Первое сентября на острове Мрий. Шум дождя не прекращается. Он стучит по зеленой траве; размывает в грязь избитую следами землю; грубо бросает капли на скалистые выступы, смешиваясь с бушующими холодными волнами Атлантического океана.

Сотни пар резиновых сапог, в которых люди сегодня спешили в школу, оставили размытые следы в грязи. Не у всех островитян есть дети (учащихся в школе здесь всего около тридцати), но все стараются попасть в здание школы – посмотреть выставку работ учеников и в большей степени – пообщаться друг с другом.

Арлен О'Келли минул хрупкое здание школы, прогибающееся под ветрами, и пошел дальше. Конечно, его отсутствие заметят, но вряд ли придадут этому значение. После смерти матери он стал отшельником. И ему никто не мешал. Здесь все и всё старались понять.

Только Арлен не проникся пониманием к этим людям. Возможно, семнадцать лет жизни – это мало. Возможно, он сумеет обзавестись этой функцией. Позже.

Но сегодня он проходит мимо дома, полного людьми, готовыми помочь ему, стоит только пальцем пошевелить, и, разбрызгивая грязь, уходит прочь.

Сейчас там, куда он идет, опасно. Этот самый ветер не дает вырасти ни единому дереву на острове. Арлен повыше поднимает воротник папиной куртки, накидывает капюшон и прячет руки в карманы.

Темные полные тучи не светлеют вот уже неделю, ледяные капли стекают по лицу, но Арлен только глубже вдыхает этот свежий холодный воздух, улавливая вкус соли, звук мятой травы, сок из которой брызгает из-под сапог, приглушенные крики редких птиц. Он закрывает глаза.

В спину ему смотрят неравнодушные люди, как на очередную картину Макензи Кирван. Вот они смотрели на скалистый берег, нарисованный темной акварелью, а теперь в спину одиночке в смешных желтых грязных сапогах.

Только услышав шум волн, бьющихся о скалы, Арлен открывает глаза. Он не садится на скамейку – он идет в самую пучину бури, куда взгляды не достают.

Подходит к выступу, свешивает тело вниз – руки он больше не царапает, – находит опору ногой, наклоняется вправо и спрыгивает на выступ пониже. Там Арлен садится, свесив ноги в желтых сапогах с обрыва, прячется под импровизированным навесом из камня.

Отсюда виден океан, который подбрасывает волны так высоко, что они лижут ему ноги. В тумане выступает осколок большой земли вдали. Но там его не ждут.

Из кармана Арлен достает блокнот и ручку. Не карандаш, как заведено на Мрий.

Джокер еще здесь. Должен был уехать неделю назад, но из-за непогоды задержался. Даже пропустил вертолет в четверг. Из-за нее.

Макензи знала это и не понимала, обидеться или улыбнуться ему такой же широкой улыбкой, какой умеет улыбаться только Джокер. Не зря же ему дали такое прозвище.

Было очень приятно вернуться домой не с родителями, которые всегда волновались за нее, а с ним. Он рассказывал ей свои впечатления от ее школы, где побывал впервые, рассказывал, какие красивые у нее картины, которые видел не впервые, и смешил ее, и улыбался, пока капли стекали по их лицам. Всю дорогу держал ее ледяные руки в своих. Вот только зря пытался их согреть: они даже в самый теплый день на материке оставались холодными, как Атлантический океан.

– Давай, кто быстрее! – сказал Джокер почти у самого дома и побежал, не выпустив ее руки.

Смеясь, Макензи потянулась за ним, прикрываясь свободной рукой от грязи из луж, летящей в лицо из-под ног.

Они забегают в дом, толкаясь в дверях, как дети, и скидывают сапоги.

– А теперь греться.

Джокер подкидывает поленья в затухающие угольки. Родители еще не пришли. Наверное, с другими взрослыми пошли в паб согреться. Макензи кутается в руки Джокера, как в шерстяное одеяло, прислоняясь спиной к его теплой груди.

– Как ты рисуешь скалы, Мак? – Все задаются этим вопросом. – Ты ведь не ходишь к ним.

Макензи пожимает плечами, она тоже не знает.

– А море, волны… Ты не представляешь, насколько точно ты их рисуешь. Такие же черные, те же формы и изгибы. Жаль, ты не можешь сама в этом убедиться.

Макензи подняла голову, ловя его взгляд.

– А, точно, ты видишь их на картинах.

С Джокером ей приятно говорить, он понимает больше, чем другие. Больше, чем сама Макензи.

– Но все же… Почему ты рисуешь то, чего боишься? Я пауков в любом виде ненавижу! – Джокер вздрогнул, явно представив себе членистоногого. – Фу, чтобы их рисовать. Гадость.

Он достал телефон из кармана.

– Сигнала все еще нет… – тон был многозначителен.

Но Макензи хорошо просто сидеть на полу, слушать дождь за окном, треск поленьев и стук сердца, прижатого к спине. Ощущать губы Джокера на затылке, за ухом, на шее, ключице. Но потом она его останавливает – он словно волны вокруг Мрий.

В такие моменты он принимался снова ее смешить, щекоча своей челкой ее нос. А ей нравилось, как их цвета волос сливаются – ее бледно-рыжий, как мокрое сено, и его светлые, как мед с молоком.

А потом Джокер посмотрел на нее своими голубыми глазами – цвет, который можно получить, если развести водой голубую акварель.

– Кирван… – в такие моменты он всегда так к ней обращался.

И всегда недоговаривал. Говорил ее языком – молчал.

За это она его любила.

Арлен спрятал блокнот с ручкой во внутренний карман, понадежнее.

Рыбачить в такую погоду невозможно. Да и не очень-то нужно, подумал он, все равно прибыли никакой. Мистер Коннолли все лето намекал Арлену перебраться к маяку. А это какая-никакая работа.

Подтянувшись на крепких руках и перекинув ноги на выступ над собой, Арлен выбрался наверх.

Выставка как раз закончилась, и люди начали высыпать из школы. Шли по два-три человека, но все в одну сторону – в паб. Сегодня Элис угощает. Наверное, это единственный день в году, когда на острове заслуженно бездельничают.

Арлен подошел к братьям МакРайан и Девону Хили.

– О'Келли, не стыдно на собрания не приходить, а появляться после? – Младший МакРайан, Колин, как всегда, пытался казаться умнее, быть достойным общества брата и его друзей.

Девон потрепал его по голове – этим у них выражалось то, что он все же не ровня – и Кол толкнул его в бок. Все засмеялись.

– Не захотелось толкаться в толпе и отвечать на вопросы. – Арлен кивнул в сторону паба, из окон которого сочился желтый свет ламп. Представив людей, скидывающих дождевики в теплом здании, он содрогнулся.

– Ходить-то на уроки будешь? – побеспокоился Патрик.

– Да, нужно. Последний год, пожалуй, потерплю вас, придурков. – Колин засмеялся громче всех. – Ладно, парни, пойду вещи собирать. Одной рыбой не разбогатеешь, на маяк пойду.

– Помочь?

– Да все нормально. Пока.

Арлен пожал парням руки, даже Колину, и исчез в тумане Мрий.

Его немного волновало, что парни подумали, будто он спешит, а на самом деле он шел очень медленно, вымочив куртку до нитки. Он еще не сказал Коннолли, который должен освободить домик, прилегающий к маяку. Мистер Коннолли вместе со всеми в пабе.

Жить на маяке во всех смыслах будет и хуже, и лучше. Круглосуточно можно смотреть на волны.

Арлен чувствует их – они пробирают до костей. Сегодня ночью будет шторм. Сегодня он в любом случае будет ночевать здесь, спустившись чуть ниже маяка, коснувшись пальцами ледяных волн.

Вечером стало хуже. За окнами было темно, как ночью. Разошелся тот ветер, который не позволял дышать. Приближался шторм.

Родители Мак уже дома. Джокеру они не позволили идти домой в такую погоду. Оставив детей в гостиной, они ушли на кухню и думали, что Макензи не слышит, как они жалеют, что пошли у нее на поводу: разрешили в этом году не посещать психолога; разрешили закончить школу на острове; разрешили сидеть сейчас на просевшем диване. Пока Джокер закрывает шторы, Макензи вздрагивает от каждого порыва ветра, обхватив себя руками.

ЖИТЬ НА МАЯКЕ ВО ВСЕХ СМЫСЛАХ БУДЕТ И ХУЖЕ, И ЛУЧШЕ. КРУГЛОСУТОЧНО МОЖНО СМОТРЕТЬ НА ВОЛНЫ

Она и сама не понимает, почему до сих пор на Мрий, если здесь все, чего она так боится. Почему она не может расстаться с этими скалистыми берегами и атлантическими волнами.

Теплая рука касается ее плеча.

– Замерзла?

Макензи кивает.

Спустя минуту Джокер приходит с пледом, накидывает его на нее, укутывает, обнимает. Включает на мобильном музыку, надев один наушник ей, а другой себе, устраивает голову у нее на плече. Они часто так сидят ночами. Поэтому он ее лучший друг. Пока он здесь, рядом, она чувствует, что он материальный, устойчивый, как недостижимая для нее Большая земля. И он не дает ей утонуть.

Но и не спасает.

Джокер проснулся от грома, весь дом содрогнулся. Он услышал, как зашуршали люди на острове в наступившей тишине. Макензи рядом не было, он обнимался с пледом. Джокер снова вздрогнул, но в этот раз не от грома. Макензи в такой шторм одна, где-то…

– Мак?

Тишина давила на уши все сильнее.

– Что-то случилось? – из кухни выглянула миссис Кирван.

Он почти сказал, что потерял Макензи, но вспомнил, что она не хочет волновать родителей. И он ее не подведет.

– Нет-нет, – коротко ответил Джокер.

Он поднялся наверх, без стука вошел в комнату Макензи. Переступил чистые листы и пустые банки из-под акварели. Первое, что бросалось в глаза, – открытые шторы и сплошная стена дождя, застилавшая окна. А перед ними на полу сидела Макензи, выводя на бумаге что-то красными красками по уже черно-синему фону.

– Мак, ты чего здесь одна?

Она обернулась к нему и успокаивающе улыбнулась, говоря, что все в порядке. Заметив его испуганный взгляд, Макензи поднялась и обняла его своими холодными руками за шею, не беспокоясь, что измажет его акварелью.

Арлен проснулся на берегу рано утром, еще не рассвело. Темные холодные волны спокойно, в сравнении с ночными, подкрадывались к его рукам. Рубашка была насквозь мокрая и уже не белая. Песок налип на его мокрое тело, мелкие камешки впивались в локти и ладони.

Ничего нового. Только глаза немного больше жжет, чем обычно.

В гнездах тихо попискивают сонные птицы. Босые ноги Арлена немеют от холода.

Мама приготовила оладьи на завтрак.

Джокер выглядел немного измученным после ночи. Забрав вчера Макензи из ее комнаты, он привел ее обратно в гостиную, где миссис Кирван уже постелила им. Там они оба уснули – Макензи пряталась в нем, а он крепко сжимал ее в объятиях.

Взяв одну оладушку, Джокер чмокнул в щеки Макензи и миссис Кирван, бросил «до свидания» мистеру Кирван и ушел домой. Бабушка, наверное, уже беспокоится.

Папа Макензи строго посмотрел вслед Джокеру, очень по-отцовски. Мама засмеялась, Макензи улыбнулась. Джокер не обернулся, прошмыгнув за дверь.

Утро в семье Кирван, как всегда, было тихим. Макензи намазывала джемом оладьи, а родители прислушивались – к погоде и скрипу досок на крыше, шелесту травы и плеску волн, к дыханию Макензи, ее сердцебиению, шелесту волос. Папа молчит, мама молчит, волны шепчут, но никто их не понимает.

– Давай быстрее, в школу опоздаешь, – наконец вставляет мама.

Запихнув в рот последний кусочек оладушки, Макензи удаляется так же, как и Джокер: чмокнув маму, махнув папе, что его рассмешило. Макензи любила уходить как Джокер, и не только уходить. Все у него получалось как надо. Хотелось быть не как Джокер. Хотелось быть Джокером.

А пока, натянув пониже на глаза желтый капюшон дождевика, Макензи ступила через порог в густой мокрый туман. Незаметные холодные капельки плавно оседали на лице и волосах. Постепенно кудряшки тяжелели.

По дороге она никого не встретила. Почему она всегда приходит так рано? Стоять под еще закрытой дверью школы на крыльце, встречать директора, ждать учителя, видеть каждого, кто придет до звонка и после.

Натянув рукава до кончиков пальцев, Макензи решилась немного пройтись, а не просто мерзнуть и ловить неловкие «приветы». Завернув за школу, девушка остановилась. Издалека доносился шум бьющихся волн. Но она все же сделала еще один шаг вперед.

Поднявшись на холм, Арлен видит в тумане желтое пятно. Он идет ему навстречу.

Это девушка, она тоже его увидела, на ее лице читается узнавание. Наконец и он ее узнал – Макензи Кирван. Как он мог забыть, что непременно встретит ее в такую рань. Она машет ему рукой и улыбается.

– Привет, Макензи. Все хорошо? – спрашивает Арлен и понимает, что эту фразу говорят все.

Она ему одобрительно кивает. И вопросительно смотрит на него снизу-вверх.

– Да, у меня тоже, – с улыбкой отвечает он.

Опять не подумав. Он прикидывает, как, должно быть, глупо вышло – соврал. Бровь саднило, под глазом расплывался синяк, хорошо, хоть не видно, что с его ногой и двух отпечатков на груди.

Но Макензи снова ему кивает, не спорит, ничего не спрашивает.

Порыв ветра бросается им в лица, срывая желтый капюшон с Макензи, и ее волосы взлетают к лицу Арлена. В ту же секунду, когда она еще не собрала пряди в руку с виноватым видом, Арлена накрывает волной – мягкой, холодной и поглощающей. Пока он стоял, запутавшись в ее волосах, он словно окунулся в океан. А потом хрупкие руки Макензи Кирван вытащили его, собрав в кулак непослушные кудри. Кричали чайки…

– Всегда вы первые, – засмеялся басом мистер Стюарт, директор школы.

Арлен надеялся, что никто не заметил, как он вздрогнул от звука его голоса. Он не слышал ни плеска грязи под колесами, ни рычание старого мотора «Фольксвагена», на котором приехал директор.

– Доброе утро, мистер Стюарт, – сказал Арлен и снова почувствовал неловкость. То, что должно звучать многослойным хором школьников, звучало как будто детским голосом Арлена, и он откашлялся.

Мистер Стюарт открыл им дверь и пропустил внутрь. Здесь было теплее: пахло мокрым деревом, но ледяной ветер не дул. Арлен стряхнул с волос капли, Макензи глубоко вздохнула, расстегнула плащ и потерла руки, пытаясь согреться.

ПОКА ОН СТОЯЛ, ЗАПУТАВШИСЬ В ЕЕ ВОЛОСАХ, ОН СЛОВНО ОКУНУЛСЯ В ОКЕАН

Все чувствуют себя неловко рядом с ней, и Арлен О'Келли не исключение. Люди настолько привыкли орудовать словами, выбрасывая их на ветер, что забыли, как жить без них.

Мистер Стюарт открыл им классный кабинет, включил свет и удалился к себе. Арлен сел у окна и смотрел в серый туман, нервно дергая ногой.

Макензи достала скетчбук и карандаш. Это заставило оторваться Арлена от пейзажа, но когда Макензи повернулась, он снова смотрел в окно.

Конечно, всем интересно, какой шедевр следующим сотворит Макензи Кирван. Это будет скала, которую она видела только во снах? Океан, которого она боится? Или обычный пейзаж Мрий – грязь, туман, холмы и немного домиков? Кто станет следующим силуэтом на ее картине?

Ничего из вышеперечисленного.

Кривыми буквами на желтой бумаге выведено: «Что с ногой?» Что ни говори, даже если ты художник, почерк может не быть произведением искусства. Убедившись, что все буквы четко видны, Макензи коснулась плеча Арлена. Он почти не вздрогнул. Немного прищурился, читая слова.

– Да… я… – отвечать немой девушке все еще было непривычно. – Я подвернул ее. Когда… Когда на маяк вчера ходил. Погода жуткая была.

«Зачем ты ходил на маяк?»

Арлен повернулся к Макензи, чтобы удобнее было читать ее вопросы.

– Я жить туда перебираюсь. Хоть какая-то работа.

«Это не допрос, если что». Он так сдержанно отвечал, что отпадала охота с ним беседовать.

– Из… извини. Я просто устал.

Арлен снова отвернулся, а Макензи положила скетчбук на парту. Она и не заметила, как по бумаге из-под карандаша побежали лошади, океан разлетался из-под их копыт, а небо было черным, беззвездным.

– Откуда ты их знаешь?

Из рисунка ее резко вырвал вопрос Арлена. Он пристально смотрел на скетч. Макензи пожала плечами. Но он и не смотрел на нее. Она взяла листик с вопросами и на обратной стороне вывела «не знаю» и положила сверху на рисунок.

ОНА И НЕ ЗАМЕТИЛА, КАК ПО БУМАГЕ ИЗ-ПОД КАРАНДАША ПОБЕЖАЛИ ЛОШАДИ. ОКЕАН РАЗЛЕТАЛСЯ ИЗ-ПОД ИХ КОПЫТ, А НЕБО БЫЛО ЧЕРНЫМ, БЕЗЗВЕЗДНЫМ

Он не спал ночью, боясь упустить Макензи. Как только он закрывал глаза, ему виделось ее хрупкое тело, ломающееся под натиском волн. Даже сейчас, когда бабушка его накормила и отправила наверх отдыхать, Джокер ворочался и не мог уснуть.

Из кухни доносились звуки старого радио: Фрэнк Синатра пел своим бархатным голосом уже третью песню. Одеяло было колючим, под ним стало жарко. Скинув его на пол, Джокер посмотрел в окно. Туман начинал чернеть, словно облака опустились на остров. Заревел гром.

Джокер вышел из комнаты. Бабушка трясущимися руками держала газету, медленно бегая по строчкам глазами.

– Привет, ба.

– Ты домой когда собираешься? – резко спрашивает бабушка, имея ввиду Большую землю и школу.

– Не знаю. А ты меня выгоняешь?

Джокер налил себе стакан воды, чтобы хоть немного остыть.

– Не хочу, чтобы ты впутывался в эту историю.

– Ба, не начинай.

– Джодок, ты не знаешь, что это за история.

– Не называй меня так. И все знают, о чем ты говоришь, но ты и сама знаешь, что это бред, у вас просто какой-то маньяк.

– Этой осенью снова кто-то пропадет, и я не хочу, чтобы ты попал под подозрение. – Джокер ненавидел эту черту в бабушке – столько аккуратности и бережности. И как она только выжила на острове?

– Но предыдущие семнадцать лет меня не было на острове осенью.

– Ты многого не знаешь, Джодок.

– Окей, я пойду.

Он больше не хочет видеть этих смертоносных волн, но не может уйти от них, иначе они станут еще злее, еще смертоноснее. Окровавленные лошади выйдут на остров, пойдут к домам, к людям, на тепло.

Арлен должен хранить то ли людей, то ли волны. Они не должны встречаться, когда ветер дует с севера, нередко занося колючие снежинки к черным берегам, разбивая их о скалы.

Эта немая девчонка, Макензи Кирван, видела лошадей. Но как? Если люди говорят правду, она не ходит к краю острова. А если говорят неправду – вчера она была на берегу, в шторм.

Она помахала рукой Арлену у школы, кажется, просто для того, чтобы позлить его. Он как-то испуганно сторонился ее сегодня весь день после их «разговора».

Когда Макензи подходила к дому, навстречу уже вышел Джокер. Он укутался в парку, как в одеяло, вместо того чтобы застегнуть. Глаза он прищурил, защищаясь от холодного ветра. А на губах была неизменная улыбка.

– Привет, Кирван! – прохрипел он ей в ухо, приобнимая. – Как первый день учебы?

Она улыбнулась и потянулась холодными пальцами ему за шиворот. Он вскрикнул и, смеясь, попытался закутаться плотнее.

– Держи свои шаловливые ручонки при себе, – сказал он с напускной серьезностью. – Я, между прочим, не привык к таким холодам, не то, что вы, северные медведи.

Макензи засмеялась, и он не сдержался. Словно он и есть улыбка.

Домой идти не хотелось, она и так там просидела сутки из-за погоды. Сейчас только туман да ветер холодный, поэтому она тянет Джокера за рукав, увлекая в другую сторону. Макензи не знает, куда пойти: остров небольшой, куда ни подайся – волны, скалы, приступы паники. Обычно она всю осень и зиму сидит дома, рисует или читает книги. Ей нравится читать что-то мистическое, о людях со сверхспособностями, у которых их страхи превращаются в достоинства. Но сейчас здесь Джокер, Макензи не может просто уйти в комнату и закрыться там с книгой. Но его винить тоже нельзя – это ведь не он спланировал ужасную погоду, чтобы специально не попасть к себе в школу. Скорее, это ее вина – она должна была его отпустить в прошлый четверг на последний вертолет. Вместо этого она слишком долго с ним обнималась, не желая отпускать единственного человека, который говорит с ней (кроме родителей).

– Куда ты хочешь?

Она останавливается и пожимает плечами. Макензи знает, что шагов через пятьдесят она увидит обрыв…

– Хочешь… сходить к лавочке? – весьма необычный вопрос.

Макензи выходит чуть вперед Джокера, вглядываясь в даль. Поворачивается к другу и неуверенно кивает. Он без лишних слов идет вперед. Она смотрит ему в спину и идет за ним след в след по размякшей грязи и утоптанной зеленой траве, которая еще не успела пожелтеть. Ближе к обрыву Джокер замедляет шаг.

В лицо дует свежий бриз, и Макензи испуганно вскрикивает. Джокер сразу же останавливается и ловит ее в объятия. Еще секунда – и она сбежала бы отсюда. А теперь прижимается к груди, которая закрывает ей ее самый страшный кошмар. Она тяжело дышит, выпуская облачка пара, и они скрываются где-то за спиной Джокера.

Немного успокоившись, Макензи крепче сцепляет пальцы на спине Джокера и поднимает голову над его плечом. Еле виднеется лавочка в густом тумане, еле слышны перекаты волн, даже не видно океан где-то там далеко.

– Ты в порядке?

Голос Джокера ее пугает, и она снова прячется у него на груди, немного сотрясающейся от смеха.

Джокер медленно, но с давлением, гладит Макензи по спине, часто запутываясь в ее холодных кудрявых волосах. Она продолжает крепко сжимать в кулаках его куртку, но уже не хочет убежать.

– Пойдем домой, – говорит он ей тихо, чтобы не испугать. – Займемся чем-нибудь интересным.

Макензи медленно ведет головой в сторону, словно протестуя.

– Ко мне? Бабушка как раз взялась что-то печь, – что было неправдой, но она печет каждый раз, когда приходят гости.

Теперь Макензи соглашается.

Он наступает на нее, и девушка механически делает шаг назад. Два года назад Джокер ходил на занятия по бальным танцам, а прошлым летом научил ее танцевать вальс. Он решил, что сейчас подходящее время вспомнить этот легкий танец, волны задавали ему ритм, Макензи даже улыбнулась.

Джокер отпустил ее, когда убедился, что рядом нет никаких признаков океана. Макензи все равно не выпустила его руку, сжимая его пальцы своими – тонкими и холодными.

Старушка восседала на своем обычном месте на кухне и вязала что-то красными нитками. Увидев гостью, она недовольно чмокнула и принялась делать бисквитное тесто.

Сделав вид, что не заметил недовольства, Джокер поднялся с Макензи наверх.

– Можно я помогу тебе с уроками? – попросил он, понимая, что отставать от школьной программы нельзя, остров не оправдание.

Макензи вынула тетради и кинула их на незастеленную кровать. Джокер помог ей снять плащ и снова запутался в ее локонах. Потом они вместе сели на кровать, и он сделал все ее домашнее задание, пока она рисовала что-то в скетчбуке – лист за листом, штрих за штрихом, лицо было спокойным и сосредоточенным.

Снизу донесся крик миссис Коллинз, чтобы они спускались к чаю. Они уселись за столом в неловкой тишине.

– Ну, как твои дела, крошка? – с нежностью змеи спрашивает бабушка Макензи.

Девочка кивает ей, чуть не давясь горячим чаем.

– А я тебя помню еще вот такой, – она показывает какое-то до смешного маленькое расстояние между пальцами, – ты была вся холодная, когда тебя нашли. Это я тебя нашла там, когда сквозь завывание шторма услышала детский крик…

– Ба, не начинай…

Старый дом скрипит даже без ветра, в окнах пусто, кроме одного – кухонного. В тумане город быстро покрывается тьмой, но признаков шторма еще нет. Арлен слушает задушевный разговор мистера и миссис Кирван.

На минуту он впадает в ярость, его лицо искажает боль – почему у Макензи двое родителей, а у него ни одного. Зачем они ей, почему этим двоим повезло так сильно. Почему же его родителей забрал океан – отец утонул еще до его рождения, а потом и мать бросилась с обрыва на скалы в воде, когда ему только исполнилось тринадцать. Пусть он и не был особо привязан к ней, она всегда была будто уже под ледяными волнами, не с ним, но это не значит, что он не хотел родителей, таких, как семья Кирван, например. Они растят дочь, которая не говорит, не пытаются при этом ее контролировать. Уже темно, и где ее носит? Арлен судорожно вспоминает, зачем он здесь. Его невеселые мысли отступают, и он присаживается на кривые ступени дома.

Вскоре его взгляд вылавливает желтый плащ-дождевик из тумана. Он встает, и только сейчас задумывается, как объяснить свое присутствие здесь. А следом за Макензи Кирван вырастает из тьмы ее друг с Большой земли. Коллинз, кажется.

Несмотря на неловкость сложившейся ситуации, она улыбается Арлену и машет рукой. Коллинз кивает ему, когда они подходят.

– Привет, – наконец выдавливает из себя Арлен. – Я просто хотел спросить домашнее задание. То есть сделала ли ты его. Я совсем не понял алгебру…

Макензи Кирван достает из сумки тетрадь и тычет пальцем в название.

– Да, точно, геометрию.

Коллинз подозрительно на него смотрит, сунув руки в карманы штанов. Он шмыгает носом, и Арлену хочется сказать ему, что нечего здесь делать людям с Большой земли, остров выбирает себе сильных людей. Пытаясь сказать это взглядом, Арлен не сразу понимает, что Макензи отдает ему в руки тетрадь. Потом открывает ее и показывает сделанные задания, они написаны точно не ею, буквы аккуратные и мелкие. Закрывает и снова протягивает ему.

– О да, спасибо, – говорит Арлен и неохотно берет ее тетрадь.

Макензи проходит мимо Арлена, за ней Коллинз, они скрываются за дверью дома. Отлично, теперь ему придется переписывать это дурацкое задание.

Арлен бросает последний взгляд на дом, где зажигаются окна, звучит теплый смех и стучит дерево, когда к столу придвигаются стулья. Он же уходит к холодным влажным камням, навстречу надвигающемуся шторму. Обеспокоенные чайки кричат его имя с утесов.

Доски безумно скрипят под вновь разбушевавшимся ветром, дом слегка покачивается. Так он убаюкивает своих жителей уже пять лет, но стоит крепко. Джокер подкинул поленья в потрескивающий огонь, и Макензи выпроводила его домой, пока не началась буря. Она совсем не хотела, чтобы он снова всю ночь переживал за нее.

Когда он не очень радостный все же ушел, она забралась к себе в комнату и битый час думала, что происходит.

Зачем Арлен заходил?

Они никогда раньше тесно не общались, у них не было сегодня алгебры, на геометрию он не ходит.

Он хотел что-то сказать ей?

Выглядел он растерянно.

Он передумал?

Ему помешал Джокер?

Ветер хлестал по окнам, пытаясь пробиться к теплу и все заморозить, за полночь началась гроза. Макензи не заметила, как уснула под звуки стекающей по стеклам воды.

Он определенно выдал себя. Только стоя ночью на маяке, он вспомнил, что он не изучает ни алгебру, ни геометрию. Макензи Кирван не могла этого не заметить.

Он соврал ей, даже не продумав свою ложь. Теперь она будет остерегаться его, с лжецами не дружат. Особенно если ты не в силах спросить правду.

Но Арлен не может ее упустить так просто.

Всю ночь, ныряя в холодные волны, он продумывал шаг за шагом путь к доверию Макензи Кирван. Она рисует и молчит – все, что Арлен о ней знает…

– Привет. Слушай, спасибо, что выручила меня вчера, – говорит Арлен Макензи, встретив ее в коридоре школы. – Мне просто очень не хотелось сидеть самому, и я решил прийти, но этот… твой парень немного выбил меня из колеи.

Кажется, он с роду не говорил так много слов одному человеку так быстро. Макензи Кирван еле заметно улыбается, забирая у него свою тетрадь. Извечным карандашом в руках она пишет в конце тетради: «Да ничего. Приходи к нам, посидим все вместе».

