наматывая на скрипучий ворот просмоленные концы невода и тяжело поводя запотевшими боками, какая-нибудь захудалая лошаденка, а потом и вспомнит столь поразившее его и подзовет малышню, а она в пору, когда тянут невод, шныряет здесь же, на берегу, и начнет сказывать голосом хрипловатым и намеренно негромким:

— Стало быть, так… От деда слыхал, а тот еще и от деда своего, а уж тот от кого — не скажу… Ну, стало быть, в самую старину содеялось, волки, стая треклятая, сели на хвост табуну и — погнали… Да не куда-нибудь, а прямо к Байкалу, море в ту пору было нешумливое, волна едва накатывала… Табун примчал к берегу и остановился. Куда ж дальше-то?.. Вожак, жеребец Карько, ловкий, силища — во!.. — вылетел из табуна и давай биться с волками. Но тех много, тоже — силища, да поболе, чем у Карько. Поранили жеребца. Чует Карько: пропадет сам и табун погубит. Вот и кинулся в Байкал-море, а табун за ним… Что же волки?.. А ничего, порыскали по берегу, посверкивая голодными глазами, да и подались обратно, в тайгу…

Замолкает рыбак, и лицо у него пуще того темным делается, опечаленное, и малышня ждет, притаясь, и даже самый непутевый из них присмиреет.

— Волки, стало быть, в тайгу подались, — спустя немного продолжает старик, — А табун все плывет да плывет за вожаком. День плывет, ночь… Благо, Байкал не шелохнется даже. Словно бы примолк в ожидании чего-то. А может, просто пожалел ошалевший от страха табун и не захотел сделать ему худа?.. — Рыбак оглядывает малышню, и в темных, все еще зорких глазах его удивление, — Да уж, попробуй угадай, когда море ласково, а когда лютее зверя… Но да бог ему судья! А я вот что… я про табун… Еще через день выдыхаться стали кони, вдруг да и раздастся жуткое ржание, а потом ненадолго все стихнет, и там, где минуту назад билась старая обессилевшая кобыла, еще долго ходят по воде круги. Когда ж показался берег, тот, другой, который отсюда и нс увидишь, держались на воде лишь Карько и еще три кобылы, вышли на берег, худые, дрожащие, сделали шаг-другой и упали на песок и уж не подымутся. Выплыли они как раз напротив рыбачьей деревни, люди увидали, побежали к берегу… Натаскали травы, чтоб покормить коней, те поели, а все не встанут на ноги. И лишь тогда заметили люди, что копыта у коней разъело водою.

— И чего же? И чего?..

Это малышня, а только рыбак уже подымается с прибрежного песка и идет горбясь. Но скоро останавливается и говорит недовольно:

— А ничего… Принесли мужики бердану и, жалеючи коней, пристрелили их. Вот и все…

Однако ж это еще не все, услышанное будет долго волновать ребят, и ночами они станут спать плохо, по и повзрослев, не забудут, а расскажут кому еще… Так и станет жить этот сказ про табун, и редко в какой деревне, сидя за чашкою чая иль дожидаясь, когда поспеет жаркое, не услышишь про ошалевших от страха коней.

Велик Байкал и загадочен, крепко хранит свою тайну и никому не поведает про нее, даже лучшему из людей, а все ж умеет ценить силу духа, отвагу и милостив к тем, кто обладает всем этим, как милостив и к меньшим братьям рода человеческого. Сказывают, зверь-подранок, едва передвигая ноги, случается, и придет темной ночью к синему урезу и будет долго стоять, забредя по самое горло в студеную воду. А потом еще придет и еще… И в конце концов заживут раны на его теле и духом окрепнет.

Так ли, нет ли?.. Разве скажешь? И быль и небыль столь тесно переплелись па байкальских берегах, что подчас и самое удивительное и невероятное принимается людьми за чистейшей воды правду. И теперь еще сказывают, будто-де везли в свое время в скрипучей крестьянской телеге, па ворохе гнилой соломы, по сибирскому тракту неистового протопопа, и был он худ и бледен, и глаза на истомленном лице горели. А подле него, в телеге, люди служивые, стрелецкие, от родного очага оторванные на долгие месяцы и потому злые, в суровом стеснении держали гонимого, кляли на чем свет стоит, кормили да поили худо. А неистовый словно бы и не замечал мучителей, глядел окрест горящими глазами, и восторг светился в них, и радость. Но пуще того забилось у него сердце, когда взору открылся Байкал, и спрыгнул тогда с телеги и поднял кверху руки, закованные в железа, и крикнул страстным и сильным, столь привычным для него в прежние годы голосом:

— Господи, чудо-то какое!.. Или впрямь ты сотворил это чудо иль кто еще другой, не доступный нашему слабому разумению, но такой же, как и ты, великий и дерзкий сотворил его?!

Служивые люди стрелецкие дрогнули сердцем: столь крепка была сила духа в этом слабом, испытавшем на себе пытку огнем и железом теле, — и страх запятнал их лица, но еще и смущение, и то смущение они унесли к порогу отчего дома. А протопоп меж тем, все так же держа над головою руки, пошел к Байкалу и припал к волне сухими губами. Вот тогда и содеялось дивное, о чем теперь еще говорят кто с удивлением, а кто с растерянностью: звеня, упали железа с измученных рук неистового, и там, куда упали, забурлила вода, запенилась, а скоро сребротелые рыбки, выметнувшись, рассыпались… Не менее служивых смущен был и сам неистовый, только и сказал, подымаясь с колеи:

— Знать, велика твоя сила, море сибирское!..

А потом, когда протопоп шел от моря к тому месту, где стояла повозка и где дожидались служивые, позади него прорастали какие-то деревца, и дивились служивые и не могли понять: что это такое?.. А то были березки, необычные, которые не растут ни в одном другом краю света. Кудрявые, белые с просинью, издали цветом своим сливаются с морем да с небом.

Сказывают люди, березками Байкал одарил неистового за муки и веру горячую в свою правоту. Так ли, нет ли?.. — кто скажет, однако ж тропа та, что сажен на сто пролегла от Байкала в сторону великого сибирского тракта, и но нынешний день зовется Протопоповою, а имя тропе дали позже уже в царствование государыни императрицы Екатерины II. Шли гонимые ею люди старой веры, ненавистники всего никонианского, латинского, турского, что пыталось повалить старую веру и противу чего с такою яростью на Вселенском соборе выступал неистовый, сказавши:

— Рим давно пал, и ляхи с ним же погибли, до конца остались врагами христианам.; да и у вас, византийцы, православие пестро, от насилия турского Махмета немощны вы стали и впредь приезжайте к нам учиться: у нас, божией благодатью, самодержество. До Никона-отступника в нашей России у благочестивых князей и царей все было православие. Чисто и непорочно, церковь немятежна».

Не забыты эти слова, не размыты, и люди, гонимые государыней императрицей, помнили их, а увидев тропу меж чудных березок, почуяли сердцем, что тропа сия Протопопова. И, уж осевши на чужих землях, которые, однако ж, вскорости сделались своими, от души и от боли стали приходить к тому месту на Байкале, где в свое время побывал протопоп, и подолгу сиживали на мшистых валунах, укрепляясь в вере.

Отдыхал на тех валунах, приходя в себя от жестоких ударов судьбы, и смуглолицый флотоводец Петра Великого, поднаторевший в морских сражениях, но так и не сумевший сыскать себе места при дворе. С удивлением и восторгом прислушивался флотоводец к грозному шуму байкальских волн, и славное прошлое вставало перед глазами, и он снова штурмовал неприятельские крепости на Балтийском море и с бесшабашной удалью, которая присуща лишь русскому человеку, шел на абордаж… Отчаявшийся, он вдруг снова почувствовал в себе силу и, уже приехавши на место, определенное ему для жительства близ желтой реки Селенги, ещё долго был мучим прожектами, многие из которых и по сию пору вызывают уважение.

Велик Байкал и загадочен, и у каждого народа, соприкоснувшегося с ним, отношение к нему свое, особенное. Ровно и спокойно отношение к нему русских людей, но случается и так, что вдруг да и перевесят чувства и отступит разум, смутясь, и скажет тогда сибиряк: «Ах ты, порождение дьявола, доколе будешь маять? Чтоб ты сгинул!..» Но случается такое не часто, а если все ж случается, то, успокоившись, сибиряк еще долго станет мять у себя в затылке и досадовать на несдержанность языка. В любую пору уважительно отношение к Байкалу жителей просторных, из края в край, степных раздолий — бурят. С малых лет привыкнув поклоняться земным тайнам, они и к сибирскому морю испытывают немалое почтение, но почтение это не робкое, а какое-то домовитое, хозяйское, как если бы перед ними был и не Байкал вовсе, а умудренный годами старец. Молитвенно и по-детски простодушно отношение к сибирскому морю эвенкийских племен, не часто появляются они на белых песчаных берегах, из века в век обретаясь средь таежных сопок и горных речушек, безбоязно ставя чумы подле зверьих троп и медвежьих берлог, там, где повыше, куда, бывает, что и заглянет солнце, пробившись сквозь густые кроны таежных великанов. Отважные в схватках со зверем, они делаются слабыми и безвольными, очутившись на берегах Байкала, и страх разом вспыхивает в их маленьких зорких глазах, и они осторожно и как-то неуверенно ступают на землю и тихо бормочут, глядя в синюю неоглядь: «О, бачка, бачка!..» И коль отпадет надобность и дальше находиться близ сибирского моря, норовят побыстрее уйти. То же самое эсты и ливы, волею жестокой судьбы заброшенные в эти чужие для них края. Они до самого последнего дня своего так и не привыкнут к суровому нраву Байкала, и в их угасающей памяти будет жить другое море, доброе и ласковое. Не забудут славное море, омывающее берега их отчизны, и польские повстанцы, испытавшие на себе тяжелую руку русского полководца. И все то суровое и грозное, что выпадет на их долю, невольно вызовет смятение в душах и острую неприязнь к богом забытому краю, а значит, и к древнему сибирскому морю, которое будет неустанно шуметь подле их поселений, напоминая о несчастье. И еще долго не остынет эта неприязнь, и даже дети повстанцев, а потом и внуки, уже вроде бы принявшие чужие обычаи, нет-нет да и скажут с досадою:

— А, матка боска, отчего это море такое: хмурится, хмурится, будто все, что ни делается, не по нутру ему?..

Байкал и впрямь, если не подо льдом он, едва ли не каждодневно морщинят волны, неустанно гуляют над его поверхностью ветры, северные и южные, восточные и западные, сменяют друг друга с упрямой настойчивостью и не дают зеленоватой байкальской воде застояться. И о том знают коренные сибиряки и не досадуют, а подчас и говорят с уважением:

— Работает батюшка…

Верно что, работает… И не всякий раз углядишь эту его работу и подивуешься на разумность природы. Вдруг да и разъярится, и загудит, и земля подле самого моря ходуном заходит, тогда даже стойкие наспех крепят мотоботы цепями и стараются уйти побыстрее. Не остыло еще в памяти недавнее, пожалуй, и через этот век, через двадцатый, перешагнет… Тогда зашевелилась земля у Байкала, волны вспенились, покатили одна на другую, сильные, сломали берег, вся степь Саганская, на сотню верст, ушла под воду, а вместе с нею и русские села и бурятские улусы, — жители которых в страшном смятении бежали в горы, и там еще долго было слышно, как яростно шумят волны, разрывая на куски враз ослабевшую землю. Годы спустя, с опаскою подходя к месту, где случился Провал и где все еще неуспокоенно плещется вода, говорили люди, будто-де в ту ночь оттого и разгневался Байкал-батюшка, что жители Подлеморья мало-помалу начали забывать об уважительном отношении к нему и уж не только в крепкой досаде, а и просто так, развлечения для, могли сказать с усмешкою:

— Эк-ка, дурной, и чего надо, чего гудёт?..

Может, так, а может, и нет, однако верно, что и нынче не всегда поостерегутся — а жаль! — и скажут худое слово о славном сибирском море, подле которого, на западной его окраине, у зеленого мыса, где буйно и весело полощутся на байкальских ветрах видные с любой стороны, рясно зеленые кроны лиственничных деревьев, едва ль не в одночасье вырос рабочий поселок и началось невиданное доселе предприятие — строительство Кругобайкальской железной дороги.

В жаркий июльский полдень тысяча девятисотого года двое шли по дощатому тротуару рабочего поселка, тесно прижимаясь друг к другу и с опаской глядя на серые и неприветливые дома, на распахнутые настежь и тоже серые и неприветливые ворота, на самом верху которых красовались березовые чудо-кони, распластавшиеся в немыслимо длинном полете. Было что-то жуткое в этой мертвенной неизменности лошадиного галопа, что-то отталкивающее…

Тусклый сумрак зависал над улочкою. Изредка сквозь него, словно бы это не вечерний сумрак, а худо выделанное холщовое полотно, просвечивала бледная, тягучая синева неба. Но скоро сумрак загустел, и сейчас же в разных концах улочки, и даже там, где начинались низкие дощатые рабочие бараки, зажглись плоские фонари-блюдца. Двое замедлили шаг, переглянулись, а потом медленно пошли туда, где переспелым яблоком желтела маковка деревянной церкви.

Тот, что повыше ростом, с длинным лицом, заканчивающимся нервно подрагивающим и словно бы слегка сдвинутым подбородком, обросшим темным кучерявым волосом, отчего черты этого лица кажутся неправильными и, несмотря на свою привлекательность, затаенно жестокими, сказал:

— Перво-наперво надо найти где заночевать.

— Да где ж найти-то? Небось ни разу тут не бывали. Ой, пропаду я с тобой, и детишков сиротами оставлю.

— Не каркай, рыбья твоя душа!

Тот, второй, тщедушный человечек с крупной, лобастой, точно не ему вовсе, а кому-то другому, большому и сильному, принадлежащей головою, виновато вздохнул:

— Куда мне до тебя? Ты вон какой… Одно слово — Христя Киш.

— На худой конец, в церкви схоронимся, — словно бы не услышав, сказал Христя, — Мало ли там приблудного люда?

— Во как… — разочарованно протянул его товарищ, — А когда подначивал бежать с прииску, толковал, что у тебя тут в каждом дворе есть потаенное место, чтоб приглядеться, выждать…

— Послушай, Лохов, как бы я того… не обозлился. Зашибу. Надоел!.. — грубовато сказал Киш. И все ж ему было совестно перед Лоховым, но это словно бы шло не от него самого, а откуда-то со стороны и не вызывало ни сожаления, пи стремления защитить свой прежний обман.

О том, что случилось, Христе не хотелось думать, теперь надо думать о другом. Иначе пропадут ни за грош, и ничего не останется от нежного чувства, которое неизбежно сопровождает человека, когда он свободен в своих действиях, когда никто не стоит над ним и не заставляет делать не нравящееся ему. О, это чувство!.. Киш, несмотря на то что появилось оно, казалось бы, совсем недавно, уже успел привыкнуть к нему, сродниться с ним. Что-то удивительное творилось в душе: словно бы ничего и никогда не было в ней, кроме этого чувства: ни ненависти, ни страха, ни обиды… Ни разу еще он не казался себе таким счастливым и мудрым, как нынче. И не беда, что усталостью налиты ноги и рукой лишний раз пошевелить нельзя. И все же… все же порою его охватывало беспокойство.

— Значит, в церкви схоронимся?

Христя обернулся к товарищу. О чем он?.. Но недоумение длилось недолго. Понял, что расслабился, а это никуда не годится в его теперешнем рисковом предприятии, и он в мгновение ока, подчиняясь инстинкту осторожного и хитрого зверя, стряхнул с себя оцепенение, шаг его стал по-кошачьи легким и упругим, во всем теле ощутил привычное волнение, которое всегда помогало оставаться самим собою, что б ни стояло на пути.

— Можно и в церкви, можно и у гулящей бабехи. Знавал такую… А еще лучше стоящую развалюху подыскать. Там не выдадут.

Лохов промолчал. Ему трудно проследить за мыслью Киша, которая, как и он сам, увертлива и сильна. Он привык к ясности во всем: к ясности собственного существования на земле, к безоблачной ясности зимнего сибирского неба, к ясности мысли. Впрочем, если бы он сильно пожелал понять товарища, может, и сумел бы понять.

Перед тем как отрядить свои ноги в бега, Лохов имел разговор с женою, бабой доброй и ласковой, и этот разговор неотступно преследовал его.

Как пропишу в письме: устроился па «железке» ладно и возвернул должок приказной крысе до единой копеечки, и ей неча гоняться за мною, — тогда и жди, приеду, заберу с детишками, и заживем в деревне на своем хозяйстве…

Так говорил Лохов и верил в то, о чем говорил, но теперь заробел, и тихое, сразу и не разглядишь, отчаяние затомило, и соленой горечью глаза ело. «Господи Иисусе, — шептал. — И пошто я согласился? Видать, бес попутал, а пуще того Христя Киш…»

До церкви оставалось совсем немного, саженей двести, когда из ближайшего заулка вынырнул толстенький стражник в ярко-синем мундире с круглыми блестящими пуговицами. В плоском свете фонарей его фигура двоилась, троилась… И это создавало впечатление множественности опасности, которая угрожала…

Лохов метнулся к забору и застыл, бормоча под нос:

— Пронеси, господи, не дай сгинуть!..

Христя побледнел, но не сдвинулся с места. С ненавистью смотрел на приближающегося стражника и с лихорадочной поспешностью прикидывал, что делать, если тот заподозрит неладное. Мысли сшибались и тут же бесследно исчезали, и это было худо, Христя даже в самых трудных обстоятельствах умел не теряться… Догадывался, откуда идет эта неуверенность. Конечно же он попросту боится оставить беззащитным нежное чувство, что стало так дорого.

А стражник подходил все ближе, и вот, наконец, остановился. Его круглое румяное лицо заметно поскучнело, когда он увидел побродяжек. Ясное дело, побродяжек. Кому ж еще шландать в этакой одежке без единой застежки?..

Стражник был человеком не злым, и как всякий русский, идущий со службы, ленивым и беззаботным, и ему не хотелось возвращаться в управу. Однако ж он вспомнил, что завтра в рабочий поселок пожалует с инспекционной поездкой Его Превосходительство генерал-губернатор Восточной Сибири и посему от начальства получен строгий наказ очистить улицы и подворья от приблудного люда. Стражник грустно вздохнул, но, памятуя, что исполнительность есть черта, от которой польза иной раз случается отменная, подавил в себе неудовольствие и подступил к Кишу, признавая в нем старшинку:

— Откуда?..

Голос у стражника жесткий, горловитый, но без того пресловутого металла, который по большей части пугает людей, и Христя приободрился, сказал, прикрывая рукою большую красную заплатину на черной, напуском, сатиновой рубахе:

— Беда приключилась: вся животина издохла, детишки ревмя ревут, жрать неча… Баба у меня на что уж была гладкая, а и та лицом оскудела, паскуда! Хошь пропастину жри… Но я кумекаю, сладится, работенку подыщу на «железке», слыхать, ладно жалуют, деньгу сколочу. Не обезручел ишо.

— А это кто ж?., — мельком глянув на Лохова, спросил стражник.

Киш метнул взгляд на своего товарища. Совсем потерялся от страха Лохов, ничего не видел вокруг себя, кроме большого красного погона на мундире стражника.

— Это мой брательник. Блажной. Слышь, и теперя лопочет…

— Будет кормить байками, — устало сказал стражник. — Давай сюды бумаги с гербом, значит, с государевым…

Христя и ожидал этого, и боялся, и, не сознавая, что делает, схватил стражника за ворот:

— Ты… сука! Задушу!

И задушил бы, не оторви его от стражника вконец перепуганный Лохов. Когда ж Киш пришел в себя, увидел слегка прищуренные, насмешливо спокойные глаза стражника и тоскливо сказал:

— Веди, тряпичное твое рыло…

Вот и не стало нежного чувства. Скучно… Были маленькая камера с зарешеченным окошком, у которого дремал караульный, и — холодный каменный пол, и — параша в углу, и — Лохов с безвольно подрагивающими плечами.

Открылась обитая железом дверь, кашляющий, с какою-то вялою хрипотцою голос произнес:

— Которы нынче изловлены, выходь!..

Христя первым шагнул через порог и, смятенный, остановился. Увидел человека, которого не ожидал увидеть. Нет, он конечно же знал, что рано или поздно их пути-дороги пересекутся, но не так скоро. Заскрежетал зубами:

— Проворен, сволочь!..

А тот, плосколицый, с широкими рыжими бровями, уже шел навстречу, улыбаясь:

— Вот так улов! Богатющий улов!..

Давешний стражник ничего не понимал и все ж с интересом наблюдал за этою встречею. Заметил, как судорога исказила лицо Киша, прошла по искривленному подбородку, крикнул:

— Осторожней, Назарыч! Парень-то с норовом.

Но тот лишь усмехнулся, подошел:

— Что, не рад свиданию?

— И как тебя земля держит, нюхатый пес?! — обмякнув, вяло сказал Христя.

— Да уж, нюх у меня ладный, можно сказать, собачий нюх, — Он явно гордился своею удачливостью и не скрывал этого, — Как же ты хотел уйти от меня, не спросясь? Отродясь такого не было и не будет.

— Врешь, пес!

Назарыч не стал спорить, заметил прижавшегося к стене Лохова, спросил с удивлением в мягком, словно бы обволакивающим этою своею мягкостью, голосе:

— А тебе-то, Филимон, чего в бегах искать? Ну, Киш — понятно, у его внутрях черт сидит, вот и мучит. А ты?.. Иль богачества захотел? И-эх!.. — Повернулся к стражнику: — Завтре заберу. Мои… — Ушел.

И снова они оказались в камере, сидели поодаль друг от друга, молчали. Но вот Христя тихо запел:

Голос у Киша приятный, он словно бы зовет куда-то, где не будет так тягостно на сердце, так горько, где ждет радость, и Лохов, поддавшись этому чувству, сам того не заметив, тоже запел:

Песня не томила своею болью, была легкой и волнующей, и эта легкость и волнение удивительным образом подействовали на Филимона, он забыл о страхе, который стал особенно непереносимым, когда увидал приискового стражника.

Христя понимал, что теперь чувствует Лохов, и сам чувствовал то же, и это примиряло с товарищем. В другое время он долго не простил бы ему душевной слабости. Но так могло случиться в другое время, а нынче он сказал:

— Ничё, Филька, еще погуляем.

— Боюсь, выпорют.

— Может, и выпорют. А может, и похлеще придумают. Но да нам не впервой терпеть.

А потом была чуткая, какая-то настороженная дрема, когда все ощущаешь вокруг себя: и где находишься, и кто рядом с тобою на холодном полу, и отчего он мечется и жалобно всхлипывает во сне… Христе хочется поднять голову, растолкать Лохова, но такая слабость в теле, рукой не пошевелишь. И он лежит, стараясь не замечать всхлипов товарища. Вскоре это удается, и дрема делается сладкой, щемящей… Он видит маленькую женщину в выцветшем сарафане. Женщина подходит все ближе, ближе. «Христенька, че они исделали с тобою, окаянные?» Киш силится вспомнить, где и когда видел это смуглое лицо с большими темными глазами, и не может вспомнить. Но ведь видел же! И вдруг… «Матушка, я узнал тебя. Узнал! — шепчет. — Где ты нынче? Ладно ли тебе?..» Женщина вздыхает: «На земле лучше, хошь и маятно. А тут больно уж тихо. Тут завсегда тихо», — «А я, матушка, почитай, и не помню тебя», — «Виноватая я перед тобою. Не надо было мне помирать. Как ты жил без меня, сердечный?» — «А, всяко-разно. Кормился…»

Христя открывает глаза, ошалело смотрит по сторонам, но в камере темно, возле зарешеченного окошка все так яге маячит караульный. Киш подымается с пола, подходит к окошку:

— Сюды никто не заходил?

— Не-е…

— Померещилось…

Померещилось?.. — Давешний караульный словоохотливее, чем днем. Знает, начальство и выстрелом не подымешь, а до развода еще далеко.

Христя с минуту молчит, потом говорит медленно:

— Матушка померла, когда я был мальцом, а от батяни проку на грош: спился и теперь из кабака, слыхать, не вылазит, хошь и стоит одной ногою в могиле. Ну, вот, матушку-то, можно сказать, и не помню, а только нынче пришла ко мне, и я, надо же, узнал ее.

Киш так и не уснул до утра, а когда начало светать, стал смотреть в зарешеченное окошко на узкую, длинную полоску розового неба.

Проснулся Филимон, сел на полу, протирая ладонью глаза и с удивлением разглядывая темные, давно не беленные стены. Со двора донеслось: «Едут! Едут!..» Шум наплывал безотчетно тревожный. Всколыхнула утреннюю тишину команда: «Становись!..» Христя с недоумением посмотрел на Лохова, тот безразлично пожал плечами.

В камеру вошел караульный, поставил на пол кружки с дымящимся кипятком, аккуратно положил возле них пару кусков черного заплесневелого хлеба.

— Чего там, на воле: возня какая-то, шум?..

Караульный, помявшись, сказал:

— То и деется, что генерал-губернатор пожаловали…

Со двора вкатилось в камеру:

— Савоська, хрен мордатый, долго тебя ждать?!

Караульный подхватил винтовку, выбежал за дверь.

Киш взял обеими руками кружку, отпил, поставил ее на пол, задумался. Потом поднялся на ноги, подошел к двери, толкнул плечом… Железная дверь нехотя, со скрипом подалась. Христя от неожиданности обомлел, когда же очнулся, сказал:

— Слышь-ка, не заперто.

Филимон не услышал. Тогда Киш осторожно, на цыпочках, приблизился к нему, встряхнул за плечи:

— Не заперто, толкую. Видать, караульный запамятовал… Может, выберемся? Все, поди, удрали, встречать генерала… Подымайсь!

Христя прошмыгнул в дверь, очутился в просторной комнате. В углу стоял глянцевито-черный стол, на потрескавшейся стене висел большой, во весь рост, портрет важного сановника, он сердито смотрел вниз и словно бы хотел сказать: «Гляди у меня!..» Киш поежился: «Будет злиться-то! Иль мы от доброго житья дали деру с прииску?..»

Лохов, выходя из камеры, зацепился полою рубахи за гвоздь, торчащий с наружной стороны двери. Христя едва сдержался, чтоб не выругаться. Медленно, смотря напряженно перед собою, прошли но двору полицейской управы и очутились на тихой, безлюдной в эту минуту улочке. Пересекли ее, долго брели задворьями, озираясь по сторонам, и даже, оказавшись у рабочих бараков, приземистых, почернелых, задами упирающихся в таежную неоглядь, и малости не помедлили, хотя день назад Христя так и полагал, что в случае чего здесь и переждут: «Свой брат, не выдаст…» А нынче другое, нет мочи остановиться, оглядеться, прийти в себя, страх мает, липкий, знобящий, при желании и потрогать можно руками, чтоб потом пуще забояться. Вот такое чувство… И не только у Филимона, тут вроде бы все ясно, с малых лет привык жить в страхе, сначала батяньку боялся до смерти: крут, чуть что не по ему — хватался за вожжи… Дело прошлое, однако ж и то помнит Филимон, как однажды пришел батянька с монастырского поля, а матушка чего-то скажи вперекор, и так был темнее ночи, а тут и вовсе почернел, схватил матушку за косы, выволок на подворье, бил смертным боем, а потом велел взять лопату и погнал ее впереди себя, как безмозглую животину, через всю деревню к старому, подле березовой рощицы, у сибирского тракта, на пригорочке, кладбищу. Как пришли, велел матушке копать могилу, а сам стоял и усмехался черно… И копала матушка, обливаясь слезьми, и просила себе смерти. И Филька был возле них, малой вовсе, под носом мокро, скулил:

— Батянька, батянька, не убивай мамку! Не убивай!

Суров батяня и к людям неласков, оттого и смерть принял неладную: вдруг загорелась заимка на монастырском выгоне, где ночевал батянька, со всех сторон занялась разом, и уж не выбраться из огня… Потом Филимон, вошедший в лета и девку себе подыскавший, не красавицу, нет, однако ж и не последнюю на деревне, по достатку своему, долго ходил с матушкою по пожарищу, косточки обгорелые искали да собирали их в черную домовину, которая стояла тут же… Схоронили все, что осталось от батяни, год спустя женился Филимон, взял монастырское поле, свое, слабое, у самого Байкала, на ветру, что посеешь, то и пожнешь, стал работать… Все бы ничего, да матушка умом тронулась, вдруг подымется посреди ночи и выбежит на подворье, простоволосая, и все шепчет, шепчет, бывает, что и на пожарище убежит: протоирей, настоятель монастыря в Посолье, велел в другом месте строить заимку, а эту бросить… Мать очутится на пожарище, запустит ладони в золу и смеется: «То и осталось от тебя Афонька, пыль… А грозился попервости меня извести. Ну нет! Я попроворнее оказалась…» Долго, до глухой ночи сидит на земле и глядит вокруг себя безумными глазами, но случается, заплачет, подвывая, начнет рвать на голове волосы.

Слухи поползли по деревне: Филька-де с матерью извели отца, — и уж до самого старосты дошли, а старосту Лохов боялся не меньше, чем батяню, и все же попервости думал, пронесет: в чем он повинен, слухи пустые… Но староста как-то пришел на лоховское подворье, стал спрашивать сначала у Филимона, а потом и у матери, не гляди, что безумная… И глаза у старосты были злые, но пуще того сделались злые, когда матушка неожиданно подскочила к нему, с минуту пристально вглядывалась в широкое, с длинной черной бородою лицо, спросила:

Ты жив, Афоника, не сгинул? Беда-то… беда-то…

Сказала и пошла по подворью, слабая, немощная, стебелек увядший раньше времени, а скоро упала на землю, воя.

— Ишь как кровь-то мучит, — суровея, сказал староста. — Ишь как…

— Да ты че? Че?..

Ни тогда, ни теперь Филимон не мог объяснить, как случилось, что он схватил старосту за ворот курмушки, притянул к себе и ударил в скуластое, с маленькими злыми глазами, такое ненавистное в ту минуту лицо. Л потом еще, еще… И откуда силы взялись, ярость, разошелся, и все нипочем. Наверно, староста смог бы совладать с Лоховым, был крепче, сильнее, но не ожидал от парня этакой прыти и растерялся, всего-то неумело уворачивался и бормотал:

— Да ты чаво, паря? Чаво?.. Да я ж засажу тя, сукиного сына, в каталажку. Да я к властям…

А когда Лохов пришел в себя, лютой волной накатил на него страх, и через мииуту-другую ничего уж не осталось на сердце, кроме этого, все остальные чувства смявшего страха, и он, трясущийся, бледный, забежал в избу, схватил молодуху за руку:

— Бежим!..

Не скоро еще оказались в далеком, северном Баргузинском уезде, там повезло, взяли Лохова на прииск мыть золотишко, а в бараке нашлось место и для молодухи, к тому времени забрюхатевшей. На прииске, среди разного люда, и удачливого, и нет, не во всякую нору доброго, а все ж не злого, мало-помалу начал оттаивать Филимон, бывает, что и расскажет о себе малость самую, и о матери обезумевшей, которая нынче одна-оденешенька среди людей, тоже расскажет и услышит слово участливое и улыбнется. Но, видать, на роду у него так написано… Работа на прииске в последнее время шла ни шатко ни валко, задолжал Лохов в приказную избу, а тут и слух пронесся, что по ту сторону Байкала «железку» строят и заработки там ладные, были б руки… И — загорелось, с утра об одном и думает, что про те заработки, а в мечтах рисуется, как он вернулся в деревню — и сразу к старосте, тот хмур и суров, но увидал в руке у него денежку и подобрел:

— Ладно, прощаю. Иди к отчему порогу, живи…

Верно что, знает Лохов, так и случилось бы, когда б пришел в деревню не с пустыми руками. Но как же ее заиметь, эту самую денежку?.. Не дается в руки вроде сказочной птицы…

А мы приручим ее, ей-богу!

Это конечно же Христя Киш, ловок, боек, и Лохов поверил ему на слово, может, потому и поверил, что ничего другого не оставалось, нежданно-негаданно затомилась душа, заскучала, и все-то обрыдло в чужом краю, отчий дом вспоминается, деревня на берегу тихой речки, и загрустит посреди дня и скажет чего невпопад, а хуже того — сделает чего не так; пошли штрафы, нынче запишут, завтра… Уж и не знает, как из них выбраться, а когда отчаялся и тоска но отчему дому стала непереносимой, разыскал Христю, сказал, наперед зная, что услышит:

— Бежим…

Так и было: страх липкий и знобящий гнал Филимона в таежную неоглядь. Все дальше, дальше… Тот же страх мучил и Киша, и это было странно и так непохоже на него. Ему бы хоть на минуту остановиться, поразмыслить, а он все идет, идет, торопко и хлестко, и длинные, теплые ветки по щекам бьют, и шустрый, промеж сосен и елей, ветерок, бог весть по какой надобности залетевший в тайгу, напирает, кучерявит длинные, давно не стриженные волосы. Неловко Христе, совестно перед товарищем, а пуще того, перед самим собою, да нет мочи остановиться.

— Все, не могу больше…

Киш с неодобрением посмотрел на товарища, но осилил в себе неладное, замедлил шаг. В памяти шевельнулось давнее. Жил мальчишка на городской окраине, с утра по дворам шатался, а то и на базар сбегает, надо ж кормиться, отец человек вольный, чуть свет уж нету его в бараке… «Тетенька, дайте копеечку за ради христа. Я и сплясать умею, и песню спеть…» Случалось, давали. А как подрос маленько, стал вхож в городские ночлежки, там впервые узнал горький вкус украденного куска хлеба. Мог бы и вовсе потеряться, а то и в Большие Иваны выйти, но уже тогда жило в душе уважение к себе, с каждым годом это чувство крепло, пошел на пристань и по гибким гнущимся мосткам стал сгружать с пароходов тюки с купецкими товарами, а потом и на Севере оказался, в суровом Баргузинском крае.

Бывало разное, но ни при какой погоде Христя не ломался и умел постоять за себя… А вот недавно другое захлестнуло, славное, однако теперь негу того чувства, осталось от него сладкое и щемящее воспоминание. Обидно, что нету, и всему виною Назарыч, нет, он не боялся его, как многие на прииске, а все ж испытывал перед ним робость.

— Передохнуть бы маленько…

Христя хотел сказать что-то злое, но сдержался:

— Вот у мыска отдохнем.

До чего ж совестно! Поддался страху и потерял в себе что-то светлое и умное. А может, не все потерял, обронил в спешке кое-что из того, чем жил?.. Было б плохо, если бы потерял вовсе. Случись это, и Христя стал бы ничем не лучше Филимона, вон идет чуть в стороне, и руки у него суетливые какие-то, и глаза… Э, лучше не глядеть в эти глаза, и так на душе стыло, а посмотришь в них, пуще того совестно делается. Вспоминается Кишу видение недавнее: матушка приходила… Зачем приходила-то, иль сказать хотела о важном? Слыхал от людей: коль привидится покойник, к болезни, значит… И врямь к болезни, думает, да не к телесной — к другой…

Христя ругает себя почем зря, и слова находит хлесткие и горькие, или чудится, что находит, небось начал бы теперь говорить о том, что на сердце, сразу запутался бы. Может, и так. А может, и нет?..

Подходят к мыску, густо заросшему низким лиственничным лесом. Такого леса Киш еще не видел, деревья сильно изогнуты, в кронах чернеют вороньи гнезда, сами же кроны тоже почернелые, игольчатые ветки опущены книзу, едва ль не земли касаются, а у. стволов густо и домовито высятся муравьиные горки. Их так много, что со счету собьешься, стоит приглядеться — увидишь, как носятся муравьи туда-сюда, туда-сюда, бывает, что и к лицу подберутся и тогда Христя сердито смахивает их рукою. Пройдет немного времени, и Киш узнает, что эта сопка, поднявшаяся над тайгою, так и зовется Муравьиною, а деревья оттого искривлены и смотрятся потерянно и одиноко, что байкальские ветры тут гуляют и днем, и ночью, зимою и летом, не дают им распрямиться.

Но теперь Христя ни о чем этом не знает и со смущением смотрит по сторонам:

— Проклятое место…

Лохов словно бы этого и ждал, жалуется на жизнь, ругает порядки на прииске, откуда ушел в недобрый час, поминает досадливым словом и товарища, который сманил.

— Будет… Слышь!..

В голосе Христи не уловил Филимон неприязни, когда б уловил, может, пуще того разошелся бы, бывало с ним и такое: вдруг да и шел наперекор всему, позабыв о страхе, который! кажется, уже стал частью его самого; не услышал неприязни в голосе товарища, зато услышал другое, уверенное и сильное, что неизменно влекло к Кишу, нашептывало: все будет хорошо… хорошо… Впрямь ли?.. Но хотелось верить в лучшее, и Лохов, насколько это было в его власти, приободрился и тоже стал смотреть по сторонам, а потом и сам сказал:

— Проклятое место…

Верно что, проклятое… Только начали спускаться с сопки, хватаясь руками за холодные искривленные стволы и старательно обходя муравейники, тут-то и увидели… Наваждение ли, другое ли что?.. «Тю меня! Тю меня!.. — лихорадочно зашептал Филимон, разом сделавшись тем, кем и был на самом деле, — Сгинь! Сгинь!» И Христя побледнел, каждая жилочка в худом лице напряглась, дрожмя задрожала, схватил за плечо Дохова сильными, посиневшими пальцами, сжал больно. Так и стояли и смотрели на то, что открылось глазам, а потом Киш прошептал сдавленным, будто враз смятым голосом:

— Никак, человек? Голый только… И шевелится вроде бы… Глянь?

И впрямь человек… Уж когда подошли, тогда и увидели, что человек… Был он привязан к дереву упругими сыромятными ремнями, босыми, уже почерневшими и сильно опухшими ногами стоял на муравьиной куче, грудь у него желтая и тоже припухшая, и но ней, сшибаясь, ползали муравьи.

— Кто это тебя?..

Человек с трудом разлепил черные потрескавшиеся губы, что-то сказал, но Христя не понял, опять спросил, и человек снова что-то сказал, неумело и вяло ворочая челюстями; и Киш оставил на время попытку узнать что-либо, стал поспешно, обрывая пальцы, раскручивать узел. Когда удалось управиться с тугим, словно бы намертво связанным узлом, сыромятные ремни упали на землю, и человек, безвольно обвиснув, тоже упал бы, если бы Христя не поддержал его, а потом не оттащил от муравьиной кучи и не положил на мягкую, ласковую траву. Помедлив, начал растирать ладонями слабое обезволевшее тело, слышал от бурят, что так и надо делать, и теперь с лихорадочной поспешностью приводил в чувство этого, нежданно-негаданно встретившегося на пути человека. Когда же тот был в состоянии говорить, узнал, что попал он сюда по вине нового стражника, но по своей воле, сказал стражник: хоть, упеку надолго в каталажку, а можно и так… постоишь сутки-другие на муравьиной куче — и отпущу… Человек выбрал второе, стражник привел его сюда и привязал к дереву, а потом долго смотрел, как по нагому телу ползали муравьи. Сидел стражник поодаль, на поваленной лесине, и улыбался, когда человек начал извиваться и стонать.

— Ниче, милый… ниче… Потерпи маненько, потому— для порядку. Как же без порядку? Вот и на прииске у нас то ж…

Что-то знакомое почудилось Кишу в этих словах. Не ошибся: вон и Лохов догадался и затрясся весь… Назарыч, его работа, больше некому! Помнится, говорили добытчики: балует Назарыч, уж больно любо ему глядеть на муки человеческие…

— Ах ты, ведьмино отродье!

Яростное и не подвластное его воле чувство поднялось в груди, и теснит, и мучает, и уж не совладать с собою — куда там! — схватился за голову, завыл, качаясь из стороны в сторону. Потом отыскал аккуратно сложенную на траве одежду, и в этой аккуратности тоже был виден Назарыч, который любил во всем порядок, горько стало и обидно, и не только за этого человека, но и за себя, и, не умея ничего поделать с обидою, закричал:

— К хозяину пойдем. Обскажем!..

Ему пытались возражать, но он не слушал:

— Так и сделаем. Т-так!..

И была в этом крике сила, большая и грозная, нездешняя, почувствовал ее в себе Христя, а почувствовав, сделался расторопен и решителен. Не дал человеку натянуть на себя одежонку, так и пошли, взяв его с обеих сторон под руки…

Почетный гражданин города Верхнеудинска, коммерции советник, подрядчик на строительстве кругобайкальской железной дороги, Мефодий Игнатьевич Студенников не был человеком веселого нрава. А узнав, что приехавший генерал-губернатор изъявил желание остановиться на отдых в его доме, еще больше помрачнел, стал податливым на злое слово и, что уж вовсе удивительно, зайдя на кухню и отдав необходимые распоряжения, с досадою шлепнул половую девку по тощему треугольному заду. Это мгновенно разнеслось по всему дому, вселяя тревогу в душу многочисленной прислуги. Кто-то сказал: «Господи, спаси нас, грешных, от злого наваждения, не дай сгинуть…» Эти слова услыхала вся челядь и враз сотнею глоток выдохнула: «Господи, спаси нас… не дай сгинуть…»

Настроение у Мефодия Игнатьевича еще больше омрачилось, когда к нему в дом ввалились, окруженные толпою, двое приисковых беглых и еще кто-то, большой и черный, раздетый донага. Он хотел прогнать их, однако ж, услышав, что случилось, заметно растерялся, и думать не мог, что такое возможно на его участке строительства кругобайкальской железной дороги. Немедленно распорядился сыскать беглым места в бараках и зачислить на работу, а тому, третьему, на которого и смотреть нельзя было без сострадания и досады, выдать пять рублев за причиненные ему обиды; обещал примерно наказать стражника. Он мог бы и не обещать, но, во-первых, и сам был возмущен тем, что случилось, а во-вторых, эго противоречило бы его жизненным принципам, стремлению к порядку во владениях, которые принадлежали ему. Что же касается непорядка во владениях других… это его не трогало, не вызывало и малой досады.

Он жил как бы в вакууме, созданном воображением, сюда не было доступа не только посторонним, а и близким, включая жену — красавицу Марьяну. Он уже понял, чего она стоит со всеми своими светскими Привычками, позаимствованными от высокородных, однако ж изрядно обнищавших родителей, и откровенно скучал с нею. Все реже и реже заходил в ее покои, а по утрам, встречая укоризненный взгляд, хмурился и старался поскорее уйти. Для любви быстрой, немногословной у него и. в этом поселке была женщина, и спустя какое-то время собственная жена сделалась для него привычной деталью обстановки, которую не хотелось бы страгивать с места именно потому, что она привычна. Однажды Мефодий Игнатьевич распорядился заменить в кабинете диван и потом долго досадовал на себя: новый диван оказался слишком жестким, а обшивка чересчур яркой. В конце концов он приказал выкинуть его к чертовой бабушке и поставить на место старый.

Нынешнее дурное расположение духа еще не скоро сменилось на спокойное, и произошло это, когда Студенников подумал, что в свите генерал-губернатора непременно окажется человек, которого можно попросить сделать так, чтобы ему, подрядчику на строительстве кругобайкальской железной дороги, меньше досаждали всяческими распоряжениями и требованиями Комитета по строительству Сибирской железной дороги и зачастую за Высочайшею подписью.

Случилось, как и предполагал: в свите генерал-губернатора состоял весьма основательный человек, на слово которого можно положиться. Он, позаимствовав энную сумму из казны Мефодия Игнатьевича, сказал:

— Смею вас уверить, что просьба будет непременно передана мною нашему министру Сергею Юльевичу Витте, и он, надо надеяться, примет ее к сведению.

Студенников поблагодарил, велел приказчикам отправить в адрес высокого гостя наихарактернейшие товары китайского производства, а также столь же высоко ценимые нынче в Европе предметы культа буддийской религии, после чего уселся в кресло и стал слушать беседу генерал-губернатора со славными представителями города Верхнеудинска, которые не преминули увязаться за Его Высокопревосходительством. Очень скоро Мефодий Игнатьевич заскучал — он понял, что генерал-губернатор мало сведущ в строительных делах, более того, не выказывает и малейшего рвения познать их. Неожиданно в голову пришел вопрос: а смог бы он сам управляться делами в масштабах государства, будь на то божья воля?.. И не сразу ответил. Человек трезвого рассудка, он не считал себя достаточно подготовленным, хотя, очевидно, исполнял бы свои обязанности со всею тщательностью и старанием. «Наверняка я управлял бы не хуже всех этих господ, — подумал, втайне гордясь собою. — Ибо управлять — значит предугадывать ход событий и уметь вовремя сориентироваться по ветру и поставить нужные паруса. А кто в пределах губернии, включая Его Высокопревосходительство генерал-губернатора, более, чем я, способен быть таковым?..»

Видя, как генерал-губернатор лениво кивает головою, слушая собеседников, и нехотя говорит: «Да, я постараюсь… Да, конечно, если вы считаете нужным…» — Мефодий Игнатьевич подумал, что ничего тот не постарается, а если кто и постарается, чтобы железная дорога быстрее прошла через Сибирь, так это он, Студенников, и такие, как он… Это придало ему значительности в собственных глазах, и он, поднявшись с кресла, сказал чуть ли не торжественно:

— Господа, я полагаю, нашему драгоценному гостю надобно отдохнуть после столь утомительного путешествия.

Генерал-губернатор благодарно посмотрел на него и, прикрыв рукою глаза, сказал:

— Я что-то хотел, дай бог памяти… Ах да! Вы дворянин?

Студенников неуверенно переступил с ноги на ногу и несмело обронил:

— Сие звание мною, Ваше Высокопревосходительство, благоприобретено. — И сейчас же обозлился, сказал с вызовом — Но у меня есть в доме и потомственный дворянин. На хлебах живет.

Вошла Марьяна, сияющая, красивая в вечернем платье и, даже не взглянув на супруга, короткими шажками подошла к генерал-губернатору:

— Ваше Высокопревосходительство, позвольте побеспокоить. Отдыхать приготовлено. Будьте столь любезны последовать за мною.

«Ох, шельма! Ну, шельма!..» — усмехнулся Мефодий Игнатьевич, когда генерал-губернатор со свитою и Марьяна вышли из гостиной, — С такою женушкой не пропадешь!..» Он только теперь понял, для чего нужна ему очаровательная супруга. Она привлекательна, и люди вольно или невольно тянутся к ней, а ведь среди них немало тех, кто надобен в деле. «Ну что ж, станем пользоваться ее услугами почаще. Благо, недорого стоят!» Но тут Студенников вспомнил, с какою надменностью смотрели на него «свитские», когда генерал-губернатор спросил: «Вы дворянин?..» — и острая досада шевельнулась в груди: «Неужели они все еще полагают, что лучшие человеческие качества имеют быть лишь в людях дворянского звания? А вот сейчас мы поглядим…» Он помедлил, крикнул:

— Позвать ко мне Иконникова!

Иконников вошел в гостиную тихим неуверенным шагом. Худой, с нервно подрагивающими руками, остановился возле кресла, на котором сидел Студенников, поклонился и тут же с обидою подумал: «Что это я?.. Опустился до такой степени, что дальше некуда…» Ему и до встречи с сибирским промышленником нехорошо жилось на земле, но прежде он хоть чувствовал, что должен что-то делать для того, во всяком случае, чтобы изыскать способ прокормиться. Эти вечные поиски наполняли его жизнь смыслом, и потому он все еще жил и, смиряя гордость, шел в богатые дома, где давал уроки музыки избалованным роскошью юнцам, а зимними вечерами сидел в питейном заведении и пропивал нелегко добытые деньги. Он быстро пьянел, и в разгоряченном мозгу роились странные мысли, и не существовало предела его сумасшедшей фантазии. Он казался себе личностью выдающейся, способной спасти Россию, дремлющую под игом невежества. И тогда шел к самому графу Льву Николаевичу Толстому и предлагал прожект спасения Отечества. Гениальный старец выслушивал, одобрительно похлопывал по плечу и всякий раз говорил:

— Я и прежде утверждал, что благородный брат моя Иконников и есть человек, который нужен России.

Иконников с достоинством кланялся графу, обещал привести в исполнение свой прожект и удалялся.

А то вдруг представлял себя в облике ужасного злодея, которому все нипочем: страдания близких людей, проклятья служителей господа бога. Он, этот злодей, задался целью уничтожить все, чему поклонялись поколения. Самое значительное общественное деяние было неприятно ему, самое высокое искусство вызывало насмешку. Говорил себе:

— Величие государственного деятеля чаще всего миф, развеять который так же просто, как раздавить резиновый мяч. Сложнее управиться с теми, кто служит искусству. Но и тут мы постараемся что-нибудь придумать.

Он не успевал придумать: хмель улетучивался, а. в кармане не оставалось и гроша. И тогда, ссутулившись, шел туда, где не было людей, и долго беззвучно плакал, припоминая все обиды, которые были нанесены ему в последнее время. Странно, он никогда не думал о прошлом, словно бы этого прошлого не существовало, а еще вернее, словно бы не принадлежало ему, а являлось чьей-то чужою собственностью.

Иконников обрадовался, когда Студенников предложил ехать в Сибирь. Он тогда находился в таком положении, что согласился бы ехать хоть в Тмутаракань, лишь бы не ходить по опротивевшим улицам древней русской столицы. Не знал, для чего понадобился сибирскому промышленнику, и не хотел знать.

— Я вас слушаю, — сказал Иконников.

Мефодий Игнатьевич глянул на него по-бурятски раскосыми черными глазами и промолчал, стал неприязненно рассматривать старчески сутулую фигуру приживала, его безвольные плечи и мысленно ругал себя, что поддался чувству обиды на людей, которые могли походя с холодным безразличием, спросить: «Вы дворянин?..» — и вот вызвал этого… потомственного, чтобы утвердиться в мысли, что не хуже их всех, нет. Стыдно!

— Как вам живется у меня? — спросил.

— Плохо, — ответил Иконников. — Скучно…

Мефодий Игнатьевич смутился. Он считал Иконникова вещью, пускай и не очень важной, но без которой вся домашняя обстановка смотрелась бы не столь убедительно. Выходит, он ошибался, и Иконников отнюдь не вещь. Это было столь неправдоподобно, что он не удержался, сказал возмущенно:

— Не городите чепуху!

— Я говорю совершенно серьезно. Вот что… отпустите-ка меня на прииск. У вас ведь есть там…

Иконников уже не в первый раз просит об этом. Что же делать? Отказать — значит признать свое неумение обойтись без привычной вещи. Студенников колебался, и это колебание отчетливо проступало в смуглом, худощавом лице, обрамленном коротко подстриженною бородкою, заметно было и в том, как мелко и часто подрагивали тонкие розовые ноздри. «Черт знает что!.. — думал. — Жаль старика, сломается, коль окажется на приске. Слаб, безволен. А там, чтобы выжить, нужна сила. Но, может, не сломается?..»

— Мне трудно на что-либо решиться. Не лучше ли вам остаться в моем доме? В конце концов вы никому не мешаете и не делаете зла. К тому же к вам здесь привыкли.

Он говорил, опустив голову и упорно разглядывая острые носки лакированных туфель. Было стыдно, очень стыдно, в душе копилось раздражение на этого человека, который чего-то добивается. Вот именно — чего-то… За всем этим он не видел логики. В самом деле, разве обижаются на благодетеля, на человека более чем достойного, которого должно почитать?..

Мефодий Игнатьевич смутно догадывался, что нынешними, трудно объяснимыми действиями Иконникова движет обида. Впрочем, кроме обиды, было еще что-то, неприятное.

Он встречал на своем веку немало приживалов, которые служили в богатых домах для потешных дел, а подчас и в качестве этакого редкого экземпляра. С этими, последними, хозяева любили знакомить гостей: вот мол, смотрите, хорош человечек, в свое время имел солидные доходы от деревенек и раскручивал гульбища на всю ивановскую. Но вот докатился… теперь в нашем доме живет из милости.

Модно стало иметь в доме нахлебника дворянского роду. Сибирские купцы и промышленники наперегонки кинулись на поиск бывших… И Мефодий Игнатьевич не удержался от соблазна, решил поддержать марку своего сословия. В Москве отыскал старичка высокородного, обнищавшего… Но странно: у всех люди как люди, место свое помнят, а ему старичок попался, и что за человек, вдруг запрется в комнате, и ничем оттуда не допросишься, на люди не выйдет. Мефодий Игнатьевич сначала сердился, потом махнул рукою: «Шут с ним, пущай живет как знает».

— Нет, я не останусь в вашем доме. Хочу на старости лет пожить, как мне нравится.

Мефодий Игнатьевич поморщился:

— Хорошо. Пусть будет по-вашему.

Он решил отправить Иконникова доверенным лицом на Баргузинские прииски, хотя у него там уже имелись люди, которые служили преданно, и он в любую минуту мог бы сказать, что сделано, сам довольно редко наезжая в отдаленный уезд. В последнее время он только и занимался что строительством Кругобайкальской железной дороги. Не жалел на это денег, понимая, что с годами получит отменную прибыль. Кое-кто пробовал остановить его: смотри, улетят твои капиталы в трубу. Но Мефодий Игнатьевич и слушать не хотел, а порою злился, посылая незваных доброхотов к чертовой бабушке. Чутье подсказывало, что он прав.

Он знал, что от Иконникова будет мало проку на приисках. Но что делать, коль тот не захотел есть даровой кусок хлеба? Пускай едет. Посидит в глуши и вернется. Куда ему деться?

Мефодий Игнатьевич поднялся с кресла, поправил белоснежный воротничок, застегнул светлый муаровый пиджак на среднюю пуговицу и вышел из гостиной. Проходя мимо лакея, бросил:

— Коль Марьяна Семеновна спросит обо мне, скажешь, потопал в контору.

Студенников любил щегольнуть хлестким словцом, полагая, что это к лицу человеку его положения. «Мы люди простые, нам наплевать на этикеты». Знал, что не прост вовсе и талантом не обижен, а приходится смирять себя. Что делать, коль драгоценные родители имели несчастье принадлежать к крестьянскому сословию?..

Мефодий Игнатьевич лукавил, когда сказал, что «потопал» в контору. Нет, не в контору, а к своей возлюбленной Александре Васильевне, женщине полнотелой и ласковой, пошел он.

Впервые встретил ее на торжище. Стояла бабенка, облокотись о прилавок, зазывала покупателей душевным голосом:

— Орешек спелый, неперезрелый, из лесу пришел, меня, бедную, нашел… Орешек розовый, кедровый… Подходите, люди добрые, покупайте… Недорого возьму, наложу цельную суму…

«Разбитная, ох, разбитная, — загоревшись, подумал^ Мефодий Игнатьевич. — Ишь как в зазывалку играет». Спросил, пробуя орех на зуб:

— Ты чья?..

— Батюшкино семя, — не помешкав и секунды ответила, — а чьего роду-племени, не ведаю.

— Ну?..

— Вот те и «ну» — увидал меня одну на чужой стороне во плену у сатане.

Мефодий Игнатьевич расхохотался:

— Ну и баба!

— Ты че, берешь орех иль нет?

— На кой мне орех? — сказал, — А что, сама и добываешь?

— Кто ж еще?.. Одинокая я, бесталанная. Был мужичок, да сбежал куда-то, лишь осталась сума и от портков заплата.

Мефодий Игнатьевич подивился ее откровенности. Понравилась ему бабенка веселостью своею, грустью помеченной, что в пронзительно синих глазах взблескивала, бойкостью нараспашку, неутайною.

— Где живешь-то?

— В тереме под чистым небом.

Он отошел от торгового ряда. Но на следующий день снова наведался на торжище, издали полюбовался на полнотелую бабенку, а вернувшись домой, велел «секретных дел мастеру» разузнать, откуда и кто есть удалая грудастая бабенка в голубом с красными яблоками сарафане?.. Оказалось, местная, живет по-над рекою в ветхом домишке, брошенная.

Поздно вечером постучал в черный, потрескавшийся ставень. Приняла. Приветила, как могла. С того и пошло…

Уже давно нету ветхого домишки, стоит на том месте добротный пятистенник, а живет в нем не прежняя Сашка-торговка — Александра Васильевна, возлюбленная известного сибирского промышленника.

…Она ждала Мефодия Игнатьевича, знала, что придет, хотя и не предупреждал. Пошла ему навстречу, радостная, приветливая.

— Че покинул-то высокого гостя? — Шалыю глядели глаза потемневшие, сбились набок волосы, уложенные рыжим узлом на голове. — Иль дня не можешь прожить без меня? — Прильнула к нему, нахолодавшему, большим сильным телом. — Дай согрею бедолажного, небось драгоценная-то супруженька, красавица-дворяночка, и согреть путем не умеет.

Мефодий Игнатьевич с трудом освободился из ее объятий.

Отстань, Сашка, не липни…

— Ох, да как же не липнуть? Посиди-ка цельный день одна-одинешенька, то ли будет?.. — Вскинула голову, горделивая. — Вот заведу полюбовника пожарчее… Че, не посмею? Иль не баба?..

— Заводи. Мне-то что?..

Его и вправду не очень трогало эго, для него важнее другое… чтоб имелось место, где можно отдохнуть душою и телом и хоть на минуту стать тем, кем наверняка был бы, если б не дело: тихим и незлобивым мужиком, которому отпущено от бога жить мирно, не сквернословя и не обижая себе подобных. К тому же Мефодий Игнатьевич знал, что его сожительница едва ли заведет полюбовника: не такая женщина, чтоб размениваться… Впрочем, кто скажет? Чужая душа — потемки, в это он твердо уверовал, потому как и в своей собственной по сию пору не разобрался. Вдруг да и найдет, и тогда бог весть что может вытворить. Уверовал, что неуправляема душа, чья б ни была…

Студенников зажмурился от удовольствия, оглядывая просторную комнату, стены которой обиты темно-желтыми обоями. Прозрачный свет канделябров, сливаясь с тусклыми дневыми лучами, пробивающимися сквозь зашторенные окна, создавал приятный розовый полумрак.

Подсел к столу, на котором стояли хрустальные штофы, фарфоровые чаши с желтобокими китайскими яблоками.

— Давай, Сашка, выпьем, — сказал, разливая вино в хрустальные рюмки, — Душа затомилась глядеть на генерал-губернатора и его слуг.

— Че, шибко сердитый? — встревожилась.

— Если бы!.. Нет, тут другое… Ума, по-моему, недалекого, приехал с инспекцией, а ни в чем не разобрался. Везет России на сановных дураков!

— Ты поосторожней на слово, миленочек. Слово-то не воробей, не зря сказано. И прибрать могут, приласкать, не гляди, что Студенников.

— Донесешь?

— Ой, дурачок, и не совестно? Я о том, значитцо, что у властей ухи-то везде, и надо бы остерегаться.

— Я тоже власть! — рассердился.

Но она сделала вид, что не услышала, обняла за шею, запела:

Вот за это она и нравилась, за то, что умела бог знает как уловить малейшую тревогу в душе и как пепел после пожарища развеять по ветру, и тогда всякий раз становилось легко, и он с благодарностью смотрел на нее…

А потом была любовь, жаркая и страстная, она словно бы делала его сильнее, заставляла, пускай и ненадолго, забыть, что ему скоро сорок, а это уже, хочешь того или нет, возраст, когда ни о чем другом, как только о деле, уже не думается. Ах, отчего же не думается? Пет же, нет… Мефодию Игнатьевичу много чего хочется, в том числе и любви, той самой, которою одаривает Александра Васильевна. С нею он чувствует себя крепким и уверенным человеком, и этому человеку немало отпущено от бога. И если он пока по какой-либо причине не сделал всего, то в недалеком будущем непременно сделает. Кому ж еще открыто смотреть в день завтрашний и надеяться на лучшее, как не ему? А вот с женою, в спальню которой он, случается, заходит, Мефодий Игнатьевич чувствует себя по-другому. Нет, не то чтобы она была менее страстной, вовсе нот, только у нее все это получается как-то подчеркнуто изысканно, когда ни на секунду не забываешь, кто рядом с тобою, и по этой причине и сам становишься не похожим на себя и невольно думаешь о том, чтобы поскорее все кончилось, не так уж много времени отпущено на любовь, и в конторе дожидаются дела, не терпящие отлагательства.

Александра Васильевна лежала подле него, успокоенная и разом сделавшаяся вялою, слабою, и он слышал ее дыхание, и это дыхание еще долго было прерывистым и горячим, а потом она заговорила не о себе, нет, о красавице Марьяне, о том, что она хотела бы стать такою же и чтобы на нее тоже заглядывались мужчины; и то, о чем она заговорила, Студеи-ников уже не однажды слышал, и это не вызвало ни досады, ни раздражения, напротив, нравилось, что Александра Васильевна худого слова не скажет о жене, словно бы ей не знакомо чувство ревности, но ведь что-то ж должно оставаться на душе, осадок какой-то… Может, и так, только ничего подобного Мефодий Игнатьевич ни разу не замечал, а подчас хотелось бы, чтобы она сказала:

— Дура твоя Марьяшка, и че возишься с ею?..

Это выглядело бы по-человечески понятно, и он, пожалуй, не рассердился бы и постарался сделать так, чтобы она недолго досадовала. Правду сказать, порою то же самое, но уже от жены и в адрес Александры Васильевны ему хотелось бы услышать, а потом внимательно посмотреть в ее глаза и отыскать в них что-то еще, кроме всегдашнего, холодного и какого-то рассудочного безразличия ко всему, что ее окружает, в том числе, и к мужу… Но, увы, и этого ему не суждено увидеть. То и обидно. Случается, Мефодий Игнатьевич спрашивает у себя:

— Иль мы и впрямь очерствели душами и не сыщем среди близких даже покоя?..

Он кладет под голову руки и закрывает глаза, и сейчас же накатывает сон, а может, и не сон еще, а легкая дрема. Зрится низенький, толстенький генерал-губернатор с инспекционными бумагами в руках, губы у него дрожат в негодовании, когда он спрашивает:

— А скажи-ка, милейший, отчего у вас но поселку нагишом бродят? Что еще за мода такая?..

Мефодий Игнатьевич силится ответить, но не сразу вспомнит о чем теперь надо говорить, и не скоро еще на ум приходит происшествие, случившееся неделю назад пополудни. Становится неприятно, что забыл о том происшествии, а еще о своем обещании примерно наказать стражника. Да, да, неприятно! Однако ж отчего именно он должен обо всем помнить, а что же тогда станут делать другие, все те полицейские чины, которые приставлены к строительству железной дороги и в чьи обязанности входит следить за порядком? Он вроде бы сказал кому-то, чтоб сделали невозможным повторение того, что так возмутило не только его, всех, кто стал свидетелем происшествию. Сказал и тотчас забыл о своем распоряжении, есть дела поважнее. Впрочем, так ли? Не было ли тут стремления избегать того, что способно возмутить душевное спокойствие, вывести из состояния озабоченности общим ходом строительства, не вдаваясь в подробности и не вникая в детали, стремления жить как бы наособицу? Наверное, было и это. Он не хотел бы ничего знать, кроме дела, не очень-то понимая, откуда появляется прибыль и что стоит за нею и отчего он подчас ловит на себе недовольные, а подчас явно враждебные взгляды тех, кого принято называть работными людьми и кто в иные дни в великом множестве проходит перед глазами, не оставляя заметного следа на сердце. По натуре Мефодий Игнатьевич не был черствым человеком, но дело, которое перешло к нему от отца и которое, в силу того, что удачливо, если не сказать счастливо, складывались обстоятельства, Студенников сумел расширить и укрепить, это самое дело не оставляло времени на эмоции, требовало подчеркнутой сухости в обращении с людьми и намеренного нежелания интересоваться чем бы то ни было, кроме дела.

Мефодий Игнатьевич упустил из памяти недельной давности происшествие, несмотря на всю его внешнюю незаурядность, потому что оно не укладывалось в привычные рамки, там ему не нашлось места, и теперь было непросто ответить на вопрос генерал-губернатора, хотя ответить надо бы: не хочется портить отношения с одним из сановных людей, которых он презирает, — уж что-что, а палки в колеса они научились вставлять отменно. И он силится ответить, и в голове уже вроде бы что-то выстраивается, как вдруг другое отвлекает внимание, мысленно видится путешествующий цесаревич, окруженный пышною свитою. Цесаревич в офицерском одеянии с большою звездою на груди и с яркою лентою через плечо, волосы на голове аккуратно зачесанные, гладкие, он идет по Большой улице Верхнеудинска, которая сплошь засыпана цветами. В ее устье белеет каменная арка, дома вдоль улицы глядятся торжественно и даже величественно, как будто они прониклись ощущением важности происходящего. И это не остается не замеченным цесаревичем, он о чем-то одобрительно говорит свите, и та охотно кивает и улыбается одною на всех светлою и горделивою улыбкою. Там, где идут почетные граждане города, не слышно, о чем говорит цесаревич, а им очень хочется знать, о чем он говорит, и они напряженно вытягивают шеи, стремясь уловить хоть одно слово, странно, что и он, Студенников, тоже приподымается на носки и тоже намерен знать… Это ощущение слитности со всеми неприятно, но избавиться от него не так- го просто, и все же это удается, он заставляет себя думать о другом, а вовсе не о том, о чем говорит цесаревич, — к примеру, о самодержавном повелении приступить к строительству железной дороги через всю Сибирь, вспоминаются слова из письма Его Императорского Величества, добрые и славные слова, как с самого же начала считал Студенников, а вместе с ним все купеческое и промышленное сословие города Верхнеудинска:

«Душевно рад, что сближению далекой окраины с сердцем России положено начало и что исполнителем заветной моей мечты явился наследник-цесаревич. Радуюсь вместе с вами и молю бога, чтобы благословил наши труды…»

В те дни образ цесаревича в представлении только что вступившего в права наследия Мефодия Игнатьевича был неразрывно слит с великим предприятием, которое начато по велению Его Императорского Величества на могучих окраинных просторах Российской империи. Думал, цесаревич умен и близко к сердцу принимает все, что связано с нуждами России.

К сожалению, надеждам не суждено было осуществиться. Взошедши на престол, бывший цесаревич с каждым годом стал все меньше внимания уделять строительству Сибирской железной дороги, и это но могло но отразиться на ходе начатого предприятия. Тем не менее остановить строительство уже не сумел бы никто, даже сам государь-император, если бы у него вдруг возникло такое желание.

Все эти мысли пронеслись в голове у Мефодия Игнатьевича в какие-то считанные минуты, и он не сразу понял, отчего вдруг вспомнил именно о цесаревиче, уж конечно не потому, что многовато тогда возникло толков и пересудов вокруг царствующей особы, соизволившей прибыть в славный город Верхнеудинск. Вовсе не поэтому… Мефодию Игнатьевичу в высшей степени наплевать, кто и что говорит, его не волнует даже и то, что плетется вокруг него самого. Но все-таки что-то же сделалось побудительною причиною этих раздумий. Что же именно?.. Скорее, перемены, происшедшие в строительстве дороги в последнее время, которые не радовали и которые по большей части были вызваны бестолковыми распоряжениями властей, вносящими сумятицу в, казалось бы, хорошо поставленное дело. Студенников вздохнул, повернулся на бок, открыл глаза, хотел уже сказать о том, что маяло, Александре Васильевне, но в последний момент раздумал.

Уж неделю Бальжийпин живет у старухи, а оглянется назад — и кажется, что всего-то день на исходе, тот самый, первый… Подошел тогда к войлочной юрте, долго стоял, разглядывая и дожидаясь, когда кто-либо выйдет из нее. Не дождался, открыл полог, проскользнул… И опять долго стоял, обвыкаясь с тихим синим полумраком, потом увидел старуху, в длинные Седые волосы были вплетены серебряные монеты, в руках она держала сандаловые четки и неторопливо, бормоча что-то, перебирала их, сидя в дальнем углу юрты на темной, изрядно стертой кошме. Бальжийпин поздоровался, но она словно бы не услышала, продолжала перебирать четки. Он не знал, что делать: уйти ли, остаться ли, — и тут почувствовал на себе взгляд старухи, смотрела на него как-то вскользь, с грустною вяловатостью, и не было в этом взгляде ни удивления, ни досады, ни простого интереса. И все же она смотрела на него, и уже одно это успокаивающе подействовало на Бальжийпина, рядом находился живой человек, который ждет чего-то, может, объяснения того, как он тут оказался… Помедлив, начал говорить о том, что он хотел бы пожить в тайге, в степи сделалось очень опасно для него — хувараки рыщут повсюду, и будет худо, если нападут на его след.

Старуха смотрела на него, и Бальжийпин продолжал говорить, хотя как раз и не хотелось этого, порою казалось, что зря совершает над собою насилие, старуха, наверно, и не слушает, не помнит о нем ничего. Впрочем, это даже лучше, что не слушает. Но почему же лучше?.. И опять непросто ответить. В своем душевном развитии нынче он вроде бы подошел к той черте, за которою все неясно и смутно, когда даже самые простые истины вызывают недоумение, а подчас и не кажутся таковыми, а только ничего не стоящими, просто за длительностью своего существования сделавшимися привычными.

Бальжийпин ошибался, когда думал, что старуха не слушает. Нет, она слушала, а только не хотела бы ничего знать, с самого начала решила, что пришел не чужой человек, а ее муж, Баярто, который принял другой облик, но в этом она не увидела ничего особенного, после смерти люди меняются, вот и ее муж сделался так непохож на себя прежнего, но ее не обманешь, нет, и она слушает и на свой лад переводит все, о чем говорит муж, сделавшийся после смерти белым человеком, только и осталось у него от давнего — желтый халат с синими заплатами.

«Я иду по канату времени, — говорит муж, который при жизни был шаманом, потом пришли ламы, стали требовать, чтобы он покорился им, а он не пожелал менять себя, и тогда они привязали его к сухому дереву и сожгли, — Вижу нарядных женщин в халатах из далембовой ткани, мальчиков, скачущих на резвых длинногривых скакунах. Мне хочется остановиться, поговорить с тенгриями[3], но я не делаю этого. Иду дальше к самой большой юрте, где живет владыка добрых тенгриев. Еще издали до меня доносится его голос, и — останавливаюсь в трепете. Долго не могу понять, к кому обращен этот голос. Наконец догадываюсь: ко мне… И падаю на колени, прижимаюсь лицом к теплой земле. Я слушаю голос:

— Нельзя сдвинуть горы, если они обращены вершинами к вечному синему небу, невозможно пройти по канату времени в царство добрых тенгриев, если твоя душа застыла в грехе. Ты прошел и потому слышишь мой голос. Знаю, что нужно тебе, и помогу. В подземном царстве Эрлик-хана восемьдесят восемь темниц, в них томятся души людей, тебе надо пройти туда, но сделать это трудно. Страшен в гневе Эрлик-хан, и, если ты ошибешься в пути, не сумеешь обмануть его верных нукеров-заянов[4], тебя ждет большая беда: опустит твою душу Эрлик-хан в самую дальнюю темницу, откуда еще никто не выходил, и ты не узнаешь тайну, которую дано услышать только тебе…»

Старуха хочет спросить, что это за тайна, но робеет, к тому же надеется: Баярто и сам скажет, а раз не говорит, значит, не приспело время и надо подождать.

Старуха не знает, сколько лун опустилось за дальние горы, прежде чем она сделалась вот такою… слабою, когда и рукой-го не всякий раз пошевелишь, вялою, и в спине побаливает, и ноги к вечеру, после того как загонит овец в кошару, едва передвигает. А раньше была другою, и Баярто, когда не случалось камлания и он не прыгал через костер, звеня бубенчиками, а потом не падал на землю с искаженным от судорог лицом, говорил с улыбкою на иссиня-бледном лице:

— Добрая ты у меня жена, Сэпэлма! Красивая и сильная, и много чего умеешь…

Баярто хорошо знал свое дело, и люди шли к нему; случалось, он помогал: отводил беду от юрты, отгонял злых духов…

Однажды пришел молодой буддийский монах, сильный, с большими, загорелыми руками, в длинном, до пят, халате. Он тоже был белым человеком. Старуха слышала, что его совсем еще ребенком нашел в соседней деревне, в которой все померли от какой-то страшной болезни, старый кузнец, выходил, и мальчик еще долго жил в улусе, а потом его отправили в дацан.

Странно, человек, который нынче пришел к ней, показалось старухе, похож на того монаха. Но ведь это невозможно. Монаха заточили в темницу, она слышала от людей, и там он помер… Нет, нет, это ее Баярто, себя не обманешь. Тогда молодой монах просидел с Баярто до утра, ока не все слышала из их разговора, находясь на женской половине юрты, но кое-что слышала, пришлось по душе, что Бальжийпин, так звали монаха, не одобрял решения лам расправиться с Баярто:

— Хамло-лама сказал, чтобы я сжег тебя в твоей юрте. Но я не хочу этого делать. Верю, все на земле должны жить, даже травинка, и никто не смеет нарушить этот закон. Я хочу просить: уходи в тайгу, там не найдут… Я тоже уйду из дацана и буду ходить по земле и лечить людей. Я не хочу находиться с теми, кто решил сломать вечный закон жизни.

Но Баярто не послушал:

— Нет, я останусь. Люди идут ко мне, значит, я нужен.

Монах ушел. Баярто долго сидел у очага, невеселые одолевали мысли, лицо побледнело, и глаза сделались печальными. А скоро люди перестали приходить в юрту. Баярто места себе не находил, пока не понял, что время его кончилось, пришло какое-то другое время. Но он не желал мириться с этим, и пошел по улусам, говорил людям, чтоб не боялись встречаться с ним и оставались верны закону, по которому жили предки. Его схватили, привязали к сухому дереву… Жена стояла рядом и смотрела… Огонь медленно поднимался, и Баярто кричал, но кричал не от боли, она видела, от обиды, что люди изменили старой вере, а потом глаза его сделались и вовсе безумными, поняла, что это от великой душевной боли, которую муж носил в себе все последние годы, не умея понять людей, а еще того времени, что наступило. Но вот огонь разросся и заслонил от нее Баярто, она подумала, что уже не увидит его, как вдруг что то случилось… огонь словно бы отодвинулся, и она разглядела привычное, с смятением в глазах, лицо мужа, услышала:

— Я еще вернусь, Сэпэлма. Вернусь…

Он сдержал слово, пришел, правда слишком поздно, когда она стала старухою, он пришел в облике белого человека, и она (о, боги!) не сразу узнала его и даже какое-то время сомневалась: он ли это?..

Старуха посмотрела на Бальжийпина, который по-прежнему стоял посреди юрты, сказала:

— У меня нету детей, и ты знаешь об этом, Баярто. Но ты остался в том возрасте… молодом, и ты станешь мне сыном. А теперь говори дальше, я слушаю, Я хочу знать, как ты шел по подземному царству Эрлик-хана и искал там тайну своего рождения, без чего нельзя вернуться на землю в облике человека. Я слушаю…

Бальжийпин понял, что старуха не в себе, и смутился, но потом подумал, что, может, он не прав, и она как раз в себе, а то, что принимает его за другого, так не есть ли это желание снова обрести хоть какой-то смысл в жизни, который, судя по всему, старуха давно уже потеряла?.. И, поколебавшись, он не стал переубеждать ее.

Бальжийпин долго медлил, не зная о чем говорить, но вот собрался с мыслями и начал говорить обо всем, что знал про подземное царство Эрлик-хана, а перед глазами стояло другое… недавнее… Тогда было… Шел по степи, дыша дивным воздухом Забайкалья. Никто не увязался следом, и это хорошо, не хотел бы никого видеть и ни с кем говорить. Он шел по степи, и большое солнце стояло в зените, лучи падали на землю, какие-то неестественно яркие, длинные, у него возникло чувство, что он не только кожею ощущает эти лучи, а еще и многое знает про них, к примеру, отчего лучи длинные и яркие, конечно же оттого, что стремятся как-то скрасить жизнь людей на суровой земле. Бальжийпин с малых лет любил одушевлять все, что окружало, помнится, и отчая юрта долгое время казалась доброй и славной тетушкой, мог подолгу говорить с нею, и, что самое удивительное, юрта отвечала и радовалась вместе с ним, и огорчалась… Вот и теперь Бальжийпин говорил с солнечными лучами и по тихому дрожанию света, по тому, как, упав на зеленовато-бледные узкие травинки, лучи взблескивают, перемигиваются и словно бы едва слышно щебечут, подумал, что они понимают и что-то хотят ответить… Он бродил по степи до самого вечера, и все-то вокруг было дивно, и тревога вроде бы отступила, во всяком случае, и дышалось легко и мечталось о разном, что уже давненько не приходило в голову, может статься, с юных лет еще, когда так много думал про себя и надеялся… Скупа на краски Селенгинская степь, а все ж ввечеру и она загорается, и тысячи самых различных соцветий, оттолкнувшись от уходящего за дальние гольцы и уже сделавшегося розовато-круглым солнца, растекаются по долине, смешиваются с теми бледно-зеленоватыми красками, на которые нынче щедра земля, а смешавшись, делаются еще ярче, еще пронзительнее, и хочется плакать, глядя вокруг, и смеяться, и на сердце дивное, светлое, мудрое, вот, кажется, все узнал про жизнь, и увиделась она такою, что сроду не покинешь ее и будешь жить вечно… Бальжийпин уже и не шел по степи, а бежал; там, вдали, промелькнуло еще что-то, дивнее дивного, и он спешил, словно боялся не успеть ощутить и ту радость, которая впереди… Он не заметил, как очутился у дымных войлочных юрт, промеж которых лениво бродили темношерстые собаки, а в тени, на желтой унавоженной земле, лежали длиннорогие коровы. И в первую минуту растерялся, а может, смутился, увидев как из-под земли возникшие юрты, этих неторопливых собак, неподвижных коров.

Из ближней юрты вышел сухощавый, лет шестидесяти, в светлом халате человек. С минуту близоруко разглядывал Бальжийпина, а потом узнал его, и черты лица, смуглого и длинного, смягчились и уж не казались суровыми. Приблизился к Бальжийпину, сказал:

— Заходи в юрту, Бальжийпин. — Помедлив, добавил: — Мсфошка там… Большой нынче человек сделался, железную дорогу строит. А я знал его совсем молодым, когда он был слабый и бедный (отец ничего не давал ему), и я жалел его, помогал маленько…

Бальжийпин запахнул на груди халат и зашел в юрту.

А, монах! — воскликнул Студенников и предложил Бальжийпину сесть на белый войлок рядом с собою, с правой стороны очага, в котором дымилась большая черная головня.

Хозяин юрты и маленькая женщина, оба они, сложив на груди руки, стояли рядом и почтительно кланялись, и глаза у них светились откровенной благодарностью. И, если бы гости не знали, могли принять это за лесть и подумать, что хозяевам что-то нужно от них. Но они знали, что в бурятской юрте во всякую пору дня и ночи рады гостю.

Бальжийпин опустился на белый войлок, предназначенный для почетных гостей, скоро подле него оказался меднобокий чайник с чашкою, пресные лепешки. Помедлил, разглядывая чайник, плеснул в чашку… Бальжийпин с легкою усмешкою наблюдал за Студенниковым, и тому это пришлось не по нраву, спросил с досадою в голосе:

— Че разглядываешь меня?!

Бальжийпин вроде бы смутился, лицо порозовело, но скоро овладел собою, сказал:

— Отдыхаете после трудов праведных?

— Отдыхаю, — буркнул Студенников.

— А тем, кто живет в Прибайкалье, нынче худо, — сказал Бальжийпин, — и бурятам, и русским, всем худо… Гоните людей едва ль не силком на «железку», задавили уроками, лошадей поотнимали…

— За все плочено… плочено мною и царем-батюшкой…

Но Бальжийпин словно бы не услышал, продолжал говорить ровным, бесстрастным голосом, и непонятно было, как он сам относится к тому, что происходит нынче в Прибайкалье. И Студенников не удержался, спросил, но тот увел разговор в сторону и сделал это с истинно восточною деликатностью, что Мефодий Игнатьевич не сразу и догадался, что произошло и отчего он теперь слушает о другом.

Студенников вздохнул, налил в чашку еще чаю, отпил, усилием воли заставил себя слушать Бальжийпина, а тот уже говорил о Цаганской степи, там жили его родные и близкие, но теперь в тех местах никто не живет, море пришло туда, улусы оказались на дне, а вместе с домами и юртами, разрушенными саженными волнами, море унесло веру людей в добро, а это плохо: когда человек перестает верить в добро, он делается слабым и безвольным, и горе людское уже не трогает, он и на себя смотрит как бы чужими, бесстрастными глазами и ничего не сделает, чтобы жить лучше.

Студенников не сразу понял, зачем Бальжийпин говорит об этом, и лишь когда тот сказал о царской милости, отпущенной его родичам, которой едва хватило, чтобы прокормиться неделю, понял, и ему стало не по себе… Было б лучше, если бы теперь он встал и ушел, но что-то удерживало… Смотрел на Бальжийпина, а еще больше на его одеяние, и мысли в голове ворочались какие-то ленивые, вялые. Не сразу понял, чем его так заинтересовало одеяние на Бальжийпине, и все же в конце концов, ощущая в теле сильную усталость, непонятно откуда свалившуюся, выцарапал едва ль не из самых дальних глубин мозга убеждение, что Бальжийпин нынче не очень-то похож на обычных буддийских монахов, которым, в сущности, ни до чего в жизни нету дела. Дождался, когда Бальжийпин замолчал, сказал об этом, и был немало удивлен, когда в лице у собеседника что-то дрогнуло, и тонкие, прежде почти невидимые морщинки на лбу сделались глубже, отчетливее, и руки стали неспокойными, дрогнула чашка, и чай, расплескавшись, пролился.

Не скоро еще Бальжийпин справился с собою, а справившись, негромко сказал:

— Да, вы знаете, я был буддийским монахом, но уж давно ушел из храма, — Он смущенно развел руками — Поверите ли, не во что переодеться, а брать у людей, которые и так делают для тебя немало, — не в моих правилах, — Посмотрел на Студениикова внимательно и строго, словно бы оценивая, и от этого взгляда тому стало неуютно, подумал: зачем я полез со своею догадкою, может, она неприятна человеку, и тот не хотел бы, чтобы лишний раз напоминали о прошлом?.. Он подумал и вздрогнул, когда Бальжийпин сказал:

— Разумеется, неприятно, но раз уж бы догадались, я постараюсь рассказать, что случилось со мною.

С первых же слов бродячего монаха Студенников, и сам не желая этого, принял его сторону, он мысленно видел бурятский улус, зажатый в узкой, едва ли не с ладонь, долине высоченными скалами, на вершинах которых и в летнюю нору нс стаивает снег; видел шамана, доброго и мудрого, несмотря на молодость, и по этой причине пришедшегося не по нраву служителям дацана. И ему тоже сделалось неприятно, когда ламы вынесли на большом совете жестокое решение и пришли к молодому монаху, избрав его для исполнения своей воли:

— Ты должен сделать это, и тогда спасешь души многих людей для добрых дел.

— Разве учение Будды не противно насилию? — с недоумением сказал молодой монах, он читал священные книги и научился толковать их по-своему, то есть так, и он был убежден в этом, как там написано, а вовсе не так, как пытались делать люди нечестные, обращаясь к ним, — Нет, я не подыму руку на человека, даже если он не желает жить по нашим законам. Я могу постараться убедить, но убивать — нет…

Он еще о многом говорил, молодой монах, и те, кто пришли к нему, не перебивали, слушали, а потом оставили одного, он думал, что сумел убедить их, и был доволен собою и своей ученостью, но ночью к нему снова пришли и заточили в самую дальнюю башню дацана, про которую слышал немало страшного, но не мог поверить в то, что слышал. И вот сам оказался в ней. К счастью, ненадолго. Те из служителей, кто имел доступ в башню, в спешке оставили двери ее открытыми, и ночью он вышел из башни и бежал…

— А шамана все же сожгли… Привязали к дереву и сожгли, — вздохнув, сказал Бальжийпин. — И жену его прогнали из улуса, она долго бродила по земле и просила милостыню. Тогда я и повстречал ее, худую и страшную, накормил, кривел на берег Байкала. Там она теперь и живет, в юрте, которую я поставил. Я не люблю служителей черной веры, среди них немало злых людей, но в этом шамане было такое, что притягивало. Улус, где жил шаман, буряты назвали Шаманкиным, и как ламы ни стараются, ничего не могут с этим поделать. Долгая оказалась память о том человеке…

Студенников разволновался, в воображении вставали картины, одна страшнее другой, и виделся человек, при встрече с которым он наверняка не обратил бы на него внимания, а если бы даже и нашел в нем нечто примечательное, скорее лишь то, что касалось его занятий, а потом забыл бы об этом, как чаще всего и делал.

— Человек создан для того, чтобы жить, — сказал Бальжийпин, — Зверь — для того, чтобы добывать себе пищу, малая травка — для того, чтобы расти… И никто не имеет права нарушать закон жизни.

— Но ведь нарушают, призывай в помощь насилие.

— Это верно. И я не знаю, настанет ли время, когда человек поймет, что самое лучшее в нем есть доброта, и он должен подчиняться ей и делать так, как велит она.

— Доброта? Да что же она такое, эта самая доброта, и кому нужна она?.. — с досадой сказал Студенников, — Сама по себе она пустое, если нету рядом с нею силы…

— Я так не думаю, — сказал Бальжийпин, помолчал, потом добавил: — Мне надо идти, — Скрылся за пологом. А Студенников еще долго сидел в юрте, и смущение было в лице у него, и растерянность, и все это было так не похоже на него, что он засомневался, с ним ли это происходит или с кем-то еще?..

…Старуха поднялась со своего места, вышла из юрты, маленькая, сгорбленная, вернулась с охапкою сухих веток, разожгла очаг, налила в чайник воды, придвинула к огню.

Вскипятила чайник, молча, вялым движением худой, с тонкой морщинистой кожею, руки подвинула Бальжийпину чашку с чаем, сушеные пенки в мелкой, с ярким рисунком по ободку, тарелке. Но Бальжийпин к еде не притронулся, заговорил о том, что теперь стояло перед глазами, а перед глазами стояло дерево, к которому был привязан человек. И он не был растерян и спокойно дожидался смерти.

— Как Баярто, — сказала старуха.

Бальжийпин чувствовал, что, если бы и дальше держал это при себе, случилось бы неладное, мозг не выдержал бы и сердце тоже…

Бальжийпин говорил, и старуха внимательно наблюдала за ним и, кажется, понимала, почему в его лице мука такая… И она хотела бы успокоить и сказать:

— Ничего, Баярто, не огорчайся, что, даже проникнув в подземное царство Эрлик-хана, ты узнал не всю тайну. Ничего… Тебе удастся это сделать в другой раз. Ты, наверное, не станешь долго находиться в юрте старого человека и уйдешь. А жаль. Я думала, ты будешь мне сыном, но теперь вижу, ошиблась, тебя гнетет тайна, которую ты должен раскрыть, чтобы помочь людям. Ты всегда так много думал о людях и почти никогда о себе… И я, помню, обижалась, хотя и не показывала виду, бурятские женщины все носят в себе, не открывая даже мужу… Я обижалась, но скоро поняла: зря… Тебя не изменишь. Ты и в облике белого человека остался прежним.

А потом старуха снова слушала Бальжийпина, который говорил о своей душевной боли, о том, что не поймет, отчего люди бывают так жестоки, словно бы нету в них бога, и его тревога постепенно передавалась ей, и когда лицо у него делалось особенно напряженным и возле губ проступала матовая бледность, она неслышно подносила руки к глазам и шептала:

— О, бурхан!..[5]

Но вот Бальжийпин замолчал, опустил голову, задумавшись, старуха не потревожила его и малым словом, ждала, когда он снова посмотрит на нее, и уж потом сказала негромко:

— Пей чай, я приготовлю постель…

Поднялась, прошла в дальний угол юрты, развернула постель, взяла в руки подушку, чтобы взбить…

Бальжийпин не понял, о чем сказала старуха, и все же взял в руки чашку, отпил из нее.

Христю Киша и Филимона Лохова определили в артель, которая вела просеку близ Байкала, в сорока верстах от рабочего поселка. Они не знали, что им предстоит делать, да и не думали об этом, довольные тем, что так счастливо все обошлось. Правду сказать, и не надеялись благополучно выйти из передряги. Однако ж вышли, и теперь никто из них не хотел вспоминать, что перечувствовал, когда приблизились к дому сибирского промышленника, ведя под руки голого мужика. И храбр Христя и своеволен, а увидев на высоком, ладно пригнанном, и щербинки не приметишь, крыльце с чудными расписными узорами на боковых, просмоленных стенках бравого жандармского ротмистра в белых перчатках, заробел, замедлил шаг, мысленно на все лады ругая проклятое крапивное семя, которое в великом множестве расплодилось на русской земле. А уж что до Филимона, у того и вовсе ноги сделались деревянные, и не помнил, как дошел до крыльца, очнулся, когда подле ротмистра оказался кто-то еще, большой и, по всему чувствуется, сильный, и не злой вроде бы, спросил о чем-то… Киш сделал шаг вперед, ответил… Лохов не разобрал слов, а все ж уловил, что не было в голосе у сотоварища привычной насмешливости, погрустнел голос, поскучнел…

— А хозяин ниче… — уже потом говорил Христя, и Филимон слушал и дивился, и не только решению подрядчика, про которое узнал позже, а еще и тому, что открылось глазам, когда вышли из поселка и очутились в гавани: высоченная каменная дамба была выдвинута далеко в море, и как держится, не потонет, а чуть в стороне от дамбы, защищенной со стороны моря ряжевыми стенками, находилась широкая ровная площадка — пристань, и была пристань зажата двумя высокими молами, рассеченными наподобие вилки и выдвинутыми далеко в открытое море. Около молов, на дальних выбросах которых в вечернем сумерке сияли сигнальные портовые огни, покачивался на волнах огромный ледокол.

— Дивы-то! Дивы!..

За этими словами не стояло ни восторга, ни восхищения, а лишь удивление и робость. И она была не меньше той, которую испытал при встрече с жандармским ротмистром. С малых лет привыкший к простоте и ясности всего, что окружало, Лохов терялся, когда сталкивался с чем-то иным. Впрочем, к этому иному относился по-разному, могло и понравиться, но чаще оставался равнодушным, говоря:

— И че токо не придумают люди? И главное дело, нашто?..

Но в любом случае полюбить это иное не умел и сердился на тех, в ком чувствовал восторг и радость, и недоумевал, с тоскою вспоминая отчую деревню с милыми сердцу задворьями, на которых росла высокая кустистая крапива.

Но то, что увидел на берегу древнего сибирского моря, было много удивительнее всего, что знал, непонятнее:

— Дивы-то! Дивы!..

Он повторял эти слова до тех пор, пока не отошли от Байкала и не углубились в тайгу, держась узкой каменистой тропки. Густые кроны деревьев смыкались над головою, и тропка едва проглядывала, ухали, перекликаясь, таежные птицы и натренькивал свиристел. Все это помнилось с малых лет и успокаивало. А когда оказались на полянке, прилепившейся краешком, густо заросшим зеленотелым ивняком, к быстрой горной речке, и вовсе хорошо сделалось.

— А в тот год мы с батяней взяли на монастырских полях с чети по чердаку ржи, и маманя была довольна, сказала: даст бог, служители не обидят — и проживем зимушку…

Христя посмотрел на него с усмешкою, но промолчал. Зато тот, третий, прозваньем Сафьян Крашенинников, в красной рубахе навыпуск и в серых, стершихся на коленях шароварах да в броднях, на. правый глаз кривой, левый-то все подмигивает, подмигивает, а правый не шевельнется даже, заговорил торопливо, однако ж с тем внутренним достоинством в хрипловатом голосе, которое и после маеты, принятой им, не истаяло и которого сам Лохов был лишен совершенно, о девяносто седьмом годе, то есть о том самом, какой имел в виду и Филимон. Тогда в Забайкалье случилось наводнение, Селенга вышла из берегов и уничтожила урожай хлебов.

«Ишь ты, угадливый», — не без одобрения подумал Лохов, но еще приятнее стало, когда Крашенинников сказал о городке Дородинске, поднявшемся при государыне-императрице Екатерине II.

— Так теперь нету городка, смыло, разрушило окаянной водою, и домика живого не сыщешь на том месте. Ездил недавно, глядел… Нету! И детишек моих нету, и женушки. Сгибли. А сам-то я с чего бы живой остался? В тайгу пошел промышлять… Когда ж вернулся…

Лохов слушал и со все большим участием кивал головою, но это было вызвано не тем, что Сафьян исстрадался, измаялся — кого нынче этим удивишь? — а тем, что Крашенинников получается, сибиряк, а Лохов про него думал, что из Расой… с-под помещика… лапотник! Оттого и скрутили и привязали к дереву на съедение муравьям.

