Так совпало, что предложение от издательства «МИФ» написать предисловие к книге едва не столетней давности пришло в то время, когда я читала размышления Харуки Мураками о профессии писателя, одновременно примериваясь к мысли написать нечто подобное — на собственном, конечно, рабочем опыте.

Поэтому, улыбнувшись очередному совпадению в своей жизни, я сразу ответила: да, любопытно, почему бы и нет. Мне прислали рукопись: Доротея Бранд, литературный критик, редактор.

Подобных книг о писательском ремесле написано немало и писателями, и литературоведами, и исследователями, и прочими пастухами обширного стада пишущих личностей, производящих разные тексты. (Сама я не слишком верю в то, что человека можно научить не просто литературно излагать свои мысли, а писать талантливые книги.)

Я приступила к чтению и буквально на второй странице наткнулась на следующий пассаж: «…по моему опыту, именно в этой сфере творчества целеустремленный и дисциплинированный человек может добиться удивительных успехов в самые краткие сроки». И дальше: «Те, кто страдает от периодов пустоты и тишины, когда на ум не приходит ни единая мысль или фраза, могут создавать подлинные шедевры, если „злые чары“ на время рассеиваются…» Я пришла в бешенство: да что, эта дама всерьез решила, что научиться писать прозу можно на курсах кройки и шитья?!

И все же, чертыхаясь, продолжала читать дальше, дальше… пока не дочитала всю эту небольшую книжку до последнего абзаца.

Доротея Бранд оказалась непроста. Она — так получалось — верила в разумное устройство мира. Более того: она верила в разумное устройство и благоустройство писательского дела. Заботливо и терпеливо вникая в бытовые, психологические, даже физиологические проблемы своих предполагаемых учеников, она утешала их, давая совет за советом: где писать, сколько чашек кофе выпить перед началом работы, как расслабляться, когда телега воображения безнадежно увязла. И если отвлечься от всяких ее смешных: «Просите в магазинах хорошую бумагу по шестнадцать фунтов. Если продавец вас не поймет, ищите магазин получше», следовало признать, что среди ее советов, шаг за шагом, я натыкалась на те, с которыми была совершенно согласна и к чему в своей литературной жизни пришла отнюдь не сразу. Ведь у меня-то не было никаких литературных наставников.

Если бы я, как нормальные люди, к сочинению текстов приступила годам к тридцати, я бы тоже, возможно, серьезно отнеслась к литературной учебе, тоже пыталась бы искать какого-нибудь наставника в попытках выяснить, что делать с героем и как уравновесить конструкцию сюжета. Но тот, кто заправляет там, наверху, литературными судьбами, взял меня за шкирку и швырнул в ледяную пучину литературопроизводства — как щенка бросают в воду.

Это случилось, когда мне исполнилось пятнадцать. Будучи несознательным подростком и безбожной лгуньей, я наткнулась на журнал «Юность», в котором был опубликован крошечный — в колонку — рассказик некой ученицы восьмого класса. «Ага! — подумала я. — Она в восьмом, а я-то уже в девятом!» Взыграли во мне амбиции…

«Юность» в то время был журнал тиражный и дико популярный; публикации, в отличие от других советских журналов, там предваряли фотографиями авторов. Писателям нравится, когда их фото публикуют над рассказом или повестью: мы тоже люди, нам тоже охота покрасоваться. А у меня к тому времени уже была написана уйма рассказов. Один из них я и послала в журнал. Этой тетрадке, в сущности, была уготована участь полета в редакционную корзину. Однако редактор раздела «Зеленый портфель» Виктор Славкин, в чьи руки случайно попал конверт, распечатал его, принялся разбирать мой кошмарный почерк, счел рассказик «смешным» и принял его к публикации. Таким образом, моя шкодливая физиономия впервые появилась на странице журнала с трехмиллионным тиражом. Так закончилась моя жизнь…

В смысле — нормальная жизнь. Началось сумасшествие. Когда ребенка публикуют на страницах популярного издания, он становится самовлюбленным графоманом.

Я принялась заваливать редакцию своими опусами, их продолжали публиковать. Ташкентская литературная общественность не знала, как на это реагировать. Совсем игнорировать не получалось — московский журнал, тираж, популярность. Принимать всерьез — несерьезно. Я проходила под снисходительным грифом «девочка небесталанная».

Потом подруга Элка Фельдман привела меня домой к приятелю их семьи, известному литературоведу Петру Иосифовичу Тартаковскому. Хлесткий был, умный человек. Не сентиментальный. Мы вошли, сняли по ташкентской привычке туфли в прихожей. Он сказал: «Спустились с каблуков, и не стало женской стати». Странно, как впечатываются иные фразы в твой цыплячий мозг — на всю жизнь. Петр Осич прочитал мои рассказы, снисходительно похвалил (девочка небесталанная) и лично отнес три-четыре рассказа в издательство «Ёш гвардия», что с узбекского переводилось как? Правильно — молодая, конечно же, гвардия. И я вступила в ее ряды.

Книжечку издали. Она была тонкая, синяя, с моим портретом на задней сторонке — лирическим. Я красиво сидела, томно опершись бледной щекой на ладонь.

Главное же, я продолжала строчить и строчить — юная задрыга в журнале тиражом в три миллиона экземпляров. У меня много чего имелось сказать этому миру. Вы думаете, я дала бы кому-то себя учить?

Это сейчас я месяцами мучительно размышляю над темами, к которым собираюсь подступиться: та стара, на эту высказывался миллион гениев, та уже прорабатывалась тем-то и тем-то. А в мои безмятежные юные годы… кто их во внимание принимал, тех гениев. Я тогда и сама гением была.

Так вышла вторая книга, уже потолще, с другим портретом — зимним, лохматым, в дубленке, с романтично поднятым воротником. А две книги — это вам не кот начхал. Две книги — это солидный творческий багаж и основание прямиком двинуть в Союз писателей.

Для поступления нужны были две рекомендации. Одна сгодилась местная, от уважаемого пожилого прозаика. Вторую следовало получить от московского писателя. И тут свезло: в Ташкент приехал Владимир Амлинский. В те годы он был известным автором, регулярно печатался в той же «Юности» — словом, правильная кандидатура. За меня замолвил словечко, кажется, все тот же Петр Осич, и в назначенный час я явилась в лобби гостиницы «Узбекистон», куда поселили столичную знаменитость. Амлинский скучал, развалившись в кресле. На столике перед ним стояла рюмка коньяка. Ему хотелось пойти на Алайский базар, купить дыню, урюк, шашлычка поесть… словом, вкусить от райских благ, ради которых в Ташкент приезжали столичные литераторы.

— Ну, давай, читай, — сказал он нетерпеливо. — Пару абзацев…

Я принялась читать, завывая и размахивая рукой. Вокруг меня клубилась суета: какие-то люди с чемоданами неслись туда-сюда, галдели. Кто бы другой стушевался. Я лишь повысила голос и рукой завертела уже как мельница: это был выигрышный, как мне казалось, диалог из ранней повести, где взрослый внук препирается с бабкой на умеренно одесских оборотах.

— Стоп, — сказал Амлинский. — Что это значит: «красные от борща пальцы»?

— От борща… — растеряно пояснила я.

— Почему они — красные? — уточнил он, скучая лицом.

— Ну, там же… свекла, — промямлила я, — в борще.

— Вот и пиши: «свекольные от борща пальцы».

Небо раскололось над моей безбашенной творческой личностью. И тот, кто спихнул меня в мутный литературный водоворот — сверху, с Олимпа, что ли, — просыпал свекольными пальцами щепотку разума и смысла на мою макушку. Оказывается, написанные строки можно было улучшать! (Потом я трижды переписала ту несчастную повестушку, полностью ее испортив. Я упивалась способностью разглядеть неловкие обороты, невнятные определения, ненужное многословие; я наслаждалась и мучилась властью над текстом — то мягким и податливым, то упрямо окаменелым. Да я с полгода вообще ничего не писала — только переписывала и переписывала.)

Владимир Амлинский начеркал мне на выдранном из блокнота листке рекомендацию в Союз писателей. На прощанье сказал:

— Ты вообще-то девка огневая, небесталанная. Если сумеешь прикрутить огонек под задницей, может, что-то с тебя и получится.

Это я сумела…

Это я всегда умела: пианистическая выучка, многочасовой терпеливый труд за клавиатурой.

Я с головой ушла в запой… как это получше-то сказать… страшной иссушающей тяги к самовыражению через слово. Оказалась с юности запряжена в эту повозку. И никакие любови, ни первый неудачный брак, ни рождение детей… этого моего рабочего состояния — всегда рабочего состояния — не коснулись. То, что подспудно я считала проклятием моего детства, закованного в панцирь многочасового долга, обернулось внутренней свободой творчества, работой взахлеб, бесконечным бдением над текстом, когда уже не замечаешь, что там — рассвело? стемнело? а который час? Когда чувствуешь только спартанскую собранность и волю, почти солдатскую выучку; когда долгий вздох — освобождение в конце проделанной работы — практически совпадает с нетерпением в преддверии работы грядущей.

Короче, в неприлично юные года меня приняли в Союз писателей; в московском ТЮЗе была поставлена пьеса по моей повести «Когда же пойдет снег?»… Ну, и все такое прочее.

После окончания консерватории я стала никому не подвластным свободным художником, весьма самонадеянной особой. Учиться пришлось самой, все на тех же добрых старых учителях: Чехов, Бунин… пяток любимых американских писателей, кое-кто из англичан, парочка латиноамериканцев… ну, и еще кое-какая хорошая компания. Хотя права, права Доротея Бранд: читать в молодости надо все подряд, все романы, неважно — плохие, хорошие. Как можно больше надо проглотить страниц, вчитать в себя чертову уйму текста — впоследствии это пригождается.

С осознанием качественной разницы между книгами моих литературных богов и собственными текстами пришел страх — настоящий пронизывающий страх: а ну как не получится? А ну как следующий рассказ, следующая повесть… не напишется, не выйдет? Так оно и осталось на всю мою жизнь, с каждой книгой маюсь…

У каждого литератора есть в воображении собственные непокоренные вершины, куда — он это знает, понимает глубоко внутри себя — он никогда не вползет. Никогда. Хотя при этом в любой его книге непременно окажется несколько сцен, десятка два описаний степи или моря, неба, леса и гор, за которые ему нигде и ни перед кем стыдно не будет. И это нормальный творческий процесс. Нормальное творческое состояние: первая половина жизни — страх перед написанным, вторая половина жизни — усталость от написанного лично тобой. Это то, о чем не упоминает в своей полезной книге Доротея Бранд. Она не пишет, как быть с ежедневной предрассветной тоской, ибо нет у нее совета — что с этим делать. Да и ни у кого его нет. Ибо, даже взобравшись на вершину нового романа, ты не уверен, что она выше предыдущей. У тебя нет такой гарантии. У тебя вообще нет никаких гарантий. Тут главное — не струсить и вовремя понять, что сюжетов в мировой литературе совсем не так много и все они многажды переписаны; что суть драгоценной «живой воды» таланта — в неповторимой интонации авторского голоса. И чем более он неповторим, правдив и эмоционален, тем большему числу людей необходим. Что никто из живущих не выдаст тебе сертификата на производство книг, что каждую следующую книгу ты начинаешь на свой страх и риск. Как говорил кто-то из героев Майкла Маршалла, «Если у тебя нет для меня интересной истории или стакана виски — на черта ты вообще приперся?»

В молодости ты страшно одинок наедине со всем миром. В случае с писателем — наедине со всей мировой литературой, с ее гениями, вершинами, с ее негасимым блеском. Молодость всегда так опасна, так единственна, так умопомрачительно бесповоротна.

С годами я научилась лучше себя понимать, объяснила самой себе, что такое моя профессия, внушила себе, что в своей одинокой работе я никому не должна ничего: ни читателям, ни коллегам, ни издателям. Теперь, когда у меня за плечами пятидесятилетний писательский труд, куча романов, целый океан рассказов, новел и эссе… можно и старость встречать спокойно. Хотя и старость — так опасна, так единственна, так умопомрачительно бесповоротна.

Любой писатель, учи его, не учи, в сущности — голый король, всю жизнь примеряющий новые и новые наряды, сотканные из его призрачных фантазий. Вот он идет на виду у толпы — беззащитный, открытый нескромным безжалостным взглядам. Втайне он понимает, что абсолютно гол, и потому идет в своем новом платье (то бишь с новым романом), как в страшном сне, как на казнь — навстречу Суждению читателей, критиков, журналистов, друзей и врагов (что часто одно и то же). До возгласа маленького глупого паршивца: «А король-то гол!» — остается каких-нибудь сорок шагов, но король идет…

Да, он гол — на ваш прямолинейный суетный взгляд, но даже прозрачный воздух, которым мы дышим, наполнен самыми разными элементами и организмами, и, чтобы увидеть их, нужны окуляры того таинственного микроскопа, которым вооружен лишь один из сотни тысяч: исследователь, творец, — король!

Он идет… На плечах его сверкают эполеты, на манжетах и воротнике золотятся брабантские кружева; султан его королевского убора величаво колышется над головой, а венецианская парча его плаща играет на солнце пурпуром и серебром. Он обреченно тащится вдоль жаждущей скандала, сплетни, клубнички, провала толпы, потому что надеется, нет — знает, знает! — что где-то там, среди глазеющих глупцов, непременно найдется некий мальчик, некая девочка, которые тоже видят королевский наряд во всем его призрачном, но изысканном великолепии.

…Между прочим, Андерсен за свою сказку получил королевскую награду: перстень с руки Его Величества, что в те времена равнялось какой-нибудь Нобелевской премии. Ибо заканчивалась сказка совсем не так, как привыкли мы читать в старом советском переводе. Настоящий ее финал — в единственной фразе, которая полностью меняет смысл сей великой притчи. Вот она, эта фраза:

«А король шел и думал: „Ничего я не взял у моего народа!“»

Почти всю сознательную жизнь я пишу и редактирую художественные тексты, а также занимаюсь литературной критикой. Литература для меня всегда была делом серьезным, ведь она играет немаловажную роль в жизни общества. Для многих читателей художественная литература — единственный доступный вид философии: из нее черпают представление об этических, социальных и материальных нормах; она укрепляет в предрассудках или, напротив, развивает гибкость ума. Трудно переоценить влияние популярной книги. Если эта книга вульгарна, низкопробна и написана ради дешевой сенсации, наша жизнь скудеет от наплыва пошлых и мелких идей, которые внушаются публике. Если же — что бывает, увы, крайне редко — книга радует качеством замысла и исполнения, весь наш мир становится богаче. Кино ничуть не ослабляет влияние литературы. Напротив, с появлением кинематографа идеи, которые уже циркулировали в читательской среде, стали доступны и тем, кто чересчур молод, нетерпелив или малообразован, чтобы почерпнуть их из книг.

Поэтому я не стану просить прощения за то, что меня всерьез занимают проблемы литературного творчества, хотя всего пару лет назад я, наверное, постеснялась бы добавить еще один том в обширную библиотеку трудов о писательском ремесле. В годы ученичества — и, созна́юсь, еще долго после того, как они должны были закончиться, — я жадно глотала любые книги о творческом процессе, о построении сюжета, о работе с персонажами. Я восхищенно внимала идеологам самых разных литературных школ; я слышала анализ художественного текста в исполнении неофрейдиста; я наблюдала подход некоего энтузиаста, который находил в теории психотипов неисчерпаемый кладезь образов и характеров; я ознакомилась с методом одного автора, который сочинял сюжет, рисуя диаграммы, и другого, который начинал с краткого синопсиса и понемногу разворачивал его в полноценную историю. Я жила в литературной коммуне и общалась с писателями, которые называли свой труд то ремеслом, то призванием, то (смущенно понизив голос) искусством. Иными словами, я на себе испытала почти все современные подходы к проблеме творчества, а книжные полки у меня ломятся от трудов прочих наставников, которых я не встречала лично.

Но два года назад, когда за плечами у меня уже был солидный опыт оценки рукописей, отбора текстов для крупного литературного журнала, редактирования, критического анализа и творческих встреч с авторами и издателями разных поколений, я и сама начала преподавать основы художественного письма. Поначалу мне даже в голову не приходило пополнить и без того длинный список литературы по предмету. Хоть я и успела разочароваться в большинстве книг, которые прочла, и почти во всех лекциях, которые прослушала, настоящая причина моего недовольства открылась мне лишь после того, как я сама влилась в ряды наставников.

Истина же оказалась нехитрой: начинающий автор сталкивается с трудностями намного раньше, чем достигнет той ступени, на которой ему могут пригодиться технические советы. Сам он об этом даже не подозревает. Если бы он мог установить причину своего творческого бесплодия, то вряд ли вообще пришел бы чему-то учиться. Однако большинство новичков смутно догадываются, что успешные авторы справились с теми препятствиями, которые им самим кажутся почти неодолимыми. Новичок полагает, что у мэтров есть некий волшебный рецепт или, по крайней мере, секрет ремесла, который можно подметить и разгадать, если приглядеться повнимательней. Еще он свято верит, что учитель, предлагающий свои услуги за деньги, тоже владеет этой магией и подскажет ему то самое заклинание — в духе «Сезам, откройся!» В надежде услышать или угадать волшебное слово новичок прилежно отсиживает занятия, посвященные классификации жанров, основам сюжетосложения и прочим техническим аспектам литературы, которые не имеют никакого отношения к его проблеме. Он покупает или берет в библиотеке первые попавшиеся книги — лишь бы в названии были слова «творчество», «писатель» или «художественный». Он читает всевозможные интервью, в которых авторы описывают свой творческий метод.

В абсолютном большинстве случаев новичка ждет разочарование. В самом начале вводной лекции, на первых страницах книги и в первых строках интервью ему довольно-таки безапелляционно сообщают, что «таланту не научишь». Тут-то огонек надежды и гаснет: ведь в действительности новичок ищет именно то, в чем ему так решительно отказывают. Возможно, он и не думал приписывать себе великий талант лишь на том основании, что испытывает смутное желание изобразить картину мира при помощи слов. Вероятно, ему и в голову не приходило ставить себя в один ряд с гениями. Однако суровый вердикт — мол, таланту не научишь, — который большинство писателей и наставников считают нужным вынести как можно раньше и как можно категоричнее, зачастую губит его мечты. Ведь новичку очень хочется услышать, что в творческом процессе и вправду есть нечто волшебное и что со временем его посвятят в братство сочинителей.

Наверное, в этом отношении моя книга окажется уникальной, потому что я убеждена: наш новичок прав. Волшебный рецепт действительно есть, и его на самом деле можно освоить. Эта книга — о магии творчества.

Итак, сделав необходимые пояснения, я теперь обращусь исключительно к тем, кто надеется стать писателем.

Да, существует своего рода писательская магия — нечто вроде методики, которую многие авторы открывают для себя по счастливой случайности или разрабатывают самостоятельно. Действительно, этой формуле успеха отчасти можно научить, но, чтобы ее усвоить, придется пойти кружным путем: сначала обсудить главные трудности, с которыми вам предстоит столкнуться, а затем приступить к несложным, но требующим немалой самодисциплины упражнениям, которые помогут преодолеть барьеры. И напоследок я дам один совет, совсем не похожий на те наставления, что вы раньше читали в книгах и слышали на лекциях. Надеюсь, у вас хватит веры — или любопытства, — чтобы ему последовать.

