«…Каждую ночь я больше всего боюсь засыпать. Я вижу город, который не существует, в котором я никогда не бывал. Я вижу людей, с которыми никогда не был знаком. Я вновь и вновь вглядываюсь в голубое небо, силясь понять, отчего же оно такое голубое, ведь небо не бывает голубым в наших краях — оно почти всегда серое, затянутое непроглядной, низкой и давящей хмарью. И все это вновь и вновь сворачивается в бешенный водоворот, кружащийся с огромной силой. И он затягивает, затягивает, кричит миллионами людских голосов.

Город, которого нет.

Люди, которых нет.

И ты тоже там был.

Это страшно. Очень страшно…»

— Твою мать!

Сейчас тело мое, представляло из себя один большущий синяк. Особенно сильно саднило плечо, из которого торчала истертая рукоять кухонного ножа. А эти чертовы каннибалы неплохо умеют метать разного рода острые предметы! Из раны сочилась кровь, насквозь пропитав собой рукав походной куртки. И перевязать-то некогда!

Хорошо хоть ранили меня в левую, а не в правую руку. Под пальцами ощущался приятный холодок револьверной рукояти. Превозмогая боль во всем теле, я с грехом пополам слез со стола, на который мне «посчастливилось» упасть.

Шайка людоедов копошилась в подвале этого здания, и, пронюхав обо мне, отрезала все пути к отступлению, пришлось уходить вглубь здания, пытаясь перехитрить врага. Поначалу получалось неплохо, — благо, когда у тебя под руками верные винчестер и кольт «Питон», ты становишься королем здешних улиц. У врага же были в основном самодельные копья и ножи, да у одного из людоедов имелся старенький охотничий дробовик. После Начала, во многих районах города начались проблемы с продовольствием и люди начали жрать себе подобных, порой охотясь на собственных соседей, как охотники в джунглях на дикого зверя. Сам Дьявол вряд ли знает, что потом становилось с людьми, попробовавшими человечину, но после этого, люди уже мало чем походили на людей. Скорее на зверей. Они сходили с ума, забывали свою речь, зачастую ползали на четвереньках, принюхиваясь к земле, очень быстро дичая. Одна из таких людоедских свор и гнала меня через весь офисный комплекс, а я изредка отстреливаясь, пытался убежать. В одном из залов пол провалился из-под ног, и я провалился вниз, роль «посадочной площадки» исполнил обычный компьютерный стол, не будь его, вполне возможно, я бы не собрал костей. А так ничего, живой же!

Ноги предательски зашатались, и я завалился на пол, потихоньку отполз в угол комнаты. Когда-то здесь шел ремонт — всюду валялись куски гипсокартона, у выхода стояла дюралевая стремянка, с потолка свисала разноцветная лапша из проводов. Я выдернул из кобуры Кольт, и принялся ждать. Ждать пришлось недолго. Принюхиваясь, из пролома высунулся один из охотников. Темная пакля волос на плешивой макушке, бледное лицо, исчерченное коричневыми дорожками струпьев и растянутый в злобном оскале рот, ощетинившийся частоколом из черных кривых зубов. Меня он заметил не сразу. Охотник, теперь ставший добычей для собственной жертвы, «споткнулся» взглядом о длинный ствол револьвера, направленный ему теперь точно между глаз.

Вот что вы чувствуете, когда убиваете человека? Как-то, пронесся слух, что один парень не смог пристрелить такого же людоеда и в итоге был съеден. Видимо он «искренне сочувствовал» своему врагу, даже, возможно пытался помочь, сам того не понимая, что остается для своего противника ходячим мясом, тупой скотиной, подлежащей убою. В итоге ею до конца своих дней и остался. В теперешнем мире или ты, или тебя — простая математика. Может и не виноват этот мужчина ни в чем, может просто так уж вышло, стал он таким в силу обстоятельств, и никакой он не плохой вовсе, но мне его не было жалко. Ненависть кипела в жилах, я уже чувствовал, как губы искривляются в злорадной ухмылке.

Выстрел! Голова лопнула как перезрелый арбуз, разбрызгивая в стороны форшмак из багровой крови и мозгов, убитый подобно тяжелому мешку с промокшим песком, вывалился из провала и с грохотом завалился на стол, а тот сложился под сильным ударом.

Остальные враги наверху притихли, видимо смерть товарища ввела их в оцепенение, давая мне совсем небольшую фору. Я сменил позицию и принялся перевязывать рану — разорвал рукав, и, оторвав от него более-менее сухой лоскут ткани, аккуратно извлек нож из плеча. Благо, рана оказалась хоть и глубокой, но не очень серьезно. Заживет! Хлынувшую кровь, тут же остановил перевязочным материалом. Тут главное действовать точно и быстро, пока нож еще не вынули, он задерживает кровь, которая может тут же хлынуть наружу, поэтому главное осторожно вытащить, чтобы не усугублять положение, а дальше быстро перевязать — вот и все.

«В этом мире выживает не тот, кто сильнее, а тот, кто умеет приспосабливаться к изменившимся условиям…» — вспомнил я где-то услышанное изречение. Грызуны вон, вроде даже после Ледникового периода выжили, не то что динозавры — те очень быстро подохли, не смогли адаптироваться к стуже. А собственно, что этот Ледниковый период? Что эти динозавры с грызунами? Было ли это все? Или это так, игра воображения? Я ведь совсем не помню ни прошлого, ни семьи, а эти, мало что значащие в этом мире факты вспоминаю вновь и вновь. Почему? Одному Богу известно…

Крадучись, я тенью вынырнул из комнаты… Тишина. Внезапно нахлынувший ветер раскачивал погнутую оконную раму — та отзывалась с едва слышным скрипом. Весь этаж был поделен на разного рода кабинеты и ячейки офисов. В дальнем конце коридора виднелись двери лифтов, неподалеку от меня был выход на лестницу. Осторожно приоткрыв дверь, держа пистолет наготове, я скользнул на лестничную площадку. Пролеты, ведущие на нижние этажи, обвалились, оставался только ход наверх. А там меня уже ждали. Вороны, клюющие ссохшийся труп, с противным карканьем вспорхнули и махая черными как полночь крыльями, улетели в окно. Мертвец лежал на краю обвалившейся лестницы, насаженный на торчащую арматурину, рядом валялся ржавый пожарный топор. Стараясь не глядеть на жуткую гримасу умершего, смотрящего на меня пустыми провалами глазниц, я подхватил топорик и заткнул его за пояс. Наверху раздался хруст битого стекла и робкие, шуршащие шаги. Я поспешно скрылся, затаился в темном санузле совсем рядом с выходом.

Людоед резко ворвался в коридор, держа наготове свое мачете. Напряженно замер, оглядываясь. Он был чуть ниже меня, но выглядел плечистым и крепким. Такого мне в ближнем бою не одолеть. Придется брать исподтишка. На полу, среди строительной крошки, валялся большой кусок медного провода, подхватив его, я стал подкрадываться. В последнюю секунду под сапогом захрустели осколки стекла, враг обернуться не успел — с накинутой на шею удавкой не очень выходит давать врагу отпор. Хрипящего людоеда, я потащил обратно в туалет, тот вырывался, но в итоге затихнув, обмяк, кулем завалившись на пол.

Я заглянул в небольшую щелочку между косяком и дверью, из-под которой выбивалась бледная полоска света. Коридор пустовал, вновь настала звенящая тишина, нарушаемая резкими порывами ветра. Приготовив топор, я отворил дверь…

— А-а-а!!!

От удара в глазах потемнело. Я пытался отбиться, но топор выбили из рук и я, подхваченный за грудки чьими-то ручищами, отправился в свободный полет. На этот раз в ближайший стол. В этих офисах все было разделено на ячейки, ограниченные стеклянными перегородками. Вот в одну из таких я влетел на всей своей крейсерской скорости. Со звоном снес перегородку и врезался в компьютерный стол. Финальным аккордом в этой композиции под остроумным названием «Офисная какофония», стал грохот падающего монитора.

Кости, кажется, еще оставались целыми, но вот болело все тело. Сквозь кровавую пелену я увидел тень два метра ростом, вальяжно плывущую ко мне. Песенка спета?!

Я собрал последние силы в кулак и кинулся прямо на тень, но та сильным ударом отбросила меня назад. На некоторое время все размытые пятна обрели былую четкость — двухметрового роста бугай, скалой нависал надо мной с занесенным для удара самодельным копьем. А вот теперь все! Револьвер отлетел далеко, его я так и не использовал, впопыхах совершенно забыл. Да я бы все равно не попал — в глазах безумной чехардой плясали пятна. Оставался только фонарь, лежащий рядом со мной.

Я вдавил рычажок и ярчайший пучок света ударил в глаза моего обидчика. Тот ослепленный резкой вспышкой, закрыл лицо руками — оно и не удивительно, после Катастрофы климат и время как-то странно сдвинулись, теперь темнело стало очень рано, а днем почти всегда преобладала пасмурная погода. Вот тебе и немножко солнышка!

Возникшей секундной заминки мне хватило дабы врезать бугаю ногой в живот и, подхватив обороненное копье, вогнать его между ребер. Обессилив, я уселся на истекающий кровью труп. Сейчас мне было наплевать, где сидеть и как. В голове и в коленках пусто, в душе пусто. Сам удивился наступившему безразличию и хладнокровию. Я не спеша подобрал пистолет и принялся выискивать последнего «охотника на людей». Тот не отличался сильным умом и заметил меня только когда подошел практически вплотную. Всего лишь один выстрел, и он покрасил стену в красный цвет.

Опустошенный облокотился на шершавую стену и сполз вниз. Приложился к фляжке, утолив жар внутри, вслушался в вой ветра. Спустя пару минут зашелестел холодный дождь, накрывая мертвый мегаполис сонным спокойствием. А я так и сидел посреди пустого этажа и ни о чем не думал.

Просто углубился в себя…

«…Это был парк. Зеленые шатры древесных крон нависали над головой, сквозь хитросплетения веток и листьев пробивались яркие лучи полуденного солнца. А вокруг были люди. Много людей. У них не имелось оружия, они в напряжении не оглядывались по сторонам, не бросались друг на друга, выцарапывая глаза и перегрызая глотки. Даже одевались они как-то… не так. Они ели какую-то необычную еду. Кажется, ее называли „мороженое“. Мороженое. А почему именно мороженое, а не, например, плавленое? Ах, да, они ведь, замораживали молоко вместе с другими ингредиентами и ели его. А я даже не помню, что это, даже не помню этот вкус. Может оно вкуснее всего на свете?

