— Я беременна, — не говоря больше ни слова, протягиваю Диме сделанный тест и сажусь на стул около его стола.

Несколько секунд мужчина смотрит то на меня, то на тест на беременность, и не может понять, что происходит. Я и не жду, что он обрадуется, но затянувшаяся пауза меня напрягает. Мы не планировали детей. Я не планировала ребенка, не думала, что у меня будет кто-то, кроме Марины. Да и Дима, насколько я знаю, тоже не хотел малыша. Его растерянный взгляд и неуверенность передается и мне, я начинаю дрожать и переживать от непонимания, что делать дальше.

— Как это беременна?

Я вскидываю одну бровь и непонимающе смотрю на мужчину.

— У нас был секс, теперь я беременна.

Я все еще не жду от него радости, но то, как он реагирует… я не понимаю, что происходит. Почему на его лице смятение и… вина?

— Какой срок, Мил? — набравшись сил, переспрашивает он.

— Я не знаю, Дима. Я сделала тест сегодня утром, потому что у меня задержка. Я не была у врача и вообще, я, черт возьми, вообще не понимаю, как получилось так, что я забеременела. Ты не предохранялся?

— Мил… я… я предохранялся, но… — он делает паузу, которая только сильнее нагнетает обстановку. — Я не уверен в… — она запускает руки в волосы и резко поднимается с кресла. — Я не знаю, как объяснить.

— Да уж как-то попытайся…

— Ты спала не только со мной, — на одном дыхании выдыхает Дима, чем повергает меня в шок.

— Что?

Шесть недель назад

— Дим, я уже в подъезде, через минуту буду.

Я с замиранием сердца поднимаюсь по лестнице и задерживаю дыхание, потому что Дима сказал, что сегодняшний день особенный и у него для меня сюрприз. Я надеюсь, что это будет то, о чем я думаю. Предложение.

Я захожу в номер минутами позже и тут же натыкаюсь на любимого мужчину.

— Ты так долго, Мил, — хрипло выдыхает он. — Я стал переживать, что ты не придешь.

— Я здесь, — улыбаюсь, снимаю обувь и шагаю к нему. Обнимаю его за талию и вдыхаю родной запах.

— Повернись, Мил, — говорит он, и я делаю то, что он просит.

Холодные ладони прижимаются к моим векам, и я вздрагиваю. Дима разворачивает меня и ведет куда-то прямо, после мы поворачиваем.

— Готова?

— Наверное.

Перед глазами то, о чем я мечтала: лепестки роз на кровати и на полу, полутьма в комнате и пара бокалов с шампанским на столике. С налитым шампанским… Неужели? Я делаю глубокий вдох и поворачиваюсь к мужчине.

— Дим…

— Т-с-с-с-с, Мил, — выдает он и ведет меня к кровати. Усаживает на нее и протягивает бокал. Я стараюсь рассмотреть там кольцо, но ничего не вижу из-за пузырьков и розового оттенка напитка. — До дна, — приказывает он, и я медленно выпиваю напиток.

Ничего… никакого кольца. Я пытаюсь скрыть разочарование и улыбаюсь, но он, кажется, замечает.

— Что-то не так? Ты плохо себя чувствуешь?

— Нет, — я все же проглатываю обиду и прикрываю веки. — Устала просто.

Дима наливает еще бокал и протягивает его мне.

— Расслабиться, Мил.

Я слишком поспешно хватаю бокал с его рук и подношу к губам. Он прав. Мне нужно расслабиться и забыться. Мы, в конце концов, вместе только год. Еще же есть время, правда? Я убеждаю себя в том, что есть. Мне некуда спешить, хотя за плечами уже один неудачный брак и дочь.

Я сама не замечаю, как осушаю бокал до дна и чувствую легкое опьянение. Я стараюсь не пить шампанское, потому что оно часто выбивает меня из реальности, и я слишком расслабляюсь, но сейчас я с Димой. Я уверена, что он позаботится обо мне, к тому же мне не нужно домой. Марина у мамы, меня никто не ждет.

Я не замечаю, как выпиваю третий бокал. Пустой желудок и пузырьки шампанского дают о себе знать. Я окончательно расслабляюсь и откидываюсь на кровать. Дима ложится рядом и говорит:

— Мил, ты как? Все в порядке?

— Все отлично, — я улыбаюсь и поворачиваюсь к мужчине, кладу руку на его щетинистую щеку и тянусь, чтобы поцеловать. Губы задевают бороду, но Дима тут же перехватывает поцелуй. Прижимает мою голову к себе и проводит языком по губам.

— Ты нравишься мне такой, — говорит он. — Раскрепощенной, Мил.

— Это все шампанское, — прерывая поцелуй, выдаю на одном дыхании.

— Мил, — он отстраняется и как-то странно на меня смотрит. — Сюрприза еще не было.

Я в удивлении распахиваю глаза и улыбаюсь. Надежда снова зарождается во мне, но я тут же подавляю ее. Не думать, нет.

— Станцуй для меня, Мил. Хочу видеть твое тело.

Я делаю глубокий вдох, растягиваю рот в улыбке и поднимаюсь с кровати, достаю телефон из сумочки и включаю музыку. Поворачиваюсь к мужчине спиной и начинаю двигаться. Медленно стаскиваю жакет и, отбросив его куда-то в сторону, поворачиваюсь и хватаюсь за ткань платья.

Оставшись в одних чулках и белье, бросаю взгляд на Диму. В его глазах полыхает страсть, и это придает мне уверенности. Он любит, когда я танцую, хотя делаю я это нечасто. В основном только когда выпью и расслаблюсь. Я нравлюсь себе, у меня подтянутое тело, плоский живот и красивая задница, но я все же немного стесняюсь, но не сейчас. В эту минуту мне хорошо, я провожу руками по своему телу, закрываю глаза и качаю бедрами в такт музыке. Прохожусь ладонями по груди, по животу, спускаюсь ниже, к трусикам и распахиваю глаза.

На миг я замираю, потому что мне кажется, будто в углу комнаты кто-то есть. Я останавливаюсь и всматриваюсь в темноту, но ничего не вижу.

— Что такое, Мил? — тут же настораживается Дима.

— Ничего, — говорю я, — показалось.

Я продолжаю танцевать, но у меня больше не выходит так ловко и складно. Я волнуюсь и всматриваюсь в темноту. Знаю, что здесь никого не может быть, но какой-то страх все равно присутствует.

— Налей шампанского, — прошу Диму.

Он встает с кровати, и я отчетливо вижу его желание. Он протягивает мне бокал с напитком и улыбается. Я делаю несколько жадных глотков и ставлю бокал обратно.

— Иди ко мне.

Он тянет меня за руку и садится на кровать, я же остаюсь стоять между его ног и смотреть на мужчину сверху вниз.

— Сделай все сама, зай, потом будет сюрприз.

Я киваю и опускаюсь на колени, расстегиваю ширинку брюк и стараюсь сосредоточиться на том, что мне нужно сделать, а не на сюрпризе. Я лихорадочно думаю, что это может быть? Кольцо, путевка на отдых? Поездка в горы на несколько дней, где мы сможем заниматься безудержным сексом и не сдерживать себя?

Я отвлекаюсь, когда стягиваю с Димы боксеры и мой взгляд натыкается на его большой член с тугими проступившими венами. Наклонившись ниже, провожу языком от основания до головки и вбираю ее в себя, слыша глухой мужской стон. Я знаю, что ему это нравится. Как знаю и то, что он скоро кончит. Это происходит через пару минут, я провожу языком по головке и улыбаюсь, когда мужчина резко поднимает меня и опрокидывает на кровать, покрывая поцелуями.

— Сюрприз, Мил.

Он отстраняется, тянется куда-то к тумбочке и что-то достает. Я не сразу понимаю, что в его руках маска и галстук, а когда ко мне доходит, чувствую, как по телу разливается приятный жар от предвкушения.

— Хочу, чтобы ты только чувствовала, — едва слышно хрипит он. — Без касаний.

Я слабо киваю, и мы снова целуемся, после чего ложусь на кровать и жду, когда мне свяжут руки и закроют глаза. Оставшись без глаз и рук, я не знаю, что происходит, слышу лишь звук шагов, шорох ткани, а после чувствую, как Дима трогает меня там. Настойчиво и требовательно водит пальцами по клитору, входит в меня, вырывая стоны удовольствия, и ласкает.

— Давно хотел это сделать, — порочно шепчет Дима. — Давно хотел трахнуть тебя так.

Я задыхаюсь от накатившего возбуждения и от ласк мужчины, ерзаю на кровати и издаю протяжные стоны, надеясь получить скорую разрядку, но Дима играет и растягивает удовольствие. В какой-то момент он отстраняется, слышатся шаги, а после я чувствую, как к моему рту прикасается холодное стекло бокала:

— Пей, — приказывает Дима.

По телу пробегает волна возбуждения, потому что он никогда прежде не вел себя так со мной. Я приподнимаюсь на локтях и делаю пару жадных глотков. Несколько капель падает на грудь, после чего я чувствую в этом месте касание влажного языка.

— Боже… — шепчу.

Шампанское пьянит, в голове мутно, завязанные глаза и связанные руки обостряют ощущения.

— Мил… — жар мужского дыхания опаляет кожу у уха. — Расслабься, ладно?

— Хорошо-о-о.

Дима отстраняется, слышится стук бокала о стол, после чего у моих разведенных ног продавливается кровать. Вздрогнув от легкого касания холодных пальцев к коже бедра, изгибаюсь и чуть подталкиваюсь ближе к мужчине.

Он понимает мой посыл незамедлительно, притягивает меня к себе ближе и проводит языком по клитору. Задохнувшись от обуреваемых меня чувств, я лишь вспоминаю, что ничего подобного прежде не было. Дима никогда не касался меня там языком и сейчас это кажется мне настолько долгожданным и необычным, что я тяну руки вниз и, не в силах сдержать себя, ухватываюсь за его волосы.

— Без рук, Мил, ты же помнишь? — следует указ.

Я лишь киваю и одергиваю руки, завожу их за голову и пытаюсь не дышать так шумно и не вздрагивать так открыто. Получается плохо, потому что я не помню, когда у меня последний раз был оральный секс. Это было так давно, что сейчас хватает всего пары движений, чтобы внутри все сжалось от предвкушения. Не удержавшись, начинаю двигать бедрами в такт движениям мужского влажного языка, но ласки тут же прекращаются.

— Я просил расслабиться, Мила, — рычит он. — Хочу, чтобы это был лучший оргазм в твоей жизни.

Сказав это, мужчина вводит в меня пальцы и чуть сдавливает изнутри. Я вскрикиваю и стараюсь оставаться на месте, слушаться и делать то, что он просит: полностью подчиняться. Его пальцы двигаются быстрее, раз за разом почти доводя меня до оргазма, но вновь и вновь покидая лоно и успокаивая легкими касаниями к клитору. Мое тело дрожит, голова мечется из стороны в сторону, а внутри все горит от предвкушения.

— Пожалуйста, Дим, пожалуйста…

Я впервые едва выдыхаю просьбы. Дима никогда не поступал со мной так, никогда не останавливался, когда я была уже близко и сейчас это еще больше подстегивает меня. Возбуждение, кажется, уже везде: внизу живота, где-то глубоко внутри, в груди, ноющей от болезненной пульсации и во рту, который пересох от постоянного тяжелого дыхания.

— Готова кончить, Мила? — спрашивает Дима в перерывах между поцелуями внутренней стороны бедра.

— Да, да, да, — бесстыже выдыхаю я, после чего сильные мужские руки обхватывают мои бедра, и Дима одним толчком входит меня.

Я вскрикиваю от неожиданности и того, насколько его член кажется большим. В повязке, когда ты не имеешь возможности видеть, все кажется другим: члень больше, руки сильнее, а движения быстрее. Я понимаю, что все это от повязки на глазах, но не могу избавиться от ощущения, что что-то не так. Что все пошло не по привычному сценарию, отошло от заранее намеченного плана.

Движения мужчины ускоряются, он поднимает мои ноги и укладывает их к себе не плечи. Вздрагиваю, когда его член входит на всю длину, нить напряжения начинает рваться на куски, тело дрожать от наступающего оргазма. Мне хватает всего пары движений внутри, чтобы закричать и окончательно потерять себя. Я с силой сжимаю наволочки на подушках и шумно дышу, пытаясь перевести дыхание.

— Охренительная, Мила, — через пару движений я чувствую пульсацию внутри и понимаю, что Дима тоже кончил.

Тянусь, чтобы стянуть повязку, но мужчина перехватывает мои руки, и я слышу:

— Погоди, у меня еще кое-что для тебя есть.

Я развожу руки в стороны и счастливо улыбаюсь. Дима слезает с кровати, я слышу стук шагов, шорох, но не придаю этому значения. Я слишком возбуждена и расслаблена, чтобы о чем-то думать. Через несколько минут Дима подходит к кровати, я слышу звук наливаемой в бокал жидкости и приподнимаюсь на локтях.

— Снова до дна? — тихо спрашиваю.

— Верно.

Выпив все до последней капли, откидываюсь на спину и выдыхаю, предвкушая новую волну сюрпризов.

— Мила Олеговна, — слышу в селекторе голос своей секретарши. — К вам некий Давид Архипович. У него не назначено, но он уверяет, что по личному вопросу и вам наверняка будет интересно поговорить с ним.

— Светочка, ты работаешь со мной не первый год. Я принимаю без записи?

— Нет, но мужчина очень настойчив, — как-то нервно говорит она. — Он обещает зайти самовольно.

— Значит так… говори, чтобы он меня подождал. Я сейчас вызову охрану и его выведут.

— Хорошо, Мила Олеговна.

Я отключаюсь и звоню в охрану. Прошу подняться на второй этаж и выпроводить слишком настырного гостя, которому не рады.

Минут через пять я слышу какой-то шум в приемной, стук и крик Светы. Это отвлекает меня от работы, но такое за последние пять лет происходило не раз. Я беру себя в руки, заканчиваю работу и встаю. Я бы могла принять этого мужчину, но у меня назначена встреча с дочкой. Сегодня я хочу провести с ней остаток дня. Забрать ее у института и поехать в торговый центр, поесть вкусной, но безумно вредной еды и поговорить по душам.

Я прощаюсь со Светочкой, говорю, что я на телефоне, но прошу звонить мне только в случае крайней необходимости.

— Я поняла вас, Мила Олеговна.

Со Светочкой мы не разлей вода уже лет пять. Она упорно выполняет свою работу и следует моим четким указам. Вопреки всем установкам, что все секретарши у женщин старые и некрасивые, Светочке тридцать. Она молодая, стройная, замужняя и веселая. Лучшими подругами мы, конечно, не стали, но иногда она умеет разрядить обстановку и по-женски поддержать.

К гимназии, в которой учится Марина, я подъезжаю через полчаса. Паркую машину и выхожу наружу, чтобы вдохнуть свежего воздуха и дождаться дочку. Она буквально выплывает из института через минут мять за руку с каким-то парнем. Его я вижу впервые, но до этого Марина знакомила меня с одноклассником Андреем, уверяя, что она влюбилась.

Дочь я стараюсь ни в чем не ограничивать. Считаю, что она уже взрослая. Ей, как-никак, уже восемнадцать. Она может гулять с парнями до девяти, может общаться с ними в сети, главное, чтобы это никак не сказывалось на учебе и отношениях со мной.

Подойдя ближе к выходу, Марина быстро чмокает парня в щеку, машет ему рукой на прощание и подбегает ко мне, крепко обнимая за шею.

— Мамулечка-а-а-а, — визжит она. — Сегодня пятница, а это значит, что нас ждет… — она отстраняется, делает паузу и ждет.

— Нас ждет торговый центр, фаст-фуд, кино, вечерняя прогулка по Москве, — заканчиваю за дочь.

— А мороженное? Много много мороженого. Фисташкового, — мечтательно протягивает Маринка.

— И мороженное, — я улыбаюсь и в который раз убеждаюсь в том, какой она у меня еще ребенок.

Мы садимся в машину, и я выруливаю на дорогу. По дороге к торговому центру Маринка рассказывает о своем новом парне Мише.

— А как же Андрей? — замечаю я.

— Ой, что Андрей, — фыркает дочь. — Он совершенно меня не понимает. К тому же он строил глазки этой зануде Наташке.

Я смеюсь и паркуюсь около торгового центра. Следующие три часа мы занимаемся тем, что ходим по магазинам, примеряем одежду, тестируем духи и ищем аксессуары. Я никогда не покупаю Марине что-то лишнее, но всегда стараюсь порадовать дочь. В этот раз из горы нарядов она выбирает рваные джинсы, кеды на высокой платформе и рубашку в клетку. Ко всему прочему она выпрашивает новые тени, подводку и коричневую губную помаду в тон клеткам на рубашке.

Себе я покупаю вечернее платье, туфли на двенадцатисантиметровых шпильках, новый костюм для офиса и сумку, которую заметила Маринка и которая здорово подходила к образу. Расплатившись, мы двигаемся в фаст-фуд. Закидываем пакеты на диван и садимся за столик в ожидании ужина. Я смотрю на Маринку и вижу себя в восемнадцать: такая же упрямая и целеустремленная, а еще непостоянная. Всего неделю назад она выпрашивала у меня розовое платье, красивые туфли и сумочку, как у Дашки с соседнего класса, а сегодня решила купить спортивную одежду.

Пообедав вредной едой, мы отправляемся в кино с попкорном и колой. Марина покупает небольшое ведерко фисташкового мороженного и ближайшие два часа мы заряжаемся позитивом от комедии на экране. Закончив с фильмом, у нас остается только прогулка, но Маринка вдруг так странно на меня смотрит, что я понимаю: не будет никакой прогулки.

— Говори уже, лиса.

— Мамочка, только не злись. Мы с девчонками договорились встретиться в семь у Лидки. Я очень хочу туда пойти. Там будет что-то типа вечеринки, придут ребята со всего потока и Мишка. Можно, мам, пожалуйста?

Вспомнив себя в студенческие годы, соглашаюсь и подбрасываю дочку до дома. Напоследок разрешаю ей остаться до одиннадцати, но обязательно позвонить мне, чтобы я могла ее забрать. Дочь чмокает меня в щеку, быстро переодевается в новую одежду на заднем сидении и со словами “ Ты лучшая мама на свете”, убегает.

— В этом нет необходимости, — спокойно говорю я и вспоминаю о телефоне. Тянусь за ним в сумку, набираю номер Димы, а сама поясняю мужчине: — Я жду своего жениха.

Он коротко кивает, но никуда не уходит, продолжает стоять и буравить меня взглядом, под которым мне невольно хочется съежится. Я слышу пустые гудки в трубку и чувствую, как закипаю. Сначала Дима назначил встречу, а теперь и вовсе не берет трубку. А еще этот мужчина, усмехающийся мне в лицо и как-будто говорящий: “Да ладно, какой жених?”.

Я не помню момента, чтобы раздражалась по пустякам. В последнее время я предельно собрана, расчетлива, мне хватает пары минут, чтобы прийти в себя, но сейчас я заметно выбиваюсь из привычной колеи.

— Изменились планы? — вдруг спрашивает мужчина.

— Видимо, да, — немного успокоившись, отвечаю я, а после открываю мессенджер, куда от Димы приходит смс-сообщение.

Дима: Прости, приехать не получается. Возникли проблемы на предприятии, я срочно развернул машину туда. Поужинай без меня, малыш.

Перечитав сообщение несколько раз я, наконец, могу выдохнуть. С Димой все в порядке, просто у него возникли проблемы. С улыбкой на лице я печатаю ответ, добавляю в конце веселый смайлик и сердечко и жму отправить.

— Ну так как? Примете извинения в качестве ужина?

На мгновения я непонимающе смотрю на мужчину, потому что уже забыла о его существовании, настолько погрузившись в переписку с любимым. В конце концов, я понимаю, что ехать домой мне далеко, искать другое место для ужина глупо, а отказаться от ужина и идти в ресторан одной, садится за соседний столик с тем, кто хочет загладить вину, по-детски. Еще несколько минут я взвешиваю все за и против, решаю для себя, не будет ли это слишком, но в конце концов принимаю предложение мужчины и пишу смс Диме:

Мила: Ты можешь говорить?

Дима: Нет. Приехал на завод. Что-то срочное?

Мила: Нет, потом расскажу.

Я подумываю над тем, чтобы написать ему и объяснить ситуацию, но понимаю, что сейчас, пока он решает проблемы с работой, мое сообщение может показаться ему странным. И вряд ли он будет вдумываться в его смысл. А поспешных выводов и упреков после я не хочу. Решаю, что позвоню ему позже или расскажу все завтра, когда мы встретимся.

— Вы закончили? — спокойно осведомляется мужчина. — Я Давид, — он протягивает мне руку, которую я тут же пожимаю. — Думаю, будет неплохо для начала познакомиться.

— Мила.

— Очень приятно.

Я лишь киваю и вхожу в ресторан, пока мужчина придерживает дверь, тем самым давая понять, что пропускает меня. Оставив свое пальто в гардеробной снова, я захожу в зал. Осматриваюсь по сторонам и понимаю, что пока мы разговаривали, все свободные места уже заняты. Решив, что это к лучшему, я собираюсь развернуться, поблагодарить мужчину за попытку извиниться, сказать, что не держу на него зла и уйти, тем самым избавив себя от необходимости объясняться перед Димой. Этого не происходит, потому что Давид по-хозяйски берет меня за руку и ведет куда-то вглубь.

Через какое-то время я понимаю, что мы идем к зонам ВИП. Не знаю, что меня так удивляет: то ли то, что мужчина вовсе не выглядит тем самым ВИП-клиентом, то ли то, что он ведет совершенно незнакомую ему женщину туда, где час пребывания стоит немалых денег. У меня у самой не средняя зарплата, я успешный предприниматель, но считаю, что тратить деньги на ВИП — глупо. Конечно же я не говорю этого вслух и молча следую за мужчиной.

Немного в сторонке размещен наш столик за ширмой. Мужчина помогает мне сесть, отодвигает стул, а после придвигает его ближе. Официант протягивает нам меню и несколько минут мы занимаемся тем, что изучаем его содержимое. Я знаю его наизусть, поэтому готова сделать заказ почти сразу, но мужчина что-то просматривает, листает. Я уверена, что он приходит сюда не впервые, но почему-то тянет. В какой-то момент я начинаю думать, что все это неправильно. Что согласившись, я совершаю непоправимую ошибку, но быстро подавляю эти мысли. В конце концов в его жесте нет ничего предосудительного и неправильного. Он всего лишь хочет извиниться.

— Сделали выбор? — осведомляется он, и я отмечаю, что с “ты” он резко переходит на “вы” и мне импонирует это.

— Да, — киваю.

— Часто здесь бываете?

— Довольно, — соглашаюсь я. — Приходится приходить по работе с партнерами, да и с женихом часто здесь бываем.

— Собираетесь замуж?

Наверное я соглашаюсь, иначе как объяснить, что сейчас я в одной машине с Давидом. Он уверенно управляет моим автомобилем, а я нервно кромсаю подол платья, хотя никогда прежде за собой подобного не замечала. Наверное, это страх за единственную дочь. Я так и не поняла по телефону, что именно не так, а потому сейчас не знала, как себя буду вести и к чему нужно готовиться.

Дорога к дому Маришкиной подруги длится вечность. Мы то и дело останавливаемся на светофорах, я нервно смотрю вперед и обдумываю действия. Что мне сделать, едва я увижу Маринку? Отругать, накричать или обнять и попытаться мирно поговорить. Мы с дочерью всегда доверяли друг другу, поэтому я безоговорочно поверила ей и отпустила к подруге. По тому, что я услышала, стало понятно, что Маришка не пошла ни к какой Лидке. Скорее всего она пошла к парню, но почему ничего не сказала об этом мне?

— Мила, все будет в порядке, — уверенный мужской голос выводит меня из задумчивости.

Я лишь киваю, а сама снова набираю номер Димы. Через несколько гудков он таки отвечает.

— Да, Мила, что-то случилось?

— Я не знаю, — вздыхаю в трубку. — Что-то с Маринкой. Мне позвонила ее подружка и сказала, что она как-то странно себя ведет.

— Где ты?

— Еду сейчас за ней.

— Хорошо. Наберешь меня, когда приедешь, ладно? Расскажешь, что с ней, — Дима выдерживает паузу, после чего говорит: — Прости, мне пора.

Дима отключается, а я убираю телефон от уха и несколько минут просто гипнотизирую экран. Дима сказал, что ему некогда? Нет, не так. Он сказал, что ему пора, но разве это не одно и то же. Что может быть важнее ребенка любимой женщины? Что, черт возьми, может быть важнее Марины. Важнее моего крика о помощи. Я хочу открыть окно и вышвырнуть телефон, но в последний момент мою ладонь перехватывает сильная мужская рука. Давид умело управляет машиной одной рукой, а второй переплетает наши пальцы.

— Дышите, Мила, все будет хорошо, я вам обещаю. Я рядом, опыт работы с трудными подростками у меня есть.

Его голос звучит настолько уверенно и спокойно, что эти чувства передаются и мне. Я чуть сильнее сжимаю руку Давида и поворачиваю голову к окну, чтобы перевести дыхание. Я не понимаю, как получилось так, что Дима, мой любимый мужчина, сейчас решает какие-то проблемы с работой, а Давид, совершенно незнакомый мне, везет к дочери и обещает, что все будет в порядке. В какой момент я позволила этому случиться? И когда стала настолько слабой, что даже оказалась не в состоянии сама сесть за руль?

К дому Лиды мы подъезжаем быстро. Я поднимаюсь на указанный девочкой третий этаж, добираюсь до нужного мне номера квартиры и резко дергаю за ручку двери. Она оказывается не заперта. Практически с порога я слышу музыку и какие-то крики. Я уверенно иду дальше, прохожу в зал и не могу поверить тому, что вижу: моя дочь танцует на столе, а все вокруг хлопают. Только Лида смотрит на это такими же глазами, что и я, а еще какой-то парень, которого я вижу впервые. Он, в отличие от остальных, совсем не весел и пытается снять мою дочь со импровизированного танцпола. Маришка же уверенно отмахивается и продолжает танцевать. Спасибо на том, что одетая. Я перевожу дыхание и кричу:

— Марина.

Дочь замирает. Ее тело каменеет, после чего она резко разворачивается ко мне и падает назад. Я рвусь вперед, но выдыхаю, когда она падает не на пол, а в руки того самого парня, который пытался ее надоумить. Когда же Маришка не встает и никак не реагирует, а парнишка кладет ее на диван, я чувствую неладное. Она без сознания. Я быстро оцениваю ситуацию и вызываю скорую. Как раз в этот момент меня отодвигают в сторону, рядом с Мариной присаживается Давид. Он щупает ей пульс, достает откуда-то из кармана фонарик и светит им в ее глаза, после чего уверенно хватает ее тельце на руки и двигается к выходу.

— Что ты делаешь? — на эмоциях я перехожу на ты.

— Везу ее в больницу.

— Я вызвала скорую.

— Пока они приедут уже может быть поздно. Глеб, за мной…

Я оглядываюсь, не понимая, кому он этого говорит, но замечаю, как тот самый парнишка следует за ним. Они знакомы? Или это и есть его сын. Все, что происходит дальше, я едва запоминаю, потому что Давид как-то быстро укладывает мою дочь на заднее сидение, помогает мне забраться туда же и бережно перекладывает голову Марины мне на колени. Парень садится спереди, а Давид за руль. К частному медицинскому центру мы добираемся за какие-то минуты. Мужчина нарушает все возможные правила дорожного движения и едва мы приезжаем, берет Маришку на руки и несет на носилки к медикам, которые нас уже ждут.

— Давид, что происходит? — спрашиваю уже внутри, когда мою дочь увозят. — Мне можно с ней?

— Не думаю, — он мотает головой. — Успокойся, Мила. С твоей дочерью все будет в порядке.

— Давид? — отрываю мужчину от разговора. Он резко оборачивается, держа телефон в руке.