Помимо веры в то, что писатели владеют тайным знанием, я разойдусь с авторами традиционных учебников еще в одном отношении. Откройте наугад несколько книг о писательском мастерстве. В девяти случаях из десяти на первых же страницах попадутся заунывные пассажи, где вас предупредят, что успех сомнителен, ведь вам наверняка не хватает вкуса, воображения, способностей — в общем, всего того, что позволяет ученику превратиться в художника или хотя бы в крепкого ремесленника. Вероятно, вы услышите, что тяга к словесному творчеству — всего лишь наивное стремление выразить себя, а если ваши друзья считают вас великим писателем (покажите мне таких друзей!), это еще не значит, что весь мир обязан разделять их мнение. И так далее, и тому подобное — до бесконечности. Отчего к начинающим авторам относятся так скептически, для меня неразрешимая загадка. В пособиях для художников, например, не пишут, что большинство их читателей всю жизнь будут производить унылую мазню. В учебниках для инженеров не говорится: мол, если студент сделал кузнечика из двух аптечных резинок и спички, не надо сразу думать, что он достигнет высот в избранной профессии.

Возможно, здесь есть некое зерно истины и за верой в свои литературные способности нередко кроется самообман. Однако, по моему опыту, именно в этой сфере творчества целеустремленный и дисциплинированный человек может добиться удивительных успехов в самые краткие сроки. Поэтому моя книга предназначена для тех, кто всерьез намерен посвятить себя писательскому ремеслу — и осознаёт, как важно научиться грамотно строить фразу и текст; понимает, что автор отвечает перед читателем за качество своих произведений; пользуется любой возможностью поучиться у признанных мастеров художественной прозы и, наконец, устанавливает собственные высокие стандарты, которым следует без всяких поблажек самому себе.

Быть может, дело в невероятном везении — однако среди моих учеников намного больше людей прилежных и ответственных, чем самовлюбленных и бездарных. Но, увы, мне встречалось и множество ранимых молодых авторов, которые столкнулись с описанными далее трудностями и почти позволили себя убедить, что лишены писательских задатков. В некоторых случаях тяга к творчеству все же пересилила память об испытанных унижениях; но иные оставили надежду и вернулись к обыденной жизни, отвергнутые и разочарованные. Надеюсь, что моя книга поможет ободрить и переубедить тех, кто уже готов бросить писательский труд.

По моему опыту, авторы постоянно сталкиваются с четырьмя основными проблемами. Во всяком случае, на них мне жалуются гораздо чаще, чем просят помочь со структурой сюжета или образами героев. Подозреваю, что все преподаватели творческого письма выслушивают подобные сетования; но, в большинстве своем не будучи профессиональными литераторами, отбрасывают их как несущественные или же расценивают как свидетельство того, что ученик лишен подлинного дарования. Однако в действительности от этих проблем сильнее всего страдают очевидно талантливые молодые авторы. Чем богаче и тоньше дар, тем острее воспринимаются препятствия. Начинающий журналист или беллетрист редко просит о помощи: он ищет агентов и издателей, пока его более серьезные собратья по перу мучаются от чувства бессилия и никчемности. Однако пособия по творческому письму чаще всего адресованы беспечным ремесленникам от литературы, тогда как страдания подлинных художников слова остаются непонятыми или незамеченными.

Главная трудность в жизни автора — когда дело не идет совсем. Мощный и полноводный поток слов, который необходим, чтобы писателя заметили, никак не желает литься. Из этого зачастую делают абсурдный вывод: если автор не может писать с легкостью, значит, у него нет истинного призвания и таланта. В действительности творческий кризис может быть вызван десятком причин, и все их нужно перебрать, прежде чем списывать ученика со счетов.

Возможно, дело в молодости и недостатке опыта. Иногда творить мешает неуверенность в себе. Нередко причиной застоя становится неверное представление о творческом процессе как таковом: новичок ждет некоего божественного озарения (которое, как ему сказали, ни с чем не спутаешь). Во всех этих случаях принципиально важно одно: проблема никак не связана с недостатками сюжета или композиции. Следовательно, пока мы не помогли автору превозмочь страх перед чистым листом, технические советы ему, вероятно, не пригодятся.

Во-вторых, — и гораздо чаще, чем полагают люди, далекие от литературного творчества, — встречаются писатели, которые легко добиваются успеха, но потом не могут его повторить. На этот случай тоже давно придумано нелепое объяснение: мол, перед нами типичный «автор одного шедевра». Он выплеснул на бумагу некий фрагмент автобиографии (например, разобрался с обидой на родителей и детскими травмами), и сказать ему больше нечего. Но ведь сам-то он явно не считает себя автором одной-единственной книги — иначе зачем бы ему предпринимать новые попытки? Вообще говоря, любое художественное произведение в каком-то смысле автобиографично; тем не менее находятся писатели-счастливчики, которым раз за разом удается слепить из житейского материала добротный роман или хотя бы рассказ. Нет, автор прав, когда расценивает внезапную утрату вдохновения как симптом болезни, которую можно и нужно лечить.

Если за плечами у автора есть как минимум один заслуженный успех, очевидно, он уже знает нечто — и даже очень многое — о технической стороне ремесла. Проблема, опять же, не в этом, и технические рекомендации не помогут выйти из кризиса (разве что по счастливой случайности). Пожалуй, такому автору несколько легче, чем новичку, который не может научиться писать свободно: по крайней мере, он уже убедился, что способен облечь свой замысел в слова. Однако, если дальнейшие попытки снова и снова завершаются крахом, раздражение может перейти в разочарование и даже отчаяние — и тогда талантливый, подававший большие надежды автор сойдет с литературной сцены.

Третья проблема, в сущности, объединяет в себе первые две: есть авторы, которым удается создавать прекрасные произведения, но с большим перерывом. У меня была ученица, которая писала по одному (хоть и превосходному) рассказу в год, — явно недостаточно для утоления физических и духовных потребностей. Затяжные периоды бесплодия были для нее истинной мукой. В это время мир казался ей унылой пустыней — и оживал лишь с новым приливом вдохновения. Каждый раз, когда работа не шла, моя ученица была уверена, что больше никогда не повторит прежних успехов. При первой встрече ей почти удалось убедить в этом и меня. И все же неизменно наставал момент — словно бы завершался некий цикл, — когда она снова начинала писать, и писала хорошо.

В подобном случае технические советы тоже бесполезны. Те, кто страдает от периодов пустоты и тишины, когда на ум не приходит ни единая мысль или фраза, могут создавать подлинные шедевры, если «злые чары» на время рассеиваются. Учителю-консультанту необходимо выяснить, в чем суть проблемы, и лишь потом предлагать совет. Возможно, дело снова в тщетном ожидании музы, а может быть, в непомерно завышенных требованиях к себе и своей работе. В отдельных (редких) случаях нужно винить болезненное честолюбие и неприятие критики: автор готов творить, только если знает, что ему заранее обеспечены успех и одобрение.

Технический аспект в самом деле есть у четвертой проблемы — неспособности воплотить в жизнь изначально добротный замысел. Зачастую авторам, которые жалуются на эту трудность, удается начать историю ярко и интересно, но через несколько страниц процесс выходит из-под контроля. Или же история рассказывается так скупо и бесцветно, что все достоинства сюжета сходят на нет. Иногда возникают натяжки и противоречия во внутренней логике действия; тогда история выглядит неубедительно.

Тем, кто регулярно испытывает подобные затруднения, действительно необходимо побольше узнать о структуре сюжета и повествовательных приемах, освоить азы ремесла, которые позволяют довести дело до победного конца. Однако и в этом случае истинная проблема намечается гораздо раньше, чем речь заходит о форме произведения. Вероятно, недостаток уверенности в себе мешает автору внятно изложить идею — или же его жизненный опыт мал и не позволяет представить, как в действительности могли бы повести себя персонажи. Может быть, он слишком замкнут и стеснителен, чтобы достичь нужного эмоционального накала. Писателю, который систематически порождает слабый, эмоционально скованный или чересчур схематичный текст, явно требуется нечто большее, чем простая рецензия на отдельно взятую рукопись. Он должен как можно скорее научиться доверять и давать волю собственному творческому чутью. Лишь тогда он начнет работать свободно и уверенно, как настоящий мастер. Итак, даже эта проблема коренится скорее в личности писателя, чем в недостатках его техники.

Таковы четыре проблемы, которые чаще всего возникают у авторов на первом этапе творческого пути. Большинство тех, кто покупает книги о писательском мастерстве или приходит на курсы художественного письма, сталкиваются с одной из этих трудностей. Пока они не преодолены, никакие технические познания — очень важные и нужные впоследствии — не принесут ощутимой пользы. Иногда молодых авторов подбадривает и дисциплинирует царящая в классе атмосфера, но едва этот стимул исчезает, они перестают писать. Удивительно, но многие из тех, кто мечтает о творчестве, неспособны даже написать рассказ на заданную тему — однако приходят на занятия снова и снова, иногда несколько лет подряд. Очевидно, они ищут помощи, которой не получают; не менее очевидно, что их интерес вполне серьезен: ведь они готовы тратить время, деньги и усилия, чтобы выбиться из новичков и «соискателей» в ряды состоявшихся художников слова.

Проблемы, перечисленные в первой главе, необходимо решать именно в той сфере, где они возникают, — на уровне привычек, воззрений, образа жизни и склада характера. Когда вы уясните, что значит быть писателем, когда устроите дела и отношения таким образом, чтобы они помогали, а не мешали вам на пути к цели, вы взглянете другими глазами на все те книги о повествовательной технике, построении сюжета, образах и стиле, которые сейчас пылятся у вас на полках, и они станут для вас намного полезнее.

Моя книга не может — и не должна — заменить собой учебники по писательскому мастерству: без этих пособий (зачастую весьма ценных) начинающему автору никак не обойтись. В разделе «Библиография» вы найдете перечень работ, которые больше всего помогли мне самой и моим ученикам; несомненно, список можно было бы расширить в два или даже три раза. Эта книга — даже не дополнительное, а скорее предварительное чтение. Ее задача — научить не тому, как писать, а тому, как быть писателем; уверяю вас, это совершенно разные вещи.

Чтобы стать писателем, в первую очередь необходимо развить в себе писательский темперамент. Разумеется, люди уравновешенные воспринимают слово «темперамент» с оправданным подозрением. Поэтому сразу оговорюсь: я отнюдь не намерена пропагандировать богемный образ жизни и не считаю капризы и перепады настроения необходимой частью творческого процесса. Напротив, такие перепады, если они действительно случаются, нужно рассматривать как тревожный сигнал — признак недовольства собой и эмоционального истощения.

Я говорю «если они действительно случаются», потому что в уме обывателей прочно укоренилось нелепое и вульгарное представление о людях творческого склада. Публика всю жизнь слышит скандальные истории о художниках и зачастую искренне верит в поэтическую вольность[1], понимая ее как право артистических натур отринуть любые моральные нормы и принципы, которые создают им неудобства. Казалось бы, мнение людей, далеких от творчества, не заслуживает серьезного внимания — но, увы, оно нередко влияет на тех, кто ищет себя в литературе. Им исподволь внушают, что в жизни художника есть нечто опасное и даже гибельное; та самая скованность, что мешает свободному самовыражению, во многом обусловлена верой в расхожие стереотипы.

Мало кому из нас выпадает счастье родиться в семье, где можно увидеть пример истинного артистического темперамента. Поскольку жизнь представителя творческой профессии и впрямь по необходимости устроена иначе, нежели у обычных служащих, со стороны не всегда легко понять, что, как и почему он делает. Традиция изображать художника эдаким монстром, в котором смешались черты самовлюбленного дитяти, страдающего мученика и гуляки, досталась нам по наследству от девятнадцатого столетия, и отделаться от нее теперь очень сложно. Между тем ранее существовало более здравое представление о гении как о человеке более разностороннем, способном к сочувствию и трудолюбивом, чем окружающие; более непритязательном во вкусах и менее зависимом от мнений толпы.

Однако и в декадентском образе конца девятнадцатого века, пожалуй, есть зерно истины. Талантливый писатель действительно до самой смерти сохраняет детскую чувствительность и непосредственность, ту самую свежесть взгляда, что необходима всякому художнику: способность быстро подмечать новое даже в старом и привычном, воспринимать любые предметы, явления и сущности так, будто они только что созданы Творцом, — а не раскладывать их по пыльным категориям и не навешивать готовые ярлыки; способность так остро откликаться на малейшее событие, будто сло́ва «обыденный» и вовсе нет в их словаре; и всегда, во всем видеть то соответствие между вещами, о котором Аристотель говорил два тысячелетия назад. В этой свежести ви́дения и кроется суть литературного дарования.

Однако у подлинного мастера есть и другая сторона натуры, ничуть не менее важная для успеха. Это сторона взрослая, разборчивая, умеренная и справедливая. Художник в его душе уживается с тружеником, ремесленником, критиком. В творческом процессе должны на равных правах участвовать оба начала — эмоциональное и рациональное; иначе произведение выйдет откровенно слабым или вовсе не появится на свет. Первейшая задача писателя — привести обе стороны своей натуры в устойчивое равновесие, объединить их черты в цельный характер. Но для начала их нужно изучить и воспитать по отдельности!

Конечно, у любого читателя, знакомого с популярной психологией, понятие «раздвоение личности» вызывает мрачные, жутковатые ассоциации. В представлении широкой публики это опасная болезнь, а страдающий ею — несчастный безумец, которого следует изолировать от общества, или, в лучшем случае, просто непредсказуемый и истеричный субъект. Тем не менее каждый художник отмечен весьма удачным раздвоением личности — факт, вызывающий раздражение у обывателя, который утешает себя тем, что уж он-то, по крайней мере, цельная личность. Однако в наличии двух граней натуры нет ничего скандального или опасного. Письма и дневники людей искусства изобилуют признаниями в раздвоенности: есть человек повседневный, который ходит по земле, и есть человек вдохновленный, который парит над нею. Образ второго «я», иного «я» или высшего «я» появляется всякий раз, когда художник задумывается о природе творчества. Свидетельства тому мы находим в любой эпохе.

Итак, двойственность творческой натуры — давно и повсеместно признанный факт. Но в действительности почти у каждого из нас в жизни случаются моменты, когда мы открываем для себя новую, прежде незнакомую грань собственной личности. Многие отмечали, с какой смелостью и находчивостью человек способен действовать в критической ситуации; впоследствии проявленная решимость кажется ему невероятной, даже чудесной. Фредерик Майерс[2] использует эту аналогию, чтобы объяснить, как работает мозг гения. Или же вспомним, как открывается второе дыхание: после долгих, мучительных усилий усталость внезапно отступает — и возникает новая личность, как возрожденный из пепла феникс; мы со свежими силами беремся за работу, которая никак не получалась, и она сразу начинает идти как по маслу. Есть и менее распространенный, но все же узнаваемый пример: иногда решение сложной задачи или ответ на судьбоносный вопрос являются нам во сне; проснувшись, мы находим решение разумным, а ответ верным. За этими маленькими повседневными чудесами кроются ровно те же силы и принципы, что движут и творческим процессом. В такие моменты разум с инстинктом объединяются и работают в тандеме, поддерживая, укрепляя и дополняя друг друга. К действию подключаются все ресурсы личности; решениями и поступками правит единое, цельное сознание.

Гениальный художник — тот, кто неизменно (или очень часто, или очень успешно) действует так, как редко удается его менее одаренным собратьям. Он не просто откликается на событие — он сам творит событие и увековечивает его на бумаге, на холсте или в камне. Можно сказать, что гений создает себе чрезвычайную ситуацию и бросает все силы на ее разрешение. Именно эта двойная способность — побудить себя к действию и довести его до конца — отличает подлинного художника от более инертных и менее решительных коллег по цеху.

Любой, кто всерьез задумывался о писательской карьере, интуитивно подозревает о чем-то подобном. Зачастую первые трудности начинаются уже в момент озарения. Но в обычном случае поначалу взяться за перо несложно: склонность к мечтательности, любовь к книгам, раннее осознание способности легко и непринужденно построить фразу — что-то из этого (или все вместе) позволяет новичку поверить, что призвание очевидно и реализовать его будет не так уж и трудно.

Однако затем приходит осознание: быть писателем означает не витать в царстве грез, а упорно трудиться, чтобы воплотить замысел, не лишив его поэтического очарования; не следовать за поворотами чьей-то истории, а находить и выстраивать собственные сюжеты; не сочинять пару-тройку страниц, в которых обратят внимание лишь на грамотность или стиль, а каждый день порождать фразу за фразой, абзац за абзацем, страницу за страницей текста, где будут оценивать и содержание, и стиль, и производимый эффект. И это еще далеко не все открытия, которые предстоит сделать начинающему писателю. Он приходит в ужас от собственной незрелости и не понимает, как ему вообще взбрело в голову, что его мысли кому-то интересны. Он боится воображаемых читателей, как неопытный актер — зрительного зала. Он обнаруживает, что, если планировать сюжет шаг за шагом, теряется легкость и естественность слога, а если дать волю самовыражению, рассыпается сюжет. Ему кажется, что все его замыслы как две капли воды похожи друг на друга — или же что, закончив одну историю, он уже никогда не придумает ничего столь же удачного. Он начинает следить за карьерой известных авторов и грызет себя за то, что у него нет такого чувства юмора, как у писателя Х, или такой бурной фантазии, как у писателя Y. Он находит тысячу причин сомневаться в себе, но не видит ни единой причины в себя поверить. Он подозревает, что те, кто его хвалит, чересчур снисходительны или чересчур далеки от литературы, чтобы верно оценить качество текста. Он сравнивает себя с великими художниками слова, и зияющая пропасть между их даром и его собственным поглощает все его надежды. В таком состоянии, разбавленном редкими периодами душевного подъема, он может пребывать много месяцев и даже лет.

Через фазу уныния проходит каждый писатель. Многие способные авторы — и большинство тех, кто в действительности не приспособлен к творческой жизни, — на этом этапе сдаются и ищут себе менее требовательное ремесло. Другие все же выбираются из трясины отчаяния — иногда благодаря вдохновению, а иногда из чистого упрямства. Некоторые идут за советом к наставникам или штудируют книги. Но зачастую новички и сами не могут назвать источник своего смятения и недовольства; порой они даже объясняют страх и неуверенность ложными причинами: например, ничего не получается, потому что они «не умеют писать диалог», или «плохо строят сюжеты», или «неубедительно изображают героев». Бросив все силы на устранение этих недостатков, они обнаруживают, что легче не стало, — и происходит еще один раунд неофициального отбора. Некоторые опускают руки; другие продолжают попытки, хотя к этому времени достигают стадии глухого недовольства, когда кажется, что разобраться в себе уже невозможно.

Тому, кто сумел пройти через эту фазу и не сломаться, не страшна никакая критика со стороны издателей, наставников и старших коллег по литературному цеху. Однако «выжившему» необходимо осознать следующее: во-первых, он пытался сделать слишком много всего и сразу, а во-вторых — хоть он и занимался самообразованием последовательно, шаг за шагом, сами эти шаги были неверными. Многие методики, направленные на воспитание сознательной, рациональной части творческой натуры — то есть на развитие технических навыков, — в действительности подавляют интуитивное, бессознательное начало, и наоборот. Но можно научить оба начала работать в плодотворном согласии, и первый шаг к достижению подобной гармонии — понять, что учиться надо так, словно вы не один человек, а двое.

Чтобы понять, почему писателю требуется «двойная» учебная программа, давайте вкратце рассмотрим процесс зарождения сюжета.