– Ну… я бы не хотел вам мешать…

Но она уже рисует другой ответ. «Он не мой парень». От Арлена не ускользнуло, что почерк стал еще более неравномерным. Но он не мог поставить под сомнение ее слова.

– Окей, я как-нибудь зайду, – согласился он.

С некоторым облегчением он выдохнул. Макензи Кирван сама предложила дружбу. Вот только у нее не так много настоящих друзей, только этот Коллинз, так что отмахиваться от Арлена она и не подумала. Неприятно защемило внутри. Может, не лезть к ней в душу?

Может, Арлену надоело одиночество. А она первая с ним заговорила вчера, задавая неудобные вопросы. Именно поэтому он хочет с ней общаться? Она не могла проигнорировать его, он так трогательно заикался, объясняя свою ложь, что Макензи с легкостью ему поверила и, конечно, захотела узнать его лучше – самого молчаливого мальчика в школе да и на всем острове. Забавная была бы пара – немая девочка и молчаливый мальчик… Но она быстро отбросила эти неуместные романтические мысли, они, в конце концов, едва знакомы.

Думать об уроках совсем не хотелось, поэтому она бездумно что-то черкала в скетчбуке. В конце ноября мистер Стюарт хотел устроить еще одну выставку и попросил Макензи нарисовать что-то более радостное. Она не спросила, а он не сказал ей, что здесь можно радостного нарисовать.

Придя домой, Макензи узнала, что Джокер заболел и остался у себя. Она хотела пойти к нему, но внезапно начался очередной шторм. Ветер буквально захлопнул дверь перед носом, когда Макензи уже стояла у выхода в желтом плаще.

Она забилась в свою комнату, словно загнанный зверь, оглушенный ревом океана. Ей казалось, будто это не погода, будто это огромное дикое и голодное чудовище идет за ней, ищет ее по всему острову, стуча во все дома, двери и окна. Поэтому она делала единственное, что ее спасало: рисовала.

Макензи пыталась представить что-то яркое: рассвет или закат на Мрий. Но вместо нежно-розовой полосы горизонта по акварельной бумаге разливались ленты кровавого цвета. Они бежали по черным блестящим камням, впадая в серый океан. А из него выходили, выползали и выплывали то ли лошади, то ли русалки, или и те и другие. А позади них оставался безвольно плавающий на поверхности парень. Тоже весь в крови.

ЕЙ КАЗАЛОСЬ, БУДТО ЭТО НЕ ПОГОДА, БУДТО ЭТО ОГРОМНОЕ ДИКОЕ И ГОЛОДНОЕ ЧУДОВИЩЕ ИДЕТ ЗА НЕЙ, ИЩЕТ ЕЕ ПО ВСЕМУ ОСТРОВУ, СТУЧА ВО ВСЕ ДОМА, ДВЕРИ И ОКНА

Он лежал в постели, не смея пошевелится. Он сам ходил сегодня к берегу, которого так испугалась Мак. Он остановился на зеленой вершине, глядя на черные воды, чувствуя запах озона и камней, поросших мхом. Волны шумели в своем обычном ритме, под который он еще вчера танцевал.

А потом кто-то его позвал.

«Джодок?»

Его мало кто знал на острове, тем более его настоящее имя.

«Джодок, это ты?»

Звонкий девичий голос терялся в шуме прибоя.

Джокер обернулся, но никого не было на многие километры вокруг.

«Джодок!»

Снова этот голос, который поглотило шипение океана. Он сделал шаг назад от обрыва. Голова его закружилась в темпе все тех же волн.

«Джодок…»

Джокера нашел старый рыбак, который оказался здесь волей случая, разведывая погоду на ближайшие дни. Когда парень очнулся от ковша ледяной воды, его щеки уже горели – значит, он долго не приходил в себя. Рыбак, Коннор, как он попросил называть себя, заставил Джокера выпить холодную воду «на всякий случай». Потом он отвел и передал парня бабушке.

Вот она уложила его, накрыла четырьмя одеялами, потому что он до сих пор не мог согреться, и ушла готовить что-то странно пахнущее.

Джокер содрогался от раскатов грома. Он чувствовал, что заболевает. По лбу катились холодные капли пота, пока он шептал с закатывающимися глазами:

– Мак… Макензи…

Сегодня волны просто обезумели. Они бросались на скалы, бросали на камни Арлена. Скользкая чешуя постоянно проскальзывала между ним и камнями, он практически ничего не видел из-за вновь рассеченной брови – кровь заливала все лицо.

«Они здесь, Арлен, они были здесь вдвоем. Приведи их!»

Словно колокольчики в мозгу прозвенели… Они звенят там день и ночь, а на маяке куда громче. Но в этот раз они почти кричали, разбиваясь о барабанные перепонки Арлена. Несмотря на крик, он почти их не понимал. Они? Вдвоем? Но была одна! Были здесь? Почему же их не забрали сразу?!

«Этой осенью, Арлен. Или мы заберем тебя».

«Как забрали твою семью».

Он видит в волнах отражения мамы и мужчины, видимо, своего отца. Он хочет лучше рассмотреть их, но изображения разбиваются в брызги под копытами самого молодого жеребца, и Арлен без промедления набрасывает на него узду.

Джокер просыпается от едкого дыма, бьющего в нос. Потом в горло попадает что-то горячее. Это бабуля чем-то поит его. И на вкус, и на запах это «нечто» отвратительно. Невозможно определить, суп это или чай.

Он откашливается, пытаясь встать, миссис Коллинз вытирает его лицо полотенцем. Когда же он поднимается на локтях, его спину обдает ледяным ветром, и он понимает, что все еще мерзнет под тяжестью этих одеял. Джокер ложится обратно, переворачивается на бок и плотнее укутывается в одеяло. Понимает, что его переодевали, но не понимает, сколько он был без сознания.

– Ба… – его голос хрипит так, что он едва его узнает. – Сколько я провалялся?

– Не волнуйся, ты только не волнуйся, – говорит она, голос немного повышен, словно она испугалась мышь, хотя, конечно, она не боится никаких мышей, – миссис Коллинз ничего не боится.

Выспрашивать что-либо сил нет. Будто приближается стадо мустангов, все громче и громче шумит в голове, и Джокер снова проваливается во тьму.

Она не виделась с Джокером уже неделю. Каждый раз, когда она приходила к нему, бабушка говорила, что он спит, и закрывала дверь, даже не взглянув на Макензи и любимое печенье Джокера, которая та приносила с собой.

Сейчас девушка шла туда в девятый раз, в руках трепетал лист бумаги, исписанный ее кривым почерком. Она твердо постучала в крепкую деревянную дверь. Уже из глубины дома послышалось: «Он отдыхает!» Макензи постучалась настойчивее, даже петли задребезжали (они не очень крепко были прикручены). Дверь открывается, Макензи отдает лист в руки ошарашенной бабушке и идет наверх, в комнату Джокера. Вот сейчас хотелось звать его. Впервые она понимает, что иногда важно говорить, звать по имени, кричать его имя, имя того, кого не хватает больше других. Бури пугают ее сильнее, когда он болеет и она не может навестить его…

Макензи находит Джокера в его кровати, на нем лежит гора одеял и пледов, даже удивительно, где его бабушка нашла столько, неужто по соседям собирала. В комнате было душно и пасмурно. Джокер дрожал. Она взяла его за руку и присела, заглядывая в лицо, вопрошая. Но его глаза были закрыты, он не обратил внимания на нее – спит. Спит ли? По лбу стекают тяжелые капли пота, губы дрожат, словно что-то беззвучно шепчут, руки холодные, как и у нее. Она стирает своей ладонью его пот – холодный, будто ему снятся кошмары.

Ей хочется произнести его имя, вдруг он услышит, очнется… Макензи целует его холодные пальцы, в дверях появляется бабушка:

– Ему нужен отдых, уходи.

В руках у бабушки дымится чашка. Макензи ничем не может помочь, просто уходит.

Сегодня он не пойдет в школу, у него опухло пол-лица от удара о камни. Арлен смотрит на свое отражение в зеркале над раковиной: на груди почти не осталось следов копыт. Он смотрит на ногу, снимая бинт, она еще опухшая, но уже не такая красная. Арлен смачивает ногу водой из бутылки, которую принес с берега, и заматывает новым бинтом. Той же водой он умывает лицо.

Арлен стоит абсолютно голый в ванной, его окружают белые плитки кафеля. Впервые за семнадцать лет он больше не хочет ничего делать. Он хочет проклинать этот остров, его злополучные волны, покорившие его очень давно.

За две недели он так и не понял, о ком говорили волны в ту ночь. Все следующие ночи они грозно шептали ему дату: эта осень последняя, или они заберут его. Иногда он думал, что ему пора уйти… но не в эти волны, они убьют его, но не примут.

Арлен поспешно натягивает свитер, носки, штаны, а кран начинает капать. Он крутит смеситель, но вот уже бежит тоненькая струйка, а до его слуха доносится тоненькая песня на непонятном ему языке. Но из всей мелодии он разбирает несколько слов:

«Найди их, Арлен, они близко…»

– Да ищу я их, ищу! – кричит он куда-то в раковину. – Могли бы хоть имена сказать?!

Они шепчут ему снова. Это их имена. Но он не понимает. Это снова их язык.

Глаза нервно бегают по комнате, не имея возможности за что-либо зацепиться. На пальцах давно натерты мозоли от карандаша. Вся одежда измазана акварелью. Книги на полках прочитаны и перечитаны. Погода совсем не располагает к поездкам – новых книг не скоро ждать.

На несколько секунд Макензи успокаивается, садится на пол и думает, что совсем скоро папа сможет выбраться на Большую землю и привезет ей последние книжные новинки. Он старается привозить ей каждые выходные новую книгу. А эта ужасная погода не навсегда. Так она пытается успокоить себя, но ей никогда это не удается без Джокера. Да, раньше она обходилась без него, но тогда не было так много штормов. Теперь они продолжаются один за другим, почти не стихая. Ей кажется, что они удерживают ее в криптонитовой клетке.

– Тук-тук, – как обычно говорит мама, прежде чем зайти в комнату. Никогда не стучит по-настоящему в дверь. – Не помешаю?

Макензи отрицательно машет головой и убирает с лица растрепавшиеся волосы. Мама рассматривает некоторые рисунки, и Макензи становится неловко, что мама видит всякие кровавые сцены. А еще она боится, что они заставят ее снова ходить к психологу. Но мама просто складывает картинки в стопку и говорит:

– Может, наведешь в комнате порядок? Ступить же негде.

Но как бы ни старалась Макензи убираться, через пять минут Хаос обретает былую власть.

Но мама уже переключает свое внимание, заметив грустные глаза дочери.

– Эй, малышка, что случилось? – спрашивает она, обнимая Макензи за плечи.

Девушка ложится маме на плечо, стараясь из последних сил держаться.

– Это все из-за Джокера?

Макензи всхлипывает. Она не хочет быть истеричкой, но перед страхом никто не властен. Когда тебе страшно, исчезает все остальное – сила, злость, радость, любовь. Только страх, и он подчиняет тебя своей воле.

Из забвения мать и дочь вырывает стук в дверь, от которого содрогается весь дом. Не частый их гость, не Джокер – все знают, что нельзя так сильно ломиться в дом.

– Мак, к тебе пришли! – зовет снизу папа.

Мама помогает Макензи вытереть слезы, говорит, что все будет хорошо, и выходит. Макензи смотрит в зеркало: глаза немного красные, но не сразу скажешь, что она плакала. Просто устала. И кого там вообще принесло?

Девушка спускается вниз и видит в прихожей Арлена. В тусклом свете лампы его глаза цвета льда кажутся особенно яркими. Она кивает ему, он отвечает:

– Привет. Ты говорила, что к тебе можно приходить посидеть.

Да, говорила. Вот только было это месяц назад. Макензи берет его за руку и ведет на кухню, мимо родителей, сидящих в гостиной и внимательно наблюдающих за ними.

Макензи усаживает Арлена на стул и ставит чайник. Пока тишина никем не нарушается, она распечатывает последнюю шоколадку и кладет на стол перед Арленом. Тот берет один кубик и молча жует его минуты две под пристальным взглядом Макензи. Он начинает говорить только тогда, когда в гостиной включается телевизор.

– Ты плакала?

У Макензи невольно расширились глаза. Она решила не отвечать.

Вскипел чайник, она сделала две чашки зеленого чая и подала на стол. Арлен взял свою чашку в руки, грея ею ладони. Макензи ушла за блокнотом, а по пути назад на ходу уже исписывала страницы словами.

Но не успела ничего показать, как Арлен заговорил сам.

– Извини, я не должен лезть не в свое дело. Просто… не знаю, что тебе говорить. Может, я зря пришел?

Последнее было обращено самому себе, но на такие вопросы Макензи любила отвечать. Она пишет: «Не зря. Мне не хватало компании. Спасибо».

– А где твой друг? Он уехал? Когда?

Много вопросов, но это нормально.

«Нет. Ты сам знаешь, что с такой погодой никуда не уедешь. Джокер заболел серьезно».

Арлен присматривается к блокноту и непонимающе качает головой. Макензи хочет хоть кому-то сказать то, что тревожит ее больше всего.

«Он большую часть времени бредит или без сознания. Его бабушка не пускает меня к нему. Я волнуюсь за него».

Арлен долго молчит, его лицо озабочено мыслями. Макензи терпеливо ждет. Потом он забирает у нее блокнот и карандаш. Зажимает кончик резинки, пока думает, и пишет:

«Ты была у него?»

«Всего пару раз и совсем недолго. А что?»

«Можем сходить вместе?»

«Я не знаю. Сомневаюсь, что его бабушка хоть кого-то пустит».

«А что за проблема с бабушкой?»

«Она слишком суеверна…» Макензи совсем не хотела рассказывать своим одногодкам, что о той говорят взрослые.

«Ты о чем?» – не отстает Арлен. На письме он куда более общительный.

«Неважно. А почему ты так хочешь попасть к нему?»

Сначала Арлен застывает, опустив взгляд в пол, обдумывая ответ. Выглядит крайне загадочно, видимо, он и сам понимает это, а затем смотрит ей в глаза.

«Просто это странно. Вот и все».

«Я разгадаю тебя, Арлен О'Келли!»

Лучше не нужно, Макензи Кирван, для тебя будет лучше не знать, думает Арлен.

Он рад, что нашел с ней общий язык. Но не рад делать вид, что ему есть дело до «Джокера», как она его называет. А ей, похоже, только до него и есть дело… Жаль.

Макензи провожает его за дверь, и Арлен с облегчением вдыхает заряженный воздух. Он может остаться, но не собирается сидеть дома в очередную бурю. Дождь заливает ему за шиворот. Дойдя до маяка, он весь промокает. Но это не важно. Волны тихо зовут его.

Мимо Арлена быстро пробегает фигура в дождевике. В пелене дождя он узнает мистера Сагерта, доктора, – и перед глазами появляется картинка Коллинза, или Джокера, лежащего в постели без сознания.

Он задыхается. Во рту печет, как в аду, но бабуля продолжает заливать ему вонючую жидкость. Джокер откашливает эту гадость прямо на себя и судорожно хватает ртом воздух.

– Не надо! Не надо! – кричит он, но не только бабушке.

Он царапает ногтями шею, продолжает хватать ртом воздух и кричать не своим голосом.

Бабушка не может его удержать или уложить обратно. Слабость уступает место страху. Страху задохнуться.

Джокер слышит, как вокруг дома озабоченно вскрикивают островитяне, сбежавшиеся на его крик. И он повторяет:

– Нет, не надо!

Миссис Коллинз вбегает в комнату с платком, смоченным холодной водой, и с силой шлепает его на лоб Джокеру. Но ему и так холодно, только горло печет, не позволяя дышать.

– Не надо!

Потом слова заканчиваются, и он просто кричит истеричное «А-а-а-а-а-а!» так громко, как только может.

В комнату вбегает доктор; он седой, как снег, и очень старый. Но испуг на его лице пугает Джокера еще больше. Такие люди, повидавшие все в своей и чужой жизни, не должны ничего бояться. Но вот он, самый старый человек, которого видел Джокер, и он испуган больше любого виденного им ребенка.

Доктор просит нескольких мужчин помочь ему. Они хватают руки Джокера и отдирают их от горла, прижимают к кровати. Доктор грубо опускает нижнюю челюсть парня вниз, заглядывая в горло с детской палочкой.

– Все в порядке, оно даже не воспалено, – констатирует он дрожащим голосом, но Джокер продолжает задыхаться.

Потом слышит, как кто-то еще забегает в комнату. Джокер пугается, он не хочет, чтобы она его таким видела. Доктор кричит, чтобы все посторонние вышли вон, но Джокер возражает.

– Мак!.. – хрипит он. – Мак… ты должна…

Но внезапно разбивается окно, впуская ледяной ветер, капли и колючие снежинки. Будто гроза врывается внутрь этой маленькой комнатки. Все прикрывают лица руками, Джокер вдыхает морозный воздух и безвольно валится на подушки.

Бабушка Джокера сует ей в руки стакан с ледяной водой. Ее усаживают на кухне у печи. Родители обеспокоенно поглаживают Макензи по спине. Бабушка смотрит на нее, одним взглядом говоря, что так ей и надо.

После того, что она увидела, руки Макензи непрестанно била мелкая дрожь. Она все еще слышит хриплый голос, которым он ее звал, видит перед собой его испуганный взгляд. Ее мир пошатнулся. Тот, с кем она чувствовала себя как за каменной стеной, вдруг стал обычным деревом. Ни одно дерево не выживает на этом острове, ни одного дерева не видела Макензи, и она не знает, что с ним делать.

В один присест осушив стакан с водой, Макензи поднимается со стула, выказав желание уйти. Да, на улице гроза и шторм, ветер запросто сдует тебя в открытый океан, но она не может бездействовать. Мама и папа, оберегая ее с двух сторон, уводят домой.

Там, запершись в своей комнате, Макензи забывается, занимаясь своим обычным делом.

Наутро она не чувствует себя отдохнувшей. Хоть и проснулась ближе к обеду, Макензи чувствует, будто вовсе и не спала. Школу отменили из-за непрекращающейся бури.

Он оставил волны биться в стены маяка, а сам заперся в нем. Арлен поднимался по винтовым ступеням наверх, держась рукой за холодную кирпичную стену. С волос на лицо текли тяжелые капли, успевшие добраться до него раньше, чем он скрылся за дверью.

Арлен больше не мог заходить в ванную, он больше не желал заходить в волны. Этой осенью все слишком серьезно, они неумолимы и больше не будут ждать.

Под тяжестью стонут ступени и опасно прогибаются под Арленом. Оставшийся путь наверх он пробегает, перескакивая через две-три ступени. Попав балкон, крепко ухватывается за перила.

– Эй! – кричит он в океан.

Ему отвечает шепот волн. Грохот, точнее.

И в этом шуме Арлен вспоминает: ори он хоть в три глотки, они никогда не услышат. Не человеческую речь. Они слышат только кровь. Все они.

Макензи рисует тонкими линиями каждый всплеск волн. Пока в них не появляется все тот же образ – он пугает ее, такое не снится в кошмарах, такого не происходит в реальном мире вообще. Это прекрасно и ужасно одновременно. Она откидывает листы один за другим, вдавливает стержень карандаша в чистый лист бумаги на полу, пока тот не ломается. Макензи встает и открывает окно, впуская ледяной воздух в комнату. Врывается буря, но девушка со злостью швыряет рисунки в окно и даже не смотрит, как они сначала плавно, а потом, намокая, тяжелеют и касаются земли уже серой массой.

Небо взрывается грохотом, и Макензи поспешно хлопает окном, закрывая его на защелку и задвигая плотные шторы.

Пытаясь успокоиться, Макензи плещет холодной водой себе на лицо. В зеркале над раковиной на нее смотрит собственное отражение, удивляясь выражению безмятежности. Внутри разрывается очередная ядерная бомба, а снаружи – ни дуновения. Почему она раньше не осознавала, как ей дорог Джокер? Что она раньше без него делала? Что он без нее делал на материке? А вдруг там у него другая жизнь… Нет. Он бы сказал Макензи все. Как она может так думать о нем, когда он лежит без сознания и ничто не может ему помочь. Когда он зовет ее. Звал ее. Кричал ее имя, словно последний глоток воздуха принадлежал ей.

Макензи почти почувствовала, как ей начало недоставать воздуха, налила в стакан воды и опрокинула в себя. Просто показалось, она всегда была очень впечатлительной.

Но голова немного кружилась.

Сейчас шторм не сильный; наконец Арлен может уделить время любимому занятию. Настоящему занятию. Больше ничто в его жизни не имеет значения. Он открывает мятую тетрадь, вынимает из нее заложенную туда ручку и старательно выводит то, что умеет.

Ему очень нравится то, что получается. Замки и подземелья выстраиваются из черных завитушек, вырастают фигурки людей, танцующих над обрывом, слышится плеск диалогов. Ручка – единственная кисть, принадлежащая ему; слова – единственные краски, доступные ему.

Арлен пишет только то, что знает, ничего больше. Тихие рассказы у камина когда-то были знакомы и ему. Нечастыми вечерами мать Арлена сначала заходилась в безмолвной истерике, а потом усаживала светловолосого маленького мальчика, единственного, кого она должна защитить, на подушку у камина, приглушала плеск волн закрытым окном и рассказывала ему истории. В те вечера он сидел, кутаясь в теплый протертый плед, и дрожал от страха. Истории о демонах, выходящих ночью из воды, чтобы полакомиться человеческой плотью. Мама говорила, что рано утром рыбаки подбирают ошметки плоти на скалах. Истории о прекрасных девах, покоряющих волны. Они не выходят на берег, они едины с водой, но их голос дорого стоит человеческому слуху. Истории о морских повелителях, которые топят соседние острова, все ближе подбираясь к ним.

Засыпая в кровати, боясь высунуть ногу из-под одеяла, маленький Арлен думал, что слышит голоса, тонкие, как леска рыбака. Наутро он думал, что это был сон. А сейчас он вырос.

Утро было ясным. Туман покрывал весь остров, приглушая любые цвета, но Макензи проснулась от света, а не от раскатов грома. Настроение было лучше, чем вчера, когда она опять подходила к школе первой. Но вот навстречу ей вышел Арлен, идя со стороны маяка, который и отсюда было видно.

Макензи достала тетрадь и карандаш.

«Привет!»

И передала Арлену.

«Привет».

«Как дела? Ты сегодня какой-то не такой».

Арлен по привычке закусил кончик резинки на карандаше. И внимательно посмотрел ей в глаза, будто ища ответа. Его светлые волосы рассыпались по лбу, ветер швырял порывы в его спину.

«Все нормально. Ты как?»

«Плохо…»

– Опять вы двое? – прервал их мистер Стюарт.

Макензи показалось, что она заметила в глазах Арлена беспокойство. И он вздрогнул, когда появился директор. Разве он не слышал, как подъехала его машина, рыча словно трактор?

Без слов Арлен проводил Макензи к ее классу, подождал, пока она сядет за парту, подошел и взял за плечи. Заглянув ей в глаза еще раз, он выдохнул, словно это были последние слова, которые он имел:

– Все будет хорошо.

Чего он ждет? Почему тянет, как никогда раньше? Почему он так глупо игнорирует шепот волн? Он должен убедиться, что не просто выдает желаемое за действительное. Это реальность. Арлен хочет верить, что внезапно всплывшее подозрение – только его паранойя. Он и так подозревал все эти годы каждого, и всякий раз это было неверно. Нельзя, чтобы это повторилось вновь, он больше не может ошибаться. Шансов больше не будет.

Арлен ждет Макензи Кирван возле выхода. Уставшая, она медленно бредет к нему, застегивая желтый плащ до самого подбородка. Длинные вьющиеся волосы разбросаны в разные стороны, на голове – полный бардак. Арлен предполагает, что и внутри, наверное, то же самое. Только убрав с глаз кудри одним легким движением руки и накинув на голову капюшон, Макензи смотрит на него и улыбается.

Глядя в ее уставшие глаза, Арлен что-то хочет сказать, но Макензи не спешит доставать свою тетрадь. Она подходит к нему вплотную, почти прижимаясь к нему, и открывает за его спиной дверь, впуская внутрь холодный ветер и выпуская наружу себя и Арлена. Он следует за ней, почти рядом, но чуть сзади, чтобы улавливать каждое ее движение. Арлен чувствует себя неловко и не знает, куда себя деть, поэтому просто повторяет все за Макензи – каждый поворот и вялую улыбку.

Когда она повернула на дорожку к дому, Арлен остановился. Ветер забирался за шиворот и замораживал его тонкие пальцы, пока Макензи не повернулась и не кивнула ему головой в сторону дома, приглашая. Что он почувствовал? Радостное возбуждение? Прилив адреналина? Ему было незнакомо это чувство, оно новое, не существовавшее до этого дня, до этого момента. Волны теплоты перекатывали с одного ледника на другой, заставляя их биться друг о друга.

Над головами Арлена и Макензи грянул гром, и в воду упали первые за сегодня капли дождя. Они быстро забрались в дом. Он встретил их оглушительной тишиной, пока деревянные доски не начали скрипеть, а окна – дребезжать в рамах от порывов ветра. Дом был пуст. Значит, родители Макензи Кирван еще не вернулись с работы – в хорошие дни в пабе Элис много народу.

Макензи скинула плащ и осталась в одном сером свитере, не так привлекая внимание Арлена. Он последовал ее примеру, положив сверху на диван свою куртку. Только ему было зябко, холод словно змей забрался на шею, обвил грудь и ползал по рукам.

– Можно чая? – чуть ли не стуча зубами попросил Арлен, боясь превратиться в ледышку на глазах девушки больше, чем ляпнуть не то.

Макензи указала ему на камин в гостиной и ушла на кухню. Когда Арлен услышал стук чашек, до него дошло, что она просила зажечь камин, а не пялиться на полуобгоревшие дрова. Он взял спички, чиркнул одной о бок коробка и кинул в поленья. На маленьком коробке спичек были нарисованы зеленые деревья с красными яблоками на ветках. Это напомнило Арлену Большую землю, Коллинза, слегшего на острове от неизвестной болезни.

Пришлось немного подождать, грея руки у камина, пока Макензи Кирван принесла две большие чашки чая и упаковку печенья, держа в зубах тетрадь с карандашом. Арлен забрал у нее тетрадь, не теряя времени.

«Как Джокер?»

Не выражая никаких эмоций, Макензи отдает ему его чашку и печенье и забирает тетрадь себе.

«На днях ему стало хуже. Он задыхался, а после этого больше не приходил в сознание».

Больше похоже на отчет. Так пишут, когда очень переживают – сильнее, чем могут выразить. Когда надежда оставила тебя.

«Ты была у него?»

«В ту ночь, когда ему стало хуже».

«Испугалась?»

Арлен не знал, зачем задал этот вопрос. Конечно, она боится даже сейчас. Больно и страшно терять любимых. Смотреть, как они уходят, пропадая в тумане воспоминаний. Макензи ему не ответила, отпивая дымящуюся жидкость из чашки.

«Пойдем к нему в гости?» – пишет ей Арлен красивыми прописными буквами. Почему-то ей кажется странным, что он предлагает сходить проведать Джокера, хотя он даже его не знает. Но Макензи так соскучилась по другу, что плевать с кем и как она попадет к нему.

Забыв даже кивнуть в ответ, Макензи натягивает на ноги резиновые сапоги. Дергая с дивана плащ, роняет куртку Арлена. Подняв ее с пола, протягивает ему, и их руки касаются, его теплые пальцы сжимают ее запястье. Макензи чувствует, насколько ее руки холодные. Она не замерзла, но когда Арлен убирает свои руки, хочется вернуться к их теплу. Он смотрит на нее удивленно, а когда их взгляды встречаются, Макензи выскакивает за дверь.

Тяжелые капли дождя падали на лицо, ветер задувал их даже под капюшон, который Макензи сжала плотнее у горла. Арлен тяжело шлепал за ней по грязи, разбрызгивая капли в стороны. Спиной она чувствовала неестественное тепло, исходящее от парня, и ей не нравилось, как собственное тело на него откликалось.

Поднявшись на небольшой холм, на котором в тумане и сумерках скрывался дом Коллинзов, они тяжело дышали. Макензи держалась за бок, вдыхая в легкие непозволительное количество холодного воздуха. Не медля, Арлен глухо постучал в тяжелую дверь.

Бабушка будто под дверью стояла – сразу же открыла незваным гостям. Ее веки казались еще тяжелее от недоброго взгляда. Но Арлен опередил ее отказ:

– У Хили… – задыхаясь, начал он, – коровник… горит… просили всех…

Но договорить он не успел, так как бабушка уже схватила старую дубленку и выбежала с необычайной для ее возраста скоростью. Арлен втащил Макензи в дом и запер дверь. Макензи хотелось спросить, какого черта он творит, но он даже не взглянул на нее. Парень побежал на кухню. Макензи пошла за ним. Арлен гремел крышками о кастрюли, заглядывая в каждую, что-то ища. В недоумении Макензи могла только таращиться на него. Наконец он встретился с ней взглядом.