Филимон не был исключением из общего ряда коренных жителей Сибири и с великою опаскою и недоверием, а то и с откровенным небрежением относился к пришлым, полагая их людьми никудышными и слабыми, от которых одна морока. Случалось, хаживал в соседнюю деревню, где жили те: чистое гольё, в избушках, поставленных неумело, на скорую руку, и корку хлеба но всякий раз увидишь, — и чего только там 1?е вытворял об руку с дружками-приятелями, бросая косые взгляды на худородные даже в самые урожайные годы, сразу же за деревнею, неярко чернеющие поля.

— Дурной был год, — сказал Филимон. — Многие, слыхать, в округе перемерли. И у нас в деревне то ж… Под монастырем наши земли, ближе к горам. Монахи баяли: бог не обидит служителей, дарует им благо. Здря, баяли…

Присели передохнуть у быстрой горной речки, дальше отпала надобность идти в гору, минуя увалы и распадки. Сафьян вытащил из переметной сумы кусок ржаного хлеба, разломил, подал сотоварищам по ломтю:

— Подкрепимся, браты!..

Съели торопливо, запили холодной, в зубах аж заныло, водою, прилегли в теплую осожную траву. Смеркалось. Звезды проступили красные, и была одна из них, маленькая, с острыми, словно бы обломанными краями, всего ближе к ним, и Христя смотрел на нее, и доброе виделось, ясное. Будто-де стоит подняться и пойти дальше, как на душе сделается легко и весело, только не подымешься, сил не осталось, вялость в теле… Вот и лежал на спине и смотрел в небо и видел ту звезду. Пацаном, случалось, битый-перебитый, в рваной курмушке с чужого плеча, надетой на голое тело, вдруг да и остановится посреди улицы, глянет вверх и застынет… Чудное всякий раз зрилось в дальней вышине, жизнь какая-то и не маетная вовсе, и люди не злые, всем сердцем тянулся он в ту даль, где плавали в теплой бледной синеве, как жиринки в молоке, желтые звезды. Порою срывался с места и долго, задыхаясь, бежал… А очутившись на городской окраине, прислонялся к чужому забору и, плача, смотрел на недосягаемую звезду.

Мысли в голове ворочались тоже вялые, и не сразу скажешь, о чем они… Христя закрыл глаза и долго лежал так, но вот поднял голову, дотронулся рукою до Крашенинникова.

— Чего?.. — спросил Сафьян с неудовольствием. Видать, и его разморило.

— Помнится, ты говорил о каком-то городке…

— О Дородинске. Оттуда я родом.

Дородинск… Матушка там похоронена. Все собирался съездить туда, отыскать на старом городском кладбище у лысой горы матушкину могилу, прибрать, небось заросла полынь-травою. Однако ж так и не съездил.

Больно сжал пальцами плечо Крашенинникова:

— А что, городок снесло?

Странно, он с самого начала знал, о чем сказывал Сафьян, но чувства словно бы отупели и не хотели воспринимать ничего, что было бы неприятно, и только теперь, отмякнув, вспомнил про те слова…

— А у меня там матушка похоронена. И я в Дородинске жил мальцом еще, тянул нужду… Потом сбежал, очутился в

Верхнеудинске, славен город, да места в нем не нашлось для меня. Подался на Север…

Слова были тусклые, слабые, совсем не о том, что на сердце. А на сердце неуютно и горько, вина какая-то перед матерью пришла нежданно-негаданно и уж не отпустит, и про чувство светлое, которое испытал, подавшись с Баргузинско-го прииска, не вспомнит даже.

— Ну, чего заскулил?..

Христя посмотрел на Лохова и не сразу догадался, что это он сам тихонько запел грустную приисковую песню. Стало досадно, поднялся с земли:

— Ну, мужики, двинули!

Пошли. Сафьян впереди, тайга знакома ему, не раз хаживал ее тропами, и на мыске близ Байкала, где нынче ведут просеку, тоже бывать Легко Сафьяну с сотоварищами, по нраву ему Киш, отчаянный и души, видать, доброй, не неопасен, подбежал к дереву, развязал, а потом привел к самому хозяину и говорил с ним. Сафьян ни за какие посулы не осмелился бы рта раскрыть при подрядчике. Впрочем, и он слыхал, что Студенников, хошь и строг, без пути не обидит, однако ж привык: не всякому слову верь, особливо про сильного мира сего…

Жил Сафьян раньше на вольной волюшке, когда сам себе хозяин, в деле, пожалте, проверяйте, все без обману, а когда дело слажено, уж увольте от разных дряг-передряг, что хочу, то и верчу. Мое время… Так, думал, будет и на новом месте, куда пришел не по нужде — по печали. Все осиротевшие из Дородияска подались на «железку», и он тоже… Чего делать-то, где горе мыкать?.. С малых лет знал: в работе найдешь успокоение и не станет маетно на сердце, когда охота зубами грызть землю и выть волком. Девчоночка у него была, восьми годов от роду, русоголовая, большеглазая, «тятенька, тятенька, возьми меня на ручти, ты уж ух скоко, не брал!..» Души не чаял в девчоночке, замешивает ли на кирпичном заводе глину, бредет ли усталый по прибитой пылью городской мостовой, а мысли все про нее, и радость такая… бог мой!., вот приду домой, а она навстречу: тятенька, тятенька!.. И от этих мыслей спокойно на душе делается, да нет, пожалуй, щемяще спокойно, хрупкость какая-то во всем чувствовалась, недолговечность, ловил себя на мысли: а что, если?.. И страшно становилось, и больно, бежал домой, брал девчоночку на руки и долго стоял так, тяжело, с присвистом дыша, а потом, когда в груди отпускало, говорил негромко:

— А что с нами сдеется? Станем жить долго. Иль не правый я?..

Видать, был не правый, коль случилось несчастье, свет померк в глазах, и жизнь показалась невыносимою. Уехал. Но и в чужих краях не сыскал покоя, и уж не только ночью, а днем вдруг увидится белое и какое-то удивительно тонкое, как простынка, облачко, все ниже облачко, ниже, а скоро уж и не облачко вовсе, девчоночка милая, и тянет к нему ручонки, просит:

— Тятенька, тятенька, возьми меня…

Вот в такую-то пору, когда на душе горько, а перед глазами наваждение, милое сердцу, шел Сафьян по рабочему поселку и повстречал стражника Назарыча и не узнал его, потому ли, что тот на «железке» всего ничего, по другой ли какой причине, и уж прошел было мимо, да стражник догнал, остановил, сказал что-то зло. Это не понравилось Сафьяну. «Ты чего?!» — крикнул, а потом схватил Назарыча за грудки, ударил в большое, изжелта-серое, с темными мушиными крапинами лицо. Стражник растерялся, но скоро опомнился, дюжой оказался, крепче Крашенинникова, заломил ему руки за спину, связал красным кушаком.

— Баловать? Шалишь!

И, только услышав эти слова, Сафьян очнулся и разглядел стражника.

— Ну и че теперь делать? — спросил тот.

Сафьян не ответил.

Назарыч словно бы с неохотою предложил пойти в контору за расчетом:

— Непорядок, коль каждый станет бить в морду. Однако же гнать тебя надо со стройки.

Крашенинников подумал, что это плохо: опять придется искать работу, а делать этого не хочется, ничего-то не хочется, сказал:

— Нельзя ль по-другому? Ну, накажи, раз так…

Стражник словно бы обрадовался, заговорил о прииске, где раньше служил и где благодаря его стараниям во всякую пору был полный порядок. Взял Сафьяна за плечо, слегка подтолкнул:

— Двигай за мною.

Пошли в тайгу, вскорости оказались подле того дерева, стражник оглядел его снизу доверху и остался доволен. Велел Крашенинникову раздеться:

— Донага, донага, чего уж там!..

Сафьян скинул с себя одежонку, встал к дереву. Он мало что соображал, был как во сне, вроде бы что-то делал, но зачем, для чего? — не знал. Назарыч умело привязал его к дереву, отошел чуть в сторону, поглядел, сказал негромко:

— Порядок есть порядок, по-другому нельзя. Потерпи, — С тем и ушел.

Сафьян остался один, очень скоро у него затекли ноги, хотел переставить их и не смог, уж больно ловко, и не пошевелишься, был привязан. «Умеет, зараза!..» — подумал и тут же оставил попытки что-либо изменить. По телу ползли муравьи, сначала как будто приглядывались, прилавчивались, а уж потом… Боль обожгла острая, из горла рвался хриплый крик, усмехался искривленным ртом:

— Тебе больно, да? Больно?..

Он словно бы со стороны наблюдал за собою и дивился:

— А ты, оказывается, ничего мужик, и тебя не сразу сломаешь.

Он, кажется, испытывал чувство удовлетворения от того, что умеет терпеть. Но, может, и не так вовсе, и это было другое чувство, шло как бы со стороны, доброе и сильное, и примиряло с болью, которая в душе.

— И ладно. Значит, так и надо.

К тому моменту, когда пришли те, двое, он уже смирился с муками, в чем-то даже находил их справедливыми, словно бы они давали возможность сравняться со страданием, которое выпало на долю дочери. Он конечно же не думал об этом, а все ж смутно сознавал, что, лишь испытав муки, сможет найти успокоение. И он не обрадовался, когда пришли те, двое, но ничего не сказал, а потом послушно поплелся с ними в рабочий поселок. Там он впервые увидел подрядчика и был удивлен, как с ним разговаривал Христя. Но удивление держалось недолго, растаяло, он вдруг решил, что так и надо и ничего в этом нет особенного; скорое, Киш привык вести себя независимо даже с сильными мира сего. И эта мелькнувшая в голове мысль заставила с уважением посмотреть на человека, который стоял подле него…

Легко Сафьяну с сотоварищами, так легко, как уже давно не было, и он сам не знает, чему приписать такое. Может, тому, что впервые сказал о своей боли и его выслушали, не перебили? А может, как раз не этому, пуще всего Сафьян не хотел бы, чтоб его жалели, другому чему-то, к примеру, тому, что оба его нынешних сотоварища больше всего думали о деле, которое ожидало, и опасались и надеялись на лучшее, испытывали те же самые чувства, которые наверняка теснились бы в сердце, если бы не боль, что подчас делается меньше, а все ж не оставит…

Он смотрел на сотоварищей и искренне желал, чтобы у них все сладилось, и это было чудно, раньше понятия не имел, что можно так относиться к людям. Если даже доводилось сблизиться с кем-то, быстро забывал об этом. Он и жене, случалось, говорил, что по-другому нельзя, сломаешься… Это свое убеждение он пронес через долгие годы, и, когда встречались люди, которые словно бы потеряли себя и уж не могли обрести душевного покоя, с жалостью смотрел на них. Но и только-то… А нынче это убеждение поколебалось, и он не испытывал огорчения, а даже наоборот, был доволен, что так случилось. Сафьян смотрел на Филимона, и его находил приятным человеком, хотя видел, что Лохов неумеренно радуется тому, как все ладно сложилось; сам он умел сдерживать себя даже в пору большой радости. «Ну и пускай! — думал. — Небось нечасто сталкивался с нею… Пускай!» Великодушен нынче Сафьян, и сам не поймет, откуда в нем такое, и ему стоит немало усилий, чтобы не расплескать, не растерять того, что зреет в нем.

Пришли на казенную дачу Иркутской губернии. Она растянулась на многие версты подле Байкала. Здесь работала артель рядчика Ознобишина Петра Иннокентьевича. Артель расчищала валежник и корчевала пни, жгла костры, чтобы осушить верхний слой почвы. А рядчик сидел на толстом пне с бумагами в руках, перебирал их, щурясь, нашептывал что-то… Был рядчик краснокож и крепок, с длинною рыжею бородою, возился с бумагами лениво, на новеньких взглянул не сразу. Но потом маленькие глаза сделались и вовсе щелочками, нижняя губа обмякла, опала, поднялся с пня, засунул бумаги за поддевку, надетую на яркую цветную рубаху, подался вперед, вытянув шею:

— Филька, ты?..

Лохов словно бы язык проглотил; слова из себя не вытянет, нету таких клещей… Лицо сделалось бледное, руки трясутся. Исчезло то недавнее, доброе… Одно в голове — бежать!..

А ноги ватные, чужие, шагу не ступишь, и Филимон стоял, словно бы привязанный к месту. С малых лет привык бояться этого человека, во всякую пору хмурого и недовольного, и батяня обходил его стороной, и другие мужики на деревне тоже… Староста не из тех, кто по пустячному поводу в мир идет: «Пособите, люди!» Он из тех, кто миром правит. Силен Ознобишин Петр Иннокентьевич, к нему и монастырские служки ходят с поклоном:

— Не своевольничай, батюшка, побойся бога!..

Слыхать, и недобрыми делами промышлял деревенский

староста: на дальних заимках у него жили беглые людишки, каторжные, кормил их, в работу впрягал, от людей прятал. Мало ли что?.. А уж куда они потом девались, одному богу известно. Но, сказывают, немногие каторжные вернулись на Родину, одних излавливали сразу же, как только уходили, другие и вовсе исчезали бесследно: подле заимок Ознобишина Петра Иннокентьевича земля мягкая, податливая, с малой силою управишься, а уж с тою, которая в деревенском старосте, и подавно.

Много чего сказывали, а чтоб дознаться, на чистую воду вывести — попробуй-ка!.. Впрочем… Жил на деревне мужичок, крестами да ранами в Севастопольскую кампанию меченный, в годах, а все одинок, дерзок, нипочем ему староста, тот — слово, он — два, и сходило с рук, человек на миру видный, больно-то не попрешь супротив. Однако ж вдруг осенило старого солдата: дознаюсь про темные делишки старосты, ей-пра!.. Забыл про все, сутками не слазит с гнедка, в лице сошел, зато вскорости радость в глазах появилась, тихая, мерклая. Видать, дознался-таки. Но сказать не успел… Нашли солдата на таежной тропе, мертвого, не то медведь поломал, не то дюжой человек…

Стоял староста перед Филимоном Лоховым, смотрел в глаза строго:

— Филька, ты?..

— А-га… а-га…

— Чего трясешься? — спросил Христя, — Иль дурной знакомец?

Филимон не ответил. Рядчик помедлил, начал говорить про Лохова, про его матушку, которая померла прошлой зимою, пошла на дальнее, за выгоном, поле, где в свое время вместе с сыночком извела мужа, да там и замерзла… Видать, господь бог прибрал беспамятную.

И еще про разное-протчее сказал Ознобишин Петр Иннокентьевич, и про то сказал, как искали Фильку, чтоб снять показания, да где найдешь: Сибирь велика, за каждым деревцем — дом, бросили искать… Л под покров слух по деревне разнесся: видели-де охотники в тайге человека, обличьем схожего с Филькою, предали земле…

— А оказывается ты живой!..

Глаза у рядчика дурные, так и сверлят, уж на что Киш не робкого десятка, а и он не сразу совладал с собою, обернулся к Лохову, спросил:

— Дак ты?..

— Не-ет! Не-ет!.. Не убивал я!..

Филимон смятенно смотрел по сторонам и кричал, была в его крике тоска, холодная, давящая, а еще жалость к себе. Думал, все неладное позади и начнет работать, чтоб при деньгах вернуться в деревню. А получается…

— Мне-то че! — сказал Ознобишин, — Дело прошлое, и никому не дано знать про то.

Крик оборвался.

— Ну и ладно, — вздохнул Христя. — Ставь, рядчик, к делу…

— Завтра поставлю, а нынче идите в балаган, там все артельные.

В балагане человек десять, сидели у костра, дым тянулся в узкую, меж еловых веток, продушину.

— Мир вам, добрые люди! — нарочито весело сказал Киш.

Ему не ответили, хмурясь, продолжали черпать хлебово из котла деревянными ложками.

У Христи засосало под ложечкой, у сотоварищей тоже, но подсесть к костерку неудобно. Было бы это в старательской артели, там не раздумывал бы, а тут… бог знает, что тут за люди? Но сказал тот, по центру, худой и жилистый:

— Айда к нам… Иль не голодны?

— С утра не жрамши! — воскликнул Киш.

Переглянулись артельные и вроде бы не такие уж хмурые,

ложки нашлись: ешь не хочу… Христю просить не надо, и Сафьяна тоже. А вот Филимон, кажется, еще не пришел в себя, в глазах у него удивление и досада, к еде разве что притронется, а уж поесть по-артельному не в состоянии, думал с обидою: «И впрямь тесен мир! Кто б мог знать, что встречу старосту на «железке»? О разном думал, а пуще о том, что невезучий он, и здесь, видать, не будет ему жизни. Что же делать? Опять податься в бега? Благо, теперь и проходное свидетельство при себе, расстарался подрядчик, дай бог ему здоровья!.. А при свидетельстве и жандармский пост не тронет, гуляй, выискивай место потаровитее, как ходак из Расеи, беленький, с мордашкою лисьей, встретились с ним в железнодорожной конторе, спрашивал у писарька: «А сколь кладут на день?..» А чего он знает? Служка… Однако ж сказал: «Рупь…» Мужичок задумался: «Рупь, стало быть? А цена нынче иуду ржаной муки — рупь пятнадцать и овсу — рупь… Стоит ли сманывать мужиков на такое довольствие?»

Только вспомнил о ходаке, а он тут как тут, стоит у входа в шалаш. Не поверил себе: ходак ли?.. Протер ладонью глаза, словно 61л отгоняя наваждение. Все зря. И впрямь, ходак… Зашел в шалаш, поклонился в пояс:

— Здравы будьте, хозяевы!

А хозяевы лишь посмотрели на ходака:

— Тоже к нам, в артельные?..

— Да нет, поглядеть пришел, как тут?..

Артельные вздохнули с облегчением: не больно-то наработаешь на просеке с малою силою.

Ходак шустер на язык, памятливый: сразу признал Христю, Сафьяна и его, Филимона. И хлебово ему пришлось по вкусу: отродясь не видал слаще… Сидел у костерка, сказывал про Гусиное озеро, там дацан, на глубине видел, свесишься через лодочный край, глядишь в воду и зришь… Дивный дацан, весь в серебре и злате, и сделается оттого кружение, и еще видно, как служители бродят меж двориков, хочется позвать их и сказать им доброе, а не скажешь, нет… Уж погодя узнал: когда глядишь в воду, словно бы власть теряешь над словом. Но старатели удачливые пришли к берегу, сели в лодку… Пьяней вина, кричат разное, тревожат покой озера, а скоро напротив того места оказались, где дацан. И вдруг словно бы раздвинулось озеро, и ямина меж волн появилась, и полетели туда старатели вместо с лодкою. Теперь никто не скажет, были, нет ли такие люди на земле.

— Дивный край сибирский, — помедлив, продолжал ходак. — Рисковатый. Без душевной лихости в ём не прожить.

Христя глянул на него с интересом: ишь ты, всего ничего на здешней земле, а понял… Про то, о чем сказывал ходак, слыхал и он. В прошлом веке Гусиное озеро рассекал перешеек, шла по нему дорога, звали ее «чайною», стоял гам еще дацан, подле него жили люди и не знали, что уж зависла беда над их головами. И вдруг… Посреди ночи случилось землетрясение, обрушился перешеек в воду, а вместе с ним и дацан. Сказывают, потому и оказался под водою дацан, что служители забыли заветы Великого, не но совести жили — по корысти, прогневили бога. Так ли, нет ли, только посреди ночи, когда плывешь по озеру в лодке, вдруг услышишь заунывное пение и струнный звук морин-хура[6]. То древний старец, сказывают, и на пластом дне не обретший покоя, силится поведать людям печальную историю.

— А еще, браты, — отложив в сторону ложку, сказал ходак, — был я в верховьях речки, Темником прозывается. Почему Темником? Да потому, что в свое время там похоронили монгольского воина, он тысячью командовал. Большой воин. В честь него и речка так прозывается.

Послушал Христя, послушал, и на сердце горячо сделалось, захотелось в места чудные, куда не хаживал еще. Давнее и знакомое чувство, сколько раз ловил себя на мысли, что скучно ему среди людей, хочется дальнего и светлого, и томится тогда, и мается… Вот и нынче тож… Будто бы идет он следом за ходаком но берегу горной речки, раздвигает колючие облепиховые ветки, тяжко ему, и на сердце робость, места глухие, незнакомые и на сотню верст ни души, случись что, не докричишься людей, сгинешь… И все ж идет, а тут видит на самой середине речки блестящий камень, и на камне след человеческий, словно бы шел кто-то и наступил на камень, придавил… Вода в топ ступне. Забавно, солнце печет нещадно, а вода в ступне не убывает. Отчего бы?.. Скинул штаны, забрел в речку, а очутившись подле камня, вычерпал воду ладошкою. Только собрался уходить, вода опять появилась. Досадуя, снова вычерпал воду, но малость спустя случилось то же самое. Неспокойно стало, неуютно. Вспомнил сказку про клад монгольского воина: будто-де велел он, смертельно раненный, похоронить себя близ горной речки, а все сокровища спрятать на дне, у серого камня. Так и сделали слуги и хотели уйти, но вдруг начали у них каменеть руки и ноги, и уж не сдвинуться…

По сию пору стоят на берегу каменные идолы, глядят мертвыми незрячими глазами. И те, кто осмелился прийти позже, чтоб найти клад, тоже превратились в каменных идолов. Так сказывают старики. Однако ж была б его воля, переступил бы Киш через запретную черту, сыскал сокровища. Но где нынче его воля?..

Лохов вышел из шалаша. Уж не надумал ли задать лататы? Глянул по сторонам, ночь темная-темная, шмыгнул в кусты. Но тут услышал давешний, так взволновавший его голос:

— Филька, ты?..

Остановился, ноги опять сделались вялые, слабые, с места не стронешься.

Подошел рядчик, похлопал по плечу:

— Давненько дожидаюсь. Мыслил я, вдругорядь навостришься в бега. Караулил. — Помедлил: — Слышь-ка, Филька, а че те бегать? Обещаю, о давнем никому ни слова. Живи! Токо вот че — подсобляй мне в деле. Земляк жа!

Не сразу понял, а когда дошло до сознания, упал на колени, обхватил дрожащими руками Старостины ноги:

— Петр Иннокентьевич, спасибо, уважил! Да и не повинен я, вот те крест!

— А мне че — повинен аль нет?.. Служи. Не обижу, — Оттолкнул Лохова, ушел.

— Филька, ты где? Э-эй!..

Прислушался. Христя кличет. Кто ж еще?.. Отозвался из кустов:

— Тутось я.

Всю неделю после встречи с Бальжийиином в юрте старого бурята Мефодий Игнатьевич не мог забыть случившийся тогда разговор. И удивлялся тому, как вел себя при этом разговоре, и злился, но ничего не мог поделать с собою, со всем тем, что жило в душе, едва приметное, далекое. Случалось, говорил:

— Врешь, монах! Сила правит миром — не доброта! И так будет всегда…

Бывало, что убеждал себя, и тогда делалось легко и привычно спокойно, но проходило какое-то время, и он снова чувствовал себя неуверенно, и тогда дело не шло в руки… Вот и теперь, распорядившись заседлать любимого гнедого, а потом выезжая со двора, он думал о случившемся разговоре.

Но, очутившись за поселком, Мефодий Игнатьевич заставил себя думать о другом. Он направил коня берегом моря по узкой, пробитой в горячем песке, тропке, ехал медленно, видел неторопливо накатывающие друг на друга пенные буруны и размышлял о Федоре Саймонове, который в середине прошлого века поставил на Байкале маяк. Он не в первый раз размышлял о судьбе этого человека, который был выдающимся географом и крупным государственным деятелем, не захотевшим смириться с засилием немцев при дворе Анны Иоанновны, за что был бит кнутом, лишен всех чинов и сослан в каторжные работы. Однако ж вскоре померла императрица, и новые власти велели сыскать опального сановника, лишенного имени. Нашли-таки, прикрыли его наготу старым боевым знаменем, снявшим позор кнута и каторги, отправили исправлять губернаторскую должность в Сибирь. Человек, не сломленный невзгодами, впервые очертивший границы славного сибирского моря, вызывал искреннюю симпатию в душе Мефодия Игнатьевича, и он не однажды поминал того в своих разговорах. Как, впрочем, неоднократно поминал и Сергея Юльевича Витте. Мефодий Игнатьевич встречался с Витте три раза, однако ж знал о нем много и искренне уважал за деятельный ум, за стремление способствовать процветанию России. Жаль, конечно, что из этого мало что получалось. Впрочем, кое-что он все же делал, и это внушало к нему симпатию. Однажды, будучи приглашенным в кабинет министра на Каменноостровском проспекте, Мефодий Игнатьевич не преминул сказать о своем отношении к графу и был сначала удивлен, что тот принял его слова с откровенным неудовольствием, но но прошествии времени это даже понравилось. Думая о Витте, о его книге «Принципы железнодорожных тарифов», о статьях, публиковавшихся в свое время в журнале «Инженер», он находил их в высшей степени интересными, поучительными, во многом положившими начало новому для России делу. Впрочем, так это, очевидно, и было. Мнение Студенникова не назовешь единичным, и те инженеры, с кем он близко сошелся на строительстве Кругобайкальской железной дороги, соглашались с ним. Нравилась Мефодию Игнатьевичу и та простота, которая выделяла графа среди сановников, она была не искусственная, нарочитая, которую иной раз силились надеть на себя люди, облеченные властью, а простота естественная, как бы идущая изнутри. Наверно, тому можно сыскать немало причин. Граф и сам в свое время не был обойден невзгодами, рано потерял отца, который не оставил наследства, и, учась в университете, пробивался на скромную стипендию.

Но больше всего Студенникову нравилось в Витте, что он досконально знал железнодорожное дело. В те встречи министр раскрыл перед Мефодием Игнатьевичем удивительную панораму будущего, дух захватывало от услышанного, думалось, что он не пожалеет себя и своего капитала и все отдаст на благо процветания Сибири. Может, после тех встреч Студенников по-настоящему понял, отчего именно граф Витте, а не кто-то другой первым выдвинул идею строительства Кругобайкальской железной дороги.

Конечно, он слышал о Витте немало такого, что, по меньшей мере, смущало, говорили, что и польстить умеет, и схитрить, и при этом всякий раз ссылались на сделавшуюся известною всем историйку, которая случилась с покойным государем императором. А было так… Царь ехал в особом поезде по Юго-Западной железной дороге, что в ту нору находилась в ведении молодого Витте, причем ехал медленно, так медленно, что в конце концов возмутился. Приближенные царя, естественно, сказали об этом начальнику дороги: дескать, везде государя возят быстро, и только вы не в состоянии это сделать. Витте выслушал, ответил с немалою дерзостью:

— Пусть другие поступают, как знают, а я не согласен подвергать опасности жизнь государя. В конце концов вы сломаете ему шею…

О словах начальника Юго-Западной железной дороги стало известно императору, он нахмурился и ничего нс сказал. А через два месяца случилась катастрофа с царским поездом. Государь не пострадал, но сейчас же вспомнил о Витте:

— Это тот самый молодец, который предупреждал, что они когда-нибудь сломают мне шею? Ведать ему департаментом железных дорог.

Говорили даже: уж не сам ли Витте подстроил аварию с царским поездом? Нет, конечно… Тем не менее последнее обстоятельство сильно повлияло на его дальнейшую судьбу. Впрочем, Мефодий Игнатьевич был уверен, что симпатичный ему человек все равно достиг бы желанной цели, поскольку обладал крупным государственным умом. И он часто говорил:

— На сто дураков один умный. Не мало ли? — И сам себе отвечал: — Нет, не мало, если этот один — Сергей Юльевич.

Студенникову не дано было узнать, что в день похорон Ватте Светловский, считавший себя социал-демократом, положил на гроб бывшего сановника Российской империи венок со словами:

«Великому государственному деятелю, которого оценит история».

Мефодий Игнатьевич в эти минуты проезжал близ пристани, где стоял ледокол-паром «Байкал». Не без чувства удовлетворения подумал, что все сложные работы по сборке ледокола, в частности установка паровых котлов и водоотливной системы, проведены русскими людьми. А ведь кое-кто говорил, что надо бы пригласить английских рабочих; дескать, сами не управимся, куда нам! — рылом не вышли… Ледокол стоял недалеко от пристани, и Мефодий Игнатьевич с привычным для него восхищением смотрел на могучую морскую громадину. Издали он видел на палубе три рельсовых пути, на которых стояли вагоны, а чуть в стороне суетились люди: они казались маленькими, беспомощными, что-то кричали, размахивая руками. Мефодий Игнатьевич поморщился — не любил излишней суеты. Но это не могло поломать его душевного состояния, знал: впечатление беспомощности, которое исходит от людей, находящихся на палубе, обманчиво, при первой же необходимости они сумеют сделаться умелыми и ловкими, обладающими сметкою, которую в простолюдин неизменно называют русскою, но которая присуща всем народам, населяющим империю.

Человек занятой, он терпеть не мог расходовать время впустую, и даже сейчас, слезая с лошади, которая вдруг занервничала и не хотела стоять на месте, он вновь вернулся к недавним размышлениям, но они уже не были столь радужны, и, прокручивая их в голове, он, случалось, раздражался, хмурился. Жаловались министру: для конопатки судна принята пенька, которая содержала излишнее количество смолы, это-де повлияло на ее стоимость, причем ни много ни мало — на тридцать процентов. Из заключения представителя морского министерства выходило, что тут повинны подрядчики. Мефодий Игнатьевич решительно не согласился с таким заключением, о том и уведомил Его Превосходительство Сергея Юльезича Витте. Однако ж полученный ответ не порадовал, министр не принял объяснения и, гневаясь, подписал, что ему досадно: даже в лучших русских промышленниках все еще живо чувство лавочника, они норовят урвать побольше, не желая думать о государственной пользе.

С неделю Мефодий Игнатьевич ходил сам не свой, не хотел бы сравняться с другими, считая себя выше, умное, дальновиднее, однако в глубине души сознавал, что министр прав: и в нем, Студенникове, немало от расчетливого дельца. Но что прикажете, коль такова жизнь? А тратить деньги впустую, не получая прибыли… Э, ищите дурака в другом месте!.. Говорят, при возведении мола близ станции Мысовой ему переплатили почти семь тысяч рублей. Что ж, может, и так. Однако ж забывают, что провел он работы быстро и качество их исполнения отменное.

Мефодий Игнатьевич усмехнулся: строили на казенный счет на восточном берегу пассажирскую платформу. И что же?.. Простояла с педелю и обрушилась. А почему? Строительная администрация прошляпила, недоглядела…

Нет, он решительно не согласен с тем, что подчас говорится о нем, да, он не склонен тратить впустую деньги, в любом случае стремится получить прибыль, но ведь эта прибыль сейчас же поступает в дело, усиливая его, укрепляя, а это значит, что человек он государственный, наделенный теми качествами, которые позволяют думать не только о собственной мошне…

Так считал Студенников и упорно нс желал замечать того, что выходило за очерченные им самим рамки. Скорее, по этой причине он мало интересовался, как хозяйничают приказчики и люди, близкие им по занятиям, воруют ли, нет ли, был с ними сдержан и спокоен, а если случалось прогнать со службы, делал это с явкою неохотою, полагая, что другой будет не лучше; он держал в голове целостную картину всего дела, не желая знать про частности; это помогало находиться как бы в стороне от всех, и, если случалась неприятность и к нему обращались за помощью, говорил: «Нехорошо!..» — и охотно шел навстречу. Так было, к примеру, когда к нему обратился Христя Киш и попросил наказать стражника. Он не сразу забыл про свое слово и велел взыскать со стражника… А потом еще долго рассуждал о том, сколь темна душа человеческая, и при этом сам себе казался в высшей степени порядочным, интеллигентным и недоступным пониманию тех, кто окружал его. На прошлой неделе он получил письмо с далекого Баргузинского прииска, куда уехал Иконников, в этом письме, к своему удивлению, нашел немало дельных советов и наблюдений, а еще там содержалась просьба отправителя письма: передать управление прииском в его руки, прежний приказчик вконец спился и уже не способен что-либо решать… «Вот и дворянчик!.. А Марьяна говорила, что он погибнет в тайге, и упрекала меня…» По правде-то и сам Мефодий Игнатьевич думал так же… И ему было совестно, хотя вроде бы и винить себя не в чем: никто не выгонял Иконникова из дому, где к нему успели привыкнуть, порою его откровенно не хватало.

Недолго размышлял Мефодий Игнатьевич, отписал Иконникову, чтоб брал власть над прииском, и тут же забыл об этом.: ждали дела поважнее… И в том, как он скоро забыл об этом, Студенникову увиделась еще одна черта характера, которая возвышала его над другими. В самом деле, как бы поступил другой на его месте?.. Уж, конечно, долго ахал бы и охал, а в конце концов так и не доверил бы человеку, до недавнего времени жившему из милости в доме, такое важное предприятие, как управление пускай устаревшим и мало доходным прииском.

Мефодий Игнатьевич слез с лошади, которая все еще брыкалась и не хотела стоять на месте, привязал ее к коновязи, подошел к юрте, помедлив, откинул полог… Было сумрачно, и он не сразу увидел людей у очага, но потом разглядел старика, в руках тот держал музыкальный инструмент с длинною дужкою, по тонкому, светлому, словно бы струящемуся желобку которого змеились три блестящие струны. «Хур» — определил Студенников, не однажды слышал, как играют на нем, и это всякий раз вызывало чувство грустное и томящее. Постоял, придерживая полог рукою, прошел вперед, присел на краешек кошмы, расстеленной на полу. На него никто не обратил внимания, он не обиделся, по опыту знал, что это еще ни о чем не говорит, а уж тем более о неуважительном отношении к пришедшему, у бурят принято не выказывать в открытую радости или обиды. Другое дело, если теперь не подадут чашку с чаем. Помедлив, с беспокойством оглянулся: подле него сидела старуха с жидкими белыми волосами, и она тоже посмотрела на Мефодия Игнатьевича, протянула чашку с чаем.

Старик наклонил большую лысую голову, провел пальцами по струнам хура, словно бы давая им возможность распеться, а когда последний, мягкий и дрожащий звук растаял в чуткой, словно бы дремлющей тишине, старик поднял голову, глядя перед собою, и глаза у него были темные и неподвижные, в них не чувствовалось жизни, они как будто устали, и ничего-то уже не могло взволновать их. Странно и тревожно было смотреть на старика, у которого такое живое, с яркою, почти солнечною смуглотою лицо и… эти глаза. Не сразу Мефодий Игнатьевич понял, что старик слепой, а когда понял, слегка успокоился и уже собирался отыскать глазами старейшину улуса и не успел… Старик провел длинными, с острыми желтыми казанками, пальцами по струнам хура и запел. Студенников с малых лег общался с бурятами и неплохо знал язык, и очень скоро на душе сделалось неспокойно и томяще. Старик пел о большой бурятской степи, которая вдруг раскололась и ушла под воду, о славной смуглолицей девушке, она в эту пору ехала на длинногривом скакуне по торной тропе близ Байкала… Он пел о большой любви, что жила в груди этой девушки. И была та любовь сильная и добрая, и она не погибла в волнах вместе с девушкой, искры от нее и теперь еще нет-нет да и вспыхнут посреди степи, и люди не знают, откуда эти искры и удивляются, а те, кого неожиданно они обожгут, не хотят говорить об этом. Только молодые, если случится им приехать на берег Байкала, вдруг да и увидят в волнах смуглолицую девушку, и глаза у нее вовсе не грустные, нет, дарят надежду и радость…

Мефодий Игнатьевич слушал улигершина, и все, чем жил до этой минуты, словно бы отодвинулось, отступило, и он, слабый, обнаженный перед миром, уж и не знает, куда пойти и что делать, а все то, чем была полна душа, показалось таким маленьким и ничтожным… И он спросил себя: «Что это со мною? Что?..» И не нашел ответа, и эго было так не похоже на него, человека, привыкшего в любом случае отыскивать первопричину явления.

Улигершин пел, но Мефодий Игнатьевич уже не слушал, был во власти смятения, которое пришло так неожиданно. Привыкши думать о себе, как о человеке сильном, а зачастую и дерзком, способном на решительные поступки, он с удивлением ощутил смятение, о котором и понятия не имел.

Странно, когда б он поддался этому чувству, наверное, много чего мог натворить, а потом поди, расхлебывай… А впрочем, отчего бы и нет? А что, если взять и выкинуть такое, чтоб люди долго еще качали головами и ахали: «А Студен-ников-то, надо же!..» И чтоб Марьяна тоже смутилась. Правду сказать, уже давно хочется, чтоб Марьяна была помягче, не вздыхала и не говорила: скучно-то, господи!.. Случись так, он, может статься, и не уходил бы из дому… Впрочем, чужая душа — потемки. А своя?.. Однако ж Мефодий Игнатьевич знает про себя: этого никогда не случится и он ничего не выкинет. Не из той породы, чтоб не уметь управлять своими чувствами. К тому же наслышан: про сибирских промышленников и так черт-те что говорят. Иль мало этого?.. А все ли тут правда? К примеру, сам он иль пьяница, иль темный человек с берданкою, из тех, кто шалит на сибирском тракту?.. Вовсе нет. Было, конечно, и дед его, и отец не но воле божьей, но своей сделались почитаемыми среди людей. Богатство чистыми руками не возьмешь. Но да ладно! Что было, быльем поросло. Впрочем, нет-нет да и услышит байку от старого человека: мол, дед твой до самой смерти лихачил, сказывают, и в тайгу хаживал с молодцами вылавливать золотоношей. Сколько ж им загублено людских душ, сколько ж золотишка припрятано!..

Услышит, пожмет плечами и дальше пойдет, словно бы не про его родича говорено.

Сын отца, так, конечно, но это не по сердцу Мефодию Игнатьевичу. Отец был крут и властен, копил богатство и гордился им, все ж остальное побоку, света белого не видел, с утра до ночи об одном мысли… Студенников не желал походить на отца, ему даже случалось жалеть тех, кого тот обижал. Наверное, это от матери… Порою сказывала про свою юность, и тогда он долго не мог уснуть, и виделись государственные преступники, что в свое время вышли на Сенатскую площадь. Был среди них один, жил в Селенгинске, на поселенье… батюшка Михаил Александрович и во двор, где работала девчоночка с отцом и матерью, захаживал, слова говорил ласковые, а однажды подарил таратайку, чтоб запрягали в нее лошадь. Сделался заправским мастеровым, а ведь благородных кровей.　

Это и по сию пору чудно Мефодию Игнатьевичу. А еще чудно, что люди спознаются с каторгою. Жалеет их страсть как… На руках кандалы, потом и того хуже — узкие, с парашею, камеры и оконцы с решетками… Неволен управлять собою, делать, что хочется. Страшна участь! Но зачем тогда не жалеют себя? Зачем?.. Случается и нынче: выйдет на сибирский тракт, слушает кандальный звон, подолгу вглядывается в худые изможденные лица, и на душе делается тревожно. «Слаб ты, — случалось, говорил отец, — Это от матери, та всю жизнь так и проходила, кого ни попадя жалея…»　

Мефодий Игнатьевич и дня не смог бы выдержать, окажись он на месте каторжников. Волю он любит пуще всего на свете, чтоб простору вокруг было много, чтоб солнце сияло. Ему по этой причине в российских столицах, что в северной, что в срединной, скучно. Едва очутившись там, торопится уехать оттуда в Сибирь-матушку, где версты не меряны и где злат-горы сверкают в дикой красоте.　

Сибирь, для кого-то она, верно что, матушка, угостит дарами тайги, напоит родниковой прозрачной водою, приветит ласковым щебетом лесных птах, но для кого-то и не матушка вовсе — мачеха, не подступись, обовьет ноги путаньком — травою, напустит сухой ковыльный ветер — с места не сдвинешься, а глянешь вокруг — и ничего не увидишь, только степь, ровную, гладкую, скучную, и больно станет на сердце и страшно, господи, скажешь, что за дикий край сей!..　

Может, и впрямь, дикий, но лишь для тех, кто чужою властною силою пригнан сюда, у кого зачерствело сердце от великих обид, от несбывшихся мечтаний, а для коренного жителя этих мест, прозванного во всех краях Российской империи чалдоном, нет ничего таровитее и добрее отчего края.　

Мефодий Игнатьевич немало знает про Сибирь-матушку, и не только того, что греет сердце, а и горького, трудного, во что и верить порою не хочется. Но как же не верить, коль все так и есть?.. К примеру, сказывают, суровый народ — чалдоны, к приезжему люду неласковый. И ответил бы: «Ничего подобного!..» Но лишь вздохнет и постарается перевести разговор на другое. Случалось и па его памяти: встречали чалдоны на таежной тропе каторжных и, как на диких зверей, устраивали на них облаву, а потом, когда те оставались лежать на земле, бездыханные, похвалялись друг перед другом своим молодечеством. Истинно: чужой люд для сибиряка ровно что зверь — долго станет к нему приглядываться, прежде чем заговорит о чем-либо, а уж руки не подаст никогда, люд этот до скончания века будет для него чужой.

Но все ж есть и другое, и об этом тоже помнит Мефодий Игнатьевич: на сибирской заимке, окажись там в самую лютую стужу, непременно отыщешь вязанку хворосту, кусок черствого хлеба и ломоток сала… Не для себя оставлено — для людей. И пользуются этим беглые и мысленно поблагодарят человека, с которым стараются не встречаться на таежной тропе.

Темна душа сибиряка, не угадлива. А что ж, чья-то душа понятна с первого слова?.. Студенилков вздохнул, поглядел по сторонам. Улигершин уже положил на теплый земляной пол хур и устало провел ладонью по маленьким тусклым незрячим глазам.

Мефодий Игнатьевич увидел старейшину улуса не сразу, тот сидел в стороне от других, желтоволосый, с худыми впалыми щеками.

Был он в бурятском дыгыле, унтах, сшитых из оленьей кожи, в цветной тюбетейке, сдвинутой набок. Мефодий Игнатьевич подсел к нему, заговорил о деле, которое привело его сюда.

— Ладно, буду помогать, — выслушав Студенникова, сказал старейшина, — Дам подводы.

— Поезжай с деревню, погляди, чего там… В отчем доме наведи порядок. Небось запущено, — говорит Ознобишин и, посмеиваясь, глядит на Лохова. А тот рад — когда б дозволено было, ручку б поцеловал у рядчика.

— Петр Иннокентьевич… Петр Иннокентьевич… — говорит Филимон и преданно глядит на Ознобишина, а потом бежит к балагану, подле которого у рыжего, посверкивающего костерка, подложив под себя курмушки и зипуны — кое-где в проблеск с желтой травою лужицы, — сидит едва ли не вся артель. Артель приметила нетерпение в движениях Лохова, спрашивает: что случилось? Но тот молчит, улыбается.

— Иль староста отпустил домой?.. — говорит Христя Киш.

Филимон кивает в ответ, заходит в балаган, отыскивает под соломою, у входа, узелок со всякою всячиною: здесь и черные, в клубок смотанные, нитки, и бабий цветастый плат, есть и леденцы… На прошлой неделе с Христей и с Сафьяном ходил в рабочий поселок, в хозяйскую лавку, там и приобрел по случаю. Сказало было рядчиком: отписал твоей непутевой бабенке на прииск, чтоб верталась с мальцами в родную деревню, не медля… Оттого и приобрел, что знал: скоро и сам появится на вотчине, так чтоб не с пустыми руками…

Недолго мешкает Филимон, выходит из балагана с узелком в руке, шустроглазый, лобастый, говорит, заискивающе глядя на мужиков:

— Значит, я того… пойду, однако? Прощевайте покудова!

— Э, погодь-ка!

Оглядывается, видит рядчика, глаза у него веселые, да и с чего бы ему печалиться: дела в артели — надо б лучше, да некуда. Артельные делают урок засветло и, помимо урока, много чего успевают. На прошлой неделе приезжали из конторы и были довольны.

— Погодь, погодь!.. Потемну пойдешь. Чего день ломать без путя?

Филимон скисает, однако ж супротив слова не скажет, мелконько кивает головою. А когда рядчик уходит, подсаживается к костерку. Сафьян подгребает в его сторону запеченных картофелин:

— Ешь…

Лохов словно бы не слышит. Христя негромко ругается, потом говорит с привычной усмешкою:

— Ниче!.. На зорьке застанешь жену в кровати… тепленькую. Отведешь душу!

Мужики смеются, и Филимону делается легче: ладно, потерплю!

Идут на лесную делянку, рубят просеку. Лохов с Сафьяном делают на деревьях надрезы, а Христя где руками, где длинным, с железным ржавым наконечником, гибким шестом, правит сосну, чтоб не упала в другую сторону. А то прибежит рядчик, заставит оттаскивать сосну. Поначалу так и случалось. Но теперь приловчились. Не велика наука!..

Работает Филимон, а сам все на солнце посматривает, большое, красное, чудится: и с места не стронется. Неторопливое уж больно, солнце-то, а Лохову нынче надо, чтоб по-другому… Спасу нет, до чего нетерпелив, в груди все ходуном ходит, страсть что за непокой — куда ж от него денешься-то?..

Сотоварищи примечают его душевное состояние, посмеиваются незлобиво, бывает, что и скажут:

— Эк-ка распирает мужика!..

Видится Филимону женушка, теплая, ласковая, в глазах у нее радость: иришел-таки!.. А еще и слезы, куда ж бабе без них хотя бы и в радости… И мальцы видятся, глазенки — во!.. — большущие, смотрят на отца, а сами за материну юбку держатся: не признали… Да и то — сколько времени не виделись. Но да бог милостив, наладится еще, вой и Петр Иннокентьевич говорит, что наладится, а он мужик башковитый, знает жизнь…

Сотоварищи, бывало, недоумевали: чего ты, Филька, липнешь к рядчику, иль сват?.. Отмалчивался, робея, а мог бы и сказать: «Потому и липну, что Ознобишин сильненький, при его-то власти уж так придавит, не подымешься».

Все ж неловко порою делалось Лохову, случалось, ловил себя на мысли: «А ну его подальше, старосту! Иль я не сам-перст, повидал кое-чего и маленько смыслю…» Но проходило время, и мысль эта отступала, а потом и сам робел, стоило вспомнить про нее, делался еще расторопнее, коль близко оказывался рядчик, старался угодить.

Гудит лесная делянка людским разноголосьем, прилипает к обуткам колючая чепура, норовит зацепить, ухают сосны, ударяясь оземь, желтая пыль зависает в воздухе и долго еще не исчезнет… И вдруг в эту, уже сделавшуюся для людей привычною, разворота врывается чей-то пронзительно длинный и жалобный крик, люди застывают на месте, с минуту со страхом глядят в ту сторону, откуда донесся крик, а потом, не сговариваясь, бегут к темной стене леса. У многих в руках топоры, палки, а Христя с длинным шестом, размахивает им, кричит что-то, в глазах бесовская удаль, ему словно бы по душе случившийся переполох. А и впрямь по душе, все минута-другая не рядчика — своя… Вроде б недолго Киш в артели, с месяц, быть может, а уж поднадоело изрядно, вдруг да и навалится печаль-тоска и начнет крутить-маять, и привидятся дальние дороги, про которые только и слышал, вот ступил бы сейчас на тропу и пошел, пошел… Ах, господи, хорошо-то как!.. Уж и к тому, с хитрой лисьей мордочкой, с Западу, что и по сей день не ушел еще, все приглядывается, подкатывает: ладно ли там, в евошных далях?.. Знал, чего уж там ладного, когда б по-другому, не пришел бы сюда мужичок. Знал, а спрашивал, и жадно ловил каждое слово… Смутно на душе, ох как смутно!..

Легок на ногу Христя, вот уж и впереди… А деревья стоят плотно, одно к одному, тут не то что с шестом, с палкою едва ль продерешься. Недолго мешкает, бросает шест, углубляется в чащу, а скоро видит у старой, с изогнутой кроною, изжелта-белой березы плосколицего мужика с густыми рыжими бровями, признает в нем Назарыча и с удивлением глядит на пего, скулящего.

Подбегают остальные.

— Ты, подлое семя?.. — спрашивает Киш.

Назарыч замолкает и какими-то мутными, словно бы неживыми глазами смотрит на мужиков, а потом опять начинает скулить.

— Брагы, а он же в аккурат причпиленный к дереву! — восклицает ходак из Расеи. — Оттого и с места не сдвинется, гляньте-ка!

И лишь теперь Христя замечает, что Назарыч и вправду будто прирос к дереву, а правая рука у него как-то неестественно поднята. Тут же стрела торчит, длинная, черная, с рыжими перьями… Видно, стрела насквозь пронзила руку Назарычу, оттого и не стронется с места, скулит.

Не по себе делается Кишу, отходит в сторону, а скоро рядом с ним оказываются другие, тоже смущенные, стоят, стараясь не глядеть друг на друга.

— Родненькие, да вы че? Пособите!..

Молчат, словно бы не слышат, и не потому, что не хотят помочь, а просто не знают, как это сделать, небось стоит прикоснуться к стреле — и пуще того закричит Назарыч, и тогда хоть на край света беги… Вроде бы ладные мужики, а тут сробели. И Христя знает, отчего это… Всех смутила черная длинная стрела. Недобрый знак… грозный…

Но вот Сафьян подходит к Назарычу:

— Ну-ка!..

Долго держит ладонь на стреле, потом с силою дергает ее. Назарыч вскрикивает, тоненькая струйка крови бежит по его руке.

— Нехристи, чтоб их!.. — ругается он, глядя на мужиков. В глазах плещется страх, когда он говорит: — А что как стрела отравлена? — Разрывает рукав зипуна, разглядывает ранку на плече, — Может, надобно сделать надрез, а?..

Мужики отворачиваются.

— Нужон ты больно, — произносит Христя, — Пошто станут руки марать об такую падаль и змеиный яд переводить?..

Идут к балагану. Мужичок из Расеи шустер, про все-то ему знать надобно: отчего да откуда стрела прилетела?.. Но молчат артельные, слова не вытянешь, хотя каждый из них знает, откуда напасть, с малых лет наслышаны от дедов да отцов, бывало, что самих пужали: вот придет охотник с черными стрелами, уж он задаст, побалуешь тогда!.. И разом присмиреет малец, задумается…

Что же случилось в те, теперь уже неближние времена?.. А то и случилось, что стоял улус на берегу Байкала, напротив Саймоновской вышки, чуть в стороне от места, где нынче рабочий поселок. И жили там охотные люди, промышляли зверя в прибайкальской тайге, растили детей, учили их понимать повадки соболя и горностая. Все у них ладно было, однако ж появились подле улуса разбойные людишки, велели сниматься с места: дескать, земля у Байкала нам надобна. Но жители улуса не захотели уйти. Да и куда?.. А людишки, взросшие на разбое и грабеже, умело направляемые не то властью Степной нойонской думы, не то свитскою, белого царя, властью, оказались настырные, ни днем ни ночью нету от них покоя. Однако ж и мужчины в улусе тоже не робкие, с малых лет привыкли держать в руках охотничьи луки, колчаны со стрелами. Не давали спуску… Но случилось однажды охотникам быть вдали от родных юрт, на облавной охоте. Тем и воспользовались разбойные людишки, подожгли улус со всех сторон, и мало кто ушел из огня.

Вернулись охотники, а от родного улуса остались головешки. Тогда поклялись предать лютой казни всех, кто поднял руку на их жен и детей.

Давно это было, и мало кто уцелел из разбойных людишек, пали, пронзенные стрелами, а кто уцелел, в страхе подались в другие края, предав проклятью землю холодную, неласковую. Вряд ли живы и те охотники, время безжалостно… Но тогда отчего нет-нет и прилетит черная стрела из глухого сумрака леса и трепетно станет на сердце, жутко?.. А может, это дети иль внуки охотников, чудом не принявшие смерть в огне, все еще вершат суд?.. Одному богу известно…

Велика Сибирь-матушка, идешь ли по степи, по таежной ли тропе, час идешь, другой, вольготно на душе, светлое чувство все ширится, растет, оттого что видишь глазам открывающийся простор и скоро позабудешь про невзгоды и печали, словно бы не было их сроду. Но вдруг затомит на сердце, и уж не так привольно… Долго не поймешь, откуда томление, все вроде бы хорошо: вон и солнце греет, и жаворонки ввинчиваются в бледную синеву неба, и кроны деревьев негромко пошумливают, и шальной ветерок ластится. Но томлению все нипочем, делается больше, больше, пока не сверкнет смущенною мыслью: а ведь оттого и неспокойно на душе, что слишком уж много простору, и не привычного глазу, а всякий раз неожиданного, смутного какого-то, и расшибиться об него недолго. Вот такое чувство, а идет от неумения принять дивное и таинственное, что видится на каждом шагу. Привыкши принимать за истину только ясное разуму, человек теряется среди всей этой неуемности и почти живого напора грез и видений, которые вдруг начнут тревожить, а потом и окончательно овладеют им, и уж бог весть что станет видеться, а чаще грозное и сминающее, будто ты и не человек, а так себе, тварь божья, и разные дьявольские силы проносятся над тобою, и каждое мгновение ждешь, что вот-вот коснутся твоей слабой плоти и раздавят, изничтожат, превратят в прах… Сильный ли ты духом человек, слабый ли, в любом случае, только в разное время — днем ли раньше, позже ли — ты поддашься этому чувству, после чего на сердце появится робость, и будет она всегда с тобою, даже в большой радости пребывая, вдруг тень растерянности промелькнет в лице, и ты посмотришь вокруг с горьким удивлением, и обожжет сердце тот, от веку, не-упокой…

Так и Христя Киш… Минуту-другую назад ему было приятно глядеть на муки давнего недруга, тешила мысль: сколь веревочке ни виться, концу быть… Видать, переполнилось чье-то терпение, и на конце стрелы отмщение… Но стоило глянуть на темные, одно к одному, с искривленными кронами деревья, на поросшую мхом землю, от которой исходил приторно-сладкий дух, на низкое сумрачное небо, еще не остывшее, но уже и не теплое, с белыми, почти прозрачными пятнами облаков над дальними, в снежном кружеве, гольцами, как сделалось неспокойно, а недавнее удовлетворение истаяло, позабылось, и уж на Назарыча, который идет чуть в стороне, широкий в кости, неловкий, только и посмотрит и незлобиво усмехнется:

— Че ты, как лапотник, об каждую кочку спотыкаешься?..

Томление на сердце у Киша, но не это, от робости, другое…

Скучно, горько, и дальнее видится, будто бы идет он, малец еще вовсе, по берегу Селенги-желтой реки, а обочь трусит мужичок никудышный, в лохмотьях, но с душою светлою. Говорит мужичок, яснея смуглым лицом:

— И до че дивно глядеть на эту землю, мать вашу! Так бы все шел и глядел, и ничего-то больше не надо.

Не верит малец, смеется:

— А когда со вчерашнего не жрамши, тогда как?..

Замолкает мужичок, и глаза грустные делаются, потом говорит:

— Правду сказать, и сам не знаю, а токо думаю: надо б приловчиться брюхо держать в узде, чтоб не напоминало про себя каждую минуту. Я приловчился, могу и неделю не жрамши…

Тощой, бледный, в чем только душа держится, сказывал, что с Уралу, на заводишке робил, и все б ничего, да мастер попался злыдень, невзлюбил, по случаю, а чаще просто так, острастки ли ради, собственного ли удовольствия для, «казнил» штрафами и уж до того довел, что и получать стало нечего. Бежал с заводишка, весь в долгах, очутился в Забайкалье, хотел устроиться на работу, да, слава богу, добрые люди отговорили: зачем?.. Иль много человеку надо?.. Стал бродить но земле, в крестьянстве ли кому пособит за краюху хлеба, на железнодорожной ли станции из вагона поможет выгрузить, за то грош… Голодно, страсть как, однако ж на вольной волюшке: мой день — моя радость… И мысли услужливые, без насилия над собою, нашептывали: глянь-ка на этих, которые в тепле и в сытости, иль ладно им, скажешь?.. Отчего же тогда грызутся как волки и на людей глядят люто? Иль ведома им дальняя дороженька, чтоб шел по нескончаемой да солнышко над головой видел, яркое и теплое, и чтоб птички пели дивные песни?..

Чудной был мужичонка, умел сказать слово ласковое, вскружил голову мальцу, один-одинешенек тот посреди большого мира, никто не держит, хочешь — иди с мужичком, хочешь — оставайся в городишке, промышляй! правдами и неправдами на пропитание себе. Пошел с мужичком. Нынче в одну деревню забредут, завтра в другую, случалось, в кармане грош заводился, а тогда радости не было предела, заявлялись на торжок и долго выпытывали: почем обувка на мальца?.. Случалось, выторговывали, и тогда ходил малец кум королю и неусыпно говорил мужичку про свою радость… А тому эго приятно, порою прижмет к груди голову мальца и долго стоит так… А придя в себя, станет сказывать про племя гордое, смелое, будто жили люди на берегу Байкала, промышляли зверя, никому не чинили обид и горестей, сами по себе, с душою чистою… Но пала напасть, и мало кто остался в живых, да и те поменялись, уж нету в душе у них доброты и света, одна ярость, и с этой яростью стали преследовать врагов. Случалось, находили черные стрелы в груди недоброго человека.

— Однажды и я сыскал такую же… Глянь-ка!..

И показывал стрелу в желтом оперении. Малец долго дивился на нее и про разное спрашивал, мужичок охотно отвечал, выходило по его словам, что только злому выпадет смерть от стрелы, а человеку доброму нечего бояться ее. И лютый зверь не тронет, с понятием, а уж тот, кто вершит месть, и подавно…

Чудной был мужичок, и жить бы ему вечно, радость от него и тепло, но забрели как то в сытенькую деревню, в одном дворе побывали, в другом, нигде не понадобились их руки, слышали суровое:

— Подь отсель!.. Подь!..

И взыграло ретивое у мужичка, вытащил черную стрелу с-под пазухи, начал грозиться:

— Недолго вам еще изгаляться над слабым и сирым, настанет день — и падет на ваши неразумные головы страшная кара!..

Деревенские увидали стрелу, нахмурились, а ближе к ночи оцепили место близ лесной рощицы, где мужичок с мальцом разожгли костер и сидели подле огня, навалились… Били мужичка молча, отталкивая друг друга локтями, норовя дотянуться до скрюченного тела. А малец стоял тут же, у костра, и кричал, просил жалобно:

— Дяденьки, не надо!.. Дяденьки!..

Словно бы не слышали и все били, били теперь уже слабое и податливое, бездыханное тело. А потом разошлись так же молча, стараясь не глядеть на мальца, но спустя немного вернулся один из них, черный, нахмуренный, подумал малец, что это его смертушка, закричал страшно, но тот и не посмотрел на него, долго искал что-то в поблекшей, сделавшейся рыжей от крови траве, а когда толстые, упрямые пальцы нащупали стрелу, поднялся с колен, ухмыльнулся недобро, переломил… Пошел к деревне.

Малец проревел до утра, а когда рассвело, сел подле мужичка, начал тормошить. Тихо было вокруг, только лесные птахи щебетали и воздух полнился утренней росной прохладою. Понял, не подымется мужичок, вытащил у него из курмушки кож, стал ковырять землю. И но сию пору не знает, что собирался делать? Рыть могилу для убиенного?.. Но пришли из деревни бабы, спешно, обрывая о толстые черенки пальцы, сподобили яму, положили туда мужичка, забросали землею. Велели мальцу, не мешкая, уходить:

— Как бы беды не случилось. Мужики-то на деревне страсть как обозленные…

Подался малец из тех мест, обломок черной стрелы прихватил, долго еще носил с собою, потом потерял… А к могилке много лет спустя приходил и все думал про мужичка, кто он и почему у него очутилась черная стрела?.. По ни до чего не додумался, поправил уже почти сравнявшийся с землею холмик, пообрывал траву вокруг, погоревал и ушел.

Томление на сердце у Христи, и горько ему, и сладостно: повидал-таки и он на своем еще недолгом веку, а все вроде б мало… Взял бы и пошел по лесной тропе хотя бы вон к тем гольцам, обрывистым, ярым, с белой снеговою шапкою. А может, и не туда вовсе, в другую сторону, лишь бы не находиться на одном месте. Скучно!..

Идут артельные, негромко говорят про черную стрелу и у Киша, случается, спрашивают про что-то, и он, не сразу совладав с томлением на сердце, ответит и тогда увидит подле себя Лохова, Сафьяна и того мужичка из Расеи, который все бы выпытывал, а еще Назарыча и долго не поймет, почему лицо у него бледное, словно бы дрожащее каждою своею жилочкой. А когда поймет, спросит с досадою:

— Откуда ты родом? Уж не из этих ли мест?..

— Верно, из этих… А че?..

— Знать, не зря в тебя пущена стрела черная, — скажет и недобро усмехнется.

— Сколь времени прошло, — с удивлением говорит Лохов, — а стрела все ищет обидчиков. Случается, находит…

— А я-то че? — вздыхает Назарыч, — Малой был и не помню, разве что от батьки слыхал про давнее. Иль повинен я?

— За другое повинен, — сурово говорит Христя, — Злыдень, каких земля не держала. Достанет и тебя. Бойся!

Подходят к балагану. Филимон сказывает рядчику про то, что случилось у кривой березы, поглядывает на Назарыча и, странное дело, уж не испытывает перед ним робости. Лицо у рядчика делается растерянное, однако ж одолевает в себе неладное, велит артельным идти на просеку:

— Неча, неча, вон сколь времени ухлопали зря!

До позднего вечера Филимон храбрится и все вспоминает про женушку, которая ждет, поди, не дождется: староста давно как прописал, чтоб возвращались в родную деревню. Когда ж луна выкатывается на небо и артельные бросают наземь топоры, пилы, Лохов заметно скучнеет, пребывает в сомнении, которое пало на душу: стоит ли идти на ночь глядя, может, погодить?.. И все ж, когда рядчик спрашивает, как думает он добираться до деревни, таежной ли тропою, проселком ли торным, что тянется берегом Байкала, а потом сворачивает в степь, отвечает негромко:

— Знамо, таежной тропою. Тут ближе.

Мужичок расейский крутится подле Филимона, прислушивается, а когда узнает, что тог не минует рабочего поселка, говорит:

— И меня возьми с собою, слышь-ка. Вдвоем веселее. — И добавляет с тоскою: — Лютые здеся края, непонятные.

Лохов доволен: вдвоем и впрямь веселее… Все ж не показывает виду, наскоро прощается с артельными, закидывает тулуиок за спину, медленно идет по тайге, мужичок поспешает за ним. Филимон замечает: и у него мешочек в руке. Интересно, что в нем? Иль припас какой?.. Но скоро забывает про это, в тайге глухо и дремотно, ветка не шевельнется. Неспокойно на сердце, и чудится, будто вон там, у пенька, стрелок сидит с длинным луком, глядит хмуро, дожидается, когда подойдут поближе… Лохов невольно замедляет шаг и все норовит сойти с тропы. Мужичок примечает его нерешительность, тычется ему в спину:

— Ты че? Че?..

Это успокаивает Лохова, шаг его делается тверже, увереннее. Все ж до тех пор, пока не блеснет впереди, рыже посверкивая в тусклом лунном свете, байкальская волна, он чувствует себя не в своей тарелке, робость одолевает.

Подходит к Байкалу, сбрасывает со спины тулунок, зачерпывает ладонью студеную воду, пьет, и на душе делается не так тревожно. Не знает, отчего эта перемена, да и не думает, вспоминает о родной деревне, но уже без опаски, что вот промелькнут перед глазами греющие сердце картины и навсегда исчезнут. Верит: не исчезнут, никто не собьет с тропы.

Копится в душе уверенность, копится и уж на мужичка глядит с недоумением, словно бы не помнит, отчего тот увязался за ним. Да нет, помнит и про него, и про других… Приходили в деревню такие же, вроде этого, просили христа ради, случалось, подавали им. А бывало, гнали из деревни и уж там, за околицею, с неохотою били…

Глядит на мужичка и улыбается, по ноту в улыбке радости, что-то досадливое, словно бы копившаяся в чалдонском сердце неприязнь к пришлым захлестнула, не совладаешь с нею. Верно что, не совладаешь. Недолго мешкает, ощерясь зло, начинает сказывать, как бивали на деревне пришленьких и как те просили отпустить их с миром. Но не отпустят, сразу.

Лют сибирский мужик на расправу, собирается долго, зато и ездит быстро…

Слушает мужичок и сначала дивуется, а потом меняется в лице и со страхом смотрит на Лохова:

— О, господи!

Филимон тоже смотрит, но не на мужичка, на мешочек, который у него в руке, мужичок замечает этот взгляд, прячет мешочек за спину.

— А ну покажь!., — хмуро говорит Лохов, с удивлением прислушиваясь к тому, что в душе, а там черт-те что, смута какая-то, ярость, сам себя не узнает, и хотел бы приглушить все это, смять, а только не в, силах, мешает что-то, не подвластное разуму. — Покажь, че в мешке?!

Когда ж мужичок падает на колени и слабыми пальцами начинает развязывать мешочек, что-то пуще того яростное подымается из души, захлестывает, кричит Филимон:

— Ты че подумал?! Че?! — и пинает мужичка в живот и, пошатываясь от нахлынувшей слабости, идет по мягкому, влажному песку.

День как мгновение, а мгновение как пыль земная, была и тут же истаяла, малого напоминания про нее не отыщешь… Бальжийпин не сразу и скажет, что происходило с ним вчера, позавчера и уж вовсе задумается если вдруг спросят: а что он делал неделю назад? И не потому, что дни так уж похожи один на другой, нет, конечно, и теперь разнятся, каждый новый не повторяет ушедший, а только Бальжийпин так соединяет их в памяти, так выстраивает, отбрасывая все, что выпирало бы наружу, не укладываясь в общий, размеренный, не терпящий ничего лишнего ритм жизни, который с каждым разом все более подчиняет себе, что дни делаются похожими один на другой, как узлы на веревке… Длинна ли веревка, он не знает и не думает об этом, как не думает, в чьих руках тот, другой, конец ее. Он почти не выходит из юрты, понимая про ту опасность, которая угрожает ему. Но надолго ли его хватит? Он не привык жить без того, чтобы не видеться с людьми, помогая им и принимая их помощь. Он, может, потому и ушел из дацана, что тесно сделалось в его стенах, душно. А разве здесь, в юрте, ему не тесно? Не душно?.. Ну, а что делать? Надо потерпеть, и он это понимает, хотя бы неделю, месяц, пока хувараки не перестанут искать его. Другого выхода нет.

Бальжийпин прежде никогда не имел ни времени, ни желания подумать о себе: кто же он такой и для чего живет на этой земле?.. А вот теперь в его распоряжении есть все, чтобы подумать, однако ж очень скоро от этих мыслей делается неспокойно, сердце начинает биться так сильно, что становится страшно: он не боится смерти и все-таки не хотел бы умереть посередине пути… Иногда он спрашивает себя: что это за путь, о котором часто размышляет и силится воссоздать в воображении, но так и не умеет?.. И не находит ответа, в голове возникает что-то призрачное и слабое, в чем-то удивительно схожее с паутинкою, вот висит она промеж листьев и подрагивает, и чудится: каждую секунду готова лопнуть, оборваться, но приходишь на старое место через день, а потом еще через день, а она все там же…

В полдень в юрте появился Студенников. И это было и неожиданно, и приятно, и не только Бальжийпину, а кажется, и старухе. Засиделись допоздна, а потом Бальжийпин вышел проводить гостя, вернулся, подсел к очагу. В его памяти, как, впрочем, и в памяти Студенникова, который теперь ехал по лесу, держался едва ль не слово в слово случившийся разговор. Вроде бы ничего такого не было сказано, но и тому, и другому как-то спокойнее сделалось на сердце.

Говорили о разном, а пуще о душевной боли, с которою не просто сладить, и Бальжийпин все вспоминал про Шаманкин улус, откуда родом старуха, и Студенников с интересом слушал. Ламы не простили людям из улуса, и по сию пору грозят всякими бедами, и надо бы людям поменять название родного улуса, и тогда ламы перестали бы обижать их и запугивать, но те не делают этого. Упрямство тут или что-то другое?.. Оба, враз, не сговариваясь, решили: нет, не упрямство. Видать, есть что-то в людях, и не всегда разглядишь — что именно, а только выплеснется наружу и светится ярко…

Студенников, не привыкший так судить о людях, немало подивился себе, когда вдруг и сам — впрочем, отчего же «вдруг», если уже давно в душе бродит, бродит и то толкнет на берег Байкала, и тогда подолгу стоит и смотрит, как плещут волны, то уведет в тайгу, где урчит и посверкивает горный ручей, разбиваясь об острые катыши, и тогда на сердце сделается легко и ясно, и слезы выступят на глаза, непрошеные, и он не будет стыдиться их, и лишь тогда смахнет, когда солона вода коснется сухих губ.

Мефодий Игнатьевич сказал об этом Бальжийпину, сказал и о том, что никогда прежде не испытывал подобного, тот лишь улыбнулся устало:

— Так и должно было случиться. Рано или поздно это случается со всеми.

Студенников охотно поверил. Странно, он ничего не скрывал от человека, которого и знает-то всего ничего, но даже и в этой странности чудилась какая-то особая прелесть, понятная лишь ему, и было легко и одновременно тревожно, впрочем, нет, скорее, сладостно-тревожно чувствовать себя как на исповеди. Впрочем, на исповеди было несколько иначе, там все его слова сопровождала какая-то обязательность. Совсем иначе здесь в разговоре с бродячим монахом, тут он вовсе не обязан открывать свою душу, а все ж делает это, и с удовольствием, впрочем, о своих предприятиях и связанных с ними хлопотах он не говорит ни слова. Нет, нет, не потому, что не хочет, просто об этом у него не спрашивают, а если бы спросили, что ж, он сказал бы и об этом. Здесь все просто и понятно, собеседник слушает и соглашается, бывает, что и поспорит, но тут же и посочувствует и недоуменно разведет руками, если что-то придется не по нраву.

Сколько помнит себя Студенников, он еще ни с кем так не говорил, не опасаясь, что не поймут. А ведь он пытался найти дорожку к сердцу деловых людей, но те либо отмалчивались, либо снисходительно улыбались:

— Ах, о чем вы, Мефодий Игнатьевич? Да есть ли что-то еще важнее дела?

На том все и кончалось, и постепенно Студенников привыкнаходясь в обществе и даже беседуя о деле, жить своими мыслями и устремлениями, не пытаясь поделиться ими с кем бы то ни было. Это вынужденное отъединение от людей, впрочем, не волновало, со временем он научился принимать его как нечто само собой разумеющееся. И теперь уже если кто-то пытался вывести его из этого сделавшегося привычным одиночества, он недоумевал, а то и досадовал и говорил:

— Подите вы к черту!..

Студенников считал, что так будет всегда, во всю его жизнь, и это тоже находил естественным. Но вот заговорил с Бальжийпином, и для него открылось нечто новое. Видел, как внимательно слушал монах, и это радовало. Значит, он не один такой… с душою словно бы надтреснутою, есть и еще люди, и им тоже несладко, и случается, их тоже мает тревога. Говорили и о войне, и обо всем том, что связано с нею.

Лицо у Бальжийпина сделалось мрачным, долго молчал, сказал дрогнувшим голосом:

— Убивают, чтобы убивать… Никакой другой причины я не вижу. И объяснения сыскать не могу.

Студенников так и не понял: объяснения чему?.. Хотел спросить, но промолчал. Его, собственно, удивило не это… удивило, что бывший буддийский монах, а ныне лекарь, который, как уже слышал Студенников, пользуется немалым авторитетом среди инородцев, сказал:

— Убивают, чтобы убивать…

И что же, более ничего, никаких причин не стоит за насилием?.. Или убийство для человека такая же потребность, как есть, пить, рожать детей?.. Да нет же, нет, существуют, наверное, какие-то идеи, которыми можно оправдать насилие. Можно ли?.. До сих пор считал: да, можно, а теперь засомневался, и это сомнение как нельзя лучше говорило о той открытости, беззащитности даже, с какою он принимал каждое слово Бальжийпина, и то было удивительно для него самого, однако ж это не угнетало, напротив, приподнимало в собственном мнении, а душевные подвижки делало ярче и неожиданнее.

Они негромко беседовали, а чуть в стороне от них, возле очага, так что длинный языкатый огонь едва ли не касался полы халата, сидела старуха и, безучастная, разламывала хворостинки, подбрасывала в очаг. В какой-то момент Студен-ников обратил па нее внимание, и в голову пришла мысль: «Впрямь ли она безучастна ко всему иль уж так умеет прятать чувства, что стороннему глазу и малости не приметить?..» Кожа на лице старухи желтая, сухая и глаза почти неживые, и Студенников старался не глядеть на нее, а когда все ж возникала такая потребность, долго еще не мог прийти в себя и мучительно размышлял: в самом ли деле старуха жива или это тень ее на земле?..

Старуха сидела в стороне, слушала и ничего не понимала из того, о чем они говорили, по ото не смущало, было б хуже, если б понимала, тогда бы разрушилось то плавное, ни на минуту не нарушаемое течение мысли, которая никуда не вела, а все ж была приятна как раз этою своею ненавязчивостью, веяло от нее спокойствием и ощущением непрерывности всего, что окружало. Мысль ее крутилась вокруг Бальжийпина, да нет, не Бальжийпина, а Баярто, ведь она по сей день уверена, что ее муж после смерти принял облик белого человека, и она думала о нем с материнской нежностью и боялась только одного: как бы он не узнал ее… Слышала, мертвые, воскреснув, уже ничего не помнят о том, что было в другой жизни, и не надо ни о чем напоминать им, а не то случится неладное, они исчезнут, как дым, как пыль… И, когда Бальжийпин смотрел на нее, старуха старалась отвести глаза, и внутри у нес все сжималось, наплывал страх, но это был не тот, привычный страх, который в последнее время испытывала при встрече с незнакомыми людьми, а другой — холодный и давящий; от того страха можно было избавиться и даже позабыть про него, от этого же, чувствовала, никуда не денешься. И все же успокоение приходило, приходило, когда Бальжийпин опускал глаза пли же оказывался па мужской половине юрты и начинал что-либо делать, чаще всего он брал в руки книгу и надолго задумывался. Старуха, успокоенная, силилась вызвать в душе привычный для нее страх, не знала, зачем так делает, а все ж делала, и, когда это удавалось, мысленно говорила: «За что же вы преследуете меня? Или вам мало того, что вы лишили возраста, Баярто? Ну так возьмите меня. Я не боюсь…» Она говорила с незнакомыми людьми голосом спокойным и мягким, и это не нравилось им, хотели бы увидеть в ее глазах смятение и муку, помнится, то же самое они хотели бы увидеть в лице Баярто, когда разжигали огонь под деревом, а не обнаружив этого, злились и кричали… Еще тогда она поняла, что главное для людей в желтых халатах не лишить человека возраста, а лишить памяти. Нет, она не доставит им такого удовольствия, ее страх перед ними тихий и неприметный, про него только она и знает,

Люди в желтых халатах не однажды встречались на ее пути, требовали, чтобы покорилась, пошла в улус и сказала, что Баярто был плохой человек и за это его лишили возраста. Понимала, что, если бы согласилась, ее жизнь сделалась бы легче и спокойнее, но не умела и не хотела переступить через себя.

Старуха сидела и слушала, вся отдаваясь мысли, которая никуда не вела… Она думала о Баярто, а смотрела на Бальжийпина внутренним взором, она научилась пользоваться им уже после смерти Баярто, и оказалось, что это не так сложно, надо лишь сильно захотеть и суметь избавиться от всего лишнего, что, случается, бродит в голове, и сосредоточиться на одном, на том, что в эту минуту волнует больше всего, и тогда откроется дивное, видела какое-то свечение вокруг его облика, и это свечение было пока еще бледным, несильным, еще не поднялось так высоко, едва ль не до самого неба, как в тот раз, когда он пришел усталый, а потом проспал чуть ли не сутки на мужской половине юрты; и все это время старуха не сомкнула глаз, неподвижно сидела в своем углу и молила добрых духов, чтоб дал силы не заснуть… Жила опаска, придуманная ею же самою, в которую, как это теперь нередко случалось с нею, очень скоро поверила, и уже не смогла бы сказать, что было на самом деле, а чего и вовсе не было, и эта опаска дала понять, что ей нельзя заснуть: вдруг прилетят злые духи, и тогда случится неладное, и Баярто уйдет. А этого она боялась пуще всего. Сидела в своем углу и пристально, не мигая, смотрела на спящего мужа, тогда и увидела вокруг его головы свечение и возликовала… Поняла, что Баярто, принявший облик белого человека, ниспослан вечным синим небом. Она возликовала и тут увидела, как свечение стало расти, подыматься все выше, выше, и спустя немного она уже не различала человека, а только это свечение, испугалась, что Баярто исчезнет, и — вскрикнула… Белый человек проснулся и долго глядел на нее: видать, не мог сразу вспомнить, где он… Потом лицо у него прояснело, заговорил о чем-то… Он заговорил, и свечение пропало, старуха огорчилась, но скоро успокоилась, слышала: свечение не пропадает вовсе, через какое-то время появляется снова над тем человеком, который ниспослан вечным синим небом.

Старуха сделала над собою усилие и перевела глаза на Студенникова, сильно забилось сердце, и вокруг него увидела свечение.

— Я так и знала, так и знала… — прошептала она и хотела подняться с земляного пола, выйти из юрты, но в груди сделалось тесно и дышать больно, силы оставили ее…

Бальжийнин слушал Студенникова, но отчего-то уже не испытывал удовлетворения, словно бы беседа исчерпала себя и не могла дать ничего нового. Однако ж это было не так, он знал, не так… Тогда почему же росло чувство тревоги, и столь стремительно, что минуту спустя Бальжийнин уже мало что понимал из слов Студенникова. С беспокойством поглядел вокруг: вроде бы все на своих местах и все же чего-то не хватало. Вспомнил: старуха во время беседы сидела в углу и смотрела… И он постоянно ощущал ее взгляд, токи, которые идут от нее, и эти токи как-то умиротворяюще действовали на него. Теперь их не стало.

Вскочил на ноги, прошел на женскую половину юрты, старуха лежала на боку, и глаза у нее были закрыты, лицо бледное, почти белое.

— Что… с нею? — спросил Мефодий Игнатьевич.

Бальжийнин не ответил, нагнулся над старухою, выпрямился, сказал с облегчением:

— Все нормально. Сердце чуть-чуть устало…

Старуха очнулась и виновато посмотрела на них, что-то сказала негромко. Бальжийнин улыбнулся, дотронулся до ее лица руками:

— Она подумала, что маленько задремала…

Студенников ушел. Бальжийнин остался подле старухи, долго сидел молча, и она глядела на него и тоже молчала. Они ни о чем не говорили, а только размышляли, каждый о своем, по, странное дело, им казалось, что раздумья одного очень близко принимаются другим, и тут не надо слов, получается, можно говорить и глазами, а может, не глазами — сердцем, только надо уметь настроить себя на нужный лад и сильно захотеть, чтобы тебя поняли. А Бальжийпин как раз и чувствовал, что его понимают, и это было приятно. Он вышел из юрты. И скоро очутился на узкой, меж ветвистых деревьев, тропе, замедлил шаг. Глянул вокруг себя и увидел изжелта-серую смолу на стволах деревьев, широкие, с острыми углами, листья папоротника на тонких стеблях и слабый, какой-то дрожащий ручеек света, падающий сверху и такой одинокий в этом тихом таежном келюдье. Бальжийпин остановился, вытянул вперед руки, норовя подставить ладони под этот ручеек. Долго не удавалось, в какой-то момент потерял надежду ощутить слабое струящееся тепло, однако ж вдруг почувствовал, что в ладонях словно бы сделалось теплее, а потом уж увидел и тот самый ручеек, а увидев, тихонько рассмеялся и лишь теперь почувствовал на лбу легкую испарину и подумал, что ничто не дается даром, даже это…

Он стоял долго, так долго, что заныло в спине, но боялся пошевелиться, боялся, что тогда из ладоней уйдет тепло, а этого как раз и не хотелось бы… Странное чувство испытывал, а может, и ее странное, а всего лишь до сей поры незнакомое, чувство удивительной слитности со всем, что видят глаза, будто бы он и не человек вовсе, а так себе, малая частичка в огромном мире, и раздавить-то ее ничего не стоит сдуть с лица земли. Но вот что удивительно — эта беззащитность не пугает, а слабость не гнетет, он словно бы открыл для себя такое, что примирило с миром, неведомым и могучим, и что сказало: благо и то чувство одинокости, которое нынче живет г. душе, это чувство не высокомерно и не вызывающе горделиво, тихое и спокойное, как струящееся тепло в ладонях, и так не хочется, чтобы проходило, все бы носил в себе, носил…

А потом он пришел в юрту, сидел, подбрасывал в очаг хворост, лицо бледное, под глазами — черные тени, он чувствовал слабость во всем теле, но не хотел поддаваться ей, изредка подымал голову, нетерпеливо смотрел в продушину, куда утягивался дрожащими розовыми колечками, сцепленными друг с другом, дым от очага.

Все эти дни Бальжийпин пребывал в том несуетном состоянии духа, когда даже маленькая травинка на земле вызывает удовлетворение, хочется пристальнее вглядеться в узкие, тонкие, прозрачные стебельки. Он так и делал: остановится посреди лесной поляны и, увидев следы увядания на листьях берез, прикоснется рукою к теплому тонкому стволу и скажет:

— А ничего… Придет время, и ты снова сделаешься красивой и яркой.

И это будут не просто слова, а нечто идущее от миропонимания, впрочем, еще не до конца ясного даже себе самому, когда в обычных вроде бы явлениях природы видится в высшей степени разумное и благостное. И потому, примечая в тайге разящие перемены, грусть и обреченность, которые сопровождают эти перемены, он выражал сочувствие травинке ли, березке ли в рощице, обещал им скорое возрождение, желая, чтобы они поверили и приободрились.

Ко всему сущему на земле он относился как к чему-то разумному, принимающему его собственные мысли. Изо дня в день одиноко бродя по таежным тропам, подолгу просиживая на байкальских берегах и вспоминая все те легенды и были, которые слышал и которые казались удивительными, а все же плоть от плоти земли, не придуманными, нет, он проникся убежденностью, что и сам есть часть сущего, когда-нибудь и он прорастет травою, и будет трава буйно цвести над могилою, минет срок, и она даст начало чему-то еще, но тоже живому. И это наполняло его особою радостью, которая в прежние годы была незнакома.

Бальжийпин подбрасывал в очаг хворост и все нетерпеливее посматривал в продушину, а чуть в стороне на старой свалявшейся кошме сидела старуха и, перебирая четки, медленно и с какою-то удивительною равномерностью, словно бы подчиняясь внутреннему, живущему в ней от века ритму, покачивала головою. «Как маятник», — можно было бы сказать про это ее движение, и то было бы похоже на правду.

С недавнего времени старуха стала примечать что-то новое в белом человеке, которого принимала за Баярто, пришедшего к ней в другом облике. И это новое радовало: вот так же в свое время и ее Баярто был нетерпелив, когда к нему пришло доброе и умное чувство. И этот человек нетерпелив и уже не хмурится, а бывает, что и улыбнется, и скажет что-то… Значит, он обрел новый смысл в жизни. Но этого могло бы не случиться, и тогда он оставался бы мрачным и недоступным людскому пониманию. «Интересно, — думала старуха, — значит, Баярто начал жить но новому кругу?» Было, конечно, грустно, что в этом круге уже не найдется места для нее, дряхлой старухи. Но она не огорчалась. И часто, глядя на Бальжийпина, шептала слова молитвы, а может, не молитвы, а слова какого-то все еще живущего в ее мозгу заклинания. Она просила у духов широкой дороги, и чтобы он шел по этой дороге, свободный и гордый, но думая о злых напастях.

Было удивительно, как старуха узнала про все, что нынче на душе у Бальжийпина. А он и впрямь чувствовал себя спокойнее, и вынужденное ничегонеделание не угнетало, как прежде. Старуха и сама не смогла бы ответить, как она узнала про это. Но, видать, жила в ней внутренняя сила, зоркость духа, и этого не умели сломать несчастья, которые пали на ее голову. Порою Бальжийпин, радуясь близости к первобытной природе, словно бы светился изнутри, и это свечение было так сильно, что старухе бывало неловко смотреть на него. Знала, что большая радость не ходит одна, следом за нею непременно бредет горе или отчаяние. Сколько раз в ее жизни случалось, когда нежданная радость сменялась таким же нежданным горем, думала: уж не состоят ли они в родстве, эти два самых сильных человеческих чувства? С годами же поверила, что так и есть, и приучила себя не очень сильно радоваться, что б ни случилось, и каждое утро просыпалась с тревожным ожиданием, которое непросто было заглушить.

Она и Бальжийпина хотела бы предупредить, что не надо шибко радоваться. Он идет в жизни по второму кругу, и ему надо быть осторожнее, хитрее. Но тут же она подумала, что не так-то просто оставаться спокойным, когда сердце проснулось к жизни. Уж она-то знает.

Старуха думала, что прошлое не уходит вместе с годами, а остается, скрытое от наших глаз. И, если очень захотелось, можно встретить свою молодость и молодость близкого человека. Так говорил Баярто, а она привыкла верить ему. Она могла бы постараться сделать так, чтобы и ее душа проснулась для жизни. Но она устала и уже ничего не хотела.

Старуха не умела сказать про то, что на сердце, не знала этих слов. Всю жизнь думала, что они ни к чему, и вот теперь сильно жалела, что в свое время не выучила их.

С недавних пор старуха стала думать, что Баярто пришел на землю ненадолго, наверное, и там, откуда пришел, у него немало дел, про которые нынче забыл. Но настанет срок, вспомнит, и тогда никто не удержит его на земле. И про себя решила: в тот день, когда Баярто исчезнет, растает, как дым, она умрет. Так часто говорила себе об этом, что скоро не только ее старый мозг, но и все тело приготовилось к тому, что в свое время случится, и это было хорошо, уважала людей, которые держат слово: сказав, что устали жить, уходят в царство теней, а не повторяют об этом каждый день, не умея ничего сделать, чтобы исполнить свое желание. Знала, что так с нею не случится, и это прибавило уважения к себе.

Вальжийпин догадывался о мыслях старухи и пытался утешить ее, и она, кажется, принимала это его утешение, потому что в худом сморщенном лице вдруг что-то дрогнет, засветится неярко.

Вальжийпин помедлил и вышел из юрты. Недолго шел по вечернему лесу, скоро очутился на узкой, меж невысоких скал, поросшей мягкою травою, полянке. Остановился, разглядывая слабые пожелтевшие травинки, их вроде бы много, растут густо, одна к одной, однако ж присмотришься — и промеж них увидишь черную, словно бы даже обугленную как после пожара землю и удивишься, и в этой земле узрится непривычная нечуткому разуму, с малых лет приученному следовать за правилами, по которым общество судит обо всем на свете, и даже о том, что недоступно ему, слабость какая-то, обреченность, и сделается не по себе, скажешь тихо:

— Что же ты, милая? Иль тоже устала?..

Хочу, чтобы вы поднялись из небытия, все те, кто жил в начале века, встаньте из могил и вспомните вместе со мною, как Это начиналось. Тесно, несытно стало в России, впрочем, досыта там редко когда ели, уж такая, видать, судьба у нее, великая, на сотни верст равнинная, когда и глазу-то зацепиться не за что, вся в скудных деревеньках, на которые уму светлому и честному глядеть совестно, лежала Россия дремотная, перебирала в мужичьем уме своем, что было с нею, и не находила отрады, зато о будущем думалось ясно. Черт-те что, видно, и впрямь есть в ней, тусклой и неближней, с какого края ни посмотри, диковинное что-то, силы какие-то вдруг выплеснутся в песне ли про чудо-богатыря, в расхожей ли были-небыли, про которую и вчера слышал, но вчера все про грустное и тягостное, а нынче — развеселись душа, заиграй гармонь-ладушка на всю Ивановскую.

И во всякую пору так: во дворе ребятня пухнет с голоду, слабая, и под нешибким ветром клонится к земле, будто травушка, а мужичок-кормилец в кабаке сидит и все про дивное сказывает, я сам верит: поменяется в жизни, и уж не примет он маеты, а будет кум королю… С этой верой в мир пришел, с нею же и отойдет сердечный. И дети будут про то же, и дети детей то ж. И нету конца и края этой, над всеми другими чувствами поднявшейся веры. Откуда она, могучая, где истоки ее?

Сказано было: поспешайте в Сибирь, там сыщете себе долю. Услышали, зашевелились. Боязно, конечно: каторга свила себе гнездо в тех местах, «политика» про которую тоже наслышаны, случалось, что и захаживала в избы, соломою крытые, говорила про что-то… Боязно бок о бок с такими-то, а что делать, коль и румянцевские из ближней волости, и потемкинские поднялись уж, выехали со двора. А суворовские и вовсе оказались проворные, еще третьего дня стронулись…

И шли румянцевские, потемкинские, суворовские, долгорукие и прочие, разных чудных прозваний мужики подлого роду-племени, но с высокородными фамилиями, которые вызывали у сибирского чиновника удивление, а чаще срамную ухмылку, селились где попадя, но недалеко от Сибирской железной дороги. Это попервости норовили осесть на привольных землях, не больно-то тянуло на «железку», однако ж несговорчив оказался сибиряк и тяжел на руку. Куда с ним тягаться пришлому? И не каторга вроде бы и не «политика», а крут нравом, в крови его удаль Стеньки Разина и упорство, освященное старою верою, не сдвинуть, не сломать… Попытались было идти стенкою на чалдона по-российски лихо, но пообломали себе бока, оттеснились к «железке», там и сыскали чуть побольше российского, а все ж скудное пропитание.

Уцепившись за «железку», сделались работными людьми, а те, кто половчее, приняли участие в экспедиции военного топографа, которая прошла местами крутыми и ярыми, определяя высоту пониженных седел гор и тальвегов, выверяя глубину речек и впадин, где должна была пролечь знаменитая Кругобайкальская железная дорога. Славно поработали военные топографы, а вместе с ними и пришлые мужички, провели точнейшую съемку местности, масштаб которой порою доходил до двадцати саженей в дюйме. Была составлена климатическая карта, удивляющая и поныне своею выверенностью и зоркостью глаза, намечены места, где пройдут тоннели и будут построены железнодорожные мосты.

Чуть позже в южные районы Байкала была направлена геологическая экспедиция под руководством профессора Санкт-Петербургского университета Мушкетова. Она провела подробнейшее геологическое исследование местности, подтвердила возможность строительства в этих местах железной дороги.

Состоялось заседание комитета под началом августейшего председателя, на котором был утвержден окончательный вариант строительства стальной магистрали по южному берегу Байкала.

Российские промышленники вкупе с сибирскими толстосумами, тесня друг друга, норовили получить подряд повыгоднее. И в этой толкотне не сразу можно было разобраться, кто есть кто; правительство при заключении договоров с контрагентами часто оказывалось в накладе, уже в первые три месяца строительства кругобайкальской магистрали непроизводительно истратило более пятисот тысяч рублей. Это случилось потому, что подрядчики, словно бы сговорившись, норовили выполнить лишь часть работ, предусмотренных договором. Случалось и такое. На постройку железнодорожной станции строительный материал был заготовлен в 1898 году, а возводить здания начали лишь в 1902 году. И все эго время подрядчики задерживали выплату работным людям жалованья, отчего на дороге произошли волнения, и подрядчики, опасаясь за свою жизнь, вынуждены были на время уехать отсюда. Еще одно обстоятельство весьма сдерживало строительство: у администрации не оказалось четкого плана работ, и это приводило в смущение инженеров, которые на свой страх и риск делали одно, а потом выяснялось, что надо было заниматься другим. На многих строительных участках прочно прописалась бестолковщина, столь характерная, когда за дело берутся русские люди. К счастью, это продолжалось недолго, и скоро по всей трассе Кругобайкальской железной дороги начались взрывные и прочие работы. О том, сколь были они трудоемки, можно судить по такому факту. На участке между станциями Маритуй и Шибертуй длиною в двенадцать километров, где работами руководил талантливый русский инженер Ливеровский, в скалах было прорублено семьсот километров скважин и в них заложено две тысячи четыреста тонн взрывчатки.

На строительстве были заняты не только вольнонаемные рабочие, широко привлекались ссыльно-каторжные и арестан_ты, а также ссыльнопоселенцы. По согласованию с железнодорожным управлением им определялись срок и место работы, размер заработной платы. Был учрежден институт земских заседателей и урядников, которые осуществляли надзор за ущемленными в правах людьми. Впрочем, эти, последние, охотно шли навстречу пожеланиям правительства, поскольку им сокращался срок каторги на одну треть, а ссылка почти наполовину.

