Алпаслан[6], баш каракуллукчу[7] серденгетчи[8].

Алпаслан плохо помнил свое детство. Смутные, смазанные картинки убранств внутренних покоев гарема, улыбка матери и ее ласковые, теплые объятия. Но встречи с мамой были не слишком частыми, большую часть времени будущий сотник «рискующих головой» проводил при кухне. В будущем, глядя на казан-и шериф орты[9], Алпаслан любил шутить, что к судьбе ени чиры его готовили с самого детства.

Впрочем, так оно и было. С того момента, как их продали в гарем, его будущее было предопределено. Впрочем, первые годы, проведенные рядом с мамой, а потом и младшенькой сестренкой Эсиной, были настоящим подарком судьбы… Каких трудов, каких усилий стоила матери борьба за то, чтобы в неволе ее не разлучали с сыном и чтобы господин Беркер-ага купил ее в свой гарем вместе с малышом, — этого не знает никто.

Джемила — будущий муж неслучайно назвал мать Алпаслана звездой, в ее внешности соединились черты восточных и западных народов. Золотые, как перезрелая пшеница, волосы, ярко-зеленые, словно омуты лесного озера, и в то же время чуть раскосые, как у степнячек или заурок, глаза, восточный овал лица… Ни раннее материнство, ни торхское рабство никак на ней не сказались — впрочем, кочевники, захватившие мать Алпаслана, умели ценить такой дорогой товар, как женская красота. Ценить и беречь.

За девственницу с такой внешностью торхи могли бы запросить меру серебра, равную ей по весу. Сквозь их руки прошло множество рабынь, но немногие обладали такой яркой красотой… Они и хотели выкинуть нечто подобное, забрав сына, — но мать Алпаслана в ярости поклялась, что, если ее разлучат с ребенком, она изуродует свое лицо. Торхи поверили. А Беркер-ага с улыбкой выслушал пылкие речи наложницы, впрочем вскоре ставшей женой, и согласился принять ее сына. В те годы он был румели агасы — старшим офицером, отвечавшим за набор мальчиков и юношей в учебный корпус ени чиры. Еще один новобранец, довеском отданный к красавице-наложнице, нисколько его не смутил.

Да, первые годы Алпаслан помнит смутно… Впрочем, тогда он носил иное имя, коим его величала лишь мать, — на кухне, где ребенок проводил большую часть времени, его называли разными обидными прозвищами. «Белая собака» было самым «нежным» из них. Впрочем, такое отношение к мальчугану сохранялось лишь до того момента, пока мама не стала младшей женой Беркера-ага. С появлением маленькой Эсины изменился как статус молодой женщины, так и ее привилегии — и последние полгода жизни в гареме мальчик провел рядом с мамой и сестренкой в женских покоях.

Самое лучшее, самое спокойное и счастливое время в его сознательной жизни…

А в семь лет Беркер-ага отдал его в корпус ени чиры. И тут-то мальчуган узнал, что такое настоящая ненависть, ярость и страх. Пусть на кухне гарема его унижали и обзывали обидными словами, там его, по крайней мере, никто не бил. Легкие подзатыльники (правда, будучи на кухне он их легкими не считал) не в счет. А вот в корпусе…

Сейчас Алпаслан вспоминал это время с легкой ностальгией — ибо он с честью, достойно мужчины прошел все испытания, брошенные ему судьбой. Корпус стал местом, где сырое железо его тела и души было расплавлено и перековано заново — в стремительный и разящий клинок. Вот только чего будущему «льву» стоила эта перековка в те детские годы…

Сегодня Алпаслан умом понимал причину ненависти будущих соратников. Зависть. И хотя бывший раб никогда не думал, что у других могут быть основания ему завидовать, он очень сильно ошибался…

До корпуса Алпаслан никогда не голодал, даже не знал такого понятия — голод. Пусть на кухне его кормили не яствами для гарема, но на миску жирной бобовой похлебки на мясном бульоне, да с изрядным куском пресной лепешки он всегда мог рассчитывать. Перепадало ему и с господского стола, а уж мама всегда запасала сладостей к их встрече. Попав же в корпус и столкнувшись на первых порах с довольно скудным рационом (как ему тогда казалось), мальчишка позволил себе сказать об этом вслух, ну а заодно поведать только-только появившимся товарищам, как питался раньше. Его жестоко избили — и продолжали избивать всякий раз, когда «откормыш» приходил есть.

Учителя в тот момент еще не вмешивались в отношения между будущими ени чиры. Какое-то время мальчишкам лишь давали немного еды из остатков трапезы старших учеников, да предоставили ночлег в старой, полуразвалившейся казарме. Зато учителя ненавязчиво, но очень внимательно следили за тем, как себя проявят юноши, находясь в среде себе подобных, среди равных. Будущие харизматичные лидеры нередко проявляли себя именно в этом бараке.

Но вряд ли кто смог бы разглядеть в забитом до полубессознательного состояния мальчишке будущего командира «рискующих головой». Нет, тогда Алпаслан, еще не получивший своего настоящего имени, подвергался избиениям и унижениям за все совершенные в жизни проступки.

Что за проступки, если не вспоминать о сытом пузе? Ну как же, ведь он провел первые семь лет рядом с мамой, живой мамой, — в то время как большинство будущих ени чиры были сиротами, лишившимися отцов и матерей в самом юном возрасте. Мало кто из них помнил родительскую любовь и ласку.

А еще его мама стала женой румели агасы — человека, в котором многие видели первопричину своих бед. Да, не Беркер-ага оборвал жизни их родных ударами острого ятагана, не он продал их в рабство. Но для юных зверьков, коими являлись будущие ученики корпуса ени чиры, именно румели агасы олицетворял все зло, несомое султанатом, а Алпаслан стал удобным громоотводом их ненависти.

Мальчишку не убили и не покалечили лишь потому, что семилетние дети еще не ожесточились до крайности. Но и без того постоянный голод и побои практически сломили Алпаслана.

Однажды, в бессилии греясь на солнце после очередной порции тумаков вместо похлебки, мальчик вдруг почувствовал чей-то недобрый взгляд, чье-то присутствие. Испуганно распахнув глаза, он увидел над собой замершего Беркера-ага. Благородное, красивое, мужественно-волевое лицо румели агасы исказила гримаса брезгливого презрения. Вдруг он легким движением руки бросил что-то под ноги мальчишке и произнес слова, которые Алпаслан запомнил на всю жизнь:

— Твоя мать просила о тебе позаботиться, и я внял мольбе супруги, хоть и не вижу в ней смысла. Так что послушай мою мудрость, сын лехского пса: ты или станешь ени чиры, или сдохнешь от голода! Третьего не дано. Я уверен, что вскоре тебя не станет, ведь тот, кто не способен защитить себя кулаками, не защитит и клинком! Впрочем, ты можешь попытаться доказать мне обратное, коли хочешь жить…

Беркер-ага ушел, а Алпаслан еще долго разглядывал сокровище, что бросил румели агасы ему под ноги, — маленький кухонный нож.

Нет, Беркер-ага был не прав на его счет: мальчик пытался защитить себя кулаками каждый день. Но его хватало на два-три, а чаще всего на один удар, прежде чем стая голодных и злых сверстников сбивала его с ног и отчаянно мутузила. И все же он защищался. Вот только сил с каждым днем становилось все меньше… Однако ощутив в руке приятную тяжесть маленького ножа, коим он когда-то разделывал лук на кухне, Алпаслан почувствовал в себе целое море силы — и уверенность, что в этот вечер все изменится.

Когда с кухни корпуса принесли едва теплые котлы с остатками ужина, мальчик как ни в чем не бывало двинулся к котлу — впереди всех. За его спиной раздались удивленные, а после издевательские смешки: все ожидали уже порядком приевшегося развлечения — очередного избиения Алпаслана.

Как же тогда билось его сердце… Ни до, ни после будущий сотник «рискующих головой» не испытывал столь сильного волнения. Но именно волнения, а не страха.

Дорогу ему преградил первый из зачинщиков драки, одновременно являющийся и вожаком самой крупной ватаги мальчишек. Довольно высокий и сильный парень, взявший себе имя Каракюрт (черный волк), он со злорадной ухмылкой ждал приближения Алпаслана, демонстративно сложив руки на груди. За что и поплатился.

Никто не ожидал от вечно забитого «откормыша» столь стремительного рывка вперед. Никто не ожидал, что в его руке окажется клинок. Никто не ожидал, что в самом забитом и жалком из них они же и воспитали звериную ненависть, которой не было в них самих…

И когда в руках «откормыша» вдруг смазанной молнией блеснул нож, а через мгновение во все стороны брызнула кровь — под дикий, животной вопль Каракюрта, — они дрогнули. А «откормыш», сам вдруг по-звериному взревев, бросился к следующему обидчику, застывшему соляным столпом за спиной первой жертвы. И вновь резкий, режущий взмах, и вновь крик боли… Правда, второй парень отделался лишь порезом поднятой для защиты руки, но именно он побежал, открыв Алпаслану дорогу к котлу. А остальные по-прежнему с ужасом смотрели, как Каракюрт пытается зажать руками глазницы и остановить бьющую из них кровь… «Откормыш» же, разогнав своих извечных обидчиков, спокойно подошел к котлу и принялся есть. Впрочем, нет, уже не «откормыш» — именно в тот вечер он принял новое имя, коим его в дальнейшем именовали сверстники и с коим его приняли в корпусе — Алпаслан, храбрый лев.

В один миг превратившись из забитой жертвы в самого опасного хищника стаи, Алпаслан и позже, во время занятий в корпусе или службы в орте, старался во всем быть первым и лучшим. Ему не очень давались чтение, счет, каллиграфия — и мальчик оставался после занятий, умоляя учителей уделить ему еще хоть чуть-чуть времени. Он очень старался и где не мог понять сразу — вновь и вновь возвращался к истоку проблемы, вновь и вновь заставляя себя выводить вязь или ломать голову над счетом.

Алпаслан был твердо убежден, что станет отличным фехтовальщиком, — и действительно владение что саблей, что ятаганом, что кончаром давалось ему сравнительно легко. Но мальчику, а позже юноше и мужчине всегда было мало этих занятий, и он вновь и вновь брал в руки клинки, рисуя в воздухе сложные узоры защиты или атаки. Когда же казалось, что правая рука выучила каждое движение, каждый удар и взмах, Алпаслан брал клинок в левую. И заново учился, казалось бы, уже привычным движениям…

Стрельба, верховая езда, борьба, науки — так или иначе, но в корпусе юноша был лучшим во всем, неслучайно его одного из немногих отправили в орту ени чиры в качестве зембилджи, помощника офицера.

Здесь же, в корпусе, Алпаслан проникся духом воинского братства, товарищества и взаимовыручки, что царит среди ени чиры. Что бы ни было в прошлом, какие бы обиды и даже раны ни нанесли друг другу будущие гвардейцы перед приемом в корпус — здесь они стали даже не соратниками, нет. Здесь они стали братьями… семьей. Да и как не стать, если ты с одними и теми же людьми ложишься спать и просыпаешься в одной казарме на протяжении нескольких лет? Если на четверых делишь единственный припрятанный сухарь? Если вместе с парнями из десятка разделяешь радость победы или горечь поражения на ежегодных учениях? Если именно твой сосед по койке своей же запасной рубахой перетягивал тебе рану на ноге, им же нанесенную тупой саблей, — а через месяц уже ты жертвуешь свою, прорубив его блок ятаганом и зацепив плечо? В корпусе никогда не воровали — за это провинившегося имели право бить смертным боем, в корпусе никогда друг друга не обманывали. И каждый в десятке был готов запросто умереть друг за друга — ибо, прожив и проучившись столько лет вместе, встречая любые трудности спина к спине, будущие ени чиры действительно становились братьями. А испытания перед приемом в корпус никто не вспоминал, даже Алпаслан. С этим периодом у него связаны уже другие воспоминания — как, смеясь, они с братьями оставляли в тарелках половину ужина во время набора будущих ени чиры, отчаянно голодающих в разваленной казарме… Еще одна добрая — действительно добрая традиция корпуса. Ведь мальчишки еще не стали частью их большой семьи, а старшие уже проявляют заботу, делятся куском хлеба. По истечении же обучения в корпусе, став полноправными ени чиры, братья зачастую расставались навсегда — десятки дробили на сотни, мешали друг с другом и отправляли в гарнизоны по всему султанату. А на месте притершуюся сотню вновь дробили по десяткам… И в этом тоже был смысл — ибо молодой воин должен принимать как семью не только свой десяток, но и всю гвардию целиком. Так оно и было — в ортах их ждали точно такие же братья, прошедшие в свое время корпус, и они признавали пополнение частью своей семьи, частью боевого братства.

Свой первый бой Алпаслан принял на земле, именуемой в срединных землях Гиштанией. И он же чуть не стал для него последним — орта юноши оказалась на острие прорыва фряжских наемников-пикинеров. Тогда ощетинившийся кулак баталии протаранил строй ополченцев-азепов, словно матерый вепрь свору молодых псов, и бросился вперед, к жидкой цепи стрелков ени чиры. Юноша поймал пулю в правое плечо — в пятой и шестой шеренгах баталии двигались аркебузуры, — но не покинул строй. Присыпав ранку порохом, он, яростно сжав зубы, воспламенил его и остановил кровь. А после продолжил стрелять и перезаряжать, стрелять и перезаряжать, словно бездушный механизм, — пока фрязи не приблизились к ени чиры на удар копья.

Вооруженные лишь легкими ятаганами и саблями, заурцы были неспособны противостоять таранному удару пикинеров. Но орта не получила приказа отступать — и стрелки встретили атаку врага легкими клинками. Алпаслан был одним из немногих, кто выжил, и до последнего рубил ятаганом нацеленные в него копейные острия пик.

Полководец мамлеков, однако, свое дело знал. Он не дал приказ гвардии отступать лишь потому, что уже нацелил во фланг баталии тяжелую конницу сипахов, и ему не хватало немного времени для маневра. И пять шеренг ени чиры, практически целиком погибшие всего за пару-тройку минут ближнего боя, это самое время и подарили… Сипахи таранным клином ворвались в ряды не успевшей перестроиться баталии, довершив разгром окруженного войска гиштанцев.

Следующий свой бой Алпаслан принял уже в качестве младшего офицера, баш эски, — высокая честь в двадцать лет получить звание «начальника ветеранов»! Но личное мужество, проявленное в схватке с гиштанцами, открыло перед юношей казавшиеся ранее наглухо закрытыми двери. Впрочем, и испытание ему выпало далеко не самое легкое…

Султанат давно имел не только сильную армию, но и могучий флот. Однако в срединном море еще до восстания мамлеков существовали сильные пиратские базы. Поначалу предводители морских разбойников приняли власть султаната, впустили в свои города гарнизоны ени чиры и безропотно отдавали треть добычи. Но жадность и гордыня затмили их рассудок: четыре года назад в условленное время пираты напали на спящие гарнизоны, вырезав ени чиры под корень. После чего разбойники обрушили внезапный удар на базу флота в западной части моря, где и пожгли корабли заурцев прямо на приколе.

Султан Селим в ярости пообещал извести пиратское племя под корень — и обещание сдержал: за два года все крепости, порты и городки морских разбойников, во множестве расплодившихся на островах, были уничтожены, а население поголовно истреблено.

Алпаслан благодарил судьбу, что не участвовал во взятии городов — ибо не был уверен, что сумеет поднять клинок на беременную женщину или ребенка, даже по приказу. Он всерьез боялся, что ослушается командира, — а ведь это было неслыханно! Но даже если нет, то, совершив «воздаяние султана», он точно потерял бы часть себя… И потому очередная боевая задача — штурм Карраджа, неприступной крепости, последнего оплота уцелевших пиратов, — была принята им как благословение.

Впрочем, Алпаслан рано радовался — выжившие разбойники все, как один, являлись лихими рубаками, которым было нечего терять. И дрались они с мужеством пустынных львов, не прося пощады и не даруя ее…

Султан бросил на штурм ютившейся на крохотном островке крепости гвардию — и три орты ени чиры поголовно полегли под стенами Карраджа, а еще две остались в развалинах замка. Да… Схватки с пиратами превосходили любые нормы жестокости и ожесточения — сломав клинки, разбойники рубились тесаками, резались кинжалами и ножами, дотягивались до своих убийц зубами в последней попытке порвать горло — и ведь бывало… В сотне Алпаслана в строю не осталось ни одного солдата, сам он был трижды ранен — и только непревзойденное владение клинками сохранило ему жизнь. Впрочем, падение Карраджа Алпаслан так и не увидел — его в числе немногих уцелевших раненых вывезли на материк.

И вот теперь очередная кампания, едва ли не самая серьезная в воинской судьбе Алпаслана. Впрочем, его путь освещала счастливая звезда — он выжил в самых горячих схватках последнего десятилетия, приобретя репутацию непревзойденного бойца и счастливейшего везунчика. И звание баш каракуллукчу у серденгетчи — сотника лучших ени чиры, добровольцев из ударной сотни «рискующих головой».

Султанат совершил стремительный бросок на север — местные княжества и королевства ослабили друг друга в междоусобной войне, и одно из них, так называемая Рогора, стало легкой добычей. В будущем, при удачном ходе кампании (а разве может быть иначе?) она станет крепким тылом для развития наступления в центр срединных земель. И разве будущие битвы не могут толкнуть Алпаслана вперед, подняв его на совсем недостижимые высоты — например, в ранг командира орты, чорваджи-баши? А там, кто знает, может, удастся стать и новым румели агасы? В конце концов, Беркер-ага когда-то стал им — а сейчас он стамбу агасы, командир всего корпуса ени чиры! И явно благоволит сыну своей старшей (да-да, уже старшей!) жены. Алпаслан иногда даже допускает мысль о том, что его стремительный взлет отчасти обеспечен влиянием могущественного «родственника»… Впрочем, не стоит об этом думать. Ибо пока сотник «рискующих головой» верит в то, что всего добился своей храбростью и клинком, так оно и будет в глазах других. А сомнения — вон их!