– Вода с океана нужна.

ОНА НЕ ЗАМЕРЗЛА, НО КОГДА АРЛЕН УБИРАЕТ СВОИ РУКИ, ХОЧЕТСЯ ВЕРНУТЬСЯ К ИХ ТЕПЛУ

Макензи указала на кран – вся вода на их острове из океана. Но Арлен отрицательно покачал головой.

– Нет, прямо оттуда. У нее она должна быть.

Он прошмыгнул мимо Макензи, начал хлопать дверьми, ища, вероятно, ванную, и нашел.

– Есть, – он взял обычную миску с водой. – Где он?

Хотелось расспросить, что здесь происходит, что они делают, но Макензи была заодно с Арленом, пока он… пытался помочь Джокеру? Водой?

Она провела его в комнату. Дверь была тяжелой и открывалась со скрипом дерева по дереву. Но Джокер все равно не заметил их появления – он лежал на горе подушек под горой одеял. Все постельное белье дома было у него, а его губы дрожали в мелких каплях холодного пота. Макензи попыталась как можно спокойнее подойти и присесть рядом. Кончиками пальцев она коснулась его горячего лба, убирая волосы и вытирая пот. Потом пристально посмотрела на Арлена, ожидая дальнейшего плана действий.

Парень не промедлил:

– Размотай его. Мне нужен свободный доступ к его лицу и груди.

Арлен оставил миску у изголовья кровати. Макензи скинула на пол одеяла, штуки четыре-пять, оставляя на нем еще два, свернув их до пояса. Подушки полетели на пол, так она спешила от них избавиться. Теперь Джокер был больше похож на себя – одна подушка и одеяло… Но без сознания это был не он.

– Отойди, – попросил Арлен, отодвигая ее к двери и становясь на ее место у головы Джокера.

Он обмакнул руку в воду и вытер ею лоб больного. Макензи могла только смотреть на это, опираясь спиной о косяк. Джокер все так же бездвижно лежал, лишь губы дрожали, будто пытались что-то сказать. Арлен закатал рукава белой рубашки до локтей и снова смочил ладони водой. Вытер щеки Джокера, глаза. Смочил волосы, убирая их назад, чтобы не мешали. После минуты колебаний провел тонкими пальцами по губам Джокера, смывая пот и шепот. Они раскрылись, прося еще воды. Поэтому Арлен еще несколько раз их смочил.

– Сними с него футболку, я же просил, – сказал Арлен.

Макензи подошла к Джокеру, почувствовала, что его кожа на лице уже не так горит, но на поясе под футболкой была раскалена докрасна. Она потянула майку вверх, что оказалось непросто, Арлен же не делал ничего, чтобы помочь. Наконец удалось высвободить одну его руку, затем вторую – куда легче. Стянула с головы футболку, бережно кладя парня снова на подушку. Макензи запыхалась, но Арлен, не обратив на нее внимания, снова отпихнул девушку к двери. Повторил те же ритуалы с умыванием лица. Намочил шею Джокера, бережно, не пропуская и миллиметра сухой кожи. Макензи почувствовала, как лицо разгорячилось, когда руки Арлена спустились к груди Джокера. Воды в миске почти не осталось, когда входная дверь хлопнула.

Макензи подпрыгнула, а Арлен просто собрал свои вещи и потащил их вниз. Девушка даже не слушала, что кричала бабушка, – с красным лицом, глаза выпучены, она готова была броситься на гостей с кулаками. Но они уже вышли из дома, в ушах отдавалась звонкая ругань, еще долго несущаяся вслед.

Арлен оставил Макензи у порога ее дома, наконец отпустив ее руку, которую сжимал до боли в суставах.

– Я зайду завтра, – сказал он ей и ушел в туман.

Сегодня он выдал себя с головой. Если до этого никто не мог поверить, что он причастен к подобному, то теперь будь на то воля Макензи Кирван – весь остров узнает его секрет.

Но девушка не говорит. Значит ли это, что его тайна в безопасности? Что она вообще об этом подумала? Испугалась? Или решила, что он полоумный? Она ничего не сказала после ритуала.

Вспомнит ли Джокер что-нибудь? Черт, теперь и Арлен зовет его этим дурацким именем.

Мысли вихрями крутились в голове, пока он мерил шагами ванную. Арлен не мог перестать думать, как себя оправдать завтра, когда увидит Макензи. Когда Джокер очнется, как ему объяснить, что он сделал. А если он не очнется…

Волны в океане были спокойными, серыми, как мыши, мирно лежали на твердых камнях. Затишье перед бурей – Арлен знал. Он хотел всю ночь сидеть и ждать гнева волн, но так и уснул на холодном берегу, свернувшись от ледяных порывов бриза. А проснулся от того, что кто-то щекотал его голую ногу, с которой ботинок унесло в воду.

Омываемый холодными волнами, перед Арленом стоял большой, в два раза больше обычного, серый в яблоках жеребенок. Он тыкался носом ему в пальцы ноги, а мокрая длинная грива щекотала пятку.

Медленно, чтобы не напугать малыша, Арлен приподнялся на локте и протянул руку к животному. Жеребенок позволил ему коснуться холодного носа, погладить шею, холодную, как и волны. Но когда парень повернулся удобнее, тот бросился в воду, исчезая с громкими высокими брызгами в глубине.

Рука Арлена все еще была влажная, он вытер ее о штаны и спрятался в доме.

Похоже, ночью было тихо, волны позволили острову вздохнуть полной грудью, не боясь захлебнуться ядом. Но не медлили с четкими пояснениями – выпустили на остров молодого жеребца, чтобы Арлен не забывал своих обязанностей.

Он долго стоял под горячими струями душа. Вода обтекала его с головы до пят, пар поднимался вверх, окутывая стены дымной пеленой. Казалось, зрение Арлена ухудшалось каждую секунду, дышать стало трудно, и парень выключил воду. Постепенно пар рассеялся, Арлен увидел полотенце и вытерся. Прислушался. Ни шороха, глухая тишина.

Кинув грязные вещи на кучу других, заглянул в шкаф. Там почти ничего не осталось – пара футболок, штаны и носки. Нашел менее грязный свитер в куче, надел на футболку, думая, как бы это все постирать.

Помня свое обещание зайти к Макензи, он направился к ее дому, но потом передумал и повернул к Джокеру. Близко не подходил, стоял у холма, запрокинув голову назад, чтобы рассмотреть, что там. Было тихо, дом ровно стоял, ничем не выдавая движений жильцов. По крайней мере ничего сверхъестественного не произошло, врача не было, толпа не собралась. Дом стоял одинокий, словно церковь, вокруг него был все еще зеленый остров с грязными пятнами коричневой земли. За ним – темно-серый океан, отливающий синим и зеленым в редких лучах солнца, которое пытались спрятать серые пушистые тучи. Здесь чувствовалось одиночество, словно находишься на краю земли, даже если стоишь посредине острова. В эту минуту блаженного уединения волны снова дали знать о себе, ударившись о каменистый берег.

Бабушка сидела у его кровати за пожелтевшей занавеской и глядела в окно, когда Джокер громко втянул в легкие воздуха столько, сколько они могут вместить. Тот казался таким сладким, свежим, хотя парень понимал, что в этой комнате он всегда застоялый.

– Джодок? – пролепетала бабушка. Оставалось только догадываться, что произошло, чтобы она так удивилась.

– Не называй меня так, ба, – автоматически ответил парень, делая еще один глубокий вдох.

Хотелось, безумно хотелось выйти на улицу, почувствовать, какой там воздух. Наверное, там он еще вкуснее, если в этой комнате кажется таким благословением.

– Как ты себя чувствуешь? – не унималась обеспокоенная старушка, продолжая удивлять Джокера.

– Да нормально, а что случилось?

Джокер потянулся, чувствуя, как приятно напрягается каждая мышца в его теле. Сколько он проспал? Под одеялами было жарко, и они давили на него, пришлось вытянуть руки наверх. Парень почувствовал, как от него несет потом, даже самому противно. Футболка была влажная, тоже от пота.

– Что-нибудь хочешь? – спросила бабушка, пробуя его лоб рукой.

– Да, в душ.

Он опустил ноги на холодный пол, по которому, как обычно, сквозило. Смял одеяла в кучу и встал. Точнее попытался, так как ослабевшие ноги подкосились, и только кровать спасла Джокера от падения.

– Ба, что со мной?

Арлен постучал в дверь ближе к вечеру. Она быстро открыла ему, впуская внутрь. Мама с папой сидели в гостиной, поэтому они с Арленом устроились, как обычно, на кухне.

Макензи и хотела, и не хотела услышать объяснения Арлена. Она боялась того, что может узнать, и боялась, что не узнает этого никогда. Сделав в тишине две чашки чая, она взяла с холодильника тетрадь и застыла с ручкой над листком.

Но Арлен избавил ее от мучительных колебаний и взял тетрадь себе. Между бровей на переносице залегла глубокая морщина, пока он писал ей послание.

«Прости, я не могу объяснить то, что вчера делал. Только не думай, что я сумасшедший, я просто хотел помочь. Давай забудем об этом, пожалуйста?»

Макензи читала слишком долго такое малое количество слов. Она не привыкла просить или настаивать. Арлен не смотрел на нее, когда она подняла взгляд от листа. Он пытался что-то увидеть в чашке, колупая ее ручку ногтем.

«Окей. Забыли», – поддается она ему. Прочитав это, парень просиял – Макензи рада, что выбрала верный ответ. Потом заметила, как ее щеки начинают гореть под его взглядом, и Арлен отводит глаза, протягивая руку за тетрадью.

Он теряется, когда на щеках Макензи расцветают красные маки смущения. Арлен быстро прячет свою невольную улыбку за тетрадью, размышляя, что ей сказать, когда они думают об одном.

Спросить, как Джокер? Да он же сам закрыл тему. О чем еще они могут поговорить? Он не может рассказать ничего о себе, не знает, что можно спрашивать у нее.

А потом раздается гром, сотрясая хлипкие стекла в рамах. Воздух зарядился озоном. Где-то вдалеке взвизгнула девушка, а потом засмеялась в унисон с подругой. Теперь совершенно обычная Макензи сидела спокойно, смотря в окно. Руки ее покоились на столе, сложенные одна на другую. Лицо снова стало белым, тень грусти пролегла у глаз.

ОН ТЕРЯЕТСЯ, КОГДА НА ЩЕКАХ МАКЕНЗИ РАСЦВЕТАЮТ КРАСНЫЕ МАКИ СМУЩЕНИЯ

«Как ты держишься?» – интересуется он, догадываясь о причине ее беспокойства.

«Как обычно», – пишет она расшатанным почерком и все еще не смотрит на него.

Арлен знает, что ничего не может сделать с ее грустью; первая и последняя его попытка загнала его же в угол.

«Прости. Мне нужно идти».

Он оставляет это на столе перед Макензи и выходит, не дожидаясь, что она его проводит.

Пока он шел к маяку, только гром беспокоил природу острова. Бриз ударил в лицо Арлену, как только его ноги коснулись каменистого берега, прибивая его к скале.

«Приведи. Тогда ты сможешь увидеть их».

Шепот, капли на лице, крик… Потом туман над водой сгущается, вырисовывая силуэты стройной женщины и широкоплечего мужчины. Его воображение пририсовывает рыжую бороду отцу, которую он помнит с детства – единственное, что он знает по фотографиям про него. А воспоминания о матери так свежи, что слезы мешают рассмотреть ее детальнее. Первый же порыв ветра уносит родителей обратно в океан, соленая волна умывает заплаканное лицо Арлена, шепча:

«Ты знаешь цену, Арлен. Ты знаешь все, что тебе нужно. Не медли».

Бабуля рассказала Джокеру, что у него была сложная форма гриппа. Именно поэтому у него сейчас першит в горле при каждом вдохе. Он провалялся с температурой около сорока больше двух недель. Это объясняет его слабость.

Старушка кормит внука супом, а потом помогает дойти до душа. Джокер садится на край ванны, открутив холодный и горячий краны поровну. Пробует рукой – отлично. Ослабевшими руками стягивает с себя футболку, и в голове мелькает мимолетное видение – тонкие тощие руки Макензи порхают на его груди, снимают с него эту же футболку, гладят лицо и шею. Минуту пытается вспомнить, откуда эта картинка, но ничего больше не приходит на ум. Возможно, он бредил о ее всегда холодных руках.

Джокер садится в ванну, подставляя голову напору воды. Он надеется, что вымоет из мыслей непрошеную картинку, но воспоминания о касаниях ее рук никуда не деваются – Макензи очень настойчиво стягивала с него клочок ненужной ткани, потом гладила его успокаивающе. Но что было «до» и что было «после»? Пустота и тьма – больше ничего его больная память не сохранила.

Смыв с себя запах пота, Джокер переоделся в чистую одежду и позвал бабушку, боясь, что даже если он спустится вниз, то подняться не сможет. Со стаканом сока в руке она уже стояла у его комнаты.

– Как ты себя чувствуешь? Приляг, ты еще слаб, – засуетилась старушка вокруг, толкая парня на подушку и накрывая одеялом.

Взяв стакан и сделав два жадных глотка, Джокер спросил:

– Ба, Мак заходила?

Ему показалось или она переменилась в лице больше обычного? Ее морщины застыли, словно высеченные из мрамора, руки задрожали на мгновенье, но потом она снова взяла себя в руки.

– Да, пару раз. Но ты спал все время.

Джокер не видит признаков лжи. Да и зачем лгать, что она приходила. Он бы поверил больше, если бы она соврала, что Мак не приходила, что ей безразлично.

– Как она? – возможно, он переживал, как она, или переживал, как она без него, что она извелась из-за него. Тогда ему казалось, что лучше бы он ей был безразличен.

– Ничего нового, Джодок, – грубо говорит миссис Коллинз. Еще холоднее добавляет: – Скоро увидишься с ней сам и все узнаешь.

– Спасибо, – говорит он, имея в виду все на свете.

Он снова запирается в доме, хочет убежать, но бежать некуда. В кирпичное маленькое строение бьются волны, шумят вокруг его стен. Арлен сидит в ворохе своей грязной одежды, закрывая голову руками. Он пытается заглушить голоса, нашептывающие ему ужасные вещи, но они не стихают.

В кармане пиджака на грудь давит твердая обложка – его блокнот. Арлен с трудом убирает руки от головы и достает его. И начинает записывать на бумагу все то, что ему нашептывают, все, что он не может им ответить. Становится легче: он представляет, что ответить им – реально.

За стенами не проливается дождь, буря не охватывает остров в очередном приступе ярости, это лишь волны разбиваются о маяк. В куче своей одежды, с ручкой в руке Арлен засыпает, не в состоянии добраться до кровати в очередной раз.

Его утро начинается с головной боли, пульсирующей в висках, давящей на глаза. Арлен принимает две таблетки обезболивающего и остается дома. Он скрывается в комнате в дальней части дома, чтобы шум волн не так бил по ушам. В кои-то веки Арлен лежит в своей кровати, на мягкой не сбитой подушке, смотрит в белый потолок. Вокруг очень мало вещей – только тумба, светильник на ней, книга «Моби Дик», которую он так и не прочитал. Полупустой стакан в пыли слился с желтыми цветочными обоями. Арлен кладет на тумбу блокнот и ручку, снимает рубашку и расслабляется на белых простынях.

На бумаге снова сами собой рисуются скалистые берега, черные волны, скрывающие в себе страшных созданий глубин океана. Макензи несколько раз бросала это дело, но снова бралась, желая быть услышанной, и снова из-под ее рук ползли загадочные существа с густыми гривами, чешуйчатыми хвостами и адскими голосами…

Она должна сходить к Джокеру, проведать его. Но после случившегося она боялась, что дала его бабушке настоящий повод себя ненавидеть. Черт знает, что они сделали и зачем, словно малые дети, которые впервые узнали о волшебных палочках и хватаются за первую деревяшку. В последнее время жизнь Макензи стала такой трудной. Раньше-то всего нужно было: учиться, рисовать, сидеть дома, ждать до лета Джокера. Но сейчас Джокера ждать не нужно, второй день она может выходить из дому без страха шторма. А ее жизнь превратилась в хаос, ее мысли превратились в хаос, рисунки – тоже. И это постоянное тревожное чувство, что где-то бьют часы, огромные, звучат как гром, время бежит как вода.

Еще только вчера она ребенком пугалась перешептываний бабушки Джокера с ее родителями о происхождении девочки с берега. Она боялась сказок у камина: за ней придут такие, как она, принадлежащие волнам. Когда появлялся Джокер, он всегда хватал девчушку за плечи и говорил, что пойдет за ней – вернуть или погибнуть. Тогда старушка грустно смотрела на внука, глаза нежно блестели, и она замолкала. Родители снисходительно слушали подобные страхи как взрослых, так и детей. Это безразличие мамы и папы Макензи оставило эти сказки в прошлом. Только бабушка Коллинз никогда не забывала: напоминала случайным словом, взглядом. Став старше, Макензи тоже стала посмеиваться над подобными страхами, нервно так посмеиваться… Сегодня она боялась океана. А еще того, что все это вдруг окажется правдой. Вот что приходило с воспоминаниями о детских годах: друг всегда ее защитит. И пусть она и не могла никогда поклясться ему, она тоже его не оставит, что бы ни происходило с миром, даже ее собственным.

Макензи не могла сидеть и ждать, что Джокер придет к ней сам, когда он валяется без сознания. Запихнув рисунки под кровать, чтобы казалось, будто в комнате порядок, она взяла желтый плащ и вышла.

Девушка остановилась у холма, подняв взгляд на серый домишко. Он будто замер под ее взглядом. Только трава у ног Макензи качалась от еле ощутимого ветра. Собрав всю свою храбрость, которая никогда прежде ей была не нужна, она поднялась и постучала.

Бабушка открыла дверь, даже впустила ее, прошептав:

– Помалкивай об этом.

Макензи сразу поняла, что имела в виду старушка, и поднялась наверх с гулко бьющимся сердцем, готовая убежать в следующую секунду. Она застала Джокера за просмотром какого-то сериала на ноутбуке. Увидев девушку, он закрыл его и улыбнулся до ушей.

Вот он перед ней – живой, как и прежде, улыбается, не дрожит – в сознании. Макензи не знала, во что верить. Еще вчера Джокер умирал, а сейчас улыбается.

Она так рада его видеть, что бросается на шею, сжимая в объятиях до боли.

– Эй, – хрипит Джокер немного слабым голосом, – задушишь меня!

Но прижимает ее к себе так же сильно. Точнее, так сильно, как только может, – слабее, чем обычно.

Отстранившись, Макензи смотрит в лицо Джокера, ища признаки слабости. Только синяки под глазами выдают его болезнь, в остальном – он живой, сияет и смеется. Потом он поднимает руку и касается ее лица: разглаживает напряженное выражение, прогоняет ее плохие мысли, переживания. Его большой палец касается губ Макензи, потом он медленно убирает его.

Вот они сидят друг напротив друга. Джокер сверхъестественным способом читает ее вопросы и отвечает:

– Бабуля сказала, что грипп. – Пауза, следующий вопрос, ответ: – Сейчас все нормально. Чувствую себя хорошо, извини, что заставил волноваться. – Пауза, следующий вопрос, ответ: – Я правда не знаю, что случилось. Ты как?

Макензи опускает голову, смотрит на руки.

– Все из-за меня?

Она не откликается, и Джокер продолжает:

– Почему молчишь? В чем дело?

Макензи непривычно молчалива, она недоговаривает, он сразу видит это. Джокеру становится плохо от того, что она не может сказать ему всего, от того, что у нее от него есть тайны.

Или это у него есть тайны? Откуда эти воспоминания о нем полуголом, раздетом ее руками?

Но она такая маленькая, хрупкая, сжата в комок, он просто не может испортить этот их хрупкий мир. Не сейчас.

Что с ним стало за время болезни? Ему уже не так легко читать Макензи. Позы ее стали закрытыми. Не смотрит в глаза, сидит дальше обычного. Молчит. В ней что-то изменилось? Не может быть.

Столько вопросов, ни на один нет ответа. Когда он проснулся, ему все стали врать – бабушка, теперь Мак. Он сомневался, что у него был обычный грипп, а теперь он уверен, что было как минимум что-то еще. Вдруг он стал прокаженным, вдруг натворил чего, или с ним что-то творилось… Но Джокер ничего не помнит, и отвечать ему никто не хочет. Ему ненавистна одна мысль, что из простого парня, в жизни которого не было сложностей, он в один день превратился в кого-то с кучей проблем, пробуждение открыло в нем какие-то неизведанные стороны.

– Почему ты молчишь, Мак? – он слышит, как в голосе звучит сталь. – Что, черт побери, здесь происходит?

Девушка шарахается, словно металл голоса бьет ее наотмашь по лицу. Джокер не успевает пожалеть о своем поступке, когда видит ответ от нее. Что-то страшное. Она испугана, но страшно не только ей. А еще она понятия не имеет, что, черт побери, стало с ее миром. Она боится своего лучшего друга, Джокера. Боится, что останется без него. Это два разных страха, переливающихся в ее голубых глазах. Джокер заглядывает глубже – глаза Мак как лед, а еще – как атлантические волны, и они затягивают его туда, откуда не выбраться. В горле першит знакомое чувство. Он узнает это ощущение. Все словно в тумане. И все проходит, как только он отрывается от ее глаз, тяжело дыша. Хочется открыть окно, но бабушка запретила – он только пошел на поправку. Хочется обнять его родную, любимую Мак, но она его боится. А он боится этого нового мира, враждебно настроенного к нему, такому слабому…

– Уходи. То есть… иди домой, – просит Джокер подругу.

Она смотрит на него, не веря собственным ушам. Почему она теперь даже правильно понять его не может?

– Я устал. Скоро сам к тебе забегу.

Джокер тянется руками, желая обнять ее еще раз, вдохнуть блаженную прохладу и бриз с волос Макензи, плевав на ее страхи. Но она просто уходит. Внизу хлопает дверь, а в душе остается дыра размером с Юпитер.

Ветер свистит в ушах, когда она бежит домой. Волосы треплются и застилают обзор, но и так почти ничего не видно из-за влаги на глазах. Ведешь себя как истеричка. Джокер всего лишь устал, хочет побыть один, он слаб. А ты обижаешься.

Вот и ее шаткий домик, без сильных порывов он кажется почти устойчивым и окна не дрожат. Но туда совсем не хочется. Макензи хочет побежать к Арлену, рассказать ему все. Что Джокер очнулся, он помог ему, что бы он ни сделал. Просто увидеть его. Застегнув пальто до подбородка, она поворачивает. Несколько уверенных шагов, затем неуверенных, медленнее, Макензи останавливается.

К маяку. А он на самом краю острова. А там – открытый океан, скалы, волны, холод проникают в горло, в нос, дышать нечем и некем, темнота. Вот где-то там, на самой глубине ее ждет Арлен, к нему не подобраться, не ей.

Вернувшись домой, Макензи рисует все то, чего так боится. Это страшно, ужасно, даже смотреть не хочется, не то что создавать, но завораживает физическая часть – движение запястья, кисти, краски ложатся на плотную бумагу, растекаясь с водой. Пальцы и локти давно в синих и черных пятнах акварели. Отдергивая руку, кисточкой Макензи оставляет след на подбородке и в волосах. Но сейчас она слишком увлечена, чтобы беспокоиться о том, как выглядит.

Мама и папа по привычке ее не тревожат. Нарушать традиции не хочется, но сейчас ей нужна поддержка. После Джокера лучшие друзья Макензи – бумага и краски. Они ее выслушивают, принимают на себя боль, болеют за нее, сохраняя переживания вне девушки. Взяв холст побольше – самый большой, что есть, неразрезанный, – прямо пальцами Макензи наносит силуэт. Глаза – темно-синие сегодня, но голубые обычно, темные серые черточки внутри радужек, зрачки черные, как ночь в бурю. Нос – с горбинкой, чуть вздернутый, красиво дополняющий другие черты. Губы – нижняя пухлая, цвета спелого абрикоса, с тонкими щелочками, верхняя тоньше, красиво ложится на нижнюю губу, всегда темнее из-за освещения, верхний контур четко прорисован белой чертой. Скулы – мягкие, красивые, вызывают доверие к владельцу, обещают улыбку. Прическа – обычная, темные медовые волосы подстрижены, чтобы не мешали, но ничего витиеватого, сейчас немного отросли, прикрывая верхушки аккуратных ушей. Изящная, «лебединая» шея.

Перед Макензи – Джокер. Он смотрит на нее нежно, выдергивая из забытья, растягивая ее губы в улыбке. Но глаза его темные, его что-то гложет, и девушка нервно сглатывает подступивший ком. Нужно с ним поговорить обо всем.

Бьет крупная дрожь – он обидел Мак. Она убежала от него. В ней было столько боли и неверия. Убить бы себя, да в первый раз ему умирать не понравилось, второй – вряд ли будет приятнее. Пойти бы к ней, да бабуля не выпустит, скорее прибьет его. Оба варианта подразумевают смерть – плохой расклад. Джокер решил спасовать.

Он лежит в постели без занятия, а в голову лезут непрошеные мысли-воспоминания о Макензи. Ощущения ее рук, охватывающих его шею, спускающихся к груди, – так реальны, что какая-то часть его бурно на это реагирует. Пусть он один в комнате, но Джокер краснеет. Его не впервые возбуждают мысли о Макензи, но он не знает, что конкретно сейчас приводит его в напряжение – мечты, глюки, воспоминания, реальность?

Он быстро отключается от этих мыслей, ища отрешенную тему. Вертолеты, материк, учеба, бабушка. Помогло. Не самая приятная вещь для размышлений на досуге, но что-то нужно было сделать.

Снова включив ноут, Джокер погружается в сериал, не замечая, как подергивается его правый глаз.

Голова гудит. Или тело гудит. Арлен не сразу понимает, что его разбудило. Прислушиваясь, он слышит, как в дверь барабанят. Макензи. Первая мысль. Но потом он вспоминает, что этой девушке ни за что не добраться до него.

Под дверью стоят Девон и Патрик.

– Здорово, может, выберешься из своей берлоги прогуляться со своими старыми друзьями?

Арлен услышал обиду в голосе Девона. Да уж, продинамил он их, ведь сам сейчас по уши в проблемах. Поэтому, не обращая внимания на все еще ноющую головную боль, он надел куртку и без лишних слов вышел к парням. Те похлопали его по спине приветственно, обиды испарились с первыми улыбками. Они шутили, смеялись. Арлен отвечал им, радуясь, что не приходится сообщать причину своего долгого отсутствия.

– А где вы Кола посеяли?

– Получил по шее от матери за разбитое окно в коровнике.

– А потом пришел Лонни…

– И знаешь, как обычно Финниган написала докладную…

Так легко протекал их разговор, не то, что с Макензи, когда приходилось думать над каждым словом, задаваясь вопросами, что сказать дальше.

– О'Келли! – крикнул прямо в ухо Патрик.

– Что? – немного отстраненно спросил Арлен, понимая, что опять ушел в себя, потеряв нить разговора.

– Говорю, ты слышал про внука Коллинз?

Джокер? Что-то еще, что Арлен должен знать?

– Нет. Он же должен был уехать, – нельзя подавать виду, что он причастен к чему бы то ни было.

– Да его ж сморило, вирус какой-то… новый, – наперебой говорили Девон и Патрик. – К нему ж почти каждую ночь дока вызывали, он какие-то истерики устраивал. Все думали, что коньки отбросит со дня на день, но сейчас ему лучше стало.

– Что?

– Ты опять не слушал?

Арлен все слушал, все версии островитян об этой ситуации, но то, что Джокер пришел в себя, не знал. Грязь чавкала под ботинками трех парней, разбушевавшийся ветер трепал волосы Патрика, застилая глаза. Хорошо, что он был в очках. Девон опять гордился, что голова у него бритая, рыжина не проглядывала из короткой щетины.

– Слушаю. Не знал этого просто.

– Так вот. Говорят, сейчас он в норме, и ничего.

Друзья зашли в паб, где пахнуло теплом. Элис налила им безалкогольного пива, улыбнувшись, как только она умеет – как мать непослушного ребенка, поощряющая его шалости в пределах разумного.

Бабушка сказала, что сейчас принесет ужин, но Джокер сам спустился вниз на кухню – хватит быть размазней. Она улыбнулась, выставила перед ним полную тарелку бульона, намазала хлеб паштетом и поставила закипать чайник.

Джокер не помнил, когда последний раз так вкусно ел. Обычная юшка казалась самым вкусным супом, хлеб был самым мягким, а чай – самым сладким.