Люди разные, так не похожие друг на друга, сошлись на маленьком клочке земли, и тесно им было, и неприютно. А вокруг, куда ни кинешь взгляд, тайга, разное про нее слышали, а больше пугающее своею загадочностью и суровостью. Бывало, что и у вольнонаемного вдруг сожмется сердце от недоброго предчувствия. А что до «каторги», так у той и вовсе на душе неспокойно. Где потруднее, куда другой сроду не сунется, гонят ее, горемычную. Сколько же их, «полосатеньких», сорвалось с крутых скальных полок и с каменных арочных виадуков и бесследно исчезло в глубоких сибирских падях, где даже в ясную солнечную погоду сумрачно и глухо! А сколько их раздавлено в темных тоннелях неподатливою породою! Сочтешь разве?.. Ничего-то не осталось от них на грешной земле, памяти даже… А может, и не так, и что-то все же остается людям? И песчинка малая вдруг да и блеснет посреди дороги червонным золотом, и спрыгнешь тогда с телеги, нагнешься, возьмешь в руки эту песчинку и долго дивуешься ею, яркая в лучах солнца, чуднее чудного, но уйдет солнце за ближнее облачко — и потемнеет песчинка, и грустно сделается, и не сразу поймешь и примешь сердцем это превращение, и долго мысленно будет видеться золотом блеснувшая песчинка. Может, и с нами со всеми так?.. Изрыта земля вдоль и поперек бугорками, и не подле каждого деревце… А пройдешь глухою и близ деревеньки степью, окинешь взглядом бугорки — и подумаешь, что под каждым из них чья-то жизнь, короткая ли, долгая ли, богатая ли па события, нет ли, — и проснется в душе что-то, и горько и сладостно станет, словно бы не они, чужие, а все ж сделавшиеся сродни тебе, лежат в земле, а ты сам… и пришел к твоему вечному пристанищу добрый человек, и вспечалилось ему, но ненадолго, нет… Вспомнил он про виденную третьего дня на проселочной дороге золотом блеснувшую песчинку и подумал, дивясь неожиданности сравнения, что эти бугорки — как та песчинка: не встреться она на пути, и все было бы скучно, серо, обыденно, и дремал бы мозг еще долго, и не всколыхнулось бы, не взыграло воображение. Значит, и эти бугорки нужны ему, живому?.. Может, для того и нужны, чтоб не остыла память и душа не сделалась холодною и равно одинаковою со всеми?.. А бывает, наверно, и так. Да что там!.. Иваны, не помнящие родства, немало их нынче бродит по земле, шальные и дерзостные, то за одно примутся, то за другое, а все не по нраву им, и в глазах скукота, и на людей смотрят с усмешкою, будто знают про них что-то, о чем другой п не догадывается. Знают ли?.. Спросишь у такого: откуда родом, парень?.. И не ответит сразу, если даже и захочет, а уж про то, кем был дед или прадед, про это и не спрашивай.

Шальные и дерзостные, но тогда отчего мне жалко их? Все-то чудится: не живут, а лишь делают вид, что живут, и смеются тогда, когда хочется плакать, и вовсе не потому, что такие уж ершистые, все б вперекор делали, а просто не умеют плакать, не обучены…

Года три назад шел я по Кругобайкальской железной дороге, не обходя темных и теперь уже не живых тоннелей, поезда нынче катят по другой магистрали, высоко поднявшейся над этою, прежнею. Шел, и чувство грустное, нежное владело мною, и я видел людей, которые уже давно живут в моем воображении, и говорил с ними, случалось, что и спорил… Вот здесь, на сороковой версте, в те годы стоял рабочий барак, но жили в нем не вольнонаемные, а каторжные. И был среди них Большой Иван, власть над другими имел великую, сам урядник опасался спорить с ним. Большой Иван никогда не работал, его урок выполняли другие и не видели в этом ничего обидного для себя. Но это было вначале, а потом случилось что-то с каторжными, и даже самый слабый из них уже не робел перед Большим Иваном, и голову держал высоко, хотя не однажды был бит нещадно. Но, отлежавшись, опять делался прежним. Смущение пало на Большого Ивана, и он едва ли не в первый раз по приезде сюда вышел из барака и увидел тайгу, суровую и грозную, шумела она кронами высоких деревьев, заслоняющих небо, нашептывала о чем-то… И хотел бы Большой Иван разгадать, про что нашептывала, да была у него душа стылая, неприветливая, оскудевшая на доброту в долгих и злых скитаниях, не сумел ничего разгадать… Подозвал к себе того, слабого, спросил про то, что нечаянно пришло в голову, и услышал в ответ:

— Ко всем она одинакова, тайга, к сильному ли, к слабому ли. Осердясь, сомнет в одночасье. Про то и нашептывает.

Мы все равны перед нею, и нету меж нас атамана, один подле другого, плечо к плечу, так и держимся.

Услышал Большой Иван, и пришлись эти слова не по сердцу не хотелось делить власть ни с кем. Постоял в раздумье, ушел в тайгу, долго, пока и вовсе не сделалось темно, бродил черными тропами, и мысли в голове были, как эти нехоженые тропы, тоже черные. А потом, крадучись, подошел к бараку с охапкой сухой соломы в руках, подпер узкую тесную, двоим не разойтись, дверь толстой жердиною и подлюг. Оконцы в бараке узкие, на сибирский манер, и головы не просунешь, затянуты тусклой слюдяною пленкою.

Недолго пробыл возле барака, поглядел, как живо и весело взялись языкатые сполохи, побежали по стенам, ушел, стеная, в тайгу. А на сердце что-то вроде жалости к бывшим сотоварищам, но маленькой и робкой была жалость, шевельнулась только и тут же исчезла, придавленная всегдашней угрюмостью, сквозь которую света белого не увидишь. Ходил по тайге и оставлял следом за собою горящую солому подле сухих стволов берез и осин. А земля и без того пышет жаром, и ночь нипочем, не осилит дневного зноя, висит в воздухе неуступчивый, каленый…

Заполыхало окрест, разбежался огонь на десятки верст в разные стороны, и звери очумело метнулись к Байкалу, надеясь сыскать в прохладных волнах защиту. И люди туда же кинулись… Но не все дошли, огонь оказался проворнее, обложил со всех сторон, и страх, и отчаянье пропитали воздух, далеко слышны были людские проклятья. Случалось, доходили до Большого Ивана, и тогда он останавливался, прислушиваясь, и злая усмешка кривила лицо, уже и не то, привычное в холодной непроницаемости, которая пуще больших темных рук пугала «каторгу» и заставляла подчиняться чужой и недоброй воле, другое нынче лицо у Большого Ивана, пепельно-серое, с красными пятнами от ожогов, не спокойное и властное, безумие коснулось уже огрубелых и суровых черт… Носился Большой Иван по тайте, как очумелый, потеряв себя, прежнего, неторопливого в движениях, кричал, обеспамятев, оставляя пожоги там, где земля еще не облита огнем:

— Что скажешь: лихо ль тебе?! Лихо ли?!

Он спрашивал у тайги, но ответа не было, и это еще сильнее злило, думал, что она, упрямая, не желает говорить. «Ах, ты еще так?.. Так?..»— восклицал он и бежал дальше… Он ненавидел тайгу, она посмела отнять власть над «каторгою». Странно, он лишь сейчас понял, что его совсем не тянуло на нолю: там не всегда был властен над жизнью других, с ним могли и не посчитаться, сказать холодно:

— Эй, потеснись-ка!..

Другое дело с «каторгою», вся была у него в руках, что бы ни сказал, чего бы ни пожелал, немедленно исполнялось и не вызывало у людей пи удивления, ни досады. И он привык к этому, думал, так будет всегда. Но вдруг случилось что-то с людьми, непонятное что-то, тревожащее… Он уже давно приметил это, но все надеялся, что вот завтра жизнь опять сделается привычною, такою, какою только и принимал ее. Но наступало «завтра», а ничего не менялось, больше того, в лицах людей начал примечать дерзостное, упрямое слышал порою:

— Это не в камере… Тайга уравняла нас, над всеми властна, и над тобою тоже. Захочет — раздавит…

Слышать-то слышал, однако ж не сразу понял, отчего такое брожение в людях… Помнится, велел одного, уж больно настырного, дружкам, которые все еще держались за него, отвести в тайгу и удавить, чтоб другим неповадно было. Так и сделали, но и это не поменяло людей. Долгие часы просиживая на парах в раздумье, он не умел ничего понять, потребовалось выйти из барака, чтобы осенило… Догадался, кто его враг, и решил отомстить…

Большой Иван носился по тайге и с каждою минутою разум его делался все слабее, и вот наступил момент, когда он уже ничего не мог бы сказать про себя: ни кто он, ни что делает… Одежда была изодрана в клочья и горела, а он словно бы не замечал этого, не чувствовал боли и все спрашивал, но уже голосом обессилевшим и тусклым:

— Лихо ль тебе? Лихо ли?..

А скоро, куда б ни глянул, всюду горело… Обессилев, остановился и тут увидел, как большое и с виду сильное дерево вдруг вспыхнуло, осветилось, и прошло не так уж много времени, как обгорело, обуглилось, сказал себе, что это обыкновенная головешка, и хрипло рассмеялся. Нравилось унижать, и нынче, находя вокруг следы слабости и потерянности, торжествовал, и глаза блестели, и это было не только безумие, другое что-то… может, упоение собственной властью над сущим.

Он не должен был выйти из огня, но судьбе было угодно распорядиться по-другому… Вышел к Байкалу, к узкой прибрежной кромке, вдоль которой расположились солдаты железнодорожного батальона, сделал шаг-другой и упал… Но упал не потому, что уже не осталось сил, еще был в состоянии двигаться, а потому что грудь пробили пули. Может, солдаты приняли его, большого и красного, за наваждение и в страхе не сумел» совладать с нервами, а может, стреляли из жалости?.. В рапортах по случаю трагического происшествия об этом не сказано ни слова. Но через год-другой родилась легенда о горящем человеке, и не было в легенде ничего о Большом Иване, она рассказывала о человеке, который, долгие годы жил на дальних байкальских островах, промышляя зверя, и лишь изредка выходил к людям. Но однажды поутру увидел горящую тайгу — и стало на сердце больно, так больно, что и смотреть невмоготу. И тогда отвязал лодку и оттолкнулся от берега… Думал помочь тайге, но был не в силах сделать этого. А боль на сердце и жалость с каждою минутою становились все больше, и тогда он шагнул в огонь… Тихим вечером стоит очутиться в той и поныне не отболевшей, со слабыми, от малого прикосновения вздрагивающими березками тайге, как услышишь горькое, заунывное, и тревожно сделается, опаска придет нечаянная, но вовремя успокоишь себя тем, что уже слышал от людей. Сказывали: то земля стонет. Стонет и взывает к людям: помните!..

Я знаю эту легенду, слышал, как стонет земля… Шел тогда заброшенной железнодорожной веткою, подымался на скальные полки, которые нависали над пропастью, заходил в многочисленные тоннели, потом оказался близ синего уреза Байкала, на ровной местности, где как-то вяло, словно бы нехотя, шелестели ветвями худосочные березки и тонкие, дрожащие уже и на не шибком ветру осинки, деревья не жались друг к другу, не росли густою могучею стенкою, как обычно бывает на берегах Байкала, отдалились друг от друга, и уже отсюда, из этой ближней дали, с явною опаскою поглядывали на своих собратьев, словно бы и от них ждали чего-то неладного.

Совестно было смотреть на березки и осинки, и за них совестно, они уж не могли, а может, не хотели быть друг подле друга, но пуще того совестно за себя, вроде б и я повинен в том, что произошло в начале века. Вон и от темной, какой-то мутной, пожалуй, оттого и мутной, что в глазах у меня сделалось солоно, все еще живой гари укором веет, тоскою нездешней. И травка сквозь нее по сей день не пробьется…

Я стоял, опустив голову и задумавшись, и тут услышал горькое, заунывное и не удивился, понял, что это стонет земля. И обидно стало за Иванов Больших и Малых, помнящих и не помнящих родства, что нечаянно оставили по себе недобрую память. Они и теперь еще есть, эти Иваны, а вместе с ними внуки и правнуки других народов, которые в прежние времена с великою любовью относились к тайге, называя ее матушкою и кормилицей, а теперь позабыли про это, безродные, иные из них, облеченные немалою властью, зачастую применяют ее, ослепленные яростным напором технической мысли, не желая понять, что и она подчас подобна пожару, не во благо земли — на погибель… Что же произошло со всеми нами? Иль навсегда поселилось в нас то, злое, пришедшее от Большого Ивана иль от кого-то еще, но тоже злое? Что ж, и не поломать ук этого, не сделаться добрым в своем отношении к земле человеком?..

Не скоро еще я стронулся с места и пошел дальше, и снова на меня надвинулись угрюмые стены тоннелей, готовые в любую минуту смять, раздавить… Неприютно и тоскливо! И все же я не повернул обратно, сумел-таки одолеть в себе неладное. Выйдя из очередного тоннеля, по правую руку от себя, на невысокой, заросшей густою, с острыми колючками, чепурою, горушке увидел старый заржавленный металлический щит, на нем было выбито что-то… имена вроде бы, фамилии. Подошел поближе: так и есть. Петро, сын Артемьев, сказано в первой строке, есть и вторая, и третья, и восьмая, а девятая не выбита до конца, на самой середке брошена, только и есть Иван, сын…

С неделю горела тайга, и черное злое облако висело над западным побережьем Байкала. Горела б еще, да принес Баргузин тучи, в полдня обложили небо, пошел дождь, напористый, проливной, и огонь сдался, шипя и ярясь, делался все меньше и меньше, пока не погас вовсе.

Все это время Мефодий Игнатьевич был сам не свой, места не умел найти, и посреди ночи выходил на крыльцо и долго смотрел в ту сторону, где алело небо. Александра Васильевна, когда оставался у нее, заглядывая в узкие черные глаза, говорила с тревогою:

— Миленький, да на тебе лица нет.

Отмалчивался, но как-то сказал:

— Машины у меня там. Английские, взрывные. Пропасть денег стоят. Подикось, ничего от них не осталось?

— Айя-яй, жалость-то!

Но он не почувствовал в ее голосе жалости и поморщился: изреченное слово есть ложь… Вспомнил, приходил в контору Бальжийпин, сказал с волнением в голосе:

— Слух прошел, будто бы тайгу подожгли те самые… лучники. Кто-то видел черную стрелу, прилетевшую невесть откуда, и решили, что… Глупо!

Студенников слышал про это и конечно же не поверил, уж он-то знал, что лесные люди скорее отрубят себе руку, чем подымут ее на тайгу. Знали это и высокие полицейские чины, но правительство требовало скорых объяснений, и они не нашли ничего лучшего, как написать про выживших из ума лесных людей, которые вершат неправую месть.

Слух — что ветер, и об этом объяснении скоро стало известно и неразумному мальцу. Суетня началась, толкотня, кое-кто из приезжих засобирался обратно, приходили в контору, просили слезно отпустить:

— Хозяин, не забижай…

Мефодий Игнатьевич не любил российского мужика: слаб духом, думалось, раболепен, от веку вдалбливали в голову, что он и не человек вовсе, а так себе… навоз. Видать, привык к этому, и уж не подняться ему, нет… Да, не любил российского мужика и, хоть понимал, что непросто отыскать новых рабочих, не держал тех, кто не хотел оставаться. Все ж, поразмышляв, решил сходить в жандармское управление и поговорить: чего там, все с ума посходили?.. Он так и сделал, ротмистр был учтив с ним и понимал все, что происходит, однако ж не мог найти не только оправдания, а и толкового объяснения тому, что уже было совершено, ссылаясь на категорическое требование правительства «отыскать виновных и наказать примерно…» Странно, никому, в том числе и Мефодию Игнатьевичу, не пришло в голову, что тайга могла загореться сама по себе, возможно и такое… Он подумал об этом уже после того, как вышел из жандармского управления. Впрочем, очень скоро вспомнил, что сначала загорелся барак, где жили каторжные, а уж потом огонь перекинулся на тайгу. Во всяком случае, так говорили очевидцы. Но можно ли верить им?..

— Солдаты железнодорожного батальона и полицейские чины смущают людей, чинят им обиды, — говорил Бальжийиин, — Рыщут по бурятским улусам и русским деревням, где живут старообрядцы.

Мефодий Игнатьевич слушал, а сам думал о том, что правительство все еще относится к Сибири как к окраинной вотчине, откуда можно брать и ничего не давать взамен. Все, что делалось в Сибири, вплоть до разработки золотых рудников, делалось местными людьми. Проживая на богатых торговых путях из Азии в Европу, купцы Кяхты и Верхнеудинска сумели оценить это преимущество и воспользоваться им. Они не были Гобсеками, не сидели на денежных мешках, с малых лет находясь в атмосфере дружелюбия и относительной свободы, нередко под влиянием революционно настроенных людей, сосланных правительством в Сибирь, в частности, участников декабрьского восстания па Сенатской площади. Они умели сочетать личный интерес с государственным, и это приносило им больше пользы, чем затрат. Более того, они не были чужды просвещения и передовых идей, в их огромных, тысячетомных библиотеках можно было без труда отыскать не только «Историю государства Российского» Карамзина или сочинения Александра Пушкина, но и бережно хранимые рукописные записи Петра Чаадаева, и «Капитал» Карла Маркса, и знаменитые восточные летописи «Ганджур», и пособия по изучению тибетской медицины. Эти люди любили Сибирь по-своему и желали ей благополучия.

Все, о чем говорил Бальжийпин, было близко и понятно Мефодию Игнатьевичу, он и сам не однажды думал про это и мучился обидою на людей, которые не хотели понять его тревоги.

— Есть просьба. Не смогли бы вы поговорить в полицейском управлении, чтоб оставили в покое старообрядческие деревни и улусы, не искали там злоумышленников? Вы же знаете, что искать нужно не там.

— Я уже был в управлении, говорил… Но схожу еще.

Даю слово!..… Студенников помедлил, пристально посмотрел на Бальжийпина. — Скажи, откуда появляются черные стрелы? С того дня, как был сожжен улус на Байкале, прошло без малого пятьдесят лет. Неужели кто-то из тех людей еще жив? Сколько устраивали засад, облав!..

Что-то дрогнуло в лице у Бальжийпина, жилочка какая-то подле глаз напряглась, заалела ярко, и Мефодий Игнатьевич опустил голову, а потом поднялся со стула, протянул ему руку.

Отгорела тайга, и Студенников засобирался на строительный участок, но гут как назло разбушевался Байкал, а подойти к западному берегу на катере можно лишь в тихую погоду, иначе бросит катер на скалы, а там поминай как звали… Но и ждать невмоготу, душа изболелась за английские машины, отыскал моториста половчее, что с малых лет на море, уговорил отплыть… Так и сделали, и поутру катер запрыгал, заплясал па крутой байкальской волне. А на берегу стояла Александра Васильевна и, по-бабьи округло и жалобно всплескивая руками, кричала что-то… Мефодий Игнатьевич сидел на корме, и поначалу ему было страшно, но скоро это чувство, близкое к безысходности, исчезло, на смену пришло другое, нашептывало: а ни черта со мной не случится, а если случится, тут уж ничего не поделаешь. Тихое, вялое чувство, вроде комариного зуда. Мефодию Игнатьевичу очень скоро стало скучно, и, чтобы отвлечься, он начал пристально вглядываться в серую прибрежную дымку в надежде еще раз увидеть Александру Васильевну, а сам думал о том, как бы он воспринял, если бы нынче на берегу стояла не Александра Васильевна, а Марьяна? И не знал, как ответить.

Мефодий Игнатьевич еще долго вглядывался в серую прибрежную дымку, но никого не увидел, закрыл глаза, почудилось, что задремал, но, наверное, это было не так, он отчетливо слышал, как свистит ветер, а волны упрямо и зло колотятся о борт катера. Очнулся, когда сделалось неожиданно тихо, долго не мог понять, что происходит, и почти со страхом посмотрел на моториста, который, кажется, тоже, судя по растерянному лицу, был в смущении. Услышал, как тот сказал негромко:

— Штормить-то перестало, однако. И ветер уж на волну не садится, не погоняет ее. Тихо!

Мефодий Игнатьевич в недоумении покрутил головою: и вправду тихо… С чего бы? Этого ему еще не доводилось видеть на Байкале: чтобы сразу с пугающей неожиданностью поменялось море. Но моторист оказался попроворнее в мыслях и вот уж засмеялся хрипло, покашливая:

— Чует батюшка: хозяин едет… Приумолк. Дает, стало быть, дорогу тебе.

Ближе к вечеру отыскали на западном берегу Байкала узкую, сразу и не приметишь, бухточку, вошли в нее, вытащили катер па белый песчаный берег, потом поднялись по каменистой тропке па ближнюю, с черными проплешинами, скалу, недолго пробыли на самой вершине, разглядывая массивные каменные галереи, сразу за которыми посверкивала стальными рельсами Кругобайкальская железная дорога; по обе стороны от нее на десятки верст не было видно ни одного деревца, голая, с пепельно-серым посверком, земля. Обойдя каменные галереи, спустились вниз, к насыпи. Вокруг ни души, и Мефодий Игнатьевич подумал, что нынче никого не встретит, хотел идти дальше, к тоннелю, где были смонтированы английские взрывные машины, но не успел сделать и шагу, как сразу же за насыпью, по правую руку, сдвинулся с места серый, вознесшийся над падью бугорок, и оттуда стали выходить люди. Их оказалось немного, человек десять, и среди них мастер, пожилой хмурый мужик, про которого Студенников не помнит, чтобы он когда-то улыбался. Подошел к нему, спросил торопливо:

— Ну, как машины? Целы?..

Увидел в глазах у мастера досаду, но тут же постарался забыть об этом, услышав:

— А че им сдеется?..

Будто гора с плеч, легко и радостно, а вперемежку с этим другое что-то, может статься, удивление, подумал про себя с усмешкою: «А все ж я хозяин: дело прежде всего, уж потом остальное…» Стал расспрашивать, где хоронились рабочие во время пожара, а когда услышал, что в тоннелях, остался доволен; хотел бы спросить и про то, много ль погибло людей, но не сделал этого. Мастер, кажется, уловил его нерешительность, и в тусклых, словно бы во всякую пору со сна, глазах стронулось что-то, искорка какая-то промелькнула, поблестела и тут же исчезла.

Мефодий Игнатьевич почувствовал легкое замешательство и, помедлив, заговорил о черных стрелах, которые и нынче долетают из неближнего прошлого, сказал и про то, кого в жандармском управлении подозревают в поджоге.

— Где видано, чтоб лесные люди обидели тайгу? — недовольно проговорил мастер, — Врут!..

— И я так думаю: врут!..

Мужичонка откуда-то выскочил, худющий, страсть, в арестантской одежке, с красною, нашитою на спине, заплатою, остановился подле них, залопотал тоскливо:

— Хозяин, а, хозяин… Слышь-ка!

— Откуда? — с досадою спросил Мефодий Игнатьевич.

— Из арестантского барака, — сказал мастер. — Товарищи его сгибли, а сам в оконце проскользнул… Навроде ужа, без костей. Нынче с нами в тоннеле камни ворочает.

— Я б хотел, значит, хозяин… — снова залопотал каторжный, но Студенников, морщась, перебил:

— За что угодил в каторгу?

Поскучнел мужичонка, маленькое, воробьиное лицо следа лось тоскливьпм, сказал:

— С-под Рязани я, Вдовьиной волости, деревня Некорысть, ну, жил себе, как все люди, а они пришли и забрали, староста да чины разные… А зачем? Чего я такого сделал?.. — В глазах недоумение и обида за то, давнее, свершенное над ним неправедно. Мефодий Игнатьевич готов был поверить, что зазря упекли мужичонку на каторгу. Припоминает и такое… Но тот сказал: — Приходют, значит, староста, чины, спрошают: иль не ты удавил тещу?.. Я, говорю, а чего такое? Старая была, ноги не слушались, разуму лишилась, а все петь просит с утра до ночи: дай хлебушек, дай… А у меня ребятишек, говорю, вон скоко на полатях, гляньте-ка. Чего было делать? Потолковал с бабой, и порешили, значит, подмочь теще: зажилась на белом свете. Ну, подмогли… И ладно. А они меня в каторгу, чины, значит, староста. За что?.. — Помолчал мужичонка, продолжал все с тою же обидою: — Не прознали бы ничего на деревне, я так кумекаю, про наше с бабой решенье, когда б не чужой один, студент, на моем дворе обиталоя, что-то про народ толковал… Ну, он, видать, догадался, отчего теща отошла, осерчал, потом на сходе кричит: «Темный ты человек, Прокопий, сын Горбатов, царя надобно придушить, а ты тещу…» Ну, кричит, значит, радетель за сирых, а староста — вон он, рядышком крутится… Услыхал, привел ко мне этих самых… Забрали, разлучили с детишками'

Досада, с которою Мефодий Игнатьевич смотрел на мужичонку, сменилась растерянностью и, сам не ожидая от себя, произнес негромко слова стертые, но все еще не утратившие изначального смысла:

— Господи, но ведают, что творят!

Мужичонка со смущением посмотрел на него.

— Верно, не ведают, — сказал мастер.

Мефодий Игнатьевич вздохнул, стал расспрашивать мастера, как идут дела, когда же услышал, что рабочие и во время пожара нс отсиживались в тоннеле — работали, а когда огонь начал подступать к электростанции, которая стояла на малой горной речке, взяли в руки лопаты и отгородились от пожара широкой земляной полосой, и за это надобно бы рабочим сыскать прибавку к жалованью, сказал торопливо:

— Да, да, конечно…

Он с трудом верил в то, что услышал. Не мог понять, что двигало людьми, пожар в два счета мог с ними расправиться, обо в этой стороне всю неделю было раскаленное добела.

Радоваться бы, по нету радости, спустился с мастером тоннель, минут десять находился под землею, а показалось, целую вечность, напоследок уж и не чаял выбраться отсюда. Когда же вышел из тоннеля и увидел над головою низкое, в серых подслеповатых облаках небо, вздохнул свободнее и снова подумал о рабочих и о той странности в человеческом характере, которая нет-нет да и открывалась ему и которую не всегда умел применить в своей жизни, понять. И все же что-то шевельнулось на сердце, уж и на рязанского мужичонку, когда тот снова оказался подле него, смотрел по-другому, хотел бы и в нем видеть человека.

Студенникон пробыл на строящемся тоннеле до позднего вечера, а потом по узким, зависающим над пропастью каменистым тропам, по которым доставлялись грузы с моря, спустился к Байкалу. И нее это время им владело какое-то смутное чувство. И пожил немало, и кое-что успел сделать, однако я? и теперь еще есть такое, что недоступно разуму.

Мужичонка подошел к Мефодию Игнатьевичу, заговорил торопливо:

— Вишь ли, хозяин, дело-то, значит, какое. Был среди каторжных Иван, значит, Большой Иван. А когда барак загорелся, его промеж нас не оказалось. И дверь была заперта с той стороны… Кто-то кричал: дескать, это он в отместку поджег барак-то! Так ли, нет ли? Злой был на всю каторгу, и меня забижал. Уж не он ли провернул, Иван-то, Большой-то?

— Разберутся. А ты работай. Я потолкую с урядником, чтоб не обижал.

Мужичонка засуетился, начал раскланиваться. Мефодий Игнатьевич отвернулся от него и, уже отвязывая катер, со смущением в голосе, стараясь не глядеть на мастера, — сказал:

— Ты вот что… Узнай, кто погиб во время пожара, н запиши их фамилии на металлическом щите. Ступай!

В пожар на ту из казенных дач, где работала артель рядчика Ознобишина, вышла женщина, платье па ней было пепельно-серое, свисало клочьями, босая, с красными обожженными икрами, стояла, большая и страшная, смотрела на людей невидящим взглядом.

— Тю меня! Тю!.. — сказал Филимон и попятился.

— Ведьма! — воскликнул Ознобишин и, помешкав, ушел но своим, рядчиковым, делам.

— Ты откуда? — спросил Христя с беспокойством в го лосе, которого не ожидал от себя.

— Ведьма! — отдаляясь от женщины, сказал Лохов Глазами-то зыркает! Большущие!..

Женщина не слышала, о чем говорят, все так же стояла и смотрела на людей, и от этого взгляда делалось неспокойно, хотелось уйти, чтобы не видеть ее.

Но уйти было непросто, что-то удерживало. А небо над головою было пепельно-серое, как и платье на теле у женщины, и облака зависали клочьями. Артельные не сразу, но все ж приметили эту странность и пуще заробели. Но вот жен щина слегка пошевелилась, и платье начало сползать с тела, прямо па глазах превращаться в пыль. Скоро она сделалась совсем голою, и это была не та нагота, которая прельщает, вызывает острое желание, эта смущала, заставляла отводить глаза, А женщина не сразу поняла, что платье ее превратилось в пыль, и еще долго стояла и смотрела, и уже не на людей, а перед собою, но все так же пристально и остро, однако скоро что-то случилось в ее лице, прикоснулась руками к плечам, и тотчас те места, куда прикоснулась, стали красными, и меж широко расставленными пальцами что-то вздулось, образовались темно-желтые пузырьки, они все тяжелели, тяжелели, точно наливались дурною силою, а спустя немного стали лопаться, и оттуда потекла бледно-розовая жидкость, похожая на сукровицу. А женщина уже передвинула руки и начала искать у себя на груди тонкими и суетливыми пальцами, но и там уже ничего не осталось от платья, только пепел, он вздрагивал и тут же рассыпался, когда она дотрагивалась до тела. Потом женщина подняла голову, и на мгновение глаза ее сделались осмысленными, сказала тихим, осевшим голосом:

— Господи, что же это такое?..

Сказала и покачнулась, медленно мешковато осела на землю. И только тогда люди пришли в себя и зашевелились, загалдели, но все ж не посмели подойти к женщине, которая лежала на земле, сжавшись в большой розовый комок.

Первым, способным что-то предпринять, оказался Крашенинников. Подошел к женщине, накрыл рубахою, которую торопливо, оборвав опояску, снял с себя. Спросил: что делать дальше? Артельные не знали, стояли, переминаясь с ноги на йогу. Сафьян предложил проводить ее до рабочего поселка, там у него есть знакомцы, не обидят. Мужики с удивлением посмотрели на него, а Христя сказал:

— Как же ее проводишь, когда она, поди, и шагу не сделает, обгорела больно?..

Сафьян понял, что ничего другого не остается, как нарубить сухих веток и сколотить лежак, а уж потом отнести женщину в поселок. Так и сделал, попросил Христю помочь. Вдвоем, стараясь идти в ногу, чтоб поменьше дергать лежак, где, накрытая мужичьими потными рубахами, стеная, лежала женщина, двинули по пыльной проселочной дороге. Идти было версты три, но пи разу не остановились, хотя пот заливал лицо, щекотал под мышками. Молчали. И только когда занесли женщину на старое, остро пахнущее прелой соломою подворье и опустили лежак на щербатое, с белыми затеей нами крыльцо, Киш, утирая со лба пот и со смущением почесывая в затылке, сказал:

— Эх, баба, баба!..

На подворье стояла серая от долгожития, с низкою крышею изба, где жили давние, родом из-под Дородинска, знакомцы Крашепинпикова, старик и старуха. Случалось, захаживал к ним и жаловался на судьбу, что так сурова к нему Хозяева умели слушать, умели и сказать утешливое слово. Они и теперь не удивились, когда Сафьян, зайдя в избу, попросил помочь бабе, с которою стряслось несчастье. Засуетились, велели занести бабу, положить болезную на деревянную, под жестким суконным покрывалом, кровать. Потом старик отправил Сафьяна на Торжок купить гусиного жиру: От ожогов подсобит. Случается, продают. У тебя денежка-то есть, паря?..

Отыскал Сафьян денежку — сходил в артель, сказал, что надобна помощь несчастной. Не отказали мужики, поделились, кто чем мог… С тех пор Сафьян через вечер стал наведываться к своим знакомцам. Благо, нынче работала артель близко от поселка, в полутора верстах. Перевели ее на уклад ку насыпи

Приходил Сафьян в избу к знакомцам, говорил со стариками, а сам все глядел в ту сторону, где лежала женщина, и мысли в голове были разные, а пуще того жалость к несчаст ной. Старики вздыхали, уж больно обгорела, живого места не сыщешь, станет ли жить, нет ли?.. Станет, сказал Сафьян, и сам удивился злости, что прозвучала в голосе, неловко сделалось перед стариками, совестно… Но те, слава богу, не заметили его душевного состояния, ушли. Сафьян, помедлив, мягко ступая, очутился в том углу, где лежала женщина, наклонился, долго смотрел, с удивлением отмечая в чертах лица что-то знакомое, родное. Смутившись, сказал негромко:

— Тю, почудится жа!..

Непросто было Сафьяпу после утомительного рабочего дня идти в поселок. От зари до зари ворочаешь камни, таскаешь по жидким, прогибающимся мосткам песок к насыпи, ничего то не видишь, кроме тачки и лопаты, руки сделаются как чужие и ноги вялые Но пересиливал себя Видать, было в душе что-то, посильнее усталости. Поест наскоро, переменит рубаху — и за порог Дивились в артели настырности Сафьяна, посмеивались

— Мужик-то не иначе сошел с круга, встретясь с бабою Горячая, поди, сладкая… Приманывает!

Но посмеивались не зло, и Сафьян не обижался, знал: мужики понимают, что дело тут в другом… А в чем? И сам не смог бы сказать, только в душе копилось что-то горькое, сладостное, томило, когда долго не видел эту женщину. Но стоило зайти в знакомую избу и глянуть на нее, как пропадало томление, легко делалось, все б сидел на колченогом табурете и бросал взгляды в ту сторону…

Время как ветер, не скажешь ему: погоди!.. Уж через месяц вдруг женщина начала метаться в постели, рвать на себе длинную холщовую рубаху. Старики с трудом справились с нею. Затихла, лицо у нее как-то враз заострилось.

— Помирает, горемычная! — сказала старуха, прикручинясь.

— Как… помирает! — воскликнул Сафьян, и свет в глазах померк. «Нет, нет!..» — шептал сухими губами.

— Может, и нет, — согласился старик и велел ему идти в юрту, которая стоит на берегу Байкала, близ березовой рощицы, на мыске:

— Заходит туда бурятский лекарь, слыхать, знатно подсобляет людям.

И пошел Сафьян, слезно просил помочь, а потом вместе вернулись в избу, к постели умирающей. Лекарь был спокоен, велел скипятить воды, сделал настой из трав… Он пробыл в избе три дня и все это время не отходил от больной. Сафьян дивился, глядя на его ловкие и сильные руки, слушая добрый, с насмешливою улыбкою голос.

И вот женщина открыла глаза и испуганно посмотрела вокруг, на исхудалой шее что-то дрогнуло, жилочка какая-то…

— Все будет хорошо, — сказал лекарь и пошел к двери. Сафьян остановил его, протянул зажатые в руке «рублевики».

— У тебя что, много денег? — усмехнулся лекарь.

Сафьян смущенно потупился:

— Скоко есть. Где ж я возьму больше-то?..

Но лекарь не взял и эти деньги, отстранил от себя Сафьяна, вышел из избы., Крашенинников додал его уже на улице, коряво и неумело стал благодарить и мысленно ругал себя, что не смог найти слова, которые и были единственно надобны, а потом спросил все так же волнуясь:

— Тебя как звать-то, добрый человек?

Лекарь ответил не сразу:

— Бальжийпином зови. Откликнусь, коль появится во мне надобность.

Имя было непривычно для слуха, хотя Сафьян часто встречался с бурятами. Но теперь это им я показалось лучше всех остальных, и он еще долго стоял посреди улицы и глядел вслед человеку в желтом, с синими заплатами, халате, пока тот не свернул в заулок, и все повторял это имя, все повторял… А потом зашел в избу, большой, неповоротливый, в сером армяке поверх жилета, кривой, суровый с виду, подсел к кровати, где лежала женщина. Она испуганно посмотрела на него, сделалась беспокойною, стала искать глазами хозяев. Но те были на кухне, за тонкою перегородкою, переговаривались негромко.

— Ну, как ты?.. — спросил Сафьян.

Женщина не ответила, отвернулась к стене.

Пришла старуха. с ведерком теплой воды, велела Крашенинникову уйти на кухню:

Мы тут ето самое… ето самое… чистенькими желаем быть. Так что, давай-ка, мил-дружок, давай-ка…

Не сразу, не вдруг, а все ж женщина привыкла к Сафьяну, и когда он задерживался, волновалась, спрашивала у старухи:

— Что же случилось-то? Что же случилось?..

Она ничего не помнила из своего прошлого, и это удивляло Сафьяна, и он подолгу ломал голову, как же могло так стрястись, что человек потерял память. Но старики говорили что и так бывает, вдруг ослепит боль — и уж ничего, кроме боли, человек не помнит, думает лишь про нее и страшится, Женщина не знала даже своего имени, и это пуще всего не понравилось Сафьяну, который приучил себя сызмала самую малую божью тварь звать по имени.

Шел как-то белым заснеженным проселком и подумал «А пускай будет Мария… Вроде простое бабье прозвание, а все ж есть в нем что-то мягкое и напевное, горькое… Она и впрямь вся вроде б из горя. Вот приду и скажу: «Мария…»

И пришел, и сказал, с удивлением посмотрела на него, прошептала:

— Мария… — помедлив, спросила с надеждою — Так, значит, я Мария?.

— Да, конечно

Лицо у нее засветилось, и она еще долго повторяла это имя и с огорчением вздыхала, что не сама вспомнила, жаловалась, что надоело лежать. Но старики говорят, что надо потерпеть, всему свое время… И это удивительным образом подействовало на негр, вдруг подумал, что встреча с женщиной, видеть которую сделалось необходимым, была предопределена заранее. Он прошел через муки и страдания, но не потерял себя, и за это ему награда… Он подумал так и нашел случившееся справедливым, и когда однажды она сказала, что хотела бы почаще видеть его у своей постели, а не только раз в сутки, он, кажется впервые за долгие и такие мучительные для него годы, улыбнулся виновато и начал говорить, что это не в его власти, а потом неожиданно для себя рассказал о дорогих сердцу людях, которых потерял, она слушала, и боль в глазах делалась все больше, и вот уж не сумела сдержать себя, и слезы потекли у нее по щекам Он растерялся, испугавшись, что она не перенесет этой боли, измученная своею, и было удивительна и, что греха таить, радостно, что его боль стала для нее близкою. И он наклонился и неумело и грубовато ткнулся губами в ее губы, и она улыбнулась сквозь слезы, сказала тихо:

— А я все ломаю голову, почему ты не поцелуешь меня? Разве я чужая тебе?..

Сафьян растерялся, но взял себя в руки, что-то в душе шевельнулось вдруг, мягкое и теплое, сказал:

— Да нет, конечно. Отчего ж чужая?..

— А я знала, что нет… Догадывалась. С той поры, как ты назвался, я сразу поняла, что ты мой… — Морщинка на лбу напряглась. Мария словно бы хотела вспомнить что-то — и не могла, — Что это со мною?.. А мне так хочется знать, отчего я оказалась в горящем лесу? Да еще одна, и тебя не было возле меня?.. — С надеждою посмотрела на Сафьяна.

Она уже не в первый раз просила рассказать, как вышла из горящего леса, и он не отказывал, слово в слово повторял все, что говорил прежде. Мария внимательно слушала, и в глазах у нее было смятение и надежда, а еще желание узнать о себе как можно больше. Но скоро он замолкал. Мария вздыхала и закрывала глаза, но и тогда, Сафьян видел, хотела бы что-то вспомнить… Случалось, говорила, что она все больше одна-одинешенька и боится, что кто-то подойдет и спросит: а откуда ты, бабонька?..

— Нет, нет, — говорила, — Я лучше помру. Не хочу так… Мне надо вспомнить про себя все ты не хочешь мне помочь. Почему?

Речь ее была необычна для слуха Сафьяна, мягкая и напевная, без тех искони сибирских словечек и оборотов, без которых он сам не мог бы обойтись. Понял, что она нездешняя. К тому же грамоте, видать, обученная, однажды попросила, чтоб принес хоть какую-нибудь книжку, а то скучно… И он сделал бы так, да где ее найдешь, книжку-то?

Ее душевная маета вначале казалась Сафьяну странною, неправдашнею: случалось, сердился на Марию, говорил, что это все выдумки, и надо просто жить, но как-то шел по льдистому, круто обрывающемуся в темную, еще не одоленную морозом, неспокойную воду, скользкому и острому берегу, как вдруг увидел саженях в пяти нерпу, она силилась подняться на льдистый берег, не сразу, но это удалось, долго обнюхивала белую поверхность, словно бы искала что-то, а вот и нашла… и — внутри у нее, тяжелой, дряблой, заухало, застонало, и у Сафьяна внутри тоже вроде бы оборвалось, стоял и смотрел, неприютно сделалось, тоскливо. Когда же нерпа соскользнула со льда и упала в воду, Сафьян подошел к тому месту, где она только что передвигалась, отыскал на льду черные пятна, то была запекшаяся кровь, догадался, что это кровь нерпичьего детеныша, развелось нынче охотников, особенно среди пришлого люда, бьют что ни попадя, от прадедовых времен севший на эту землю мужик сроду не обидит ее, возьмет самую малость, памятуя, что сынам жить туг. Пришлые шныряют по тайге, и малого, на слабых ногах олененка не пощадят, видится им тайга беспредельною и богатства ее тож, и дивуются, ахают, и все берут, берут… Но бог дает не каждому, суров сибирский бог, то там, то здесь, когда стает снег, находят принявших смерть от лютого мороза или самодельной пули сибирского кондовика, в чьи владения, отмеренные общиною, влез неудачливый, падкий до природного добра.

Через неделю Сафьян на том же месте снова увидел нерпу, услышал стон ее, остановился много ближе, чем в первый раз, так что разглядел глаза нерпы. Мукою налитые глаза горячею. Отвернулся, чтоб не видеть. А все ж боль старого зверя, вон и шкура облезла, висит клочьями и уж не блестит на солнце, искристая, тронула за сердце, да так, что долго не мог очухаться и все ходил как во сне, ушедший в себя, в то горькое и незаживающее, неугасшею памятью высвеченное.

Приняв душевную маету Марии, он нашел в ней что-то схожее с болью той нерпы. И не удивился этому. С малых лет научен жить памятью, случалось, отец говорил про корни их рода, протянувшиеся от лихих удальцов, пришедших на эту землю в незапамятные времена. Он сроднился со здешним миром, со всем, что живет в нем, и не отделял себя ни от чего, будь то хоть малая травинка, вдруг прошуршавшая под ногою.

Совестливость жила в сердце, и была она ярче всего остального. Откуда бы взяться ей в истерзанном муками теле когда целый свет не мил и себя не жалко, была б его воля лег бы на землю и не встал… Да есть, видать, что-то посильнее его воли. В нем самом живет и бьется. Не бросается в глаза, и только чуткий приметит ее. Мария приметила

— Чудной ты… Всех-то тебе жалко.

Верно что… Больно было смотреть, как мучается Мария, силясь вспомнить свое прошлое. Знал, человеку худо без прошлого, без прошлого он вроде бы насквозь светится, а не радует это свечение, холодное, нет в нем жизни. Встречались ему и такие люди, веселые и грустные, разные, бывали среди них и приметные, но в памяти после встреч с ними ничего не оставалось, разве что ощущение пустоты, невзаправдашности… Боялся Сафьян, что и Мария не сегодня-завтра покажется ему такою же и, уж-он-то знает себя, пропадет у него интерес к ней.

Как-то Мария сказала, что невмоготу ей думать об одном мысли ни к чему не приводят, добегут до стенки, слабые, и свянут. И тогда, не ожидая от себя этого, Сафьян сказал, что знает про нее все, да и почему бы и не знать про свою жену и, смутившись, начал говорить, что приехала к нему издалека, вначале жили в малой деревеньке близ города Дородинска, ладно жили, да на беду разлилась река и порушила все окрест, от их избы бревнышка не осталось И тогда приехали в эти места. Благо, тут было чем заняться Дорогу строить начали железную. «Берите, сказали, кирку да лопату, работайте…»

Не больно-то мастер Сафьян придумывать, и слова-то подбираются не бойкие, тусклые, робкие, но, может, потому и поверила, что не мастер говорить, и оживилась, и сказывать начала про разное, о чем Сафьян и в голове не держал, к при меру, о печке в избе, будто-де сильно дымила и дверка едва держалась, сколько раз она, Мария, просили муженька чтоб починил, а он все не возьмется. Разве не так?..

Сафьян не отворачивался, не разводил руками, говорил

— Так и было, чего уж тут?..

Мария смеялась, силилась подняться с постели, но он не давал:

— Потерпи, старики сказывают, скоро наладишься и заживем тогда..

Зимние ночи длинные, а дни короткие, предложили как-то старики:

— Можа, к нам перебересся? Отсель и станешь ходить но первой зорьке на дорогу? Чего ж попусту сбивать ноги?

И Мария про то же… Согласился. Слышал не раз: ложь во благо… Для кого же эта, теперешняя ложь во благо: для Марии ли, для него ли самого?.. Сразу не скажешь. Все ж Сафьян словно бы ожил, начал примечать многое, чего прежде не видел, случается, идет по зимней тайге и вдруг остановится, заслышав щебетание лесной птахи, удивится, чего это она, иль гнезда лишилась и теперь мается, бесприютная? И захочется увидеть птаху, и станет рыскать близ проселка, пока не отыщет… Знает, горше всего на земле неприютность, когда нету отчего дома, ничего-то нету, пустота, и заботиться не об ком, и спешить некуда. Все-то не мило, и ласковое пришептывание молодых березок, столь не похожих на вековечные, неторопливые в движениях деревья, древесной па мятью привыкших знать про свою умудренность и достоинство с их очевидной нетерпеливостью и всечасной устремленностью куда-то, словно бы им опостылело денно и нощно стоять на одном месте, не вызовет на суровом лице улыбки.

Не то нынче в душе у Сафьяна, многое там поменялось, и боль сделалась меньше. Да, меньше, думал Сафьян, но не ушла и не уйдет, разве что когда он сделается беспамятливый и слабый. Как Мария… Ох, плохо ей, и вспомнить нечего — ни доброго, ни злого. Да хоть бы и злого! Говорила как-то, обливаясь слезьми:

— Раньше не задумывалась, что это такое — человек. А теперь знаю, это когда в сердце живет еще и прошлое, и не надо напрягаться, чтоб вспомнить, тут оно, рядышком. Бери. А нынче и взяла бы с радостью, да нету ничего!..

Мучилась незнаньем того, что было с нею прежде. Иногда сказывала про свои сны, а они все одни и те же: словно бы идет она, беспамятная, по горящему лесу, криком тайга полнится, горластым, птичьим, мечутся птахи, а синего неба, лас нового все не найдут, кругом одна только алость, и падают птахи в огонь, задохнувшись в дыму. И упала одна из птах прямо ей в руки. И самой страшно, и невыносимая боль во всем теле, а все ж догадалась прижать ее ко рту и дышать на нее. Ожила птаха, зашевелилась. А когда из огня вышла, та и вовсе расправилась, но не слетает с ладони, косит зорким глазом, щебечет про что-то. Уж потом поняла, говорила птаха про ее, Мариину, жизнь, грустное говорила, вроде бы уж станет она как деревце, в одиночестве взросшее в голой степи, ничего-то про себя не будет знать, откуда и зачем оказалась посреди песчаной, где только змеям вить гнезда, земле? И то будет мучить долго, может, до последнего дня Человек тем и отличается от всего другого, щебетала птаха, что, случается, живет памятью, это когда больно сделается на душе. И полегчает сразу.

Слушал Сафьян полюбившуюся женщину, и на сердце сладко ныло. Вспомнил себя, недавнего, и удивился, дога давшись, что и муки, которые не оставляли, тоже помогали жить. Злые и студеные, так что сердце замирало, когда дела лось особенно горько, бывало, что уходили, притомленные и тогда он начинал беспокоиться, и это беспокойство было горше самих мук, к которым, кажется, уже привык, за ним ничто не стояло, ни малого действа, гнетущее, никуда не звало и все нашептывало: вот и ладно… и пропадешь… Измаявшись вконец, Сафьян тянулся К' тем мукам, что ушли притомленные, и тогда подолгу держал в голове прошлое и все распалял себя, распалял, и они приходили снова, муки его, и он уже привычно замыкался в себе, и делался скорбным безучастным ко всему.

Ложь во благо… Не знал Сафьян, что ум у него столь изощрен и деятелем, но узнал, когда понадобилось приду мать Марии прошлое: нынче скажет о деревце, которое росло на опушке леса и где в первый раз встретил ее, была она в белом платье, и глаза блестели радостно, и он остановился подле нее и уж не мог сделать шагу, и она, кажется, догадалась отчего вдруг он растерялся, заговорила с ним. С тех пор и начали встречаться под тем деревцем… Завтра про другое скажет, потом еще про что-то… И складно у него получается верит Мария, бывает, что и заговорит, и тогда выдумка с деревьями, как снежный ком, пущенный с белой горы обрастет деталями, сделается яркою и живою, так что уж и сам поверит в нее.

Но скоро появилась опаска, как бы не перепутать чего но опаска была зряшная. Мария только улыбалась и говорила что и у него начала сдавать память и все это было не так а вот так… И он разводил руками, соглашался.

Догадывались ли старики о той игре, которую вел Сафьян? Конечно, догадывались, по молчали, знали хребтом всею своею жизнью про ту истину, что открыл для себя Сафьян, при случае тоже сумели бы употребить ложь во благо смотрели на жизнь широко и вольно.

Но как-то зашел в избу темнорожий жандарм, заглянул в тот угол, где лежала Мария. Сафьян был при ней Долго смотрел на женщину, в недоумении развел рука ми:

— Марин Огуренкова… поселенка… Жива? А мы думали слопал тя пожар вместе с другими… Списали уж.

Сизая, будто с неба, висящего над Варгузинским гольцом сошедшая, бледность проступила на щеках у женщины, и в глазах появилось что-то страшное, попыталась вырваться, но Сафьян держал крепко:

— Чего ты?.. Чего?..

Не скоро ушел жандарм, куражлив и властен, и все время, пока он был в избе и с охотою принимал стариковское угощение, Мария смотрела на него и, казалось, хотела что-то вспомнить, но не умела этого сделать.

Старуха свыклась с мыслью: она умрет сразу же, как только Баярто, принявший облик белого человека, уйдет из юрты. Рано или поздно это случится: духи не позволят ему долго находиться на земле и увлекут в глубину… Он уйдет, и ой незачем станет жить. У него нынче другое имя, длинное, похожее на стенание волн, когда они, ослабнув, скатываются в море, увлекая за собою шуршащий песок. Она хорошо запомнила первую часть имени: Бальжи… И никак не могла совладать со второю, а скорее, не совладать, а соединить их вместе. Если же она произносила вслух то, что получалось, имя звучало вяло, скучно, и она пугалась, правда неизвестно чего, может, тайны, которая стояла за этим именем, и долго не находила покоя. Она стыдилась своей неумелости и хотела бы попросить прощения у Баярто, но что-то мешало, скорее, давняя, из неближних веков пришедшая привычка относиться к мужчине как к существу более разумному и ближе стоящему к святым духам. Старуха не позабыла еще об этом и робела, когда Баярто смотрел на нее или о чем-то спрашивал, порою робела настолько, что не умела сразу же ответить, а он думал, что она не понимает, и, случалось, досадовал, и тогда на высоком, теперь уже не белом, а желтом от байкальского загара лбу появлялись морщины, вздыхал и отходил от нее. Л старуха еще долго переживала случившееся и все ждала, когда он снова приблизится к ней. Сама же сделать шаг в его сторону не осмеливалась.

Издали., с женской половины юрты, следила за Баярто и, имея душу угадливую и памятливую, замечала любую перемену, происходящую в нем, а потом помногу размышляла о том, чему приписать эту перемену, и редко когда ошибалась в своем суждении. Замечала, что в последнее время он сделался энергичнее, бывает, что и улыбнется, и это радовало, старуха думала, что и она причастна к тому, что происходит с ним, вспоминала про свою молодость, норою находила что-то новое, выпавшее из памяти, и считала, что Баярто нынче отгадал в ней это, и ему приятно, что отгадал.

Он часто уходил из юрты, и первое время это тревожило терпеливо ждала, когда вернется, а потом молча подавала пиалу с чаем, и со вниманием наблюдала, как он ест, словно бы нехотя, отламывая от пресной, на молоке, лепешки А раньше в той, другой жизни он любил лепешки, которые пекла на слабом огне, бывало, что и хвалил. Но нынче и слова не скажет, вроде бы позабыл все. А может, и впрямь позабыл? Если б могла, спросила бы: так ли? Но не имела на эго права и грустно вздыхала, глядя, как он ест. Случалось заметно оживлялась, если отыскивала в его лице тихую едва приметную радость.

Он уходил из юрты, и это ее уже не тревожило, потом стал пропадать надолго, и она начала беспокоиться: вернется ли?.. И это беспокойство с каждым разом становилось все больше, пока по сделалось постоянною, ни на минуту не отпускающею тревогою. Так она и жила, ни о чем другом не думая, как только о том, вернется ли он нынче?..

Это отнимало много сил, и когда он приходил, едва дотягивала до постели, но и во сне ее не оставляла тревога и, когда просыпалась, была все такая же, разбитая и усталая и у нее возникало чувство, что и не ложилась. Однажды он задержался надолго, и старуха подумала, что он уже не придет, села на мягкий войлок у очага, закрыла глаза и медленно раскачиваясь из стороны в сторону, тихонько запела о далеком и призрачном, она не разбирала слов, а может, их и не было вовсе, этих слов, не прошли через ее сердце а была лишь обжигающая мысль, которую не выскажешь слова ми. Видела большую степь, розовую поутру, сияющую, и шли по степи двое, молодые, счастливые, не задумывались, что ждет впереди, им было достаточно того, что уже есть, изредка останавливались, и тогда он смотрел в ее глаза, и радость была в смуглом лице, а еще уверенность, что светлые чувства, которые переполняли их, бесконечны, как степь. Но скоро не стало степи, и старуха увидела узкую меж ветвистых, как рога изюбров, деревьев таежную тропу, и Баярто, но уже не молодого, с белою сединою в голове, сильно сутулящегося, он шел по тропе, опустив голову и ничего не замечая перед собою такие у него были глаза, когда он задумывался о чем-то нелегком, давящем. Выйдя на полянку, остановился, глянул по сторонам, а потом вытащил из-под ремня топор и стал рубить сухие деревья. Старуха вспомнила, как в свое время спрашивала у Баярто, куда он уходит каждое утро, и тот не сразу ответил:

— Зимовье делаю. Время нынче такое… Вдруг придется уйти из улуса.

Она ни разу не видела ни этого зимовья, ни таежной тропы, которая вела к нему. Но вот увидела и пожалела, что Баярто не успел воспользоваться таежным пристанищем, люди из дацана оказались сноровистее и хитрее, чем думал.

Старуха после смерти Баярто ни разу не вспомнила, что есть где-то зимовье, срубленное руками мужа, а вот теперь мысленно увидела зимовье и подумала, что это знак… поди, велено ей пойти туда, и начала собираться. Надела длинную, до пят, сшитую из овечьих шкур изжелта-белую шубу и вышла из юрты. Не знала, в какую сторону идти, но что-то словно бы подталкивало в спину, и она медленно, оскальзываясь — ичиги[7] на гладкой подошве держали плохо, — побрела по узкой снежной тропе. Был полдень в начале зимы, и белые деревья светились ярко, и небо голубело, но, спустившись к гольцам, краски смывались — делалось сумрачнее.

Старуха отвыкла ходить, все больше сидела в юрте, выходя из нее только затем, чтобы выгнать со двора овец и при брать в кошаре, теперь едва ли не каждый шаг давался с трудом, но она была настырная и не хотела передохнуть… Все шла, шла… Снег хрустел под ногами чаще неслышно, но бывало, что и пронзительно, и скуляще, и старухе чуди лось, что она не одна и кто-то сопровождает ее в пути, может статься, сам Баярто или тень его. Знала, после смерти человек растворяется в природе, рассыпавшись на множество теней, и нередко одну из них можно заметить подле юрты, длинную и какую-то неприкаянную, легшую, упав с неба, на поленницу сухих еловых дров. И сама не раз ее видела, и теперь думала, что, хоть Баярто, превратившись в белого человека, неизвестно где нынче находится, тень его, одна из теней, неизменно сопровождает ее. Правда, на этот раз тень неразличима глазом, старуха уже несколько раз оборачивалась, но так ничего не заметила, это не расстроило, слышала, бывает и такое, когда тень остается невидимой, а все ж ощутить, как движется она, можно. И старуха со вниманием прислушивалась, как хрустит под ногами снег, и когда улавливала, что хрустит пронзительно и скуляще, отвыкшими от улыбки губами улыбалась, и рот ее с мелкими желтыми зубами делался некрасивым, почти отталкивающим Улыбалась и шептала:

— Баярто… Баярто…

Она все повторяла одно и то же, но ей казалось, что это не так — она рассказывает покойному мужу, как живет, и он слушает и огорченно качает головою, но порою улыбнется и согласится с нею. Ах, если б она могла увидеть его сейчас пускай даже в облике белого человека! Она наверняка стала бы и вовсе разговорчивою, и Баярто не узнал бы ее.

Странно, она не помнит, чтобы когда-то поспорила с ним или обиделась… Словно бы не прожили они долгую и трудную жизнь словно бы не было ничего, что мучило, заставляло тревожно биться сердце. А может, так и есть? Она была истинно восточною женщиною, имела характер спокойный и мягкий и не хотела ослушаться мужа даже если мысленно не соглашалась с ним.

«Нет, нет, все-гаки она должна была хоть раз не согласиться с ним!..»

Старуха на разные лады прокручивала понравившуюся мысль, стараясь заглянуть и вовсе далеко, в ту девичью пору, когда услышала, что в скором времени войдет в юрту служителя духов и станет женою сына служителя. Услышала и не испугалась, разве что заробела немного. Изредка встречала на своей тропе сына служителя духов, и он был вежлив и всегда улыбался, когда смотрел на нее темными, узкими озерцами из-под густых черных бровей.

Она вошла в юрту и стала помощницею мужа в его непростых делах, и была счастлива, если видела, что он доволен ею. Случалось, он подолгу просиживал на женской половине юрты и говорил об отце, об его искусстве служить добрым духам, она не все понимала, но радовалась, что по прошествии времени и муж сделается служителем, он уже теперь многое понимает и умеет.

А потом ушел в царство теней отец мужа, а скоро мать его их осталось двое, нет, не двое, под сердцем у нее уже давала о себе знать новая жизнь. И однажды она сказала об этом мужу, и тот обрадовался. Но ребенок родился слабым, и они не смогли поставить его на ноги, он умер. Она долго не наводила себе места, видела, что и Баярто страдает. И все же надеялась, что через год-другой станет матерью, но злые духи оказались сильнее. Дети, появившись на свет, не задерживались в юрте, уходили за черту. Баярто был белым шаманом, и скоро она поняла, что злые духи мстили ему за это, хотели, чтоб он поклонялся злу. Но он любил людей и высшим наслаждением считал делать им добро. И в самую горькую для себя минуту не отступал от своего понятия о жизни, и она не упрекнула его, словом не обмолвилась, что ей плохо, а потом привыкла к тому, что по-другому уже не станет, хотя и догадывалась: Баярто не согласен с нею, он еще долго мечтал о наследнике и надеялся, что добрые духи помогут.

Не помогли. В конце концов и он смирился, и все же, она чувствовала, какие-то сомнения мучили его, и даже во время камлания, когда он подчинен не себе, а высшему существу, которое одно правит его поступками, вдруг да и появлялось в искаженном от напряжения лице что-то безысходное, и никто не видел этого, но она-то видела и пугалась за него. Шли годы, а сомнения, однажды зароненные в сердце, не проходили, ее не обманешь. Когда б могла спросить у Баярто, что мучает его, спросила бы. Но не считала себя вправе и молчала. Ее волнения сделались еще больше, когда прослышала о том, что к Баярто приходили служители желтой веры и говорили с ним, чего-то требовали… Как бы она хотела все знать! Но муж не замечал ее вопрошающих взглядов и виновато улыбался, и лишь однажды сказал:

— Я не отойду от веры отцов и дедов. Не могу этого сделать. Не могу…

Она не стала спорить, хотя знала, что он едва ли сможет справиться со служителями желтой веры, их власть уже простиралась на десятки улусов. Баярто находился словно бы в кольце, только в их улусе люди были еще верны старой вере, но и тут она не могла продержаться долго. Баярто понимал это и все ж не сделал ничего, что стало бы угодно дацану.

Старуха шла по тропе, держа в руке палку, не помнила, когда взяла ее в руки, но и тут увидела добрый знак: кто-то хотел помочь ей. Впрочем, это наверняка Баярто, вон и тень его, множество теней, теперь уже не длинные, а короткие, рваные какие-то, то упадут на землю едва ль не под ноги, а то расступятся, будто желая дать дорогу.

Баярто беспокоится за нее, надо думать, заметил, как она слаба, и старуха благодарна ему за это. Глядела на тропу и видела чей-то след на белом снегу, и решила, что это Баярто проложил для нее дорогу, что-то сказала негромко, и почудилось, что муж услышал: зашумели ветви деревьев, на землю упали хлопья снега.

Хорошо, что она не одна. Это чувство жило в ней с того дня, как добрые духи поселили в юрте белого человека.

И даже когда он уходил, порою надолго, она не чувствовала себя одинокой, знала, что и у него есть дела на земле. Она и нынче не затревожилась бы, но на сердце что-то… и никуда не денешься от этого, болит, ноет, и уж не стало сил терпеть. И тогда она пошла и кажется, сделала правильно. Баярто, по всему видно, по душе это ее решение.

Старуха шла по тропе, задумчивая и строгая, вся в себе и, — о, какое же это удивительное ощущение! — она словно бы растворилась в том чувстве, которое жило в ней, и уж ничего другого не замечала, а если и замечала, принимала всего лишь как часть этого чувства… Старуха по-хозяйски спокойно и домовито прислушивалась к себе, к легкому и вроде бы ни к чему не обязывающему беспокойству, которое теплилось, прозрачною дымкою обволакивая все, про что теперь ее мысли… Беспокойство было понятное: я уж стара и могу не дойти…

Старуха не знала, долго ли шла, наверно, долго: в теле накапливалась усталость, и эта усталость была не в согласии с уверенностью, которая в душе, и старуха не могла примирить их, но все ж не оставляла своих попыток, и это толкало ее вперед, вперед… А лес делался суровее, темнее, сквозь кроны деревьев не всегда пробивался солнечный свет, снежные наносы подле стволов сделались серые и скучные.

В глаза попала хвоинка, и старуха остановилась, сняла варежку, поднесла к лицу руку… И — вздрогнула, попятилась, почудилось, будто обвалилось небо и куски от него, красные, синие, белые, легли на деревья, придавили, и вот уж и они, смятенные, дрогнули, с трудом удерживая непосильную ношу, того и гляди, упадут на землю, обессилев. Стало страшно, мысли старухи сбились с четкого, определенного ею самою ритма, стушевались, и легкое, под прозрачною дымкою беспокойство рассыпалось, растворилось в том ужасе, который охватил старуху. Глянула вокруг обеспамятевшими глазами, деревья шевелились, клонясь все ниже, вон уж и корни показались из земли, розовые и слабые, и желтая пыль поднялась, и уж ничего не видать… Старуха вытянула перед собою руки и, шепча что-то, а скорее, призывая на помощь Баярто или хотя бы тень, множество теней, сделала шаг в одну сторону, в другую, но всякий раз натыкалась на шевелящиеся стволы деревьев. Закричала пронзительно, и в этом крике бывалый охотник услышал бы боль смертельно раненной изюбрихи, которая оставила в молодом березнячке своего, еще на слабых ногах, детеныша и уж не придет к нему…

Старуха стояла посреди сдвинувшихся с места, словно бы норовя пуститься в какой-то сумасшедший перепляс, толстых крепкоствольных кедров, и иа груди ее все рвался и рвался этот крик… В нем была она вся, потерянная среди людей, отчаявшаяся, она надеялась хоть одним глазом поглядеть на зимовье, но теперь поняла, что не дойдет, и не сумела справиться с обидою на жизнь, что не пожелала пустить ее на ту сторону… Думая так, она была недалека от истины. Как раз теперь, когда она, почти обезумевшая, пыталась отыскать хоть что-то похожее на недавнюю тропу, строители Кругобайкальской дороги закладывали заряд тола под другую скалу, недалеко от уже осыпавшегося на землю мелкими сколками и острыми камнями бугра. А потом подожгли тонкий, пятнистой змеею упавший на зеленое шнур и побежали в укрытие. Грохнул взрыв, еще более мощный, чем первый, старуху качнуло, ударило о дерево, и крик, что все еще рвался из ее груди, захлебнулся, осекся, сделался слабым и писклявым, пока не заглох вовсе.

Старуха лежала на снегу, раскидав руки, и все теми же обеспамятевшими глазами смотрела на синий клочок неба, не закрытый высокими ветвями. Казалось, она умерла, так было неподвижно и холодно ее лицо, но нет, это лишь казалось, скоро жилочка, пересекшая лоб, дрогнула, сдвинулась с места, забилась горячо. Старуха хотела поднять руку, чтобы убрать с глаза хвоинку, но не хватило сил, и тогда она моргнула, и с длинной черной ресницы скатилась слеза, а потом и сама хвоинка, и сразу стало лучше видно, синий клочок неба осветился, мягкий и непрестанно движущийся, и это сказало старухе, что она не умерла, если б было по-другому, не смогла бы ничего разглядеть. Но это не обрадовало, а когда возвратилась память и она мысленно попыталась воссоздать все, что испытала, пуще того расстроилась.

Лежала на снегу и не могла подняться, а это было плохо. Значит, она не дойдет до зимовья, которое построено руками Баярто, не услышит родного голоса. Да что там!.. Она уже и тень его не увидит, множество теней, это лишь сначала была одна, а потом множество, которые сопровождали ее в пути. Худо!.. Злые духи опять оказались сильнее и наслали на тайгу трясение, чтоб сбить ее с толку, и на какое-то время им это удалось, теперь-то она понимает и хотела бы встать и отыскать тропу, не исчезла же та вовсе. Но как это сделать, когда и рукой не пошевелишь и в спине боль, острая, колющая. А может, она уже начала замерзать, оттого и эта боль?.. Мороз лютовал и в полдень, а теперь, пожалуй, и вовсе — день-то к закату клонится…

Не знала, хочется ли умирать, нет ли, скорее, нет, вот если бы дошла до зимовья и посмотрела, что сделано руками Баярто, тогда можно было бы закрыть глаза и уж не открывать их. Жаль, что так все получилось, но ничего не исправишь, вон и ко сну клонит, и пальцы перестали ныть. Все же старуха, какое-то время сопротивлялась дреме, перед которой знала, не устоять. Еще когда была девочкою, давным-давно, заплутав в степи, замерзала. Тогда тоже испытывала чувство безразличия ко всему, что окружает, какой-то отрешенности от ближнего и дальнего мира, ярой углубленности в себя, когда, казалось бы, насквозь видится все, но не радует увиденное, скорее смущает: стоит за твоею нынешнею прозорливостью сила, словно бы и не тебе принадлежащая, а кому-то еще, дьявольская сила. Тогда, в детские годы, это испугало и, очнувшись в родной юрте, помнится, долго не могла прийти в себя, все мнилось, будто идет по степи об руку с кем-то, и хотела бы заглянуть ему в лицо, да не может, прямо и высоко держит тот голову. Она идет по степи, и люди смотрят на нее со страхом, спросила б, чего бояться, но не спросит, опасаясь того, кто крепко держит ее руку. Чудное было видение и еще не раз приходило в ее детские сны; и тогда она делалась вся горячая и кричала, отец с матерью приближались к ее постели и пытались утешить.

Вот и теперь старуха ощутила в себе необычайную прозорливость и почти звериную чуткость. Зрилось неближнее…

Баярто был привязан к дереву толстою веревкою, а внизу под ним уже загорался хворост, и люди начали шептаться, а кто-то, не выдержав, обхватил руками голову и пошел прочь от толпы. Пламя поднималось все выше, выше, и она испугалась, что больше не увидит глаза Баярто, которые были устремлены на нее, только на нее, вырвалась из чьих-то рук, подошла поближе… Сквозь серую и слабую завесу дыма — хворост горел бойко — отыскала глаза мужа и увидела в них так поразившее ее выражение, подумала, что это от физических мук, огонь уже подбирался к его ногам. Но потом поняла, что это не так, и муки были не физические, душевные, смятение зрилось в нем, он словно бы открыл для себя неожиданное, столь сильное, что все остальное, в том числе и мучения, показалось в сравнении с открытием ничтожно малым. Поняла, откуда шло смятение и не удивилась, и прежде догадывалась, рано или поздно так случится; в последние дни, месяцы муж стал все реже заниматься камланием, и даже когда сильно просили, не всегда соглашался, все думал о чем-то… Кажется, таяла вера в его способность помогать людям, когда им плохо. Но еще не догадываясь, что происходит с ним, искал причину этого в другом А теперь понял, что был неправ. Баярто мог бы остановить казнь, сказать, что уж не верует как прежде. Да, он мог сказать так, и хувараки разбросали бы хворост, но он не сделал этого, и все смотрел на нее. Знала, что ему не хочется умирать за веру, которой уж нету в сердце, но и отступить не желает, другой веры у него тоже нету.

Тени на мужнином лице делались все больше, больше, нет, это не тени, отсветы костра, что разгорался стреми тельно, дышал жаром.

Старуха лежала на снегу и все видела перед собою дорогого ее сердцу человека, и совестно было перед ним, не знала, отчего совестно, за всю жизнь не сделала ому ничего плохого и лукавым словом не предала. Что-то горькое на сердце, кажется, со стороны пришедшее, чужое, затомило вдруг, и скоро родимый облик растворился в воздухе, исчез, одно и осталось, что совестно, словно бы и она виновата, что Баярто погиб, а она все еще жива и к чему-то стремится. «Баярто, — шептала старуха, — чего же ты хочешь от меня.» И не получала ответа. Неожиданно подумала и в молодые годы все время не хватало, казалось бы, малой малости, чтобы стать до конца счастливой Теперь знала что по-другому не могло быть, и оттого, наверное, так совестно нынче и горько А впрочем, есть еще что-то, чего и сейчас, возвысясь над всею своею жизнью, умудренная высшим просветлением, которое приходит к человеку в минуту ожидания смерти, не понимала, зыбкое что-то, колышущееся как небесное марево, вроде бы рядом, а не дотянешься… Старуха сделала усилие и попыталась поднять руку, но так и не смогла… Вздохнула. Но не было в этом ее вздохе смирения, что не понять уж дальнего, пришедшего из глубины сознания, напротив, она словно бы хотела сказать, что жива и еще надеется понять… И это не было упрямство, а что-то другое Ворохнулось в голове к случаю ли, просто ли так, от сознания беспомощности и неумения что-либо поменять шел мудрец по камням к неближней скале, и ноги в кровь ободраны и ступать больно, увидели люди мучения его, сказали:

— Есть другой путь, пускай и подлиннее, но не такой трудный, и по нему можно дойти до скалы.

— Нет, — ответил мудрец. — Я пойду по камням Путь к правде всегда труден. А если еще и мучителен, значит и праведен.

Старуха и раньше слышала про мудреца, но слова его не доходили до сердца, терялись, не оставляли но себе и малой зарубки, а нынче ясно открылась его мудрость, и ее облила совестливость, которая шла не только от чувства вины перед мужем, а еще и перед людьми, многих из которых не помнит и даже не знает, а в изначале ее стоит на удивление простое: мне хорошо, а тебе плохо, и я не найду покоя… Она словно бы изжила самое себя, и уже не чувствовала свою душу отдельною от других, а только частью сущего, пускай и малою, но необходимою, как ветви деревьев, как зеленовато-синий клочок неба между ними. И это чувство, смявшее все остальное, не испугало, нет, сделало тревогу возвышенной и одухотворенной.

А в голове круженье, и такое ощущение, — словно бы ее подняли на руки и несут… Она силится сообразить, кому понадобилась в такую минуту, но на ум ничего не приходит. А может, злые духи несут ее в подземное царство? Она не из пугливых и самую жестокую муку примет. Пускай и поздно, все ж она поняла, что главное на земле совестливость, которая растекается ручейками по падям и долинам, но может стать морем, и тогда заплещет, искристое и сильное, и люди будут приходить к его берегам и черпать для себя…

А потом она снова почувствовала боль. Старуха пошевелилась и открыла глаза. Круженье исчезло, увидела перед собою узкие и черные, наскоро пригнанные — не одна к одной, а со щелями, которые с той, с другой стороны, закрыты желтой древесной корою — неотесанные потолочины и, еще не умея осознать происшедшего, почувствовала, что неизвестно, правда, с помощью какой силы оказалась в зимовье, срубленном руками мужа, куда так упорно стремилась…

Долго разглядывала потолочины, стараясь не поддаваться боли в теле, что с каждой минутою делалась все сильнее, а когда это удалось, в лицо ее, подле губ появилось что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Так она и пребывала еще долгое время в противоречии между физической болью и душевною радостью и, когда первое отступало, старалась побольше разглядеть из того немногого, что не могла увидеть, недвижно лежа на холодном, горбящемся, из мелких жердин, полу. Когда же замечала шевелящуюся паутину в темном углу, свисающую до середины стены, не брала себе в ум, откуда появилась паутина, а думала, что и Баярто, может, примечал ее в свое время, но почему-то не захотел убрать, должно быть, и ему померещилось что-то в этой паутине: Вот увидела ж она, словно бы рассыпаны в том углу мелкие блестящие монеты, да нет. не монеты, — монисто, которое он подарил на свадьбу, она долго хранила монисто, но после смерти мужа, во время переезда, куда-то подевалось, и было совестно, что потеряла. И еще увидела, уже в другом углу, большое засыхающее дерево, к которому хувараки привязали мужа, загоревшийся хворост… Разглядела смятение в его лице и, умудренная, хотела бы сказать о том, что постигла, и тем успокоить его душу, но не умела сказать, во рту сделалось вязко, и не было слов. Огромным, едва ли объяснимым в ее теперешнем состоянии, усилием воли подняла голову и… обмерла вся, придавив локтями тонкие жердины. В шаге от нее стоял Баярто, да нет, не тот, не прежний, а в облике белого человека, он стоял и смотрел горько и сожалеюще, и она улыбнулась бы ему, и может, что-то сказала, когда б рядом с. ним не увидела другого человека, совсем молодого, и он тоже был похож на Баярто, каким она знала его в первые годы своего замужества. «О, боги, что это?» — подумала она.

Старуха посмотрела на молодого Баярто и, обессилев, опустила голову на грудь и не почувствовала, как ее, все еще находящуюся в нестерпимо жгучем, болезненно смущенном душевном состоянии, перенесли на деревянный топчан. Старухе казалось, что кто-то столкнул ее со скалы, и вот теперь она летит вниз, и с каждым мгновением приближаясь к краю. Странно, что она не испытывает страха, есть только любопытство, перед тем, что открывается взору, а еще смущение, и ничего кроме этого, разве что чувство вины, огромное и неподвижное, как скала… Она не имеет зла против того, кто столкнул ее со скалы, даже обиды, все смято в душе, оттеснено в сторону — не сыщешь сразу. Впрочем, она и не пытается это сделать. Зачем? Зримо встает впереди другое, легкое и подвижное, как облачко в весеннем небе, не упустить бы только, не разминуться с ним, она и сама как облачко, а вдруг подует ветер и унесет ее не туда?

Там, в тайге, увидев старуху беспамятною, лежащею на снегу, Бальжийпин растерялся, не знал, как помочь ей… Больно было смотреть в худое, обезображенное глубокими морщинами лицо За время, что жил в юрте, отношение

к старухе претерпело решительные изменения, сначала считал ее чуждой ему, бесстрастной и холодной, пребывающей в каком-то ином, куда ему пет доступа, пускай и незлобивом а все ж безразличном ко всему остальному, мире. И он, случалось и такое, пытался разрушить этот мир, чтобы между ними установилось хотя бы относительное понимание. Трудно было знать, что рядом есть человек, однако ж не уметь поговорить с ним. Но постепенно понял, что это ее состояние созерцательности идет не из чувства неприятия его, напротив, в ее глазах не раз замечал не только удивление, а еще и участие к его судьбе. Да и в том, что она переделывала в юрте за день: убирала ли постель, варила ли чай для него — тоже угадывалось участие, правда, приметить это было непросто, и даже он, чуткий и к малому проявлению душевного движения со стороны других людей, не всегда умел разглядеть… Но со временем понял, что она принимает живейшее участие в его судьбе, а если не скажет об этом, то не потому, что холодна и занята только собою, вовсе нет, поднявшаяся среди суровой земли, она и сама есть отражение этой земли, и хотела бы сказать о том, что на сердце, да так уж с малых лет приучена что не скажет. Однако ж и это суждение продержалось недолго. Однажды Бальжийпин вернулся в юрту уже потемну и, при тусклом свете аргальных лепешек увидев старуху, ее глаза, его словно бы обожгло вдруг, он не скоро еще сдвинулся с места, стоял у низкого порожка, держа в руке тяжелый матерчатый полог, и смотрел… Сияла в тех глазах такая боль, что жутко сделалось, страшно, уйти захотелось теперь же чтобы не видеть… Но он оказался в состоянии одолеть в себе тревогу и подошел к старухе и заговорил, и она не отвернулась, поглядела ему в лицо, стала слушать… И постепенно боль, что была в темных глазах, начала таять, но все ж не исчезла вовсе. Уж много времени спустя Бальжийпин догадался, что она всегда при старухе, сделавшаяся привычной, как шуршание шкур в непогоду, которыми отделана юрта, все точит, точит, и никто не в силах помешать этому.

Старуха, как и он, не чуждалась людей, но и не тянулась к ним неутолимо, она, пожалуй, лучше и увереннее себя чувствовала, когда ничто не нарушало ее стойкого и грустного одиночества Но ведь и он, случалось, пускай не часто, тоже стремился к этому и находил особое, ни с чем не сравнимое удовольствие, если его подолгу никто не тревожил, не при ставал с вопросами, не требовал соблюдения условностей, которые так устойчивы в людях. И это появилось не сегодня, не вчера, а казалось, с самого начала жило в нем, то загораясь ярко и неколебимо, то становясь неприметнее.

Схожесть между ним и старухою особенно явственно проявлялась в их отношении ко всему сущему на земле. В смуглом лице старухи всякий раз, когда упадало на землю утро и длинные лучи солнца скользили по вершинам деревьев, или же, напротив, когда солнце, изморясь за день, слабое, утруженное, спешило в незримое отсюда, сокрытое за гольцами, жилище, ярко проступали перемены. Такие же перемены, Бальжийпин чувствовал, происходили в душе у нее, и он тоже, понимая это, ощущал перемену в себе.

Он, как и старуха, думал про здешнюю землю, как про нечто одушевленное, разумное, нигде-то не спрячешься от нее, и под крышею отыщет и посмотрит в глаза строго. Сколько раз ощущал на себе этот взгляд, и смущался или же, напротив, радовался. Но как бы там ни было, появлялось па сердце чувство надобности в этом большом мире. И за то он был благодарен земле, и не робел, когда оказывался один посреди глухого леса, куда и жадные солнечные лучи не имели доступа, или же, уйдя в себя, во все, что жило в нем, вдруг оказывался на берегу древнего сибирского моря, грозного и хмурого в осеннюю нору, когда ни на минуту не умолкает как бы изнутри байкальского чрева идущий из самой глубины яростный и властный гул. И тогда Бальжийпин не спешил покинуть берег, стоял и, все распаляя и так волнение необычайное, радость едва ли и самому себе понятную, с наслаждением, о котором только мог мечтать, смотрел в ту сторону, откуда, с каждым, разом делаясь все мощнее и выше, бегут волны и разбиваются об острые камни.

Он принимал и малое деревце, поднявшееся посреди лесной полянки, и озерцо, чудом разъявшее посреди серых бугристых камней у скал слабую иссыхающую почву, и даже камни, вроде бы неподвижные и мертвые. Приглядишься к ним повнимательнее, так и увидишь чудное и близкое, без чего его жизнь сделалась бы неполною. Часто случалось с ним: вдруг накатит что-то., чувство какое-то, бывает, и захолонет, и тогда бродит сам не свой, сдвинутый с привычно-го круга размышлений, и все-то кругом будто заживет своей удивительной жизнью. Но кто же помешает зрить ли, ощущать ли, то отдаляясь от увиденного, то приближаясь к нему настолько, когда не знаешь, сам ли это ты живешь в увиденном или же нечто отколовшееся от тебя и за какие-то мгновения сделавшееся сторонним? В такие минуты Бальжийпин забывал обо всем. Бродил по лесу даже в самые сильные морозы, когда деревья, клонясь к земле под яростными порывами ветра, поскрипывали и стонали, жалуясь. Охотно принимал эту их неприютность, и принимал так близко, что у него начинало ныть сердце.

В нем жило чувство необычайного сопричастия со всем сущим, такое же чувство жило и в старухе. Не раз был свидетелем того, как она вдруг оборачивалась к мутному окошку, за которым шумели ветвистые кроны, и начинала говорить, пришептывая и заметно волнуясь. Он и сам, глянув в окошко, по прошествии времени видел удивительное. Старуха принимала все на земле за живое, и это так поразило, что он еще долго не мог найти себе места. И тем более не скоро наступило время, когда и он стал смотреть на окружающий его мир не с тою, с малых лет привитой ему отстраненностью, а совсем по-особому, наверняка не так, как старуха, но тем не менее в чем-то и повторяя ее.

Да, Бальжийпин сначала растерялся, потом велел молодому охотнику сделать из жердей носилки, а сам стал приводить в чувство старуху. И скоро ему это удалось. Они положили старуху на носилки — и понесли… А когда пришли в лесную юрту, Бальжийпин, глядя на охотника, сказал:

— Я понял, почему она пошла по таежной тропе. Она искала зимовье мужа, и — нашла… — Помедлив, добавил: — Ты иди… Я буду лечить старуху. А потом приду. Я отыщу тебя сам… И мы еще поговорим со старым охотником, твоим дедом. Это надо не только мне…

С того дня минула неделя, и вот теперь Бальжийпин шел по степи. Он был в том же желтом с синими заплатами халате. Степь была белая-белая. Хрустел под ногами снег, поискри-вал, и проселок, по которому шел Бальжийпин, едва угадывался. И даже ему, в свое время исходившему степь вдоль и поперек, часто случалось останавливаться, чтобы сориентироваться и не заплутать.

Тихо, ни малого ветерка, воздух прозрачен и чист, легкий морозец пошаливает, обжигает щеки. Тут всегда так, в этих местах, неожиданно и скоро: опомниться не успеешь, а уж зима, иль наоборот, в одно прекрасное утро выйдешь из юрты и увидишь, что почернел снег и уж бегут по земле резвые, как молодые жеребчики, ручейки, кинешься за ними в угон, ошалев от радостной перемены в природе, но не поспеешь, шустры и неугадливы: исчезнув прямо на глазах, тут же пробьются где-то рядышком, захочешь понять, где именно, и не сумеешь, в другом месте появится еще один ручеек и пересечет прежний, и закружит в вихревом движении, закружит… И у тебя в голове кружение, и глаза разбегутся, и захочется поспеть за всем. Да где там! Остановишься и будешь глядеть в одну сторону, в другую, пока не пристанешь..

Другое чувствуешь, когда приходит зима. Вокруг одно и то же, белая стынь на десятки верст, глазам больно, а на душе грустно и одиноко, когда глядишь на сверкающую в тусклом сиянии солнца степь, посверки эти холодные, безжизненные, ни тепла от них, ни радости.

Бальжийпии шел по степи и все прибавлял шаг, прибавлял, надеясь согреться. А когда показались плоские, обшитые кожей юрты Шаманкиного улуса, заметно повеселел.

Бальжийпин подошел к крайней по правому порядку юрте, обтянутой старыми, плохо выделанными бычьими кожами, откинул полог… Молодой бурят, задумчиво глядя перед собою, сидел на мужской половине. Бальжийпин приветливо поздоровался и, отряхнув с халата снежные хлопья, опустился возле него.

— Вчера опять были из дацана, — сказал молодой бурят поднявшись и принеся чашку чая, пахнущего жженой хлеб ной коркой и подавая ее гостю. Долго искали тебя…

— И что же мне делать?

— Идти обратно, в лесную юрту.

— Нет… Мне нужно видеть твоего деда.

Помолчали. Бальжийпин с удовольствием отпивал из чашки, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу, а скоро начало клонить ко сну, и он сказал хозяину, что хорошо бы отдохнуть, у него нету сил даже рукою пошевелить.

Молодой бурят принес кошму, бросил на земляной пол.

— Отдыхай…

И был сон… Вроде бы шел по степи, ветер дул в лицо, обжигал щеки, начали коченеть руки, ноги, едва переставлял их, а до улуса еще далеко. «Не дойти мне», — успел подумать и провалился в большую черную яму. Странно, что тут тепло, хотя солнечные лучи не проникали сюда. Отогревшись, посмотрел вверх и увидел узкую и красную полоску неба Хотел выбраться из ямы и не смог. Яма была глубока. И вдруг заметил чью-то черную большую тень, которая заслонила красную полоску неба. Услышал хриплый голос:

— Я кину лопаточку из мягкого осинового дерева. Ты станешь делать зарубки на стенах и подыматься по этим зарубкам вверх. На это уйдет много дней и ночей. И все это время ты не будешь есть и пить. Если удастся выбраться из ямы, значит, ты очистил себя от греха. А если нет. Держи!

Лопаточка упала к ногам Бальжийпина, поднял ее и снова увидел красную полоску неба и лишь теперь вспомнил, где слышал голос, да, конечно, это голос настоятеля монастыря, откуда ушел… Недолго разглядывал лопаточку, попробовал сделать зарубку на стене, но земля была твердая, как камень, а лопаточка мягкая, ничего не получилось, начал понимать, что не выбраться отсюда, отчаяние овладело им, закричал что-то, но никто не услышал.

Бальжийпин проснулся, долго лежал с открытыми глазами, лоб у него был мокрый, руки дрожали… Медленно поднялся с кошмы, подозвал молодого бурята:

— Были в улусе русские солдаты?

— Да, были.

— Искали черные стрелы?

— Да, искали…

Бальжийпин. знал, отец молодого бурята из улуса, который сожгли пришлые люди. Он был тогда совсем маленький, пониже тележной чеки, его нашли обгорелого на пепелище и выходили… Вырос, женился, а когда родился ребенок, ушел к тем людям из родного улуса и не вернулся.

Парень был обязан Бальжийпину своею жизнью, на охоте его укусила ядовитая змея, и, если бы не лекарь, — помер бы в мучениях.

— Ну что, будем собираться?

Молодой бурят не ответил, оделся, вышел из юрты. Бальжийпин поглядел ему вслед, подсел к очагу. С женской половины юрты, прикрытой легкой цветной занавеской, доносился плач ребенка и слышалась негромкая песня матери.

Бальжийпин не помнил женщины, ставшей для него матерью, умерла, когда ему было пять лет. Но все время казалось, что знает про нее больше, чем на самом доле. Часто, и не во сне даже, виделась усталая молодая женщина, она медленно шла по проселочной дороге, останавливалась и смотрела на него, смотрела, словно бы хотела что-то вспомнить и не могла. Бальжийпин, полностью отрешившись от всего, что окружало, сосредоточивался на одном видении, боясь вспугнуть его малою неосторожностью. И если рядом не оказывалось никого, подолгу видел ту женщину, усталые глаза и маленькие смуглые руки, случалось, мысленно говорил с нею, но она молчала и все с тем же напряжением во взоре смотрела на него. Бальжийпин надеялся, что со временем она узнает его, подойдет и скажет что-то теплое, нежное. Но нет, она оставалась такой же сосредоточенной, холодной.

Он слушал песню и уже думал о другом. Живое и сильное, это другое, стояло перед ним так ярко, так близко… Отец его, добрый человек, не раз давал советы жителям степи, знал в монгольской грамоте и писал прошения даже царю, и за это его уважали в улусах, бывало, что приносили на праздник белого месяца — сагалган айрак и таран, однажды сказал:

— Велел ширетуй идти тебе в дацан. Станешь хувараком, сын мой. А я уж ничего не могу дать тебе.

И он не ослушался, учился исправно и многое узнал, пришлись по душе старинные книги, его непросто было выпроводить из тайного, глубоко под землею, хранилища человеческой мудрости. А когда подрос, разрешили надеть ярко расцвеченный пояс с изображением богов и словами из молитв, символ причастности к святому таинству. И он был доволен, на великих хуралах[9] со старательностью исполнял все, что поручалось. Но странно, в этой старательности не чувствовалось глубокого, от сердца, послушания, которое не оставляет места другим чувствам, и ширетуй, человек проницательный, заметил и остался недоволен, велел следить за каждым шагом молодого монаха, по малейшему поводу наказывал строго, внушая, что только в послушании и отречении от соблазнов может открыться истина.

Бальжийпин не возражал и все же, оставаясь наедине со старинными книгами, пытался найти в них другое… Поразительно, с самого начала осознанной жизни старался понять не тайну обряда, которая приводила в трепет людей, а то, что стояло за этим обрядом, смысл, предназначение высокое… И не чувствовал волнения, когда, готовясь к хуралу, надевал праздничный халат из желтого шелка и прикасался к хуралу. Даже в среде буддийских монахов, людей спокойных и сосредоточенных на какой-то одной мысли, отличался особенной отрешенностью. Однажды, сопровождая ширетуя, оказался в Иркутске и гам встретился с чиновником по особым поручениям при генерал-губернаторе Восточной Сибири, говорил с ним. Доржи, сын Банзара[10], так звали чиновника, пришелся по душе, что-то было в нем необычное, яркое, какое-то упрямое нежелание следовать в суждениях за привычными канонами, удивительная раскованность, освобожденность от условностей, которые на него самого так давили…

Столько лег прошло, а Бальжийпин все еще помнит встречу с сыном бурятского казака, тогда в душе сдвинулось что-то, тесно стало в монастырских стенах, неспокойно па сердце, хотелось чего-то иного… Но были книги и стремление познать истину, которая заключена в них, и это до поры до времени удерживало от случайного, могущего вызвать неудовольствие высшей духовной знати, шага.

Часы, проведенные среди книг в темных подземных коридорах буддийского монастыря, были лучшими часами жизни. Ни раньше, ни позже он не испытывал того удовольствия, которое получал, перелистывая старинные книги.

Со временем он остро почувствовал пропасть, которая пролегла между самим учением и религией, выросшей на основе этого учения, и хотел бы поделиться с кем-то сомнениями, но рядом были люди, как раз больше всего старавшиеся запомнить обрядовую сторону дела и мало интересовавшиеся самим учением. И он все больше и больше замыкался в себе, в конце концов настолько свыкся со своим одиночеством, что оно стало казаться естественным, научился говорить с самим собой, спорить… Порой настолько увлекался, что забывал, где находится, и тогда-духовные отцы бывали недовольны и говорили, что ему многое надо сделать, чтобы очистить Душу, и он соглашался и сам верил в очистительную силу великого таинства, о котором так много говорится в учении и которое лишь одно способно сделать человека счастливым

Впрочем, он не знал, что такое счастье Привык жить, преодолевая себя и находя в этом удовлетворение, случалось, с волнением думал, что сталось бы с ним, если бы дорога, по которой идет, была бы ровной и гладкой. Этого он боялся

Однажды он узнал, что умер отец, хотел бы съездить в род ной улус и похоронить. Но Ширетуй Гамба[11] сказал, что это сделают другие, а он обязан служить только высшему существу, отказавшись от всего земного и в этом служении находить успокоение для души. Потом он узнал, что провожал отца в царство тени шаман. Старик так и остался верен старым обычаям. Бальжийпин догадывался, что отношение к нему со стороны священнослужителей сделается строже. Так и случилось. Теперь он не мог свободно проходить в подземные кельи, где хранились старинные книги, при исполнении обрядов от него требовали предельной точности, если он допускал оплошность, строго наказывали. А потом его позвал Ширетуй Гамба и сказал, что он должен пойти в родной улус и свершить суд над человеком, который не желает подчиняться священным законам.