— Ты оставила телефон, он звонил несколько раз, потом я ответил.

Мужчина протягивает мне айфон, а я пытаюсь рассмотреть на его лице вину, сожаление, но ничего этого нет. Он смотрит на меня уверенно и даже немного дерзко, а я не могу выбросить из головы его слова: “Я просто мужчина, который помог ей в трудную минуту”. Даже сказать нечего, потому что он прав. Кто знает, как я повела себя, если бы не он. Как добралась бы к дочери, что сделала бы в квартире.

Взяв телефон в руки, захожу в звонки. Ожидаемо, что звонил Дима. Я нажимаю на вызов и жду, что и в этот раз он возьмет трубку не сразу, но отвечает он на третьем гудке.

— Мила, все в порядке? — его обеспокоенный голос звучит по-другому.

Я вдруг больше не ищу в его голосе утешения, не жду, что он приедет, Дима будто исчез из моей жизни на долгое время и вдруг появился снова. Не понимая, почему так произошло, все же отвечаю на его вопрос:

— Да, все в порядке.

— Как твоя дочь?

Твоя дочь. Не просто дочь, не Марина, а именно твоя. Интересно, раньше я просто не обращала на это внимания или же Дима говорит так только сейчас?

— Все в порядке. Она немного выпила по глупости, смешала с таблетками от аллергии и потеряла сознание. Сейчас все хорошо. Думаю, завтра смогу забрать ее домой.

— Выпила? — в его голосе слышиться растерянность. — В пятнадцать?

— Ей почти восемнадцать, Дима, — раздраженно отвечаю. — Прости, мне пора.

Не дождавшись его ответа кладу трубку и отключаю телефон. Такая раздраженность к Диме в моей памяти впервые. И теперь, я почему-то уверена, придется пересмотреть его фразы и слова. Тщательнее их разобрать и понять, то ли он устал и говорит это несерьезно, то ли так было всегда, но я упорно рисовала мужчину, которого нет.

— Мила, — рядом возникает Давид. — Я поговорил с доктором. Он сказал, что Марину можно будет забрать сегодня. Через полчаса после капельницы.

Я не понимаю, почему совершенно посторонний мужчина все это делает. То ли потому, что он так привык: решать проблемы слабых, то ли потому, что это банальное чувство вины из-за сына.

— Спасибо за помощь. Я не знаю, что бы делала.

— То же, что и я, Мила, — мужчина пожимает плечами. — Ты сильная женщина и в данной ситуации просто уступила мне. Не будь меня, ты поступила бы не менее ответственно.

Я не знаю, почему именно сейчас вспоминаю своего бывшего мужа. Мужчину, с которым вот уже более десяти лет нас не связывает ничего, кроме общей дочери. Да и то, ни Марина, ни Паша не горят желанием общаться друг с другом. Сейчас воспоминания, как никогда прежде, возникают в сознании. Я слишком хорошо помню, как в пять лет Марина съела клубнику и у нее случился приступ астмы. Она задыхалась, а муж, вместо того, чтобы вызвать скорую и что-то сделать, кричал и винил во всем меня.

Я до сих пор помню, как вынесла дочку на руках, как поймала такси и доехала до больницы. Маришку спасли, а наш брак нет. На следующий день я подала на развод и прекратила любое общение с человеком, который не может принимать решения даже тогда, когда от них зависит жизнь собственного ребенка.

С Димой мы вместе чуть более года и за это время я не замечала за ним неспособности вовремя принять решение. Очень долго для меня это было решающим фактором: мужчина, на которого можно положиться в любое время дня и ночи, который приедет, не смотря ни на что, поможет, поддержит, скажет слова утешения. Сегодня этим мужчиной стал Давид. Я отбрасываю эти мысли тут же. У меня есть Дима, мы счастливы вместе, он всегда поддерживал меня за исключением сегодняшнего дня, но я прекрасно знаю, что такое проблемы на работе.

Именно поэтому, когда Давид предлагает отвезти нас домой и обменяться номерами телефонов, я решительно отказываюсь. Благодарю за все, что он сделал, за поддержку, за Маришку и потраченное время, но говорю, что на этом все. Напоминаю ему, что у меня есть жених и лучшим решением в этом случае будет просто разойтись. Он соглашается, желает мне удачи и садится в такси, а я забираю дочь из больницы и везу ее домой.

— Мам, прости меня, — еще раз говорит Маринка. — Мы поссорились с парнем и… и я вспылила. Забрала банку с пивом у него и пила по дороге, — дочь чуть всхлипывает, а я спешу ее успокоить.

— Я не сержусь, Мариш. Просто не делай так больше, ладно? Думай о том, что у тебя есть мама, которая будет безумно волноваться.

Маришка кивает, но пара слезинок все равно скатывается по ее щекам. Она отворачивается к окну и смотрит на ночной город, а я лишь вздыхаю и понимаю, что это только начало. Что у Маришки начался этап, когда девочке хочется совершить безумство. И вряд ли то, что у нас хорошие отношения, остановит ее.

Предложение Димы кажется вполне рациональным: мы встречаемся больше года, любим друг друга и нам неплохо бы попробовать пожить вместе. Именно поэтому, когда Дима предлагает съехаться, я соглашаюсь. Это не то, чего бы я хотела, но это тот самый шаг, который сблизит нас еще больше.

Где-то через неделю Дима просит присмотреть дом, в котором я бы хотела жить. Я честно просматриваю несколько вариантов, встречаюсь с риэлторами, езжу на осмотр, но понимаю, что хочу остаться в своем доме. Да и Маринка не показывает энтузиазма переезжать. Я не знаю, что делать. Впервые понимаю, что слишком привыкла к этому месту, что здесь удобное расположение, тихий район, да и внутри все так, как я когда-то и хотела.

Намеренно оттягивая момент переезда, я погружаюсь в работу и тяну со встречей с риелтором на счет дома, что показался мне самым лучшим вариантом. На вопросы Димы относительно предстоящего переезда неловко отвечаю, что пока некогда этим заняться и как только появится время, я сразу же дам знать. Я вру ему. Знаю, что это плохо и точно не то, что должно быть между двумя людьми, но не знаю, как объяснить ему, что ни я, ни Маришка не настроены на переезд.

В конце концов проходит месяц. Я занята работой, у Димы сложные проблемы и мы по-прежнему встречаемся или в отеле, или у него в квартире. Изредка в воспоминаниях возникает Давид, то, как он помог мне в критическую ситуацию, как поддержал и, что странно, больше не искал со мной встречи. Что-то удерживает меня от того, чтобы съехаться с Димой. Я все время ищу отговорки: слишком занята, некогда, проблемы у риелтора, не лучшее время. Отговорок масса, но каждая из них могла бы быть отброшена, если бы я действительно хотела переехать к любимому мужчине.

Я хочу, но что-то меня останавливает. Внутреннее предчувствие или неуверенность. Сегодняшнее утро начинается точно так же, как и все предыдущие: я просыпаюсь, завтракаю, привожу себя в порядок и собираюсь на работу. Уже перед дверью мне резко становится плохо. В глазах мутнеет и кружится голова. Я прислоняюсь к стенке и пытаюсь отдышаться, но ко всему прочему накатывает и тошнота. Избавившись от завтрака, мне становится лучше, но на работу приходится ехать на такси, как и дочери в институт.

На работе я то и дело прислушиваюсь к себе, на обед в ближайшем кафе беру овощи и чай, а к вечеру понимаю, что просто перенервничала. Когда же мне становится плохо и на следующее утро, я напрягаюсь и записываюсь на осмотр к врачу. К сожалению, свободное место оказывается только на следующей неделе, но я соглашаюсь. Ждать, когда мне станет хуже, не хочется.

И только когда Светочка с улыбкой спрашивает: “Ждете прибавления”, я напрягаюсь. Растерянно мотаю головой, а сама вспоминаю, что месячные у меня были уже давно. За всеми этими переживаниями и нервами я вовсе о них забыла. К вечеру покупаю в аптеке пару тестов и когда вижу две полоски на обоих, не знаю, что делать. Я ожидаю гормонального сбоя, проблем со щитовидкой, но только не беременности.

Возможность родить еще одного ребенка вовсе не пугает, но немного настораживает. Я не готова и не планировала, поэтому первые полчаса я просто сижу на краю ванной и пытаюсь осознать, что беременна. Прокручиваю моменты, когда это могло случиться и думаю о том, что Дима сделала не так и когда передумал предохраняться, не предупредив меня. Это пугает больше предстоящего материнства. Я больше боюсь того, что организм не справится и что я не справлюсь. Окажусь слишком самостоятельной и… старой, чтобы воспитывать ребенка.

Эти мысли одна за другой появляются в моей голове. Я волнуюсь, пожалуй, сильнее, чем в первый раз, потому что тогда, несмотря на недостаток денег, нормального образования и жилья, я планировала малыша. Сейчас же, когда мне казалось, что моя жизнь полностью под контролем, появляется две полоски, о которых я даже не думала.

— Ма-а-а-ам? — слышу из-за двери голос Маринки и отмираю.

Встаю из края ванной, смотрю в зеркало, прячу тест в косметичку и открываю дверь. Маришка обеспокоенно смотрит на меня, а я улыбаюсь.

— Что, Мариш?

— Я забеспокоилась, — она виновато опускает взгляд. — Ты так долго там сидела и я не слышала шума воды.

— Мариш… — я даже не знаю, что ей сказать.

— Я делала маску, а потом задумалась, — я впервые вру дочери, потому что пока не придумала, что скажу ей.

— Ты уезжаешь сегодня?

— Нет, — поспешно говорю. — Сегодня я остаюсь дома. Неважно себя чувствую.

— Ты точно не заболела?

— Нет, — я обнимаю дочь за плечи. — Если хочешь, посмотрим фильм.

— Я надеялась, что ты отпустишь меня погулять, но если ты остаешься, то…

— Можешь идти, Мариш, я поработаю.

Дочь благодарно взвизгивает и убегает собираться, я же жду, когда она уйдет, а едва это происходит, беспокойно мечусь вначале на кухне, а после в комнате. Стараюсь убраться, но ничего не получается, вещи то и дело валятся из рук, а внутри зарождается стойкое чувство надвигающегося личного апокалипсиса.

Когда звонит Дима я попросту не беру трубку. Боюсь, что начну разговор с обвинений, хотя не уверена на сто процентов, что он точно виноват. Ни один способ предохранения не дает стопроцентный результат. Мы использовали презервативы, потому что мне так и не смогли подобрать другой метод контрацепции. Таблетки не подходили, с гормональным кольцом были проблемы и дискомфорт, спираль приносила болезненные ощущения. А вдруг презерватив порвался? Но тогда почему Дима не сказал? Когда он звонит еще раз, я набираю в легкие воздуха и отвечаю.

Вечер сменяет утро, и на смену разбитости приходит тошнота. Я час торчу в ванной над унитазом и пытаюсь прийти в себя. Пишу Светочке сообщение, что задержусь, а может и приеду позже. Прошу отменить все встречи и перенести их, правда, дату переноса сказать не решаюсь, потому что не знаю, будет ли мне легче в ближайшее время. Я вспоминаю беременность Маришкой и понимаю, что такого со мной тогда не было, поэтому я немного волнуюсь.

— Ма-а-а-а-ам, — слышу голос дочери за дверью. — Мы едем?

Я совершенно забываю о том, что должна отвести Маришку в институт. Я включаю воду, умываюсь, упираюсь руками о раковину и смотрю в зеркало: под глазами залегли темные круги, кожа бледная, губы почти синие. Я с силой растираю щеки и губы, чтобы они немного налились краской и открываю дочери. Она удивленно осматривает меня, останавливает взгляд на моем лице и что-то решает для себя.

— Мариш, я отравилась, — говорю так, чтобы не вызвать у дочери подозрений. — Я сейчас вызову тебе такси.

— Мам, может скорую? — обеспокоенно спрашивает она. — Ты такая бледная. Или хочешь я останусь с тобой?

— Нет, милая, — я пытаюсь выдавить из себя улыбку, но получается в конечном итоге какой-то оскал.

— Ма-а-а-а-а-м.

— Мариш, все в порядке, просто суши были несвежими.

— Ты ела суши?

— Да, вчера на работе.

Дочка, кажется, выдыхает. Еще раз смотрит на меня, после чего прикладывает руку к моему лбу, убеждается, что температуры нет и говорит:

— Я вызову такси сама, иди ложись.

Повинуясь Маришкиному строгому тону, ложусь в кровать и укрываюсь с одеялом, попутно пытаясь делать глубокий вдох, чтобы успокоить желудок. Только когда слышу звук подъезжающей машины и стук входной двери, выдыхаю и переворачиваюсь на спину. Тошнота вроде прошла, так что я поднимаюсь, кое-как одеваюсь, все еще чувствуя легкое головокружение, и наношу немного косметики.

Приведя себя в более менее адекватный вид, вызываю такси и называю адрес офиса Димы. По пути пишу ему сообщение и прошу о встрече.

Дима: Да, конечно, приезжай.

Я не знаю, почему волнуюсь и нервничаю, что заставляет меня сжимать руки в кулаки и с замиранием сердца подбирать слова, что я скажу. Вчера хотелось обвинить мужчину в том, что это он виновен во всем, а сегодня хочется просто тепла и поддержки. Хочется, чтобы он не оттолкнул, чтобы вселил в меня уверенность, что все будет хорошо. Сейчас, как никогда прежде, мне нужна обычная мужская поддержка, понимание, простой разговор с любимым мужчиной.

Расплатившись с водителем, покидаю салон автомобиля и иду к зданию офиса. Намеренно поднимаюсь по лестнице, чтобы вдруг не стало плохо в лифте и, добравшись до приемной Димы, прошу секретаршу оповестить о моем приходе. Практически сразу меня проводят в кабинет.

Дима тут же направляется ко мне, крепко обнимает за плечи и целует в щеку. Все, как всегда: максимальная нежность, легкие касания, уверенные движения, то, чего мне не хватало вчера вечером и сегодня утром.

— Что-то случилось, малыш?

Я лишь киваю и молча иду к столу, чтобы присесть. Дима тут же располагается напротив и вопросительно смотрит на меня.

— Я беременна, — не говоря больше ни слова, протягиваю Диме сделанный тест и сажусь на стул около его стола.

Несколько секунд мужчина смотрит то на меня, то на тест на беременность, и не может понять, что происходит. Я и не жду, что он обрадуется, но затянувшаяся пауза меня напрягает. Мы не планировали детей. Я не планировала ребенка, не думала, что у меня будет кто-то, кроме Марины. Да и Дима, насколько я знаю, тоже не хотел малыша. Его растерянный взгляд и неуверенность передается и мне, я начинаю дрожать и переживать от непонимания, что делать дальше.

— Как это беременна?

Я вскидываю одну бровь и непонимающе смотрю на мужчину.

— У нас был секс, теперь я беременна.

Я все еще не жду от него радости, но то, как он реагирует… я не понимаю, что происходит. Почему на его лице смятение и… вина?

— Какой срок, Мил? — набравшись сил, переспрашивает он.

— Я не знаю, Дима. Я сделала тест сегодня утром, потому что у меня задержка. Я не была у врача и вообще, я, черт возьми, вообще не понимаю, как получилось так, что я забеременела. Ты не предохранялся?

— Мил… я… я предохранялся, но… — он делает паузу, которая только сильнее нагнетает обстановку. — Я не уверен в… — она запускает руки в волосы и резко поднимается с кресла. — Я не знаю, как объяснить.

— Да уж как-то попытайся…

— Ты спала не только со мной, — на одном дыхании выдыхает Дима, чем повергает меня в шок.

— Что?

За его неуверенностью в поведении, за робкими фразами и моим раздражением я не сразу слышу сказанную им последнюю фразу, поэтому растерянно выдаю простое “Что?”. Когда же ко мне доходит смысл сказанных им слов, я поднимаю голову и удивленно смотрю на мужчину.

— Мила, ты только не волнуйся, просто мне захотелось чего-то нового, необычного, захотелось внести разнообразие в сексуальную жизнь. Я до последнего не думал, что смогу, но видел, как ты завелась, поэтому решил идти до конца. Это случилось в отеле, когда я завязал тебе глаза и руки, помнишь? Там был еще один мужчина и…

— Женщине плохо. Мила, — пауза, — я не знаю фамилии.

До меня доносятся обрывки фраз, произнесенных Давидом. Я понимаю, что полусижу, моя спина покоится на его колене, а голова на изгибе локтя. Невольно засматриваюсь на его аристократический профиль, на очерченные скулы, квадратную линию подбородка и растрепанную гриву волос, которые он наверняка не однократно трогал руками.

— Послушайте, — Давид резко опускает голову, смотрит мне в глаза и бросает трубку. Закидывает телефон в карман пиджака и спрашивает: — Вам лучше?

— Да, — я пытаюсь встать сама, но мужчина мне помогает, придерживая за спину.

— Точно все в порядке?

— Да, простите, — мне жутко неловко от того, что я упала в обморок прямо ему в руки, а ко всему прочему вокруг собирается толпа зевак, с интересом наблюдающая за нами.

— Все в порядке, — громко говорит Дамир, — можете расходиться.

Вскоре все расходятся, оставляя нас одних.

— Тебя подвезти? — интересуется мужчина.

— Да, если это тебя не затруднит.

— Назовешь адрес?

— Отвези меня в больницу, — слабо прошу я. — Пожалуйста.

— Хорошо.

Он кивает и помогает мне дойти до его автомобиля, открывает для меня дверцу и подставляет руку, чтобы я могла опереться на нее и сесть в кресло. Я жду, когда он разместится рядом и закусываю губу, чтобы подавить внезапно появившиеся в глазах слезы. Дима не просто предал меня, он еще и забыл о моем существовании, едва я покинула его кабинет. Иначе как объяснить то, что он даже не вышел за мной, не попытался догнать и что-то объяснить, позвонить или написать.

— В какую клинику ехать? — по пути спрашивает Давид.

Я пожимаю плечами и думаю, куда ехать. К своему гинекологу я попасть не могу, а ждать нечего, потому что мне явно становится хуже.

— В любую, — прошу я. — Ближайшую.

Я не сразу понимаю, что Давид съезжает с дороги и останавливает автомобиль.

— Что ты делаешь?

— Расскажешь, в чем проблема? У меня есть пара знакомых докторов в одной из клиник, я отвезу тебя туда, если скажешь, к кому тебе нужно.

Я мнусь, не желая делиться самым сокровенным с посторонним мне человеком. Но и скрывать нет смысла. Я сижу в его машине, сил на то, чтобы самостоятельно искать врача у меня нет, а через некоторое время большинство клиник закроется.

— К гинекологу.

Если Давид и удивляется, то совершенно не подает виду, вместо этого выверенными движениями достает из кармана телефон и, нажав что-то на экране, прикладывает его к уху.

— Привет, Леня… — со смешком говорит в трубку. — У меня тут одна хорошая знакомая нуждается в гинекологе. Да, прямо сейчас, — после этой фразы следует пауза, Давид постукивает пальцами по рулю, а я заметно успокаиваюсь и выдыхаю, хотя понимаю, что это временно.

— Отлично, спасибо, Лень, мы будем через полчаса.

Я испытываю смешанные чувства: с одной стороны благодарность Давиду за то, что он не оставил меня в трудной ситуации, с другой — этот мужчина и во второй раз взялся из ниоткуда.

— Я договорился. Через полчаса нас ждут в клинике, — он подбадривающе улыбается и заводит машину. Я же с благодарностью улыбаюсь и снова отворачиваюсь к окну, начав грызть себя мыслями о сложившейся ситуации.

К огромному зданию перинатального центра мы подъезжаем получасом позже. Я с удивлением смотрю на привлекательный фасад, а после перевожу взгляд на Давида и спрашиваю:

— Почему именно сюда?

— У меня есть сын, Мила, я знаю симптомы беременности.

Сказав это, он улыбается, открывает дверь и выходит из машины. Я же не сразу нахожусь и выхожу уже когда дверь открывается и с моей стороны. Двинувшись в сторону входа, с удивлением отмечаю, что Давид идет со мной, аккуратно придерживает меня за локоть и открывает дверь, пропуская меня первой.

Наверное, правильно, если бы я пришла сюда с отцом ребенка. С тем, кто разделит со мной радость отцовства, кто поддержит в трудную минуту и приободрит. Такого человека у меня, к сожалению, нет. Я поверить не могу, что это реальность и Дима поступил со мной так. Что вместо надежного плеча я получила предательство, которому даже не знаю причин.

Пройдя чуть в глубь помещения, Давид подводит меня к административной стойке, говорит, что нам назначено и помогает дойти прямиком к кабинету гинеколога. Здесь нет очереди, но сейчас мне кажется, что это плохо, потому что волнение с новой силой накрывает меня. Я знаю, что беременна, но боюсь услышать это от врача, будто бы тест — всего лишь поверхностная процедура и все еще можно обратить.

— Мил, все в порядке?

Давид обеспокоенно смотрит на меня, а я не могу произнести ни слова. Замираю и смотрю куда-то впереди себя. Мне неловко обсуждать это с ним, с мужчиной, которого я совершенно не знаю, поэтому просто киваю и толкаю дверь, заходя внутрь кабинета.

Здесь так, как и должно быть в больнице: выкрашенные в белый стены, широкий стол с карточками, небольшой стеллаж с надписями, где хранят истории пациентов и милая, улыбающаяся женщина-гинеколог.

Я выхожу из кабинета гинеколога полностью обескураженной и разбитой. В одной руке куча бумажек, в другой — направление на аборт, назначенное на следующую неделю. Через пять дней. Я надеялась, что мне проведут аборт сразу же, попросят сдать несколько анализов, но нет…

Мне дают время подумать.

— Я даю вам пять дней, Мила Олеговна, чтобы вы могли подумать.

— Я уверена, — голосом, полным решимости, произношу в ответ.

— Вы на эмоциях, — спокойно отвечает Анна Владленовна. — К тому же один из анализов, что я вам назначила, будет готов не ранее, чем через пять дней.

— Что это за анализ? — раздраженно спрашиваю.

— Мила Олеговна. Это обязательный комплекс анализов. Тот, что я взяла у вас на скрытые половые инфекции. Я взяла его, так как думала, что вы будете рожать, но и в случае аборта он необходим. У вас маленький срок, поэтому… — спокойно поясняет доктор и протягивает мне листочки. — Жду вас через пять дней, всего доброго.

И вот я стою за дверью кабинета, не в силах сделать и шагу. Я не хотела никакого времени для раздумий, потому что все эти пять дней, я уверена, буду накручивать себя.

— Мила, все в порядке?

Я совершенно забываю о существовании Давида, который возникает рядом, будто ниоткуда, кладет руку мне на талию и чуть отводит от кабинета. Бумаги почему-то выпадают из моих рук и единственное, что я произношу:

— Ох. Простите, — придя в себя, говорю мужчине и поспешно приседаю, чтобы собрать листы, но Давид оказывается быстрее.

Один за одним он собирает бумаги и протягивает их мне. Последним он дает мне направление на аборт, но как-то поспешно переворачивает его и читает. Мне становится жутко неловко от того, что это узнал совершенно незнакомый мне человек.

— Извини, — я тяну руку, чтобы забрать бумагу, но Давид не отдает ее: отдаляет листок, а после переводит на меня взгляд.

— Ты собираешься сделать аборт?

— Я не думаю, что это то, что мы можем обсудить, — неловко говорю я и отбираю у него листок.

— Да, извини, — находится он и как-то растерянно интересуется: — Тебя отвести домой?

— Нет, мне… — запинаюсь, обдумывая, как правильно сообщить мужчине о том, что мне нужно сдать анализы, но в конце концов не придумываю ничего лучше, как просто сказать: — У меня дела еще. Спасибо за помощь… я пойду.

— Я могу подождать, — предлагает мужчина, но я лишь мотаю головой.

Еще раз благодарю его и иду искать процедурные кабинеты. У одного из них образовалась очередь из пяти человек, поэтому мне приходится сесть в кресло и дождаться, пока девушки впереди пройдут. Кто-то из них уже с довольно большим сроком беременности, у кого-то, как и у меня, совсем не видно живота, а кто-то только планирует беременность.

До меня доносятся обрывки фраз, но в разговоре я не участвую. Не хочу сближаться с кем-либо и что-то обсуждать.

— А вы? — несмотря на мою отстраненность, таки спрашивает одна из девушек. — Уже в положении или только планируете?

Вздохнув, смотрю на ту, что задала мне вопрос. Девушка лет двадцати пяти, с большим круглым животом и улыбкой чуть ли не до ушей. Она искренне ждет от меня ответа, как и другие девушки, что здесь сидят. Желания общаться у меня нет, а потому, пожав плечами, отворачиваюсь к двери. Меня больше не тревожат, и я спокойно досиживаю свои положенные полчаса, после чего захожу в кабинет и сдаю кровь на анализ.

Сделав все, что нужно было, выхожу на улицу и вдыхаю прохладный вечерний воздух. Набираю Светочку и сообщаю, что на работе меня завтра так же не будет. Собственно, как и до конца недели.

— Ближе к семи свяжи меня с Никитой Павловичем, я хочу, чтобы на время моего отсутствия он выполнял мои обязанности.

— Конечно. Что-то еще?

— Постарайтесь не волновать меня до следующей среды.

— Да, конечно, Мила Олеговна.

Я отключаюсь и только потом замечаю знакомый автомобиль, пассажирская дверь которого тут же открывается и оттуда показывается темноволосая шевелюра Давида, а после и ее обладатель.

— Не мог оставить тебя одну, Мила, — извиняющимся тоном говорит он. — Садись, довезу тебя домой.

Отказать мужчине, который просидел около двух часов в машине в ожидании, пока я не выйду, было бы слишком стервозно, поэтому, сделав несколько шагов к черному Лексусу, сажусь на переднее сидение и прикрываю за собой дверь.

— Адрес скажешь?

— Да, конечно.

Назвав ему адрес, откидываюсь на спинку кресла и поворачиваю голову к окну. Меня не интересует пейзаж за окном, я просто не хочу вопросов, на которые у самой нет ответов.

Видимо, Давид меня понимает, потому что до самого дома ни о чем не спрашивает. Лишь молча ведет автомобиль и время от времени поглядывает в мою сторону, что я замечаю в отражении тонированного стекла его машины. Я оказалась именно в той ситуации, когда не хочется ни с кем разговаривать и делиться самым сокровенным.

— Слушай, — говорит Давид уже у дома. — Я понимаю, что для тебя все это сложно и…

“Мила, возьми трубку!”

“Нам нужно поговорить”

“Мила, не будь ребенком”

Когда прилетает еще три сообщения, я отключаю телефон и отбрасываю его в сторону. Разговаривать с Димой нет ни малейшего желания. Тем более после того, что он сделал и сказал, после того, как оставил меня один на один с проблемой, возникшей по его вине.

Сейчас у меня другая проблема: попытаться поговорить с дочкой и объяснить ей, что братика и сестрички не будет. Я все еще не знаю, какую причину указать, потому что знаю: простого “я буду делать аборт” не хватит. Маришка будет расспрашивать, поэтому вместо того, чтобы поговорить с дочкой, приходится придумывать причину моего нежелания рожать малыша.

— Ма-а-а-ам, — Маришка стучит в дверь и заходит в комнату.

— Да, — мне неловко смотреть на дочь, поэтому делаю вид, что что-то изучаю в выключенном телефоне.

— Ма-а-а-ам, ты не хочешь поговорить? — она садится рядышком и отбирает у меня телефон. — Ты расстроена?

— Нет, что ты, — улыбаюсь дочери через силу. — Обескуражена и немного шокирована, — честно признаюсь. — Не думала, что… забеременею.

— Ты не хочешь рожать?

Вздохнув, беру руки Маришки в свои и готовлюсь сказать то, что репетировала с самого утра. Резкий громкий гудок не дает мне это сделать. Мы быстро встаем с кровати и подходим к окну. Отсюда видно черный лексус, принадлежащий Вадиму. И звук, судя по всему, доносится оттуда.

— Мам, это к тебе? — интересуется дочка.