Больше всего меня пугало в этой, не соответствующей жуткому настоящему картине, безразличие этих людей. Всем не было до меня дела. Они просто ходили вокруг, говорили, смеялись, плакали… А я был их призраком. Не существующей бездушной тенью или куклой, которая не имеет сердца, но пытается влиться в жизнь чуждого ей мира. Просто смотрел, вглядывался в лица полные безразличия, искал того, кому я нужен. Того, кто взглянет на меня из толпы, улыбнется, протянет руку. Человека, которому не безразличен бездушный призрак…»

Я сидел в стылом вестибюле офисного центра, проверяя снаряжение. На смену потерянному винчестеру пришел найденный мною охотничий дробовик людоедов. Мне, как и любому другому искателю, приходилось периодически выбираться в город, за различного рода ценностями — запчастями, топливом, пищей… Сегодня сходил в офисный центр, чуть не был съеден бандой каннибалов за какие-то шестеренки и другой хлам, в котором ничего не понимаю. Но за этот хлам в зоне безопасности № 21 на седьмой авеню давали неплохой паек. Все жители получали горох и несколько строчек макарон, чуть реже немного крупы и сушеных овощей. А вот искателям, приносившим всякие запчасти и другие полезные вещи, порой перепадали мясные консервы, а иногда и банки с овощным супом! Для многих этой чудеснейшей еды просто не существовало. И ради этого, толпы людей, гонимые нуждой, рвались в глубины умершего Мегаполиса, чтобы отыскать хоть что-нибудь и за эти, с трудом найденные крохи, получить хоть пол пайка, хоть сотую его часть! Однако почти никто не возвращался, только каждый двадцатый, а то и тридцатый мог выжить среди мародеров и охотников за людьми. Они и получали этот вожделенный паек.

Пока мне везло, удавалось выбираться из лап Смерти, а заодно и находить годные для бартера предметы. В перерывах между изнурительными переходами по пустынным улицам, я вновь и вновь задавался вопросом: «Зачем?». Вновь и вновь рваться в полный опасностей город? Только ради добычи? Или ради чего-то еще?

…Наконец, я смог закурить. Затянулся, выпустил сизое облачко дыма, которое лениво поднялось вверх, к потолку, и растаяло в сыром воздухе. Спрятал потертую зажигалку обратно в карман, накинул на плечи новую, найденную куртку и вгляделся в дверной проем, где белый свет разбивал привычный глазу полумрак. Часть второго этажа обвалилась и почти в центре вестибюля образовалась целая гора из обломков и перекрытий. Я устроился на одном таком куске бетона и, вслушиваясь в прохладный шепот дождя, думал. На флагштоке, у выхода, развивался большой, изорванный кусок ткани, некогда бывший флагом. В белых и красных полосках, в звездочках на синем фоне угадывалась давно позабытая символика уже не существовавшего государства. Ушедшая в небытие страна.

Как же она называлась? Ах да, Америка. Хм, весьма необычное слово. Вы только послушайте: А-м-е-р-и-к-а! Занятно! Возможно, кому-то это покажется смешным, но после Катастрофы, люди забыли собственное прошлое. Никто не помнит ни ту Мировую Войну, унесшую тысячи жизней и разрушившую цивилизацию, ни своих родных и близких, ни даже самих себя. Кем мы были в прошлом, какие ошибки допустили — ответы на эти вопросы, мы, похоже никогда не узнаем. Просто как слепые котята, как дети тычемся носом в стену, не понимая, что это стена. Бессильно пытаемся заглянуть в свой разум, выцарапывая с черной поверхности памяти маленькие песчинки, крупицы информации, но в итоге не находим ничего, ведь там пустота, там нет места воспоминаниям. Может, мы так жили всегда, а выдумали себе несуществующее прошлое? Мы просто созданы непонятно кем, из нас Творцы что-то упорно лепили, да так и не долепили, бросили, оставили нас так, недоделанными. А мы, бессильные и немощные, копаемся в грязи под ногами. Копаемся, казалось бы уже докапываемся до истины, но так ничего и не находим. Может просто нет этой истины или же мы смотрим совсем не туда?

Иногда в памяти всплывали отдельные лица, места, цвета и названия. Порой совсем непонятные и странные события и слова. Возможно, это было просто воображение или, все же, воспоминания?

Я прислушался. Город жил своей жизнью. Без людей. Вот где-то прокричал ворон, видимо сообщал сородичам о надвигавшейся буре. А вот стучит в уцелевшие окна и крыши град водяных капель, к которому примешивается сильный вой ветра и шорохи вьющихся под его натиском древесных крон. Я щелчком пальца метнул окурок в сторону, тот на прощание мигнул красный огоньком и затух.

Сменив повязку и закинув рюкзак с дробовиком на плечо, осторожно вышел из вестибюля. В лицо мне тут же хлынули ледяные капли, от которых я скрылся под толстой тканью капюшона. Хоть дождь и был довольно сильным, но видимость оставалась приличной. Сквозь плотный, нескончаемый рой падающих на землю капель, все еще удавалось разглядеть улицу, с застывшими на них ржавыми скелетами автомобилей. Весь асфальт изрезали разломы и трещины, кое-где сквозь них пробивалась молодая и зеленая трава. В траурном молчании застыли здания. На этой окраине офисного района города, небоскребов настроили довольно много. Один из таких уже накренился под тяжестью времен, подобно калеке, опирался на другое здание как на костыль. Посреди дороги лежали будто кости Левиафана, горы балок и металлоконструкций — каркас другого, рухнувшего как карточный домик, небоскреба. Все вокруг обвила зеленая гирлянда плюща.

По спине били тугие дождевые струи, а я, не останавливаясь, бежал, ныряя из одной подворотни, в другую, минуя пустующие здания.

Вскоре, сквозь плотную пелену ливня, стали видны массивные стены с ограждением и вышками, с установленными на них прожекторами. Выйдя из тени ближайшего дома, я врубил фонарь на полную мощность и несколько раз помигал. Требовалось предупредить стражей периметра, сказать что свой, еще разумный человек. Не мигая фонарем, идти было крайне опасно — черт его знает, как у военных с патронами, но вот уже сами слепые зрачки пулеметных стволов выглядели устрашающе. Дураков, нарваться на их шквальный огонь пока не нашлось. Наверное, еще найдутся.

Заметившие меня часовые, уже собрались у бруствера, видимо, готовили «гостинцы» для встречи гостя.

— Эй, кто там? Выйти на свет! И руки на виду держи!

Я последовал командам офицера, поравнялся с одним из солдат.

— Кто таков? Откуда?

Я молча расстегнул куртку и стащил капюшон. После продемонстрировал свой жетон, означающий, что я искатель этой зоны безопасности. Помятый и сонный, но уже знакомый часовой, все также настороженно и придирчиво изучил сначала мою физиономию, а затем предъявленный жетон. Затем объявил долгожданное:

«Все в порядке. Проходи!»

Я, молча кинул, и, натянув капюшон, побежал за ворота, стараясь как можно быстрее оказаться в тепле.

Зона безопасности № 21, находилась в жилых кварталах, прямо на стыке с бизнес-центром города. Военные отгородили укреплениями небольшой кусок мегаполиса, где поддерживали порядок. Собственно, нумерация здесь не имела никакого смысла, просто военные сразу после Катастрофы, еще пытаясь следовать приготовленным правительством на черный день директивам, вскрыло находящиеся в этом районе склады и организовали зону безопасности, методом тыка выбрав именно номер двадцать один. Были ли еще зоны безопасности? Кажется, были, но сведения о них доходили обрывочные и смутные, возможно и не существовало больше пристанищ человечества в этом городе, но люди слепо верили в лучшее. А что еще оставалось делать?

Началом Катастрофы стала война. По-крайней мере так говорили люди. Какая война, с кем и за что — уже не выяснишь. Военные иногда упоминали «оружие массового поражения», уничтожившее город, а возможно весь Мир. Но что это было за оружие, тоже оставалось не выясненным. Единственным напоминанием о себе, Война оставила Бездну — огромную пропасть, разделившую Мегаполис и весь остальной мир. Многие говорили, что именно она является последствием действия того самого оружия. Однако подействовало это оружие как-то странно. Люди просто забыли свое прошлое. Все, что было ранее. А потом, они стали пробуждаться в беспамятстве и стекаться в различные части города. Позже началось строительство поселений, из которых выжить смогло только «Зона безопасности № 21». Остальные растерзали Уличные войны за остатки припасов и предметы первой необходимости. И кто ж знал, что воевать когда-нибудь будут не за куски блестящего металла или плодородные почвы на далеких островах, а за простецкую краюшку хлеба или кусок мыла? Так от «островков цивилизации» остались одни пепелища, а небольшие группки чудом выживших попрятались по домам и подвалам, спасаясь от идущих по пятам людоедов и мародеров.

Скрипнула дверь, и я оказался в просторном зале, освещаемом тусклым светом ламп. Дом, милый дом! Первый этаж небольшой пятиэтажки занимала столовая или, как ее по-другому называли, бар. Уютное местечко. Жили тут исключительно искатели. Такая вот, иерархия. Самые везучие смогли выбить просторные комнаты наверху, тем, кому повезло меньше, приходили сюда продать найденное, получить паек, а заодно пропить лишнее.

— Здорово, Арт! Заявился? А я уж без тебя праздную!

— И тебе не хворать Джимми! — поздоровался я с мужиком в засаленной рубахе, что сидел у ближайшего ко входу столика. — А у тебя самый разгар праздника? — Я покосился на батарею бутылок, стоящих под столом.

— Ага! — Джим утер рукавом красный нос и приложился к бутылке «Баллантайса». Джимми являлся типичным и довольно простым трудягой, с повадками хронического алкоголика, который ради бутылки «огненной воды» был готов лезть в самое пекло и продавать собственную мать в рабство недругами. Наверное, Джимми и жил-то ради алкоголя, которого хоть и имелось у бармена довольно много, но стоил он бешеных денег. «Веселый» Джим пропивал все, что с потом и кровью добывал в рейдах. К счастью, с Джимом все же было, о чем поболтать, особенно когда от выпитого, у него начинал «развязываться» язык. Однако будучи моим соседом, Джимми приносил со своим языком больше вреда, чем пользы — по крайней мере пьяные куплеты песни о «Матушке-Америке», похоже, сочиненные им самим, мало походили на успокаивающую колыбельную. Тогда приходилась вставать со скрипучего матраса и идти в соседнюю квартирку, дабы успокоить гребанного певца раз и навсегда.

— Твое здоровье! — мой «любимый» сосед вскинул бутылку и залпом, огромными глотками, осушил емкость.

Я проследовал к стойке, за которой мирно дремал бармен. Посетителей почти не было, за исключением Джима и еще пары человек за дальним столом, потому царь и Бог этой столовой, позволил себе отдохнуть.