Бальжийпин знал шамана, был тот уважаем за то, что не делал людям зла, старался помочь, а если случались плохие годы, терпел нужду вместе со всеми и ничего не требовал для себя. Баярто называли добрым шаманом, и в этом Бальжийпину виделась высшая справедливость.

Молодой монах не хотел причинять Баярто зла. За годы пребывания в монастыре понял, что все сущее на земле есть благо, а тут предложили совершить насилие и не только над человеком, который стал неугоден духовной власти, а над самим собою. Он не мог, не желал быть исполнителем злой воли…

Пришел хозяин юрты, Бальжийпин с трудом отвлекся от раздумий и посмотрел на него.

— Пойдем, — сказал молодой бурят.

Бальжийпин торопливо поднялся, хозяин отыскал дэгэл: «Возьми…» И они вышли из юрты.

Все так же тускло светило солнце, Бальжийпин вспомнил, как час-другой назад, когда шел по степи, было неспокойно и одиноко. Теперь он чувствовал совсем другое, перебрал в памяти прошлое и не нашел ничего, что бы смутило. Конечно, случалось и ему ошибаться, но всегда он оставался верен себе, тем жизненным установлениям, которым следовал… Здесь он был тверд. Но и мысли не допускал, что это дает основание свысока относиться к людям, не похожим на него. В любом случае, будь это встреча с разуверившимся во всем аратом, или торговцем, для которого высшее наслаждение — пересчитывать золотые монеты, Бальжийпин оставался самим собою, умел не показать смущения или неудовольствия. Впрочем, он научился не удивляться даже в самых неожиданных ситуациях, полагая, что это чаще бывает неприятно собеседнику.

Бальжийпин шел за молодым бурятом по узкой таежной тропе, а она, зацепившись за горный ручей, не хотела расставаться с ним, быстрая и неожиданная, вдруг сворачивала вправо, и тогда глазам открывались крутые склоны, зеленоватые от пробившегося сквозь каменистую землю мха, то брала влево, и тогда приходилось пробираться сквозь колючий, жесткий кустарник. Но Бальжийпин не замечал ничего, весь был в раздумье, лицо у него светилось, а порою делалось грустным и усталым, и тогда молодой бурят, оглянувшись, покачивал головою, но потревожить не смел.

Тропа вывела в кедровник, изжелта-серые деревья смыкались над головою густыми кронами. Сюда едва ли ступала людская йога, разве что случайный охотник забредет или суровый тунгус пробежит, зацепившись зорким глазом за легкий, едва приметный след зверя. Кедры стояли таинственные и нетронутые, и это, видать, не очень-то им по нраву, во всяком случае, когда Бальжийпин, отвлекшись от нелегких мыслей, посмотрел вверх, он подумал именно об этом. Видать, скучно им в таежном нелюдье.

— Скоро будем на месте, — сказал парень и опустил на землю туго набитый до самого верху кожаный тулунок. — Вот тропа кончится — свернем к Байкалу.

Он посмотрел на Бальжийпина, и глаза у него были неспокойные и на смуглом лбу собрались тонкие нити морщин

— Ты боишься, что я?.. — вздохнул Бальжийпин.

— Нет, нет! — воскликнул парень, — Другое тревожит. Когда уходил от старика, мне показалось, что он болен.

Байкал открылся им как-то неожиданно, сразу, вроде бы шли но тайге усталые, ничего не слышали, кроме легкого шелеста ветвей, и вдруг коснулся слуха дерзкий, упрямый шум, в лицо пахнуло морской свежестью. Бальжийпин, позабыв про усталость, обогнал парня и. неловко переставляя ноги и понимая, что это вызовет у спутника невольную улыбку, но ничего не. умея поделать с собою, заспешил к белому каменистому берегу. А потом долго стоял и глядел, как, сшибая друг друга и пенясь, накатывают волны, а разбившись о камни, не торопятся уступить место другим, таким же крутым и ярым, искристые и высокие, словно бы на мгновение-другое зависают в воздухе и уж потом, ослабнув в стремлении подняться выше, падают и разбиваются об острые камни

Чувство причастности к чему-то великому и таинственному владело Бальжийиином, возвышало в собственных глазах. Такое чувство, он помнит, испытывал, когда листал старинные книги и стремился постичь их смысл, и пусть не всегда это удавалось, а все ж ощущение собственной значимости, которое высшее буддийское духовенство считало недостойным священнослужителя, не проходило. Нет, конечно же Вальжийиин не отделял себя от всего, что есть на земле, считая, что и он часть вселенной, но он хотел бы стать частью мыслящей, способной послужить добру, а не замыкаться в одном послушании. К этому призывали знания, что сумел вынести из подземных коридоров буддийского храма.

Байкал тоже был для него книгой, и он не однажды делал попытку понять его. Но эти попытки кончались неудачей, мысли, вроде бы и возвышенные, и сильные, достигнув неведомого предела, вдруг обрывались, и было непросто собрать их и устремиться вперед… Он мог бы смириться и отступить, но что-то гораздо сильнее и значимее обыкновенного человеческого упрямства, а от него он не был избавлен, мешало.

Он думал о Байкале, о том, что стоит за пределами зримого и является носителем какой-то удивительной силы, которая в состоянии управлять древним сибирским морем, как о живом существе, но не было в этих мыслях благоговения, а только интерес. Он не знал, откуда в нем эго. Может, от отца, всю жизнь что-то искавшего, мучимого сомнениями и так и не обретшего покоя: отдав сына в буддийский монастырь и одно время искренне возлюбив святую Лхасу, он, умирая, все же попросил, чтобы его похоронили но старому обычаю. Не может, и не от отца, а от Баярто. Бальжийпин больше и встречал таких людей, как бывший шаман. Кажется, тот и сам не всегда верил в возможность помочь каждому, кто просил помощи, Случалось, говорил об этом, а еще о том, что он не всесилен и людям надо больше верить в себя, может, тогда им и не понадобится помощь.

Он был не просто шаманом, а человеком, для которого собственное ремесло казалось необходимым, но не настолько, чтобы отринуть все, не поддающееся разуму. Люди приметили эту черту его характера и не сердились, напротив, он словно бы стал им ближе, понятнее, могли рассказывать обо всем, что тревожило, и даже о том, о чем другому и заикнуться бы не посмели, Они научились думать и больше полагаться на самих себя, и, может, поэтому жизнь в улусе казалась интереснее, чем в других местах. Во всяком случае, Бальжийпин думает именно так.

Молодой бурят прикоснулся к плечу Бальжнйпина, сказал:

— Пошли, абгай!..[12]

Бальжийпин повернулся к нему, вздохнул…

Обогнули скалу, нависшую над Байкалом, пошли по узкой темной расщелине, скоро оказались в низкой душной пещере, заросшей густым зеленоватым мхом, на дне которой струился горный ручей. Молодой бурят остановился, вытащил из ту-лунка толстую сальную свечу, поднял над головою.

— Хэшэгте, ты где?..

Никто не откликнулся. Чуть помедлив, парень пошел вперед, осторожно и опасливо ставя ноги на скользкие валуны Бальжийпин старался не отстать от него. В пещере было сыро, и скоро одежда сделалась мокрой.

Отыскали того, к кому пришли, в самом конце подземного коридора, был он. весь белый, с узким исхудалым лицом, сидел на сером потнике, прислонившись спиной к холодной, в желтых проплешинах, где ползали какие-то огромные и скользкие, как угри, насекомые, каменной стене. Молодой бурят подошел к. старику и что-то сказал, но тот не услышал, дышал тяжело, частый кашель рвал обнаженную, в темных коростах, грудь. Рядом лежал длинный, причудливо изогнутый, с тугой блестящей тетивой лук. Старик держал руку на тетиве, и, когда его душил кашель, а такое случалось часто, рука мелко дрожала, но и тогда сухая и странно тонкая рука не отрывалась от тетивы.

Молодой бурят снова что-то сказал старику, и опять тот не услышал. Бальжийпин понял, что старик их не видит, болезнь заглушила все чувства. Он прикоснулся ладонью ко лбу, а потом провел ею по груди, и ладонь долго не могла ощутить биение сердца. Снял дэгэл, стеснявший движения, начал водить ладонью по обнаженной груди старика все быстрее, быстрее. Волнение, которое охватило Бальжийиина, когда он увидел старика, прошло, сделался спокойным, велел парню раздобыть хворосту и разжечь костер. Внимательно осмотрел старика, освещенного тусклым пригибающимся к земле пламенем, покачал головою, вытащил из кармана халата туго набитый мешочек, развязал, высыпал на ладонь мелкое крошево из сухих листьев, размял, и тотчас в пещере сделалось словно бы просторнее, стало легче дышать, так духовиты и сильны были травы, из которых Бальжийпин готовил снадобье для старика. Он размял. листья, а потом зачерпнул в чашку воды из ручья, долго стоял, размешивая крошево, пока вода не приняла бледную окраску. После этого снова нагнулся над стариком, разжал его зубы, влил снадобье в рот, подождал, пока тот не сделал глотательное движение и судорога не прошла по исхудалому лицу, и лишь тогда опустился рядом с ним на холодный валун, ребристо и — серо, выступающий из земли, — и стал ждать…

Ждать пришлось недолго, старик, открыл глаза и осмысленным взглядом посмотрел — вокруг, увидел внука и что-то, похожее на удовлетворение, скользнуло по лицу, но сразу же исчезло, стоило обратить внимание на Бальжийпина.

— Это кто? — спросил у внука, и тот торопливо. ответил, и старик успокоился, сказал, что уже давно слышал про Бальжийиина и доволен, что он оказался добрым человеком и. помогает людям, отгоняет: болезни, которых нынче так много… Помолчал и снова стал говорить, но уже о другом: о своем роде, от которого остались только он и внук, огонь пощадил его. отца, повзрослев, тот пошел в чужой улус и там-встретил женщину и сказал, что хочет иметь сына, и она согласилась, Но отец внука немного пожил на земле, его выследили и убили, как убили всех охотников улуса.

— Я последний, кто еще не ушел в царство теней. Я был самым юным из охотников, которые носили на конце каленой стрелы смерть людям, погубившим моих родичей. Но потом мне стало трудно убивать. На таежной ли троне, в степи ли встречались и другие люди, и я подумал, что не имею права убивать. У меня оставалось в колчане две черные стрелы. Я зарыл их в землю, чтобы не напоминали о давнем. Я ходил по тайге, промышлял зверя и все думал о своей жизни, и мысли мои были горькие, но все же и я, случалось, находил успокоение, это когда мое сердце работало в согласии со всем остальным миром: с байкальской ли волною, которая, искристо-белая, накатывает на берег, с таежной ли птицей, каждое утро ныряющей в дупло и что-то ищущей там… И так продолжалось бы долго, может, до последнего дня моего, если бы не появились люди в тайге и не начали строить грохочущую дорогу и не растеклись по лесным падям, как злые языки пламени. Я видел, как тайга сделалась испуганной, и зверь начал уходить, и птицы улетать из наших мест. И больно мне стало, и горько. Я подумал, что рано зарыл стрелы в землю, и снова пошел туда, где закопал их, а через день оказался в роще, откуда было видно как рубят деревья и поднимают на воздух огромные горы. Я смотрел па все это и не мог понять, отчего люди, похожие на меня, у них тоже две руки и две ноги, делают больно земле, которая и для них мать?.. Я чувствовал, как что-то во мне сломалось, и до самой ночи простоял в роще, а потом пошел к Байкалу, и в сердце у меня уже не было согласия со всем остальным миром, я снова оказался один, и лес неприветливо шумел над моей головой. Я приходил в рощу еще не один раз и все смотрел, смотрел… Глаза мои сделались жадными, словно бы хотели запомнить и самое малое. Однажды я увидел, как один человек мучил в тайге другого человека, и я совсем растерялся, подумал, что скоро на земле не останется людей, все мы уйдем в царство теней. Хуже того, что я увидел, нет ничего на свете. Но во мне еще были силы, и я начал следить за злым человеком, повсюду ходил за ним, как тень, и он, кажется, догадывался об этом, случалось, я видел в его глазах испуг, когда он оборачивался и долго смотрел в ту сторону, где я прятался. А потом я поднял лук и натянул тетиву, но силы уже ослабли… Моя стрела, пущенная слабой рукой, пролетела мимо. Я расстроился, ушел в пещеру и решил больше не подниматься наверх.

Бальжийпин слушал старика и со страхом думал, что скоро действие снадобья кончится и старик не успеет сказать всего, что хотел. Но гот был спокоен и уже не смотрел на него, смотрел на внука. А потом черты смуглого лица обозначились резко, точно при вспышке молнии, и начали медленно расплываться, угасать… На прикушенном кончике лилового языка проступила кровь, руки, обмякнув, упали, ударились, налитые смертельной тяжестью, глухо и звонко о каменистую землю. Бальжийпин понял, что старик умер. Парень тоже догадался об этом, но не вскрикнул, не засуетился, ничем не выдал охватившего его волнения.

Долго сидели подле старика, а потом Бальжийпин сказал, что надо бы похоронить его, но молодой бурят не согласился:

— Дед просил, чтобы его оставили в пещере. Пускай будет так. — Поднялся. Вернулся он с ворохом сухой пахучей травы, — Я разбросаю по тропе до самой нашей юрты, чтобы дед смог прийти к нам, когда захочет.

Бальжийпин вздохнул, поднялся с земли, вышел из пещеры.

Розовело небо, над Байкалом клочьями свалявшейся овечьей шерсти висели облака.

Артель рядчика Ознобишина, переброшенная на засыпку насыпи иод стальную колею, первое время не имела даже своего места в бараке, коротать долгие декабрьские ночи рабочим приходилось где придется. И так наверняка продолжалось бы и дальше, если бы не отчаянный Христя Киш. Часто не в ладу с собственной волей, случалось, говорил:

— Вдруг да и сделаю вовсе не то, че хотел бы, и забижу человека словом ли дерзким, действом ли.

Промаялся Христя с сотоварищами недельку, а потом разобиделась душа, разохотилась, зачастил но баракам, там чего углядит, tyт досмотрит. Выискал крайний барак в ряду, из тонкого смоляного дерева, с двумя оконцами, наспех и неумело застекленными, с узкой, из неошкуренной доски, дверью. Жили в том бараке мужички невидные, все больше в лаптях да в онучах, пугливые как ворона, которая куста боится. Недавно прибывшие, сибирскому говору не обученные, ты им: «Айдате-ка до скуржавелого кустика, в брюхе чегой-то щипат!..» А они в ответ с ангельской почтительностью: «Ась?..» Ну, говору необученные — ладно, стерпел бы Киш, повидавший немало, другое обидело, уж много разного-прочего плетут про сибирский нрав: дескать, лучше с чалдонами-то не связываться, не то пырнут ножичком, и поминай как звали, деды их такими были, прадеды, одно слово — разбойники!.. Раз послушал Христя, другой, а йотом не стерпело ретивое, и впрямь поучил кое-кого, а еще припугнул: дождетесь, всею артелью навалимся, чего тогда?..

С-под барина мужики-то, сразу видать, нету в них любви к вольной волюшке, друг подле дружки даже на маетной, другой такой и не сыщешь на свете, работе, пришибленные. Христя Киш не уважает их, но интерес имеет: жить где-то надо, не под открытым же небом, зима разъяренной, потеряв шей своего пестунка, медведицей навалилась, лютует почем зря… И посреди работы опустишь на землю тачку, чтоб перевести дух, а руки сразу же в теплых варегах под верхонками как чужие сделаются, и пот но спине, промерзши, комочками, щекоча, скатится.

Нет, без крыши над головою пропадешь… А у тех мужиков и печка в бараке топится, сказал как-то, играя усмешливой улыбкой:

— Придут нынче на постой сибирячки. Так уж вы без куража. Порежут!..

И пришли, потеснили мужиков, благо, те ни слова в ответ, сразу приметили: и впрямь среди сибиряков есть варнаки, вон хотя бы маленький, шустроногий, так и зыркает глазищами, так и зыркает… Того и гляди, зубами в горло вцепится. Первое время и вовсе не спали, бедолажные, разве что подремлют чуток, поворочаются на нарах и так-то, не спамши, на урок. Да много ли сделаешь вялыми руками, десятник и вовсе залютел, тоже, слыхать, варначной породы, и кричит, и кричит, еще и побить грозится. Но потом привыкли, вроде б ничего люди, правда, глядят свысока, насмехаются:

— Лапотники!

Успокоились и меньше стали бояться всего, что окружало: другие, тоже варначные, знают своих и на артель рядчика Ознобишина не подымутся…

А работа на засыпке насыпи — почище любой другой, таскаешь от зари до зари песок в тачках, потом на ногах стоишь чуть, при случае так качнет в сторону, будто бы это и не ты, крепкий, ладный мужик, а малая песчинка — ветру под силу поднять. Маетная работа, чего уж там! А еще эти самые оползни… Бывало и так: сделаешь урок, а поутру придешь, глядь — сдвинулась горка, засыпала насыпь. И опять разгребай. Случались и обвалы. На прошлой неделе вдруг затряслась земля, и все, что было в гольцах, надвинувшихся на «железку», где, подобно червякам в банке, копошились люди, закачалось, зашевелилось, страху-то! — жди, свалится па голову здоровущий камень и пришпилит к земле. А так произошло прямо на глазах у Филимона, ахнул и долго крестился истово:

— Господи, помилуй мя! Господи!..

Рядом с ним Хорек оказался, разбитной, все ему трын-трава, тот самый, которого подрядчик оторвал от каторги, пристроил к вольнонаемным, и отчего бы? — не за красивые же глаза!.. Долго ломали голову в артели, кое-кто решил, для темных дел понадобился хозяину сей человечек, скоро призовет. Но были и такие, кто не соглашался: подрядчик — мужик незлой к простому люду, если и не с ласкою, все не обидит. Да и какая ему корысть заниматься темными делами, когда казны у него — полдержавы накормит щами и тогда но обеднеет. И они оказались правы: дни наматывались, как нитки на веретено, а за «каторгой» никто не шел.

Ну, так вот, стоял Хорек подле Филимона, когда со скалы сорвался камень и ухнул, смяв кое-кого, Филимон перепугался вусмерть, а с Хорьком и того хуже — вдруг побледнел, залопотал что-то… Богда Лохов пришел в себя и прислушался, покачал головой, с жалостью глядя па «каторгу», видать, умом тронулся, знай лопочет:

— Росту два аршина три вершка, волосы на голове, усах и бороде темно русые, глаза серые, лицо чистое, особых примет не имеется…

И опять:

— Росту два аршина…

Свои ли называет приметы, чьи-то еще, не разбери поймешь. Рядчик, подрщел, тоже покачал головой. А потом и другие мужики из артели… И все смотрят на беднягу и сочувственно вздыхают: уж, думали, не очухается, пойдет по земле-матушке людей тешить.

Мало ль нынче таких в сибирских краях? Но Хорек совладал с помраченьем, все ж появилось в нем что-то новое, уж и бойкости прежней нету, и на прозванье не отзывается каторжное, говорит с досадой:

— Иван я, сын Петров…

Филимон нынче цепко держится за жизнь, нету резона помирать, он правая рука у рядчика, все, что Ознобишин ни Скажет, исполняет справно, денежку копит, все копит и копит, случается, отпросится у рядчика — а тот благоволит к нему и обещает уважить его старательность, когда приспеет время, идет в родную деревню, под теплый бочок разлюбезной женушки. Но про «бочок» не сразу вспомнит, перво-наперво спешит к сундучку, крепенькому, железом обшитому, в дальнем углу избы, где потемнее. Откроет, пошарит дрожащими руками, а потом новенькую денежку вытащит из-за пазухи и смешает с теми, старыми. В пересчет не берет, придет время, разберемся, говорит жене. Ходит жена в рваном армянке, не знамо с чьего плеча, может, и с плеча рядчиковой бабы, та, бывает, наведается, спросит про муженька и отблагодарит за доброе слово. В избе пусто, кроме деревянной кровати, за правленной кое-как лохмотьями, да стола с парой табуретов, да сундучка в темном углу, да ребятенков, что по скобленому полу ползают, ничего нету. Порою жалуется жена:

— Долго ль я буду маяться? Иль денежки не имеем?..

Филимон успокаивает жену:

— Погоди, придет время…,

Придет, конечно. В это Лохов верит крепко. И оттого какой ему резон помирать? Да и потерпеть можно, когда Ознобишин скажет, посмеиваясь:

— А че, Филька, радый ли ты, что ветрел меня, благодетеля, нет?

Ответит умильным голосом

— Радый. Ишчо бы!..

Бывает, в сказочку поиграет с рядчиком, прикинувшись дураком. Любит Ознобишин сказочки, подсядет к Филимону, спросит, хитро прищурившись:

— А скажи-ка, Филька… Ну, старичок, стало быть, жил-жил, да и помирать собрался говорит сынам: оставляю я вам благословение свое, а еще… старшому кринку с молоком, а меньшому с назьмом. Помолчит, спросит: Ты че взял бы, Филька?

Лохов (лукавая душа!) воскликнет:

— Кринку с молоком!

Засмеется рядчик:

Дурак! Ей-богу! Не быть те хозяином. Молоко-то, на кой оно, а? Ну, выпил, и все. А с назьмом-то, хи-хи, в землю опусти и жди урожаю. Соображаешь?

Лохов вздохнет, скажет:

— А ить впрямь… Спасибо благодетелю, надоумил!

Верно что, благодетель. Случается, перевернется что-то

в душе у Филимона, тогда посмотрит на Ознобишина с тайным умилением и сделается готов идти за ним хошь в огонь, хошь в воду. Порою и сам не рад этому чувству, унижает, делает слабым. Понимает это Лохов, но не может поменять себя Впрочем, бывает, в нем побеждает человек изворотливый и умный, не боящийся перешагнуть через недозволенное а такое время от времени случается он говорит с рядчиком едва ли не на равных, удивляясь себе и радуясь, если увидит в тусклых рядчиковых глазах недоумение, а то и откровенную растерянность. В такие минуты Филимон с уважением думает о себе и верит, что все будет ладно, вспоминает отца: поглядел бы теперь на сына, понял бы, что и по-другому можно жить, хитро и умно, затаясь от людей, чтоб не все упадало на язык, что в голове держится.

Это чувство уважения к себе, по сути новое для Лохова и сладостное, пришло не сразу. Уж он-то знает: не совладаешь в один день со страхом и неуверенностью, которые, казалось, вместе с ним родились. Впрочем, и сейчас еще это, недавнее, вдруг да и вырвется наружу, и тогда все тело сделается слабым, хочется убежать от людей, спрятаться.

И осталось бы в душе это, недавнее, может, на всю жизнь, когда б не встреча с деревенским старостой на лесосечной делянке. Понимал Филимон, не просто так, не забавы для понадобился он Ознобишину. Вовсе нет А потом убедился в своей правоте и не имел ничего против намерений рядчика. Тому нужен был человек, который мог бы успокоить артельный люд, если что… А для беспокойства у этого люда имелись причины: не вся денежка, которую зарабатывали, шла в их карман, немало оседало и в мошне у рядчика.

— Пособляй, говори, че хошь, токо чтоб не дурили, — сказал Ознобишин земляку. — Зачем им стоко денег? Все одно пропьют. А если с умом… Да, брат, такое дело…

Неладное дело — обкрадывать товарищей. Хотел Филимон отказаться, но в груди что-то защемило, заныло. Не посмел… К тому же мысль зашевелилась окаянная, прогнал бы ее, да нейдет с ума, все вертится, вертится; дескать, и тебе перепадет. Не без того, поди…

Перепадало. Ту денежку, как и свою, потом заработанную, берег пуще собственного глазу. С самого начала держал в голове: придет время и заживу… Но совесть-то одна у человека. Случалось мучила когда артельные почесывали в затылке, отходя от рядчика с денежкою. Порою и вовсе невелика была денежка, только сходить в кабак. Вдруг да и загоралось, шумели тогда и норовили дотянуться до рядчика тяжелыми кулаками. А Филимон что же?..

— Не надо, братцы, об эту тварь марать руки, — говорил. — Пропадем. Да и у соседей лучше, че ли?.. Бывал и там, видел: не рупь — копейка…

И отходили артельные от досады, махнув на все рукой, снова брались за кирку и лопату.

Это так, попервости мучила Лохова совесть, но шли дни, и она все истончалась, пока не сделалась и вовсе с конский волос, и сам не сразу увидишь ее. Зато другое, хитренькое, и прежде в нем жившее, во всем существе, все чаще стало заявлять о себе: «А может, прав рядчик? Зачем им денежка? Вон Христя куда ее стаскивает? Небось в кабак иль раздает разлюбезным любушкам, которых у него в поселке развелось страсть скоко. А Сафьян?.. Шут знает, чудной какой-то… Баба к ему из огня вышла, замаялся с ею: то фельчира вызовет, то лекарству купит. Непутевый! А уж о «каторге» и сказать неча, было б лучше, когда и вовсе не имел копейки. Заводной. Стоит оказаться в рабочем поселке, вмиг все спустит».

Лохов не такой… Может, потому, что не такой, минуло время, и привык не думать, что вытворял на пару с рядчиком, а только о своем интересе, который с каждым днем делался все ненасытнее, злее? Попробуй-ка ублажи! Зато и другое чувство появилось, это когда вспомнил, что копится у него денежка, копеечка к копеечке. Не бросовые, нет, в дело пойдут.

Христе неприятен Лохов: прижимист и лукав, уж успел позабыть про то, что вместе выходили из баргузинской тайги, прячась от злого людского глазу. Он все больше с Крашенинниковым, про разное толкует с ним, а чаще про свою тоску печаль, которая все гонит куда-то, гонит… Выйдет за строи тельную зону, где тайга тихая и ласковая, прислонится к дереву и долго стоит так, прислушиваясь к неясному и томящему что на сердце. А бывает, что и до Байкала добредет, ступая по снегу медленно и сторожко: позанесло нынче, угодишь в ямину, заваленную снегом, — выберешься ли?.. А море белое-белое, глянешь раз-другой — и глазам больно. Повсюду торосы, есть и высокие, остроглавые. Когда долго смотришь на них, чудится, будто это церковки крашеные, принаряженные, зайти б туда и помолиться, авось полегчало на сердце и отпала бы тоска-печаль. И помолился бы, да отвык.

Шел как-то по скользкому байкальскому льду, изредка останавливался, глядел под ноги и там, под синею толщею видел другую жизнь, сребротелая, ласковая, искрится, разбегается в разные стороны шустрыми табунками рыбок, но вдруг остановится посреди синей тишины, шевелит длинными осетровыми усами, высматривает ли что-то, а может, просто притомилась и теперь отдыхает? Чудная жизнь там, под толстым льдом, непонятная глазу, а хотелось бы и про нее знать Уж такая у него душа, у Киша, ей все мало, до разной разности страсть как охочая, вроде бы и успокоилась, присмирела, да только чуть… Случится малое, и она тут же на дыбки и мучает, мучает. Не однажды пытался уйти со строительства дороги, а все возвращался, злясь на себя и не понимая, что с ним. Приворожливая какая-то «железка», не укладывается в голове, что ничего уж не будет: ни торопливого шараханья с гружеными тачками по гибким мосткам, когда вдруг занесет и, чудится: еще немного, и полетишь вниз, на каменистую землю под потемневшим снегом, но нет, почувствуешь в себе силу, дремавшую до поры до времени, и не упадешь под мостки, покатишь тачку дальше; ни тоннелей, зайдешь вовнутрь и попервости ослепнешь, пока не привыкнут глаза к тусклому свету фонарей, долго идешь, продираясь сквозь глухую немоту, и жутко на сердце от мысли, что над тобой толстые, в заматерелое дерево высотой, пласты земли, а вместе радостное и непривычное что-то захлестывает, подумаешь, ух ты, а ить это мы, мужики, сотворили!..

Нет, не под силу ему уйти с «железки».

Странное чувство, со всех сторон непонятное: ну кто он такой, спрашивается, подрядчик, что ль, про которого сам царь-государь знает? Вовсе нет, битый-перебитый, разными-прочими обидами до самого донышка выпитый, а все ж живой, и ему тоже хочется светлого, ясного, увидел однажды: мужичок неказистый, а ловкий полез по каменной отвесной стене, пока не очутился на самом верху, над входом в тоннель, и уж там, обвязавшись веревками, вывел кистью, обмакивая ее в краску, буковки какие-то… Потом прочитал, трудно ворочая языком: К ВЕЛИКОМУ ОКЕАНУ. Прочитал и — растолкало сердце, едва дотерпел, пока мужичок не спустился на нижнюю галерею, пристал к нему:

Слышь-ка, дай и мне помазать. Жа-лаю!..

Мужичок ничего, добрый.

Да ты, поди, и грамоте не знаешь? спросил только.

Отчего ж не знаю?.. На торжках обучен кой-чему И написал уж на другом тоннеле корявые буковки, ду мал, мужичок сам полезет, перепишет, но нет… заспешил, за торопился. Дела!.. А Христя не ушел, еще долго стоял у входа в тоннель, задрав голову и любуясь, думая про разное, про то, к примеру, что лет через пять десять придут сюда люди и прочитают, подивуются:

До чего же неловко писано!.

А и ладно! сказал громко и пошел от тоннеля. Был он в этот день грустен, задумчив, вроде бы вовсе не похож на Киша, которого знали в артели. Подмененный какой-то… А может, и впрямь подмененный? Все в нем сдвинуто, и оттого когда хочет ревмя реветь смеется, и наоборот когда радость на сердце, не покажет ее, словно бы стесняется иль боится, что уйдет, и малого следа от нее не останется.

Верно что, сдвинуто… На прошлой неделе денежка про пала у Лохова. Зловредный мужик, за копеечку удавится. По менялся начисто, а было время одной тропкой хаживали, одну нужду терпели. Раньше и поучить мог, думал для пользы же. Возьмет, бывало, за шкирку да маленько тряхнет. Теперь отступился: горбатого могила исправит. А все ж грустно Уж пора бы и попроще смотреть на жизнь, попусту не маять себя, а не умеет. Многого еще не умеет и нередко теряется, хотя не показывает виду, а люди про него думают разбитной и все-то нипочем… Кабы так!

Но, пропала денежка у Лохова, видать, вытащил кто то, пока он отсыпался после урока. Поднялся на ноги, намеревался нынче же смотаться в деревню, хвать за пазухою, денежки нету, не греют Посинел аж, долго слова не мог вымолвить, а потом как закричит — зазвенело в ушах у артельного люда, и рядчик не усидел за ширмою, оказался подлеЛохова.

Начали выяснять — кто, зачем?.. Все указывало, что повинна в сем деле вороватая рука Хорька. Сам жаловался другой я нынче, а рука… зараза!., все тою же осталась пакостною. Пропаду через нее!

Долго препирались, решили проверить…

— Эй, каторга! — крикнул кто-то. — Подь сюда!..

Обиделся:

— Сказано ж было: не каторга я — человек!.. Иван, значит, Петров сын…

Подняли с пар, в одежке спал, ощупали с головы до ног тиская жестко. Не сыскали, а все ж решили: он… Больше не кому!

Суров, закон сибирского люда, про царевы указы не то чтоб не слыхали, норовили по-своему поступать, как деды и прадеды: вольные птицы посреди бескрайнего простора, живи как, знаешь, а помрешь — вечная тебе память!

— Пошли! — сказал Христя.

Оглядел «каторга» разом помрачневшие лица, понял: пропащее дело просить. Накинул на плечи курмушку, хрен с ём сказал, пошли…

Велика тайга-матушка, нет, не матушка — мачеха, ждет сердечного, дожидается, погубит, на куски разорвет слабое тело прожорливый зверь, а птицы растаскают белы кос точки.

Шел Хорек, опустив голову, а позади мужик страшный… самым ласковым словом не проймешь, стало жалко себя, до того жалко, хоть криком кричи. В памяти ворохнулось дальнее, вроде бы и он в том самом далеке, а вроде б нет… Отца сволокли с утра на конюшенный двор, слыхать, крепко не угодил барину, дерзок и зол, сделал что-то вперекор барской воле, и за это плетьми будет сечен. Высекли, с неделю пролежал в постели, харкая кровью, помер… Остался мальчонка с матерью, а тут воля вышла. Но да что с нее, когда в избе нету кормильца. Поплакала мать с беды-горя: при барском дворе хоть и хлопотно, жутковато, крутенек помещик, все ж с голод} не помрешь, прокормишься при чужом столе, — а тут и вовсе худо, куска хлеба в избе нету. Поплакала, свезла мальчонку в город к родственнику, а тот почище чужого, смертным боем бил за малую провинность, норою и вовсе без нее, так, для острастки иль в разгон души, которая заскучала. Терпел мальчонка год-другой, а как подрос маленько сорвался с места, и понесло, понесло… Не жизнь — сплошное разгулье под вольным ветром, сыт ли, голоден ли, уж и не скажет сразу, привык к тому и другому, появились дружки-приятели, веселы и отчаянны, пальца в рот не клади — откусят, и сам по прошествии времени такой же сделался, загулял но этапам. Где только нс побывал! Вспомнить бы нынче, но в голове уж «Владимирка» шириною с ладную реку, в камнях и перекатах, сердобольные бабы и ребятишки у дороги, все глядят, заслыша кандальный звон, утирают рукавом глаза, а то изловчатся ломоток хлеба передать кандальнику, и не каждый бабам поклонится с благодарностью, бывает, сверкнет бешеным глазом, скажет: попалась бы ты, дура, мне, когда я на воле… «Владимирка» в памяти да пересыльные тюрьмы, сколько сиживал в них, дожидаясь, пока собьют новую партию, и глядел в окошечко зарешеченное и кусок синего неба видел, случалось, и хотел бы вызвать в душе беспокойство и жалость к себе, да не умел, не было жалко себя, все привычно и серо, и звон кандалов не беспокоит, и дерзкий кураж Большого Ивана не смутит. Не знал другой жизни, думал, так и надо. А годы шли, шли, и вот уж волосы поседели, сделались какие-то изжелта-серые. Пропал бы, верно что, не увидав другого, закопали бы в сырую землю, многие нынче там, упокой, господи, их многогрешную душу! Но привезли в тайгу и кандалы сняли: работайте ладом, и выйдет облегчение! Да на что облегчение? Про то и не помышлял, другое в диковинку: тайга могучая и бескрайняя, живая, случается, нашептывает грустное-грустное, и тогда засвербит, затомит, иного захочется, и матушка вспомнится, ребятенки, что, держась за ее подол, стояли, голенастые и желтые, и в глаза ему смотрели жалобно.

Сроду не вспоминал, что было в малолетстве, вычеркнул из жизни, а оказавшись в тайге, вспомнил, и неприютно стало, и радость какая-то вперемежку с этою неприютностью. Да откуда же она взялась, радость-то? Господи! Но, может, оттого и радость, что вдруг осознал себя не одиноким посреди земли, вон и тайга-матушка рядом, и память. Не остыла, значит, живая.

Поет кто-то, глянул — вокруг ни души, мужик только этот, сибирский, суровый, и глаз не подымет, к смертушке подвигает, а не страшно, нет. Так кто же все-таки поет?..

«Да я… я пою. Кто же еще?» Удивился, тихонько посмеялся, а тут услышал жесткое:

— Стой! Пришли…

Ямища подле ног и отчего-то не засыпана снегом, сухие ветки по бокам и на самом дне. Никак, медвежья берлога. Ушел, поди, зверь, спугнутый, теперь бродит по тайге, голодный и злой, не переступай ему тропы, стопчет. Шатун… Тут поди, и порешит меня чалдон. Суров, не жди от него пощады Но знает Хорек и другое: случалось, оставлял, пускай и не этот, другой чалдон краюху хлеба на подоконнике, кринку молока. Выйдешь ночью к деревне, порыскаешь по околице гонимый и голодный, отыщешь что надо и дальше тропою бродяжьею тронешь. Непонятный люд в Сибири: злоба и доброта перемешались круто, и другое видал он в избытке, то вроде бы ласковы с тобою, а то гоняют по тайге как зверя давно б сгинул, когда б не был удал. Непонятный люд в Сибири, не но душе ему. Случалось, за малую провинность, за которую в другом месте разве что поучат маленько батожком иль дрекольем, гут бьют смертным боем, и не проси пощады — не услышат. И хоть не хочется помирать, сердце вдруг захолодеет от ужаса, стоит подумать, что ждет, не попросит пощады.

Когда поешь, вроде б полегче, не так жутко, и оттого Хорек рта не закроет. Снег под ногами у того, большого и страшного хрустнул, легла на плечо чужая тяжелая рука, зажмурился Хорек, а спустя немного потерял под ногами твердую землю и охнув, полетел вниз…

Христя и не поглядел на дело рук своих, торопливо пошел обратно, а все ж скоро остановился: почудилось иль впрямь и там, в берлоге, откуда уж и не выбраться, Хорек пел свою песню?.. Вздохнул и пошел дальше, а мысли в голове непривычные и беспокоящие, прав ли суд, что, как нет?.. Песня ли «каторги» тому виною, другое ли что?.. Ох, уж эта душевная смута, никуда, видать, от нее не денешься! Все-то стоит перед глазами человек, над которым совершил суд, раньше б сказал про этот суд, что он по чести, по совести. Но нынче не скажет, мешает что-то.

Шел Киш по тайге к гольцу, за которым сразу же черной ниткой по зелен у сукну пролегла «железка», и вовсе немного осталось, как вдруг ухнуло, задрожало вокруг, зашевелилось, голец словно бы оторвало от земли и понесло, понесло. А мгновение-другое спустя голец раскололся, рассыпал он и желтая пыль упала едва ли не к самым ногам Христи, вконец растерявшегося, позабывшего о том, что уже давно поговаривали, что голец будут взрывать… Другое почудилось, шальное, дикое, словно бы не от мира сего… Но сказать, что именно, не сумел бы. И еще долго, когда все стихло, Киш стоял, не в силах пошевелиться, и смута в душе, прежняя, сделалась еще больше, и уж нельзя совладать с нею. Услышал иль почудилось, что услышал?

Услышал, и сдвинулось в душе, непривычно горячая сделалась, потрогать можно руками и обжечься, повернул обратно а потом побежал, дыша жарко, словно б норовя остудить на свету душу, чтоб не так горяча была, не обжигала чтоб.

Щит был поставлен, как и хотел Мефодий Игнатьевич, на самой вершине горы, которая нависла над железной дорогой, и имена погибших на нем выбиты. Ездил недавно, смот рел… И разговоры разные слышал, одни удивлялись его решению, другие откровенно смеялись над ним: дескать, чудит подрядчик, с жиру бесится… Слышал, морщился от неудовольствия, но молчал. А уж когда свой брат, промышленных дел совладатели, подвизающиеся на подрядных работах, узнав про Мефошкино чудачество, тоже начали насмехаться над ним, не выдержал, наговорил такого, что у тех неприязнь, которую и прежде питали к Студенпикову и которая была вызвана очевидным нежеланием последнего держаться бок о бок, не вышагивая впереди своего брата и не отступая, сделалась еще больше. Впрочем, Мефодий Игнатьевич очень скоро забыл про это, благо, процветающие заводишки и прииски, раскиданные по всему Забайкалью, позволяли ему держаться самостоятельно, ни от кого не зависеть и вершить то, что самому кажется важным. Дела его на строительстве железной дороги шли неплохо. Понимая всю важность стальной магистрали для сибирских окраин, Студенников не жалел энергии, переступая через преграды, работал не за страх, а за совесть, вникая во все, о чем другой, менее дальновидный и более всего пекущийся о своей мошне подрядчик не хотел бы знать. Он не оставлял в покое и ротмистра с его людьми следящего за порядком на строительстве, и требовал большей гибкости по отношению к рабочим, большей уважительности к их труду. А если не удавалось убедить ротмистра, а такое случалось часто, отписывал начальнику Иркутского жандармского управления, требуя того, в чем не в состоянии был убедить ротмистра. В конце концов, в управлении накопилось столько бумаг за подписью Студенникова, что там засомневались в преданности последнего империи и престолу и не нашли ничего лучшего, как приказать ротмистру установить за Студенниковым негласный надзор. Сие и было сделано с великим старанием и тщанием, на какие только и способна вялая и ленивая от сытости, в истинных традициях российской империи власть предержащая рука. Едва ли не в ту же минуту, как был установлен надзор, о нем стало известно самому надзираемому. Студенников горько посмеялся, а потемну придя к любезной Александре Васильевне, долго жаловался на тупость русского чиновничества, отлично зная, что она не поймет его. Впрочем, это и устраивало Мефодия Игнатьевича, который и не хотел бы, чтобы она о чем-то догадывалась. Он по-прежнему доверял только собственным ощущениям и чаще всего поступал так, как они подсказывали а если и делал что-то противу воли, делая осторожно и с огляди кою. Он был холоден с людьми и скрытен и не хотел ни перед кем, кроме Александры Васильевны, распахиваться, да и это допускал лишь потому, что она была недогадлива и отнюдь не блистала особою женскою проницательностью, о которой столько говорено.

Сложнее было с Марьяною, нет, она не проявляла настойчивости, если он подолгу не заговаривал с нею, весь уйдя в свои мысли, которые и в самую лучшую для него пору не отличались легкостью, а больше походили на тяжелые камни и ворочались те камни лениво и словно бы нехотя, не сразу уступая сильному речному течению. Однако ж случалось, Марьяна так смотрела на него, что на сердце делалось неспокойно, и тогда он подходил к ней, говорил что-то, чаще спрашивал про самочувствие да про то, чем намерена нынче заняться. Она с удивлением смотрела на него, отвечала:

— Тем же, чем и вчера…

Она отвечала так, а сама с грустью думала: «Господи, а что, собственно, такое — моя жизнь? Что-то скучное, утомительное, когда и спешить-то некуда, и радоваться нечему, все заранее предопределено с ясностью, которая не оставляет места волнению. Разве это жизнь?»

Но по-иному думал Иконников, и она была беззащитна перед ним, тот нынче опять поселился в их доме, но уже не в качестве приживала, в каком-то другом качестве, сделавшем его властным и не в меру язвительным, порою говорил:

— Чего вам еще надо, голубушка? Живете на всем готовом, и…

Он говорил, а она не отвечала и старалась уйти. Но бывало, не уходила, дерзко смотрела на Иконникова, и тот отступал, но и отступив, чувствовала: пытливо вглядывался в нее. И это было неприятно, подчас в сильном раздражении говорила мужу, чтобы он выгнал Иконникова, но тот лишь улыбался, почтя ее слова за очередной каприз, или же отвечал небрежно:

— Да ну его! Пускай живет. Вон я и диван велел поставить в угловой комнате. Там ему место.

Но Иконников, очевидно, считал но-другому и всякий раз, когда этого очень не хотелось бы Марьяне, оказывался рядом, спрашивал насмешливо:

— Вы что же, голубушка, опять грустите? А жаль, жаль…

И она не сразу отвечала, растерявшись, когда же находились слова, которые только и могли указать Иконникову на его место в доме, он незаметно, как угорь, выскальзывал за дверь. А она так и продолжала стоять с раскрытым ртом, негодуя, и руки у нее дрожали, и не сразу могла уложить заколки в волосы. Впрочем, стоило вывести из конюшни старую умную лошадь, преданно служившую ей, а потом сесть в седло и выехать за рабочий поселок, где все было безразлично и даже самый вид уныло бредущих после урока или же праздно шатающихся людей не вызывал никаких чувств, как она забывала об этом.

Бывало, Мефодий Игнатьевич спрашивал у жены:

— Что с тобою творится, а?..

И тут же злился, но не на жену, нет, на себя, оттого что изменил правилу и начал интересоваться чем-то еще, не очень касающимся его лично. Во всяком случае, хотел бы так думать, что не очень-то… и лично… Но думать можно было о чем угодно, а вот поступать, сообразуясь со своим понятием о жизни, с каждым годом становилось все сложнее. После встреч с Бальжийпином, а они случались, хотя и не часто, что-то с ним происходило, перемена какая-то… деньги текли к нему ручьем, и этот ручей был достаточно глубоким и скорым, и, если раньше он старался как можно быстрее пустить их в дело, чтоб не лежали мертвым капиталом, то теперь сделать так удавалось не всегда. И не потому, что трудно было сыскать новое, сулящее выгоду предприятие. Сибирь оставалась Сибирью, краем могучим и неосвоенным, и не надо было иметь слишком умную голову, чтобы при наличии капитала не знать, где и как развернуться… А потому, что в нем самом что-то происходило, затормаживая его действия, а подчас и попросту превращая их в суетню. Сначала он склонен был считать, наблюдая за собою такое, что стареет, но потом понял, что дело тут не в старении, в другом…

Странно как-то получилось, вдруг появились подле него люди хваткие, увертливые, а те, прежние подрядчики, с кем был знаком с малых лет, подевались куда-то, уступив место Крузенштернам и Мюллерам. Видать, не выдержали доморощенные промышленники конкуренции, сошли… Это он потом сообразил, что не выдержали, а поначалу все удивлялся: что же происходит? И даже письмо отправил графу Сергею Юльевичу Витте, которого по старой памяти считал своим добрым знакомцем. Но ответа не получил и, имея душу чуткую, надолго заскучал и первое время даже в контору перестал ходить. Но мало-помалу отошел и снова принялся вершить дело, которому служил уже на протяжении многих лет преданно и со всею страстью, на какую только был способен, то есть снова начал вникать во все, что способно увеличить капитал. И тут увидел такое, что расстроился донельзя, обозлился. Он увидел, с какою безрассудностью новые подрядчики относились к сибирской земле, готовые уничтожить все, что ни есть на этой земле, лишь бы получить прибыль. Они ничего не жалели, действуя по принципу: не мое, значит, ничье… Странно, что многие из них собирались осесть в Прибайкалье, в Верхнеудинске ли, в Иркутске ли, закладывали фундаменты под жилые дома, намереваясь со временем привезти сюда свои семьи. Казалось бы, это должно было заставить их с большей бережливостью относиться к здешней природе, не губить ее почем зря, где же как не тут придется жить детям их, внукам. Однако же нет. Оглядев сибирские просторы, они словно бы ошалели и, очевидно, решили, что богатства сей земли беспредельны. Но нет! земля в Сибири хрупкая, слабая: где огненный пал прошел еще в прошлом веке, там и травинка не вырастет, а деревца если и появляются на бел свет, то какие-то хилые, вялые, словно бы неправдашние. Ну как не пожалеть хрупкую, и в тихую погоду с испуганным шелестением ветвей, осинку, и дивную лапушку — черемуховый куст на берегу щебечущей речки, и воду в этой речке, прозрачную и чистую даже в паводок, словно бы есть в ней силы какие-то и они не дают речке сделаться мелкою, а воде грязною, И впрямь есть что-то, и не только в речке, во всем живом и цветущем мире Прибайкалья, чудное что-то и в высшей степени разумное. Вот выйдешь в степь и приметишь средь прочей зелени голубую, цветом в ясное полуденное небо, траву, подойдешь поближе и долго станешь глядеть на нее, и тогда откроется трепетное и живое дыхание, а еще и пылкость нездешняя, будто бы хочет сказать эта трава, которую буряты называют певучим именем: a-я… А вот и живу, и тороплюсь насмотреться на мир, с первым инеем меня уже не станет, но я не грущу, нет…

Разное можно сказать про землю, на которой живем от веку, но и себе не всегда скажем, а только улыбнемся чему-то притаенному, и станет нам не по себе, если рядом окажется чужой, а если ты один иль с другом посреди ли степи, на таежной ли тропке, тут и дашь волю чувствам, сделаешься другим, на себя не похожим, ласковым и добрым, и пожалеешь тогда расколотую молнией березу, посидишь под могучим кедром, с удивлением и нежностью дотрагиваясь горячей ладонью до шершавой коры.

Верно что, для тех, пришлых, сибирская земля была чужая, и уже тогда зрела опаска, что этот взгляд на Прибайкалье долго еще не изменится, и не дай-то бог, если внуки и правнуки тех, пришлых, не поменяют своего отношения к чужой их сердцу земле. Что же станется с нею тогда? Сгинет небось, придут пески с юга и засыплют прежде благодатные долины. Не часто, но бывало и так, что и Мефодий Игнатьевич думал об этом, и тогда страх брал его и все делалось немило, и еще долго растравливал себя, словно бы опасаясь, что уйдет боль нерастраченная и уступит место тихой и незлобивой успокоенности, которая пуще всего по душе всем нам, поднявшимся на этой земле.

Мефодий Игнатьевич невзлюбил новых подрядчиков и не желал бы иметь с ними ничего общего, но это было невозможно, их связывали узы гораздо прочнее родственных, пришедших к нему от матери, отца, от близких им людей, с которыми он не хотел бы порывать отношений. С новыми подрядчиками связывало дело, и тут не было места личной неприязни, он и сам, случалось, удивлялся, поступая нередко противно своей воле, но ничего не мог поделать с собою. И все же порою обрывал это надежное, от отца еще, который из года в год, до последнего дня, внушал ему со всею ответственностью относиться к делу, пуще собственного глаза беречь в себе уважительное к нему отношение, и тогда набавлял поденную плату рабочим на своем участке строительства, и это злило новых подрядчиков, на каждом шагу заявляли о его бестолковости и неумении вести дело, а подчас засылали к нему агентов местного контроля, и те проводили ревизию денежных оборотов, а не найдя ничего предосудительного, удалялись.

Во всех своих действиях Мефодий Игнатьевич хотел бы видеть только проявление неприязни к этим людям, что пришли на его родную землю с недобрыми намерениями, но это было не так… даже и в этих действиях проглядывало не просто сумасбродство, а тонкий расчет. В данном случае расчет его был прост: цены на товары вздорожали необычайно, и рабочий, чтобы прокормить себя, тратил едва ли не всю поденную плату. Куда уж тут думать о чем-то еще, к примеру, о том, что в деревне ждут родичи и надеются, что ты придешь не с пустыми руками. Об этом и речи быть не могло, и Мефодий Игнатьевич, чуткий ко всем переменам, решил набавить плату рабочим, понимая, что тут он может не столько прогадать, сколько выгадать: рабочие на благодарность отвечали благодарностью. Он не был стеснен в средствах, поэтому мог позволить прибавить поденную плату, зная, что со временем это окупится сполна. К тому же представлялась возможность ослабить позиции прибывших из России подрядчиков, которые, и он знал про это, имея необычайную — даже у него, человека делового и на своем веку повидавшего немало, вызывающую откровенное презрение — жажду накопительства, тем не менее не имели свободных денег, поскольку с первого же дня все что имели безрассудно бросили в дело. И Мефодий Игнатьевич добился своего. Чтобы уменьшить отток рабочих, подрядчики вынуждены были прибавить поденную плату, и многие на этом прогорели вчистую и уехали из Прибайкалья, на чем свет проклиная темную сибирскую душу, которая довела их до разорения.

Мефодий Игнатьевич желал бы думать, что в этих действиях он руководствуется моральными принципами, но находились люди, и не только среди подрядчиков, а и среди рабочих, что не верили ему, говорили, что Мефодий Игнатьевич вовсе не благодетель, а расчетливый и умный работодатель, который не упустит своего. Слыша такое, Студенников искренне обижался — считал себя человеком, не похожим на остальных представителей промышленного сословия, склонным к созерцательности, за которою угадывается душа тонкая и нежная. Не зря же возлюбленная, случалось, говорила, прижимала его черноволосую голову к груди:

— Ах, Мефоша, Мефоша, до чего же ты чудной, все маешься, маешься, изводишь себя. И чего не хватает?..

Мефодий Игнатьевич хотел бы понять, отчего иные из работных людей недовольны им, выпытывал у мастера, кто из рабочих особенно неприязненно говорит про его благодеяния, а отыскав такого, вызывал в контору и пытался до искаться до причин этой неприязни..

Они называли себя социал-демократами и были смелы и неуступчивы в разговоре. Мефодий Игнатьевич слушал их, и ему становилось не по себе, чувствовал за ними какую-то правоту, но это была правота, которая не грела, было досадно, что они не делают различия между ним и другими представителями сословия, к которому волею судеб принадлежит, огульно всех записывая в угнетатели. Старался указать им на это различие, но они только улыбались; Мефодий Игнатьевич догадывался, что в этих его расспросах они видят лишь растерянность и страх умного предпринимателя перед грозными событиями. А в том, что такие события приближаются, они были уверены и не скрывали торжества. Мефодий Игнатьевич слушал их и пожимал плечами, а выпроводив из конторы, подолгу стоял у окошка в нелегком раздумье. Он не предпринимал ничего против людей, которые называли себя социал-демократами. Не хотел бы становиться на одну доску с жандармами. И так уж получилось, что и гонимые, они подолгу скрывались в бараках, где жили его рабочие. Скоро это стало известно и в жандармерии, оттуда приходил ротмистр, требовал решительных мер, но Мефодий Игнатьевич говорил, что не допустит разбоя посреди дня, пусть люди спокойно работают. Он всеми правдами и неправдами мешал жандармам проводить обыски в бараках. Рабочие, называвшие себя социал-демократами, умели трудиться на совесть, и Мефодий Игнатьевич знал об этом и не хотел бы расставаться с ними. Что же до их убеждений, то они не представлялись особенно опасными, хотя за ними, несомненно, стояло что-то сильное и упрямое, но на его взгляд, все ж не опасное для существующего порядка.

Гораздо неожиданнее было другое… Случалось, и Мефодий Игнатьевич замечал, что иные рядчики на строительстве железной дороги по истечении какого-то времени делались подрядчиками, и сноровка и деньги у них находились для такого немалого предприятия. И это удивляло и смущало, казалось более опасным, чем идеи социал-демократов. Эти, новые подрядчики, выросшие на беззастенчивом воровстве государственных денег, представлялись ему людьми алчными и жестокими, они как раз и были в состоянии поломать существующий порядок вещей, своими незаконными действиями еще более отдалив друг от друга сословия.

Мефодий Игнатьевич остро чувствовал идущую от них жестокую силу, но ничего не умел противопоставить ей, они были уверены и ловки, всякий раз угадывали его намерения и умело уводили из-под удара свои пока еще ничтожные в сравнении с его собственными капиталы. В конце концов Мефодий Игнатьевич оставил попытки расправиться с неугодными людьми.

Мефодию Игнатьевичу припомнился разговор с пожилым рабочим. Впрочем, рабочим ли? Руки у него были белые и дряблые и, по всему, не свычные с тяжелою работою, а голос — мягкий и спокойный даже тогда, когда он высказывал мысли резкие и вызывающие.

Этот пожилой рабочий был категоричен и не оставлял за людьми право иметь еще и то, что не укладывалось в его понимание борьбы классов, и поэтому с усмешкою выслушал Студенникова, когда он сказал, что есть и такие промышленники, взять, к примеру, его самого, которые хотели бы получать прибыль, вкладывая капиталы лишь в то дело, что по душе им и не так обременительно для работного люда. Старый рабочий был убежден, что такого дела не существует, как не существует и такого промышленника.

Он был категоричен и тем неприятен Мефодию Игнатьевичу, но в чем-то он был прав.

Студенников и Марьяне сказал про те превращения, которые случаются с бывшими рядчиками, но она не поняла и с недоумением посмотрела на него. Когда же он стал горячо, волнуясь, говорить обо всем, что волновало, сказала устало:

— Ах, нашел о чем говорить!

Мефодий Игнатьевич обиделся, пошел к Александре Васильевне и ей сказал о том же; ответила смеясь:

— А ты чего хочешь, миленький? Они все, как дорвутся до власти, становятся воры.

— Но Иконников — это не все… не все… Он из дворян, из старой дворянской ветви… А ворует… Люди говорят, что ворует.

— Ну и что?.. — сказала Александра Васильевна, не понимая, отчего он волнуется, и даже слегка досадуя, что такое, в сущности, пустячное происшествие выбило его из привычного состояния деловой озабоченности, а потом стала говорить о симпатичном поручике, про которого люди сказывали, что тоже из благородных, а вот нынче у жандармского ротмистра сделался правою рукою и лютует почем зря.

— Ты это о ком? — спросил Мефодий Игнатьевич, хотя знал, о ком она говорит. Конечно же о поручике Крыжановском, которым и к нему приходил и требовал, чтобы он навел порядок на своих участках строительства.

— Да ну его, поручика!.. — помедлив, сказал Студен ников и стал думать об Иконникове. Был тот все такой же худой, с нервно подрагивающими руками, но в глазах у него появилось что-то новое, насмешливое и острое, не пошел в дом — объявился в конторе, и это было неприятно Мефодию Игнатьевичу, но он постарался не подать виду, протянул руку, начал спрашивать о деле. Иконников скоро и уверенно отвечал, Студенников подивился этому, а потом вдруг заговорил о. том, что получил немало жалоб от приисковых рабочих, и это его расстроило, он-то надеялся, что Иконников, человек интеллигентный и добросердечный, сделает так, что люди перестанут маять. нужду, однако ж ничего до сих пор не сделано и прииск работает, если судить по отчислениям в казну, ни шатко пи валко, и неизвестно, долго ли Так будет продолжаться. Он заговорил об этом, сам того не желая, хотел сказать другое, спросить, что случилось с Иконниковым и отчего он так поменялся в своем отношении к жизни. Мефодий Игнатьевич еще помнил его слова:

— Все мое в прошлом, я нынче не живу, а существую, и то лишь потому, что лень сходить в магазин и приобрести пистолет…

— Значит, вы недовольны мною? — холодно спросил. Иконников. — А я надеялся, что поддержите меня. Вы не можете не знать, что прииск не годился ни к черту. Единственная драга, когда я приехал туда, и та не работала. По сути дела, мне пришлось начинать все с начала…

Иконников говорил о деле, и это в устах бывшего приживалы звучало как-то противоестественно, наверно, так вы, глядел бы он сам, если бы вдруг надумал сказать об искусстве, вышивания па пяльцах. Впрочем, Мефодий Игнатьевич не мог не заметить, что Иконников уверенно судит о деле. «И когда, успел поднатореть?..» И прав он во многом: Студенников потому и послал старика на доживающий свой век прииск, что надеялся па его скорое возвращение. И ему, конечно, было бы интересно узнать, за счет чего, собственно, Иконников сумел продлить существование этого прииска. Но, чтобы узнать, надо задавать вопросы, вести себя с бывшим приживалой как с деловым человеком, встать на одну доску с ним, а Мефодию Игнатьевичу подобное было не по силам.

— Так что же привело вас ко мне? — нетерпеливо спросил он.

Иконников замешкался, ответил не сразу:

— У меня накопился за эти годы кое-какой капитал, и я полагал, что вы смогли бы взять меня в свое дело интересаном.

Час от часу не легче!

— Вы имеете в виду строительство Кругобайкальской железной дороги?

— Разумеется…

— И вы полагаете, что мне до зарезу необходимы ваши капиталы? Да я могу, если хотите…

Знаю. Но знаю также, что для деловых людей…

Да на что мне ваши капиталы! Тем более капиталы, которые наворованы у меня же самого.

Мефодию Игнатьевичу сделалось неловко, опустил глаза

Все воруют. До меня воровали больше. Я хоть знал меру…

Да?.. Он поднял голову, пытливо посмотрел на Иконникова, но не увидел в его лице смущения, все такое же бледное и холодное, а вот руки изменились, перестали дро жать, сказал: А климат Баргузинской тайги, кажется пошел вам на пользу?..

— Скорее, не климат, а дело, которое меня заинтересовало.

У Мефодия Игнатьевича вертелось на языке: как же так, дворянин и вдруг?.. И спросил бы да вовремя вспомнил о поручике Крыжановском и решил промолчать. А чуть позже, когда Иконников ушел, пришла на память фраза: «Все смешалось в доме Облонских…» Подумал: «Нет, не в доме Облонских, а в доме, именуемом Российской империей. Разбежались дворянчики кто куда одни подались в жандармы, другие затесались в промышленное сословие. А было время, мы рвались во дворянство».

Было… Было… Что-то уж очень часто это слово стало при ходить на ум Мефодию Игнатьевичу, такое чувство, словно бы многое из того, чем дорожил и что любил, осталось в прошлом Правду сказать, сразу и не вспомнит, что же именно… Может, веселые гульбища купеческого сословия, про которые столько наговорено в трактирах и прочих питейных заведениях! А может, открытость и откровенное любование собою, с какими прежде вершились дела? Случалось, говорил один толстосум другому: «Я слопаю тебя, милейший, дай срок!..» И «лопал», пускал по миру: иди, начинай все сызнова, так угодно мне!.

Нынче все по-иному, вроде бы особых перемен нету, а люди другие, тихие, скрытные, обхождению обучены, им выть хочется, а они улыбаются, такие нынче люди… Нагляделся! Тошно! Но так уж устроен мир, что даже ему, Мефодию Игнатьевичу, надо считаться с обстоятельствами и не всегда делать что хочется. Тут немногое зависит от него лично, и он тоже, превращаясь в нечто механическое, становится принадлежностью какой-то огромной машины, крутится та машина, вертится, и он вместе с нею, часть ее. Случалось, жаловался, нет, не Марьяне, она и слушать бы не стала, не очень-то интересовалась, чем он живет, и это немало задевало Студенникова; не Марьяне жаловался — Александре Васильевне:

— Черт-те что! Хотел бы бросить все и укатить с тобою в столицу, погулять, да нету на то моей волн, подевалась куда-то..

Возлюбленная сочувственно кивала головою, и он про должал:

— Помню, когда был мальцом, отец все больше толковал про дело, неделями не подходил ко мне, не брал на руки. Я, конечно, обижался, а потом стал ненавидеть это дело, оно казалось каким-то чудищем, которое подмяло отца под себя и всем угрожает. У меня, помню, даже игра появилась: выйду во двор, смастерю из глины крепость, а потом отойду от нее маленько и начинаю кидать камни, а когда попаду в крепость, радуюсь; крепость-то не обычная, а дело… чудище, которое поедом ест отца. И нынче порою кажется, что передо мною чудище, и я никак не совладаю с ним. Того и гляди, сожрет.

— Бедненький ты мой, — говорила ласково Александра Васильевна и все клонилась к его плечу, все клонилась.

А хувараки преследовали Бальжийпина, он чувствовал это на каждом шагу. Куда б ни пошел, в каком бы улусе ни остановился, люди говорили, что здесь были хувараки и спрашивали про него. Знать, что по твоему следу идет кто-то, не очень приятно, но Бальжийпин старался поменьше думать о том, что стало бы с ним, если б хувараки настигли его. Много лун назад, когда мальчишкою привезли его в дацан, служил там молодой сонгол[13], принял по-доброму, утешал, если мальчишка начинал сильно скучать. Бальжийпин привязался к сонголу, расспрашивал про житье в дацане, и тот отвечал, и не было в его словах успокоенности, и вовсе мальчишке делалось грустно, когда сонгол начинал сказывать про прежнюю свою жизнь в Селенгинской степи, про скакуна, на котором занимал первые места в скачках. А потом сонгол исчез. Его долго не было в притворах дацана, и Бальжийпин стал понемногу забывать о нем, как вдруг он появился, шел по чистому, и соломка не шевельнется, двору, так не похожий на прежнего, молодого и сильного, легкого и проворного в движениях; шел вяло, и тоска стыла в глазах и страх, едва поспевал за хувараками. А потом он навсегда исчез из жизни Бальжийпина. Шептались в дацане по темным углам:

— Водворен нарушивший священные устои в дальнюю темницу, под храмом, где и примет смерть, отринутый, без воды и пищи. Так повелел Совет мудрейших.

Бальжийпин неплохо знал притворы дацана, но и там были места, куда не пускали. Наверное, в одном из таких мест, утаенных от людского глаза, глухих и мрачных, куда не доходит малый узелок света, все еще спеленутая по рукам сыромятными веревками, томится душа бедного сонгола, которому сделалось тесно посреди молитвенных стен и мучительно захотелось на волю, туда, где пасутся дикие табуны, а люди не прячут друг от друга глаза и улыбаются, когда хорошо на сердце, и грустят, если встретят па пути неладное. О, сколько же раз Бальжийпин испытывал те же чувства, и не только в детские годы, а и повзрослев и многое поняв из учения, которое принято священнослужителями как догма!. Вдруг да и затомит в груди, и, не в силах совладать с собою, подойдет к вратам дацана и долго будет смотреть в тихую голубую даль, и тогда встанет перед глазами не эго, нынче увиденное, — другое, смутное и неясное, по малости лет не все сумел запомнить, — вроде бы тускло светящий очаг в отчей юрте да смуглые, с длинными худыми пальцами, руки матери, проворно бросающие в синий огонь аргальные лепешки, а чуть спустя узрит шуструю зеленоглазую речку близ Шаманкиного улуса, случалось, прибегал сюда и подолгу бродил, испытывая себя на крепость, в холодной, почти ледяной и в самую жаркую пору, так что пальцы на ногах тотчас же и задеревенеют, воде.

Знал Бальжийпин, отчего хувараки гоняются за ним по бурятской степи, передавали люди, что велено ему Хамбо ламою перестать лечить больных. Видать, в дацане не хотят, чтобы он занимался своим ремеслом, боятся, что люди больше поверят ему, белому монаху, как его называют в улусах, ушедшему из дацана, чем лекарям, которые состоят там на службе Понимал и другое: было б лучше, когда б смирился и отошел от ремесла, он, наверное, так и поступил бы, если б это зависело от него, но это уже не зависело от него, где б ни оказался, люди сейчас же звали в юрту, и он не умел отказать, шел и помогал тем, кто нуждался в помощи. В душе проснулось что-то дремавшее и осветило… удивительное что-то, порою и самого слепящее, при встрече с человеческой бедою весь отдавался чувству сострадания, и в этом чувстве находил для себя новые силы. В нем словно бы жило два начала: одно из них неторопливое, размеренное в мыслях и поступках, способное обо всем порассуждать здраво и основательно, другое же, неподвластное ему, чуткое и нервное, от малого прикосновения разгорающееся ярким пламенем, подавало о себе знать лишь в минуты высшего торжества духа, когда встречался с человеческой бедою и знал, что кроме него никто не в состоянии помочь. Он преображался, и глаза светились, а руки делались ловкими и умелыми, и уж ничто не могло помешать им. Он был велик в эти минуты и гордился собою, в нем просыпалось чутье необычайное, почти звериное, и самая малость в теле больного не ускользала от внутреннего, про которое совершенно забывал в обычные дни, взора. В те, обычные дни он нередко пребывал в состоянии апатии, когда ничего не хотелось, говорил вяло, с очевидною неохотою и передвигался по земле медленно. Казалось, берег себя для этих минут высшего торжества духа. И разве он мог обменять их на что-то еще? Сама жизнь, которую хотели отнять у него хувараки, в сравнении с теми минутами была бледною тенью

Он не всегда прятался от служителей дацана, случалось, вовсе забывал про преследование, и эта неосторожность могла бы дорого стоить ему, если б не люди, которые уводили его, когда хувараки оказывались поблизости, в другое, более без опасное место, передавали с рук на руки, подолгу не задерживая в одном улусе, и скоро уж не осталось места в степи где б он не побывал.

Его тщательно прятали от служителей дацана и все же однажды не уберегли, и он попал к ним, его привели к Хамбо ламе, и тот говорил с ним, и глаза у него были суровые, ничего хорошего не предвещающие, недобрые были глаза.

Ты нарушил святой устав, говорил Хамбо-лама. И нет-тебе прощения. И все же я оставляю за тобою право выбора. В обмен на жизнь я предлагаю тебе отказаться лечить людей.

Хамбо-лама, кажется, боялся его искусства врачевания, которое расцвело столь ярко как раз в ту пору, когда. он ушел, из дацана. Видать, плохи дела у святых врачевателей, коль так опасаются его…

Хамбо-лама ждал, а Бальжийпин молчал, и тогда тот позвал хуварака и велел увести его. Бальжийпин понимал, что теперь он не увидит солнца, не встретится с людьми, которые сделались ему дороги. Он мог бы, еще не поздно, попросить прощения и сделать так, как велят, но в душе было, нечто такое, много сильнее всего, что могло уместиться в оболочку из человеческой плоти, и всемогущее, словно бы кружило вокруг него, обволакивало, заставляло поступать так, а не иначе… Вдруг да и заявит о себе решительно и настойчиво, и уж не отодвинуть в сторону, и не переломить, в душе это, по еще и в пространственной дали, и светит, греет, зовет куда-то… Может, туда, где край его жизни?.. Во всяком случае, тогда, следуя впереди хуварака, Бальжийпин подумал именно так. Но, когда оказались на заднем дворе дацана, хуварак дотронулся до его плеча дрогнувшей рукою, сказал негромко:

— Вон воротца в стене открыты. Беги, белый монах!..

Бальжийпин не сразу понял, а потом заволновался, ноги,

сделались вялыми, непослушными, все же справился со слабостью и, прежде чем уйти, спросил:

— Ты кто? Откуда?..

— Из дальнего улуса, — ответил хуварак. — Я помню те б,я. Ты лечил мою мать.

Он еще о чем-то спросил, кажется, о том, не будет ли молодому буряту худа, если он уйдет, и тот ответил, что будет, конечно, но выкрутится, скажет: проворный оказался отошедший от устава, ускользнул…

А за стеною уже ждали, и он быстро пошел с ними. Было легко на сердце, стучало в мозгу: я ушел от них, ушел!.. Было еще и удовлетворение: вот, дескать, какой я, всем нужен, и люди не оставили меня… Хотел бы отринуть эту мысль, непривычную для него, но попробуй отринь, когда нет-нет да и шевельнется, напомнит о себе. «Пускай!» — помнится, подумал он и сразу же почувствовал себя не так стесненно, заговорил с людьми, и они смеялись:

— Хамбо-лама узнает про твой побег, и, не дай-то бурхан, сделается с ним неладное и заболеет от великой печали.

Люди отвели Бальжийпина в лесную юрту, верно рассчитав, что хувараки не станут искать его на родной земле, подумают, что он далеко отсюда, у страха ноги быстрые… Он не застал старуху в юрте, и пошел искать ее. И вместе с ним пошел молодой охотник.

Бальжийпин не удивился, что старухи не оказалось в юрте. Что-то подобное с нею должно было случиться. Странно, что он подумал об этом. Впрочем, так ли уж странно? Старуха долгие годы, потеряв мужа, жила иною, недоступною даже ему, зоркому ко всякому душевному сдвигу, жизнью. Случалось, спрашивал, что ее мучает, но она только вздыхала, все же как-то сказала, что в нем она видит мужа, и приятно, что он пришел к ней, не забыл… Впрочем, это признание еще ни о чем не говорило, едва ли не в каждой юрте верят в превращения, которые происходят с людьми после смерти. И что же удивительного в том, что старуха увидела в нем умершего мужа? Другое необъяснимо… ее отстраненность от жизни, откровенное нежелание встречаться с людьми, она и его не всегда привечала с радостью, и он не мог не почувствовать этого, встревожился, верил: в ее положении лучше быть рядом с людьми. Но тревога словно бы не касалась ее, это стало заметно в последнее время: не слушала, если он начинал говорить, и облегченно вздыхала, когда оставлял ее в покое. Однажды застал ее сидящей у очага в круглой бархатной шапке, в светлом халате со множеством складок по подолу. Наряд был необычный для старой бурятки, словно бы собралась в гости. Он сказал про это и улыбнулся, а она отчего-то испугалась, прошла в дальний угол юрты, села на земляной пол и стала скоблить баранью шкуру.

Бальжийпин опустился на белый войлок, подобрал под себя ноги, долго сидел, наблюдая за старухой. Но вот та поднялась, прошла на женскую половину юрты, вернулась, и в руках у нее была чашка с дымящейся аракой, протянула Бальжийпину, тот взял чашку, обмакнул палец в араку, подбросил капли вверх, сказал негромко:

— Пускай будет счастлива хозяйка юрты, пускай никогда не погаснет очаг, пускай солнце светит ярко.

Старуха не ответила, села чуть в стороне, взяла в руки четки с круглыми деревянными корольками.

Странно, со всеми другими, даже с людьми важными и про многое узнавшими и имеющими о жизни свое понятие, Бальжийпин держался, как равный, а подчас и с некоторым превосходством, впрочем, естественным для известного в бурятской степи человека, а вот со старухой робел, казался себе маленьким и слабым. Сама-то она вряд ли думала про него так. Не он ли не оставляет ее заботами, и эти заботы не подавляют, а выглядят естественными, как если бы их мог проявлять кто-то еще, когда б оказался на пороге юрты?

Бальжийпин не умел освободиться от чувства своей незначительности рядом со старухой, с тем, что неожиданно открылось перед нею, тайна какая-то, до которой никому в степи, в том числе и ему, не дотянуться. А что открылось, он не сомневался и хотел бы знать, что же именно, но скоро понял, что этого никогда не случится, старуха не скажет.

Бальжийпин и молодой охотник шли по чернотропыо, и беспокойство Бальжийпина за старуху делалось все больше. Чувствовал себя ответственным за ее судьбу, и началось это не сегодня и не вчера, еще в то время, когда хувараки погубили ее мужа. Казалось, и он повинен в несчастье, которое свалилось на голову старухи. Старался облегчить ее муки и подолгу не оставлять одну. Она принимала помощь и была благодарна, все же и теперь между ними стояло что-то, пускай и непрочное, слабое, подтолкни — рассыплется. Догадывался: это потому, что в свое время и он принадлежал к людям, которые погубили Баярто, и старуха не всегда могла забыть про это и мучилась, когда вдруг ощущала в себе то, что стояло между ними, и, не умея справиться с душевною смутою, норовила уйти. К счастью, это случалось не часто.

Они подошли к высокой скале, угрюмо и черно нависшей над Байкалом, на вершине которой, на самом взлобке, зернисто-желтом, должно быть потому, что и при слабом свете песок вперемешку с мелким галечником искрится, и белые блестки оттуда, загустев, падают вниз, падают, рос кедр, крепко уцепившийся за каменистую землю, разлапистый, казалось, ничто нс сдвинет его с места. А нынче глянул Бальжийпин на скалу и не увидел кедра, лишь оборванные корни на взлобке и густую мшистую накипь на них. Обернулся к молодому охотнику, спросил волнуясь:

— Что же это такое?..

— Близ железной дороги рвут землю, — сказал тот, — взрывы доходят и сюда. Видать, сломали кедр…

А подле скалы были неухоженные, казалось, насквозь проросшие буйной травою, могилки и березовые, нетесаные, наспех Сколоченные из гибкого дерева кресты. И эти кресты тоже виделись незыблемыми, как и кедр на вершине скалы, а нынче и их погнуло, а кое-где поломало.

— Дьявольская дорога, — сказал Бальжийпин, — Сколько ж от нее бед нашему краю!

Но сказал не очень уверенно, словно бы его суждение не было однозначным, и он еще не решил, что хорошо, а что плохо, и думал, что молодой охотник тоже не решил, и удивился, когда тот заговорил о том, как шибко поменялась за последнее время байкальская тайга, присмирела, и уж нету в ее шуме чего-то привычного, что ласкало слух, а есть другое, может, робость и предчувствие неладного.

Бальжийпин вздохнул, минуту-другую медлил, сказал:

— Мальчишкою, помню, прибегал сюда. Смотрел, как рыбаки выбирают невод, порою и сам помогал, погоняя лошадь, что ходила по кругу. Теперь-то рыбаков меньше стало. Посольский монастырь поотбирал земли близ Байкала, согнал мужиков с места. Ну, ладно… Пришли как-то с отцом, заговорили с людьми, а тут услышали выстрелы, сначала вроде бы нечастые, а потом… Заволновались все и отец тоже: чего там?.. Прикинули, где стреляют, побежали к тому месту, у скалы… И увидели: лежат на земле побитые, а чуть в стороне казаки… И ротмистр тут же, кричит, чтоб не смели подходить к побитым. Пускай их растащут звери! Разве ослушаешься?..

Бальжийпин вздохнул, с грустью посмотрел на молодого охотника, продолжал все тем же едва слышным голосом:

— Но ночью мы опять пришли… Похоронили людей и кресты поставили. Уж много лет спустя слыхал, что те люди были поляки, шли с царской каторги, хотели восточным путем попасть на родину.

Бальжийпин замолчал. Молодому охотнику живо представились те, кто хотел попасть на родину, а нашел здесь могилу. И он остро пожалел их. И все же не до конца понимал, отчего они так стремились на отчую землю? В конце концов, и эта земля наверняка уже не была для них чужою. Но ни сказать об этом, ни спросить о чем-либо не посмел.

А старуху нашли обеспамятевшую близ зимовья, придавленного почернелым снегом, срубленного из сухой сосны, занесли ее в зимовье, затопили печку. Дым потянулся из продушины, густой, пахнущий смолою.

Бальжийпин не сразу узнал старуху, так поменялось ее лицо, что-то светлое в нем, одухотворенное, такие лица бывают у людей, близко подошедших к черте, за которой начинается неведомое. И свет и одухотворенность эти какого-то другого свойства, в них нету жизни, тепла, они не радуют людей, напротив, пугают своею извечною отчужденностью, словно бы пришли из иного мира и обволокли того, кто очутился у края, отторгнули из жизни, сделали так, чтобы забыл про нее, неласковую.

Бальжийпин не знал, сможет ли помочь старухе, и все же делал что-то, и делал осмысленно и четко, с той верой в разумность своего ремесла, что так присуща людям его профессии. А потом долго сидел подле нее, взмокший, расслабленный, уж и не в силах пошевелить рукой, и ни о чем другом не думал, лишь о том, что он, кажется, сделал все, что умел, и теперь ничто не, зависит от его воли, а только от воли обеспамятевшей старухи, если она еще осталась у нее.

Бальжийпин закрыл глаза, и. уж другие мысли теснились в голове, мысли не об этих людях, которые были рядом, о тех, других, с кем не однажды встречался и чья боль со временем сделалась своею, от сердца.

— Заходил к карымам, в деревню… — сказал он неожиданно для себя. — Смотрю, сход… Староста читает бумагу: у крестьянина Сидора Конопаткина в счет неуплаты податей, отобрать пахотную землю и отдать, на один хлеб односельцу Филимону Малыгину по семь рублей за десятину и все арендные деньги внести в казну. А что те, кто пришел на сход? Разобиделись, предложили другое? Да нет… Всяк прячется за спину соседа. Но что же произошло с людьми? Отчего порушились прежние общинные связи?.. Отчего?..

Бальжийпин не знал тогда, как ответить, хотя и догадывался, что тут не обошлось без вмешательства нового, рассудочного и холодного, что пришло на Сибирскую землю вместе со строительством железной дороги и поменяло жизнь. В этой же деревне он был свидетелем того, какие жестокие, доходящие до безрассудства драки происходят между соседями — которые до недавнего времени мирно ладили и норовили помочь друг другу — на меже. Прежде о ней и понятия не имели и довольствовались тем, что было, и не искали ничего другого, исправно работая на земле, а вот нынче межа стала чем-то особенным, чужою недоброю волею привнесенным в сознание крестьянина и сломавшим его привычные представления о жизни, о себе в этой жизни.

Бальжийпин никогда не думал, что жестокость в природе человеческого духа, и теперь, встречаясь с нею уже и не там, где она казалась естественной, идущей от неумения прощать, появился страх перед жестокостью, с которой люди отстаивают свою правду. Всегда-то полагая, что правда должна быть если и не священной, то чистой, незапятнанной, и, чтобы постоять за нее, вовсе не надо вершить зло, он не смог смириться с мыслью о происходящем и пытался говорить об этом людям, но его не слушали, принимали за человека, который преследует какую-то пока не ясную им, но наверняка своекорыстную цель. И Бальжийпин отступил, как в свое время отступил и перед волею тех, кто мстил за сожженный улус. Он понимал, что это не делает ему чести, но не мог поменять себя.

Потемну, когда лицо старухи утратило ту, казавшуюся неживою, одухотворенность, а сделалось усталым, и многочисленные морщины, словно бы оттаяв, заняли свои привычные места, Бальжийнин и молодой бурят соорудили из сухих жердинок носилки, положили на них старуху и вышли из зимовья.

Бальжийпин стал реже уходить из юрты, отлучался же только тогда, когда его помощь была особенно необходима. Все же остальное время он проводил со старухой, которая, хоть и поправилась, чувствовала себя еще слабо. Бальжийпин управлялся по юрте, с утра растапливал очаг, благо, хворост под боком и далеко ходить не надо, готовил немудрящую еду чаще из молока и реже из мяса, если приходили люди из Шаманкиного улуса, куда перегнали старухиных овечек. И все эти хлопоты не были в тягость Бальжийпину, напротив, доставляли удовольствие.

Он подолгу просиживал у старухиной лежанки, случалось, говорил о чем-то, но чаще им не требовалось и этого, уже в самом их молчании, подчас очень долгом, они умели увидеть многое, что связывало, делало необходимыми друг другу. Чувство родства, которое прежде испытывала старуха, теперь каким-то образом передалось и Бальжийпину, и он поддался этому чувству и видел в ней не чужого человека. Не знал, когда случилось, что в чертах ее лица узрилось что-то от матери, близкое что-то, дорогое. Когда же случилось, почувствовал на сердце волнение, и было это волнение не преходящее, однажды возникнув, не исчезало, а светило спокойно и ровно.

Иногда старуха, словно бы очнувшись, говорила виновато:

— Но что я могу сделать, коль духи не принимают меня? Разве я виновата, что так получается?..

Говоря это, старуха лукавила, она не хотела помирать, всеми силами, которые жили в теле, держалась за жизнь. Было бы страшно уйти и оставить Баярто, принявшего облик белого человека, одного. Он слабый, много слабее ее и не

сумеет справиться с жизнью, она захлестнет, раздавит… В те дни, когда болезнь еще цепко держала ее, старуха (часто вспоминала одно и то же утро, теплое и яркое. Но на душе тогда было худо, ночью опять приходил Баярто, она не видела его лица, только тень, сделалось досадно, поднялась с постели, чтобы получше разглядеть мужа, но тот испуганно замахал руками:

— Нет, нет, нельзя!.. Прах мой развеян по ветру. У таких, как я, нету своего лица. И это больно…

Он молчал долго, так долго, что старуха подумала: а не ушел ли Баярто вовсе?.. Нет, не ушел, человеческая тень все так же отчетливо была видна на стене юрты, поникшая, почти не шевелящаяся, вялая и грустная, но вот она сдвинулась с места, засветилась ярко, как береста в очаге, но сейчас же и погасла, налетел злой ветер и потушил огонь. Старуха услышала, как Баярто сказал:

— Час превращения близок, добрые духи сообщили мне про это. Я только не знаю, кем стану… Но ты все равно почувствуешь меня…

Он еще немного пробыл в юрте тенью на стене, а потом тень съежилась, исчезла… Старуха верила Баярто и ждала. И он появился. В час, когда еще солнце не поднялось над гольцом, но уже светлело взлохмаченное, розовое опушье на том месте, где скоро сиять солнцу, старуха вышла за порог юрты и увидела большую белую собаку, она стояла у темного леса и смотрела, и не было в ее глазах робости и заискивания, хотя бока опали и шерсть на загривке дыбилась грязно-рыжая.

— Ты пришел?.. — спросила старуха.

Собака опустила морду, словно бы соглашаясь.

— Проходи, — сказала старуха. — Станешь жить рядом со мной.

Собака в три прыжка очутилась возле старухи, лизнула ее ладонь.

Розовое опушье над гольцом словно бы переломилось надвое, сделалось иссиня-белым, а потом и вовсе белым, и уж не разглядишь ничего в сиянии яркого солнца.

Старуха потрепала собаку по загривку, вошла в юрту, думала, что собака пойдет следом за нею, но этого не случилось, вернулась и с легкой досадой спросила:

— Ты чего?..

И тут словно бы кто-то шепнул на ухо, старуха смутилась, но смущение было недолгим, сказала виновато:

— Ах, я, однако, забыла, у каждой твари на «земле свое место. Прости…

Зашла в юрту, отыскала чугунок со вчерашней бараньей похлебкой, отнесла собаке, а потом стояла и глядела, как та жадно ест, и тихонько, словно бы нечаянно, улыбнулась, вспомнив, что в молодые годы любила смотреть, как ест Баярто. И он замечал это, случалось, сердился, по она лишь виновато пожимала плечами, а через день-другой все повторялось сначала. В конце концов муж привык к этому и даже удивлялся, если она почему-либо не оказывалась рядом, сам говорил, что у него тогда мясо застревало в горле.

Старуха смотрела, как жадно ест собака, и думала о том, через сколько же кругов страха прошла она, прежде чем очутилась на земле, во дворе ее юрты.

— По теперь все будет хорошо, — сказала старуха. — Я не дам тебя в обиду. Я сразу поняла, что ты не простая собака. Что ты…

По дальше она сознательно обрывала мысль, сызмала привыкнув к тому, что о сокровенном люди стараются не говорить. А что как услышат злые духи?..

Собака недолго прожила у старухи, исчезла так же неожиданно, как и появилась Старуха расстроилась, и все валилось у нее из рук, но потом боль поутихла, хотя и не прошла вовсе, нет-нет да и давала о себе знать, и тогда старуха садилась на постель и негромко шептала:

— Отчего же ты ушел, Баярто? Или я плохо относилась к тебе? Да нет…

А ровно через две лупы пришел в юрту белый человек в желтом, с синими заплатами, халате, он был белый, как та собака, которая неожиданно исчезла. Да, исчезла, а не убежала, старуха видела бы ее следы, в те дни шел дождь, и земля была сырая и мягкая. Старухе оказалось достаточно лишь раз взглянуть па белого человека, и она поняла, кто он.

С тех пор жизнь ее поменялась, и она лишь о нем и думала, хотя ни словом не обмолвилась, что догадывается, кто он.

Бальжийпин чувствовал ее отношение к себе, доброе и участливое, постоянно и сам относился к старухе с не меньшим уважением и остро переживал ее болезнь, случалось, посреди ночи проснется, подойдет к ее постели и долго слушает, как тяжело, задыхаясь и ежеминутно чернея в лице, дышит старуха. Жалость просыпалась в груди, росла, заполняя все существо, а потом делалась такою огромною, что Бальжийпин растерянно опускал руки, придавленный этою жалостью. Порою старуха открывала глаза и видела его, ц тогда в глазах у нее, в лице темном и холодном — казалось, прикоснись к нему рукою и тотчас почувствуешь холод — появлялось что-то мягкое и теплое, живое. А однажды старуха сказала, или он не так понял, да нет, он научился распознавать, чего она хочет, да, однажды старуха сказала, что не умрет, если он не уйдет из юрты, станет жить, как бы трудно и горько ни было.

Старуха сдержала слово, не умерла, поднялась с постели болящей, и в юрте сразу же стало веселее, уж и очаг тлел не так тускло, и в продушину нет-нет и заглядывало солнце.

Тих и нешумлив Байкал, когда подо льдом, и только торосы, иной из них с пятиэтажный дом, скажут и неопытному глазу о том, что бывает и дерзок и своенравен. В феврале, кажется, ездил я на Байкал, долго стоял у маяка Федора Ивановича Соймонова, думая об этом могучем старце, который, после того как сняли с него позор кнута и каторги, покрыв седую голову трехцветным русским знаменем, обласканный Елизаветою, приехал в Сибирь-матушку, увидел священное море, и с тех пор сердце наполнилось великой любовью к здешней земле.

Я думал об этом человеке, перебирая в памяти всю его долгую жизнь, и на сердце у меня было хорошо и спокойно. Мне казалось, что я понял его, словно бы воочию увидел все то, что волновало могучего старца, помогало жить гнутому, каленым железом пытанному, но не сломленному. А потом мои мысли раздвинулись, со мною рядом оказались Христя Киш, Сафьян и Бальжийпин, они тоже, случалось, приходили к маяку Соймонова, и каждого по-разному их волновали те же мысли, что и меня. И в этом мне узрилось большее, чем обычная связь времен, нечто такое — от дедов и прадедов, — что живет в человеке и не дает остановиться, зовет куда-то, может, к самому пределу, за которым начинается неведомое и к чему болезненно тянется все сущее в нас. Узрилось это, и неспокойно сделалось, спросил у себя: куда же мы идем, люди?.. И тотчас встало перед глазами недавнее: горная речушка, веселая, быстроногая, так и скачет по камням, так и скачет, словно бы боясь не поспеть к Байкалу. Вода в речушке чистая, и малого пятнышка по сыщешь. Но пришел как-то и не узнал речушку: порыжела и огромные маслянистые пятна плавают на водной поверхности, все разрастаясь. Много позже услышал: склад с горюче-смазочными материалами поставили в верховьях речушки, и разом поменялась она и уж не радует глаз. Куда там! Другое видится, — будто вся она, снизу доверху, такая вот: желтая, маслянистая, и не только она одна, а еще и те, что испокон веку тянутся к Байкалу, много их — десятки, сотни. И вливаются в Байкал темные речки, и меняется вода в нем совершенно, уж не хрустальная да прозрачная, когда в тихую погоду и на самом глубоком месте сыщешь дно и подивишься жизни, которая внизу, сразу же за бортом мотобота. Другая нынче вода: мутная, грязная, вся с черна, искрится угрожающе, вот-вот вспыхнет, и — вспыхивает, и уж не чаша с дивной водою, а высокий, до самого неба костер, и этот костер с каждым мгновением делается все нестерпимее, жарче, и скоро деревья на берегу тоже загораются, маленькие свечечки подле огромного, в полнеба, огня. И не подступить к этому огню, не потушить. На самом ли деле он уже здесь, в байкальской котловине, или пока в моем воображении? Я не сразу умею ответить, я в смятении, и слезы бегут у меня по щекам. Я не знаю, что творится со мною, но на сердце боль, острая, рвущая его на куски, и я бегу куда-то, бегу… Задыхаюсь, падаю, подымаюсь и опять бегу… Куда? Зачем?.. Разве уйдешь от того, что на сердце? Очнулся уж далеко от Байкала, в тайге, у высокой скалы, и там тоже увидел маяк и не сразу вспомнил, что зовется он Кобыльей головою. Этот маяк поставили в начале века по подсказке Мефодия Игнатьевича Студенникова, и по сей день стоит, но случалось, что и падал, это когда обрушивалась сарма и рвала железо. Но стихал ветер, и маяк снова появлялся на скале и одноглазо светил в темноту.

Я долго стоял у этого маяка, а потом нехотя побрел обратно, чернотропьем, к Байкалу. Подумал, что Сафьян Крашенинников, наверно, не очень-то любил приходить сюда. Ему конечно же не глянулось тусклое свечение маяка, вызывало беспокойство. А Колька Ланцов, добрый разбойник; по слухам, часто наведывался в эти места и подолгу просиживал на скале, раздумывая о жизни. Судя но тому, что говорят про него в легендах и преданиях, он был славный парень, хотел, чтоб люди не испытывали нужду, не маялись на опостылевшей работе, а были веселы и богаты, все, от мала до велика. И оттого часто выходил на Кяхтинский тракт, что, огибая скалу, спускается вниз, с тем чтобы, поплутав по тайге, очутиться в рабочем поселке. Он выходил на Кяхтинский тракт, останавливал купеческие обозы, брал, что понравилось, а потемну относил все в ближайшую деревню. Случалось, завалящий мужичонка проснется поутру, выйдет во двор, глянет, а на завалинке, под окошком, там, где он потемну оставил краюху черствого хлеба, кринку молока, еще что-то стоит, вроде б горшочек с узорами и цветочками, явно не русской работы. Глянет, подойдет поближе, запустит руку в горшочек, а там серебряные и золотые монеты, и захолонет на сердце от радости, поклонится на четыре стороны, скажет тихо:

— Ай, спасибо, Коля Ланцов, знать, прослышал про напасть, что свалилась на мою голову, и решил подсобить.

И не прозвучит в голосе удивление, а только радость, возьмет горшочек с монетами и поживет хоть маленько всласть.

То же самое нередко и в бурятском улусе случалось, и скажет глубокий старик, шаря слепыми руками по стене, где висит конская сбруя:

— Ай-я-яй, однако, Коля тут мало-мало сидел Ланцов. Жалко, поди, стало старика, потому и оставлял…

Колька Ланцов — забайкальский Тиль Уленшпигель, говорили про него разное: и что суров да крепок и со злыми богатеями лют на расправу. Верно что, лют, потому как народный заступник. В огонь шагнуть и не обжечься?.. Никто не видел Ланцова ни разу, а чины полицейской управы говорили, что и сроду не хаживал по земле, а все знаемос про него — людская выдумка, кому-то, видать, больно хочется, чтоб жил в здешних краях. Но какая же это выдумка?.. Отчего тогда в Акатуйской тюрьме на высоченной каменной стене буквы кровью писаны?.. Будто светятся буквы, далеко видные: Н. К. Ланцов, значит, Колька… Каторжные сказывали, удалой парень, всего-то и посидел с недельку, как привезли да в железа зап жали. Силы, видать, неимоверной, растянул те железа, оборвал, ушел… И памятку по себе оставил для жандармов: буквы, кровью писанные. Странное дело, как ни пытались жандармы стереть их, ничего не получалось, и по сию пору горят красно.