Как и любой другой вид искусства, художественная литература задействует оба начала человеческой психики. Бессознательное должно работать легко и свободно, по первому требованию предъявляя все сокровища памяти, все эмоции, происшествия, сценки, образы и ассоциации, что хранятся в его глубинах. Задача сознания — оценивать, отбирать и сочетать эти элементы, не мешая их вольному потоку. В бессознательном писатель черпает всевозможные «типы» — типичные характеры, сцены, эмоциональные реакции; задача сознания — забраковать все слишком личное и специфическое и отобрать универсальный материал, пригодный в качестве творческого сырья. К тому же рациональное начало способно добавить особые штрихи, которые превращают размытый образ в уникальный портрет, очеловечивают типаж, делают его узнаваемым и жизнеподобным.

В бессознательном у каждого писателя есть, если можно так выразиться, свой склад типических элементов. В силу биографических причин любой из нас видит драматический потенциал в одних проблемах, но совершенно не замечает его в других; да и высшее счастье, предел человеческих мечтаний каждый представляет по-своему. Разумеется, из этого следует, что во всех произведениях одного автора будут прослеживаться сходные черты. Необязательно видеть здесь угрозу однообразия; однако рациональное начало все же должно быть начеку и вовремя перекраивать материал, внося в каждую историю элементы новизны и неожиданности.

В силу того, что наше бессознательное склонно оперировать типами и категориями, в итоге именно оно диктует форму произведения. (Однако об этом речь пойдет несколько позже; пока же достаточно отметить, что, если я права, многие аксиомы построения сюжета окажутся ложными. Можно порекомендовать отдельные приемы; можно выделить и изучить популярные сюжеты отдельно взятой эпохи и вывести их общую формулу; но, если эта формула не созвучна душе и разуму ученика, применять ее нет особого смысла.) Как бы то ни было, сюжет зарождается в бессознательном. Затем он проявляется — иногда смутно, иногда с удивительной четкостью — в сознательной сфере творческого воображения. Там он проходит критический разбор, оценку, переделку, доработку, шлифовку; история обретает новую эмоциональную силу или теряет излишний мелодраматизм, после чего результат возвращается в бессознательное для окончательного синтеза всех элементов. За периодом напряженной работы — которая, однако, идет на столь глубоком уровне, что иногда самому автору кажется, будто он «забыл» или «потерял» идею, — следует очередной сигнал сознанию: синтез завершен. Вот тогда-то и приходит время писать.

У гениев, или «прирожденных» писателей, этот процесс протекает так легко и зачастую так стремительно, что даже моя сжатая схема, кажется, не совсем верно отражает историю формирования сюжета. Но не будем забывать: гений — это человек, которому, в силу склада характера или особенностей воспитания, досталась счастливая способность без труда ставить бессознательное на службу рациональному началу (даже если сам он о том и не догадывается). Подтверждение этой мысли мы увидим позже, поскольку сделать новичка писателем значит научить его сознательно делать все то, что гений делает инстинктивно.

Бессознательное капризно, непредсказуемо и плохо поддается управлению, однако его все же можно научиться подключать по мере надобности. Сознание упрямо, категорично и самоуверенно, но с помощью практики его можно поставить на службу врожденному таланту. Если тщательно разделить функции этих двух начал человеческой психики — и даже рассматривать их не как грани одного «я», а как две разные личности, — можно получить рабочую метафору, которая будет, конечно, далека от реальности, но весьма полезна для самообучения.

Итак, в первое время рекомендую представить себе, что в вашем теле уживаются два разных человека. Один из них — уравновешенный рациональный прагматик, который прекрасно справляется с повседневными делами и задачами. У него множество практических достоинств, но теперь ему нужно научиться быть беспристрастным, терпимым и вдумчивым критиком, не забывая при этом, что его главная миссия — обеспечивать художнику благоприятные условия для работы. Вторая половина вашего «я» может быть сколь угодно чувствительной, порывистой и субъективной; только пусть эти свойства не вторгаются в рабочие будни. Заботливая «взрослая» сторона не должна допускать эмоционального отклика на ситуации, которые требуют исключительно рационального подхода, чтобы вы не выглядели нелепо в глазах окружающих.

Первое преимущество, которое даст вам эта безобидная «двуличность», — прозрачный барьер между вами и окружающим миром. Защитившись таким барьером, вы сможете в комфортном для себя темпе дорасти до творческой зрелости. Среднестатистический обыватель пишет слишком много и при этом недостаточно, чтобы проникнуться уважением к профессиональным литераторам. Человек, лишенный воображения, нередко находит саму мысль о том, что на жизнь можно зарабатывать сочинительством, смехотворной и нелепой. Когда кто-нибудь из знакомых объявляет, что решил поведать нечто миру, такой человек видит в его стремлении верх самонадеянности и наказывает «выскочку» безжалостными насмешками. Если вы решите бороться с подобными воззрениями, то дел вам хватит на целую жизнь — вот только сил на творчество уже не останется (разве что вы от природы наделены небывалым запасом энергии). Нужно заметить, что на успешных и знаменитых авторов обыватель реагирует с той же наивностью. В их присутствии он благоговеет, но в то же время чувствует себя очень неуютно. Очевидно, с его точки зрения, только колдовство может дать человеку столь глубокое знание мира и других людей. Он смущается и либо ведет себя скованно и неестественно, либо вообще застывает на месте. Приведя его в такое состояние, вы лишитесь одного из возможных источников материала. Наверное, это не самый великодушный совет, но я все же дам его без зазрения совести: помалкивайте о своих творческих планах, не то спугнете добычу.

Нужно отметить, что в одном отношении писателю приходится сложнее, чем новичку в любом другом виде искусства. Ведь в своем ремесле он пользуется словом — инструментом повседневного общения, деловой и личной переписки. У него нет впечатляющего реквизита, один вид которого внушал бы уважение непосвященным. В наши дни, когда портативной печатной машинкой обзавелись уже все желающие, молодые авторы утратили даже этот символ профессии. Музыкальный инструмент, мольберт, глина — все это вызывает у обывателей почтительный трепет, потому что кажется загадочным и сложным. Даже хороший певческий голос исходит не из каждого рта. Пока ваше имя не появилось на нескольких книжных обложках, творческие планы лучше держать при себе — иначе вас, скорее всего, ждут скептические усмешки. Молодым писателям стоит кое в чем брать пример с представителей других искусств: скрипач не ходит везде со скрипкой, художник берет палитру и кисти лишь туда, где они ему понадобятся. Будьте столь же скромны и сдержанны — по крайней мере пока не обретете почву под ногами.

Есть и еще одна важная причина, по которой не стоит раньше времени объявлять о литературных амбициях. Сознавшись в намерении писать, вы, скорее всего, не удержитесь и начнете рассказывать о замыслах. Конечно же, слово — ваш инструмент, а умение выразить мысль — главный профессиональный навык; но вашему бессознательному (которое плохо отличает фантазию от действительности) совершенно все равно, записаны ли слова на бумаге или просто произнесены вслух. Если сегодня вас выслушали, затаив дыхание, вы рискуете впоследствии расплатиться за эту беседу. Ведь вы уже рассказали историю и получили свою награду: интерес, одобрение — или, напротив, возмущение и шок. После этого будет намного труднее взяться за тяжелую работу и прописать историю во всех подробностях: подсознательно вы будете считать, что работа уже сделана. Даже если вы и сумеете преодолеть лень, интерес к собственному замыслу, вероятно, пойдет на убыль — что неизбежно скажется на качестве текста. Поэтому лучше хранить благоразумное молчание. Когда у вас будет готов первый вариант рукописи, при желании дайте его кому-нибудь на оценку; но слишком рано озвучивать задуманное — большая ошибка.

Есть и другие преимущества в том, чтобы принять свою двойственность. Не взваливайте бремя отношений с внешним миром издателей, наставников или друзей на чувствительную и ранимую часть вашего «я». Отправьте в этот мир свою практичную, рациональную ипостась: пусть выслушивает критику и вскрывает письма с отказами от издательств. Критика и отказы не направлены лично против вас, но попробуйте убедить в этом творческую половину вашей натуры! Она оробеет, впадет в уныние и затаится; нелегко будет выманить ее из защитной скорлупы, чтобы она снова наблюдала за миром, сочиняла сюжеты и находила слова для тысяч и тысяч оттенков чувства, которые составляют писательскую палитру.

Кроме того, ваша творческая ипостась — существо эмоциональное и порывистое; если не держать ее в строгих рамках, она пойдет по пути наименьшего сопротивления и предпочтет легкую, приятную жизнь упорному труду. «Артистический темперамент» вполне доволен, когда может проявлять себя в грезах и мечтаниях; потребность написать законченный текст у него возникает редко. Если позволить творческой стороне натуры выбирать условия работы и жизни, ваш талант может и не принести осязаемых плодов. Гораздо лучше с самого начала осознать, что вы подвержены перепадам работоспособности, и тщательно изучить себя, чтобы отличать здоровые порывы от тех, которые заводят в трясину бездействия и молчания. На первых порах вам будет скучно отслеживать собственные наклонности и привычки; затем вы втянетесь и придется столь же целенаправленно отвлекать себя от самоанализа, когда он перестанет быть полезен. Иными словами, вам нужно научиться быть себе разом и лучшим другом, и жесточайшим критиком — то строгим и ответственным, то мягким и понимающим.

Подчеркнем, однако, что вы должны стать себе и лучшим другом, а не только суровым надсмотрщиком. Только вы сами можете подобрать себе эффективный творческий стимул, подходящий досуг, идеальный круг общения. Допустим, музыка (даже если вы не слишком хорошо в ней разбираетесь) запускает в вашем бессознательном те загадочные процессы, что заставляют кинуться к письменному столу. В таком случае задача «старшего „я“» — подобрать самую подходящую для вас музыку (и приглядеть, чтобы вы не начинали яростно оправдываться, когда кто-нибудь удивится вашей любви к симфоническим оркестрам или спиричуэлс[3]). Кроме того, вы обнаружите, что некоторые друзья очень полезны для вас как для писателя, хотя во всем остальном от них толку мало, — и наоборот. Слишком широкий круг общения может оказаться столь же вреден для начинающего автора, как и слишком узкий. Только личный опыт покажет, как те ли иные встречи влияют на ваш творческий настрой. Общение как с человеком заурядного ума, который вам, однако, чем-то дорог, так и с человеком блистательным, который чем-то вас раздражает, лучше свести к минимуму. Если после вечера в компании славного, но недалекого друга мир кажется вам скучным и обыденным, а талантливый знакомый доводит до молчаливого бешенства, воздержитесь от встреч с этими людьми, пока учитесь писать. Ищите других знакомых — тех, кто загадочным образом подпитывает вас энергией, подсказывает ценные идеи, наполняет уверенностью в себе и пробуждает желание работать.

Если вам не повезет найти таких друзей в жизни — ищите замену на книжных полках. Иногда вдохновение приходит из самых неожиданных источников. Один мой ученик находил его в медицинских брошюрах. Другая ученица рассказывала, что несколько часов, проведенных с научно-популярным журналом, в котором она почти ничего не понимала, несмотря на оскорбительно примитивную манеру изложения, вызывали у нее такое чувство пресыщения лаконичными, сухими фактами, что хотелось немедленно бежать к письменному столу и разбавить их цветистым художественным вымыслом. Я знаю вполне успешного автора, который терпеть не может книги Голсуорси; однако нечто в ритме этих ненавистных ему текстов пробуждает в нем самом желание писать. После нескольких страниц «Саги о Форсайтах» он неизменно слышит «внутренний гул», который вскоре превращается в слова и предложения. При этом творчество Вудхауса, которого он считает непревзойденным мастером юмористической литературы, вызывает у моего знакомого столь острое чувство собственной неполноценности, что он старается не брать в руки свежих работ писателя, пока не закончит то, над чем трудится сам. Прислушайтесь к себе, и вскоре поймете, что для вас яд, а что — лекарство.

Когда приходит пора сесть за письменный стол, вашей «взрослой» ипостаси надо отойти в сторонку и лишь иногда подсказывать, что вот здесь слишком много повторов, там вы увлеклись глаголами, а эти реплики в диалоге совершенно лишние. Впоследствии вы призовете рациональное начало, чтобы оценить законченный черновик или готовую главу, и с его помощью исправите недостатки текста. Но пока вы пишете, ничто не может помешать сильнее, чем дотошный внутренний критик. Тоскливые сомнения в собственном даре, мучительная немота, в которой тонут самые смелые идеи, — вот что ждет вас, если обратиться к критику в тот самый момент, когда солировать должен рассказчик. Поначалу бывает нелегко удержаться от придирок к каждому написанному предложению и даже слову; но, если выпустить поток повествования на волю, критик согласится помолчать и подождать своей очереди.

Человеческий интеллект сложно превзойти в надменности. Как мы уже отметили, опасно чересчур углубляться в изучение повествовательной техники: в этом случае разум твердо убеждается, что он-то и есть главный участник творческого процесса. Но это не так. Его функции необходимы, но вторичны. Все его задачи выполняются до и после основной работы над текстом. Если не обуздать разум на то время, когда вы пишете, он будет бесконечно подкидывать псевдорешения: придумывать вычурные мотивы, рисовать «литературные» образы героев (в большинстве случаев они выйдут плоскими и неправдоподобными) или скептически заявлять, что сюжет, который казался таким удачным, когда забрезжил у вас в бессознательном, в действительности не стоит выеденного яйца.

Сейчас вам, наверное, уже кажется, что две стороны творческой натуры — непримиримые враги и находятся в состоянии вечного конфликта. Ничуть не бывало! Когда каждая половинка находит себе место и выполняет именно те задачи, для которых приспособлена, они отлично работают в тандеме, укрепляя, поддерживая и разгружая друг друга таким образом, что цельное творческое «я» становится более уравновешенным, зрелым и энергичным. А вот когда они воюют, в мире появляется несчастный художник, который работает без вдохновения, через силу, а в самом печальном случае — и вовсе не может работать. Больше всего везет тем писателям, которые — зачастую бессознательно и без всякого самоанализа — признаю́т, что в них уживаются два начала, и учатся поочередно передавать бразды правления то разуму, то инстинкту.

Вот мы и дошли до первого упражнения в этой книге. Его цель — показать вам, как просто научиться воспринимать себя объективно.

Конечно же, в вашей комнате есть дверь. Когда дочитаете главу и отложите книгу, встаньте и шагните в дверной проем. Как только окажетесь на пороге, сделайте себя предметом собственного внимания. Как вы выглядите, стоя в дверях? Как вы стоите, как ходите? Если бы до этого момента ничего о себе не знали, что вы подумали бы об этом человеке, о его характере, жизненной истории, цели его появления? Если в комнате есть люди, к которым нужно обратиться, что вы им скажете? Как вы относитесь к каждому из них? Можно ли по вашему поведению заметить, что кто-то из присутствующих особенно вам дорог, что вы выделяете его среди остальных?

У этого небольшого упражнения нет никаких загадочных эзотерических функций. Это просто урок объективного отношения к себе; можете выбросить его из головы, как только усвоите суть. В другой раз попробуйте сесть, расслабиться и — не используя ни единого жеста — рассказать себе, как вы расчесываете волосы (это сложнее, чем кажется). Понаблюдайте за собой, когда делаете простые повседневные дела. Немного позже припомните какой-нибудь эпизод из прошедшего дня; представьте, с чего все началось, чем закончилось, как это воспринималось бы со стороны. В следующий раз подумайте, что вы увидели бы, весь день наблюдая за собой с небольшой высоты. Смотрите на себя как на персонаж и представляйте, как вы выглядите, когда выходите из дома, идете по улице, бродите по магазину, возвращаетесь домой под конец дня.

Когда нужно сформировать новую привычку или избавиться от старой, мы почему-то приступаем к делу так, чтобы почти наверняка его провалить, — хотя намерения у нас, конечно, самые благие. Очень прошу: встретив один из моих советов на страницах этой книги, не нужно выпрямлять спину, стискивать зубы, сжимать кулаки и приступать к упражнению так рьяно, будто от успеха зависит ваша жизнь.

Как правило, мы вкладываем в любое, даже самое нехитрое, действие столько сил, что можно было бы выполнить втрое больше работы, чем требуется. Это касается и простейших повседневных дел, и сложнейших задач; и физических, и умственных усилий. Если надо подняться по лестнице, мы карабкаемся, напрягая все мышцы и органы, как будто на верхней ступеньке ждет спасение души. Результат, конечно, оказывается удручающе скромным по сравнению с затраченной энергией. Когда к делу приложена чрезмерная сила, ее избыток приходится «гасить» за счет бесцельных и бесполезных действий. Каждому из нас случалось чересчур энергично толкнуть закрытую дверь и с размаху ввалиться в помещение — или рывком поднять легкий предмет, который почему-то показался нам тяжелым. Понаблюдав за собой, когда такое случается, вы заметите: только лишь чтобы сохранить равновесие, неизменно приходится делать небольшое движение назад.

В интеллектуальной и творческой сфере школьное представление о том, что себя надо ежедневно и неустанно принуждать к труду усилием воли, приносит больше вреда, чем пользы. Пытаясь изменить давние привычки, не стоит сразу выкатывать тяжелые дисциплинарные орудия. Вы гораздо быстрее добьетесь положительного результата, если подключите к процессу воображение (да и назад вас будет отбрасывать намного реже).

Это не значит, что сила воли не нужна. Иногда работа и в самом деле требует ее предельного напряжения. Однако воображение играет в нашей жизни куда бо́льшую роль, чем мы обычно признаём, хотя любой учитель объяснит, как полезно задействовать фантазию, когда нужно скорректировать поведение ребенка.

Давние привычки живучи и коварны. Они не сдадут позиций, если заранее узнают о грядущем натиске, и будут бороться за жизнь с невероятным упорством. Если напасть на них открыто, они начнут сопротивляться и мстить. Вы, конечно, можете провести день-другой в праведных трудах; но вскоре обнаружится тысяча причин, по которым новый метод работы вам не подходит, или же его надо поменять и приспособить к той или иной привычке, а еще лучше бросить окончательно. В итоге очередной совет не пойдет вам на пользу, но вы будете убеждены, что честно опробовали метод и обнаружили его непригодность. Однако на самом деле ваша ошибка будет в том, что вы перестарались и истощили все силы еще до того, как стало ясно, подходит ли эта программа лично вам.

Предлагаю простой, но очень показательный эксперимент, который гораздо лучше объяснит вам, как мысль превращается в действие, чем целый том сложных философских рассуждений. Эксперимент называется…

Возьмите чистый лист бумаги и нарисуйте на нем кружок. Можете просто обвести дно стакана или что-то примерно того же диаметра. Затем расчертите этот круг крест-накрест. Найдите тяжелое кольцо или ключ и привяжите к нему нитку длиной около десяти сантиметров. Держите нитку с грузом в паре сантиметров над центром круга, словно маятник. Теперь подумайте об этом круге, обводя его взглядом. Сосредоточьтесь на окружности и не смотрите на нитку с грузом.

Через несколько секунд ваш маятник придет в движение и начнет выписывать круги, сначала маленькие, а затем все больше и больше. Крутиться он будет в том направлении, в котором вы обводите глазами окружность. А теперь мысленно смените направление… после подумайте про вертикальную линию креста и водите взглядом вверх и вниз… когда это сработает, переключитесь на горизонтальную линию… В каждом случае грузик на секунду замрет, а затем снова начнет двигаться в задуманном вами направлении.