И все же покровительственное отношение Беркера-ага, удостоившего его личной, пусть и мимолетной встречи, дорого стоит! Стамбу агасы позволил Алпаслану даже повидаться с матерью перед самой отправкой на север — да это же практически признание его частью семьи!

Вот только встреча с матерью, пусть и радостная, была омрачена и горечью, и смутной тревогой. Ведь мать не смогла не напомнить ему, откуда он родом, и впервые открыла Алпаслану имя его настоящего, пусть и давно забытого отца.

Что же, сын понял свою мать — судьба нередко зло шутит над людьми, а на войне случается всякое. Может, доведется скрестить сабли и с родным отцом… Нет, Алпаслан не верил в подобную возможность, но именно благодаря этому разговору сотник серденгетчи вспомнил и свое имя, данное при рождении, — имя старательно забытое, имя, с которым он стал рабом. Имя, что он проклял и на долгие годы предал забвению…

Великий князь Торог Корг.

Наблюдая со смотровой вышки за разворачивающимися перед крепостью частями штурмующих, я невольно начинаю уважать мамлеков. Ни лехи, ни тем более торхи не могли похвастаться столь совершенной организацией войска, и никогда еще мои противники не готовились к бою столь тщательно.

К примеру, целых полдня заурцы потратили на возведение батарей тяжелой дальнобойной артиллерии. Пока они, правда, молчат — видимо, вражеский командующий предпочитает экономить порох и ядра в условиях отрыва от тыловых баз. Но я уверен, что, как только заговорит наша артиллерия, они тут же постараются ее заткнуть.

А на порядки двинувшихся на штурм воинов смотреть любо-дорого: первые шеренги азепов прикрыты огромными, сбитыми по фронту деревянными щитами в ширину колонны и высотой в два человеческих роста. С внешней стороны на щиты навязано множество мешков с землей — вполне надежная защита против залпа огнестрелов. Конечно, задние ряды заурцев находятся в досягаемости нашего огня, но последние подняли над головой фашины и лестницы — какая-никакая, а защита.

Батареи дальнобойных орудий заурцы возвели вне пределов досягаемости моих пушек, даже с учетом стрельбы со стен. Но мамлеки бросили на штурм не только азепов, но и двинули вперед в качестве прикрытия стрелков ени чиры, а также некоторое количество средних орудий, распределенных поштучно между ровными колоннами штурмующих. Вот с ними, если повезет, мы еще потягаемся…

Серхио Алеман, лейтенант мушкетеров королевы Софии де Монтар.

— Лейра! Госпожа Лейра!

Молодая женщина, со скучающим видом читавшая в тени акаций у искусственного родника, грациозно развернулась на голос фрейлины. И одно только это движение заставило мое сердце болезненно сжаться — спокойно смотреть на точеный профиль ее лица, наполовину скрытый волной ниспадающих на плечи и черных как смоль волос, на полную грудь, заточенную в тесном корсете и оттого волнующе приподнимающуюся при каждом вздохе, — спокойно смотреть на эту красоту просто невозможно.

Впрочем, среди фрейлин королевы не найти ни одной дурнушки. В отличие от традиций жен местных вельмож, окружающих себя слугами самой неброской внешности, урожденная герцогиня де Монтар старательно копирует нравы ванзейского двора. Будучи изящной красавицей с белой, словно мрамор, кожей, точеной фигурой и очаровательным, но в то же время истинно королевским профилем лица, София не боится конкуренток. Впрочем, при королевском дворе Ванзеи понятия супружеской верности весьма зыбки, и мимолетные адюльтеры короля с любой понравившейся фрейлиной воспринимаются как само собой разумеющееся. Да и фавориты королевы, коли поступают мудро и позволяют себе лишь согреть ложе одинокой женщины, могут жить вполне припеваючи… Ровно до того момента, пока им в голову не приходит мысль устранить августейшего рогоносца и самим примерить корону. Но за всю историю ни один из них не преуспел — что довольно убедительно примиряет очередных фаворитов с ролью благородных проститутов…

Вот и пани Барыся, этакая сдобная пышечка, словно лучащаяся здоровьем и бойким задором, чудо как хороша: тяжелая русая коса, ниспадающая до самых бедер — полных и, что уж говорить, притягивающих взгляд, корсет, чуть ли не лопающийся от содержимого, ярко-алые чувственные губы, выгодно оттеняющие молочную кожу, яркий румянец на щеках… Сладкий, сдобный пирожок, что тут же хочется съесть — но, увы, в высшем обществе лехов, к которому и принадлежат фрейлины, понятия о женской чести еще довольно строги. Все они претендентки на удачное замужество с каким-нибудь магнатом, и, что бы ни творили вельможные супруги после бракосочетания, блюсти себя до свадьбы считается у девушек хорошим тоном. Бывают, конечно, исключения, но… Удачливый ловелас может в одночасье пропасть — дабы не порождать порочащих слухов.

К слову, это еще одна из причин спокойствия нашей королевы — никто из фрейлин не стремится согреть ложе короля, ведь в среде местной знати он не всегда воспринимается даже первым среди равных…

Но это — фрейлины. Стайка веселых девушек, в обществе королевы позволяющих себе забыть о высоком происхождении и наслаждающихся чисто девичьими забавами. И хотя все они чрезвычайно родовиты, сравнить их с госпожой Лейрой, великой княгиней Рогоры, просто нельзя. Это все равно что пытаться сравнить чудо какой хорошенький полевой цветок — и гибкую розу с огромным бутоном, выращенную лучшим королевским садовником.

Если предаться самым отчаянным, самым запретным и вольнодумным мыслям — с кем хотел бы оказаться в постели, — еще не факт, что между княгиней и фрейлиной я выбрал бы госпожу Лейру. Впрочем, нет, не так — я при любом раскладе выбрал бы княгиню. Да что там! Мне хватило одного взгляда на восточную красавицу, чтобы понять, что, во-первых, я никогда ее не забуду, а во-вторых, сколько бы женщин ни побывало в моей постели и сколько бы вина мне ни пришлось выпить, изгнать княгиню из сердца будет ой как непросто. Да о чем говорить — устрой судьба нашу встречу несколько иначе, и я бы не сомневался, кому предложить руку и сердце!

Все дело даже не столько в плотской красоте, сколько в личности, проступающей сквозь привлекательные черты. Даже в нашей королеве я не вижу и не чувствую столько царственного благородства и внутренней силы — и одновременно ранящей сердце беспомощности… Каждая черта, каждое движение, каждый взгляд, что изредка обращает на меня эта женщина, дышат ими — да она само воплощение благородной женственности! И несгибаемой воли, и внутренней силы… Я таких не видел.

— Госпожа, — изящно поклонилась Барыся, — королева приглашает вас на ужин. Сегодня наш повар приготовил изумительных каплунов в трюфелях и…

— Передай мою благодарность Софии, но я не голодна. — Бархатный, обволакивающий голос княгини под стать ей — чудо как хорош.

— Госпожа… — В голосе Барыси слышатся растерянность и недоумение. — Но королева…

— Если королева, — в интонациях княгини прорезался металл, — рассчитывает на мою компанию и дружбу, пусть выполнит свое обещание. Я хочу видеться с сыном — и чаще, чем раз в неделю!

Последняя фраза произнесена уже с надрывом, с плохо скрываемым гневом — но какого же… Она называет королеву по имени. Просто по имени!!! Да с ума сойти, это же нарушение придворного этикета!

— Я передам ваш ответ королеве. — Вновь легкий, не лишенный изящества поклон.

— Ступай…

Легкая усталость, небрежное «ступай», произнесенное госпожой не иначе как служанке — а ведь Барыся из семьи богатейших магнатов восточного гетманства, Острогских! Да, великая княгиня воистину удивительная женщина, не собирающаяся мириться ни с какими авторитетами…

Я не удержал тяжелый, протяжный вздох. Лейра (пусть хотя бы в мыслях я буду называть ее Лейрой, без титулов!) без всякого интереса мазнула по мне взглядом своих невероятно глубоких карих глаз и вновь отвернулась.

Именно это равнодушие вдруг вызвало во мне вспышку боли и гнева, и я, не ожидая от себя ничего подобного, сделал шаг вперед.

— Необдуманно отказывать королеве. Вы…

— Пленница?!

Лейра вновь посмотрела на меня, но в этот раз далеко не равнодушно: в ее глазах плескался едва сдерживаемый гнев.

— Нет, — со вздохом ответил я, — но вы гостья, и невежливо…

Меня прервал звонкий, пусть и мелодичный, но какой-то злой хохот женщины.

— Гостья? Гостья?! В гости не забирают силой и не отнимают детей! Гостей не держат при себе, желая через них управлять, жизнью и смертью гостей не шантажируют их любимых! Я пленница!

В гневе Лейра отшвырнула книгу. Но… Как же она хороша! Чуть влажные губы приоткрыты, грудь тяжело вздымается в лифе, глаза сверкают… Неожиданно их выражение сменилось с гневного на ехидное.

— А вам говорили, гвардеец, — в ее голосе слышится ядовитая язвительность, — что так смотреть на пленниц королевы и в принципе на чужих жен не особенно-то и «обдуманно»? А, скорее, даже небезопасно?!

Как?! Как я позволил ей прочитать мои чувства?! Залившись краской, стыдливо опускаю взгляд — но та же злость, что толкнула меня заговорить с ней, вновь полыхнула в груди.

— Что же, в таком случае вы также можете считать меня пленником. Пленником чувств, кои могу выдать лишь выражением лица, но никак не говорить о них вслух.

Открытый взгляд в глаза — и через пару секунд черты лица княгини разгладились, а маска ехидства пропала с ее лица.

— А вы не трус, гвардеец… Так почему болтаетесь при королевском дворе на чужбине, а не боретесь с врагом, который топчет вашу Родину?

Вопрос сбил меня с толку, и мгновение я молчал, собираясь с мыслями.

— Простите, госпожа, но как вы узнали?

— Можешь звать меня Лейрой, гвардеец. А тебя как зовут?

— Серхио Алеман, госпож… Лейра.

Называть сидящую напротив княгиню по имени было непривычно. И потому, произнося ее имя, я склонил голову в почтительном поклоне, на что женщина отреагировала легкой, коснувшейся лишь краешка губ улыбкой.

— Серхио… — Она произнесла мое имя медленно, словно пробуя на вкус. — Тебя выдает внешность. Ванзейцы белокожи, более коренасты и нередко полноваты, а ты смугл и гибок. И слова произносишь… легко, певуче… Такой акцент есть или у италайцев, или гиштанцев. Ну и шрам на брови оставил не прямой клинок, а рубящий удар изогнутого — но ведь в Италайе бьются шпагами… Все это позволило мне предположить, что тебе доводилось драться с заурцами. Конечно, ты мог родиться в самом сердце Ванзеи, в гиштанской или италайской семье, «встретиться» с кривым клинком вдалеке от Пинарских гор… Но еще у меня есть женская интуиция.

И вновь легкая, и как мне кажется, чуть одобряющая улыбка.

А меня легонько пробрало — вот так вот, с ходу определить, что шрам на брови оставил ятаган?

— И откуда великая княгиня так хорошо разбирается в рубленых шрамах?!

Женщина усмехнулась, чуть приоткрыв рот и обнажив жемчуг зубов.

— Я родилась в торхском кочевье и не только видела подобные раны, но и частенько их зашивала. Да и сама с саблей… кое-что умею…

Последние слова Лейра произнесла чуть тише — словно проговорилась о чем-то, что мне знать не стоит. Впрочем, отчасти это действительно так — от такой женщины можно ждать чего угодно… Она быстро исправила ошибку, вернувшись к теме разговора:

— Но не уходите от ответа, Серхио. Так почему дворец королевы в Варшане, а не защита родной земли? Коль вы попали в гвардию, то наверняка сильны в воинском искусстве. И все-таки почему здесь, а не там?

— Госпожа…

Вновь глубокий, трудный вздох — и недоуменно приподнятая соболиная бровь.

— Лейра, это долгая история. Но здесь я нахожусь не по велению сердца, а по воле долга. Вы были не совсем правы — я ванзейский дворянин, моя родина — герцогство в Пинарских горах, что присягнуло королю-молоту Ванзеи шесть веков назад. И ей пока что не угрожает опасность со стороны Заурского султаната. Но когда-то мы были единым народом с гиштанскими баскарами… В те времена, когда Ванзея противостояла Халифату, а королевство ванов лежало в огне, большая часть моего народа погибла, две трети уцелевших пошли под руку короля-молота, укротителя восточной угрозы. И лишь одна треть выживших, самых отчаянных, решительных и жестких, продолжила борьбу, не признавая над собой ничьей власти… Мы не забыли нашего родства, не забыли общего языка предков и их традиций. И когда на смену Халифату пришел султанат, когда заурские ени чиры добрались до отрогов Пинарских гор, мое герцогство Гаскари отправило своих воинов на помощь братьям. Именно тогда я принял свой первый бой — и заодно получил метину от ятагана.

Лицо женщины отражает легкую задумчивость.

— А теперь?

— А теперь я продолжаю нести вассальную службу дворянина.

— Но как же война с султанатом?

— Мы остановили продвижение заурцев в горах, было заключено перемирие. Гиштанцы, в том числе и баскары, вскоре начали новую войну — на деньги италайских банкиров и купленные за них мечи фрязских кондотьеров. Но, как вы знаете, эта война идет с переменным успехом — гиштанцам удалось освободить чуть ли не половину страны, но мамлеки разбили объединенное войско в генеральном сражении. Так что сейчас баскары держат лишь отроги Пинарских гор на два дня пути к югу… Ну а если вас интересует, что в эти славные дни делал я, просто отвечу: служил и сражался. Служил, как и каждый совершеннолетний дворянин своему сюзерену. Под знаменем герцогства принял участие в войне с крупными кондотьерами фрязей, что основали разбойные государства на границе с Италаей и Ванзеей и активно грабили наших торговцев… После войны купил офицерский патент и с разрешения сюзерена вступил в гвардию герцога де Монтара, принеся ему вассальную клятву. Ну а оттуда отправился в Варшану в конвое его дочери, Софии де Монтар, дальней родственницы короля Людвига и будущей королевы Республики. Вот, собственно, и вся моя история.

— Что же, занимательно…

Во взгляде княгини, до того с интересом слушавшей меня, появилась явственно набирающая силу скука. Я осознал, что разговор с Лейрой через мгновение прервется и, вполне может быть, уже никогда не возобновится. Я вновь буду играть роль неподвижной статуи в ее присутствии и ждать часа, когда моя шпага сможет послужить защитой гостье королевы.

— А вы?

— То есть?

Вновь интерес во взгляде!

— Я рассказал о себе, Лейра. Быть может, вы поведаете о себе?

— Ха, — вновь лукавая усмешка на ее губах, — а вы быстро смелеете, Серхио. Уже обратились по имени… — Княгиня отвернулась от меня к фонтану, искусно стилизованному под весело журчащий родник. — Но мне не особенно хочется рассказывать о себе. И раз уж вы благородный шевалье… или все-таки дон[12]?.. То не станете настаивать на откровенности со стороны дамы. Разве не так?

— Все верно, госпожа.

— Я же просила…

— Увы, — я позволил себе грустную улыбку, — я не могу обращаться к вам по имени на людях. А моментов, чтобы мы вот так остались вдвоем, их будет немного, так нечего и привыкать.

— Мы все живем в неволе. — Женщина печально посмотрела вокруг. — И дворец с его режущей глаза роскошью, и сад с чудесными растениями и цветами — все это лишь золоченая клетка для редкой птицы. Мы невольники — королева, которая втайне мечтает вернуться на Родину, вы, вынужденный держать дистанцию с приглянувшейся женщиной, — Лейра вновь позволила себе легкую усмешку, — и я, заложница, чья жизнь держит мужа на коротком поводке Республики.

В ее голосе вдруг зазвучал неподдельный гнев:

— А ведь эти свиньи разлучили меня с сыном! Единственным любимым здесь человеком, единственным, кто мог бы скрасить мое одиночество… — В глазах женщины сверкнули слезы. — И самое ужасное, что он рвется ко мне! Я слышу его плач по ночам! Я вижу его лишь раз в неделю, вижу лицо своего малыша, радостно бегущего ко мне на своих маленьких ножках… Его улыбка, — Лейра с трудом подавила рвущееся наружу рыдание, — она такая… счастливая, когда он видит меня! Он весь лучится, когда я беру его на руки!.. А нам дают всего полчаса! Полчаса!!! А потом его забирают на неделю — и каждый раз я вижу боль на его лице!!! Каждый раз его отнимают против нашей воли, разлучают нас… Он чувствует, что его обманывают, он боится… А няньки — да они его не любят!!! Они просто бессердечные истуканы… Я пыталась забрать его, пыталась не отдавать, я даже ранила одну из служанок, так они уже третью неделю не дают мне с ним видеться! Третью неделю!!! И я должна умолять королеву смилостивиться, унижаться перед ней — чтобы она просто забыла о моей просьбе! Да будь она проклята!!! Будь они все прокляты, твари!!! И ты будь проклят, коль служишь этим подлецам! Прочь!!!

Поклонившись, я отошел от впавшей в истерику женщины. Н-да, вот это эмоции… Такое чувство, что я действительно оказался рядом с клеткой, в которой беснуется дикая тигрица, не меньше…

Сделав несколько шагов, я случайно споткнулся об отброшенную Лейрой книгу. Чуть помедлив, поднял отпечатанный на новомодных станках томик и с удивлением прочитал на обложке: «История благородного дона Мигеля и его верного слуги Серваста». Неужели?! Бросив быстрый взгляд на отвернувшуюся женщину, чьи плечи по-прежнему дрожали в немых рыданиях, я в смятении подошел к фонтану и положил книгу на бортик.

Неужели выбор книги как-то связан со мной?!