Не знаю, был ли Колька Ланцов на самом деле, нет ли, случается, и я сомневаюсь. В какую деревню ни придешь, старики сейчас же на кладбище ведут и могилу показывают под пожелтевшим от времени крестом деревянным, скажут:

— Стало быть, тут он лежит. Колька-то Ланцов-то…

И в Акатуй я езживал, и там про него говорят:

— Удалой был парень, великой души… А теперь, значит, на нашем кладбище почивает.

И ту стену видел, правда, уж порушенную, и буквы, верно что, красные… Подивился, что не смоет их дождем, не выжжет знойным забайкальским солнцем. Стойкого долгожительства буквы! А может, их кто-то подкрашивает, когда они начинают отцветать? А может, легенда про Кольку Ланцова и теперь надобна людям? Стоял он за слабых и сирых, а еще за родную землю крепко. Сказывал улигершин, которого я слушал в середине пятидесятых годов в одном из улусов Прибайкалья, что-де было у Кольки Ланцова великое уважение к отчему краю, а пуще того, к священному сибирскому морю, не позволял обижать, делать ему худа. Пришел как-то к бурятским рыбакам, а они жалуются: мол, Байкал-батюшка шибко оскудел, и омуль на другую сторону, баргузинскую, ушел, и нерпа сделалась пугливою — не подойдешь близко. А все потому, что много на нашем берегу злого люда развелось, это те, кто «железку» строит, и тайгу жгут, и речушки губят. Вот рыба, да и зверь норовят уйти отсель подале.

Услыхал Колька Ланцов и, что б думали, сделал?.. А вот что… Вышел однажды потемну из тайги в облике хозяина сибирского моря — мастер был на превращенья, улигершин сказывал, в ласточку мог оборотиться, а то и в скалу, вроде б вечером ничего не было подле улуса, а к утру — глядь, скала высится. Ну, значит, вышел Колька Ланцов, и не узнать его, огромный, под самое небо, в руке посох, постоял у Байкала, а потом сдвинулся с места и скоро оказался в рабочем поселке — то-то шуму сотворилось, крику! — возле конторы прошел и по улице, где стояли бараки, и все это время говорил:

— Станете забижать Байкал-море, на самое дно опущу и уж не сыщете дороги обратно!

После этого случая, верно что, тише стало, присмирел барачный люд, да и те, из начальства, тише сделались и уж не так баловали… А Колька Ланцов исчез, погиб ли, нет ли, не знаю. Но сказывал улигершин, что не погиб, а превратился в скалу, и эта скала далеко-далеко в тайге, и никто не найдет к ней дорогу. То и жалко. Не догадывается, поди, Колька Ланцов, что творится нынче на Байкале, а иначе пришел бы, чтоб постращать тех, кто по виду вроде б люди, а как приглядишься получше, так и поймешь — нелюдье…

Дивные эти рассказы про заступника за людей и за отчую землю! Уж чего только нету в них, добрые и светлые, живут меж разных народов, и каждый из этих народов, будь то буряты иль эвенки, находит в них свое, близкое сердцу. Вот и приятно, что находит.

Был ли, не был ли на земле Колька Ланцов? Скорее, не был, из народной фантазии он, которая беспредельна, потому-то и память о нем так крепка.

Я стоял на берегу Байкала и думал об удивительной судьбе человека, который и не жил вовсе на земле, а только в памяти народной, она и создала его образ и приписала ему деяния, не по плечу смертному. А потом пошел туда, где в последний день тысяча восемьсот шестьдесят первого года случился провал — и пять улусов оказались на дне моря. Я поименно вспомнил тех, кто погиб в страшный, показавшийся людям судным, день. Это и бурят первого Чернорудского рода Ангин Мороев, отправившийся, запрягши быка, в Налетовскую каргу за дровами и там придавленный вырванными с корнем из земли деревьями, и купецкая дочь Екатерина Суворова, оказавшаяся в трех верстах от берега и пришибленная льдинами, и дочь инородца Болута Филиндеева — Тыржу, упавшая в трещину, что в одночасье образовалась в земле.

Что же это было? Предостережение людям, пришедшее от Байкала: дескать, помните про то, что случилось, и не делайте мне худа, иначе опять могу наказать?… Ил и другое? Старики сказывают: другое… Не злопамятен Байкал, хоть и суров, и не в его власти вершить суд, иное у него на уме — подсоблять людям, когда они в беде, не оставлять своею милостью.

А в тот раз вышло так… Появилась в здешних местах диковинная птица, огромная, огнекрылая, вот летит по небу, а чудится, будто шар красный, раскаленный до самого нутра, движется, и тотчас вокруг жарко делается, душно. Бывало, что и прикоснется птица крылом огненным к сосне, и через малое мгновение та вспыхивает ярким пламенем, и бежит это пламя, пожирает деревья. И уж от едкого дыма скоро дышать стало трудно даже в улусах, что стояли на самом берегу сибирского моря. Растерялись люди, не знали, что делать… Тогда-то и вспомнили на совете родовичей про Кольку Ланцова, заступника: нс откажет, найдет как помочь. Пошли на его поиски самые старейшие, долго бродили по тайге, но степи, уж и сил нету идти, и тогда пали на землю в отчаянье. Тут-то и услыхали вроде бы как из-под самой земли, из нутра ее, голос:

— Ладно уж, подсоблю. Изгоню беду…

Поняли старейшие, чей это голос, обрадовались…

А дальше, по слухам, было так. Превратился Колька Ланцов, выйдя на волю из подземного царства Эрлик-хана, в могучего богатыря, сделал из ста деревьев боевой лук и стрелы и пошел на охоту. Отыскал ту птицу посреди огненного дыма, прицелился… И не рассчитал, по убил птицу — ранил, упала она не в волны Байкала, а, пролетев маленько, на прибрежную землю, и от удара этой птицы не выдержала земля, провалилась… Оттого, значит, и зовется то место Провалом.

Слышал я эту легенду от старого карыма, который уж и сам не помнит, сколько ему лет, вроде бы за сто: в старину, случалось, не делали запись в церковной книге про год рождения, главное, чтоб месяц стоял, день. Не считали свои лета. Коль есть в руках силушка — и ладно, работает человек, не больно задумываясь, что ждет через год-другой. Сидоры да Ефимы, Игнаты да Исаи и не русских кровей вроде бы, хоть и начали свой род от первых еще казаков, объявившихся в Сибири, но и не азиатских тож, смешаные-перемешаные, с горячей кровью и с гордостью истинною, про которую всяк в России знает, сибиряками кличутся, люд, значит, сибирский… Поставь его рядышком с теперешним россиянином и в удивлении будешь: разница меж этими людьми немалая, и не только с виду — скуласт сибиряк, смуглолиц и в глазах жжение ярое, но есть и еще что-то, и это не сразу увидишь, а только когда приглядишься, гордость в сибиряке за землю, на которой возрос, тихая вроде бы, но все ж не утайная, а еще грусть в глазах, вот про нее-то теперь же и скажешь. Откуда она, грусть эта?.. Не было ж на вольной земле, хоть и резанной кабинетами да монастырскими уставами, ярма помещичьего, так придавившего российского мужика, что и по сию пору, случается, мает, и другого чего не было, к примеру, гонения за веру — бок о бок, не враждуя, жили люди разных исповеданий, не толкуя про то, чей бок лучше. Так отчего ж грусть? Может, от неоглядных просторов, таежных ли, степных ли, что радуют, а вместе смущают, есть в них что-то нездешнее, и затомит вдруг болью и поведет бог весть в какие дали, и пойдешь, следуя зову сердца, в ту сторону, где истаивает горизонт, и не скоро еще очнешься и скажешь: что это со мною?.. И повернешь обратно, и недоумение застынет в глазах, и растерянность, подумаешь: «Что же мне, теперешнему человеку, про самую малость знающему, не ясно еще, отчего на сердце так все замирает?..

Раз испытаешь это чувство, другой — и уж поменяется в тебе что-то, и взгрустнется, и встоскуется, и уйдет покой и ладность, которые вроде бы уже осели прочно в душе. Про ладность не зря сказано, она от покоя, а без него и ее нету, слитые накрепко, они вдруг поломаются, и начнет человек метаться, мучиться и пойдет тогда в кабак, сначала в ближний, а потом и в тот, на десятой версте, что так умело были расставлены в начале века вдоль дороги, названной золотой, пролегшей вдоль Баргузинского хребта, рассыплет на прилавке великим трудом добытое, от пота еще не отошедшее, тусклое, а такое приманчивое золотишко и скажет легко:

— Гуляю…

Дивились проезжие: дикий народ сибирский, не понимает своего интереса, ломает его почем зря… Верно что, не понимает, и не потому, что слаб рассудком, ума у здешнего люда во всякую пору хватало, а только не видит в этом смысла, другое в голове, вдруг да и посреди веселого кабацкого застолья вспомнит, как давила печаль-тоска, и протрезвеет, покрутит в недоумении башкою, крикнет, с чего-то разобидевшись:

— Эй ты, кабацкая морда, таши ишо! Гуляю!..

От прадеда к деду, от деда к отцу, от отца к сыну, — так и тянется она, странствующая цыганка, грусть эта, и нету ей ни конца ни края.

Ах, Сибирь-матушка, трижды проклятая и трижды любимая, под добрым июльским солнцем возросшая, лютым январским морозом ломанная, стоишь ты от веку неколебимая, пугали тобою ребятишек, поднявшихся к западу от Урала, скликали на тебя разные беды, от бога ли, от дьявола ли, а ты все стоишь, неуговорная на льстивые речи, понятная лишь тем, кто живет на твоей земле, корнями уйдя в нее. И стоять будешь. В лютые годины, когда туго приходилось России, вдруг вспоминали про тебя, суровую, и тогда шли твои сыновья на восток ли, на запад ли, несли на кончиках штыков ярость немалую и спасали русскую землю. Где только нету безымянных могил сибиряков! Пораскиданы, порассеяны, бурьяном поросшие, а все ж не забытые, в памяти сибирского люда они, и не сдвинуть ее, не выпрямить, стройна и высока, только и остается — поклониться ей. И кланяешься и говоришь что-то Байкалу, и кажется, что он понимает все и одобрительно пошумливает верхушками торосов, расшевеленных ветром. Сыплется оттуда, сверху, на голову мягкий снег, и скоро шапка делается белою, и тогда поднимаешь руки и, ловя снег в ладони, разглядываешь; искристый, упрямый, словно бы нехотя съеживается, тает и тоненьким ручейком стекает на землю, и там, куда стекает, на белой снежной поверхности образуется глубокая воронка. Наклоняешься, разглядывая эту воронку, и чудится: на самом дне тоже есть какая-то жизнь, и глазу не под силу увидеть ее, и слухом не дотянешься, но есть что-то в душе ясное и глубинное, что помогает увидеть невидимое. Я вижу маленький, величиною с горошину, домик, и людей в домике, тоже маленьких, и даже черты родных лиц признаю: то мать и отец, их уже нет на земле, они там, за чертою, но они и здесь, в этой воронке, в домике величиною с горошину, подле которого высятся, нависая, снежные горы, на самом деле это не горы, конечно, а острые, обточенные водою и оттого ярко посверкивающие, края воронки. Но нынче для меня это — горы, и я боюсь, что они упадут на домик и придавят, и я говорю об этом отцу с матерью, но они только удивляются, и слышится мне чудное что-то, родители мои так сроду не сумели б сказать. Но разве все, что есть на земле, — не хрупкость, не стеклышко, брошенное па середину дороги, которое и раздавить-то ничего не стоит?.. В смущении закрываю глаза и долго, опустившись па снег, сижу так, и разное видится, и люди, которые собрались на войну, ждите, говорили, вернемся с победою — не вернулись; и речка моего детства, славная была, кормилицею звали ее; нынче речки нету — грязный ручеек вроде бы течет, а вроде бы и нет, сказывали, будто вырубили в верховьях лес, потому и усохла речка… И многое другое видится, и на всем хрупкость — боязно прикоснуться, и на сердце тоже хрупкость, я остро ощущаю ее и боюсь пошевелиться, так и сижу, растерянный. Когда ж прихожу в себя и, утирая со лба липкий, противный пот, снова смотрю в сторонку, уже ничего не могу разглядеть, досадую. И тогда подымаюсь и медленно бреду по снежному, в торосах, льду. Я думаю о себе, и мне кажется, да нот, я уверен, что Я это не только то, что Я есть теперь, а еще то, что Я был прежде, когда не дышал земным воздухом, а еще то, кем я буду, когда меня не станет па земле. Что-то большое теснится в груди, захлестывает, и я но могу справиться с этим и делаюсь вовсе не похожим на себя, малою частью малого, и это ощущение не угнетает, напротив, помогает справиться с тем, что в груди… И тут я вспоминаю, что это ощущение было очень привычным, близким какому-то, не чужому мне человеку. Кому же, кому?.. Ах, да, Бальжийпину!.. Странно, я вроде бы все про него знаю и даже предугадываю, что случится с ним, и все же до сих пор чего-то в нем не понимаю и мучаюсь. Бывает, посреди ночи проснусь и начинаю говорить с ним, увиденным мною отчетливо и ясно в просторном желтом халате на темной стене моей комнаты.

Я бреду по льду, изредка останавливаюсь и долго всматриваюсь в сизую, наполненную какой-то едва ли не вселенской тоской, даль. Где-то там другой берег, отсюда он не проглядывается, но мне кажется, я и его вижу, всумяченный островерхими торосами, изрытый большими, с матерого медведя, бурыми камнями. И тот берег памятей мне. Лет десять назад жил там с рыбаками, ставил невод, сидел с ними, сумерничая, у костра, слушал байки… А когда моего сердца касалась всеохватная грусть, которая от Байкала, п делалось невмоготу оставаться на месте, срывался и шел… Случалось, ночевал под деревом, и тогда виделись дивные сны, будто я это и не я вовсе, а кто-то другой, и этот, другой, нынче в великом смятении, больно ему и горько, опостылело на тяжкой работе, иного чего-то хочется, дальнего, неугаданного, и срывается он с места, садится в рыбацкий мотобот и скоро оказывается рядом со мною. Он не спрашивает: почему я один и что туг делаю? И я ни о чем не спрашиваю, вроде бы и так знаю, во всяком случае, чувствую, что и в его душе появляется смятение и гнетет его неприютность с каждой минутой все больше.

Нас двое, но у меня такое чувство, что я один, настолько близко и понятно мне душевное состояние незнакомца. Впрочем, отчего же незнакомца?.. Мать сказывала: дед у нее чудной человек был, неприютный какой-то, все ходил по земле, ходил, искал чего-то, может статься, успокоения душе. Он и на прииске работал, и па строительстве «железки», во многих местах побывал, и везде было ему маетно. А может, я и есть этот чудной человек — да хоть бы и Христя Киш, бреду я по тайге, а куда — и сам не знаю, слышу, как перешептываются деревья, здесь, на этом берегу, им хорошо и нехлопотно, никто не потревожит, не то что на другой стороне, где тянут «железку». Там деревья неспокойные, вдруг зашумят в самую тишь, когда и трава на земле не шелохнется. Словно бы их пугает что-то, словно бы чувствуют приближение скорого конца. Я догадывался об этой их боли и хотел бы сказать про нее, да опасался, не поймут люди, подымут на смех:

— Христя-то… Киш-то… чудит!..

Нет уж, лучше оставаться тем, про кого и Ванька каторжный думает: все ему трын-трава… И впрямь трын-трава, вроде бы бок о бок со всеми, а на сердце одиноко, и вдовушка вспоминается, мужа у нее придавило на прииске, добрая и ласковая, с руками мучнисто-белыми и теплыми.

— Не уходи, — сказывала. — Жить станем, как люди. Чего же нам еще надо-то?..

И в глаза глядела пытливо, и, поди, видела в них что-то, всякий раз после этих слов вздыхала:

— Нет, не останешься, и никто не уломает тебя…

Кажется, любил ее, а может, нет?.. Тогда отчего же,

когда уходил, мучимый душевною колготою, ревмя реветь хотелось и, оборачиваясь, смотрел на нее, большую, а все ж потерянную какую-то, жалостливую, обидеть которую может всякий, стоящую у старой, с прохудившейся крышей избы?.. И вернулся бы, когда б не знал про себя, что через день-другой опять заскучает и затомится.

— Порченый ты, — случалось, говорила она с грустью. — И будет тебя носить по земле, и будет… Л все ж люб моему сердцу. Не уходи.

Ушел, чтоб не возвращаться, не любил возвращаться: что было — быльем поросло, и ладно-кось!..

Если бы так! Запала в душу вдовушка! II посреди ночи проснется, и так-то отчетливо увидится далекая, желанная, и тогда до утра не сыщет покоя, в суете людской и забудется, да ненадолго, к ночи снова тоска-печаль припожалует, и затомит в груди, заболит. Однажды не вытерпел, поломал в себе привычное, вернулся на старое место, но не сыскал се, родимую.

— Нету, — сказали, — Съехала, как токо малец родился. Видать, не схотела смириться с людскими пересудами.

Куда? Зачем?.. Всю округу исходил, где только ни побывал, а найти ее не сумел, будто сквозь землю провалилась. А может, так и случилось? Время было смутное, голодное, и здоровые мужики порою падали посреди дороги, измотанные. Пуще затомило, и про мальца ни на минуту не забывал, великую вину носил в сердце. Но это для себя, на людях другой… разбитной и отчаянный, не вчера понял: не надо лезть и к дружку-приятелю со своею бедою, у каждого сполна…

Годы спустя перестал искать, смирился с утратой, но боль на сердце не сделалась меньше, разве что привычнее стала, не так остро томит, однако ж и теперь вдруг выплеснется, и тогда сам черт не страшен, все-то смешается в душе — и доброе, п злое, и отчаянье, и мука, и загуляет с кем ни попади, и куражится. Боль, что в других людях, покажется маленькой но сравнению с его болью, а захочешь разубедить его — берегись… Суров и тяжел на руку, забьет.

Кто ж эго был? Христя ли Киш, дед ли матери, про кого сказывала, что потерялся бедолажный посреди людской неустроенности, сгинул?.. А может, я просто нс понял чего-то в рассказе матери, а теперь не спросишь: недвижим серый холмик на ее могиле, и крест деревянный молчалив и строг. Не знаю, одно и помню — бабка матери до последнего дня ждала этого человека и много чего сказывала сыну: и того, что было, а чего и вовсе не было, но с годами ей казалось, что было.

Такое нередко случается и со мной, я не люблю отделять правду от вымысла, принимаю их разом, и они живут в моем воображении, не мешая друг другу и даже подсобляя при надобности.

От бабки осталось роду всему нашему… Пришел Христя Киш, тогда еще чужой для нее, не один — с пацаненком, худющим, непонятно в чем дух держится. Спрашивала:

— Чей малец-то?..

— Не знаю. На Торжке подобрал, ходит меж люда и тянет ручонку, и в глазах тоска, одно токо и говорит: дай… дай… дай… Больно стало глядеть на него, взял с собою.

Не ушел мальчонка от бабки, подле ее руки и поднялся… Порою я мысленно вижу исхудалого, бледного, его ли — другого ли кого, и после этой, большой войны не раз было: зайдет па деревню парнишка, ходит по дворам неприкаянный и глаза голодные, страшные — не глядел бы — шепчет упрямо: дай, дай, дай!.. Я и теперь, как закрою глаза, так и увижу этого пацаненка, и тревожно сделается, и жутко, и долго еще мучает меня память, неуспокоенная. Думаю: «Не дай-то бог услышать еще раз горькое и отчаянное: «Дай, дай, дай!..» Словно бы рок висит над человеком, не многое остается ему от ушедших поколений, а вот это, рвущее душу, нет-нет да и выплеснется и замутит жизнь.

Я бреду по льду Байкала, уж и берега не видать, и наст сделался скользким, бесснежным, и небо изглубилось, не висит над землею так низко, не давит, просторное, сияет чистою глубиною. Не сразу, а все ж и я успокаиваюсь, опускаюсь па лед и, не боясь застудиться, долго гляжу сквозь метровую зеленоватую толщу и вижу, как там, вдалеке, искристые и шустроперые, плавают рыбки, немного их нынче, нынче на земле всего понемногу, не теснятся друг подле дружки, словно бы сами себя боятся, и мне хочется сказать: «Ну, чего же вы, дурашки? Резвитесь, радуйтесь. Ну!..» И я, кажется, говорю, но они не слышат, продолжают осторожно шевелить плавниками. Вздыхаю, медленно подымаюсь со льда, бреду дальше. Словно бы что-то гонит меня, толкает в спину, и все ж я чувствую, что сквозь тревогу, которая в последние годы сделалась для меня привычною, пробивается еще что-то… Предания и улигеры, сказы и были, рожденные на Байкальских берегах, которые я слышу с малых лет, начинают тесниться в голове, сшибаться и тоже бегут куда-то, бегут, исчезая, но не начисто, нет, остается после них дивное и светлое, мягкое и напевное, у меня такое чувство, что я только вчера вернулся из чужих краев, а вот теперь сижу среди близких мне людей и слушаю чудную нашу сибирскую речь, которую не спутаешь ни с какою другою. От Великой Руси оторвавшись, пришла она сюда, на эти берега, давным-давно жданная, и все ж не сразу обрела себя, путаясь в разноликих названиях гор и долин, рек и озер. Спотыкаясь об них, она замерла было, устав, но стряхнула с себя недолгое наваждение и растеклась но здешней земле, с охотою принимая чужие слова и прозвания, от малых народов, искони живших вокруг Байкала, обрастая ими, как белый холодящий ком, пущенный со снежной горы. Она не затерялась, нет, среди чужих по-именований, а сделалась живою и яркою и уж не казалась чем-то, привнесенным извне, а словно бы тут, на этих берегах, и родилась. Чудная, чужому слуху противная, она только здесь и цветет пышно, а стоит ей очутиться в дальних краях, тотчас и вянет, теряет свое очарование и кажется холодною, словно бы кем-то, не от доброго сердца, придуманною. Видать, и в ней есть что-то таинственное, как и в самом Байкале, подле которого возросла и приняла в себя силу его и слабость. Она как тот стебелек караганы — перенеси его в российские дали, лелей да ухаживай, а все ж гибнет.

Сибирская речь… Как же я скучаю без нее в редких своих странствиях но белу свету! И это при всем при том, что и на родной земле я чувствую себя неприкаянным, и больно мне глядеть на муки ее, которые от человека. Бывает, и мне хочется махнуть на все рукой и уехать. Но нет, не уеду, я связан со здешней землей корнями, я вскормлен ее маетой, я жив ее малыми радостями.

Я иду по льду Байкала и думаю про то, что нынче гак растолкало меня, и чувствую, как привычная для меня тревога становится какой-то сладостной, томительной, и я с удивлением прислушиваюсь к себе, не понимая, что происходит со мной, и досадуя на это свое непонимание.

А денежка нашлась. Но Лохов про это никому ни слова: в артели мужички неласковые, еще побьют за пакостный донос, для них и Ванька каторжный — человек. Тьфу! Пропади он пропадом! Глазища у него так и шныряют, норовят заглянуть в самую душу. Видать, догадывается, что нашлась денежка. Верно что… Уж очень быстро Филимон позабыл про денежку, и малым словом не напомнит, как с его согласия был вынесен смертный приговор ему, Ваньке. Словно бы ничего не было. Да как же не было, коль руки с того дня сделались как у пьяницы, трясутся, а па сердце побаливает, стоит попсиховать маленько — и сейчас же… Да! Совестно. Вроде барышни нынче: и там болит, и тут… И не человек, а так себе, серединка на половинку. Сказали б раньше, что через год-другой он сделается слабый, ни к лешему не годный, не поверил бы. Да уж, досадно, и в первую голову на себя, что так не повезло, теперь уж не смотаешь удочки, когда позовет кукушка, не ступишь па хитрую таежную тропу следом за Большим Иваном. Силушки нету прежней. Не зря ж Христя давненько приметил неладное и все норовит подсобить. Уж и кричал на него: «Отстань, падла! Зарежу!..» Но тот словно бы не слышит, виновато отводит глаза и упрямо тянет сначала свой урок, а потом и ему поможет: рядчик-то подлый мужичонка, попробуй-ка не спроворь урока, сейчас и штрафанет… И тут никакой хозяин, про которого Ванька думает, что он человек, не выручит: рядчик близко и про все про твое знает, а хозяин далеко, до него еще надо дойти.

Привык Ванька, что Христя всякий день подле него, а случится, не окажется рядом, кричит:

— Эй, ты, убивец, подь-ка сюды!..

Сменится в лице Киш, скрипнет зубами, но и только-то, постарается угодить. Ванька не держит на него зла. Поди, сам па его месте поступил бы гак же. Но вот кого не любит пуще черта, так это Филимона, догадывается, что тот сыскал денежку. Иначе не отступил бы от своего, ходил бы и ныл, уж кто-кто, а Ванька про таких людей знает. Повидал!

С вечера слух разнесся: война началась с Японией… Нынче про это на каждом перекрестке сказывают, вон и в артели нету привычной сладки, вдруг да остановятся посреди мостков, по которым катают тачки, груженные песком, к насыпи, и заговорят про войну, заспорят. Неясно — с чего война? Вроде б в девятисотом году все порешили по уму, когда сибирские конные полки махом прошли по чужой землице. Кое-кто из артельных хаживал с полками, у них и пытают: че да пошто?.. А те и сами толком не знают. Правда, слышали, будто-де обидели нехристи в свое время нашего царя-батюшку, чуть не порубали сабелькой. Может, с того и война, что выплеснулась из государевой души злосчастная обида и поплыла-покатилась?.. Попробуй-ка совладай с нею! И простой мужик не всегда умеет сладить, а уж про тех, кто высоко, какой сказ? Они и комариного укуса не переносят, обижаются. А тут такое…

Ну, ладно, война… Не то жалко, что война. Побьем, поди, японца, вон у нас какие господа-енералы, что спереду, что сзаду, ровненькие, гладенькие, чисто боровки, совладают, поди, с военной наукою, не лопата да кирка, с ею попроще.

А вот узкоглазенького японца, главное дело, жалко. Ну, побьем его, а он потом куда денется?.. Ему в островах и теперь, слыхать, не сладко, а как война пройдет по тем местам ярым полымем, и вовсе, поди, зачахнет.

— Не зачахнет! — кричит Ванька. — Он жилистый, ему все нипочем! Его по башке бьешь, а он спину подставляет. Видал!..

— Тю, дура каторга! Где видал-то? Где?..

— А там, подле острога. Один мордастепький, навроде нашего енерала, лупил почем здря другого. Слугу, должно… А тот вроде б даже доволен, ишо и задницу заголят. Тьфу!..

Потемну из железнодорожного управления прибегает шустроногий и на язык бойкий:

— Все, мужики, про насыпь забудьте. Поутру двигайте на байкальский лед. Там станете тянуть «железку». По льду, значит…

В артели люди кое-что смыслят, а тут не поверили:

— Да ты че, очумел?.. Небось на первой же версте поезда грохнут на дно!

Но настырен вестник, говорит:

— Делайте, что велено. Война нынче, у ее свои законы Суровые. Глядите, как бы не намяла бока.

Ну, велено так велено, наше дело десятое. Стали собирать кирки, лопаты. Рядчик суетлив не в меру, видать испугался… Он всегда суетлив, когда что-то не по ему. У Вань ки глаз приметливый, увидел это. И другое приметил. Ознобишин все берет под руку Лохова, о чем-то шепчет на ухо Знать бы, о чем?.. А как узнаешь, коль они норовят от людей в сторонку? Не бегать же за ними! Отчаялся Ванька, но все ж взял себя в руки, одним и занят — следит за теми, двумя..

И что его так растревожило? Сам не скажет, а только нюхом своим особенным, почти звериным, чует неладное что-то Ей-богу! Эти, двое, зря не станут шептаться, уж он-то, Ванька, понимает в людях. Давно приметил: Филимон недолюбливает рядчика, однако ластится к нему, как побитая собачонка, боится. На виду у всех доброе слово говорит про Ознобишина, и подумать не грех, в дружках-приятелях у него хаживает. А заглазно другое говорит, и тогда у него нехорошо блестят глаза. Но нынче они в паре и все шепчутся, шепчутся, а потом рядчик велит артельным мужикам быть готовыми к переезду, и про малую тачку с побитыми колесами — на прошлой еще неделе поломалась — не запамятовать, снести к насыпи. Идет в лес. Помедлив, в ту же сторону двигается Филимон. У Ваньки зуд в пятках, едва дожидается когда тот исчезнет за белыми деревьями, спешит по лоховскому следу. Мужики кричат ему, а он лишь рукою машет:

— Отстаньте!..

Сосны и ели нехотя расступаются перед Ванькой, вошедшим в азарт, про который раньше слыхивал, но самому испытать не доводилось. Все больше по его следу шли, а он по чужому следу не хаживал. Приятно! Чувство какое-то, веселое: я, дескать, доконаю вас, от меня не уйдете! Кто я?.. Ванька каторжный, многими ветрами гнутый, не однажды битый, кое-что испытавший — живой. Попробуй уйти от меня! Шалишь!..

Ловок Ванька и про болезнь забыл, шаг легкий, накатистый, снег не хрустит под ногами, неслышный шаг. Те, двое, отойдя от насыпи, уж не хоронятся, идут об руку, говорят громко.

— Чего не спросишь, пошто денежку в тайге хороню, домой не таскаю? Сынки у меня вороватые, все спустят. Уж бил их, почитай, смертно, наказывал не баловать, грозился родительского благословения лишить, а им хошь бы че!.. Как по сухому дереву стучишь кулаком: тебе больно, а им — чёрта… Неслухи! Ну, я маленько подумал и решил хоронить денежку в тайге. Нынче, видать, срок вышел. Хватит на «железке» ломаться, уйду в деревню. Хозяйствовать зачну. А ты, парень, не торопись. Маленько посиди. По сшибай денежку. Вижу, не дурак, свово интереса не за продашь!

Чудно Ваньке слышать такое. «Эк-ка, — думает. — За денежкой, стало быть, отправился рядчик. И куда? В тайгу! А не боялся, что?..»

— Да ног, не боялся, — угадал рядчик. — Тайга велика, и кормилица, и охранительница… Доверяю ей больше, чем людям. Обережет, не допустит до злого умыслу.

Странная, непонятная для Ваньки вера, сам он не любил сибирскую тайгу, казалась чужой, недоброй. Он и нынче шагу б не ступил, да мучительно захотелось понять: о чем шепчутся эти двое?.. Теперь-то знает о чем, и можно повернуть обратно, но опять же любопытно: что будет дальше? Уж такой он, Ванька каторжный, страсть как любопытен, за то и бит бывал нещадно. Но все нипочем, едва встанет на ноги, опять за свое… И все выслеживает, выслушивает, мотает на ус. по про что знает, никому не скажет, в себе носит Догадывается: большое знание может дорого обойтись. Но словчись-ка унять себя! Нет, ничего не выйдет. Уж такой он и есть.

Идет Ванька за теми, двумя, чуткий, ловкий. Легкий шаг у него, и зверь не учует. Старик-эвенк, у которого жил, спасаясь от преследователей, учил ходить так, чтоб и кабарожка не услыхала.

А вот и пришли те, двое… Зимовейка махонькая, едва не по самое вершнее бревнышко в снегу. Потоптались, ища лопату. Разбросали снег у двери, очутились в зимовейке. Ванька, сторожась, но и не мешкая, подкрался к двери и сквозь щели в ней, видать, наскоро была рублена зимовейка, разглядел тех, двоих. Стояли, переговаривались негромко. Но скоро Ознобишин сделался сумрачным и, подозрительно поглядывая на Филимона, наклонился, стал копать посреди зимовейки. Лохов с одного бока зайдет, с другого, и лицо у него бледное, и руки трясутся. И глаза прячет… И все же, изловчась, Ванька посмотрел в эти глаза, и сделалось не по себе. Убежал бы, да что-то держит, не отпускает, окаянство какое-то, и сам себе не рад… Были такие глаза у решившихся на лютое, смотрели как бы из нутра своего поганого на мужичка припозднившегося и случайно, по пьяной лавочке, забредшего на варначыо тропу. Плакал мужичок, умолял христа ради и малых детишек, которых у него дюжина, отпустить с миром. Нет! Порешили мужичка и мошну худую, крестьянским потом добытую, снесли на Торжок, там и про пили… Такие нынче были глаза и у Лохова. Бежать надо отсюда, подальше от греха. А ноги не слушаются, хоть криком кричи. Эх, Ванька, Ванька, душа каторжная, пропадешь не за грош!

Ознобишин меж тем откопал сундучок, отбросил лопату с коротким толстым черенком в сторону, утер со лба пот, поглядел на Филимона и тут же попятился:

— Тю меня!..

А Лохов, наоборот, сделался спокойным, и руки уж не трясутся, но глаза все те же… лютые.

— Ты че? Че?..

Чудак, про это ль надо нынче толковать? А впрочем, откуда Ваньке знать, про что теперь надобно толковать, а про что — нет, коль в глазах у Лохова не сыщешь и малой жалости. Тут уж не поможешь, хоть землю жри, упав на колени, иль лбом бейся об стенку. Все нипочем тому, кто решился. А Лохов решился… И, когда Ознобишин отбросил сундучок, да так, что тот раскрылся и глазам предстали сотенные, и потянулся к лопате, Лохов наступил ему на руку и, с трудом отводя глаза от сотенных, сказал

— Не балуй!

Взял за черенок лопату, подержал в руке, глядя, как попятился Ознобишин, шепча: «Филька… Филька… Опомнись! Не я ль пожалел тя, в артель принял?..» Поднял ее над головой и, тоже шепча что-то, сделал шаг вперед… Ванька зажмурился, ожидал услышать полный отчаяния крик, а услышал другое, жалобное, писклявое, вдрызг разобиженное, птичье что-то. Вроде б согнали с гнезда синичку, она и зачирикала, взвившись в небо, о своей обиде.

Не помнил Ванька, долго ль сидел, зажмурившись и позабыв обо всем, а лишь видя перед мысленным взором остро отточенную лопату, которая через секунду-другую опустится на слабую, незащищенную голову. Когда же пришел в себя и попытался отойти от двери, с ужасом понял, что не сумеет этого сделать: что-то случилось с ногами, да и со всем телом… обмякло, ослабло. Прислонился к двери, медленно сполз на землю. С горечью подумал, что это у него не в первый раз, когда сильно разволнуется, что-то отказывает в нем, и тогда он делается слабый, безвольный — дальше некуда. А еще подумал о Христе, о прогулке с ним по сумрачному лесу, которая могла окончиться печально. По подумал и о том, что этого как раз и не случилось бы, неплохо знал людей и до последнего момента не верил, что Киш способен стать душегубом.

Было обидно, что удача отвернулась от него, понимал, Лохов — это не Христя, тот весь на людях со своими болями и радостями, а Филимон другой, скрытен и трусоват, но злее и решительнее Киша, не проймешь жалостными словами, и слушать не станет.

От сильного толчка в дверь Ванька отлетел в сторону, долго барахтался в снегу, не в силах подняться. Чувствовал, как Лохов смотрит на пего с недоумением, не понимая, как он оказался тут. Но скоро растерянность пройдет, и тогда… Ванька, застонав, перевернулся на бок, сказал:

— Шел-брел по тайге, и вдруг худо стало, в груди что-то… А тут и увидал зимовьюшку, дай-ка, думаю, зайду и передохну. А сил токо и хватило добраться до двери.

Складно говорил Ванька, так еще не сказывал никогда, дивился: глянь-ка, я еще как умею!.. — и горько делалось, что поздно открыл в себе это, новое. Много чего можно добиться, если язык хорошо подвешен. Когда в последний раз стоял перед судом, адвокатишка выступал— заслушаешься! Ванька не знал про себя, что он такой славный, только поломатый обстоятельствами, и люди в зале, а их было битком понабито — яблоку негде упасть, тоже не знали, а теперь сидели, утирали носы платочками и с жалостью глядели на него. Самому Ваньке не было жалко себя, смотрел на адвоката, думал: «Вот сука… До чего складно говорит! Так бы все сидел, слушал…»

Но нынче Ванька и в себе открыл эту способность — умно и ладно складывать слова, и обидно стало, что поздно открыл. Но, может, ничего не случится и Филимон поверит? Жди!.. Кажется, и не слушает, лицо бледное и руки суетливые, вон застежку оборвали на рубахе, а потом заскользили по курмушке, маленькие, алые… Эта алость била в глаза, да так, что Ванька жмурился, но все?к продолжал говорить… А подустав, воскликнул:

— Чего ж ты? Подсоби!..

— Чичас… чичас…

Лохов забежал в зимовьюшку, недолго задержался там. Ваньке пришло на ум, что он сам, кажется, поторопил свою смертушку, подтолкнул душегубца… Горько и больно!

Но вот Филимон появился в проеме двери, все такой же суетливый и неприятный. В руках у него была лопата с толстым черенком.

— Чичас… чичас… Подсоблю!

— Не убивай! попросил Ванька.

Лохов прошептал сухими губами:

— Я б не хотел, да ты сам… Ей-богу, сам!.. Я маленько… потерпи… Не больно!..

Странные слова, и не поймешь, чего в них больше — жалости к тому ли, кто скоро будет убит, к себе ли, а может, к чему-то другому, большому и смутному, что нависло над этими двумя и молчаливо, строго ждет развязки? Сколько же мук и слез увидено землею! Оттого, видать, и в кронах деревьев что-то изжелта-серое, словно бы седина посеребрила иголки, а промеж деревьев на снегу пятна какие-то, вроде бы тоже с сединою. И небо с давних уж пор седое, во всякую пору грусть в нем и жалость. Тут и приглядываться не надо, зримо даже когда солнце высоко и лучи сыплются на землю, жаркие.

Верно что, в сердце Лохова была жалость и к этому, большому и смутному, что разлилось нечаянно красным морем, седина-то по краешку самому, а вокруг все алое, алое, глазам больно…

— А че я могу! Че!.. — закричал он, ломая голос, и опустил лопату на чужую, сделавшуюся ненавистной голову. А потом, обеспамятев, побежал… Но скоро вернулся, долго глядел на Ваньку, уткнувшегося лицом в снег. Алый ручеек, все убыстряясь, струился по снегу, и Лохов долго не мог понять, откуда взялся этот ручеек. Он стоял, с тоскою глядя на Ваньку, а потом, вздыхая, взял его под мышки и затащил обмякшего в зимовьюшку, аккуратно опустил на земляной пол рядом с Ознобишиным и, не мешкая, вышел… Собрал хворост, забросал дверь, поджег…

Хворост горел бойко и шустроглазо. Филимон с интересом смотрел на язычки пламени, которые, разрастаясь, растекались по нижнему присяду зимовьюшки и подымались вверх. Но скоро в глазах появилось беспокойство, зыркнул по сторонам, ища что-то, наконец разглядел сундучок на подтаявшем снегу. Сундучок был темный, с синей поперечной полоской на крышке, но Лохову он показался розовым, как и снег, а полоска на крышке и не полоской вовсе, а ручейком алым, боязно дотронуться до него. Филимон долго стоял в нерешительности. Когда же пламя, уже взнявшееся над зимовьюшкой, сделалось жарче, он, зажмурившись, осторожно подошел к сундучку, прижал к груди, побежал прочь от проклятого места, доведшего его до греха. У Филимона такое чувство, будто во всем случившемся его вина мала, и не разглядишь ее сразу. «А я че?.. Другой бы на моем месте тоже… Жить-то каждому, поди, хочется. Вон и ентот поспешал к зимовьюшке, чуял, поди, поживу, Ванька-то каторжный-то…»

Ванька к тому времени, когда Лохов подумал про него, очнулся от непомерного жара, который шел от стен, сдавливал грудь, теснил дыхание. Перевернулся на бок, обнял что-то лежавшее рядом, холодное, окаменевшее. «Иль полено?» — подумал. Силился вспомнить, что с ним, где он?.. Не сразу, но все ж это удалось. Догадался, что подле него не полено, а мертвый человек, враз не мог оторвать руки от окаменевшего тела, усмехаясь горько: «Словно бы змеи сплелись накрепко…» Поразила его неприязнь к покойнику — не совладаешь с нею, будто тот повинен в беде которая случилась с ним.

— Ну, ты, покойничек, отпусти-ка, слышь?.. — говорил Ванька. Но, может, ему лишь казалось, что говорил, не слышал себя, все трещало вокруг, шумело, и нечем было дышать… Понял, что Лохов запер его в зимовьюшке и поджег.

— Вот сука… сука…

Однажды обманул огонь, ушел, но тогда был крепок телом и ловкость не изменила, а нынче… Нет, нынче не по силам вырваться из огня. Догадывался, что не по силам. Пытался отогнать от себя догадку, смять ее, чтоб не мешала. Странно, покойник словно бы навалился на него и держал… Отчаясь вырваться, Ванька заплакал:

— Ну, что же ты? Христом-богом прошу, отпусти…

И слушать не захотел, вроде бы даже доволен, что не один;

Как ни противилось все живущее в Ваньке, неостывшее, жадное до глотка воздуха, он начал понимать, что это все… конец… И успокоился, и уже не делал и малой попытки освободиться, заметил, что покойник полулежал на нем, уцепившись за что-то руками. «И впрямь держит», — подумал. А ми-нуту-другую назад они, кажется, лежали рядышком на полу. И тогда было проще выдернуть из-под мертвеца руку и подняться. Но даже на это не хватило сил. А теперь и подавно.

— Что подавно?.. Ах, да, да…

Он говорил сам с собою, пока острая боль не обожгла голову, она шла словно бы со стороны, нестерпимая, яростная, делаясь все больше. И вот уже не стало ничего, кроме этой, все сущее в нем съевшей боли, и Ванька, по-рабски подчиняясь этой боли, закричал тоненько и жалобно:

— А-а-а!..

А вокруг все полыхало, шумело, колыхалось, падало… Но даже и в этом жутко нестерпимом гуле можно было услышать стремившийся к небу крик. Впрочем, скорее не крик, а долгий и отчаянный скулеж насмерть затравленной собаки. Лохов оглянулся, но никого не увидел, сосны гудели и снежная пыль падала сверху, таяла на щеках. Тропа опустилась вниз, а обогнув валуны, побежала по узкой, заросшей голой чепурой полянке и скоро уперлась в торосистые берега Байкала.

Филимон остановился, аккуратно опустил сундучок у ног, с минуту стоял недвижно, со все возрастающим беспокойством глядя на льдистые горы, и вдруг, обмякнув, упал на колени, протянул вперед руки, закричал во все горло:

— Батюшка, прости!.. Прости, батюшка!..

Долго прислушивался к чему-то и снова закричал… Но голос, взметнувшись, тут же пропадал и давил на уши. Стояла чуткая, все напасти людские отвергающая, настороженная тишина. «Ах, так? Так?..» — пробормотал Лохов и, упав лицом в снег, заплакал. Слезы бежали по щекам, но это были не облегчающие душу слезы, а тяжелые, холодящие сердце, от них и снег не таял. Они падали на белую землю, соединялись в тугие темные горошины, и эти горошины еще немалое время лежали чужие на искристой снежной поверхности.

Но вот Филимон поднялся с земли, лицо у него было серое и губы дрожали, порыскал глазами… Посмотрел на сундучок и побледнел: ручеек красный все бежал, бежал… «Когда же он пропадет-то, господи!» Все ж Лохову удалось осилить страх, нагнулся, подхватил сундучок обеими руками, подержал у груди, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, а потом подошел, медленно переставляя ноги, к одинокой, взросшей на берегу, ярко-красной от солнца, которое высунулось из-за темной тучки и смотрело косо, сосне. Рядом с сосною был провал в земле, неглубокий, вполсажени, пожалуй. Лохов помедлил у провала, нагнувшись, торопливо разбросал белую заметь, оголяя дно, опустил туда сундучок и засыпал снегом. Поднялся на ноги и, оглядывая торосистый берег, вяло и никло побрел прочь.

Лохов шел чернотропьем, глубоко проваливаясь в снег, но скоро выбрался на твердую звериную трону. Лицо у него было серое и губы шептали: «Петр Иннокентьев… староста… А че я?.. Я ниче… И хотел бы по-другому, да попробуй-ка… Нс-е…»

Он словно бы оправдывался перед Ознобишиным, желал доказать, будто все, что сделал, не зависело от его воли, а от чего-то еще, немыслимо огромного и страшного, чему нельзя не подчиниться: Он находил все новые и новые слова, и попервости ему казалось, что они способны заглушить тревогу, но потом понял, что слова тут не помогут, легкие какие-то, они не передают того, что одолевают, не объяснят ничего, не подскажут такого, что успокоило бы. И все же сквозь тревогу в редкие минуты и пока еще смутно пробивалось что-то другое, осветит вдруг и тут же исчезнет: радость ли от обладания богатством — сколько раз во сне видел себя крепким хозяином, перед которым деревенский сход склоняет головы! — а может, чувство безнаказанности: вот, дескать, совершил душегубство, а поди докажи, что это я?.. Тайга — закон, медведь — прокурор… Не выдадут, понадежнее любого человечка. А вот про человечка, поди, зря… Тут же виделся Ванька каторжный, лежал на снегу несчастный и рядом с его головою тек ручеек алый… Горько и неприятно! Уж во второй раз пострадал за него. Тогда все в артели решили, что денежку украл он, Но нашлась денежка. Запамятовал, что отнес в деревню. Ну, ладно, тот раз простился бы. А нынче уж нот, не поправишь, с того свету не возвращаются. И прощения не сыскать. Но почему?.. Иль я но своей воле? Зачем же он оказался на моем пути?..

Изощренно хитер ум человеческий. И страждет душа, и совестится, бывает, что мучает себя нещадно, а вот ум в то же самое время лазеечку ищет, все ловчит. Случается, что и найдет, а потом нашептывает: «Да ладно уж… Могло сотвориться и хуже. А Ознобишин что ж?.. Пожил па земле сладко, властью попользовался куда с добром! К примеру, в артели чего токо не вытворял! Штрафами кидался во все стороны, как деревенская ребятня первыми снежками. А денежку, у артели отнятую, не в казну тащил, в свой карман прятал. Уж я-то знаю, небось все рядышком с ним. Рядышком… Сам говорил: ты, Филька, меня держись, при всяком ветре в мою сторону правь, не пропадешь… И — правил, чего ж!.. Небось не токо рядчик, ишо и староста мог много чего вытворить, когда б захотел!..»

— Пожил покойничек-то, — шептал Филимон. — А теперь дай другому пожить. Все по совести надо, по разуму…

Распалял себя, и разное дурное выискивал, что было в Ознобишине, и много чего находил, и обиды вспоминал, а их было не счесть, покойничек не баловал его ласкою, бывало, что и покрикивал, чуть свет поднявшись:

— Эй, ты, Филька, сукин сын, опять сапоги не почистил? Мне ж в контору надобно! Но погоди, варнак, дождесся у меня, посажу в яму на казенные харчи!

А порою не только покрикивал, мог и ударить…

— А я все терпел, терпел… Да, видать, есть предел терпению. Вот и счелся, и не за себя токо, за людей…

Через минуту-другую едва ли не Колькой Ланцовым, сказывать про которого великий охотник Христя Киш, — слыхать, даже пытался найти его, но где там! — мнил себя Лохов, И это помогало обрести душевное равновесие, но ненадолго. Перед глазами опять появлялся Ванька каторжный, упрямый, черт, не соглашался, говорил зло:

— Врешь, Филька. Никакой ты не разбойник, душегуб ты, и гореть тебе в аду!

— Сам ты врешь! — не очень уверенно отвечал Лохов и оглядывался, умом-то понимал, что никого рядом нету, разве что сосны да ели, а все ж не умел одолеть в себе робость, вот и оглядывался, вдруг да и видел промеж стволов Ванькино лицо, и тогда не пугался, нет, лишь грозил ему пальцем и говорил с досадой:

— Эк-ка дура!.. И на том свете ему тесно, а батянька сказывал — приходил как-то во сне, — что вольготно там, хоть и людно, простору много…

А тайга оборвалась как-то сразу, вдруг, завиднелся впереди рабочий поселок, маленький, счерна, в желтых клубах дыма. Лохов помедлил, соображая, куда пойти, а потом сказал удивительное не только своему разумению о жизни, а и деревьям, кажется, тоже: зашумели вдруг, загудели, хотя и безветрие:

— Загляну-ка в кабак. На душе у меня паскудно…

Пропал рядчик. Его искать по всей округе — нету, как сквозь землю провалился. Вместе с ним пропал Ванька каторжный, но это не беспокоило: подался, поди, в другую сторону. Ему что? Ветер… Приехал унтер из жандармов, маленький, круглый. Злой… Подле него Назарыч. Давненько Христя и Лохов не видали его. Аж позеленели в лице. Неприятно! Не дан-то бог, опять начнет изгаляться. И начал… Паскудное семя! Брал мужика из артели, уводил в лес, там затыкал рот тряпкой, накидывал на шею веревку и — дергал… Унтер стоял чуть в стороне, держа в руках прописные бумаги, спрашивал:

— А ну, сказывай, куда девали рядчика? Никак, увели в тайгу, убили, а потом забросали ветками? Не хочешь отвечать? Ладно… Мы с тобой поступим тем же порядком, что и ты с рядчиком. — Поворачивался к Назарычу: — Начинай!..

Тот вздыхал и лениво, словно бы нехотя, натягивал веревку, лицо у мужика делалось синим, отвечал хрипло:

— Ой, елки, да поче бы я стал упираться, когда б знал про рядчика? Видит бог, не виноватый я.

Это он зря. Назарыч не любил, когда оправдывались, пуще прежнего делался злым, спрашивал строго:

— А откель ты знаешь, что не виноватый? Я и то про себя не знаю, а уж ты и подавно… Мозгля! Никто об этом не может сказать, один бог.

И горе было тому, кто продолжал упорствовать, твердя: «Не виноватый я…» Когда б не унтер, не быть бы упрямцу живу. Охолаживал Назарыча, говорил:

— Не перестарайся… Начальство по головке не погладит.

Многие перебывали в допросном деле, а до Христи и

Филимона очередь так и не дойдет. Можно было подумать, что Назарыч опасается трогать их, но Киш знал, что это не так. Уж дня через три понял, в чем тут дело. Не однажды замечал в глазах у бывшего приискового стражника, обращенных на него, удовольствие, словно бы тот хотел сказать:

— Мы сразу не станем тебя брать. Подержим в страхе, пока не дойдешь до ручки.

Но Христе опостылело ждать, затомило на сердце, и одиноко сделалось среди людей, напуганных происходящим. Опять же обидно, что не умеют постоять за себя, случалось, говорил об этом, предлагал проучить унтера, а заодно и Назарыча, но мужики и слушать не хотели.

Вспомнил, как по весне уходил из артели, искал Кольку Ланцова. Где только не был: и в маленькие, богом забытые деревеньки забредал, и промеж монастырских, у высоких стен каменной кладки, крестьян шукал, и невод тянул с пропахшими потом и солью рыбаками, и везде тайно выпытывал про Кольку Ланцова и всякий раз слышал одно: вроде бы на пятнице гулял в соседской деревне, а уж куда потом подался, нс знаем. Колька Ланцов из породы людей, кто свои думки держит при себе…

Христя не отыскал славного разбойника и засомневался: есть ли он па самом деле, а может, его нет и живет только в людском воображении?.. Но Кишу не хотелось верить в это и, возвращаясь в артель, сказал, что в следующий раз обязательно постарается найти, чего бы эго ни стоило. И сам не смог бы объяснить, для чего нужен славный разбойничек? Неужели записался бы в его артель? Христя не уверен, хотя, пожалуй, не отказался бы… Но не только для этого нужен Колька Ланцов, а еще и для доброго, неутайного разговора. Много чего накопилось в душе, а никому не скажешь, и не потому, что tie станут слушать, просто не сумеют понять и лишь разведут руками, не посмев посмеяться над ним. Христя думал, что Колька Ланцов сумел бы разобраться в его душе, подсобил бы. Ах, как худо, что нету его рядом, никого-то нету, совсем один… Впрочем, отчего же один?.. А Сафьян Крашенинников? Стоящий мужик, с понятием, и потолковать с ним можно о разном. Но Христя отчего-то чувствовал себя неприютно рядом с ним, хотелось поскорее уйти… И сам не знал почему… Ничего такого не говорил Сафьян, а только о людях, с кем нечаянно свела судьба. Хорошие, видать, люди, о слабых да сирых болеют сердцем.

— Тебе тоже надо быть с ними, — подчас говорил Крашенинников.

— А зачем?.. — отвечал Христя, нахмурившись. — Я сам по себе…

Не любил, когда кто-то стоял над ним, поучал… «У меня своя правда», — говорил порою, но какая она, эта правда, не знал, однако ж чувствовал: настырная и гордая, все б в одиночку ходила впереди других. И это хорошо, что впереди… Христя за то и уважал ее, что не плелась в хвосте, бывало, так возьмет за душу, хоть волком вой, все постылым вокруг станет, и уйдет тогда из рабочего поселка и долго будет бродить по округе и слушать, о чем сказывают люди. А сказывали о разном, о добром ли, о злом ли, но всякий раз с грустью, которую приметил Христя и долго удивлялся: откуда она?..

Но почувствовал, как она, властная, поселилась в сердце, и от этого привычная маета сделалась светлее, чище. Киш любил слушать, о чем сказывают люди, да не те, кто работает на «железке», у этих разговоры не больно ладятся — какие могут быть разговоры после урока, когда и рукой не пошевелишь? — другое дело, когда сидишь в крестьянской избе, слушая побывальщины, или в бурятской юрте, когда приходит улигершин и берет в руки хур. Неправда, что нельзя понять, если не знаешь языка другого народа. Христя все понимал. Но, может, только казалось, что понимал, а на самом деле это не так? Тогда отчего вдруг сжималось сердце и горько делалось и неприютно на этой большой земле, или наоборот, светила слабою искоркою радость, и тогда забывал обо всем на свете и со страхом ждал, что скоро она погаснет, и опять станет неприютно? А когда так и происходило, долго сидел и потерянно смотрел вокруг и видел в людях ту же тревогу, что и у самого на сердце, и это не успокаивало, а делало ее еще нестерпимее, вдруг чувствовал себя виноватым перед этими людьми, хоть и не знал почему — вроде бы никому не желал зла и не вершил худа.

Может статься, все это и зовется совестливостью? Когда б по-другому было, разве ж маялся бы Христя? Нет, наверно. Жил бы потихоньку, собирал копеечку, и он слыхал, что денежка к денежке легко идет. Но иное в голове и на сердце… Легко может обидеть, но легко и простить. Странно, он даже к Назарычу нынче не чувствовал лютой злобы, хотя и терпеть не мог, и в душе все переворачивалось, когда ловил на себе его взгляд. Да и с другими людьми нынче не то, что прежде… Потише сделался, помягче, случается, и не будет стоять на своем, а порою, что и вовсе удивительно, согласится с чужим мнением. Он и сам не поймет, что с ним?.. А может, это не так, и он все про себя понимает?.. Может, и понимает, отчего произошел переворот в душе. А началось все с того вечера, когда повел Ваньку в тайгу, к месту, где приметил брошенную по осени берлогу. Тогда в первый раз занедужила душа, а чуть позже, когда запел Ванька свою отчаянную песню, и вовсе изболелась, спросил у себя:

— А пошто я должен вершить суд? Кто я такой?.. Кто все мы, люди, чтобы судить друг друга?

Спросил и не сумел ответить. И долго еще ночами пытал себя про это, мучившее, и уж много спустя догадался, что ответа и в природе нету. Как и все в артели, поверил, что Ванька, по всему видать, сгубил рядчика, забросал ветками и подался в Россию. Но не винил его, как другие, искал и свою вину в том, что натворил Ванька. Обидел мужика недоверием — и возлютовал он, как в прежние годы, разуверившись в людях.

Думать иначе Киш не желал. И чем больше корил себя, тем сильнее казалась вина перед человеком, которого обидел. Если бы Ванька вернулся, Христя сделал бы все, чтобы тот простил его. Но Ваньки не было рядом и, по всему, не скоро еще окажется на старом месте, может и сгинуть в скитаниях по свету.

А унтер и Назарыч так и не дождались своего часа, чтоб проучить Христю, как не однажды нашептывали мужикам, зная, что те непременно передадут кому надобно. Приехал хозяин, узнал про своевольство, чинимое государственными людьми, разгневался, велел прогнать их. А на место рядчика неожиданно для всех поставил Филимона Лохова. Впрочем, так ли уж неожиданно? Слыхать, не один раз бегал сибирский мужичок, правая рука бывшего рядчика, в контору и подолгу о чем-то толковал там. С кем же?.. Наверняка с подрядчиком, который присоединился к делу Студенникова и был не то чтобы суров или груб с людьми, а все ж и не ласков, жестковат был и при всяком случае грозил штрафами. Новый подрядчик быстро заимел власть в конторе, случалось, и за самого наибольшего решал. Ловок и умел, хоть и в немалых летах. Иконников, кажется, по фамилии…

Лохов доволен, что сделался рядчиком, в лице поменялся и в походке пропала суетливость, уж шагу не ступит без пути, все по делу… Перебрался в рядчикову каморку, что находилась с северной стороны, напротив оконца, отгороженная от барака тонкою дощатою переборкою, спал там, а чуть свет уж на ногах, подымал людей, ругался…

Поменялся бывший товарищ артельных мужиков, и это в диковинку им, бывало, шептались промеж себя: «Эк-ка его власть-то крутит!..» Но вслух ни слова, у каждого опаска, как бы через язык не пострадать… Перестали кликать Филькою, все больше Филимоном, но порою и господином рядчиком. Это те, кто потертее в жизни, нет-нет да и спрашивали:

— А не скажешь ли, господин рядчик, че нынче робить?..

Лохов улыбался: видать, по душе ему такое величание, а мужики рады стараться и теперь уж не только по надобности, а и просто так, без пути, теша себя тайной насмешкою, скажут:

— Господин рядчик… Эй, господин!..

Понимал ли Лохов про эту насмешку? Понимал, конечно, но и тут зрил нечто отделяющее от других, приподымающее над ними. Гордыня вселилась в него великая, и дурное, сотворенное им, прятал накрепко не токмо от людей, а и от себя… Лишь ночью, в каморке, вдруг делалось душно, и тогда посреди ночи во сне кричал что-то, и этот крик слышали за перегородкою и дивились, не понимая, что мучает рядчика. Во все же остальное время он исправно играл роль «сильненького», кому и отчет держать разве что перед хозяином.

Прибавилось радости у Лохова, когда услышал, что унтер-офицера, что мучил людей и допытывался, куда дели прежнего рядчика, задушили рабочие на сто тринадцатой версте. Слух про эго сейчас же разнесся по Кругобайкальской железной дороге и вызвал немалый переполох: железнодорожный батальон был спят с рабочего места и растекся тонким, зеленовато-синим ручейком вдоль «железки».

В те дни сказал Лохов, слегка заикаясь (с недавних по]) это у него, в артели решили, что перепугался мужик вусмерть после исчезновения рядчика. Памятка, значит, с тех пор… Крепкая памятка):

— Дур-р-ной был человек унтер-р, дур-р-ною смер-ртью и помер-р…

Эти слова па недолгое время сблизили его с людьми, вдруг подумали, что не запамятовал еще, откуда вышел в «господа рядчики». Но потом все встало па свои места, не захотел Лохов испытывать свою память и дальше и, когда кто-то слишком горячо поддерживал его, обрывал строго:

— Буд-дет ч-чссать я-языком-то!

А скоро в артели газетка появилась, тонкая, на папиросной бумаге. «Искра»… Кто ее принес тайком от рядчика? Пожалуй, Крашенинников, он нынче живет не в бараке и с людьми нездешними знается. Слыхать, умные головы! Может, и так…

В газетке про унтера сказано: жесток был с рабочими, за это и пострадал. И разное-другое есть про жизнь на «железке». И, главное дело, все по уму да по совести, без вранья. Сказано: люди спят на сырой земле вплоть до заморозков. Верно что. У пришлых крыши над головой нету. А кто их пустит к себе, грязных, завшивевших?.. Еще сказано, что людей трясет лихоманка и баня у полесовщика далеко от «железки», в трех верстах от Байкала. Все так. Пока до нее дойдешь, семь потов прольешь. Кое-кто и вовсе не желает туда ходить но причине усталости от урока. Есть и про другое… Будто-де один рабочий, обессилев от болезней, упал на заледенелую землю. А его не хватились, думали, сбежал с «железки». А по весне, когда лед стаял, отыскали несчастного.

Было ли такое? Конечно… И про страсти почище слыхали! Тяжело работному люду па «железке». К примеру, у Бонди. Жаден сей подрядчик, изворотлив, страсть! Черт-то что записывает в расчетные книжки! Глянешь в них и диву даешься: получается, к примеру, один человек за месяц искуривает цигарочной бумаги, которой хватило бы на целый взвод! А сколько там наворочено про лапти да вареги! А еще про посконную одежку! На все это иную деревню одеть-обуть можно.

Тяжко мужику у Бонди: что заработаешь, то и отдашь… И у другого какого подрядчика не лучше. Нот уж, что ни говори, а Студенников — хозяин не из последних, хоть и не понимает людскую нужду, для него она тайна за семью печатями, без пути не обидит. Не зря, поди, к нему тянутся рабочие, норовят оказаться под его рукою. Но ведь всех-то не возьмешь! Впрочем, и у Студенникова в иные дни бывает и голодно, по неделям, случается, ешь горлодер. Или вдруг мясо окажется с гнильцою… И загалдят тогда, и заругаются. Правда, все больше Бадмаеву — купцу из инородцев, который поставляет мясо, перепадает, а уж Мефодия Игнатьевича и в эту пору мало кто тронет тугим и ядреным, как ременная плоть, словом. И не то чтобы опасаются гнева подрядчика — не верят, что хозяин способен на худое. Правда, в последнее время, пошатнулась эта вера, сдвинулась с твердого прикола, закачалась… Но и тут есть объяснение. Слыхать, новенький-то, Иконников-то, и к хозяину подобрался, стянул крепкой веревкой его волю. Жаль! Пропадет человек ни за грош. В народе издавна говорится: у того и дела долгие, кто волею своею живет. Но тут уж ничего не поделаешь. Мефодий Игнатьевич не свой брат, ему не подскажешь.

Эти мысли часто занимают артельных мужиков, не минуют они и Христю. А вот Сафьян от них далек, порою и скажет:

— Да вы че?.. Иль вовсе ума лишились? Иль подрядчик доводится вам сватом, чтоб за него ломать голову?..

Удивятся мужики, покрутят башкою, нс найдут что ответить.

Крашенинников жил там же, у стариков из-под Дородинска, в избе ветшалой, но дюжой еще, и конной тягой не растаскаешь. Пробовали. Приказной люд — злой, на дурное дело падкий, в первый же день, как загремело во всех углах, стуча манерками и топорами об суковатое полено: «Война… Война… Ужо мы покажем косоглазому япошке, а заодно и нашим приблудным людям, кто не желает проливать кровь за Отечеству, кто мы есть такие…» — вспомнил кто-то в недобрый час, что у стариков живет баба из поселенок, видать, тоже противу царя-батюшки… Вспомнил, другим подсказал, ночью пришли, окружили избу, заорали:

— Выходи, су-ка, судить станем!..

Сафьян велел старикам выйти, узнать, чего надобно пьяному люду… Пришли не скоро, вусмерть перепуганные:

— Избу хотят злыдни с места сдвинуть, коль баба не предстанет перед имя. Ужо и коней пригнали…

Услышала Мария, задрожала, как палый лист на ветру. Сказал Сафьян, недобро улыбаясь:

— Бог не выдаст, свинья не съест. Иди-ка во двор, дед. А мы тут погодим.

Ушли старики. Вернулись, когда во дворе поутихло, сказала старуха:

— А изба-то наша… тю-тю… выдюжила! И копною тягою из ее ниче не выдернули, ни бревнышка. А пть старались-то! Привязали к нижнему срубу ременную веревку и как потянут… Я думала: все, пропали наши милые. И избы не станет, пойдем по миру… Ан нет! Умаялись токо приказные людишки и коней запарили. А толку — тьфу!..

Старикам хотелось знать: с чего приказной люд так не взлюбил Марию, бабу добрую и ласковую, на худое слово не падкую? Но попробуй узнай, когда Мария тотчас же и побледнела, и лицо сделалось худое, стоило спросить… Отступи ли, а через день в лавке у приказчика узнали…

А ну ее, — сказал приказчик легко. — Поселенка. С бунтовщиками одного корню. Потому и повинна перед людями, что поселенка…

Старикам это не по нраву, сказали б: а что ж, коль поселенка, то и не баба?.. Но не посмели сказать, ушли, а па сердце все ж облегчение. Уж они-то думали черт-те что!..

Сафьян нынче поближе от дому, на лед Байкала рельсы настеливает. Не задерживается после урока, сразу в избу, к Марии… Она вроде б выздоровела, а все ж пугается чего-то, смущается, вдруг задумается и смотрит грустным взглядом на Сафьяна.

Спрашивал у нее:

— Ну, чего ты, милая?..

Не умела ответить, порою начинала плакать, и тогда он подолгу сидел подле нее и уговаривал

Мария мало что могла по хозяйству, хотя норовила подсобить старикам. И те дивились ее неумелости, а потом решили, что она, видать, очутившись в лютом огне, про дело свое забыла, да и руки уже пе те… вон как потемнели, ссадины повсюду, рубцы…

Повздыхав, старики стали обучать постоялицу, как подсесть под корову, чтоб подоить, да с какого боку зайти, чтоб не брыкалась, да как держать молоко в подполе, а потом сымать пенку… И Мария с удовольствием исполняла все, что велели, и радовалась, когда у нее получалось. Не будь стариков, и вовсе бы заскучала и не знала б, куда деть себя. И те догадывались про это и всякий раз, когда в глазах у нее появлялось грустное, тревожащее, занимали делом. Ко двору пришлась Мария, и старики нс раз говорили об этом Сафьяну, случалось, удивлялись:

— И когда ты успел сходить с ею под венец?.. Наши-то, с-под Дородинску, бают, своих никак не забудешь?

— Отчего ж стану забывать?.. — отвечал Крашенинников и виновато улыбался.

Старики желали думать, что он ходил с Мариею под венец, и сама Мария по-другому не думала, и в конце концов он поверил, что так было, только он сам отчего-то запамятовал. Рядом с женщиной, которая сделалась родной, Сафьян приучил себя принимать жизнь не только как она есть, а видеть и то, что подвластно лишь внутреннему взору, а может, и во обще ничему не подвластно, и бродит промеж людей, притаенное и гордое, захочет — и придет, а нет, так и не дождешься как ни проси. Для Сафьяна, принявшего эту, другую сторону, жизнь уже не была в горесть, научился распознавать маленькие радости и. дорожить ими. Придет домой усталый, но переборет себя и начнет сказывать про то, что глаза видели, когда шел по зимнему таежному целику: и белые сугробы вспомнит, которые вдруг легли на пути, а когда шел но Байкалу, их вовсе не было; не забудет и про малую птаху, сидела, чудная, па нижней ветке дерева и, видать, замечталась, не заметила человека, но, когда подошел поближе, испугалась и хотела взлететь, да крылышки ослабли от страху, упала в снег, замерзла бы, если бы не он… Он поднял птаху, засунул под телогрейку, в тепло, там она и очухалась, затрепетала и. когда выпустил, взмахнула крылышками, полетела…

Марин слушала и улыбалась, говорила:

— У нас такое случалось и раньше, помнишь?.

И сказывала одно из своих воспоминаний, которые редко и поэтому особенно ярко освещали ее теперешнюю жизнь.

— Помню… — говорил Сафьян, и это не было обманом, он и впрямь верил в то, что говорил. Приучил себя верить, и это казалось естественным. Он даже думал, что, если бы вдруг перестал верить тому, о чем сказывала жена, жизнь сделалась бы скучной.

Догадывалась ли Мария об этой его игре? Скорее, нет, хотя временами казалось странным, что из памяти Сафьяна ушло многое, подчас дорогое ее сердцу. Бывало, что обижалась и говорила:

— Ах, какой ты непамятливый, просто ужас!..

И он смущенно разводил руками:

— Прости…

Мария не знала про себя главного, а вот Сафьян знал… От поселенцев услышал, как она попала в Сибирь: работала на фабрике, маялась, когда же стало невмоготу, вместе со всеми — не отставать же от товарок! — взяла в руки молоток и начала ломать так опротивевшие за годы каторжного труда почти новенькие, аглицкие станки. Ее судили и сослали в Сибирь. Большего про нее никто не знал, влилась она в партию арестантов на Волге, одна, без товарок, пошла вместе, со всеми, немногое сказав про себя. А теперь и этого пе помнила, хотя Сафьян не однажды пытался навести ее на эту мысль. Она слушала, и в лице не возникало ничего, кроме недоумения. И впрямь ей было диковинно, когда он говорил про этап, про арестантов, ничего не возникало в памяти, горестно вздыхала:

— Бедненькие! Жалко-то мне их как! Жалко-то!..

К Сафьяну часто приходили люди, рассказывали о народных муках, о необходимости делать что-то, полагая, что жить так дальше нельзя. Она слушала и вроде бы соглашалась, но, когда они уходили, качала головою:

— Все, чего хотят твои друзья, не случится. В жизни всегда найдется место и горю, и радости. И люди не станут похожими друг па друга, вон даже воробьи во дворе — и те разнятся, у каждого свой резон…

Чувствовала, Сафьян не понимает ее, пыталась объяснить, но пе умела этого сделать и огорчалась. Не нравилось, что между ними было что-то разделяющее их, будто опасалась, что с каждым годом это неясное что-то будет разводить их все дальше друг от друга. Хотела бы, чтобы они жили лишь заботами друг о друге, но догадывалась, его волновало не только это.

Однажды Мария ощутила б себе удивительное и замерла вся, прислушиваясь, а потом, не совладав с радостью, которая сделалась нестерпимою, выбежала за ворота, хотела сейчас же отыскать Сафьяна, но не знала, в какую сторону идти Долго стояла возле черной, покосившейся, на темных кожаных связях калитки, а потом медленно пошла но улице, встречая редких прохожих и разглядывая избы но обе стороны. У нее было такое чувство, что она сроду не видала этого, в душе зрело смущение и, постепенно смешавшись с радостью, которая горела все так же нестерпимо, сделала ее если и не шальною, то беспокойною. Было боязно: а вдруг уйдет, не расцветши, и Мария часто останавливалась, прислушивалась к себе, боялась, что это ошибка и под сердцем вовсе не дает знать короткими сильными толчками ребенок, а просто что-то случилось с нею, может, захворала. Мария вышла за околицу и скоро очутилась в редком березовом лесу, ветки были голые и страшные, а небо черное и какое-то безжизненное, снег хрустел под ногами, тоже не белый. «Ой, маменька!..» — сказала Мария и опустилась на серый замшелый пенек, стряхнув тугую снежную корку, и задумалась сразу обо всем: и о себе, нежданно-негаданно ощутившей радость, и о Сафьяне: увидеть бы его, сказать, что ребенок заскучал во чреве, тесно ему там, вот обрадуется Сафьян!.. Ни слова не говорила мужу про себя, стеснялась: все-таки не молода… А еще мысли тянулись к старикам, у которых жили с мужем, милые, добрые, и они обрадуются!..

Мария сидела на замшелом пне, задумавшись, и не заметила, как подошли трое, жандармы, перебили мысли, сказав походя:

— Поселенка… Ишь расселась!

Ушли, а она еще долго слышала это насмешливое: «Поселенка…» — и не сразу поняла, что это про нее… А когда поняла, растерянность пала на сердце и отодвинула радость.

В прошлом году, под масленицу, Мефодий Игнатьевич посетил северную российскую столицу, поехал просто так, какого-то конкретного дела у него не было. А впрочем, желание узнать, что говорят в Петербурге о строительстве Кругобайкальской железной дороги, разве не есть дело?.. Побывал на Каменноостровском проспекте у Витте. Министр узнал его и, только речь зашла о стальной магистрали, пролегшей через Сибирь, сделался озабоченным и откровенным, от него и услышал, что отношения России с Японией находятся на грани разрыва, и это, помимо чисто политических и экономических причин, усугубляется еще и откровенною несдержанностью, проявляемой обеими сторонами. Так что строительство Сибирской магистрали есть настоятельное требование времени, хотя бы с точки зрения чисто военной.

Много чего рассказал министр и о государе-императоре. Оказывается, еще в девяносто седьмом году Николай II пообещал гостю кайзеру Вильгельму вовсе не принадлежащий ему порт Киао-Чао и с этой целью распорядился забрать его у азиатов. Немалого труда стоило министру убедить государя отказаться от этой мысли… Впрочем, склонность к авантюристическим действиям, кажется, являлась одною из черт русского царя, ровно через год он вдруг санкционировал захват Константинополя и повелел ввести в Босфор российскую эскадру. Одному богу известно, чем было вызвано неожиданное решение государя, которое могло привести к большой европейской войне. К счастью, и на этот раз удалось уговорить царя отказаться от своего намерения. Но долго ли так будет продолжаться? А что, если в какой-то момент рядом с самодержцем не окажется расчетливого, с холодною головою политика?..

Мефодий Игнатьевич лицезрел царя в Летнем саду, уж так получилось… Гулял тот со свитою, глядел па пышное окружение благосклонно, всех прочих забредших в сад не замечая. В малиновой рубашке и шароварах, он прошел близко от Студенникова, так что тот услышал слова, с легкостью опущенные им: «Коль вы так полагаете, я велю…» Странно было слышать эти слова, показались безвольными и мало что значащими. Наверное, так и есть, и государь редко когда имел свое мнение и чаще поступал согласно мнению приближенных к нему людей. Во всяком случае, это суждение укрепилось в царском окружении, а потом переселилось на страницы книг, в устные рассказы о государе.

Так-то так, но тогда отчего Студенников не хотел согласиться с этим суждением, думая о государе-императоре? А не думать о нем он не мог, был гражданином, любящим Отечество, страдающим за него, а многое на отчей земле, если не все, делалось от имени российского самодержца. И ему было небезразлично, кто стоял во главе государства: слабый ли, не имеющий абсолютно никаких принципов, ни политических, ни житейских, человек, или же, напротив, человек в достаточной мере уверенный в себе, властолюбивый, только не желающий показывать этого и относящийся к людям не более как к некозырным картам, которые, имея ловкие, поднаторевшие на обмане руки, можно упрятать и подальше?.. Мефодий Игнатьевич склонен был считать, что в теперешнем русском самодержце удивительным образом эти два человека не то чтобы уживались, скорее взаимодействовали, дополняли друг друга. И, если царь с почти детской непосредственностью спрашивал: «Так вы думаете, что я должен приобрести доверие народа? Или же он должен приобрести мое доверие?..» — то это шло, с одной стороны, от душевной слабости последнего, а с другой — от почти иезуитски изощренного желания выглядеть в глазах приближенных лучшим образом. Нечто подобное руководило государем, когда он диспозицию генерала Куропаткина вроде бы по ошибке, а на самом деле с жестокою намеренностью переслал военному министру Сахарову. А в той диспозиции генерал писал про министра, что он «зажирел и лентяй…»

«Маленькие шалости», про которые тотчас становилось известно в самых отдаленных окраинах Российской империи, постоянно находились бок о бок с государем; казалось, он не мог и шагу ступить, но сотворяя их. И все же не это, по смутной догадке Мефодия Игнатьевича, характеризовало его, а другое, может статься, совершеннейшее безразличие к людям, к Отечеству. Иначе чем объяснить гот факт, что уже через три часа после получения известия о трагической гибели адмирала, которого считал талантливым флотоводцем и, но слухам, даже любил, император не изменил своей давней привычке и спустился в сад, где принялся охотиться на ворон?..

Мефодий Игнатьевич поначалу болезненно переживал все, что совершалось в Российской империи, многое из того, что совершалось, виделось никчемным, а подчас и попросту бездарным, но потом он свыкся с тем, что по-другому и быть не может. И не очень удивился, когда началась война с Японией, хотя царь и утверждал: «Я войны не начну, а они не посмеют. Значит, войны не будет». Он не удивился еще и потому, что вовремя был предупрежден Сергеем Юльевичем Витте, который, в отличие от государя-императора, войны действительно не желал, тем не менее полагал ее в сложившихся обстоятельствах неизбежной.

Во время пребывания в северной столице Мефодий Игнатьевич узнал, что у русского самодержца появился фаворит, некто доктор Филипп, француз по происхождению и авантюрист по сути. Сей лекарь и предсказатель будущего проживал в летней резиденции Их Величеств и имел власть неограниченную. По слухам, он немало преуспел, вмешиваясь в государственные дела. Утверждали, что будто-де пьяница и дебошир Алексеев, в свое время в Марселе подставивший себя вместо Великого князя Алексея Александровича, замешанного в неприличном для столь высокой фамилии скандале, выдвинулся и сделался адмиралом не без участия царского фаворита. Тогда же Мефодий Игнатьевич услышал, что императрица беременна. Об этом появились сообщения в газетах.

Но очень скоро выяснилось, что доктор Филипп ошибся, и императрица не беременна. Простолюдины и те диву давались, руками разводили и говорили промеж себя такое про царя-батюшку, о чем прежде и подумать бы не посмели.

Что-то сдвинулось в общественном настроении, и Мефодий Игнатьевич не мог не почувствовать этого, а почувствовав, не умел понять, как отнестись к происходящему, принять ли близко к сердцу, отринуть ли начисто, с головою уйдя в свои дела, как не однажды поступал раньше… Чего греха таить, он растерялся, все же жила в душе, пускай и скрытая от чужого глаза, а подчас и от собственного, настолько далеко прятал ее, гордость великоросса, и, когда с театра военных действий приходили сообщения одно горше другого, она давала о себе знать и, властная, заставляла мучиться, страдать. Случалось, часами Студенников без видимой цели бродил по окрестным лесам, а то вдруг подолгу вглядывался в лица людей и, когда замечал в них неприличное с его точки зрения оживление ли, радость ли, мрачнел, делался суровым и неприступным. Думал, что люди не разделяют его тревоги, более того, радуются поражениям русских войск, и ему стоило немалого труда не закричать от обиды и боли, которая жгла. И все же бывали минуты, когда он не выдерживал и подступал к рабочему, который, по его мнению, был недостаточно патриотичен в суждениях о русской армии, и спрашивал: что его так развеселило и достойно ли порядочного человека радоваться несчастьям народа?.. Рабочий с удивлением смотрел на него и старался поскорее отойти: от греха подальше!.. Но порою кое-кто отвечал, и эти ответы не радовали, за ними стояло нечто большее, чем любовь к Отечеству, сила какая-то, ни черту, ни богу не подсудная. Он ощущал се дыхание даже тогда, когда оказывался на лесном пятачке, один, в немалом смятении и печали, люди не хотели понять его беспокойства и даже пытались возражать, говоря, что народ не понимает этой войны и не захочет понять, она не нужна никому, исключая тех, кто накапливает на ней немалые капиталы. Этим отвечающим, а их было не так уж и мало на строительстве дороги и с каждым днем становилось все больше, Мефодий Игнатьевич не мог ничего сказать. Странно, что не мог… Впрочем, отчего же странно? Уж кто-кто, а он видел: и впрямь наживаются па людской крови, взвинтили цены на хлеб, на мясо, на мануфактуру.

Мефодий Игнатьевич чаще отмалчивался, но подчас не выдерживал и говорил с досадой:

— Но ведь я-то не наживаюсь…

Видел глаза дерзкие, насмешливые, а порою слышал:

— И ты, хозяин, не упустил бы своего, когда б выпала удача.

Но почему? Почему?.. Нет, он спрашивал не у них, у себя, а на душе неспокойно… И не всегда Мефодий Игнатьевич был в состоянии выдержать эту пытку, вдруг растеряется, будто и вправду он не лучше тех торговцев, и тогда долго не найдет покоя и все думает, думает о деле, которому отдал многие годы и которое казалось нужным не только ему одному. Он не отделял себя от дела, полагая его продолжением собственного существования, и в этом находил удовлетворение, он как бы раздвигал себя в пространстве и во времени и часто мысленно говорил: «Я нынче здесь, а дело мое там… Значит, и я тоже… во всяком случае, часть меня находится там». А поскольку таких «там» набиралось много, у Мефодия Игнатьевича возникало ощущение собственной множественности и уж через это значительности и неоспоримой важности того, что делал. Да, и важности тоже… Но потом что-то случилось, и все чаще стали вставать перед ним вопросы: зачем? надо ли?.. И он силился ответить, но ответы не радовали, ясно давали понять, что, если бы его не было, дело от этого не пострадало бы, пришел бы другой и занял место, освобожденное им. Мало-помалу стерлось, сделалось бледным, почти не осязаемым чувство незаменимости. И это, с точки зрения Мефодия Игнатьевича, было плохо, и на какое-то время в нем утратился вкус к делу, и он все передоверил Иконникову, а сам сделался сторонним наблюдателем. Во всяком случае, ему казалось, что это так. Сам того не сознавая, Студенников хотел бы разобраться, что происходит, отчего он едва ли не каждодневно слышит о проявлениях неудовольствия со стороны рабочих, пускай и не на тех участках строительства, которые осуществляются под его присмотром и на его деньги, а где-то еще?.. Однако разобраться не мог, очень скоро уверовав, что это идет от неумелости тех, кто занимается стройкой, а еще от лености самих рабочих. Но вчера шел по торосистому льду Байкала, смотрел, как мужики ставят вагонетки на рельсы, которые проложены по льду, дивясь проворству, с каким те работали, и засомневался: так ли он думает про них?.. А выйдя на берег, встретился с рабочим из артели Лохова. Что-то не очень приятное и теперь уже не ближнее напомнил ему этот рабочий, но не дал себе труда разобраться, заговорил о деле… Странно, конечно. Он мало с кем беседовал об этом, даже с людьми, которых считал знающими и радеющими за дело. А тут вдруг заговорил с малознакомым человеком, не лукавя и не пытаясь ничего скрыть. Словно бы оборвалось что-то в душе и понесло, понесло на зыбких волнах в темную и жуткую даль. Такое у него было чувство. Горькое и давящее.

Копилась обида за дело, которому служил, а теперь вот самоустранился. Небось пострадает от этого, станет не для всех надобным, а со временем и захиреет. Иконников, хоть и старается, а заменить его не в состоянии: нс так тверд и умен…

Мефодий Игнатьевич думал, что люди повинны в его теперешнем душевном состоянии, и тут он не делал различия между подрядчиком и рабочим, в одинаковой степени досадуя на них. Вот и при встрече с Крашенинниковым, — (а это был он), — Студенников сказал, что ему не хочется работать для кого-то, не понимая толком, для кого именно, не для тех же людей, которые насмехаются над ним и в грош не ставят… Сафьян услышал, но удивление его было недолгим, вспомнил разговоры новых товарищей про то, что у Студенникова не все ладится, он словно бы с ходу налетел на колючую проволоку, а теперь не знает, как залечить болячки. Говорили товарищи, что это неплохо, Мефодий Игнатьевич мужик умный и видит дальше других подрядчиков, а коль скоро с ним случилось что-то, значит, он почувствовал начало конца.

— Мы все, хозяин, работаем, — помедлив, сказал Сафьян. — И бог знает, для чего… Может, для того, чтоб набить живот, а может, для чего-то другого. Хотелось бы, чтоб для чего-то другого. Но тут уж как выйдет.

Он ничего более не сказал, но и эти слова неприятно поразили Мефодия Игнатьевича, и, если бы он был менее сдержан, более вспыльчив и раздражителен, наговорил бы черт знает что, но здесь промолчал и пуще прежнего помрачнел. И, когда шел в контору, все держал в уме поразившие его слова. Оказывается, и этот рабочий думает о чем-то еще, кроме живота своего. Тут мысль Студенникова обрывалась, он не желал и дальше размышлять за кого-то, боясь, что это уведет бог весть куда. Впрочем, отчего же — бог весть куда?.. Уж он-то догадывался, чего именно опасался. А опасался он возможности поставить себя и рабочего на одну доску, то есть уравняться с ним во всем и даже в раздумьях о жизни. «Ну уж нет! — с непривычною для себя злостью подумал Мефодий Игнатьевич. — Я есть я, и я не хочу, чтобы рядом со мною стоял еще кто-то…»

Он недолго шел по рабочему поселку, оказался на железнодорожной станции, наскоро сложенной из легких, плохо ошкуренных бревен с тонкою черепичною крышею. Народу здесь было много, да все больше калечные, без рук ли, без ног ли, в грязной завшивевшей солдатской одежде, стояли, прислонившись к забору, сидели на холодной заснеженной земле, положив подле себя костыли, или же переходили с места на место, толкаясь и непрерывно бормоча что-то. Мефодий Игнатьевич зажмурился: вдруг показалось, что вся Россия встала на костыли и побрела куда-то. Сделалось жутко, заторопился отсюда, но прошел немного, солдатик какой-то загородил дорогу и, показывая костылем на культяпку, сказал едва ли не с вызовом:

— Подайте пострадавшему за царя и Отечество!

Мефодий Игнатьевич не сразу понял калечного, заволновался, стал нетерпеливо шарить в карманах, но, как на зло, там были одни медяки, а подавать их показалось противно.

— Ну, че же ты, барин?..

— А, черт! Не сыщу никак… Хотя, если ты не торопишься, пойдем ко мне в контору, там сыщем.

Он удивился, предложив солдатику пойти с ним, а потом с интересом приглядывался к нему, заросшему густой рыжей щетиной, с беспокойным блеском в маленьких, шустрых, рыжими птенчиками в гнездышках, глазах, спрашивал про что-то, кажется, про войну, и солдат отвечал, что, дескать, воюем на славу, не щадя живота, однако ж нас почему-то все время бьют и бьют. Должно быть, енералы не доглядели.

— Они ить по штабам сидять. А там, в штабах-то, тепло и мухи не кусають. Когда б их на поле выгнать, енералов-то. Да-а…

Говорил солдатик и про то, что нынче ему ехать некуда.

— Кому, я нужон без ноги-то? Когда б родители, батюшка с матушкой, были живы, тогда ищо ниче. А без их… Худо без их!..

Мефодий Игнатьевич предложил солдатику остаться в рабочем поселке, обещал подсобить с работой, но тот только рассмеялся, сказавши:

— Э, барин, мужик ты, видать, добрый, но я должон предупредить тебя: на всех не разжалеешься, ить нас-то, калечных, нынче в Расее — ой-е-ей — на всех, барин, не хватит тебя. Да и в родную деревню меня тянет — спасу нет. Поеду уж, чего там!..

Солдатику подал щедро, так что у Иконникова, а он находился в конторе, лицо поменялось, и уж не только удивление в нем, а и опаска. Не подумал ли, что зачинщик делу, старший компаньон умом тронулся?..

Но Мефодий Игнатьевич сказал:

— Я в своем уме. Но больно мне глядеть на вселенский разор. Что-то случилось с Россией, ужасное что-то, она словно бы потеряла себя и теперь, растерянная и ничего не помнящая, заблудилась меж двух сосен и не выберется из тупика. И мы все вместе с Россией… И тот монах. И я… Все… Похожи друг на друга своею потерянностью среди людей. Поначалу я старался не замечать этого и говорил: э, беды-то… перемелется — мука будет!.. Но потом понял, не перемелется. Гляжу я нынче на людей: чудные какие-то и все шепчутся чего-то, шепчутся…

— Вылавливать надо шептунов, — зло сказал Иконников. — И водворять за решетку. Там не очень-то нашепчутся.

— Ну, сразу и вылавливать, — поморщился Мефодий Игнатьевич. — Да и не управишься со всеми. Много их…

То и волновало, о чем говорил. Но кое-что и при себе держал, не желая обидеть человека, которого раньше считал деталью домашней обстановки, хотя мог бы и сказать, что тот стал одной из причин его тревоги, когда вдруг захотел самостоятельного дела. Верно что, одной, и не самой важной, с нею можно было бы сладить, когда б не появились иные, куда более сильные причины. Всю жизнь думал, что работает не только для себя, хотя и про свой интерес не считал вправе забывать, но мало-помалу понял, что это не так, и его дело, если кому и надобно, то лишь от невозможности заняться чем-то еще. Впрочем, и теперь оставались люди, которые верили ему, но с каждым днем их становилось все меньше. И Мефодий Игнатьевич почувствовал, что скоро их не станет вовсе. А когда это случится, дело его развалится.

— Скучно мне, Иконников. Обидно. Я все время считал, что люди уважают меня. Но, как выяснилось, ничего подобного, и отношение ко мне примерно такое же, как и ко всем этим теперешним подрядчикам, которые навроде тебя только и думают, как бы урвать побольше. Скажи, отчего ото?..

Он едва ли мс впервые заговорил со стариком на «ты», и не заметил итого.

— Вы ж сами как-то говорили, что все в России нынче пошло кувырком.

— Разве? Не помню…

Мефодия Игнатьевич поморщился, а не найдя, что еще сказать, ушел, но через поделю снова вернулся к этому разговору. Однако Иконников умело уклонился от него, сказал, что ему надобно срочно ехать па байкальский лед. И Студенников не сумел настоять па своем. Он словно бы робел перед этим человеком, точнее, не перед ним самим, уже не молодым, с внешностью откровенно неприятною, а перед его напором, стремлением достичь своего во что бы то ни стало, то есть перед тем, что прежде так нравилось в людях. Он чувствовал какую-то вину перед этим человеком, и она сковывала, не давала возможности быть спокойным и рассудительным. Что же это за вина такая?.. Неужели так сильно действовало на Мефодия Игнатьевича обстоятельство, что в недавнее время он относился к Иконникову не как к человеку со всеми его дурными я добрыми наклонностями, а как к вещи, пускай и одушевленной, но неизменно находящейся в доме и ставшей привычной?.. Скорее, так и случилось. Отношение к человеку, как к вещи, по случаю приобретенной им… Отношение, которое со временем поменялось и не могло не потревожить Мефодия Игнатьевича. Он терпел Иконникова, хотя подчас хотелось накричать на него или даже прогнать из дела. Он ничего не сказал и на этот раз, когда Иконников засобирался на байкальский лед, словно походя уронив с усмешкой:

— Вам, уважаемый, можно позволить себе раскиснуть, деньги-то к вам все одно рекою текут. А я так не могу, не имею права.

— Черт знает что!.. — буркнул Мефодий Игнатьевич и спустя немного тоже вышел из конторы.

А деньги и впрямь рекою текли, не сказать чтобы это не радовало, а только подчас становилось неспокойно, когда думал про то, что не прикладывает усилий, а дело все крепится, ширится. «Что же получается? — думал. — Значит, если завтра не станет меня, ничего не поменяется с моим делом, и кто-то другой — не я — будет получать прибыль?..» Эта мысль неприятно поразила, долго не мог свыкнуться с нею, а может, так и не свыкся и лишь отодвинул ее подальше, на закраешек сознания.

Через неделю снова встретил покалеченного солдатика, обросшего рыжим волосом, сидел тот в темном и пыльном углу станционного нежилья, подложив под себя костыли. Подошел к нему, опустился на корточки:

— Ты что ж, не уехал?..

Солдатик зашнырял шустрыми глазками по лицу Мефодия Игнатьевича, не узнавая, сказал:

— Барии какой-то с денежкою легко расстался, сбил меня с пути… Я с тою денежкой, по моему разумению немалой, братов встречал с каждого поезду, угощал. И про все другое забыл, потому как горько и больно: калека ить… кому я нынче нужон?..

Заплакал солдатик, а потом заговорил о белье, которое во всякую пору было у него в ранце чистое, перед каждою атакою менял, хоть всего и белья-то солдатского — две пары…

— Я русский человек и хотел помереть по-русски. А нынче и белья не стало, вчера сменял на бутыль самогону. Как же я теперь помирать-го стану? Во что добрые люди обрядють меня? Иль в грязном и подыхать? Не хочу. Не желаю. А все тот… доброхот, чтоб его!..

В смущении отошел Студенников от солдатика, долго бродил по рабочему поселку, потемну пошел к разлюбезной Александре Васильевне, чтоб поплакаться на ее широкой груди. Она, единственная, умела если не понять, то посочувствовать во всяком случае.