– Ба, ты ничего не хочешь мне сказать?

– Ты о чем, Джодок?

Нет, явно не хочет. По крайней мере он попытался. Как можно приобрести тайны, когда просто спишь?

– Спасибо, очень вкусно, ба. Пойду прилягу.

Джокер поцеловал старушку в морщинистую щеку и медленно, по одной ступеньке, поднялся к себе. Легкие горели, словно он пробежал марафон на скорость, а он всего лишь поднялся на этаж выше, семь невысоких ступенек. Упав на кровать, он уткнулся лицом в подушку, не имея возможности пошевелиться. Когда кислород наполнил все части тела и достаточно насытил все клетки мозга, в глазах прояснилось, а в ушах перестало шуметь, Джокер перевернулся на спину.

– Да что ж это такое… – спросил он себя, непривыкшего быть таким слабым.

Уснув прямо на полу, лицом на свежем портрете Джокера, утром Макензи обнаружила себя всю в сине-черной краске. Черт ее дернул взять еще и акрил, когда синяя акварель закончилась, теперь он не отмывался, сколько бы она ни терла. Ее лицо уже было красным под слоем краски, но Макензи продолжала тереть пятна. Не может же она пойти грязная в школу, она и без этого достаточно странная. Даже в волосах засел синий акрил, заставляя почти взяться за ножницы, но в последний момент Макензи передумала, проклиная Джокера, точнее его злосчастный портрет.

Девушка спустилась вниз, к маме, которая готовила на кухне завтрак. Она почти заскулила, прося не отправлять ее в школу в таком виде.

– О, девочка моя, это что такое? – спросила ласково мама и попробовала кухонным полотенцем стереть пятна. – Акрил? Ты же не любишь им рисовать.

Мама поставила на стол три тарелки и позвала папу. Макензи достала тетрадь с ручкой и написала:

«У меня закончилась синяя акварель».

Прочитав, мама отложила объяснительную в сторону и села за стол. Папа потрогал волосы Макензи, поцеловал маму в щеку и сказал:

– Опять испачкалась?

Все рассмеялись. Сегодня ей разрешили остаться дома.

Ее нет в школе, ни на одном уроке, ни в одном коридоре. Арлен слишком уж усердно пытался найти Макензи, очень хотел увидеть ее, узнать… что-то. Но Макензи нигде нет, и страх в груди Арлена растет, открывая прожорливую пасть все шире, заглатывая все другие чувства, даже чувство собственного достоинства. Парень расспрашивает одноклассников и всех знакомых Макензи Кирван, где она, что с ней, почему ее нет. Все качают головой и пожимают плечами.

Арлен уходит из школы еще до конца занятий и идет домой к Макензи, неся за собой все растущее чудовище Страха.

Он пришел к Макензи. Сейчас Джокер валяется на диване в гостиной, тяжело дыша, хотя прошло уже почти полчаса, как он отдыхает. Он мог подождать, пока она придет к нему после школы сама, но захотел зайти поговорить с ее родителями. Не вышло: сегодня Мак дома, вся в краске. И не признается, отчего.

Она по-прежнему молчит. Джокер пытается ее вернуть – трет пальцами пятна на лице и шее, пока она смотрит на него глазами голубыми, как засохшая краска. Потом берет его руку и убирает, но не выпускает из своих холодных ладоней. В ней читается: зачем ты пришел? Джокер понимает вопрос правильно, но ответить ему нечего. Поэтому он делает вид, что не услышал этого. И ему становится больно, ведь это единственный вопрос.

Их молчание прерывает стук в дверь, и Мак подскакивает, будто только этого и ждала. За собой она приводит того парня, который просил у нее несуществующую геометрию, физику или что-то там еще. Незнакомец замирает, ожидая, что Макензи представит их друг другу – глупая привычка.

– Джокер, – протягивает первым руку.

– Арлен, – находится парень, почти скрыв свой страх в крепком рукопожатии.

Джокер видит просьбу Макензи и говорит ее вслух:

– Пойдемте на кухню.

Между мальчиками такое напряжение, что в легкие поступает один азот. От одного исходят молнии, освещая лица, а другой гремит, оглушая.

Чувство такое, словно она попала в самое сердце шторма. Было очень страшно, волна паники подступала к горлу, когда Джокер вывел их на кухню. Макензи воспользовалась возможностью и отошла от перекрестного огня, отвернувшись к плите.

– Так как ты? Макензи рассказывала, ты болел, – подал голос Арлен. Он верно решил не выдавать их тайну.

– Спасибо, уже лучше, – холодно отвечает Джокер. Он так никогда раньше не говорил.

От напряжения на кухне Макензи отвлекает шум за окном – снова разыгралась непогода. Ветер бросает в стекла струи дождя. В который раз кажется, что гроза пытается проникнуть внутрь. И уже внутри Макензи поднимаются волны паники. Но она не может перед ними…

Приходится повернуться к парням, которые соревновались в холодности взгляда. Достав тетрадь, она застывает с ручкой в руке. Ей безумно не нравится сложившаяся ситуация. И Джокер, как обычно, спасает ее. Но не так хорошо, как когда-то.

– Ладно. Пойду я, – говорит он, вставая. – Заходи, – добавляет он одной Макензи.

Ей больно смотреть, какой он уставший. Только пришел, она даже рисунок ему не показала, и уходит. Но она его не останавливает.

Он быстро удаляется от ее дома. Так быстро, как может. Но в легких заканчивается воздух, в висках пульсирует, туман затягивает взгляд. Немного замедлив ход, Джокер без приключений добирается домой. Бабушка явно не ждет его так рано, но ничего не говорит.

Джокер падает на кровать, как только доходит до нее. Деревянная основа скрипит и шатается под его весом. Значит, теперь Макензи с этим типом Арленом. И даже не смотрела на него, когда Арлен явился. И даже не остановила, когда уходил. Нет, Джокер не был собственником, они только друзья (несмотря на галлюцинации), но чтобы вот так остаться в стороне, как только на горизонте замаячит какой-то красавчик… это неправильно. С друзьями так не поступают.

Он хотел отвоевать внимание Макензи. И хотел забыть об этом. Хотелось, чтобы все было как прежде. Что случилось, пока он валялся в отключке? Он не хотел делать из этого скандал, подавать вид, что ему не все равно. Макензи вольна выбирать сама, с кем общаться. Верно?

Джокер не знал. За окном ревел ветер, дождь лил словно из ведра, а он и не заметил, что промок до нитки. И Мак его не остановила в такую погоду. Его дом был устойчив к осенним штормам острова, но дом Макензи сейчас шатался, словно спичечный. Из-под подоконника в комнату Джокера тянул сквозняк, неприятно холодя шею сзади. Неудивительно, что он заболел здесь. На материке нет таких условий: закутайся поплотнее зимой – и тепло. Ни ветров, грозящих снести тебя в открытый океан, ни сквозняков из каждой щели, достающих каждый оголенный участок кожи… Как тогда, когда руки Мак гладили его, а прохладный воздух холодил его грудь. И как после этого она может его игнорировать? Или из-за этого все и происходит, а он не помнит?

Джокера достал весь этот бред, который не касался его, пока он не заболел, достало переживать, не зная о чем. Он провалился в беспокойный сон прямо в мокрой одежде.

Внезапное внимание к ее скромной персоне немного выбило Макензи из колеи. Но как только Джокер ушел, будто дышать стало легче. Рядом с Арленом, который сидел спокойно, словно он совсем ни при чем. Но он при чем! Он вылечил ее друга, что-то сделал, помог Джокеру, а теперь весь мир перевернулся с ног на голову. Из-за него.

«Что ты с ним сделал?»

Пишет она в тетради буквами еще более неразборчивыми, чем обычно.

«Я думал, мы закрыли эту тему».

«Видимо, нет. Объясни, пожалуйста».

«А если не смогу?»

«Попытайся. Он стал другим».

«Он всегда таким был».

Он намекает, что Макензи не знала своего лучшего друга? Они вместе с Джокером с детства, сколько себя помнит, она знает каждую его клеточку и каждую полумысль, которая проскакивает в тот или иной момент. А теперь Арлен, которого она знает пару недель, который виделся с Джокером три (считая с сегодняшним) раза, рассказывает ей, какой ее Джокер!

«Что ты с ним сделал, Арлен?!»

Макензи не могла больше убегать от вопросов и ответов. Но Арлен мог. Словно тренировался и имел в этом деле большой опыт.

«Я помог ему. Этого мало?»

С этой точки зрения Арлен прав. Она должна быть ему благодарна, целовать ноги и руки, а сейчас чуть ли не орет на него. Но он все равно спокоен. Макензи ничего не отвечает, Арлен берет тетрадь снова к себе.

«А что, если это ты изменилась?»

«Что ты имеешь в виду?»

На самом деле Макензи понимала, о чем он. Что-то в ней было не так, и это ее тревожило. И подталкивало к нему. Так было со всеми ними. Он нашел.

«Ничего. Обычный вопрос. Все в порядке?»

Но девушка уже не смотрела на него, как раньше. Только она привыкла к присутствию Арлена, как он стал видеться не тем, кем казался. Так же они его воспринимают? Вот теперь она должна захотеть его разгадать, спустя какое-то время, когда она не получит ответы на свои вопросы, она будет готова последовать за ним на край света.

«Да. Прости, немного перенервничала».

Арлен все понимал. Он слегка ободряюще улыбнулся ей, и Макензи заметно расслабилась. Вот так они поддаются, забывают свои проблемы, пока в мыслях не остается только он – загадочный Арлен. Это хорошо, но вдруг кто-то узнает, что это он помог Джокеру? Его нужно убрать. Но потом.

Сейчас он с Макензи. Душа его нашла покой. Столько лет в напряжении – и вот его приз.

«Отлично. Не волнуйся больше ни о чем», – пишет он ей и думает уйти.

«Я пойду, уже поздно».

ВОТ ТЕПЕРЬ ОНА ДОЛЖНА ЗАХОТЕТЬ ЕГО РАЗГАДАТЬ, СПУСТЯ КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ, КОГДА ОНА НЕ ПОЛУЧИТ ОТВЕТЫ НА СВОИ ВОПРОСЫ, ОНА БУДЕТ ГОТОВА ПОСЛЕДОВАТЬ ЗА НИМ НА КРАЙ СВЕТА

Взгляд девушки перемещается к окну. За ним ревет шторм – они еще не знают, что он знает. Макензи невольно ежится и пишет ответ:

«В такую погоду? Можешь остаться».

Заманчивое предложение, но он не может.

«Спасибо. Но мне пора, правда».

Видно, что она не хочет, чтобы он ушел. Остаться одной – ее новый страх. Но Арлен уходит, оставив Макензи наедине со своими мыслями.

Подняв выше воротник и надев капюшон, он пробирается сквозь стену дождя к маяку. Ветер особо не досаждает, просто холодно. Остров безлюден, только в домишках на том берегу горят окна желтым, но на поверхности – один Арлен, все семнадцать лет. Ноги вязнут в размытой земле, трава все не хочет высыхать, зеленая, свежая, скользкая. Парень спускается вниз, к скалам, на черный песок. Волны прибывают, добираясь до щиколоток Арлена, вызывая дрожь, и отбывают, оставляя холодный пляж ждать. Парень зачерпывает в ладони ледяную воду и подносит к губам. Глаза глядят вдаль, в черноту.

– Я нашел ее. Довольны?

Шум становится тише, волны плещут меньше, спокойнее. Арлен видит, как издали на него идет гигантская волна. Он даже не успевает отойти назад, а вода падает на него всей своей тяжестью, прибивает к скале спиной, вышибив из легких весь воздух. Арлен больно бьется о камень головой, и прежде чем глаза застилает тьма, прежде, чем он опустится на черный песок, он слышит:

Двое! Еще один! Без второго не суйся сюда, человек! Если не приведешь их этой осенью, мы заберем их сами.

Все ушли. И она снова почувствовала себя ненужной. В этом мире у всех свои дела и проблемы, и никто не защитит от океана, взывающего к ней каждую штормовую ночь. Даже Джокер ушел. Осталось гадать, от нее ли или от Арлена. После того как парень мастерски увиливал от вопросов, что-то в нем оттолкнуло и Макензи.

Забравшись под одеяло, девушка никак не могла согреться, ерзая ногами по махровой простыне. Лунный свет сочился сбоку шторы, рисуя на стене яркую белую полосу. Лучшее, что было в жизни на острове, вдали от цивилизации, – идеальная видимость неба, звезды ночью, луна, которая ярко-ярко светила, как маленькое солнце. Сравнить с небом города у Макензи не было возможности, но она читала, что чем больше огней на земле, тем меньше их видно в небе.

Макензи выбралась из холодной постели и забралась за шторы на неширокий подоконник. Дождь был еле заметным, скорее тучи отряхивали с себя капли. Ветер успокоился, даже не слышался обычный шум волн. Она пыталась разглядеть, что творится за пределами острова, но ничего не видела дальше самого высокого дома – дома Джокера на холме. Они не очень хорошо расстались. Дважды подряд. Как он там, о чем думает? Окна его дома не горели, но он все равно манил к себе.

Прямо на пижаму натянув желтый плащ, Макензи впрыгнула в резиновые сапоги и тихонько приоткрыла дверь. Годы жизни научили ее пользоваться собственной хлипкой дверью так, чтобы она не скрипела.

Казалось, дорога к холму была слишком быстрой и короткой. Вот Макензи уже стоит под окном в комнату Джокера. Дома на острове невысокие, поставив мокрый стул, на котором любила в погожие дни сидеть на улице бабушка Джокера, к стене, девушка встала на него. Поднявшись на носочки, она как раз могла пальцами достать до окна на втором этаже. Макензи ноготками постучала в стекло, ощутив, как оно задрожало, потому что его недавно вставили и еще не заделали щели между рамой и стеклом. Она продолжила стоять на стуле, но ничего не происходило. Джокер спал как убитый. Она снова поцарапалась в окно, решив, что не продолжит его будить, если он сейчас не проснется. Но тут загорелся свет и в окно выглянул заспанный Джокер. Потирая глаза, он показал ей большим пальцем, что сейчас откроет дверь.

Джокер впустил ее и молча повел наверх. Он был в той же одежде, в которой ушел от нее. Они просто сидели на его незастеленной кровати на непривычном для них расстоянии. Джокер облокотился на стену и посмотрел на нее. Макензи поняла, что должна извиниться за свое поведение. Она взяла руку парня и переплела с ним пальцы. Джокер все так же сонно смотрел на нее, когда она подняла его руку и забралась под нее, положив голову ему на грудь.

И вот она пришла, но никакого облегчения Джокер не чувствует. Ее холодные руки греются в его, на груди лежит ее голова, и он знает, что она слышит, как стучит его сердце. Все как обычно. Но не как было раньше. Наверное, стоит прояснить ситуацию. Может, тогда они станут прежними друг для друга. Тихо, чтобы не нарушить святую тишину дома и всего острова, Джокер шепчет на ухо Макензи:

– Что было, когда я болел?

Она вся как будто замирает и перестает дышать. Все-таки в этом дело, что что-то было? Или было больше, о чем он не догадывается?

– Между нами, Мак, было что-то? – Джокер гладит ее по спине успокаивающе, пока она расслабляется. – Я помню что-то очень смутно, какие-то отрывки, но ничего конкретного. Помоги мне.

Макензи кладет свою руку ему на живот и поднимается, опираясь на нее. Джокер убирает с ее лица волосы – холодные, длинные, еще в синей краске. В ее лице, расслабленном и мягком, есть ответ. Парень чуть не подпрыгнул, обрадовавшись ее немым словам.

– Значит, ты хочешь сказать, что это моя бурная фантазия? Как твои нежные холодные руки…

В его голосе уже слышна улыбка, только Макензи серьезна.

– Я шучу. Глюки так глюки. Мне было так плохо, что и не такое увидишь… – Джокер улыбнулся девушке. – Прости, что использовал тебя в корыстных целях.

Мак натянуто улыбнулась и удобнее легла рядом с ним, сжавшись в комок в его руках. Холодную маленькую руку она оставила на его поясе. Этой ночью они оба не спали.

Где-то за окнами снова начал завывать ветер. Джокер не знал, что чувствовать от признания Мак: смущение, разочарование, облегчение.

Макензи леденеет, точнее, просто замирает.

– Пойдем в школу? – говорит Арлен, давая понять, что ничего необычного не произошло.

Девушка меряет его взглядом с ног до головы, останавливаясь на шапке, которую пришлось надеть сегодня из-за раны на макушке – последствие удара, нанесенного волной. Арлен не скоро пришел в себя – только под утро. Он весь промок, все болело. Ворот куртки и рубашки были красными, все лицо в крови из разбитой головы. Благо, что не получил сотрясение. Как мог, парень привел себя в пригожий вид, но шапку надеть пришлось – иначе всем было бы видно его рану.

Макензи кивнула, отвечая на его вопрос. Воспоминание о касании к ее коже еще холодило губы Арлена, растягивая их в улыбке. В молчании они пришли к школе, которая еще была закрыта. И стояли молча. Остров тоже молчал; может, жители и проснулись, только не спешили наполнить мир шумом, который и так преследует их. Ничто не шевелилось. Желтые огоньки из окон домов еле рассеивали туман.

Встретившись взглядом с Арленом, Макензи достала из сумки тетрадь. Что-то в их общении все еще пугало. Он не знал, что она сделает или скажет, как отреагирует на его ответы и поступки. Пусть она и привязалась к нему, но еще не открылась.

«Джокер все помнит о том вечере».

Вот и все, что она пишет Арлену, а сердце его подпрыгивает до горла и ухает в пятки. Но она не дает ему написать ответ, пишет следующее:

«Только не помнит тебя. И думает, что ему все привиделось или приснилось».

Даже если так, Джокер может в любую минуту вспомнить все, если сейчас помнит хоть часть. Но стоит ли беспокоиться, если помнит он только Макензи?

«Что конкретно он помнит?»

«Только то, что я снимала с него одежду».

Отвечает она после секундной заминки. Значит, ее волнует Джокер. Арлен мог бы много чего ответить, но не стал. Сам не зная, по какой причине.

Остров наполнился голосами и шумом, подходили ученики и учителя. Было почти физически больно, что нарушилась святая тишина. Захотелось еще раз коснуться Макензи, ее блаженного спокойствия. Почему он не поверил сразу – ведь она сама как океан.

Он проспал большую часть дня. После болезни Джокер еще был слаб и отключился сразу после ухода Мак. Когда он проснулся, она снова была здесь. Сидела в ногах его кровати и рисовала в своей тетради ручкой.

– Привет, – сказал он ей, охрипшим ото сна голосом.

Улыбка Мак осветила его, словно солнце. Джокер подтянул ноги к себе, чтобы было больше места девушке, а она потянулась к нему и поцеловала в коленку.

– Давно сидишь?

Недавно. Зато показала три рисунка – покрытые синей пастой листы в клеточку. Как всегда полно воды и скал, так пугающе реалистично, что становится жутко. Потом она пишет, что принесет поесть и возвращается с тарелкой бабушкиного пирога и двумя чашками мятного чая.

ПОЧЕМУ ОН НЕ ПОВЕРИЛ СРАЗУ – ВЕДЬ ОНА САМА КАК ОКЕАН

Макензи подала ему еду. Холодная кожа девушки контрастировала с жаром чашки. Пирог был очень сладким, как и любил Джокер. Он вообще любил бабушку – больше было некого, точнее, не было родных. Одного от него не скрывала старушка – что кровно они не родные. У нее нет детей, есть только Джокер. Вот только он никогда не спрашивал, откуда он взялся; оба были слишком заняты, каждый год отправляя его на 10 месяцев учиться на материк.

– Знаешь, – говорит он Мак, – тебе повезло, что у тебя есть родители.

Она вопросительно взглянула на него, и Джокер смахнул крошку с ее губы.

– У меня же одна бабуля. Боюсь представить, что буду делать без нее. Она так измоталась, ухаживая за мной.

Макензи тяжело вздохнула, соглашаясь с Джокером. Хотя вообще-то он не рассказывал ей об этом. Никому не говорил, что у него нет родителей. В его школе думали, что они на острове, на острове думали, что они на материке. Только он и миссис Коллинз знали правду. Не то чтобы они врали, просто не говорили всей правды. Те, кто мог знать историю жизни бабушки, уже давно умерли. Те, кто мог знать историю Джокера, не могли узнать всей правды.

Когда Макензи поняла, что ей только что сказал друг, она замерла.

– Да, у меня есть только бабушка. Где родители – не знаю.

Поставив чашки на пол, чтобы не разлить, она обняла Джокера, придавив его спину к холодной стене.

Макензи быстро сбежала от него после конца занятий. Он последовал за ней, не окликая, и увидел, как она зашла к Джокеру. В груди жгло, словно он выпил бурбона.

Арлен быстро удалился от холма Коллинзов, не дожидаясь, пока его стошнит. Как нарастает горящая злость у него в груди, на остров обрушиваются волны. Арлен видит издалека, как они бьют где-то посредине высокого маяка. Бросив вещи в доме, он выходит на черный песок.

– Я нашел ее, – говорит он потемневшему от бури пространству. – Этой осенью вы ее получите.

Волны высокие, но ложатся перед Арленом, только ноги омывают.

«Без второго не приводи. Без второго она никто. Мы заберем всех».

– Кто второй?

«Тот, кто с ней. Кому она принадлежит».

– Что? Я не понимаю.

«Двоих! Больше не приходи без них!»

Последняя волна накрыла Арлена ледяной дрожью. Он стоял и смотрел в океан, вглядывался в темноту всю ночь, боясь гнева волн. Но они лишь нагоняли на остров шторм и грозы.

Макензи осталась у него. Ее родители попросили бабушку оставить девушку здесь, так как опять начался жуткий шторм и Мак не могла идти домой. Джокер без разговоров оставил ее у себя. Им не впервые спать вместе – летом он часто у нее оставался, защищая от страхов, пряча в своих руках.

Сейчас он лежал, прижавшись спиной к холодной стене, а на краю – Мак, и он прижимает ее ближе к своей груди, зарывшись лицом в ее холодные волосы. Он чувствует, как на коже девушки появляются мурашки от его дыхания. Сначала она лежит, прислушиваясь к Джокеру, просто по привычке, – вдруг ему неудобно или что-то нужно, вдруг надо что-то сделать для него. Но Джокер лежит удобно, удобнее, чем когда сам по себе, тело Макензи идеально вписывается в его объятия. Словно оно создано для его объятий, словно его объятия созданы для ее тела; одна его рука под ее шеей, другая лежит на ее плоском животе, чувствуя тепло кожи сквозь ткань футболки. Наконец Мак расслабилась, прекратив прислушиваться к телу Джокера, и уснула.

Он спал беспокойно, ему снилось что-то тревожное, о чем он забывал сразу же, как открывал глаза, чтобы удобнее обнять Макензи. Ее тепло быстро успокаивало его и погружало в новый беспокойный сон. Руки Джокера быстро затекали, а ноги мерзли, на лбу и груди выступал холодный пот, вновь и вновь будя его. Он был готов проклинать эту ночь, так неудобно ему не было никогда.

Вот и Макензи проснулась. Джокер вытер пот со лба, а она повернулась к нему, положив руку на грудь. В темноте, за стеной дождя даже луна не светила в маленькое окошко, и он не мог разглядеть ее лица.

– Прости, – прошептал он ей. – Я разбудил тебя?

Она кивнула ему, не желая врать. Провела рукой по его вспотевшей груди и вытерла о его же футболку.

– Фигня какая-то снится.

Мак коснулась тыльной стороной руки его лба и провела по шее. Ощущения отличались от тех, которые он помнил со времен болезни, внезапно отметил про себя Джокер, не заметив беспокойства. Зачем-то она посчитала его пульс и положила голову на грудь.

– Что-то не так?

Но он уже и сам понял, что горит. Все его тело будто лежало в огне. Как только сон отступил, он почувствовал это сильнее. Это чувствовала и Мак. Ее большие глаза заблестели в тусклом свете. Его горло начало драть, словно он набил рот пеплом.

– Воды… – сказал он единственное, что смог, держась из последних сил.

Макензи тут же выбежала, и Джокер закашлялся, пытаясь протолкнуть в легкие хоть немного воздуха. Девушка быстро вернулась. Он сделал пару глотков, но это не очень помогло. Поэтому Мак плеснула воду ему в лицо. И растерла руками по шее и груди. Джокер неподвижно лежал на подушке. А потом дышать стало легче.

– Спасибо, – прошептал он наконец. – Уже лучше.

Макензи показала ему пустой стакан.

– Да, принеси еще, пожалуйста.

Она вернулась с наполненным стаканом, и Джокер осушил его до дна. Но его все еще пугало то, что с ним происходило. Ни на что нормальное это не было похоже. Мак села рядом с ним и держала его руки в своих, пока он не уснул.

Наутро Джокер чувствовал себя как обычно. Он по-прежнему держал в объятиях Мак и проснулся от рассветного солнца. Как только парень пошевелился, девушка подняла голову с его груди. Она была такая сонная, мягкая и теплая, что Джокер невольно пробежался рукой по ее спине и плечу. Мак разжала кулак, в котором сжимала футболку парня во сне, и подняла голову выше, ближе к его лицу.

– Доброе утро, солнышко.

Джокер знал, как Макензи не любила, когда ее называли какими-то посторонними словами, и он не мог это игнорировать. А потом она потянулась к нему еще ближе, и ее мягкие губы накрыли его рот, как волна. Мак говорила ему: доброе утро, идиот. И он закрыл глаза от вкуса этих слов. И так же быстро ее слова умолкли, не успел он ответить.

Его глаза слипались от яркого утреннего солнца. Он хотел спать, но не мог уснуть. Укрывшись с головой одеялом, Арлен сжался в клубок обнаженных нервов. Мышцы пробирало разрядом электричества, под веками вспыхивали яркие пятна, а волосы вставали дыбом. Арлен почувствовал, как мурашки бегут к его голове, неся с собой плохие мысли, и закутался в одеяло плотнее, чтобы они не выбрались наружу.

Он знал, видел, как другой парень целует холодную кожу Макензи, которую вчера целовал он. Словно след губ Арлена стирается с каждым посторонним прикосновением. Словно этот след там был. Словно он носит помаду, чтобы оставлять следы на своих жертвах. Арлен застонал, пытаясь отогнать глупые мысли.

Свет пробивался даже сквозь одеяло. А за окном бушевал шторм, которого не пугали выглянувшие лучи. Арлен слышал смех мальчишек, песни девушек и стук копыт о камни. Он слышал, как маленький жеребенок выстукивает на одном месте – раз-два-раз-два-три-раз-раз, повторяя. С этим гулким звуком Арлену удалось погрузиться в томную дрему, не переставая слышать ритм и видеть пятна под веками.

Поднявшись в туалет, уснуть снова он не смог. Арлен взялся за свою тетрадь и ручку, почувствовав себя лучше от того, что хоть что-то способен контролировать. Он мог решить, чем закончится эта история и чем следующая, мог переписать финал предыдущей. Но мальчишка, ответственный за все происходившее в сюжете, всегда умирает. Будь он дьяволом или ангелом, человеком или деревом, отчего-то Арлен всегда видел, как за ним приходит смерть в образе загулявшей городской оборванки.

Только эта новая история другая. В ней нет умирающего парня, там сюжет под прицелом держит девчонка. Она должна умереть. Арлен это знает. Но не она – она хочет жить.

И Арлен забрасывает тетрадь в угол комнаты.

Ему не нравится терять контроль над собой.

Не нравится, как предательски дрожат руки и сердце бьется чаще.

Арлен выходит к волнам.

– Кто второй? – шепчет он, глядя в глубину.

Бриз не долетает до него, они не хотят отвечать. На голову падает ледяная капля. Вторая. Третья. Шестая. Дождь стекает по лбу, щекам, капает с носа, льется на губы. Арлен не повторяет вопрос – он знает, что его услышали. А еще он знает, что волны недовольны, что он сидит дома, а не ведет к ним кого следует. Ветер раскачивает воду, волны уже достигают пальцев ног Арлена.

Ветер треплет расстегнутый ворот рубашки.

«Он наш. Мы принадлежим ему».

Еле различимый шепот, тоненький, как колокольчики. Раньше Арлен их не слышал.

«Ты видел, куда мы уже добрались?»

Прервал их другой, знакомый шепот: более грубые голоса, звучные. Арлен видел, что уровень воды стал выше, что за неделю непрерывного дождя остров погрузится в волны.

– Да. Чего вы хотите?

«Ты знаешь, мальчик! Приведи их, пока мы не забрали всех!»

– Но кто второй?! Как мне найти его?

Воздух содрогнулся от грома, скрывая рычание волн.

«Они вместе должны быть здесь!»

Все умолкло, возвращая на остров привычный шторм. Мокрую траву и грязь снова накрыла серая стена дождя.