Вечером, после смены, я с удовольствием растянулся на кровати, прихватив с кухни кувшин с неплохим красным вином и жирный, сочный окорок. Есть в общем зале не было желания, впрочем, чуть позже можно будет заказать и сыр, и запеченную птицу, и фрукты, и еще вина… Может быть, попросить, чтобы пригласили ко мне женщину? Этот постоялый двор далеко не самый худший в столице, и здесь всегда приводят свежих, чистых и опрятных девушек, которых никак не назовешь представительницами самой древней профессии.

Пару секунд я всерьез размышляю над подобной возможностью, но вскоре ясно понимаю, что в этот вечер присутствие другой женщины не скрасит моего одиночества, а лишь обострит его.

Может, у меня получится как-то повлиять на королеву? В конце концов, когда-то мы с Софией были дружны — если так можно сказать. По крайней мере, во время путешествия из Ванзеи в Республику мы могли позволить себе недолгие, но доставляющие обоим удовольствие беседы… У королевы не каменное сердце, если она позволит княгине видеть сына не раз в неделю, а хотя бы три, да не по полчаса, а по полтора-два… Ведь этим она расположит к себе Лейру, а уж если благодарная женщина узнает, кто помог ей чаще видеться с ребенком, я заслужу признательность красавицы и право уединяться с ней. А там кто знает…

Плохая мысль. Ведь мне прекрасно известно, как княгиня попала во дворец. Я рассказал ей далеко не все — например, умолчал о том, как сражался под началом молодого Алькара де Монтара в битве у Волчьих Врат, когда брат королевы возглавил войско Республики… Лейра служит лехам чем-то вроде ошейника для князя Торога — они играют на его привязанности к семье. Но если он узнает, что супруга допустила измену… М-да, восстание может полыхнуть в третий раз… И его виновника король Якуб лично поджарит на самом жарком костре!

Впрочем, как у нас говорят, кто не рискует, тому не быть королем. Глупая поговорка, но ведь что-то в ней… В конце концов, я могу помочь Лейре чаще видеть ребенка, и обязательно сделаю это — а уж там как пойдет. С такой женщиной будет только так, как она сама того захочет и позволит…

М-да, а если представить, всего на мгновение допустить мысль, что когда-нибудь я пробьюсь в сердце красавицы, добьюсь сладкого мига близости… Разве мне будет этого достаточно? Разве я не захочу большего?! Я ведь впервые испытываю к женщине нечто подобное, впервые сам не могу разобраться в ворохе собственных чувств…

Как же все непросто…

Сам того не заметив, я взял в руки гитару, стоящую в изголовье кровати, — и вот уже как минуту наигрывал что-то грустное в такт невеселым думам. Когда же сосредоточился на игре, из уст полилась старая песня ванзейских дворян:

Десять мужчин молча склонились над завернутым в плотный пурпурный плащ телом. Всего десять — из сотни, шедших сегодня в бой вместе с Торогом. Ируг встал чуть в стороне, рядом с седым как лунь паном Ясменем. Только сейчас вдруг стало понятно, что доблестный шляхтич давно миновал рубеж зрелости и проделал дальний путь по дороге увядания…

— Добрая смерть. Достойная воина.

Ируг лишь горестно вздохнул.

— Буду уповать, — Ясмень тряхнул повисшей как плеть левой рукой с плотно перевязанным предплечьем, — что сумею пасть не менее славно.

— И в чем эта слава, — с трудом выдавил из себя Ируг, — погибнуть от рук врага? Что его ребенку от этой славы? Он ведь не запомнил отца и никогда уже его не увидит. Что его жене от этой славы? Ведь его объятия уже никогда ее не согреют… Что нам, рогорцам, от этой славы? Торог был не просто воином, коих сегодня пало сотни, и не просто полководцем — он был нашим знаменем! Символом стражи, символом этой крепости — неслучайно же на его знамени был выткан барс! Теперь же нет ни мужа, ни отца, ни знамени… Только прах.

Пан Ясмень прищурился:

— Воинская судьба изменчива, и каждый из нас может погибнуть в любое мгновение. Каждый из нас имеет семью или когда-то ее имел, каждый был кем-то любим — хотя бы и родителями. Поверь мне, тех, кто пал сегодня от руки великого князя, на юге будут оплакивать с неменьшей болью, что и мы Торога… Но ты не прав вот в чем: после гибели князя кое-что все же осталось — его поступок и его выбор. Он принял командование над обреченными погибнуть в этой самой крепости — ради того, чтобы большая часть войска спаслась. Он вел воинов в бой, вдохновляя их своим присутствием и примером, но ведь будь иначе, и Торог Корг не стал бы знаменем, о коем ты сейчас говорил. Он полководец и правитель, павший в схватке, — а много ли правителей идут в бой вместе со своими людьми? Бесспорно, это рискованно и глупо — но разве присутствие короля на поле брани не вселяет ли веру в воинов? А скорбный конец Торога — это жертва. Жертва ради спасения армии, что, в свою очередь, пожертвует собой ради спасения жителей этой страны. И воинам будет проще примириться со своей участью, зная, что их вождь уже прошел этой дорогой…

В наступивший тишине ясно раздался глухой рокот пока еще далекой грозы.

— Войтек! — позвал Ируг уцелевшего десятника кирасир.

— Да, сотник.

Ируг внимательно посмотрел в темные провалы на месте цепких серых глаз — в темноте их цвет разобрать конечно же невозможно.

— Если решились — действуйте. Дождь смоет следы.

Войтек кивнул и чуть слышно скомандовал:

— Взяли!

Серхио Алеман, лейтенант мушкетеров королевы Софии де Монтар.

Карапуз с добродушной, располагающей к себе улыбкой самозабвенно играет с матерью в саду. Он то с визгом убегает от нее, то, развернувшись, бросается навстречу и врезается ей в ногу, теряя равновесие и изо всех сил цепляясь за платье. И каким же лучащимся счастьем горят его ореховые глаза, с какой нежностью он обнимает Лейру своими пухленькими ручонками, с какой любовью она гладит его по коротенькому, золотистому пушку на голове…

Став невольным свидетелем этой сцены, я испытываю тройственные чувства: с одной стороны, осознавая, насколько интимен момент духовной близости матери и ребенка, я хочу покинуть сад и не мешать им играть. С другой — эти проявления чистой, незамысловатой, искренней любви столь совершенны, что я испытываю острое желание смотреть на их игру, любоваться их улыбками, смехом… И наконец, где-то на задворках души ворочается мрачная, иррациональная ревность — ибо, буду честен с самим собой до конца, я очень хотел бы, чтобы и эта женщина, и этот ребенок были моими. Чтобы я мог разделить их восторг, их чувства не как сторонний, навязанный наблюдатель, а как полноправный член семьи… Да уж, умудрился же я влюб…

— Серхио, — карие глаза Лейры источают тепло, — я даже не знаю, как вас благодарить! Честно сказать, я и представить не могла, что лейтенант гвардейцев способен повлиять на решения королевы! О, если я смогу…

— Не спешите с благодарностью, моя госпожа. — Я виновато улыбаюсь. — Вы, верно, предполагаете, что мои слова никак не повлияли на королеву, хотя я и обратился к Софии с искренней просьбой. Потому эта встреча с ребенком не жест доброй воли… Хотя нет, это именно что жест доброй воли, только вот продиктован он разумом, ищущим выгоду.

Несмотря на то что я несу службу именно на половине королевы, я не так часто вижу Софию. И мой поздний визит к давней подруге — если короткий период симпатии справедливо именовать дружбой — исключение из правил. Но все же ее величество не отказала в аудиенции, однако, услышав мою просьбу, королева чуть ли не взорвалась от гнева, разом превратившись в свирепую тигрицу.

— Да ты с ума сошел, гвардеец?! Ты хоть понимаешь, о чем просишь?! Да у нас и так одни проблемы от этой рогорской твари, от этой немытой степной шлюхи!!!

— Кхм…

— Что?! Ты смеешь мне перечить?!!

Несколько погрузневшая София утратила девичью легкость и гибкость, но все же в значительной степени сохранила свою женственную красоту. Однако сейчас, надувшаяся от злобы, она вызывает лишь отвращение, презрение и… насмешку.

— Ваше величество, я понимаю, что ваша гостья позволяет себе чересчур вызывающее поведение, но ведь это не повод разлучать мать и ребенка.

— Чересчур вызывающее повед… Да при чем тут это, Серхио? — София, успокоившись, будто бы сдулась, разом ссутулившись и заметно погрустнев. — У меня нет ненависти или других негативных чувств к Лейре Корг, да и быть не могло. Как женщина, я понимаю ее чувства… В любом случае, не я запретила ей часто встречаться с ребенком, а Якуб. Но сейчас у нас столько проблем из-за рогорских бунтовщиков, что я даже заикаться не стану о просьбе этой гордячки. — Она лукаво взглянула на меня из-под густых ресниц и, изящно изогнув бровь, игриво усмехнулась. — А ты-то с чего вдруг печешься о нашей гостье? Степнячка вскружила голову?

Игнорируя подковыристый вопрос с ярко выраженной издевкой, я позволяю себе перебить королеву:

— Ваше величество, я ваш гвардеец еще со времен службы в герцогстве Монтар, моя шпага, мое сердце и моя жизнь принадлежат лишь вам. Скажу больше: я давал присягу вашему дому, а не Республике, и служу я вам, а не королю. И если вы говорите так о великой княгине, имея в виду не ее резкость, то, может, есть что-то, о чем я должен знать?!

Пару мгновений София молчит, колеблясь, но ее пронзительный взгляд прямо-таки прожигает меня. Наконец королева, откинувшись на кресло, поворачивается к десертному столику и наполняет бокал великолепным гаскарским — у нас, к слову, лучшие вина в Ванзее.

— Ракош.

Будто бы невзначай брошенное слово, произнесенное совсем тихо, влечет за собой оглушительную тишину. Между тем королева словно забыла обо мне и нашем разговоре, наслаждаясь вином, я же застыл столбом. И только через минуту позволил себе прервать молчание:

— Бунт связан с потерями в последней кампании?

Глаза Софии сверкнули.

— Военные потери есть причина недовольства всей без исключения шляхты, масла в огонь подлило решение короля даровать Рогоре протекторат, а сыну главного мятежника — титул великого князя.

— Но ведь это позволило…

— Да хватит тебе, Серхио, не будь наивным! — Королева со злостью поставила пустой кубок на стол. — Сейчас любое компромиссное решение будет рассматриваться как слабость и использоваться как повод для осуждения. Но правда в том, что любой из магнатов всегда хочет примерить на себя корону. Ранее, когда каждый из них был сам за себя, власть Якуба была в относительной безопасности. Но после того как во главе сейма встал Бергарский и надавил на магнатов, обеспечив королю больше влияния и прав, шляхта обеспокоилась за свои свободы и начала объединяться вокруг наиболее сильных лидеров. Теперь же, когда вся страна недовольна правлением Якуба из-за чудовищных военных потерь и столь малой, скорее, репутационной компенсации Рогоры, магнаты узрили возможность.

— Но ведь они могут низложить короля на сейме без вооруженного бунта?

Горькая усмешка исказила губы Софии.

— Именно это они и хотят претворить в жизнь, пользуясь тем, что председатель сейма герцог Бергарский — единственный, кто поддержал бы Якуба, — отсутствует, подавляя остатки мятежа.

— Но тогда почему ракош?

Королева подалась ко мне всем телом, и в глазах ее вспыхнули гневные искорки.

— Потому что мы не отдадим власть без боя!

Я выждал паузу, не пытаясь даже смотреть Софии в глаза, после чего ее величество довольно быстро успокоилась.

— Приказ об аресте лидеров шляхты уже подписан. Якуб все еще выжидает, еще надеется — но, как только магнаты попробуют сделать первый шаг, муженек начнет действовать. Ему хватит решимости начать борьбу за власть… Вот только герцог Золот уверен, что именно этот шаг станет причиной вооруженного мятежа. Увы, магнаты к нему подготовились, уже стянув к столице верные хоругви.

Я осторожно спросил:

— На какие силы в таком случае рассчитываете вы, моя госпожа?

Королева вновь подняла на меня глаза, грациозным жестом откинув с лица густые волосы:

— Я? Я могу рассчитывать лишь на вас, своих верных ванзейских гвардейцев — целую сотню мушкетеров… Есть хоругвь Золота, и то не факт, что тот выберет сторону Якуба, коль станет жарко. Гвардия? Гусары все шляхтичи, и им очевидны и близки проблемы, что свалились на их сословие в последние годы. Думаю, последней каплей стала новость о публичной порке дворян Бергарским… Наемники, как ты знаешь, разорвали контракты… Алькар, правда, сумел подписать кондотту герцога Мазельского, и та уже марширует к границам Республики, но наемники сейчас так же далеки от Варшаны, как и Бергарский. К обоим отправлены гонцы, но сам понимаешь, что их приближение лишь подстегнет заговорщиков. Одним словом, — она грустно улыбнулась и сразу стала выглядеть беззащитной, — мы нагие перед лицом закованного в сталь врага.

Прочистив внезапно севшее горло, я не удержался, казалось бы, от логичного в данной ситуации вопроса:

— Быть может, вам, ваше величество, стоит отправиться проведать родных?

И вновь София взвилась словно ужаленная:

— Ты с ума сошел?! Я королева, а не жалкая побирушка, вышвырнутая с престола! Уехать в Ванзею, где самая жалкая аристократка будет со смехом тыкать в меня пальцем — вон-де лехская «королева»?! Нет! Да пусть уж лучше я умру — но умру на троне!

Человеку, ни разу не видевшему смерть, тяжело объяснить, что лучше быть самой бедной, но живой простолюдинкой, чем трупом, увенчанным короной. Но вслух я сказал совсем иное:

— Если вдуматься, у вас есть люди.

— Что?!

Однако как быстро меняется настроение этой женщины — от вспышки гнева не осталась и следа. София смотрит внимательно, ясно.

— После капитуляция Торога Корга и разгрома рогорцев у Львиных Врат в королевский плен попало полторы тысячи воинов — закаленных, прошедших горнило боев, умеющих сражаться фрязским строем. Фактически с момента принятия Торогом присяги они уже и не военнопленные, однако их по-прежнему удерживают в закрытых казармах в Варшане. Очевидно, король не решился усиливать великого князя опытными бойцами, а может, увидел в них самих опасность…

— Нет, — с вымученной улыбкой отвечает королева. — Это же просто безумие! Шляхта поднимается против нас из-за бунтарей-рогорцев, а мы дадим им в руки мечи? Да от нас отвернется вся Республика!

— Вы не правы. — Я говорю это твердо, с ноткой властного превосходства в голосе. — Против вас уже и так поднимаются силы, которым вам нечего противопоставить, они сметут вас, как штормовая волна сносит утлую рыбацкую лодочку. И вы сами сказали, моя госпожа, что до последнего будете драться за власть — хоть и знаете, что не обладаете реальной силой. А полторы тысячи закаленных бойцов способны если не перебить мятежные хоругви, то, по крайней мере, защищать королевский замок до прибытия Алькара с наемниками и Бергарского с верными людьми. К тому же, узнав, что его жена и люди в опасности, к гетману юга присоединится и великий князь со всеми воинами, каких сможет поставить под знамя. Что же касается шляхты — рядовые дворяне сами страдают от свобод магнатов. Скинем высшую знать и их прихлебателей, раздадим часть их земель и богатств — и многие шляхтичи с радостью будут славить короля, даже если их свободы будут несколько урезаны… Поверьте, я немало слышал о том, что творится в землях магнатов, да и вы сами наверняка знаете об этом — там правит бал право сильного, а о правах незнатных дворян никто и не вспомнит! Думаю, если правильно все разыграть, то в конце концов вы лишь укрепите королевскую власть. Быть может, сумеете сделать ее даже наследственной!

София призадумалась — выборность королей в Республике низвела престиж лехских монархов, в Ванзее над «королем и королевой» пусть не в открытую, но смеялись. А тут вдруг столь сладкий и манящий наследный титул… Да, есть чем искушаться.

— Ну хорошо, — твердо произнесла королева. — Я поговорю с Якубом, и, если он не растерял остатки мужества и мозгов, король примет мое предложение. Я распоряжусь приводить ребенка к матери — пусть видятся хоть каждый день, по несколько часов кряду. А если она сумеет уговорить своих людей встать на нашу защиту — мы не задумываясь отдадим малыша матери. Но, — на лице Софии появилось хитрое выражение, — ты сам-то понимаешь, что в случае успеха Лейра Корг перестанет быть заложницей в королевском доме? Тебе придется расстаться со своей зазнобой…

Острая боль резанула по сердцу — но всего лишь на мгновение.

— Она замужняя женщина, княгиня, и у меня даже в мыслях не было рассчитывать хоть на что-то. И если эта сильная женщина перестанет томиться в золоченой темнице, я буду лишь рад за нее — как и ее уходу.

Глаза Софии подернулись вдруг томной поволокой, а улыбка из насмешливой стала женственной.

— Верный гвардеец благородно жертвует своими чувствами ради возлюбленной и готов отпустить ее, лишь бы она была счастлива… Как романтично… Да, мы, ванзейцы, умеем любить… Знаешь, Серхио, а ведь это то немногое, по чему я всерьез тоскую, — галантные ухаживания, романтика, настоящие чувства…

— Баши, они опережают нас полдня на пути. Если чуть прибавим темп, нагоним уже завтра к вечеру.

Величественно кивнув Эмину — лучшему следопыту в сотне, — я, сцепив зубы, пришпорил коня. Пусть я и неплохо держался в седле, но до уровня прирожденных наездников дели мне далеко, а долгие переходы верхом мне в новинку. Весь пах и седалище уже отбиты, кожа стерта, и увеличение скорости движения причиняет новые муки.

Впрочем, Беркер-ага поступил мудро: к окончанию разведки я наверняка буду держаться в седле не хуже делилер и не вызову насмешек сипахов своей неуверенной посадкой.