Мария услышала от жандармов, что поселенка, и горько стало. Отчего-то поверила им сразу же, не раздумывая. Но знала своего прошлого, считала, что так и должно быть, и удивлялась старикам, когда те начинали говорить про давние годы, и так живо, со множеством деталей, которые Мария запоминала тотчас же, а потом примеривала к себе, к своей жизни, и получалось, что они вполне подошли бы и ей. И она, поди, была красивой девахой, и парни бегали за ней наперегонки, и руки у нее были сноровистые и умелые, она и теперь умеет так пройтись с литовкой росным прокосом, что не остается ни одной завалящей травинки. Впрочем, не сразу Мария приладилась к литовке, руки, видать, за время болезни поотвыкли, и старик ругался, заново приучая ее к крестьянской работе.

Старики казались удивительными, ни на кого другого не похожими людьми,' помнили про все, что случилось с ними даже и в ту далекую пору, когда были молодыми. Сама она мало что помнила, и Сафьян, по всему видать, недалеко ушел от нее, порою сказывала про ясные горячие промельки, которые вдруг осветят всю, и сделается тогда тревожно и сладко на сердце, и увидится кусочек из теперь уже неближней жизни, и пристанет тогда к Сафьяну, выпытывать начнет:

— А ты-то сам помнишь ли?..

Сафьян станет морщиться и вздыхать. И она подивится его неуверенности и скажет:

— Ах, какой ты непамятливый, милый!..

Но пришли однажды из артели мужнины приятели, и среди них длинный, с подбородком, обросшим кучерявым волосом, посидели за чарочкой — расстаралась, не каждый день люди жалуют их своим гостеванием, — а потом Христя Киш, так кажется, начал говорить про свое житье-бытье да про то, что было с ним в давние годы, и подивилась ему, подумала, что старики не одни такие памятливые. С этого дня засомневалась в себе: ладно ли, что в памяти мало что удержалось из прошлого, и к другим людям стала выходить с подворья, прислушиваться к чужим разговорам, и скоро поняла, что она одна такая… непамятливая, и больно сделалось. В нежелании Сафьяна говорить про то, что было раньше, увиделось неласковое, лукавое. Спрашивала у себя:

— Чего это он?.. Словно бы насмехается надо мною.

Гнала от себя дурные мысли, а те не уходили. Начала сторониться мужа, а порой и говорить дерзкие слова, и он удивленно смотрел на жену, не понимая, что творится с нею.

Марию испугала несхожесть с другими людьми, которые живут еще и памятью, да не горькой, чаще мягкой, ласковой. Она увидела свою несхожесть с другими, поняла, что ей много труднее, чем им, у нее нет возможности жить еще и памятью. Она увидела свою несхожесть и замкнулась в себе, но ненадолго, оттаяла, все ж отношение к мужу оставалось неласковым, часто раздражал ее, казалось, и он повинен в том, что случилось с нею.

Мария поверила жандармам, что поселенка… И горько стало, и обидно. Значит, сделавшаяся родною, земля — не от сердца и крови, чужая, а та, отчая, осталась за горами и долами, непамятная?.. Как же я узнаю про нее и как же теперь, в неродимом краю, вспомню все про себя?.. Знала по рассказам стариков, что от земли, с малых лет памятной, и радость, увидишь ли малую горушку на берегу речки — и тотчас вспомнишь, как хаживал сюда смолоду, а сломишь нечаянно ветку на кусте боярки — сейчас же встанет в памяти, как сиживал под этим кустом с отцом-матушкою после нудной крестьянской работы. Дивно! Для кого-то, верно что, дивно, но не для Марии. Все для нее осталось где-то гам, далеко-далеко… Так бы и жила, накрепко сроднившись с этим чувством, позабыв про все, как и жила первые дни после встречи с жандармами на околице поселка, если бы не ребенок, который толкнулся под сердцем, словно бы разом тесно стало во чреве матери и запросился на волю, гуда, где солнышко.

Услышала Мария его зов в своем чреве и тотчас поведала про это мужу, и он был обрадован и о таком заговорил, что смутило Марию, про дочку любимую, которую потерял много лет назад, и спросила бы, что за дочка, иль впрямь была у них дочка, да она запамятовала, но не спросила, что-то удержало, нечаянное, но сильное, так и осталось недоумение и еще долго бы тревожило, если бы не зов ребенка, который с каждым днем делался все шибче. Идет ли но улице, круп-потелая, гордо неся живот и не выискивая в себе и малой попытки оборонить его, словно бы нутром понимая, то, что живет в ней, священно, и нету на земле человека, кто посмел бы поднять руку на эту святость, не ей одной данную, а людям, всему роду человеческому, сидит ли в избе, слушая голубиную, ласкающую слух воркотню стариков, сама же все нет-нет да и подумает про того, кто живет в ее чреве, и мысленно заговорит с ним, и тогда найдутся слова удивительные, и не ею вовсе придуманные, а словно бы данные откуда-то свыше, из небесной дали, про которую так ладно и умно говорится в сказаниях и к которой, случается, неистово стремится отчаявшееся сердце человека. И попервости сама не поверит тому, что скажет мысленно, уж больно необычны слова, но сейчас же услышится другое: а почему бы и нет, иль не в маете рождается радость, иль нету за нею чувства более сильного и яркого, иль до веку трястись нам в чужой подводе, не ведая, куда пролегла дорога, дивно ль еще ухабов и колдобин?..

Чудные вопросы вставали перед Марией, и она дивилась им, и не умела ответить. Впрочем, и не пыталась, вполне удовлетворяясь тем, что эти вопросы вставали перед нею. В такие минуты она как бы раздваивалась: крепко стоя на земле, духом устремлялась в неведомую высь, и задыхалась от дивного, что открывалось глазам, и наполнялась восторгом, а вместе страхом: что-то ожидает ее там, за еще одною чертою?.. Когда же ощущение полета проходило, чувствовала слабость во всем теле, опускалась на лавку или на лежанку, силилась вспомнить, что увидела. И — ничего но могла вспомнить, хотя готова была поклясться, что видела немало удивительного и прежде незнамого. И это огорчало, сначала не очень сильно, а потом все пуще и пуще. Мария вспоминала про ребенка, который живет под сердцем, и с тревогою думала: как же она дурно поступает, отправляясь в полег вместе с ребенком, а что, если бы он не выдержал стремительности, которую только что испытала?.. Проходила минута-другая, и делалось страшно, кляла себя на все лады, и тогда доставалось и мужу, он даже не заметил ее отсутствия, по-прежнему мягок и сговорчив и делает все, что она ни захочет. Правду сказать, было б лучше, если бы он вел себя по-другому: и чтоб в голосе появилась строгость, и чтоб лицо было не такое доброе и как бы расслабленное… Но досада на мужа проходила, проходила и досада на себя, и все мысли ее обращались к маленькому существу, кто нет-нет да и давал знать о себе. И так продолжалось до нового ощущения полета, от которого не могла избавиться, хотя всякий раз думала, что это в последний раз и больше не повторится, она не позволит…

Как-то она сказала про это свое ощущение старухе, и та не нашла его удивительным и неугодным в теперешнем ее положении, сказала с улыбкой:

— И ладно, милая. Видать, твоей душеньке тесно сделалось в миру, и потянуло куда-то, потянуло… Бывает.

Так и жила Мария в неупокос, от которого, впрочем, не очень-то страдала, а случались минуты, когда делалась довольная собою: вот, дескать, какая я, всего имею поровну — и радости, и боли, не жадничаю, понимаю, что и другим жить… А ребенок становился все настырнее, просился на бел свет. Сидела как-то за чашкой чая со стариками да с мужем, говорила о ближнем и ясном, но говорила так, словно бы не слыша своих слов, думала о другом, находилась в таком состоянии, когда вроде бы и ладно все и в то же время отчего-то тревожно, мир кажется маленьким и тесным, а что как для ее ребенка не достанется места в этом мире и сделается он лишним, никому не надобным, кроме матери?.. Она часто думала теперь об этом, вот и нынче тоже, сидела за чаем и думала, как вдруг острая боль пронзила всю ее и неимоверная, непостижимая тяжесть надавила на низ живота, такое было ощущение, что попала в тиски и уж не вырвется. Застонала, сползла с табурета. Сафьян склонился над нею, осторожно, стараясь не смотреть в искаженное болью и сделавшееся дурным лицо, отнес ее в спальню. Мария не видела ничего вокруг и ничего не понимала, забыла и про то, что так долго и с такою надеждою ждала ребенка. Не помнила про это, как не помнила, почему оказалась в тесной спальне и отчего возле нее копошится какая-то страшная, с распущенными волосами и с суетливо снующими руками старуха, что-то делает с ее животом, и от этого становится еще больнее и хочется подняться, схватить старуху за горло и что есть мочи душить. Мария так и поступила бы, когда б у нее были силы подняться, по не сделала этого и с ненавистью смотрела на старуху, которая, должно, ведьма, прилетела окаянная, чтоб помучить… Мария не кричала, отчего-то думала, что, если закричит, станет еще хуже, ведьма-то поди, только и ждет, а потом возликует, окаянная, и утащит ее в преисподнюю. И все же в какой-то момент, не выдержав мучительной боли, закричала:

— Мама! Маменька!.. Что же это, господи!..

И разом вспомнила маменьку, похоронила ее, неутешная, на старом городском кладбище и осталась одна во всем свете, отец помер еще раньше, работал на ткацкой фабрике, где и она, кровью харкал последние годы, делался слабым и худым на глазах, отошел мирно, без обиды на людей. Он и жил гак же, стараясь не причинять никому зла, и потому его не любили фабричные, блажной, говорили, а может, и хуже: приставлен хозяином следить за нами?.. Но это было не так, и Мария знала, что не так, не хотел отец видеть в людях зла, когда же доводилось сталкиваться с ним, вяло взмахивал руками:

— Что же вы, братцы, зачем же?.. Надобно не пущать зло в сердце.

Чудной был, на миру, говорил, и смерть красна… Но отчего-то люди норовят прятать от других болячки, душевные ли, еще ли какие. Что же они, иль опасаются не братниного к себе отношения?..

И задумается, маленький, шустроногий, маменьке по плечо. сядет на приставку у барачной печки и долго будет сидеть так, не скрывая грусти, которая на сердце. А скрыть надо бы… Маменька не любила, когда отец словно бы отстранялся от них, жил тем, что на сердце, и видел другое что-то, не свычное с людским миром.

А Мария пошла в мать, принимала жизнь как есть, не ловчила убежать от нее, и на фабрике с утра до ночи, другой жизни и мыслей других, утянувшихся из общего строя, не знала и, когда пошли бабы с отчаянья крушить-ломать станки, взяла в руки кувалду, благо, здорова была, вся в маменьку, и весело сделалось вдруг и трепетно: вон они, вражьи станки, подойду и ударю, рассыплются враз, и нс сильные вовсе, нет. ломкие, а раньше думала: господи, проклятье-то! Видать, так и будут до скончанья веку сосать кровушку, никуда от них не денешься. Но оказалось, что не так уж и страшны станки, а даже податливы и слабы, в иные мгновения чудилось — и вовсе не вражьи дети, а свои, кровные, от сердца, и жалко их тогда делалось, небось поработала на них немалое время, а когда выходила надобность, своими же руками старалась навести ремонт им. Но то были мгновения, улетали и малого следа не оставляли.

Так все и было. И суду присяжных говорила дерзко и смело, потому что другие тоже говорили дерзко и смело и не хотели жалости к себе.

Мария вспомнила и про городишко, в котором жила. Деревянный, крохотный, пожелай только — и весь уместишь в ладони, каждый закоулок знаком с детских лет.

Все-то увидела, но от этого не сделалось спокойнее, хотя в животе отпустило и боль, которая минуту назад была не переносимой, исчезла. Не хватало в воспоминаниях чего-то важного. Силилась понять, чего именно, и не сразу, но все ж поняла и это. Не было в воспоминаниях Сафьяна, бродили какие-то фабричные парни, нахальные, все на одно лицо, зазывали, требовали, ругались… А она отмахивалась от них и все искала глазами Сафьяна, доброго и ласкового, очень похожего на отца, и — не находила, и ревмя реветь хотелось. Не осталось сил и рукою пошевелить, измоталась, хоть бы до постели добраться… Но крепка Мария духом, опять вышла на улочку и все бродит промеж людей и все ищет… А когда стало невмоготу искать, позвала тихонько:

— Сафьяпушка, где ты? Милый…

Слава богу, услыхал, подошел близко, большой и ладный, так бы и прижалась к его груди, чтоб оттаяла душенька.

— Все путем… путем… — И горели глаза у Сафьяна дивным и радостным светом, и слова срывались с языка неясные, в отчем краю про них и не слыхивала. Ах, откуда же он пришел к ней, милый?.. Знать бы! Да разве про все сразу узнаешь?..

Мария родила сына, но долго еще не могла поверить в это и все вглядывалась в Сафьяна, который то отходил, то снова оказывался у ее постели, и думала непрестанно: откуда же он пришел, желанный?.. Спросить бы, да боялась, вдруг обидится и уйдет. Нет уж, лучше пересилить себя и не давать волю мыслям.

Хрупкость чудилась Марии в ее отношениях с мужем.

недолговечность, вот, кажется, стоит повернуться на другой бок — и все исчезнет, и уж не будет возле нее единственно желанного, и она опять окажется на фабрике, и ее оглушит шум станков, и в ушах сделается привычно больно. Странно, до сей поры отношения с Сафьяном виделись крепкими и надежными и ничто не могло угрожать им, а вот теперь, стоило заглянуть в себя, в свое прошлое и не найти там любимого, все поменялось, хрупкость углядывалась в них, неясность.

— Сафьяпушка, милый…

Он стоял подле Марии и не понимал ее состояния.

Ребенок закричал за стенкою, но Сафьян не сразу сообразил, кто там, а потом, наклонившись к жене, легонько прикоснулся губами к влажному, в серебристых капельках пота, холодноватому лбу и прошел за стенку. Что-то маленькое и красное, шевелящееся лежало па белой простыне, и Сафьян со смущением долго вглядывался и не мог уразуметь, что это его ребенок, красный комочек, лежащий на простыне, мало походил на ребенка, а на что-то другое, сморщенное и орущее и тем не менее производящего впечатление чего-то живого. Ах, как же коротка человеческая память! Неужели Сафьян забыл про дорогих сердцу детей, кого смыла жестокая, не по велению божию — по дьявольскому наущению павшая на землю, волна, про дочку?.. Иль они рождались не такими?.. Да нет, не забыл, а только жизнь, бросившая его в самое лихо одиночества, словно бы растопила память, и надо было крепко напрячься, чтобы вспомнить. Так и случилось, когда старуха, крестясь истово, с торжественностью, подала Сафьяну что-то, завернутое в алую, глаз режет, тряпу, сказала:

— Пуповина мальца твово, или, как говорят буряты, тоонто. Слыхал ли про такое, нет? Ладно… Зарыть надобно пуповину. И пашей земле взошел малец, ясно солнышко, нашей земле и светить станет. Иди…

Отыскал Сафьян под огорожею место чистое, не бурьянное, вырыл ямку, опустил туда пуповину, а потом долго стоял и глядел на уровненное с землею место и лишь теперь по-настоящему понял, что он отец… Давнее, забытое возвращалось к нему и наполняло радостью, удивительной, все чувства освежающей радостью, которую не каждый день доводится испытывать и которую человек непременно вспоминает при последнем своем дыхании. Что-то надо было делать, поделиться с кем-то своею радостью, а иначе захлестнет, придавит к земле, тяжеленькая, и Сафьян, попервости не понимая куда так спешит, оказался за околицей, а тут и пришел в себя, отыскал барак, где жили артельные мужики, увидел длиннорукого Христю Киша.

— Сын у меня родился, слышь-ка… Сын!

Сказал и не уловил в голосе радости, которая переполняла, и удивился, помедлив, опять сказал то же самое и успокоился, па сей раз в голосе было все, что хотел бы услышать.

— Да ну!.. — сказал Христя, обнял Сафьяна и, веселым взмахом руки обведя все вокруг, воскликнул: — Гуляем! Человек родился. Человек!..

Мария, оставшись одна, вроде бы успокоилась, а может, только показалось, что успокоилась, еще долго что-то бродило на сердце, тревожное что-то, хотя и не такое сильное, осла бевшее словно бы, обмякшее.

Старуха принесла ребенка, туго спеленутого, орущего, сказала весело;

— Погляди-ка, милая, каков крикун!..

Долго смотрела на сына, и странно — не чувствовала радости, словно бы не было дней и ночей, когда только о нем и думала, не давая труда помнить про остальное, и про мужа тогда тоже забыла. Недоумевала: «Отчего он такой маленький, страшненький?.. А уж помучил-то как, господи!.. В муках, сказано, рождается человек, в муках и помирает. Верно что… А еще сказывают, просветленность нисходит на мать после того, как родится человек. Так ли?.. А если и так, то это вовсе не просветленность души, а просветленность боли. Была ясная и жгучая, а теперь исчезла. Но осталось от нее что-то, может, вернувшаяся память? А зачем она мне? Зачем?.,»

Мучилась Мария, что не знала про свою жизнь, а нынче словно бы заново прошла по прежним своим годам и не обрадовалась, не найдя там Сафьяна.

Сафьян меж гем сказывал про мальца, и никто не перебивал, словно бы раньше никто об этом не слыхивал, а ведь почти все мужики имели детей. Улыбались тихонько, а то и смущенно, думая про святое таинство, которому род человеческий обязан своею жизнью. Не скоро еще вышли из барака, но тут же замешкались, про давнее поверье вспомнили, что до месяцу нельзя чужому глазу глядеть на ребенка. «Как бы не спортить?..» Но Сафьян заупрямился:

— А ниче, мужики!.. Иль вы чужие? Да и Мария обрадуется вам!

И впрямь обрадовалась, но не столько тому, что в избе сделалось тесно и шумно, сколько возможности уйти от воспоминаний, которые к тому времени снова начали беспокоить. Хотела подняться с постели, по старуха не разрешила.

— Лежи, милая, сама управлюсь.

Выпроводила мужиков на кухню, говоря ласково:

— Меча… неча… Дайте бабе отдохнуть маленько. Ить работа эта непростая — детишков рожать.

Мария услышала про работу и подивилась, вспомнила: приходил лекарь, Бальжийпин, запомнила это имя и теперь уж до самой смертушки не забудет, трудно ей тогда сделалось, тошнота такая — маковой росинки в рот не возьмешь, вот старуха и позвала лекаря, славный, человек, сказала, подсобит, как и подсоблял уж однажды. Пришел спокойный такой, про разное спрашивать начал, про жизнь, а чего она скажет про жизнь, вроде б ничего и не было, и он не удивился, вздохнул и про полымя, из которого вышла и про которое знал и тогда лечил ее, ни словом не обмолвился. То и ладно. Когда б наоборот, стало б жутко и тошно. Боялась вспоминать про таежный пожар, тотчас помутнение находило, тыкалась из угла в угол как помешанная, и руки враз делались нервные, дурные, что ни попадет им, то и сломают.

О другом заговорил лекарь голосом мягким и ласковым, про то, что всякую жизнь надо воспринимать как свою и понимать и любить, тогда и сделается легко и неутесненно, и чужая жизнь станет своею, и мучения будут восприниматься не так безнадежно, а с сознанием, что пройдут, и опять станет хорошо…

— И трава живет, и черемуховый куст в лесу, и птицы в степи… Но еще живут и в нас, в душе нашей. Потому-то окажешься в чужой земле — и уж ничто не греет, и деревья вроде бы другие, и речки, а услышишь шелест листьев или щебетанье птиц, так и поймешь, что и здесь все родное, и легче станет.

Голос у лекаря мягкий, певучий, вроде ручейка, который миновав узкие каменистые ущелья, где криклив и дерзок, очутился наконец на просторной земле и успокоился, журчание сделалось неторопливое и согласное со всем миром.

— Непростая эта работа — рожать детей, с болью да муками, а что делать, коль она нужна всему роду человеческому.

Про то и говорил лекарь, и улыбался, и виноватость была в лице, и эта виноватость странным образом подействовала па Марию, вдруг подумала, что ему стыдно, что она страдает, а он нет, и, если бы была такая возможность, он с радостью взял бы на себя все ее муки. Никогда прежде и ни о ком она не думала так, видать, было в этом лекаре что-то особенное: душевная ли теплота, жалость ли к ней?.. А что же, в других нету этого? И в старухе, которая за малое время сделалась для псе родною, нету? В Сафьяне?.. Спросила у себя, и стало неловко, и это было в людях, о которых подумала, только по-другому, лишь сейчас начала догадываться, понятно и не вызывало никаких чувств.

Мария лежала, прислушиваясь к голосам, что доносились из кухни, вспоминала, о чем говорил лекарь и как вел себя, и чувство теплого участия к нему переполняло все ее существо. А голоса меж тем делались громче, веселее, часто называлось ее имя, и Мария хотела бы понять, о чем говорят там, но не могла сосредоточиться, перед глазами все стоял лекарь, и к виноватости, которая виделась в его лице, прибавилось еще что-то, может, недоумение, но откуда бы ему взяться, с чего?.. И тут Мария поняла — откуда. Да, конечно же, лекарю совестно, что она нехорошо подумала о близких людях, и потому к виноватости прибавилось еще недоумение. Скоро Марии и самой стало совестно, заплакала. Она заплакала не только от этого, а еще и оттого, что муки, которые перетерпела, остались позади, наконец-то поверила, что позади, и заплакала обильными, облегчающими душу слезами.

В комнату вошел Сафьян, остановился у кровати, спросил испуганно:

— Что с тобою? Что-о?..

— Ничего, ничего… — сказала она сквозь слезы и потянулась к нему.

Хувараки продолжали искать Бальжийпина, по он, как и прежде, делал вид, что ничего не замечает, хотя не замечать становилось все труднее. Науськиваемые Хамбо-ламой, хувараки были упрямы и настойчивы. Бальжийпии чувствовал: настанет день, и они настигнут его, но не беспокоился, и сам не понимал отчего, знал же, что сделали с молодым сон-голом, который нарушил установления. Гораздо больше волновала начавшаяся война: где-то там, на востоке, гибли люди, и это было так бессмысленно и дико, что он и слов не мог найти, чтобы сказать о своей растерянности. Вот именно — растерянности… Он многое мог понять и принять, всегда старался прислушиваться к разуму, но убийство, жестокое, к тому же втиснутое в рамки закона, было противно ему, не вязалось со всем, чему хотел бы служить и по мере сил служил. Видел на железнодорожных станциях покалеченных, обезображенных войною людей в солдатских шинелях, которые вылезали из вагонов и расползались по перрону, прося христа ради, и странные мысли возникали в голове, думал, что железная дорога для того и построена в этих, близ Байкала, мирных краях, чтобы время от времени привозить сюда измученных и обозленных войной людей: дескать, глядите и запоминайте — это все я, дорога… Он не желал бы думать так, а все равно думал, и со временем понял, что железная дорога в его представлении сделалась каким-то символом, причем символом недобрым, сулящим родному краю немалые беды. Случалось, шел вдоль железнодорожной ветки, видел срубленные кедры с желтыми помертвелыми ветками и сдвинутые с места скалы, и горькое чувство владело им, чувство безысходности, горше которого нет ничего на свете.

Он был один, и никто не знал про его чувства, но ему так не казалось, в нем жило убеждение, что, если сильно захотеть, твоя боль станет болью еще кого-то, может, того, кто силен духом и имеет большую власть над людьми, и тогда, услышав, он примет эти слова сердцем, а потом скажет… И ему поверят, и сделают так, что исчезнет в людях жадное, все другое подавившее стремление и малую малость подчинять себе, руша гармонию, которая одна призвана править окружающим миром, когда человек не властелин, а, как и все живущее на земле, часть его, пускай и наделенная разумом и божественным провидением, но все же часть.

Бальжийпин любил в природе согласие, и он привык видеть это согласие в деревце, взросшем на каменистом байкальском берегу — и пусто вокруг и голо, а деревце растет у воды и черпает от нее, искрящейся, силу; в шустрой ли зеленоглазой травке, поднявшейся по скалистому сбегу на самую вершину и там обласканной теплым южным ветром. Он хотел бы видеть это согласие и среди людей и, когда не находил, а так часто случалось, мучительно пытался понять — отчего?.. И не понимал. Знал, есть в людях холодное и рассудочное, но знал также, что есть еще и сердце, и душа, и при желании они могут расцвести пышно и ярко и сделать жизнь светлее. Но в том-то и дело, что сами люди словно бы не хотят этого и подчас стараются осложнить жизнь, следуя рассудку и не желая принимать во внимание добрые чувства. И эго обидно, и не хочется знать их, по не всегда можно отойти в сторону, да и не по нраву опускать глаза, чтоб не смотреть в лицо правде. Что-то все же есть в нем, не восточное, далекое от смирения, гордость какая-то неутанная, во всякую пору при тебе, как ни гони ее, как ни старайся не замечать, ни па шаг не отпустит, разве что сделается тише и мягче, но скоро опять воспрянет. Может, потому и ушел из дацана, что тесно стало в грустных нирванных кельях, потянуло на волю?.. К тому же с самого начала сидела в голове мысль: а что же это такое наша, священнослужителей, вера применительно к людям?.. И не зря встал перед ним этот вопрос, с малых лет, осознав себя личностью, маялся, когда видел, что ламы чаще дают людям от веры что-то одно, а себе оставляют другое, словно бы держат в тайне всю мудрость, которая накоплена веками, предоставляя людям лишь возможность думать, что и они причастны к ней. Л на самом деле это не так: верующие принимают лишь внешнее истолкование установлений, не имея возможности вникнуть в их суть.

Он говорил об этом с хувараками, с ламами, и поначалу это воспринималось ими как нечто естественное, пытались объяснить, отчего поступают так, говоря о слабости человека, живущего мирскою жизнью, о необходимости держать его в неведении; чем большее уважение человек станет испытывать к нам, священнослужителям, тем сильнее будет его стремление к очищению. Но это объяснение не устраивало Бальжийпина, и он опять шел со своими вопросами к ламам и хуваракам. Однако же те уже решили, что беспокойство, столь ярко отличающее молодого монаха от остальной братии, есть проявление неверия. И жизнь в дацане сделалась невыносимою, и все же он терпел, полагая, что только теперь ступил на путь истинного очищения, прошел через все ступени очищения, но когда, худой и изможденный, снова увидел над головою яркое забайкальское солнце, почувствовал прежнее беспокойство, которое уже не покидало его.

Так он и жил, один среди священнослужителей, теперь не смея сказать о тревоге, про которую только и забывал, когда спускался в подземные коридоры дацана, где хранились старинные книги.

Он думал, что ламы прячут от людей мудрость веры, и хотел бы открыть ее для всех, но, странное дело, очутившись среди жителей степей, не мог сделать этого. И тревога, которую носил в сердце, стала еще больше. Утекла мудрость веры, как песок сквозь пальцы. Подолгу размышлял: что сталось с нею? Может, она покидает человека, стоит тому оставить пределы дацана? А может, я сам поменялся, и она не хочет довериться мне и ускользает?.. Он так и не ответил себе на этот вопрос, а скоро занялся лекарской работой, которая не оставляла времени на размышления.

На прошлой неделе очутился на перроне, уж и не помнит, что привело сюда, скорее странное, почти болезненное стрем-пение увидеть измученных, исстрадавшихся на воине людей, скорое именно это… замечал за собою и прежде: нестерпимо тянуло все из ряда вон выходящее, будь то страдание или радость, все, что находилось но другую сторону нирваны; глядел, случалось, и сам мучился, а потом возникало чувство, словно бы очищался через это мучение.

На перроне солдата встретил, кавалера георгиевского, смотрел па него недобро, держа правую руку па марлевой, почерневшей от крови и грязи повязке. Хотел отойти, но трудно было сделать хотя бы шаг в сторону. Стоял и глядел па солдата, но не в глаза ему, что-то мешало, а чуть повыше, на черный, с глубокими и рваными морщинами лоб. Долго ли это длилось, кто знает, только почувствовал, что силы возвращаются, хотя солдат и продолжал неприязненно смотреть па него. Вздохнул, поплотнее запахнул полы халата и пошел… И туг услышал крик, яростный, истошный, а может, не крик, а что-то другое, остро напомнившее прощальный клич умирающего изюбра. Видел однажды — выбежал на полянку лесной зверь, а спустя немного еще один, потом появилась матка, изюбриха, вяло глянула на этих, двоих, уже изготовившихся к битве, и равнодушно отошла в сторону. Бальжийпин стоял за тальниковыми кустами и отсюда, из своего скрадка, смотрел… Недолго стояли лесные красавцы, кинулись, опустив рога, друг на друга — и закипела битва: комья земли из-под зверьих ног упадали далеко окрест, и на том месте, где сошлись изюбры, поднялась едва ль не до самого неба густая рыжая пыль. А когда пыль осела, Бальжийпин увидел сначала тягучие капли крови па бледной, желтой траве, а уж потом тех, двоих: победивший стоял подле матки, и не было в помутневших глазах торжества, кажется, понимал изюбр: еще па одну такую схватку не хватит его, скоро и ему не подняться с земли, как и тому, второму… А тот лежал на боку, и из глубокой рваной раны на груди била кровь, глядел на матку тускнеющими глазами, но она даже не посмотрела в его сторону, пошла… И, когда скрылась в тальнике, смертельно раненный изюбр издал прощальный клич.

Крик, остановивший Бальжийпипа, яростный и истошный, напомнил ему прощальный клич изюбра. Почти со страхом глядел, как к нему подходил солдат.

— Ты кто? — спросил солдат. — Ты…

Он, кажется, принимал его за другого. Бальжийпин обиделся, страх исчез, пошел дальше. Но солдат не отставал, плелся следом, ругаясь матерно. И Бальжийпин не выдержал, остановился и, обернувшись, тоже начал ругаться. Странно, что и слова находились, и причем единственно теперь надобные, и чувство невозможности поступать так, противно всему существу его, притупилось, не было неловкости, напротив, испытывал какое-то облегчение. Замолчал, когда в лице у солдата появилось что-то живое, человеческое, до сей поры лицо его была маска, призванная отображать страдание. Он замолчал и поглядел на солдата, заметил, что тот плачет и все шепчет:

— Браток… браток…

Подошел к солдату, обнял за плечи и сам тоже заплакал. Кажется, первый раз в жизни заплакал, и это тоже было противно его существу. Но он словно бы забыл про все и в своем забытьи находил какое-то странное удовлетворение — он словно бы отъединился от мира, а видел только стоящего напротив незнакомого человека, жил его чувствами и мыслями. Сколько раз слышал про дивные перевоплощения, то верил в них, то нет, не раз думал, что хорошо бы и самому испытать такое, но в конце концов решил, что это за пределами возможного. А вот теперь почувствовал, что и в нем живет такая способность, он разом все узнал про солдата, про его жизнь и про боль, которую тот носил в сердце.

— А я думал, ты… вон и халат на тебе… — успокоившись, сказал солдат. — А ты наш… совсем наш… Как ругаешься-то!

Солдат виновато улыбнулся, а показалось, что это он, Бальжийпин, улыбнулся, и ему тоже совестно и неловко, а впрочем, он знает, отчего такое чувство, все в мире в одно мгновение, которое есть худшее из того, что узнал, утратило свои краски и цвета, осталось лишь в памяти черное, ослепительно черное, вон и земля черная, и небо такое же, и деревья… Да что там! И люди черные, проходят мимо, и никто не взглянет на покалеченного на проклятой войне.

— Ты понимаешь, браток, до сих пор делается муторно, как вспомню, что и я убивал. Горько!

Да, да, горько… А то вдруг наплывет такое, что и самому сделается жутко, и тогда не знаешь, куда спрятаться от себя, здоровая рука все ищет за спиною, ищет… Сорвать бы сейчас винтовку с плеча и стрелять, стрелять… О, мой бог, будь она трижды проклята, эта война!

Бальжийпин, да нет, не он, а солдат Митрий, кажется, так зовут его — что-то сделалось с памятью — не сразу и свое имя вспомнишь, прищурился и увидел недавнее: сошлись лицом к лицу, не привыкшие еще убивать, в пешем строю, поблескивало на кончиках штыков солнце, глянешь — и глазам станет больно… Сказано было: перед тобою враг, его надо убить… Но не сразу вспомнили про эти слова, смотрели друг на друга — разные уж больно: один большой и вялый, с рыжей щетиною, другой — маленький, косоглазый, юркий, не стоял па месте, тянул шею, словно бы пытался получше разглядеть того, с кем нечаянно встретился на поле боя. Но вот потянулись друг к другу штыками… А руки дрожат, и глаза глядят в сторону, не на противника. Была б их воля, разбежались бы кто куда, но в ушах гудят голоса, властные, учили командиры не робеть, шаг сделал, второй и — коли!.. Раза два уж задели друг друга острыми жальцами штыков, а потом отскакивали. Не про себя думалось, про того, другого: «Больно ж ему! больно!.. Что же это я?.. Что-о!..» Но, видать, уж не властен решать сам, не в силах поступить по-иному, силен страх перед наказанием, вот и топчутся на пятачке, топчутся. А бой сдвинулся вправо, и рядом никого, только эти, двое, мокрые, пропахшие потом, сопели, возились, не глядя друг на друга, каждый про себя думал: «Господи, когда же кончится эта мука? Господи!..» И… кончилась: сам ли японец налетел на штык, он ли изловчился и ударил, кто скажет?.. Охнул японец, схватившись за живот, тоненько, по-детски, сунулся лицом в траву, заскулил… Бросил на землю винтовку, кинулся к японцу, заглянул ему в глаза, спросил:

— Больно? Больно, да?..

До глубокой ночи, держа на руках захолодавшее тело вражьего солдата, просидел на сырой земле солдат русский, а потом выкопал штыком ямину неглубокую, закопал убиенного и пошел с поля боя, пьяный.

Жутко, страшно убивать. Но кому-то ж это надо, может, господу-богу?.. И еще не раз и не два ходил в атаку солдат и убивал… И зачерствело сердце, и казалось, ничто не могло сдвинуть его с круга, но и тогда, стоило вспомнить об убиенном им, и тягостно становилось, и боязно, что-то происходило, копилось в нем, нет, не злость на супостата, ее как раз не было, другое что-то, может, понимание собственной сути. И среди ночи вдруг спрашивал у себя:

— Кто я есть, чтоб судить про людей и нести им смерть?..

Скажи солдату раньше, на родной Рязанщине, что эти мысли будут тревожить по ночам, удивился бы, привык все принимать на веру, сказано: это хорошо, а это плохо, тем и живи и не ищи ничего больше, все остальное от лукавого, сидит, окаянный, в каждом из нас и точит, и точит. Случается, и одолеет.

Бывал солдат жесток в бою, а наедине с собою, куда ж денешься-то, мучило нечаянное, но это лишь с виду нечаянное, а в сущности, и и сердца зрело, когда-то и сломает все в нем и сделается заглавным, горькое и возвышающее над теперешним, сумасбродным, никому не надобным делом.

— Ты понимаешь, браток, виноватость во мне живет, и так закручивает, так расталкивает все во мне, я уж думал, ничего нету, окромя ее. Да, видать, ошибся. Вот увидел тебя на перроне — и разом нахлынуло… Потащился следом. Прости, браток.

Солдат говорил, а Бальжийпину казалось, что это он сам мучительно пытался понять, что творится с ним. Но попробуй разберись, когда все так кручено-перекручено! Странно, эта душевная колготня не давила, не стесняла мысли, она была светлая и ясная, звала куда-то, только зов был едва слышен сердцем, слабый, оборотишься в его сторону, а уж исчез, растворился в сумятице чувств.

Бальжийпин проводил солдата, усадил в вагон, а потом пошел знакомой таежной тропою, оскальзываясь на взлобках и трудно выбираясь из глубоких, искристо-белых, сразу же у тропы, сугробов.

Далеко па востоке льется кровь вопреки не только рассудку, но и совестливости, которая, как думал Бальжийпин, живет в людях. Он чувствовал, что на полях сражений, бессмысленных, никому не надобных, растоптана совестливость. И даже если война закончится завтра, люди еще не скоро обретут душевный покой. Он мог смириться с чем угодно, по только нс с этим.

Он шел по тропе, и тайга окружала его со всех сторон. Прежде она вызывала в нем чувство смущения. Огромная, из края в край, казалась холодной и суровой и не всегда доброй по отношению к нему. Нс то что степь… Не умел увидеть слабого пожелтевшего ростка близ высокого дерева, легкой байкальской волны, которая вдруг коснется каменистого берега, а потом, словно бы ошалев от прикосновения к земному теплу, не захочет уйти и, стекши в промоины, будет долго стоять там, пока не сделается паром. Он не умел увидеть этого, а только тайгу во всей ее огромности и древнее сибирское море, пускай и величавое, но все ж недоступное людскому разумению, отгородившееся от него тайною, сквозь которую едва ли можно пробиться. Бальжийпин долгое время чувствовал себя в тайге слабым и беспомощным, и это чувство угнетало, но с каждым днем все меньше и меньше. И вот наступил день, когда чувство собственной слабости и беспомощности, которое испытывал, оказавшись лицом к лицу с тайгою, уже не угнетало, а казалось естественным. Что ж из того, что он песчинка па дне моря, коль скоро и эта песчинка надобна?.. Каждая на своем месте, и все рядом, тысячи, миллионы песчинок, и не тесно им на морском дне.

Еще летом Бальжийпин видел в тайге цветок, ярко-синий, полыхающий… Захотелось подойти поближе, но что-то словно бы удерживало, не давало сдвинуться с места, сила какая-то, которая, как думал, шла от цветка. И все же спустя немного сделал шаг-другой и нагнулся, чтобы получше разглядеть диковинный лесной цветок, по тот словно бы с неудовольствием начал отодвигаться, тускнеть, становясь все меньше, и, когда рука Бальжийпина готова была коснуться стебля, цветок завял, сделался травинкою, которых в тайге великое множество, рослые, с тонкими немощными стеблями, они всегда под кронами деревьев, и солнце едва ли достает до них своими теплыми благодатными лучами. Поглядел на тусклый стебель с растерянностью, поднялся на ноги и побрел прочь. Много дней и ночей прошло с того дня, а все ж нет-нет и вспомнит про лесной цветок и почувствует на сердце беспокойство. Вдруг да и подумает, что все, происходящее с ним, живущее в нем, в близких людях, коротко и беззащитно и скоро исчезнет. Шел как-то вечером по лесу, увидел: сидит па нижних, близ земли, ветвях дерева сокол-шестокрылец, удивился — эта птица никого не подпускает к себе, своевольна и горда. Постоял и раздумье, подошел поближе. Но сокол словно бы не. замечал его, продолжал все так же сидеть, спрятав под крыло голову. И тогда он свистнул, бог знает для чего, может, проснулось в нем что-то, азарт какой-то, и птица услышала с явственно осязаемой неуверенностью посмотрела па человека, а потом взмахнула крыльями… На мгновение зависла в бледном, заметно потускневшем небе и, точно обессилев, пала па землю… Он подбежал к тому месту, где нала птица, недолго бродил промеж деревьев, но так и не нашел ее, а потом засомневался, действительно ли видел сокола или почудилось, что видел, а на самом деле никакой птицы не было?.. Но что-то в нем, чувство какое-то, быть может, то самое, шестое, упрямилось, не желало соглашаться. А спустя немного свою встречу с птицею, которая, блеснув в небе, исчезла, посчитал за знак. Скорее, недобрый знак. Живя среди природы, изредка встречаясь с теми, кто привык относиться к природе как к верхнему существу, обладающему разумом и чувствами, и все, идущее от нее, подчас самое невероятное, принимать на веру, Бальжийпин и сам мало-помалу начал приближаться к этим людям в своем мироощущении. Он хотел бы сделаться одним из них, во всяком случае, стремился к этому, догадываясь, что они ближе стоят к природе, а может, уже есть часть ее. Да, в чем-то благостном он уже приблизился к ним, и потому встречу с диковинным цветком, а потом и с птицею принял за знак. Сделал так, как сделали бы и люди, кто ко всему сущему относился с благоговением и с уверенностью, что происходящее в природе имеет смысл. И он стал ждать беды. Нет, это не было ожидание, о котором только и думают. Это было смиренное ожидание, напоминало о себе изредка, в те минуты, когда в жизни Бальжийпина происходило что-то не совсем привычное. Однако во все остальное время он чувствовал себя неплохо и поступал так, как хотелось. Тем не менее сдвиг в душевном состоянии нет-нет да и давал о себе знать.

Филимон Лохов нынче в силе, денежка завелась, куда против нее? Велел крикнуть себя на деревенском сходе старостою, и — крикнули… Думал поставить новую избу на отчем подворье заместо старой — осела изрядно, окошки едва ль не вровень с завалинками… По потом решил сделать по-другому. Зашел как-то на подворье к бывшему деревенскому старосте: просторно и ладно, соринки не встретишь, а уж изба — на удивление — весела и высока, зажмурился, разглядывая узоры на ставнях и па ярко крашенных царских воротах. А хозяйка тоща, и парни тоже худые, мосластые, воротят нос, слова доброго не услышишь. Помнилось: не но чину им изба… Сказал хозяйке, чтоб уступила, за деньгами не постою… Обиделась, залетела в сенцы, слезьми обливаясь, сыскала голячок — и на Лохова, как на вшу какую-то… Зря она!.. Зря!..

Лохов на злое дело не памятлив, вроде бы позабыл про унижение, случившееся на виду у честного люда, а только засела в голове думка про избу бывшего старосты. И впрямь, не по чину нм изба… А мне бы в самую пору. Кто я есть нынче? То-то… И начал мало-помалу раскручивать: то покосу не додаст вдове в мирской дележ, то повинность, от которой одна морока, прибавит, то в нечаянный расход введет, взяв с сиротского подворья подводу на извоз… Дивились на деревне Филимону: давно ли был свойский с головы до ног, в мозолях и шишках от многотрудной крестьянской работы? Был, да, видать, весь вышел… Не отступал от своего. Уж куда только вдова не подавала жалобы, кому не кланялась слезно. Все понапрасну: на глазах худело хозяйство бывшего старосты, работники за версту обходили некогда богатое подворье, сказано было: с Лоховым лучше не ссориться, — и вот наступил день, когда, отчаявшись, пришла вдова к Филимону, уронила жалобно:

— Не погуби… Иль мало для тебя мой мужик исделал?..

Не любил Лохов, когда поминали бывшего старосту, а пуще чего другого было не по нраву, когда записывали того в благодетели. Поморщился, выгнал жену Ознобишина.

Обо всем позабыл Филимон, люди так думали, что позабыл, и укоряли заглазно, шепчась по подворьям. А он словно бы пи про что не догадывался, гнул свое, насаждая на деревне власть молодую и дерзкую, ни с чем не считающуюся. Крепко уверовал, что власть на деньгах держится, а деньги у него были, и, по нынешним временам, когда Россия ввязалась в войну и теперь не выпутается, немалые. Захотел бы купить весь деревенский-сход, и купил бы. А что?.. Была и такая задумка, не от ума, конечно, шальная… Спасибо, жена отговорила, и не потому, что забоялась, не в пример мужичьим бабам, тертая, живо проведавшая про свое теперешнее положение, а денежку жалко бросать. «А ну тя! — сказала мужу. — Окотись!»

Над всем деревенским миром нынче зависла власть Лохова, стараются попять ее мужики иль хотя бы приноровиться к ней, да не все умеют. И потому нет-нет да и съедут с родного подворья и, вздыхая тяжко: «Рушится все, ломается, господи!..» — станут искать себе другую долю. Найдут ли?..

Тяжела власть Лохова, и малой борозды в мирском поле не проведешь без его согласия. А коль супротивничать начнешь… Жил на деревне удалой мужичок, ему слово, он в ответ два, почитал себя грамотеем, читать-писать умел бумаги разные, до всего своим умом дошел… Надумал тягаться с Лоховым: я, дескать, про него такое пропишу, загремит кандалами… Варнак Филька-то, каких свет не видывал!.. Может, и впрямь варнак? Вскорости нашли умника на речном плесе близ тайги-матушки с проломленною головою, лежал на затверделом, с морозу, песке, глядел в небо большими и в смерти не утратившими удивления глазами. Закопали мужичка чуть в стороне от того места, где нашли, подумали про Фильку неладное, да тут же и постарались из головы выкинуть, про что подумали. Какой он нынче Филька? Филимон Лохов он власть… Издавна так: «Коль власть порешила, уж мы…» Рабское что-то. А попробуй сдвинуть это, привычное, с места, враз обломают руки, а то и в смутьяны запишут и со двора сгонят. И даже здесь, в Сибири, где вольна душенька делать, что захочется притомившейся, коль речь заходила о власти, которая всегда от бога, мрачнели в лице, норовили отойти в сторону.

Лохов довел жену бывшего деревенского старосты до последнего унижения: пошла по дворам и везде кричала:

— Люди добрые, гоните из деревни Фильку, всех вас исделает своими работниками. Аспид… кровопивец… зверь!..

— А, ты ишо и бунтовать?.. — сказал Филимон, прослышав про это, и в тот же день пошла в уезд бумага с казенным гербом, а спустя малость согнали с родного подворья горемычную, иди, сказали, мир велик, авось не пропадешь…

Недолго ждал Лохов, въехал в просторную старостову избу и зажил на диво, помягчев сердцем. Вроде бы чего хотел, добился, и сладко глядеть, как ломают перед тобою шапки и кланяются низко и слова говорят искательные. Верно что, сладко… Однако с чего это вдруг проснется он посреди ночи, лежит тогда с открытыми глазами и долго не поймет, что с ним?.. Нет, не тени убиенных тревожат, тех теней не боится Лохов, видел одну из них, приходила, слабая, трепетная, на малом ветру сломается, спросил у нее строго:

— Чего тебе?..

Затрепыхала, а потом вдавилась в белую стену, словно бы опасаясь за себя, трепетную, так и стояла, пока не рассмеялся Лохов и не воскликнул зло:

— Че, взяла, окаянная? Сгинь!..

И стон послышался, по вскоре оборвался, исчезла тень. С тех пор не приходила больше, и Лохов мало-помалу позабыл про нее. Нет, не это тревожило, другое… Ловкие люди попадались на «железке», и среди мелких рядчиков были такие, что деньгу загребали, какая Лохову и не снилась. То и мучило, что были люди половчее его: а что как всю загребут, до копеечки, и ничего не оставят? С них станется!.. Бывало, так всю ночь и не закроет глаз, а чуть свет заседлает каурого и на «железку» метнется… Нынче Лохов не жил с артелью, все больше дома, знай себе, наезжал… Дело у него поставлено ладно, за всем есть догляд, и рабочие не больно-то своевольничали, спасибо соседу-рядчику, обучил уму-разуму, за любую провинность Лохов снимал с заработка своевольца копеечку. И артельные тоже, было время, дивились: свой вроде бы, а давит пуще чужого. С чего бы?..

Когда б все ответы лежали на виду! А то ведь и сам Филимон едва ли скажет, что случилось с ним, отчего так скоро забылся тот, на крови замешанный, страшный день?.. А ведь и горько было, и стыдно, даже не хотелось жить, боязно было жить. Но скоро в душе затвердело, заупрямило, ни про что другое и знать не хочет, только про денежку, которая лежит в тайном месте, па отчем подворье. Не к чему ходить

Лохову к тому месту, вся денежка давным-давно считана-пересчитана, а что-то подчас будто толкнет в спину, ноги от страха сделаются деревянные: что, как выследил кто-то, увел денежку из-под носа?.. Плетется тогда к тайничку, ищет дрожащими руками. И находит, конечно. Кто ж может знать про лоховский тайничок? Жена попервости и то не знала, но приметила беспокойство мужа и велела сказать… А потом взяла под свою руку тайничок, и Лохову сделалось спокойнее на душе.

Ах, душа!.. Неугадливая она у Филимона, словно бы сбита с пути-дороженьки, ведать ни про что не ведает, лишь про себя, и слышать ничего другого не желает. Закоснела в своем неведенье, но эго сладостное неведенье, бывало, нашептывала па ухо: «А чего нам про других-то думать? Мелкотье. Не чета нашему брату! Нам с прочими пристало знаться. К примеру, с Иконниковым, шустрый старичок, денежку тоже любит страсть как! А слыхать, благородных кровей…» Чудно, но случалось, и Лохов думал про себя: А может, и я тоже из благородных?.. Но сейчас же и придавливал эту мысль: тю нас!.. Лешай!.. Только и осталось, кажется, от прежнего Лохова, что нет-нет да и задолеет привычный страх: не дай-то бог, прознают про мои мысли, разом всего лишат, богачества мово! Потому как в жизни всяк должон быть на своем месте. Знай про это и не суй носа, куда не просют! На этом земля держится.

А про то место свое, на самом низу, Лохов старался не вспоминать, словно бы и не было времени, когда побродяжкою бродил-шастал по земле, пребывая в великом страхе, стоило подумать о тяжелом, в кровь раздирающем бока, с горькою солонцою, гибком кнуте матерого Назарыча. Дивно, что это удавалось, а может, и не дивно вовсе, поверил в свою звезду, померклою казалась, от века стоящею: и матушки словно бы не было с извечной слезою в голосе, и батяни-разбойничка, лютого на расправу, никто впереди его рода не стоял, только он, как хлеб в поле над прочим разнотравьем, всему голова… Назарыч теперь сделался у Лохова в деревенских делах помощником, следил за порядком, а пуще — за хозяйством, которое за малое время стало справным, на загляденье. Недолго тешился Лохов видом «чистой денежки», придерживая про запас, скоро понял, что в деле ей быть надежнее. Впрочем, в том, теперь уже семейном тайничке, не убывало, вмиг восполнялась недостача. Филимон, по совету Иконникова, с которым на удивление быстро сошелся, не бросил артель, правил ею умело и строго и за деревнею успевал доглядеть. Назарыч до сей поры был не при деле: Студен-ников постарался… Чудит подрядчик! Ну да бог с ним! Перемелется — мука будет. А Назарыч ловок и расчетлив, и словом не попомнит Филимону про его прошлое. И ладно, что не попомнит. А иначе не удержаться б и подле Лохова. Учтив с хозяином, подобострастен, понимает с полунамека. А для деревни острастка, душа Назарыча для мужиков за семью запорами, про что гадает-думает, неведомо никому, зорко стережет хозяйский интерес. Это и держал в уме Лохов, когда брал к себе Назарыча: при других-то дворах богатых, сибирских, приметил, всенепременно есть такой человек А чем он, Лохов, хуже?.. К тому ж приятно, что Назарыч теперь ему служит верой-правдой. Бывало, что и поглядывал на него и усмехался лукаво: дескать, во какая перемена в жизни случилась. Но то ли еще сдеется, погоди, пес!.. Что ж, и это держал в уме, когда звал к себе Назарыча.

Подымался Лохов с постели чуть свет: это голодранцы могут поваляться, им спешить некуда, а он не имеет права прохлаждаться, дел невпроворот. Выходил во двор, потягивался важно, а Назарыч тут как гут, словно бы не ложился с вечера, слушал, что хозяин скажет, а говорил он о разном, к примеру, о вдове бывшего деревенского старосты, что не нашла ничего лучше, как удавиться на воротах сходни, про ее парней, которым велено было убираться из деревни, чтоб не вводили людей в смущение, окаянные.

— Ты в уезд сбегай, — говорил Лохов, — По начальственным местам пройдись, разузнай, че там думают про удавленницу да про ее парней, чай, доброхоты донесли уж. Грамотеи, чтоб их!.. И гостинничков не запамятуй, сунь в ручку, со вчерашнего приготовлены. А я уж в артель подамся, догляжу, людишки и там нынче избалованы.

Да уж, избалованы, все шепчутся, шепчутся… Слыхать, и к ним приходят разные умники, настрополяют против власти идти, тьфу!.. Это ж надо, власть им не по нутру. Ну, годи!..

Садился в кошеву, откидывался на гибкую спинку.

— Ну, тронули!.. — говорил бойкой саврасой Лошаденке и выезжал за ворота.

Снег с неохотою, натруженно как-то скрипел под полозьями, солнце тоже словно бы не по своей воле подымалось над едва различимыми поутру гольцами. Ветер опахивал лицо, щекотал вздорно, слабый ветер, не пробиться ему сквозь меховую доху, которая на Филимоне. И посильнее ветры отступали.

Лохов не сразу ехал в артель, а очутившись в рабочем поселке, правил в контору, к Иконникову. С недавних пор это у него вроде привычки… Заходил в контору, недолго сидел у Иконникова, слушая про новости на «железке», мотал на ус разное, о чем раньше понятия не имел. Но случалось, не слушал, делал вид, что увлечен беседою, а про себя думал о другом, к примеру, о том, что ухватистый старичок Иконников, и преклонные лета ему не помеха, по второму кругу живет. «Вон и я…» Но дальше этого не шли мысли, не хотелось ворошить старое: что было, быльем поросло. Чуялась в Иконникове душа сродная, на этот, второй круг одна путь-дороженька вывела их, со всех сторон правильная, всяк живет, как умеет.

Правильная ли?.. Случалось, не сходились у Лохова концы с концами, и муторно тогда делалось. Потому и к Иконникову заезживал, что тот ни в грош не ставил сердечную маету, бывало, сказывал про себя, прежнего, и усмехался невесело: жалко было лет, па ветер брошенных… И Лохов понимал и радовался, что он-то поспел вовремя, разве что самую малость припоздал…

Отведя душу, ехал в артель. Быстро приноровился говорить с рабочими языком жестким и властным. Впрочем, и теперь еще робел кое перед кем, и злился, что робел, а ничего не мог поделать с собою, с тем окаянством, которое вдруг чудилось в чужих глазах, и тогда надолго лишался покоя. К примеру, с Христей Кишем до сей поры не наловчился говорить и много чего спускал ему, чего другому сроду не спустил бы, и не потому, что чувствовал к нему расположение, как раз наоборот, а только не подымалась рука прогнать мужика, совестился ли, опасался ли чего… Порою мерещилось неладное, будто знает Христя, откуда пошло лоховское богатство, при случае откроет… Однажды про свою опаску сказал Назарычу, и тот недолго думал:

— А че мы ждем? Кончать надо мужика… кончать…

Испугался. Настрого запретил Назарычу и думать про это, а оставшись один, долго находился в смущении, будто бы уже совершил противоправное дело, и разная дьявольщина виделась: вроде бы идет Христя об руку с теми, громя — с бывшим старостой, с мужичком-грамотеем и с Ванькой-каторгой, и жалобятся те на него, Лохова, и слова злые говорят, и грозятся. А пуще всех, знамо дело, старается Христя, убивец, кричит: я тя и отсель достану, висельник!..

— Тю меня!.. — привычно сказал Филимон, обливаясь обильным потом и с ненавистью, а вместе со страхом глядя, как мужики прошли сквозь стену, исчезли. Но еще долго стоял в стене пролом, подумал, что надо побыстрее заделать пролом, на дворе зима, живо выстудит избу…

Было в Христе такое, во всем его облике, возвышенное и гордое, что не давало Филимону возможности поступить так, как в любом другом случае он поступил бы, ни минуты не мешкая. Ну, а Киш, догадывался ли он про это? Догадывался и не верил, что так уж шибко поменялся Лохов, неожиданно сделавшись хозяином на деревне и рядчиком на «железке». Думал, играет, а как срок выйдет, опять станет робким мужичком, каким знавал прежде. Дивно было глядеть, как выворачивает бывшего приятеля, казалось зыбким и неправдашним положение, которое тот нынче занял, придет день — и все станет на свое место. Но что-то задерживался этот день… Видел, новый рядчик нисколько не лучше прежнего, а может, даже поизворотливее, половчее, так иной раз прижмет рабочих штрафами, что те и рады бы податься отсюда, да некуда. Сказано умным человеком: везде хорошо, где нас нету. Случалось, говорил:

— Ты, Филька, гляди, не поломай шею. Не ровен час…

Лохов делался белым, и руки дрожали, отвечал, заикаясь:

— Не лезь в мои дела без путя. Не учи, сам ученый.

Потом Христя и предупреждать перестал и удивляться, новые дружки завелись, отчаянные, сорви-головы, похожие на него: там-то, в груди, тоска неизбывная по дивному краешку земли, дойти бы до него и осесть, и сделается тогда чудно, и будут люди — братья…

Про то и сказывали новые дружки, и глаза у них блестели, удаль нездешняя зрилась в них и отчаянье. А еще сказывали: несправедливо устроен мир, неладно, когда у одних все, а у других ничего, и надо бы так перевернуть, чтобы у всех все было, поровну чтоб и радости, и горести… Есть такое царствие, сказывали, анархия прозывается, всему голова, захотелось, к примеру, полюбить дворяночку, теплая, слыхать, падкая на мужичью ласку, что ж, иди и люби, никто не указ, а пожелал понежиться в жаркой купецкой постели, тешь душу, потому как живешь по новому правилу!

Чудно Христе слушать про это и радостно. С вечера, придя с урока, до поздней ночи просиживал с дружками-приятелями, разной напасти повидали, на каторге маету мяли, в побегах не однажды смертным боем биты бывали — выжили, а теперь, значит, выпало им тянуть мотягу на «железке» под присмотром тюремного начальства. Верилось и не верилось Кишу: чудно все же, чтоб каждому поровну, без обиды, возможно ль такое?.. Небось царь-батюшка с министрами не сподобятся встать в один ряд с мужиками, небось разобидятся, коль им скажут… А все ж сладостна даже мысль об этом и — жутковата.

Стронулось что-то в душе у Христи, и все, чем жил, таким маленьким показалось, неинтересным, что жуть брала, как же он мог так жить, ни про что не ведая, а уж на Лохова и вовсе перестал глядеть: ну его, пущай тешит поганое сердце, недолго еще… И это было удивительно не только для самого Лохова, который решил, что подмял-таки под себя бывшего товарища, но и для Сафьяна, для всех, кто тянул лямку на артельной работе.

Про Кольку Ланцова говорил Киш новым дружкам-приятелям, про дела его дивные, и те слушали со вниманием и мечтательно прикрывали глаза: вот бы его к нам… Была думка об этом и у Христи, да где ж найти Кольку Ланцова, люди только и знают, что сказывают: вроде бы надысь видели отчаягу в соседской деревне, а уж куда потом подался, не ведаем. И в соседней деревне то же: бают, захаживал не один раз, родом-то из здешних мест, но где нынче обретается, не слыхали…

Киш не сыскал Кольку Ланцова, с тем и пришел к дружкам-приятелям, обрадовались ему, заговорили наперебой… про войну с Японией, что унесла тысячи жизней, про гнилые щи, которыми нынче кормят на подрядной работе у немца, про разное-прочее… Пора, дескать, потрясти маленько власть недобрую, от дьявола, авось да раскачаем, вон и солдаты, коих скопилось в рабочем поселке множество, злые ходят, поезда нынче то ли движутся, то ли стоят на месте… Подтолкни маленько солдат, и пойдут следом, не моргнув глазом.

Слушал Христя, и закипало на сердце: ах, как славно, как хорошо!.. Но спросили бы у него, что же славно, не сумел бы ответить. На веру принимал слова дружков-приятелей, а про то, что на «железке» нынче надо б хуже, да некуда: рядчики и подрядчики и вовсе сошли с рельсов, одолели штрафами, пойдешь получать денежку, а там ласково: тебе, милай, нету, штрафы слопали — знать, не умел в деле, не сноровист, на собственном горбу испытал. Лохов в ряду других — не последний, к тому ж рука у него в конторе, на пару с Иконниковым гребут денежку и хозяина за нос водят, должно, обчистят скоро, неладное что-то с ним, как в уме повредился: то у любушки, на виду у честного народа, сиживал долгие часы, то по рабочему поселку бродил, неведомо что ища, а то в тайгу шел и шастал, будто тать… Стронулся с привычного круга человек! Но да ладно, хозяйская забота — но мужичья не про нее надобно думать в первую голову.

С неделю назад слух разнесся: лихие людишки, что работали под землею, на расчистке тоннеля, повязали конвой и кинулись к станции, кутерьма там теперь… А на расчистке дружки-приятели Христины. Услыхал, побежал на станцию, и впрямь — кутерьма, народу не приведи сколь: тут и рабочие, и солдаты, и другой, незнакомый Кишу, люд, и все страшные, обросшие дурным волосом, изголодавшиеся.

А начальства не видать, попрятались, поди, со страху.

На путях вагон стоял, и надпись на нем строгая, по всему, оружие в вагоне, но солдаты о другом кричат:

— Генералы у пас дрянь! Продались японцу. А царь батюшка заместо пушек шлет иконки. Нетто станешь воевать имя?..

Христи чувствовал себя в разгоряченной толпе как рыба в воде, тоже шумел об чем-то, чувство единения с людьми росло, ширилось, захлестывало. Славное чувство! Ах, как-хорошо, оказывается, знать, что вокруг тебя люди, и они думают о том же, о чем и ты, болеют темп же болями.

— Кратцы! Родные мои!.. — кричал Киш, и слезы бежали по щекам, и он долго не замечал этого, когда ж во рту появился солоноватый привкус, с недоумением провел по лицу Жесткой ладонью и опять закричал…

Он плохо понимал себя в те минуты, но до последнего дня своего станет вспоминать их как самое дорогое, что было в жизни.

Сказал кто-то:

— Кратцы, а ить в вагоне хлебушко. С Дону вагон-то Нутром чую, хлебушко!..

Надвинулась толпа на мужичка, недолго смотрела на него, веселая, метнулась к вагону, и не шесть рук, не десять, а сот ни, темных и потных, жадных на потеху, нетерпеливых, еще недавно державших винтовку, а ныне списанных по ранению и в ту же минуту позабытых, потянулись к вагонной дверке, сорвали замок и, теснясь, полезли к черное и жаркое, из дюжей доски, нутро. Но скоро отхлынули со смущением.

— Кратцы, а ить в вагоне-то иконки… И Спасителя, и Богоматери…

Заробели солдаты, припухшие с голоду, уж давно извлечены из ранцев последние припасы, а начальство про это сном духом не ведает, не подсобит, памятуя, что народ русский добрый, поделится с защитником Отечества жалкою краюхою, и тот доберется до родного подворья А доберется ли? Нынче и на «железке» не сладко, и тут мрут люди на казенных харчах, а что до других мест, там и вовсе худо.

Заробели, но скоро одолели в себе неладное, отошли в сторону, смущенные. Бывало, что вместо пушек слали иконки, но чтоб вместо хлебушка — иконки, про это и в Порт-Артуре не слыхали.

А поднадзорные государевы — вольные птахи, не повязанные конвоем — по-прежнему шумели и бесновались, охапками выгребали из вагона иконки и раздавали встречному-поперечному: бери, голубок, прячь в свой мешок!.. И Христя с этими, ошалевшими от свободы, носился как угорелый по платформе и размахивал иконками. Все минута не хозяйская — своя, что хочу, то и делаю.

Но вдруг увидели у станционных строений цепь солдатскую, натянутую, как бельевая веревка, а чуть в стороне от нее жандармского офицерика, встречался с ним Христя, а где, не вспомнит сразу… Но вот и вспомнил: приходил с жандармами, газетками интересовался, выпытывал, читаете ли чего?.. Крыжановский, кажется. Хозяин в ту пору оказался в артели, так и назвал его, а потом велел убираться. Суров Мефодий Игнатьевич, не любит, когда в его дело мешаются. Впрочем, это он раньше не любил, а нынче другой он стал… Другой-то другой, а все равно чужой!.. Но да бог с ним, нынче иное взволновало Христю, удивило, даже чувство радостное словно бы подостыло, смотрел на цепь солдатскую и не понимал, чего ей тут, на станции, надобно и почему она, как только пришел еще один офицер, серый, хмурый, ощетинилась штыками?.. Безногий солдат наперед сунулся, поднял руку, сказал хрипло:

— Братцы! Чего же вы?..

Еще что-то хотел сказать и не успел… Загрохотало вдруг, зазвенело, запахло пороховым дымом. Упал солдат калечный, толпа ахнула изумленная. А потом еще один упал. Еще… Христю обожгла мысль: «В людей стреляют. В людей!..» А вместе с этою мыслью накатила ярость, смяла все остальные чувства, горячая, не совладаешь с нею. Закричал что-то хриплое, едва ли кем-то услышанное, голос сделался слабым, не выплеснешь ярость. То и худо… Может, и полегчало бы, смешался бы тогда с толпою, оберегая себя. Так нет же… Рванулся на цепь солдатскую, словно бы норовя протаранить ее, разметать… Но ударило в левую руку, чуть повыше локтя, остановило, точно на стенку наткнулся с ходу. И не больно, нет, лишь рука от толчка сделалась вялою, непослушною, и хотел бы приподнять ее, чтоб смахнуть со лба пот, да куда там… Долго еще бушевала в груди ярость горделивая, стучало в мозг: нам ли хорониться за чужие спины, иль мы не таковские?.. Дивное что-то, неподвластное разуму. Много позже, подостыв и почувствовав острую боль в руке и всецело, до самой последней жилочки во взмокшем и вусмерть усталом теле, мало-помалу отдаваясь ей, не мог понять, что творилось с ним в те минуты: верно что, была ярость, но ведь было и другое, прежде никогда не ощущавшееся им торжество духа, от которого радостно становилось: вот, дескать, какой я… отчаянный, мне все нипочем. И сам Колька Ланцов позавидовал бы… Киш доверился этому, прихлынувшему, дорогому до последней капелюши торжеству духа и не хотел ничего другого… Уж и кровь бежала по руке, и в глазах было не так ясно и зорко, а он все шел и шел… И цепь солдатская дрогнула, оборвалась, пропуская, и он прошел сквозь нес и очутился в тайге, и только тогда нахлынула боль, жгучая, пронзительно острая, однако ж и в эти первые секунды торжество духа никому не хотело уступать своего места, даже этой, казалось бы, нестерпимой боли. И все ж по прошествии тех секунд унялось, рассыпалось, исчезло… Христя сжал зубы, искоса поглядел на раненую руку, попытался снять рубаху и не смог… Он брел, шатаясь, по тайге, уже и позабыв, где был минуту-другую назад, в глазах потемнело. Отчего бы? Иль так скоро закончился день — и ночь пала на землю?.. Но скоро и думать забыл про это: не все ли равно, день ли, ночь ли?.. А в руке все саднило, жгло, и хотелось лечь на землю и грызть зубами жесткую лесную траву: авось тогда полегчает?.. Но он не де-лал этого, была в нем сила какая-то, она и толкала вперед, вперед… И он шел даже и тогда, когда уже ничего не видел, темнота и та словно бы растворилась в странном, не существующем на миру цвете, в пестрядином каком-то, да нет, в ослепительно пестрядином цвете, который увиделся Христе совсем недавно, когда перестала мучить боль, она уже не металась по всему телу, отдаваясь в самых неожиданных местах, а словно бы зачугунела и теперь жила только в руке, сделавшись едва различимою. Но скоро и этот пестрядиный цвет исчез и перед глазами сделалось ясно, светло, а только странно, что сквозь эту ясность нельзя было увидеть того, что окружало: ни деревьев, на которые натыкался, ни заматеревшей травы и колючего кустарника — и в коленях с недавних нор засаднило… Вроде бы ничего нс было во всем мире, а только эта ясность, которая не греет: уж и зуб на зуб не попадает; хотелось бы скрыться от нее, да куда ж спрячешься, когда она вон какая… всесветная. Впрочем, нет… замутнела ясность, вроде бы пятнышко появилось на ее вселенском полотне, и с каждым шагом делается больше и больше, а вот уж и не пятнышко вовсе, а женщина, молодая и ладная, из ка-рымов, с глазами раскосыми и с плечами острыми, угловатыми, единственная, от которой остался след на сердце, все прочие легко прошли, без помину, с его стороны и удивления, а от нее остался след, бывало, что и тревожила ночами, и просыпался и думал про нее и чаял встречи, про которую знал, что никогда не случится: среди всего была и привычка — не растравливать себя, прикасаясь к прошлому…

Думал, не встретит ее больше, а она… вот она… протяни руку — и коснешься, только рука зачугунела, не совладаешь с нею… Вот досада! Да не таков Христя, чтобы сразу сдаться, делает страшное над собою усилие и оказывается едва ли не рядом, но она уже и не она вовсе, а матерый Назарыч, стоял и смотрел на Христю, и не было в его глазах ни удивления, ни злорадства. Пустые и холодные. Мертвые…

О том, что случилось на железнодорожной станции, рабочий поселок узнал в ту же минуту и забурлил, загудел… Не сразу, а все ж уверился в мысли, что другого от властей и ждать было нельзя. Уж давно, поначалу неприметное, но с каждым днем все более ощутимое, сквозь недоразумения и обиды, а то и в открытую выраженное неприятие, как трава сквозь асфальт, прорастало противостояние работных людей и тех, поднявшихся над ними, немногочисленных, но наделенных немалою силою, которая измерялась не только капиталом, а еще и тем, что их сторону держала, казалось бы, незыблемая, от веку управляющая обширными землями и разными народами российская государственность. И это противостояние наконец-то разметало людей по обе стороны, и жизнь даже на российской окраине, именуемой матушкою-Сибирью, которая от веку считала себя если и частью великой империи, то частью совершенно особенною, со своими нравами и обычаями, единым для всех законом, кровью древней казачьей вольницы, уже и в те времена побратавшейся с малыми числом, но не разумением народами, отчего и пошло в душах сибирских людей томление удивительное, сделалось невыносимою. Разметалась ярость по далям и высям, по местам, где прошла «железка», к которой с самого начала не лежало сердце сибирского мужика. Нет, он не хаял ее в открытую, может, потому и не хаял и не чинил зла, что не понимал до конца, что происходит, а все ж каждую проминку на «железке», слабину ли, явленную взору дьявольскою дорогою, воспринимал с чувством удовлетворения, случалось, говорил соседу:

— Глянь-ка, глянь-ка, варнаки-то вовсе изварначились. Помяни мое слово, вскорости поедом зачнут жрать друг друга.

И это был глаз ясновидящего, и сосед вспомнил слова соседа, но не подивился его прозорливости, и сам чувствовал то же и не удивился, когда разметалась ярость по далям и высям, пала, неподвластная рассудку, на головы хоть и повинные, а все ж живые: когда, как во времена поэта, льстившего себя надеждою быть во крестьянстве первым, поволокли немца от конторы к заранее с особым тщанием, столь не присущим россиянину, более всего расположенному творить дело быстро и легко, вырытой яме. И звали немца не Фогелем, а как-то еще, но он мало отличался от того немца и был самоуправен и надменен, будто земля чужая и не чужая вовсе, а только отдалена по божьему недоразумению, которое, надо думать, будет скоро исправлено, от дорогого сердцу фатерлянда. Скинули немца в яму, с немалым любопытством глядели в глаза ясные, озверелые от страха ли, от удивления ли, что подняли руку, низкие, на его, освещенную светом фатерлянда, особу, взялись за лопаты. Неторопливо забрасывали немца, по колено сначала, потом и по грудь, случалось, оставляли работу, чтобы понюхать табаку: крепкий табак в Сибири, сладок своею крепостью, нюхнешь разок-другой — и будто чарку лихого винца испил… И снова глядели на немца и дивились, что глаза у него все те же ясные, озверелые: г!ль не понимает, что ждет, иль даже перед престолом всевышнего не желает поменять сути зверьей?.. Вздыхали и снова брались за лопаты… И не сразу отошли от ямы, а долго еще смотрели, как шевелится земля над головою немца, словно бы тесно ей в яме, а может, не только в яме, и во вселенной, клочковатой, злобой и страданием человеческим истерзанной, маленькой и такой беспомощной средь огромных неживых пространств, поклониться бы ей теплым мирским поклоном, помолиться бы на нее!.. Так нет же, норовят, сами того не ведая, сделать больно, а в лучшем случае, попросту не замечать ее, будто живут бог знает где, в каких пространствах, а не на земле, может, единственной человеколюбивой во всей вселенной. И бродят по земле, и шастают, творят дела не всегда праведные, с умыслом ли, с тайной ли надеждою, ничего более другого не имеющей под собою, кроме легкомыслия, уверовав, что господь-бог все спишет на людское неразумение.

Спишет ли? А что как призовет к ответу — и нечего будет сказать ни ему, призрачному, мыслью тревожною созданному, ни людям, что придут позже и с удивлением узрят, что ничего-то на земле не осталось, даже малой травинки, сделалась го-лая-голая, пестро расписанная, как глобус, что стоит в школьном классе: и глазу-то остановиться не на чем и запнуться-то не обо что… равнинная и пустая, но такая ли была всегда?.. — и падет взор смущенный на книжки, и, прочтя их, поймут, что не во всякую пору так было, и сделается удивление их велико, и закипит негодование обманутых предками, и проклянут их святым, на жестоком обмане замешанном, проклятьем.

Больно, невыносимо больно знать про это, и в какую-то минуту захочется приглушить прорицание, которое нестерпимо, не сразу, но удастся: слаб человек и в своем стремлении сравняться с другими, себе подобными, неостановим, даже если понадобится для этого лишиться рассудка. И было б страшно, когда б все на том и кончалось, но счастье наше, что жизнь неостановима, и на смену сознательно лишившему себя рассудка, способности чувствовать боль мирскую и страдать бедами земными, придет другой и, если успеет, скажет слово людям, а если нет, так просто подумает, и за то спасибо, и мысли невысказанные бог весть каким образом дойдут до людей, и те подивятся, а все ж на день-другой лишатся покоя, которым, кажется, пуще всего дорожат в жизни.

Хотел бы сибирский мужик отсидеться в стороне от всколыхнувшего рабочий поселок и тысячи таких же селений буйства, скоро переросшего в твердое противостояние двух сил. Но отсидишься ли, когда уж и за горло берут; копилась в нем обида, смутная, непоименная, и все, что было в крови от древнего казачьего племени и от Чингизова духа, и то, и другое в сибиряке замешано круто, вдруг взъярилось и разметало привычные домашние устои, к которым прикипел сердцем. И окунулся он в общее буйство, и тоже закричал что-то, требуя, хотя и не понимая до конца, что ему-го лично надобно. И окрасилось буйство новым цветом, жутковатым сделалось, не сотрешь единым махом: искони ходят про сибирского мужика, про стойкость да про упрямство его легенды.

Горели склады, а вместе с ними опротивевшие конторы подрядчиков, из тайных мест были вытащены берданы и карабины, старые кремневые ружья, и закипела война не на чужой земле, на своей, родимой… Обида за обиду, кровь за кровь — пойди разберись, кто прав? И головы покрепче смущены были невиданным в здешних местах буйством, а уж Мефодий Игнатьевич тот и вовсе не умел сыскать своего места в этом, как чудилось ему, вселенском буйстве. Ходил в мужичьи артели, сыскивал рядчиков, которые еще не положили головы, спрашивал с пристрастием: с чего бы разошелся мужик?.. Случалось, отвечали, говоря про разные притесненья, но Мефодий Игнатьевич и слышать не хотел, ведь сам-то никого не обидел… А только, говоря это, не чувствовал уверенности. Он не смог бы объяснить, что с ним происходит, в конце концов ведь действительно никого не обидел, и даже больше — стремился помочь, если считал такое деяние справедливым. И тут подумал: а что справедливо, что — нет?.. Помнится, Иконников потребовал увольнения всей артели, которая стояла на взрывных работах, говоря, что там появились недобрые людишки, смущают рабочих, не велят подчиняться хозяйским приказам. Когда же Мефодий Игнатьевич спросил, зачем увольнять всех, может, всего-то и надо — прогнать пару-другую зловредных людишек, Иконников решительно возразил:

— Заразу надобно вырывать с корнем, да и другим, падким на разные слухи, будет острастка…

И он согласился, хотя на душе кошки скребли, что-то не понравилось даже не в самом решении, а в том, с какою торопливостью было вынесено решение. Но постарался поскорее позабыть про это. Заметил, в последнее время хотел бы не думать о неприятном. Неожиданно охладел к делу. Впрочем, отчего же неожиданно? Видать, исподволь копилось что-то в нем, обрастая все новыми, успокаивающими сердце, суждениями о жизни, которая обойдется и без его постоянного вмешательства. Да и дело вряд ли пострадает, крепко поставлено им, и теперь катится по ровной дороге. И слава богу!.. А все же иной раз, чаще с неудовольствием, вспоминал слова отца, говорил тот за неделю до смерти: в гостях перебрал, не дошел до дому, свалился посередь улицы, а рядом никого, тьма-тьмущая, рвать начало, захлебнулся.

— Вроде бы ты и мой сын, а вроде бы и нет, неотчаянный, силы в тебе внутренней не чувствую, дерзости, все норовишь, чтоб ровненько да чистенько, а в жизни не так надобно, кто успел, тот и съел… В мать, видать, та до последнего дня только и знала, что охала да клала поклоны. Слаба была, не от жизни…

Верно, чувствовал Мефодий Игнатьевич в себе и от матери что-то, да только и от отца досталось немало: ухватистость, дерзость, когда вдруг загорится и дело придется по сердцу, и начнет управлять им смело и сноровисто, на загляденье другим и на зависть. Но так случалось нынче редко, вбе больше томилась душа, выискивая нехлопотное, помалости, а чего-то большего сторонилась, пребывая в робости.

Мефодий Игнатьевич тешил себя мыслью, что живет умно и ладно, все больше про себя думает, про то, что есть в нем такого, об чем прежде и не догадывался. Он едва ли не каждый день выискивал в себе новое и дивился, но выискивал лишь доброе, про все ж остальное знать не хотел. Бывало, и думал про себя: а ведь завистлив и жесток не в меру, иль не ты в прошлом году разорил рязанского купчину?.. Добился, что ему дали наихудший из имеющих быть подряд, отчего покатился под гору купчина, и году не прошло, как спустил свои капиталы. Право слово, не велики оказались, с такими капиталами сидеть бы в Рязанщине, так нет, размаху захотелось, в Сибирь-матушку потянуло. Дурак!..

Но думал легко и тут же забывал…

Не любил тревожить неладное в душе, а может, и не в душе, она, слыхать, и у разбойника светлой бывает, а он нетто разбойник, в другой какой-то части существа, есть, наверно, в человеке и эта самая часть, где подленькое скрывается, вот выплеснется наружу, нагадит-напакостит и опять спрячется, и тогда идет человек и улыбается, а то и к людям оборотится и спросит с некоторым даже удивлением: а что я такого сделал? И поверят ему или сделают вид, что поверили… Есть, есть в человеке дурное, Мефодий Игнатьевич это знал не понаслышке… С первого же дня буйства на «железке» не усидел дома и прямиком, не заходя в контору, где умело правил делами Иконников, конечно, приумножая и без того уж немалый свой капитал, отправился в артель Лохова. Уж давно приметил людей из артели, кое-кого и поименно помнил, к примеру, Сафьяна Крашенинникова, которого в свое время отнял у стражника и приставил к делу, спокоен и в работе сноровист, истый сибиряк, не речист, но сказать про свое умеет. То же самое и долговязый Христя Киш… Про них и думать приятно: под одним неласковым солнцем выросли, одною землею вскормлены… Случалось, и прежде говорил с ними, правда, все по пустякам, и ответствовали без робости, открыто, будто перед ними и не хозяин… Это и нравилось. Сибирского корня люди, не приучены ломать шапки. Вот и нынче захотелось поговорить с ними, спросить: что же происходит, отчего разыгралось на «железке» буйство?.. И пришел и спросил у Сафьяна, товарища его не оказалось на месте, и тот ответил, и была в его словах показавшаяся странною обида и горечь. Но не это расстроило Мефодия Игнатьевича, другое: почудился в словах укор и ему… Да что же он-то сделал!.. Иль заслужил, чтоб ставили на одну доску с разными прочими?.. Не захотел слушать дальше, ушел. Брел, и все кипело на сердце, все кипело, когда же поулеглось, неприятное чувство овладело, будто он в клетке, а прутья толстые, негнущиеся, не вырвешься, нет… Правда, и скучать не с чего: нс один в клетке, много их там, да все люди состоятельные, промышленным ли делом, торговым ли ведающие… Глядел на них с недоумением: не больно-то водил с ними дружбу, отчего ж тогда оказался рядом?.. И тут голос донесся: «Нее вы повязаны одною веревочкою… одною… И тебе тоже не вырваться отсюда, хоть и норовил жить наособицу, отдалившись ото всех, про себя только зная. Аи нет, шалишь! Не выйдет!.. Ты та же вошь, что и эти, подле тебя… Так и знай!..»

Мефодий Игнатьевич шел по опушке леса, голой, белизною нечистою посверкивающей: видать, но осени нанесло листьев, так и остались лежать на опушке, взопрев. Опушка вытянулась на версту ли, на две ли, а посреди нее стояла снежная, небольшенькая, взлохмаченная какая-то горка… Приблизился, оглядел ее снизу доверху, а потом и рукою дотронулся до серебристого бока. Никого, кто мог бы сказать те слова, только снег пошевеливался на горке, будто живой, хоть и тихо в лесу. То и удивило, что пошевеливался, смутило. Не успел отойти, как снег еще сильнее заколыхался, а потом пополз с горки, сначала медленно, но с каждою минутою все шибчее, шибчее, и скоро горка, на самой вершинке, синею сделалась, и странное чувство посетило Мефодия Игнатьевича, сказавшее явственно, будто-де освободилась горка от неладного, словно бы в цепях была, а вот теперь освободилась и задышала полною грудью. «Да нешто это возможно?..» — спросил вслух и невольно зажмурился. Вздыхая, пошел дальше в раздумье тягостном, не разбирая дороги, и часто натыкался на деревья, на толстые ли ветки, поникшие до самой земли, казалось: это не ветки, а железные прутья обступили со всех сторон и уж не выпустят… «Как в клетке», — с горечью сказал себе.

Ощущение несвободы, висевшее над ним, отступило, когда вышел из лесу и очутился на околице рабочего поселка. Теперь остро зримая им несвобода предназначалась не для него одного, а для огромной массы людей, скопившихся в рабочем поселке, зажатом с трех сторон глухой тайгой, а еще с одной к нему подступало море, и было неласковое к людям, которые даже не знают, что они в плену, в клетке, и за всю жизнь не вырваться им никуда, и в другом месте в степи ли, в горах ли, их будет ожидать клетка… Только не видят ее, а я вот увидел… Мефодий Игнатьевич покачал головою и пошел в сторону железнодорожной станции: там что-то происходило, движение какое-то промеж людей, шевеление, напомнившее недавнее снежное шевеление. Подошел поближе и увидел людское скопление у вагона, откуда сноровистые руки все выбрасывали и выбрасывали тускло поблескивающие иконки, а потом заметил солдат, вытянувшихся в цепочку, серых и суетливых, удивительно похожих друг па друга, словно бы все были близнецами. Подле солдат стоял молодой поручик с картинно восковым, словно бы уже и неживым ли цом, узнал его тотчас же, это был поручик Крыжановский ныне исполнявший обязанности помощника жандармского ротмистра. Поручик тоже, как и солдаты, был не в меру сует лив и все время оглядывался. Скоро подошел пехотный капитан, маленький, с нервно подрагивающей челюстью к которой он то и дело прикладывал руку, словно боялся, что отвиснув, она может и не встать на место. Крыжановский что-то сказал, и капитан с минуту пребывал в холодном и мертвенном, даже издали было видно, недоумении, йотом отшатнулся, уже и не глядя на поручика, и еще через минуту вяло и неуверенно, как будто преодолевая боль от раны внезапно открывшейся, поднял руку и что-то отрывисто резко, почти сердито сказал… Раздался оглушительный грохот, где-то, кажется в пристанционном нежилье, загремело зазвенело, упало… А спустя немного в толпе, скопившейся у вагона, ахнуло, закружилось, поднялась людская сумятица, наполненная животным страхом. И этот страх, доселе никогда не виданный Мефодием Игнатьевичем, казалось, нанявшийся до самого неба вместе с разом поднявшимися до удивительной высоты криками: «Убивают!..» — вошел в пего злою упрямою занозою, и он не выдержал, побежал вместе с другими… Но потом вернулся. Видел впереди себя худого и жилистого человека, не сразу, а все ж узнал и уди вился: что ему-то тут надобно?.. И это удивление как-то успокаивающе подействовало на пего, хотя он еще и не понял что произошло и почему солдаты затеяли стрельбу. Христя Киш, а это был он, прошел сквозь строй солдат и пошатнулся Мефодий Игнатьевич подбежал к нему, хотел подсобить, но тот так посмотрел на него, словно он тоже виноват в том, что случилось, и Студентиков, проклиная себя за вязкую, мешающую движениям тела неуверенность, подошел к Крыжановскому

Он подошел к Крыжановскому и спросил дрогнувшим голосом:

— Вы что затеяли?..

Было противно слышать этот голос, и он тут же позабыл, о чем спросил, подумал с досадой о том, как он нынче, наверное, дурно выглядит. Мефодий Игнатьевич, пожалуй, так и не вспомнил бы, о чем хотел узнать у поручика, когда бы тот сам не сказал уныло и беспомощно, точь-в-точь как баба, не сумевшая совладать с пьяницею-мужем, отчего он натворил бог весть что и теперь, зло понурясь, в сопровождении унтера, плетется в кутузку:

— А что я могу, сударь? Что-о?..

И тот, второй офицер, пехотный, командовавший солдатами, тоже, казалось, ничего не смог бы ответить, когда б и у него поинтересовались, что произошло нынче и отчего… И уж тем более не сумели бы ответить солдаты, которые стреляли в людей… Теперь они стояли, опустив к ноге смертоносное оружие, то самое, что в порыве неожиданно добрых чувств называли не иначе как сестричкою или сестренкою, разными ласковыми словами, которые, случалось, вспоминались им на долгой, томительной, не во благо человеческому сердцу, а во зло ему службе и которые употребить было не на что. Солдаты стояли, боясь посмотреть на то, что сотворили своими руками, и в нетерпении ждали, когда командиры уведут их отсюда. Но те, казалось, позабыли обо всем на свете, и об этой тонкой, уже разорвавшейся в ряде мест живой цепочке солдат, стремящихся всяк наособицу стать меньше, незаметнее, словно бы так можно отделить себя от остальных, сделавшихся по непонятной никому из них причине убийцами… И в этом своем стремлении они тоже были похожи друг на друга, так искренне ненавидели нынче свое оружие и с такою опаскою, словно бы боясь обжечься, держали его в руках, что Мефодий Игнатьевич, глядя на них, засомневался: те ли самые солдаты стреляли в людей? Но нет, солдаты были те же самые, и люди, в которых стреляли, те же самые…

Все: и офицеры, хотя б силою оружия вознамерившиеся остановить буйство, и солдаты, которые исполняли приказ, были не свободны в своих действиях и словно бы тоже находились в огромной клетке, которая отчетливо увиделась Ме-фодию Игнатьевичу. Но кому принадлежит эта клетка? Силился ответить и не мог… Еще какое-то время стоял и смотрел на офицеров, изредка переводя взгляд на солдат, они уже совершенно разорвали цепочку, так и не дождавшись приказа командиров, и сами, своим хотением, сбились в боспорядочную толпу и показывали куда-то руками и негромко, с ясно проступавшим страхом в голосе, переговаривались… Мефодий Игнатьевич посмотрел в ту сторону, куда показывали солдаты, и различил лежащие на земле тела. Не все тела были неподвижны, иные конвульсивно вздрагивали, а то и сшевеливались с места. Студенников, не владея собою, весь обливаясь обильным, неприятно щекочущим потом, приблизился к этим телам, не сразу сообразив, кому принадлежат и отчего здесь валяются… С интересом, постепенно сделавшимся острым до отвращения, смотрел на тех, кто прежде умел двигаться и говорить, а теперь чаще не подавал и малейших признаков жизни, словно бы хотел спросить: ну, что же вы, люди, не поостереглись, иль дело подставлять лоб под пулю?.. Ему было стыдно за свой интерес, он прямо-таки физически, до острой боли, которая сводила челюсти и гулкими ударами отдавалась в голове, ощущал этот стыд, и тем не менее ничего не мог поделать с собою, и переходил от одного тела к другому, а подчас нагибался и подолгу рассматривал, как и у солдат, казалось бы, одинаковые, сведенные одною смертною мукою лица. Он видел и кровь, все еще горячую, она била из человеческих тел, растекалась по земле тонкими, уже и не алыми, а какими-то темно-серыми, как солдатская цепочка, ручейками. Мефодий Игнатьевич был не в состоянии сдвинуться с места, он, может, так и не сумел бы сделать этого, когда б к нему не приблизился какой-то солдатик и не дернул за рукав шубы:

— Барии, а, барин?..

А потом силком не отвел в сторону, туда, где все еще стояли офицеры, не смея сдвинуться с места. И то, что офицеры были жалки и ничтожны и не походили на людей, способных на жестокие поступки, странным образом подействовало на Мефодия Игнатьевича, он вдруг почувствовал в себе силы, которых так недоставало минуту-другую назад, ярость, естественную для человека, встретившегося с очевидною несправедливостью и, чувствуя в себе все это остро и полно, набросился на офицеров и взял за грудки сначала одного, потом другого, дышал им в лицо и кричал что-то, показывая на людей, которым уж не подняться с перрона. Он ожидал, что офицеры станут оправдываться, может, призовут солдат, чтобы утихомирить его, или же сами постараются сладить с ним, хотя и непросто: был он вынослив и физически крепок, но офицеры словно бы не увидели в его действиях ничего особенного, не старались защититься и принимали ярость, обрушившуюся на них, едва ли не с облегчением.

И это было хуже всего, разом смяло его ярость, сделало ее как бы неправдашней, идущей бог весть откуда, а только нс от желания действительно разобраться в происшедшем, и Мефодий Игнатьевич опустил руки и уж собирался уйти отсюда, когда услышал, как Крыжановский, а может, и не он, а пехотный офицер, Мефодий Игнатьевич так и не понял, сказал с обидою:

— А все вы… вы, господа подрядчики… Черт бы вас побрал вместе с вашею жадностью и неумением управлять!..

Мефодий Игнатьевич услышал злые слова, только думать об этом не было сил, опять вспомнил про клетку с железными прутьями, и на ум пришло, что эти офицеры и солдаты тоже из клетки, и у них, как и у него, нет ни на что своей волн, и каждый делает не то, что хотел бы, а что нужно кому-то, стоящему над людьми, может, тоже смертному, как и они сами, но всемогущему, дарующему людям жизнь или смерть… Но кто же этот всемогущий?.. Нет, не царский министр, он знавал подобных людей. Нет, эти люди не обладали властью, которая сделала бы их всемогущими, напротив, подчас казались ему не то чтобы жалкими и беспомощными, а все ж решительно зависящими от разного рода обстоятельств и условностей, перешагнуть через которые не смели… Но может, этот всемогущий сам царь? Мефодий Игнатьевич в растерянности оглянулся, появилось чувство, словно бы стоящие поодаль офицеры способны подслушать его мысли. Но офицеры и не глядели на него, все так же перешептывались теперь уже о незначительном и не могущем иметь отношения к недоброму делу, которому стали нечаянными виновниками. Он подумал о царе и вынужден был признать, что и тот не обладал необходимою властью, и не только потому, что ныне царствующая особа, по общему мнению, не имеет надобных для этого качеств, а потому, главным образом, что и над нею, как догадывался Мефодий Игнатьевич, стояло такое, что недоступно разуму.

Студенников так далеко ушел в своих суждениях, что в какой-то момент сделалось страшно, поспешил вернуться на землю. И, кажется, сделал это слишком торопливо и неумело, во всяком случае, стоило прикрыть ладонью глаза от ставшего неожиданно ярким солнца, как ощутил на сердце тревогу, и эта тревога была много сильнее страха, что испытал недавно, думая про чувство несвободы, которое живет в людях и влечет к краю пропасти… Показалось, что руки у него в крови, во всяком случае, меж пальцами появилась какая-то неприятная розовость, словно бы нечаянно прикоснулся к одному из красных ручейков, что так обильно растеклись по перрону. А тут еще слова вспомнил недобрые: «А все вы… Черт бы вас побрал!..» И впрямь недобрые, будто и он повинен в том, что случилось нынче. Да в чем же его-то вина, господи, иль не он стремился помочь людям? Небось с его участка не бежали, а наоборот, норовили всеми правдами и неправдами попасть туда.

Мефодий Игнатьевич со смущением, почти воровато оглянулся, а потом опустился на колени, набрал в ладони снега и долго растирал их… Не скоро еще поднялся, а когда снова поглядел на руки, они были и вовсе розовые, и это еще больше смутило, постарался побыстрее натянуть перчатки… Он говорил себе, что не виновен, и не верил, подумал, что, помимо своей воли, подобно солдатам, которые, не желая этого, стреляли в людей, и он совершил что-то, чему пет оправдания. Только он пока не знает, что именно, а когда узнает, будет невозможно жить на земле. Вспомнил лицо Христи Киша, и страшно стало, в лице рабочего была неприязнь, да нет, ненависть, которая удивила сначала, а потом отбила охоту помочь…

«Что же происходит со мною? — с недоумением спрашивал Мефодий Игнатьевич. — Со всеми нами? Отчего появилась ненависть?..»