Это было глупо. Ничего глупее в жизни она не делала. Хотя да, она же ничего вообще не делала, за нее все делали другие. И вот ее дебют оказался провальным. Какой нормальный человек лезет целоваться к лучшему другу? Да во всех фильмах и книгах это ничем хорошим не заканчивается. Он ей даже не ответил. На ее первый поцелуй.

Макензи сидит в своей комнате. За шторами не видно дождя, но слышно, как капли бьются в хрупкое стекло. «Уходите!» – хочется прогнать их. Но девушка сидит на кровати и смотрит на рисунок Джокера на полу. Его глаза кажутся безжизненными. Их нужно перерисовать: Макензи берется за кисть. Или разорвать бумагу и не мучиться… Макензи берет картину за два угла и сжимает в кулаках.

Внизу открывается дверь. Слышится смех мамы и голос Джокера. Макензи прячет рисунок под кровать и боязливо спускается вниз, где Джокер скидывает ботинки. Он улыбается ей как обычно, и рука девушки машинально поднимается в ответ. Он ведет ее в кухню и ставит чайник на огонь.

– Макензи, Джокер, не засиживайтесь, – говорит мама, заглянув на кухню. – Сегодня опять шторм.

– Хорошо, миссис Кирван, – отвечает Джокер так доброжелательно, что ни одна мама не поспорит.

Макензи садится на стул. Рядом присаживается ее лучший друг, на которого она не смотрит. Еле слышно он спрашивает, наклонившись в своей привычной манере к собеседнику:

– Хочешь поговорить об этом?

«Хочу. Почему ты не ответил? Почему ничего не сказал и позволил уйти с чувством вины и ошибки?»

Макензи отрицательно качает головой, не глядя Джокеру в глаза. Он тянется рукой к ней, желая поднять ее лицо, чтобы встретиться с ней взглядом, но опускает руку на стол, не коснувшись. Холод и темнота подступили к глазам.

– Мак? – позвал ее Джокер.

Она взглянула ему на футболку.

– Посмотри мне в глаза, если все в порядке. А если нет – поговорим об этом.

Жаль, она не научилась врать – молча это невозможно. Как только она смотрит в глаза Джокеру, он все в них видит.

– Ты уверена, что это то, чего ты хочешь? – он говорит с ней об этом, ведь это имеет значение.

Макензи пожимает плечами.

– Тогда почему ты меня поцеловала?

Это так странно слышать не только в своем воображении. Джокер знает, что она его целовала. Макензи смотрит на губы Джокера, этим летом она начала замечать на его щеках и подбородке щетину, его детские черты стали более грубыми и резкими. И она не знает ответа ни на один вопрос.

– Ты все еще хочешь этого?

Макензи медленно, но уверенно отмахивается. Вряд ли она в ближайшее время захочет повторить свой неудачный опыт.

– Все в порядке, – подытоживает Джокер и берет ее за руку. – Ничего не изменилось.

Он должен был прийти и поговорить. Макензи этим утром ушла так же быстро, как прервала поцелуй. После нее в воздухе долго висело отчаянье.

Сейчас стало легче. Пусть она не ответила, зачем поцеловала его и почему не хочет повторить, но можно не бояться потерять друг друга.

Он сплел свои пальцы с ее, и эта поза была так привычна, что вытесняла все ненужное. Но все же… Джокер надеялся… нет, хотел сам ее поцеловать – ответить ей так, чтобы она не сомневалась. И он знал, что это неправильно. Сделав Мак чай, Джокер ушел.

Дольше остаться он не мог. Ведь мама Макензи никогда раньше не ставила им «будильники». Да и дождь припустил еще сильнее. Ветер трепал волосы, куртку и самого Джокера.

Без Макензи в комнате было пусто, в кровати холодно, на душе тяжело. Не пробыв дома и пяти минут, Джокер вышел снова, надеясь найти паб, надеясь, что тот еще не закрыт. Отыскать его было нетрудно – единственный дом в центре, в котором неярко горел желтый свет. Внутри пахло попкорном и пивом, но посетителей почти не было. С баристой говорили трое парней примерно его возраста, а у окна спал старый рыбак.

Один из парней обернулся и поманил его пальцем. Арлен. Джокер рад был видеть любое немного знакомое лицо.

– Привет, ребят, – обратился он к Арлену и его друзьям.

– Здорово, – ответили те.

– Это Девон Хили и Патрик МакРайан, Джокер Коллинз, – представил всех Арлен, и они крепко пожали друг другу руки.

Парню понравилось, что Арлен не попытался представить его настоящим именем. Даже если он его не знал, было приятно, что теперь его будут знать только Джокером, без непроизносимых звуков.

– Расслабиться решили? – начал разговор Джокер.

– Давно не собирались, вот и вышли, – ответил Арлен, пока парни смотрели в свои бутылки пива. – А ты как здесь оказался?

– Дома не сидится.

– А как же твоя девушка? – презрительно фыркнул, кажется, Девин.

Все трое глянули на Джокера, ожидая его ответа. Сев на стул возле Арлена и попросив у Элис чего-нибудь согревающего, он дал им то, чего все ждали:

– А она дома.

Арлен напряженно отвернулся. Джокер хотел сказать, что она ему не девушка и между ними ничего нет (или есть?), но он давно отучился оправдывать свою дружбу с Мак.

– Как она? – тихо спросил Арлен.

По глазам Джокер видел, что парень уже пьян. И спрашивать, чем обусловлено беспокойство, смысла не было. Хоть Джокер и сам думал, как она там одна, в грозу, в своем шатком домике.

– В порядке, – так же тихо ответил Джокер.

Какого черта этот Джокер притащился в паб. Девин и Патрик смотрят на него, как на жирафа в зоопарке, – человек с Большой земли. А Арлен не хочет, чтобы рядом сидел кто-то, кто имеет право скорбеть по Макензи Кирван. Не то что он, шут в пьяном угаре. Алкоголь, которым угостила Элис в честь выходных, уже просился наружу, подступая к горлу.

– Прошу прощенья… – сказал он ребятам, вставая со стула.

Никто и не обратил внимания, как его вырвало в туалете. Арлен умылся холодной водой, игнорируя яростный шепот и мурашки на коже. От этих голосов только голова начинает болеть и снова тошнит. Кажется, он впервые так напился.

Кто-то еще зашел в туалет.

– Ты в порядке? – голос Джокера.

Какого черта опять он?! Джокер присел к Арлену – а когда он сел на пол-то?

– Вижу, что нет, – диагностировал он, положив свою руку ему на плечо. – Давай домой отведу. А то твои парни еще не готовы.

Рывком за шиворот Джокер поставил Арлена на ноги, оперев о стену.

– Идешь?

Не удостоив ответом, Арлен прошел мимо Джокера к выходу прямо на улицу, под дождь. Коллинз потащился за ним. Они шли в молчании, и Арлен думал, что Джокер к этому привык. Всю жизнь он дружил с немой девочкой. Хотя кто знает, что за дела у него на материке. И все же Джокер вел себя так легко и непринужденно, в то время как Арлену безмолвие давило на уши. Он привык быть один, но когда он был с кем-то, непривычно слышать молчание. Холи и МакРайаны рты не закрывали.

– Так где ты живешь? – наконец нарушил молчание Джокер.

Слышать голос было так же тошнотворно. Арлен просто пьян.

– На маяке.

– Вау. И как там?

Арлен споткнулся о траву, и Джокер поймал его за рукав. Арлен быстро оттолкнул руку:

– Заткнись.

Джокер шел за ним и молчал. Если бы не он, Арлен прилег бы прямо здесь, в грязи. На горизонте из тумана вырисовывался призрачный маяк, светивший в сторону океана. Арлена пробрало ощущение, что светит он в противоположную нужной сторону.

– Дальше я сам, – махнул он Джокеру.

– Может, лучше…

– Слушай… – раздраженно обернулся Арлен. – Отвали уже. Спасибо и все такое, но я сам.

Джокер, кажется, был обижен таким общением, но Арлену было не до того, не хотелось, чтобы его при нем вырвало. Он смотрел на Джокера, пока тот не отвернулся и не ушел.

Арлен повернулся к маяку. Понемногу пропуская в легкие холодный воздух, подошел к обрыву. В теплый дом идти не хотелось. Приятно стоять здесь, на морозном воздухе, под струями дождя. Пока в голове был пьяный туман, игнорировать завывание голосов волн было легче. Арлен не отвечал им, и ветер стал сильнее. Его шатало в опасной близости к краю, волны становились выше и больше – и очередной порыв ветра толкнул его со скалы в одну из них.

Она снова достала рисунок Джокера из-под кровати. Свет погасила гроза, и в тусклой тьме Макензи смотрела на странные глаза нарисованного друга. Каким-то образом ей удалось в два небольших колечка радужки вместить все оттенки синего и серого, окаймив их зеленоватым. Акрил выступал под подушечками пальцев, когда Макензи пробовала, как ей удалось такое создать.

Включив фонарик, она взяла чистые листы и краски и начала рисовать. Под звук капающего дождя на белой бумаге появлялись черные мазки скал, мокрые и блестящие в лунном свете; большие синие волны поднимались над ними, словно крупные лошади на дыбы; небо было серое, дождливое и пахло озоном. Дальше – тихий океан, черный, нарушаемый блеском от падающих капель.

В конце ноября по традиции проходила выставка, и Макензи старалась нарисовать как можно больше работ, чтобы можно было выбирать. Она не любила показывать все свои работы: часто они были откровенными и сокровенными. Даже если состояли из домиков и скал, для Макензи они много значили.

Почти все работы с выставки учитель рисования, известный художник на Большой земле, отвозил на материк, а привозил уже деньги. Макензи не знала, кто покупал ее работы, не видела, как те смотрели, как понимали владельцы ее картины. А вдруг они видели в них не то, что она хотела передать?

Макензи отвлекает звук капающей воды. Теперь она не только за окном, она где-то в комнате, подбирается ближе. Девушка идет к окну и слушает, как ветер бросает дождь в стекло, но капает не только там. Отодвинув штору, Макензи видит, как с подоконника по обоям тянется мокрая полоска, и тяжелые капли стучат о плинтус. Весь подоконник мокрый, от него веет холодом. Макензи опускает разукрашенные пальцы в дождевую воду и смотрит, как краска растекается по ее руке.

«Иди к нам…»

Макензи оборачивается к двери, но там никого, в доме тишина, как и прежде.

«Спускайся…»

Дыхание девушки перехватывает. Она точно слышит это? Или просто хочет спать? Точно, спать. Вытерев руку о пижамную рубашку, Макензи быстро прячется под одеялом. Еще долго прислушивается к шуму – только волны бьются и ветер шипит. Она засыпает беспокойным сном.

Волной его выбрасывает на берег. Арлен отплевывается от холодной воды и ползет подальше. Еле поднявшись на ноги, он закрывается в доме. Он почти не чувствует рук и ног, когда включает горячую воду в ванне. Пусть с него и достаточно воды, но умирать от переохлаждения Арлен не собирается.

Алкоголь вымылся из его головы, мысли кристально ясны. Они говорили ему, что он упустил. Он точно помнил, что упустил. Только в своей привычной манере они не сказали, кого!

Пальцы на руках и ногах Арлена начало жечь и покалывать. Парень все еще не мог перестать хватать ртом воздух, ему казалось мало – воздуха, кислорода, легких. Забравшись под струи душа прямо в одежде, Арлен сел на дно ванны.

Его беспокоил ноябрь, точнее, его конец. Уже близко. До зимы они ждать точно не будут. А теперь они еще и злы на него, что он упустил… Черт, если бы он не нажрался в стельку, он бы точно смог узнать того, кого должен отдать. Кроме Макензи.

Макензи.

Нужно привести ее, может, тогда они успокоятся и дадут немного времени на второго.

Стянув с себя мокрую холодную одежду, Арлен еще немного греется в горячей воде, пока кожа на пальцах не морщится, и выходит, не выключая воду. Пар наполняет маленькую ванную комнату, в запотевшем зеркале Арлен видит алое пятно. Вытирает стекло. Из носа текут две струи крови ему на голую грудь. Косточка сверху тоже разбита. С такими успехами он не сможет скрывать свою причастность.

Выключив горячую воду, Арлен намочил полотенце холодной водой, держа под струей его подольше. Скривившись, вытер нос, а потом остальное лицо. Но кровь никак не удавалось остановить. Зажав нос полотенцем (все равно его уже не спасти), Арлен кое-как натянул штаны и пошел искать что-нибудь холодное в морозилке.

Рыба. Только она заморожена во льду. Придется нюхать ее, пока кровотечение не прекратится, иначе Арлен рискует потерять сознание, голова и так начинала кружиться.

Арлен лег в свою холодную постель, опустил на лоб рыбу, стараясь дышать неглубоко. Он даже не мог уснуть от мыслей о том, кто виноват в последних ужасных днях – сам он или они, и от запаха старой рыбы, которая начала подтаивать, стекая по лицу вонючими каплями.

Он ждет Макензи у ее дома, вот она идет с Арленом, оба молчат. И еще не видят его. Подняв руку, Джокер машет им, но никто не пытается сделать вид, что рад ему. Мак и Арлен подходят, девушка приобнимает его, парень жмет руку. Нос Арлена разбит и выглядит он смущенно, но Джокер не собирается спрашивать ни о том, что с ним произошло, ни упоминать о его состоянии прошлой ночью. Вдруг Арлен наклоняется к Мак и к Джокеру, потому что она стоит рядом с ним, и целует ее. А потом уходит.

Мак не двигается, а Джокер еле приходит в себя и заводит ее домой.

– И что это было? – с усмешкой спрашивает он, разуваясь.

Она растерянно смотрит на него чуть округлившимися глазами.

– То есть как это ты не знаешь? И позволяешь к себе приставать?

Теперь глаза Мак стали еще больше.

– Мне с ним поговорить?

Она посмотрела на Джокера то ли испуганно, то ли осуждающе.

– Ты только скажи, если что-то не так.

Мак показывает Джокеру книгу, которую задали прочесть. Они устроились на диване в гостиной. Девушка забралась парню под руку, он накинул плед. Они вместе читали.

Как Джокер ни пытался сосредоточиться на сюжете, из головы не шел поцелуй Арлена. Словно он нарочно сделал это при нем. Хотя, казалось бы, неловкости в их отношениях достаточно. Джокера так и подмывало серьезно поговорить с этим Арленом, как минимум узнать его намерения насчет Макензи. Ведь она такая хрупкая, ее маленькое холодное тельце сейчас так льнет к его груди, что она почти сидит на его коленях, а еще она почти стучит зубами, так часто бывает, когда она с головой уходит в книгу. Джокер плотнее укутал ее в плед и обвил своими теплыми ладонями.

Перестав дрожать, Мак стала дышать ровнее, потом закрыла книгу и отдала Джокеру. Через две минуты она уснула у него на коленях. Зарывшись пальцами в холодных волосах подруги, он откинулся головой на спинку дивана. Его тоже начало клонить в сон, завывание ветра и плеск волн укачивали его, и комната зашаталась, как на волнах. Джокер помнил это чувство с детства, когда бабушка читала ему сказки перед сном. И это же чувство напомнило ему о вертолете, который должен отвезти его на материк. Но Джокер словно никогда и не был там, словно всегда жил на острове. Он был дома и уходить не хотел. Тепло тела Мак и потрескивающие поленья усыпили его.

Джокер подошел к берегу. Волны омывали его ноги. Он вошел в воду, пока океан не достиг пояса, груди, шеи, пока он не посмотрел под воду и не увидел много лиц, рук, водорослей, тянущихся к нему. Все замерло, будто ждало его решения. А потом он увидел среди всего этого – бледное лицо Макензи. И дернулся назад. Но вода оказалась выше, чем он помнил, когда нырял. Над головой была лишь точка света, а изо рта уже поднимались пузырьки воздуха. Джокер завозил руками и ногами, но лишь глубже погрузился под воду, а горло схватило судорогой. Что-то начало толкать его в бок.

Она толкала Джокера, который, кажется, снова начал задыхаться. Он проснулся и глубоко вдохнул, сонно спросив:

– Что такое?

Макензи взяла его за подбородок и наклонила к себе, чтобы он посмотрел на нее. Протерев пальцами глаза, Джокер наконец проснулся.

– Прости, что снова разбудил. Кошмар приснился.

Сейчас девушка жалела, что не могла сказать ему, что он не будит ее. Она сама просыпалась, а потом видела, что Джокеру становится плохо.

Заметив мурашки после сна на руках Джокера, Макензи обняла его за шею. Он расслабился после ужаса и потер руки, сгоняя мурашки прочь. Макензи посмотрела ему в глаза с еле заметной улыбкой.

– Да, пойдем, сделаю нам какао, – сказал он.

Когда Джокер встает, Макензи прыгает ему на спину, и они, смеясь, бегут на кухню.

Макензи следит за руками Джокера, пока он делает какао: снимает с полки две чашки, насыпает по ложке порошка в каждую (ложка кажется такой маленькой в его широких теплых ладонях), ставит кастрюльку на огонь. Садится рядом с ней, а взгляд еще сонный. И Макензи думает, что, может, поэтому тогда его и поцеловала. Сейчас он кажется родным, теплым, близким. Уютный, как дом. А потом Джокер смахивает с ее лица волосы, развевая эти мысли.

СЕЙЧАС ОН КАЖЕТСЯ РОДНЫМ, ТЕПЛЫМ, БЛИЗКИМ. УЮТНЫЙ, КАК ДОМ

Макензи отдает пенку с какао Джокеру, как она всегда это делает, хотя он ее тоже не любит, и они выпивают горячий напиток в тишине. Приходят мама с папой, а Джокер идет домой.

Вечером Макензи снова достает портрет парня из-под кровати и смотрит на него, не отрывая взгляд так долго, что рябит в глазах. Она пытается понять, чем нарисованный Джокер отличается от настоящего, но не находит ничего, что можно исправить. Но что-то в этом рисунке совершенно другое, это совсем не Джокер. В который раз, проведя по краске кончиками пальцев, Макензи прячет рисунок, и думает, что снится ее другу, который всегда спал как убитый, не видя ни единого сна.

И думает только об одном: снится ли ему она?

Если бы она знала о нем правду, то никогда бы не захотела думать о нем, и уж точно – чтобы он думал о ней. Арлен разжег камин в домике – впервые с тех пор, как стал жить здесь. И сел рядом с тетрадью в руках.

Сейчас он не мог придумать ни одной истории, хотел написать только о своих чувствах, которые бушевали не хуже волн океана.

Арлен вспомнил, как посмотрел на него Джокер, когда он поцеловал Макензи. Не зло, но с вызовом. А потом вспомнил, как тот дружески проводил его домой тогда, когда Арлен не смог бы сам этого сделать. Неправильно было думать о Джокере. Нужно думать, как привести Макензи Кирван к воде. И шансов у него было ровно столько же, сколько всегда: ноль. Ее страх мешал им, а не привычная влюбленность. Те девушки шли за ним, как только он звал их, ослепленные любовью к нему. Макензи вряд ли вообще сможет подойти к океану, даже если будет любить его. Она словно не только немая, а полностью обездвижена. Оболочка, мешающая жить. Тело, сковывающее душу. Арлен ясно помнил, как Макензи выдохнула воздух, и он замер на секунду в ожидании, что она что-то произнесет, назовет его имя.

Арлен хочет написать о жизни души, не скованной клеткой тела. Но он не знает, как быть настолько свободным. Не знает, куда подается душа, ведь все наслаждения, что Арлен знает, физические. Что удовлетворит его существо?

Арлен идет за ответом к Макензи Кирван.

За окном снова бушует шторм, когда он сидит за столом с бабушкой.

– Ба, пришло время рассказать, почему ты так не любишь Макензи.

Джокер знает, что этот вопрос куда важнее, чем тот, где его родители.

Миссис Коллинз выглядит обычно – не удивлена, не расстроена, не рада (еще бы!), – словно ждала этого вопроса. Джокер не сомневается, что так оно и было. Он отпивает горячего чаю, бабуля повторяет за ним и говорит:

– Не думаю, что ты готов это узнать, дорогой.

– Если я спрашиваю, значит, я желаю и готов получить любой ответ. Я восемнадцать лет не спрашивал, думаешь, я еще маленький? – Джокер понимал, что начинает заводиться, поэтому умолк.

– Я не скажу тебе всей правды.

Бабушка снова делает глоток и не смотрит на внука.

– Хоть что-то, ба.

Завывание ветра за окном чуть не заставляет подпрыгнуть Джокера, так внимательно он ждет ответа. Бабуля встает и подходит к окну, выглядывает за шторку и говорит:

– Ее нашли на берегу.

АРЛЕН ХОЧЕТ НАПИСАТЬ НЕ СКОВАННОЙ КЛЕТКОЙ ТЕЛА. ОН НЕ ЗНАЕТ, КАК БЫТЬ НАСТОЛЬКО СВОБОДНЫМ

Она была совсем маленькая, новорожденная. Вся холодная, но живая. Самым странным было то, что она молчала, и никто не знал, сколько она пролежала, омываемая океаном, пока ее не нашли. Неизвестно было также то, откуда этот ребенок взялся: в тот год на острове никто не вынашивал ребенка; других вариантов тоже не было. Миссис Коллинз тогда исполнилось шестьдесят два, она была одна и взяла ребенка к себе. Девочка вела себя странно: так и не проронила ни звука. Ее большие глаза были такого же цвета, как океан, который захватывал тебя. Она только двигала ручками и ножками так, словно хотела поплыть по воздуху. А через неделю ребенок стал панически бояться воды из океана, которую ей приносили. Бабушка испугалась и отдала ее тогда еще молодым родителям Макензи. Кирваны особо не распространялись, но кое-что все же известно: до четырех лет у малышки не росли зубы, она могла находиться только в самом центре острова, иначе впадала в панику при виде океана, только где-то в шесть лет научилась ходить. О том, что как только в руки ей попали кисточки и краски, Макензи начала рисовать океан и скалы, которых не видела и не могла видеть, знали все.

– Она не наша, Джодок, – закончила историю миссис Коллинз. – И ты к ней не привязывайся – заберет.

Это была все та же жуткая сказка из детства, но сейчас она рассказывала не о последствиях, а о причинах. Джокера пробрала дрожь, но он все еще хотел верить, что бабушка просто боится необычной девочки.

Уже понимая всю серьезность этих слов, Джокер все же ответил как всегда:

– Поздно. Я пойду за ней.

Мак снова рассматривает рисунок Джокера. Что-то в нем не дает ей покоя. Она все чаще стала извлекать рисунок из-под кровати, чтобы разглядывать его часами. При взгляде на этого Джокера екало сердце, словно что-то хотело ей сказать. Но она не понимала, словно они говорили на разных языках.

А потом в дверь постучали. Мама или папа звали Макензи, но Джокер заходил не церемонясь. Этот визит ее встревожил с первой минуты. Не успела девушка спрятать рисунок, как дверь приоткрылась и заглянул Арлен.

– Можно войти? – спросил он, оставаясь все еще за дверью в ожидании ответа.

Бессмысленно было прятать, Арлен видел, что делала Макензи. Поэтому, положив рисунок на стол, она кивнула, приглашая его в комнату. Внезапно в глаза ей бросились все недостатки комнаты: разбросаны листы, рисунки, карандаши и краски, пижамная футболка, гигиеническая помада. Все эти обычные вещи вдруг стали такими интимными.

– Твоя мама сказала, что я могу подняться к тебе. Ничего?

Макензи отрывается от поисков других недостатков в комнате и смотрит на Арлена. У него перебит нос – вот что было под пластырем утром. Хочется дотронуться до его кожи и исследовать другие недостатки – Джокер бы позволил. Кончики пальцев покалывает от желания и от понимания того, что это будет неправильно воспринято. Приходится сжать кулаки.

Арлен смотрел на нее, чуть улыбнувшись одними уголками губ. Этого не заметили бы другие, но Макензи была очень внимательна к подобным деталям. Так она считывала эмоции людей. Эта улыбка говорила ей о том, что она слишком долго пялится.

– Я соскучился по тебе, – говорит Арлен, и Макензи не знает, как на это реагировать.

Но он не ждет ответа. Посмотрев на ее реакцию, Арлен подходит к столу и смотрит на рисунок Джокера. Берет его в руки и хмурится. А потом проводит пальцами по слоям краски так, как это делала Макензи сотню раз до него.

Девушка подходит к безмолвному сейчас Арлену и тянет рисунок на себя. Крепче прихватив уголки картины, он говорит:

– Ты должна его… – он начинает смущаться, как раньше, – показать на выставке.

Макензи не выдерживает своего молчания рядом с Арленом и берет первый попавшийся лист и карандаш. Красным пишет ему:

«Зачем?»

Но Арлен даже не смотрит на нее или ее записку, рассматривая Джокера. Макензи касается его руки, и только тогда он смотрит на нее, будто впервые увидев. В этом взгляде Макензи замечает, какой он открытый, и не хочет продолжать его спрашивать. Смяв записку, она оставляет ее на столе. Арлен туда же кладет рисунок, больше не отводя глаз от девушки.

Пытаясь скрыться от пристального взгляда, Макензи садится на свою кровать и поднимает колени к подбородку. Арлен тоже садится рядом. Макензи задает ему вопрос привычным для себя способом – касается пальцами раны на носу Арлена. Он ловит ее руку своей, и Макензи кажется, что он решает, что с ней делать – откинуть или оставить. А потом наклоняется, словно хочет что-то прошептать.

Макензи тоже наклоняется к нему, и их губы соприкасаются. Она думает, что это совершенно иначе, чем целоваться с Джокером, который был еще сонный, растерянный и пугающий. Арлен же сам целует ее, надавливает на ее губы сначала нежно, а потом немного настойчивее. Но сразу же Макензи укоряет себя, что нельзя сравнивать. Не сейчас. Не их.

Арлен уже знает, что делать. По крайней мере, ведет себя уверенно, когда скользит рукой по ее колену, вызывая мурашки в самых чувствительных местах. Когда она тянется рукой к его шее, чтобы обнять, Арлен отстраняется.

Она сделала что-то не так?

Он с трудом останавливается, не давая возможности Макензи Кирван понять, что он ей доступен… Она должна идти за ним. Ее нужно держать на расстоянии. Но, взглянув на губы Макензи, влажные и приоткрытые, Арлен снова целует ее, а она обнимает его за шею обеими руками, желая быть к нему ближе.

Ему нравится думать, что раньше никто не возымел на нее такого эффекта. Он видел, как она была растеряна, не зная, что делать. Но в то же время ему самому было неприятно причинять ей боль – то, что он собирался с нею сделать, не стоило даже ее первого поцелуя.

Но все же. Все же ему нравилось, что до него никто не касался ее, не осквернял. Пришлось снова остановиться, чтобы не зайти слишком далеко.

Макензи не смотрела ему в глаза, хотя еще не отпускала из объятий. Арлен поднял ее подбородок. И утонул в голубизне ее глаз. Точно волны, бьющие его, точно глаза Джокера на том рисунке. Макензи была мягкая, как податливая вода, не показывающая истинной силы. Некстати Арлен заметил, как ее тело идеально подходит для его рук, для его объятий. И он не чувствует неловкости, как с предыдущими… жертвами.

Он прикрывает на миг глаза, собираясь с мыслями, а когда открывает, натыкается взглядом на подоконник, под которым расплылись влажные капли соленой воды… Арлен пришел, чтобы увести ее в волны. Арлен больше не хочет ее отпускать.

Утро было отвратительным. Окно заливал дождь. Проснувшись в пять утра, Джокер так и не смог уснуть. Из-за этого он все еще был сонным. Начинала болеть голова. Под одеялом было жарко, без одеяла – холодно.

Джокер поднимается с кровати, одевается. Смотрит на непогоду за окном, думает, чем заняться. Чем он занимался в свободное время? Был с Макензи, смотрел на нее, защищал ее. Принадлежал Мак. Но что он делал без нее, на материке? Учился. Учился всему – каждому предмету, заполняя время до краев новыми знаниями: математика, литература, философия, биология, физика, психология, бег, домашние задания. На выходных: снова бег, дополнительные задания, репетиторы. В этом Джокер был лучшим.

Не имея возможности ни учиться, ни быть с Мак, он не знал, куда себя деть.

Из всех его занятий сейчас был доступен бег. И он один выделялся из общей массы теорий. Джокер выбрал только этот вид спорта, потому что он был индивидуальным, а не командным, на другое парень не хотел тратить время. Джокер мог общаться с кем угодно, но всегда оставался один.

Выудив из шкафа старые кроссовки, Джокер надевает спортивную куртку, обувается и выбегает. В наушниках на полную громкость включает музыку, накидывает черный капюшон, и все становится проще. Точнее, дальше. Больше ничто не может коснуться его, причинить боль, ничто не пробьется сквозь стену музыки и не заберется под капюшон.