Я коротко киваю, беру в шкафу шаль, набрасываю на голые плечи и выхожу в коридор, чтобы спустится вниз. Пока иду по лестнице, слышу гудок еще раз. Быстро открываю дверь и выхожу на улицу, нажимаю на кнопку открытия ворот и жду, пока автомобиль заедет на территорию. Давид показывается сразу, как паркует машину. Плавно выходит из автомобиля, ровными, будто отрепетированными движениями закрывает дверь и движется ко мне.

— Добрый вечер, Мила, — здоровается второй раз за день.

— Добрый, — киваю. — Что привело вас ко мне?

— Не меня, — говорит он, и я перевожу взгляд на автомобиль, откуда выходит его сын.

Непонимающе перевожу взгляд от Глеба, с букетом роз в руках, на Давида, спокойно стоящего в метре от меня. Жду, что мне кто-то что-то объяснит, но в этот момент из дома выходит Маришка. Она неловко переминается с ноги на ногу и виновато смотрит на меня. Совершенно не понимая, что происходит, гляжу на Давида в надежде, что он пояснит, но мужчина лишь пожимает плечами и переводит взгляд на сына.

— Я приехал извиниться, — начинает Глеб. — Я тогда нагрубил вашей дочери. Марин, это тебе.

Парень подходит к моей дочери, вручает ей букет, а я растерянно смотрю на все происходящее и пытаюсь понять, что все это значит. Глеб привез сына только для того, чтобы тот извинился перед дочкой за грубость? Или я чего-то не понимаю, или мужчине попросту нечем заняться.

Плотнее укутавшись в шаль, обнимаю себя руками, переступаю с ноги на ногу и мнусь на одном месте, ожидая, пока они уедут.

Судя по вдруг загоревшемуся от счастья лицу Маришки никто никуда уезжать не собирается. Она что-то говорит Глебу, кивает, после чего направляется ко мне. Понимаю, что Мариша отпросится погулять, потому что пока она идет ко мне, на ее лице так отчетливо видна мольба, что даже если я и хотела отказать, все равно не смогла бы.

— Мам, Глеб предлагает погулять, — она виновато опускает взгляд. — Можно? Я совсем недолго, правда, — тут же поспешно произносит Маришка, чтобы убедить меня в своей сознательности.

— Можно, Мариш.

С визгом она бросается мне на шею, обнимает крепко-крепко, а после отпускает и бежит к дому, не забывая при этом захватить Глеба. Проводив Маришку взглядом, смотрю на Давида, который все так же стоит, засунув руки в карманы.

— Какие предложения? — интересуется он.

— В каком смысле?

— Наши дети собираются на прогулку, мне через пару часов все равно ехать за Глебом, я был бы не против провести это время с тобой, тем более, что у меня очень редко появляется возможность отдохнуть.

Несколько секунд я просто наблюдаю за тем, как мужчина говорит, как красиво движутся его губы, пока он предлагает провести время вместе, а потом приходит осознание. Он сказал, что хочет провести это время со мной? Посвятить отдых не просмотру фильма, а… чему?

— Ну так что, Мила? — спрашивает Давид, видимо, осознав, что пауза слишком сильно затянулась.

— Эм, прости, я…

— Есть планы на вечер?

— Нет, но…

— Мил, — говорит спокойным тоном. — Это просто возможность скоротать время. Если ты не обременена работой, домашними делами, можем покататься по городу, сходить в ресторан. Дети будут гулять несколько часов. На улице еще светло, у нас куча времени, почему мы не можем просто поужинать или поговорить?

Действительно почему? Я не могу дать себе ответа на этот вопрос. Скорее всего потому, что я не представляю себе взрослого мужчину, который предлагает простой ужин или прогулку одинокой женщине. Просто так, без желания затащить ее в постель или сделать своей. Даже с Димой, который вроде бы был настроен на серьезные отношения, все было не просто так. Мы ходили на свидания, и он никогда не приезжал просто так: посмотреть со мной фильм, приготовить ужин или выбраться на пикник. Почти все наши встречи, за исключением тех, когда у меня были месячные, заканчивались сексом.

— Не против поужинать?

— Да, конечно.

На самом деле я не хочу есть, но лишать мужчину этой возможности не вижу смысла. Я и ехать никуда не хотела, не то, что ужинать, но упорно собралась и сама села в его машину. Мне нужно отвлечься. Заполнить время, чтобы не думать о том, что мне предстоит сделать.

Давид привозит меня в тот же ресторан, где мы ужинали в день знакомства. Мы входим внутрь, Давид что-то говорит хостес в лице миловидной девушки, буквально пожирающей его глазами, после чего ведет меня в ВИП зону. Ту самую, где мы были в прошлый раз.

По пути я замечаю взгляды, которые бросают на моего спутника женщины. Почти все они или замужние, о чем свидетельствуют кольца на их безымянных пальцах, или находятся здесь в компании мужчин, но это никак не мешает им улыбаться Давиду. Рядом с одетым с иголочки Давидом я вдруг чувствую себя слишком простой. Обычной и невзрачной. Даже в обычных джинсах он выглядит в разы лучше меня, и это, пожалуй, больно ударяет по итак опустившейся за последнее время самооценке.

Разместившись за столиками, приступаем к просмотру меню. Я знаю его наизусть, но методично осматриваю перечень блюд, после чего откладываю меню и смотрю на мужчину.

— Готова сделать заказ?

— Да.

Приняв заказ, официант уходит, а я неловко сжимаю рукава джемпера в руках. Не понимаю, что делаю здесь, когда должна быть дома, думать о том, что будет дальше и попытаться убедить себя, что мое решение насчет аборта правильное. Убедить, потому что еще в клинике у меня возникли сомнения. Я сдавала анализы, отвечала на вопросы, а сама жадно осматривала беременных девушек, чьи лица светились счастьем и радостью, и хотела так же.

— Расскажешь, что тебя волнует? — интересуется Давид.

— Все в порядке, — пожав плечами, поднимаю на него взгляд.

— Когда с женщиной все в порядке, — он делает паузу и смотрит так, что мне тут же становится неуютно, — она улыбается, светится, она счастлива, — заканчивает он. — В прошлый раз, сидя на этом же месте, ты была счастливой. Так что изменилось?

— Давид…

Собираюсь сказать, что не хочу ничего обсуждать и не желаю, чтобы мне лезли в душу, но не успеваю, потому что в этот момент поворачиваю голову и вижу затылок Димы. Он сидит в другом зале, намного дальше нашей ВИП зоны, в компании какой-то блондинки. Я вижу ее впервые, а вот Дима, судя по тому, как легко он держится, и как позволяет себе держать ее за руку, нет.

Мне кажется, что я тону, потому что мне не хватает воздуха. Я захлебываюсь собственным разочарованием и пытаюсь сделать вдох из остатков надежды. Возможно, это его партнер по бизнесу, возможно, просто сестра или знакомая. Я же не вижу, как он на нее смотрит, поэтому не могу знать наверняка.

Забыв о том, что я здесь с Давидом, подаюсь вперед, чтобы встать и подойти к ним. Чтобы услышать от него оправдания и удостовериться в том, что блондинка с яркими алыми губами и прищуренными глазами ему никто. Я почти встаю, но как раз в этот момент нам приносят еду, а блонди поднимается с кресла и идет в сторону туалетов. Едва она скрывается за дверью, как Дима достает телефон и что-то печатает. Вместе с тем, как он откладывает телефон, я слышу входящую мелодию сообщения.

Сердце пропускает удар. Я делаю вдох и открываю мессенджер, где светится одно непрочитанное сообщение.

Дима: Малыш, я так скучаю. Позволь мне объясниться. Просто места себе не нахожу, так волнуюсь. Я вспылил насчет аборта, давай все обсудим.

Я прячу телефон обратно в сумочку и, наконец, перевожу взгляд на Давида, который пристально за мной наблюдает.

— Я вернусь через минуту.

Поднявшись со своего места, лавирую между столиками и быстро пересекаю пространство, добираясь до туалетов. Сделав глубокий вдох, толкаю дверь и захожу внутрь. На ту самую блондинку натыкаюсь сразу же: она стоит у зеркала и обводит губы помадой. Делаю то же, достаю из сумочки помаду и прикладываю ее к губам, а сама краем глаза наблюдаю за ней. Эффектная, привлекательная и стройная. На ней короткое черное платье, лакированные шпильки, и полупрозрачная накидка на локтях. А еще броский макияж, губы явно накрашенные не на деловую встречу и цепкий взгляд карих глаз, который останавливается на мне.

— Что? — слишком дерзко говорит она.

— Ничего, — я тут же отвожу взгляд. — Хотела спросить, что за помада? Такой красивый цвет.

— О, это… — она улыбается, оголяя идеально ровные тридцать два зуба. — Ив сен лоран, сорок шестая. Такой необыкновенный оттенок, — она улыбается еще шире и, наконец, перестает смотреть на меня взглядом хищницы, готовой в любой момент наброситься на соперницу.

— Парень подарил? — осторожно спрашиваю я улыбаюсь так же фальшиво, как и она.

— О, нет, — девушка достает из сумочки пудру и аккуратно проводит ворсистой кистью по щекам. — Муж.

Мой выдох, кажется, разрывает тишину помещения. Мне кажется, что слишком заметно то, как я расслабляюсь, а блуждающая счастливая улыбка появляется на моем лице. Не знаю, почему мне так важно знать, что хотя бы здесь Дима мне не врет, что хотя бы сейчас он действительно переживает о том, что сделал и хочет извиниться.

Я не могу объяснить, почему чувствую облегчение, ведь между нами с Димой и так все кончено. Я не смогу довериться мужчине, который тайком разделил меня с другим. Но мне действительно легче от осознания того, что он, хотя бы, мне не изменял. Не ходил с другими в ресторан, пока я лежала дома с месячными, пока решала дела и ездила на отдых. Хотя бы в этом все было так, как должно.

Давид медленно уводит меня из туалета, а затем и из ресторана, помогает сесть в машину, закрывает дверь и садится рядом. Он не спрашивает, что происходит, просто заводит автомобиль, и мы выезжаем со стоянки. Я хочу обернуться, посмотреть на здание ресторана, который был нашим с Димой, но не могу. Это больше не то место, куда мы будем приходить, сидеть, разговаривать, пить вино, а после выходить из него в обнимку и ехать в отель.

Больше ничего этого не будет.

По пути замечаю, что мы едем далеко не к дому. Это вовсе не волнует меня, потому что домой я не хочу. Там удушливые стены, давящие на сознание, все знакомое и родное, но приевшееся, а мне нужен глоток свежего воздуха, чтобы жить. И мне абсолютно неинтересно куда меня отвезет Давид.

Он привозит меня в парк. В небольшой, расположенный неподалеку. Здесь несколько скамеек, пару лотков с горячим кофе и чаем, а еще художник, рисующий мгновенные портреты. Впрочем, он уже собирается домой.

— Будешь чай? — спрашивает Давид, едва мы садимся на одну из скамеек.

— Да, спасибо.

Мужчина уходит, а я осматриваюсь по сторонам. Замечаю на противоположной скамейке целующуюся парочку, чуть дальше семью с малышкой, которая радостно играет с собакой, а на скамейке справа сидит пожилая пара: они держатся за руки и о чем-то разговаривают. Впервые чувствую себя одинокой. У меня есть Маришка и долгое время я даже не задумывалась, что мне нужен мужчина. Нет, они у меня были, но я никогда не зацикливалась на замужестве. Встречи, постель, пара походов в кино, и мы забывали друг о друге. И только с Димой я задумалась о семье. О семье, которая у него уже была.

— Осторожно, он горячий, — слышу рядом и поворачиваю голову.

Давид стоит совсем близко и держит стаканчик с чаем. Я благодарно беру его и согреваю руки.

— Спасибо.

— Это просто чай, Мила, — отмахивается мужчина.

— Не за чай.

— Расскажешь, что произошло?

Я вздыхаю и понимаю, что не хочу ничего рассказывать, но это будет справедливо. Все-таки я лишила его возможности поужинать и таки скоротать время вместе.

— Я встретила там… своего жениха, помнишь, я рассказывала?

— Помню. Ты так тщательно им прикрывалась, — Давид улыбается, обнажая ряд белоснежных зубов, а я останавливаю взгляд на его ямочках. — Так что сделал твой жених, что ты так расстроена?

— Женился, — выдыхаю я. — Десять лет назад.

— А ты не знала?

— Шутишь? — спрашиваю. — Я собиралась за него замуж. И уж точно не знала, что вот уже десяток лет, как он женат. Я вообще ничего о жене не знала, хотя надо было догадаться.

Я знаю, что со стороны выгляжу глупо, но мне совершенно плевать на это. Сейчас мне просто нужно это время. Чтобы ни о чем не думать, чтобы не дать себе возможности передумать и отказаться от аборта.

— Мил, это не мое дело, конечно, но там в клинике я видел справку об аборте, — он замолкает, а я закрываю глаза и чуть крепче сжимаю стакан.

Не хочу позволять ему рыться в этом, расспрашивать, узнавать и давить, но понимаю, что он имеет право что-то спросить. Мне же не обязательно отвечать.

— Ребенок, получается, не твоего жениха?

— Его, — киваю. — Все сложно, — усмехаюсь. — Еще утром Дима предлагал мне денег на аборт, думаю, он вряд ли обрадовался бы, узнав, что я его еще не сделала.

— Ты разговаривала с ним в ресторане?

— Нет, с его женой. Пошла за ней в туалет. Не знаю, что ожидала услышать. Что это ее партнер по бизнесу, брат, просто друг. Точно не думала, что муж.

Подношу к губам стакан с чаем и делаю глоток. Напиток чуть обжигает язык и горло, но я не обращаю на это внимание.

— А ты? — перевожу взгляд на мужчину. — Расскажешь о себе? Кольца на пальце у тебя нет, зато есть взрослый сын.

— Да нет ничего особенного, — спокойно говорит Давид. — Я и не был женат ни разу. Примерно десять лет назад на пороге моего офиса появилась женщина с ребенком. Она сказала, что я его отец. Помнил ее я плохо, но малец и вправду оказался моим. Ей он нужен не был, поэтому мы быстро оформили все документально. Она написала отказ, я дал ей денег и вот Глеб живет со мной уже десять лет.

— Не сложно со взрослым сыном?

— Честно? — он смеется. — Первое время я вообще не знал, что с ним делать. Ему было восемь, мне двадцать четыре. Я смотрел на него, он на меня. Мы не понимали, что нам делать. А потом как-то пошло. Глеб смышленый парень, рассказал, что любит есть, во что играть. У него появилась крутая одежда, изменилась прическа, очки, которые он носил, сменились на стильные. Сейчас он ходит в линзах. Он рад, что попал ко мне, а я, вроде как, рад сыну, но до сих пор воспринимаю его как младшего брата.

— То есть тебе сейчас…

Запнувшись, пытаюсь посчитать, но получается плохо.

— Тридцать шесть, — он улыбается. — Молодой для папочки двадцатилетнего отпрыска, но нужно было просто не прогуливать уроки полового воспитания.

На этот раз мы улыбаемся одновременно. Я потому что вдруг осознаю, что Давид не отказался от Глеба даже тогда, когда совершенно не был готов к нему. А я пасую только потому, что моя жизнь устоялась и ребенок в ней лишний. Отказываюсь от него и потому, что он не нужен Диме. Что рядом не будет того, кто сможет меня поддержать.

— Мила Олеговна, у вас сегодня запланирован совет директоров на пятнадцать тридцать, все в силе? — слышу Светочку по селектору.

— Да, Свет, все в силе. На пол четвертого. Полчаса, не больше. Обзвони всех, попроси подготовить отчеты. В четыре я должна выйти из компании.

— Хорошо.

Откинувшись на спинку кресла, пытаюсь взять себя в руки перед встречей. Мне все еще не стало легче: тошнота, головокружение и забывчивость — мои постоянные спутники. И с каждым днем это раздражает все меньше, правда, в последние пару дней я даже забыла о своем состоянии.

Из мгновения отдыха меня вырывает звонок телефона. Я достаю телефон и сразу же отвечаю, не отрываясь от подголовника кресла и даже не открывая глаз.

— Рогозина Мила, — слышу механический голос девушки.

— Да, слушаю.

— Вас с медицинской клиники “Медикал” беспокоят, — оповещает девушка. — Вы у нас записывались на аборт, подскажите пожалуйста, вы не пришли, передумали?

Я молчу несколько долгих секунд. Открываю глаза и смотрю в потолок. Передумала? Наверное.

— Да.

— Извините, вы будете вставать на учет?

— Девушка, у меня несколько недель, аборт делать я не буду, на учет встану в удобное время. Еще вопросы?

— Простите, я для отчетности.

— Я понимаю, но у меня нет времени на вашу отчетность. Всего доброго.

Отключившись, бросаю телефон на стол и откидываюсь на спинку кресла. Я передумала. Просто не поехала на процедуру, сделав вид, что не записывалась. Принять это решение было непросто, но я его приняла. По большему счету благодаря дочке, которая, кажется, обо всем догадалась и решила меня переубедить. В один из вечеров, вернувшись домой, я застала Маришку с огромной коробкой, в которой хранила ее детские фото, клочок волосиков, первую книжку, первый выпавший зубик, слепки рук и ног.

Мы вместе сидели, пересматривали, я плакала и понимала, что никогда не смогу этого сделать. Не смогу убить ребенка, которого ношу под сердцем. Маришка постаралась, и я не жалею. Да, будет сложно. Уже сейчас я это понимаю.

— Мила Олеговна, — снова Светочка.

— Да, Свет.

— К вам Дмитрий Валентинович.

Дима. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Приказываю себе успокоиться и совершенно бесцветным голосом говорю:

— У меня нет времени, чтобы принять его.

Несмотря на мой отказ, двери в кабинет, которые я почему-то не закрыла на ключ, распахиваются, и на пороге появляется Дима. Я уже и забыла, как он выглядит. Забыла его голубые глаза, чуть впалые щеки, привлекательные мягкие губы и щетину, неизменно присутствующую на его лице.

Сейчас мне кажется, что этот мужчина чужой мне. Что не он всего месяц назад предлагал мен съехаться, говорил, что любит и готов пожить вместе. Интересно, как он собирался жить вместе со мной, если у него была жена? По очереди? Сегодня сплю с женой, завтра с любовницей, а после на две недели в командировку? И он думал, что ничего не вскроется? Впрочем, за год я так и не догадалась. Наверняка меня он надеялся обманывать и дальше.

— Что тебе нужно, Дима? — спрашиваю, прожигая его взглядом.

Единственное мое желание — пусть он уйдет. Оставит меня в покое, потому что я не хочу его видеть.

— Ты не отвечаешь на мои звонки, смс, что произошло?

— Если я не отвечаю, Дмитрий Валентинович, значит, ты мне нахрен не нужен.

— Мила, что произошло? Да, я перегнул в кабинете тогда, но я ведь и подумать не могу, что…

— Перегнул ты не в кабинете, Дима. А год назад, когда решил, что можешь водить меня за нос и иметь жену.

Я наслаждаюсь его реакцией. Тем, как его лицо вытягивается в удивлении, как приподнимаются брови, а образ уверенного в себе самца рушится на глазах. Он ничего не говорит, лишь засовывает руки в карманы, после чего берет себя в руки и меняется на глазах.

— А что ты хотела, Мила? Такие мужчины, как я, не бывают одинокими.

Если я и удивляюсь, то не подаю вида, хотя очень хочу. Швырнуть в него чем-то тяжелым. Я надеялась, что он запое ту же сказку, что и другие. Скажет, что давно не любит жену, хотя это было бы ложью после того, что я видела, поплачется на судьбу, на то, что я его глоток воздуха. В этом он меня даже удивляет. Говорит правду, пусть и горькую, но я же вижу, какого он мнения о себе, как уверен в том, что так и должно быть. Что он имеет полное право быть женатым и иметь любовницу и в этом нет ничего зазорного.

— Карина стала моей первой любовью, — вдруг говорит он. — Мы поженились, и с тех пор не расставались, но со временем отношения охладели, стало уныло и скучно. Я встретил тебя. Богатую, успешную, знаешь каково это после домохозяйки трахать такую, как ты?

Повисает пауза. Единственное мое желание, чтобы он заткнулся. Прекратил это говорить, потому что моя нервная система не железная, а металлическая статуэтка коня на моем столе так и мозолит мне глаза. Я хочу обхватить ее руками и запустить в Диму.

— Ты вдохнула в меня жизнь, Мила. У нас был отличный секс и ты не выносила мозги. Не требовала отчетов.

Полгода спустя

Все мы иногда ошибаемся. Кто-то сильнее, кто-то меньше, но за ошибки часто приходится платить. И у каждого своя цена. Я заплатила одиночеством, но обрела маленькое счастье внутри себя.

— Мила Олеговна, вы готовы?

Светочка, как всегда, рядом со мной. Мне кажется, что именно эта истина неизменна.

— Да, конечно, — киваю головой и встаю с кресла, неуклюже ковыляя к двери.

— Как вы себя чувствуете? — тут же интересуется она, видимо, замечая, как я передвигаюсь.

— Хорошо, Свет, просто организм не привык к тому, что теперь ему приходится функционировать для двоих.

Я улыбаюсь, прекрасно понимая, что хотела пошутить, но не вышло. С этим у меня плохо.

— Это ж вам еще несколько месяцев, — говорит она. — И как только выносите.

Светочка говорит это тепло. По-доброму. Без тени иронии или желания уколоть, задеть, сделать мне больно или неприятно. Улыбнувшись, кладу руку на живот и слегка поглаживаю его, потому что именно в этот момент мой сынок начинает толкаться внутри.

— Ой, пинается? — всплескивает руками Светочка. — А можно мне?

— Не боишься забеременеть? — вспоминаю древнюю примету, чтобы поддеть свою секретаршу, но она лишь отмахивается и, дождавшись моего кивка, касается округлого живота как раз там, где настойчиво стучит малыш.

— Боже, какой богатырь. Что ж он будет делать через два месяца?!

Я и сама не знаю, потому что уже сейчас Кирилл стал слишком сильным. Его движения, хоть и приятны, но вызывают небольшой дискомфорт. Маришка толкалась так только на восьмом или девятом месяце беременности, и я просто не знаю, как будет дальше, лелея надежду, что за эти восемь или десять недель малыш просто не станет сильнее.

— Вы уже на встречу? — Светочка приподнимает брови и удивленно смотрит на меня. — К ней еще десять минут. Директора прибудут через пять, а приглашенные на переговоры, думаю, как раз к точно указанному времени.

— Именно поэтому я иду сейчас, Свет. Не хочу заходить в зал, полный мужчин, как зебра, пытающаяся устоять на льду.

Светочка хихикает и понимающе кивает, хватает мои документы и помогает мне зайти в конференц-зал. Пока она раскладывает папки на широком дубовом столе, я усаживаюсь на кресло в его центре, пододвигаюсь так близко, насколько это возможно, и благодарю себя за то, что заказала высокий стол, скрывающий мой большой живот. Как знала, честное слово.

— Спасибо, Светуль. Всех, кто придет, направляй сразу сюда.

Она кивает и уходит, я же подтягиваю к себе папки и еще раз прокручиваю в голове то, что хотела сказать возможным партнерам. Пока никого нет, открываю листок с тем, что написала, и пробегаюсь по нему глазами, убеждаясь в том, что все помню. Хотя бы тут сыночек не подкачал, не сделал из мамы глупую амебу, что не в состоянии запомнить и связать несколько предложений. А вот с Маришкой все было именно так. Я едва помнила, что хотела сказать, забывала, где оставила ключи, куда положила деньги, адрес работы бывшего мужа. Я напрочь все забывала. С сыном такого не происходит, и это одна из причин того, что я все еще работаю. Вторая — работа не позволяет мне думать о том, что настойчиво лезет в голову.

Я не сказала Давиду о том, что ношу его ребенка. Намеренно. На его подозрения относительно своего отцовства соврала, сказав, что сделала аборт. После, разозленная и обиженная, без сожаления смотрела на то, как он уходит. Жалею ли я сейчас? Скорее нет, чем да, но страх, что мы случайно пересечемся на улице, что он вдруг придёт ко мне в офис и захочет увидеться, что вдруг привезет сына к Маришке, а я не смогу скрыться, иногда проносится в моей голове. За прошедшие полгода ничего этого не было. Мы не пересекались, он не приезжал, а Маришка перестала видеться с его сыном, заявив, что тот идиот и она не будет рассказывать почему.

Сейчас же, чем ближе становится к моменту родов, тем больше я нервничаю. Во-первых: мне страшно. Да, это вторые роды, но мне страшнее, чем было с Маришкой. Наверное потому, что я совершенно не знала, что меня ждет, не предполагала, насколько это трудно и больно. Сейчас же, даже спустя восемнадцать лет, я помню все это и боюсь. И пусть мой доктор: опытная пятидесяти пяти летняя женщина уверяет, что поводов беспокоиться и бояться нет, я все равно делаю по-своему. И пусть сейчас есть специальная безвредная для ребенка анестезия, современные технологии родов в воде, разминка на фитболе, я все равно боюсь. Страх, это то, что преследует меня почти каждый день.

От раздумий меня отвлекает Семен Петрович, один из руководителей компании. Он работает в юридическом отделе и, как всегда, приходит пораньше.

— Здравствуйте, — он не может скрыть удивления тому, что я уже здесь, и даже бросает взгляд на свои наручные часы.

— Здравствуйте, Семен Петрович, вы не опоздали, я пришла пораньше.

Он кивает и садится по правую сторону от меня. В течении пяти минут подтягиваются и остальные, а еще через какое-то время приходят те, из-за кого мы в принципе здесь собрались. Я хочу расширить компанию и для этого нам нужны инвестиции. Дать им могут другие компании, но тогда мне придется поделиться частью акций. Сейчас контрольный пакет в виде семидесяти процентов принадлежит мне, остальные двадцать пять руководителям отделов, таким, как Семен Петрович.

Я не очень хочу расставаться с двадцатью четырьмя акциями компании, но сейчас у нас нет лишних денег на расширение. Да, мы по-прежнему функционируем в прибыль, но я хочу большего. Пора задуматься о том, чтобы выйти на новый уровень, увеличить прибыль и открыть несколько новых торговых точек по стране.

Ровно в три в конференц-зал заходит несколько мужчин. В этот момент я как раз просматриваю бумаги, но когда поднимаю голову, мне кажется, что земля уходит из-под ног. Я хаотично смотрю на тех, кто должен прийти на переговоры и запинаюсь на третьей строчке. Царев Давид Архипович. Что это? Моя рассеянность? Как я вообще пропустила его сюда?

Буквально отодрав взгляд от букв, поднимаю голову и смотрю на профиль мужчины, который в этот момент разговаривает с кем-то по телефону. Он ни капли не изменился: все та же высокая прическа, резко очерченные скулы, коротко стриженная борода, чуть заходящая на щеки, пухлые губы и уверенные движения. До меня доходит, что я любуюсь им только тогда, когда он заканчивает разговор, поворачивает голову и встречается взглядом со мной. Несколько мгновений молчаливых взглядов глаза в глаза, и он кивает, говоря:

— Здравствуйте, Мила Олеговна. Мое почтение присутствующим.

Уверенными движениями он направляется к столу, садится на свободный стул в противоположном конце стола и произносит:

— Примите мои извинения за разговор и задержку, я не мог не ответить на звонок, — и одними губами, смотря мне в глаза, произносит “сын”.

Я тут же перевожу взгляд на три папки, расположенные напротив меня, и не могу сосредоточиться.

— Можем начинать, — даю разрешение своей команде, а сама пытаюсь сосредоточиться и таки слушать то, что они говорят.

Я знаю это наизусть, но мне равно нужно страховать их. Как это сделать, когда единственная мысль, пульсирующая в голове: “он не должен увидеть меня беременной”. И ведь это так просто. Я представляю, как он роняет ручку, как наклоняется за ней и видит мой живот. Я даже вижу сжавшиеся челюсти и недовольный взгляд.