Человеку, который прежде не проделывал этот опыт, может показаться, что здесь замешано какое-то колдовство. Ничего подобного. Это просто самый легкий и убедительный способ показать, как тесно связаны воображение и действие. Безотчетные сокращения мелких мышц делают всю работу за вас. Как видите, воля здесь не очень-то и нужна. Некоторые французские психологи полагают, что этот опыт предъявляет нам в миниатюре механизм «исцеления верой». По крайней мере он показывает, что для перемен в повседневной жизни не обязательно напрягать каждый нерв и мускул.

Итак, выполняя упражнения из этой книги, попробуйте мягко, находясь в приятном, расслабленном состоянии, развернуть себя в направлении той цели, к которой вы стремитесь. В течение нескольких минут просто представляйте, как проделываете рекомендуемый эксперимент. Несколько раз успешно применив этот метод, вы обнаружите, что он, в общем, универсален. Вспомните, что мелкие неудобства при отказе от старых привычек в конечном счете служат тому, чтобы обеспечить вам полную и плодотворную жизнь. На время забудьте все трудности, о которых так часто позволяете себе размышлять; в период обучения просто не думайте о возможных неудачах. На этом этапе карьеры вы еще не способны трезво оценить свои шансы. То, что сейчас кажется трудным или вовсе невозможным, будет восприниматься иначе, когда вы продвинетесь немного дальше. Несколько позже вы сможете время от времени заниматься самоанализом и подмечать, что дается легко, а что получается слабо и неубедительно. Тогда можно будет решить, какие шаги предпринять для устранения очевидных недостатков. К этому моменту вы уже научитесь работать над собой плодотворно, не впадая в уныние или в чрезмерный оптимизм.

Прежде всего нужно научиться направлять бессознательное в творческое русло. Да простят нас психологи за смелые речи об «обучении» бессознательного, но этот процесс трудно определить как-то иначе. Если выразиться менее изящно (хоть и более образно), ваша главная задача — подключить бессознательное к руке, которая водит пером.

Большинство из тех, кого влечет и манит художественный вымысел, — великие фантазеры или, по крайней мере, были такими в детстве. Почти в любой момент они хотя бы частично погружены в грезы. Порой эти фантазии принимают вид разбора собственной жизни и построения альтернативной версии, которая больше соответствует нашим идеалам. Всем нам свойственно припоминать былые споры и задним числом придумывать себе хлесткие реплики и неопровержимые аргументы, которые, несомненно, сразили бы оппонента наповал. Иногда мы мысленно переносимся в более счастливые и благополучные времена, а подчас воображаем, что впереди ждет удивительное приключение, и тут же придумываем, какое именно. Эти наивные, но милые сердцу сказки, где мы беззастенчиво назначаем себя главными героями, можно назвать питательной средой или даже material prima[4] (первичной материей) вымысла. Когда у нас становится побольше ума и опыта, мы начинаем понимать, что реальность не бывает столь же блистательной, как грезы, а на роль главного героя хватает претендентов и кроме нас. Поэтому, благоразумно научившись скрывать собственные амбиции, мы идем на хитрость: отстраняемся от той идеальной версии самих себя, что доставляла нам столько радости, и пишем о ней в третьем лице. И многие наши собратья, втайне лелеющие те же мечты, видят в вымышленных героях самих себя и с головой погружаются в книги, когда усталость и разочарование не дают им представить собственную жизнь в отрадном свете. (К счастью, это не единственная причина, по которой люди читают книги, но, несомненно, самая распространенная.)

Сестры Эмили и Энн Бронте, придумавшие в детстве королевство Гондал; маленькие сестры Олкотт, юные Роберт Браунинг и Герберт Уэллс — все они неустанно предавались игре воображения, плоды которой остались с ними на всю жизнь и обрели новую форму в зрелые годы. Сотни писателей скажут о своем детстве то же самое. Но ведь есть и тысячи юных фантазеров, которым не суждено добиться литературной славы. Быть может, они слишком скромны и не верят в собственный талант — или же чересчур привыкли к праздным мечтаниям. В конце концов, мы начинаем мысленно слагать истории задолго до того, как учимся царапать слова карандашом на бумаге. Неудивительно, что ленивому бессознательному скучно корпеть над длинным текстом.

Писательский труд задействует непривычные мышцы и требует уединения и неподвижности. Популярный совет — заняться журналистикой, прежде чем переходить к художественной литературе, — на поверку не так уж хорош. Однако опыт журналиста все же дает два ценных урока, которые необходимы любому автору: что можно работать подолгу, не испытывая утомления, и что, преодолев первую усталость, можно открыть в себе неожиданно богатый источник энергии — пресловутое второе дыхание.

Печатная машинка сделала писательский труд тяжелее, чем в эпоху перьев и чернильниц. При всех технических преимуществах нагрузка на мышцы при машинописи весьма значительна; спросите любого автора, каково подниматься из-за стола после долгой работы. Кроме того, стук клавиш отвлекает, да и мелькание каретки очень утомляет глаза. Однако можно до такой степени приучиться печатать или писать от руки, что мышечная усталость не будет замедлять или прерывать творческий процесс.

Итак, если вы хотите получить беспрепятственный доступ к сокровищнице бессознательного, нужно научиться писать в то время, когда оно имеет наивысшую силу.

Лучший способ — встать на полчаса или даже на час раньше, чем обычно. Как только сможете — не вступая ни в какие разговоры, не листая утренних газет, не хватаясь за книгу, которую читали накануне вечером, — начинайте писать.

Запишите все, что придет вам в голову: ночные сны, если вспомните; вчерашние дела и разговоры — реальные или воображаемые; даже угрызения совести. Записывайте любые утренние раздумья, быстро и без критического разбора. Качество и философская глубина текста пока не важны. Впоследствии вы найдете в этом материале куда больше ценного, чем ожидали, а сейчас ваша главная цель не породить шедевр, а просто написать слова, не совсем лишенные смысла.

Повторюсь: делая это упражнение, вы учитесь — находясь в пограничном состоянии между сном и бодрствованием — просто писать. Не имеет никакого значения, что абзацы рыхлые, что мысли бродят, что формулировки расплывчаты или странны. Забудьте, что у вас вообще есть аналитические способности; осознайте, что этот текст никто никогда не увидит, если вы сами не решите его показать. Если хотите, пишите в блокноте, сидя в постели. Если сумеете приучить себя использовать машинопись в этот момент — еще лучше. Пишите, пока есть свободное время или пока не почувствуете, что мысли полностью исчерпаны.

На следующее утро беритесь за новую порцию, не заглядывая в предыдущую. Помните: писать надо до того, как прочтете что бы то ни было (вскоре поймете почему). Сейчас ваша задача — просто выполнить упражнение.

Через несколько дней вы обнаружите, что способны легко и без особых мучений написать некоторое количество слов. Когда установите этот объем, начинайте понемногу его увеличивать: на одно-два предложения, потом на один-два абзаца. Чуть позже постарайтесь удвоить его, прежде чем завершить утренний «сеанс».

Недолгое время спустя вы заметите, что упражнение начало приносить плоды: порождение текста уже не кажется такой тяжкой и скучной работой. Вы станете чувствовать, что эти письменные раздумья дают вам не меньше (а в действительности гораздо больше), чем те молчаливые, полусознательные грезы, которые оставались невыраженными. Когда вы сможете, проснувшись, сразу же взяться за карандаш и начать писать на одном дыхании, настанет пора двигаться дальше. Держите свои утренние наброски под замком, если это единственный способ уберечься от чувства собственной неполноценности. Вы даже не представляете, как они вам пригодятся в обозримом будущем!

Когда перейдете к следующему упражнению, можете вернуться к тому объему утренних заметок, который дается вам легко и естественно. (Но он должен стать больше, чем в самом начале.) Внимательно наблюдайте за собой: если обнаружите, что снова скатились к пассивным мечтаниям, значит, пора напрячь волю. На протяжении всей творческой жизни держите у кровати блокнот и карандаш. Если вас постигнет та духовная засуха, что время от времени случается даже с самыми плодовитыми авторами, просыпайтесь и начинайте писать с самого утра.

Начав регулярно делать упражнение из предыдущей главы, вы вскоре заметите, что слово «писатель» теперь применимо к вам в гораздо большей степени, чем прежде. Вы обнаружите у себя привычку облекать в слова опыт прожитого дня, записывать любопытные истории или сценки, которые довелось наблюдать, обтесывать грубоватый материал жизни, придавая ему изящную художественную форму; также выяснится, что теперь вы делаете все это гораздо чаще и последовательнее, чем когда желание сесть за письменный стол накрывало вас непредсказуемыми приступами или держалось лишь до тех пор, пока в голове был готовый сюжет.

Как только вы достигнете этой стадии, пора будет сделать следующий шаг и научиться работать по графику. И лучше всего подойти к задаче так.

Одевшись с утра, присядьте на минуту и обдумайте предстоящий день. Как правило, мы неплохо представляем себе список дел и окошки свободного времени; по крайней мере, можем вычислить, когда у нас будет несколько спокойных минут. Не обязательно планировать долгий сеанс — поначалу вполне достаточно четверти часа. Даже самый загруженный работник, вероятно, сможет выкроить пятнадцать минут, если очень постарается. Отметьте в деловом календаре особое «писательское время». Допустим, у вас на работе обычно наступает затишье после половины четвертого. Вероятно, с четырех до четверти пятого можно смело заняться своими делами.

Итак, в четыре часа вы обязательно начнете писать и проработаете ровно пятнадцать минут. Приняв это решение, можно возвращаться к остальным делам или развлечениям.

А теперь самое важное и самое главное: вы решили писать в четыре часа дня — значит, в четыре часа дня вы должны писать! Никакие предлоги и оправдания не принимаются. Если к назначенному времени вы будете, скажем, погружены в беседу, извинитесь и выполните обещание, данное себе. Уговор есть уговор: вы дали себе слово и сдержать его — долг чести. Слово нельзя взять обратно. Если к письменному столу надо будет идти по головам друзей — идите. В следующий раз вы сознательно приложите усилия, чтобы не попасть в такую ситуацию. Если уединиться негде, кроме уборной, — идите в кабинку, прислонитесь к стене и пишите. Пишите так, как пишете по утрам, — все что угодно. Пишите осмысленный текст или полную ерунду, лимерики или белый стих; напишите, что думаете про своего начальника, про секретаршу, про учителя; напишите краткое изложение сюжета, или кусочек диалога, или словесный портрет человека, который недавно попался вам на глаза. Каким бы небрежным и корявым ни получался текст, пишите. В самом крайнем случае напишите: «Мне очень трудно делать это упражнение» — и постарайтесь объяснить почему. Каждый день излагайте свою жалобу новыми словами, и в конце концов она перестанет отражать истинное положение дел.

Вы должны выполнять упражнение изо дня в день, но всякий раз назначать себе новое время. Попробуйте писать в одиннадцать часов или за несколько минут до обеда. В другой раз пообещайте себе писать пятнадцать минут до того, как уйдете с работы, или пятнадцать минут перед ужином. Главное в том, что именно в этот момент, без малейшего опоздания, вы должны приступить к делу. Никакой предлог увильнуть от дела не принимается, и к этому нужно себя приучить.

Пока вы просто читаете совет в книге, вам может быть непонятно, почему я так назойливо это повторяю. Но как только вы начнете применять его в жизни, все сразу станет ясно. Рутинный процесс письма вызывает у нас внутреннее сопротивление, которое, скорее всего, проявится именно на этом этапе. То, что раньше казалось нашему бессознательному игрой, теперь станет похоже на «взрослую» работу, а оно принимает правила и обязательства в штыки, пока хорошенько к ним не привыкнет. Оно очень лениво и всегда ищет путь наименьшего сопротивления. Оно предпочитает само решать, когда и как осчастливить нас своим содействием. Вы поразитесь тому, как ловко оно маскируется под здравый смысл, пытаясь увильнуть от работы: «Ну что такого страшного произойдет, если начать не в 16:05, а в 16:20? Если сейчас свернуть беседу и уйти, будут задавать вопросы. Так почему бы не подождать, пока беседа иссякнет сама собой, а потом уже писать? К тому же с утра нельзя было предугадать, что я доработаюсь до головной боли. Что хорошего я могу написать с больной головой?» И так далее, до бесконечности. Нужно научиться игнорировать все пути к отступлению, которые вам подскажет хитрое бессознательное. Если вы будете неизменно и упорно отметать его уловки, оно рано или поздно капитулирует и станет добровольно подключаться к творческому процессу.

Вот теперь настала пора озвучить самое серьезное предупреждение во всей книге. Если вам никак не дается это упражнение, лучше оставить писательское ремесло. Ваше внутреннее сопротивление сильнее, чем тяга к творчеству. Пока не поздно, найдите более плодотворное применение своим силам.

Эти странные и вольные творческие задания — утренние наброски и назначенные сеансы письма — надо выполнять, пока вы не начнете свободно писать по первому требованию.

Если у вас выработались две творческие привычки — делать утренние заметки и писать по договоренности с самим собой, — значит, вы уже проделали немалый путь. С одной стороны, вы обрели свободу выражения мысли, а с другой — контроль над собой, пусть пока и неполный. По всей вероятности, теперь вы знаете о себе гораздо больше, чем когда приступали к упражнениям. К примеру, вы знаете, получается ли у вас понемногу наращивать объем утренних заметок и легче ли стало писать в назначенное время. Возможно, вы наконец убедились, что можете писать, если захотите, и что в самом плотном рабочем графике при желании можно найти окошки для творческих занятий. Наверное, теперь вас уже не так удивляет, что писатели способны выдавать книгу за книгой. Физическая сторона работы перестала утомлять и воспринимается как обычное, естественное дело. Ваше представление о том, что же такое жизнь писателя, теперь куда ближе к истине, и это само по себе большое и важное изменение.

Настало время еще раз объективно оценить себя, свои проблемы и возможности. Если вы до сих пор добросовестно выполняли упражнения, у вас должно было накопиться достаточно материала для первого «разбора полетов».

До этого этапа лучше удержаться от соблазна и не перечитывать собственные тексты. Пока вы учитесь писать легко и подключать творческий инстинкт по первому требованию, желательно не смотреть на свой материал критическим взглядом — даже бегло. Высокое или низкое качество работы значения не имеет. Но теперь, вернувшись к первым наброскам для беспристрастной оценки, вы найдете эти словесные излияния весьма познавательными.

Помните, одним из наших главных условий было не читать ни единого слова перед утренним сеансом письма, а еще лучше ни с кем не разговаривать, пока не закончите наброски? Пора объяснить причину. Наш мир переполнен словами. Мы так плотно ими окружены, что без долгих поисков невозможно найти собственные ритмы и понять, какие темы всерьез нас занимают. Тонкие артистические натуры, мечтающие о писательском ремесле, зачастую бывают легко внушаемы. Сознательно или бессознательно они могут увлечься манерой известного писателя и начать ему подражать. Это может быть и подлинный художник слова, и (в большинстве случаев) модный автор, чье имя сейчас на слуху. Если вы не преподавали художественное письмо, то даже и представить себе не можете, как часто ученики восклицают: «Я придумал отличный сюжет, совсем как у Фолкнера!» — или: «Ну, из этого можно сделать натуральную Вирджинию Вулф!» Преподаватель, который имеет неосторожность заявить, что предпочел бы рассказ, написанный в манере самого ученика, обрекает себя на косые взгляды и долгие споры. Многие начинающие авторы отчего-то уверены, что, если скопировать не только стиль, но и повествовательную технику (и даже мировоззрение знаменитого писателя), можно самому стать оригинальным автором. Беда в том, что талантливые художники слова, которые являются для них примером для подражания, всегда растут, меняются, экспериментируют, ищут новый поэтический язык — а бедные усердные эпигоны лишь рабски копируют произведения уже завершенного творческого периода.

Лучший способ отделаться от тяги к подражанию — как можно скорее открыть собственные вкусы и предпочтения. Те странички, что вы исчеркали, пока вырабатывали у себя привычку писать, теперь станут драгоценным исследовательским материалом. Задумайтесь: что именно вы пишете, когда вольно набрасываете пришедшие в голову идеи? Постарайтесь читать так, будто у вас в руках чужой текст. Каковы вкусы этого незнакомого автора, что дается ему лучше всего? Не отвлекайтесь на собственные комплексы. На время забудьте о своих чаяниях, страхах и надеждах и подумайте: какой совет вы дали бы этому незнакомцу, если бы он спросил, о чем ему стоит писать? Повторы, часто возникающие идеи, любимые повествовательные формы подскажут вам ответ. Они намекнут, где кроется ваш природный дар, а дальше вы уже сами решите, нужно ли сосредоточиться на этой сфере. Нет никаких оснований полагать, что вы можете писать лишь в одном жанре и не добьетесь успеха в других литературных формах. Однако это исследование направит вас туда, где залегает самая доступная и самая богатая жила.

По моему опыту, ученик, который излагает ночные сны или вчерашние события, который использует утреннюю «разминку», чтобы записать отдельный случай из жизни или яркий диалог, проявляет склонность к малым повествовательным формам — очерку, рассказу. О том же говорят краткие зарисовки характеров, где намечены самые общие (и даже очевидные) черты и свойства. Тщательный разбор действий и мотивов, глубокий самоанализ (без романтического приукрашивания собственных поступков), сопоставление различных откликов на сходные ситуации, как правило, свойственны будущим романистам. Эссеист тяготеет к наброскам и рассуждениям; если же характеры и действия служат тому, чтобы донести некую идею или проблему, перед нами будущий автор психологической прозы.

Дойдя до этой стадии процесса, мои ученики обыкновенно развивают бурную творческую деятельность. Увидев определенный потенциал в набросках, которые дались без особого труда, они начинают экспериментировать и писать для удовольствия, а над серьезными проблемами и недочетами корпят в «рабочее» время. Эти спонтанные наброски бывают весьма неплохи, и при некоторой шлифовке их зачастую удается превратить в полноценные, законченные тексты. Они могут быть рыхловатыми и хаотичными, но в них уже слышится свежий, естественный голос, что само по себе прекрасно.

На этом этапе вы, вероятно, заметите, что ваши тексты уже не так обрывочны и сумбурны, как прежде. Теперь вы понемногу начинаете сами задавать себе темп и ритм и открываете темы, которые по-настоящему вам интересны.

Здесь мне хотелось бы добавить небольшое примечание для других преподавателей литературного мастерства. Я нахожу, что подробный разбор ученических работ на занятиях — губительная затея, и то, что авторство в этих случаях остается в тайне, нисколько не умаляет ее вреда. Процедура эта слишком болезненна, чтобы вытерпеть ее с философским спокойствием, и может надолго выбить из колеи человека с тонкой душевной организацией, даже если критики будут в целом благосклонны. Однако писатели-новички крайне редко бывают благосклонны к своим собратьям. Куда чаще у них возникает потребность доказать, что хоть сами они пока не достигли высот мастерства, но уже разбираются в недостатках прочитанного текста. Поэтому они и набрасываются на каждую работу, готовые растерзать ее в пух и прах. Пока ученик не поверит в собственные силы и не попросит вынести его труды на суд товарищей, видеть его тексты должен только преподаватель. У каждого свой темп роста. Развитие пойдет естественным путем лишь в том случае, если ему не грозят срывы и задержки, вызванные смущением и неуверенностью в себе. Я всегда советую ученикам держать в тайне все, над чем они работают в данный момент. Бывает, что я неделями не вижу ни единого текста от подлинных звезд класса — и вдруг, после затяжного периода молчания, разом получаю три-четыре готовые рукописи. Поэтому я настаиваю лишь на том, чтобы ученики планомерно и добросовестно выполняли упражнения, но других заданий не даю — даже если мне не показывают промежуточные результаты.