Джокер бежит. Ноги напрягаются – знакомое и приятное чувство. Легкие горят из-за ледяного воздуха. Джокер подбегает к обрыву – туда, где он был с Мак. Он остановился отдышаться, уперев руки в живот. Дождь падает в волны, а они подхватывают капли и несут их сначала в открытый океан, а потом, с силой, взятой в океане, бьются о берег. Джокер смотрит, как они все выше и выше подбираются по скале. Он чувствует холодные капли. Он бежал по грязи, по влажной иссушенной траве, обувь промокла насквозь – теперь бриз смывал грязь, пропитывая ткань до кожи Джокера.

Он делает шаг назад, когда сквозь музыку пробивается голос:

«Джодок».

Парень оборачивается, но никого не видит рядом.

«Джодок. Иди к нам. Вернись».

Джокер перевел взгляд снова на волны. Вода вздымалась и складывалась в причудливые формы, тонула в своих же волнах и снова рождала образы.

Не сводя с океана глаз, Джокер побежал вдоль берега в своем темпе. Он бегал по краю острова, пока не начало тошнить.

Тогда Джокер увидел Арлена, который шел к маяку. Ему нравилось, что он был один. Арлен подозрительно оглядывался по сторонам, пока не увидел Джокера, махнул ему рукой и, не дождавшись ответа, ушел.

Она хотела рассказать все Джокеру и в то же время боялась, что он узнает. Она ждала друга, но он не пришел.

Каждый вечер стал приходить Арлен. Он говорил, но мало, они целовались, Макензи рисовала при нем, Арлен рассказывал ей истории. Макензи очень нравилось, что Арлен проводил с ней время. Это было иначе, чем с Джокером. Они вдвоем смущались.

Но Макензи не могла понять заинтересованности Арлена в рисунке Джокера. Он каждый раз на него смотрел, как будто сам Джокер находился здесь и ему нужно уделить внимание.

Сегодня Макензи пришла домой, оставила вещи и решила сама зайти к Джокеру. Непогода ее почти не пугала, Макензи отрешилась от нее, и с промокшими волосами постучалась в дверь Коллинзов. Из-за двери послышался голос бабушки:

– Джодок, отойди, простудишься.

А потом Джокер открыл ей дверь. Он был без футболки и вытирал полотенцем влажные волосы.

– Привет, – улыбнулся он ей своей фирменной улыбкой. – Проходи.

Макензи вошла в дом, и Джокер закрыл за ней дверь. Девушку встретил неодобрительный взгляд бабушки. Но друг, как обычно, избавил ее от неловкости.

– Проходи в комнату, я сейчас поднимусь, – говорит Джокер и подталкивает рукой к лестнице наверх.

Макензи уже садилась на кровать, когда услышала, что Джокер что-то говорит бабушке, но не расслышала слов. Они перебросились еще парой предложений, и Джокер поднялся к ней.

– Ну как ты? – спрашивает он ее. – Извини, что не заходил вчера, нужно было побыть одному.

Эти слова задевают Макензи. И Джокер видит это.

– Эй, я же не сказал, что без тебя. Просто… нужно было побыть наедине с собой.

Макензи почти понимала. Но все равно это немного задевало. Будто она имела право на его свободное время. На него.

И вдруг в ее голове родились десятки вопросов, которые нужно было задать Джокеру. У него есть друзья на материке? Какие они? Есть ли девушка? Чем занимается на досуге?

Почему она не спрашивала об этом никогда, принимая Джокера как должное? То, что она не говорила, не оправдание. С Арленом-то она говорит, даже если переписывается. Джокеру она ни строчки не написала.

Ему надоело, что его Мак что-то постоянно тревожит. Вот и сейчас она сидела перед ним серьезная и нахмуренная.

– Мак? Ты в порядке? – спрашивает он у нее и садится рядом, положив руку ей на спину.

Она смотрит ему в лицо, открывает рот, опускает взгляд на грудь. Джокер вспоминает, почему ему так холодно, и отрывается от ежесекундного наблюдения Макензи в поисках ее застрявших слов. Он находит футболку, сверху натягивает толстовку, пряча начавшие часто мерзнуть руки в карманы. Садится рядом с Мак и внимательно смотрит на противоположную стену. Джокер заметил, что он начал подолгу смотреть в пространство, любил смотреть на монотонную стену, уходил в себя, ни о чем не думая. Сейчас, даже рядом с Макензи, серо-голубая стена казалась лучшим вариантом, позволявшим не думать о проблемах.

Джокера не касается маленькая рука Мак. Он смотрит на подругу. Она показывает ладонь, а потом будто пишет на ней.

– Дать лист и ручку?

Макензи рьяно кивает головой.

Джокер подает ей то, что она просила, но Мак встает и присаживается к столу. Джокер долго смотрит на ее согнутую спину, пока она выводит слова, которые не может произнести. Ее пшеничные волосы падают на лицо, но Джокер не убирает их. Потом Мак приносит ему исписанную кривыми буквами бумажку:

«Кто твои друзья на материке? Кто тебе нравится, а кто нет? Как жить там? У тебя должна быть девушка. Прости, что ни слова не написала тебе. Почему ты сам не рассказываешь все это?

Что ты думаешь об Арлене? Он поцеловал меня».

Эти слова обрушились на Джокера, как самая сильная волна. Он посмотрел вверх на Макензи:

– За океаном никого нет. У меня есть только ты. – Все, что он смог ей объяснить.

Все остальное было сложным. Тем, от чего его отгораживала пустая стена. Он тупо уставился на подругу, не разбирая, что выражает ее лицо. Мак втиснулась между его колен и обняла за плечи, прижав к себе его голову. Джокер не ответил ее объятиям, он был растерян. Что значили ее извинения? Ее вопросы о жизни без нее. Что теперь значит Арлен?

Отстранив Джокера от себя, Мак заглядывает ему в лицо. Садится на колени другу и тычет пальцем в листок: «Почему ты сам не рассказываешь все это?»

Джокер начинает говорить до того, как соображает, что вообще ответить:

– Ты не спрашивала, а мне нечего было об этом сказать. И сейчас нечего.

Он не смотрит Мак в глаза. Она показывает на следующий вопрос, словно без ее подсказок Джокер не работает. «Что ты об этом думаешь?» Об Арлене. О том, что его Мак с ним целовалась. В этот раз Джокер поднимает на нее взгляд, но она на него не смотрит – смотрит на свои руки.

ЗА ОКЕАНОМ НИКОГО НЕТ. У МЕНЯ ЕСТЬ ТОЛЬКО ТЫ

Макензи Кирван сказала, что сегодня пойдет к Коллинзу, поэтому Арлен сейчас у Девина. Его отец готовит на кухне гренки, пока парни пытаются найти, что посмотреть. У Девина одни боевики – так они пришли к соглашению с отцом. Арлен смотрит на все эти дешевые и пафосные постеры на коробках дисков и соглашается только на серию о Борне. Он знает наизусть все три первых фильма. Поэтому это больше не спасает Арлена от собственных мыслей.

Он не может перестать думать, как Макензи его целует. Как только его пальцы, его губы касаются ее тела, девушка меняется, откликается на его движения и позволяет быть ведомой. Когда она придет за ним, Арленом, она пойдет к волнам. Но только он теперь, впервые за семнадцать лет, не хочет отдавать ее. Только ее. Макензи Кирван была той частью, которой Арлену всегда недоставало. Другие девушки были ничем.

Арлен встал так резко, что Девин дернулся.

– Что случилось? – спросил друг.

– Я не… – заикание снова вернулось. Каждый раз, когда он думает о них, это возвращается. – Слушай.

Арлен был так серьезен и взволнован, что Девин тоже встал и внимательно посмотрел на него.

– Я не могу сейчас рассказать. И вряд ли смогу когда-нибудь. Я должен идти сейчас, я очень виноват. Но я… должен, прости, Девин, если сможешь.

– Хэй… Я ничего не понимаю. Ты о чем, О'Келли?

– Я должен уйти, Девин.

Арлен быстро обувается и выбегает за дверь, не накинув куртку. На бегу к маяку он надел ее и застегнул. Сначала он должен рассказать обо всем, а потом вернуть… извиниться… искупить то, что наделал.

В доме Арлен не находит чистой тетради. Прошлую он исписал этой ночью. Да неужели, черт побери, в его доме нет чистой тетради? Он выворачивает рюкзак, простыни, подушки, где он мог оставить тетрадь, открывает все шкафчики и ящики, опустошает все полки. Он открывает шкаф. Выбросив все вещи, на самом дне находит тетрадь. Сев прямо там, в мокрой курточке, в шкафу, Арлен начинает писать.

Она почти жалеет, что затеяла этот «разговор». Джокер сидит такой грустный, сжавшись в комок на другом конце кровати. Взгляд его отстраненный, руки напряжены, прижимают его колени к подбородку. На футболке виднеются темные пятна пота на воротнике и под руками. Макензи проклинает себя, что заставила его так волноваться.

В последнее время Джокер и так сильно изменился, и она давит на него. Макензи никогда таким его не видела. Никогда не видела, чтобы ему было так плохо в сознании. И сейчас девушка боится, что ее друг сломался. Что она его сломала.

Макензи вспоминает их язык. Садится рядом, тянется рукой к его лицу и проводит ею по подбородку. Джокер не отвечает ей, даже не подает виду, что понял или услышал ее. Перебравшись к нему на колени, Макензи берет в руки его лицо и поднимает к своему, пытаясь заставить посмотреть на нее. Кожа под ее пальцами горячая. Снова захотелось закричать. Хотелось закричать Джокеру в лицо, чтобы он посмотрел на нее, не пугал ее так. Он нужен ей прежний. Хотя нет, он нужен ей любой, только бы был у нее. Макензи легонько встряхнула друга. Ничего не переменилось и теперь. Но Джокер сказал:

– Что Арлен сделал со мной? Когда я болел. Пусть я не помню, что было, но что-то точно было, и я хочу знать – что, – он тяжело сглотнул и его кадык дернулся. – И что делала ты в это время.

Джокер смотрит мимо Макензи, но все в нем взывает, обращаясь к ней. И она вдруг остро почувствовала, что именно это каждый раз видел Джокер. Когда ты даже не смотришь, не думаешь, что кто-то на тебя смотрит, твой лучший друг смотрит на тебя и видит больше, чем ты можешь сказать или не сказать. И все в нем зовет тебя, тянет к себе, и ты не можешь не отозваться.

– Только… – продолжил Джокер медленнее, словно застывая, – не говори, пожалуйста, что тебе нечего сказать. Тебе есть что сказать, куда больше, чем всем, кого я знаю.

И он посмотрел на нее своим – стальным, как отражение намерений, взглядом. Макензи невольно вспомнила рисунок с его синими-синими глазами и поразилась их несходству. Именно сейчас Джокер выглядел решительным, отстраненным, холодным, даже ледяным и… напоминал камень, поросший мягким мхом.

Джокер убрал руки Макензи от своего лица и протянул ей лист бумаги. Макензи написала ответ так быстро, что сама еле разобрала почерк, но Джокер понял его без промедления.

«Я попрошу Арлена рассказать».

– Мак, я просил рассказать, что ты делала. Это тоже он расскажет? Вы успели стать одним организмом? Он твой рот?

Пожалуй, это было обидно, но справедливо. И Макензи написала ответ:

«Я боялась за тебя. Рисовала и боялась. Больше ничего не могла делать!»

– Эти руки…

Макензи знала, что Джокер не оставит этой идеи, тем более зная, что это был не сон. Она сразу написала ему:

«Арлен».

Джокер прочитал и откинулся головой на стену, глухо стукнувшись.

– Черт…

Не может этого быть, думал он. Хотя его это не сильно-то и волновало, просто это было единственным простым вопросом, который не причинял ему боли.

Джокер пал духом после признания того, что без Мак он ничто. Он не думал, что она когда-либо об этом узнает. Спросит. Но этот Арлен перевернул всю их жизнь, выпотрошив души. Он что-то сделал с ним, с Джокером, – и все перевернулось вверх ногами, он поцеловал Макензи – и она стала беспокойной.

Джокер посмотрел на ее сцепленные руки и кроткий взгляд.

Нет, решил он, в трудные времена им больше всего нужно держаться вместе. Во что превратится мир, если мы станем бросать тех, с кем отношения становятся труднее, чем прежде? В кого превратимся мы, привыкнув к легким решениям, в кого превратятся брошенные… И Джокер притянул к себе Мак. Он прижал ее голову с холодными волосами к подбородку, обнял руками ее за плечи. Она уперлась ладонями в его грудь. И на этот момент все стало на место.

Потом Джокер заметил, что руки у него дрожат. И это чувство было таким знакомым, будто он успел к нему привыкнуть. Он прижимает руки крепче к Мак и зарывается носом в ее волосы. И понимает, что до этого ему было трудно дышать.

– Ты тоже слышишь их? – спрашивает он Макензи. Она хочет отстраниться, видимо, ответить. Но Джокер не отпускает ее. Ему кажется, что он уже знает ответ. – Они пришли ко мне прямо перед тем, как мне стало плохо. Понимаешь, о чем я говорю?

Она кивает в его руках.

Арлен выдохнул холодное облачко пара изо рта и задрожал от холода. Под ногами что-то заплескалось – вода. В доме была вода, повсюду, куда ни глянул Арлен, пол был покрыт водой где-то на сантиметр. Он встал и прошлепал к двери. Распахнул ее и выглянул в сторону океана.

– Какого черта? – хрипло закричал Арлен.

Спустившись на берег, он сразу заметил, что уровень воды поднялся. Высокие волны спокойно доставали до порога его дома.

– Прекратите! Сейчас же! Или я позабочусь, чтобы вы не увидели их больше никогда! – Арлена удивило, что он способен на угрозы.

«Не угрожай нам, мальчишка! – зашипели волны: – Мы хотим их сейчас. Иначе мы заберем всех».

– Я приведу их скоро, не завтра, но приведу. В это же время, а если вы не отступите, вы больше никогда их не увидите.

Волна бросилась Арлену прямо в лицо, окатив ледяным морозом с головы до ног. Но он ничего им не ответил, обернулся и зашел в дом. Вода просочилась сквозь пол, только где-то в досках блестели следы былой влаги.

Достав из-под кровати коробку, Арлен вывернул все содержимое. Нашел книгу, обложка которой давно потерлась, и раскрыл ее. Там лежали перья чаек.

– Когда придет твой Арлен? – спрашивает ее Джокер.

Должен прийти вечером… Ну, обычно приходит. Макензи пожимает плечами.

– Нам нужно с ним поговорить как можно скорее.

Джокер оделся, чтобы выйти на улицу. Надел кроссовки и натянул на голову шапку.

– Ба, я ухожу, когда буду, не знаю.

Застегнув плащ на Макензи, которая стояла столбом, изучая нового Джокера, он вывел ее за дверь и вышел за ней.

– Я пойду к нему.

Но Макензи не хочет отпускать Джокера в таком состоянии к Арлену. Она берет за руку друга.

– Я должен, ты знаешь это.

Макензи смотрит на него так долго, чтобы Джокер не мог отрицать, что понял ее.

– Ладно, подожду его у тебя. Но если он не придет, то пойду к нему сам.

Они идут к ней. Макензи проводит Джокера прямо в свою комнату. За окном уже темнело, начался сильный дождь. Задернув шторы, Макензи подумала, что по такой погоде Арлен не придет, и Джокер пойдет к нему. Чувство глупой ошибки не покидало ее.

Джокер лег на ее кровати, перебирая музыкальные диски. Их было немного, но парень читал все развороты и текст внутри. А потом откинулся на подушки, так ничего и не выбрав. Тишина их не смущала, она была их стихией.

– Ты и сейчас их слышишь? – не открывая глаз, прошептал Джокер.

Они говорят. Все время. Громче – в непогоду, кричат у воды. Они поют ей, произносят тысячи слов, которых Макензи не понимает. Она совершенно не знает этот язык. И это пугает больше всего.

Макензи кивает, когда Джокер смотрит на нее. Почему-то ее не удивило, что он знает о ней даже это. Будто слышать голоса в голове – это обычная вещь, каждый второй их слышит, и какое чудесное совпадение, что они вместе их слышат, получая очередное подтверждение своей дружбы. Голоса были частью ее, сколько Макензи себя помнит. Она не плакала, когда ей было больно, отрешаясь, слушая странные песни на неизвестном языке. И рисовала Макензи эти их песни. Вот как у нее на бумаге появлялись волны и скалы. Она рисовала их слова.

Вспомнив о рисунках, Макензи нашла все, что у нее были, и показала их Джокеру. Даже его портрет – бессмысленно было его скрывать еще с самого начала. И Джокер понял ее.

– Так ты рисуешь то, что они тебе говорят, ведь так? Вот как… волны… – Джокер умолк, перебирая картины, пока не добрался до своего портрета. – Ты?..

ТИШИНА ИХ НЕ СМУЩАЛА. ОНА БЫЛА ИХ СТИХИЕЙ

Джокер прикрывает лицо рукой.

– Ты ведь нарисовала это, когда мне было плохо, так? – Макензи кивает в ответ, но он даже не смотрит, продолжая: – Они видели меня.

Этот вывод кажется таким простым, словно лежит на поверхности. Макензи поверить не может, что Джокер, который большую часть времени отсутствовал на острове, с такой легкостью раскрывает все его тайны. Макензи никогда не видела в нем человека с Большой земли, но сейчас она видит только то, что он – часть тайн острова Мрий.

Поэтому Макензи достает из-под кровати рисунки, которые прятала ото всех. Там везде был изображен светловолосый мальчик, часто в крови, в волнах, тонущий, бьющийся, скованный цепями. Эти рисунки страшнее, чем волны и их шепот. Джокер перебирает их молча, берет один и бросает его на пол, затем второй, третий. Потом Джокер встает и спускается вниз. Он ничего не говорит, одевается и выходит.

Помедлив, Макензи тоже надевает плащ, обувается и выходит за ним. Джокер идет в сторону маяка, к Арлену. Она не может окликнуть его, чтобы остановить, она бежит за ним и останавливает, уперевшись ладонями в его грудь.

– Арлен все знает, и он расскажет это, – говорит ей Джокер, наклонив голову, чтобы смотреть ей в глаза. – Не ходи за мной, пожалуйста, тебе там не понравится.

Он имеет в виду и океан, и Арлена, и себя, дважды себя, но еще больше – волны, которых она боится. Джокер просто обходит ее и идет дальше. Макензи пытается догнать его, но она уже слышит, как громко волны разбиваются о скалы, и останавливается. Не имея возможности закричать или пойти за ним, Макензи смотрит в спину уходящего Джокера. И он, зная, что Макензи ничего с этим сделать не сможет, оставляет ее одну.

Стук в дверь испугал его – и Арлен выпустил из рук книгу с перьями. Они разлетелись по всей комнате, прилипнув к влажным полам. Арлен встал на колени, чтобы собрать их, но стук в дверь повторился более настойчиво и громко. Вздохнув, Арлен пошел открывать.

– Девин, я же сказал, мне н…

Он умолк, потому что на пороге стоял не Девин, а Джокер и выглядел сердито.

– Что тебе нужно? – спросил он. – Что ты хотел сказать?

Арлен непонимающе смотрел на Коллинза. Чем была вызвана его злость? При чем тут он? Выглянув за спину гостя, Арлен не увидел Макензи – это его обрадовало. За спиной Джокера разбушевались волны, пошел сильный дождь, заливая лицо парня, – это расстраивало. Еще раз взглянув в строгое лицо Джокера, Арлен разглядел под маской невыносимое страдание. И понял, что не готов отдавать и его.

– Войди, – сказал он Коллинзу, шире открыв дверь.

Несмотря на свой строгий вид, Джокер послушался его и вошел. Арлен закрыл дверь на замок прямо перед тем, как заметил бегущую к ним волну. Не дождавшись приглашения, Джокер прошел внутрь, где на полу были рассыпаны перья. Он присел к ним так же, как минуту назад сидел Арлен, и поднял одно, рассматривая.

– Ничего рассказать не хочешь, Арлен? – тихо и спокойно произнес Джокер, не глядя на него.

Арлен присел собирать перья. Он догадывался, о чем спрашивает Джокер, но до последнего надеялся, что все не так серьезно.

– Это перья чаек, я в детстве собирал, – и все-таки это было точно не то, что стоило обсуждать.

– Расчлененку устраивал? – попытался пошутить Джокер, сам же посмеялся и так же внезапно вернул свою серьезность: – Но я не об этом. Пусть хоть кишки в доме валяются.

– О чем ты?

– О твоей игре, О'Келли.

Эти слова прозвучали так угрожающе, будто говорили, что его убьют, вздернут. Примерно это и чувствовал Арлен сейчас, собирая мягкие белые перья. Но еще больнее было от того, как точно подобрал слово Джокер для того, чем он занимается.

– Ты не просто так держишься ближе к Макензи, – это был не вопрос.

Джокер встал и подошел к Арлену. Хотелось нервно рассмеяться от того, что он сейчас буквально на коленях стоит перед ним, и улыбка прокралась на губы Арлена. Джокер стоял очень близко, угрожающе близко. Возможно, Арлен необоснованно боялся, так как больше ничего угрожающего Джокер не делал. Он встал рядом, положив перья на стол, и обернулся к парню. Тот даже не потрудился отойти.

– Что ты хочешь услышать? – выдавил Арлен. – Что я просто хочу переспать с твоей девушкой?

– Ты лучше меня знаешь, что мы только друзья, – спокойно возразил Джокер.

Он всматривается в лицо Арлена. Он стоит так близко, что Арлен чувствует его теплое дыхание на своем лице. Жар приливает к щекам и ушам Арлена, он нервно и быстро говорит:

– Не мог бы ты… немного отойти. Иначе твои слова звучат двусмысленно.

– О, – наигранно удивился Джокер, – я тебя смутил? Прости, если неправильно понял, но что ты тогда делал у моей постели со мной полуголым?

– Я не!..

– Не вздумай врать! Я не очередная твоя девчонка, даже не Макензи, мне плевать на твою загадочность, застенчивость и разбитые губы! – выпалил Джокер Коллинз, тыкая пальцем в его грудь.

Арлену пришлось прикрыть свои потрескавшиеся губы, сжав их в тонкую полоску.

Джокер убрал руку и отступил назад, заметив это. Добавил более спокойно:

– Мне кажется, ты единственный, кто на самом деле знает, что здесь происходит. Ты знаешь правду, и я хочу ее слышать.

– Ты уже и сам неплохо догадался обо всем, – наконец ответил Арлен.

– Догадываться и знать – разные вещи, – ответил Джокер, спрятав руки в карманы. – Тем более я не знаю причин.

– Ладно, – вздохнул Арлен, закрыв глаза. – Я расскажу. Вам с Макензи. Только вы должны будете прийти сюда оба.

– Не вмешивай сюда Макензи, – твердо заявил Джокер.

Только ее он не был готов отдавать. Ее никто не получит, не в корыстных целях. Но Арлен скривился, будто от боли, когда Джокер произнес последние слова.

– Я не… – начал он, как же бесило Джокера это его заикание, – не сделаю ей больно.

Арлен произнес это так, что больно стало Джокеру.

Она прождала Джокера на улице под дождем до темноты, но он так и не вернулся. Губы Макензи стали солеными, очень солеными, но она не могла, просто не могла пойти туда. Она вернулась домой, когда родители уже спали.

Легла в кровать, но не могла уснуть – смотрела в маленькое окошко наружу. Звезды быстро утонули в сине-розовом рассвете. Розовый горизонт закрыла серая стена дождя. Макензи уснула утром.

На корабле с ней был Арлен. Он держал ее за руку. Волны шатали корабль, бриз ласкал их лица. Прижав Макензи к своему телу, Арлен наклонился и поцеловал девушку. На вкус его губы были солеными от бриза. А потом над ее головой сомкнулись холодные волны, и соленым стало все.

Проснулась Макензи в тишине. Только шум дождя за окном.

Встав на холодный пол, девушка выглянула в окно.

Ничего не видно, только серая пелена.

Сделав себе тосты и чай, Макензи начала рисовать. Все те же образы, ничего нового. Как можно хвалить художника, который рисует одно и то же? Всю жизнь она рисовала только волны, скалы… и мертвых мальчиков в последнее время. Макензи была недовольна собой, но ничего другого даже не приходило в голову.

Потом в дверь постучали. На пороге стоял Арлен.

– Можно войти? – спросил он, стуча зубами от холода.

Он не сразу понял, что ждать ответа не стоит, и, смутившись, прошел в дом.

Арлен не поцеловал ее, даже не обнял. Похоже, Джокер что-то сделал. Думать плохо о друге Макензи не могла, поэтому написала вопрос сразу же, как Арлен сел за стол на кухне.

«К тебе заходил вчера Джокер? Что случилось?»

Арлен потирал руки, пытаясь их согреть. Посмотрел на этот вопрос слишком безразлично.

«Все в порядке, не волнуйся, пожалуйста».

Его просьба выглядела как упрашивание, как надежда на то, что она прекратит расспрашивать. Макензи не хотела расстраивать еще и его, поэтому просто убрала тетрадь и взяла за руку Арлена. На секунду он застыл, напомнив Макензи саму себя в тот раз, когда он поцеловал ее впервые. А потом опомнился и взял ее руку в свои. Его кожа была теплее, чем ее, и Арлен поднес ко рту ее ладонь, чтобы согреть дыханием. Макензи улыбнулась ему – и Арлен растаял. Поцеловал ее пальцы, костяшки, ладонь, запястье. Макензи рассмеялась, потому что ей стало щекотно. Арлен тоже улыбнулся и поцеловал ее губы. Его губы были не такие соленые, как приснилось Макензи. Но не успела она их распробовать, как Арлен оторвался от ее губ, поцеловал подбородок, и сначала легко коснулся шеи, а потом настойчивее, убрав рукой ее волосы назад, заставляя Макензи откинуть голову.

Открывшаяся входная дверь напугала Макензи.

– Мак, это я! – крикнул Джокер, а потом заглянул на кухню.

Арлен уже успел встать на ноги рядом с ней. От этого они выглядели еще виноватее.

– А, это вы… – добавил Джокер.

Джокер даже разозлился. Арлен разочаровал его. Ведь Джокер попросил оставить в покое Макензи, а тот обещал не делать ей больно, но сейчас он нарушил эти границы.

– Я, наверное, пойду, – сказал Арлен и подошел к выходу из кухни, но Джокер остановил его.

– Нет, останься. – Джокер проигнорировал взгляд Макензи, говоривший: «Что ты делаешь, Джокер?» – Может, поговорим? Прости, Мак, это необязательно.

И впервые за их дружбу он подарил ей свою фальшивую улыбку. Конечно, она заметила разницу, но не подала виду. Она поставила на плиту чайник и скрылась за дверцей холодильника. Арлена Джокер усадил за стол, положив руку тому на плечо.

– Чем занимались? – нарочно спросил Джокер.

Макензи бросила на него взгляд, оторвавшись от бутербродов. Арлен спрятал лицо в руки, громко выдохнув.

– Джокер, не устраивай из этого цирк, пожалуйста, – попросил он.

– Тогда расскажи, что я должен делать, – ответил Джокер. – Расскажи, какая моя роль.

Макензи толкнула его в плечо, но Джокер не отвел пристального взгляда от Арлена, будто ожидая, что в любую минуту тот себя выдаст. Но пока он выглядел очень жалко и бессовестно смотрел Джокеру в глаза.

– Коллинз, – обратился он к нему – и в груди у Джокера все сжалось от фамильярности. Словно, кроме твоего происхождения, самого тебя нет. – Я не кукловод. Вы все вольны делать что хотите. Возможно, вам самим следует перестать писать сценарии собственных жизней по штампам.

Такую связную и умную речь от Арлена Джокер слышал впервые. Это только больше подогревало его интерес. Что еще скрывал Арлен?

– Как много слов за один раз, – усмехнулся Джокер. – А я думал, ты только целоваться умеешь.

То, что Джокер ляпнул лишнее, он понял за секунду до того, как наверху хлопнула дверь. Макензи обиделась на них обоих. Конечно, одно из самых хреновых чувств – когда твой друг и твой парень ссорятся, да еще при тебе, из-за тебя.

Она еле сдержала предательские слезы, когда хлопнула дверью. Она никогда-никогда не должна так поступать хотя бы с Джокером. Но он сегодня был будто не в себе. Он нарочно провоцировал Арлена, наплевав при этом на ее чувства.

На самом деле Макензи хотела обнять их обоих, уберечь их от забот, но что, если их забота – она? Проигнорировав свою привычку сжаться в комочек, она легла на спину, полностью расслабившись.

Макензи ждала, что скоро придет Джокер. Сейчас он должен отправить Арлена восвояси, прийти и все объяснить ей. И может быть, их отношения с Арленом не зайдут в тупик. Макензи вспомнила их прерванный поцелуй. Или это было уже больше, чем поцелуй? Это чувство не сравнится ни с одним испытанным раньше.