— Доброго утречка! Вот, посылка доставлена! — я с жеманной улыбкой, грубо швырнул мокрый рюкзак на стойку.

— Что за дерьмо? — протирая глаза, устало вопросил бармен.

— За это дерьмо вы, кажется, даете хавку! — напомнил я, вытряхивая содержимое на столешницу. Я заранее все сложил по отдельным пластиковым пакетам, поэтому почти ничего не высыпалось.

— За это я тебе дам полпайка… — лениво протянул бармен, даже не глядя на добычу.

— Целый Эрнест, целый! — я протянул ему пачку с аккумуляторными батареями. — Эти вещицы дорого стоят. Могу на сторону продать — больше дадут, — но у Бармена уже загорелись глаза от возбуждения. Он выдрал пачку из рук и пробормотал: — Черт с тобой! Бери целый! Я забираю себе… Паек возьмешь завтра!

— Сейчас Эрнест! Сейчас.

— Ладно-о… — Эрнест с досадой вздохнул и протянул мне упаковку цвета «хаки». Армейский сухпаек! Пируем!

— Мерси боку! — я отсалютовал Эрнесту, который не обращал на меня практически никакого внимания и устремился к лестнице на второй этаж. Поднялся на самый верх, отыскал заветную дверь апартаментов и завалился внутрь. Стащил с себя мокрые шмотки, достал бутылку с припрятанным, настоящим добротным виски (Эрнест в основном лил клиентам какой-то дешевый суррогат) и наполнил стакан.

Поглядел на плакат на стене — с него улыбался во все тридцать два какой-то известный футболист — в руках он держал резиновый мяч, может быть капитан команды штата или еще кто. Бывший хозяин комнаты явно любил футбол, таких плакатов и календарей у него имелось целое море. Я вынес всю эту макулатуру куда подальше, но этот портрет оставил — видимо боялся одиночества и оставлял себе хотя бы мнимого собеседника. Что же, у каждого свои причуды.

— Твое здоровье! — обратился к портрету, затем залпом осушил стакан, прислушался к ощущениям: виски обожгло горло и потекло по пищеводу вниз. Хорошо!!! С наслаждением, я прикрыл глаза.

Мою эйфорию оборвал настырный стук в дверь.

— Кто там?! — вставать и открывать совсем не хотелось.

Резко рванул дверную ручку на себя. Отсутствие света в коридоре, заставило прищуриться. После ярой лампы в квартире, мрак казался таким непроглядным, хоть глаза выколи.

— Эй, тебе по морде получить захотелось? А ну быстро выполз на свет! Кто это был?!

— Я, — раздался из тьмы незнакомый голос. До боли странный голос…

Я не могу описать, как и что это было. Выползло, вышло, выпорхнуло из темноты… Но увиденное повергло меня в шок. Может это просто мужская слабость? А ну оставить слабости!

На край дверного косяка оперлась изящная женская фигурка, прекрасная незнакомка. Унизила меня завораживающим взглядом голубых глаз. А я улетел в Нирвану…

— Чего тебе надо? — я попытался собраться, постарался произнести фразу с напускным нахальством. Нечего показывать женщине, что ты от нее таешь — она тебя может просто и нагло использовать.

— Мне может и не надо… — загадочно протянула вошедшая. — А тебе вот вполне может понадобиться!

— Это что же?! — с удивлением воскликнул я, разглядывая ее. Вздернутые к верху брови, иссиня-черные волосы, собранные сзади в хвостик. И эти завораживающие глаза. Сердце, кажется, застучало чаще… Спокойно! Главное держаться!

— Не знаю… Еда, патроны, полезные вещи… — она скривила губы в неком подобии улыбки.

— Может и нужны. Тебе какое дело?

— Мне? — задумчиво спросила она. Усмехнулась: — Мне никакого дела нет, но уверена, что тебе это нужно. Просто предлагаю честный обмен: то, что нужно мне, на то, что нужно тебе.

Я плеснул полстакана виски и в задумчивости окинул ее взглядом:

— И что же тебе нужно… Как там тебя? Подожди не говори, у меня после виски третий глаз открывается…

— Эн, — подсказала девушка. — Мне нужно, чтобы ты провел меня в одно место, в Мегаполисе. Ты должен знать туда дорогу.

— Куда? — осведомился я, прихлебывая виски.

— К Бездне, — нарочито спокойно ответила Эн.

— Что-о-о?!

— Я что, тихо сказала?

— Исключено! — отрезал я. — Лучше ищи себе верного хахаля и живи с ним, детей рожай, завтраки готовь. Никуда я тебя не поведу! — а злой внутренний голос злорадно шептал: «Ну и дурак же ты, Арти, ох дурак!». Я его жестко оборвал, к Бездне, без особой нужды, я бы и с Мерлин Монро не поперся.

— Артур, тебя ведь так зовут? Проведи меня туда и получишь все что угодно! Я это обеспечу!

— Арт, — поправил я.

Эн подняла с пола принесенный с собой рюкзак и протянула его мне. Тот оказался невероятно тяжелым, прямо трещал по швам от набитых туда консервов и другой еды. Да это настоящий клад! Если придерживаться строгой экономии, то с лихвой хватит на месяц, а то и на полтора. Причем хоть и при жесткой экономии, но каждый день пиром покажется — харчи то знатные!

— Это предоплата, — сообщила Эн. — Остальное получишь позже. Как отведешь меня куда надо…

— Слушай, красавица, а откуда у тебя такие сокровища, а? Ты вообще откуда, я тебя ту первый раз вижу…

— Не твое дело! Я тут склад небольшой нашла, наследие давно почивших бандитов. Они награбили, друг друга передушили — а я присвоила. Помимо еды, на том складе еще есть оружие и немного патронов. Готова тебе предоставить одну штурмовую винтовочку, если ты конечно согласен меня провести к Бездне…

— Слушай, а тебе не жалко всего этого добра? Ради того, чтобы я провел тебя в место, где творится всякая чертовщина? Тебе саму себя не жалко?

— Не жалко… — Эн поникла взглядом, вмиг став мрачнее тучи. Неожиданно сказала: — Ты же уже когда-то был там. Или ты забыл?

Я впал в ступор. Откуда она знает?!

— Кто тебе такое сказал? Чего ты веришь всяким слухам?! Что, раз вокруг говорят, значит это, правда? Это тебе Джим сказал? Говори! — я разорался и, подойдя вплотную к девушке, уже хотел схватить ее за грудки как сопляка-малолетку, но в последний момент передумал.

— Это тот алкоголик, который живет в соседней квартире? Да, он! — подтвердила Эн.

— Твою же мать! — в сердцах выругался я.

А ведь все эти сплетни насчет меня и Бездны были чистейшей правдой. Сейчас уже все волнение улеглось, но, скорее всего, об этом кто-то еще шушукался. Поначалу никто не верил тому, что после Катастрофы я очнулся почти рядом с Бездной. А потом пошли байки и сплетни. Я особо не высовывался, вел себя тихо, помаленьку собирая полезную всячину и меняя ее на еду. Среди искателей даже приобрел некий авторитет. И все равно оставался изгоем.

— По тебе видно, что она действует на тебя. Тебе ведь плохо спится, верно?

— Да-а, — задумчиво протянул я. Сны, они мне снились каждую ночь…

— Я уже как-то видела одного такого человека. Его называли одержимым. Он не выдержал — поехала крыша. Повесился.

— То есть думаешь, что если я вновь там побываю, то смогу это излечить?

— Все может быть. Только провести. И ничего более. Взамен получишь целый склад провизии. Я укажу место, когда доберемся до Бездны.

— Я согласен. — ответил абсолютно безропотно. Может все дело в самой Эн? Или все же в другом?

— До завтра! — она улыбнулась и, махнув рукой, упорхнула в ночь. А я так и слушал стук дождя о крышу. Стоял в задумчивости.

Вокруг Бездны ходила весьма дурная слава. После Катастрофы прямо в центре города образовался огромный каньон, кратер неизвестной глубины. Вокруг все время творилось что-то странное, непонятное человеку. Жуть поселилась в тех кварталах, что находились на самом краю Бездны. Люди там не могли долго находиться — порой просто было настолько страшно, что самые смелые в ужасе убегали оттуда. Да и не было в тех местах ничего ценного, только, порой туда забредали людоеды или стаи голодных собак, а вот встречи с ними были чреваты. И только психи решались туда ходить. Остальные боялись. И всех людей, что когда-то оказывались там, сторонились, считая опасными… Проклятыми. По легенде только один человек смог жить рядом с Бездной. Во время Катастрофы он попал в ее эпицентр, но при этом ничего не забыл. Он помнит все и всех. И хранит в себе память всех людей. Людей, которые забыли самих себя. Скорее всего это пустые придумки. Люди выдумывали ложные надежды, чтобы как-то жить дальше.

После Катастрофы все люди просыпались как будто после долгого сна с частичной амнезией, некоторые что-то помнили из прошлой жизни, но многое навсегда осталось забытым. Осталось за гранью, перепрыгнуть через которую, пройти или пролезть просто нельзя.

Я хлебнул еще виски, и, погасив свет, улегся на старую кровать. Слушая стук капель в оконное стекло, пытался заснуть.

Мне вновь снился город, которого нет. Вновь охватывал страх. Хорошо, что сны, это всего лишь иллюзия…

Я умер.

Так мне, по крайней мере, показалось в первые мгновения моего затяжного прыжка в реальность.

Потом нестерпимой резью в глазах заплясали солнечные «зайчики», отражаемые от давно немытого окна моей комнатушки. Спасаясь от них, я повернулся на другой бок. С первого этажа донеслись привычные звуки — похмельные стенания старины Джимми, скупое ворчание Эрнеста, требовательное мяуканье голодного кота Пшелвона. Теперь точно не заснуть.

Я встал. От неудобной позы, в которой я вырубился, заломило мышцы. Потягиваясь и хрустя затекшими суставами, я от души зевнул. И едва не подавился, увидев перед собой знакомую фигуру.

— Проснулся? Это хорошо, — сказал Эн, присаживаясь на стул. — Давай, собирайся, нет времени ковыряться.

— Как… как ты сюда попала?! — не в силах справиться с нахлынувшим возмущением прикрикнул я.

— Ты дверь не закрыл, — все с тем же спокойствием и отстраненностью ответила Эн.

Я глянул на дверь и попытался вспомнить запирал ли её вчера? Не вспомнил. Отметил в своем виртуальном блокноте пункт о том, что пора бы завязывать с алкоголем. Потом, немного поразмыслив, вычеркнул этот пункт и вписал новый, о том, что перед тем как следует надраться, надо бы взять за правило запирать дверь. Да, так верней будет.