Что касается преследования — к основной задаче глубинной разведки добавилась второстепенная. Позапрошлой ночью кто-то вырезал дальний патруль, и весьма сноровисто, а трупы умело спрятал. Начавшийся дождь скрыл следы, но само по себе нападение вызвало серьезный переполох.

И тем не менее никто бы не узнал, кто и с какой целью напал на часовых, если бы мои дели не умели читать следы. Впрочем, нам, скорее, повезло — маршрут беглецов совпадает с нашим, а Эмин случайно обнаружил вчера след десяти всадников на границе прошедшего дождя. Внимание следопыта зацепилось за свежесть отпечатка копыт и форму подковы — такие использовали склабины, но не наши всадники. Сложив оба факта воедино, я предположил, что следующие впереди всадники противника и напавшие на патрульный пост — одни и те же люди.

Алпаслан — Аджей Руга.

Неплохой вечерок — еще довольно тепло, и выгоревшая на летней жаре степь обдала вдруг ароматами свежей травы и цветов. Даже странно — откуда? Послушная кобылка мерно переступает копытами, я покачиваюсь в седле, придавленный бесславной гибелью доверенного отряда, внезапным пленом — и встречей с собственным отцом.

— Эй, заурец!

Я даже не поворачиваю голову в сторону… брата? Тезки? Похоже, что все-таки брата, раз отец называл его сыном. Впрочем, о чем это я? Мои братья служат в корпусе ени чиры, а мой отец… Хотя назвать Беркера-ага отцом язык все же не поворачивается. Между тем кровный родственник — а он действительно похож на меня — никак не успокоится:

— Что с крепостью? Что с Торогом? Сколько уже было штурмов?!

Вот ведь заноза… А интересно, этот Аджей и Аджей Корг — не одно и то же лицо? Если так, сегодня я чуть ли не лишил Родину второго вождя.

Да нет, глупость, так не бывает…

— Эй! Не стоит делать вид, что ты меня не понимаешь и не слышишь!

Я отвечаю лишь презрительной ухмылкой.

— Ну хорошо, молчи… — Братец медленно так, злобно тянет слова. — Мы ведь взяли двух твоих всадников, забыл? Тебя-то я не трону, отец не позволит, а вот одного из них, самого стойкого, я лично выпотрошу так, что даже торхам стало бы жутко! Второй, я уверен, выдаст все и всех, а после, ночью, я позволю ему бежать. Прибыв в ваш лагерь, он с радостью расскажет о своем чудесном спасении и командире, специально заведшем сотню в засаду рогорцев… а после преспокойно следовавшем верхом, со свободными руками!

В словах презренного склабина есть логика, но даже если он все это провернет — никто не поверит наговорам рядового дели.

— Забыл спросить, — отвечаю с самой гнусной из всех доступных ухмылок, — как там рука? Не болит?

Лицо братца исказилось ненавистью. Невольно тряхнув забинтованным предплечьем, он направил коня вперед и, уже обогнав меня на полкорпуса, с презрением выплюнул:

— Предатель.

Кем-кем, а предателем я никогда не был. И потому в следующий миг не сдержал гнева, поднявшегося из самой груди:

— Предатель?! Я-то предатель?! А кого я предал?! Кому изменил, кого бросил? Своего отца в три года, когда нас с матерью похитили торхи?! Или, быть может, это он не защитил нас от кочевников, не выкупил из плена?! Где он был, когда нас полонили?! Где он был, когда моя мать стала наложницей, а меня шпыняли на грязной кухне?!

Забытые слова с клекотом прорываются из горла, возможно, их звучание и непривычно для слуха склабина, но он меня понимает. Однако моя гневная речь не производит на родственника никакого впечатления, он лишь с презрением бросил:

— Уймись. Развел тут…

Я с негодованием замолчал, в душе кляня себя за слабость. Но тезка вдруг прервал повисшее было молчание, веско бросив:

— Десять лет. — А после секундной паузы продолжил уже совершенно другим, высоким, сильным голосом: — Десять лет твой отец провел на границе со степью… Да, его не было рядом, когда на ваш с матерью конвой напали — иначе пал бы, до последнего защищая вас… Будь в этом уверен. А после… Он бросился в погоню с горсткой воинов и углубился в степь так далеко, как никто до него в Рогоре. Увы, настигнуть похитителей семьи Владуш не смог — торхи, пленившие тебя с матерью, будто сквозь землю провалились. Впрочем, немудрено: степь широка, ты сам видел… Следующие пять лет барон Руга на собственные деньги нанимал воинов и мужчин, потерпевших от торхов и желающих отомстить. Во главе собранных отрядов он прорывался глубоко в ковыли, громил кочевья, уничтожал брошенные наперехват отряды, полонил знатных степняков на обмен… Он искал хоть какие-то сведения о семье — и не находил, несмотря на все усилия. А через пять лет деньги кончились, наемников стало не на что покупать, многие мстители из числа рогорцев погибли в походах… Но и тогда отец еще пять лет вершил свое возмездие. Он перехватывал вторгшиеся в Рогору отряды кочевников и безжалостно их истреблял с мизерной горсткой самых верных людей — а если сил было недостаточно, уводил торхов от поселений мирных жителей.

Прервавшись ненадолго, брат без всякой озлобленности или раздражения ко мне продолжил:

— Десять лет, Аджей, десять лет он не мог простить себя, что не оказался в ту злополучную ночь рядом с вами — и не умер, защищая вас. Десять долгих лет он мстил степнякам, каждый день рискуя головой. Торхи прозвали его Пеш-архан, свирепый волкодав… Такие прозвища степняки просто так не дают… Так что ты, его сын, не имеешь никакого права отворачиваться от отца, не имеешь никакого права обвинять его в случившемся! Поверь, все, что было в человеческих силах ради вашего спасения, ради вашего возвращения — он сделал.

Несколько минут мы молча едем рядом. Брат не спешит меня прерывать, я же потрясенно осознаю услышанное, отчаянно сопротивляясь набежавшим вдруг на глаза слезам. Будто какую-то плотину в душе прорвало, будто не было шестнадцати лет в корпусе ени чиры — будто я все тот же забитый мальчишка на кухне, отчаянно мечтающий о том, чтобы родной отец вызволил нас с мамой…

Десять лет мой отец искал нас… Десять лет… Когда мама давно уже родила дочерей новому мужу, а я старательно готовился к судьбе ени чиры в корпусе, — мы оба выкинули его из сердца, оба забыли о нем… А он — нет, не забыл нас… Да, Аджей прав, я действительно предатель…

Я отчаянно пытаюсь прочистить горло, чтобы мой голос не дрожал:

— Я как-то ненароком слышал разговор в доме человека, выкупившего нас с мамой… Так вот, он говорил что-то о людях, привезших нас на торг, говорил, что они пропали в степи. Быть может, отец и настиг наших похитителей — но в бою пали все, кто знал хоть что-то…

— Может быть…

Какое-то время мы снова едем молча. И удивительное дело — я уже не испытываю к недавнему противнику злобы или даже неприязни! Более того, у меня вдруг возникло ощущение, что я давно знаю этого человека, что он действительно мне… родной?!

— Аджей… Аджей, слышишь меня? Прошу тебя, скажи — что с крепостью? Барс держится? Что с Торогом Коргом — может, ты слышал о нем?

Некоторое время я собираюсь с мыслями, чтобы ответить.

— Аджей…

— Я слышу тебя… брат. Но я привык к другому имени — Алпаслан, на нашем языке это значит лев… Спрашиваешь про крепость?.. Но ты ведь воин, а значит, должен понимать: твои враги — это люди, с которыми я вырос и воевал вместе, мои соратники. Я делил с ними кусок хлеба — и дыхание смерти. Ты воин, и ты понимаешь — я присягал. Мне очень жаль, и вряд ли ты поймешь как сильно, что я не знал ни тебя, ни отца, что мою маму увели в полон… Но мой народ — там. И я тебе ничего не скажу.

А кстати, мама ничего не говорила о тебе — а раз мы похожи, значит, ты мой брат, но лишь по отцу?! И ты мой ровесник — выходит, он все же забыл ее и взял в жены другую женщину?!

Аджей лишь невесело усмехнулся:

— Нет, отец никогда не знал других женщин после мамы. Твоей… мамы. Хотя я долгое время считал ее своей…

Видя, как удивленно поползли вверх мои брови, братец продолжил:

— Приготовься слушать, это долгая история.

Алпаслан — Аджей Руга.

Густой туман встал беспросветным белым облаком над рекой, разом обволакивая оба берега. И в его вязкой пелене ощущается нечто мистическое — словно он сумел стать границей, разделивший мир на две половины.

Один мой знакомый, окончивший столичное медресе, наверняка сумел бы подобрать красивые слова, созвучные моим мыслям и чувствам в данный момент. Наверное, он смог бы сказать о его поэтичной символичности — ведь этот туман действительно стал границей двух миров моей жизни, что никогда раньше не пересекались, а теперь вдруг пересеклись…

Кто я? Все последние дни я возвращался к этому вопросу. Кто я? Заурский лев Алпаслан, брат ени чиры, сотник серденгетчи, наследник самого стамбу агасы Беркера-ага? Ведь в этом весь я, вся моя жизнь. Корпус, обучение, стремление стать лучшим, воинское братство… Я не кривил душой, говоря брату о хлебе и опасностях, что я делил с соратниками. Да я всю свою сознательную жизнь был ени чиры! Разве об этом можно забыть, разве от этого можно отказаться?! Нет! Чувство духовного родства с воинами корпуса, пройденные испытания — все это связало нас незримыми узами, которые гораздо крепче кровных уз семьи!

И потому два дня назад я был готов бежать — отправиться навстречу своим, предупредить следующих сюда акынджи, дели, сипахов о подготовленной отцом засаде.

Тем утром стоял точно такой же густой туман, идеально скрывший меня от посторонних глаз, от дозорных лехов и секретов стражей. Я был бесшумен — никто не заметил моего ухода, и никто не смог бы мне воспрепятствовать. Даже отец, с которым я не смог не попрощаться, не проснулся, пока я стоял в изголовье его ложа и вглядывался в черты родительского лица… Лица благородного, волевого, жесткого, с налетом неизбывной скорби, поселившейся когда-то в его сердце. Прошедшие годы и перенесенные страдания отразились на нем, наложили печать, неизгладимую даже во сне.

Я вдруг понял, что отец старше, чем кажется, старше, чем ему есть на самом деле. Боевые раны крепко подорвали его здоровье, и, хотя он по-прежнему силен и ловок, по-прежнему остается опасным противником в сабельной схватке, тот день, когда старческая немощь выбьет рукоять клинка из его руки, настанет очень скоро. И пусть отец в глубине души знает об этом, сам себе он вряд ли признается — скорее, уж будет до последнего отрицать неизбежное.

Возможно, те мгновения безмолвного прощания с родителем стали определяющими в моем выборе, ибо внезапно накатившая жалость к отцу, к его нелегкой судьбе честного вдовца и мстителя, жалость к его увечьям, была очень сильна. Настолько, что заслонила прочие чувства и мысли, и, хотя я старался не думать об этом, столь сильное чувство было лишь верхним пластом гораздо более глубокого, всеобъемлющего — имя которому есть любовь.

Но в тот миг между любовью и долгом я выбрал последнее и покинул шатер отца, твердо решив спасти жизни своих истинных соратников. Но каждый шаг давался мне все труднее…

Раздираемый противоречиями, я остановился у самой кромки воды и, не в силах сделать больше и шага, склонился над серебристой гладью реки, отразившей вдруг мое лицо.

Кто я?

Брат ени чиры.

Но почему я узнаю в отражении лицо склабина? Почему вижу в нем отцовские черты?

Так ведь я его сын. Сын барона Владуша Руга, нареченный при рождении Аджеем. Сын, силой отнятый у родителя, против воли разлученный с матерью и брошенный выживать в корпусе. Я его сын…

Ранее я не знал всей правды, и отец был вырван из моего сердца, забыт… предан. Но теперь-то мне ведома истина, и отказаться от своего второго «я» мне также невозможно — вот что я понял в тот миг, стоя у реки.

Моя жизнь была поделена корпусом на «до» и «после»: в миг, когда родился будущий воин Алпаслан, маленький, забитый на кухне и никому, кроме мамы, не нужный, Аджей Руга умер… как мне казалось. Ему было всего семь лет, и я давно забыл, каково быть им… Но близость с отцом, общение с ним на протяжении долгих пяти дней пути неожиданно воскресили в душе того самого маленького ребенка, кому отчаянно не хватало родительской любви, полноценной семьи, крепкого плеча и защиты отца. Любящего нас с мамой родного отца. Брошенного скорбеть один на один с собственной ненавистью и всепоглощающей жаждой мести.

Я не смог отказаться от своего второго «я» — хотя вернее сказать первого, истинного. Я не смог второй раз, сознательно предать отца — в первый я просто забыл его, отрекся даже от мысленных попыток разговаривать с ним, а теперь… А теперь, предупреди я следующий сюда конный корпус султаната, и отец наверняка погиб бы.

Нет, этого я допустить не мог.

И тогда, в полном смятении сердца и чувств, я обратился к разуму и задался вопросом: так как же мне поступить? Что же мне выбрать? Как поступить истинно справедливо?!

Все пять дней пути к месту будущей засады мы очень много общались с отцом, очень много говорили о султанате, о Республике, о срединных землях и Рогоре, в том числе о ее восстании. Отец имеет очень твердую, взвешенную позицию, и, несмотря на то что он не навязывал своей точки зрения, я был вынужден соглашаться с разумностью его доводов.

А самый первый звучал так: Заурский султанат есть хищник, что существует за счет войны, завоеваний, награбленной добычи. Его экономика основана не на крепком земледелии и успешной торговле, а на постоянных искусственных вливаниях извне.

Но ведь как только завоеванная земля полностью ограблена, а все женщины ее носят в своем чреве заурских детей, она становится частью султаната. Которую в общем-то грабить уже как-то и нехорошо, да и нечего… И тогда приходит черед новых земель, новых стран, ставших жертвой Зауры…

Но это ведь порочный круг. С одной стороны, коренные жители исконных земель, не говоря уже о знати мамлеков, утопают в роскоши и не собираются отказываться от сказочных богатств, дарованных войной. Однако и воевать-то им уже негде — на северо-западе государство уперлось в отроги Пинарских гор и мужество их защитников, на северо-востоке — в порубежье ругов, отчаянно защищающих свою землю, на юге и востоке — в непроходимые горы, моря и пустыни. Остался лишь север — но что будет после, когда обозримые для завоеваний земли закончатся? Почему уже сейчас не успокоиться и не начать распахивать землю? Почему не восстановить грандиозные ирригационные системы в долинах полноводных рек центральных районов султаната, где в прежние времена собирали огромные урожаи — а теперь лишь суховеи засыпают песком руины величественных некогда городов? Почему не возродить былую оживленную торговлю в срединном море?

Ответ прост: потому что это одновременно сложно, незнакомо… и неинтересно.

Но справедливо ли в таком случае нести смерть, боль и разрушения в сопредельные земли?

И разве не справедливо ли защищать от такого хищника родную землю, отчий дом? А ведь я-то, по сути, сын этой земли, Рогоры… Она мое истинное Отечество, а не султанат.

А самый интересный довод, который меня поразил в размышлениях отца, — государство-хищник обречено на гибель. Ибо, лишь разрушая, оно в итоге проиграет государству творцов, созидателей, проиграет технологически. Последние, например, в какой-то момент создадут более скорострельное и дальнобойное огнестрельное оружие, или новое построение на поле боя, или вид более эффективной и легкой защиты не из кованой, а литой стали… И все. Хищник потеряет преимущество в бою.

Смотря на свое отражение в воде, я вдруг увидел все прошедшие годы в корпусе — и увидел несколько иным взглядом, отличным от привычной оценки собственного прошлого. Я вспомнил нас, еще детей, кандидатами на вступление в корпус — обозленных, ненавидящих всех и вся мальчуганами, вынужденными очень быстро взрослеть ради выживания… Оторванных от семей, от любимых людей, от их ласки, тепла и заботы… Я вдруг с ужасом понял, что вся наша братская любовь была столь сильна именно потому, что нам, вчерашним детям, было более некого любить! И это понимание повергло меня в легкий шок — ведь насколько же несправедливо было разбивать наши судьбы! Делать из сирот, чьих родителей или убили, или насильственно разлучили с детьми, орудие для новой боли и смерти под знаменем мамлеков… Разящим мечом, что прервет жизнь очередных родителей и бросит очередных детей в корпус…

Я вспомнил сироту, увиденного три дня назад у общих котлов. У мальчугана всего пяти-шести лет от роду отсутствовала кисть правой руки, и малыш старательно баюкал культю, очень внимательно и серьезно смотря на покалеченную руку. Случайно я услышал разговор всадников-рогорцев, с ненавистью говоривших о бездумной жестокости разведчиков-мамлеков, беспощадно истребивших семью малыша — беженцев из числа бывших вольных пашцев. Ведь там были одни женщины да дети… Мальчик напомнил мне самого себя в те годы, что я провел на кухне Беркера-ага, а тогда, у реки, я ясно понял, что в судьбе сироты так странно отразилась моя жизнь. Ведь я был им хотя бы отчасти — и я же был тем, кто лишил его семьи…

В тот миг я возненавидел свою службу в корпусе, возненавидел ту часть своей жизни, что посвятил завоеваниям султаната.

В тот миг я твердо решил остаться с отцом…

Кобылицы притаившихся в засаде всадников негромко всхрапывают — единственный звук, что может выдать нас в предрассветных сумерках. Кавалерийский корпус мамлеков в пять тысяч всадников — треть всей конницы сераскира Нури-паши! — уже на том берегу, и именно сейчас они начинают форсировать реку вброд.

Рефлекторно стискиваю рукоять сабли. Для себя я решил, что с недавними братьями по оружию драться не буду — если только никто из них не попробует убить меня. Или отца.