А потом Макензи вспомнила тайны этих двух дорогих ей людей. Ни один из них ничего не говорит ей, но между ними эти слова висят в воздухе. Не разобраться, были ли они уже произнесены или еще нет, но они оба их видят, могут прочитать. Рядом с этими словами Макензи не просто нема, но и слепа, и глуха. Только каким-то восьмым чувством знает, что что-то есть. Кажется, так себя чувствует Джокер, не в силах вспомнить, что произошло, когда он был болен.

Почувствовав себя виноватой, Макензи хотела спуститься к Джокеру. Входная дверь хлопнула, а дверь ее комнаты открылась.

– Джокер сказал, чтобы я поднялся к тебе, – произнес Арлен, проходя в комнату и прикрывая за собой дверь.

Она удивленно взглянула на него, вставая с кровати. Арлен поздно сообразил, что зря сказал эту фразу. Будто только под угрозой Джокера он бы пришел к ней, или с его разрешения, или вообще благодаря ему. Но Макензи его слова не смутили, просто удивило его появление. Она ждала Джокера. Какого черта он везде лезет?

Макензи села и подвинулась, освобождая место Арлену. Он послушался ее, сев рядом. Волной нахлынули воспоминания, как он впервые поцеловал ее здесь по-настоящему, сколько раз потом они целовались здесь же, уже нескромно. А потом Арлен подумал, сколько раз она была здесь же с Джокером…

Арлен поцеловал Макензи, пытаясь вытеснить из головы глупые мысли. Сначала девушка ответила на его поцелуй, но потом отстранилась.

– Что-то не так? – прошептал ей Арлен.

Но он знал ответ. Она слишком много думала о Джокере.

– Мне уйти? – Арлен даже не заметил, как просто стало говорить с Макензи вслух.

Она отрицательно покачала головой, пока брала лист бумаги и ручку.

«Что между вами происходит?»

Макензи отдала ему листок и ручку, ожидая прочитать его ответ. Но Арлен был не готов дать определение тому, что между ними. Пропасть, море непонимания. И еще что-то, что останавливает Арлена, чтобы не сбросить Джокера в волны. Макензи забирает лист снова, чтобы добавить:

«Ему просто нужны ответы, что с ним было. Он ужасно не любит быть не в курсе. Расскажи хотя бы ему, и он успокоится, обещаю».

Но она не знала правды, нормальные люди сходят от нее с ума. А Арлен просто не хотел их терять, поэтому молчал, не догадываясь, что подражает Макензи. Поэтому девушка добавила третью фразу:

«Он ведь уже знает, кто ты?»

Арлен не до конца был уверен, что это вопрос, но все же ответил:

– Знает.

Макензи убрала листок и больше не задавала вопросов. Теперь Арлен понял, почему Макензи и Джокер дружат: как ловко разговаривал Джокер, так же искусно молчала Макензи. Только Арлен не умел быть их средним. Или просто боялся? Разницы, впрочем, никакой, он мог бы. Мог бы…

Арлен должен дописать истории, а потом расплатиться за свои ошибки.

Он сказал Макензи, что ему нужно идти. Над островом уже маячили синие сумерки. Арлен даже не заметил, как дошел до маяка. Он показался таким близким к дому девушки, что Арлен задался вопросом, как она выживает здесь со своим страхом. Окинув взглядом беспокойные волны, Арлен вошел в дом, не заметив, что дверь не была заперта на замок. Он понял это только тогда, когда увидел в комнате Джокера, присевшего у стены. В руках Джокер держал последнюю тетрадь Арлена.

– Так вот зачем ты отправил меня к Макензи? – спросил Арлен, слегка улыбнувшись.

Джокер же вовсю улыбался, подняв голову вверх, чтобы встретиться с ним взглядом.

– А ты не такой глупый, каким хочешь казаться, – тихо ответил он.

– Теперь ты узнал все, что хотел?

– Не все. О девочках я и без этого, – Джокер помахал тетрадью, – знал. Я не получил ответа: что ты хочешь от меня?

Джокер поднялся с пола, протянул тетрадь Арлену. Тот взял ее. Джокер следил за каждым движением Арлена, как он положил тетрадь на тумбочку у кровати и остался там стоять.

– Я должен был дать тебе воды из океана, – сказал Арлен, не глядя на него. – Иначе ты бы умер.

Это была не полная версия, но уже что-то. Арлен не включал свет в доме, поэтому Джокеру приходилось всматриваться в его лицо в полутьме. Скулы были резко очерчены. Он поиграл желваками, кадык дернулся, когда Арлен сглотнул. Джокер подошел что-то посмотреть на тумбочке у кровати, хотя осмотрел уже каждый закуток дома, прочитал все истории, написанные рукой Арлена. Тот расстегнул влажную куртку и снял ее, кинув на кровать. Тогда Джокер схватил Арлена за рубашку и притянул к своему лицу.

Джокер поцеловал его. Сначала Арлен положил свои руки ему на плечи, чтобы оттолкнуть, но внезапно обнял его за шею.

Совершенно невероятное чувство. Ничего подобного Джокер еще не испытывал – ни с одной девчонкой на материке. Сейчас Джокер даже не мог вспомнить, что было до этого момента, до Арлена. Он был немного выше и мог отстраниться, как только Джокер выпустил его рубашку, но не сделал этого. Ноги Джокера подкосились.

Арлен безвольно опустил руки.

– Значит, – задыхаясь начал Джокер, – поэтому за тобой шли все эти девчонки.

Резко поднявшись, Джокер хлопнул входной дверью, поежившись от бриза с океана. Океан, который спас его, сейчас будто убивал. Убийца. Они оба. И это манит, как манит любого открытый беспросветный глубокий черно-синий океан. Когда ты ведешься на нежные ласки волн у ног, пока холодный, словно сталь, океан не смыкается над твоей головой.

Под ногами Джокера заплескалась лужица – уровень воды поднялся настолько, что самые незначительные волны доставали до маяка. Дрожь пробежала по разгоряченной коже Джокера, прежде чем он побежал домой.

Который раз за день Арлен спрятал лицо в ладони, шумно выдохнув воздух из легких. Он к чертям запутался во всем. Что на него нашло?

«Значит, поэтому за тобой шли все эти девчонки».

Возможно… Арлен догадывался, зачем Джокер его поцеловал. Теперь они были связаны тайной. Это может послужить компроматом. Перед Макензи. Джокер просто хотел обезопасить подругу.

Но он не целовал его искусственно, как целовал других девушек Арлен. Джокер схватил его за воротник, и Арлен даже не успел заметить, как дикая ярость сменилась прохладной нежностью. Было невероятно, как в мягких теплых руках могла поселиться сила прибоя.

Черт. Черт. Черт. Черт!

Это было несправедливо! Как только он находит Макензи, единственную, которую не может отпустить. Как только… Ее становится мало, в сравнении с тем, что дает Джокер. Словно она была началом, малой частью.

Почему же так больно сдавливает грудь. Джокер сделал так только для того, чтобы отнять Макензи. На секунду пообещал большее, чтобы отнять все.

Но отступиться от всего Арлен не может, что бы ни произошло и как много ему ни пообещали бы на суше. Да, он был один, но не привык сдаваться. И он поднял с тумбочки тетрадь, чтобы продолжить истории. А потом стало только хуже. Джокер узнал, что он убийца.

Арлен впервые признался себе, что он убийца. Он убивает девушек вот уже пять лет в одиночку, и был причастен к этому с самого рождения. Он стал главным. И в его списке уже значится следующая жертва. Точнее две…

Почему-то он все еще (не уже) не может считать Джокера жертвой. Не может представить, как убьет его, сбросив со скалы.

Сразу как ушел Арлен, Макензи отправилась к Джокеру, но его не было дома. Миссис Коллинз разнервничалась и почти обвинила Мак, что во всем (ну хоть в чем-то!) виновата она. Но девушка все равно поджидала друга в его комнате. Когда сумерки легли на остров и в окно застучали огромные капли, Джокер все еще не вернулся, и она ушла домой.

Папа включил тихую музыку, джаз, который любила слушать мама, готовя ужин, а сам читал книгу, сидя за кухонным столом. Маме то и дело нужно было перешагивать через его ноги, но она не жаловалась. Из коридора Макензи немного понаблюдала за ними. У них был такой чуткий тандем – переброситься парой фраз, попробовать мамин соус, прочитать абзац из книги, пока Бэтти Смит что-то бархатно шептала, заполняя оставшееся пространство. Места молчанию Макензи здесь никогда не было.

Не включая свет, не создавая лишнего шума, Макензи пробралась в свою комнату и легла под одеяло. Сейчас ее беспокоило, что, должно быть, Джокер снова отправился к Арлену. Скорее всего, сразу как ушел от нее, вот почему отправил вместо себя Арлена. Макензи и злилась на бесцеремонность Джокера, но хотела удовлетворить свое любопытство, и завидовала, что Джокер может добраться туда. Что же он смог найти в доме Арлена?

Безуспешно пытаясь представить себе дом Арлена, Макензи уснула.

– Где ты был? – строго спросила бабушка, как только он переступил порог.

– У Мак, – не задумываясь, отчитался Джокер. – А в чем дело?

– Макензи Кирван была здесь, ждала тебя около часа, – ошарашила ответом бабушка.

Джокер хотел тут же пойти к подруге, но старушка остановила:

– Ты время видел? Двенадцатый час! Да еще в такую погоду! Где ты был?

– Эм… гулял, просто гулял, проветривался.

Бабушка настороженно всматривалась ему в лицо. Было видно, что она не поверила ни единому слову. Но сказала уже не об этом:

– Чай на столе, иди пей, пока не остыл. А потом в кровать.

Старушка развернулась и прошаркала в свою комнату. Джокер подхватил горячую чашку со стола (как бабушка узнала, когда он придет, чтобы оставить ему кипяток?) и поднялся к себе. Даже когда он снял с себя всю мокрую одежду, Джокер не переставал слышать шипение голосов на своей коже. Пару раз по пути с маяка его чуть не окатили волны. Джокер чувствовал их ледяной холод, но они опадали, как только «заглядывали» ему в лицо. Дождь был не таким осторожным. Он намочил его с ног до головы, затекая за шиворот и в промокшие кроссовки. И когда он уже поймет, что это не лучшая обувь на острове?

Отпив какого-то травяного отвара, Джокер скривился и отставил горячую чашку подальше. Укутавшись в одеяло, он вспомнил, как его обнимал Арлен. Это было неправильно. Неправильно хотя бы потому, что Арлен – парень Макензи, его лучшей подруги.

Черт, он поцеловал парня своей подруги.

И ему понравилось.

Да и парень был не то чтобы против.

Какая же он сволочь. Сволочь, подонок, тварь. И как же ему понравилось быть таким.

Джокер зарывается лицом в подушку. Он должен был избавить Мак от Арлена, а сам… все еще чувствует руки Арлена на своей шее и плечах. Его соленые губы… Ответившие ему не на все вопросы.

Он поднял ноги и сел по-турецки, чтобы не мерзнуть в воде, которая снова затопила дом. Откинувшись спиной на холодную стену, Арлен истязал себя, вспоминая девочку, которая дралась.

Арлен слышал, как о стены маяка бьются волны, но ему они ничего не говорили. Они молчат с тех пор, как в доме Арлена впервые побывал Джокер. Им не нужно было ничего говорить, он и сам все понимал.

Сжавшись в комок, Арлен уснул.

Утро встретило его холодной постелью, словно в ней никто и не спал (злая шутка), смятой тетрадью и смятой щекой на ней. Простонав о несправедливости жизни, Арлен разделся дрожащими от холода руками, чтобы залезть под горячий душ.

Он не мог отрицать, что его радовала блаженная тишина без всякого шипения. Все-таки не очень примешь душ, если тебе постоянно угрожают и требуют следующую жертву. Сейчас он смог на минуту забыть, что он убийца и что предстоит убить еще двоих, самых… дорогих. Арлен просто наблюдал сюрреалистичную картину – вода в ванной, вода под ванной. И она постоянно бежала рябью, прибывая незаметно. Значит, они с ним не говорят, но действуют. Решили сами взять свое. Но Арлен не мог позволить себе уничтожить по глупости весь остров Мрий.

Быстро вытерев себя полотенцем, Арлен надел вчерашнюю одежду и пошел к Макензи Кирван. Но не нашел ее: она была в школе.

Пожалуй, идти туда, пропустив большую часть дня, не стоит, и Арлен решил попытаться поговорить с Джокером. У двери его встретила старая миссис Коллинз.

– Здравствуйте, миссис Коллинз.

– Арлен О'Келли, – проговорила она сквозь зубы, – второй раз в мой дом ты не войдешь. Не впущу!

– Миссис Коллинз, мне очень нужно поговорить с Джокером, то есть с Джодоком, простите.

Пристальный взгляд женщины заставлял его мысли путаться, она видела его насквозь.

– О'Келли, не приближайся к нему, предупреждаю один раз…

– Ба, ну что ты устраиваешь! – за спиной старушки появился Джокер, без футболки и сонно потирая глаза.

– Это мой дом, Джодок, и я не впущу сюда…

– Он мой друг.

– Да что ж ты за друзей выбираешь!

– Ба, впусти О'Келли. Нам нужно поговорить. Это не займет много времени.

Джокер кое-как отодвинул в сторону старушку и впустил Арлена. Он велел ему подниматься к нему в комнату, а сам отправился следом.

Все в комнате было так же, как когда Арлен был здесь в первый раз. На полу лежала какая-то одежда Джокера, на столе стояла пустая тарелка, на подоконнике – две чашки. Незастеленная постель, на которую и сел Джокер. Арлен сел напротив него на стол. Какое-то время они оба просто рассматривали друг друга. Потом Арлен выдавил:

– Макензи…

– Да, Макензи, – сразу же согласился Джокер. – Пойми, я просто не хочу, чтобы ей было плохо.

– Я тоже этого не хочу. Поэтому я готов рассказать вам все. И показать. – Джокер внимательно смотрел на Арлена и слушал, не пытаясь перебить, казаться умным или сильным. Поэтому Арлен продолжил: – Эта история не такая простая, как мне хотелось бы. Последствия могут быть куда хуже.

Джокер нервно задергал ногой и отвел взгляд. Арлену казалось, Джокер понимал, что он имеет ввиду. И его не покидало чувство, что он сказал не все, и, возможно, никогда не сможет сказать всего. Арлен подошел к Джокеру.

– И чтобы тебе было плохо, я тоже не хочу. И кому бы то ни было тоже. И никогда не хотел этого.

Арлену понравилось то чувство превосходства, которое он ощутил, когда Джокер поднял на него глаза. Лицо парня стало таким открытым. Арлен удивился сходству цвета глаз с рисунком, который прятала Макензи.

– Что ты чувствуешь к ней, кроме долга? – вдруг спросил Джокер, не утруждая себя уточнениями, о ком он говорит.

– Я не знаю, – честно ответил Арлен. Сутки назад он мог бы сказать, что влюблен в нее, но теперь… – Только то, что она стала единственной, кого я не хочу… убивать.

Вот он и сказал это.

Она хотела увидеть их. Джокера. Арлена. Но никто из них так и не решился прийти к ней. Объясниться и просто сказать, что все в порядке.

Оглянувшись на их прошлое поведение (пусть они и защищали ее), Макензи решила сама действовать. Она пошла к Арлену.

Не несколько метров от дома, не до соседнего строения. Она боялась океана до дрожи в коленках, и, кажется, этот ее страх усугублял ситуацию. Поэтому, смотря просто себе под ноги, Макензи шла к маяку, иногда фокусируя взгляд на самом маяке в тумане, чтобы не сбиться. Вот она уже подошла к тому месту, куда приходила с Джокером. Замедлив немного шаг и поглубже вдохнув воздуха в сжавшиеся легкие, Макензи заставила себя переставлять окаменевшие ноги дальше.

Она видела воду, распростершуюся на горизонте.

От домика и от маяка до линии горизонта, где та сливалась с серым небом.

Видела, как волны плескались о каменный берег.

Как бились о скалы.

Слышала, как они грохочут, обращаясь к ней.

Макензи ступила резиновыми сапогами в воду, спустившись на ступеньку. Иначе ей не добраться до дома. Она открыла дверь и вошла без стука.

Он заметил – дверь была не прикрыта как следует. И эта манера О'Келли не закрывать дверь на замок начала его раздражать. Арлен так пытался прикрыть шею воротником, что ничего не видел. Отодвинув парня с дороги, Джокер первым толкнул дверь. Внутри было темно и тихо – только эта привычка острова наполнять все шумом волн и их плеском о камни. И Джокер вполне мог поклясться, что так, как он сейчас, мог почувствовать себя вчера же и Арлен. О'Келли молчал, выглядывая из-за плеча.

– Джокер? – Вдруг очень четко разнеслось эхо.

Звук показался эхом – таким необычным был голос, и он ступил глубже в темноту. А потом зажегся свет, и Джокер увидел у противоположной стены Макензи. Ее лицо выглядело измученным, тяжелые веки грозили закрыть глаза, волосы были чуть влажные и растрепанные, а нижняя губа искусана в кровь (хотя ему сильно хотелось верить в этот момент, что кровь была не ее).

Глядя в льдинки глаз Макензи, он чувствовал, как что-то разрывает его. Между прошлым и настоящим выросла стена.

Не дождавшись ответа, руки Мак взлетают вверх и обхватывают плечи Джокера. И что-то внутри его накрывает волной тишины и спокойствия. Больше нет шума волн, нет свиста ветра, больше нет шепота или крика. Пугающе кричит чайка, но никто ей не отвечает. Джокер чувствует взгляд Арлена на своей спине, холод рук Мак на своих плечах, оказавшихся вдруг такими сильными, ожидание мириад волн и свой голос. Джокер отпускает все это – и волны щекочут каменный берег, ветер протяжно вздыхает, забирая с собой чайку. И тогда он снова слышит его – голос-эхо:

– Где вы были? Где вы были? Почему все это происходит?

Вместо ответов… Нет, как ответ, с неба спускаются нити, высаживая на остров капли дождя.

Отпустив Джокера, Макензи притягивает за руку Арлена и обнимает его. Но уже иначе, чем Джокера, она утопает в руках О'Келли. Словно… закрывает собой Джокера, пытаясь сохранить его. Арлен же может защитить ее. Кто защитит Арлена в таком положении, неясно. Только за спиной парня в открытой двери виднеется почерневшее небо и ровно прочерченные полоски дождя.

Джокер плотно закрывает дверь и подходит к подруге, готовый защитить ее от любой опасности. Он вглядывается в темные углы комнаты и только потом замечает воду на полу – она просачивается в кроссовки Джокера, омывает сапоги Арлена и укутывает голые ноги Мак.

– Что…

– Я не знаю, – снова отвечает девушка, и от ее голоса у Джокера подкашиваются коленки – такой он чистый и неземной. – Я просто… послушала их…

– Думаю, я могу объяснить.

Если то множество легенд, что он перечитал, ища ответы в детстве, – правда, то он знает ответы и на эти вопросы.

Мак и Джокер поворачивают к нему головы, и Арлен хочет провалиться сквозь землю. Будь его воля – он никогда бы не пожелал своим друзьям такого. Но он начинает свой самый честный рассказ.

– От любви к Океану сходят с ума, – закончил Арлен.

ОТ ЛЮБВИ К ОКЕАНУ СХОДЯТ С УМА

Ты, Макензи, принадлежишь им – волнам, я искал тебя всю жизнь. А когда нашел, ты оказалась единственной, от кого мне так сложно отказаться. Посмотри, ты… говоришь, стоя в водах Океана, как в легендах о селки, которые могут петь только в волнах. Ты прекрасна, Макензи, наверное, я люблю тебя.

– А ты, Джокер…

– Я знаю, кто я.

– Что?

– Я знаю, кто я… – Джокер мрачнеет на глазах – таким тяжелым грузом ложится на него это открытие.

Но Арлен не знает, о чем тот говорит. Он не знает тайну Джокера. Что он принадлежит волнам. Почему они взбесились, завидев его. Но если Джокер знает, то кто такой Арлен, чтобы лезть к нему в душу. Они смотрели какое-то время друг на друга, потом Джокер аккуратно спросил:

– Ты ведь не заставишь Мак…

– Я не смогу… убить ее. Убить остров. Я… не знаю, что мне…

– Зато теперь я знаю. Арлен. Джокер, – пропела им Макензи. – Об этом не может быть разговора. Вы не можете решать за меня, теперь это мой выбор.

Лицо Арлена исказила гримаса страдания:

– Я не могу…

Мак подошла к нему медленно, словно подплыла, и положила ему на щеку свою руку.

– Все хорошо. Все будет хорошо, у нас будет время, – она поднялась на носочки и поцеловала подбородок парня, соленый от слез.

Взглянув напоследок в серые глаза Арлена, Макензи обходит его и идет к двери. Ее никто не останавливает, когда она выходит наружу. Мягкие и совсем не пугающие волны омывают ее ноги. Девушка спускается ниже к утесам, на песчаный берег. Набирает в руки ледяной воды и довольствуется ощущением, как она вытекает сквозь ее пальцы.

Она сказала Океану то, что давно должна была сказать. Из самых глубоких вод к Макензи вышли девушки и принцы, водяные лошади и крохотные блудные огоньки. Черные камни на берегу захрустели под копытами эх-ушге, келпи и ньоглей – таких похожих на обычных лошадей, но шерсть у них всех оттенков серого моря и закручена, словно волны. Ласковое ржание и тихие нежные голоса слились в песнь океана. Ее песнь.

Он прислонился к стене и сполз по ней вниз, сел на пол.

Он безразлично смотрел на Арлена, который ударил дверь кулаком. Теперь он знал, что это называется безнадежностью. За стенами и за дверью Джокер ощущал свою Макензи, которая приняла свои чувства – к нему, к Океану. Теперь он знал, что это называется счастьем. Но Джокер все еще не знал, что творится внутри его. Это слишком древняя магия, старше самого Океана. Старше первого поцелуя, старше самой магии и мягче ресниц. Неуловимо.

Сжавшись в комок на мокром полу, Джокер почти заплакал. Все равно не различить – он весь соленый. В конце концов, поднявшись на ноги, Джокер проходит мимо Арлена, за дверь, мимо Макензи. Волны ныряют в свои глубины, и он идет за ними. Они больше не шепчут ему – он их шепот. Больше не зовут – он их призвание.

Он оглядывается назад один раз – Макензи смотрит на него своими большими глазами, моля. Арлен зовет его неслышно, безнадежность сменило отчаянье, и снова это чувство… Он позволяет его растопить волнам.

Она стоит и прижимает руки к груди, где болит. Она должна идти за Джокером, но она еще не готова, и от этого больно. Она по привычке молча смотрит, как Арлен плывет туда, где под водой исчез Джокер. Он поднимает над головой мокрые вещи ее друга, громко хлопает ими о воду и кричит.

Тогда Макензи идет за Арленом, ведь сама не докричится до него. Уже на половине пути она не ощущает под ногами дна, волны уносят в сторону ее легкое тело. Она хватает за руку Арлена, который не выпускает вещей Джокера.

– Арлен, – зовет она его, – пойдем. Ты заболеешь, Арлен, пожалуйста.

– Где он? – только и повторяет парень, глядя в воду.

Руки Арлена в руках Мак уже такие же холодные, как и ее.

– Пожалуйста… – молит снова девушка, а потом берет его лицо в свои руки, убирает с его глаз мокрые волосы, заглядывает в глаза. – Ну же, пойдем, Арлен. Не делай этого.

Наконец он смотрит на нее. Убирает от лица ее руку, но не выпускает, и плывет к берегу. Он помогает ей выбраться из воды и ведет в дом. На полу и стенах нет ни единой лишней капли влаги.

– Тебе нужно принять горячую ванну, чтобы не заболеть.

– Это тебе нужна горячая ванна! О чем ты думал… – жалобно спорит Макензи.

Но они все равно идут в ванную комнату. Арлен сам включает одну горячую воду, от которой идет пар. Потом вопросительно смотрит на девушку.

– Просто найди мне сухую одежду.

Без слов Арлен выходит. Макензи пробует воду и отдергивает руку, шипя сквозь зубы, разбавляет ее холодной. Когда ванна почти наполнилась, Арлен возвращается с джинсами и свитером. Повесив вещи на крючок для полотенец, собирается выходить. Он стучит зубами и обхватывает себя руками, но Макензи ничего этого не чувствует – это ее нормальная температура.

– Эта ванна для тебя, не спорь, – говорит она.

Макензи берет его за руку и ведет к ванне.

– Я не…

Тогда она просто легонько толкает его в воду.

Он случайно тянет ее с собой, инстинктивно схватившись за ее одежду.

– Извини… извини, – шепчет он, держа ее над собой, пока она снова становится на пол.

– Все хорошо, все хорошо, Арлен. Грейся. Ты весь продрог.

Арлен немного успокаивается и пытается расслабиться в теплой воде. Он и не заметил, насколько замерз, он не чувствует кончиков пальцев на руках и ногах. Всю кожу покалывает до легкой неприятной боли. Теплота понемногу возвращает его в реальность, на коленях возле ванны стоит Макензи и смотрит на него. Она вся промокшая, но не дрожит, как он. И он скорее чувствует, чем видит, что она стала увереннее или сильнее, чем была.

– Тебе лучше? – спрашивает она. Она обрела голос.

– Подожди… Как ты говоришь? Ты же…

– Все еще в соленой воде, – тихо отвечает Макензи.

К горлу снова подкатывает горький комок, а глаза начинает щипать. Арлен обхватывает свои колени и склоняет на них голову. Снова… снова терять.

Он чувствует на плече руку Макензи и только тогда понимает, что его плечи вздрагивают от неслышимых рыданий.

– Арлен… – снова зовет она, и ее голос тоже срывается. А потом она забирается к нему в ванну с теплой водой и обнимает за плечи, положив на шею холодные волосы.

Какое-то время они сидят так в тишине, не двигаясь. Потом Арлен нарушает это:

– Где он?

– Он там, где должен быть. – Помолчав, Макензи добавила: – Он тот, кем должен быть.

Его эмоции разлились так далеко, так широко, что не причиняют ни боли, ни радости. Но так можно разобрать каждое ощущение, узнать его, признать существование. И теперь не чувства захлестывают его, а он обволакивает их. Среди всего земного и смертного одни они не растворяются.

Джокер собирается снова, собрав все воедино, выныривает из волн посмотреть на маяк, в котором укрылись Макензи и Арлен.

Он вернется. Но пока нужно успокоить свои волны. Человек собирает свои чувства, океан собирает свои воды.

Арлен поворачивается к ней и целует ее. Его губы теплые, податливые, но шершавые от лютых ветров и соленой воды. Он сжимает в руках ее ладони. Горячая вода в ванне остывает.

Макензи выбирается из воды и не обращает внимания, что с нее капает на пол.

– Пообещай, – просит она Арлена. – Пообещай, что не пойдешь за нами.

Но Арлен молчит и не смотрит на девушку. Он смотрит на кафельные плитки на стене, на обкусанные ногти. Но Макензи все ждет. Его губы почти дрожат, когда он говорит:

– Я хочу пообещать. Но смысла нет, ничего нет, кроме… этого.

И Макензи понимает его. Она всю жизнь прожила потерянной и оторванной. И должна обречь на это теперь другого. Какой-то чертов замкнутый круг. Замкнутый, как остров в водах океана.

Взяв сухие вещи, которые принес ей Арлен, Макензи выходит.

Парень смотрит на Макензи и отвечает, как по шпаргалке:

– Она хотела прийти ко мне, у воды у нее закружилась голова и она упала. Я подумал, что стоит оставить ее в тепле… – Тут он снова начал запинаться. – Я пойму, если… Извините, что…

Но ответ ошарашивает его:

– Спасибо, что присмотрел за ней.

Отец Макензи хлопает его по плечу. Чуть дальше миссис Кирван обнимает дочь, гладя ее холодные волосы.

На маяке царит спокойствие, но за ним ревет миссис Коллинз, требуя внука. Она выкрикивает имя Джодока все тише, по мере того как ее уводят все дальше. Домой. Дальше от ее «внука».

Миссис Кирван спрашивает дочь, пойдет ли она домой. Макензи кивает. Бодрее, чем следовало бы. Потом смотрит на Арлена. И ее мама понимает:

– Пойдем с нами, Арлен. Ну же, нельзя сидеть одному в такое неспокойное время.

Но за окнами маяка волны океана спокойны. Серо, но где-то за облаками верится в солнце. Куда спокойнее, чем в последние пару месяцев до этого. Только чайки успокаивающе кричат, заменяя своей песней все звуки жизни на острове. Но Арлен все равно говорит:

– Да, спасибо.

И идет за ними.

Они уходят.

Ищут то, что прямо под ногами. Что рябит в глазах, когда они ищут. Он разливается холодным существом голодного зверя у ног слепого хозяина и замирает. Они споткнутся об него. И не заметят.