— Чего завис? — кивнула Эн. — Договор мы с тобой заключили, так что будь любезен, пошевеливайся.

Поминая сквозь зубы нехорошим словом этот день, я стал одеваться. Есть у меня правило — после дальних ходок отлеживаться денек-другой. Сил набраться. А вчерашние приключения можно считать дальней ходкой? Вопрос конечно, спорный. Но вот что не простое дельце было, так это точно. После такого не грех пару денечков посидеть с Джимми за сравнительным анализом виски. Небрежно покидать словами в пустоту о благородстве вкуса, бархатистом послевкусии, и деликатном шлейфе, цедя сквозь отвращение то пойло, которое Эрнест, этот скупердяй, гордо называет виски.

Я натянул на ноги ботинки, как следует зашнуровал (одно из самых важных — если не самое важное, дел — это как следует зашнуровать ботинки, иначе — абзац! — в самый неподходящий момент можно нехило так опростоволоситься). Макушкой головы я ощущал, как девушка начинает закипать. А мне становилось хорошо. Для надежности я вновь перешнуровался. Не спеша, с чувством, с расстановкой, как следует перетягивая каждый загиб шнурка. Прям бальзам на душу!

Дабы не подвергать комнату опасности возгорания от тех искр, что уже начала метать глазами Эн, я достаточно быстро оделся. Взял все самое необходимое, проверенное временем: кофту, залатанную в нескольких местах, но надежную, как верный друг; жилет, таящий в себе множество секретов; обрезанные перчатки, защищающие ладони от мозолей и ран.

Не забыл прихватить и рюкзак, который всегда лежит у меня на изготовке. В нем все самое нужно для вылазки: аптечка (за последнее время изрядно пощипанная, но бинт со спиртом имеется, а значит выкрутиться можно); сухпай (стратегический, какой не раскрывал я даже в самые голодные годы, он на случай, когда уже конкретно прижмет и не отпустит); палатка (однажды повезло, случайно нашел в недрах какого-то склада магазина, хорошая вещь, компактная и не промокаемая); котелок для готовки пищи. Вот такой вот набор джентльмена.

— А твои вещи где? — спросил я, закидывая рюкзак на плечо. — Или ты так собралась идти?

— За меня не переживай, — игнорируя мой снисходительный тон, ответила Эн. — Я тоже не первый день на свете живу. Все что надо — со мной, — Эн хлопнула себя по плечу.

Я не сразу разглядел у неё на спине миниатюрный рюкзак, не отвисающий от тяжести безобразным пузырем, как мой, а подобно панцирю гладко и плотно облегающий спину. Знатная вещица. Только практичная ли? Что туда войти-то может? Косметичка только.

— Лишний груз таскать мне ни к чему, — прочитав в моих глазах сомнение, сказал Эн. — А ты бы подтянул свой мешок, а то не ровен час зацепиться за какую-нибудь арматуру и поминай как звали.

— Да лучше так, чем шастать куда попало с такими… — пробубнил я. Эн сделала вид, что не услышала.

Буравя её недобрым взглядом, я подтянул лямки рюкзака — ишь чего, еще не успели познакомиться, как командовать начала. Женщина, что с неё взять?

— Оружие… — начала она. Я тут же перебил ее:

— Оружие не тронь!

— И не собиралась, — с долей брезгливости ответила Эн. Признаться, у нее выше всяких похвал получалось раздражать меня, с отрывом вырвавшись в этом первенстве от гадящего под дверью Пшелвона и пьяного Джимми, поющего свои матерные куплеты. — Просто хотела уточнить, что с оружием?

— «Питон», — я похлопал по кобуре, в которой приятной тяжестью напоминал о себе верный кольт. — И винчестер.

— Патроны?

— Имеются.

— Отлично. Тогда в путь?

— В путь, — буркнул я, и мы вышли из комнаты.

Уже находясь на полпути к Бездне, я вдруг вспомнил, что забыл закрыть дверь.

К пропускному пункту Зоны безопасности № 21 подходили молча. Эн была погружена в свои мысля, а я не лез к ней с расспросами, мучаясь от приступов тошноты после вчерашних возлияний.

Лязгнули автоматы, я тут же поспешно крикнул солдатам:

— Свои! Открывай, на вылазку идем.

Подошедший солдат с обветренным красным лицом пытливо изучил мой жетон, потом бросил:

— Вчера же вроде ходил?

Я кивнул на девушку. Хотел сказать про то, что одной взбалмошной особе надумалось прогуляться до Бездны, и я с дуру записался в роли провожатого. Но мощная волна тошноты вновь подкатила к горлу, и я промолчал, всеми силами стараясь не расплескать содержимое желудка. Солдат растянулся в улыбке, заговорщицки подмигнул. Обдавая меня густым запахом лука и табака, шепнул в самое ухо:

— С огоньком баба, адреналин любит? Я тоже одну такую знал. Все ей надо было подавать каких-то романтик, приключений. Тоже звала меня этим делом заниматься за территорией зоны безопасности. Так, грит, ощущения острее. Сумасшедшая была. В общем, не сложилось у нас. А ты смотри, будь осторожен. Нынче людоеды, говорят, совсем озверели.

Я не стал вдаваться в подробности, объяснять ему, что да как, и лишь утвердительно кивнул головой. Солдат, предвкушая скорую смену караула и добротную посиделку у Эрнеста, вновь начал мне что-то говорить, но я лишь махнул в сторону ворот и сказал:

— Мы пойдем, ладно?

— Черпак! — крикнул он сонному постовому в будке. — Открывай!

Скрипнули массивные заграждения, освобождая нам путь.

Один шаг — и ты в другом мире. Если в Зоне безопасности ты чувствуешь себя хоть немного защищенным (заграждение по всему периметру, военизированная охрана), то выйдя за её пределы ты ощущаешь давящий страх и какую-то космическую пустоту. Впереди — ничего живого. Лишь разрушенные дома, пустынные улицы, ржавые остовы машин. И людоеды. Те, про кого не повернется язык сказать живые. Нежить — вот правильное слово. Куски плоти, пожирающие себе подобных. Одно воспоминание о них заставляет поежиться.

А еще это гадкое ощущение, что за тобой кто-то следит — оно повсюду. Я давно хожу за периметр, но до сих пор не привык к этому. Всегда и везде преследует это чувство, что кто-то уперся тебе в спину тяжелым взглядом. Все дело в окнах. Я понял это не сразу. Окна многоэтажек, эти черные квадраты глаз мертвеца, которые пожирают тебя — все дело в них. И впервые мои вылазки мне все казалось, что кто-то там, в этой темноте, прячется. А сколько патронов я потратил на эти чертовы окна!

Триста метров от ворот Зоны безопасности — это чистая территория. Здесь тебе ни кустов, где могут прятаться хищники, ни строений, в которых так любят устраивать засады людоеды. Просматриваемая полоса, где тебя в случае чего могут прикрыть солдаты с вышек (правда потом и спросят в три шкуры награду за спасение).

А вот дальше начинается самое интересное. Сначала пейзаж меняется с пустыря на заросший парк, в котором то и дело проглядываются какие-то мечущиеся тени. Тут же появляются первые дома, бетонные сваи, ржавая арматура, холмы кирпичей и бетона. Разрушенные остовы, не выдержавшие натиска дождей, палящего солнца и льда. Чуть глубже в Мегаполис, особенно там, где плотность построек достаточно высока, куда ветру уже сложнее проникнуть, дома относительно целы. Солнечный свет проникает сюда неохотно. Постоянный полумрак и сырость превратили эту местность в рассадник плесени. Густым ковром она покрывает все в округе. И, наученный горьким опытом других, знаешь, что вот эти коричневые проплешины мха ядовиты и их непременно надо сторониться, а вот эти, зеленовато-желтые пятна, даже полезны, его некоторые искатели собирают, отличное кровоостанавливающее средство получается.

Мы продвигались небольшими перебежками, от одного укрытия к другому. Я невольно обратил внимание, что Эн весьма умело двигается, на открытые пространства не выходит, прежде чем идти вперед, сканирует местность. Есть какой-то опыт? Тоже искатель? По ней не скажешь.

— Слушай, а зачем тебе понадобилась Бездна? — спросил я ее, когда мы миновали опасный участок и вышли на дорогу.

— Не твое дело! — отрезал она, ускоряясь.

— Может…

— Нет. Никаких вопросов. Делай своё дело и меньше болтай.

Я лишь фыркнул. Подумаешь, больно-то и надо было знать!

— Идем до памятника, а там привал! Слышишь?

Эн утвердительно кивнула. Я растеряно посмотрел на неё, ожидая встретить шквал протеста.

— Знаю, — тихо сказал она. — Там есть хорошее укрытие, где можно отдохнуть. Дальше уже не будет. Единственное место, где можно набраться сил для тяжелого рывка.

— Ты что же, ходила уже до Бездны?

— Ходила. — Еще тише ответила Эн. — Да не дошла. Проводник с ума сошел.

«Немудрено, с таким-то характером», — подумал я, и мы пошли дальше.

«И все же она нечего…» — вновь усмехнулся кто-то внутри. Я отбросил все ненужные мысли в сторону и сосредоточился. В дороге может произойти что угодно, а значит, нужно быть готовым!…

«Город в эти июльские дни утонул в тепле. Мы шли по улице, вдоль лавок с фруктами, мороженым, конфетами, вдоль кафешек, закусочных, витрин магазинов, слушая пение птиц и вдыхая пьянящий аромат свежесваренного кофе. Не шли даже — плыли, как плывут парусники в море, окрыляемые бризом.

Старый усатый цветочник на углу третьей улицы помахал нам вслед. Что-то сказал, восхищенное, на незнакомом языке, кажется, итальянском, и отправил тебе воздушный поцелуй. Я улыбнулся. Я совсем не злюсь. Я понимаю его. Ты прекрасна. Твое лицо… его уже нет в памяти, словно все подернуто в тумане. Но сквозь мглу смутно и размыто проявляются — поразительно живые глаза, нежно играющий румянец. И… все.

Воспоминания, которых не было словно костер, который не греет».

— Вставай! Хватит спать!

Что-то твердое прошлось по моим ребрам, и я тут же подскочил, выхватывая из кобуры «Питон».

— Тише! Тише, ковбой! Спокойней! Проснись. Теперь моя очередь отдыхать, а ты карауль, давай.

Я протер глаза, стирая остатки сна. Пряча оружие, недовольно пробурчал:

— Ты полегче давай, а то так можно и пулю схлопотать.