Но такой вариант вряд ли возможен. Все же, в отличие от покойного Торога или моего брата-тезки (привычный к боевым традициям ени чиры, я довольно легко признал Аджея сводным братом), полковник Руга уже достаточно намахался саблей и в драку лезть не спешит. Наш крохотный — всего в два десятка стражей — отряд находится вне засады. Мы неплохо укрыты деревьями на небольшой возвышенности, подавать сигналы и следить за полем боя отсюда удобно, а вот шанс личного участия в схватке крайне невелик.

В зарослях густого камыша у самого берега скрыты шесть легких пушек, заряженных картечью, и две сотни стрелков — все воины, кто имеет огнестрелы и самопалы. Остальные всадники разделены на три отряда по четыре сотни бойцов в каждом, спрятанных недалеко от берега. Укрытием для них послужила не очень глубокая, заросшая высоким кустарником балка, частый подлесок, переходящий в полутора верстах отсюда уже в настоящий, густой лес, и тот самый невысокий, но достаточно широкий холм, на котором встал наш отряд.

Теперь дело за всадниками Зауры — людьми, коих я совсем недавно называл братьями по оружию.

Они начали форсировать реку еще в предрассветных сумерках, пока туман не спал. Первой прошла сотня дели. «Сорвиголовы» неспешно миновали брод, после чего разделились на два отряда: первая полусотня осталась на месте, вторая продолжила движение по дороге. Но отец предполагал разведку и хорошо замаскировал своих людей, дели не обнаружили признаков засады. Вскоре вслед за ними через брод пошли основные силы кавалерийского корпуса.

Отец отдал отрывистую команду, когда на наш берег переправилось не менее полутора тысяч всадников. И в тот же миг затрубил боевой горн, и в тот же миг из камышей ударили сотни выстрелов и шесть залпов картечи, кося акынджи, находящихся на переправе… Запели рожки, и по колонне заурцев, ошеломленных раздавшимся в тылу залпом, с короткого разбега ударили шляхтичи и стражи. Треск копейных древков, звон стали, яростные крики сражающихся и стоны раненых — все слилось в единый, многоголосный рев, повисший над местом схватки.

На помощь соратникам поспешили всадники-дели. Яростные и умелые в схватке, презирающие опасность и смерть — своим ударом они способны изменить ход так неудачно начавшейся для заурцев битвы. Бросив коней в стремительный галоп, они практически перемахнули брод — но у самой кромки берега их встретил залп успевших перезарядиться стрелков. А через пару секунд колонну, растянувшуюся по броду, выкосила картечь…

Между тем уже отчетливо видно, что акынджи, несмотря на численное превосходство, проигрывают битву. Конное ополчение наподобие азепов, единственная их привилегия — это свобода от налогов, и своими боевыми качествами они едва ли превосходят кочевников-торхов. Стражи, закаленные в бесчисленных стычках со степняками, умелые в сабельной рубке шляхтичи превосходят их в бою, а если учесть, что с самого начала атаки они разорвали колонну акынджи на три части, лишив отряд единого командования… Значимую роль играет и то, что рогорцы дерутся за свою землю, а лехи ясно осознают опасность вторжения мамлеков в сопредельное государство — в то время как заурцы ошеломлены внезапным и успешным ударом врага.

Прижатые к воде сотни сразу после истребления дели развернули коней и бросились к броду. Нет, части их хватило мужества спешиться и направиться к камышам, где укрылись стрелки. Но большинство предпочло бегство. Остальные, зажатые в тисках засады, погибают — и с каждой секундой мужество обреченных воинов будет таять, пока последние обезумевшие от страха не падут под саблями склабинов, прорываясь к броду.

Что я чувствую, видя истребление недавних собратьев? Боль, сильную боль в сердце, сомнения и сожаления о собственном выборе, разочарование от столь бесславного разгрома соратников. Но в то же время я также испытываю гордость и уважение перед полководческим талантом своего отца… А кроме того, собственное желание вступить в схватку, в схватку на стороне склабинов, — и легкий зуд во всем теле, что всегда ощущаю перед боем.

— Заурцы!

Заполошный крик дозорного прогремел как гром. Развернувшись, я мысленно выругался: между деревьями к нам с тыла пробираются дели — те самые полсотни, отправившиеся на разведку. Видимо, они слышали, откуда был подан первый сигнал горна…

— Разворачивай коней!

— Нет, отец! Нужно отступить — их больше!

Но он словно не слышит моего крика, по его команде жалкие два десятка всадников охраны галопом бросаются на делилер, склонив пики. Впрочем, в этом есть определенный резон: пробираясь между деревьями, «сорвиголовы» основательно потеряли скорость. Ругнувшись сквозь зубы, разворачиваю своего жеребца и я, чуть отстав от основной группы.

Короткий разбег — и мне преграждает путь вырвавшийся вперед всадник, скалящий зубы в дикой гримасе ярости. Секундное промедление чуть не стоило мне жизни — в последний миг я дрогнул, не в силах ударить бывшего соратника. И тут же пришлось уклоняться от бешеного сабельного удара — клинок со свистом рассек воздух над макушкой. Даже не пытаясь выпрямиться в седле, колю шею жеребца противника, пользуясь массивной елманью своего кылыча, — она способна прорубить даже крепкий доспех. Издав жалобный крик, конь встал на дыбы, молотя копытами по воздуху, и всадник не удержался в седле. Тут уж я не сплоховал, направив своего жеребца вперед, и рубанул саблей по голове встающего дели. Сознание заполнила короткая вспышка сожаления, и ее тут же сменила горькая опустошенность.

Но и это чувство было недолгим — ко мне направились сразу два делилер. Рванул им навстречу, стремясь сразиться с первым «сорвиголовой», пока он опережает своего соратника на пару корпусов. Навалятся вместе, и у меня не останется ни одного шанса выстоять против сразу двух умелых рубак-всадников…

Делилер также спешит, рубящий по горизонтали удар его клинка встречаю блоком, направив острие кылыча вниз, и тут же стремительно рублю сверху, с ревом обрушиваю елмань на незащищенную шею врага. Атаку подскочившего справа дели встречаю блоком, переводя его в удар от себя справа. Мой клинок сшибается с плоскостью сабли. Разворот кисти, стремительный замах — и кылыч обрушивается на шею противника… вот только лезвие его сабли в этот же миг вспарывает мясо под ребрами.

Рана плохая, кровь бьет из нее густым потоком, в глазах стремительно темнеет. Свесившись из седла, я достаю землю кончиком елмани, немеющие пальцы выпускают из кисти рукоять сабли, зацепившейся темляком на запястье.

— Аджей!!! — Крик отца раздается на самой границе сознания…

Алпаслан — Аджей Руга.

Свет ударил в глаза неожиданно и болезненно, и я не сразу смог понять, где нахожусь. Ведь я же только что… только что…

Со стоном приподнявшись, тут же откидываюсь назад — острая боль справа под ребрами пронзила тело словно молния. Постепенно осмысляя свои ощущения, осознаю, что лежу на твердом ложе, а под моей головой покоится густо набитая пухом подушка. Хм, уже неплохо.

С трудом сглотнув — а хорошо бы и горло промочить! — пытаюсь вспомнить, что со мной произошло и как я сюда попал. Картины распустившегося сада и разбитого в нем водоема с холодной, так приятно остужающей кожу водой были лишь обрывками сна — как и неясные видения о девушке, с которой я с таким удовольствием общался во сне… У нее был приятный голос — словно журчащий ручеек, ласковый и обволакивающий…

— Господин, вы проснулись?

Сознание уже скатывалось в спасительное забытье, как голос девушки из сна раздался над самым ухом. Признаться, я с трудом удержался от рефлекторного прыжка (в моем состоянии он в общем-то не слишком уместен), после чего повернул голову на голос.

Хорошенькая. Первая мысль, что пришла в голову, — хорошенькая. Чуть выше среднего роста, с золотистыми волосами цвета спелой пшеницы, голубыми глазищами, задорно приподнятым маленьким носиком и небольшим ртом с красиво очерченными пухлыми губами. Хорошенькая…

— Где я?

Собственный голос звучит как-то трескуче, надломленно — так что имея немало вопросов, в том числе и личных, я задаю лишь один, в буквальном смысле стесняясь своей речи.

И это я-то стесняюсь, сотник серденгетчи?!

Девушка, скромно потупив глазки, приветливо ответила:

— Вы в Лецеке, господин. Барон… дом королев… княжеской семьи.

— Мой отец?

— Простите? — Вопросительный взгляд собеседницы навевает дурные предчувствия.

— Мой отец, барон Владуш Руга! Что с ним? Он жив?!

Брови девушки поползли вверх в искреннем удивлении.

— Ты вы еще один сын барона Руга?! Простите, я всегда думала, что у него лишь один… С бароном все хорошо, но его нет в Лецеке, я слышала, что его всадники ведут бои с заурцами. Ухаживать за вами просил господин Аджей… ваш брат?

Вопрос девушка задала вполголоса, очень мило зардевшись. С чего вдруг?

— Брат?.. Да, Аджей мой брат.

Собеседница серьезно кивнула:

— Вы очень похожи. Господин не сочтет за дерзость, если я спрошу его имя?

Легкое кокетство в голосе моей прелестной сиделки невольно заставило меня улыбнуться.

— Меня зовут так же, как брата, Аджеем.

И вновь легкое удивление на лице девушки.

— Традиции лехов мне непривычны. Назвать сыновей одинаковыми именами…

Мысленно усмехнувшись, я позволил себе ее перебить:

— Я назвал свое имя, а вы так и не представились. Вам удивительны обычаи лехов, однако похоже, что и мне в диковинку будет традиция рогорцев не представляться!

Собеседница залилась краской и ответила едва слышно:

— Ренара, господин…

— Брось называть меня господином. Можно просто Аджеем.

Ответом мне послужил лишь смущенный кивок. Я же, непривычно быстро уставший от непродолжительного разговора, с легким стоном откинулся на подушку.

Через мгновение моего лба коснулись приятно прохладные пальцы девушки, прикосновение было очень ласковым — словно она погладила меня. С удовольствием отмечаю, что кожа у моей сиделки мягко-бархатистая. Проверив, нет ли жара, Ренара приложила к моим губам кубок с напитком, чем-то напоминающий наш шербет.

— Что это?

— Фруктовый взвар, господ… Аджей. Очень хорошо утоляет жажду.

Сделав пару больших глотков, я отстранил кубок, отметив про себя, что девушка не только назвала меня по имени, но и сделала это с каким-то внутренним вызовом, обращенным к самой себе. Мягко улыбнувшись Ренаре, я поблагодарил ее за заботу, после чего смежил веки в надежде, что вновь увижу во сне все тот же цветущий сад… и что Ренара в нем тоже будет.

Алпаслан — Аджей Руга.

Жаркие по-летнему дни постепенно сходят на нет, а ночи становятся все холоднее. Если при выходе из Лецека я маялся от духоты в своей крытой повозке (и от пыли, поднятой тысячей ног и копыт), то сейчас легкое беспокойство приносит ночная и утренняя прохлада.

Но это — легкое беспокойство. А вот настоящее, искреннее волнение связано с неотступно преследующим нас корпусом легкой конницы — многочисленных акынджи и делилер, чуть ли не каждый день пробующих атаковать войско склабинов.

Наше… И когда склабины стали «нашими», а акынджи и делилер врагами? И чего стоит пролитая кровь собратьев на моих руках и собственная рана, если вдуматься? Нередко я ловлю себя на мысли, что мог бы — да и хотел — вернуться в ряды войска Зауры, вновь надеть на себя синий кафтан ени чиры, скомандовать своим серденгетчи… Впрочем, а выжил ли кто из моих подчиненных в последней битве? Дело было очень жарким, судя по рассказу брата…

Но нет. В любом случае я уже не брошу отца. Да и Ренара…

При мыслях о девушке, сладко посапывающей рядом, меня вновь охватывает жгучий стыд — даже сейчас чувствую, как лицо горит, наливаясь кровью. Мои соотечественники — истинные соотечественники — сражаются, гибнут, прорываются к замку в предгорьях сквозь бесчисленные заслоны заурцев, отвечают контратаками на наскоки делилер, бьются на вылазках за провиантом. И гибнут… А я лежу тут с пустяковой раной, что никак не хочет закрыться из-за бесконечной тряски на ухабах, и бесстыдно наслаждаюсь всеми возможными благами, как лучшая еда или горячее, упругое тело влюбленной служанки…

Ренара… Сложно описать всю гамму чувств, что я испытал к своей первой женщине. Что тут говорить: ени чиры запрещено заводить семью, братья корпуса вне похода живут в казармах, где в бесчисленных тренировках развивают воинское искусство — и даже сама тема женщин никогда не всплывает в наших разговорах. За благочестием воинов следят младшие командиры, а за ними старшие — и никто во всем корпусе не имеет права взять жену. Таков древний устав корпуса, что своими корнями уходит к орденам странников-дерваши… Да, после взятия вражеских городов бывало, что кто-то из воинов пробовал взятую с боя женскую плоть — но ведь за это провинившегося ждет самое суровое наказание, вплоть до смерти. А я устава корпуса никогда не нарушал — ну, до встречи с отцом, разумеется…

И тут вдруг молодая красивая девушка, что неотступно за мной следит, ухаживает, протирает тело, касается своими бархатистыми пальцами моей кожи… Казалось, что на ней оставались ожоги — так она горела от одних лишь прикосновений девушки… Каждый миг вдыхать запах чистой женской кожи и чего-то еще, дурманяще сладкого и волнующего, заставляющего плоть бунтоваться, каждый раз чувствовать через легкую ткань жар ее молодого, крепкого и сильного тела… это была пытка. Сладостная пытка, окончания которой я, однако, нисколько не желал.

В конце концов, когда я почувствовал себя лучше, а Ренара очень низко склонилась надо мной, щекоча шелковистыми волосами кожу на груди, я не удержался и заключил девушку в объятия, а после нашел губами ее губы… Она не сопротивлялась поцелую… и не сопротивлялась тому, что случилось после.

Пережитое заставило испытать меня дикий, всеобъемлющий восторг — а чуть позже я понял, что и для девушки это также был первый раз. Вскоре же я осознал, что если сам подчинился сиюминутному порыву, мужским, практически животным инстинктам, то для Ренары все было гораздо сложнее — и замешано на сильных чувствах. Тут были и девичья симпатия, и чисто женская жалость к раненому, и долгое, тоскливое одиночество — служанка в баронском, а после и королевском доме стоит на голову выше простых смертных и в то же время настолько ниже его хозяев и близких к ним людей, что ее просто не замечают… По крайней мере, до момента, когда не захотят воспользоваться, но, как оказалось, у девушки бойцовский характер и она умеет за себя постоять. Я понял это некоторое время спустя, когда попытался овладеть ею еще раз.

Словом, я хотел этого невероятного наслаждения единением с женщиной, а Ренара хотела чувств, причем настоящих, искренних, неподдельных — чувств, которых я к ней не испытывал и не испытываю. И вот тут-то я впервые пошел на настоящую, сознательную низость, признавшись в любви, которой на деле нет, чтобы заполучить желаемое… По чести сказать, Ренара всем хороша — и красотой, и чувством юмора, она неплохая рассказчица, а житейский ум и твердая воля заставляют испытывать к ней уважение — но не любовь. По крайней мере, не то всеобъемлющее и всепоглощающее чувство, ради которого мой отец десять лет провел в степи, а после обрек себя на добровольное безбрачие.

Вскоре яркость эмоций от плотской близости с женщиной притупилась, дикий восторг сменился пресыщенным удовлетворением, а в груди появилась пустота — ибо я отчетливо осознал, что не люблю девушку, однако уже никуда от нее не денусь. На третий день нашей близости Ренара счастливо призналась, что у нее был самый активный период для зачатия и, учитывая, сколько времени мы провели в объятиях друг друга, вероятность беременности очень велика. Поначалу новость не вызвала у меня сильных эмоций, что насторожило девушку, и тут я увидел второе лицо своей любовницы — разгневанное, возмущенное. Чеканя каждое слово, она потребовала объяснений и ясности насчет будущего ребенка — и, признаться, я, воин, побывавшей не в одной схватке, несколько стушевался под неожиданным для себя напором, тут же пообещав, что признаю ребенка и дам ему имя своего рода. И только после осознал, что по местным обычаям это означает также обязательную женитьбу на матери малыша…

И обратного пути у меня нет — я не привык нарушать свое слово, да и от ребенка отворачиваться не собираюсь ни в коем случае: мне хватило собственного детства без родителей, чтобы понять, насколько это тяжело. Конечно, есть вероятность, что Ренара не понесет — но только в том случае, если кто-то из нас бесплоден. Однако я сильно сомневаюсь, что это так, более того, интуиция подсказывает мне, что в чреве сладко сопящей на моем плече женщины уже зарождается новая жизнь. И ведь эта мысль меня нисколько не пугает! Осознав, что я могу быть и наверняка стану отцом, я испытал прилив незнакомой до того нежности, неизведанного счастья, от которого щемит сердце. Так что я не откажусь от Ренары, равно как и от своих слов — надеюсь, что стерпится, слюбится, как гласит местная поговорка. И надеюсь, что никогда не встречу женщину, от одного вида которой мое сердце екнет, а в сознании пронесется — «вот она, твоя настоящая любовь».

Впрочем, сложившийся расклад совсем не плох для человека, большую часть сознательной жизни готовившегося провести ее в кругу собратьев ени чиры, сохраняя притом обет безбрачия, само по себе присутствие красивой девушки, страстно дарующей свою любовь. А если учитывать, что мы находимся на войне и каждый день подвергаем жизнь опасности, каждый час чувствуем опаляющее дыхание смерти — в таких обстоятельствах вероятность, что я когда-нибудь встречу «истинную любовь», крайне ничтожна. А вот рядом спит женщина, которая любовь действительно дарит — и дарит со страстью человека, не знающего, встретит ли закат следующего дня или нет… Женщина, которая родит мне малыша… Сына или дочку, не важно…

Испытывая несвойственную мне нежность, я мягко погладил спящую по шелковистым волосам, по бархатной коже оголенных плеч и отчетливо осознал: я никому ее не отдам!!! Никому!!! Любовь или не любовь — это моя женщина! И всякий, кто попытается взять ее, падет от моего клинка!!!