Пока мои юристы и финансисты говорят о перспективах, я пытаюсь понять, как выгляжу. Не изменилась ли? Я, конечно, немного поправилась, но слава богу не отекла, потому что если Давид знает, как выглядят беременные отекшие женщины, то он раскусил бы меня в пару секунд. Сейчас я жалею о том, что мой стол не металлический лакированный, так я хотя бы смогла увидеть свое отражение на его поверхности и убедиться в том, что все еще не так плохо выгляжу, что не показываю всем своим видом страх.

А он есть. Я знаю, что этот ребенок его. Тогда, на первом УЗИ, врач ошиблась, поставив неверный срок, и только спустя пару месяцев я узнала о том, что малыш внутри таки Давида, а не Димы. Тогда я думала над тем, чтобы найти Давида, поговорить, сказать, но злость и обида внутри меня были сильнее. Я не стала этого делать. Да и ему, судя по тому, как халатно он отнесся к предохранению, было наплевать на то, забеременею ли я.

Переговоры идут своим чередом, я таки делаю над собой усилие и сосредотачиваюсь на том, что говорят мои подчиненные, поправляю их в каких-то неверных формулировках и пытаюсь не обращать внимание на пронизывающий до костей взгляд Давида.

— То есть, вы предлагаете двадцать четыре процента акций в плату за инвестиции в миллионы долларов? — переспрашивает Давид.

— Да, все верно, — киваю я. — Вы получаете право голоса в моей компании, а мы необходимые деньги для расширения.

На самом деле он последний, с кем я хочу заключать контракт и кому могу отдать акции. Более того, я уверена, что откажу и продолжу поиски инвестора, если среди других здесь присутствующих не найдется того, кто согласится на эти условия.

Судя по сосредоточенным лицам большинства инвесторов, они или в растерянности, или в раздумьях. Мы просим немалую сумму и у многих ее просто нет, хотя двадцать четыре процента акций куда большая плата, чем та, что они нам дадут. Я знаю, что другие откажутся, как знаю и то, что Давид согласится. Просто из принципа. Потому что ему так хочется.

— У меня есть предложение, — говорит он. — Я готов дать десять миллионов долларов в обмен на двадцать пять процентов акций.

Несколько минут глаза в глаза, и я оглашаю свой вердикт.

— Мы обязательно подумаем над вашим предложением, Давид Архипович. Также ждем решения от других инвесторов.

Захлопнув папку, даю всем понять, что переговоры окончены. Достаю телефон, делая вид, что у меня срочная переписка, и жду, пока кабинет освободиться. Давид встает последним. Я вижу это краем глаза и надеюсь, что он не останется.

Он уходит вместе с остальными. Я же несколько минут сижу за столом, после чего чуть отодвигаю стул и поглаживаю живот. Встаю, чтобы покинуть кабинет, потому что голоса за дверью стихли и все наверняка уже разошлись, когда слышу звук открываемой двери. На пороге стоит Давид. Всего пару секунд он смотрит мне в глаза, а после переводит взгляд на мой живот.

— Ты… — он на несколько мгновений запинается, а я инстинктивно прикладываю руки к животу. — Ты оставила ребенка, — практически на одном дыхании.

— Это что-то меняет? — стараюсь изобразить удивление и говорить максимально ровно, не показывая своего смятения.

— Это меняет все, Мила, — он делает шаг ближе, и инстинктивно пячусь назад.

— Давид Архипович, простите, но… вы не могли бы покинуть мой кабинет?

Намеренно перехожу на “вы” и стараюсь сделать так, чтобы он не коснулся меня. Это лишнее и совершенно точно ни к чему. Этот ребенок мой и только мой. То, что он узнал о нем ничего не изменит. Я убеждаю саму себя. Знаю, что он, если захочет, получит на малыша такие же права, как и я, но все равно убеждаю себя, что не позволю этому случиться.

— Не мог бы, Мила, черт… — он запускает руки в волосы и чуть отходит назад. — Ты сохранила ребенка, который может быть моим и не сказала? Ничего мне не сообщила?

— Это не твой ребенок, Давид, — спокойно говорю я. — Он от Димы. И ему он совершенно не нужен, поэтому не вижу смысла нашего дальнейшего разговора.

Я отворачиваюсь, хватаю со стола папку и собираюсь покинуть кабинет, но когда разворачиваюсь, натыкаюсь на бесшумно подкравшегося Давида.

— Какой срок, Мила? — спрашивает он.

Я замолкаю, отсчитывая несколько недель и все никак не могу сконцентрироваться и что-то произнести.

— Не нужно мне врать, Мила, — тихо говорит он. — Я ведь могу быть его отцом.

— Послушай…

— Нет, это ты меня послушай…

Я не успеваю понять, как Давид хватает меня за плечи, а папка, которую я держу, выпадает из моих рук. Он слегка встряхивает меня, а после начинает говорить:

— Я виноват, Мила. Я жутко виноват, я совершил ужасную ошибку, но ведь ребенок ни в чем не виноват. Я просил у тебя прощения тогда и прошу сейчас.

— Мне не нужны твои извинения, Давид.

Веду плечами, чтобы сбросить его сильные руки. Стараюсь не смотреть мужчине в глаза и отхожу на несколько шагов. Давид тем временем поднимает папку и бросает ее на стол, опирается на спинку стула и смотрит на меня.

— Что я должен сделать, чтобы ты простила меня, Мила?

— Я тебя простила, Давид, — спокойно говорю и пожимаю плечами. — И тебя, и Диму, да и простила громкое слово, — усмехаюсь. — Вы же ничего такого не сделали. Подумаешь, поразвлекались, мне же хорошо было.

Обхватываю себя руками и киваю, убеждая в этом саму себя. Хотя как убеждаю, мне и вправду было хорошо. Это потом, когда я узнала, что Дима был не один, на меня будто ушат холодной воды вылили, а до того… это была лучшая ночь моей жизни.

— Мила…

— Чего ты хочешь, Давид? Я не буду сидеть с калькулятором и высчитывать точный срок беременности.

— Значит, вероятность все же есть.

— Есть, — киваю. — Особенно судя по тому, как ты не любишь пользоваться презервативами.

Я напоминаю ему то, что он и сам говорил. Корю себя за это, но не могу по-другому. Он пришел по просьбе Димы, вошел в нашу постель и даже не задумался надеть презерватив? Мне однозначно неприятен сам этот факт, ведь он мог быть болен. Знаю, что винить нужно, скорее, Диму, но и Давид не святой. А еще я с уверенностью в девяносто девять процентов знаю, что малыш его.

— Я хочу принимать участие в воспитании сына или дочери, — решительно говорит он.

— Что? — ошарашенность в моем голосе слишком отчетливо слышна. — Подожди… ты собираешься что? Принимать участие в воспитании? Послушай, это уж слишком, Давид. Я, конечно, благодарна за внимание, за извинения и все такое, но прости, своего ребенка я воспитаю сама.

Хватаю со стола папку и делаю шаг, но мужчина преграждает мне путь. Удивленно вскидываю брови и прошу ровным тоном:

— Пропусти меня, иначе мне придется вызвать охрану.

Он шагает в сторону, и я быстро иду к двери, хватаюсь за ручку, но в последний момент меня останавливают слова:

— Подумай над тем, что я сказал, Мила. Я в любом случае добьюсь теста на отцовство и пусть через суд, но добьюсь получения возможности быть отцом своего ребенка.

Мне хватает всего пары секунд, чтобы прийти в себя, перевести дух и таки толкнуть эту чертову тяжелую дверь, спасаясь за ней.

В свой кабинет я прихожу злая и расстроенная. Я знаю, что Давид прав: он сделает, что угодно, лишь бы добиться возможности участвовать в жизни ребенка, как знаю и то, что любой суд ему в этом поможет. А еще понимаю, что не хочу никаких разборок. Хочу спокойно родить и воспитывать малыша в будущем, хочу не думать о том, что мне нужно собрать какую-то справку и предоставить ее в суд.

Мужчина не дал никаких сроков, но я уверена, что время “на подумать” у меня немного. Возможно, пару дней или неделя, не больше. За это время я планирую продумать наше общение и то, как Давид сможет присутствовать в жизни ребенка, по часам или дням, не важно. Я не хочу проблем с законом и не собираюсь участвовать в судебной тяжбе, да и скандалы с выносом грязного белья наружу мне ни к чему.

Я не знаю, как попадаю домой. Как выхожу из кабинета и под любопытные взгляды коллег покидаю здание. Это совершенно точно было, потому что сейчас я сижу в гостинной, но как именно это произошло не имею ни малейшего понятия. Не помню ни как садилась в машину, ни как добиралась до дома, ни как попала в гостиную. Я прихожу в себя только когда входная дверь с грохотом закрывается и в комнату входит Маришка.

— Мама? — дочь удивленно останавливается на пороге, несколько мгновений просто смотрит на меня, после чего подходит ближе и спрашивает: — Мама, все хорошо? Все в порядке? Тебе стало плохо?

— Нет, Маришка, нет, — тут же успокаиваю дочь. — Совещание закончилось, я сегодня пораньше вернулась, потому что в офисе больше нечего делать.

— Точно все в порядке? — она присаживается на диван и обеспокоенно всматривается в мое лицо.

— Мариш, я тебя когда-то обманывала? У меня все в порядке.

— Ну, тогда, может, ужин приготовим? Вместе, как раньше. Мне Женька такой рецепт рассказала, м-м-м-м, пальчики оближешь, — дочь встает с дивана и, поправив кофточку, произносит: — Я быстренько помоюсь и приду, ладно? Ты уже была в душе? Успела немного расслабиться? — Маришка беспокоиться о моем здоровье и это заметно.

— Не успела, — мотаю головой. — Но я сейчас быстренько, — поднимаюсь с дивана и следом за дочерью иду в свою комнату.

Скрываюсь в ванной, быстро стаскиваю с себя одежду и становлюсь под теплые струи воды. Не знаю, сколько стою так и смываю остатки дня, но выхожу уже когда пальцы на руках скукоживаются, а все тело расслаблено настолько, что мне едва удается сделать пару шагов. Обмотавшись полотенцем иду в комнату, достаю удобную пижаму, надеваю ее и выхожу в коридор. Решаю, что с Димой и возможными проблемами разберусь как-нибудь потом, потому что сейчас у меня нет на это сил. Я абсолютно не готова встретиться лицом к лицу с реальностью, а потому решаю отсрочить этот момент хотя бы на некоторое время.

Выхожу на кухню, где уже вовсю орудует Маришка. Продукты расставлены на столе, сковородка разогревается, а дочь проверяет тесто для блинов.

— Ну, признавайся, что будем готовить, — я потираю руки в предвкушении и заглядываю дочке через плечо.

— Лазанью, мам, я уже кое-что приготовила, тесто почти сделала, сейчас буду печь блины. Ты нарежешь грибы, лук и натрешь морковку, — Маришка дает распоряжение и следующие полчаса мы занимаемся готовкой, разговариваем, сплетничаем. Время проходит незаметно, я отвлекаюсь, расслабляюсь и пытаюсь не думать о том, что сегодня произошло.

Увы, не думать долго не получается, потому что едва мы заканчиваем готовку ужина, как мой телефон разрывается от входящего звонка. Впервые я его успешно игнорирую и просто отключаю звук, но во второй раз приходится таки поднять трубку и ответить.

— Мила, — звучит по ту сторону уверенный мужской голос, — нам нужно встретиться и все обсудить. Поговорить.

— Кто это?

Я узнаю его почти сразу, но не хочу давать ему это понять. На том конце провода молчат лишь мгновение, после чего мужчина говорит:

— Это Давид.

— О чем поговорить? — я отхожу чуть в сторону, чтобы Маришка ничего не услышала, и на всякий случай убавляю звук звонка.

— Я знаю, что Дима был у тебя, — ошарашивает меня новостью. — С этим нужно что-то решить.

— С чем? — уточняю, не веря, что Дима и к нему пошел с обвинениями.

— С теми фотографиями, с последствиями. Я уже связался со сми, с журналистами, пытаюсь договориться о выкупе фотографий, потому что большая часть попала к ним и… — он замолкает, а я ухватываюсь за столешницу и пытаюсь сделать вид, что все хорошо, не расплакаться и не начать биться в истерике.

У меня взрослая дочь, она все это поймет, она будет задавать вопросы и… что я скажу? Что не знала? Она мне, конечно, поверит, а остальные? Я же уверена, что найдутся те, кто будет издеваться, поддевать ее, говоря, что ее мать шлюха. Я просто не могу это пережить.

— Ты можешь это уладить?

— Я постараюсь, Мила. Ты как? В порядке?

— Нормально, — киваю. — Ты можешь заехать за мной через час? Я буду готова.

— Да, хорошо. До встречи.

Он отключается, а я медленно прихожу в себя. Вдох, выдох, слышу, как подходит Маришка и киваю, когда она спрашивает, все ли хорошо.

— Да, малыш. Проблемы на работе. Я уеду ненадолго?

— Мам, ты себя не бережешь, — замечает дочка. — Отдыхать больше нужно, у тебя уже немаленький срок.

Маришка прикладывает руки к моему округлому животу и легонько перебирает по нему пальцами.

— Ты собираешься в декрет? — интересуется она. — У тебя же есть умные дяденьки, которые смогут дать тебе пару месяцев отдохнуть?

Я улыбаюсь, осознавая, что дороже дочери у меня никого нет. Она единственная, кто по-настоящему беспокоиться обо мне, кто волнуется о состоянии своего братика и переживает, что я не ухожу в декрет.

— Да, заяц, я уйду. Совсем скоро. Еще несколько недель, я назначу заместителей и уйду. Буду сидеть дома, готовить еду, гулять и стараться ни о чем не думать.

Мы обсуждаем возможные пути решения бесконечно долго, но так и не приходим к какому-то решению. Отсидев в кафе пару часов, собираемся и уходим, Давид даже посматривает по сторонам, убеждаясь, что нет никого из журналистов. И только после этого передо мной открывается дверь в салон его автомобиля, куда я тут же забираюсь, спасаясь от возможных любопытных взглядов и холода, пробравшегося под одежду.

Давид садится следом, кладет руки на руль, заводит автомобиль, и машина трогается с места. Я уже привыкла молчать в дороге, когда мы сидим рядом, смотреть по сторонам на вечерний город и пытаться понять, что в моей жизни пошло не так. Странно, но сейчас я совершенно не зла на мужчину, не раздражена тем, что он тогда сделал. Я благодарна ему за то, что он пытается решить сложившуюся ситуацию, даже если он делает это себе во благо.

Я знаю, что одна ничего не сделаю. Да и что делать? Бежать в издательство, предлагать денег, которых и так нет в обмен на фотографии? Плакать, умолять, кричать, требовать, подавать в суд? На кого и на что? Фото все равно разлетятся если не по журналам, то по интернету. Сейчас я это окончательно понимаю. Как и то, что мы с Давидом можем лишь минимизировать итоговый удар. Смягчить падение, подставив под тела мягкие маты.

— Я постараюсь все решить, Мила, — глухо говорит он по пути. — Слышишь, постараюсь.

Я лишь коротко киваю, зная, что он ничего не сможет сделать даже с тем уровнем дохода, что имеет. Не сможет, потому что эти фотографии настоящая сенсация для журналов. Сразу три бизнесмена города попали в скандальную историю секса втроем. Это невозможно скрыть, и я прекрасно понимаю это.

— Я не пущу Марину в универ, — уверенно говорю, когда мы подъезжаем к дому, и я выхожу из автомобиля. — Пару недель пусть побудет дома и… может, я ее переведу в другой лицей, потому что…

— Я все решу, — уже уверенней говорит Давид.

— Да, спасибо, — я разворачиваюсь к мужчине и лишь киваю.

Что мне сказать? Что ничего не выйдет? Что единственный выход после всего влезть кому-то в еще больший скандал? И только тогда всё забудут? Я не уверена даже в этом, потому что фотографии секса втроем, да даже банальное присутствие там Димы, пока я занимаюсь сексом с другим, уже повод посплетничать. Хуже только… что вообще может быть хуже?

Я даже не могу представить, потому что для меня это сродни концу света. Я даже вижу последствия. Как Маришка от меня отворачивается, как на работе меня провожают сочувствующими взглядами. Я вижу единственный выход: закрыть компанию и уехать, но конечно же никогда этого не сделаю. А еще я представляю, как будет доволен мой будущий муж. Вот уж у кого появится возможность сыграть на этом всем. На моем чувстве вины, на Маришкиных проблемах в универе. Я не хочу, чтобы он настраивал ребенка против меня, но и не знаю, что делать.

— Мил, — зовет Давид. — Я могу пообещать, что улажу, но не хочу врать, — он запускает руку в волосы и жесткими движениями ее одергивает. — Извини, — он вымученно улыбается, и я делаю то, что совершенно точно не должна.

— Хочешь кофе? — задаю вопрос, от которого сама испытываю шок. — Или чай.

Мужчина слишком долго молчит, отчего вселяет в меня неуверенность. Я ругаю себя за то, что ляпнула это и за то, что так быстро забыла то, что было. Что буквально простила его за одно хорошее дело. Да даже не дело, а слово. Отступаю на шаг и собираюсь молча уйти, но Давид внезапно заговаривает.

— Да, прости, что я так… замнулся. Предложение неожиданное, но я с радостью приму его. Поговорим еще, может, что-то придумаем.

Он не позволяет мне отказаться от своего же предложения и, взяв меня под руку, ведет к воротам дома. Я машинально нажимаю код и они открываются. Мужские руки почти тут же покидают меня.

— Я загоню машину.

Я лишь киваю и жду, пока он заедет автомобилем на территорию. Одиноко стою на вымощенной плиткой дорожке и нажимаю кнопку, чтобы ворота закрылись. Поворачиваюсь к мужчине, который закрывает дверь автомобиля и невольно засматриваюсь. Вспоминаю тот наш поцелуй. Мимолетный и совершенно неожиданный для меня. То, как он нежно целовал меня, а я даже позволила себе обнять его за плечи. Тогда я еще не знала, что именно он сделал.

Отогнав эти мысли, решительно шагаю вперед. Понимаю, что едва передвигаю ноги, потому что беременность дает о себе знать, я, как утка, иду, перевешивая то в одну, то в другую сторону. Я это прекрасно понимаю, но не собираюсь скрывать. Да и если бы даже захотела не смогла бы.

Бросив мимолетный взгляд на дом, понимаю, что Маришка у себя в комнате. Скорее всего общается с кем-то из подруг, или же делает полученные в университете задания. Я еще не знаю, как сказать ей, что пока она побудет дома. Не знаю и того, как объяснить ей, почему, как рассказать, что случилось между мной, Димой и Давидом, хотя я убеждена, что это необходимо сделать. Будет лучше, если я скажу ей об этом сама.

— У тебя уютно, — говорит Давид, о котором за раздумьями я успеваю забыть.

— Спасибо.

Я снимаю обувь и прохожу на кухню, увлекая Давида за собой. Запускаю кофеварку, которая простаивала все эти полгода, и жду, пока она приготовит кофе. Себе же делаю чай. Поворачиваюсь и натыкаюсь на взгляд Давида, который совершенно точно направлен на меня. Чувствую себя под ним немного неуютно.

— Как ты была все это время? — интересуется он.

Давид уходит далеко за полночь. Мы разговариваем, пьем кофе, едим торт, завалявшийся в моем холодильнике со вчерашнего дня, и пытаемся делать вид, что все хорошо и между нами нет стены. Не знаю, как мужчина, а я именно этим и занимаюсь. Хочу почувствовать себя абсолютно живой, не обремененной проблемами и тем, что случилось между нами. Первое время я даже подумываю забыть об этом, тщательно стараюсь смотреть на мужчину, как на того, с кем только-только познакомилась, но получается плохо.

Пока мы разговариваем, перед глазами то и дело возникают образы фотографий. Вот Дима стоит рядом с кроватью, а Давид берет меня сзади, хватает руками за бедра и тянет на себя. Я не видела ни единого снимка, но почему-то уверена, что так все и есть. Возможно, даже гораздо хуже, хотя по правде сказать, куда уж хуже.

Наверное, я намеренно тяну время, чтобы не говорить с дочкой. Чтобы подождать, пока она уснет и ничего ей не объяснять. Не сегодня. Завтра я проснусь пораньше, умоюсь, наберусь сил и смелости и обязательно ей все расскажу. Это будет завтра, а пока… пока я закрываю за Давидом дверь, попрощавшись, и иду в свою комнату, чтобы лечь спать.

Завожу будильник на шесть утра, чтобы собраться с мыслями и приготовить дочке завтра и засыпаю, правда, не сразу. Уже утром встаю с тяжелой головой, потому что даже сквозь сон мозг работал, соображая, как же все рассказать, как сделать так, чтобы дочь не возненавидела меня.

Я готовлю ее любимый завтрак: жарю сырники и делаю сливочный и шоколадный крема к ним. Завариваю зеленый чай и жду, когда Маришка спустится ко мне. Она выходит полностью одетая и удивленно смотрит на стол.

— Ты приготовила завтрак?

В этот момент я чувствую себя плохой матерью, потому что последние полгода ничего не готовила, позволяя себе побольше поспать и отдохнуть. Я считала, что Маришка уже выросла и может сама о себе позаботиться. Возможно, это и так, но заметив на ее лице удивление и радость, я понимаю, как ошибалась, а еще хочу вставать пораньше каждый день.

— Приготовила, — киваю. — Садись, позавтракаем.

Маришка отбрасывает рюкзак и садится напротив меня, за стол. Я раскладываю сырники и крема, ставлю чай и с улыбкой смотрю на дочь.

— Мариш, я хочу, чтобы ты на недельку-вторую осталась дома и не ходила в универ. С завкафедры я поговорю.

Решилась. Смотрю на то, как дочь от удивления даже перестает дышать и смотрит на меня как-то подозрительно.

— С тобой все хорошо, мам? Тебе не плохо?

— Нет, — выдавливаю из себя улыбку. — Я попытаюсь тебе объяснить, — обещаю. — Не уверена, что получится, и ты поймешь, но я постараюсь. Дело в том, что я попала в одну не очень приятную ситуацию. Это все грозит скандалом и обсуждением, а я не хочу, чтобы это коснулось тебя. Не хочу, чтобы ты потом возненавидела меня за то, что тебе возможно будут говорить в универе.

Я знаю, что это лишь отговорки и мне нужно, просто необходимо, наконец, рассказать ей, в чем состоит скандал. Видит бог, я оттягиваю этот момент, как могу. Нет, моя дочь знает о сексе все, я в свое время побеспокоилась о том, чтобы она была просвященной. У меня не было желания предоставить ее самой себе и подругам, поэтому едва у нее начались месячные, все ей рассказала. О строении тела, о том, что происходит между мужчиной и женщиной, о половом созревании и отношениях. Я знаю, что могу быть открытой с ней, но не могу произнести и слова.

Меня будто парализует. Я в силах только отрезать кусочек сырника и прожевать его. Глотнуть оказывается уже гораздо сложнее, но я делаю это нечеловеческое усилие над собой.

— Ма-а-а-ам, ты меня пугаешь, — признается Маришка, и я чувствую себя куском дерьма.

— Мариш, я не хочу, чтобы ты узнала о скандале из газет, журналов. Ты же знаешь, что мы с Димой встречались?

— Ну да. И рада, что его больше нет рядом, — как-то виновато произносит Маришка.

— Так вот, — я пропускаю ее утверждение мимо ушей. — Мы с ним были в отеле и…

Я замолкаю, не зная, как говорить дальше. Занялись сексом втроем? Что говорить семнадцатилетнему подростку, чтобы он не узнал это от других?

— Ма-а-а-ам, — тянет Маришка. — Эта новость вышла вчера в полночь. Я случайно наткнулась в интернете, — дочь виновато опускает глаза в пол. Извини, что не сказала сразу, но… почему я должна сидеть дома? Ты у меня самая лучшая, что бы не сделала, тем более…

Она замолкает, а я не могу поверить тому, что слышу. Неужели это правда? Новости уже вышли? И фотографии опубликованы? Мне становится то жарко, то холодно. Я не могу прийти в себя, потому что Маришка уже все знает. И узнала она не от меня. Из интернета.

— Мариш…

— Мам, я пойду в универ, мне наплевать на то, что там пишут. Ты у меня лучшая, понятно, что бы не сделала.

— Мариш, я ничего не делала, — знаю, что сейчас всего-лишь пытаюсь оправдаться, но по-другому не могу. — Я доверилась мужчине, а он…

— Мам, я знаю, что ты не пошла бы на это сама… — она успокаивающе пожимает мою руку. — Сырники вкусные, я в универ.

Я не успеваю ничего сказать, как Маришка буквально пропадает из поля моего зрения. Я знаю, что она, скорее всего, вызвала такси и поедет в универ на машине. На фоне этого чувствую себя еще худшей мамой. Я даже отвезти дочь на пары не могу, потому что слишком расстроена и разбита.

Замуж. Замуж. Замуж.

Я предлагаю тебе выйти за меня замуж, Мила.

Слова Давида то и дело крутятся в моей голове. Я “отпросилась” на пару минут и сейчас стою в ванной, пытаясь прийти в себя с помощью холодной воды. Не помогает. Мне отчаянно не хватает воздуха и осознания того, что происходящее раз и навсегда утекло из-под моего контроля. Я больше не вершительница своей судьбы. Я обычная женщина, которой нужен сильный мужчина, способный закрыть ее от бед.

Еще год назад мне никто не был нужен. Я и Диму выбрала только потому, что он был не сильнее. Мы были на равных, если не сказать большего: я была сильнее. И меня это устраивало. Я сама решала, куда мне полететь на отдых, когда мы с Димой можем встретиться, хочу ли я секса с ним и так далее. Я привыкла решать все сама, это укоренилось в моей жизни еще со времен развода с Маришкиным отцом и сейчас, когда ситуация выходит из-под контроля, мне кажется, что я больше не могу ничего решать. Не могу бороться с окружающим миром. Я хочу спрятаться за широкими мужскими плечами и просто жить, не думая о том, что у меня могут быть проблемы.

— Мил, все в порядке?

Голос Давида доносится из-за двери, а я, как затравленный зверек, смотрю в зеркало и вижу отчаявшуюся женщину, которая не знает, что делать. Которая заигралась в сильную и независимую, возомнив, что может решать все проблемы на одном уровне с мужчинами, что может выдержать это и морально и физически. Возможно, если бы не беременность, я бы смогла, но сейчас… я не хочу даже думать о том, через что мне предстоит пройти. У меня ребенок, я должна думать о его здоровье. Даже не о бизнесе, потому что за минувшую ночь я приняла решение расстаться с компанией, если все будет слишком плохо.

— Да, иду, — стараюсь говорить так, чтобы мой голос звучал уверенно.

Хватаю полотенце, промакиваю капли воды на лице и, повернувшись, опускаю ручку двери и выхожу наружу.

— Тебе плохо? — как-то обеспокоенно говорит Давид. — Тошнит? — его руки ложатся на мои плечи, он внимательно всматривается в мое лицо и я, наконец, отмираю.

— Нет, все в порядке, я просто… все хорошо.

Веду плечами, сбрасывая его руки и киваю в сторону кухни, куда мы идем. Я делаю ему кофе, а себе чай, чтобы окончательно успокоиться. Новость о замужестве сильно ударила по моему сознанию. Как и то, что если я соглашусь, смогу не переживать и полностью положиться на этого мужчину.

— Мила, я понимаю, что это звучит странно, и ты наверняка хочешь объяснений. Так вот… я думаю, мы можем дать журналистам интервью, где расскажем о случившемся.

Меня начинает трясти. Я представляю классическую пресс-конференцию: высокие столы и стулья, микрофоны, куча журналистов, выкрикивающих вопросы со своих мест. Мне приходилось участвовать в таком всего один раз, когда наша компания выиграла тендер. Я боялась, что меня разнесут в пух и прах, но все прошло отлично. Я была собрала и уверена в своих силах, как и в том, что мы выиграли честно и законно. Мне все еще жутко от того резонанса, ведь мы обставили компанию, которая была на рынке больше пятнадцати лет. А сейчас мне предстоит дать интервью о тройничке, в который я попала по чистой случайности.