Вероятно, теперь у вас уже есть общее представление о себе как о писателе. Пока оно остается приблизительным и частично искажено робостью в одних сферах и чрезмерной самоуверенностью в других. Но, по крайней мере, это представление уже достаточно близко к вашему истинному профессиональному «я», чтобы работать с ним дальше. Даже и в таком промежуточном состоянии вы обнаружите, что способны принять вполне конкретные и действенные меры, чтобы улучшить качество текстов, найти ценное творческое сырье или обеспечить легкую, бесперебойную работу собственного воображения. Настало время пробудить рациональную и прозаическую часть вашей натуры и воспользоваться ее услугами. (В действительности она уже подключалась к оценке накопившегося у вас материала и поиску природных талантов, но это была лишь небольшая разминка.) Она окажет вам неоценимую помощь, когда будет над чем поработать. Но если вы призовете ее слишком рано, вреда может оказаться больше, чем пользы.

Итак, у вас накопились очерки, зарисовки, заметки и наброски. Пора дать их на оценку практичному и трезвому внутреннему критику. После беглого просмотра, рекомендованного в прошлой главе, вы уже знакомы с основными тенденциями собственного творчества. Пришла пора конкретизировать наблюдения и перейти к детальному разбору. Пока вы учили свое бессознательное включаться при первой необходимости, внутренний критик скромно стоял в сторонке. Теперь же вы обнаружите, что все это время он внимательно наблюдал за творческим процессом, подмечая успехи и неудачи, готовя замечания и предложения.

Ниже приведена наивная и прямолинейная версия писательской беседы с самим собой. В действительности, конечно, подобный диалог устроен намного сложнее; тем не менее две половины вашего творческого «я» должны взаимодействовать и обмениваться мнениями.

— Знаешь, мне кажется, что ты очень неплохо пишешь диалог; очевидно, у тебя тонкий слух. Но описания у тебя неудачные, скомканные.

Обвиняемый, скорее всего, пробубнит, что любит писать диалог, но глупо себя чувствует, когда приходится рассказывать о чем-то без помощи реплик.

— Конечно, ты любишь писать диалог! — должен ответить сознательный критик. — Именно потому, что у тебя это хорошо получается. Но пойми, без описаний, связок и переходов история рассыплется. Останутся только фрагменты и клочки. Ты уж определись, что хочешь писать — книги или сценарии? В любом случае тебе еще работать и работать.

— А ты что скажешь? Это ведь и по твоей части тоже.

— Ну, пожалуй, все-таки книги. Ты пока не проявляешь интереса к драматическим эффектам и визуальным приемам. Характеры и образы ты раскрываешь медленно, при помощи диалога. Если бы в твоем распоряжении было все время и вся бумага в мире, ты, конечно, запросто сочинил бы роман в диалогах. Но ведь нужно думать про сроки и объем! Придется осваивать повествовательную форму, без нее никак не обойтись. Нет-нет, нам надо поработать над недостатками. Почитай-ка на досуге Эдварда Форстера. У него прекрасные переходы между сценами. А пока вот тебе материал для размышлений. Это из «Искусства прозы» Эдит Уортон[5]:

Чтобы «исправительное чтение», которым вы займетесь после очередной ревизии собственных трудов, принесло максимальный результат, нужно научиться читать как писатель. Любой, кому интересно писательское ремесло, воспринимает книгу не только как развлечение, но и как любопытный образчик. Однако, чтобы читать с пользой, нужно рассматривать любую книгу с точки зрения того, чему она может научить вас как автора.

Многие будущие писатели — книжные черви, для которых нет на земле места милее библиотеки. Однако мысль о том, чтобы препарировать книгу, читать ее исключительно ради стиля, или композиции, или повествовательных решений, зачастую вызывает у них глубокое отвращение. Многие ученики боятся, что, поместив любимого автора под микроскоп, они никогда больше не испытают того жадного интереса, с которым листает книгу неискушенный, но благодарный читатель. На самом же деле, научившись критическому чтению, вы станете получать куда более тонкое удовольствие, чем обычные любители художественного вымысла. Даже откровенно плохой текст может развлечь, если нарочно выискивать и анализировать его недостатки.

Прежде всего вы обнаружите, что единственный способ читать как писатель — проходиться по любому тексту как минимум дважды. Сначала прочтите рассказ, эссе или роман быстро и без критического разбора, как в те дни, когда от книги вам нужно было только удовольствие. Закончив, на некоторое время отложите книгу в сторону, а затем вооружитесь блокнотом и карандашом.

В первую очередь напишите краткое изложение того, что прочли. Вынесите общий вердикт: понравилось или не понравилось. Может быть, автор вас убедил, а может, и нет. Возможно, вам пришлась по душе некая часть, но категорически не понравилось все остальное. (Позже, если захотите, можете вынести и моральное суждение; но пока разберите и оцените только авторский замысел, насколько сможете его уловить.)

Теперь добавьте более развернутый комментарий к каждому суждению. Если книга понравилась, то чем и почему? Не унывайте, если поначалу ответ выйдет туманным. Вскоре вы вернетесь к тексту и сможете поискать источник своих ощущений. Если поначалу все было хорошо, а вот концовка показалась слабой, постарайтесь определить, в какой момент автор лишился вашего одобрения. Что можно сказать о персонажах? Они выписаны с очевидным мастерством? Схематичны? Иногда противоречивы и непоследовательны? Почему вам так показалось?

Запомнились ли вам отдельные сцены и эпизоды? Если да, то чем именно — тем, что несомненно хороши или, наоборот, откровенно плохи? Припомните пассажи, которые приковали к себе ваше внимание. Естественно ли выглядят диалоги? Если нет, то чем объясняется их натужность — осознанным стилистическим приемом или недостатком мастерства?

К этому времени вы уже кое-что узнали о собственных слабостях. Как автор только что прочитанной книги справляется с трудными для вас моментами?

Если книга хороша, вопросы должны оказаться многочисленными и разнообразными, а ответы — как можно более подробными. Если она не блещет качеством, поначалу достаточно найти слабые места и отложить ее в сторону. Когда закончите беглый обзор и по возможности ответите на вопросы, сделайте пометки возле тех, на которые не удалось дать полный ответ, или же тех, что требуют дальнейшего исследования. Теперь откройте книгу на первой странице и перечитайте вдумчиво, не спеша. Записывайте ответы, когда они станут ясны. Обнаружив удачные места — особенно там, где автор блестяще применяет приемы, которые тяжело даются вам, — отмечайте их в книге. Позже к ним можно будет вернуться и разобрать еще подробнее.

Вы уже знаете, чем кончится история; ищите в книге знаки и подсказки, которые предвещают такой финал. Когда впервые упоминается тот изъян в характере героя, который впоследствии доведет его до беды? Естественно ли выглядит это упоминание — или явно притянуто за уши? Может быть, при втором чтении открываются фальшивые подсказки: пассажи, которые не прибавляют книге правдоподобия или искажают авторскую мысль, но почему-то оказались в тексте, хоть и вводят лишний элемент или даже сбивают читателя с толку? Тщательно перечитайте такие места и убедитесь, что вы верно поняли смысл. Не торопитесь упрекать автора в ошибках и недочетах.

Невозможно переоценить пользу вдумчивого аналитического чтения. Читайте, напрягая все чувства и способности. Подмечайте ритм повествования — ускоряется ли он, когда автор желает сообщить нечто важное, или, напротив, замедляется? Обращайте внимание на любимые автором слова, фразы, стилистические приемы. Определите для себя, стоит ли взять их на вооружение или же они чересчур индивидуальны. Как этот писатель переводит своих героев из сцены в сцену, как обозначает ход времени? Меняет ли он словесную палитру, когда переключает внимание с одного действующего лица на другое? Берет ли он на себя роль всезнающего рассказчика — или же повествует лишь о том, что известно одному из персонажей, и доносит историю до читателя через призму чьего-то сознания? Может быть, события показаны сперва с точки зрения одного героя, потом другого, потом третьего? Как этот автор работает с контрастом? Возможно, он помещает героя в непривычную и несоответствующую ему обстановку — как Марк Твен, отправивший своего янки из Коннектикута ко двору короля Артура?

Каждый писатель задает собственные вопросы и по-своему выделяет ключевые моменты. Когда вы прочтете несколько книг — и для извлечения максимальной пользы обязательно нужно будет сделать это дважды, — то вы обнаружите, что научились совмещать приятное с полезным и перечитывание теперь требуется лишь для особо удавшихся или, напротив, неудачных мест.

Теперь поговорим о подражании как учебном приеме. Научившись находить в чужих работах ценный материал для собственного творчества, вы сможете заняться подражанием в том единственном смысле, в каком оно бывает полезно. Не следует прямо подражать идеям, мировоззрению или драматическим принципам других авторов. Если они вам близки, постарайтесь найти источники, из которых эти идеи были почерпнуты. Изучите первоисточник и заимствуйте из него только то, что действительно находит отклик в вашей душе, — а не то, что успешно позаимствовал другой писатель. Чтобы с полным правом пользоваться идеями, нужно до конца усвоить и воспринять их суть.

Однако художественной технике можно подражать, и с большой пользой. Наткнувшись на длинный или короткий пассаж, который представляется намного лучше всего, что выходит у вас, садитесь и учитесь.

Изучите его еще внимательнее, чем всю книгу. Разберите его буквально по кирпичикам, то есть по словам. Если сможете, найдите среди своих текстов материал для сопоставления. Допустим, вам, как и многим начинающим авторам, тяжело даются переходы от сцены к сцене. Вы либо затягиваете историю, заставляя героя совершить множество лишних действий и телодвижений, либо просто бросаете его в одном абзаце и подхватываете в другом. А в рассказе, который вы только что прочли, — по объему примерно таком же, как и задуманный вами текст, — автор блестяще справился с переходами: написал ровно столько, сколько нужно, чтобы передать течение времени, но ни словом больше. Итак, давайте думать: как это сделано? Сколько слов он использует для каждого перехода? Поначалу такой подсчет слов кажется нелепым, но скоро вы поймете: настоящему автору свойственно чувство пропорции и масштаба. Художник понимает, сколько места нужно, чтобы извлечь персонажа из одной ситуации и перенести в другую.

Скажем, из пяти тысяч слов в рассказе писатель потратил сто пятьдесят, чтобы обозначить прошедшие ночь и день, не очень важные в жизни главного героя. А что у вас? Наверное, три слова; может быть, одно полное предложение. «На следующий день Конрад…» — и так далее[6]. Явно маловато. А может быть, наоборот: в эту ночь и утро с Конрадом не произошло ничего важного с точки зрения сюжета, а вы и так уже немало слов извели на описание этого героя, но теперь все никак не можете от него отвлечься и по инерции тратите еще шестьсот, а то и тысячу слов на рассказ о совершенно лишних действиях и событиях.

На что и как другой автор расходует слова, которые вы насчитали? Возможно, переключается на рассуждение, хотя до сих пор показывал действие во всех подробностях? Может быть, он выбирает активные, энергичные глаголы, показывая, что герой живет полноценной жизнью, хоть и на время сошел со сцены? Какие намеки и зацепки он вставляет в заключительное предложение, чтобы можно было вновь перейти в режим полноценного действия? Когда уясните для себя все, что сможете, напишите подобный пассаж, воспроизводя образец предложение за предложением.

Не исключено, что собственные тексты кажутся вам монотонными. За существительным следует глагол, за глаголом идет наречие, и так страница за страницей — убийственное однообразие, в то время как чужие тексты поражают вас сменой ритма и структуры предложений. Итак, учимся повторять за другими плодотворно: в первом предложении двенадцать слов, значит, и вам надо написать предложение из двенадцати слов. Начинается оно двумя односложными словами, третье — двусложное существительное, за ним идет прилагательное из четырех слогов, потом — наречие из трех и так далее. Придумайте ровно такое же предложение: с теми же частями речи, в том же порядке, с тем же количеством слогов; постарайтесь, чтобы и ударения падали на те же слоги, что и в примере. Выбрав автора, чей стиль заметно отличается от вашего собственного, можно многое узнать о строении фразы и ритме текста. Не нужно делать это упражнение слишком часто, но время от времени оно бывает весьма полезно. Вы начнете подмечать вариации тона у других авторов, и чтение вскоре принесет богатые плоды. Однажды разобрав предложение на составные части и самостоятельно написав подобное, вы обнаружите, что стали улавливать тонкости и нюансы, которые раньше ускользали от вашего внимания.

Будьте внимательны и ищите подходящие слова буквально везде, что бы вы ни читали; при этом не забывайте, что они должны быть органичными для вашего вокабуляра. Штудировать словари в поисках того, что один из моих преподавателей называл «живым глаголом», не так полезно, как найти яркое слово в гуще повествования; хотя и толковый словарь — ценный инструмент при надлежащем использовании.

Наконец, вернитесь к написанному вами и взгляните на свой текст свежим взглядом. Читайте его так, будто завтра ваша книга пойдет в печать. Какие изменения вы внесли бы, чтобы получить эффектный, разнообразный, выразительный текст?

Гениальный художник на всю жизнь сохраняет ту остроту и яркость восприятия, с которой любознательный ребенок открывает для себя мир. Многим из нас удается пронести это чувство новизны через юные годы; увы, редкие счастливцы и счастливицы могут похвастать тем, что сохранили его в зрелом возрасте. Даже и в юности мы замечаем мир лишь время от времени, а случаи, когда взрослый человек остро, буквально всеми органами чувств, ощущает окружающую действительность, с годами становятся реже и реже. Мы с головой уходим в личные заботы и слепо бредем по жизни, поглощенные малозначительными материями. Неврастеники подчас одержимы проблемами, которые залегают так глубоко в подсознании, что они и сами едва ли могут объяснить, отчего им так тревожно; верный признак болезни — неспособность к плодотворному взаимодействию с реальностью. Но и самые здоровые из нас позволяют себе отгородиться от мира стеной привычки; чтобы прорваться сквозь пелену обыденности, нужно поистине ошеломительное событие — катастрофа, происходящая у нас на глазах; триумфальное шествие, вдруг преграждающее нам путь. Словом, для пробуждения требуется нечто из ряда вон выходящее.

Любой из нас, подумав, назовет писателя, который раз за разом рассказывает, кажется, одну и ту же историю. У персонажей могут быть разные имена, они могут представать перед нами в разных (на первый взгляд) обстоятельствах, конец повествования может быть счастливым или трагическим. Тем не менее, открыв новую книгу этого автора, мы неизменно чувствуем, что где-то уже это видели. Как бы ни звалась героиня, можно не сомневаться: у нее на ресницах обязательно растают снежинки, а во время прогулки по лесу ее волосы непременно зацепятся за сучок. Герои Дэвида Герберта Лоуренса в минуту сильного волнения то и дело переходят на ланкаширский диалект. Героини Сторм Джеймсон все, как на подбор, рождаются в семье судовладельцев и делают блестящую карьеру в журналистике. У Кэтлин Норрис едва ли не в каждой книге возникает синяя миска в залитой солнцем кухне — и так далее до бесконечности. Искушение снова и снова переработать материал, с которым у нас связаны сильные эмоции, так велико, что устоять почти невозможно — да, в общем, и не нужно, если переработка хорошо выполнена. Но зачастую складывается впечатление, что одна и та же деталь используется бездумно, механически, и что при небольшом усилии автор мог бы придумать и другие штрихи — столь же яркие и эмоциональные, но куда более свежие. Истина в том, что все мы склонны помнить увиденное в ясном и теплом свете детства и возвращаться к нему всякий раз, когда нужно придать сцене жизнеподобие. Но если вечно использовать одни и те же эпизоды и детали, эффект выйдет противоположным.

При желании вполне можно заставить себя выплыть из тумана повседневности и отказаться бродить по жизни в полузабытьи; но вернуться к созерцанию мира после многих лет созерцания себя не так легко, как кажется. Мало просто решить, что отныне вы будете внимательны и любопытны, хотя каждому писателю следовало бы заучить совет Генри Джеймса и твердить его как мантру: «Постарайтесь быть одним из тех людей, от которых ничто не ускользает»[7]. Чтобы прийти в такое состояние ума и души, ежедневно выделяйте немного времени на неторопливое созерцательное размышление, которое поможет вам вернуть детскую свежесть взгляда. На полчаса в день постарайтесь войти в то состояние, которое было для вас привычным в пять лет — когда вы широко открытыми глазами смотрели на мир. Поначалу вам, наверное, будет стыдно и неловко делать то, что прежде казалось таким же естественным, как дыхание, но вскоре вы обнаружите, что накопили изрядный запас нового материала. Не используйте его сразу: пусть над ним поколдует бессознательное, иначе вы рискуете получить сухой аналитический репортаж. Но постарайтесь увидеть знакомые и привычные вам места глазами чужестранца.

Помните, как остро и ярко воспринимается чужой город или страна при первом знакомстве? Огромные красные автобусы, которые почему-то катятся по «неправильной» стороне дороги, удивляют любого американца, попавшего в Лондон, — но вскоре становятся столь же привычны, как зеленые автобусы Нью-Йорка, и столь же обыденны, как витрина аптеки, мимо которой вы проходите каждый день. Однако и аптечная витрина, и автобус, который везет вас на работу, могут быть загадочными, как пещера Аладдина, если отказаться принимать их как должное. Заходя в автобус или сворачивая на улицу, дайте себе слово, что в следующие пятнадцать минут будете подмечать и обдумывать любую деталь, которая попадется вам на глаза. К примеру, автобус: какого он цвета? (Не просто зеленый или красный, а мятно- или оливково-зеленый, вишневый, бордовый.) Где у него вход? В автобусе есть кондуктор или оплату принимает водитель? А какого цвета его салон — стены, пол, сиденья, рекламные постеры? Как расположены кресла? Кто сидит напротив вас? Как одеты ваши соседи, как они сидят или стоят, что читают? А может, они просто спят? Какие звуки вы слышите, какие запахи до вас доносятся, как ощущается поручень, за который вы держитесь, или меховой воротник, которым вас только что задели? Через несколько секунд можно прекратить интенсивное наблюдение, но будьте готовы вернуться к нему, едва обстановка изменится.

В другой раз сосредоточьтесь на пассажирах в автобусе. Вот эта женщина напротив вас — откуда она едет и куда? Что можно сказать о ней по лицу, позе, одежде? Можете ли вы догадаться, как выглядит ее жилище?[8]

Полезно иногда гулять по незнакомым улицам, ходить на выставки, смотреть фильмы в кинотеатре на другом конце города, чтобы раз-другой в неделю попадать в новую обстановку. Однако в созерцательный режим можно переключиться в любой миг, и комната, в которой вы проводите бо́льшую часть дня, ничуть не хуже, а то и лучше подходит для этого упражнения, чем новая улица. Постарайтесь взглянуть на собственный дом, семью, друзей, классную комнату или рабочий кабинет теми же глазами, какими смотрите по сторонам в дальней поездке. Есть голоса, которые вы слышите так часто, что уже и не сознаёте, насколько необычен их тембр; и, если только природа не наделила вас болезненной чувствительностью к мелочам, вы вряд ли замечаете за лучшим другом любовь к словам-паразитам. А ведь если бы вы написали предложение, ввернув туда эти словечки, ваши общие знакомые немедленно догадались бы, кому вы подражаете.