— Ты попади сначала, — огрызнулась Эн. Меня аж передернуло. Вот ведь язва! Как еще с таким характером она пулю в затылок не получила? А потом подумал, что только, наверное, с таким норовом и можно сегодня выжить. Чуть дашь слабину — тут же тебя подомнут: либо мародеры ограбят, либо людоеды слопают. Либо и первое, и второе приключиться.

Эн сняла рюкзак, положила его под голову и засопела. Я же театрально отвернулся в сторону и все смотрел вдаль, туда, где за плотным туманом угадывались силуэты башен — Мегаполис. Место, где жила она — Бездна. От одного слово меня всего покоробило. Зачем согласился? Награды ради? Конечно же, нет. А что тогда?

Я отвел взгляд в сторону костра. Долго и пристально смотрел на Эн, изучал ее лицо. Приятные черты, слегка выпуклые скулы, пухлые губы, спадающая на лоб челка черных волос. Симпатичная, если приглядеться. Когда спит.

«Ответы. Тебе ведь нужны ответы, — злорадно зашипел внутренний голос, который всегда, перед тем как принять важное решение подгоняет: „Давай, не бойся, все будет хорошо“. А когда дело сделано и все пошло к чертям собачьим не так, либо исчезает, либо тихо так с укором говорит: „Ох, и не надо было, старина, тебе лезть в это дерьмо с самого начала!“. — Ответы — вот ради чего ты пошел с этой девахой к Бездне».

Ответы… да пропади они пропадом! Прямо в Бездну, мать ее! Не нужны никакие ответы! Только лишь избавиться бы от этих сновидений. Эн говорила про одержимого, который в итоге сошел с ума. Что же это получается, я тоже свихнусь? Нет. Не дождетесь! Не сдамся так просто.

Вот поэтому и согласился идти к Бездне. Хотя ой как не хочется. А ответы… на некоторые вопросы иногда и вовсе нет ответов.

Я подбросил дров в костер, подпер руками голову и не заметил, как вновь задремал.

Спал я не долго, видимо только прикорнул. И тут же, только чуть глубже стал погружаться в забытье, вздрогнул, весь сразу проснувшись.

Что-то тревожное. Какое-то аляпистое пятно. После сна всегда так — толком не разберешь ни чувств, ни образов, все смешано в один тугой клубок.

Я попытался встать, за что получит легкую затрещину. А вот это уже не смешно!

Я схватился за кобуру, но, покрываясь холодным потом, понял, что она пуста. «Питон», заветный кольт, служивший мне верой правдой, исчез без следа! Уж не Эн ли вздумала меня разыграть?! Клянусь своим последним куском мыла — надеру ей…

На меня взирало белое как тесто лицо. И сквозь мутную пелену до конца не прошедшего сна виделось мне, как иногда пузырем показывается то мигающий глаз, то сильно перекошенный в бок рот, усеянный гнилыми черными зубами. Уродливое создание, грубое подобие человека, взирало на меня и, кажется, хихикало. Первым желанием, как только прошло отвращение, было как следует влепить уродцу в морду, чтоб знал свое место. Но связанные ноги и левая рука лишили меня такой возможности.

Дабы уберечь спутницу от сомнительной радости быть связанной я прохрипел:

— Эн, проснись!

— Не сплю, болван! — буркнула она откуда-то справа. В голосе чувствовалось нескрываемое раздражение. Я глянул в её сторону и тут же выругался.

— А вот ты какого рожна заснул — я понять не могу! — уже прикрикнула Эн, тщетно пытаясь вырваться из веревочного плена. Все еще имея свободной правую руку я предпринял попытку высвободиться, за что был жестоко наказан. Уродец крепко влепил мне локтем в солнечное сплетение, от чего дыхание у меня тут же перехватило, а в глазах потемнело. Силен, гад. Но ничего, еще поквитаемся.

К незнакомцу подошли еще двое таких же «красавцев», что-то промычали и ткнули в меня пальцем. Не людоеды, не похожи на них. Какие-то недоразвитые, может мутанты? Или следующее поколение людоедов? Имбицилы, одним словом. Ростом на две головы ниже человека, сгорбленные, и абсолютно голые, какими-то зачатками интеллекта не блещущие. Достаточно было поглядеть на узлы, какие они навязали на веревках — не узлы, а спутанные хаотичные мотки, какие любит делать Пшелвон, попадись ему нитка или бечевка.

— Эн, — шепнул я.

— Ну?

— У меня на поясе нож, не могу дотянуться. Помоги.

Разыгрывая запоздалые приступы боли от удара в грудь, переходящие в театральный кашель (актер из меня так себе), я перекатился ближе к Эн. Захватчики недобро глянули на меня, но, кажется, ничего не заподозрили. Один из них повернулся ко мне всем корпусом — по-моему, иначе он не умел, — что-то буркнул отдаленно напоминающее голубиное курлыканье и скрылся в кустах.

— Я тебе, как выберемся, глотку перережу! — зашипела Эн, поворачиваясь ко мне спиной. Ей выродки заломили руки назад и зафиксировали добротным мотком проволоки. Я подвинулся ближе, координируя расположение её пальцев и ножен на моем поясе.

— Давай сначала освободимся!

Эн что-то ответила, но я не услышал.

— Знаешь, я не особо-то хотел подписываться на это мероприятие! — сказал я, в нетерпении ожидая, когда она доберется до ножа и освободит руки. Спину бы только мне не продырявила, курва, оправдываясь отсутствием видимости и сложившимися обстоятельствами. А ведь она может. — И то, что уснул я в дозоре, так то лишь частично моя вина. Ты тоже в этом виновата!

— Я?! — взорвалась Эн. — Поясни, пожалуйста, будь так любезен, причем же здесь я?!

— Какого ты ко мне в такую рань завалилась? Я с задания только пришел. Отдыхать мне положено.

— Ты что, девочка что ли, спать до обеда?!

— Ты не перегибай, когда со мной треплешься!

Наш разговор из шепота быстро перерос в хорошую перебранку.

— Фа! Плекла тите! — зарычал один, тот, кто ударил меня. И погрозил кулаком. Кулак и в самом деле у него знатный, с мою голову. Таким сваи хорошо забивать. Да только кто ты со своим кулаком против винчестера? А оружие свое я уже заприметил в кустах, невдалеке от себя. Вот только доберусь, и тогда…

Меня как куклу подхватили и потащили прочь. Я дернул связанную руку, но с сожалением понял, что освободить её Эн не успела. Оставалась еще свободной правая рука, и я не преминул возможностью воспользоваться этим шансом.

Драться с выродками плохая затея. Верная смерть. Такие в два счета закрутят в калач и пикнуть не успеешь. А вот хитростью попытаться освободиться можно.

Выгадав момент, я со всей силы ткнул пальцами одному жлобу в глаза и тут же, как только хватка его ослабла, а голос наоборот, окреп и зазвенел во всю мощь, вырвался и нырнул вниз. Второй верзила быстро сообразил, что произошло, и кинулся ко мне. В ситуации, когда ноги крепко связаны, а жить еще охота, я сделал единственное, что оставалось возможным — пополз. По-дурацки, как подстреленный червяк, цепляясь за надежду, которой уже не осталось, разумом понимая, что убежать не удастся. Выродок довольно закурлыкал. Голубь сизокрылый, будь моя воля, я б тебе крылышки-то твои ощипал.

Не знаю, что со мной стало бы (осталось ли бы хоть что-то, что можно положить в могилу) если бы не Эн. В тот момент, когда меня оттащили от неё, ей удалось не выронить, спрятать мой нож в руках. Пока все отвлеклись на меня, она перерезала сковывающие её путы и пришла на подмогу.

Грохнули выстрелы. Державший меня жлоб захрипел, упал. Я повалился вместе с ним.

— Стреляй во второго! — не имея другой возможности помочь Эн, со всей дури крикнул я. Но было поздно. Тот, второй, хоть и выглядел умственно отсталым, но скоростью обделен не был. В одно мгновение он подскочил к Эн и коротким хуком положил противника на землю. Даже мне, имея приличный запас антипатии к Эн, стало её жалко. От удара она отлетела в сторону, выписала в воздухе сальто и без сознания грохнулась в кусты. Винчестер отнесло в противоположную сторону.

— Сократ! Платон! Что вы тут устроили?! — завопил кто-то фальцетом. Дребезжащий голос походил на звук циркулярной пилы, врезающийся во вбитый гвоздь в какой-нибудь дровине. Я обернулся. Вместе со мной почти синхронно обернулись и выродки.

Из густых зарослей давно заброшенного городского парка сутулясь, вышел какой-то сгорбленный сухой человек, похожий на костыль. Скрывающая лицо тень не дала хорошо разглядеть незнакомца. Угловатой походкой он подошел к Эн, глянул на нее сверху. Постукивая длинным тонким пальцем по острому подбородку, незнакомец произнес все тем же жутким голосом:

— Вы же её убили!

Выродки что-то замычали, потупив взор. Я встрепенулся, попытался встать, но тут же, повалился назад. Чертовы веревки!

— Ну я вам задам трепку, негодники! Просил же, сколько раз повторял — только живьем! Никаких трупов. А вы что наделали?

Выродки вновь замычали, отступая назад. Незнакомец сделал шаг вперед. Слабый свет упал на его лицо, давая мне возможность хорошенько изучить незваного гостя.

— А с этим что же? — это он про меня сказал. Словно о мешке с не нужным хламом.

Выродки оживились.

— Зыф! Зыф!

— Вижу что не мертв! — огрызнулся незнакомец и подошел ко мне. — Добрый день, молодой человек — Улыбнулся он, руки, однако не протянув.

«Это ты правильно сделал. А то вмиг получил бы по полной программе. Я твою осьминожью щупальцу в раз бы выкрутил. Ну и улыбочка, прям оскал шакалий, смотреть противно!»

— Меня зовут Эбер Кох. Я в некоторой степени должен извиниться за моих, хм… сподручных, за столь грубое их поведение.

— Да и вы не обессудьте, что мы одного вашего, хм… сподручного, завалили. Уж выбора не было, сами понимаете, — в его же манере процедил я в ответ. В груди уже все клокотало от гнева.

— И мы в долгу не остались, — улыбнулся Эбер. — Девушку вашу вот на тот свет отправили. Не хорошо получилось.

— Не хорошо, — сквозь зубы сказал я, чернея от злобы.

— Так как вы говорите, вас зовут?

От потока крепкой ругани меня остановил слабый стон Эн.

— Э, зифа, дефка! — загоготали выродки в один голос. На их гранитных глыбах лиц растеклись идиотские улыбки. Совсем по-детски верзилы начали хлопать в ладоши и пританцовывать.