— Я не могу, — произношу, энергично мотая головой.

— Мила, — он перехватывает мою руку и крепко сжимает. — Это единственный выход остаться на плаву нашим компаниям. Моя будет работать в любом случае. Да, с убытками, но будет, а твоя? Я не уверен, потому что множество контрактов придется отложить, отменить, вернуть деньги.

— Зачем замужество, конференция, что это даст?

— Мы расскажем о том, как это было. Без подробностей. Я скажу, что влюбился в тебя, а ты не могла меня простить все это время. И только сейчас мы, наконец, поняли, насколько дороги друг другу.

— И что это даст? Нас оставят в покое?

— Не сразу, но оставят. Мы семейная пара, ну с кем не бывает, к тому же, эта встреча позволила нам быть вместе.

Я не смогу быть такой искренней, как он сейчас. Я вообще не уверена, что это что-то даст. Но вместе с тем, я понимаю, что слишком далека от скандалов и сплетен, я не подписана на инстаграм многих блогеров, не смотрю передачи Малахова, чтобы понимать, как это работает.

— Ты уверен, что это поможет?

— Мила, мы же никого не убивали. Мы просто развлеклись, ты, будучи девушкой Дмитрия Лебедева, полностью доверилась ему, а я, будучи любителем таких развлечений, не отказался. Мы встретили друг друга, а жена Димы разозлилась и обнародовала снимки, которые делал Дима.

— То есть мы выставим виновным Диму?

— У нас нет выхода.

— Ты представляешь, какой резонанс это все вызовет? — спрашиваю у него, понимая, что пресс-конференция это уже серьезно, к тому же ее будут показывать, скорее всего, в онлайн-трансляции.

— Огромный. Но мы сможем уговорить партнеров не разрывать с нами контракт. Мы будем семейной парой в ожидании ребенка. Нас должны будут оставить в покое.

Я соглашаюсь с ним. То, что я беременна, может положительно повлиять на журналистов и людей. Мы станем семейной парой, к нам не будет никаких претензий, он прав, мы же не убийство совершили, что плохого в том, что происходит между семейной парой? Да, кому-то это покажется аморальным, другие будут думать, что я неправа, но больше всего внимание падет на Диму и его жену. После того, как мы честно все расскажем, а они останутся в тени, все дальнейшее преследование достанется им.

— Мила Олеговна, как же мы без вас, — причитает Светочка, узнав, что я собираюсь покончить с работой на ближайшие полгода.

Я все взвесила и решила. Времени на занятие фирмой у меня нет, как и желания со здоровьем.

— Все будет хорошо, — обещаю ей и прошу созвать мне совет директоров.

Я долго не могла определиться с кандидатом, потому что каждый из них работает со мной не один год. Я знаю достоинства каждого, на что они способны, как знаю и недостатки. Павел Терентьевич, например, мужчина за сорок. Он амбициозен, внимателен, четко знает, что ему нужно делать в стрессовых ситуациях, но он не предназначен для управления компанией, потому что при первой же возможности заключить выгодный контракт он просрет все только потому, что начнет сомневаться, взвешивать, а за это время предложение уходит к другим.

Степан Владленович работает со мной с самого основания компании. Он не привык управлять, потому что его дело — подчиняться. Во всем и всегда. Он хороший исполнительный директор, но самостоятельно ничего не может. Даже решить, нужен ли ему новый компьютер в обмен старому. Как и Игнат Степанович, как и Дмитрий Владленович. Я перебирала кандидатов один за одним и не могла остановиться на ком-то конкретно, считая, что никто из них не может управлять компанией должным образом.

В результате я останавливаюсь на Олеге Валентиновиче. Он, конечно, не идеальный кандидат, но никого лучше у меня нет, а привлекать кого-то со стороны не хочется. Я не готова доверить то, что стоила годами тому, кто, может и хороший специалист, но не работал со мной ни дня. Олег Валентинович ответственный, умеет принимать решения, когда это требуется, знает, как мы работаем и понимает, как удержать компанию на плаву.

Я встаю с кресла и направляюсь в конференц-зал, где меня уже ждут люди. Я перевожу дыхание и стараюсь не думать о том, что каждый из них, наверняка, видел те фотографии. Сейчас в приоритете назначение на должность главы компании на время моего отсутствия. Толкнув дверь зала, вхожу внутрь и громко здороваюсь с присутствующими, держу голову как можно выше, прохожу на свое место и немного неуклюже усаживаюсь на кресло.

— Как вы уже знаете, ближайшие полгода я собираюсь посвятить семье. Мне предстоит рождение ребенка и я хочу некоторое время после этого не думать о работе. Именно поэтому я собрала вас здесь. Искать кого-то на стороне не вижу смысла. За время моего отсутствия во главе будет Олег Валентинович.

Я поворачиваюсь к ошарашенному мужчине и произношу поздравления.

— По любым вопросам вы по-прежнему можете обращаться ко мне. Раз в месяц я, все же, жду от вас отчета, — улыбаюсь. — Ну и вот, — протягиваю мужчине папку. — Здесь все, что вам потребуется.

Олег Валентинович все еще растерянно принимает поздравления от коллег, после чего встает, поправляет пиджак, одергивая его чуть вниз и поворачивается ко мне.

— Спасибо вам, Мила Олеговна, за оказанное доверие и…

Я его не слушаю, думая о том, что с сегодняшнего дня мне предстоит уйти из компании. Когда пламенная благодарственная речь заканчивается, я встаю, чтобы попрощаться и уйти из зала. Я прихожу в свой кабинет, достаю заранее приготовленную коробку и складываю туда все свои вещи, фотографии Маришки. В ближайшие полгода это место будет принадлежать другому человеку.

Я собираю фотографии, календарик, статуэтку лошади, которую схватила, когда в кабинет пришел Дима с Давидом. Вспоминая те дни, что я провела здесь, понимаю, что это было одно из лучших времен в моей жизни, не смотря на то, что это моя работа. Я вложила в компанию не только мозги и предпринимательскую жилку, но и душу.

Под конец моих сборов я даже утираю пару скатившихся слезинок со щек, выхожу в приемную, прощаюсь со Светочкой, спускаюсь на лифте вниз и выхожу на улицу, глотая спасительного воздуха. Такси уже ждет меня. Открыв дверцу, закидываю коробку на заднее сидение, а сама сажусь спереди. Всю дорогу думать о том, что пора сообщить Давиду о своем решении, потому что скоро журналисты облепят мой дом, как мухи навозную кучу.

— В декрет? — спрашивает таксист по пути, кивая на коробку.

— Да. Пора уже.

Инстинктивно кладу руку на живот и слегка поглаживаю его. Малыш в этот момент начинает толкаться, и я улыбаюсь, отворачиваясь к окну. Моя улыбка сходит, когда мы подъезжаем к дому, и я замечаю того, кого хотела бы видеть меньше всего — отца Маришки. Он нервно ходит из стороны в сторону, курит, бросает взгляды на часы и снова осматривается по сторонам.

Паша последний, кого я хочу видеть в данной ситуации. А еще я понимаю, что он не приезжал к моему дому более двух лет: Маришку я всегда привозила к нему сама, а тут… наверняка ведь посмотрел новости и будет читать морали.

Автомобиль останавливается, и я понимаю, что мне пора выходить: тянуть больше некуда. Я расплачиваюсь с таксистом и выхожу из машины, забираю коробку и, стараясь игнорировать Павла, иду ко входу, нажимая на кнопку открытия ворот.

— Ну здравствуй, Мила, — голос Паши звучит пренебрежительно.

Бывший муж осматривает меня с ног до головы, как будто я пыль и недостойна быть даже под его ногами, после чего хмыкает, а я позволяю себе посмотреть на него. Он одет в обычные рабочие джинсы и джемпер. На носу очки в черной оправе, на голове лысина, которая еще несколько назад не была видна так отчетливо.

— И тебе здравствуй, Паша, — спокойно говорю я и, наконец, захожу на свою территорию, намеренно не зовя бывшего мужа. — Дочь останется у меня, — уверенно говорю я. — Мы с ней во всем разобрались, спасибо за заботу.

Я нажимаю на кнопку и ворота начинают закрываться, но Паша успевает проскользнуть и оказаться напротив меня за воротами. На моей территории, куда я его не звала.

— У тебя ко мне разговор? — уточняю.

— Да.

Паша держится уверенно, пожалуй, даже слишком для того, кто во время нашей супружеской жизни не мог самостоятельно даже заплатить по счетам. Он немного изменился. Даже стиль одеваться и тот стал другим. Более уверенным, что ли. Не таким, каким был прежде. Он больше не похож на типичного среднестатического бедного мужчину: сальные волосы, отсутствие маникюра и вечно угарный взгляд.

Сейчас Паша больше смахивает на программиста: очки на носу, которые ему были прописаны, но он не носил, бритая, но уже проступившая щетина, уверенность во взгляде и одежда. На нем надет костюм. Он смотрится немного нелепо на его теле с лишним весом, но он не в грязном свитере в пятнах, что уже характеризует его с лучшей стороны. То ли готовился ко встрече с журналистами, то ли действительно изменился.

Я не испытываю к нему ненависти или отвращения. Он просто бывший мужчина, с которым у меня не получилось. Я не против его общения с дочерью, не собираюсь становиться сукой, но мне важно дать понять, что он просто не имеет права заявиться ко мне домой со словами “Я забираю дочь, потому что ты плохая мать”.

— Ну так что? — спрашиваю. — Я слушаю суть твоих претензий.

— Я читал статью, — скривившись, произносит он. — Как ты… как ты могла окунуть в это мою дочь. В этот разврат, в это… — он начинает заикаться, что происходит с ним всегда, когда он начинает нервничать.

Я же акцентирую внимание на том, чего не видела во время нашего замужества: у него дрожат руки, он говорит неуверенно, а еще в его глазах сквозит страх. Он пришел отвоевывать дочь, но боится бывшую жену. Сама удивляюсь, как прожила с ним не один год, как обстирывала, готовила еду и разве что в задницу не заглядывала. Делала все, что от меня потребуется, лишь бы Паша был доволен. А я? Я была просто уставшей женщиной, которой требовалась любовь, внимание и хороший, качественный секс, а не три минуты под одеялом.

— Этот разврат, как ты говоришь, произошел со мной случайно, Паша.

— Случайно? — он усмехается.

— Случайно, — киваю ему.

Бывший муж опускает глаза на мой живот и его ехидная ухмылка становится отчетливей.

— И забеременела случайно?

— Послушай, я не собираюсь обсуждать с тобой свою личную жизнь. Ты пришел, чтобы сказать мне о том, какая я плохая мать?

— Я пришел, чтобы помочь, — Паша переходит на серьезный тон. — Я заберу дочь, а ты сможешь решить эти проблемы. Ну зачем ее впутывать во все это? Пусть побудет у меня некоторое время, вдали от скандала, потом заберешь ее.

— Паша, — я немного раздражаюсь. — Твоя дочь ходит в гимназию, расположенную за полтора часа езды от места, где ты живешь. Как она будет добираться в университет? Кто ее будет отвозить? У тебя, насколько я знаю, нет машины, как и денег на такси. Или ты предполагал, что добрым будешь ты, а банкет оплачу я?

По тому, как он неудобно переминается и молчит, понимаю, что именно так он и думал. Что я отвезу к нему дочь, что он, возможно, даже даст интервью журналистам, за деньги естественно, и скажет, что вот он добрый отец, прекрасный, никогда в скандалы не ввязывался. А оплачивать все это буду я, ведь у меня есть деньги, а Маришка наша общая дочь. Мне ведь не сложно?

Со злостью жму на кнопку открытия ворот, чтобы выставить бывшего мужа на улицу и больше никогда не видеть. О таком лицемерии я никогда даже и не думала, поэтому единственное, чего я хочу — больше никогда не видеть этого человека.

— До свидания, Паша, — устало говорю и указываю ему на дверь.

Он не уходит. Продолжает стоять и буравить меня взглядом, а под конец произносит:

— Для Маришки так будет лучше.

— Как так, Паша? Знать, что ее мать легко отдала ее отцу и забыла? Слушать о том, что я плохая, смотреть новости, которые ты будешь включать и зомбироваться от твоей матери? Я ни за что не отдам ее тебе, она останется со мной. О скандале не переживай, тебя не тронут. Просто забудь о том, что мы существуем, как ты это делал всегда.

— Мила, я ведь просто хочу помочь, — Паша пытается оправдаться, но я лишь замечаю то, как отъезжают ворота.

— Всего доброго, Павел. Надеюсь, в ближайшее время мы не встретимся, — говорю абсолютную правду, потому что видеть его больше не хочу.

— Марина дома? — вдруг интересуется он и направляется к дому.

Я же не могу поверить своим глазам и радуюсь, что дочь у подруги, а дома закрыт на ключ. Иду за мужчиной и по пути достаю телефон, чтобы набрать полицию и попросить забрать бывшего мужа. В конце концов у него нет никаких прав находиться на моей территории, а то, что он делает — противозаконно.

— Паша, Марины дома нет, прекрати дергать дверь, потому что она заперта, — с дрожью в голосе произношу. — Если ты не перестанешь, я вызову полицию.

Я, как и все девушки, мечтала о классической свадьбе: белое платье, длинная фата, венчание в церкви и обещание любить супруга до конца своих дней. Я была слишком романтичной двадцать лет назад, грезила о принце на белом коне и о том, что он обязательно однажды появится и увезет меня далеко-далеко. Конечно же, никакого принца мне не повстречалось.

Вместо него на горизонте замелькал Павел, поначалу внимательный, обходительный, романтичный и нежный. Мы как-то быстро завязали серьезные отношения, а после и поженились: тихонько расписались в ЗАГСе без платьев, обещаний и прочего. Павел надел на мой палец кольцо, поцеловал и, взяв меня за руку, повел на выход. Я ждала, что он возьмет меня на руки, но нет…

Наша семейная жизнь началась с разочарования, но потом я узнала, что беременна.

Даже сейчас помню то непонятное теснящее чувство внутри, когда в девятнадцать я сделала тест и узнала, что беременна. Паша воспринял информацию довольно нормально, улыбался и даже подарил цветы, поздравив с будущим материнством. Я видела, что он не очень хотел ребенка. И дело даже не в том, что у нас родилась дочь, а в том, что он в принципе не желал заниматься воспитанием. Это напрягало, но тогда я думала, что все изменится с рождением. Не изменилось, но я упорно считала, что все еще можно исправить. И лишь случай с клубникой показал мне, что ничего не произойдет, что Паша, наверное, даже будет доволен, если мы, как и прежде, останемся только вдвоем.

Я не знаю, почему думаю об этом сейчас. Наверное потому, чтобы убедиться в том, что Маришка ему не нужна. Никогда не была нужна. Как только она родилась, между нами что-то изменилось. Я вдруг поняла, что моя любовь к дочери сильная, безграничная, что из-за нее я готова на все, а муж… он отошел на второй план. Его образ стерся, наружу полезли недостатки, хотя целых пять лет я старалась, делала попытки что-то изменить. Оставляла Маришку маме, чтобы остаться с мужем наедине, но это ничего не давало.

Мы упорно отдалялись друг от друга, у меня больше не было чувства безграничного восхищения при виде Паши. Я даже не хотела его в постели, не возбуждалась, хотя упорно делала вид, что мне приятно.

— Девушка, вам нравится?

Из раздумий меня вырывает голос продавца-консультанта: девушки, что помогала мне выбрать платье.

— Да, да, конечно, — быстро киваю и скрываюсь в раздевалке, чтобы переодеться.

Я выросла, а мечты остались. Я все так же хочу белое платье, фату и свадьбу, а еще фату. И чтобы меня вынесли из стен сначала церкви, а потом и ЗАГСа на руках. Я знаю, что этого не будет и запрещаю себе мечтать. Снимаю с себя кремовое платье и аккуратно вешаю его на плечики, надеваю свой джинсовый комбинезон и выхожу из примерочной.

— Вам очень идет, Мила.

Девушка, которую я попросила помочь, прекрасно меня знает. Я прихожу в этот магазин одежды для беременных вот уже четыре месяца подряд. Вначале я покупала обычные вещи, но как только животик стал расти, поняла, что мне нужна одежда особенного кроя. Вот и сейчас я купила платье, идеально сидящее по фигуре и выгодно подчеркивающее животик.

— Спасибо, — благодарю девушку, протягиваю ей карту для оплаты и выхожу из магазина.

Давид обещал заехать ближе к семи одиннадцати, а это означает, что у меня еще два часа свободного времени. Их я трачу на укладку и нанесение макияжа. Наша роспись в ЗАГСе назначена на одиннадцать тридцать, а в девять я бегаю по магазинам. Не так еще год назад я представляла свадьбу. Думала, что у меня будет возможность надеть белое платье, заказать ресторан с изысканными блюдами, пригласить родителей, чтобы они порадовались за дочь, знакомых, друзей. Да всех!

В мой первый брак у нас с Пашей банально не было денег на все это, и я пообещала себе, что если когда-либо выйду замуж снова, все будет так, как я мечтала.

Не будет.

Теперь я это понимаю, но внутри все равно что-то сжимается. Я держу в руках пакет с платьем и туфлями-лодочками на низком ходу, а в голове кружится множество самых разных мыслей.

В салон я попадаю довольно быстро. Водитель вызванного мною такси знает окружной путь, и мы добираемся до салона за пятнадцать минут. Я благодарю мужчину за поездку, оплачиваю проезд и вылезаю из машины, направляясь в салон. По пути скидываю Давиду локацию и прошу забрать меня отсюда, потому что времени вернуться обратно у меня наверняка не будет. Дочь приедет напрямую в ЗАГС, а вот родители поздравили меня по телефону.

За полтора часа, что я провожу в салоне, мне делают укладку, наносят праздничный, но не слишком откровенный макияж. Я прошу девушку, что надо мной колдовала где-то переодеться и делаю это в небольшой подсобке. Сбрасываю удобный джинсовый комбинезон, надеваю кремовое платье с кружевом на рукавах, обуваю на ноги лодочки и удовлетворенно смотрю на себя в зеркало. Это совсем не то, чего я хотела. И пусть мне уже тридцать восемь, я хочу, чтобы все было по-другому.

Тем не менее, нацепив на лицо радостную улыбку, спускаюсь вниз и выхожу из салона, предварительно поблагодарив всех, кто надо мной трудился. Машина Давида уже стоит у входа, а сам мужчина стоит, склонившись к капоту. Он что-то просматривает в телефоне, но при виде меня блокирует экран и проходится по моей фигуре взглядом.

— Тебе идет, — Давид кивает на платье и улыбается. — Извини, что автомобиль без украшений, времени выбирать что-то не было.

— Мам, а мне обязательно нужно переезжать? — Маришка умоляюще смотрит на меня. — Я не могу остаться в нашем доме?

— Мариш, ну ты же не маленькая, как ты себе это представляешь? Конечно мы поедем вместе.

Дочь наигранно дует губы и лишь громко вздыхает, продолжая собирать вещи. У нас почти все готово. Чемоданы собраны, некоторые вещи, конечно, пришлось оставить, но мы заберем их чуть позже. Сейчас же на это просто нет времени и сил. Я закидываю в сумку айфон, даю знак грузчикам выносить сумки, а сама беру Маришку за руку и веду к машине Давида.

— Привет, — здоровается он, поворачиваясь к дочке с переднего сидения. — Мы так и не успели нормально познакомиться.

— Я Марина, вы Давид, вот и познакомились.

Такой я вижу Маришку впервые. Она дерзит и показательно отворачивается, прислоняясь лбом к окну. В ее поведении угадываю себя и понимаю, что в принципе получила свою копию, поэтому ругать ее за что-то не вижу смысла. Закрываю дверь и сажусь на переднее сидение к Давиду. Извиняюще улыбаюсь и чуть мотаю головой, давая мужчине понять, чтобы он не сердился. Все-таки все произошло так неожиданно, что ни я, ни дочка, не успели этого понять.

Дом Давида расположен не так далеко от нас. В таком же спальном и закрытом районе. Я совсем не хочу менять свою жизнь, но она уже изменилась и назад дороги нет. Журналисты начинают атаковать, в прессе выходит статья за статьей с какими-то разоблачениями и тянуть дальше просто не было смысла. Я хочу поговорить с Маришкой на счет перевода в другой университет, но почему-то думаю, что она даже не захочет об этом слышать. Впрочем, нужно будет поинтересоваться у Глеба, как он справляется.

В доме мы располагаемся быстро. Давид показывает Маришке ее комнату, за которой она тут же скрывается, а после проводит меня в спальню. Отдельную. Не знаю почему я сомневалась в том, что мы будем жить в разных комнатах, ведь наша роспись, по сути, не больше, чем просто договорной брак.

— Если захочешь что-то изменить — скажи.

— Да нет, все нормально.

Осматриваю просторную спальню с широкой кроватью. Рядом стоит тумбочка, большой шкаф-купе с зеркалом на всю дверцу, ворсистый теплый ковер в центре, кожаное кресло и журнальный столик. Набор мебели минимальный, но все, что нужно я и правда смогу докупить. Справа расположена дверь в ванную, но ее я осмотрю позже. Вместо этого поворачиваюсь к Давиду и произношу слова благодарности. У меня впервые появился тот, кто решил все проблемы самостоятельно, а не переложил их на хрупкие женские плечи.

— Я знаю, что это все новое для тебя и дочери и не знаю, сможете ли вы привыкнуть ко всему так быстро, как мне хотелось бы, но я постараюсь сделать все возможное, чтобы вам было легче.

Давид подходит ближе и останавливается в нескольких шагах, а я вспоминаю, как поцеловала его на глазах у всех. Ритка тут же отщелкала пару кадров, как и нанятый Давидом фотограф. Я не знала, зачем это ему нужно было, ведь мы собирались всего-лишь расписаться, но потом подумала, что несколько фотографий у журналистов, все же, должно быть. Видимо, именно для этого он и просил меня поцеловать его. Чтобы никто не усомнился в действительности нашего брака и не обвинил нас в обмане.

Сейчас же я не могу справиться с настойчивой тяжестью, возникшей внизу живота. Я знаю, что виной всему гормоны, потому что раньше, чтобы возбудиться, мне требовалось многим больше, чем просто присутствие мужчины и воспоминания о поцелуе.

— Мы можем попытаться стать нормальной семьей, — произносит Давид и смотрит в упор на меня.

— Не уверена, — мотаю головой.

— Я настолько противен тебе?

— Нет.

— Мила, мы могли бы попробовать.

Давид хватает меня за руку и аккуратно разворачивает к себе.

— Посмотри на меня, — его руки едва касаются моей щеки, Давид легонько проводит по нежной коже пальцами, и я вынужденно прикрываю глаза.

Правда, через мгновение тут же распахиваю их, но это уже не помогает. Мужчина склоняется ближе и хватает в плен мой рот. Нежно касается моих губ своими, слизывает с них капельки слюны и проталкивает внутрь язык. Я чувствую его запах: немного терпкий и вместе с этим такой сладкий и желанный.

Мне кажется, что поцелуй так давно не вызывал во мне такую бурю чувств: когда одновременно и хорошо, и невозможно, и волшебно. Когда хочется чего-то большего, когда разум затмевает единственное желание: положить руки Давиду на плечи и стянуть с него рубашку, коснуться пальцами наверняка горячей на ощупь кожи, провести по ней ладонями.

Из моего рта вырывается хриплый стон удовольствия, который Давид принимает за молчаливое согласие. Его рука зарывается в мои волосы, он крепче сжимает мой затылок и углубляет поцелуй, царапая нежную кожу щетиной. Я отвечаю. Мое расшевеленное желанием тело хочет большего. Продолжения, любви, страсти, хочет сексуальной разрядки и освобождения.

— Мила, — шепчет мужчина мне на ухо и склоняет лицо к моей шее, впиваясь в нее губами.

Все заканчивается так же быстро, как и началось. Дверь с хлопком открывается, Давид от меня отстраняется, и я вижу на пороге застывшую дочь, которая с удивлением смотрит на нас. Проходит всего пара мгновений, прежде чем она с грохотом закрывает дверь и убегает. Бросаюсь за ней, но стук двери внизу оповещает меня о том, что она сбежала из дома.

— Может, лучше мне пойти за ней?

Моя дочь сбежала, а я все еще не знаю, что делать: то ли бежать за ней, то ли ждать, пока Глеб вернет ее.

— Не переживай, Глеб догонит ее, поговорит и приведет домой. Возможно, они немного погуляют.

Я лишь киваю и сажусь на стул на кухне, крепко сжимаю руки в замок и стараюсь унять дыхание. У меня почему-то это никак не получается. Свадьбу, как и переезд, я планировала вовсе не так. Точнее, совсем не планировала. Получилось, что получилось. Дочь на меня обиделась, а я позволила себе поцеловать Давида. Не оттолкнула и не возвела стену, которая должна была появиться. Просто смирилась с неизбежным: с тем, что мы попробуем сблизиться.

— Мила, прости, это я виноват в том, что случилось.

— Виноват Дима, мы же просто оказались пешками в его игре, — спокойно произношу. — Я все же пойду искать Марину.

— Я с тобой.

Мы вместе выходим из дома, но не успеваем сесть в машину и выехать за ворота, потому что как раз в этот момент на территорию заходит Глеб и Марина. Дочка обеими руками обнимает себя за плечи и, бросив на меня короткий взгляд, снова опускает голову вниз, стараясь не смотреть на меня. Она не обижена, просто мы обсудили с ней возможность замужества и того, что нам некоторое время придется пожить в доме Давида, но я не предполагала, что дело зайдет чуть дальше. Я и представить не могла, что начну что-то испытывать к мужчине, что мне могут понравиться его поцелуи.

— Мариш, — тяну к дочери руку, но она увиливает и просит:

— Поговорим потом, ладно, мам?

Я даю ей время. Соглашаюсь и прихожу к ней только спустя три дня. Накал страстей улегся, Давид почти не появляется в доме, Глеб все больше времени начинает уделять Маришке, а я решаю прийти со своими объяснениями. Не знаю, нужны ли они ей, но попытаться я должна.

— Прости, мам, что я так долго тянула, — произносит дочка, едва я захожу к ней в комнату. — Я просто… — она вздыхает, и я ее прекрасно понимаю. Маришка растерялась. Она надеялась, что это все временно, что это не по-настоящему и как только скандал уляжется все будет как прежде: она будет жить вместе со мной и ничего не изменится. Ритм жизни пойдет своим чередом. Наш поцелуй с Давидом мог все перевернуть, мог заставить меня и мужчину изменить свои планы, а они, в свою очередь, обязательно повлияют на детей.

— Я должна была прийти раньше, — оправдываюсь и сажусь на край кровати. — Мне не хватало смелости.

Дверь закрыта, нас никто не услышит, но слова почему-то не идут. Я всегда говорила с дочкой по душам. Не было того, о чем мы не могли поболтать, что не могли обсудить. Любая тема была нам по плечу, но сейчас мне сложно, пожалуй, потому, что я просто не знаю, что говорить. Что мы с Давидом вместе и нам придется задержаться в доме чуть на дольше? Это не так. Мы не вместе, просто… она сделала поспешные выводы.

— Ваш брак настоящий, да? — тихо спрашивает Маришка, и я не могу не уверить ее в обратном.

— Нет, что ты, мышка. Мы просто… это случайность, Мариш.

— То есть ты не любишь отца Глеба?

— Нет.

— И вы разведетесь?

— Обязательно.

Я говорю то, что на моем месте скажет любая другая мать, лишь бы ее дочь не была обижена. Да и разве мы не планируем развестись? Планируем. Наш брак временный, после чего каждый из нас разойдется по разным сторонам.

— А Кирюша, он…

Дочь замолкает, а я задерживаю дыхание, понимая, что мы подошли к самому важному. Я знала, что рано или поздно Маришка спросит о братике, вернее о том, кто его отец. Врать я не буду, поэтому говорю дочке правду.