Все эти легкие, незатейливые упражнения очень полезны, если вас действительно привлекает писательское ремесло. Никому не хочется читать сотни страниц, порожденных усталым, затуманенным умом, — а ведь ум так легко освежить! Важное уточнение: все, что вы подмечаете, нужно облекать в слова прежде, чем передать на обработку бессознательному. Не всегда обязательно подбирать точные формулировки, но много ценного материала пропадет, если вы решите сэкономить силы. Когда вы думаете: «Да ладно, и так запомню», вы попросту уклоняетесь от работы. Вам не хочется подбирать слова для новых впечатлений, потому что это нелегко. Однако целенаправленный, ответственный поиск словесной формы обязательно принесет плоды: когда-нибудь, в самый нужный момент, у вас в сознании всплывет яркая, емкая, отточенная фраза.

Начав практиковать созерцание привычного мира, вы вскоре обнаружите, что утренняя писательская разминка стала приносить удивительно богатые и качественные плоды. Дело не только в постоянном притоке новых впечатлений, но и в том, что ваша память скинула с себя оковы сна. От каждого нового факта или предмета в глубины сознания тянется цепочка ассоциаций, возвращая вам давние чувства и мысли, былые печали и восторги, промелькнувшие дни, сценки и происшествия, о которых вы совершенно позабыли.

Вот откуда у подлинных гениев неисчерпаемый запас вдохновения. Все, что случается с ними в жизни, становится творческим сырьем. В кладовых памяти гений найдет прообраз любой ситуации, какую только способна породить его фантазия. Отказавшись поддаваться скуке и безразличию, вы сможете воскресить в памяти и поставить на службу творчеству любой момент собственной жизни.

В поисках оригинального материала писатель должен в первую очередь обращаться к самому себе; эта мысль до такой степени не нова, что, наверное, вызовет у вас обреченный стон. Тем не менее ее необходимо разобрать, чтобы раз и навсегда избавиться от ложных представлений о природе оригинальности.

Все книги, все редакторы и все наставники единодушно твердят, что залог успеха на литературном поприще — оригинальность. На этом они обычно и останавливаются. Иногда они указывают назойливому ученику на пример искомой оригинальности, и эти образцы подчас становятся причиной самых серьезных заблуждений, в которые впадают молодые авторы. «Будьте оригинальны, как Уильям Фолкнер», — говорит издатель, надеясь подкрепить свои советы наглядной иллюстрацией. «Поглядите на миссис Бак[9]; вот если бы вы принесли мне нечто подобное…» И добросовестный новичок, совершенно упустив сущность этих наставлений, идет домой и всеми силами пытается породить «отличный рассказ в духе Фолкнера» или «роман в стиле Перл Бак». В отдельных случаях — крайне редких, как подсказывает мне многолетний опыт редактора и наставника, — подражатель находит в избранном образце нечто настолько созвучное его дару, что результат получается вполне достойным. Однако на один случайный успех приходятся сотни закономерных неудач. Иногда мне хочется, чтобы всякий, кто кроит себе костюм по чужой мерке, быстро убеждался в безнадежности этой затеи, ибо таким путем к оригинальности не придешь.

Начинающему писателю желательно пораньше осознать, что каждый из нас может говорить лишь одним голосом. В копилку общечеловеческого опыта можно добавить лишь собственный персональный взнос. Каждый из вас уникален в одном отношении: никто другой не появился на свет в семье ваших родителей именно в этот период в истории именно этой страны; никто другой не пережил случившихся с вами событий, не сделал из пережитого ваших выводов, не смотрит на мир сквозь призму ваших убеждений. Если вы сумели достичь такой гармонии в отношениях с самим собой, что смело и свободно говорите все, что думаете, о любом персонаже в любой ситуации; если готовы рассказать историю так, как можете рассказать ее только вы и никто другой, вы непременно создадите оригинальный материал.

Казалось бы, что может быть проще; однако именно это — непосильная задача для заурядного писателя. Он склонен смотреть на мир чужими глазами — отчасти потому, что всю сознательную жизнь проводит, погрузившись в чужие тексты. При известной гибкости ума и воображения ему порой удается создать нечто добротное, и мы получаем историю, которая кажется вполне оригинальной или, по крайней мере, не слишком явно обнаруживает свою вторичность. Однако в большинстве случаев сбои внутренней логики и явное непонимание собственных персонажей объясняются тем, что автор смотрит на создаваемое произведение отнюдь не своими глазами, а взглядом Фолкнера, Хемингуэя, Лоуренса или Вулф.

Сила вышеперечисленных авторов в том, что они отказались идти тем путем, которым их подражатели следуют столь послушно. Каждый из этих знаменитых писателей имеет свою картину мира и смог выразить ее в собственном уникальном стиле. Именно поэтому творчеству каждого из них свойственны прямота и энергия, исходящие из самой глубины души без малейших отклонений и искажений. При этом в «драйзеровской» истории, рассказанной одним из подражателей Драйзера, или в мистической притче в духе Лоуренса, написанной его верным поклонником, всегда есть известная доля фальши; но попробуйте убедить в этом робкого или чересчур восторженного молодого автора!

Если автора обошла стороной «подражательная болезнь», это еще не значит, что он благополучно обрел собственный голос. В стремлении выделиться молодые писатели нередко порождают настоящих чудовищ. Они устраивают апокалиптическую кульминацию, выворачивают финал наизнанку, предают героя, заставляя его совершать немотивированные и нехарактерные для него поступки, — словом, приносят правдоподобие в жертву Священной Оригинальности. Количество мистики и ужасов переходит все разумные границы; преграды на пути героев исчезают по мановению руки. Когда же наставник или редактор указывают на натяжки и нестыковки, автор возмущенно бормочет: «А как же „Дракула“?» — или: «Посмотрите на Кэтлин Норрис!» И отказывается верить, что не справился с главной задачей: не сумел убедить читателя, что он, автор, придумал и изобразил полноценный художественный мир, где могут произойти подобные события (а вот тем, кому он подражает, это, бесспорно, удалось).

Итак, эти ученические работы страдают непоследовательностью, хотя в распоряжении автора есть лучший источник художественной правды: искренность. Познав самого себя, выяснив, как вы в действительности относитесь к важнейшим сторонам бытия, вы сумеете написать нечто честное, оригинальное, даже уникальное. Однако выполнить это условие весьма нелегко: придется приложить массу усилий, чтобы добраться до истока собственных убеждений.

Многие новички не могут полностью погрузиться в работу, потому что знают: завтра их воззрения едва ли будут такими же, как сегодня. Непостоянство суждений становится их проклятием. Они ждут окончательного прозрения — которое, разумеется, никак не приходит — и чувствуют, что без него не могут вынести свое творчество на суд мира. Когда речь идет о серьезном кризисе (а не очередном предлоге увильнуть от работы, что тоже возможно), автор способен породить зарисовку, набросок, незаконченный фрагмент текста, но не более того. Очевидно, такому писателю необходимо осознать, что его случай — не единичный; каждый из нас растет и меняется в течение всей жизни, поэтому творить всякий раз неизбежно приходится на основе нынешних убеждений. Тот, кто не готов работать с искренней, хоть, может быть, и не окончательной точкой зрения, характерной для его сегодняшнего «я», рискует дойти до смертного одра, так и не сказав свое слово миру — и поняв о законах мироздания ничуть не больше, чем в двадцать лет.

Драматических ситуаций, в которых может оказаться персонаж, не так уж много — тридцать шесть, если верить Жоржу Польти[10], — и, чтобы сделать вашу историю неотразимо притягательной, вовсе не нужно помещать героя в центр такого конфликта, о котором до вас никто не мог даже помыслить. Если вы и сумеете придумать совершенно беспрецедентную ситуацию, изобразить ее будет невероятно сложно: ведь читатель должен в любой истории найти нечто близкое и узнаваемое, иначе как же он разберется в происходящем? Как ваш герой подходит к своей дилемме; что вы думаете о возможном решении — вот что делает вашу историю особенной, уникальной. Именно ваш неповторимый характер, который сквозит в любой написанной вами фразе, приносит успех или неудачу. Я даже готова сказать, что банальных и заурядных сюжетов не бывает; бывают лишь скучные, лишенные воображения или плохо владеющие словом авторы. Ни одно испытание, которому подвергается человек, не оставит безучастным его собратьев, если изображено во всей художественной полноте. К примеру, между романами «Путь всякой плоти» Сэмюэла Батлера, «Клеэхенгер» Арнольда Беннетта и «Бремя страстей человеческих» Сомерсета Моэма есть несомненное сходство на уровне тем и мотивов; но какое же из этих произведений можно назвать банальным?

В книге «Литературный процесс» Агнес Мур Мак-Кензи[11] говорит: «Ваша любовь и моя любовь, ваш гнев и мой гнев достаточно похожи, чтобы называться одними и теми же именами; однако опыт переживания этих чувств у вас, у меня и у любого другого человека уникален». В противном случае искусство не имело бы фундамента, да и в целом было бы невозможно. Некоторое время назад в журнале «Атлантик мансли» была опубликована статья Эдит Уортон под названием «Исповедь прозаика», где писательница заявляет: «В сущности, есть лишь два принципиально важных правила. Во-первых, писать нужно только о том, что тебе доступно — в прямом и переносном смысле, которые обычно совпадают. Во-вторых, ценность любой темы зависит исключительно от того, что автор в ней находит и насколько полно способен ее раскрыть».

Возвращайтесь время от времени к этим двум цитатам. Возможно, они наконец убедят вас, что именно ваше уникальное мироощущение и придает ценность написанному и что усердие, искренность и ясность ума — лучшая защита от банальности.

На одном из первых занятий я неизменно стараюсь донести до учеников эту мысль путем наглядной демонстрации. Я прошу их задумать какой-нибудь сюжет и пересказать его буквально в одном предложении. Из всех собранных вариантов я выбираю самый «заезженный». В одной из групп мне предложили такой: «Избалованная девушка выходит замуж и едва не губит супруга своим отношением к деньгам». Сознаю́сь: когда я зачитывала это ученикам, меня кольнуло недоброе предчувствие. Лично мне представлялся всего один возможный подход к такой теме — и только один дополнительный вариант, для которого требовалось проделать сложный умственный трюк под названием «диссоциация», то есть подметить свою первую реакцию на идею и сознательно пойти в противоположном направлении. Я велела ученикам поработать десять минут и развернуть предложение в два-три абзаца, как будто они собираются написать рассказ на эту тему. В результате двенадцать человек сдали настолько разные версии, что любой издатель мог бы прочесть их друг за другом, не догадавшись, что отправная точка у всех была одна.

Я получила историю об одаренной спортсменке-любительнице, что едва не разорила мужа, катаясь по разным чемпионатам. Я получила историю о дочери политика, привыкшей устраивать приемы для возможных сторонников отца и в результате организовавшей слишком пышный прием для начальника мужа, отчего тот решил, что его молодой помощник чересчур уверен в продвижении по службе. Еще один синопсис был о девушке, которой кто-то сказал, что молодые жены часто слишком расточительны, и она так рьяно взялась экономить буквально на всем, что довела мужа до белого каления. Я еще и половины версий не озвучила, а вся группа уже каталась со смеху. Каждый ученик понял, что подошел к заданию с сугубо личных позиций, а то, что ему представлялось совершенно очевидным, для других оказалось свежим и неожиданным. Хотелось бы сказать, что после этого случая я больше не слышала от них ни единой жалобы на банальности, которые лезут в голову, — но, увы, тогда я солгала бы.

Тем не менее можно с уверенностью утверждать, что даже близнецы будут рассматривать одну и ту же тему под разными углами. Каждый по-своему расставит акценты, сформулирует дилемму, предложит способ ее разрешения. Поверьте в это — и вы сможете незамедлительно воспользоваться любой идеей, которая вызывает у вас эмоциональный отклик. Если поиски материала зашли в тупик, могу дать очень простой, но действенный совет: пишите на любую тему, которая задевает вас достаточно глубоко, чтобы обсуждать ее в разговорах. Если некий предмет привлекает ваше внимание до такой степени, он имеет для вас значение. Сформулируйте это значение — и у вас появится основа для истории.

Любой текст, который предназначен не просто для передачи конкретной информации (как, например, формула или рецепт), — это, в сущности, попытка убеждения. Завладев вниманием читателя, вы приглашаете его взглянуть на мир вашими глазами, согласиться с тем, что некая тема интересна, что одна ситуация трагична, а другая, напротив, невероятно смешна. В этом смысле убеждение — главная задача всей литературы. За художественным вымыслом любого толка и уровня всегда кроются воззрения автора.

Вот почему вам обязательно нужно знать собственное отношение к фундаментальным вопросам мироустройства и к тем частным проблемам, о которых вы будете писать.

Рекомендую задать себе несколько вопросов, которые, вероятно, наведут вас на дальнейшие размышления. Их список далеко не полон, но, задумавшись об этих — и связанных с ними — материях, вы должны неплохо разобраться в своей жизненной философии.

• Верите ли вы в Бога? Если да, то в каком обличии? (Это «глава бессмертных» Томаса Харди[12] или «вездесущий Бог» Герберта Уэллса?)

• Верите ли вы в свободу воли или же стоите на позициях детерминизма? (Хотя художник-детерминист — это такой ходячий парадокс, что вообразить его сложно.)

• Чувствуете ли вы любовь к людям? Кто вызывает у вас наибольшую симпатию — мужчины? женщины? дети?

• Считаете ли вы романтическую любовь заблуждением и притворством?

• Как вы расцениваете высказывание: «Через сто лет на Земле все будет по-прежнему»? С вашей точки зрения, это глубокое суждение? Поверхностное? Верное? Ошибочное?

• Как вы представляете себе величайшее счастье? А величайшее несчастье?

Литераторы чаще представителей других профессий склонны продолжать работать, будучи на отдыхе. В свободные часы писатель обыкновенно сидит, уткнувшись носом в книгу, или же разговаривает о книгах с собратьями по перу. В малых дозах общение с коллегами полезно, но чересчур интенсивная коммуникация распыляет энергию и вдохновение. А слишком много читать — определенно вредно.

Все мы — даже те, кто не имеет отношения к литературному творчеству, — до того привыкли к словам, что не можем без них обойтись. Если оставить нас в одиночестве и запретить читать, мы вскоре начнем разговаривать сами с собой — психологи называют такую речь субвокальной[13]. Доказать это весьма просто: устройте себе «словесную голодовку». Запритесь дома и не поддавайтесь соблазну открыть книгу или журнал и вообще взять в руки клочок бумаги. Держитесь подальше от телефона: как только молчаливое одиночество начнет действовать вам на нервы, бессознательное непременно захочет занять вас чтением или разговором. Некоторое время спустя вы обнаружите, что буквально захлебываетесь словами: сочиняете отповедь надоедливому знакомому, вопрошаете собственную совесть и даете себе советы, пытаетесь вспомнить припев старой песенки, складываете в уме очередной сюжет. Безмолвная пустота без промедления заполняется словами.

Заключенные, которые ни слова не написали за всю жизнь на свободе, готовы царапать что угодно на любом подвернувшемся клочке бумаги. Множество книг было задумано и начато на больничной койке (последняя, о которой я слышала, — «Годы милосердия» Маргарет Эйер Барнс). Когда-то давно я читала, что идея романа «Жизнь одного богача» возникла у Уильяма Аллена Уайта во время вынужденного отпуска, когда он «молча кидал камешки в море». Двухлетний ребенок рассказывает себе истории; фермер разговаривает с коровой. Едва научившись пользоваться словами, мы начинаем испытывать в них потребность.

Вывод кажется вполне очевидным. Если хотите, чтобы слова полились потоком, предавайтесь бессловесным занятиям. Вместо того чтобы смотреть спектакль, послушайте симфонический оркестр или в одиночестве посетите музей. Подолгу гуляйте или катайтесь на автобусе — и никого не берите с собой за компанию. Сознательно отказавшись от чтения и разговоров, вы начнете компенсировать нехватку слов самым плодотворным образом.

Один весьма известный автор — мой добрый приятель — каждый день по два часа сидит на скамейке в парке. Он рассказывает, что раньше любил полежать на траве у себя в саду, но кто-нибудь из членов семейства, увидев его в одиночестве и ничем не занятого, непременно пользовался случаем подойти и завести приятную беседу. Рано или поздно разговор заходил о замысле, который писатель вынашивал в тот момент. К своему удивлению, он всякий раз обнаруживал, что желание написать историю бесследно пропадает, если проговорить ее вслух. И вот теперь он каждый день уходит из дома с загадочным и целеустремленным видом, никому не сообщая, куда направился. В послеполуденные часы его можно застать за созерцанием голубей в ближайшем парке (но, к счастью, там его тревожат редко).

Другая писательница, напрочь лишенная музыкального слуха, уверяет, что может дописать любую начатую историю, если попадет в концертный зал, где играют длинную симфонию. Особое освещение, музыка и собственная неподвижность приводят ее в состояние творческого транса, которое длится до тех пор, пока она не доберется до пишущей машинки.

Подобрать наиболее плодотворный вид досуга можно лишь опытным путем; однако книг, театра и кино лучше избегать, пока вы не закончите очередной текст. Чем лучше окажется книга или постановка, тем вероятнее, что она не просто отвлечет вас от работы, но и изменит ваш настрой, поэтому к собственному тексту вы вернетесь уже с другим отношением.

Большинство успешных авторов на досуге обращаются к тихим занятиям. Один давно заметил, что лучше всего помогает верховая езда; другая сознается, что, когда доходит до сложного места в очередном романе, выбирается из-за стола и бесконечно раскладывает пасьянсы. (Кажется, это признание я вычитала у Кэтлин Норрис; по-моему, она даже уверяла, что в таком состоянии не всегда узнает туз, если вытащит его из колоды.) Еще одна писательница в годы войны обнаружила, что сочиняет сюжеты с той же скоростью, с какой вяжет, и стала брать пример с гомеровской Пенелопы: распускать квадратик из алой шерсти и снова браться за него, едва почувствует, что очередная история на подходе. Одному автору детективов идет на пользу рыбалка; другой часами бездумно выстругивает что-нибудь из дерева. Встречала я и писательницу, которая вышивает инициалы на любом подвернувшемся клочке ткани.

Лишь самый пылкий энтузиаст назовет некоторые из этих увлечений творческими, но заметим: успешные писатели, говоря о профессиональной жизни и о досуге, крайне редко упоминают чтение. Разумеется, они любят книги (настоящего писателя хлебом не корми, дай только что-нибудь почитать), но при этом хорошо знают: именно бессловесные занятия побуждают фантазию к работе.

Если вам на протяжении нескольких недель удавалось регулярно вставать пораньше, чтобы писать, а затем, на втором этапе, работать в назначенное время каждый день, неукоснительно соблюдая договоренность с собой, — значит, теперь вы можете объединить два эти упражнения и скоро будете готовы к самой важной процедуре, знакомой каждому успешному писателю. Почему ее держат в столь строгом секрете и почему у каждого автора она обретает свою особую форму, никому не известно. Возможно, дело в том, что каждый писатель вырабатывает этот метод самостоятельно и не всегда воспринимает его как часть своего профессионального знания. Но об этом — в отдельной главе. Теперь же ваша задача — одновременно заставить работать и сознание, и бессознательное.

До сих пор одним из главных условий было не перечитывать собственные тексты перед утренними упражнениями. Вам нужно было напрямую задействовать бессознательное, а не исторгнуть из него набор готовых ассоциаций. Кроме того, чтобы найти собственный ритм, вы должны были освободиться от власти любых примеров и образцов. Газетная статья, глава из романа, чужая речь или даже собственный текст, написанный под чьим-то влиянием, — все это ограничивает свободу самовыражения. Нас очень легко затянуть в круг чужих идей; мы безотчетно перенимаем ритм любой прочитанной книги или статьи.