На короткое время успокоив себя мыслями о семейном будущем, я вновь не удержался от тяжелых дум о будущем настоящей кампании. О моменте, когда азепы или ени чиры прорвутся в обоз и мне действительно придется защищать Ренару с клинком в руках…

Примерно половину пути объединенное войско склабинов прошло относительно спокойно, практически не встречая разъездов акынджи. Первые сложности были связаны с добычей провианта в окрестностях, где не смогли толком убрать урожай из-за кипящих летом боев, а все запасы были давно уничтожены противоборствующими армиями. Кроме того, многие жители просто покинули насиженные места, пытаясь спастись бегством… Кто-то пытался прибиться к нам, но Бергарский распорядился брать лишь одиноких мужчин, имеющих хоть какие-то боевые навыки. Большая же часть пыталась пристать к нам с семьями, не понимая, почему единственное войско Рогоры бежит из страны, а не защищает ее землю и жителей. Другие потоки беженцев заполонили дороги, замедляя наше движение, — и практически везде было невозможно достать еды. Никто не продавал ее даже за золотые монеты, что само по себе разумно — во время голода золотом не наешься. Бергарский приказал забирать еду силой, и отчаявшиеся, обезумевшие от горя люди — в основном женщины и дети, лишившиеся мужей-кормильцев и практически последних запасов, — рвали на себе волосы, бросались на воинов, молили на коленях не отбирать последнее. Фуражиры из рогорцев возвращались с пустыми руками, не в силах забирать необходимое для армии продовольствие у селян, самих обреченных на голод. А когда начали посылать лехов, те обирали все до последнего, вопреки приказу Бергарского оставлять хоть что-то, а попутно грабили беженцев и поголовно насиловали приглянувшихся девок и баб, быстро скатываясь до уровня обычных мародеров.

В едином до того войске, сплоченном совместной битвой, начались брожения, практически вылившиеся в открытое противостояние. И лишь титаническими усилиями мой брат Аджей и герцог сумели обуздать разъярившихся воинов. Зачинщиков смуты поголовно казнили, невзирая на их мотивы и подоплеку событий. Однако после Бергарский приказал также вешать всех, кто ослушается приказа и хоть пальцем тронет кого-то из беженцев. После казни смутьянов он учинил расправу над наиболее провинившимися мародерами, не особенно-то и спешившими в драку. Дисциплина в обеих частях армии подтянулась.

Вообще, кое-какие запасы удалось подготовить еще в Лецеке, но дальновидный герцог всеми силами старался их экономить. И правильно сделал, ибо со второй половины пути отступающее войско склабинов обложили десятки разъездов акынджи — словно свора псов, загоняющих медведя. Конные отряды фуражиров были вынуждены пробиваться с боем сквозь заслоны заурцев, но всюду, куда они смогли добраться, они находили лишь пепелища и гниющие трупы… А после того как наш конный отряд в полторы сотни всадников окружили и подчистую истребили втрое превосходящие силы дели, Бергарский оставил даже попытки раздобыть провиант у местных.

Каким-то чудом сумевший пробиться к нам гонец из Львиных Врат принес черные вести: доскакавшие до крепости отряды заурцев напали на беженцев. Три сотни воинов степной стражи, коих мой брат отправил в свое время прикрыть исход мирных жителей, все до единого полегли в жестокой рубке. Уцелели лишь те стражи, кто патрулировал горный проход, защищая людей от бесчисленных атак горцев. А уничтожив последних защитников, орда акынджи и дели напала на сгрудившихся у прохода в горы беженцев, еще не успевших уйти. Гонец сказал, что там случилась настоящая бойня. Немногочисленный гарнизон крепости не отважился на вылазку, а открыть артиллерийский огонь лехи не решались, понимая, что заденут и мирных жителей. И лишь когда толпа хлынула в раскрытые ворота замка, а на ее плечах в крепость попытались ворваться акынджи, комендант приказал открыть огонь. Но ведь картечь выкашивала не только кавалеристов врага, но и пытающихся спастись людей…

А после заурцы начали терзать наше войско бесчисленными атаками. Первой была попытка ночного штурма — но наша армия каждую ночевку окружала стоянку вагенбургом, а секреты привычных бдеть стражей вовремя подняли тревогу — штурм был отбит залпами картечи и стрельцов.

Затем последовали засады на марше, Бергарский приказал прикрыть войско с флангов телегами вагенбурга, укрепив их борта сбитыми щитами с козырьком от стрел и бойницами для стрельцов. Впереди в полном боевом порядке вышагивает фаланга рогорцев под прикрытием стражей-лучников, а сзади держится вся конница и шесть телег с оставшейся в нашем распоряжении артиллерией. В середине же двигаются телеги с провиантом и ранеными. Таким образом войско преодолело еще треть пути до Львиных Врат, вот только скорость его движения упала на порядок. А между тем, судя по рассказу чудом захваченного языка, по параллельной дороге нас догоняет основная масса заурской пехоты. И похоже, они догонят нас раньше, чем мы достигнем спасительной крепости.

Аджей Корг, великий князь Рогоры.

Окрестности замка встретили нас жутким смрадом сотен разлагающихся трупов, он чувствовался уже за несколько верст от места бойни. Комендант крепости — в черепной коробке которого мозгов вряд ли больше, чем у самой тупой курицы, а сердце явно позаимствовано у самого трусливого зайца — не обеспокоился захоронением погибших. И дело тут не в человеколюбии или сердечном участии — что мертвым до наших чувств? — а в банальной необходимости: тысячи неубранных трупов гарантированно вызовут чуму.

Но беженцев не похоронили сразу, а теперь посылать людей убирать их тела уже поздно — разложение идет полным ходом, и безопасно для себя похоронить их уже невозможно. Сжечь такое количество трупов не представляется возможным все по тем же причинам — да и леса мы столько не нарубим в окрестностях.

Другими словами, оборона Львиных Врат становится теперь довольно проблематичным предприятием.

Нет, на самом деле я немного придираюсь. Если вдуматься, даже когда заурцы отошли от стен крепости, их разъезды все время были рядом. А учитывая огромное число погибших, убирать их пришлось бы большим количеством малых групп, уязвимых для атаки даже десятка акынджи. Но и когда заурцы бросили все силы против нас, в крепости о том не знали, вероятность того, что это лишь военная хитрость, и враг жаждет выманить защитников, а после ворваться в замок на их плечах, была действительно высока.

Но, проезжая между телами посеченных, тронутых разложением женщин, детей, стариков — мужчин среди павших практически не видно, — я чувствую, как горло сжимает свирепая, звериная ярость — да так, что трудно дышать. К ней прибавляется острый стыд, давящее на плечи чувство вины — хотя, казалось бы, к случившейся здесь бойне я, да и весь наш отряд, никакого отношения не имею. Более того, умом я понимаю, что все зависящее от нас, все, что было в человеческих силах, мы сделали.

И в то же время меня не покидает чувство, что, если бы все мы увидели результаты «подвигов» акынджи до последней битвы, в прошлом бою сражались бы как минимум в два раза яростнее… И это, как ни странно, и вызывает разочарование и горечь — что, имея возможность как следует поквитаться с выродками, устроившими такое, мы не использовали ее в полной мере…

И опять мои мысли возвращаются к коменданту, которого я подсознательно использую в качестве громоотвода, переводя на него сдавившие сердце боль и ярость. Ведь мог же он открыть артиллерийский огонь гораздо раньше, мог! Пусть и зацепил бы тех же беженцев, что находились на предельной дистанции огня орудий, но ведь их всех и так посекли саблями, покололи копьями да затоптали конями! И не только их, а еще сотни людей, которых гнали практически до самых стен! К чему это малодушие, если, своими руками погубив сотню беженцев, гарнизон мог бы спасти целую тысячу, чьими телами теперь завалены все подходы к замку?! И на месте коменданта, ясно осознавая, что неубранные трупы могут привести к эпидемии, я бы приказал убрать как минимум всех тех, кто лежит в той же самой простреливаемой со стен зоне. А за ее пределами вполне можно было бы организовать разведку да уточнить, куда же делись акынджи…

Распаляясь все сильнее, я кладу ладонь на рукоять сабли, предвкушая скорую встречу с идиотом, поставленным во главе ключевого в Рогоре замка — и ведь поставленного идиотом наверняка не меньшим! И может быть, после нее тиски ярости наконец-то отпустят мое горло — ведь буквально же нечем дышать…

Эх, подумать только — успел бы Когорд заключить союз с ругами, пусть и ценой потери независимости Рогоры, и этой гетакомбы здесь не было бы, факт! Базилевс наверняка сумел бы верно оценить степень заурской угрозы, и сейчас в крепости нас встречала бы ругская рать. Да, видно, мой гонец не сумел совершить невозможное и добраться до Ругии степью… Хотя я на это и не рассчитывал — а все же жаль. Многое могло бы сложиться иначе.

Комендант своим видом нисколько меня не разочаровал — уже преклонных лет, высокий и сухой как жердь, с серыми блеклыми глазами и лицом матерого сухаря с навечно застывшим на нем брезгливым выражением. Он тут же бросился навстречу Эдрику, стоило нам миновать внешние ворота. Я же взялся за хлыст и покрепче стиснул рукоять, предвкушая, как исхожу им его тупую голову и рабски склоненную спину. Рубить пока рано, не поймут — по крайней мере, пока не объясню, почему считаю действия командира гарнизона заслуживающими смертной казни.

— Господин герцог! Господин гер…

Огненный взгляд Бергарского, разделяющего, судя по всему, мои мысли и чувства — а выводы об эпидемии напрашиваются сами собой, — прожег коменданта. Но, осекшись, он тут же продолжил:

— Прибыл гонец из южного гетманства: двадцатитысячный корпус ругов, весь полк правой руки[20] целиком, вторгся с востока в гетманство. Остановить их некем и нечем, а потому руги беспрепятственно следуют к началу горного прохода. Их глашатаи на каждом углу трубят, что вторглись они ради оказания помощи своему союзнику, правителю Рогоры, и что теперь гетманство будет поделено между ним и державой ругов.

Непродолжительная немая сцена, в течение которой я лихорадочно обдумываю сложившуюся ситуацию, одновременно поражаясь тому, как быстро, однако, исполнились мои потаенные желания! Полк правой руки — это войска пограничного рубежа, украины Ругии, граничащей с Республикой. И учитывая, что Республика на деле является серьезной угрозой благодаря своей тяжелой кавалерии, отрядам отлично подготовленных наемников и многочисленной артиллерии, в полк зачисляют воинов, качественно не уступающих силам вероятного противника. В нем служат панцирные витязи из наиболее обеспеченных дворян, конные и пешие стрельцы, многочисленные и опасные огненным боем, умелые пушкари с большим количеством орудий. Кроме того, руги создают в граничащих с Республикой областях полки нового строя, а именно: солдатские мушкетеро-пикинерские и дворянские рейтарские — на манер ландскнехтов срединных земель. Они пока немногочисленны и не сыграют в битве решающую роль, однако стоит все же понимать, что это не наемники, а регулярная армия. Основные силы корпуса прикрывает многочисленная кавалерия легких витязей, из дворян победнее. Последние закалены в стычках со степняками, инициативны и умелы в бою, способны драться как в рассеянном строю, так и наносить тяжелые удары в сомкнутом. Их посменно отправляют на границу со степью, в так называемый сторожевой полк, где всадники оттачивают боевое искусство. Да, в лобовой сшибке они не противник шляхетской панцирной кавалерии или тем паче гусарам. Но ведь у легкой конницы другие задачи, да и та же битва в Сердце гор ярко продемонстрировала, что наличие доспехов на всаднике не определяет исход сражения.

Но качество подготовки и многочисленность противника сейчас вторичны для размышлений — основная проблема заключается в оброненной фразе сухаря о первопричине вторжения: «Оказание помощи союзнику, правителю Рогоры».

Эдрик неторопливо так и грозно разворачивается в мою сторону. М-да, огонь в его глазах мне точно ничего хорошего не предвещает, вон рука уже рефлекторно сжала рукоять шпаги… Не дожидаясь, пока разразится буря, я обезоруживающе улыбаюсь и непринужденно расстегиваю пояс, удерживающий саблю и кинжал.

— Поговорим?

Князь Ромоданский, воевода полка правой руки.

Воевода полка правой руки — одна из высших должностей ругской армии. И Григорий Романович Ромоданский всю жизнь двигался к ней, начав свой путь далеко не князем и даже не сотником витязей, а всего лишь рядовым воином из мелкопоместной дворянской семьи. Родительских средств не хватило даже на тяжелый доспех, как старшему брату, так что свою службу будущий полководец начал легким всадником на южном порубежье. И чего только не пришлось ему пережить за свою очень долгую и крайне насыщенную воинскую судьбу!

Высокий и от природы физически мощный (а уж данную от рождения силу будущий ратник развивал с малых лет), Григорий обращал на себя взгляды не только молодых вдовиц, но и внимание командиров, что позволило ему в скором времени стать десятником. А уже во главе десятка он совершил свой первый подвиг.

Возвращаясь из степного поиска, дозор Григория внезапно натолкнулся на отряд торхов. Видать, кочевники сумели просочиться через разъезды витязей и захватили богатый полон из не успевших спрятаться селян. Воины обоих отрядов увидели друг друга одновременно — вот только торхов была целая сотня, а в дозоре лишь десять ратников… И все же Ромоданский без раздумий бросил их в бой, посчитав, что лучше с честью погибнуть, чем безвольно смотреть, как угоняют в степь детишек да баб.

И такова была ярость удара ругских ратников, сознательно пошедших на смерть, что торхи дрогнули. Не последнюю роль сыграл сам Григорий, срубивший обоих батыров бея и пополам, до самого седла разваливший знаменосца с бунчуком. Предводитель торхов, неосторожно сунувшийся вперед — а чего бояться всего десятка ратников? — в страхе бежал от клинка великана-руга, сразившего телохранителей, а за ним потянулась вся сотня. Видать, решили, что за малым отрядом врага следуют более крупные силы, раз сам бей улепетывает! В итоге полон ратники отбили, потеряв лишь трех своих бойцов — и порубив в отместку три десятка бегущих кочевников, разом потерявших всю свою свирепость!

Этот бой стал началом стремительного взлета Ромоданского — за десятком отличившемуся витязю доверили и сотню, ставшую в скором времени самой боевой на всей линии. Да и что говорить, когда сотник сам хват! Не умеющий жалеть себя Григорий не жалел и никого вокруг, а с детства приученный отцом к постоянным тренировкам, он все соки выжал из своих людей, но сделал из них действительно лучших рубак! И когда заполыхало на северной границе, когда свеи вероломно напали на торговые поселения и немногочисленные крепости у студеного моря, воевода ертаула — сторожевого полка — в числе лучших людей направил в походную рать и сотню Ромоданского.

Здесь, на севере, Григорий вскоре стал известен не менее, чем на южном порубежье. Еще по приграничью склонный к самостоятельным действиям, Ромоданский предложил воеводам использовать сотни легких всадников для беспокоящих, «клюющих» ударов, на что и получил полное добро.

Его отряд свеи прозвали «призраками», ибо сотня Григория атаковала всегда внезапно, в капусту рубила своих жертв и успевала уйти прежде, чем на помощь врагу поспеет подкрепление. Впрочем, пару раз его ратники устроили грамотные засады и целиком истребили конные отряды свеев, отважившихся на погоню. С тех пор никто этим неблагодарным делом особо не увлекался, а многочисленная, но не очень поворотливая армия северян оказалась, по сути, парализована из-за неспособности обеспечить себя фуражом и провиантом. Отряды добытчиков практически всегда поголовно истреблялись «призраками», коих на деле было не менее двух тысяч… Но самым известным сотником среди их командиров стал Ромоданский.

Свеев удалось потеснить даже без решающего сражения — их полководцы не решились испытывать судьбу в схватке, когда солдаты с месяц голодали… А Григорий получил неожиданное предложение — стать командиром впервые создаваемого в Ругском царстве рейтарского полка. Успевший оценить боевые качества свейских рейтар непосредственно в схватке и выделив для себя все их преимущества и недостатки, Ромоданский легко дал согласие. Да, прощаться с боевыми товарищами было ой как непросто — но в будущем воеводе впервые заговорило тщеславие и желание подняться выше, гораздо выше нынешнего положения. Рейтарский же полк, набираемый исключительно из витязей, давал молодому еще полковнику (уже полковнику!) широкие возможности для личного роста.

Полк был готов уже через год — и на маневрах, организованных специально для базилевса, продемонстрировал великолепную выучку и слаженность действий. Где интуитивно, где используя древний опыт обучения латных всадников, ныне практически забытый, Ромоданский сумел подготовить рейтар, ни по боевым качествам, ни по слаженности действий ничем не уступающих свеям. Пригодилось ведь детское увлечение сказаниями о древних катафрактах Востока… Базилевс пожаловал молодого полковника шубой со своего плеча — и назначением в действующую армию: заурцы вновь предприняли попытку пойти в наступление на юге.

Эта война была скорой, но крайне кровопролитной. Могучая армия мамлеков легко прорвалась сквозь приграничные укрепления, неприступные для торхов, и устремилась вглубь страны. Молодой еще базилевс Феодор, не имея времени собрать все дворянское ополчение, лично двинул навстречу врагу самые боеспособные полки, базирующиеся рядом со столицей, по пути вбирая в войско всех способных держать оружие в руках. Но все равно на момент столкновения его рать раза в полтора уступала численности войска заурцев, вобрав в себя дворян лишь большого и передового полков.