Эбер обернулся. Убедившись, что с девушкой все в порядке расцвел и заулыбался.

— Здравствуйте, красивое создание! — сладко пропел он, чуть склонив голову в приветствии.

— Что за черт?! — Эн попыталась подняться, но не смогла.

— Лежите, лежите. Мы вас сами унесем. Сократ, Платон, возьмите!

— Стойте! — запротестовала Эн как только верзилы подхватили её под руки. — Куда унесете?! Оставьте здесь! Не троньте меня!

— Эй, ты, костлявый! Отпусти её! — крикнул я. Злоба достигла своего демонического апогея, и сильнее я злился на этого хмыря, чем на вредную Эн.

Эбер бросил в меня колючий взгляд.

— Грубить, молодой человек, не хорошо.

И тут же удар в голову чем-то тяжелым поставил жирную черную точку в нашем разговоре.

«Я что-то упустил. Забыл сказать какие-то слова, простые, но такие важные, человеку — близкому человеку, — в тот день, в парке. Не произнес их сразу, отложил на потом. Но когда наступило это „потом“ что-то отвлекло, какой-то пустяк… и не сложилось. Упустил этот сокровенный миг навсегда, без права на второй шанс.

А деревья в тот день и вправду будто светились от зелени. Все дело в свете, — я это понял сразу, — он льется сквозь листья, подсвечивая их. Красиво. Забытое слово. Красиво — это значит… это когда… И вновь не хватает слов. В полуденном воздухе ощущается запах цветов. Не привычно — кто-то смеется, и не от злобы или зависти. А просто, потому что весело. Потому что день такой… красивый.

Но на душе зреет невнятная тревога. От того, что над небом проскальзывают первые темные тени, и кто-то тихо так говорит: „Смотри, что это?“. От того, что где-то звякнуло стекло, от попавшего туда камешка. От того, что кроны деревьев перестают светиться зеленым светом, и меркнут от застелившей все небо черноты.

…И оттого, что не успел сказать человеку простые, но такие важные слова».

На желтой коже лысой головы Коха коричневые родинки походили на насекомых, застывших в янтаре.

Я с трудом разлепил слипшиеся из-за спекшейся крови веки и долго смотрел на его лысину, пытаясь понять, кто я, где я, и что вообще происходит? Голова взрывалась от боли. Словно мне распилили череп, засыпали внутрь стекла и гвоздей, зашили и хорошенько встряхнули.

Эбер ежеминутно вытирал платочком лоснящийся лоб, покряхтывая и что-то бормоча себе под нос.

— А, не спите уже! — поднял он глаза на меня, пряча засаленный платок в нагрудный карман не менее засаленного халата.

— А я и не спал, — прохрипел я. Слова давались с трудом, во рту все пересохло и опухло. Стойкий привкус меди навел на мысль о том, что при падении я до крови прикусил язык. — Был в отключке. Не без помощи вас, кстати.

Эбер на это никак не отреагировал, отвернувшись ко мне спиной и продолжая с чем-то ковыряться.

— Где мы? — спросил я, силясь рассмотреть в полумраке комнаты какие-нибудь детали. Над головой тусклая лампа. Вон там, в углу, что-то похожее на стол. На нем стоит какой-то предмет, смутно похожий на монитор компьютера. Неясные очертания чего-то прямоугольного. В глубине мрака еще один прямоугольник, видимо дверь. Заперта.

— В лаборатории, мой друг. В моей лаборатории, — ответил Эбер, поворачиваясь. В руках он сжимал скальпель, а сам вдруг стал похож на паука, готового броситься на попавшую в его сети жертву. Я шумно сглотнул подступивший к горлу ком.

— Ты чего удумал?! — запротестовал я. Но веревка, тут же крепко стянувшая запястья, охладила мой пыл. Я глянул на себя и понял, что попал в западню. И в самом деле, как муха, привязан к стулу и выбраться никаких шансов.

— Да вы не переживайте старина! Я не долго. Только — чик! — и все.

— Что значит «чик»? Что значит «чик»?!

Эбер потер подбородок.

— Я простой ученый. И я хочу докопаться до истины.

— Эй, как там тебя? Эбер, да, Эбер, ты главное успокойся, хорошо? Не дури! Истину скальпелем не отыщешь. Лучше давай вместе обмозгуем, что да как. А там видно будет, глядишь, и до правды докопаемся.

Эбер тяжело вздохнул.

— Нет, не докопаемся, — и вновь занес над головой скальпель.

Я старался выкроить время, чтобы хоть как-то помочь себе. Пока он говорит, у меня есть секунды, чтобы придумать план. Хотя, что тут можно придумать?! Связан по рукам и ногам. И чокнутый болван со скальпелем в руке, напротив. Ох, как же мало времени!

— Эбер, стой, ты расскажи сначала, что за истину ты ищешь? Может, помогу чем? Я искатель тертый, много чего повидал.

— Тут только вскрытие поможет, — пожал плечами Эбер. — Ведь как можно узнать, что твориться у человека в мозгу, не заглянув внутрь?

— А зачем заглядывать?

— Как?! — удивился Кох. — Ведь мы все забыли после Катастрофы! Совсем все! Почему? Что-то произошло, пошло не так. Вот я и хочу докопаться до истины. Я ведь в прошлой жизни врачом был. Вот, видишь фотографии. Я ведь тоже ничего не помню из прошлой жизни. Ни-че-го. А фотокарточки остались. Я посмотрел их, изучил, и понял, что был я тогда знатным ученым, понимаешь? Так что на мне теперь груз ответственности — спасти людей. Пожертвовать, конечно, придется несколькими, но ведь это жертва во имя науки и главное: во имя людей! Ты согласен? — Эбер проверил пальцем остроту лезвия, удовлетворенно кивнул. — Я вскрою тебе мозг, гляну чего там да как, и может быть получиться отыскать какой-то ящичек, куда спрятаны наши воспоминания. Правда, ведь здорово придумал?

Я слушал Коха, одновременно взирая на фотографии, прилепленные к стене, и челюсть моя все больше отвисала.

— Эбер, дружище, а ты читать умеешь?

— Читать? — Эбер смутился. — Умел, наверное. Говорю же, забыл все.

— А я вот умею. Вон та фотография, слева, где ты в халате и с инструментами медицинскими. Там вон на заднем фоне вывеска висит: «С праздником Хэллуин!». Это такой праздник, ты знал? Где все наряжаются в различные костюмы. Эбер, ты не врачом был в прошлой жизни.

— Не верьте часам и календарям, мой друг, — мягко улыбнулся Эбер. Но в этой скупой черточке губ не было даже намека на вежливость. В глубине его рыбьих глаз заблестели искры гнева, как первые вспышки молний в грозовом облаке.

— Эбер, отпусти меня! Ты ошибся, ты не врач.

— Заткнись! — взорвался Эбер.

Я и сам себя отругал. Молчать надо было! Хорошо еще не сказал ему, что на другой фотографии, где Эбер стоял в обнимку с врачами и задорно улыбался около серого здания, я прочел вывеску: «Нью-Йорская окружная больница для душевнобольных».

Эбер взмахнул скальпелем и полосонул со свистом воздух прямо над моей шеей.

В следующую секунду я успел сделать такое количество дел, какое не делают порой за весь свой век другие: во-первых, я попрощался со своей жизнью. Как положено, припомнив скудные радостные моменты и эпизоды из периода, условно называемого мной «после Катастрофы». Понятное дело вспомнить что-то из жизни до Катастрофы, даже в такой трагический, наполненный адреналином час, я не смог. Во-вторых, я весь вспотел от страха как обезьяна в духовке. Аж по спине потекло. В-третьих, полностью отдаваясь чувству самосохранения, я откинулся как можно дальше назад, пытаясь увернуться от летящего лезвия.

Что из этого всего меня спасло, я понял не сразу. Но когда разрубленные веревки упали на колени, я не потратил ни доли секунды на то чтобы попытаться это осознать. Просто подпрыгнул и что было сил заехал Эберу кулаком в лицо. В комнате раздался гулкий хруст: удивительно, но мои костяшки пальцев оказались в одной тональности с носовым хрящом Эбера. Питая природную тягу к музыкальности, мы вместе с Кохом простонали в аккомпанемент: Кох взвыл на высоких нотах, я — вывел басовую партию с переходом на грязную ругань.

Быстро освободив ноги от пут, я рванул к Эберу, выбил скальпель из его рук и вцепился ему глотку.

— Где Эн?!

— Stercus obrepsit[1], уважаемый! — простонал Эбер, захлебываясь хлещущей из носа кровью. — Что я могу еще сказать?

А потом рассмеялся.

— Ты мне тут кончай умничать! — затряс я его еще сильнее. — Где девка, я спрашиваю!

— Сократ! — заголосил Кох. — Плато…

Договорить он не успел. Я как следует приложил ему в висок, и он отключился.

Призыв о помощи, однако, дуболомы услышали и не преминули тут же ворваться в комнату. На их тупых лицах все так же сияла раскосая улыбка. Как ошпаренный я отскочил в угол. И весьма кстати, потому что один из верзил — не известно кто, Сократ или Платон, оба на одно лицо, — рубанул дубиной точно в том месте, где еще мгновение назад стоял я. Промедли чуть больше, и мокрого места от меня не осталось бы.

Выкручиваться пришлось на ходу. В нападающих тут же полетели монитор компьютера, стул, горшки с засохшими кактусами, колбы, склянки и еще куча разного хлама, попавшего под руку. Нападающие отступили. Но лишь до тех пор, пока вся мебель в радиусе моей руки не закончилась. Когда швырять стало нечего, они двинули в атаку.

Отступать к стене не хотелось, поэтому я двинул в сторону. Не самая лучшая идея, но в отсутствии других выбирать не приходилось. Верзилы тут же перехватили меня, но не так удачно, как хотели. Зацепились лишь за ногу, от чего я распластался на полу, упав рядом с лежащим Эбером. Это хорошо. Да, хорошо. Потому что у меня есть для вас подарочек.

Меня потащили волоком. Когда-то отделанный кафелем пол, теперь же представляющий собой бетонное крошево, как терка прошелся по спине. Ничего, переживем.

Один из дуболомов нагнулся ко мне, чтобы перехватить руки и поднять. И тут же получил наотмашь удар скальпелем. Лезвие аж звякнуло об челюсть выродка. Тот взвыл не хуже сирены в нашей Зоне безопасности и повалился набок, схватившись за лицо. Меня обдало брызгами крови.

Второй выродок, увидев корчащегося в крови напарника, несколько остудил свой пыл.

— Где Эн? — зарычал я, перехватив удобнее окровавленный скальпель. Увидев в глазах выродка искреннее непонимание, я повторил вопрос медленнее. — Девушка где находится?