Не верите мне на слово? Что ж, продемонстрировать, как заметно влияет на нас чужая манера, очень легко. Возьмите любого писателя с узнаваемым, ярко выраженным стилем: Диккенса, Теккерея, Киплинга, Хемингуэя, Вудхауса, Хаксли, Уортон — кого захотите. Читайте выбранного автора, пока не почувствуете легкую усталость — первый спад внимания. Теперь отложите книгу и напишите несколько страниц на любую тему, а потом сравните эти страницы со своими утренними набросками. Вы увидите весьма значительную разницу. Не отдавая себе отчета, вы подстроили интонацию и ритм под манеру того писателя, чью книгу только что перелистали. Иногда сходство так заметно, что кажется смехотворным, хоть вы и не намеревались писать пародию — и даже, вероятно, старались уйти как можно дальше от образца. Наверное, со временем психологи объяснят, почему и как это происходит.

Самое важное для писателя — найти свой стиль, свои темы, свою интонацию, чтобы каждое свойство его натуры отображалось в творческом процессе. Изучите собственные тексты; в них вам нужно отыскать идею — на первый раз желательно простую, — которая могла бы лечь в основу рассказа, очерка (например, в стиле журнала «Нью-йоркер») или небольшого эссе. Лучше, если это будет рассказ.

Все, что вошло в утренние заметки, чем-то для вас важно. Значит, вы сумеете дать развернутый и глубокий комментарий на эту тему. Извлеките свою идею из аморфного утреннего материала и обдумайте ее со всей серьезностью.

Что же вы из нее сделаете? Помните, тема должна быть простой — ищите нечто такое, о чем можно написать в один прием. Теперь подумайте, что нужно для работы: расставить смысловые акценты? Создать персонажей, которые воплотят в себе идеи, пришедшие вам в голову на грани сна и бодрствования? Надо ли прояснить некоторые моменты и условия, чтобы конфликт не показался тривиальным и не ускользнул от внимания читателя? Когда вы решите, что́ можно и нужно сделать из этого материала, тщательно продумайте детали.

Имейте в виду: писать полный текст пока не нужно. Сейчас идет подготовительная работа. День-другой вы будете вынашивать в себе детали: нужно продумать их сознательно, при необходимости собрав и проверив факты. Затем придет время фантазировать. Сначала представьте образы героев по отдельности, а потом — все вместе, в сочетании. Ваша задача — попеременно подключать к работе то рациональную, то интуитивную сторону творческого «я». Вам предстоит учесть множество крупных и мелких деталей. Как выглядит главная героиня? Она единственная дочь в семье или старшая из семерых детей? Где она училась? Есть ли у нее профессия? Теперь проделайте такую же работу над героем и над всеми второстепенными персонажами, которые понадобятся, чтобы разыграть вашу историю. Затем переключитесь на место действия и на те события из прошлого персонажей, которые вам, может, и не придется изображать, но обязательно надо знать, чтобы история стала правдоподобной и убедительной[14].

Когда сделаете все возможное по этой части, скажите себе: «В среду в десять часов утра я начну писать», а затем выбросьте замысел из головы. Время от времени он все равно будет всплывать у вас в сознании; гоните его прочь — не ожесточенно, но твердо. Вы еще не готовы к работе, пусть пока подождет. Три дня ему не повредят, даже пойдут на пользу. Но в среду, ровно в десять часов утра, садитесь за письменный стол.

Итак, приступайте к делу решительно — точно так же, как брались за упражнение из главы 6. Не откладывайте работу, не придумывайте оправданий, не позволяйте себе ощутить страх перед чистым листом; просто садитесь и пишите. Если в голову не приходит удачное начало, сочините его позже. Пишите как можно быстрее и постарайтесь не задумываться надолго. Начинайте и заканчивайте каждую фразу уверенно. Не перечитывайте написанное — разве что одно-два предложения там и сям, чтобы убедиться, что вы на верном пути.

Таким образом вы сумеете сформировать у себя здоровые рабочие привычки. Вид печатной машинки или блокнота не должен вызывать у вас желание погрузиться в думы или заняться тем, что нужно было подготовить заранее. Перед началом работы бывает очень полезно придумать первое и последнее предложение вашего текста. Тогда вступление станет для вас трамплином, с которого можно нырнуть в работу, а концовка — спасательным буйком, до которого надо доплыть.

Сколько времени ни пришлось бы потратить на этот опыт, в результате у вас должен получиться законченный текст. Позже вы научитесь доводить до конца все, что нельзя написать в один прием; лучше всего назначить новый сеанс, пока вы еще сидите за машинкой и не успели растерять рабочий пыл. Тогда в следующий раз вы словно бы опять найдете себя в прежнем настроении, и между написанным вчера и сегодня не будет особой разницы. Но вот этот маленький рассказ нужно закончить за один день.

Не важно, понравится ли он вам впоследствии. Не важно, решите ли вы переписать его и улучшить. Упражнение будет выполнено лишь в том случае, если вы встанете из-за стола с готовым тренировочным рассказом.

Теперь уберите написанный рассказ подальше и, если позволит любопытство, не трогайте его два-три дня. По крайней мере не читайте его до следующего утра. Чтобы посмотреть на текст свежим взглядом, сперва надо выспаться, а до тех пор ваше мнение ничего не стоит. Если вы принадлежите к одной половине пишущего народа, к концу работы вы совершенно выбьетесь из сил; глядя на собственные строки сквозь дымку усталости, вы решите, что это самый скучный, самый неправдоподобный и самый бездарный опус в истории человечества. Даже если впоследствии, когда вы отдохнете и взбодритесь, он понравится вам больше, первое впечатление надолго застрянет в памяти и вы будете гадать, какое из суждений ближе к истине. А если ваш рассказ отвергнет первый же издатель, который его прочтет, вы раз и навсегда укрепитесь во мнении, что он действительно безнадежен, и, вероятно, не станете его дорабатывать.

Вторая половина писательской братии, наоборот, не до конца растрачивает творческую энергию, завершив отдельный текст. Перечитывая готовую работу, такие авторы еще находятся во власти порыва, который и заставил их взяться за перо. Если они согрешили чрезмерной пространностью или, напротив, поскупились на слова, та же временная слепота, что подвела их изначально, не позволит заметить допущенные ошибки.

Вы попросту не готовы трезво оценить свеженаписанный текст; есть авторы, которым требуется не меньше месяца, чтобы объективно взглянуть на собственное творение. Так что уберите его подальше и займитесь чем-нибудь другим. Самое время отвести душу и прочесть все то, от чего вы воздерживались до сих пор. Ваш рассказ благополучно дописан и несет в себе столь явный отпечаток вашего неповторимого «я», что даже самое пылкое восхищение другим писателем вряд ли представляет для него угрозу. Если и на чтение сил не осталось, найдите спокойное занятие, которое позволит вам отвлечься от творческих забот. Сделайте перерыв и отдохните; впрочем, некоторых писателей тянет сразу же взяться за новое сочинение. Ощутив такой прилив вдохновения, воспользуйтесь им; но, если почувствуете, что не желаете даже видеть бумагу и машинку, позвольте себе спокойно набраться сил.

Когда вы придете в себя, отдохнете и остынете, достаньте свой рассказ и перечитайте его.

Скорее всего, вы найдете в тексте гораздо больше, чем закладывали туда осознанно. Пока вы писали, некая сила работала вместе с вами. Сцены, казавшиеся вам поначалу совершенно необходимыми для развития сюжета, не вошли в окончательный вариант. Их место заняли незапланированные пассажи. У героев обнаруживаются черты и свойства, которых вы раньше не замечали. Они произносят слова, которые вы и не думали вкладывать им в уста. Вот здесь, в предложении, которое вы считали проходным, поставлен тонкий смысловой акцент, и вы понимаете, что его непременно надо было поставить, чтобы придать материалу завершенную форму. Иными словами, вы написали разом и меньше, и больше, чем намеревались. Сознание было задействовано в меньшей степени, а бессознательное — в гораздо большей, чем вам казалось в ходе работы.

Сейчас мы поговорим о пяти упражнениях, которые необходимо выполнять каждому писателю. Но прежде давайте еще раз вспомним те нехитрые истины, с которых начинали: писатель (как и любой художник) — это двойственная личность. Он умеет высвобождать свое бессознательное. Он приучился работать так, чтобы физические усилия не отвлекали от творческой задачи. Рациональное начало его натуры направляет, оценивает и принимает волевые решения, причем таким образом, чтобы интуитивное начало могло принести самые обильные плоды. Он умеет подключать аналитические способности и к самому рабочему процессу, и к последующей оценке написанного. Каждый день он осознанным, целенаправленным усилием возмещает растраченный запас идей и образов, открываясь притоку новых впечатлений. В идеале две стороны его натуры живут и работают в полной гармонии; во всяком случае он способен по мере необходимости передавать бразды правления то одной из них, то другой. Каждая сторона должна научиться доверять второй и брать на себя полную ответственность за собственную работу. Писатель следит, чтобы оба творческих начала занимались своим делом, не позволяя сознанию вторгнуться в сферу бессознательного, и наоборот.

Теперь мы чуть более подробно разберем роль бессознательного, и рассказ, который вы только что написали, послужит лабораторным материалом. Если вы добросовестно выполнили мои указания — заранее продумали как можно больше деталей; дали замыслу созреть в воображении, прежде чем браться за работу; пообещав себе начать в строго определенное время, приступили к делу без отговорок и колебаний, — можно с уверенностью предположить, что готовый текст получился стройнее и богаче, чем вы ожидали. Сюжет наверняка сложен более добротно и изящно, чем вы думали, а персонажи прорисованы искуснее, но при этом экономнее, чем если бы над ними потрудилась сознательная часть вашего «я». Иными словами, в вашем тексте проявилась некая сила или способность, о которой мы до сих пор сказали очень мало. Ее можно назвать высшим воображением, а также отмеренным вам талантом — большим или малым; речь идет о творческом начале человеческой психики, которое принадлежит в первую очередь к сфере бессознательного.

Обитель гения — не сознание, а бессознательное. Поистине блестящее произведение рождается не в кропотливой и трезвой шлифовке материала. Оно берет начало и формируется вне сферы рационального мышления. Человеческое сознание способно на многое, но ни гений, ни даже его младший родич талант не придут к вам по его приказу.

Говорить или писать на эту тему нелегко — ведь устройство нашей психики пока не исследовано до конца. К сожалению, вопрос осложняет еще и понятийная путаница. Когда мир впервые услышал о работах Фрейда, в обиходе прочно закрепился термин «подсознание». В конце концов сам Фрейд признал его неточным, и теперь его последователи оперируют понятием «бессознательное». Но у большинства из нас пресловутое «под−» до сих пор ассоциируется с чем-то сомнительным и второсортным; мы никак не можем отделаться от представления, будто бессознательное — менее ценная и достойная часть нашей психики, чем сознание. В действительности же бессознательное ничуть не ниже и не меньше сознания. Оно включает в себя все, что не попадает в зону сиюминутного осмысления, и обитает не только в тайных глубинах нашего разума, но и поверх него.

Эту пространственную метафору тоже нельзя назвать вполне удачной. Однако она призвана показать, что бессознательное может функционировать на уровне, который намного превосходит ваши повседневные способности. Художник должен обращаться к бессознательному не только за впечатлениями и эмоциями, но и ради этой высшей силы. Благополучный и талантливый человек — это тот, кто постоянно использует эти ресурсы и живет в мире со всеми частями своего «я», а не тратит жизненные силы на то, чтобы подавить любой отзвук, долетевший из-за пределов рационального.

Не нужно представлять бессознательное как чистилище, в котором мечутся туманные, размытые, аморфные образы. Напротив, есть все основания полагать, что бессознательное — родина поэтической формы; что оно куда быстрее распознает типы, закономерности и конфигурации, нежели рациональная часть нашего «я». Разумеется, надо строго следить, чтобы порывы вдохновения не завели вас чересчур далеко; следует направлять и контролировать поток материала, который обеспечивается бессознательным. Но чтобы писать хорошо, необходимо наладить мирные отношения с той огромной и мощной частью вашего существа, что лежит за пределами логики.

Научившись жить в гармонии с бессознательным, вы обнаружите, что писательский труд дается намного легче, нежели в начале пути. Существует множество технических приемов, которые можно изучить; множество полезных упражнений, которые можно освоить сознательным усилием. Однако в итоге именно бессознательное определяет форму и содержание всего, над чем вы работаете. Плоды этой работы будут намного богаче и внушительнее, если вы доверитесь ему и не станете навязывать свои представления о правдоподобном, убедительном и прекрасном, почерпнутые из трактатов по литературной технике или же добытые из сотен проштудированных образцов.

Истинный гений может прожить всю жизнь, сам не разгадав собственной тайны. Он знает лишь, что бывают моменты, когда ему непременно, любой ценой необходимо уединение: время для грез, для тихого созерцания. Иногда ему самому кажется, что ум его пуст; всем нам доводилось слышать о том, как талантливый автор отчаивается из-за «творческого бесплодия». Но внезапно период молчания проходит и наступает час, когда творец буквально не может не творить. Мудрые наблюдатели, способные подметить, что бездействие таланта — не более чем видимость, называют эту странную, немую, проходящую в одиночестве фазу творческой комой. Нечто занято работой, но такой глубинной и тихой, что процесс почти не обнаруживает себя, пока не настанет время предъявить результаты. Репутация неуживчивых, эксцентричных субъектов, прочно закрепившаяся за гениальными людьми, во многом объясняется их неодолимой потребностью в одиночестве, праздности и молчании. Если знать об этой фазе и не противиться ей, она не должна причинять особых неудобств. В жизни художника всегда будут периоды отрешенности, когда присутствие неведомой силы проявляется во внешней холодности и безучастности; однако их можно научиться сокращать и до некоторой степени контролировать. Способность намеренно задействовать это высшее воображение, эту интуицию, этот творческий уровень бессознательного — вот в чем подлинное искусство художника и его единственный «волшебный секрет».

Итак, мы постепенно приходим к осознанию того, что природа художника не двойственна, а тройственна. Третий участник союза — сильный или слабый, присутствующий неукоснительно или временами, — это уникальный дар, отмеренный каждому творцу. Вспышки вдохновения, интуитивные находки, воображение, которое превращает вполне заурядный опыт в «иллюзию высшей реальности»[15], — все то, без чего невозможно искусство (как и осмысление жизни вообще), приходит из источника еще более глубокого, чем те, которые мы до сих пор пытались изучить и приручить. Для практических целей вполне достаточно выделить в нашем «я» сознательное и бессознательное начало; не только обыватель, но даже и художник может прожить всю жизнь, ничего не зная о сложном устройстве человеческой психики. Однако, распознав третий элемент собственной природы, уяснив его роль в творчестве, научившись высвобождать его и убирать препятствия с его пути, вы окажете себе как писателю неоценимую услугу.

Теперь вы, наверное, видите зерно истины в пессимистическом утверждении, будто «таланту научить нельзя». В некотором смысле оно, разумеется, верно; однако немногие способны правильно понять этот смысл. Сознательными усилиями к таланту невозможно добавить ни крупицы — но это вам и не нужно. Вам и так за всю жизнь не израсходовать даже малой толики его сокровищ. Ваша истинная цель — не прибавить нечто к своим задаткам, а научиться плодотворно их использовать. Величайшие творцы любых стран и эпох — столь великие, что ради простоты мы зовем их гениями (как будто вся их сущность сводится к одному только дару), — это художники, которые полнее всех прочих раскрывают свой потенциал в жизни и в искусстве. Не бывает людей, начисто лишенных таланта; но не бывает и тех, кто способен задействовать и освоить все его богатства.

Человек заурядный относится к этой части своей натуры с опаской и недоверием или вовсе ее не замечает. И все же каждый из нас улавливает ее проблески в минуты душевных потрясений, радости, страха или когда долгая болезнь приглушает голос тела и разума; она проявляется в смутных, безотчетных видениях, которые мы сохраняем после пробуждения ото сна или наркоза. Самый отчетливый и самый загадочный след она оставляет в жизни великих музыкантов[16]. При всей своей непостижимости она существует; однако ее неверно было бы назвать «бесконечной способностью прилагать усилия», как издавна принято определять гениальность. Любимая американцами формула: «гений — это один процент вдохновения и девяносто девять процентов пота»[17] — тоже заблуждение.

Процесс воплощения интуитивного знания, поиска художественной формы для смутного образа может быть крайне болезненным и трудоемким. Иногда требуются годы, чтобы облечь в слова мимолетное озарение. Однако не следует путать труд с гениальностью, которая к нему побуждает. Когда дар высвобождается сознательным усилием (пусть даже неумелым) или — в редких счастливых случаях — высвобождение происходит само собой, мы обнаруживаем, что мучительный труд уже не нужен; напротив, нас словно по волшебству подхватывает и несет потоком вдохновения.

Бывает, что высвобождение дара происходит случайно. Художник может получить заряд энергии, вполне достаточный, чтобы создать роман, рассказ или картину, и сам не понять, откуда эта энергия приходит. Он может даже искренне полагать, что никакая гениальность здесь ни при чем. Он станет уверять, что нужно просто «поймать свою волну», не представляя, что это за волна; однако, влекомый ею, он находит слова небывалой красоты и ясности, каких ни за что не подобрал бы в обычном, будничном состоянии. Другой писатель в порыве откровенности может сознаться, что обдумывает всякий сюжет до головной боли, пока не зайдет в тупик; измучившись, он не способен даже понять, что привлекло его в этой идее. Много позже, в самый неожиданный момент, история загадочным образом возвращается к нему: сложившаяся, завершенная, готовая воплотиться в слове. И так далее. Большинство успешных авторов учатся высвобождать талант методом проб и ошибок, столь безотчетно, что нельзя даже сформулировать внятный совет новичку. Рассказы о творческих секретах бывают настолько путаны и противоречивы, что у молодых писателей порой возникает чувство, будто старшие коллеги вступили в заговор, не желая раскрывать великое таинство.

В действительности никакого заговора нет; пожалуй, в писательской среде очень слабо выражена профессиональная ревность или личная зависть. Любой автор охотно поделится с вами мыслями и наблюдениями; но чем сильнее развит творческий инстинкт, тем сложнее художнику анализировать собственную работу. После долгих расспросов и анализа ответов получаешь не универсальный рецепт, а простые примеры из личного опыта. Все единогласно утверждают, что идея романа или рассказа является внезапно, в момент озарения. Смутно или явственно вырисовываются многие персонажи, ситуации, развязка истории. Далее следует фаза напряженного размышления, проработки идей и линий. Для некоторых писателей это очень радостный, эмоционально насыщенный этап: их буквально опьяняют возможности, которые подсказывает разум. Затем наступает период затишья; поскольку каждый писатель в это время обращается к специфическому любимому занятию, далеко не все замечают, что между их увлечениями есть нечто общее. Верховая езда, вязанье, пасьянсы, прогулки, резьба по дереву — видите общий знаменатель? Он здесь, можно сказать, трехзначный: все эти занятия ритмичны, однообразны и проходят в безмолвии. В этом и есть ключ к тайне.

Иными словами, каждый писатель погружает себя в легкий гипнотический транс — при помощи метода, на который набрел по чистой случайности или же в результате долгих сознательных поисков. В эти моменты мышление и сознание работают, но едва-едва: в них сейчас нет особой необходимости. Где-то за пределами рациональной сферы, так глубоко, что писатель даже и не осознает протекающего процесса (пока не научится за собой наблюдать), его новая история понемногу зреет, кристаллизуется, обретает завершенную форму.