Битва была кровавой. Враг несколько раз накатывал на ряды вооруженных пиками крестьян и стройные порядки стрельцов — и всякий раз откатывался назад, чередуя атаки на флангах. А потом заурцы ударили прямо в центр ругской рати — ударили массой панцирной конницы, сипахов, нацелив их на реющий стяг базилевса… Бронированный клин кавалерии мамлеков рассеял пешцев, протаранил строй стрельцов и устремился к холму, где расположилась ставка Феодора… И у самого его подножия врубился в ряды единственного доступного резерва государя — рейтарский полк Ромоданского.

Сеча была жуткой, заурцы рубились бешено, лезли вперед, не считаясь с потерями. Сам полковник, искусный и могучий воин, был фактически изрублен саблями и уцелел лишь благодаря прочности доспехов да верному коню, после смерти прикрывшему своим телом наездника. Но пока рейтары героически гибли у самой ставки, государь атаковал сипахов латными витязями, сняв их с обоих флангов. Двойная атака смешала ряды мамлеков, что привело к победе — ведь была уничтожена ударная сила заурцев. А наполовину задавленного, наполовину изрубленного защитника государя извлекли из-под коня уже вечером — и базилевс тут же, на поле боя, даровал еле пришедшему в себя Ромоданскому титул князя. Высший титул в иерархии царства!

Непродолжительное время новоиспеченный князь обитал при дворе, однако даже воздух во дворце базилевса был пропитан лизоблюдством и показным верноподданничеством. Прямой по натуре, привыкший к простому, пусть и грубому, зато честному обращению воинов, Григорий Ромоданский быстро затосковал. И мудрый не по годам базилевс, пусть и не без сожаления, отпустил верного воина в приграничье, назначив воеводой сторожевого полка.

Три года новоиспеченный воевода восстанавливал порушенное порубежье, налаживая систему разъездов, отстраивая городки и возводя новые остроги. Опыта и организаторских способностей воеводе хватало, и своему преемнику Ромоданский сдал южный рубеж еще более прочным, чем до вторжения заурцев.

Действия рейтар в битве у Молоховой горы — сражении, где отличился Григорий Романович, — были высоко оценены базилевсом. И хотя остатки его полка расформировали, по прошествии трех лет государь приказал создать сразу несколько подразделений — и не только рейтар, но и пикинеров и мушкетеров, названных впоследствии полками нового строя. Кандидат для отладки службы в новообразованных подразделениях уже давно себя зарекомендовал… Таким образом, князь Ромоданский получил новое назначение, на этот раз помощником воеводы полка правой руки, в составе которого формировались новые части.

И вновь по прошествии двух лет государь отметил успехи князя, прочно закрепив за ним звание собственного любимчика. Но Григорий Романович действительно ни разу не подвел доверия базилевса, и полки нового строя не стали исключением — эти подразделения продемонстрировали высокую степень выучки и профессионализма офицеров и солдат.

Что же, князя ждало новое назначение — на этот раз он стал воеводой полка правой руки, командиром западной, граничащей с Республикой украины. Опытный порубежник, начинавший свой путь простым всадником, Ромоданский с удвоенной энергией приступил к налаживанию службы. При нем была введена привычная на юге дымовая сигнализация и налажена система патрулей, гораздо больше, чем при предшественниках, тратилось времени на обучение гарнизонов и расквартированных по городкам частей, строились новые крепости и обновлялись старые укрепления. А три лета назад в Республике началось восстание рогорцев — и вся западная граница с того момента жила в сиюминутной готовности к выступлению. Но приказ идти на помощь добившемуся независимости королевству государь отдал лишь два с половиной месяца назад.

Пожалуй, этот поход стал самым сложным испытанием в жизни князя. Никогда до этого он не собирал под свою руку столь огромные силы в единый кулак, никогда еще не был ответственен за многие тысячи воинских жизней. Одно дело налаживать службу на укрепленном десятком крепостей кордоне, протянувшемся на сотни верст, и совсем другое — брать под свое начало всех его защитников, рискуя в случае неудачи оставить Родину без защиты.

Ну а кроме моральных терзаний и смутного волнения, что может и не справиться, на Григория Романовича обрушилось множество неизвестных ему ранее проблем.

Начать нужно с простого — двадцать тысяч воинов потребно ежедневно кормить и поить, и желательно хотя бы относительно свежими продуктами (не хватало еще эпидемий). Тянуть за собой гигантский обоз непрактично — продукты могут и пропасть, а скорость движения армии падает до скорости самой медленной и скрипучей обозной телеги, — а грабить местных жителей, настраивая население против себя, не только неправильно и бесчестно, но и государь строго запретил. В итоге пришлось идти на компромисс, выделив обозу сильное охранение и бросив вперед летучие отряды легких витязей — захватывать близлежащие продовольственные склады, расположенные в более-менее крупных городах и городках. И на местах у населения еду не отбирать, а скупать, пусть и по дешевке, излишки провианта. Решение в данной ситуации далеко не самое глупое, вот только обратной его стороной стало сокращение войска на целую четверть!

Другой проблемой стали вдруг участившиеся случаи насилия над населением, мародерство, грабежи и даже дезертирство. Никогда еще Ромоданский не сталкивался с подобными проблемами — привык, что на границе ратники служат честно, селян не обижают. А тут вдруг такое… Нет, людей тоже можно понять — паны никогда не отличались кротким нравом и во время войн могли запросто спалить захваченную деревню… вместе с жителями. Или поставить вдоль дорог колья с насаженными на них ратниками, попавшими в плен, или по пьяни изнасиловать девок и баб, а потом жестоко их порубить… Это можно понять по-человечески — то, что загорелись поместья и давно уже обветшавшие замки шляхтичей. Да только вкусившие плоть беззащитных панночек и вдоволь пограбившие барское добро вчерашние честные ратники начали запросто грабить и нищих кметов, без всяких раздумий задирать подолы простых девок и баб… Понятно, что мужья и отцы пробовали заступиться — так ведь с косой и вилами, да плотницким топором против огнестрелов и сабель много не навоюешь! Но ведь были же потери и среди ругов. А озлобившиеся, вкусившие невинной крови воины, с пугающей скоростью терявшие человеческий облик, мстили селянам, сжигая деревни, где кметы посмели оказать сопротивление. А попутно и грабили их — не пропадать же добру! За немногими потерявшими над собой контроль потянулись и остальные вои…

Словом, князю пришлось на деле убедиться, что дисциплина в походе — вещь первостепенная и архиважная. Еще никогда ему не приходилось проливать кровь своих же — но, когда потребовалось, Григорий Ромоданский пошел на это без колебаний. Мародеров и грабителей ждала позорная смерть в петле, но на время похода князь позволил им принять более достойную — от клинков своих же товарищей. Причем, хорошенько подумав и взвесив все «за» и «против», палачами воевода назначил самых отличившихся при грабежах, заводил и стихийных вождей, пообещав не лишать живота взамен позорной работы. Многие, правда, отказались, но были и те, кто решил купить свою жизнь казнями товарищей. Да, было и такое… Правда, никто из них не дожил до следующего утра, бесследно сгинув прямо в расположении частей, и никто уже не дознавался об их исчезновении. Князю было важно показать ратникам, насколько гнилая душа у тех, кто поднимает руку на безоружных, и вызвать у служилых не столько страх перед расправой, сколько отвращение и ненависть к таким людям. У него получилось — воев проняло, и дальнейших случаев насилия над мирным населением удалось избежать. Вот только особо отличившиеся отряды и вовсе предпочли дезертировать, и, чтобы не разлагать собственный тыл, Ромоданский был вынужден выделить летучие сотни витязей для истребления новоиспеченных разбойников — вчерашних соратников.

А между тем легкая кавалерия была нужна воеводе как воздух! Ибо, вторгаясь в чужую землю, князь более всего уделял внимание разведке — для него было важно без исключения все. И расположение населенных пунктов, и наличие у противника еще не до конца обветшалых укреплений, способных послужить в бою. Легкие разъезды должны были обнаруживать и истреблять шляхетские хоругви, но главное — не пропустить момента сближения с королевским войском.

Вот только вместо армии Якуба забравшиеся вглубь герцогства разведчики встретили тысячи рогорских беженцев, из уст в уста передающих одну и ту же страшную весть: Рогора пала под клинками заурцев, султанат завладел землями по ту сторону Каменного предела!

Ошарашенный новостями князь срочно отправил гонцов к базилевсу, прося инструкций в связи с изменившейся в корне ситуацией. Григорий Романович был уверен в необходимости дипломатических шагов — ведь теперь, учитывая заурскую угрозу, Республика автоматически получала статус наиболее вероятного союзника! А разоренная Рогора, наоборот, теряла всякую союзническую ценность.

Между тем останавливаться воевода не стал и, приняв в расчет многочисленность выступившей заурской армии, поспешил закупорить проход в горы. Не имея права заключать перемирие от собственного имени, князь был вынужден направить на север крупный заслон, закрепившийся на удобном для обороны берегу Влатвы. Шесть тысяч пешцев при полусотне орудий и две тысячи легких всадников-витязей увел за собой товарищ воеводы, родовитый, но оттого не менее разумный и боевой воевода Андрей Шеян. Так что за тыл Григорий Романович не беспокоился, а вот его собственное войско, увы, в значительной степени ослабло. Четыре тысячи панцирной конницы — рейтар и латных витязей, семь стрелецких приказов по пятьсот воинов в каждом, солдатский мушкетеро-пикинерский полк в полторы тысячи бойцов, да пушкарей пять сотен на семьдесят орудий — вот, собственно, и все силы. Некоторые молодые воины пугались, когда слышали рассказы беженцев об огромной, затмившей горизонт армии врага, но сам князь знал, насколько велики глаза у страха, а потому справедливо оценивал силы заурцев максимум тысяч в сорок воинов. Вчетверо более, чем у него, но воевода занял оставшиеся от летней кампании полевые укрепления рогорцев, перестроенные лехами для обороны горного прохода. Их было нетрудно чуть обновить да расчистить, и Григорий Романович был убежден, что на этой позиции отобьется и от более могучего врага. Хватило бы продовольствия…

Несмотря на собственную бережливость и рачительность, князь отдал половину обоза беженцам. Впрочем, почему отдал? Честно продал. Ибо среди бегущих от врага жителей ему встретились жены бунтаря короля и его наследника — между прочим, мать и дочь. А с ними оказался и золотой запас Рогоры, вывезенный по приказу принесшего присягу лехам «великого князя». Как же у них все запутанно… Впрочем, когда и где в смутные времена было иначе?

Так вот сей золотой запас и должен был быть потрачен на закупку провианта! Так что Григорий Романович, реально оценивая возможность «потрясти» еще лехских кметов, успевших собрать хороший урожай — заплатив к тому же полновесными золотыми и серебряными монетами, — решил помочь бедствующим. Не забывая, впрочем, о себе и нуждах войска.

И вот уже пять дней, как его рать встала непреодолимой стеной, заняв многочисленные укрепления у развалин Волчьих Врат. Князь ждал врага со дня на день, отправив сквозь горный проход многочисленные разъезды, но сегодня они вернулись — и не одни, а с весьма необычными гостями.

Вся жизнь, а в особенности события последних дней пролетели перед глазами воеводы за несколько мгновений. Да, Григорию Романовичу нравилось вспоминать себя молодым — высоким, статным, могучим, грозой торхов и любимцем сдобных вдовушек, мечтавших провести хотя бы ночь с настоящим богатырем… Но, увы, все в прошлом. Битва у Молоховой горы разделила жизнь князя на «до» и «после». Ибо теперь многочисленные ранения дают о себе знать, с каждым днем все сильнее мучая некогда крепкого мужчину.

Голова князя полностью облысела, а тело без привычных физических нагрузок сильно раздобрело и стало рыхлым. Да, сдал бывший ратник, и очень сильно сдал… Но как же иначе, если на правой руке осталось всего три пальца, что с трудом держат саблю, а левая так вообще усохла после сечи? Как иначе, если ходит воевода всерьез хромая на левую ногу и не может даже ровно встать, скашиваясь набок? Одно счастье, что в седле физические недуги не так уж и сильно бросаются в глаза — но как быть с болями во всем теле, особенно усиливающимися в непогоду?

Григорий Романович с грустной улыбкой поставил рог с хмельным медом на столешницу. Да, он мучается, и содержимое сего сосуда давно стало одним из немногих средств, что притупляют боль. Но ведь он жив! Он жив — а многие побывавшие с ним в бесчисленных схватках давно уже легли в землю. А князь живет и даже радуется жизни — особенно своей златовласой красавице жене Ксении и маленькому комочку счастья, их доченьке Миле, любимице воеводы… Да и государь не обделяет его ни вниманием, ни уважением, а уж как возвысился род Ромоданских! И ведь может статься, уже ранней весной появится наследник — по крайней мере, повитухи, осмотревшие жену перед самым отбытием князя, уверяли счастливых супругов, что родится мальчик…

Эх, лишь бы доверие государя не предать, лишь бы воев как можно больше в сече сберечь! Да врага злого, заклятого положить в землю у этих самых гор!

— Зови!

Пора. Откинувшись на спинку прочного походного кресла, Григорий Романович приготовился встречать гостей. Украдкой протерев лысину от обильно выступившего пота — что вы хотели, вес да обильное питие! — он постарался придать лицу самое величественное выражение.

Вошедшие в княжий шатер довольно занятны. Старший, высокий и чуть суховатый мужчина с широкими плечами и узловатыми, жилистыми руками, смотрит уверенно, держится независимо и даже слегка высокомерно. Его серые глаза напоминают две льдины, и даже воеводе стало не по себе, когда он поймал на себе их взгляд. Впрочем, виду Григорий Романович не подал и с удовлетворением про себя отметил, что этот «гость» старше его годами.

Второй же — молодой мужчина, крепкий, с загорелым, обветренным лицом и прямым, честным взглядом, левая рука перевязана. В уголках его рта угадывается дружелюбная улыбка, но он также держится независимо, впрочем, и без лишнего самомнения.

Обоих роднит ощущение внутренней силы, заключенной в телах и ищущей выхода. Хотя внешне — простые воины в обычной походной, легкой и практичной одежде, но даже без намека на какие-либо изыски. Да и рукояти их клинков, потертые от частого использования, явно не походят на инкрустированные самоцветами рукояти парадных сабель и шпаг. И тем не менее оба вошедших представились королями! Молодой — Рогоры, а старый — самой Республики. Только вот монарх последней пока еще борется за власть в охваченной усобицей Варшане (свежие донесения от разведчиков!) и здесь быть никак не может. Да и короля Рогоры — первого и последнего! — недавно казнили в столице как опасного бунтаря… Или он умер в темнице? Впрочем, не все ли равно?

— Кто вы?!

Первым ответил старый:

— Я Эдрик Бергарский, в прошлом герцог и гетман юга, ныне провозглашенный войском король Республики. Думаю, Григорий Романович, вы должны были о мне слышать…

— Я Аджей Корг, провозглашенный королем Когордом наследник, единственный уцелевший на сегодняшний день. После смерти в бою Торога Корга принял титул великого князя, но теперь присягнул новому королю Республики — и сам провозглашен королем Рогоры! — подхватил молодой спутник Бергарского.

Да уж, про героя Бороцкой битвы воевода полка правой руки был наслышан — и наслышан немало. А сколько тревог было связано с его назначением гетманом юга! Особенно когда последний мобилизовал шляхту и привел в свои земли многочисленные отряды ландскнехтов! Нет, Григорий Романович был уверен, что эти силы копятся именно для вторжения в Рогору, но полностью исключать возможность нападения на царство было нельзя. А уж когда гетман повел наемников в сторону рубежа князя, а после неожиданно пропал у отрогов Каменного предела, тогда и вовсе весь полк был приведен в состояние полной боевой готовности. Да уж, заставил герцог воеводу поволноваться!

— Что, решили воспользоваться ситуацией? Еще один ракош?

Лицо Бергарского мгновенно заострилось, а взгляд из ледяного стал ищущим, колючим.

— Что значит «еще один»?

— Ну как же. — Воевода позволил себе чуть расслабиться, безмолвно пережив еще один приступ боли. — Вы не знаете? В Варшане кипят бои, королевский дворец в осаде, мятежники бросают все силы на его штурм, пока брат королевы, герцог Алькар, спешит к столице с очередной кондоттой ландскнехтов.

— Это шанс…

Молодой «король» произнес эти два слова чуть слышно, но услышали все. И, судя по раздражению, промелькнувшему в глазах Бергарского, он явно недоволен отсутствием выдержки у вассала.

— Господин князь, вы знаете, что за нами по пятам следует войско Заурского султаната?

— А как вы думаете, что я здесь позабыл со своей ратью?! Сколько их?

— На момент вторжения было порядка сорока тысяч воинов. Сейчас чуть менее двадцати пяти.

— Это что же, — в глазах воеводы отразилось недоверие, — вы хотите сказать, что заурцы потеряли порядка пятнадцати тысяч воинов в боях с вами?!

— Быть может, даже более, — разом кивнули оба «короля».

— Хм… — Пальцы князя поочередно опускаются на дерево подлокотника, выдавая охватившую его озабоченность. — Ну а сколько людей осталось у вас?

Мужчины переглянулись, но слово вновь взял Бергарский, как старший в паре и гораздо более искушенный в подобных разговорах:

— Чуть меньше тысячи конницы, в основном легкой, тысяча стрелков, столько же пикинеров-рогорцев, да порядка трех тысяч простых пешцев с клинковым оружием. Шесть легких орудий и десять средних крепостных с самодельными лафетами. За исключением гарнизона Львиных Врат, все имеют изрядный боевой опыт.

— То есть около четырех с половиной тысяч закаленных в боях воинов и полутора тысяч середнячков… Это не так и мало, учитывая наши условия. Встретим их здесь и похороним все планы заурцев на прорыв!

Старший «король» грустно покачал головой:

— Боюсь, не получится.

Григорий Романович удивленно вскинул брови:

— Почему же? В каком смысле не получится?