Еще о многом хотелось бы знать, но ответа не было ни на один из мучивших вопросов. Сделалось обидно, что он не многое понимает, а было время, думал про себя, что толковый и расчетливый промышленник, который в состоянии ладить с рабочими: если, случается, и поругивают его, то поругивают незлобиво и даже с пониманием, что иначе поступить ему, влезшему в шкуру делового человека, нельзя… Он тешил себя мыслью, что люди не осудят, если даже он и закрутит гайки. Бывало, и закручивал, но лишь когда не сыскивал другой выход. Впрочем, все это осталось далеко, так далеко, что и не вспомнишь сразу. Он с чрезвычайной активностью занимался делом, потом дело двинулось вперед как бы само собою, уже не требуя с его стороны каких-либо усилий. И тогда стало скучно, и он постепенно отошел в сторону, впрочем, не забывая интересоваться прибылью, которую тотчас же вкладывал в новое, сулящее выгоды предприятие. А порою брал часть ее и отправлял в детские приюты и в заведения для немощных и слабых. Он делал это, когда становилось особенно скучно, и льстил себя надеждою, что люди не забудут его доброту. Впрочем, если бы кто-то сказал про эту надежду, Мефодий Игнатьевич обиделся бы, искренне полагал, что в том была не вся правда, а только часть ее. Да, конечно, ему хотелось, чтобы про его доброту помнили, по, если бы даже он знал, что ничего подобного не случится, вряд ли что изменил бы… Ну, не желают помнить, и не надо: Зато я помню… Мефодий Игнатьевич догадывался, что его благодеяния если и нужны людям, то не больше, чем ему самому. И это, как ни покажется необычным, вполне устраивало его. И вот все поломалось, было горько и больно, не видел вокруг ничего, что могло бы утешить, а ощущение несвободы ширилось, росло, и нельзя было никуда уйти от этого, и даже уже находясь возле Александры Васильевны, славной и милой возлюбленной, он все шептал упрямо и горячо:

— Клетка… Проклятая клетка…

Старуха поняла, что Бальжийпин уйдет, хотя он ни слова не говорил об этом, и стала готовиться к смерти. Не растерялась, нет, знала: рано или поздно — он уйдет. Только немного расстроилась, что это случилось так скоро, она не успела ничего сделать. К примеру, не сходила в рощу, возле которой сожгли мужа. Все время собиралась сделать это, но так уж получалось, что у нее или болела в ту пору голова, или отказывали ноги. К тому же ее вполне устраивало, что рядом находился человек, которого принимала за пришельца из другого мира. Старухе был дорог именно этот человек, а не тень Баярто. Правду сказать, уже начала помаленьку забывать ту тень, хотя случалось, видела ее в углу юрты, дрожащую и слабую, или посреди двора, стояла тень и смотрела долгим скорбным взглядом, но не на старуху, а куда-то в сторону. Это удивляло, порою спрашивала у тени:

— Ну, чего же ты, так и не взглянешь на меня? Иль я виновата перед тобою?

Не знала за собою вины и вздыхала устало, когда тень исчезала. Теперь старуха и не сказала бы наверняка, чья была тень: мужа или чья-то еще?.. Странно, кажется, стала действительно забывать облик прежнего Баярто, и это началось не сегодня и не вчера, много раньше, когда в юрте появился белый человек и она поняла, кто он… Она ни разу не говорила о своей догадке, хотя порою так хотелось, чтобы и он знал… Но помнила: тень исчезает, как только лучи солнца коснутся ее, а радость делается маленькой, незрячей, когда про нее начинают говорить люди. Молчала и когда белый человек уходил из юрты, хотя делалось тревожно. Чувствовала, он вернется, и тревога не была так сильна, чтобы забыть обо всем на свете. Эта тревога ни в какое, сравнение не шла с тою, последнею, какую испытала в первый день белого месяца, когда увидела, да нет, не увидела, пожалуй, глаза уже давно стали плохие, кожею ощутила боль, которая мучила его. Еще раньше, много раньше, когда начинала жить, слышала от людей, что принявшие другое обличье долго не задерживаются на земле, уходят, едва встретившись с ярой ли злобою, с людскими ли обидами… Слабы и не умеют постоять за себя и, столкнувшись с неправедностью, истаивают, как первый снег… Видать, и с Баярто произошло что-то, отчего он уже не сможет оставаться на земле.

Старуха поняла это и стала готовиться к смерти: с трудом, осиливая в теле слабость, которая сделалась в последнее время постоянною, сходила к дереву, обвешанному цветными тряпками, посидела у маленького, тихо журчащего ручейка-аршана, мысленно поговорила с добрыми духами, что выбрали это место и появляются здесь, лишь погаснут последние лучи солнца, чтобы узнать про людские дела, а если случится надобность — и помочь… А потом поднялась и пошла обратно. На душе было спокойно, ни о чем больше не думала, как только о том, что еще нужно бы сделать, иначе, если в спешке о чем-то забудет, духи будут недовольны, вынудят ее вернуться на землю в прежнем обличье. Старуха шла по таежной тропе, часто останавливалась, подымала голову, смотрела на кроны деревьев, на серые клочки далекого неба в просветах между ними и спокойно — и малый мускул не дрогнет в лице — прощалась с ними. На одном из деревьев, на ближней к земле ветви увидела лесную птаху, та сидела, распушив грудку и широко разбросав крылышки, в странной, почти неживой отрешенности от всего, что окружало. У старухи даже возникло ощущение, что лесная птаха едва ли заметила ее. Где-то старуха уже видела, а может, не видела, слышала про это?.. Да, да, слышала… Был у Баярто знакомый старик, пришел как-то, сказал:

— Встретил нынче в тайге птицу, сидит на ветке и с места не сдвинется. И на меня не глядит. Я постоял маленько, подошел, дотронулся рукою до серого крыла. И тогда птица приоткрыла глаз, посмотрела недовольно и улетела…

Старик помолчал, добавил спокойно:

— Однако скоро уйду к верхним людям. Птицею сделаюсь после смерти…

Старуха вспомнила о словах старика, который и впрямь через день умер, и не удивилась, не испугалась, приняла как знак. Помедлив, сделала шаг-другой в сторону сидящем птицы, шевельнулась мысль: «Вот если птица улетит, я…» Но мысль ие вызвала сколько-нибудь заметного волнения, старуха была все так же спокойна, приблизилась к птице, дотронулась до нее рукою. А дальше… дальше все произошло, как и в случае со стариком, и она приняла это как должное, с минуту постояла у дерева, отряхивая с нижних веток снежные хлопья и устало думая о том, что и она скоро станет птицею, но, наверное, ненадолго, уже зрила себя в облике молодой женщины.

— Да, да, сначала птицею, а потом молодой женщиной, и я снова встречусь с Баярто, и уж никто не разлучит нас

Старуха едва приметно улыбнулась сухими губами, под пяла голову и посмотрела вверх, туда, где кудрявилась густая, показавшаяся иссиня-бледною крона дерева, раз глядела гнездо, большое, черное и… пустое.

— Значит, это мое гнездо, и я стану прилетать сюда и сидеть на ветке дерева.

Старуха помедлила и пошла от дерева, решила проложить тропу к юрте. А вдруг придут к ней и тоже увидят гнездо и подивятся, до чего ладное и уютное?.. Она словно бы позабыла, что в юрте после нее никого не останется, и тропа вроде бы ни к чему. И впрямь позабыла, однако и вспомнив, не поменяла намерения и упрямо, часто останавливаясь, чтобы перевести дыхание, которое сделалось затрудненным, шла по глубокому снегу. Она положила себе свершить то, что непременно свершили бы предки, не очень-то задумываясь над тем, для чего это надо… В кармашке халата было немало поджаренных пшеничных зерен, не смогла бы сказать, как они там оказались, наверное, ходила в свое время куда-то очень далеко и взяла их с собой. Как все буряты, любила есть поджаренные пшеничные зерна и пить густой, с молоком, зеленый чан. Нащупав в кармане зерна, не удивилась, сочтя за благо, которое дано добрыми духами, не забыли, значит, и помнят про нее, взяла в горсть и аккуратно, по одному-два зернышка на шаг, стала разбрасывать их, приговаривая негромко:

— Когда я превращусь в птицу, другие птицы отыщут мое гнездо по этим зернышкам и прилетят в гости, и мне не будет скучно. Я однако, сделаюсь веселой, шумной птицей…

Странно, что она подумала об этом, что-то в душе, далекое и вместе близкое, как горное эхо, шевельнулось, напомнило, что в молодости была именно такою, отец, случалось, недовольно качал головою и говорил:

— Ах, девка, девка, маленько не умная, что ли?..

Но это, далекое и вместе с тем близкое, как горное эхо, воспоминание исчезло, едва возникнув, старуха не сделала ничего, чтобы вернуть его.

— Да, я стану молодой женщиной, — проговорила старуха. — Но сначала я побуду птицей…

Что-то в собственных словах не понравилось, может, слабое и невыразительное «побуду…»? Повторила еще раз пришедшее в голову слово и осталась недовольна тем, как оно прозвучало, все же не захотела отказаться от него, мимолетность какая-то была в слове, но еще и надежда, что дальше все исполнится именно так, как того хочет.

Старуха дошла до юрты, но не торопилась открыть полог. Долго стояла и смотрела сначала на небо, какое-то безжизненно синее, потом па белый, не греющий кругляшок солнца и негромко проговаривала легкие, словно бы ничего не значащие, однако же заставившие загрустить, слова. То были слова прощания со всем, что столько лет окружало: и с деревьями, черными на фоне ослепительно снежной белизны, и с небом, и с ветром, который шумел над юртой… Она проговаривала легкие, почти прозрачные, можно многое разглядеть сквозь них слова и в самом деле видела такое, что заставило сильнее забиться старое сердце, но не смогла бы сказать в точности, что видела, какие-то смутные, неясные образы и тени, много теней, они вроде бы и не имели к ней отношения, а все же старуха догадывалась, что это не так, и за каждым из образов стоит близкое и дорогое сердцу. А скоро перед внутренним взором стали проходить все те, кого знавала по прежним летам, но кого уже давно нету в жизни, многих едва ли вспомнила бы в привычном состоянии, а вот теперь видела отчетливо, примечала даже улыбку, мелькнувшую в лице, грусть, про которую не скажешь, что это обычная земная грусть, другая, не от мира сего, тихая и все понимающая… Они проходили перед нею, и для каждого сыскивалось доброе слово, и она успевала удивиться, как же много знает, а давно ли казалось, что ничего не помнит, все там и осталось, в прошлом. Но нет… И это радовало, даже подумала, что торопится уйти к верхним людям, иль нельзя жить памятью?.. Встречала немало людей, кто так и жил и находил в этом удовольствие. Но мгновение исчезло, сказала себе устало:

— Слаб человек и все ищет чего-то, ищет…

Разболелась голова, все-таки не привыкла к встречам, каждая из которых заставляла волноваться. Тем не менее ни за что не захотела бы по доброй воле отказаться от них и нашла в себе силы расшевелить память, но вдруг раздался яростный грохот, и был он так близок, что старуха невольно отшатнулась и не сразу пришла в себя, когда же очнулась, образы и тени, дорогие сердцу, исчезли, даже подумала, что их не было вовсе, и только показалось, что проплыли перед внутренним взором. Но ведь все это было, было… Вон и голова до сих пор болит и волнение на сердце.

А грохот повторился еще раз… еще… Старуха не сразу догадалась, откуда идет этот, обваливающийся камнепадом далеко в горах, заглушающий все, что поет, звенит, поскуливает в ветвях деревьев, достигающий до самого неба и там, кажется, сдвигающий все с привычного места и ломающий грохот. А когда догадалась, в уже словно бы и неживом лице зажглось что-то ясное и светлое, то была ненависть, четкая и осознанная, это теперь она, осенившая разом, четкая и осознанная, а совсем недавно казалась слабою, едва приметною, и нельзя было сыскать причину ее, вроде бы и теплится на сердце, а только не ощутишь, коль не напряжешь все сущее в себе. Удивлялась старуха, откуда такая ненависть, да нет, скорее, неприязнь иль мало встречала в тайге людей, и они что-то делали, искали, заходили в юрту, чтоб обогреться и попить чаю, принимала каждого, как того требовал старый бурятский обычай, и не испытывала к ним ничего, кроме легкого удивления: отчего-то оставили родную землю, а теперь маются вдали от нее?.. Эти люди не делали худа, как не делали и те, кто нынче работал на «железке». И потому она долго не понимала, откуда неприязнь, а вот теперь догадалась: да, конечно же, оттого и неприязнь, разом переросшая в ненависть, да не к людям, нет, к «железке», которая уже давно стала для нее чем-то вроде дракона, повелевающего людьми, что она, эта «железка», пришла на любимую всем существом землю, чтоб погубить ее. Старуха не умела выразить словами свою ненависть, но теперь прямо-таки дышала ею, захлебывалась теми чувствами, которые нахлынули… Стояла возле юрты, маленькая и сморщенная, и слушала, подняв слабые и каким-то чудом удерживаемые над головою руки, и говорила небу про ту боль, что па сердце. Она говорила, что не страшно помирать, страшно оставлять землю, на которую пришел злой дракон и поедом ест ее, просила у всесильного неба защиты, но не для себя — для родной земли, говорила, что согласна после смерти, если это поможет отчему краю, сделаться самою последнею, всеми презираемой тварью. А потом замолчала и долго ждала ответа, но небо было холодное и далекое, и малого облачка не сыскать на огромной поверхности, и старуха воскликнула с горечью:

— Что же ты молчишь, небо?!

Подождала немного и снова начала говорить, но теперь уже с добрыми духами, они, казалось, окружили ее и со вниманием слушали, большие и маленькие, совсем бестелесные. Их можно увидеть только в последний свой час, во все же остальное время можно лишь почувствовать их слабое дыхание возле щеки, они не перебивали, но, когда старуха замолчала, с грустью поведали, что бессильны помочь: пришедшее нынче на родную землю, суровое и жестокое, выше их и сильнее.

— О, бурхан, — сказала старуха. — Что же мне делать?..

И опять никто не ответил, и она сникла, боль в лице сделалась такой выразительной, будто имела живую оболочку, и когда Бальжийпин увидел старуху, выйдя из юрты, испугался и протянул руки, словно бы желая дотронуться и взять часть ее боли себе. Впрочем, он так бы и сделал, но старуха отвела его руки и зашла в юрту. А скоро там оказался Бальжийпин.

— Ты уходишь? — спросила старуха.

— Да, ухожу… Я не могу без людей, и я устал прятаться. Я не хочу больше прятаться. Ты пойми меня…

— Я знала, что ты уйдешь, — сказала старуха. — Тебе нельзя долго оставаться на земле, духи могут рассердиться…

Старуха еще ни разу так не говорила с ним, и он был растерян, что-то происходило, и не только с ним, а и с нею, хотелось понять старуху, но не знал, как это сделать, догадывался, что слова тут не помогут, стало больно. И не в силах сдержать в себе то большое и горькое, бьющее через край, что жило в нем, он обхватил голову руками и застонал…

— Что с тобою?.. — спросила старуха.

Она была удивлена: у людей ее племени не принято так откровенно выражать свои чувства, и Баярто при жизни, если даже ему было очень плохо, старался не показывать виду. Правда, не всегда получалось так, как хотел, и она но каким-то едва уловимым признакам, про которые и сама не смогла бы сказать, догадывалась, как ему нынче плохо. Она подумала так и смутилась, и этот человек не был для нее чужим. Как же получилось, что, не желая того, попыталась отделить его от прежнего Баярто? Грех-то какой!.. Вольно или невольно выразила неудовольствие духам: они дали Баярто облик другого человека, но позабыли вложить в него прежнюю душу.

Старуха вздохнула и, помедлив, опустилась на колени, дотронулась слабою рукою до головы Бальжийпина, волосы у него были такие мягкие и шелковистые, улыбнулась неизвестно чему, скорее тому, что ей было приятно знать, что человек, сотворенный духами, такой слабый и беспомощный, и она хотела бы помочь. Всю жизнь, кажется, только и стремилась к тому, чтобы быть полезной для кого-то, нравилось жалеть и говорить ласковые слова, но так получалось, что все, копившееся в сердце, оставалось неистраченным: Баярто нс нуждался в жалости, а более никого не было рядом. Впрочем, так ли?.. Она любила, когда смеркается, выходить из юрты и подолгу бродить по близлежащей тайге, жалеючи, говорить с деревьями, рассказывать им про все, что случалось с нею. Казалось, деревья слушали и одобрительно качали ветвями и, напротив, досадливо пошумливали, когда что-то не нравилось. Она не говорила об этом Баярто, он наверняка не одобрил бы ее. Уж она-то знает, что не одобрил бы. Баярто полагал, что все в жизни заранее предопределено, и малая травинка не может сетовать на свою судьбу, и она нужна кому-то, и в этой надобности способна найти радость.

— Всяк на земле живет на особый лад, — говорил Баярто. — И только нужно понять эго и ничего не рушить, особенно человеку, который решил, что ему до всего есть дело. Есть ли?.. А не вернее ли будет сказать, что он придумал это? И он сотворен духами и смертен. Так отчего же венцом природы почитаться ему, а не столетнему дереву или могучему лесному зверю?..

Баярто поклонялся природе и здесь черпал свою веру. Не хотел, чтобы рушили лад, который изначально существует в природе, считал: чем меньше человек вмешивается в нее, тем лучше. И он жил в окружении природы, как часть ее, пускай и разумная, а все ж слабая, на удивление беспомощная, не способная защитить себя от беды, совладать с которой гкксилам и малой травинке. А еще говорил, что ко всему в природе надо относиться ровно, не выделяя ничего в особенности, не жалея и не радуясь. В этой одинаковости, с которой Баярто относился ко всему сущему, старухе виделся какой-то смысл, но и теперь он был неясен, а уж тогда, много лет назад, и подавно; случалось, обижалась на Баярто, но ни разу ни единым словом не обмолвилась про это.

Старуха сидела возле поникшего Бальжийпина, он, кажется, немного успокоился и теперь смотрел на нее с грустью, — и думала про злого дракона, который пришел нынче на землю и поедом ест ее, и боль не остывала, хотя, может, сделалась не такою острою.

Но вот Бальжийпин поднялся и сказал:

— Я ухожу…

Она не сразу поняла, а потом с трудом встала на ноги, молча кивнула и проводила Бальжийпина до полога юрты. Сначала хотела выйти на лесное подворье, но раздумала: бог знает, что через минуту-другую станется с тенью Баярто, а ей не хотелось бы видеть этого, пусть облик этого человека будет с нею до последнего ее часа.

Старуха прошла на женскую половину юрты, недолго постояла у лежанки, мучительно вспоминая что-то, лицо сделалось и вовсе сморщенным и маленьким, сказала с волнением:

— Да, я еще не побывала в Шаманкином улусе. Как же это?..

Хотела выйти из юрты, но тут же почувствовала, что у нее недостанет сил, вздохнула, опустилась на неразобранную постель. Лежала и смотрела на дерево под окошком, а видела совсем другое. Может, она уже обрела способность проникать в тайны, недоступные живому человеку?.. Старуха провела рукою по влажному лбу и убедилась, что не померла еще, но это не обрадовало, скорее — удивило. Собственно, зачем ей оставаться на земле? Она уже исполнила все, что было написано на роду, и даже больше того: добрые духи смилостивились и дали возможность перед смертью встретиться с Баярто, пусть и в облике другого человека. А теперь Баярто ушел и она должна умереть.

Старуха смотрела в окошко, и разные видения вставали перед глазами, были ярки и удивительны, но не они интересовали ее, а маленький, слабый, едва дышащий огонек, подле которого мелькали какие-то тени, неожиданно разрастаясь до немыслимо огромных размеров или же, напротив, делаясь крохотными, едва приметными. Она глядела на огонек и со страхом думала, что скоро он погаснет, и тогда тени начнут сталкиваться, теснить друг друга, а потом, очутившись в кромешной тьме, обезумеют. Ей было жаль теней, наверное, и они когда-то были людьми и еще не забыли про давнюю привычку проводить время у слабого огня, будь то костерок в лесу или же тлеющий очаг в юрте. Глядела на огонек, который делался все меньше, меньше, и боль, что жила в душе, как и этот огонек, словно бы ужималась, сокращалась в размерах, как будто была не живая и трепетная, а всего лишь губка. Но по мере того как боль делалась меньше, росло смятение, и это было яростное смятение, много сильнее боли, билось в груди, клокотало, рвалось на вольный воздух.

— О, боги! — воскликнула старуха, всецело подчиняясь этому смятению. — Я не хочу, чтобы огонь умер!..

Но огонь с каждою минутою делался слабее, он был один во всем видимом пространстве, и это напомнило о собственном одиночестве. Странное это было одиночество, мало похожее на то, которое угнетает. Пришло, спокойное и грустное, когда все время стараешься понять, отчего душа болит, болит, очень скоро старуха свыклась с ним и, даже когда в юрте появился человек, в котором узнала Баярто, не захотела расстаться с ним. Свыкшись, что все время одна, старуха сумела сыскать в этом что-то важное для себя, без чего сделалось бы плохо, что-то большое, представляющее возможность увидеть разом всю свою жизнь и жизнь близких людей, которые переступили черту. Внимательно следила за тем, что проходило перед внутренним взором, случалось, радовалась, но чаще недоумевала, с высоты прожитых лет на многое смотрела по-другому, и порою находила в этом какой-то смысл, и тогда лицо светилось особенным торжеством. В своем одиночестве она по сути дела не была одинокой, не покидало ощущение, что она постоянно с людьми, которых любила. Старалась сохранить в себе это ощущение даже и в те минуты, пускай и редкие, и они случались в ее жизни, когда вдруг исчезало чувство сопричастности ко всему, чем жила прежде. Не любила такие минуты, которые с каждым годом делались все длиннее, боялась, что наступит день, когда уже ничего не сумеет вспомнить, и тогда придет одиночество, которое угнетает.

Огонь за окошком дрогнул, рассыпался на мелкие дрожащие лепестки, исчез… Старуха вздохнула, сказала негромко:

— Теперь, однако, умру…

Не хотелось глядеть в глухую неподвижную тьму за окошком, но отвернуться не было сил, а закрыть глаза, чтобы не видеть, отчего-то не удавалось. Чудилось… Словно бы из тьмы, из самой середины, напомнившей непроглядное на реке улово, тянулись чьи-то руки… Пыталась оттолкнуть их и не могла… Маленькие руки, а хваткие, в их ладонях зажаты долины и реки, солнце и небо, вся земля, на которой жила. Странно, отчего это огромное и дорогое сердцу уместилось в ладонях? Она-то думала, жизни не хватит, чтобы пройти всеми дорогами родной земли. Тут что-то неладно, подумала старуха, и попыталась приподняться, чтобы получше разглядеть, что же там, за окошком. Не сразу, но удалось. Долго ничего не могла рассмотреть, только руки, маленькие и хваткие… Но вот увидела и самого человечка, шустрого, с лисьей мордашкой, с трудом вспомнила, где видела его. Шла как-то из Шаманкиного улуса, усталая, но довольная собою: отыскала-таки старого охотника, что жил вдали от людей, вместе с ним сходила в рощу, возле которой хувараки сожгли Баярто. Долго стояла у черного, с потемневшими ветвями дерева, а потом, попрощавшись со старым охотником, пошла обратно. Тогда-то и встретила шустрого человечка, увязался за нею веселый, говорил:

— Я земли ищу новые. А коль сыщу, приведу на них людишек…

Он не был похож на тех, кого знала: ни па белых людей, ни на людей ее племени. Другой какой-то. Чужой… Не понимала, о чем он говорил, и все же было неприятно смотреть в лисье лицо, видеть маленькие, цепкие руки: веточку вдруг сорвет с дерева и жадно разглядывает и мнет, а то остановится посреди степи, раскинет руки, воскликнет с восторгом:

— Хорошо как!..

Сразу невзлюбила человечка, ушла б от него подальше, да разве отстанет, до самой юрты дошел, а потом посидел подле очага, попил чаю, попрощался наскоро… Вроде бы ничего худого не сделал он старухе, по осталось у нее на сердце беспокойство, и то беспокойство долго еще не давало думать о чем-либо другом. Все же через какое-то время забыла про этого человечка, и вот нынче снова увидела его за окошком. Он был все так же мал, но какие же сильные у него руки! Вон и землю держит, и небо, и солнце!..

— Ты зачем пришел к моей юрте? — спросила старуха, а может, и не спросила, губы едва шевельнулись слабые. Однако ж услышала:

— За тобою, понятно…

— Так ты смерть?.. — с удивлением спросила старуха. — Ты еще в те дни хотел увести меня к верхним людям и не успел?..

Человечек не ответил, рассмеялся, исчез… Старуха с минуту глядела в темноту за окошком, а потом снова закрыла глаза и долго лежала так, прислушиваясь к себе, казалось, у висков делается все горячее, а руки словно бы зябнут, хотя в юрте натоплено и тепло еще не успело уйти в продушину. Но скоро стало совестно, словно бы совершила что-то неугодное духам: и впрямь, надо ли знать, что происходит с тобою в последние минуты жизни, об этом ли теперь должны быть мысли?.. Что-то сильное и умное жило в старухе, сумела справиться с собою и уж не обращала внимания на то, как тело словно бы делается больше, тяжелее, и, если бы теперь и захотела, не смогла бы поднять руку или повернуть голову к окошку, за которым, слышала, творилось что-то сумасшедшее, яростное, там словно бы все сдвинулось, перемешалось, и уж нельзя разобрать, кто есть кто и куда подевался человечек…

Старуха лежала и смотрела в потолок юрты и старалась успокоиться, знала, что смерть принимать надо легко и без-боязно, но не умела этого сделать, на сердце было тревожно, и с каждою минутою тревога становилась сильнее, не знала, в чем тут дело, и хотела бы понять себя, но что-то, уже и не подвластное разуму, мешало, упрямое что-то — не сдвинешь с места… Она снова попыталась закрыть глаза, но и это было не в ее власти, и тут увидела на потолке какой-то алый огонечек, наверное, тот самый, что прежде горел за окошком. Огонечек все разрастался, пока не разбежался, упрямый, по туго натянутым звериным шкурам на потолке… А потом переметнулся на близлежащие деревья и скоро сделался огромным, до самого неба, пламенем. И было пламя огненно-красное, заслонило собою все видимое пространство, вблизи его, там, где лежала старуха, сделалось невыносимо жарко, она задыхалась от гари и копоти и хотела бы подняться с лежанки и сходить в Шаманкин улус и предупредить людей, что пришла беда. На какое-то мгновение почудилось, что сумела совладать со слабостью и теперь идет таежной тропою. Однако ж мгновение истаяло, и она поняла, что так и не сдвинулась с лежанки, и тогда заплакала, но не громко, не навзрыд, а словно бы с опаскою, едва ли не с удивлением прислушиваясь к собственным, коротким и задыхающимся всхлипам. Разучилась за долгие годы плакать. А может, никогда и не умела?.. И теперь, ощущая на щеках солоноватые слезы, не сразу поняла, что это такое… Вроде бы вода какая-то на щеках, к тому же теплая и горчит. А когда поняла, подосадовала на себя: не плакать бы надо, а думать, как помочь людям, небось надеются на нее, знают, не подведет, придумает что-то… Если бы так! В голове и мыслей-то никаких, только страх, что пламя, нежданно-негаданно разросшееся из малого огонечка, который конечно же оставил в тайге человечек с лисьей мордашкой, скоро охватит всю землю, и тогда не сыскать ей, слабой, спасения. И так велика была душевная боль, что старуха, сделав над собою невероятное усилие, поднялась с лежанки и пошла… Но она опоздала, юрта уже пылала со всех сторон.

— О, боги, что же вы?! — в смятении прошептала старуха и упала на горячий земляной пол… Еще минуту-другую она пребывала в этом смятении, а потом сделалось холодно и зябко, и уже ничего не помнилось, тишина мертвая надавила на уши, на тощую, уже и слабо не вздымающуюся грудь.

— Я ухожу, ухожу… О, боги!

С утра Бальжийпин ходил в степь, грустно стало в одиноко стоящей на окраине улуса юрте, где жил все эти дни после того, как ушел от старухи. Хозяева умерли еще в прошлом году, и люди в улусе решили, что ему лучше будет скрываться здесь, никто лишний раз не потревожит, а пронырливые хувараки едва ли возьмут в ум, что Бальжийпин прячется в родном улусе, почти не встречаясь ни с кем, разве что с теми, кто потемну приносит ему молоко или тарак.

Бальжийпин долго не хотел перебираться в эту юрту, но люди настояли, говоря, что хувараки нынче сделались и вовсе злыми, так и рыщут по улусам, так и рыщут…

О, это окаянное одиночество! Как же оно томительно и тревожно! Да, да, тревожно… Все время кажется, что понапрасну теряется время, которого, наверное, осталось не так много: как пи прячься от зорких глаз хувараков, все равно сыщут, он не сомневается. Противно прятаться, когда знаешь, что в соседнем улусе мор напал на людей, а в жилище охотника у дальнего гольца уже давно ждут его: дети рождаются слабые и, что ни год, помирают. Обещал помочь, по так и не пришел… Однажды совсем было собрался, но непонятно каким образом прослышали об этом в улусе и не отпустили.

Верно что, следят за ним строго, и не чужие глаза, свои, молодые и старые, у кого выпадет редкая свободная минута, словно бы нечаянно вдруг окажутся возле его юрты, и, приметив, что он смотрит на них из окошка, отвернутся и начнут со вниманием разглядывать что-то… Не так-то просто провести их. И все же с утра удалось сходить в степь. Впрочем, кажется, и тогда кто-то следовал за ним на приличном отдалении. А в степи, обожженной морозом, было привольно и дышалось легко, ходил и блаженствовал, он там пробыл долго, благо никто не тревожил, а потом случилось что-то со степью и с небом: налетел шальной ветер, да не тот, что, набедокурив, пропадает, сильный и яростный, разворошил степь, растолкал, небо над головою сделал черным и непроглядным. И тут Бальжийпин услышал чей-то стон, а чуть погодя увидел старуху, она была вся в белом, как и снежная круговерть, что неожиданно пала на землю. Старуха смотрела на него, и в глазах стыла боль, кажется, хотела сказать о чем-то и не могла, смерть стояла у нее за спиною.

На какое-то мгновение, словно бы смутившись, Бальжийпин опустил голову, а когда поднял ее, старухи уже не было, по-прежнему бушевала снежная буря, оглянулся, но так и не понял, в какой стороне остался улус, и уж хотел опуститься на землю и переждать, когда кто-то дотронулся до плеча и сказал:

— Пошли…

Тьма была черна и непроглядна, и он не сразу увидел человека, а когда увидел, узнал в нем Сафьяна Крашенинникова. Спросил с удивлением:

— Ты что здесь делаешь?

— Да вот брел по степи, и вдруг эта чертова кутерьма налетела. Закружила… Но скоро, думаю, спадет. Глянь-ка, над гольцом светлеет уж…

Бальжийпин посмотрел в ту сторону, куда показывал Сафьян: и впрямь, светлеет… Но что это?.. Тень какая-то на полоске, разглядишь ее сразу, и не холодная, живая и трепетная, старухина тень. Спросил у Сафьяна, видит ли он эту тень, и тот ответил, что ничего не видит, никакой тени там нету, и полоска светла и незапятнана. Странно, подумал, но тут же решил, что случилось что-то с его давней знакомой, умерла, видать. Она, наверное, хочет, чтобы он пришел. Помедлив, Бальжийпин заговорил о старухе, и Сафьян внимательно слушал, и волнение, которое испытывал, по мере того как говорил, делалось меньше, а под конец и вовсе растаяло, остались грусть и жалость к старухе. Он сказал все, что знал о давней знакомой: и про мужа ее, принявшего смерть на огне, и про душевные муки старого человека…

— У каждого своя беда и боль тоже своя, — вздыхая, сказал Сафьян. — Однако ж никто не земле не живет, поди, сам по себе, все мы связаны какими-то нитями, вроде б и слабые нити, а не рвутся. Один подле другого, так и маемся. Вот вроде бы мало что знал я про старуху, а нынче думаю: все, что ты рассказал про нее, мне уж известно, и я встречался с нею раньше, и не один раз, и не два, как было на самом деле, а много больше, токо запамятовал нынче про это, — вздохнул. — Так ты говоришь, старуха померла? А может, нет?

— Померла. Я знаю, — убежденно сказал Бальжийпин, и сам удивился своей убежденности, которая была уж слишком упряма и не грела, привык оставлять людям хоть малую надежду, но теперь поступил по-другому. Странно, что поступил так. Впрочем, это шло как бы помимо его воли, а согласно другой воле, которая была сильнее его собственной. К тому же словно бы что-то толкало в спину и говорило: «Иди, иди… Чего же ты медлишь?..» Бальжийпин не был суеверен в том смысле, в каком отличались суеверием люди в степи. Какие-то мало что значащие приметы он или старался не замечать, или тут же забывал про них. Но нынче не мог, что-то мешало сделать так, мысленно видел образ старухи, которая исчезла с полоски света, впрочем, и сама полоска тоже исчезла… Кутерьма снежная отбуйсгвовала, отгуляла, стало тихо и ясно, и снежные завалы поискривали нехлопотно и незлобиво, и нельзя было сыскать и малой подробности, которая бы сказала, что недавно в степи шально и бездумно мела метель.

— Пошли, — сказал Бальжийпин.

Сафьян хотел спросить: «Куда?..»— но в последнюю минуту передумал, в лице у Бальжийпина была скорбь — не углядишь ее сразу, — лучи света играли на смуглом лице, с одной стороны осветят, с другой, причудливые, легкие, веяло от них легкомыслием. Однако ж стоило приблизиться к улусу, в котором Крашенинников был не далее как на прошлой неделе, так и увидел, когда очутились в тени низких, обшитых облезлыми шкурами юрт, скорбь в лице у белого монаха, и жалко его сделалось, захотелось помочь, только не знал: надо ли помочь, будет ли принята помощь? У бурят и тогда молчат, когда на душе нестерпимо больно и кажется, вот-вот поломает человека боль. Не любят, когда пристают с расспросами, и обычного сочувствия, знает Сафьян, тоже не любят. И он не спросил, отчего Бальжийпин не в себе, а сказал, когда зашли в отдаленную, низкую юрту:

— Друг у меня потерялся, когда случилась драчка на «железке». Скорее, солдаты железнодорожного батальона убили его, а потом забросали землею. А может, токо поранили и теперь он хоронится в тайге?..

Помедлив, Сафьян начал рассказывать про своего друга, которого он один в артели, может статься, и понимал, про его отчаянность и удаль, что скорее не были такими, когда лишь одну необузданность и разглядишь, а являли собою что-то другое от потерянности ли в большом и недобром мире, от тоски ли печали по ладной жизни.

А когда он замолчал, Бальжийпин сказал:

— Надо идти.

— Да, конечно…

С того момента, когда задумал уйти, Бальжийпин понял, что старуха догадывается об этом. Нет, она ничего не говорила, но по каким-то, подчас мало что значащим деталям, все чувствуя обостренно и болезненно, понял, что так и есть. И хотел бы сказать: пускай его уход недолго мучает ее, но не сказал, наверное, было трудно смотреть в старухино лицо, которое сделалось и вовсе черным, в глаза ее, уже и тогда словно бы лишенные, причем насильственно, жизненной силы. Он в первый раз подумал о насилии, когда старуха посреди ночи поднялась и ушла, он слышал, как она бессвязно бормотала что-то, но не разобрал ни слова, а только почувствовал, что из юрты ее гонит душевная боль. Старуха пришла утром и была слаба и едва доплелась до женской половины юрты. Он тогда спросил: куда же она ходила?.. И тут его осенило, понял — куда:.. Конечно же, следуя старому восточному обычаю, хотела проститься со всем сущим на земле и потому, пересиливая слабость в теле, вышла из юрты. Она не могла поступить по-другому, поступить по-другому — значило отойти от законов, по которым жили и умирали ее предки. Не надо было напрягать воображение, чтобы понять муки старухи и связать со всем, что намеревался сделать. Уже давно между этими людьми установилось какое-то удивительное, едва ли возможное в ином месте взаимопонимание, им не нужно было много говорить, чтобы понять друг друга, это шло словно бы помимо их воли, мощное и раскидистое, как старое дерево, которое испытало немало, прежде чем приблизилось к ощущению гармонии мира, и теперь стоит, успокоенное, и берет длинными гибкими корнями надобную влагу из земли, а ветками тянется к небу и тут тоже берет свое… Так й стоит, прияв себя как часть несуетного мира, но отними у него землю иль небо, иль то и другое сразу, умрет сейчас же…

Кем же он был для старухи? Землею иль небом?.. Скорее, небом, которое, случалось, радовало, землею же для нее была память, его она жила. Но все ж и небо значило для нее немало, и сияло, и грело, вносило в душу неупокой, без чего сделалось бы худо, мертво.

Они шли таежным чернотропьем, след в след, впереди Бальжийпин, а уж потом Крашенинников.

Юрту увидали издали, черною отметиною сияла на белом заснеженном взгорье, сразу за нею, упадая с крутого обрыва, начиналось ослепительно яркое, в ледянЪм крошеве и глыбистых торосах, море. Было море неподвижное, глазам больно глядеть на его неохватность. Что-то предупреждающе холодное почудилось Бальжийпину в морской неохватности, словно бы не во льдах земная, теплом и светом осиянная бездна, а прикрыта саваном… Бальжийпин поглядел на Сафьяна и в глазах у него заметил то же беспокойство, заныло на сердце, вон и Байкал нынче в тревоге, и эта тревога не бестелесна, живая и горячая, тотчас и войдет в душу.

Не русское море, не бурятское, не чье-то еще… Вселенское, может статься. Не принадлежала какому-то отдельному народу, имея прозвание чудное, которое не- сыщешь ни в одном языке мира, пришедшее к людям из глубины веков и до сих пор не сделавшееся ни для кого, вроде матушки-Волги иль зеленогривой Селенги, родственно близким, все ж поднялось над всеми ими, подобно тому, как истинная, от сердца, живущего любовью, святость подымается над приевшейся глазу обыкновенностью. Я думаю, оттого и получило прозвание священного, что и по сей день не понятна человеку его неземная красота. От веку приходят люди к байкальским берегам, не с любовью, нет, с трепетом, как если бы это было святое место. Глядят на волны и дивуются, и но посмеет никто поднять руку на эту неземную красоту. Но долго ли будет жить в их сердцах, во благо им самим, трепет?.. А что, если настанет день, и все переменится, и человек поменяет свою сущность и сделается холодным и безбоязным?.. Что тогда?.. Даже и теперь, имея в душе страх, человек вдруг да и выкинет несусветное, от ненависти и отчаяния, и тогда загорит тайга вокруг Байкала, и станут волны красными, кроваво-красными, как случилось совсем недавно, когда из горящего леса вышла Мария.

Старуха лежала на земляном полу, подвернув под себя левую руку, а другую отбросив далеко в сторону, едва ли не к самому пологу. Глаза у нее были широко открыты, и в них застыло что-то, может, последнее видение, и это видение, кажется, не поддержало ее слабеющий дух, а напротив, ввело в еще большее смущение: вокруг глаз застыли в мертвом испуге острые, землисто-синие морщины. Что же старуха увидела там, за чертою?.. Бальжийпин, стараясь не глядеть на умершую, закрыл глаза… Когда же снова посмотрел на нее, морщины словно бы сделались меньше, в лице появилось другое, уже не пугающее, а вызывающее сострадание, единственно приемлемое в этот час, ничего от людей не требующее, спокойное выражение. Бальжийпин вздохнул с облегчением.

Он был благодарен судьбе за то, что она даровала ему встречу со старухою. Он робел перед нею, смущался, а может, и не перед нею, а перед тем, что жило в душе у нее, открытое всем ветрам, болезненно чуткое и трепетное. Впрочем, Бальжийпин не отделял одно от другого, полагая, что душа не отъединена от сущего, она и сама есть сущее, а только невидима человеческим глазом, не ощущаема чувствами.

Глядя на старуху, приемля ее душу, Бальжийпин не раз говорил себе, что ничего подобного он не знал. То была душа человека, привыкшего страдать. Но эта привычка, что более всего удивительно, не привнесена извне, не выработана годами, словно бы и родилась вместе со своей телесной оболочкой. В прежнем своем окружении Бальжийпин видел немало людей, которые хотели бы, чтобы такое страдание снизошло к ним. Случалось, им удавалось достичь этого, и тогда они думали, что приблизились к святости, достигли высшего совершенства, когда мир открывается через страдание.

Бальжийпин умел разбираться в людях, в их малейших душевных проявлениях, и это умение, кажется, родилось вместе с ним и в немалой степени способствовало тому, что даже в хувараках, которые его преследовали, видел не врагов, а измученных от постоянного рысканья по степи молодых людей. Он и старуху понял сразу же. Он понял ее и застыдился своего тогдашнего благополучия. В те дни, оказавшись далеко от стен дацана, не опасаясь быть схваченным, он ни о чем не думал, как только о том, что свободен делать все: бродить Ли но тайге, сидеть ли в юрте, размышляя о том, что нынче было так далеко.

Он засовестился умеренности собственных чувств, подумал, что стремление к покою, к внутренней, отрешенной от мира сосредоточенности, единственно чему в ту пору хотел бы следовать, полагая это за благость, на самом деле не есть благость, а лишь приближение к ней, и надобно пройти еще через что-то, насильственно сломав себя и ставши малой веточкой на дереве жизни, которое несет по бурной реке. Тысячелетиями стояло дерево на крутом скалистом берегу, но вот теперь вырвано с корнем и, живое еще, раскачивается на волнах, кружится в водоворотах, ломает сильными ветвями слабое илистое дно отмелей. Сказано было: подымется дерево на восходе солнца, когда землистые корпи прорастут людским страданием, но подымется уже па другом берегу, и солнце там будет другое, и небо, и привычные людские представления о жизни поменяются, и то, что было хорошо, станет худо…

Однако ж сомнение, вселившееся в душу Бальжийпина, не было долгим и не дало сколько-нибудь ощутимых ростков, и прежде всего потому, что он не принимал насильствениость, в какой бы форме ни явилась, к чему бы ни вела, пускай даже к высшему блаженству. И тем более противоестественным представлялось насилие но отношению к себе. Он и ушел из дацана потому, что видеть и дальше насилие одной воли над другой было мучительно трудно, даже если это насилие совершалось во благо.

Сказано было: дерево жизни снова подымется, как только досыта напьется из чаши людского страдания. Думать про это, созерцая священные книги, было удивительно, а вместе тревожно, но еще горше было видеть человека и догадываться, что он пройдет через муки, но так и не отыщет успокоения.

Я нынче думаю: человек, в сущности, мало что знает про себя: кто он, зачем он?.. Вполне удовлетворяется тем, что лежит на поверхности. Его устремления так незначительны, что делается больно… Один мечтает о том, чтобы поесть досыта, другой — чтобы прибрать к рукам вотчину соседа, третий думает о сановном чине, и никто из них не спросит у себя, а зачем все это, зачем?.. Жизнь, отпущенная человеку, ничтожно мала, вроде пылинки, подымет ее ветром, унесет в степь, там она и сгинет… А не лучше ли оборотить свою память вспять, в то, сокрытое тысячелетиями, время? Быть может, там отыщется ответ на вопрос: кто ты есть, человек?.. И зачем ты?..

Я часто бываю в Великой степи, и всегда чувствую себя там маленьким и слабым, песчинкою на дне моря, и остро понимаю, что человек не принадлежит одному роду-племени, а всему свету, обычаи и предания умирают с быстротою необыкновенною, трудно и мучительно умирает язык, и только нечто, протянувшееся от человека к человеку, невидимое глазу, сильное и горячее, живет вечно.

И спросил бы: что же это такое?.. Да не знаю, у кого спросить… И тогда мне вспоминается легенда о мальчике, родившемся в Великой степи в год зайца. Мальчик обратил на себя внимание с первых же дней появления на свет: в его глазах было страдание. Откуда же пришло к новорожденному? Неужели, накапливаясь из поколения в поколение, царственно заявило о себе только теперь?..

Слух о необыкновенном мальчике разнесся но Великой степи, и в старую юрту бедного кочевника стали приезжать люди, смотреть на мальчика и дивиться. Слух добежал и до врат дацана, Хамбо-лама приехал в ту юрту… и был немало смущен и не знал, что сказать родителям мальчика. Издавна повелось: да отпущено будет каждому в свой срок! И вдруг это, привычное, устоявшееся, поломалось и смутило, раскололо людей в Великой степи надвое, одни увидали в рождений мальчика со страданием, почти нечеловеческим в лице, добрый знак, другие же, напротив — худой… Но ничего не случилось: ни доброго, ни худого, недолго жил мальчик, ему и года не исполнилось, как довершился его домной круг. Видать, страдание, родившееся вместе с ним оказалось сильнее, убило слабую неокрепшую жизнь.

Я хожу по степи и вспоминаю о мальчике, по какой-то недоброй воле приявшем в свое маленькое сердце все муки мира и раздавленном ими. Я мог бы сказать, что такое едва ли возможно, однако я не скажу так… Но не только об атом мальчике думаю я, а еще и о старухе, которая так много страдала, и я начинаю понимать, что надобно было случиться из ряда вон выходящему, чтобы жизнь открылась в другом свете, на людских муках и крови замешанной, как это случилось с Бальжийнином, и увиделась Великая степь, где он. впервые ощутил себя не просто человеком, а человеком., несущим в себе малую частицу бытия, неотделимую от мирта, и живущего нынче и уже давно канувшего в Лету, и нестерпимо захотелось в те места, где согласно с его волей, но и без вмешательства извне у него появилось желание сделаться малою пылинкою, которая есть часть Сущего. Странное свойство у Великой степи: огромная, от края до края, она, хоть и наделяет человека чувством собственной незначительности, а все ж не принижает, не делает слабым и беспомощным, сулит надежду, что и малая песчинка нужна кому-то, быть может, тем пародам, которые населяли Великую степь в прежние времена, а теперь сделались незримы, но и поныне их присутствие ощущается каким-то неизвестным человеку чувством. А может, нужна она, малая частица бытия, и по сей день живущим в Великой степи народам?.. Нигде более человек не чувствует себя так удивительно, так согласно со всем сущим, как в Великой степи.

Старуху похоронили рядом с черным, засохшим деревом,

у которого принял смерть ее муж. А потом Бальжийпин и Крашенинников вышли из лесу и долго стояли в ночной степи, прежде чем Сафьян дотронулся до руки белого монаха и скрылся в ночи, но Бальжийпин не сразу заметил это, думал о старухе. Только теперь он стал понимать, что она не умела просто существовать, а жила, остро реагируя на происходящее, но происходящее не в реальном мире, а в мире, созданном ее воображением, более чувственном, менее разнообразном, более наполненном всяческими событиями, которые, впрочем, не всегда были выдумкою. Однажды испытав потрясение, она растерялась, однако ее растерянность не привела к озлоблению и отрицанию всего живого, как нередко случается, а сделала ее чувства еще более обостренными. Но душевная ее неприютность была так сильна и сердце так скучало в тихом одиночестве, что при первой же встрече с посторонним человеком она позабыла про все и охотно подчинилась влечению чувства, единственно в нем и находя отраду. И уже не хотела для себя ничего другого… Тот зыбкий мир, который создала в воображении и чему в немалой степени способствовало соседство с удивительным в своей непознанности священным сибирским морем и с Великою степью, которая есть начало Земли, казался ей единственно реальным, а все, что лежало по другую сторону, для нее словно бы не существовало. Но то был действительно зыбкий мир, и однажды сломался, рассыпался на мелкие звенящие осколки, и взору старухи открылась другая жизнь, и там не нашлось для нее места.

Бальжийпин с трудом отвлекся от нелегких мыслей, вздохнул, пошел по степи. Но скоро остановился, увидел всадников в желтой одежде и почти безразлично подумал: «Хувараки… настигли-таки…» Он не сделал и попытки поменять что-либо в своей судьбе, когда те подъехали и окружили, велели следовать за ними…

А на оконном стекле с утра одно и то же: длинная зимняя дорога, словно б мороз-батюшка слаб сделался воображением, из года в год пребывая в глухой таежной глухомани, где только зверь и бродит. Христя глядит на эту дорогу, и печаль-тоска мучает: вот ступил бы на нее и все шел, шел… И не важно куда, лишь бы одна даль сменялась другою и чтоб пели над головою птицы про житье-бытье птичье, про тихую небесную грусть… Но не стронется с места, все еще на зажили раны на теле, стоит пошевелиться — и полоснет боль. Правду сказать, эта боль слабее прежней. Та была невыносима, кричал от нее, на стенку лез… Лохов сказывал: подобрали его, обеспамятевшего, на таежной тропе, и был он весь в струпьях, небось не час и не два пролежал в снегу… А когда занесли в тепло таежной зимовейки — домой нести раненого Филимон забоялся: а что как жандармы нагрянут? — промеж струпьев волдыри вздулись, начали лопаться. Тогда-то и прошила тело боль, от которой, очнувшись, криком кричал.

Лохов лечил Христю травами, обвязывал ими тело, говорил, улестивая:

— Лежи, язви тя, не рыпайся, не то пропадешь!..

Вот дело: Лохов вдруг стал добрым, а вчера еще казалось, что сдвинулся с давней своей точки и про то, что был когда-то беспашпортным бродяжкою, позабыл, одно держа в голове: хозяин я нынче, сам себе голова. Ошибался, выходит. Непонятно только, отчего возле Лохова крутится Назарыч? Вражина!.. В прежние годы измывался над Филимоном, а нынче ему служит и, судя по всему, не за страх, за совесть, Христя спрашивал у него, тог сказал: за совесть… Еще сказал:

— Мне все едино, кому служить. Лишь бы у того, кто нанял, рука была крепкая. А у Филимона крепкая, знает, чего хочет…

Может, и впрямь знает. Киш как-то не задумывался, другие мысли в голове, и не злые, нет вроде бы что-то сломалось в нем, гордыня, от которой и сам страдал, не так шумна, и не про себя уж мысли, о людях, про кого сном-духом не ведал, виделось ему нынче чаще одно и то же: будто люди возле него надают, падают, обливаясь кровью, и алые ручейки растекаются в разные стороны… А солдатам все нипочем, знай, выбрасывают из длинных стволов огненно-рыжие языки пламени, и те, коснувшись человеческого незащищенного тела обжигают, звеня.

— Господи, что же ты делаешь с собою, народ русский?! — восклицает Христя, и слезы бегут по щекам.

Не раз и не два Филимон был свидетелем этих слез, но ни о чем не спрашивал, думал, что ломается гордыня Киша, а как вовсе сломается, тогда и станет он человек, верный ему до самого дна. «Небось я спас от смерти, а теперь и от жандармов оберегаю».

Лохов доволен собою, он тоже, как и Христя, про разное думает, но мысли его спокойные, неторопливые. Некуда им поспешать. Все нынче у него ладится.

Он увидел Киша в тайге, лежал в крови, с глазами, если и не застывшими, то уже и не живыми… Недолго раздумывал: подсобить ли, оставить ли помирать?.. Вешил подсобить, не зная еще, для чего… Кликнул Назарыча. Сделали из сухостоин носилки, отнесли раненого в дальнюю зимовейку, про которую и па деревне не каждый скажет. Первые дни возле Христи неотлучно находился Назарыч. Раз в неделю приезжал Лохов, привозил надобные припасы, со вниманием приглядывался к Христе, спрашивал:

— Выздоровеет?

— Выздоровеет, — отвечал Назарыч. — Крепкого замесу мужик.

У Назарыча хитро блестели глаза, догадывался, для чего Киш понадобился хозяину. Филимон хмурился, но поменять Назарыча, поставить доглядывать за Кишем другого, не желал. Не больно-то доверял деревенским… Да и не было другого такого пса.

Христя помаленьку приходил в себя, стал различать Назарыча, слушать его длинные, утомительные речи… Назарыч говорил больше про то, что люди нынче спортились и норовят всяк утянуть в свою сторону, бога в них мало, страху, ловчат пойти противу власти…

— И ты такой же… — говорил Назарыч, едва ли не с сочувствием поглядывая на Киша. — Прытче прыткого, дай волю, этакое выкинешь — жизни твоей не хватит, чтоб рассчитаться…

Христя не спорил. Зачем?.. Поди, Назарыч и говорит об этом, чтобы вывести из душевного равновесия, впрочем, нет, не равновесия — откуда ему взяться? — а умиротворенности вялой и слабой, ни к чему не влекущей, ровной еще, но с уже пробивающейся тревогой, которая заставляет глядеть в окно и видеть там дальнюю дорогу и не знать: ступишь ли на нее, нет ли?..

Христя не спорил и все же, когда уставал, оборачивался к Назарычу, говорил тихо:

— Замолчи, подлая твоя душа!..

Он не подымал голоса, не злился, и это, кажется, расстраивало Назарыча, была б его воля, знал бы, что делать… Но где она нынче? Поди, в хозяйском сусеке спрятана, не сыщешь. Назарыч ненавидел Христю, но, привыкши сдерживать чувства, старался и словом не обмолвиться. И как же трудно это давалось!

Случалось, Киш спрашивал:

— И че вы с Филькой лечите меня? Оберегаете? Иль я надобен вам? Зачем бы?..

— Надобен, надобен… — загадочно говорил Назарыч.

Беспокойство охватывало Христю, но ненадолго, истаивало, как только приходил Лохов и начинал сказывать про дела на «железке», про бунты, которые все не утихнут, нет-нет да и вспыхнут с новою силою, ругал людишек, пуще расей-ских.

— От их, язви тя, пошла зараза, попробуй-ка совладай с ею. Но ниче, совладаем. Иль мы дурного корню?..

Филимон грозился, а Кишу не было страшно, помнил его другим, трусоватым, иль можно поменять себя?.. И тут же объяснение находил лоховской заботе: поди, работать нынче некому на «железке», вот и старается, все пара рук…

Вначале, когда Христя без сторонней помощи и шагу не мог ступить, бывало, отлучался Назарыч на день-другой, потом приходил, тю, говорил, вонища-то у тебя, сдохнуть можно!.. Наводил порядок.

Дивные были эти день-два… Киш, пребывая в глухом таежном одиночестве, вдруг открыл для себя, что по нраву ему, когда нету никого рядом, когда один… Тихо и дремотно, в ушах гудет, но не мертвая эта дрема, вдруг заскребется в окошко лесная тишина, засверещит в ветвях деревьев, что-то там выблеснется, заискрится. Христя лежит и гадает: что бы это значило?.. Случалось, приходила отгадка, и тогда радовался своему разумению. Но бывало, не приходила, все ж и тогда не огорчался. Зачем?.. Думал о другом, к примеру, о Сафьяне, о «политике», захаживал в артель и говорил слова непривычные, раскольные. Может, и пошел бы следом за «политикой», как и Сафьян, уверовав в правоту тех слов, но что-то мешало, останавливало. Уж больно мудрено сказывал «политика» про людские хлопоты. К тому же нс было в его словах ярости, которая стала бы понятна. От гнева, значит, от обиды… А еще отпугивало, что «политика» слишком много требовал от людей, а Христя хотбл вольной волюшки, чтоб носило по земле, как облачко по небу.

Подчас и Сафьян сманивал, говорил, сердясь:

— Ну, че ты, паря, иль не понимаешь собственного интересу?..

— Да нет, понимаю, — отвечал, улыбаясь. — Пошто бы не знать, чего хочу?..

Сердил Крашенинникова изрядно. А нынче думает, зря сердил. Нынче про многое думает по-другому. Нет, пойти с Сафьяном он все же не пошел бы, не то на роду написано, а только и смущать не стал бы насмешкою.

Ах, как хорошо размышлять в одиночестве! Иной раз грустно делается, так грустно, что хочется плакать. Случалось, и раньше печалился и тосковал, но тогда старался побыстрее отогнать от себя неладное, а нынче нет… нынче про одно лишь и думает, чтоб задержалась грусть, чтоб Назарыч, ввалившись в зимовейку, не спугнул ее. Тихая и светлая грусть, которая идет, кажется, от жалости, проснувшейся в Христе: ему и слабую веточку на дереве жалко, привяла и уж не заглянет в окошко, желтая, поскрипывает на ветру, вот-вот поломается… Страсть как не хочется, чтоб сгинула веточка, такое чувство, что и с ним тогда сотворится недоброе. Отгоняет от себя наваждение, но все без толку. Одно и спасает, что жалость большая, и для другого чего найдется место… Вон кукушка сидит на дереве. Иль не жалко ее?-.. Гоняет по свету, нигде не сыщет покоя, зачерствела в блуждании, во всякую пору одинокая, и не то чтобы нельзя было поломать ей свое одиночество, да уж не сумеет, вот и сторонится всего птичьего роду-племени и подбрасывает свои яйца в чужие гнезда…

Христя жалеет кукушку: ну чего бы ей хоть однажды самой не высидеть кукушонка? Может, и оттаяла бы, и мир не казался таким холодным и пестрым. Так нет, нет…

А от кукушки шаг до себя… Иль его не гоняет по свету, иль есть уголок, где б отошел сердцем?.. Нету! А память услужлива, бери, пользуйся… И уж видится молодуха в широком цветастом сарафане, слышится ее теплый ласковый голос:

— Приходи, миленький. Ждать буду…

С чего бы зацепила за сердце? Мало что помнит про нее, может, только обличье мелькнет перед глазами и тут же исчезнет. Но голос ее звучит стойко:

— Приходи, миленький, ждать буду…

Подумал вдруг: «А ить верно, станет ждать. Молодуха, кажись, из той породы баб, кто не бросает слов на ветер». Неспокойно Христе, нашептывает жалость: получается, бросил ее? Пропадет ужо!.. Довел себя этими мыслями, спасу нет, хоть об стенку головой бейся. А подняться с лежанки и пойти — сил нет. Погодить надо. Но порою становится невмоготу, это когда вспомнит мальца Сафьяна. Ох и погуляли, приветствуя в миру новорожденную душу! С тех погулянок вся артель едва на ногах держалась, и не день и не два как смурная ходила. Но не это приходит на ум. Другое… Вдруг шевельнется мысль: а может, и у меня есть малец и бродит, безотцовщина, по свету?.. И тогда все внутри холодеет, делается ненавистен себе. Такое вот чувство. Эта маета сердечная на долгие минуты. Слыхом не слыхивал про нее прежде, а вот нынче довелось-таки испытать. Врагу разве что и пожелает такое.

Но одиночество, которое пришлось по нраву Христе, скоро поломалось. Это когда начал выздоравливать и уже мог без сторонней помощи сделать шаг-другой. Назарыч перестал ходить в деревню, гут и ночевал, в зимовейке, бросив на пол рогожину. Пес он и есть пес, сторожить надумал. Недобрые у него глаза, глядят исподлобья, ничего не упустят. Случалось, спрашивал:

— Ты че меня сторожишь?..

— А я почем знаю? — отвечал Назарыч. — Хозяин велел. Моя б воля, я б давно тебя…

— Так зачем же лечил, травами отпаивал, ночами не спал? — удивлялся Христя. — Я уж стал подумывать: человек ты…

А я и есть человек. Токо другой… Для меня важна служба, без ее я червь, гнида, любой может раздавить. А с ею я человек!

— Но служить-то все едино кому. Иль не так?..

— Так, так… — радовался Назарыч. — Я и на прииске службу нес, и на «железке», а теперь, значит, здеся. Без дела не сижу. Стало быть, во всякую пору надобен.

— Поганая у тебя служба!

— Это как поглядеть, — не соглашался Назарыч. — Для кого-то и поганая, для меня нет. Она силу дает мне, власть. Вот гляжу на тебя и радуюсь: ить от меня зависит… — Но тут же поправлял себя. — И от меня тоже, чего сотворить с тобою.

Ненависть жила в глазах у Назарыча, по прежним годам помнил Христя: всегда-то вроде бы безразличные, сонные даже, а нынче другие, ледяные. Попервости удивлялся этой ненависти, а потом и удивляться бросил. Назарыч как-то с неохотою, словно бы случайно, сам того не желая, обронил: Я таких, как ты, с давних пор ненавижу, стали мне поперек горла. Как кость. Много про себя мните, ничьей власти не признаете. А можно ли так?.. Ить кто вы?.. Тварь божья… Потому гни спину, рабствуй. Правду сказать, хозяин тешит себя надеждою, что обломаешься, станешь служить ему. Не верю… Нагляделся на вашего брата!

Христя понял, отчего с ним возились, считай, с того света вытащили, и все же хотел бы верить, что это не так, и Назарыч наговаривает на Лохова, и вовсе тот не собирается заставить служить ему, а подсобил в трудную минуту по доброте душевной, были ж в свое время товарищами, бежали вместе с прииска, прятались… Иль давно это было и запамятовалось? Да нет, стоит закрыть глаза — и узрится ближнее.

Но как-то приехал Лохов, подсел на лежанку, заговорил тошнотно-сладким голосом, и неспокойно сделалось: тот ли перед ним человек, каким знавал, иль подмена вышла? Верно что, подмена… Про жизнь сказывал Лохов, сманывал вроде бы, про свою власть над людьми, по нынешним смутным временам особенно крутую. Тогда ж и сказал, что его, Киша, по всем кабакам и таежным чащобам ищет жандармерия, наговорено па него сполна: и бунтовщик-то, и злыдень, едва ли не убивец… Христя не верил, а все ж на сердце побаливало: чего гам, иль вовсе без ума — такое наваливать?.. Небось не я шел противу народу, а солдаты и офицеры… С них и спрос!

Раз приехал Лохов, другой, и все одно но одному: иль я не милостивец, иль не меня должен ты возлюбить сердцем?. Христя долго терпел, потом стало невмоготу, в лице сделался черный, проснулось в нем исконное, от лихого отца, гордое и яростное, плеснул в лицо бывшему своему товарищу не злое, нет, устоявшееся на ярости, насмешливое:

— Ты чего от меня хочешь, раб божий?!

Взвился Лохов, поднял голос до визга щенячьего:

— Сам раб!., сам!., сам!., раб!., раб!..

Единственно унижения хотел он от Христи, словно бы от этого зависела вся его жизнь, и хотел страстно, мучительно. Когда Киш был в беспамятстве, приезжал и долго смотрел в исхудавшее лицо, думал: вот отправится от ран и сделается мне верным, как пес. Спрошу тогда: «А помнишь, Христя, как ты надсмехался надо мною?..» Но, может, и не спрошу, а только погляжу на него, никлого. Тем и возвышусь.

Но вышло не так, как думал. Христя не пожелал смиренного унижения, и радостные раздумья, которыми Лохов тешил себя, растворились во мраке, прозванье которому — упрямство Киша. Филимон потому и хотел от Христи унижения, что чувствовал: есть в нем такое, чего в самом сроду не было, а он стремился, чтоб было, и думал; когда добьется унижения Христи, тогда в нем это появится. Неисповедимы пути господни, кто ж знал, что закуражится Киш, находясь в шаге от смерти? Но вот взял и закуражился, будто не понимает, что после этого последует. И все же Лохов неделю-другую медлил, велел Назарычу держать Киша в строгости и почаще сказывать про его, хозяйскую волю. А сам это время про одно и думал: покорится Христя, нет ли?.. Странное что-то… Ночью стал плохо спать, проснется, скажет зло:

— Ты раб… Ты… А я хозяин. Хочу — помилую, хочу — казню. Покорись!..

Но сейчас же виделись глаза Киша, и тогда зарывался в одеяло с головою, дрожал как в ознобе. Не жизнь, а черт-те что, извелся, а все ж отступить не умел… Однажды приехал в зимовейку, чтоб еще раз поговорить с Христей, увидеть наконец-то в его глазах страх, тогда б утешился и, может, отпустил бы на все четыре стороны. Но лишь посмотрел в исхудалое, с упрямо натянутыми жилочками лицо и закричал:

— Сдохнешь, собака!..

Киш поднялся с лежанки, но слаб еще был, закачался, как трава-мурава на ветру, опустился на пол, попросил устало:

— Белье чистое дайте, варнаки!..

— Вот те белье! Вот!.. — снова закричал Лохов и ударил Киша ногою в живот, туда, где рана едва затянулась. Христя охнул, повалился на бок, а Филимон выбежал из зимовейки, крикнул Назарычу:

— Кончай!..

Христя видел руки Назарыча, большие и сильные, знал: вот и кончились его дни на этой земле, не больно-то ласковые к нему дни, с маетой да тоскою но призрачному и сладостному, понимал, что не сумеет защитить себя, а все ж сделал усилие и поднялся с земляного пола. Назарыч подходил все ближе, ближе… Ах, если б не мучительная боль в ране, которая, кажется, снова открылась, если б не слабость во всем теле!.. По Назарыч вдруг остановился, приметил в глазах у Христи суровое что-то, гневное, не осмелился подступить к нему, слабому, беспомощному, и с лихорадочною поспешностью вытащил из кармана курмушки старый, с обожженною деревянною рукояткою наган и выстрелил. Раз, другой… Падая, Христя видел землю, большую и теплую, но так и не согревшую его, а еще видел ту, быть может, единственную в его жизни женщину, о которой помнил, смотрела на него и плакала, сделалось и вовсе горько, сказал с обидою:

— Почему я оставляю тебя одну на этой земле? Кто ответит мне, почему?..

Но нет, он ничего не сказал, подумал, что сказал, а через мгновение-другое уже и не помнил об этом, что-то случилось с ним, с его телом, большим и так скоро холодеющим, с памятью, которая вдруг натянулась, как струна, силясь о чем-то поведать ему, но, видать, не под силу ей нынче это, всего-то прозвенела негромко и, будто угодив в жаркую печь, рассыпалась, сделалась пылью…

Назарыч, пошатываясь, вышел из зимовейки.

— Ты зачем стрелял? — испуганно спросил Лохов. — Иль нельзя без этого… без шума?..

— А ты бы сам попытал, хозяин, — холодно ответил Назарыч. — Глазища-то у него… тьфу, тьфу… окаянные, стронутые с круга. — Глянул на Филимона холодно. — А че даль-ше-то? Куды его теперича?..

— В овраг… Саженях в десяти отсель овраг… Туда и сбросим. Кто станет искать? Нынче их дивно по тайге валяется

Так и сделали, а потом шли по лесу, стараясь не глядеть друг на друга, но вдруг на лицо Назарыча тень набежала гибкая, злая, сказал:

— А ты, хозяин, тово… Коль че надумаешь?.. Гляди!

Я и тебя порешу… Мне че?.. Дело свое знаю.

— Об чем ты? Об чем?! — со страхом воскликнул Лохов, но тут же и поморщился. «Словно бы на одну доску норовлю встать с ним… с убивцем», — подумал с досадою, но сказать что-либо поопасся.

Так теперь они и станут жить, один подле одного, эти два чужих друг другу человека, не смея сказать, что случилось с ними однажды на глухой таежной тропе, а все ж ни на минуту на забывая про это, сторонясь и ненавидя друг друга и в своей ненависти черная еще пущую ненависть, которая будет падать на неповинные головы…

А люди вокруг серые какие-то, и лица у них серые, и руки и глаза… Сказал как-то Александре Васильевне:

— Глянь-ка в окошко, иль не серые?..

Ответила, смеясь:

— Как хочешь, миленький. Я на все согласная.

Добрая душа, неразменная, ни про что другое знать не хочет, как только про возлюбленного. Не чаяла не гадала что придет такое счастливое время, когда Мофодий Игнатьевич скажет:

Все, Сашка, остаюсь, до тех нор буду с тобою, пока жив

Поначалу не поверила и была сдержанна в ласках, а поутру даже засобиралась, чтоб поспеть занять привычное свое, на базаре, место. Но он остановил ее у порога:

— Ну, чего же ты? А я?..

Александра Васильевна и дальше продолжала бы сомневаться, когда б он сказал про то же словами привычно резкими и неуступчивыми, а не так жалобно и грустно. Как-то сразу и наперекор своему прежнему душевному настрою перестала сомневаться и всем своим большим и сильным телом прильнула к нему, зашептала горячо:

— Миленький мой! Миленький!..

Всю жизнь, кажется, мечтала, чтоб возлюбленный был во всякую пору рядом, чтоб не изводить себя долгим ожиданием. Что толку, если он приходил, когда она уже и не ждала, уставши пребывать одна, ко всему безразличная?..

— Миленький ты мой! Миленький!..

Она не искала других слов и все произносила эти, теплые и нежные, вдруг что-то оборвалось в ней, случилось что-то, отчего перестала воспринимать реальный мир как на самом деле существующий и вся сосредоточилась на возлюбленном, единственно его и воспринимая и позабыв про все, слова и те, кроме немногих, словно бы поистерлись в памяти, и хотела бы сыскать что-то еще, чтобы полнее и ярче выразить теперешнее душевное состояние, но, как ни силилась, не могла ничего придумать. Она была проста и открыта в своих чувствах и боялась этого, Мефодий Игнатьевич мог бы сравнить ее с кем-то еще, к примеру, с законною супругою, и найти не такою утонченною и глубокою натурою. И она мысленно кляла себя на все лады, что неумелая и глупая, не понимая, что как раз такая нужна ему более. Счастлив человек хотя бы и тем, что не всегда сумеет поменять себя, живущее в нем от матери и отца, от предков, про которых подчас и слыхом не слыхивал, много сильнее благоприобретенного, с виду благочестивого, однако ж на поверку оказывающегося неустойчивым и малопригодным для выражения душевного состояния. Это благоприобретенное, чему, случается, человек радуется, льстя себя надеждою показаться в общество выше и благороднее, чем есть на самом деле, всего лишь оболочка, призванная уравнять его с остальными, и для ума сильного и самостоятельного противоестественная. Именуемая в обществе воспитанием, она, эта оболочка, вдруг да сотрется, неизвестно к чему прикоснувшись, и тогда человек, привыкший к ней и словно бы родившийся вместе с нею, теряется и по прошествии многих лет так и не найдет себя в этой, счастливо дарованной ему судьбою, свободе делать благое, ни на кого не оглядываясь, а целиком полагаясь на собственные ощущения, которые так произвольны и неожиданны.

Человек изначален, как и сама природа, но за многие, чаще не очень-то благосклонные к нему тысячелетия он, кажется, позабыл про это и, чем выше подымалась цивилизация, тем более делался искусствен, слаб и беспомощен, тем более отходил от природы, полагая себя и значительнее, и сильнее, и вот уж наступило время, когда он захотел возвыситься над нею и брать все надобное, нимало не считаясь с губительностью этого своего отношения к Сущему. И то было началом его конца.

Минуло время, и Александра Васильевна убедилась в своей правоте — она нужна Мефодию Игнатьевичу такая, открытая в своих чувствах.

Уже вторую неделю Мефодий Игнатьевич не выходит из дому, хотя с просьбою или с требованием — поймешь разве?.. — оставить свое пристанище не однажды приходил Иконников. Отчего же так, поймешь разве?.. Да оттого, наверное, что по отношению к Иконникову эго нынче звучит как раз подходяще, много воли забрал компаньон, однако ж не столь много, чтобы даже при его умелости и изворотливости все решать самому. Он приходил и вынужден был подолгу стоять у порога, пока не появлялся Мефодий Игнатьевич. А тог появлялся, чтобы с удивлением посмотреть на него и подтолкнуть в спину:

— Иди, иди, голубчик. Не мешай!..

Удивление Мефодия Игнатьевича происходило от того, что Иконников тоже казался ему нынче серым, и он говорил возлюбленной с виноватою улыбкою:

— Скажи, пожалуйста, и этот серый, как мышь. А зубки-то еще не старые, острые, покусать может…

Александра Васильевна смеялась, и Студенников делался веселым и все сказывал про свою любовь, которая единственно нынче не серая, а теплая и мягкая, и он хотел бы, чтобы она такою была всегда.

Заглядывал к ним и пристав словно бы для того лишь, чтобы поинтересоваться, жив ли Мефодий Игнатьевич, нынче многие подрядчики побиты одуревшею толпою, которая тысячеголова и живуча, разгонишь в одном месте, сейчас же соберется в другом, и опять все начинай сначала.

— Тут никаких войск не хватит, — жаловался пристав. — Потому как все нынче заодно: и вольные, и каторжные…

Чарочкою угощала пристава приветливая хозяйка, но, как и Мефодий Игнатьевич, не слушала, нетерпеливо ждала, когда уйдет.

Пришла однажды и Марьяна, непривычная какая-то, потерянная, усталая, села на лавку возле порога, спросила у Студенникова:

— Домой не пойдешь?

Александра Васильевна насторожилась, но что-то подсказало: не надо бояться, нынче у нее красный день.

— Нет, — сказал Мефодий Игнатьевич. — Не пойду…

И Марьяна, удивительное дело, не стала упрашивать, ушла, все такая же усталая и грустная.

Александра Васильевна возликовала и жадно начала целовать возлюбленного.

Больше их никто не тревожил, неделю-другую спустя они стали удивляться, как же могли обходиться друг без друга, не видеться по неделям, а случалось, по месяцам.

Если бы теперь кто-то, понимающий толк в людях, поглядел на Студенникова, наверняка сказал бы, что с ним стряслось что-то и ему надо помочь. Обратил. бы внимание на то, что Мефодий Игнатьевич сильно исхудал и в глазах у него нездоровый блеск. Увидал бы немало других деталей как в одежде Студенникова, так и в его теперешнем поведении, которые ясно сказали бы, что подрядчик не в себе. Но в том-то и дело, что он как раз был в «себе», во всяком случае, сам думал именно так.

— Ах, Сашка, Сашка, — говорил возлюбленной. — Отчего же я не знал раньше, что можно жить и так, как теперь, делая, что мне нравится, и не задумываясь, нравится ли это другому?..

Случалось, упрямства ли ради, озорства ли, но целым дням оставался в нижнем белье и при этом старался попасть на глаза Александре Васильевне, которая возилась у печи, вынимая из жаркого нутра коврижки, или же следила за опарою, а та все подымалась, подымалась, готовая с минуты на минуту выбежать из кадки; он старался попасть на глаза Александре Васильевне словно бы для того, чтобы она сказала:

— Ну, чего же ты ходишь бог знает как?..

Но та говорила другое:

— Что, миленький, соскучился? Так ты погоди, погоди, я скоро управлюсь…

Она хотела любить и умела любить, была неназойлива и желанна, в ее чувстве не было ничего расчетливого и хитрого, и это давало ей особые преимущества перед всеми, кто не имел такого чувства, но, желая иметь, всякий раз делался не в меру расторопным, настырным, говорливым. Она догадывалась про это и хотела бы воспользоваться своим преимуществом, но и тут была искренна и потому очень скоро забывала про свое намерение, оставаясь такою, какою и нравилась Мефодию Игнатьевичу.

Иногда на него нападало игривое настроение, и он спрашивал:

— А отчего же ты, Сашка, не сбегаешь па базар, не постоишь за прилавком?..

— А че?.. — отвечала с улыбкою. — Я бы могла… Но токо кто ж тогда станет любить тебя?..

Отвечая так, она не лукавила, для нее главным делом сделалась любовь, и она не хотела понапрасну терять время. Все, что не касалось нынче ее главного дела, стало неинтересным, скучным, не стоящим внимания. Только сейчас поняла про свое призвание в жизни, и было немного грустно, что не знала про это раньше. Впрочем, если бы даже знала, ничего не сделала бы, и тогда была бы несуетна и терпелива.

Мефодию Игнатьевичу было хороша с нею; в этом просторном светлом доме его почти не мучили воспоминания, все же случались минуты, когда он перебирал в памяти прежде бывшее с ним, но теперь уже многое воспринимал спокойнее. Подчас говорил Александре Васильевне с недоумением в голосе:

— А я собирался написать Витте и пожаловаться… Но раздумал. И правильно. Я и Сергею Юльевичу не верю. Он тоже серый…

Для него все нынче, или, во всяком случае, все неприятное, сосредоточилось в сером цвете, и не потому, что он намеренно выбрал этот цвет, а не какой-то еще, просто так получилось. И он часто думал про людей, что остались за стенами дома: «Серые, серые, как мыши… грызутся, все норовят подняться повыше и пищат, когда срываются и падают вниз». Он никогда не видел, чтобы мыши грызлись, даже не слышал, все же думал так, с упрямством, которого и сам от себя не ожидал. Порою и Александра Васильевна спрашивала с удивлением:

— Да нешто мыши поедом едят друг дружку?..

— А то как же?!

И она умолкла, не смея спорить.

В подсознании Мефодия Игнатьевича жило, не остывая, давнее, еще в малые лета слышанное от деда, будто-де в глубокую старину, когда и люди еще сознавали себя как тварь божью, случилось мышиному племени голодовать. Вот тут и началось! Начали преследовать друг друга и жрать поедом, и того малого разуменья, что жило в них лишились, в цене сделалась одна сила, все ж остальное вроде бы и без надобности…

Люди глядели на эту страшную мышиную возню и усмехались:

— Промеж нас такое сроду не сотворится!..

Но был среди них один, старый уж, весь из земли, он и сказал, вещуя:

— Отчего же не сотворится? Придет время — и научитесь лгать, изворачиваться, и потянете всяк в свою сторону, и начнется промеж вас мышиная возня.

«Иль не так все случилось?»

Мефодий Игнатьевич хмыкнул и почти с удовольствием сказал себе: «Так… Именно так…»

Он о многом говорил с Александрой Васильевной, но не обо всем, он ничего не говорил про мысли, которые приходили в редкие минуты, когда он, противу воли, встречался со своим, чаще недавним прошлым. Мысли те не вязались со всем, что окружало Мефодия Игнатьевича, и он не принимал их, полагая, будто-де не про него мысли, а про кого-то еще. Но чей-то голос упрямо твердил ему: «Ты хотел бы смотреть на мир со стороны, дивуясь и негодуя и делая вид, что это не касается тебя. Ты всю жизнь стремился отодвинуться от других, словно бы мир для того лишь и создан, чтобы ты был сторонним наблюдателем и выносил о нем суждение. Но ведь ты и сам часть мира, и от этого никуда не уйдешь. Ты желал бы думать, что мышиная возня тебя не коснется. Но так не бывает. Если ты часть мира, значит, и мышиная возня не может не вовлечь тебя. Так, собственно, уже и случилось, но ты не хочешь, боишься поверить в это».

Мефодий Игнатьевич склонен был думать, что он противостоит миру, а на самом деле он противостоял лишь части мира, пускай и большей в сравнении с тою, к которой принадлежал. Здесь были работные люди, что с утра вставали к станкам, рвали скалы и пробивали тоннели на участках железной дороги, которые он взял в подряд. Эти люди долгое время не вызывали в нем ничего, кроме сочувствия, потом появилось любопытство, острое, почти болезненное, и он думал, глядя на них, исхудалых, изо дня в день исполняющих одну и ту же работу: «Неужели это все, к чему вы стремились, и больше вам ничего не надо?..» Он, может, и спросил бы, но они были молчаливы и, кажется, ни о чем не хотели знать. Впрочем Мефодий Игнатьевич вряд ли спросил бы, в таком случае надо было задаться вопросом: «А кто же тогда ты, стоящий над всеми ими? И почему ты должен возвышаться над всеми ими, а не кто-то

из них, или не все они разом над тобою?..» Можно было сказать, что так распорядилась судьба, многие, к чьему сословию он принадлежал, но с чем не желал согласиться, полагая себя выше и благороднее всех их, вместе взятых, так и делали, и находили успокоение. Но Мефодию Игнатьевичу этого было мало, он хотел другого объяснения, а оно не сыскивалось, и это было так горько, что он даже в лучшие свои часы вдруг забывал про дело, которому служил, и пытался найти разгадку сомнению, неожиданно завладевшему им. Но не умел найти. И тогда совершал то, что давало повод называть его благодетелем или, напротив, расточителем, «белою вороною», которой не место в приличном обществе: отсылал деньги в приюты или повышал расценки, а потом с любопытством ожидал, что скажут работные люди. Но те чаще молчали, принимая это не то как должное, не то как очередной «каприз» хозяина, которому некуда девать деньги.

Мефодий Игнатьевич думал, что он делает благо людям из сострадания к ним. Но теперь-то он знает, что это не так, он старался помочь работным людям намеренно, хотя в те минуты мысли его были совсем о другом. Вот в чем дело, намеренно… Из любопытства ли, из страха ли перед теми, кто унижаем им изо дня в день непосильной работою и даже просто своим безбедным существованием. Они с самого начала состояли с ним в вечном противоборстве, и он про это догадывался, но не хотел, чтобы его смутные ощущения шли дальше догадки. Он как бы самоустранился от неприятного и в такие минуты находил отдохновение в том, что разорял, делал ничтожными и жалкими тех, кто принадлежал к части мира, к которой принадлежал и он сам. Жалобы и стенания себе подобных он воспринимал с холодным равнодушием, изредка придумывая себе оправдания, но чаще обходясь и без них:

— Тля… Со мною небось никто так не поступит. Ни те, ни эти… Кишка тонка!

Это желание самоустраниться от неприятного в конце концов привело Мефодия Игнатьевича к тому, что он призвал к себе Иконникова и предложил ему место рядом с собою. Не день и не два он прислушивался к разговорам о новом приказчике Варгузинского прииска, поначалу удивлялся, а потом удивление сменилось интересом к человеку, которого вроде бы знал, но, как оказалось, не знал вовсе. Он не помнил, когда к этому вполне благопристойному интересу примешалось стремление с большою для себя выгодою использовать качества человеческой натуры, по сути низменные, а все ж, как думал, иной раз необходимые для утверждения дела, столь ярко проявленные Иконниковым на новом для него поприще. Придя однажды, это стремление уже не покидало Мефодия Игнатьевича, и, когда Иконников, полагая, что сам, хотя все случилось иначе, предложил себя в интересном деле, Студенников с радостью, которую, однако же, не показал, согласился. И, кажется, не прогадал: ущерб, который Иконников наносил делу, приворовывая, с лихвою окупался его расторопностью, умением быть жестким, а подчас и жестоким, если требовали интересы дела, то есть таким, каким сам Мефодий Игнатьевич не был и не хотел бы быть. Он никому не говорил, даже себе, что Иконников стал бы продолжением его внутренней сути. Но сам-то Иконников уже давно догадывался, что так привязало к нему хозяина, и с каждым днем вел себя с ним все более уверенно, а со временем попытался взять власть над его волею, которая оказалась не так сильна… Это, впрочем, только и смущало Мефодия Игнатьевича, все же остальное было вполне в его представлениях. Марьяна ни о чем не знала и злилась. У Студенникова не однажды возникало желание сказать:

— А что же, прикажешь мне самому копаться в дерьме? Нет уж, уволь…

И всякий раз, думая так, он вспоминал покусанного муравьями, распухшего, страшного в своей наготе мужика, а еще слова того, длинного, худого, с глазами шальными, яростными:

— Что же это деется, хозяин? Иль по правде такое измывательство над человеком?..

Словно бы не говорил, а требовал… Суров, в случае чего, не спустит. То и смутило, а малость спустя рассердило. Но сдержался, да и жалко стало несчастного. А про стражника, лютевшего в измывательствах над людьми, слыхал и раньше. С приисков, кажется. Велел разыскать его и наказать примерно. Все вроде бы ладно сделал, а на сердце долго еще было погано.

— Да что я, последний приказчик, возиться в дерьме?..

С того дня и засела в голове думка про верного человека: чтоб был рядом и судил-рядил про все, и самое подлое тоже, что неизменно окружает любое дело.

Не знала про это Марьяна, как не знала и про то, что сделалась она женою сибирского промышленника вовсе не потому, что тот любил ее страстно, просто он и в женитьбе не хотел бы отстать от других, хотя даже себе не желал признаться в этом.

Смутно было Марьяне и досадно после того, что видела дома. А дома она видела потерявшего себя мужа, которому, кажется, ни до чего уж нету дела, все б слонялся из угла в угол и о чем-то напряженно — замечала, как подле висков у него что-то бьется, бьется, жилочка какая-то — думал, случалось, страх нападал на нее, и тогда подходила к мужу и говорила что-то ласковое, жалобное, но он морщился и старался поскорее оставить ее одну. Одну ли?.. В том-то и дело, что нет. Если Мефодий Игнатьевич, весь уйдя в себя, в то тревожное и горькое, что, ширясь и делаясь все злее, упрямее, жило в нем, казалось бы, не замечал Иконникова, словно бы вспомнив время, когда считал его вещью, пускай и одушевленною, а все-таки вещью, то Марьяна не могла поступать так же… потому что сам Иконников, если даже хотела забыться, неизменно напоминал о себе этой своей сделавшейся скоро ненавистною язвительной улыбкой, словно бы много чего знает про нее, но пока молчит, станет молчать и дальше, если и она по отношению к нему будет вести себя благоразумно, то есть перестанет нашептывать мужу, что надо бы отказать Иконникову в квартире, он уже давно не такой, каким был прежде, и у него найдется на что содержать себя.

— Я даже думаю, — говорила Марьяна, — что он ненамного беднее тебя, ты только послушай, о чем толкуют люди…

Она надеялась, что муж в конце концов поймет ее и поступит так, как она просит, но время шло, а все оставалось по-прежнему. И она вынуждена была отступить, с неохотою согласившись, что мужа и этого ненавистного человека связывает что-то, может, что-то очень важное.

В душе у Мефодия Игнатьевича этакое вавилонское столпотворение, этакое сдвижение всего, что и не разобраться до скончания века. Да и надо ли разбираться? Пожалуй, не надо… Он так решил, сломанный и смятый тем, что увидел на железнодорожной станции, остро ощущая свою личную вину за случившееся.

Он пришел к Александре Васильевне, истосковавшийся по доброму слову, по женской ласке. Он пришел и сказал, что устал и хотел бы остаться у нее навсегда. Все же думал, побудет у возлюбленной неделю-две и уйдет… Но, чем больше жил у нее, тем невозможнее казалось это. Вдруг открыл для себя, что ему ничего уже не хочется, кроме того, чтобы рядом была, ни на минуту не оставляя его одного, Александра Васильевна. Впрочем, отчего же — вдруг?.. И прежде, когда заходил к ней, чувствовал себя спокойно, уютно, спадало напряжение, которое не покидало во все время. Уже и тогда к нему приходила мысль, что он здесь, в этом большом и умело обставленном доме, только и надобен, а все ж другие могут обойтись без него, умри он завтра — и вряд ли что изменится. Но отгонял от себя эту мысль, норовил поскорее уйти, полагая, что ждет дело. Со временем понял, что и дело может обойтись без него, четко отлаженное, работающее, как часовой механизм, уже не требовало его вмешательства. Одно лишь его удерживало — жалость к Марьяне, но, когда понял, что и Марьяна в состоянии прожить без него, Мефодий Игнатьевич решился. Случалось, спрашивал себя: отчего же тянет к Александре Васильевне, что она, баба да баба, мужичка?.. И тогда отвечал: а ведь и я мужик… И, кажется, был прав, все сильное и умное, что жило в нем, неразменное, шло от деда, а может, от прадеда.

Мефодию Игнатьевичу казалось, что возле Александры Васильевны он стал таким, каким был бы, если бы не обстоятельства. Но он ошибался, не знал, что подчас все, находящееся вне нас и чему мы вынуждены подчиняться, сильнее собственной нашей сути, а может, уже и неотделимо от нее.

Студенникову было хорошо с возлюбленной, мог говорить обо всем, что приходило в голову, но мог и подолгу молчать, размышляя, и никто не сердился, не обвинял, будто-де пытается отстраниться. Случалось, вскакивал со стула и подбегал к Александре Васильевне, говорил:

— Любовь только и есть. Все остальное — пыль…

И она соглашалась:

— Да, миленький. Да…

Ему было хорошо с нею, так хорошо, что нет-нет да и тревожила мысль, что это ненадолго и скоро все сломается. Он гнал эту мысль от себя, но она снова приходила. Однажды потемну разлетелось стекло на кухне. Александра Васильевна побежала туда, следом за нею Мефодий Игнатьевич, но у окна уже никого не было, толпа отдалилась, и все же услышал долетавшее оттуда, злое:

— Любовница подрядчика!.. Сука!.. Чтоб ей!..

Сделалось тоскливо, мысль прежняя, устоявшаяся, затревожила, обнял Александру Васильевну и долго стоял так, не умея унять растолкавшееся сердце.

Так продолжалось до той ночи, когда сразу с трех сторон загорелся рабочий поселок и злые языки взбунтовавшегося пламени поднялись до самого неба, с легкостью необыкновенной перекидываясь на все новые и новые избы и пристрои. Мефодий Игнатьевич и Александра Васильевна узнали про пожар не тотчас же, а спустя какое-то время, когда все за окошком сделалось красным, а потом и пол в комнате окрасился, загудело вокруг, затрещало. Проснувшись, Александра Васильевна долго не могла понять, что случилось, спрашивала:

— Че это такое, миленький? Че?..

— Видать, подожгли нас, Сашка, — медленно отвечал Мефодий Игнатьевич. — А зря. Зря они…

Он думал, возлюбленная закричит, застенает, и последние часы жизни сделаются невыносимыми, но та лишь улыбнулась виновато и прижалась к его груди:

— А и ладно. Помирать, так вместе, не страшно…

Мефодий Игнатьевич не спрашивал у себя: за что люди поступили с ним так жестоко, иль творил он только зло?.. Нет, не спрашивал, уже давно понял: не везде надобно искать причину…

А в избе меж тем делалось все жарче и жарче, и бог знает что толкнуло Мефодия Игнатьевича к двери. Подошел, приналег плечом и чуть не упал на крыльцо.

— Сашка, — сказал с удивлением. — Отворено…

И не было в голосе ничего более, кроме удивления и легкой досады, уже смирился с неизбежностью. И возлюбленная тоже не выразила радости. Неспешно оделись и вышли на подворье, которое взнялось слабым, не струйким пламенем, а скоро оказались на улице, сплошь запруженной людьми. Странно, находясь в избе, ни Александра Васильевна, ни Мефодий Игнатьевич не слышали людского гомона, который был нестерпим, в первую минуту словно бы оглохли и не скоро еще совладали с собою.

Люди шарахались из стороны в сторону, толкали друг друга, было слышно:

— Знать, хозяевы подожгли поселок, чтоб расправиться с нами.

— Хозяевы, истинно…

Какой-то неказистый мужичок, очутившийся возле Мефодия Игнатьевича, вдруг отпрыгнул в сторону, завизжал:

— Братцы, а ить ентот-то подрядчик!..

Подступили, дышали в лицо жарко, одурелые от горя

и злобы. Мужичок, изловчась, ткнул Мефодия Игнатьевича кулаком в лицо. И тотчас Александра Васильевна истошно закричала, схватила мужичка за ворот курмушки, оторвала от земли, враз сделавшегося и вовсе маленьким, побледневшего, швырнула в толпу.

— Ну, баба!.. Дает!..

— И впрямь сильна!..

Загоготали, схлынули. Сказал кто-то:

— Это ж Студенников. Блажной ли, лукавый ли, кто разберет? Но да бог с ем. Пущай живет… Пущай топчет землю.

Проволокли Иконникова, взлохмаченного, старого, в дюжих руках и пуще ставшего серым, в картузе, съехавшем на затылок. Иконников увидел Мефодия Игнатьевича, забился в чужих руках, как подранок на зоревой волне, одно только шепча:

Мефодий Игнатьевич подался было к нему, но кто-то с силою надавил на плечо:

— Погодь, хозяин, коль жить хочешь.

Александра Васильевна взяла возлюбленного за руку, потянула прочь от толпы.

А поселок все горел, горел, яростно и зло, и полянка на возвышении близ упадающей к Байкальской котловине глухомани, где стояли эти двое, светилась, а в трехстах саженях от них плавились, разбухали, делаясь все более искривленными. раскаленные металлические рельсы, в недобрый час опоясавшие тело земли.

— Что это? Что?.. Иль очищение?., — шептал Мефодий Игнатьевич, жадно глядя, как неистово, с какою-то одуряюще веселою силою гуляет по рабочему поселку разноязыкое пламя. — Иль вправду очищение? Сашка!.. Сашка!..