— Давид его отец, Марин.

Между нами повисает неловкая пауза. Я чувствую себя виноватой, потому что не сказала этого ей раньше, а дочка… мне на мгновения кажется, что она слишком расстроена.

— Что-то не так? — уточняю у нее, но она лишь мотает головой.

— Все хорошо, мам, — Маришка выдавливает из себя улыбку и придвигается ближе. — Я тут подумала… почему бы вам не попробовать? Ну, отношения? Он отец Кирюши и вроде бы неплохой мужчина. Во всяком случае лучше этого твоего бывшего Димы. Попробуйте, мам…

Я вижу, что Марина чем-то расстроена, но она уверенно берет мои руки в свои и сжимает их.

— Что с тобой? Ты чем-то расстроена?

— Да так, — отмахивается дочка. — Не бери в голову. С парнем поссорилась. Мы помиримся и все будет хорошо, а ты попробуй, мам… ты столько была только моей мамой, что сейчас заслужила своего счастья.

Возможно, она и права. Мне действительно стоит попробовать пожить для себя, построить отношения с мужчиной, который является отцом моего сына. Почему я должна быть одинокой? Маришка улыбается так искренне, что я впервые за долгое время действительно задумываюсь об отношениях с Давидом. Меня к нему тянет, он не противен мне, а то, что случилось… это ведь далеко в прошлом и однажды я смогу все забыть.

— Мил, ты помнишь, что на сегодня назначена встреча с журналистами? — утром напоминает Давид.

Я бы и рада забыть, да только это единственный наш выход раз и навсегда покончить с проблемами, с насмешками и косыми взглядами.

— Скажите, что вы чувствовали, когда узнали, что ваш парень предал вас?

На первый взгляд вопросы кажутся куда простыми, но я ведь знаю, что это только начало. Что чем дальше, тем все будет провокационнее и откровеннее.

— Растерянность, смятение, боль, — описываю свои чувства. — Я думала, что моя жизнь закончилась, когда увидела его с женой и… — улыбаюсь через силу. — Я тогда еще думала, что это сестра или… партнер по бизнесу.

— А как вы узнали? — следует следующий вопрос.

— Случайно, — пожимаю плечами. — Пошла за девушкой в туалет, разговорились и узнала.

Повисает пауза, во время которой Давид поворачивается ко мне и крепко сжимает мою руку под столом. Естественно, этого не видно журналистам, но именно это позволяет мне сидеть дальше, расправить плечи и пройти сквозь все снова. Сквозь все, что я бы не хотела даже вспоминать, потому что это невыносимо больно, ужасно и невозможно.

— Скажите, а как вы согласились на… — журналистка замолкает. — Секс втроем.

Этот вопрос она задает уже Давиду. Он лишь кивает и усмехается.

— Знаете, я никогда не привязывал себя отношениями, — откровенно говорит он. — Девочки на одну ночь, женщины, готовые отдать свое тело без обязательств, ну вы понимаете.

Он улыбается той самой беззаботной и заигрывающей улыбкой, на которую только способен.

— Здесь мне прилетело предложение от Дмитрия. Я его принял, потому что был уверен в чистоте партнеров, да и девушка, как он мне сказал, была не против. Кто же знал, что она даже не знала о моем существовании, — с ноткой горечи в голове, выдает он.

— И что же вы сделали, когда узнали?

— И как узнали?

— А когда поняли?

Вопросы сыплются один за другим. Давид едва поспевает отвечать на каждый, но все же держится гораздо увереннее меня. Я же с ужасом жду, когда о тройничке начнут спрашивать и меня. Не хочу ничего говорить, не хочу сидеть перед ними и обнажать свои чувства. Разве это правильно? Почему они лезут в мою душу?

Видимо, это как-то отображается на моем лице, потому что Давид тут же прерывает конференцию и просит десять минут отдыха. Мужчина берет меня за руку и выводит из зала в какой-то то ли кабинет, то ли подсобку.

— Эй, ты как? — он аккуратно касается моей щеки и заправляет за ухо прядь волос. — Как себя чувствуешь?

— Давай уйдем, — предлагаю совершенно безумную идею. — Сбежим отсюда и обо все забудем, — я говорю серьезно и Давид это понимает. Он лишь мотает головой.

— Мы не можем, Мила.

Я знаю это, но все равно хочется сделать так. Сбежать и не рассказать больше ничего. Не пускать их к себе в душу. Не позволять зайти слишком далеко. Я хочу забыть о них. Забыть о том, что эти люди существуют. И о том, что случилось. Если бы можно было вернуть время вспять, я больше не была бы такой наивной и доверчивой, не ждала бы предложения и не верила бы его словам любви. Ничему бы не верила.

— Иди ко мне.

Давид притягивает меня к своему мощному телу, обнимает за плечи руками и нежно целует в висок.

— Я обещаю тебе, что все будет хорошо, Мила, слышишь? Все будет хорошо, я не дам им зайти слишком далеко.

Я лишь киваю. Мне безумно сложно обнажать свою душу и рассказывать о чувствах. Я не могу так, как другие: смотреть в глаза и врать, сочинять то, чего не было. И пусть сейчас ни врать ни сочинять не нужно, я не хочу видеться с журналистами. Это невыносимо: понимать, что над тобой просто издеваются, что им наплевать на то, кто ты, какой ты человек. Их интересует сенсация и они пойдут на все, чтобы ее заполучить.

— Я в порядке, — сиплю. — Правда, в порядке.

Давид отстраняется, но не спешит отпускать мою ладонь из своей руки.

— Идем, — говорю я и делаю шаг к двери.

Чем быстрее мы покончим со всем этим, тем лучше будет для всех.

Мы возвращаемся в зал, садимся на свои места. Я даже улыбаюсь журналистам, хотя каждый из них — пиранья, акула, желающая растерзать меня на глазах у всех.

— Скажите, Мила, а как вы узнали, что той ночью с вами был третий мужчина?

Я делаю едва заметный вдох, чтобы успокоиться.

— Я забеременела, — говорю и слышу, как гул голосов проходится по толпе. — Тогда Дмитрий сообщил, что был не один и он не является отцом моего ребенка.

— То есть вы забеременели от Давида? Или были еще другие?

Последнее сказано с целью задеть, подколоть и показать, что я могла бы пасть еще ниже и это было бы не удивительно.

— Нет, больше никого не было. Отцом моего ребенка является мой муж.

С вызовом смотрю на ошарашенные лица журналистов. Явно ведь эта информация не успела просочиться к ним.

— Вы женаты?

— Когда вы успели?

— Спокойно, — тут же осаждает толпу Давид. — Да, мы женаты. Расписались совсем недавно. Мы с Милой, — он накрывает мою холодную руку своей. — Мы поняли, что любим друг друга. Я сделал предложение, она ответила согласием. Мы собираемся растить нашего ребенка в любви и согласии и да… — он обводит взглядом присутствующих. — Мы бы хотели забыть то, что случилось. Не вижу смысла это обсуждать дальше.

Давид

Я не хотел жениться. Думал, что если когда-то и встречу свою единственную, то она точно будет сильной, волевой и идеальной женщиной, которая приемлет свободные отношения. Думал, что женюсь и не нужно будет останавливаться на одной. Что у меня будет выбор между женщинами, я смогу свободно заниматься сексом с кем захочу, а у жены будет только одна забота: тратить мои деньги и работать.

Я ошибся.

Увидел Милу и понял, что она мой идеал. Правда, чем больше я ее узнавал, тем сильнее понимал, что она другая. Такая, как она, не простит измену и никогда не согласится на свободные отношения в браке. Я понял это, едва увидел ее реакцию на измену Димы в кафе. Понял, но не разочаровался в ней. Да и как можно разочароваться, когда была вероятность, что она носила моего ребенка. Я понял это почти сразу, как узнал о беременности.

В ту ночь Дима использовал презерватив, а мой… мой порвался. Я говорил ему об этом, просил его, чтобы он сказал девушке об этом, но он, видимо, не услышал. Или же решил, что ничего подобного с Милой случиться не может. Случилось. И пусть я до последнего сомневался в отцовстве, вероятность была высокой.

И вот сейчас, когда Мила сидит у стены и плачет, я просто не знаю, что делать. Я отчасти растерян, немного сконфужен и совершенно не понимаю, как именно утешать сильную женщину, которая впервые расплакалась передо мной. Я даже не помню, чтобы она плакала, когда узнала о предательстве Димы. А сейчас… она полностью обнажена и немного расстроена. Я не знаю, как ее утешить и что сказать, чтобы облегчить ее боль.

Мне трудно понять ее проблемы, потому что как бы мне было неприятно, я быстро забуду о том, что случилось. Для меня, как для мужчины, участие в тройничке ничем плохим не закончится. Было и было, очко в мою пользу, а вот Мила. Для нее все по-другому и мне это понять очень сложно.

— Мил, — я сажусь рядом с ней и приобнимаю за плечи, стараясь не сделать хуже. — Все будет в порядке. Скандал скоро забудется.

— Нет, — она упрямо мотает головой. — Все только начинается, Давид, ты не видишь? — она вдруг поднимает голову, и я вижу ее заплаканные глаза. — Они роются в нашем грязном белье. Копаются в нем все сильнее и сильнее, понимаешь? Смакуют подробности. Я хочу забыть, а мне напоминают.

— Мы больше не будем разговаривать с прессой.

Эта идея пришла мне сразу, как я поняла замысел журналистов. Ни одного интервью не хватит, чтобы все всё забыли. Мы будем говорить, нам в ответ задавать провокационные вопросы. Пока мы будем на виду, все станут говорить, обсуждать.

— Не будем. И жить вместе нам нет смысла. Ты же видишь, что это не работает?

Она вытирает слезы с заплаканного лица, убирает пряди волос, упавшие наперед и все так же смотрит на меня. Я понимаю, о чем она говорит и знаю, что наш брак никак не успокоит журналистов. Я предлагал ей замужество по другой причине, пусть она об этом и не знает. Впервые за долгое время мне хочется обычную семью. Нормальную. Чтобы мой ребенок рос в полноценной семье, чтобы у Глеба была мать, которая бросила его уже давно.

Мила как-то резко прекращает плакать. Я не знаю, что с ней случается, но она неуклюже поднимается на ноги и идет внутрь дома. Я же растираю руками лицо и пытаюсь понять, что мне делать дальше. Все так запутанно и непонятно, что я не понимаю как быть дальше. Давить на Милу не хочу. Пусть она побудет наедине с собой, успокоиться, примет душ. За это время я приготовлю ужин.

Я занимался этим все время, что Глеб был ребенком: учился готовить завтраки, обеды и ужины. Нет, первое время, конечно, заказывал все в кафе, но со временем научился, решив, что ресторанная еда не сможет заменить домашнюю. Так и сейчас. Вместо того, чтобы что-то заказать в ресторане, я готовлю сам. На это уходит примерно два часа, но это ничто по сравнению с тем, что я успокаиваюсь и даже готов к разговору с Милой. Готов поговорить с ней, обсудить возможность дальнейшей семейной жизни. Я не хочу развод, к тому же сейчас он нам и не нужен.

Глеба и Марины еще нет, поэтому я пишу сыну смс и спрашиваю, где они. Он отвечает, что будут совсем скоро, и я поднимаюсь к Миле. Вопреки моим представлениям о том, что она уже на пути сборов вещей, это не так. Мила спокойно сидит на кровати, поджав под себя ноги. Едва я захожу в комнату, она поворачивает ко мне голову.

— Ужин готов, — сообщаю ей.

— Прости, нужно было мне, — она виновато улыбается.

— Нет, не нужно, мне не сложно.

Она лишь кивает.

— Марина и Глеб скоро будут дома. Поужинаем вместе?

Я не мастер говорить, но понимаю, что хочу быть рядом с этой женщиной. Пусть это не навсегда, но нам неплохо бы просто попробовать.

— Я так запуталась, — вдруг признается Мила. — Все вышло из-под моего контроля. Я даже не знаю, что происходит с моей компанией, потому что все эти дни была занята тем, что думала о журналистах. Я понятия не имею, как там обстоят дела.

— Завтра поедем, если хочешь. Я же обещал инвестировать, помнишь?

— Помню, — киваю. — Ты все еще хочешь это сделать?

— Конечно. Я нахожу ваше предложение довольно выгодным для своего бизнеса.

— Или просто хочешь поддержать меня.

Последний месяц беременности дается мне особенно тяжко. Я хожу, как утка, перекатываясь из стороны в сторону. Живот очень большой для моих худых ног, поэтому я выгляжу смешно и немного глупо, но это не так важно, ведь я чувствую себя по-настоящему счастливой даже несмотря на то, что журналисты все еще не отстали от нас и время от времени раздувают скандал на ровном месте.

В конце концов, как говорит Давид, однажды они обо всём забудут и перестанут дуть на угасающий огонь. Я согласна с ним, поэтому перестаю обращать внимание на раздражающих личностей и всегда отвечаю строго “никаких комментариев”. К Маришке, вопреки ожиданиям, не лезут, но моя дочь, как оказалось, сильнее меня. Она поддерживает меня и помогает, хотя видно, что иногда она чем-то недовольна. Лезть к ней в душу я не хочу, хотя иногда спрашиваю, в чем дело и почему она расстроена. Делиться Мариша не хочет, а я не настаиваю.

— Ма-а-а-а-ам, я убежала, — кричит Маришка из гостинной, а после ее светловолосая макушка появляется в дверях.

— Тебя Глеб заберет?

На мгновения ее лицо темнеет, она задумывается, но после активно кивает и машет мне рукой. Я не знаю, что происходит между ней и Глебом. Они не ссорятся при нас и общаются вполне приемлемо, но иногда мне кажется, что моя дочь его ненавидит. Или любит. О последнем не хочу даже думать. Не хватает нам одного скандала, как подхватим другой. Об этом не может быть и речи. Я надеюсь, что Глеб и Маришка просто повздорили, что-то не поделили или не сходятся характером.

Бросив взгляд на часы, понимаю, что только восемь, а Давид ушел уже давно. В последнее время он работает едва ли не в тройном режиме. Моя компания частично легла на него. Да, я оставила, конечно, человека, но после инвестиций, Давид захотел лично проследить за распределением бюджета и тем, как будет идти расширение. Я думала, что его не будет, потому что многие настроятся против нас и не воспримут расширение, но нет.

Приготовив обед для Глеба и Маришки, а также ужин для всех, решаю прогуляться, чтобы подышать свежим воздухом. Выхожу на улицу, закрываю дом и иду гулять по территории. Здесь тихо, есть несколько кафешек, ресторан и даже парковая зона, куда я и отправляюсь. Через несколько часов прогулки захожу в кафе, чтобы заказать латте и чуть согреться. Все же на улице немного прохладно, а я в одном тоненьком пальто.

У кассы три человека, так что очередь быстро подходит ко мне. Я прошу у баристы сделать латте, протягиваю деньги и жду заказ, когда на экране телевизора включаются новости. Я вовсе не обращаю на них внимания, рассматривая интерьер, но что-то заставляет меня приковать взгляд к телевизору. Через секунду я понимаю, что именно. Там мой бывший муж Паша. Сидит в какой-то студии и улыбается.

— Ваш заказ, — бариста протягивает мне стакан с латте и желает приятного аппетита, а я не могу отвести взгляда от экрана.

В кофейне никого нет. Только я и парень, который протянул мне латте. Я не верю, что там, по ту сторону экрана, мой бывший муж. Я не могу слышать, что он говорит, потому что звук убавлен на минимум, а просить сделать громче я не стану. Вместо этого дрожащей рукой беру латте, накрываю его крышечкой, вставляю в зазор трубочку и толкаю дверь наружу.

Я не знаю, что там за новости показывали, но почему-то уверена, что стоит мне вбить свое имя в поисковую строку, видео с интервью выбьет тут же. Интересно, как давно он дал его? И почему ничего не сказал мне? Что рассказал? Что я плохая мать, все время думающая о бизнесе? Или что я его бросила, едва поняла, что смогу справиться без него? Не уверена, что хочу знать, но понимаю, что едва доберусь домой, открою браузер и найду то, что мне интересно.

Сейчас же решаю не портить себе прогулку и просто наслаждаться жизнью. Совсем скоро на свет появится Кирюша. После этого мы вместе будем гулять, я, с коляской впереди, а он, с соской во рту и счастливой беззубой улыбкой. Уверена, что у нас с Давидом родится самый лучший и красивый сын на свете, а Глеб и Маришка станут идеальными братом и сестрой для него. Я хочу в это верить и верю, потому что ничего другого не остается.

Насладившись вкусом латте и вдоволь нагулявшись, решаю, что пора возвращаться домой. Возвращение занимает минут сорок, потому что зашла я таки довольно далеко. Конечно, ни Маришки, ни Глеба еще нет дома. Зайдя в ванную и вымыв руки, целенаправленно занимаю себя еще чем-нибудь. Понимаю, что делаю это специально, чтобы не смотреть то видео, но в конце концов, подхожу к макбуку и загружаю его, заходя в сеть.

Интервью я нахожу почти сразу. Оказывается, Павел давал его совсем недавно, а если быть точной, час назад. Видимо, та трансляция в кафе была напрямую с прямого эфира. Открыв видео на весь экран и включив звук, слышу:

— Почему вы расстались с женой?

— Это длинная и сложная история…

Павел явно заигрывает с публикой: смущается на показ и отводит взгляд. Делает все, чтобы доверчивые люди поверили. Мне же даже интересно, что он скажет, хотя я на сто процентов уверена, что ничего хорошего.

— Ну же, Павел, вы пришли сюда открыться и поделиться тем, как вам жилось с Милой Рогозиной.

Если слова ведущего и напрягают меня, то лишь подсознательно.

— Ну что ж, — Паша улыбается. — Мила изменила мне.

Ведущий протягивает удивленное “о-о-о-о”, а я думаю о том, какой же все-таки мой бывший муж скотина. Я и представить не могла, что он начнет выдумывать, что окунет меня в грязь тогда, когда я наиболее уязвима. Разве можно подставить женщину, пусть и бывшую жену, когда та находится на восьмом месяце беременности? Судя по всему, Паше плевать. Хотя о чем я. Он не стал спасать дочь, когда та в этом нуждалась, а тут чужой ребенок, к которому он не имеет дела.

По пути на первый этаж набираю Давида, чтобы попросить его приехать, но он не берет трубку. Пишу ему сообщение, в котором сообщаю, что к нам домой пришел Паша, и я его боюсь. Я не вру. Нового бывшего мужа я совершенно не знаю. Он изменился до неузнаваемости, стал другим, запросто может унизить и вдавить в грязь, как сделал в случае с интервью. Мне неизвестно, на что он способен еще пойти, чтобы окончательно меня раздавить.

Я спускаюсь как раз тогда, когда Паша барабанит кулаками в дверь. В нерешительности останавливаюсь посреди комнаты и не знаю, что делать дальше. Давид получил, но еще не открыл сообщение, и я переживаю, что он его попросту не увидит. Тогда что я буду делать с Пашей? Может, пора вызвать полицию?

Закончив с бесцельным стуком в дверь, Паша начинает дергать ручку и дверь поддается. Он заходит внутрь и с удивлением смотрит на меня.

— Ты что стояла и смотрела, как я стучу в дверь?

Пока он говорит, я оцениваю его внешнее состояние. Вроде бы не зол и не разъярен. Выглядит, как и прежде: спокойным и умиротворенным, даже я бы сказала позитивно настроенным.

— Я только спустилась.

Хочу высказать ему все, что думаю об интервью, но вначале решаю спросить, зачем он пришел.

— Ты к Маришке? — уточняю. — Ее нет дома. Она в универе.

— Я к тебе, Мила. Поговорить хочу.

— Хорошо. Кофе?

Я пытаюсь быть максимально вежливой хозяйкой, хотя видит бог, мне безумно сложно быть с ним любезной. Единственное, чего хочется — наброситься на мужчину и расцарапать ему лицо. Я до сих пор не могу понять, как он мог такое сказать обо мне, ведь у нас было все не так плохо, а я… я же все для него.

Чтобы не давать себе шанса думать о предательстве дальше, иду на кухню и занимаюсь приготовлением кофе. Украдкой посматриваю на телефон, но Давид все еще не прочитал сообщение. Я волнуюсь, но не хочу звонить ему еще раз, вдруг Паша действительно пришел просто поговорить.

Бывший муж садится за стол, а я поворачиваюсь к нему и ставлю на стол чашку с кофе. Он явно чувствует себя уверенней, чем в нашу прошлую встречу, и я прекрасно понимаю причину такого поведения. Ему же наверняка немало заплатили. И теперь он думает, что всё? Смог меня обыграть и окунуть в дерьмо, заставив его расхлебывать? Вот уж не думаю, что то, что он сделал, так просто сойдет ему с рук. Пусть не сейчас, но потом я обязательно вспомню это.

— Так о чем ты хотел поговорить? — аккуратно спрашиваю.

— Я все же решил, что теперь ты пересмотришь свое решение на счет Маришки и все же позволишь мне забрать ее.

— С чего я должна менять свое мнение?

— Ты разве не видела мое выступление?

Я даже не знаю, что сказать. Так открыто прийти, поведать, что вот там я оклеветал тебя, а ты разве не видела? И вообще, может, передумаешь и таки отпустишь дочку со мной? До побелевших костяшек сжимаю телефон, чтобы сдержаться и не швырнуть им в Пашу. Как он может? После того, как я столько лет едва ли не заглядывала ему в задницу, стараясь делать все для него? Разве так ведут себя бывшие мужья и жены?

— О чем ты? — решаю, что лучшее в этом случае — прикинуться ничего не понимающей дурочкой.

На несколько мгновений Паша даже тушуется, не зная, что ответить. Видно, что он явно не ожидал такого ответа и сейчас не знает, что говорить. Пересказывать то, что говорил явно же не вариант, а я говорю, что не смотрела. Вид Паши в этот момент бесценен и я жалею, что у нас в доме нет камеры. Я бы пересматривала этот момент и поднимала себе настроение.

— Извини, я думал, ты видела, — растерянно произносит. — Но это и не важно, я думаю, что Маришке все же будет лучше со мной.

— И что же ты такого сказал на интервью, что Мариша поедет с тобой?

— Я рассказал все, — тихо говорит он. — Всё о нашей жизни.

— И что именно?

Я не могу поверить, что он говорит это вправду. Он рассказал всё о нашей жизни? Такой он ее видел? Пока я всё делала по дому, а он был на работе, так это выглядело со стороны? И я ему изменила? Моему терпению приходит конец, когда на телефон приходит сообщение от Давида. Он пишет, что уже едет.

— И когда же я изменила тебе, Паша?

— Так ты видела? — с каким-то облегчением произносит он.

Он выглядит так, будто выполнил важнейшую миссию в своей жизни. Сейчас я не узнаю его и понимаю, что за то время, что мы не общались, он не просто изменился, он стал совершенно чужим человеком. Я даже думаю, не ударился ли он в какую-то секту, ведь на самом деле не может же себя человек так вести.

— Видела, — киваю. — И не понимаю, в какой из моментов я тебе изменила, а еще с чего ты взял, что я трахалась с мужиками за деньги и только поэтому у меня сейчас фирма.

Выхожу из себя за секунды.

— Я пахала, Паша, а ты вылил на меня ведро говна, а сейчас… ты приходишь сюда и радуешься тому, что смог вывести меня на чистую воду, а ведь ничего нет! И не было!

Не знаю почему оправдываюсь перед ним. Я зла и это единственное, что могу сделать в сложившейся ситуации. Высказать ему все в лицо, может хоть так боль, что рвется изнутри, уйдет, покинет и вытащит из сердца свои лапы. Мне по-настоящему больно лишь от мысли, что человек, с которым я прожила не один год, так предал меня.

— С тобой все в порядке? — обеспокоенно спрашивает Давид, усаживая меня на диван в гостиной. — Этот урод тебя не касался?

— Нет, все хорошо, — отвечаю сбивчиво, а сама, раз за разом, прокручиваю всё, что случилось несколько минут назад. Паша, Давид, драка и “наша дочь”. Сколько я помню, Дима даже через год отношений не называл Маришку дочкой. Это потом я поняла, почему, а тогда я даже не задумалась, почему так, почему он и не старается как-то изменить свое отношение к ней. Только сейчас я это понимаю: у него была жена и еще одна, да еще и с дочкой за плечами, ему не нужна была.

— Как ты увидел интервью?

— Секретарша показала. Я просил уведомлять ее о любых новостях, касающихся нас. Она принесла это за несколько минут до того, как я увидел твое сообщение. Я не досмотрел, — признается Давид. — Рванулся сюда, потому что понял: он не остановится ни перед чем.

Я лишь киваю и акцентирую внимание на том, как он сжимает мои ладони в своих, как поглаживает и растирает их, чтобы не доставить мне дискомфорта. Мне тепло и уютно рядом с ним, малыш внутри толкается так сильно, что это становится заметно под тонкой тканью платья. Я знаю, что Давид замечает это движение и сейчас, замерев, смотрит на мой живот.

— Можно? — хрипло просит у меня разрешения, и я не смею отказать.

Киваю и чуть вздрагиваю, когда его широкая мужская ладонь ложится на мой животик. Малыш внутри, как по требованию, тут же ударяет прямо в ее центр, и снова замолкает. Я же задерживаю дыхание и чуть улыбаюсь, понимая, что этот момент запомнится на всю жизнь. С Пашей ничего подобного не было. Он попросту не интересовался моей беременностью: даже помочь, и то ему было некогда. Тогда я думала, что это в порядке вещей и так живут все. Только со временем я стала ценить себя и ждать мужчину, который будет жить со мной не только ради вкусного борща и плюшек, а просто потому что любит меня.

— Сильный, — с улыбкой произносит Давид. — Богатырь.

Я лишь смущенно отвожу взгляд и смотрю куда-то в пол, чтобы не чувствовать себя неловко. Между нами все чаще возникают подобные моменты: то Давид обнимет меня сзади, когда я делаю кофе, то поцелуе в щеку в счет благодарности, то возьмет за руку так, что сердце в груди начинает биться быстрее. Я знаю, к чему всё и идет и сейчас это почему-то не пугает меня так сильно, как раньше.

— Я рад, что ты оставила малыша, — честно признается Давид.

Я лишь пожимаю плечами. У меня не было другого выхода: я бы не простила себя, если бы сделала аборт. Нет, я уважала выбор каждой женщины и понимала, что иногда аборт необходим, но я не могла.

Давид нехотя убирает руку с моего живота и садится рядом. Я же не отодвигаюсь, как делаю это обычно и даже поворачиваюсь к нему, садясь в позу лотоса.

— Я обещаю, что не подпущу его к тебе больше, — дает обещание Давид. — С завтрашнего дня здесь будет несколько человек из охраны, чувствую, он не оставит все это просто так.

— Думаешь, у него есть шанс отобрать у меня Маришку?

— Нет, но он попытается. У него явно есть сейчас деньги и желание тебе насолить, — произносит Давид.

— Я не понимаю, за что? — качаю головой.

— За то, что ты не с ним, за то, что сумела выбраться из нищеты и стала успешной. За то, что ты такая и он далеко от тебя по карьерной лестнице. За всё, Мила.

— Ма-а-а-а-м, — слышу голос Маришки, который доносится из прихожей.

Дочка буквально влетает в гостинную и в нерешительности останавливается, заметив нас с Давидом.

— Ты как приехала? — тут же обеспокоенно интересуюсь. — И почему?

— Я узнала о папе, — тихо говорит она. — Мне девочка в классе показала… мам, ты как?

Маришка подходит ближе и, сев с другой стороны, приобнимает меня за плечи. Так мы сидим несколько минут, после чего дочка решительно произносит:

— Он хочет меня забрать, да? Я не поеду! К нему не поеду! Он такого наговорил, — на ее лице неожиданно появляются слезы. — Это же вранье всё.

— Вранье, — соглашаюсь, — папа просто обиделся, что мы его оставили.