— Не получится встретить врага здесь. Сколько дней вы уже стоите на этом рубеже?

— Пять дней. Но я не понимаю…

Бергарский с нажимом произнес:

— Придется уйти. Летом крепость пытались брать и положили под ее стенами около шести тысяч воинов, которых после в большой спешке захоронили — уже хорошенько разложившихся. А поскольку земля здесь каменистая, а подвоза леса толком организовать не смогли, сейчас вся эта масса гниющих тел покоится в катакомбах под развалинами замка… Вы же понимаете, что раскормленные человечиной крысы в конечном счете выйдут к людским кострам, принеся с собой «черную смерть»?

— Твою же!.. — Лицо воеводы исказилось от гневного изумления. — Да как такое могли допустить?!

— Слишком спешили, — зло и хлестко отрезал Бергарский. — А теперь стоит поспешить и нам убраться отсюда как можно дальше! И да, князь, прежде чем мы обсудим совместные действия против заурцев, я хотел бы решить вопрос о признания вами моего титула!

— Я не уполномочен на подобные шаги, — спокойно ответил воевода, — и не уверен, что и государь поддержит очередного республиканского бунтовщика…

— С какой целью вы пришли сюда? — На этот раз Григория Романовича перебил Аджей. — Базилевс отправил вас завоевывать южное гетманство или принял подданство Рогоры по просьбе короля Когорда? Или моей просьбе!

Воевода нехотя протянул:

— Если вы принц Аджей Руга, то именно ваш гонец достиг столицы. Но теперь…

— Но теперь вы уже вторглись в Республику, фактически вступив в войну. Однако Рогоры более не существует — в привычном для всех нас понимании, а с юга напирает противник, угрожающий обоим государствам. В наших общих интересах заключение перемирия в самые короткие сроки, а в перспективе и военный союз. Но между тем мы уже с полтора месяца назад отправили королю Якубу гонца с известием о вторжении заурцев. Полтора месяца! Он был обязан собрать хоругви, коронное войско, гусарию и уже сейчас стоять здесь! А что вместо этого? Якуб не может обуздать даже собственную шляхту! Вы готовы доверить подобному союзнику прикрыть свой тыл или фланг? У нас с Эдриком, — кивок в сторону Бергарского, — уже готов план дальнейшего противостояния мамлекам с учетом участия Ругии. Территорию южного гетманства мы делим на три части — северная остается в составе Республики, спорные территории на востоке отходят вашей державе, а примыкающие к Каменному пределу земли, когда-то входившие в состав древнего княжества Рогоры, станут нашим обновленным королевством. Я приму протекторат обеих держав на время борьбы с заурцами и нашего собственного освободительного движения — на манер гиштанской конкисты. А Республика и Ругское царство заключат военный союз на тот же самый период. Таким образом, непосредственно вам не придется сражаться с заурцами и иметь с ними общую границу, достаточно будет лишь вашей поддержки. Именно Рогора примет на себя основную тяжесть борьбы с султанатом!

Григорий Романович одобрительно кивнул:

— Что же, мысль дельная. Я подробно изложу ее в своем послании базилевсу, и мы сможем…

— Пока мы ничего не сможем, князь. — Бергарский подался вперед, пристально смотря в глаза воеводе. — Ибо, если Якуб останется королем, вы не получите от магнатов, что помыкают им, словно марионеткой, ни пяди земли. Они, скорее, погибнут под клинками заурцев, нежели поступятся своей спесью! Да и о Новой Рогоре придется забыть, паны не смирятся с самоуправством беженцев и потерей давно поделенных земель… Именно сейчас, пока бурлит ракош, у меня есть шанс не только взять власть в свои руки и стать вашим союзником на словах, но и подтвердить свои обязательства на деле!

— Не понимаю, к чему вы клоните, господин… «король». Желаете, чтобы клинки моих воинов возвели вас на престол Республики? Так тому не бывать. Я не пролью ни капли ругской крови за чужие интересы и без приказа базилевса. Хотите корону? Так идите и возьмите; в случае вашей победы я буду тут неподалеку, прикрою вас от заурцев, раз уж ваше войско «не успело» собраться… Так и быть.

— Господин князь, — Бергарский раздраженно качнул головой, — я не дурак и понимаю, что монарх, взошедший на трон при поддержке клинков «союзника», тут же потеряет его, как только эта поддержка пропадет. Ну или не пропадет, и правителем он будет лишь номинально… Но мне не нужен ни ваш корпус, ни даже единственный полк. Только сотня панцирных всадников-витязей и письменное подтверждение принятия вами меня как короля, а также заключение союза. Я…

— Опомнитесь! — Лицо Григория Романовича исказила насмешливо-презрительная гримаса. — Союзы с другими монархами может заключить лишь базилевс! Как и признать их! Ты хоть понимаешь, «король», — новый титул Бергарского воевода выделил особой, издевательской интонацией, — как важно подобное признание между монархами срединных земель?! Да из-за одной ошибки в титуловании может грянуть война, а ты предлагаешь мне минуя государя признать тебя королем?!

— Войны начинаются только тогда, когда агрессор готов к нападению, и ни минутой раньше, — позволил себе вмешаться Аджей. — Именно тогда даже ошибка в титуле может послужить формальным поводом, коих может быть сколько угодно — от неудовлетворенности торговыми льготами до прямого ультиматума о передаче спорной земли. А в крайнем случае можно и без повода обойтись, лишь бы была сила. Что касается вас — я слышал, что базилевс человек трезвого ума, способный взвесить все «за» и «против». Сейчас вы находитесь в состоянии войны с Республикой, пусть столкновений еще не было — они рано или поздно начнутся. Между тем Эдрик предлагает вам мир на почетных условиях, спорные земли и твердый союз, а я принимаю протекторат базилевса и готовлюсь прикрыть вас обоих. Разве это не выгодное для всех нас решение?!

Однако оно выполнимо лишь в том случае, если мой старший товарищ и действительный сюзерен взойдет на престол Республики. И сейчас даже легкая демонстрация вашей поддержки, обещание мира с Ругией, который он принесет с собой в случае вашего согласия, будут весить очень много. Трезвомыслящие шляхтичи поддержат кандидатуру Эдрика, гвардия и наиболее боевитые дворяне тоже. Помимо ваших всадников, с ним пойдет и сотня моих людей — это необходимо для демонстрации поддержки как с нашей, так и с вашей стороны. Я думаю, что это будет очень весомый аргумент в споре за корону… В то же время без вашей помощи ситуация может и не выправиться — и тогда, поверьте, вы будете вести борьбу на два фронта. Ибо армия Республики не придет вам на помощь. Нет, Якуб — или магнаты, поднявшие ракош, — дождутся, пока вы с мамлеками измотаете друг друга в борьбе, а после добьют уцелевших. Конечно, вы можете сразу повести своих людей против лехов… Но тогда откроетесь для удара в спину еще более опасного — для всех нас! — врага. Так что скажете, князь: союз и военная поддержка уже с этой секунды или борьба сразу против двух врагов?

— Я скажу, — угрюмо протянул воевода, — что вы очень красноречивы, да не по годам.

— Поверьте, он не только красноречив, — Бергарский позволил себе невеселую усмешку, — этот юный наглец один раз умело способствовал моему поражению, а один раз и вовсе сумел разбить меня в битве. Мы стали союзниками совсем недавно и не по доброй воле, и ненависть друг к другу горела в наших сердцах гораздо дольше, чем приязнь, — но при любом отношении Аджей заслуживает уважения… Так что вы скажете, господин князь? Рискнете не на поле боя с клинком в руках, а на дипломатическом поприще, поставив гусиным пером лишь единственную подпись?

— Хм…

Несмотря на кажущуюся логичность доводов этих двоих, Григорий Романович все же колебался — и колебался очень сильно. И дело было не только в том, что князя принуждали взять на себя полномочия самого государя. Многоопытный воевода был далеко не уверен в том, что знаменитый полководец с железной волей будет предпочтительней для Ругии на республиканском троне, чем король-марионетка в руках многочисленных магнатов!

В любой другой ситуации Григорий Романович определенно отказался бы поддержать подобный ракош, даже на самых выгодных условиях и при самых сладких посулах со стороны просящих. Но заурцы… Султанат слишком явная и отчетливая угроза, гораздо более опасная, чем даже тот же Бергарский во главе враждебной Республики. И пока угроза завоевания мамлеками будет висеть над их головами, лехи действительно вряд ли рискнут нарушить союзнические обязательства.

Лицо князя стало суровым, а кулаки сжались. Он принимал решение — и явно для себя непростое. И никто в этот миг не смог бы сказать по виду обоих «королей», которые, к слову, все это время стояли навытяжку перед всего лишь воеводой, как сильно забились от волнения их сердца.

— Н-да, только такие самоуверенные авантюристы, как вы, решились бы не только поднять ракош, но и провозгласить себя королями перед лицом войска.

— Рискну предположить, — у Бергарского загорелись глаза, он уже понял, каким будет ответ, — что и вы из той же породы людей!

Григорию Романовичу осталось лишь с невеселой усмешкой утвердительно кивнуть.

Король Аджей Корг.

Тысячи людей орудуют мотыгами, заступами, лопатами, топорами, превращая широкое поле с небольшой возвышенностью чуть левее центра в непреодолимую преграду для врага. Рогорцы, руги, лехи… Все работают, как один, откинув в сторону старые обиды и разногласия, воплощая мою личную идею о тройственном союзе. Н-да… Будто ожили древние легенды о склабинском братстве, когда все три народа были еще единым целым и поддерживали друг друга в невзгодах… Впрочем, это лишь легенды из народного эпоса, и как знать, не простыми ли людьми они придуманы? Одно дело память крови и осознание собственного родства, и другое — политика. В смысле личные амбиции, жадность и гордость власть имущих от королей и базилевсов до племенных вождей и поселковых старост — всегда ведь найдутся те, кто завидует соседу и ударит в спину, коли в дом его придет несчастье… Но ведь, с другой стороны, если союз заключают честные и сильные духом люди, испытывающие друг к другу личную симпатию, — разве он не имеет шанса продержаться хоть сколько-то?!

Посмотрим… Прежде нам нужно выдержать натиск заурцев на этом самом поле, а уже после мыслить наперед, смотря в далекое будущее.

Багровое поле… Когда-то здесь в решающей битве сошлись тумены торхов и лехские рыцари, вдвое уступающие врагу числом. Одна из немногих страниц благородной истории лехского воинства, возможно, самая славная своей самоотверженностью.

Тогда на Багровом поле рыцари презрели смерть и смело ударили в самый центр войска противника. Закованные в броню всадники, твердо решившие умереть со славой, разметали легкую конницу врага и достигли порядков тяжелой кавалерии торхов. Гвардия хана, лучшие из лучших рубак, защищенные, как и их кони, пластинчатыми доспехами, они не уступали рыцарям в силе натиска и выучке. Но даже батыры торхов не смогли противостоять их мужеству и самоотверженности.

Чуда не случилось, окруженные со всех сторон превосходящими силами врага все рыцари пали. Но сражались они до последней капли крови, до последнего взмаха меча и перебили едва ли не две трети войска торхов, усеяв их трупами и обагрив кровью каждый клочок земли. С тех пор поле боя было прозвано в народе Багровым. Что же, быть может, в этот раз все сложится иначе, и мы войдем в историю славными победителями, а не самоотверженными мучениками? Очень на то надеюсь…

Встреча с женой и сыном была короткой — всего один день я провел с семьей, наслаждаясь каждым мгновением общения с любимыми людьми и про себя отсчитывая едва ли не каждую отпущенную минуту счастья. Но их было много, очень много этих минут… Не каждому дано понять, как сладостны короткие встречи с любимыми, когда после долгой разлуки слышишь их голоса, дышишь их запахом, ощущаешь их тепло… Крохотный Гори очень подрос за последние четыре месяца и стал похож уже на маленького Георгия. Сын вначале не узнал меня и даже громко зарыдал, как только я взял его на руки, но, съев из моих рук кусочек сушеной дыни, сменил гнев на милость. Остаток дня он уже старательно пытался произнести «папа» — и ведь получилось же! Правда, скорее «па… па», но, видя мою улыбку, счастливый малыш и сам начинал смешно повизгивать и премило улыбаться во весь трехзубый рот.

Энтара… Большинство наших встреч проходят так, будто мы только-только стали супругами и еще толком не успели надышаться друг другом, наговориться друг с другом, не смогли даже просто привыкнуть друг к другу. Каждый раз при виде любимой женщины у меня замирает сердце от ее пронзительной, такой волнующей и трепетной женской красоты. И мне остается лишь благодарить судьбу за то, что в тот счастливый день она послала мне навстречу понесшего скакуна с маленькой, издалека кажущейся ребенком наездницей.

Правда, в этот раз мы разделили супружеское ложе без столь желаемой мной близости: лукаво улыбаясь, Энтара взяла мою ладонь и приложила к заметно округлившемуся животу. Супруга вновь беременна и теперь надеется, что родится дочка… Так что засыпал я с трудом, волнующая близость любимой не давала мне толком расслабиться — тем более что весь вечер мы провели в объятиях друг друга, предаваясь страстным, нежным, таким сладким поцелуям. Но несмотря на здоровый мужской голод, я не мог, да и не пытался убрать с лица счастливую улыбку — у меня будет еще один ребенок! Так я и не уснул, всю ночь гладя супругу по животу, спине, бедрам, украдкой целуя ее, да периодически вставая укачать проснувшегося сына.

Да, встречи с любимыми всегда сладостны — а еще благодаря им я в очередной раз понимаю, за кого сражаюсь, за кого готов принять смерть, ради кого мы стоим здесь и спешно готовим укрепления, ожидая прихода вражеского войска. У воина должно быть что-то святое, что он ставит выше собственной жизни, что-то святое, за что он готов и умереть, лишь бы не пропустить врага. И я думаю, именно любовь имеет право именоваться святым в большей мере, чем что-либо иное.

Король Аджей Корг.

Барабаны… Рокот сотен, тысяч барабанов раздается задолго до появления заурского войска, предвещая приближение врага. Их мощный гул отражается в сердцах построившихся бойцов страхом, неуверенностью, сомнениями… Нет, лица моих пикинеров, потерявших свой дом и близких — родные большинства из них так и остались за горным хребтом, — исполнены мрачной решимости. Они уже не раз сходились лицом к лицу с врагом, бились и побеждали. Всего три месяца назад слабо обученная и плохо вооруженная толпа, сейчас же — монолитный строй ветеранов, где все без исключения матерые бойцы, закаленные в битве.

Нет, мы не прогнемся и не отступим — но как поведут себя в бою руги? Сколько воинов Ромоданского имеют реальный боевой опыт? Сколько из них способны ломать свой страх усилием воли, являя истинно воинское мужество? И чем отразилась в их сердцах весть о практически трехкратном превосходстве врага?!

Вспоминать выражение лица воеводы в момент доклада дозорных даже как-то страшновато — его исполненный ярости взгляд чуть ли не прожег во мне дыру. И только безмерное изумление пополам с растерянностью, отразившиеся на моем лице, несколько поумерили его пыл. А ведь поначалу князь всерьез считал, что мы с Бергарским приукрасили свои подвиги, набивая себе цену, — и тем самым ввели полководца в заблуждение насчет реальной численности врага! Но оставшаяся часть доклада дозорных, сумевших взять языка, расставила все на свои места: к заурцам прибыл вспомогательный корпус, практически полностью перекрывший понесенные потери.

Что же, как оказалось, я не лгал — только от этого не легче. Уверенный в своих людях и крепости подготовленной нами позиции воевода не стал снимать с севера мощный заслон в восемь тысяч воинов. Григорий Романович решил подстраховаться на случай неудачи Эдрика. Нет, конечно, он тут же отправил гонца товарищу воеводы, вот только прийти к нам на помощь они вряд ли успеют. А значит, четырнадцать против тридцати семи — таков расклад перед боем.

Перекопанный, отлично укрепленный редутами центр поля заняли приказы в пять сотен стрельцов — по одному на каждое из семи укреплений. Все пространство перед ними перекрыто гиштанскими рогатками, расположенными по самой бровке глубокого рва.

Левый фланг держит солдатский мушкетеро-пикинерский полк, правый — мои пикинеры и смешанный отряд стрельцов, рогорцев и лехов. Перед нами нет рва, а за спиной редутов, все укрепление состоит из гиштанских рогаток. Я предлагал воеводе подготовиться к обороне так же, как мы в свое время укреплялись у Ельчека, но князь решил сохранить возможность для маневра своей многочисленной латной конницы.

Вся легкая артиллерия придана пехотным подразделениям в поле, на порядок усилив крепость нашей обороны, а вот среднюю и дальнобойную князь развернул на невысоком холме — какая-никакая, а высота! Здесь же встали три тысячи пешцев-лехов вместе с моим отцом и… братом, здесь же расположена ставка воеводы. У самого подножия холм прикрывают справа — крайний редут, слева — ряды пикинеров. По сути, самое защищенное место, вот только я уверен, что и атаковать высоту будут усиленно.

Панцирная конница сосредоточена второй линией на флангах, причем за нами держатся четыре рейтарских полка по пять сотен всадников в каждом. Неплохое подспорье на случай, если нас все-таки потеснят. Одним словом, крепко и надежно, и против двадцати — двадцати пяти тысяч заурцев мы бы наверняка сдюжили. Да кто же знал, что у мамлеков еще один корпус в запасе имеется!

— Сколько же их!..

От невольного возгласа, раздавшегося позади, меня будто обдало морозом по коже. И ведь действительно, собранное в единый кулак заурское войско буквально заполнило все пространство впереди — так что не видно горизонта. Огромная, колыхающаяся темная масса пехоты и всадников врага, над головами которых возвышается целый лес копий, знамен и бунчуков, неотвратимо наползает на нас, словно буйствующая стихия.

И одно лишь это зрелище сокрушает сейчас мужество наших воинов.

Переживем ли мы этот день?!