— Тям! Тям! — замахал руками дуболом, показывая на дверь.

— Ложись на пол и не дергайся, а то голову отрежу! — пригрозил я ему.

Дуболом грохнулся на пол и затих. По всему его телу пробежала мелкая дрожь. Был бы хвост, так точно поджал бы.

Я бросился к двери, ведущей, как оказалось в соседнюю точно такую же комнату.

В темном помещении я не сразу обнаружил свою спутницу. Лишь тихий стон привел меня в нужное место. Как же я был рад ее видеть! Знать то, что рядом с тобой живой разумный человек, а не полоумный псих вроде Коха, воистину радостно! С помощью все того же скальпеля я освободил Эн, убедился, что с ней все в порядке, и мы рванули прочь по черным витиеватым коридорам лаборатории.

Бежали молча, боясь наткнуться на засаду. Кто знает, что тут может обитать? От Эбера, этого чокнутого убийцы, можно ждать чего угодно. В какой-то момент меня посетила жуткая мысль о том, что мы заблудились. Остаться в этом сыром подвале навечно меня не прельщало. Но, пробежав еще пару поворотов, мы наткнулись на железную и дверь, из щелей которой бил свет.

Не с первого раза мы сообразили, что она заперта. Толкали её, и плечами и ногами. Бесполезно. Я обшарил дверь и с не скрываемой радостью обнаружил засов, расположенный на уровне рук дуболомов. Жмурясь от света, мы выбрались наружу.

На этот раз дверь за собой я закрыл. Еще и булыжниками подпер. Для надежности.

В газетах пишут о начавшемся наступлении. Но нас это не касается. До Катастрофы, которая случится и изменит навсегда порядок вещей, еще восемь часов. Целых восемь часов беззаботного неведения в мире, которого большое не будет. Ничего не предвещает беды. По телевизору показывают выступление какого-то защитника природы. Он почти вопит, и постоянно отбирает микрофон у журналиста, требуя немедленного прекращения истребления редкого вида малазийских питонов, из которых, оказывается, делают сувенирные ремни и сумочки. Ты мечтательно говоришь о том, что не прочь заиметь одну такую сумочку из этого самого питона. Я смеюсь. Мы лежим в кровати, курим, смотрим в потолок, говорим о разных мелочах.

Вот так и мы и встречаем Конец Света, в обнимку, разговаривая о питонах и сумочках.

— Ты как?

— Жива.

Эн поправила растрепанную челку, немного погодя спросила:

— Сам как?

Дрожащими руками я обследовал свою многострадальную голову. Один из этих выродков хорошо приложился по ней, чтобы вырубить меня.

— Нормально. Сотрясения и перелома нет. А рана заживет. Жить буду.

— Отлично, — кивнула она. — Тогда пошли.

Я довольно быстро сориентировался на местности. От курса мы почти не отклонились — выродки утащили нас в глубину Мегаполиса, невольно сделав нам тем самым одолжение. Провели через первый рубеж, печально известный огромным количеством людоедов. Тем лучше. До Бездны, не люблю, конечно, загадывать, но все же, идти часа три-четыре.

Мы быстро преодолели два полуразрушенных здания и уже через четверть часа вновь вышли к нужной дороге.

Пыльная серость, густая, похожая на туман, щедро размазалась по пустынным улицам, заражая все в округе своей унылостью. Мы пробирались по центральной дороге, благоразумно решив, что идти узкими переулками, таящими в своих недрах все, что угодно, не безопасно.

Молчали, боясь потревожить здешнее кладбищенское упокоение. Тишина этого гиблого места была нарушена лишь два раза. Первый раз, когда с одной из многоэтажек обрушился от всепожирающей ржавчины громоотвод. И второй — когда я, уворачиваясь от летящих вниз металлических осколков, помянул не добрым словом всех святых. Эн, оказавшаяся, по счастливому стечению обстоятельств, на другой стороне улицы, лишь недовольно покачала головой. За маской безразличия на её лице я без труда разглядел первобытный испуг. Я и сам чувствовал себя не в своих штанах.

В небе плясали угловатые вытянутые тени. Сквозь свинцовую пелену облаков мы так и не смогли разглядеть их владельцев. Птицы? Или просто игра света?

В призрачной тишине что-то звякнуло. Эн хотела что-то сказать, но я сделал ей знак замолчать. Брови её тут же сдвинулись, она нахмурилась… но смолчала. Разумно. Не время сейчас показывать свой характер и свои коготки.

Впереди что-то шевелилось. Что-то большое, в полумраке казавшееся каким-то жутким монстром. Нет, не монстр это — успокоил я себя. Если был бы монстром, то давно уже напал. Тогда что? Может, ветер какую-нибудь тряпку качает?

— Артур, — позвал голос из темноты. От неожиданности я аж вздрогнул.

— Кто там? — стараясь унять дрожь в голосе, спросил я.

— Ты все-таки пришел. И ты, Эн. Я так рад вас видеть.

— Откуда ты знаешь наши имена? — крикнул Эн в темноту. Она тоже испугалась.

— Я знаю все, — тихо сказал голос, а потом рассмеялся. Смех этот был печальным, как смеются над всплывшими в памяти шутками давно погибших друзей. — Я выйду на свет, познакомимся.

Признаться, честно я ожидал увидеть все что угодно. Может быть разумного людоеда, может быть Эбера (хоть и голос был явно не его). Даже пьяного Джимми.

Но вышел старик. Седой как мел, с такими бездонными опустошенными глазами, что мне невольно захотелось упасть и заплакать. Едва ли я смог выдержать и секунды его тяжелого как вся Вселенная взгляда. Но только сейчас я понял, что было что-то в этом старике весьма странное. Может, рост? Да, не высокий. Даже низкий. Но не то. Мало ли на свете низких стариков? Видел я еще и не таких. Лицо? Да, верно, лицо.

Я поднял взгляд, чтобы украдкой изучить старика… и оторопел. Святые небеса, да ведь это и не старик! То есть старик, как положено, с седой бородой и не менее седыми клочками длинных спутанных волос. Но лицо. Это было лицо десятилетнего мальчика. И даже морщины не смогли скрыть остатки юношеских черт.

— Ты… вы… — заикаясь, начала я. Старик-ребенок улыбнулся. Я некоторое время собирался с мыслями, потом все же спросил: — Сколько вам лет?

— Давайте для начала познакомимся? Меня зовут Патрик, и я тут живу, практически около Бездны. А лет мне одиннадцать, позавчера был день рожденья. Думал вы как раз к празднику подоспеете, — старик-ребенок пожал плечами. — Но ничего, не беда. Главное, что пришли. Живые и здоровые.

— Что происходит? — вышла из ступора Эн.

— Давайте я все объясню, — Патрик махнул нам рукой. — Только пройдем ко мне в укрытие. Скоро дождь будет, не намокнуть бы.

По взгляду Эн я понял, что она пытается перебороть смятение. Я и сам пребывал в странной растерянности. Разум говорил, что идти неизвестно куда с незнакомцем, по крайней мере, глупо, если не опасно. Но сердцем я чувствовал, что вреда он нам не принесет.

— Ну, пойдемте, — поторопил нас Патрик, и мы двинулись следом.

— Вы видите сны. Ты, Артур, и ты, Эн. Для этого и пришли сюда. Вы можете говорить, что это не так, и найдете тысячу других причин для своего путешествия к Бездне. Но причина на самом деле всего лишь только одна — вы видите сны.

— Что же в них такого… необычного? Ведь все видят сны, — осторожно спросила Эн.

Патрик мягко улыбнулся.

— Но не все видят сны о прошлом.

Мы с Эн переглянулись.

— Ты, Артур, решил, что сходишь с ума. И в самом деле, если думать, что тебя посещают воспоминания, которых не было. Город, ты ведь его совсем не помнишь?

— Откуда ты все это знаешь? — пораженный спросил я.

Патрик вновь улыбнулся. Эта мудрая улыбка старика на лице одиннадцатилетнего мальчика испугала меня и одновременно расположила к себе. Так улыбаются пожилые люди, видя, как совсем еще маленькие дети играются и шалят.

— Я много чего знаю. От того и седой весь. Тяжела ноша, — Патрик тяжело вздохнул. — Но ничего. Не долго осталось.

— О чем ты? — спросил я, искренне не понимая слов Патрика.

— Попытаюсь объяснить. Садитесь, будет долгая история. Но я постараюсь рассказать кратко.

Мы сели: я на колченогий стул, Эн — на край журнального столика. В напряженной тишине голос старика гипнотизировал.

— Случившаяся Катастрофа принесла нам множество бедствий — гибель людей, разруха, Бездна, которая отделила нас от остального мира. Никто не может её преодолеть. Это наш крест, наша кара за грехи. Апокалипсис также отобрал у нас самое ценное — нашу память. Конечно, мы не забыли, как держать ложку, как говорить, не забыли даже как стрелять из оружия. Ох, а уж лучше бы это! Но память о прошлом, том прошлом, которое было до Катастрофы — она исчезла. Лишь у избранных эта память проявляется в виде снов. Как, например, у тебя, Артур. В виде города и парка, — Патрик пристально посмотрел на меня. — Или как у тебя, Эн. В виде знакомого силуэта лица, которое ты не можешь вспомнить, — Патрик перевел взгляд на нее. — А вы, кстати, ничего еще не вспомнили пока шли сюда?

Патрик загадочно улыбнулся.

— Что мы должны были вспомнить? — в один голос спросили я и Эн.

Патрик махнул рукой.

— Ничего, вспомните позже. Вы ведь за этим сюда явились? Я отдам вам свою память. И память других людей. Нет сил нести такую ношу.

— О чем ты…

— Не перебивай. Слушай. После случившегося люди потеряли память, но она не была утрачена навсегда. Все, что когда-либо случалось в жизни всех людей, все, что они пережили, доброго и плохого, весь их жизненный опыт и знания — всё находится вот здесь.

Патрик показал на свою голову.

— Что…

— Сам не знаю, как это произошло. Помню только, что после Катастрофы я очнулся стоящим почти у края Бездны. Пока добрался до безопасного места, четыре раза терял сознание, так было гадко и невыносимо тяжело. За один день весь этот объем информации, эта вселенская глыба, иначе и не назовешь, что оказалась в моей голове, превратила меня в старика. Я знал, что рано или поздно, вы оба придете ко мне. Я ждал, из последних сил, верил, что вы придете. И вы успели. Потому что еще чуть-чуть… и тогда человечество навсегда бы сгинуло в небытие. В Бездну…

— Патрик, я не совсем понимаю. Ты хочешь отдать всю память мне? Но зачем?