Рассказывать дочке о том, что он сделал это из зависти и озлобленности, я не стану. Когда-то она вырастет и поймет это, а пока ей достаточно той информации, которую я ей даю. Папа не хотел, чтобы мы его оставляли. Я знаю, что это на самом деле не так и что Паша сделал так, как сделал, но дочке лучше не знать этого.

— Мариш, ты голодна? Я приготовила обед.

— Нет, мам… — она мотает головой. — Я пойду к себе? В универ уже нет смысла возвращаться.

Соглашаюсь с ней и жду, пока она уйдет к себе, после предлагаю пообедать Давиду, но он отказывается.

— Ты едешь на работу? — интересуюсь у мужчины.

— Нет, останусь дома, на сегодня с работой покончено. Если хочешь, можем поехать на пикник, или сходить в ресторан.

— Ты серьезно?

— Почему нет, — удивляется он.

— Репортеры.

— Мы же не будем прятаться, Мила. Чем быстрее мы начнем жить, как прежде, тем легче от нас отстанут.

Дача простая и явно принадлежит обычному рабочему. Я внимательно осматриваю деревянные стены, потолок, скромное убранство, отмечаю уют и простоту обстановки. Здесь просто, но уютно, в спальне стоит большая двуспальная кровать, несколько тумбочек и шкаф, на кухне есть все, что может потребоваться жильцам: холодильник, мойка, стол со стульями. Внутри дома я даже нахожу туалет и ванную с душем. Мне становится как-то даже немного не по себе, что мы оставили детей и вдвоем приехали в этот отдаленный уголок.

— Что скажешь? — спрашивает Давид, когда входит внутрь после парковки машины. — Жить можно?

— Конечно! — быстро киваю. — Тут уютно и просторно. А главное, нет журналистов.

Я пытаюсь отшутиться, но взгляд Давида темнеет, будто я сказала что-то плохое. Ему, видимо, тоже не по себе от того, что происходит в нашем городе. От яростного преследования и постоянного внимания со стороны прессы. Он, как и я, хочет раз и навсегда забыть обо всем, что случилось и, наконец, начать нормальную семейную жизнь.

— Я думаю, что нескольких дней хватит. Я предупредил всех на работе, что меня нет. Глеб знает, он присмотрит за Маришей, а мы… — он подходит ко мне ближе и, не спрашивая разрешения, обвивает мой живот руками, устраиваясь сзади.

От него исходит приятное тепло и спокойствие. Стоя так я чувствую себя в полной безопасности, потому что мужчина рядом никогда не обидит меня. Странно, но куда-то ушла обида, заполняющая меня изнутри. Я больше не вспоминаю о том, что произошло между нами и не думаю, что Давид виноват. Он не знал, а я слишком сильно прикипела к нему, чтобы разочаровываться снова, хотя мне безумно страшно.

— Побудем вместе? — хрипло спрашивает он и переворачивает меня к себе.

Давид смотрит на меня так, что мне тут же становится не по себе. В его взгляде читается явное жаление. Не уверена, что готова, но когда мужчина рывном усаживает меня на стол, стоящий позади и впивается в мои губы, все сомнения мгновенно испаряются. Я понимаю, что хочу его так же сильно, как и он меня.

Мои руки сами тянутся к его аккуратно застегнутой рубашке, а дрожащие пальцы едва справляются с пуговицами, которые почему-то никак не хотят выскальзывать из петель. Он обнимает меня за плечи и тянет за замок платья, позволяя мне освободиться от него. Его ладони тут же опускаются мне на поясницу, сжимают, гладят, опускаются к ягодицам и поднимают меня, чтобы освободить низ от платья. Совсем скоро я остаюсь перед ним в одном нижнем белье. Несмотря на то, что между нами уже был секс, мне все равно немного неловко по его пристальным взглядом, которым он меня осматривает.

— Ты прекрасна!

Давид прижимается губами к моим губам, проталкивает язык глубже и целует так, что у меня дрожит все внутри. Набравшись смелости, касаюсь его плеч, провожу по ним руками, отмечаю мощные, стальные мышцы плеч и груди, и иду дальше, опуская руки ниже, доходя до прорисованных кубиков пресса. У Давида твердый, прорисованный пресс и мощная фигура, от одного взгляда на которую, хочется тут же протянуть руки и пощупать все.

Нас будто срывает. Мы уже не отдаем себе отчета в том, что творим. Набравшись смелости и поняв, что я не собираюсь его отталкивать, Давид произносит:

— Охереть, как ты прекрасна.

Я принимаю это за лучший комплимент в своей жизни и тянусь туда, где сосредоточено его желание. У него огромный, каменный член, который норовит разорвать штаны, если не получит разрядки. Не знаю, были ли у него женщины с момента нашего союза и до сегодня, но сейчас я совершенно не хочу об этом думать. Его желание сильно и неподдельно. Это единственное, что меня действительно волнует.

— Я хочу тебя, Давид, — шепчу и сжимаю его член сильнее. — Пожалуйста.

— Скажи это еще раз.

— Хочу тебя. Трахни меня.

Не требуя больше никаких разрешений и слов, Давид одним махом стаскивает с себя штаны и освобождает вздыбленный член от штанов. Это первый раз, когда я вижу Давида голым. В наш первый раз я его только чувствовала и сейчас понимаю, почему тот секс показался мне лучшим, что было в моей жизни. Не припомню, чтобы Дима был обделен размером, но Давид… невооруженным глазом заметно, что он значительно выигрывает.

— Нравится?

— Ты большой, — не без тени смущения констатирую факт.

— Тебе точно можно? — аккуратно интересуется он, и я киваю, думая, правда, о том, что мне не просто можно, мне нужно заниматься сексом. И чем чаще я это буду делать, тем проще мне будет родить.

Ему, конечно же, я об этом не говорю и молча жду, когда Давид, наконец, втолкнет в меня свой член и доведет до оргазма. Заметив его нерешительность, вопросительно вскидываю бровь:

— У меня нет презервативов.

— Ты здоров?

— Я… да… да, конечно.

— Перед тобой женщина, которой вот-вот родить, второго не сделаешь, можешь не переживать.

Издав утробный рык, Давид стаскивает с меня трусики и аккуратно толкается внутрь. У меня не было мужчины с того самого момента, как я забеременела и сейчас мне немного дискомфортно от движений члена внутри. Правда, дискомфорт очень быстро проходит и ему на смену приходит желание. Я никогда не была ханжой, но секс с Давидом почему-то возбуждает до искр из глаз. Видимо, это все гормоны, потому что я едва сдерживаю крики, а через пару толчков посылаю все к черту и кричу во все горло, потому что сил сдерживаться у меня больше не осталось.

— Не устала? — спрашивает Давид через полчаса.

Мы собрались погулять и вышли полчаса назад, а он уже спрашивает, не устала ли я. Лишь мотаю головой и произношу:

— Все в порядке. Мне полезен свежий воздух.

Еще утром я почувствовала небольшую тошноту и головокружение: сказывался последний месяц беременности. Становилось всё труднее и труднее носить малыша, а еще хотелось поскорее родить, взять Кирюшу на ручки, вдохнуть его запах и приложить к груди.

Я до сих пор помню то чувство, когда кормила Маришку. Его нельзя сравнить ни с чем. Я так любила кормить свою малышку, взять ее на руки, прижать к груди и смотреть на то, как она торопливо обхватывает сосок и тянет молоко, смотря на меня своими огромными глазками. Именно тогда я поняла, что такое безграничная любовь к ребенку. Ни к одному мужчине я никогда не чувствовала ничего подобного и уверена, что не почувствую.

Пашу я не любила, Диму тоже, хотя его предательство и стало для меня настоящим ударом. Давид. С ним всё по-другому. Я не до конца осознаю, что чувствую, но это гораздо сильнее, чем то, что было с Димой и Пашей. С Давидом я чувствую себя в полной безопасности, он тот, кого я хочу быть рядом и в ком я уверена. Не знаю, откуда эта уверенность, но только сейчас я поняла, что верю ему буквально во всем. Не боюсь, что он поступит так же, как и Дима, зная, что этого никогда не будет.

— Вон, смотри, речка.

Давид тянет меня за руку к реке, и я едва поспеваю за ним. На самом деле я давно так не отдыхала: чтобы не думать ни о чем, не вспоминать о журналистах, не работать.

Внизу живота немного поднывает. Это привычные мне тренировочные схватки. О них меня уведомила гинеколог, потому что с Маришкой таких не было, а в последнее время подобные ощущения появляются довольно часто.

— Точно всё в порядке? — уточняет Давид. — Ты что-то неважно выглядишь.

— Да, просто ходить на последнем месяце беременности не так просто, — усмехаюсь. — Со мной всё в порядке.

Давид кивает и остаток прогулки мы проводим без вопросов о моем самочувствии. Он больше не спрашивает, как мое самочувствие, не интересуется тем, нормально ли всё. Когда мы уже возвращаемся домой, понимаю, что нормально далеко не всё. Внизу начинает тянуть сильнее и чаще, чем обычно. Я бы и не обратила внимание, но срок уже поджимает, что, если это уже не просто тренировочные схватки, а настоящие.

Уже дома я убеждаюсь в том, что они действительно настоящие. Внизу начинает болеть сильнее, поясницу ломит, и я хватаю Давида за руку. Он обеспокоенно смотрит на меня и вмиг меняется в лице.

— Что болит?

— Схватки, — одними губами произношу я и хватаюсь за низ живота.

— Твою мать! — выдает Давид и садит меня в машину.

Мы выруливаем из дачи почти сразу. Я держусь за низ живота и считаю интервал, а Давид, пытаясь контролировать эмоции и не превышать скорость, таки гонит машину на максимум. Уже когда мы подъезжаем к больнице, я расслабляюсь, да и воды еще не отошли, значит, волноваться не о чем.

Я вхожу в клинику и меня тут же передают доктору. Он осматривает меня и констатирует раскрытие шейки.

— Что, будем рожать? — спрашивает моя гинеколог и улыбается.

— Не рано? — уточняю я, и она лишь смеется.

— Пора уже, Мила. Ты с мужем?

Я лишь пожимаю плечами, потому что понятия не имею, захочет ли он быть рядом во время родов. Да и не уверена, что хочу его присутствия.

Когда меня проводят в палату, внутри расплывается неприятное чувство страха. По первым родам оно незнакомо мне, потому что страшно не было, а сейчас… я вспоминаю как было с Маришкой и боюсь. Боюсь, что будет слишком больно, что с малышом может что-то случиться. Осознаю, что именно Давида мне не хватает. Я хочу, чтобы он был рядом, держал меня за руку и подбадривал. Это лучшее, что он мог бы сделать для меня.

Достаю телефон, чтобы позвонить ему, но в этот момент он входит в палату. Я бросаюсь ему на шею и обнимаю так крепко, насколько того позволяет живот.

— Тебя пустили? — задаю совершенно глупый вопрос.

— Пустили, конечно. Доктор спросила, буду ли я присутствовать. Я кивнул, теперь поздно менять решение, — он улыбается и притягивает меня ближе, обнимая за поясницу. — Расскажешь мне, что нужно делать?

— Массируйте поясницу, — звучит из двери, и я моментально поворачиваю голову.

В дверях стоит моя докторша с большим мячом.

— Сюда садится, а вы помогаете. На курсах были?

Мы лишь мотаем головой. Она показывает, что и как нужно делать, как дышать, хотя большую часть я и так знаю по первым родам. Все время стараюсь вести себя хорошо, не кричать, не нервничать и сжимать руку Давида. Он кажется намного уверенней, чем я. Видно, что волнуется, но не боится, заряжая меня своим оптимизмом.

С каждым часом темп схваток усиливается, и я понимаю, что рожать очень скоро. Как бы я не готовилась, это невозможно сделать. Мне все равно как-то не по себе. Немного страшно и трудно одновременно. Я хочу, чтобы все закончилось и вместе с тем желаю вернуть время назад и спокойно гулять у речки, держась за живот.

Домой меня выписывают не сразу. Из-за небольших осложнений мне приходится провести в больнице десять дней. Впрочем, благодаря хорошему уходу и условиям в больнице, это время проходит пусть и не незаметно, но гораздо легче, чем было бы в других условиях.

После выписки Давид торжественно забирает меня из роддома, берет сына на руки и несет его к машине, не забыв при этом подарить мне цветы и поцеловать. Почему-то именно в этот момент внутри меня теплится уверенность в том, что у нас всё будет хорошо.

— Я волновался, — произносит Давид по пути домой. — Когда мне сказали об осложнениях, я и не знал, что думать.

— Всё уже хорошо, — я улыбаюсь и беру Давида за руку, все еще не веря в то, что обрела свое счастье. — Как Маришка и Глеб?

Дочка приезжала ко мне пару раз, Глеб был только один раз, правда, он был каким-то расстроенным и хмурым, и я так и не поняла, почему он такой. Рассказывать мне что-то он не спешит, сколько бы я не пыталась у него расспросить, а настаивать я не хотела. Вообще Глеб очень скрытный парень, и я удивляюсь тому, что он хоть что-то рассказывает Давиду.

— Маришка ждет вашей выписки, а Глеб… это Глеб, — заканчивает Давид и пожимает плечами.

— С ним сложно, да?

— В последнее время очень. Я перестаю его узнавать, — признается муж. — Он стал скрытным, может гулять до утра, чего раньше не замечал, а еще вождение в нетрезвом состоянии. Не помню, чтобы он когда-то садился за руль пьяным. Если так будет и дальше, придется отбирать у него машину.

Я лишь охаю, потому что не думала, что все настолько сложно. Списать это на переходной возраст уже нельзя, так как Глебу двадцать. Он взрослый парень и…

— Может, он влюбился? — аккуратно спрашиваю, потому что больше не вижу других причин, по которым парень может себя так вести.

— Не может, — кивает Давид. — Я уверен, что он влюбился. Глеб и раньше занимался всякой ерундой, свойственной парням. Я никогда не переживал за него, но в последнее время он стал другим.

Я лишь киваю. И Маришка изменилась до неузнаваемости, вечно какая-то расстроенная и унылая. Догадка, осенившая меня, больно бьет по сознанию. Неужели наши дети влюбились друг в друга? Об этом почему-то не хочется даже думать. Я знаю, какой скандал будет следом и понимаю, что мы с Давидом уже ничего не сможем исправить: у нас ребенок и мы женаты.

Домой я возвращаюсь в неспокойном состоянии. Отчасти списываю все на нервозность после родов, но на самом деле переживаю за дочь. Дома нас встречает Глеб и Марина. Ничего подозрительного между ними не замечаю, они улыбаются нам и даже трогают малыша за щечки, переговариваясь между собой.

— Посидим немного, отметим ваше возвращение? — интересуется Давид.

Я киваю, потому что и сама не против посидеть в тесном семейном кругу. Мои родители приехать не могут, потому что живут в отдаленном районе, да и мама не очень довольна тем, что я не развожусь с Давидом. Именно сейчас я жалею, что рассказала ей тогда о реальном положении дел и не соврала, что выхожу замуж по любви.

— Да.

За столом я украдкой посматриваю на Марину и Глеба. Они кажутся совершенно счастливыми и спокойными, а присутствие друг друга совсем не мешает им. Постепенно я успокаиваюсь, замечая, что они даже нормально общаются и разговаривают. Я не вижу совсем никаких изменений в дочке, хотя еще несколько дней назад она казалась мне расстроенной и даже чем-то разочарованной.

Ужин проходит за веселыми разговорами и пожеланиями Кирюше счастливого детства. Глеб, на удивление, ведет себя даже слишком вежливо. Я почти не узнаю того парня, который приходил ко мне в больницу. То ли Давид слишком серьезно с ним поговорил, то ли у Глеба были проблемы, которые он решил к сегодняшнему вечеру.

— Вы же будете вместе, верно? — спрашивает Глеб спустя полчаса скорее у меня, чем у отца.

На мгновения я задумываюсь, а после киваю. Сколько можно ждать ответов от Давида? Он ясно дал понять, что хотел бы быть со мной, значит, я могу уверенно отвечать, тем более, что тоже хочу быть вместе с ним.

— Да, — отвечаю. — Думаю, да, Глеб. Мы не станем разводиться.

После моих слов следует минутная пауза. Лицо Глеба как-то меняется: из вежливого оно становится расстроенным и злым. Я слышу его шумное, прерывистое дыхание, а после парень просто встает и произносит:

— Спасибо, было невероятно вкусно. Всего доброго.

Он говорит это таким тоном, что у меня не остается сомнений: тот факт, что мы будем вместе, совсем ему не по душе. Маришка же улыбается и ведет себя так, будто ничего не происходит. Разве что она слегка удивлена, но не тем, что мы с Давидом будем вместе, а тем, что Глеб так себя повел.

— Глеб, вернись! — Давид встает за ним и извиняется, скрываясь за дверью.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — спрашиваю у дочери, но Маришка лишь пожимает плечами и ковыряет торт в тарелке. — Марина!

— Что именно, мама? — интересуется она, поднимая голову и смотря на меня.

— Что с Глебом?

— Я не знаю, — она пожимает плечами. — Мы особо не общаемся, если ты заметила. Так, перекидываемся парой фраз.

— Мариш… — я протягиваю к ней руку, но дочка резко меняется в лице и отскакивает.

Кирюша растет не по дням, а по часам. Я склоняюсь к его розовой щечке и запечатляю на ней нежный поцелуй, параллельно вдыхая запах сына. Он пахнет материнским молоком, поскольку я отказалась от вскармливания смесью, чтобы не навредить фигуре. В вопросах здоровья ребенка я готова жертвовать своим телом, лишь бы ему было комфортно.

Сейчас он мирно посапывает на руках и смешно морщит носик, а я думаю о дочке и о том, что с ней происходит в последнее время. Она не рассказывает мне почти ничего, стала скрытной и растерянной, оценки в уивере скатились. Я понимаю, что нам нужен разговор по душам, но никак не могу найти для него подходящего момента. Все жду, когда дочка будет в настроении, но этого не происходит, день за днем, она все сильнее впадает в депрессию, нервничает и раздражается от одного лишь упоминания о разговоре. Я понимаю, что так ничего не добьюсь и выжидаю.

— Кирюша уснул? — Давид подходит ко мне со спины и крепко обнимает, располагая руки на моем еще не затянувшемся животе.

Намеренно уворачиваюсь, потому что мне неприятно, когда он видит меня такой: с неидеальной фигурой и залегшими тенями под глазами. Я хочу исправить это, но пока врачи запретили стягивать живот поясом и заниматься физическими упражнениями. Моему организму нужен покой и отдых, а еще восстановление, к физическим упражнениям и прежней форме я вернусь меньшее через полгода. Это ужасно страшит меня. Что, если я разонравлюсь Давиду?

В опровержение моих слов, он тут же поднимает майку выше и проводит рукой по животу, а еще шепчет:

— Ты нравишься мне даже такой.

Я счастливо улыбаюсь, отгоняя от себя мысли о том, что из-за испортившейся фигуры отношения между нами могут измениться. Я уверена, что это не так, к тому же, как только доктор разрешит мне заниматься спортом, я верну то, что потеряла за время беременности.

— У нас есть несколько часов свободного времени, — произносит Давид, — я закончил дела. Приготовим вместе ужин? — предлагает.

На месяц Давид перевелся работать на дому, чтобы помочь мне с малышом и провести как можно больше времени с сыном. Прошло уже две недели, а я уже думаю о том, что однажды ему придется вернуться. Я не хочу, чтобы он уходил, потому что очень привыкла к его присутствию, к приготовлению ужина и обеда вместе, с совместному проведению вечеров.

Мне совсем не хочется что-то менять, вместо этого я желаю, чтобы так было всегда. Знаю, что это невозможно и скоро даже мне придется выйти на работу, но так хочется продлить это счастье хоть немного, забыться и окунуться в другого человека, который так дорог тебе.

— Давай, — произношу и поворачиваюсь к нему, обнимаю его за шею и целую.

Мне нельзя заниматься сексом после родов, но внизу живота все равно наливается приятная тяжесть, стоит Давиду обхватить мои ягодицы ладонями.

Я шутливо выставляю руки между нами и упираюсь в его плечи.

— Хватит, — произношу едва слышно. — Мое желание слишком сильно, — улыбаюсь Давиду и отчего-то немного смущаюсь.

— Это можно исправить, — легко произносит он и притягивает меня к себе сильнее, вжимая мое тело в каменный стояк. — Я пиздец, как соскучился по тебе. Ты не забыла, что секс у нас был всего один раз? И тот спустя немалого времени держания меня на сухом пайке.

Я смущаюсь еще больше, потому что все действительно так и есть. У нас с Давидом был секс непосредственно до родов, а до этого никто не решался сделать первый шаг. И теперь мы оба полны желания, но нас сковывает невозможность удовлетворить друг друга.

Не дожидаясь моего ответа, Давид перехватывает мою ладонь и тянет ее к своему паху, толкаясь сильнее.

— Чувствуешь? — произносит он. — Я охереть, как хочу тебя, Мила.

Он не сдерживается и целует мои губы настойчивее, проникает глубже языком и уводит поцелуй к шее, спускаясь к плечам.

— Давид, — пытаюсь его остановить, но он напористо идет дальше, заводит руки под мою майку и проводит ими по спине.

— Я знаю другой способ удовлетворения нас обеих, — шепчет мне на ухо. — Поверь мне, тебе понравится.

Я задыхаюсь от его слов и от желания, которое вдруг заполняет меня. Послеродового кровотечения у меня уже, слава богу, нет, поэтому мне ничего не остается, кроме как сдаться. Завожу руки за его спину и смыкаю их у него на шее, притягивая мужчину к себе ближе.

Он стаскивает с меня футболку, а я дрожащими руками расстегиваю его рубашку. Пуговицы поддаются не сразу и последние я просто отрываю с мясом. Ладони Давида тянутся по спине к бюстгальтеру, когда я слышу громкий хлопок дверью в коридоре. Вернулась Мариша и, судя по всему, она не в лучшем расположении духа. Желание пропадает сразу, едва мне стоит представить ее расстоенной, или того хуже, плачущей.

Давид понимает мое состояние и отступает, обнимает за плечи, чтобы успокоиться и после отходит, поднимая свою рубашку.

— Я поговорю с Глебом, Мил, мне кажется, он имеет к ее состоянию непосредственное отношение. Или же что-то знает. Мне самому не нравится все, что происходит. Мила и моя дочь тоже. Ты попробуешь с ней поговорить?

Киваю и натягиваю широкую желтую майку обратно.

— Попробую. Может быть однажды она созреет для серьезного разговора.

— Я думаю, у них с Глебом что-то…

Давид замолкает и не договаривает, хотя я и сама думала об этом. Я киваю, давая понять, что солидарна с ним. Правда, что делать в этом случае, я совершенно не знаю.

Набравшись смелости, все таки захожу к Маришке. Стучу в дверь и, не дождавшись разрешения, нажимаю ручку. Дверь поддается, и я попадаю в комнату. Маришка лежит на кровати, уткнувшись носом в подушку. Ее плечи подрагивают, а светлые волосы разметались по подушке, скрывая лицо. Не трудно догадаться, что она плачет, и это разрывает мне сердце.

Медленно ступаю ближе и, усевшись рядом с ней, кладу руку дочери на плечо.

— Мариш…

Она дергается, будто испугалась, но после ее плечи поникают и раздаются всхлипы. Кажется, она начинает плакать сильнее.

— Мне так плохо, мам, — вдруг произносит она. — Так плохо.

Она поднимается, и я замечаю ее заплаканное лицо: в голубых глазах застоялись слезы, тушь размазана по щекам, а нос покраснел. Понимаю, что плачет она уже немало и хочу спросить, что случилось, но дочка не дает такой возможности. Она лишь приближается ко мне и обнимает меня за плечи, притягивая ближе.

Она дрожит в моих руках, а я крепко прижимаю ее к себе и стараюсь даже не дышать. Спрашивать сейчас, наверное, не стоит, но я все равно задаю вопрос:

— Расскажешь?

Она лишь всхлипывает и мотает головой, давая понять, что ничего рассказывать не хочет. Я пытаюсь понять ее отказ, но это дается мне сложно. Я хочу, чтобы моя дочь, как и прежде, делилась со мной всем. Ведь раньше было так. Почему же сейчас все изменилось?

— Я не знаю, что делать, — вдруг произносит Маришка. — Не знаю, мама…

— Расскажи мне, я постараюсь тебе помочь.

Дочка вздыхает и нехотя отрывается от меня, вытирает мокрые от слез щеки и произносит.

— Глеб. Я… мы с ним… мы встречались, пока вы не были вместе, — произносит она. — Потом думали, что все будет несерьезно и вы разведетесь, но вы вместе и… я не могу.

По ее лицу снова скатываются слезы, которые она не в силах сдержать.

— Он гуляет с другими девчонками, а мне невыносимо это видеть. Мне больно, понимаешь? Я сказала, что мы не можем быть вместе и он…

Притянув дочку к себе ближе, обнимаю ее за плечи. Вот что я могу сказать в этом случае, если чувствую себя виноватой и не могу сказать: “Не обращай внимания, дочка, встречайтесь”.

Несмотря на то, что я предполагала подобный исход событий, сейчас я не знаю даже, что говорить дочери. Она явно расстроенная и ждет от меня какой-либо поддержки, а я не могу ей ее дать, потому что понимаю — сейчас не самое лучшее время для их чувств. Раньше, не будь никакого скандала, я бы незамедлительно сказала, что в этом нет ничего страшного, они друг другу не родные и нет причин паниковать, но сейчас…

Я понимаю, что Давид прав: стоит только журналистам узнать о том, что наши дети состоят в отношениях, как на нас тут же нападут с новым скандалом. Я даже представляю заголовки этих статей, и мне становится дурно.

Именно потому, что ничего путного сказать не могу, просто обнимаю дочку и плачу вместе с ней. Мне тоже больно потому, что больно ей. Я знаю, как это неприятно, когда ты не можешь быть с любимым, когда сомневаешься, а в восемнадцать, когда тебе кажется, что кроме этого человека не существует больше никого, и вовсе становится плохо и тяжко.

— Мам… а у тебя была первая любовь? До папы? — вдруг спрашивает дочка, и я киваю.

— Была. Его звали Леня. Он был на пару лет старше и тогда мне казалось, что никого другого у меня не будет.

Эти воспоминания прекрасны, на самом деле. Я понимаю, что тогда действительно думала, что эта любовь навечно. Конечно же, это не так.

— И что было потом? Вы расстались?

— Мы повстречались всего месяц, я узнала его получше и поняла, что не просто не люблю его, он мне противен.

— Глеб тоже будет мне противен? — с сомнением спрашивает Марина.

Я бы хотела сказать ей, что так обязательно будет, но вспоминая Леню и Глеба, знаю, что на это рассчитывать не придется. Леня был парнем из деревни, неправильно ел, разговаривал, как гопник и вел себя с девушкой, как с другом. Глеб же… я не знаю, как он ведет себя с девушками, но с виду он парень популярный среди женского пола. И я откровенно понимаю почему.

— Я не знаю, но твоя любовь пройдет. Как и его.

— Он вообще меня не любит, — с запалом произносит Марина. — Я думала, что он говорит искренне, что я действительно ему дорога, а он… он просто играл.

Не уверена, что это так, потому что помню его реакцию на то, когда я сказала, что мы с Давидом будем вместе. Вряд ли он совсем ничего не чувствует к моей дочери, но ведь явно делает все, чтобы убедить ее в этом. Убедить мою дочь в том, что между ними ничего быть не может и он нашел себе другую девушку. Или даже девушек. Так же будет лучше?

Вечером решаю поговорить с Давидом и узнать, удалось ли ему что-то узнать от Глеба. Муж отрицательно мотает головой.

— Сказал, что его девушки не моего ума дело и попросил не лезть в его личную жизнь. Настоятельно попросил, — с ухмылкой говорит Давид. — А Мариша? Рассказала что-то?

— Она любит его, — с грустью в голосе произношу я.