— Не знаю, миленький, — тоже шепотом отвечала Александра Васильевна. — Не знаю…

Темнота, одна лишь темнота была вокруг него, и так не день и не два, много больше, и все же в душе у Бальжийпина жила надежда, но, может, не надежда, а что-то другое, и тоже светлое и умное: мол, не надо отчаиваться, скоро все переменится, и опять у него над головою засияют небо и солнце, звезды… Здесь, глубоко под землей, в своей мрачной тюрьме, он никого не видел, не слышал людского голоса, и это поначалу больше всего мучило, ходил из угла в угол, стремясь отыскать хоть какую-то трещину, но стены были холодные и гладкие, и пальцы, сделавшиеся легкими и чуткими, не могли ничего нащупать…

Раз в сутки высоко над ним открывался люк, и тонкий, дрожащий, готовый при малейшем прикосновении к нему поломаться, луч дневного света проникал в подземелье, и Бальжийпин протягивал руки, и пальцы делались розовыми и веселыми, он сам чувствовал, веселыми, и становилось теплее на сердце и не так одиноко, и он всякий раз с беспокойством ждал, когда охранник опустит чашку с едой и закроет люк.

Первое время Бальжийпин ни о чем не думал, а только о своем несчастье, и это было худо, появлялась жалость к себе, отринутому, мучила, подтачивала силы, отчаянье нарастало, копилось, пока не захлестывало всего, до кончиков пальцев на ногах, и тогда он падал на колени и, простерши руки в глухую, пугающую темноту, кричал, а может, и не кричал, а выл волком… В эти минуты он не помнил себя, ничего не хотел знать про себя, во всякую пору спокойного и сдержанного, понимающего мирскую тщету возвыситься, не упасть, обрести такое, что в состоянии поднять над другими… Он делался не похожим на себя, а может, и в самом деле это был не он, а кто-то еще, живущий в нем, слабый и трусливый, кого и пожалеть не грех?.. Но отчего же тогда он не знал про себя, другого, и только здесь, в темнице, увидел и ужаснулся?.. Иль впрямь, чтобы узнать все, надобно хоть раз оказаться в теперешнем его положении?..

Да, случалось и такое, когда стоял на коленях и выл волком… Но и тогда не терял способности наблюдать за собою словно бы со стороны и дивиться и ужасаться, тем не менее наблюдения были какие-то слабые и безвольные, и не они помогли снова сделаться человеком, их только и хватало на то, чтобы дивиться и ужасаться, но было в нем еще что-то, сильное, неуступчивое, благодаря чему он в конце концов взял себя в руки. Первым делом решил проверить, велика ли темница, в которую заточили, и осторожно, боясь споткнуться, стал ходить из угла в угол, от стены к стене. А еще спустя немного надумал прощупать руками стены: вдруг сыщется какой-нибудь тайный ход?.. Черт-те что приходило в голову, и движения делались торопливые и жадные, но стены были гладкие и холодные. Впрочем, и каменный пол тоже был ровен и холоден.

Бальжийпин понял: без посторонней помощи отсюда не выйти, и им снова завладело отчаяние, но уже не то, прежнее, это отчаяние было тихое и спокойное, не требовало от него каких-либо физических усилий.

— Ну, вот и все. Твой круг завершен, человек…

Это отчаяние преодолеть оказалось значительно труднее, чем то, прежнее, было всеобъемлющее и жило не только в сердце, а еще и во всем, что окружало Бальжийпина, и в дальнем углу виделось, и в ближнем, а разве нет его в тяжелом сыром воздухе темницы?.. Всюду лишь отчаяние, так, не похожее на то, что знавал раньше, чем жил. А может, тьма, нависшая над ним, окружившая со всех сторон плотно и неуступчиво, и есть отчаяние?..

Бальжийпин не знал, день ли нынче за стенами тюрьмы, мочь ли?.. И это было хуже всего, наводило на мысль, что время остановилось. Теперь он удивлялся, что относился ко времени, как к чему-то извечно данному, не вызывающему и малого беспокойства: идет себе, и ладно… Но очень скоро удивление переходило в смущение; а потом в растерянность, и тогда думал, что сам повинен, что время остановилось. Он не дорожил им там, на земле, не лелеял и не берег, и вот теперь расплачивается за это. Странно, время для него сделалось едва ли не одушевленным предметом, готов был поклясться, что в прежние годы не однажды встречался с ним, видел, и только теперь, к несчастью, запамятовал, как выглядит. Он подолгу ходил по темнице и все силился вспомнить, иногда казалось, что это усилие не напрасно: какие-то образы, неясные, смутные, маячили в неближнем отдалении, и он спешил им навстречу, но вот беда, стоило подойти поближе, как те отодвигались от него. И так продолжалось не один раз и не два, он, случалось, сильно уставал, гоняясь за временем, а может, и не за временем, а за призраком, обретшим черты сделавшегося одушевленным времени.

Он не знал, ночь ли за стенами тюрьмы, день ли?.. И это мучило, наполняло смутной тревогой, думал, что он жил на земле не так, не понимая многого и мало к чему стремясь. Если бы начать все сначала, он стал бы жить по-другому, непременно радовался бы восходящему солнцу, старался понять: отчего так ярко в душную июньскую полночь горят звезды?.. Какой же он был слепец, когда не замечал этого, увлеченный делами, которые, конечно, тоже надобны, а все ж и они лишь малая часть бытия!

И впрямь, если бы начать сначала!.. Но понимал, что это невозможно, и остается одно — ждать и надеяться. Но ждать, ничего не делая, было мучительно. Только чем же он мог заняться здесь, в глухом каменном мешке, куда не проникает и малый луч света?.. Не сразу и не вдруг, а постепенно обретая в себе что-то, силы какие-то, прежде и самому неведомые, глубинные, в существе ли, в душе ли, которая есть продолжение существа, он осознал, что даже и в этом положении можно сыскать занятие, что отодвинуло бы от края… Сначала он продался воспоминаниям, и это были далекие воспоминания, касавшиеся еще тех лет, когда мало что знал про себя, когда только учился понимать жизнь. Эти воспоминания были слабые и обрывочные, проносились в сознании словно облачка, гонимые ветром, и тем волновали, неясные, вдруг да и вставала перед глазами молоденькая черноволосая девушка и о чем-то спрашивала, он силился вспомнить, о чем же спрашивала, и не мог, и оттого, что не мог, делалось неспокойно, но это беспокойство не угнетало, а возвышало надо всем, что случилось, и обещало встречу… Он, выросший в дацане и не знавший женской ласки, никогда более не встречал ту девушку, но теперь казалось, что она все годы неотступно следовала за ним, жила его заботами и тревогами. А может, так и было?.. Разве физическое ощущение близости сильнее близости духовной, которая лишь и способна единить людей? Странно, Бальжийпин и прежде не мог вспомнить лица девушки, ее походку, но это ничего не меняло, она оставалась в памяти и, когда случалось загрустить или смутиться при встрече с чем-то недобрым, сейчас же возникала перед глазами, желанная и неугадливая и не делавшая попытки как-то приблизиться к нему. Может, потому она и была дорога, что не совершала таких попыток, а если бы совершила хотя бы раз, могло случиться и так, что потеряла бы в его глазах, стала обычною, то есть такою, какою не хотел бы видеть ее.

Он ходил по темнице, и тревога на сердце делалась все сильнее, сильнее, чудилось, что злое и несправедливое, происшедшее с ним, есть случайность, пускай и трагическая, и быть ей недолго, скоро исчезнет, и все вернется на круги своя, и он опять станет ходить по улусам и деревням и помогать людям, и уж никто не будет преследовать его.

С давних пор неясный и смутный образ девушки, однажды встреченной в степи, стал для Бальжийпина символом чистоты и света. Он уже давно заметил, стоило лишь подумать о той девушке, как делалось легко и ясно. Вот и теперь он решил, что еще переменится в его судьбе, причем переменится самым неожиданным образом.

В душе у него был свет, вызванный счастливым воспоминанием, а вокруг темнота, и она давила, давила… сильная и не подвластная ничьей воле, огромная, из края в край, и все же подолгу не могла ничего поделать с ним, с тем светом, который в душе. Тем не менее наступил момент, когда воспоминание стиралось и уже ничего не было, одна пустота, и тогда снова становилось мучительно больно, ложился на каменный пол и чувствовал себя потерянным, никому не нужным, с новою силою охватывало беспокойство, и острее, чем прежде, чувствовал, что время остановилось.

Все-таки и это состояние потерянности длилось ровно столько, чтобы окончательно не впасть в отчаяние, что-то в Бальжийпине страгивалось, упрямое, раздвигая темноту прежде всего в нем самом и уж потом вокруг него, чудилось: видит в темноте, вдруг промелькнет перед глазами серый, изъеденный сыростью камень, выступивший из стены, или серебристая паутина, павшая с потолка… Проблески, проблески… Сколько же их в темнице! А может, эти проблески идут из сердца, горячие и сильные, и уж потом тщатся осветить глухое замкнутое пространство?..

Промельк света и воспоминание… И опять — промельк света и воспоминание, короткое и вроде бы ни о чем, чаще за ним не виделось ничего конкретного, а только светлое и мягкое, при малейшем усилии с его стороны сейчас же гаснущее, так что он намеренно сдерживал в себе это усилие, но в том-то и беда, что, чем больше сдерживал, тем легче рвалось, и уже трудно было отыскать его во мраке. Удивительно еще и то, что воспоминание, которое вдруг сверкнуло в нем, исчезало, так что ничего уже не оставалось и нельзя было даже сказать, о чем оно… И это вызывало в Бальжийпине чувство досады, но потом подумал, что, очевидно, причиною тому одиночество и усталость, причем усталость не только нравственная, а и физическая, которую ощущал постоянно.

Первое время Бальжийпин едва ли не с раздражением воспринимал человека всегда в темном и рваном тэрлике[14], угрюмого и молчаливого, от которого нельзя было дождаться живого слова. Человек этот открывал люк и опускал в темницу еду. Но потом он поменял свое отношение к нему и с нетерпением ждал минуты, когда откроется люк и в проеме, ярко освещенная дневным светом, появится голова стражника. И уже не отворачивался, когда тот гремел посудой, а напротив, во все глаза глядел на него и неизменно говорил:

— Сайн байну!..[15]

В лице стражника нельзя было заметить ни малейшего движения мысли или чувства, и все же Бальжийпин готов поклясться, что в последнее время и в этом прежде казавшемся каменном лице поменялось что-то, иногда шевельнутся губы, словно бы стражник силится ответить на приветствие, но что-то мешает, скорее, проклятье, которое пало на голову узника. А бывает, что и в глазах, тоже словно бы затвердевших и неподвижных, узрит Бальжийпин участье ли к нему, отринутому, сострадание ли, и тогда захочется сказать еще что-то, кроме обычного приветствия, но он не сумеет найти те единственные слова, которые не отпугнули бы стражника и сделались понятными. Эти слова придут позже, когда закроется люк и стихнет шум звякающих запоров. И он скажет эти слова, но уже в сделавшуюся привычною глухую и зябкую темноту и не услышит ответа.

Но не меньше, чем по человеческому общению, Бальжийпин тосковал по свету, и с нетерпением ждал, когда в потолке приподымется люк и желанный дневной свет упадет к ногам, коснется лица, рук. Свет был тусклый и невыразительный, но и этому свету он радовался несказанно и, стоя в негреющих лучах, мысленно молил богов, чтобы люк как можно дольше не закрывался. Глядя наверх, Бальжийпин научился определять, какая нынче па земле погода: ветрено ли, студено ли, и, если было и ветрено, и студено, поеживался и говорил негромко:

— Это ж надо!..

У него было такое чувство, словно бы все происходящее на земле касается его лично и до всего есть дело, и даже до того, что у старого бедного арата[16] прохудилась юрта, а помочь некому, проснется поутру, а у порожка снег и очаг давно остыл… «Эк-ка!..» — с, досадою говорил Бальжийпин и мысленно силился помочь старому человеку, вместе с ним выходил из юрты и собирал затверделые ареальные лепешки, долго дул на очаг…

И все же это были редкие минуты когда он общался с окружающим миром, большую часть времени он находился в одиночестве. Мучительно трудно становилось заполнять время, к тому же с недавних пор короткие, едва ли не мимолетные воспоминания перестали приходить, и он очутился наедине с темнотою. Шаг в одну сторону, еще шаг, еще… А теперь обратно, шаг, другой, третий… Он ходил из угла в угол, ходил до изнеможения, до полного обессиливания, когда уже и рукой-то пошевелить трудно, а потом опускался на земляной пол и неподвижно смотрел перед собой, иногда казалось, что видит в темноте гладкие каменные стены, какие-то изжелта-серые полосы на них. А может, и впрямь научился этому за время пребывания в тюрьме?.. Во всяком случае, если вначале спотыкался обо что-то, о какие-то остро ранившие босые пятки выступы, странные на гладком холодном полу, то теперь, если даже пребывал в сильном волнении, уверенно двигался в темноте.

Уже не волновали, не тревожили воспоминания, и казалось, нечем жить дальше. Не лучше ли лечь и помереть?.. Б мозгу появлялась и эта мысль. Но что-то удерживало-, нет, не боязнь смерти, никогда не испытывал этого «чувства, был убежден: и после смерти дух, сыскав новую оболочку, станет жить. Другое что-то заставляло цепляться за жизнь. Впрочем, случалось, что подолгу не принимал пищу и лежал на холодном каменном полу в странном забытьи, когда вроде бы и осознаешь себя отринутым ото всех, и в то же время осознаешь лишь частью существа, другая же, едва ли не большая, с упрямою настойчивостью твердит, что ты свободен и волен поступать, как заблагорассудится, стоит захотеть — и снова очутишься посреди широкой степи, и рядом будут люди, и станут с почтением слушать, о чем бы ни заговорил… В такие минуты в теле появлялась слабость и непросто было вернуться к страшной реальности, все в существе противилось этому, сладкое и томящее полузабытье манило, казалось единственно доступным в мире, что еще в состоянии принести радость. И он цеплялся за эти минуты с настойчивостью удивительною, но открывался люк, и в темницу проникали лучи света, и полузабытье рассеивалось, он со смущением глядел по сторонам, трудно приходя в себя, и снова начиналось томительное и однообразное существование, которое при всем своем упорстве он не смог бы назвать жизнью. И все же он жил, но только в те часы, когда спал, тогда перед ним открывался прежний мир, и он был среди людей, спокойный и надобный каждому в большой неласковой степи. И он опять собирал травы и помогал слабым, подолгу говорил с молодым охотником, нет, он не жаловался на свою судьбу, просто удивлялся происшедшей в жизни перемене, удивлялся и людям, которые столь упорно преследовали и наконец настигли и заточили в темницу. Он не винил их, жалел, и все-таки это была какая-то другая жалость, не та, которая прежде двигала им, эта жалость была равнодушнее, чем следовало бы, и он понимал это и расстраивался, не хотел бы менять устоявшееся представление о сущем, которое отличалось ровностью и постоянством по отношению к кому бы то ни было, даже к трижды проклятому людьми, но ничего не мог поделать с собой. Это изнутри подтачивающее его, суровое и неоглядное, оказалось сильнее привычного представления. И тогда смятение пало в душу, стал думать, что чего-то не понял в жизни, и эти раздумья действовали угнетающе.

— О боги, что же случилось со мною? — спрашивал он и не получал ответа.

Проходила минута-другая, и он снова спрашивал:

— Что же вы молчите, боги? Иль вам тоже недоступен ответ?..

И ото было удивительно, прежде не сомневался во всесилии богов, уверовав, что про все знают и все понимают. Сомнение, закравшееся в сердце, было оттого и мучительно, что не проходило, а казалось, чем дальше, тем делалось больше. И все же, если бы он подчинил этому сомнению свое существо, стало бы нечем жить, но он сумел пересилить себя и думать о чем-то еще… Вдруг открыл, что, когда спит, его посещают разные видения, и эти видения, светлые и умные, заставляют мозг работать, а сердце чувствовать, и он подумал, что как раз во сне и живет, а во все остальное время словно бы находится в тяжкой дреме, когда и о себе-то едва ли помнишь: кто ты и зачем здесь, в этой мрачной тюрьме?..

И он решил, что отныне сон станет для него жизнью, надобной еще кому-то, кроме себя, а все остальное время будет считать дурным сном. И это попервости удавалось, просыпался бодрым и веселым и все силился вспомнить, что же нынче так обрадовало, но, к сожалению, ничего не мог вспомнить: здесь, в темнице, даже и сон был другой, словно бы неправдашний. Поначалу не придавал этому значения, говоря, что ничего страшного и он отыщет утерянную нить в следующий раз. Но со временем стал все больше задумываться о бесполезности собственного существования. Это было едва ли не самое мучительное — сознавать, что не в состоянии ничего сделать и никому помочь… многое умеешь, но уже не в силах воспользоваться своим умением, так зачем же тогда ты нужен, для чего цепляешься за жизнь?..

Однажды проснулся в какой-то странной тревоге, открыл глаза и долго лежал, глядя в темноту воспалившимися, отвыкшими от дневного света глазами, а потом сказал:

— Я умер? Неужели я умер?..

Голос показался каким-то странным, словно бы и не его.

— Значит, я уже и не живу, а только кажется, что живу?..

Он помедлил, точно ожидая чего-то, но вокруг было тихо, и эта тишина давила на уши, и, может, оттого в голове гудело, кружилось.

— Да пег, я живу, — сказал он. — Но эта жизнь не приносит радости. Словно бы уже и не подвластна мне и совершается по каким-то чуждым законам. Я не знаю этих законов, но хотел бы знать: может, тогда стало бы легче?.. Теперь я думаю, что многое в жизни прошло, не коснувшись меня. А раньше считал, что все самое важное происходит во мне или рядом со мной. Что-то случилось, и я уж думаю по-другому…

Бальжийпип замолчал, но еще долго висело в воздухе натянуто и строго: «По-другому… по-другому…» У него хватило сил дождаться, когда снова сделается тихо, и осторожно, тщательно прислушиваясь к каждому слову, будто боясь не успеть осознать их, а уж исчезнут, растворятся во мраке, сказал:

— Я искал смысл в себе, надеясь, что это станет нужно еще кому-то… Прав ли я был, поступая так? А если нет?..

Он вздрогнул, сказавши «нет…». Мучительно захотелось выйти из каменного мешка, чувства, обуявшие нынче, были настолько сильны и яростны, что не сумел вопреки всему, чем жил с малых лет, сдержать себя, вскочил на ноги, закричал:

— Эй, отпустите меня! Отпустите!.. Я не хочу! Не хочу!..

Крик бился о каменные стены, метался в глухом холодном мешке и возвращался к Бальжийпину, обессиливая, но он не сдавался и, пока были силы, все кричал, кричал, а потом упал на каменный пол и затих. Очнулся в ту минуту, когда, по его подсчетам, оберегатель темницы должен был открыть люк и опустить пищу. Но этого не случилось. Бальжийпин забеспокоился и все же взял себя в руки и стал терпеливо ждать. Но люк не открывался, а скоро в каменном мешке сделалось душно и жарко, наверху что-то затрещало, заухало… Нет, ему не почудилось, и в самом деле, потолок вдруг словно бы дрогнул, окрасился в ярко-желтый цвет. Бальжийпин со смятением посмотрел наверх не в состоянии понять, что же происходит там, а когда понял, смятение сделалось еще больше, воскликнул:

— Горит земля! О, боги, горит земля!..

Так вот чего он не сумел! Он не сказал никому о том, что чувствовал уже давно, не предупредил людей о беде, которая скоро придет на землю и будет сопровождать их не год и не два, пока не станет вселенской, испепеляющей все на своем пути. Он не предупредил людей, потому что следовал канонам веры, которая повелевала принимать все как изначальную заданность и при любых обстоятельствах находить в себе силы смиряться с нею.

— О боги, что же вы сделали?!

Он плакал и не замечал этого, росло, ширилось его смятение, а впрочем, не смятение, нет, чувство великой вины перед людьми, несгибаемое, не подвластное никаким, чуждым живому, силам.

— Эй, белый монах, вылезай! Да поживее… А то пропадешь…

Бальжийпин вздрогнул, перестал плакать, прислушался. Что это? Иль почудилось?.. Да нет… кажется, нет… В самом деле, нет?..

Бальжийпин страдал, и я не мог его утешить, и не потому, что он в прошлом, и я уж ничего не знаю о нем, прошлое живет в моей памяти точно так же, как и то, что происходило со мною вчера ли, третьеводни ли, да и какое же это прошлое, коль случилось в начале века, живое и трепетное, стоит перед глазами, и не только моими, а и перед глазами тех, кто любит свою землю неистово и горячо, да проститься мне это, не примется за нескромность, я люблю ее, смею надеяться, именно так.

Было время, когда я, очутившись близ Байкала, на старых лесных порубках, не знал, отчего вдруг сделается и больно, и горько, но теперь знаю и с тревогой думаю: что станется с землею лет через десять, двадцать, иль вовсе опустеет, иль, задавленная фабричными и заводскими дымами, уже не будет матерью, а станет мачехой для тех родов, для которых искони была родимой, единственной во всем свете?..

И я полагаю себя лишь частью этого сущего, а не властителем или безумцем, которые одинаково бесплодны в своем усилии возвыситься. Разве не стремлением возвыситься над природой, не понять ее, а подчинить себе пронизано все, что теперь совершается на берегах Байкала?.. Тщательно, со старанием обученные опытом минувших поколений только брать у нее, мы так и не поняли, что надо еще и уметь отдавать, в противном случае настанет час, когда людские роды очутятся на краю пропасти. Я видел однажды, как мать велела мальчонке опустить в речку рыбок, которые жили в банке. И пошел мальчонка по берегу, а вода в речке черная-черная, живого места не сыщешь. Долго шел мальчонка, ноги сбил в кровь, но так и не нашел чистой воды. Вернулся в смущении… Я вспомнил нынче это и тоже был в смущении и думал: что же происходит со всеми нами? Люди земли, ею взращенные и поднятые, отчего же мы, едва налившись природной силой, забываем про то, что и мы из земли, придя из нее, пробьет час, в нее и уйдем, забываем и не стремимся облегчить ее участь, а норовим применить силу противу нее? Что это, плод нашего неразумения иль мы и впрямь, как те Иваны, не помнящие родства, так и не поимеем ни к чему жалости, даже и к тем, кто придет после нас на обескровленную и обесчещенную нами землю?..

Сафьян не сыскал артельщика Христю Киша. Будто сквозь землю провалился. А может, и впрямь провалился?.. Эк-ка заварилось на земле сибирской, по всей «железке», из края в край, гудьмя гудет:

И сквозь это утянувшееся до самого неба спевание, сквозь слова, непривычные для люда, однако ж берущие за душу: остался бы дома, подле ребятни, так-то спокойнее, да и баба просит: «Кормилец, родненький, не ходи туды!..» — только на сердце отчаянное и гордое, удаль какая-то. Уймешь ее разве, усидишь на отчем подворье? Да нет… Выйдешь на улицу и втянешься в общее людское спевание. Но вдруг раздадутся выстрелы и падет на землю кормилец, его тут же возьмут на руки и понесут впереди себя, как знамя:

Поднялся рабочий люд, глянул па себя со стороны и удивился: силища-то!.. Попробуй-ка совладай с нами!.. Но нашлась против этой другая сила, нечистая, штыками и пулями смяла, растоптала, загнала работных людей в бараки и на худые мужичьи подворья: сиди, дожидайся своего часу!.. А выйдешь на улицу, попадешь под пули иль шашки казацкие. А все ж, случалось, выходили, не переломившие в себе отчаянной удали, и падали замертво, обливаясь кровью, на деревянные мостовые. Знать, пророческими оказались слова про судьбы безвестные, нс призовешь их нынче к себе, чтоб сказать доброе слово. Одно от них и осталось — томление в груди, которое вдруг начнет тревожить.

Вместе с другими, отчаянными, выходил на улицу и Сафьян, больно было глядеть, как изматываются над работным людом, и хоть говорили новые товарищи из стачечного комитета, что нынче надобны осторожность и умелость, забывал про это, очутясь на улице бок о бок с такими же, как и он, измученными долгой борьбой, но не потерявшими веры, кричал, горланил песни, а бывало, брался за каменья, вывороченные из мостовой, подолгу стоял на баррикаде.

Смяли народную силу, растоптали… И в это долго не хотелось верить, и тогда спорил с теми, сникшими, приводил им в пример Христю: дескать, славный мужик, и теперь еще не сдается, сражается на баррикадах. Странно, что говорил про это, а может, как раз ничего странного, лишь теперь по-настоящему понял, что было в Христе такое, чего, кажется, не имел и сам. Может, это дерзость, а может, упрямая вера в светлое и доброе, которая у самого, случалось, готова была дрогнуть, а то и вовсе сломаться. Это когда видел, как падали на мостовую люди, а он стоял и не умел помочь. Чего уж там, случалось…

Однажды повстречал на улице Лохова, и не одного — с жандармами. Хорошо еще, сам-то оказался с дружинниками… Лохов с удивлением спрашивал:

— И ты с имя?..

То и было обидно, что с удивлением.

— А с кем я должен стоять?..

— Вроде бы ладный мужик, рассудительный, а туда же… Знать, хочешь пропасть, как Христя?

— Иль че знаешь про него, иль че слыхал, скажи!

Лохов не отвечал, мялся, а потом кричал долго и яростно:

— Всю вашу подлую породу изведем под корень! Анчи-х рис ты! Ироды!..

Враг. Враг… А кажется, совсем недавно плелся к хозяину следом за ним и Христей, просил жалобно:

— Отпустите, братцы. Боюся!..

Тогда боялся, а нынче смел, знать, чует за собою силу, не ту, народную, которая с плеча и с удали, вдруг да и взовьется аж в поднебесье, и тогда ей сам черт не страшен, но сникает, стоит упереться в другую силу, в железо одетую, спокойную, от века стоящую на земле, именуемую Российской государственностью.

— А ты погоди, варначный сын. Попомню тебе твое отступничество. Ишь, схотелось ему с царем-батюшкою тягаться!..

Лохов ушел, и жандармы утянулись следом, не пожелав или не посмев напасть на дружинников, а Сафьян все стоял в каком-то странном оцепенении, и не потому, что сделалось страшно, чего бояться, коль сам выбрал путь-дороженьку, нынче она едва ли видна издали, а все ж манит, другое смутило: ить впрямь, с кем тягаться-то надобно, совладаем ли, придет ли наш час?.. И про царя-батюшку не раз говорили товарищи, да пропускал их слова мимо ушей, не желая утруднять себя, были дела попонятнее, попроще. А тут впервые, кажется, дошло:

— Ить впрямь с царем-батюшкой!..

То и смутило. Чего греха таить, частенько думал, придя с тайного собрания, на которые в последнее время сделался энергичный ходок: нравилось, про что гам говорили и как говорили, с болью и страстью, с искренностью, которая не взаем, а от сердца, — мы этих кровососов прижмем. Беды-то!.. На собраниях встречался с людьми занятными, много чего повидавшими и потому имеющими обо всем свое суждение, и радовался. Считал, что бог высоко, а царь далеко, чего ж нам с ними тягаться, поближе есть варначное племя, готовое хоть теперь съесть тебя с потрохами. Станем, значит, с ними тягаться! По плечу!..

Но нынче выяснилось, что это только зачинка: тягаться с малыми, — а коль поглядеть дальше, дух захватывает!.. Может, и вправду все от лукавого и не надо ни с кем тягаться, кое-кто так и делает, уповает на ласку и доброту: дескать, дай срок, и поменяется на земле, опомнятся люди, подадут друг другу руки. Случается, и Сафьяна тянет к ним, во благости да спокойствии иль хуже — человеку уставшему?.. — но сейчас же опомнится и снова придет к тем яростным, да, неспокойно с ними, а все ж верится больше, и душа пребывает в каком-то действенном уповании, и хочется стоять бок о бок с ними и подле них достичь неизбывного. Если не для себя, то для сына.

Сафьян видел, что Мария не одобряет его стремления, говорила с грустью:

— Ах, миленький, чует мое сердце, оставишь нас с малым дитем сиротами, пропадем тогда…

Горько было слушать, а что скажешь в ответ?.. Промолчишь и снова начнешь делать неприметное вроде бы, а нужное не только ему одному дело. То и утешает, что и он кому-то надобен, жалко, нету рядом Киша, понял бы и пошел вместе…

Кое-кто говорил:

— Не держись с ним одной борозды, странный какой-то, все норовит выскочить, забежать вперед, бунтарства в нем много, сам сгинет, через него без пользы и других за собою потянет.

Сначала было обидно, о какой пользе толкуют, иль в смерти се тоже можно сыскать? Но вскорости понял: можно… Хоть и нссвычно, и холодом веет от этой мысли, все ж и сам пришел к тому же: можно… Перестал говорить с Христей про дела, и это было не так-то просто, тянуло к Кишу, хотелось слушать его, и соглашаться, и спорить, про все забывая. А когда он пропал неизвестно где, утесненно сделалось на сердце, и даже правда, которой служил, потускнела, сказал об этом, не утаивая, и про то сказал, захлестнувшее:

— Уж не через меня ли погиб артельный товарищ?.. Может, не отвернись я, пойми его, и ниче не случилось бы.

Выслушали, сказали с суровостью в голосе:

— Теперь не время скулить. Когда победим, тогда и разберемся, и каждому воздадим!

А ему не хотелось ждать и нередко, таясь от товарищей и вовсе без надобности, шел на улицу и все искал Христю, искал… Когда узнали про эти его хождения и велели прекратить их, говоря, что нынче не это нужно, другое, сказал с грустью:

— Все так… Однако ж от частого употребления и правда тускнеет.

Он не нашел Киша, и мучился, и страдал, но даже Мария не знала, отчего это, и думала, от усталости, от невозможности одолеть все, что нынче стоит перед ним, насторожась и в любую минуту готовое и его тоже смять, раздавить. Да, Сафьян мучился и страдал, но даже и тогда исправно исполнял все, что было надобно, не смущаясь тем, чго каждую минуту его может настигнуть смерть. И не потому, что не боялся ее, а как-то уверовал, что не настигнет. Имел в характере и такое свойство: коль скоро прикипит к чему сердцем, то накрепко, не сдвинешь с места. Но случалось и ему сомневаться. Помнится, решили товарищи, что и Студенников враг, причем более сильный и умный, чем все прочие, которых за версту видно.

— Да так ли?.. — спросил с недоумением. — Иль Мефодий Игнатьевич не добрый человек, иль мучил кого?..

Говорили с ним долго, и он вроде бы согласился, все ж осталось сомнение. Не хотел бы делить людей на тех и на этих, догадывался, что зачастую не проведешь межи, которая пролегла бы по правде. Случалось, что и сдвигалась с места, и тогда попробуй разберись, кто есть кто… В такие минуты, когда накатывало сомнение, подолгу не выходил из дому, сидел у окна, держал на руках сына и все сказывал ому про что-то, а порою, забывшись, и про свои сомнения, и чудилось, будто сын понимает и согласно кивает головою, но это, конечно, было не так, тем не менее он подавлял в себе это, осознанное, и радовался:

— Малец-то соображает…

Мария не раз слышала про его сомнения, подчас говорила, смущаясь:

— Ушел бы ты от них ото всех. Зачем тебе?..

Он смотрел на нее, словно бы не догадываясь, про что она, начисто отошедшая от всего, что лежало по другую от ее жизни сторону, знающая только про свою семью, которая единственно и дарует ей радость, говорил негромко и с какою-то обреченностью в голосе, которую Мария замечала не раз и пыталась понять, но гак и не сумела:

От жизни не уйдешь, не спрячешься. Крутит, вертит, велит порою поступать так, как ты и не желал бы, вчерашних друзей вдруг сделает врагами, а врагов друзьями…

Но может, это была не обреченность — с чего бы ей взяться? — другое, может, усталость?.. Мария не знала, а спросить не осмеливалась, боясь услышать такое, что и вовсе лишило бы покоя. Она жила в тесном домашнем мире, в котором, впрочем, все было на своем месте, близко сердцу и понятно. Сын, муж, старики, уже давно сделавшиеся для нее родными, темная, изрядно осевшая в землю, ставшая отчею, изба. Странно все-таки… С малых лет Мария жила в городе, в рабочем бараке, про деревенскую избу понятия но имела, то есть слышать слышала, только ни разу не переступала порог и уж тем более подумать не могла, что станет жить в ней, вести, пускай и немудрящее, козы да куры, хозяйство. А так-таки сделалось, и она отнеслась к этой перемене в судьбе как к чему-то естественному, что надобно было ожидать уже давно, не беря в голову дурные мысли про свою неумелость в крестьянском деле. Да и зачем брать?.. Очень скоро обучилась всему, теперь уж старуха не хотела верить, что когда-то Мария ничегошеньки не умела по хозяйству.

Мария ничего не желала более, как только жить с людьми, которые были возле нее, пускай и хлопотно, пускай и не всегда сытно, одною семьею. Но Сафьян все больше и больше уходил в свои заботы, и то пугало Марию, знала, к чему это может привести и люто ненавидела товарищей мужа, но и поделать тут ничего не могла, разве что вдруг расплачется и станет просить супруга, чтоб жил только хлопотами о своей семье. Что же, иль мало этого?

Сафьян видел, как мучается жена, и жалел ее, но сделать что-то, чтоб поменять его теперешнюю жизнь, не хотел.

А потом загорелся рабочий поселок. Огонь наступал так стремительно и так яростно, что Сафьян едва успел вывести семью из дому.

— Господи, истинно светопреставление!.. — жалобно восклицали старики, тащась за Сафьяном к байкальскому мысу, голому, без единого деревца, высоко вознесшемуся над землею.

Мария была бледна и ни о чем не говорила, и он боялся за ее рассудок, памятуя о том, откуда пришла к нему в свое время, и не оставлял попыток расшевелить ее, твердил:

— А и ладно. Обойдется, я думаю…

И уж отчаялся что-либо услышать, когда она вдруг остановилась и с грустью посмотрела на него:

— Да как же обойдется? Как?.. Мы нынче голые, и крыши над головою нету. Куда же мы?..

Отпала тревога за Марию, взял из ее рук мальца и почти весело сказал:

— Ниче, не пропадем!..

Поднялись на байкальский мыс, думая, что там никого нету, но нынче и тут было много народу, все кричали, галдели, глядя, как огонь пожирает рабочий поселок, кто-то плакал:

— И загнали нас всех на чужбинушку, бросили на лютом морозе, и помрем мы все, и памяти об нас не останется!

И в другом месте тоже говорили:

— Смертушка стоит в изголовье, дожидается. Терпеливая. А чего дожидается? Ноченьки небось? А потом сожрет, ей-пра!..

Сафьян сыскал место посвободнее, на самом краю мыса, за которым блестело, искрилось, сливаясь с холодным голубым поднебесьем, священное сибирское море.

— Тут и переждем. А дальше видно будет.

Сафьян опустил мальца на землю, пришла в голову мысль сыскать товарищей, он так и собирался сделать, но тут кто-то схватил его за плечо, притянул к себе, сказал глухо:

— И ты здеся? Сука!..

Сафьян пытался вырваться и не мог: руки были сильные и злые. А потом еще подошли. Еще…

— Сицилист?..

— Иль ослеп?..

— Ить впрямь сицилист!..

Недолго разглядывали, кто-то крикнул что есть мочи:

— Бей суку!..

Били суетливо и бестолково, мешая друг другу, и Сафьян какое-то время держался на ногах, а потом упал, во рту сделалось солоно и вязко, словно бы издалека слышал, как кричала Мария, призывая на голову разъярившейся толпы все небесные напасти, как плакал малец… Сафьян инстинктивно закрывал живот, голову и с тоскою думал: «Стопчут, сволочи! Стопчут!..» Наверное, так и случилось бы, когда б вдруг над толпою не раздался выстрел и не онемела бы она, удивленная, а потом не шарахнулась в разные стороны, рассыпаясь и как-то побито, по-щенячьи повизгивая. Сафьян с трудом приподнялся на колени, по лицу ало и обильно текла кровь, и он не сразу разглядел того, кто подошел к нему и спросил:

— Ты жив, товарищ!..

Мария оказалась рядом с Сафьяном, курмушка на ней была изодрана в клочья, на лице царапины, схватила мужа за голову, прижала к груди, завыла…

— Надо идти, товарищ, — сказал тот, разогнавший толпу, молодой и рослый, из рабочей дружины, как вспомнил Сафьян, все еще держа револьвер над головой. — Боюсь, нагрянет полиция…

Он взял Сафьяна под руку и пошел, следом за ними пошла Мария с мальцом, старики, растерянные и смятые бедою. Толпа смотрела па них дичало, снова собравшаяся, но уже не имеющая прежней решимости, глухо и угрожающе гудела… Пройдя сквозь нее, присмиревшую, чуть помедлили перед тем, как спуститься с байкальского мыса, долго брели по лесу, не ведая, куда и зачем идут, да и. не думая про это. Сафьян спрашивал:

— Чего люди-то вдруг накинулись на меня, а?..

— Думают, что мы обманули их, — отвечал дружинник. — Говорили про светлую жизнь, а па поверку вышло другое.

Может, и так, но Сафьяну не хотелось соглашаться, обида на людей но прошла еще.

В скором времени очутились возле одинокой, на берегу Байкала, юрты. Дружинник попрощался, ушел. Мария натаскала хворосту, развела огонь в очаге!

С того разу, как здесь побывал Сафьян, в юрте ничего не поменялось. И это удивительно для теперешнего, тревожного, раскидавшего людей бог весть куда, времени. Сафьян вспомнил помершую старуху, Бальжийпина. Помедлив, рассказал Марии про все, что знал про них. Оказалось, что знал не так уж и мало, и это тоже было удивительно, словно бы жил бок о бок с ними много лет и все про них помнил, как если бы они были близкие ему люди.

— У меня такое чувство, — сказал он, помедлив, — что мы все на земле братья, и только на какое-то время позабыли про свое родство.

Но Мария не хотела соглашаться:

— А что же братья побили тебя?..

Сафьян по сразу ответил: конечно же она была права, но в том-то и дело, что те, в толпе, отдалились в его сознании, сделавшись чужими и недобрыми, и нс про них он теперь говорил, а про кого помнил и знал… Но мысль эта была так сложна, что не только Мария мало что поняла из его слов, и сам он, высказав ее, еще долго пребывал в смущении.

В юрте скоро стало тепло, сыскалось и поесть, старики повеселели, и малец, кажется, тоже очнулся от недавнего страха. И только Мария все повторяла:

— Я боюсь… Боюсь…

А ночью в юрту ввалились жандармы:

— Вяжи его! Поджигатель!..

Не дали Сафьяну проститься с Марией. Но может, это и к лучшему?.. Он не мог смотреть в ее глаза, обезумевшие. Было страшно. А малец выполз из юрты и еще долго глядел ему вслед.

— Я вернусь, сынок, — негромко и упрямо сказал Сафьян. — Вернусь. Ты жди…

Марьяна ходила по старым лесным тропам, не задерживаясь подолгу па одном месте, точно искала кого-то, хотя это было не так. Просто ей доставляло удовольствие встречаться с новыми людьми, которые, как и она, погорельцы. В лесу нынче было много народу, валили деревья, рыли землянки…

Однажды она повстречала в тайге мужа, и не одного — с женщиной, н но удивилась, не смутилась, и он, кажется, тоже не почувствовал волнения, во всяком случае, ей так подумалось, подошел, поздоровался, спросил устало и как-то безразлично:

— Отчего же ты не уехала? Ведь ты собиралась уехать.

— А я раздумала… Кто меня ждет в Верхнеудинске?

— Поезжай, поезжай… Там у нас дом…

— У тебя дом. А у меня в целом свете ничего и никого нет.

Муж строил что-то, и она спросила, что он строит, ответил: избу, станет жить здесь, пока заново не подымут поселок. И она может остаться здесь, места всем хватит!.. Она с удивлением посмотрела на него и рассмеялась, и он смутился и опустил голову, и ей стало жалко его… Было грустно столько лет жила с этим человеком, но ни разу нс поинтересовалась, каково у него на душе? Не трудно ли? Не горько ли?.. И не потому, что была недобрая и холодная, хотя, наверное, такою тоже была, но не всегда же! Сделала над собою усилие, чтобы увидеть теперь уже словно бы отдалившиеся, сделавшиеся чужими, про которые и помнить не хочется, годы. Не сразу, по это удалось ей, поняла, что и тогда могла пожалеть и сказать доброе слово, но так уж получалось, что ни разу не возникало причины поступить подобным образом хотя бы по отношению к мужу, которого если и не любила, то уважала и признавала за ним право находиться рядом с нею.

«Да, да, в том-то и дело, что не возникало причины!..»

— Так ты не хочешь ехать в Верхнеудинск? — спросил Мефодий Игнатьевич.

— Н-нет, — не сразу сказала Марьяна, — Не хочу…

— А что же ты будешь здесь делать?

Марьяна помедлила, развела руками:

— А что здесь делают все остальные?.. Вот и я тоже… и я…

— Сумасшедшая!..

Странно, у нее и мысли не возникало, что она и муж, теперь уж, конечно, бывший, ведут себя как-то не так… и говорят бог весть о чем, а только не о том, что поломало их прежнюю жизнь.

Марьяна изредка оценивающе смотрела на возлюбленную Мефодия Игнатьевича, и этот ее взгляд был напряженный и жесткий, боялась за бывшего мужа, а что как он не будет счастлив и с этою, другою?.. Не хотела, чтобы так случилось.

— Я пойду, — сказала она.

Мефодий Игнатьевич напросился проводить, и они долго шли по таежной тропе, и он жаловался на время, такое жестокое, которое разворошило прежнюю жизнь и разбросало людей в разные стороны.

— Проклятое время… — говорил он. — Я пока мало что понимаю в нем. Но я все же пойму. Вот увидишь, пойму…

Однажды Марьяна очутилась на узкой, узорно петляющей меж сосен тропе и долго шла по ней, заснеженной и едва различимой средь белого пространства, пока не наткнулась на свежий бугорок земли, долго стояла, грустя, а когда пошла дальше, услышала чьи-то голоса. Спустя немного увидела на берегу Байкала юрту, подошла, открыла полог… В юрте жили какие-то старики и незнакомая женщина с ребенком. Увидела их, попросилась переночевать, и женщина сказала:

— А хоть и навовсе оставайся! — помедлив, добавила: — Нынче у каждого своя беда. Вон и у меня мужа забрали жандармы, и разное такое говорят про него — ужас прямо, а он никому не делал зла…

Она назвалась Марией.

— Поживи маленько, а там видно будет.

И Марьяна осталась, она ничего не умела делать, но ей и не надобно было ничего делать. Мария везде поспевала сама, да и старики умели спроворить и тоже не сидели сложа руки. Вначале Марьяна думала, что про нее никто не знает, но это оказалось не так. Однажды старики, думая, что она ушла, заговорили про нее, и были в их разговоре слова:

— А че возьмешь-то?.. Барынька… Но, видать, нынче тако время, что и барынька не сыщет себя.

На берегу Байкала, на высоком одиноком дереве жила какая-то большая черная птица, не ворона, нет, и не орлан, Марьяна сразу бы узнала их, это была другая птица, часами просиживала на дереве, изредка спускалась на землю и ходила промеж деревьев. Марьяна, бывало, сталкивалась с нею на тропе, и тогда робела и норовила свернуть, то же самое старалась сделать и птица. Но со временем обе привыкли и уже не торопились разойтись, случалось, подолгу разглядывали друг друга, пока и вовсе не обзнакомились. Теперь, если Марьяна не заставала птицу на дереве или на тропе, начинала волноваться и успокаивалась, когда птица прилетала. А потом научилась говорить с нею, точнее, говорила Марьяна, а птица слушала…

— Мне грустно и хочется плакать. Но я нс плачу. Не знаю почему, но я не плачу…

Птица слушала и, казалось, понимала, ободряюще хлопала крыльями.

— Спасибо тебе, милая. Спасибо… — говорила Марьяна.

Помедлив, начинала рассказывать про свою жизнь, и вместе с птицей, во всяком случае, так думала, удивлялась, какою неразумною и бестолковою, а подчас и попросту жестокою бывала прежде, и совестилась, и стыдилась.

— Господи, как нехорошо, как дурно!.. Но, честное слово, я думала, поступаю правильно, отвечая на чью-то недоброту тою же монетою. Но нынче я так не думаю, хотя не знаю, как поступила бы, случись теперь встретиться со злом. Я уж не такая, как прежде, но и теперешняя я никакая. Вот именно — никакая… Я все брожу, брожу по земле, себя ли ищу в людях, в себе ли все, что видела от них доброго?.!

Она и впрямь была «никакая», что-то удивительное произошло с нею, она если и не утратила себя, то на время забыла, кто она такая… и, встречаясь, с людьми, приветливо здоровалась и, если приглашали к костерку на чашку чая, охотно соглашалась, когда же видела в чьих-то глазах неприязнь, старалась скорее уйти, словно бы ничего не заметила. В этих своих скитаниях она мало-помалу теряла себя, становясь, по собственному ее разумению, «никакою», а на самом деле мягче и добрее, чем была раньше, чуткою ко всему, что происходит вокруг.

А потом она встретила на таежной троне большую черную птицу, которая скоро сделалась понятной, наверное, как раз в силу своей одинокости и отчетливо зримой неприкаянности, которая виделась в том, что птица порой бывала скучной, вялой, но вдруг становилась энергичной и подолгу кружила в небе. В разное время суток и птица была разной, лишь оставалась неизменной ее одинокость.

— Я тоже одна, — говорила Марьяна. — Но эго меня не огорчает. И ты не огорчайся.

Птица слушала и будто догадывалась, о чем говорит Марьяна. И Марьяна начала чаще рассказывать о своей жизни, куда ходила нынче и с кем встречалась… И скоро так привыкла к этому, что когда однажды не нашла птицу на всегдашнем месте, страшно удивилась, принялась искать… И нашла, только не в тот день, когда открылась пропажа, на другой… Птица, простреленная, лежала на снегу, уже и не черная, а словно 61.1 полинявшая, серая. Марьяна увидела ее и не поверила, думала: это другая птица, и все же присела на корточки и долго смотрела, а потом смахнула с нее снег, и птица снова стала черной, глядела на Марьяну круглым неживым глазом. Марьяна не выдержала и заплакала, жалея птицу. А спустя немного ее жалость словно бы раздвинулась, и Марьяна, кажется впервые за то время как ушла из горящего дома, подумала, что она нынче осталась одна, и зря она храбрится и говорит, что это ее не огорчает… Неправда! Ей бывает горько и скучно… Она подумала так и еще сильнее заплакала и уже не хотела никуда идти, возле птицы просидела до глубокой ночи, наверное, оставалась бы тут и дольше, когда б не пришла Мария и не сказала:

— Что же ты, миленькая, потерялась?.. А я жду, жду тебя, а все нету… Собралась тогда и пошла…

Взяла Марьяну под руку и повела в юрту, и та не сразу очнулась, а потом рассказала о птице, с которой сдружилась, о том, что увидела ее нынче простреленную. Смутившись, добавила:

— Что ж будет-то со всеми нами? Я раньше не думала об этом, а вот теперь боюсь. Пропадем мы… Не нужные никому во всем свете.

— Ах, миленькая, о чем ты?.. — едва ли не с обидой воскликнула Мария, — Иль мы такие уж слабые, и сразу сломаемся?.. Да нет же, нет! Терпи, миленькая, и верь!..

Пришли в юрту, долго сидели у тускло горящего очага, и теперь уже Мария рассказывала про свою жизнь, и то, что открывалось перед Марьяной, было удивительно и так не вязалось со всем, что знала о жизни, как понимала ее, что она растерялась, а потом хотела бы пожалеть Марию, но не сделала этого, почувствовала: Мария не приняла бы ее жалости, обиделась, и все с тем же напряженным вниманием продолжала слушать.

— Я поняла, — говорила Мария, — нам, бабам, одно и остается — терпеть, что б ни случилось, какие б напасти ни пали на голову. И я научилась терпеть, а потом поняла и другое: на нас, бабах, род человеческий держится, — нельзя нам подолгу пребывать в отчаянии, надо жить, хотя, по правде говоря, порою так хочется взять и бросить все и пойти куда глаза глядят…

А старики тут как тут, спрашивали с тревогой:

— Куды енто ты собралася, милушка?..

Мария улыбалась глазами одними, а лицо строгое, закаменевшее словно бы на какой-то мысли, которая все точит, точит, но попробуй узнай про эту мысль, когда и сама не поняла про нее всего. Видела: пораскидало людей после пожара, нарасшвыряло но разным местам, кто мог и кому было куда, уехали, а кому некуда ехать, ютятся нынче по таежным увалам и распадкам, маются, а все ж не падают духом, хотя есть и такие: встречалась с ними, утешала, но все без толку, потерянные среди людей, живут лишь давешним, а про то, что ожидает, не думают. Глядя на них, поняла Мария: то и ломает людей, что смотрят только назад. Когда б не поняла этого, может, и самой было бы так же худо, может, и про нее подумали бы: потерянная и уж не найдет себя…

Но нет… Случается, конечно, вдруг муторно сделается, и тогда скажет тихо:

— Сафьянушка, родненький, где же ты нынче?..

И не услышит ничего в ответ, заплачет, выйдет из юрты и долго будет стоять и смотреть в тусклое, с синими капелюшами звезд, небо и думать про Сафьяна, про судьбу его горемычную и реветь в голос. А скоро и старики выйдут из юрты, и Марьяна, начнут утешать и говорить слова добрые и мягкие, но не словам поверит, а тому, что на сердце засветится ярко. Спросит:

— А где же сынок-то?.. Спит ли?..

И в безрадостном дне Мария научилась находить отраду, бывает, что и возликует, встретив на заре ясно солнышко, забежит в юрту, разбудит сына, скажет трепетно:

— Смотри, солнышко подымается…

И в тайге порою увидит не только людские тропы, и опять возликует:

— Зайчата спроворили тропку! Знать, не все еще повыгнаты из своего дому, живут, стало быть.

В самой малости, подчас едва приметной глазу, Мария научилась находить отраду, тем и жила, и близких склоняла к тому же. Марьяне, от которой у нее нынче нс было утаек, говорила:

— А чего ты скучаешь, милая? Глянь-ка, снежок-то как поутру блестит! А небушко-то какое! Небушко-то!..

Марьяна вначале не принимала неправдашнюю, как ей казалось, радость Марии, удивлялась, откуда идет она, никому, в сущности, ненадобная, но в конце концов поняла, что это не так, и радость, пускай искусственно подогретая, не такая уж и беспризорная, а нужная, хотя не всегда и не всем… Старикам, к примеру, иль не нужная, вдруг да приметят ее в глазах у Марии, и сделаются веселыми, и про печали-заботы позабудут на время, и начнут сказывать про давешнюю жизнь, где и с легкою грустью, а где и с улыбкою, тогда и у Марьяны на сердце полегчает и тоже сноровит вспомнить что-то…

— Вот и ладно, — скажет Мария. — Жить будем. Чего ж!..

Была та радость как щит от бед и напастей: не каждая и пробьет, порою и отскочит, не совладавши…

Мария находила отраду в утешении слабых — стариков ли, Марьяны ли, — но себя утешить не умела и, сокрытая от других глаз, случалось, обливалась горькими слезами, кляня судьбу-невольницу. Но стоило появиться кому-то, сейчас же менялась и виновато терла глаза:

— Эк-ка, соринка попала!..

Быстро приноровилась к этой, прежде казавшейся чужою и неласковою, земле, а еще к людям, к их говору, и теперь сама, не замечая, а точнее, не всегда замечая, сделалась истинною сибирячкою и уж сказать умела не хуже другого, так что люди и подумать не могли, что из чужих краев. Вышел срок, отпущенный Марии на поселение, и жандармы перестали беспокоить. А может, потому и не беспокоят, что не до этого, другое накатило, не совладаешь сразу… Бушует и ярится, не сегодня, так завтра захлестнет. Людишки какие-то появились в тайге, незнамые раньше, ловкие, увертливые, в кровь собьешь ноги, а не угонишься за ними, вздымают притихшее было пламя народного гнева.

Так и жила Мария в заботах и хлопотах, в ожидании перемен ли, зорьки ли вечерней, которая выблеснется золотою чудо-рыбкою, поманит к себе и угаснет, не успевши при-несть тепла. Мария мало думала про себя, все про других… На прошлой неделе встретила мальчика и девочку и не в одежке, которая по погоде, — в рубище… коленки ободраны, руки сочатся кровью. Встретила детей на таежной тропе, стала спрашивать: откуда да куда путь держат? Мальчонка оказался пошустрее и, зыркая черными, цыгановатыми глазами, сказал:

— Батяня сгорел, а маманя померла на прошлой неделе…

Услышала, заревела в голос, пугая ребятишек. Но скоро успокоилась, привела их в юрту. С тех пор живут вместе…

От чужого горя и себе клок… Это и грело в Марии. Марьяна дивилась ее проворству и той истинно русской доброте, которую не увидишь сразу, а попробуй-ка обойтись без нее, тотчас же сделается стыло и одиноко, и не одному, всем сразу. И тайно завидовала Марии, не смогла бы стать такою же, в душе что-то, и самой не подвластное, противилось.

Однажды Мария и Марьяна собрались в тайгу за сухостоинами: зима-то еще крепко держится… Ребятишки не захотели отстать и тоже пошли… Небо было низкое и морозное, звенящее. А может, это звенело не в небесной тверди, в деревьях?.. Дзинь-дзинь…

— Слышишь ли, Мария?

— Слышу, — отвечала та негромко, и в лице у нее прояснивало, и трепетно делалось.

Дзинь-дзинь-дзинь… Снег под ногами похрустывал, и верховик, запутавшийся в кронах деревьев, нашептывал что-то…

А сухостоин в тайге не так уж и дивно: замаялись искать… Хотели передохнуть, посидеть на валежине, но туг увидели чье-то зимовье. Ребятишки побежали к нему, проваливаясь в снег. Следом пошли Мария с Марьяной.

Ладное зимовье, и хворост припасен. Затопили печечку, скоро сделалось тепло. Ребятишек разморило, заснули на полатях. Возле них пристроилась Марьяна и тоже вскорости задремала. Мария посидела у печечки, греясь, вышла из зимовья. Возле крылечка валялась чья-то меховая, из ондатры, шапка, нагнулась, взяла в руки, отряхнула от снега, и вдруг заныло сердце… Почудилось: видела на ком-то эту шапку, но долго не могла вспомнить. И все же вспомнила и заволновалась, разбудила Марьяну, сказала:

— Шапка-то знаешь ли чья?.. Друг был у мужа. Христею звали. Так я думаю, Христина шапка-то.

— Ну и что?

— Сафьян долго искал Христю и не нашел…

Марьяна слушала, и странное у нее было чувство, словно бы знала сгинувшего посреди таежного нелюдья, говорила с ним. Это чувство узнавания не однажды приходило и прежде, и тогда думала о человеке, которого сроду не видела, а только слышала про него, с упорством необыкновенным, чего никак не могла ожидать от себя, и постепенно он делался понятным, а уж если раз в жизни встречала кого-то, и вовсе казалось, что знает про него едва ли не все. Она вдруг подумала, что люди как-то связаны между собою, и для того, чтобы понять другого, совсем не обязательно увидеть, жить с ним бок о бок, достаточно поискать в душе своей…

— Муж не нашел Христю. Жаль!.. Славный был человек, вроде бы веселый, а в глаза заглянешь, и неспокойно сделается. Такие у него были глаза.

— Да, да, конечно, — сказала Марьяна. — Я догадываюсь…

Мария с недоумением посмотрела на нее, но промолчала. Спустя немного, вышли из зимовья. На тропе повстречали низкорослого, угрюмого человека. Если бы не знали его, испугались бы… Но Мария знала и это лицо, широкое, темное, и рыскающие глаза… Назарыч… Появлялся в поселке, бывало, и в избу заходил, привечала, порою и чайком угощала. А что делать? Не выгонять же!..

Он увидел в руках у Марии шапку, спросил, пуще обычного щуря глаза:

— Шапка? Откуда?..

— Подле зимовья сыскала. Тут, недалече…

Спросил и про то, знает ли она, чья шапка… Мария промолчала, пошла дальше, а следом за нею потянулись Марьяна с ребятишками. Не оглядывались, а чуяли: долго еще стоял на тропе Назарыч, глядел им вслед недобро.

А ночью в юрту ввалились солдаты, все перевернули вверх дном, искали что-то… И еще через день пришли. И еще…

— Да что вам надобно-то? — спрашивала Мария, но в ответ слышала злое, нерассуждающее:

— Молчи, баба!..

И Марьяне не дали слово сказать, и все приходили, приходили, и скоро стало казаться, что глаза эти, ищущие, настырные, по всему лесу: куда ни пойдешь, там и они, и преследуют, и преследуют…

— Нету моченьки жить, господи!.. — сказала старуха.

Скоро и Мария поняла: нету… Надо уходить отсюда. Но куда?..

С тем и ступили на тропу и пошли, две русские бабы, а подле них малые дети, старики. Люди глядели на них, кто с любопытством, а кто и с досадой, случалось, спрашивали:

— Куда вы?..

И, не дожидаясь ответа, те, кому нечего терять, пристраивались за ними, говоря беззаботно:

— И мы попытаем счастья. Чего ж!..

Марьяна, казалось бы, совсем позабыла про то, кем была прежде, и в мыслях не возникало свернуть с этой, бог весть куда ведущей троны и вернуться в свое прошлое, с нею случилось удивительное, но в сущности обыкновенное, часто происходящее с людьми, не утратившими в себе доброе и светлое, дремавшее до поры до времени и не казавшее миру своего лика, в душе ее подобно стронувшейся после зимней дремоты реке все шевельнулось с места, забурлило, заиграло яркими блестками и покатило, покатило… Попробуй-ка остановить это вечно происходящее, яростное и не подвластное никому движение!

Марьяна остро почувствовала себя нужной, и это новое для нее чувство грело. Она шла в толпе, а то вдруг оказывалась позади и помогала слабому и немощному.

— Потерпи, — говорила. — Осталось немного…

Говорила с убежденностью, которой в другое время удивилась бы. Неоткуда было ей взяться: Марьяна, как и все в толпе, не знала, куда идут…

Мария шла впереди и едва ли слышала, о чем говорили в толпе, а говорили там разное и про края диковинные, сразу же за Байкалом, где им, бедолажпым, отыщется место, и про свои сомнения: а что, как не пустят в те края, что тогда?.. Мария несла на руках, загрубевших и сильных, сына и все шла, шла… В арестантских ротах битая — не убитая, в огне горевшая — не сгоревшая, в воде тонувшая — не утонувшая, шла но таежной тропе русская баба, силу в себе чувствуя немалую, данную ей землей-матушкой, не во благо, нет, во спасение рода человеческого.

Тропа оборвалась на высоком заснеженном берегу, впереди, скованное зеленоватым льдом, в белых высоченных торосах, угрюмо и недоверчиво глядевших на людей, лежало море. Притихли люди, сгрудившиеся вокруг Марии, со страхом и робостью смотрели перед собою… Огромное, из края в край, море было чужое и, казалось, недоброе. Отступить бы, пока не поздно! Но за спиной все выше и выше поднималось алое и какое-то морщинистое зарево. Еще в начале пути люди видели это зарево, но тогда оно было дрожащее и слабое, как студень, и казалось, сладить с ним не так-то сложно. А нынче сделалось другое, яростное, сильное, и все надвигалось на людей, надвигалось…

— Мы пойдем на тот берег, — сказала Мария и спустилась на лед. — Здесь нам нет места. Горит тайга. Байкал-батюшка, не дай нам сгинуть посреди ледяного простора! Пособи!..

И сотни глоток выдохнули жадно и неистово:

— Пособи! Пропадем!..

А снег иод ногами был мягок и хрусток, и ледяные торосы вблизи не такие уж страшные, и небо по тому, едва различимому отсюда берегу, синее.

Бальжийпин подолгу не жил на одном месте, на недельку, может, и хватало его, и шел дальше, с тоскою взирая на ярость, которая, как раскаленный металл из поврежденной домны, растекалась по просторам Сибири. Порою спрашивал у первого ли встречного, у вконец ли растерявшегося купчины, застрявшего в яме по случаю гульбы, которая случалась с ямщицким людом:

— Что происходит?..

И везде получал один и тот же ответ:

— Шагай-ка, монах, своею дорогой! Не лезь без путя!..

Бальжийпин остро ощущал противостояние в людях и, не понимая причину этого, склонен был считать, что среди них произошло сдвижение, они словно бы стронулись с места и, неприкаянные, мечутся, мечутся, наполняясь все большей яростью, и, не в силах сдерживать ее, с жестокостью невиданною рушат и ломают что ни попадя: будь то заводишко на окраине, их же руками поднятый в свое время, или же широченный гостиный двор, являющийся законною приметою каждого сибирского города. Бывало, Бальжийпин, вконец отчаявшись ежеминутно видеть недоброе, оказывался в толпе и что-то кричал, но толпа не желала слушать, роптала, смеялась и, преисполнясь отчаянной решимости, шла на солдатские штыки, многоликая. Не раз и не два пули счастливо миновали его, а однажды казацкий урядник так саданул по голове эфесом сабли, что он неделю провалялся в ночлежке, пока сердобольные бабы не подняли на ноги. И он снова пошел по земле… Ночевал в заезжих домах, а то и в людской сибирского купца, прислушивался к разговорам о том, что происходило нынче в Сибири, и это услышанное так не вязалось с тем, что только и хотел бы знать о людях, что на сердце у него стало и горько, и больно, и чувство вины перед старухой, которое, казалось бы, неутишно и упрямо жило в нем, словно бы притупилось, сделалось меньше, и все реже и реже вспоминал про нее, про все, что оставил на земле Прибайкалья и что светило в нелегком пути. То, что видели глаза и слышали уши, было много страшнее всего, что могло явиться в дурном сне. Впрочем, часто ловил себя на мысли, что впит, и происходящее есть сон, вот подымется солнце — уйдет наваждение, и люди опять сделаются словоохотливыми, хотя и привычно отдаленными друг от друга, каждый со своими хлопотами и заботами, считая лишь их достойными внимания. Бальжийпин нынче мечтал об этой отдаленности людей друг от друга, как о благе, которое ушло и едва ли вернется… Чем больше человек пребывает в одиночестве, говорил себе, тем меньше думает о собственных ощущениях, больше о земле, на которой живет, и думает с грустью, а то и с жалостью, словно бы и не он повинен, что земля мучается и страдает, не умея стать для всех матерью. Человек думает так, дурное уходит, и просветляется душа, наполняется добротою.

Бальжийпин видел возможность для всех этих стронутых с привычного места людей вновь обрести в себе человеческое, противное злу и насилию, в уединении, и говорил обитом где только мог, но чаще его не слушали, а если и слушали, то с едва приметною усмешкою или с жалостью. В его облике было такое, что не вызывало противодействия со стороны людей, даже озлобленных и постоянно преследуемых, лишь ухмылялись невесело и старались поскорее отойти. Однажды Бальжийпин стал свидетелем отвратительной сцены. По улице сибирского городка, уж не помнит названия, впереди себя, улюлюкая, толпа гнала полного, дряблого человека и молоденькую девушку. Человек был в изодранной, взмокшей от крови, почти алой рубахе, страшно, призывая на головы мучителей все мыслимые и немыслимые проклятья, ругался, старался прикрыть телом молоденькую девушку, должно быть, свою дочь, когда кто-либо из толпы норовил ударить ее палкой или железным прутом. Бальжийпин недолго медлил, сошел с тротуара, остановился посреди мощеной улицы, поднял руку.

— Люди, да что же вы, совсем потеряли голову? — сказал. — Зачем мучаете еще и ребенка?..

Тихо сказал, словно бы про себя, но толпа услышала, надвинулась, загудела протестующе, как вдруг кто-то воскликнул удивленно:

— Братцы! Да то ж блажной, свихнутый! В желтом бурятском халате бродит по городам. Ищет чего-то…

— Глаза-то, гляньте-ка, какие! Будто денно и нощно токо и умеют, что плакать!

— О господи! Иль сатана? Иль андел?..

Обступили, глядели в лицо кто со страхом, кто с недоумением, норовили дотронуться до его руки, а потом схлынули, оставив подле него молоденькую девушку. Спросил у нее, куда б хотела уйти, сказала, что к тетке, в деревню. Туда и отвел ее, а потом снова шел по земле, не то человек, не то тень его, живая тень… Росло чувство вины уже и не перед старухою только, а и перед всеми людьми земли, он словно бы мог что-то сделать для них, и не сделал, а теперь мучается… Как-то очутился в маленькой таежной деревеньке, оторванной ото всего свету, недолго жил там у древнего, с землисто-серым лицом, старца.

— От болярина Льва Николаевича, — говорил старец. — От учения его пришло в наши души просветление. Зрим в себе бога, не супротивничаем противу зла, отступаем перед ним, пробираемся все дальше и дальше на Восток. Авось да и сыщется для нас краешек земли, не замутненный злобою, а живущий в согласии с миром?

Ходил по деревеньке, прислушивался к чудному, непривычному, с северным окрасом, певучему говору, смотрел в лица людей и видел в них удивительное спокойствие и желание помочь. Случалось, спрашивали у него:

— Иль ты тот самый и есть, что бродит по земле, ищет участия в людских душах и не найдет?..

Не знал, про него ль спрашивали, про другого ль кого, и старался отвести вопрос добрым и ласковым словом. И то правилось, однажды старец сказал:

— А ты б подошел нам… Оставайся!

Он и сам попервости раздумывал: а что, если остаться?.. Чего он ищет на земле? К чему стремится?.. Но нет, затосковал скоро, пришло беспокойство, которое появилось недавно, во время скитаний по Сибири, но уже прочно завладело всем существом. Словно бы издалека услышал:

— Вот ты здесь в тиши и благодати, а где-то люди маются и не найдут себя. Помочь бы им надо…

Бальжийпин собирался сказать про свое беспокойство и нс успел… В лютую зимнюю ночь ватажка, предводительствуемая мордатым попом в черной сутане, навалилась на деревеньку, раскатала избы по бревнышку, и лишились всего бедолажные и под злые крики: «Антихристы, иродово племя, чтоб вам сгинуть во тьме!..» — ушли с малыми детьми на руках.

Вот так и живем, — устало говорил старец, бредя таежной тропою. — Нынче здесь, а завтра одному богу известно где… И не ропщем. Веруем, сыщется для нас уголок на земле…

День и ночь, потом еще день и ночь Бальжийпин шел с ними, углубляясь все дальше в тайгу, а когда остановились и сказал старец: «Здесь будем подымать избы…» — распрощался с. ними. Вышел к Амуру. Велика река, неспешно, чуя силу нездешнюю, несет волны к океану. С варначными мужиками встретился, отвели в дальнюю землянку, а там атаман, до самых ноздрей заросший русым волосом, глаза маленькие, злые…

— Рыскун?..

Бальжийпин не понял, о чем спрашивал атаман, про это и сказал. Удивился тот, поверил не сразу:

— И впрямь не рыскун? Кто же?..

Бальжийпин поведал о себе, и про боль свою, которая мучила неустанно, тоже поведал. Пуще прежнего удивился атаман, сказал:

— Всяк па земле живет наособицу, токо про себя и думает. Бог — и тот в любую пору одинок. — Помедлив, добавил: — Но мы нынче вместе, ватажкою, один не станешь промышлять злато-корень.

Бальжийпин видел это промышление, и вовсе горько сделалось: бритоголовый восточный человек валялся в ногах у атамана, скулил по-щенячьи:

— Малайки у меня… малайки… Много… Хоть корня оставляй, атаман. Пропадут малайки!

Но атаман был суров:

— Пшел!.. — и на Бальжийпина, когда тот попытался защитить человека, посмотрел зло. — Не лезь, монах, со своим уставом!

Бальжийпин ушел из ватажки, смятый, но не раздавленный людскою злобою, светилась душа, живая, скорбная. А ночью открылось дивное. Небо сияло тускло, и деревья негромко пошумливали, и какие-то птахи неугомонные свиристели в кронах. Бальжийпин шел по едва приметной тропе, а следом за ним плелся восточный человек, и все скулил, скулил…

— Ну, что же ты?.. — сказал, остановившись. — Успокойся. Теперь не вернешь.

Тут-то и открылось дивное: не вернешь, конечно, ничего из того, что было в прошлом, а все ж не поистрачено, не пораскидано по дорогам, в сердце живет, неугасимое. И худое, и доброе. Про худое и думать не хочется, а от доброго светится душа. Все, что было с ним на родной земле Прибайкалья, снова воссияло в памяти. Он поминутно видел то старуху, то Сафьяна, то Студенникова, и мысленно благодарил бога, что они были в его жизни, и делалось так радостно, что боялся за себя: а вдруг не выдержит этого чувства, о существовании которого и не догадывался?.. Он теперь часто вспоминал свою жизнь на Байкале в таежной юрте и думал, что тогда, в сущности, был одинок, но это было как раз то одиночество, которое так необходимо человеку, потому что подымает над жизнью, над всем, что бессмысленно и жестоко.

Бальжийпин пришел к мысли, что одиночество, не вынужденное, а самим человеком обретенное, как благо, есть естественное его состояние, и только напуганный суждениями общества, которое считает иначе, человек не стремится к такому состоянию, а напротив, бежит от него, как если бы бежал от чумы. Даже пребывание в страшных подвалах дацана не помешало Бальжийпину прийти к этой мысли.

— Атаман и все те, кто был с ним:, — помедлив, сказал Бальжийпин, — каждый по отдельности, наверно, неплохие люди и, если бы все зависело от чьей-то личной воли, уж точно не обидели бы тебя. Но когда вместе, что-то случается с ними, недоброе что-то, делаются не похожими на себя, зверь просыпается в них, но он не живет в ком-то отдельно, а во всех сразу, и этот зверь страшен.

Восточный человек перестал скулить, тощий и шустроногий, приблизился к Бальжийпину, долго глядел на него, сказал негромко:

— Ты другой… На земле такой мало… Я не понимай тебя и жалей… Прощай…

Бальжийпин посмотрел ему вслед, и постепенно то радостное, что, казалось бы, прочно завладело им, делалось мало ощущаемым, а спустя немного и вовсе исчезло, и прежнее беспокойство, которое шло от понимания своей вины перед людьми, едва приметно шевельнулось сначала, а скоро стало привычно большим и горьким.

Через день подошел к какому-то раскинувшемуся на десятки верст городу. Но он не сразу пошел в город, остановился на опушке леса посреди землянок: в них жили люди, и они, не спрашивая ни о чем, приняли, накормили. Они были все, и большие, и малые, землисто-серые, с длинными желтыми лицами, смотрели нелюбопытно и устало. В землянке, куда привели Бальжийпина, жил старичок, сморщенный, так что и глаз не видать, а только узенькие щелочки, бывает, что и блеснут какою-то мыслью, но тут же погаснут. Спросил у него, увидев посреди землянки слепленную из черной земли фигурку божка ли, провидца ли, снискавшего славу добрыми делами:

— Вы кто будете, люди?

Старичок долго кашлял:

— Племя земное, от матушки родимой кормимся, в нее и уйдем, а потом из плоти нашей прорастет дерево, и будет величаво, и коснется верхушками небесной тверди.

— Отчего в землянках живете, не в избах?

— Эк-кий же ты непонятливый, — с досадой сказал старичок. — Говорено ж, племя земное, стало быть, норовим жить в самой земле, ею и дышим, в нее и веруем свято. Я, к примеру, бывает, что и слышу, как стучит сердце, да нет, не мое — земли. Нетто услышишь это биение в избе, вознесшейся над матушкою родимою? Всяк человек в избе — дальше от земли, а значит, от бога, не ищет его в себе, в деяньях своих, чуть что, норовит согрешить, немало не печалуясь о душе. Худо!..

Чудно прозывали себя те люди: не то детьми земли, не то еще как… Случалось, выходили в город, работали там, чтоб сыскать пропитание. Но исполняли только ту работу, которая не сделала бы больно земле: прибирали на улицах, свозили мусор, нянчили ребятню в богатых домах, ухаживали за скотиною. Про них знали в городе, но не трогали, принимая за блаженных, не от мира сего, а порою с болезненным интересом вглядывались в землистые лица, стараясь понять, что же держит их в сырах промерзлых землянках? Иль впрямь так велика вера?..

Сами они были слабы телом, по не духом, и, когда кто-либо из них помирал, не плакали, радовались, говоря, что еще один приблизился к престолу всевышнего. Норовили держаться рядом, бок о бок, и это длилось не день и не два, годы, и не были в тягость друг другу. Бальжийпин недолго прожил у них, ушел.

Случалось, думал: «Сами себя обрекли на мучения, и в том мучении находят сладость?..» И отвечал мысленно: «Да, находит. Удивительно, что находят…»

Он вспоминал про этих людей и когда ехал в душных вагонах все дальше и дальше на восток, где шла война, которую возненавидел сразу же, как только она вошла в сознание, и когда сидел у походного костра и слушал неторопливую, незлую перебранку изуверившихся солдат.

В феврале пятого года Бальжийпин оказался в частях сибирской дивизии, которая стояла под Мукденом. Странно, что на него почти не обращали внимания. Он жил то в одной наспех вырытой солдатской землянке, то в другой, помогал санитарам перетаскивать раненых, подолгу говорил с ними, утешая. Только вряд ли кто-то слушал, всяк думал про свое напряженно и со страхом. Этот страх почти физически ощущал Бальжийпнн, но не сразу понял, откуда идет он, понял чуть позже, когда в одной из ночных атак было убито много народу, а еще больше покалечено. Возле Бальжийпина оказался казачий урядник с Георгием на груди и с перебитой, на перевязи, рукою, шально глядя по сторонам, воскликнул:

— Братцы, да что же это?! Ить нас привезли сюды убивать! Братцы!..

Это, кажется, было то, про что нынче думал каждый, а только опасался сказать, и причем опасался не начальства, которое как раз присмирело, понимая, что на войне все равны, а помереть от своей ли пули, от чужой ли, — не велика разница, опасался себя, появлялись мысли, от которых становилось страшно, люди словно бы уже не принадлежали себе, а кому-то еще, властному и сильному, кто вдруг поднялся над ними и велит делать такое, об чем прежде и понятия не имели: взросшие на уважении к российскому порядку, что представлялся осиянным перстом всевышнего, вдруг почувствовали, что это не так, и попервости растерялись, а потом в них поселился страх, зримый, физически ощущаемый не только ими…

Подчас спрашивали у Бальжийпина:

— Ты кто?.. И чего здесь потерял? В войсках?..

И он хотел бы ответить, но не знал, что надо сказать. Уж так получилось, что его понесло, понесло, как щепку волною, и выбросило на краешек земли, залитый кровью. Но чаще Бальжийпина принимали за восточного провидца или за монаха, которых в войсках расплодилось в немалом количестве, а еще чаще за санитара, и при надобности кричали зло:

— Эй, ты, в халате, пошевеливайся!..

И он, как мог, шевелился и помогал, вся его духовная сущность словно бы ужасалась, затвердела, сделалась как камень и безропотно подчинялась тому жестокому, что происходило вокруг. Ненавидя войну, Бальжийпин, ставши частью этой огромной людской массы, скопившейся па краешке земли, на какое-то время и сам сделался, как и вся эта масса, заразясь ею, настырным и злым, а все ж не уверенным в себе, подчиняющимся чужой и недоброй воле. Но духовная его сущность была такова, что не желала слишком долго пребывать, уже успевшая привыкнуть к освобожденности и к ощущению простора, неизменно открывающегося перед нею, в этом искусственно ужатом, затверделом состоянии, и еще раз, но уже в последний раз, заявила о себе тою возвышенною болью, которая принимается иными за отклонение от нормы, а другими, сомневающимися, за торжество человеческого духа.

С утра, едва только изжелта-серое и большое, какое-то чужое солнце высветило небо, огромные массы войск и с той, и с другой стороны заколыхались, пришли в движение. Казалось, очнувшись от долгого зимнего сна и но какой-то неясной причине не умея сразу же соориентироваться в замкнутом земном пространстве, два гигантских муравейника стронулись с места и, ошалевшие, двинулись навстречу друг другу. Нестерпимо хотелось остановить их, но уже никто не был в состоянии сделать этого, не ставши жертвою своего желания.

Два войска сошлись посреди поля, и началось одно из тех сражений, которое будет стоить жизни тысячам людей и которое, в сущности, никому не нужно и глубоко чуждо человеческому духу, изначально призванному жить в согласии с миром и любить все, что есть на этой земле, и через любовь постигать смысл бытия.

Бальжийпин стоял чуть в стороне, на изгорбленном, со странно податливой, точно пружинящей, хотя место было сухое, почвой, возвышении возле санитарных повозок и смотрел на сближение войск, еще не понимая, что через минуту-другую откроется его взору. А когда это открылось, спокойно, хотя в душе всё словно бы перевернулось и уж не оставалось места ни чему другому, кроме боли, спросил:

— Что же происходит? Зачем люди убивают друг друга?..

Кто-то ответил привычно устало:

— Война, чтоб ее!..

— Но зачем, зачем?..

Теперь уже никто не ответил, и он быстро спустился с возвышения и скоро оказался в войсках, которые всеми возможными средствами, с каждою минутою делаясь яростнее и ожесточаясь, старались поразить друг друга. Еще какое-то время в своем странном здесь желтом одеянии Бальжийпин ходил среди солдат невредимый и выкрикивал одно и то же:

— Зачем? Зачем?… Опомнитесь, люди!..

Но это не могло продолжаться долго здесь, на поле боя, где только смерть и властвовала, это и не продолжалось долго, в какой-то момент Бальжийпина бросило в самую гущу дерущихся, сейчас же ощутил острую боль в груди и увидел перед собою русского солдата с почерневшим от ярости лицом и что-то хотел сказать, и не успел, в то же мгновение почувствовал такую же боль в спине, обернулся и заметил маленького юркого человечка с широким испуганным лицом. Выдернув из его спины штык, человечек стал со смятением разглядывать штык, но широкому лезвию которого, мгновенно загустевая, текли тяжелые алые промерзи.

Потом Бальжийпин лежал на спине и уже ничего не видел, хотя многое слышал, но уже не то, что происходило вокруг, другое, сделавшееся близким и дорогим сердцу: он слышал голос старухи, перед которою до последнего дыхания чувствовал себя виноватым, хотя не мог бы сказать определенно, что же это за вина, столь упорная и необъяснимая… Понял, что она зовет к себе, облегченно вздохнул и сказал:

— Хорошо, я иду…

Он не видел, как те, двое, сраженные упали рядом с ним, такие чуждые друг другу и все ж одинаковые перед лицом смерти, и его кровь смешалась с кровью этих, двоих, и земля сделалась мокрой и красной, и такой она пребудет еще долго…

Старик говорил, глядя поверх моей головы:

— Земля, коль духом своим войдет в человека, богаче делает его, чище. Иль не так?..

Я не отвечал, смотрел в ярко-синюю байкальскую даль, и на сердце было неспокойно. Я увидел какое-то темное облачко, провисшее над морем и с каждою минутою делавшееся все больше.

— Что это, иль к непогоде?..

Я оглянулся, но старика на прежнем месте уже не было. Только в прибрежных ивовых кустах хрустнуло, сухая веточка иод его ногами, кажется, сломалась, а потом сделалось тихо-тихо. Шустроногий старик, ему уж лет не приведи сколько, сам говорил: век доживает, а по-прежнему боек и в уме ясен. Лет десять, помнится, назад я впервые встретился с ним, он и тогда такой же был, ну, разве что чуть побойчее, рука у него, одна, правая, — не своя, а попробуй-ка отличи ее сразу от той, другой… Но я, помнится, отличил и подивился: небось и тогда, в черном, сорок первом, немолод был. Я смотрел на неживую руку, и вдруг строчка пришла в голову:

Я б руку эту уже и не руку С нежностью великою поцеловал…

Я стоял и шептал слова, которые мне приглянулись, а скоро позабыл обо всем не свете, сделался привычно суетливый, горячечный, не в себе вроде бы… А старик-то рядом, и глаза узкие светятся черно и как-то по-особенному хитро, сказал с усмешкой:

— Эй, ты че, однако, иль башка дырявая?..

— А что я? Что?..

Не сразу, а все же пришел в себя, спросил:

— На войне, чай, был?.. — И показал на его руку не то из дерева искусно вырезанную, не то еще из чего…

— Был, однако, — враз сделавшись задумчивым, и уж не светились глаза, тоска в них тряпкой па ветру заметалась, вблизи-то ее хорошо видно, ответил старик. — Фашиста мало-мало стрелял, брату помогал…

Я не сразу понял, про какого брата он говорил, но спросить не решился, II уж потом догадался, и грустно сделалось, неспокойно: отчего же мы в окаянной, столь придавившей теперешнюю жизнь суете и никуда не ведущей спешке нет-нет да и позабудем про то, единящее нас, людей разных племен?.. А вот старик-бурят помнит про это. Издавна среди людей его племени жило: проливший кровь и сам прольет ее… Из поколения в поколение передавались эти слова, и люди в конце концов позабыли про мечи и стрелы, одно только и ценилось — доброта сердечная и уважение к земле. Тем и жили и на зло норовили отвечать добром. Кочевали но великой степи, слушали улигершинов, дивились на подвиги Гэсэра, но следовать за ним не хотели бы, потому что открылось для них нечто большее, чем умение владеть мечом и пускать стрелы, светлое и умное, вот подойдет молодой бурят к быстрой речке, глянет на нее, струящуюся, гибкую и проворную, как серебряная жила, и тотчас в мыслях пронесется что-то грустное и нежное, и нестерпимо захочется идти следом за речкой, и не сумеет одолеть в себе это, душевное, и пойдет, пойдет… И не скоро еще окажется в верховьях и увидит не речку — маленькие ручейки, вытекающие из-под замшелых серых камней, и тогда в груди родится песня, и слова будут простые и ясные, слова о том, что зрят глаза и слышат уши, еще о том, что на сердце, а на сердце нынче тоже все просто и ясно. Вот она, эта его песня:

С малых лет говорили ему: никто не смеет поднять руку на жизнь, и это станет для него как нечто извечно существующее промеж людей, и он удивится, когда придет срок, и узнает, что это нс всегда так. И было не всегда так, и есть… И горько сделается, и долго еще будет пребывать в смущении, но все же наступит момент, и он перешагнет через это, смявшее душевное равновесие, и теперь уже осознанно примет все то, что дали ему дед ли, отец ли…

Так было и с тем стариком-бурятом, сказывал мне… В великом сомнении взял он в руки боевую винтовку и прыгнул в окон. Но имеющий глаза да видит, имеющий уши да слышит: мука человеческая открылась ему, такая мука, что затвердело сердце и глаз ко врагу стал жестким и безжалостным.

Я, помнится, смотрел на старика и думал: «Сколько ж зла надобно было увидеть, чтобы отринуть все, чем жил прежде и к чему так тянулось сердце?.. Но да воистину сказано: проливший кровь и сам прольет ее…»

Он пошел воевать, но и там, на войне, сам сказывал, подчас становилось горько и томительно, спрашивал у себя: «Отчего же люди… навроде бы люди пришли на чуждую им землю? Отчего посчитали себя вправе убивать?..» Он и нынче нет-нет да и спросит, и, как и в те далекие годы, не найдет ответа, и станет мучиться и ворочаться в постели.

Но совсем недавно он сказал:

— Земля, коль духом своим войдет в человека, богаче делает его, чище… — Помедлив, добавил: — Может, и так быть, что те, кто убивает, не понимают про землю, не хотят понимать? Чужие среди нас. Как волки…

Я знаю, теперь старик в юрте, она стоит на берегу Байкала, у молодого лиственничного леса, который, случается, шумит ночью, постанывает. Старик одинок: жена померла, а сыновья подались в город, — но это не огорчает, он, кажется, не чувствует своего одиночества, коль придет надобность поговорить, в состоянии поговорить с байкальской ли волною, которая вдруг, шальная, накатит на берег, со взгрустнувшей ли березкою. Ему все едино, он признает за всем сущим право не только жить, а и мыслить, поступать по-своему. Уж такой он и есть, и себя считает малою частью сущего, и не смущается этой своею малостью, не огорчается, почитает за счастье жить среди остального мира. Я люблю приезжать сюда и подолгу сидеть в его юрте, которая раньше стояла в улусе, в семи верстах от берега, но, когда померла жена, старику сделалось скучно среди людей, и он съехал…

Я знаю, старик теперь в юрте, сидит у очага и неторопливо подкладывает хворост и все шепчет, шепчет… Он всякий раз шепчет, когда что-то делает, и я, случалось, прислушивался и старался понять… Но однажды он заметил это и обиделся:

— Иль всем про все знать надобно? Иль я не скажу про то, что на сердце, коль нужда заставит?..

Странный старик, не поймешь его сразу, бывает, радуется, когда я прихожу, а бывает и наоборот, досада узрится в смуглом скуластом лице: вот, дескать, помешали, поломали его одиночество, не дали додумать мысль… А мысль еще сильна и молода, вдруг коснется и обожжет. Порою скажет с грустью старик:

— Много чего повидал я, но пуще другого помню себя, малого. Пришли люди на берег Байкала, строить начали, отец говорил: дорогу… То и делали, однако, да все без ласки к земле, зло и торопливо. Байкал едва ль не каждый день в дыму и копоти, а скоро и дышать ему стало нечем, и тогда осерчал… Поднял из глубин грозный ветер и погнал огонь сквозь тайгу к Иркуту. Сказывали, Иркут красным сделался. Люди в страхе бежали кто куда. Отец думал, пришел конец свету. Но нет…

Верно, на войне он отринул все, чем жил прежде, но отгремели бои, вернулся, сейчас же и вспомнил про то, неближнее, и тишина мирская пала на сердце, чуткая тишина, случалось, и ломало ее недавнее, грозное, и тогда просыпался посреди ночи и шел к урезу байкальской воды и долго стоял, слушая плеск ее, словно бы нс веря, что все, так поломавшее в душе тихое и доброе, уже позади. Но крепок и сумел вернуть то, сердечное… С новою силою полюбил отчую землю, и скоро боль ее опять стала собственной болью, он словно бы слился с окружающим миром и, когда видел огонь ли шальной в тайге, ветром ли потревоженную рощицу, сейчас же спешил туда. А люди не всегда понимали его, когда он оказывался посреди лесосечной делянки и смотрел на обильно облитые горькою смолою по срезу, поверженные наземь деревья, и в лице менялся, черным делалось, угрюмым, говорил с досадой:

— Что же вы, люди?.. Иль давнее не в память уже? Иль утеряли вы что-то в душе нынче, люди?!

По лесу ходил сторожко и чутко, боясь примять ичигом малый кустарничек, который бы не поднялся после него, а когда видел зверью тропку, останавливался, неторопливо разглядывал, многое мог сказать про то, какие зверьки тут пробегают и отчего не свернут в сторону даже и тогда, когда учуют неладное. Добрый у пего глаз, зоркий, но ружья в руки не брал и тех, кто промышлял охотой, не любил.

— Всякой животине свой срок отпущен, — говорил обычно. — Пошто ж ломать этот срок? Иль маеты на земле и без того мало?..

Отец его работал на строительстве Кругобайкальской железной дороги, но старик про это говорить не любил, и я долго не понимал отчего, а когда понял, пуще прежнего удивился почти зверьему чутью старика ко всему, что происходит на земле.

— Земля, коль духом своим войдет в человека, богаче его делает, чище…

Нынче я часто повторяю эти слова старика и понимаю, что это не просто слова… Тогда отчего же не всяк среди нас пропустит их через свое сердце? Что же еще надо увидеть, какую смуту перенести, чтобы затвердевшие людские сердца сделались добрее, мягче?..

В июньский полдень тих Байкал и синеок, волны едва шевелятся на легком нешаловливом ветру, а по берегу камни светятся, возьмешь самый малый из них, поднесешь к глазам — и чудное увидится, будто в камушке, на самом дне плещется байкальская волна, синеокая, и солнышко играет на острых зазубринках. Я люблю разглядывать эти зазубринки, есть острые, как бритва, а есть и другие, не такие колючие и шершавые, проведешь ладонью по их поверхности — и какой-то ласковый холодок ощутишь, и теплое чувство подымется в груди, и мысли унесутся далеко-далеко… И скоро исчезнет это чувство, придет другое, горькое. Тихо вокруг, и ничто не помешает увидеть себя среди людей, которых ни разу не встречал в жизни, но которые почему-то сделались близкими и понятными, да нет, не во всем, конечно, да и есть разве люди, что могли бы сказать про кого-то: я все про него знаю?.. В такие минуты я словно бы не принадлежу себе, и все, что было со мною вчера или позавчера, забывается, и я живу какою-то другою жизнью, и вижу огромное море и людей на берегу моря, не знающих, что их ждет через час-другой, в изодранной, обожженной одежде, толпятся на берегу, кричат, показывая руками на полыхающую тайгу, на студеное море… И я не сразу понимаю, что случилось, а потом и сам делаюсь жалким и не знаю, где спасение… Через минуту-другую Приблизится огонь, злой и яростный, который уже не остановить, а море не пускает к себе, холодное и тоже злое, саженные торосы глядят сурово, вселяют в людей ужас.

— Господи, сгинем же!..

И это не крик, а стон, вырывается из сотен глоток и, многократно повторись в разреженном воздухе, делается тоньше, пронзительнее, и нс скоро еще пропадает, однако ж только затем, чтобы родить другой стон, еще более страшный.

— От неразумения своего и смерть примем, потому как согрешили противу земли, не понимая ее и не пущая в свое сердце.

Но я не хочу умирать, и те, возле меня, почти обезумевшие, из глоток которых рвется стон уже и нс человеческий, а какой-то протяжный и дикий, быть может, так кричит марал, застигнутый волчьей стаей, тоже хотят жить, и я говорю об этом высокой женщине, которая стоит рядом со мною, да нет, не говорю, а кричу исступленно, с мольбою, и тогда, помедлив, она говорит негромко:

— Ладно, спытаем… Авось да простит нас Байкал-батюшка, укажет путь-дороженьку?..

Мы еще не вышли на спасительный берег, и неизвестно, выйдем ли, силы уже на исходе, и ужас теснится в груди, а уж кто-то стоит у меня за спиной и произносит с усмешкой:

— Эй, ты, сомлел, однако?..

Я долго не приду в себя, а потом с удивлением смотрю на старика-бурята и не пойму: отчего мы одни тут, на берегу, а где же все остальные?.. Бывает, что и спрошу, а потом скажу и про свое видение, и он сделается грустным, вздохнет:

— Люди и по сию пору не умеют жить в согласии с миром, бывает, что идут против него. То и худо.

И я так думаю и с болью смотрю на байкальские волны, и уж не кажутся они могучими, все одолевающими, а слабыми, и пожалеть-то их не грех, чудится, всяк может обидеть, рассекая острой ли хребтиной мотобота, гниющей ли мякотью топляка, словом ли злым. И тогда мне нестерпимо хочется, чтобы люди поняли мою душевную тревогу, но рядом никого нету. Впрочем, отчего же нету? Иль я забыл про старика, иль он и впрямь, как нередко кажется мне, в скором времени растворится в пространстве, и уж не отыщешь его нигде?.. А как же мы все на земле без него? Не осиротеем ли, не растеряем ли и вовсе то малое, теплое и нежное, что еще имеем в душе, не зачерствеем ли сердцем, не закаменеем ли в недобром упрямстве, освободясь в своих деяниях от необходимости оглядываться на того, кто сделался живым укором, пришедшим из глубины веков, нс застудим ли и вовсе слабую совесть, ежечасно неся гибель сущему на земле, не сделаемся ли уже при жизни глухими к земной боли истуканами посреди белых негреющих дней?..

Я хочу верить, что этого не случится. Я очень хочу верить.

Я стою и смотрю па байкальские волны, а потом медленно иду в тихую вечернюю неоглядь. А море все плещется, большое, грустное… священное.

Улигершип — сказитель (бурят.).

Xур — музыкальный инструмент (бурят.).

Тенгрии — по бурятской мифологии — духи.

Нукеры— воины (бурят.).

Бурхан — бог (бурят.).

Морин-хур — бурятский музыкальный инструмент.

Ичиги — мягкая обувь (сибир.)

Батор — богатырь (бурят.)

Хурал — молитвенное собрание (бурят.)

Доржи Банзаров — бурятским ученый.

Ширетуй гамба — главный настоятель буддийского монастыря.

Абгай — вежливое обращение к старшему по возрасту (бурят.)

Одно из бурятских племен

Тэрлик — летний халат (бурят.).

Сайн байну — здравствуй (бурят.).

Арат — скотовод (бурят.)