— Ты должен вернуть её людям, — ответил старик слегка раздраженно. — Чего тут непонятного? — а потом надолго о чем-то задумался. Под самый нос пробубнил себе:

— Иногда мне кажется, что это знак. Господа бога, или еще кого-то, кто живет там, на небе. Знак Создателя. Потеряв всякое терпение, он отобрал у нас то, чем мы никогда не пользовались — нашу память, наш тысячелетний опыт. Ведь сколько войн можно вести? Достаточно одной чтобы понять, что убивать — это не правильно. Но мы продолжали вновь и вновь наступать на одни и те же грабли. И оградил нас Бездной — тем, что ждет нас впереди, если не одумаемся.

— А как же… — начал я, нарушив затянувшуюся тишину. Но Патрик тут же меня перебил, предвидя вопрос.

— Не переживай. Ты не постареешь. Я научился архивировать эту информацию. В своей голове я этого уже сделать не смогу, объем занять под завязку, сам понимаешь. А вот передать тебе архив удастся. И он не причинит тебе вреда. Это как с компьютерными файлами. В обычном состоянии они могут занимать очень большой объем. Но если их архивировать, то места будет больше. Понимаешь?

Я кивнул головой.

— А как передать это все людям?

Патрик пододвинулся ко мне, положил на плечо руку и тихо произнес:

— Ты найдешь способ. Слушайся своего сердца.

Это как вернуться после долгой войны домой. Тепло, солнечно и тысячи знакомых лиц, о которых, казалось, забыл и навечно потерял, но вдруг вспомнил, вернул о них память, а значит и их самих. Человек жив до тех пор, пока о нем помнят.

Годы детства, картины прошлого, первая любовь и первый поцелй; друзья и родители, лицо отца, матери… Шум зеленой листвы в парке, по которому мы гуляем с Эн, с моей Эн. Втайне от всех мы два часа назад расписались и теперь, сверкая улыбками и кольцами, идем по парку, самые счастливые на свете. Найдя однажды, уже никогда не потеряем друг друга.

Я увидел Её не сразу… все озирался по сторонам в поисках мародеров и людоедов. Но хватило и беглого взгляда, чтобы понять, что место — это мертво, давно и бесповоротно. В замшелых остовах многоэтажек стонал ветер. Плененный склепами домов, в безысходности он резал свою плоть об острые края битых стекол.

…Не сразу я узнал в огромном клубке плесени и плешивого мха каркас автомобиля. Мне даже показалось, что это какой-то жуткий зверь, притаившийся для прыжка, и я тут же вскинул кольт. Эн остановила меня. Её красноречивый взгляд, брошенный в мою сторону, заменил тысячу слов. Я и сам понял, что чересчур напряжен, необходимо успокоиться и взять себя в руки.

…Эн остановилась, взяла меня за плечо и шепотом произнесла:

— Смотри. Там.

В сумраке я увидел сначала рваные края взбухшей земли и кусков асфальта, вылезшие посреди улицы. Словно в городе поселился крот-великан и вырыл посреди жилого массива вход в свою нору. Но потом я понял, что же это и лишь едва выдохнул не своим голосом:

— Бездна…

Пораженный догадкой, я бросился вперед. Эн побежала следом.

Мы быстро преодолели оставшееся до Бездны расстояние, взобрались на край кратера и, поддавшись самоубийственному любопытству, взглянули вниз.

Кольцеобразные прожилки породы уходили вниз на добрые триста метров, упираясь в маслянистую черноту. Я смотрел туда, в это средоточие тьмы, и не мог оторвать взгляда. На какой-то миг мне вдруг почудилось что там, в кромешном мраке, что-то (или кто-то) есть. Игра воображения — а может быть, и в самом деле я увидел это? — нарисовала мутные очертания призраков. Фантомы бесновались, переплетаясь друг с другом подобно клубку змей. Фантасмагория ужаса в звенящей тишине.

Весь я был опустошен скорбным молчанием. Я глядел в Бездну, но едва ли видел вообще что-то перед собой. Все внутри меня, — мысли, чувства, сознание, — сжалось в точку, образуя вокруг себя космический вакуум. Я вдруг осознал (это словно пришло откуда-то издалека) что начинают терять сознание, потому что все это время, что стоял я у Бездны, я просто забыл дышать. Я глубоко вдохнул пыльного воздуха и отстранился назад, не в силах выдержать взгляда Бездны.

Отошел на несколько шагов от края пропасти, прикрыл глаза. Успокоился.

— Зачем мы сюда пришли? — прервав затянувшееся молчание, спросила Эн.

Я выдохнул.

— Патрик сказал прийти сюда. Хотел что-то еще показать. Да и ты меня просила привести тебя сюда. Я привел. Зачем ты так сюда рвалась?

Эн не ответила. Уперла взгляд в землю. Я подошел и легонько обнял ее за плечи.

— Да и я тебе хотел много чего рассказать…

Эн бросила на меня полный надежды взгляд, ее глаза вновь засветились, заискрились тем озорным светом, тем, с которым она игриво и в тоже время надменно гипнотизировала меня тогда, в вечер нашего «нового знакомства».

Я провел по ее щеке, провел ниже и наконец, коснулся цепочки на шее. Потянул ее и достал необычный кулон, на золотой цепочке.

— Патрик еще не до конца передал мне воспоминания. Пока в моей голове только мои собственные. Но уже их достаточно, чтобы многое вспомнить. Этот медальон… тебе подарили его.

— Да… Я знала, что мне подарил его любимый и дорогой мне человек. Но память стерлась и я просто его не помню. Лишь вижу во снах, как он преподносит мне подарок. А лица не могу вспомнить. Потому я так и рвалась сюда. Рвалась за памятью.

— Это был я Эн. Мы гуляли в тот день, в парке, мы расписались тайком от всех, а потом счастливые расхаживали по городу. И тогда я подарил его тебе. Ты была такая счастливая, что не передать словами…

Эн задрожала, словно стояла под пронизывающим ледяным ветром. Я плотнее прижал ее к себе. Девушка притихла. Легонько стал поглаживать ее, чтобы успокоить. Эн, уткнувшись носом в мое плечо, плакала.

— Ну тихо, тихо, — я все больше и больше ощущал проходящие с девушкой метаморфозы — теперь она не была той бескомпромиссной, порой жесткой и нахальной амазонкой. Она стала обычной девушкой, даже скорее девочкой, будто вернулась на лет пятнадцать в прошлое. Прижималась ко мне, как к единственному старшему брату и плакала навзрыд. От прежней Эн не осталось и следа.

— Ты врешь! Скажи мне, что ты врешь! — она вцепилась в мою куртку, заглядывала в мои глаза и повторяла: «Ты врешь! Ты врешь! Ты врешь!». Просто не верила в происходящее. Не хотела верить как и я. Ко мне вернулись воспоминания, но все эти события были такими далекими, все равно что в прошлой жизни. Снами из прошлой жизни…

Она вновь глянула на меня, заглянула прямо в самую душу. В ее глазах промелькнула едва заметная искорка какого-то странного узнавания, а потом она, привстав на цыпочки, (я был намного выше Эн), припала к мои губам. Меня всего будто поразило разрядом тока, сердце застучало сильнее, что стало рвать, клокотать внутри. И я ответил на это поцелуй. Я словно загорелся, как спичка и объятый собственным пламенем, решил разжечь костер.

А потом мы, словно сплавленные огнем воедино, прижавшись друг к другу стояли на краю этой красивой и в тоже время страшной пропасти. Рядом с Бездной.

Патрик возник из сумрачной закатной мглы внезапно. Проковылял к нам, шаркая истертыми подошвами ботинок.

— Ну что, вспомнили? — Патрик улыбнулся.

— Да, — ответил я.

— Я хотел рассказать еще кое-что, перед тем как передать тебе всю остальную память.

— Конечно, я готов выслушать!

— Что ты видел там?

— Черноту, тени, что-то еще.

— Правильно. Я тоже это видел. Но суть в том, что этого… нет! Не существует.

— То есть как?! — удивленно воскликнул я.

— А так. Все люди боялись приходить сюда. Опасались даже не столько людоедов, мародеров или кого-то еще, сколько самой Бездны. А ее опасаться и не надо. Все эти сказки насчет нее — простой вздор. Ничего в ней нет. Бездна — просто дыра в земле, каких много. Их сотнями наделали метеориты еще до появления Человека. И все они — всего лишь ямы, просто разного диаметра и разной глубины.

— А как же фантомы? Я сам их видел!

— С этим уже интереснее. Они как бы есть, но на деле их нет. Ты видишь то, что хочет видеть твое подсознание, но на деле этого не существует. Вот и все! Люди хотят вспомнить и они глядят в Бездну — но в Бездне ничего нет и тогда разум рисует не существующие воспоминания, вот такой вот побочный эффект.

— Но что же тогда эта Бездна?

— Да нет никакой Бездны! — махнул рукой Патрик. — Есть просто кратер в земле. Каньон, пропасть, которые люди назвали таким ужасающим и величественным словом. И не более того. На самом деле Бездна у нас вот здесь, — Патрик указал на центр своей груди, — она есть у всех и у тебя, и у меня, и у нее, — Патрик указал на Эн, прижимающуюся ко мне. Бездна — это наше безразличие, наше неведенье, наше невежество и жесткость. И если все разом выпустят ее наружу, то тогда мы все и погрузимся в эту Бездну. И тогда уже никто не выберется. И наша слабость в том, что мы не помним, не можем вспомнить наши прошлые ошибки, чтобы на их основе все исправить. Но мы должны. Обязаны это сделать.

Патрик сделал несколько шагов ко мне.

— Подойди. Пришло время.

Я поравнялся со стариком. Он мягко коснулся моего лба, надавил пальцами. Мои веки опустились сами собой, и я тут же почувствовал, как мой мозг наполняется информацией. Это как смотреть фильм только в очень быстром темпе и все перекочевывает в твою память, в твою память.

Мальчик играет на футбольной площадке. Пинает мяч.

Какой-то мужчина сидит за штурвалом самолета.

Двое парней прыгают вниз со скалы и со стремительной скоростью несутся вниз, раскрывают парашюты.

И другие воспоминания…

Сотни, нет, тысячи человеческих жизней я прожил всего за несколько мгновений. Казалось, что голова лопнет от объема информации, который записался мне на внутреннюю сторону черепной коробки. Я схватился за голову и упал на землю. Из носа хлынула кровь.

— С тобой все хорошо? — заботливо спросила подбежавшая Эн.

— Нормально! — я кое-как встал.

— Это скоро пройдет, — успокоил меня Патрик.

Stercus obrepsit (лат) — «навоз украли».