Давид лишь понимающе кивает и не знает, что сказать. Как и я. Мне сложно предполагать, что будет дальше, но я согласна с ним на счет того, что будет слишком странно, если мы позволим им встречаться, разворошим осиный улей, а потом наши дети поймут, что они не нужны друг другу. Их отношения могут быть слишком хрупкими.

Я не могу не отпустить ее. Хочу, но не могу, потому что понимаю ее состояние. А еще знаю, что Маришка, все же, не видела то интервью. Я с ужасом думаю, какой разбитой и расстроенной она будет, когда узнает, но и запретить ей ехать не могу. Она все равно уйдет, с моим или без моего разрешения, поэтому я только говорю:

— Хорошо. Дашь мне пару минут я выйду тебя проводить?

— Д-д-д-а-а-а, — дочь явно растеряна и не ожидала подобного с моей стороны.

Точно же думала, что я запрещу ей ехать с отцом, скажу, чтобы оставалась дома. Когда Маришка выходит, я начинаю одеваться. Набрасываю штаны и кофту, сверху халат.

— Ты отпустишь ее? — спрашивает Давид.

— Я все равно не смогу удержать ее, — пожимаю плечами. — Ей сложно здесь, а уйти куда-то, кроме отца, она не может. И я понимаю ее.

— Я поговорю с Глебом, — снова обещает Давид, но я лишь мотаю головой.

— Он ни в чем не виноват, — уверенно говорю мужу. — У них сложности в отношениях и невозможность быть вместе. Что бы ты ему не сказал, это ничего не даст. Расстояние, пожалуй, лучшее, что может быть для них.

— Может, Маришке пожить в вашем прежнем доме?

— Оставить ее одну? — я усмехаюсь. — Лучше уж с отцом. Он, конечно, не идеальный, но она будет под присмотром.

— Да, ты права, — соглашается Давид. — Но я выйду с тобой.

Мы вместе выходим, чтобы проводить Маришку. Краем глаза я замечаю какое-то движение с другой стороны коридора и понимаю, что это Глеб. Несмотря на его желание казаться взрослым и показать, что ему нет никакого дела до моей дочери, я уверена, что это не так. Он, может и не испытывает таких же сильных чувств к ней, но тоже страдает. И то, что рассказала Маришка, явно свидетельствует об этом. Просто дочка еще не знает этого.

— Мам, ты не обижаешься? — спрашивает Маришка, искренне глядя мне в глаза.

Я же, даже если бы и хотела, не смогла бы на нее обидеться. Она девочка взрослая, может сама принимать решения. Любые мои запреты могут восприниматься в штыки, поэтому я лишь киваю и произношу:

— Нет, малыш, не обижаюсь. Мы же будем видеться?

Знаю, что будем, потому что дочь уходит не от меня, а бежит от своей невозможной любви, но почему-то спрашиваю. Одна мысль о том, что мы можем не увидеться, заставляет меня нервно обнять себя за плечи.

— Конечно, — на ее глазах появляются слезы и она рвется ко мне, чтобы обнять.

На крыльце стоит ее отец, которого, впрочем, я хочу видеть в последнюю очередь. Он с нетерпением меняет позы и даже зовет дочку, но она даже не оборачивается.

— Я так люблю тебя, мам…

— Что ты отцу сказала?

— Что хочу его увидеть и немного пожить с ним, — Маришка пожимает плечами. — Я надеюсь, ты извинишь меня. Я не знаю, как по-другому.

— Все в порядке, Мариш, — шепчу и обнимаю дочь за плечи в последний раз. — Вот, — протягиваю ей карту. — На твои нужны.

Хочу сказать, чтобы она не давала карту отцу, но итак знаю, что она не только не даст ее, она даже не скажет, что она у нее есть. Моя малышка слишком хорошо помнит поведение своего отца и то, как мы вынуждены были жить раньше. Она была маленькой, но иногда мы вместе вспоминали трудные времена, когда у нас было только несколько кусочков хлеба на двоих и тарелка супа.

Видимо, Маришка думает о том же, потому что она вдруг смотрит на карту и на ее глазах проступают слезы.

— Не надо, — мотаю головой. — Сейчас все по-другому. У нас все будет хорошо.

— Я скоро вернусь, — обещает она и уходит.

С Пашей я даже не здороваюсь, хотя Давид обменивается с ним едва заметными кивками. Мне нечего сказать бывшему мужу. Я слишком на него обижена, чтобы разговаривать и даже здороваться. Сейчас я вижу в его глазах триумф победителя, но понимаю, что он ничего не значит. Паша уверен, что выиграл, что я проиграла и дочь уехала, потому что поняла, кем мать является на самом деле. Мне жаль, что он так уверен в этом и не видит дальше собственного носа.

— Идем, — произносит Давид, когда Маришка скрывается за воротами. — Пошли, малыш, она вернется.

Я поднимаю взгляд и вижу в окне второго этажа силуэт Глеба. Он видел, что она ушла и не вышел. Я благодарна ему это, потому что не уверена, что дочка бы выдержала. Наверное, нам с ним все же стоит поговорить, но у меня попросту нет на это сил. Я не знаю, как разговаривать с парнем, в которого влюблена моя дочь и который, как она уверена, разбил ее сердце.

Спустя две недели я понимаю, что привыкла к присутствию Маришки сильнее, чем думала. С ее отсутствием в доме все изменилось. Мы больше не являемся одной семьей: не завтракаем и не ужинаем вместе, а именно этого мне так сильно не хватает. Глеба я практически не вижу. Он уходит рано утром и возвращается после полуночи. Один раз мы столкнулись в коридоре и единственное, что он мне сказал:

— Спокойной ночи, Мила Олеговна.

Он был пьян. А моя душа разбита в дребезги от осознания, что мы разрушили судьбу собственных детей.

Только через две недели я решиюсь поговорить с Давидом обо всем, что происходит. Он приходит домой поздно, а я встречаю его сытным ужином и расстроенным видом. Знаю, он заметил мое состояние сразу же.

— Привет, Мариш, — звоню дочке на следующий день после разговора с Глебом. — Как твои дела?

— Нормально, — произносит она. — Только пришла с института. Вы как?

— Хорошо. Кирюша растет не по дням, в по часам, — с улыбкой на лице произношу я. — Мариш… — думаю, как сказать то, о чем меня просил Глеб. — Ты не будешь возвращаться?

— Не сейчас, мам, — произносит она.

— Как папа?

— Нормально. Бабушка расспрашивает о тебе, о Кирюша, — в ее голосе слышится раздражение.

Я прекрасно понимаю дочь. С матерью Паши мы общались сквозь зубы. И сейчас, я уверена, она злорадствует и радуется тому, в какой скандал я попала.

— Ты же не рассказывала папе, почему уехала? — осторожно спрашиваю.

— Нет.

— Глеб уезжает, — сообщаю ей, — в воскресенье в три часа дня.

Мариша молчит, а я не знаю, что ещё сказать. Спросить, придет ли она его проводить? Думаю, моя дочь не маленькая и прекрасно понимает, зачем я сообщила ей о его отъезде. Если она захочет, проводить Глеба можно будет без проблем.

— Знаешь, мам, мне пора наверное, — неуверенно произносит дочка. — У меня много домашки, нужно реферат сделать, — сообщает она и быстро прощается.

Несмотря на отсутствие интереса с ее стороны, я все же сбрасываю адрес аэропорта смс-сообщением. Вдруг она все же решит прийти, чтобы провести его, а я ничего не сделала, чтобы Маришка могла это сделать. Ответа на сообщение, конечно же, не следует.

Вечером, перед ужином, ко мне заходит Глеб и спрашивает, сообщила ли я Маришке новость о его отъезде.

— Сказала, но не знаю, приедет ли она, — я честно уверена, что нет.

Если Маришка хотя бы наполовину похожа на меня, она ни за что не придет, чтобы попрощаться. Это не гордость, скорее, нежелание делать себе больно. Дочка не сделает этого намеренно, я уверена, но все же не говорю этого Глебу, чтобы не расстраивать.

— Она не приедет, — произносит парень и выходит из комнаты.

Подумать о том, что сейчас чувствует Глеб я не успеваю, потому что в этот момент начинает плакать Кирюша. Я беру его на руки, оголяю грудь и начинаю кормить молоком. Он жадно кушает, обхватывает ручками мою кожу и бегает глазками из стороны в сторону. Через несколько минут Кирюша посапывает, закатывая глазки. Я перекладываю его в кроватку и провожу пальцами по нежной коже лобика. Сейчас он единственный ребенок, не доставляющий мне никаких забот.

Кирюша растет не по дням, а по часам. Не болеет и чувствует себя отлично. Мы стабильно ходим на осмотры к педиатру, взвешиваемся и измеряемся. Врач говорит, что у нас все хорошо. Развитие соответствует возрасту, а большего мне знать не нужно.

Я укладываю Кирюшу спать, принимаю душ и возвращаюсь в постель к Давиду. Его нет до сих пор. Он задерживается на работе, потому что у него сегодня встреча с клиентами и потенциальными вкладчиками. Я знаю, что он в ресторане, там у них переговоры, которые должны пройти хорошо. Я уже почти сплю, когда на мой телефон приходит сообщение.

Сняв блокировку с экрана, захожу в мессенджер и несколько минут просто смотрю в экран, пытаясь осознать то, что я вижу. Мой Давид танцует с обворожительной девушкой. Его рука покоится на ее талии, он улыбается, а его взгляд направлен ей на лицо. И смотрит он на нее так, что у меня внутри все сжимается. Я смотрю на время фотографии и понимаю, что она сделана еще час назад. Где он сейчас? Находится по пути домой или же где-то в отеле зажимает эту обворожительную красотку?

Думать о том, что Давид может изменять мне в тот самый момент, когда я кормлю нашего сына, не хочу. Я удаляю смс-сообщение и набираю номер мужа. Долгие тяжелые гудки разрезают воздух. Я жду, когда по ту сторону телефона раздастся обеспокоенный голос Давида, но ничего не происходит. Следующий звонок заканчивается так же: муж попросту не отвечает.

Я уже жалею, что удалила фотографию, так я хотя бы могла рассмотреть девушку. Вдруг, я знаю ее. В конце концов, я отрываю себя от этих дурацких мыслей. О чем речь? Разве я способна на подобное? Рассматривать возможную любовницу мужа и еще думать, что предпринять? Я хочу быть уверенной в том, что Давиду она кто угодно, но не любовница, потому что в противном случае, развод неизбежен. Я не буду терпеть измены, особенно после того, как у нас все наладилось.

Давид возвращается почти под утро. Забрасывая в стирку одежду, я замечаю на рубашке алый след помады. Убеждаю себя в том, что это, на самом деле, ничего не значит. Его могла оставить та женщина из фотографии. И кто сказал, что она не деловой партнер, с которым у него была назначена встреча.

Несмотря на желание верить в это, сомнения закрадываются в душу. Я начинаю сомневаться и накручивать себя, осматриваю карманы Давида тщательней, но никаких доказательств кроме губной помады не нахожу. В конце концов, я накручиваю себя до такой степени, что мне хочется одного — узнать, что происходит.

Когда Давид просыпается, я пытаюсь найти в нем изменения: охлаждение ко мне, нежелание проводить время вместе и остальное, что может сказать мне об измене. Ничего этого нет. Муж ведет себя так же, как и прежде. Он внимателен, обнимает меня и целует, и я думаю, что просто облажалась, поверив сомнительной фотографии.

Чтобы проветрить мозги и расслабиться, собираю Кирюшу на прогулку. Давид ушел на работу, поцеловав меня на прощание, а я пытаюсь совладать с собой и не думать о том, почему муж, который готов был носить меня на руках, вдруг смотрит с вожделением на другую. Я могла пропустить помаду на рубашке: все же он встречается с огромным количеством людей за день. И я прекрасно знаю, что он желанный мужчина. Любая женщина могла специально оставить след от помады на его рубашке, но взгляд…

Я не могу его забыть даже спустя час прогулок.

Мариша уехала к отцу, Глеб вынужден улетать, а Давид, кажется, изменяет мне. Это возможно пережить? Единственный, с кем у меня нет проблем — Кирюша. Он ведет себя прекрасно. Во время прогулки только спит и кушает из бутылочки, куда я предварительно сцедила молоко.

По пути домой я снова думаю обо всем и сразу, но мысли путаются, сменяя одна другую. Я не знаю, о чем думать в первую очередь: о разводе, на который я незамедлительно подам, едва буду точно уверена в измене Давида, или о Маришке, которая непременно должна вернуться домой.

— Мила? — слышу знакомый голос и поворачиваюсь к Диме.

Он стоит сзади меня и усмехается, нахально смотря на меня сверху вниз.

— Ну привет, — ехидно произносит он. — Как дела?

— У меня нет времени с тобой разговаривать.

Пусть сейчас я выгляжу маленькой девочкой, обиженной на всех и вся, но говорить с Димой у меня нет ни малейшего желания. Даже с Пашей и тем говорить можно больше, чем с Димой.

— Ну что же ты, — он останавливает меня, больно схватывая за руку. — Я бы хотел пообщаться с тобой, всё-таки сколько времени не виделись.

— И не виделись бы еще столько. Тебе чего нужно?

— Да вот хотел посмотреть на то, как ты счастлива, — он усмехается. — Ты же наверняка думала, что с ним будешь единственной и неповторимой. Что на руках тебя носить будут?

— О чем ты?

Я делаю вид, что не понимаю, потому что думать о том, что к фотографиям причастен именно Дима.

— О том, как твой Давид вчера пришел на корпоратив, как весь вечер танцевал с единственной женщиной, а после ушел с ней. Разве не этого ты ожидала от него? Ах, да, — добавляет он. — Я забыл, что ты думала о том, что никто и никому не изменяет, и помню, как ты говорила, что я никчемный, потому что позволяю себе трахаться на стороне. Так каково тебе?

Дима подходит ближе, хватает меня за руку и удерживает ее, всматриваясь мне в лицо.

— Ты так жалок, — произношу я. — До сих пор обижаешься на то, что тебя бросили?

Мужчина издает разъяренный рык и дергает меня за руку на себя. Я же не теряюсь и вырываю руку, отходя на несколько шагов. На нас начинают обращать внимание прохожие, кто-то даже останавливается и включает камеру. Снова скандал, мелькает в моих мыслях, и я не знаю, что еще сделать. Как отделаться от всего, что заставляет нашу жизнь разрушаться?

— Ты дура, — бросает он. — Я ведь действительно любил тебя. По-своему, но любил. Старался, а ты… ну чего тебе не хватало? Жена мешала? Так женам же и изменяют, вот даже тебе. Где твой мужик, а? Трахает ту красотку, с которой вчера ушел?

У меня больше нет аргументов. Я понимаю, что имею дело с обиженным мужчиной, который не видит дальше собственного носа и то, что у нас с Давидом получилось все именно так, его радует. Я не знаю, что будет дальше, но сейчас хочу, чтобы Дима прекратил меня удерживать и отпустил.

— Что ты делаешь рядом с ней? — отдаленно слышу голос Глеба, а после руки Димы меня отпускают. Он забирает ладони от меня, и я потираю место, которое болит.

— Опа, папочкин сыночек, — ехидно произносит Дима, и я наконец понимаю, что он или пьян, или ещё что. Ведёт он себя отнюдь не адекватно.

Глеб не церемонится. Не отвечает Диме ни слова, просто заносит кулак и со всей силы впечатывает его в челюсть мужчине. Я вскрикиваю и невольно отмечаю, что сын очень сильно похож на своего отца. Такой же сильный и решительный. Он, не задумываясь, защищает женщину, на которой женился его отец.

Я замечаю, как Дима поднимается с пола, но Глеб снова ударяет его. На этот раз так, что он падает на бок и корчится от боли. Глеб снова заносит кулак, но я просто не могу позволить ему перейти черту, поэтому цепляюсь за его руку и прошу:

— Не делай этого, пожалуйста.

Глеб поворачивается ко мне и успокаивается. Отходит на несколько шагов от Димы, а я замечаю, как ему тяжело. В его глазах горит ненависть, но направлена она явно не на Диму. Он как будто вообще забывает о его существовании, но нервничает и злиться.

— Глеб, — я аккуратно трогаю его за руку, — идём проводишь нас с Кирюшей, пожалуйста.

Он послушно идёт со мной рядом и оглядывается назад только для того, чтобы убедиться, что Дима не идет за нами. Он не идет, но что-то выкрикивает, впрочем, мне совершенно не важно, что именно он говорит. Мне это совершенно неинтересно, потому что единственное, что меня волнует — Давид и его поступки.

— О чем он говорил? — интересуется Глеб по пути домой.

— В каком смысле? — переспрашиваю, делая вид, что совершенно не понимаю, о чем он.

Давид

Жена ставит передо мной телефон с фотографией, которую явно сделали вчера, а я не знаю, как это объяснить ей. Понимаю, что это глупое стечение обстоятельств, но не уверен, что Мила поверит мне и простит за то, что я не рассказал ей об этом вчера. Она молчит, а я попросту не знаю, как объяснить ей всё.

— Всё понятно, — с горечью в голосе произносит она и встает, чтобы уйти.

После я, наконец, отмираю и тоже встаю, хватая ее за руку.

— Ты всё не так поняла, — шепчу я, прижимая ее к себе ближе. — Не так, Мила.

Она не дергается, не пытается вырваться, лишь кладет голову мне на плечо и кивает.

— Расскажи мне.

И я рассказываю. Как общался в ресторане с деловыми партнерами, как разговаривал с той самой девушкой на фото. Она оказалась женой одного из потенциальных и довольно крупных инвесторов. Я не понимал, почему у нее такой интерес ко мне. Предположил, что ее попросил муж все узнать и без сомнений рассказывал. Когда она попросила потанцевать — не отказал. Когда стояли в пробке и она спрашивала за Милу — рассказывал.

— Это фото, видимо, сделал он. Я не знаю зачем и кто ему за это заплатил, но это было сделано специально. Тот взгляд, что ты видишь на фото… — я замолкаю. — В тот момент я думал о тебе, потому что эта баба меня абсолютно не интересовала. Она была женой другого, это раз, а два… я люблю тебя.

Я не уверен, что она поверит мне, но очень надеюсь на это. И только когда она всхлипывает, а из ее глаз начинают литься слезы, понимаю, что поверила. Я подхожу к ней ближе, потому что пока я рассказывал, она отошла к столешнице на кухне, и тяну руку. Мила не отталкивает, напротив, идет мне навстречу и обнимает за плечи.

— Дима был вчера на встрече? Или в ресторане?

— Нет.

Я пытаюсь напрячь воспоминания, но уверен, что никакого Димы там не было и быть не могло. Ресторан закрытый, встреча тоже, я бы видел его.

— Это он подстроил, — уверенно произносит Мила и утирает слезы со щек. — Я видела его сегодня, в парке. Глеб ему еще врезал. Он говорил о тебе и о том, что я у тебя не единственная.

— Вот сука! — не сдерживаюсь и ругаюсь.

Поверить не могу, что после всего, что сделал этот мудак, он еще позволяет себе подкупать других и делать фотографии, чтобы развести меня с Милой.

— Я все улажу, — уверенно произношу и провожу большим пальцем по ее щеке.

Когда мы ложимся спать я дожидаюсь, пока Мила уснет. Это происходит довольно быстро: за весь день она вымоталась и жутко устала. Я же тихо встаю и спускаюсь на первый этаж. Быстро одеваюсь и выхожу из дома. Мне просто охереть, как надоели закидоны Димы. Ладно бы, если б это было первое, что он сделал, но ведь он вставляет палки в колеса везде, где только может. Несколько недель назад он перехватил лучшего моего инвестора, а неделю назад послал фото подобного содержания Миле, но сделал это в конверте.

Тогда я сомневался в том, что это сделал он, но сейчас…

Я быстро сажусь в машину и добираюсь до дома Димы за считанное время. Проходит каких-то десять минут, прежде чем я подъезжаю к его дому. Везде горит свет, и я нажимаю на звонок. Мне не открывают довольно долго, но наконец дверь открывается, и на пороге появляется Дима.

Не раздумывая, врезаю ему по лицу. Вначале я хотел просто поговорить с ним, но едва увидел его самодовольную рожу, понял, что попросту не смогу. И если не врежу ему сейчас, все равно сделаю это потом. Удовлетворив свое желание, поднимаю его за грудки и припечатываю к воротам.

— Еще, сука, раз, ты сделаешь что-то подобное, я размажу тебя по этим воротам с огромнейшим удовольствием. А чтобы тебе не было так весело, через три дня тебе придет иск за вторжение в частную собственность и клевету. Это ведь ты пустил те фотки в народ, верно? Захотел подняться на хайпе?

Меня резко осеняет. Я понимаю, что никто, кроме него не мог сделать фотографии. О месте встрече знал только я и он. Была, конечно, вероятность, что за всем следила его жена, но я в это не верю. Не сейчас, когда он делает все, лишь бы Мила ушла от меня. А я остался нищим.

Дима ничего не говорит, да это и не нужно. Я смотрю на его разбитое лицо и с удовольствием отмечаю, что и Глеб постарался на славу. Он неплохо отпечатал свой кулак на его скуле. Мне больше не хочется марать об него руки, поэтому я просто отталкиваю его от себя и ухожу. Возвращаюсь домой, принимаю душ и ложусь рядом с Милой. Я почему-то думал, что она будет меня ждать. Проснется, увидит, что меня нет и напридумывает себе всего, но она мирно спит, и я не придумываю ничего лучше, кроме как крепко обнять ее за талию и прижать к себе.

Засыпаю я быстро, а на утро меня будит плач Кирилла. Милы рядом нет и мне приходится встать к сыну. Из-за постоянной загруженности я уделяю сыну все меньше и меньше внимания. Именно поэтому, когда я беру его на руки, все же немного опасаюсь, что сделаю что-то не так.

Но на удивление, едва Кирилл оказывается у меня на руках, он замолкает и удивленно распахивает свои глаза. Мой сын еще маленький и у него еще не сформировался цвет глаз. Я смотрю на темные глаза-бусинки и понимаю, что он — самое родное, что у меня есть. Если бы я решил изменить Миле, то вспомнил бы его и это желание тут же пропало бы. Правда, его так и нет. Я осознаю, что моя жена единственная, кого я в принципе хочу видеть рядом. Все то время, что я провел в постоянных разгулах давно прошло. Теперь у меня есть семья, жена, дочь и два сына, впрочем, один из них таки не изменил своего решения и уезжает.

— Кирюша, не иди туда, упадешь! — кричу сыну, потому что он со всей скорости направляется к бассейну.

Почти у края его подхватывает Давид и смеется, когда Кирилл крутится змеей, лишь бы папа отпустил его.

— Пусти, — кричит малыш и вырывается. — Хочу купаться.

— Да погоди ты, — произносит грозно Давид. — Не все так быстро.

Я подхожу к своим мужчинам и нежно провожу рукой по длинным кучерявым волосам Кирилла. Ему такая ласка не очень, поэтому он опять вырывается. Давид, наконец, кладет его на пол и тот снова несется, правда, на этот раз по кругу бассейна, а не прямо в направлении воды.

— Как думаешь, он когда-либо угомониться? — задает риторический вопрос Давид, потому что я точно знаю: не угомониться.

Я совсем не знаю, в кого именно пошел наш ребенок, но то, что он слишком активный, стало ясно, когда он ни на минутку не садился, а все время бегал, кричал, смеялся.

— Ты же знаешь, что он у нас гиперактивный.

— Знаю, — произносит Давид. — И ему спать через час.

— Ты его укладываешь.

Муж кивает и забирает сына, чтобы уложить. Я же сажусь на шезлонге и вспоминаю прошедшие три года. Кирюша рос не по дням, а по часам. Год назад мы отдали его в сад, но из-за частых болезней пришлось его забрать и уделять время самой. Мне совсем не сложно это делать. Я бы даже сказала, в удовольствие. Моя компания функционирует. За эти годы мы расширили ее и посадили туда специалиста, директора, который знает, как управлять таким делом.

Я думала над продажей, но Давид отказался, сказав, что у его жены тоже должно быть свое дело. Он был прав. Своя компания до сих пор не позволяет мне деградировать и держит в тонусе. Несмотря на огромнейшее количество развивающих занятий и развлекательных программ с Кирюшей, я вынуждена постоянно быть в курсе новостей, регулярно отслеживать динамику прироста дохода, исключать возможность убытка и выяснять его причину, если компания вдруг начала работать себе в убыток.

Я развиваюсь вместе с Давидом и безумно благодарна ему за то, что отговорил меня от продажи.

Пока муж укладывает малыша спать, я наслаждаюсь тишиной и вкусным Дайкири. Сегодня воскресенье, Маришка проводит время со своим будущим женихом Стасом, а у нас с Давидом будет несколько часов времени, чтобы провести его наедине друг с другом. Я надеюсь поплавать и заняться сексом, которого у нас не было, кажется, целую вечность. Давид всё время занят на работе, а я с малышом. У нас есть няня, но когда Кирилл с ней, я занимаюсь собой: своим телом, лицом, волосами и релаксом. А еще работаю. Мне тоже некогда расслабляться, поэтому последнюю неделю мы виделись в спальне пробегом. Когда приходил Давид, я уже спала, а когда приходила я, спал Давид.

Сегодня я хочу исправить это недоразумение, поэтому с предвкушением поправляю бюстгальтер, откидываю халат-парео в стороны, оголяя ноги и жду, когда Кирюша уснет. Спустя полчаса Давид таки приходит. Окидывает меня взглядом, и я замечаю, как остро он на меня реагирует. Как проходится взглядом по ногам, по шее и груди, по бедрам. Он останавливается всего на несколько минут у шезлонга, после чего тянет ко мне руку и, ухватив за кисть, поднимает.

— Соскучилась, — он даже не спрашивает, а, скорее, утверждает.

Я же лишь киваю и вскидываю подбородок, а после тянусь к нему ближе и целую. Давид тут же обхватывает меня за талию и прижимает к себе, целует так, что у меня подгибаются коленки и шепчет:

— Моя девочка соскучилась. И я по тебе соскучился, — комментирует. — По телу твоему, по аппетитным соскам-горошинам.

Он всегда разговаривает ТАК, что я хочу закрыть глаза от стыда, но вместе с тем мне ужасно приятно и возбуждающе, так что я отбрасываю в сторону стеснение и лишь ближе прижимаюсь к Давиду. Я чувствую его эрекцию низом живота. Он вжимается в меня сильнее и стискивает ягодицы, приподнимая платье и отодвигая трусики в сторону.

— Мокрая, — произносит он, едва его пальцы пробираются под кромку белья и исследуют низ живота. — Я пиздец, как хочу тебя, Мила.

Мы забываемся друг в друге. Я теряю голову, когда Давид поднимает меня куда-то вверх и усаживает на барную стойку, когда раздвигает мои ноги и опускается на колени. Его лицо находится на одном уровне с моим самым чувствительным местом, и я позволяю себе поставить руки за поясницу и отклониться чуть назад, а еще шире развести колени, предоставляя мужу полный доступ.

Он касается меня языком там, сначала нежно и едва ощутимо, но с каждым разом я чувствую его все сильнее и ярче. Он обжигает, заставляет всхлипывать и издавать протяжные стоны, а еще сжимать руки в кулаки до побелевших костяшек, потому что сил терпеть больше нет.

Я взрываюсь в сильном оргазме и кричу, прекрасно зная, что сын в доме, а вокруг ни единой живой души. Да если бы и кто-то был, вряд ли я смогла бы удержаться, настолько сильным был накрывающий меня оргазм.

Давид поднимается с колен, достает презерватив и разывает фольгу, но я тут же отбираю у него наполовину распакованный квадратик и отбрасываю его в сторону, опускаюсь на колени и обхватываю головку его члена губами.

Давид издает глухой стон и толкается бедрами вперед. Я без сомнений принимаю его на всю длину. Он большой, я бы даже сказала огромный для меня, но разве это имеет значение, когда я хочу сделать ему приятное? С удовольствием провожу языком по члену: от основания до головки и медленно всасываю ту в рот, сжимая ее губами.