Возможно, вы сумеете интуитивно подобрать занятие, которое поможет вам творить, или распознаете у себя привычку, которая обещает оказаться полезной. Однако недостаток случайно открытого метода или приема — в том, что со временем он становится костылем, без которого трудно обойтись. Многие писатели цепляются за свои привычки с яростным суеверием. «Все будет хорошо, когда я вымою полы», — говорила одна из моих учениц, жена профессора, у которой была большая семья; она писала в промежутках между домашними делами. Когда-то она подметила, что истории лучше всего складываются у нее в голове за мытьем полов. Окрыленная первыми успехами, она приехала в город, чтобы развить творческие задатки, но в итоге полностью убедила себя, что не сможет сочинять, пока снова не начнет размеренно водить по полу шваброй. Это, конечно, крайний случай; однако я знаю вполне успешных авторов, которые верят в магическую силу подобных ритуалов столь же истово и упрямо, хоть и не столь откровенно, как домохозяйка со Среднего Запада. Зачастую все эти случайно подобранные процедуры ничуть не более плодотворны и осмысленны, чем бесконечное мытье полов.

Существует способ сократить «инкубационный период» и отладить творческий процесс. В этом способе и заключена главная писательская тайна, о которой я обещала вам рассказать.

Давайте для удобства представим, что тот самый загадочный дар, или гений, который в большей или меньшей степени присущ каждому из нас, удалось выделить и исследовать. Представим, что ученые обнаружили: гениальность относится к разуму, как разум относится к телу. Если слово «гений» по-прежнему вас смущает и заставляет подозревать, что под прикрытием науки вам пытаются навязать туманные эзотерические материи, давайте обозначим интересующую нас способность алгебраическим символом х. Будем рассматривать его как элемент пропорции х: разум = разум: тело. Для плодотворной мыслительной работы нужно, чтобы тело было неподвижно или, по крайней мере, занято несложным, рутинным делом, которое вы можете выполнять автоматически. Следовательно, чтобы привести в активное состояние х, нужно успокоить разум.

Как вы, наверное, уже заметили, именно эту задачу в итоге выполняют ритмичные, однообразные, молчаливые занятия: они погружают в состояние подвешенности, замирания и разум, и тело, пока работает другая — высшая (или глубинная) — часть нашего существа. К тем занятиям, что некогда оказались успешными, мы прибегаем снова и снова; однако результаты не всегда нас удовлетворяют. Вдобавок эти упражнения обыкновенно отнимают гораздо больше времени, чем нужно нашей таинственной способности для работы. Итак, если вы — начинающий автор и пока не подобрали себе «ритуал» на время вынашивания замысла, считайте, что вам повезло. У вас есть возможность освоить более простой и быстрый способ достижения желанной цели.

Если кратко: научитесь приводить разум в столь же полную неподвижность, как и тело.

Некоторые следуют этому совету с такой легкостью, что им сложно даже представить, какие здесь могут быть затруднения. Если вы принадлежите к числу этих счастливцев, даже не пытайтесь выполнять упражнения, которые перечислены ниже. Они вам не нужны и только собьют с толку. Однако сейчас, дойдя до этого места в книге, заложите ее пальцем и закройте глаза. Постарайтесь удерживать ум хотя бы несколько секунд в состоянии полного покоя и бездействия.

Удалось ли вам это хотя бы на мгновение? Если вы никогда прежде не проделывали такой опыт, то, вероятно, с удивлением обнаружили, насколько суетлив, беспокоен и непоседлив ваш ум. «Болтливая обезьяна», — говорят о разуме индийские жрецы примерно с тем же не то презрением, не то снисхождением, с каким Франциск Ассизский называл собственное тело «братом-ослом». «Мысль скачет как блоха!» — удивленно воскликнул один из участников такого эксперимента. Однако после небольшой тренировки она перестанет скакать; по крайней мере согласится посидеть смирно, пока вы не достигнете творческой цели.

Лучше всего выполнять это упражнение один раз в день, несколько дней подряд. Просто закройте глаза с намерением успокоить разум, но не напрягайтесь и не спешите. Повторяю: один раз в день; не пытайтесь насильно ускорить процесс и добиться успеха принуждением. Когда начнет получаться, немного продлите «безмысленный» период, но избегайте малейшего напряжения.

Если обнаружите, что умственный покой никак вам не дается, попробуйте такой прием: найдите простой предмет, например серый резиновый мячик (яркие или блестящие предметы лучше не брать). Возьмите мячик в руку и смотрите на него, сосредоточив все внимание на этой примитивной вещице. Как только мысль начнет уходить в сторону, ненавязчиво верните ее к объекту. Когда сумеете несколько секунд подряд думать только о мячике, закройте глаза и мысленно продолжайте смотреть на мячик, не думая ни о чем другом. Затем постарайтесь выбросить из головы даже эту простую мысль.

Есть и другой метод: позвольте мысли скакать как угодно, снисходительно наблюдая за ее движением. Вскоре ваш ум успокоится. Не торопите его. Даже если он не очистится совершенно, то, по крайней мере, притихнет и не будет вам мешать.

Когда добьетесь хотя бы небольшого успеха в этом упражнении, попробуйте сосредоточиться на сюжете или персонаже и позвольте им оказаться окруженными тишиной в глубине вашего сознания. Очень скоро вы получите поистине удивительный результат. Схематичные, неубедительные идеи обретут цвет и форму; герой, который прежде напоминал марионетку, начнет двигаться и дышать. Сознательно или бессознательно, каждый успешный писатель пользуется этой способностью мозга, чтобы вдохнуть жизнь в свои творения.

Теперь вы готовы к усложненной версии упражнения.

Поскольку это всего лишь тренировка (хотя тренировочный материал порой дает гораздо больше, чем ожидаешь), можно подойти к ней механически. Выберите любую историю. Если не хотите использовать свои драгоценные задумки, предлагаю такой прием: замените персонажа известной книги кем-нибудь, кого знаете лично. Допустим, если бы ваша сестра сыграла роль Бекки Шарп в «Ярмарке тщеславия», как повернулся бы сюжет? А если бы Гулливер был женщиной? Неважно, насколько смутной, сырой и неправдоподобной окажется ваша идея. Чем слабее она выглядит поначалу, тем более полно метод проявит свою действенность. Продумайте сюжет в самых общих чертах. Подберите главных героев, затем второстепенных. Как можно яснее представьте, в какую драматическую ситуацию вы хотели бы их поместить и чем она должна разрешиться. Не волнуйтесь о том, как они попадут в эту ситуацию и какой выход из нее найдут; просто посмотрите, как поведут себя персонажи в заданных обстоятельствах, и затем к вам сам собой придет итог. Вспомните наш опыт с кругом и грузиком на нитке: вообразив движение грузика, вы тем самым его запускали. Обдумайте всю историю спокойно, не напрягаясь, выправляя очевидные нестыковки и отмечая те или иные детали, которые хотели бы включить в историю, если будет возможно сделать это естественным образом.

Теперь возьмите черновой набросок сюжета с собой на прогулку. Вам нужно бродить, пока не почувствуете легкую усталость; к этому времени вы должны вернуться туда, откуда вышли; рассчитывайте длительность прогулки исходя из этого. Шагайте легко и размеренно, не напрягаясь; лучше, если поначалу вы просто будете гулять в свое удовольствие, но затем можете немного прибавить темп. Начните размышлять о своей истории; позвольте себе в нее погрузиться — но думайте о ней именно как об истории, а не о том, как вы будете ее писать, какими средствами передадите тот или иной эффект и так далее. Не позволяйте себе отвлекаться на внешние раздражители. Подходя к дому, сосредоточьтесь на концовке истории, как будто дочитываете ее и сейчас отложите в сторону.

Примите ванну или душ, по-прежнему думая о разных фрагментах и деталях истории, а затем идите в затемненную комнату. Ложитесь на спину, вытянувшись во весь рост; если такая поза нагоняет на вас дремоту, можно сесть в низкое, широкое кресло. Когда устроитесь поудобнее, не шевелитесь; пусть ваше тело будет неподвижно и расслаблено. Теперь приведите в такое же состояние разум. Лежите или сидите спокойно, находясь на грани сна и бодрствования.

Через некоторое время — может быть, двадцать минут, или час, или два — вы ощутите отчетливое желание встать, некий всплеск энергии. Повинуйтесь ему незамедлительно. В этот момент вы будете в состоянии легкого транса, безразличны ко всему, кроме того, что предстоит написать. Внешний мир для вас исчезнет, зато мир вашей фантазии раскроется во всей яркости и полноте. Вставайте, идите к тетради или печатной машинке и начинайте писать. Именно в таком состоянии всегда творит художник.

Ценность и достоинства произведения зависят от вас и от вашей жизни: от того, насколько вы восприимчивы и внимательны к деталям, насколько ваш опыт созвучен опыту будущих читателей, насколько тщательно и добросовестно вы изучили азы писательского мастерства, насколько развито у вас языковое чутье. Но даже и при известных ограничениях вы увидите: если тщательно следовать описанному методу и выполнять все задания, можно создать завершенное, цельное художественное высказывание. Разумеется, у него будут недочеты, однако вы сможете объективно их воспринять и успешно исправить. С помощью упражнений вы превратили себя в безотказный инструмент для собственного гения. Вы стали податливы и надежны, как хорошее орудие труда. Вы уже не понаслышке знаете, что это значит — работать как художник.

Настало время читать все книги о технической стороне творчества, какие только попадут вам в руки. Теперь они наконец принесут вам пользу.

Как только представится возможность, обучитесь машинописи. Затем понемногу привыкайте сочинять за машинкой. Первый набросок, написанный от руки, обычно бывает пустой тратой времени — разве что вы пишете очень быстро и ясно. Но для начала нужно убедиться, что вы ничего не теряете, переходя от «ручной» работы к машинной. Не каждому автору удается сохранить в печатном тексте все богатства, которые дает медленный традиционный способ сочинения. Напишите две вариации на сходные темы — одну от руки, другую за машинкой. Если машинописный набросок окажется более скудным и обрывочным, если вы обнаружите, что теряете идеи и нюансы, украшавшие рукописный вариант, — значит, сочинение за клавиатурой не ваш метод.

Профессиональному литератору нужны две печатные машинки — стандартная и переносная, причем желательно бесшумная. Выбирайте машинки с одинаковым шрифтом. Таким образом вы сможете работать когда угодно и где угодно, в любом помещении и даже в транспорте. А заодно сможете оставлять недописанный лист в машинке — как напоминание и укор.

Совершите набег на магазин канцтоваров. В продаже можно найти самые разные виды карандашей — твердые, мягкие; любого цвета. Перепробуйте все; возможно, среди них найдется идеальный инструмент для ваших целей. Большинству писателей подходит простой грифельный карандаш средней твердости: он не размазывается, но при этом на него не нужно слишком сильно давить во время работы.

Попробуйте стандартную бумагу и глянцевую — с гладкой и блестящей поверхностью. Многие любители используют обычную бумагу потому, что им ни разу не посчастливилось найти товар повыше качеством, однако скрип карандаша по шершавой бумаге подчас действует на нервы не меньше, чем скрежет железа по стеклу.

Попробуйте писать на отдельных листах, в тетрадях, в блокнотах разного формата. Отправляясь в короткую поездку, непременно берите с собой записную книжку с чистыми страницами. В долгое путешествие возьмите портативную машинку и постарайтесь не терять времени понапрасну.

Не покупайте самую толстую и дорогую глянцевую бумагу для чистового варианта рукописи. Пачка листов выйдет слишком пухлой и тяжелой, да и истреплется такая бумага быстрее, чем более дешевые разновидности. Просите в магазинах «хорошую бумагу по шестнадцать фунтов». Если продавец вас не поймет, ищите магазин получше.

Приучите себя начинать работу в тот же миг, как сядете за печатную машинку или откроете блокнот. Если поймаете себя на том, что витаете в облаках или бездумно грызете кончик карандаша, вставайте и идите в дальний угол комнаты. Стойте там, пока не придете в рабочее настроение. Как только у вас в голове сложится первая фраза, возвращайтесь к своим инструментам. Упорно отказываясь предаваться пустым раздумьям за рабочим столом, вы вскоре обнаружите, что, едва сев за него, начинаете с легкостью писать.

Если не можете закончить текст за один «подход», заранее договоритесь сами с собой, когда возобновите работу. Такой уговор действует почти как гипнотическое внушение. Вы не откладывая вернетесь к написанному и без труда продолжите с той же ноты, так что готовый текст не будет напоминать лоскутное покрывало.

Если вы не в состоянии взяться за дела, пока не выпьете утреннюю чашечку кофе, купите термос и с вечера заливайте в него горячий напиток. Тогда утром у вас не будет предлога отложить работу из-за того, что вы не успели принять свой стимулятор.

Если вы привыкли литрами поглощать кофе в ходе творческого процесса, попробуйте хотя бы частично заменить его на мате — южноамериканский напиток, очень похожий на чай, но с более мощным стимулирующим действием. Его можно купить в любом крупном магазине и очень легко приготовить.

Если вы работаете над объемным произведением и не можете все это время воздерживаться от чтения, выбирайте авторов, чей стиль максимально отличается от вашего собственного; читайте научную и историческую литературу, а лучше всего — книги на иностранных языках.

Время от времени покупайте новейшие книги и журналы, чтобы попытаться уяснить требования, которые их издатели предъявляют к авторам. Купите подробный справочник с адресами издательств; как только узнаете, что некий издатель ищет тексты, подобные тем, что пишете вы, непременно купите его журнал или закажите по почте.

24 English Authors. Mr. Fothergill’s Plot, Oxford, 1931.

Anonymous. The Literary Spotlight. Doran.

Archer W. Play-Making. Dodd, Mead, 1912.

Austin M. Everyman’s Genius. Bobbs-Merrill, 1925.

Bement D. Weaving the Short Story. Richard R. Smith, 1931.

Bennett A. How to Live on 24 Hours a Day. Doran, 1910.

Colton Williams B. A Handbook on Story Writing. Dodd, Mead, 1930.

Elmer More P. The Shelburne Essay. 11 vols., Houghton Mifflin.

Ford Madox F. It Was the Nightingale. Lippincott, 1933.

Forster E. M. Aspects of the Novel. Harcourt, Brace, 1927.

Hearn L. Talks to Writers. Dodd, Mead, 1920.

Jameson Storm M. The Georgian Novel and Mr. Robinson. Morrow, 1929.

Lubbock P. The Craft of Fiction. Scribner, 1921.

Marks P. The Craft of Writing. Harcourt, Brace, 1932.

Myers F. Human Personality and its Survival of Bodily Death[18]. Longmans, Green, 1920.

Quiller-Couch A. On the Art of Reading. Putnam, 1920.

Quiller-Couch A. On the Art of Writing. Putnam, 1916.

Saintsbury G. History of English Prose Rhythm. Macmillan, 1922.

Seidel Canby H. Better Writing. Harcourt, Brace, 1926.

The Journals of Katherine Mansfield / edited by J. Middleton Murry. Knopf, 1927.

Uzzell T. Narrative Technique. Harcourt, Brace, 1923.

Wallas G. The Art of Thought. Harcourt, Brace, 1926.

Wharton E. The Confessions of a Novelist / Atlantic Monthly, 1933. April.

Wharton E. The Writing of Fiction. Scribner, 1925.

Williams C. The English Poetic Mind. Oxford, 1932.

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/cr-letter

Все творческие книги на одной странице: mif.to/creative

•  #miftvorchestvo

•  #miftvorchestvo

•  #miftvorchestvo

Шеф-редактор Ольга Архипова

Ответственные редакторы Анна Гришина, Ирина Ксендзова

Литературный редактор Анастасия Махова

Арт-директор Мария Красовская

Дизайн обложки Полина Шуева (Дизайн-студия «Космос»)

Верстка Вячеслав Лукьяненко

Корректоры Наталья Мартыненко, Римма Болдинова

• Птица за птицей

Энн Ламотт

Поэтической вольностью обычно называют нарушение норм литературного языка для достижения художественной выразительности. Здесь и далее, если не указано иное, — примечания переводчика и редактора.

Фредерик Майерс (1843–1901) — английский поэт, критик и эссеист; автор философских доктрин; активист первой волны спиритуализма и один из основателей Общества психических исследований, которое занимается изучением паранормальных способностей и явлений.

Спиричуэлс (от англ. spiritual — духовный) — религиозные песни американских негров, впервые сложенные в южных штатах США во времена рабства; важная часть афроамериканского фольклора.

Искаженное materia prima — понятие античной философии, некий субстрат или первоэлемент, который лежит в основе всего сущего.

Эдит Уортон (1862–1937) — американская писательница и дизайнер, лауреат Пулитцеровской премии.

Спешу оговориться: в некоторых случаях фраза «На следующий день Конрад…» содержит все необходимое для перехода к новой сцене. Но сейчас мы предположим, что для вашей истории такой переход резковат. Прим. автора.

См. эссе Генри Джеймса «Искусство прозы». Прим. автора.

См. рассказ Вирджинии Вулф «Ненаписанный роман». Прим. автора.

Перл Бак (1892–1973) — американская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе.

Жорж Польти (1867–1946) — французский писатель, литературовед и театровед, автор книги «Тридцать шесть драматических ситуаций».

Агнес Мур Мак-Кензи (1891–1955) — шотландская писательница и историк.

См. в романе «Тэсс из рода д’Эрбервиллей»: «„Правосудие“ свершилось, и „глава бессмертных“ (по выражению Эсхила) закончил игру свою с Тэсс» (перевод А. Кривцовой).

Обычно под субвокальной речью (субвокализацией) понимают мысленное проговаривание какого-либо текста при чтении, которое позволяет лучше понять и запомнить информацию.

В книге It Was the Nightingale [на русском языке не издавалась. — Прим. ред.] Форд Мэдокс Форд говорит именно об этом этапе творческого процесса: «Прежде чем приняться за очередной роман, я зачастую пишу подробный план каждой сцены, а то и каждого диалога. Но если я не могу в мельчайших деталях вообразить предысторию каждого события и каждого места, значит, за работу садиться еще рано. Я должен знать — причем не из книг, а из личных наблюдений — все, вплоть до формы окон или дверных ручек, вида кухни, материала, из которого сшита одежда героев, кожи, из которой сделана их обувь. Я должен знать, как в их местности удобряют поля, как выглядят автобусные билеты. В книге я об этом писать не буду. Но если я не представляю себе дверную ручку, которую обхватили пальцы героя, как же я смогу с чистой совестью вывести его из дома?» Вообще в книге Форда немало ценных мыслей о писательском ремесле. Прим. автора.

Вероятно, отсылка к высказыванию И. В. фон Гете: «Величайшая проблема любого искусства — создать иллюзию высшей реальности».

См., например, биографию Моцарта. Прим. автора.

Высказывание американского изобретателя Томаса Эдисона.

В частности, см. главу о природе гения. Прим. автора.

В частности, см. предисловие к роману «Башня из слоновой кости». Прим. автора.

Автор этого греческого трактата остался анонимным. Часто его называют Псевдо-Лонгином, так как создателем произведения долгое время считали Кассия Лонгина, греческого ритора, жившего в III веке н. э.

Автор выделила их в отдельную категорию, так как в ее время их произведения не были переведены на английский язык.

В особенности роман «Фальшивомонетчики». Прим. автора.