Вдруг стало так много точек.

Законченных предложений.

И мало. Мало слов.

Они усадили его на мягкий диван, подали плед и чашку ягодного чая. Налили в уши музыку. И оставили оттаивать.

Макензи суетилась по дому. Переставляла все с места на место, а потом удалилась в свою комнату. Не сказав ни слова. Без шума волн и бьющегося ветра Арлен даже мог расслышать шелест листов бумаги. Наверное, Макензи перебирает рисунки. И, несмотря на то, каким личным это занятие кажется, парень решает подняться к ней. Девушка стоит у окна, рассматривая рисунки, и раскладывает на подоконнике одной ей понятные стопки бумаг.

Оглянувшись на Арлена, Макензи тряхнула волосами, тут же напомнив о порывах океана. На секунду дыхание Арлена замерло.

– Что ты делаешь? – Произнес он единственные слова, что пришли ему в голову.

Он подходит к ней и смотрит на рисунки через плечо. Там все те же картины – волны, океан, черный берег. Его привлекает стопка рисунков, где есть красные пятна. Он берет их в руки и листает. Красными и розовыми пятнами оказались лужи крови на берегу и на воде. На черных камнях кровь выглядела даже красиво. А в воде в этих лужах крови всегда лежал один и тот же парень – Арлен.

Вот как, должно быть, все происходит, если смотреть со стороны. Всего лишь глупый человек против стихии. Вот как на его теле появлялись гирлянды синяков, как расцветали розы ссадин. И как это знание ложилось на хрупкие плечи Макензи Кирван, что с рождения держит в руках кисть, под подушкой – краски, на полу – стакан цветной воды.

Когда взгляд Макензи становится слишком тяжелым, Арлен смотрит на нее в ответ. Увидев что-то в его глазах, она откладывает те рисунки, что были у нее в руках, сгребает все остальные в одну сторону и хочет взять у него из рук картины, но Арлен почему-то не отпускает. Осознав это, сам кладет их на подоконник. Макензи разбирает их и выкладывает в определенной последовательности. Сначала был каменный берег, с которого мягкие волны смывали красную краску. Потом волны бились о камень, заглаживая его раны. Там были дикие лошади из глубин океана оттенков серого и винного. Они приносили за собой волны, или же волны их выводили на пастбище. Потом можно было куда лучше разглядеть жесткую шерсть роанов, повторяющую рисунки волн на бушующем океане. Роаны, уводящие в ил человека. Человек, который боролся с ними, набрасывая на их сильные шеи венки из травы и цветов и выпутывая их копыта из рыбацких сетей. Каменные, нет, просто холодные серые руки, тянущиеся к человеку из волн, закрывающие ему рот, уши, разрывающие рубашку в клочья. Огни маяка, льющего свет на красные волны. Бьющееся сердце.

Его история. Арлена О'Келли. Без слов, потому что все слова он забирал на истории о других людях. Ушедших. Забывая, что истории должны быть о живых, они нужны живым, истории должны жить, а не умирать.

Слишком тяжело ему далась эта простая истина. Но за ней шла другая: истина никогда не дается легко. Она добывается потом и кровью, жжеными мышцами и окаменелыми сердцами.

Арлен снова провел пальцами по картинам. Листы, которые впитали воду вместе с краской, – это и были соль и кровь Макензи. Это и была еще одна разновидность любви. Они хранили истины друг для друга, которые выменивали на сердца.

К его пальцам прикоснулась холодная рука девушки, и Арлен поднял на нее взгляд. У нее в руках был еще один лист бумаги, который гласил:

«Я знаю, что прошу слишком много. Но мог бы ты остаться со мной навсегда? Здесь?»

– Почему ты так спрашиваешь? – вслух прошептал Арлен, вцепившись в пальцы Макензи.

Какое-то время они смотрели друг другу в глаза: она – в его – серо-голубые, он – в ее – синие, все больше походившие на воду на глубине. Она отняла у него руку и написала ответ:

«Ты влюблен в океан, это причиняет боль».

Арлен не отвечает ей, сгребая в неуклюжие объятия.

Они заснули в ее комнате, прогретой днем заблудившимися солнечными лучами и чашками какао.

Арлен отказывался выпускать из объятий Макензи дольше чем на пару минут. Согретая теплом его тела и убаюканная мерным дыханием Арлена, девушка уснула, положив голову ему на плечо. Проснулась она в темноте, рога луны подглядывали в окно. Арлен тоже уснул, все еще сжимая ее в руках, но на них уже было накинуто одеяло. Макензи высвободила одну руку из-под него и убрала руки Арлена – он все так же спал. Тогда Мак встала и прошла в другой конец комнаты, к окну. Взглянула на чернеющие волны – они больше не кричали у нее в голове.

Сейчас был только он – ее Джокер. Он не просил ее прийти, нет, он рассказывал, как это – быть там, собой, разложенным на частицы и собранным заново. Как на плечах сильных вод лежит сама вечность – совсем не тяжелая, если не смотреть ей в глаза, выцветшие от слез.

Макензи в который раз взглянула на спящего Арлена, сейчас он выглядел как мальчик, который догоняет и ловит за крыло первую мечту в жизни, – хрупким.

Тихо, чтобы не разбудить парня, она находит под кроватью краски и листы и садится писать последнюю картину для выставки при свете неполной луны. Лицо Арлена закрывают волосы, отливающие сталью, губы чуть приоткрыты, мышцы полностью расслаблены, и только темные брови четко птицами пролегли на картине.

Ему снились лошади, выбивающие искры из влажного каменного утеса, розовая вода.

Все стало красным.

Дернувшись, он проснулся.

Это солнце светило ему в глаза, это была его кровь на веках.

Секунду Арлен лежал, не понимая, где он, но было тепло и уютно, как дома. Потом он вспомнил, что дома у него нет… Он у Макензи засыпал, но и ее нет. По комнате разбросаны рисунки. Он лежит на кровати под пледом, прижимая руки к себе.

Тонкий лед провалился. Пальцы сжали одеяло до боли в суставах. Арлен поднялся и принялся просматривать листы в комнате: вдруг Макензи оставила ему записку. Но ничего не было – только смятые рисунки и оседающая пыль в лучах зимнего солнца. Вот так выглядела сегодня вся его жизнь.

Арлен спустился вниз. Дом пустовал, залитый золотом и пылью. Пустота звучала громко, но помогала заглушить собственные мысли. Он нашел свой плащ и вышел на улицу. Здесь было слышно шум океана, бьющий волны о темный берег. Пустынно и тихо, как в лучшие времена. По пути к маяку Арлену никто не встретился. Он вошел внутрь, где пахло сыростью и рыбой, и заперся.

Было неприятно, что Макензи ушла, не попрощавшись, но в то же время Арлен понимал, что добровольно отпустить ее было бы больнее. Поэтому сейчас он пытался собраться и запереть себя на все замки, чтобы не повторять человеческих ошибок – привязываться, ждать, уходить. Где-то за дверью волны всколыхнулись, и всколыхнулся Арлен, но лишь на миг. Поднялся наверх в комнату переодеться, выудив вещи из сумки, которую так и не разобрал с момента переезда на маяк. Они все еще пахли старым домом и детским мылом, которым их стирали, поэтому парень не смог сдержаться, чтобы не скривиться от воспоминаний.

Когда он натянул на голову футболку, в дверь постучали. Арлен подумал, что это кто-то из парней вспомнил о нем, и проигнорировал гостя. Одевшись, спустился вниз, где все еще стучали, проверил, что закрыл дверь изнутри, и прошлепал босыми ногами на кухню. Поставил чайник и разбил в сковороду два яйца, завалявшихся в холодильнике. Стук в дверь прекратился на время и повторился, когда парень подносил еду ко рту. Арлен выронил вилку.

– Арлен, скажи, что ты там! – раздался приглушенный голос Макензи. Он слышал его не так часто, но никогда бы не спутал его. – Ну же, просто выйди и скажи, что не наделал глупостей!

Все еще не веря в это, Арлен спокойно пошел к двери и взялся за ручку. Она дернулась в его руке, на секунду он испугался, а потом быстро открыл. Перед ним стояла Макензи.

– Как же ты меня напугал, идиот! – выдохнула она ему в лицо.

Арлен впустил ее в дом. На кухне выкипал чайник, а наверху капала вода. Маяк был тих, как и Арлен.

– Почему ты ушел? – спросила Макензи.

Он так долго молчал, что ей пришлось посмотреть ему в глаза, подняв голову.

– Я подумал… когда проснулся, а тебя нет… что ты…

– Я же обещала! – прервала она его. – Обещала, что не уйду, ничего не сказав!

Арлен дотронулся до ее волос, заправил их ей за ухо.

– Прости, я такой дурак, прости меня… Останься со мной. Сейчас.

Внешне Арлен выглядел безразлично и строго, но это могло значить лишь одно – внутри бушевал шторм, последняя лодка разбилась о камни, рана безнадежно кровоточит. Макензи чувствовала это как саму себя. Мягкие черты парня заострились от напряжения, когда он пытался не сболтнуть лишнего по телефону. Девушка попросила его сказать родителям, что она останется у него. Потом он снова сжал ее в объятиях и долго не отпускал ни под каким предлогом, просто молчал, закупоривая в себе какую-то тайну.

Макензи почти начала задыхаться в его руках. Он крепко сжимал ее и еще более устрашающе молчал. Влажный соленый запах окутал их тела, сковывая движения. Пришлось разомкнуть объятия парня и выскользнуть на кухню, оставив его одного. Он не спал, но лежал с сомкнутыми глазами и не шевельнулся вслед за Мак.

На кухне девушку встретили выкипающий чайник и одноглазая яичница. Выключив плиту и выкинув еду в мусорное ведро, Макензи заглянула в холодильник и шкафчики. На полке она нашла зачерствевший хлеб, а в почти пустом холодильнике – какое-то ягодное варенье, по крайней мере, ей очень хотелось, чтобы оно им оказалось. Из хлеба Мак сделала сладкие гренки и выложила на тарелку с вареньем. В чайник снова набрала воды и сделала чашку чая (нашлась только одна). Она вынесла импровизированный ужин в комнату к Арлену, поставила на журнальный стол и мягко коснулась его рук. Он тут же открыл свои серые стылые глаза. За окнами всколыхнулись грозные волны и тут же легли на берег.

Он уже полностью растворился в холодных водах Атлантики, человеческие чувства утратили над ним власть. Осталась только вечность на его нечеткой поверхности. Тонкие невидимые нити все же подрагивали болью, отдаваясь ужасающим эхом в самом сердце Океана, и колокола тревоги звонили с новой силой.

Она хотела домой так же, как он хотел этого.

Ничто не может выжить без дома. Единственный выход – быть самому себе домом. Но когда где-то тебя ждет дом, ничто, созданное руками или мыслями, не сможет заменить его. Никто не заменит дом.

Когда твоя душа принадлежит самой ужасающей стихии, ты можешь только стать ее частью.

Он понял, почему волны бушевали годами. Боль была невыносимой. Но Джокер был готов на все ради Мак, даже дать ей время.

Позволив сознанию уплыть к ледникам, вековая мудрость которых поддерживала и питала его, океан увел за собой водных созданий.

Ей снилось, как она растворилась в холоде и силе, глубоководное течение подхватило ее, разливаясь в душе песней без звука. Потом шепот затопил ее, и захотелось вдохнуть…

Жаркие руки Арлена обнимали ее даже во сне. Хотелось устать от этого, но устала Макензи только от себя, спрятавшейся в очередной раз. За окнами снова зашипели волны, разбудившие ее, и девушка вышла к ним навстречу.

ЕДИНСТВЕННЫЙ ВЫХОД – БЫТЬ САМОМУ СЕБЕ ДОМОМ

На берегу Макензи вдохнула полные легкие соленого морозного воздуха, а на лицо и руки ее опустились нежные снежинки – белые цветы зимы кололи кожу и замораживали боль. Макензи подняла лицо к небу и протянула руки за снежинками. Потом спустилась на мокрые черные камни и набрала в ладони воды. Она блеснула между пальцев и утекла к истокам. Мак снова опустила руки в волны, и они переплелись с ее пальцами и крепко держались за нее. Легкая рябь стала подниматься выше, пока перед девушкой не встал Джокер. Он тяжело дышал и…

– Джокер! – зачем-то вскрикнула Макензи.

– Тихо! – зашептал в ответ он и прижал ее к себе. Его тело было прежним, глаза темно-синими, как на том странном рисунке Макензи. Когда-то отливающие золотом на солнце волосы потемнели от воды.

– Твоя бабушка… – не сдавалась девушка, – она…

– Я знаю. Но и она знает. Просто человеку нужно время, – ответил охрипшим от холода голосом парень и глянул поверх ее головы.

Макензи обернулась и увидела Арлена, который вышел из дома и смотрел на них, поджав губы. Джокер что-то прошептал на ухо Макензи, и его тело, руки, голос растворились в темных водах.

Арлен начал спускаться вниз к Макензи, а потом передумал и остановился.

– Чего он от тебя хотел? – крикнул он ей.

Тончайший лед обиды застрял в горле Мак, поэтому она ничего не ответила. Снова с горечью посмотрела на дикий горизонт океана и неба, волны оплели ее ноги, но она поднялась к маяку и спряталась внутри. Арлен зашел за ней спустя мгновение.

– Ты снова не говоришь? – уже спокойно спросил он, но не глядя на Макензи.

– Может, я не хочу говорить?

Макензи поднимает на него глаза, которые больше не выглядят испуганными. Лед застыл в глубинах радужек и резанул по коже Арлена, дав почувствовать холод. Но это было лишь мгновение. Лед растаял, и перед ним сидела прежняя Макензи.

– Джокер – мой друг, Арлен. Он может желать от меня чего угодно и всегда это получит.

– А кто тебе я? – не выдержал он.

Макензи поднялась с дивана и подошла ближе к парню. Она смотрела ему в глаза, и он не отводил взгляда, боясь, что, если отвернется, она сорвется, как рыбка с крючка.

– Ты – маяк. Ты – единственный свет в волнах шторма, который вывел меня и Джокера, – добавила она, подумав, – к верному, к единственному верному пути. И как маяк, ты не можешь помочь лишь тому кораблю, что нужен тебе, понимаешь? Оставайся светом.

Сейчас Арлен ничего не мог на это ответить. Макензи сжала его плечо ладонью, и он зажмурился изо всех сил, пока девушка не отошла от него. Она прошла к вешалке и сняла плащ.

– Ты куда, Мак? – спросил он ее, когда она надевала сапоги.

– У меня завтра выставка, нужно расположить рисунки в галерее. Ты со мной?

Арлен только кивнул.

Было непривычно ощущать под ногами сухую твердую почву вместо влажных камней, грязи и скользкой травы. Снег больше не сыпал, лучи прокладывали дорожки сквозь полные тучи, которые никогда не покидали остров, как коренные жители.

Они поднялись в школу, где их встретил учитель рисования. В галерее свет падал только из окон, но включать лампы никто не стал. Макензи начала показывать учителю, в каком порядке и где должны быть ее картины, но Арлен совершенно не понимал системы, хотя знал историю. Оставив их наедине, парень отошел посмотреть уже развешенные рисунки: их было немного, всего пять, но все ярко отличались друг от друга. Большая земля, высеченная на бумаге акриловыми красками, две белые птицы, нарисованные только простым карандашом, или образ какой-то неземной богини, в которой было столько деталей, что даже приблизительно было сложно определить мифологию, из которой автор черпал вдохновение. Казалось, эти работы очень гармонично дополняли кровавые картины Макензи Кирван и одновременно играли с ними на контрасте – то нежностью, то строгостью. И в углу комнаты висело зеркало. Арлен посмотрел на свое отражение в нем и почувствовал свое случайное (или нет) присутствие в каждой из картин. Он отвернулся и вышел на улицу.

Через несколько минут к нему присоединилась Макензи. Взглянув на школу, она взяла Арлена за руку, избрав привычный способ общения.

Они возвращались обратно к берегам острова. Но Мак остановилась, не дойдя до маяка.

– Мне нужно домой, – сказала девушка, когда их никто не мог видеть и слышать. – Завтра нужно будет надеть свежую одежду. Ты придешь на выставку?

Арлен коснулся ее лица. Он не мог сказать ни слова, боясь выдать всю правду о наступавшем безумии. Поцеловал холодные соленые губы Макензи и оставил ее на берегу.

Руки сжимаются на ручке двери. На минуту девушка замирает и набирает полные легкие соленого холодного воздуха. Она и хочет пережить свою последнюю выставку, и боится ее. Боится увидеть там Арлена – героя ее жизни. Она уже знает, он будет смущен, если не рассержен, что окажется в центре внимания. Если придет…

Повернув ручку, Макензи входит в галерею. Картины в рамках уже стоят внутри – осталось развесить их на стены. Другие участники выставки вывесили свои рисунки и сейчас сидят на ступеньках, занимаясь каждый своим делом. Приветственно махнув им рукой, Мак подходит к своим работам.

С помощью Аэрин и Дорана рисунки оказались на своих местах, Мак угостили фруктовым чаем, и учитель начал приглашать внутрь посетителей. Все шло по старому сценарию, только за окном не бушевали больше северные ветра, они веяли изнутри. Это на их зов пришел Арлен. Макензи ловит его взгляд, но он сначала смотрит на картины, прежде чем подходит к ней и берет за руку.

Девушке сразу становится спокойнее в этом шторме, воссозданном собственноручно.

Арлен утыкается носом в ее волосы и что-то шепчет. Макензи не расслышала, но переспрашивать не стала. Она осталась стоять на своем островке спокойствия, пока воздух вокруг них колыхали посетители выставки. Мягкий шепот наполнял галерею, как вино бокал. Шуршание шагов перетекало от одной стенки к другой, шелестя подолом вопросов о том, что изображено на рисунках и что значит.

Макензи видела, как петли вопросов спутались и оплели рот Арлена, который все больше молчал.

Он безмолвно попросил ее быть с ним, и сейчас они сидят в домике при маяке. Арлен сидит на кровати и смотрит на Макензи – ненавязчиво, просто убеждается в ее присутствии. А она не знает, чем себя занять. Рисовать совсем не хочется, а вещей Арлена в доме так мало, что это пугает. Ей даже не на чем остановить взгляд, кроме как на самом парне. Его серые глаза затягивают ее эмоции в себя, концентрируя их в опасном объеме, – вот тут страх возвращается к Мак. Она прислушивается к шелесту волн за стенами, крику птиц и древним голосам рычащих айсбергов. За окном начинают кружить снежинки, они собираются в комья и становятся похожими на перья. Еще немного – и станет слышно голоса этих замерзших вод.

Волны начинают подниматься чуть выше, пытаясь поймать самые красивые снежинки, не обращая внимания на их колкость. Мак подходит к Арлену, и он поднимает голову к ней, чтобы смотреть в глаза. Она кладет руки ему на плечи, и он сам притягивает ее и целует.

Она пахнет зимним морским воздухом – таким ненавистным ему, что он влюбился в силу этого чувства. Кожа девушки так легко поддается его замерзающим пальцам, а губы быстро начинают гореть. От холодного воздуха у Арлена перехватывает дыхание, и они отстраняются друг от друга. Макензи сжимает в кулаках его футболку, а потом тянет ее вверх. Арлен помогает ее снять, а потом крепко перехватывает ее руки. Но она нежно гладит его пальцы, пока он не расслабляется, поднимается выше по его рукам, к плечам, шее. Едва касаясь, проводит по ключицам, по шраму на ребрах. Одной рукой Макензи возвращается к его руке, сплетая их пальцы, другую задерживает на груди, чуть правее гулко бьющего сердца.

Один вздох – и Арлену кажется, что она превращается в сирену отчаянных морских глубин, сейчас вырвет хрупкой, но сильной рукой его исстрадавшееся сердце и бросит его тело.

Выдох – это все та же Макензи, никаких сирен, никаких сердец. Но все еще хочется в ней задохнуться и раствориться. Смятые простыни – доказательство того, что это невозможно.

Он притягивает ее руку к своим губам и целует, чтобы снова отстраниться. Мак садится рядом на кровать и опускает голову на его плечо.

– Ты не можешь все время замыкаться в себе. Только не прячься от себя самого, Арлен.

– Что ты предлагаешь?

– Это твоя жизнь. На нее не должны влиять другие. Прекрати спрашивать, что тебе с ней делать.

– Но ты сама упрекнула меня в моем образе жизни, – с грустной улыбкой проговорил Арлен.

– Разве это жизнь? – выдохнула Макензи, и вопрос повис в воздухе, не найдя себе уголка.

Арлен не мог признаться ей, что даже не пытался. За всю свою жизнь он молчал куда большее ее, лгал большее ее, но жил – куда меньше.

– Зачем ты поцеловал меня в первый раз? – внезапно продолжила Макензи.

На этот вопрос было несколько ответов:

– Тогда я думал, что потому, что должен отдать тебя волнам. Это одна правда.

– А сейчас что думаешь?

– Сейчас я уверен, что это ты, – рассмеялся Арлен.

– Я не об этом.

– Вторая правда – сейчас я думаю, что тогда знал, что должен буду отдать только тех, кто будет стоить мне жизни. А ты вполне отображала мою жизнь… Наверное… – добавил он, чуть помолчав.

Потом его мысли закрутились вокруг последней правды. Нет ничего важнее первого поцелуя. Именно он отображает твои чувства и намерения. Потом он повторяется в разных вариациях, но остается все тем же. И Арлен не желал знать, чем ответила ему Макензи.

Она оставалась в его доме день, другой, третий. После их последнего разговора Арлен все равно продолжил все глубже уходить в себя. Только чуть лучше скрывал это – за ловкими прикосновениями, далеко не невинными поцелуями и прогулками по скользкому берегу.

Его пальцы задерживались на ее запястье чуть дольше обычного, лишь изредка сжимая его крепче, чем нужно. Он заправлял ей пряди за ухо, не подозревая, что каждый раз она вспоминает при этом Джокера; спускался костяшками по ее шее, нежно улыбаясь. Прижимал ее к своей груди, когда она готовила обед или ужин.

Завтрак всегда готовил сам, – Макензи казалось, что он вовсе прекратил спать.

Иногда Мак хотелось спеть ему, спеть колыбельную до смерти, но она молчала.

Рано утром запах кофе или какао приносил с собой нежные прикосновения, горячее дыхание, кусающиеся поцелуи. К обеду поцелуи превращались в дикую тайную и тихую фантазию на кончиках ее пальцев или хрупких плечах, они пахли морозом и солью после их прогулок у кромки Океана. К вечеру они отогревались у камина, Макензи и Арлен по очереди подбрасывали в огонь поленья, которые мягко потрескивали и шумели. Под эти звуки тайны на губах парня оттаивали и с жаром бросались к ее губам и рукам, просили больше пространства для пожара.

Макензи открывалась перед Арленом, отвечала согласием, под ее поцелуями билась кровь на его шее и выступали мурашки на груди, и он отстранялся, обнимал ее, пока она не засыпала.

Его тело приятно ломит от зимнего мороза. Холод течет в его крови. Ему нравится смотреть, как волны играют со снежинками, как они растворяются друг в друге. Нравится слушать, как хрустально звучит смех под шаром льда, как приход зимы успокаивает чувства, присыпая их колючими слезами участия.

Он старался повторять холодные узоры, но у него плохо получалось, когда водные лошади неслись из глубин прямо на Макензи, вышедшую на берег. Он хотел их остановить, но когда увидел, что она справится сама, позволил им немного свободы. Девушку окатили соленые воды, и она рассмеялась, запуская пальцы в шерсть роанов. Ее волосы намокли и сосульками свисали на лице, но она улыбалась.

Мак поднимает голову и окидывает взглядом весь океан, ища Джокера. Он касается ее щеки морозным воздухом.

Потом слышит Арлена, зовущего Макензи. Вот парень выбегает из дому и несется вниз к скалистому берегу. Роаны давно растаяли в прибережной пене; девушка обернулась к Арлену, но он все равно хватает ее за руку. Мак делает шаг назад.

Джокер только видел, но не слышал, что Арлен о чем-то кричит в лицо Макензи. Она пытается ему отвечать, но он не дает, притягивает ее ближе к себе…

– Нет! – кричит о чем-то Мак.

Джокер бросает на берег волну, сбивая с ног Макензи.

Он больше не кричит на Макензи. Он смотрит в океан, как недавно делала она.

Невыносимое напоминание, к кому в конечном счете уйдет девушка.

А он не может позволить ей так просто уйти, он не может снова остаться один.

Поэтому он уходит первым – в дом. Слышит, как теперь его зовет Макензи, потом стучит в дверь.

Арлен хватает себя за волосы на голове и тянет, пытаясь заглушить боль. Зачем он всегда все портит? Зачем он кричал на нее? Если он не откроет, Мак уйдет?

Арлен открывает ей дверь, вытирая лицо полотенцем. Девушка тоже вся мокрая, но не дрожит, как он.

– Что с тобой происходит? – спрашивает она, забирая у него полотенце и вытирая его волосы.

– Ничего, – нетвердым голосом отвечает Арлен. – Прости меня…

Макензи ничего не отвечает, а потом начинает тихо всхлипывать.

– Мак… Макензи… – шепчет Арлен, – прости меня, пожалуйста…

– Нет, Арлен, – снова повторяет она ему. – Так больше не может продолжаться. Ты должен отпустить меня, должен закончить эту историю.

Макензи снова всхлипывает.

– Допиши свою книгу. О тех девушках и о себе. У истории должен быть конец. Это твое новое начало. Сделай это ради меня.

Невыносимо смотреть, как слезы стекают по ее подбородку и застывают на руках. Он не заметил, как снова взял ее за руки и сжал их. Веки жжет, и он отпускает ее, вытирая лицо.

Арлен не хотел, чтобы все так закончилось.

Когда она просыпается, Арлена рядом нет, а постель холодная. На кухне оставлена остывшая чашка кофе – сладкого и некрепкого, как она любит.

Она обходит маяк, но Арлена в доме нет. В конце концов, он мог выйти за водой, поэтому Макензи возвращается на кухню и допивает кофе. Она ждет, что он вот-вот войдет, но его нет. Если бы он вышел за водой, то давно должен был вернуться.

Макензи идет к окну и выглядывает. Из этого окна виден остров, из другого – берег Океана. Снова поднявшись в комнату, она смотрит в окно и вдалеке видит Арлена на берегу с рыбными сетями. Он смело подходит к береговым водам, опускает в них руки… Кажется, все в порядке.

Макензи одевается и идет к двери, чтобы присоединиться к Арлену. Она дергает ручку, но дверь не поддается. Она заперта. Для уверенности Мак проверяет еще раз, прежде чем поддаться панике. Она снова взбегает к окну, снова видит его – он уже собирается домой, но ее руки начинают дрожать, а лицо гореть.

Она больше не выдержит. Он уже не выдержал.

Арлен находит ее в комнате, с его лица сползает улыбка, когда он видит Макензи одетой. Его образ горит в ее мыслях, выжигая пласты памяти.

– Ты запер дверь, – тихо говорит ему Макензи.

– Я… испугался.

– Ты давно боишься, – куда резче отвечает она, но он перебивает ее.

– Я понимаю, правда понимаю, но…

– Ты же не отпустишь меня, верно?

Арлен замолкает и пораженно смотрит на нее.

– Я думала, если я буду ближе, тебе будет проще, Арлен, но ты просто сходишь с ума! Ты тонешь!

Он без слов обнимает ее, нежно, ненавязчиво, но Макензи все равно чувствует, как растворяется в его руках. От него пахнет рыбой и морем. Она выбирается из его рук, но переплетает с ним свои пальцы. И на секунду чувствует снова, что их тела словно созданы друг для друга – так идеально они соприкасаются.

– Если бы я мог, – говорит он тихо, – я бы хотел утонуть в тебе…

ТЫ ДОЛЖЕН ОСТАВАТЬСЯ СВЕТОМ…

Макензи идет к выходу и тянет парня за собой.

– Ты мне нужен там.

Она ведет его к берегу. Камни чернеют своими глазами, а солнце прячется за тучами. Они спускаются вниз, где их ноги омывают волны, запевают песни, зовут домой. Ветер поднимается и разметает их волосы, поднимает маленькие волны выше. Макензи останавливается и поворачивается к Арлену. Она могла бы всю жизнь захлебываться в его серых глазах… С грозовых туч срываются первые капли дождя, а за ними все остальные.

– Ты должен оставаться светом, Арлен.

Она притягивает его к себе и целует, отдавая душу и сердце в его руки. На них набегает волна, и Макензи уносится с ней, оставив Арлена на берегу.

Он сидит на берегу.

На его коленях очередной блокнот, а в зубах зажат кончик ручки. Но листы чисты, он больше не пишет историй. Арлен ждет Макензи Кирван на том же берегу, где она оставила его. Он каждый раз берет с собой тетрадь, боясь и желая, чтобы история закончилась иначе. Но она не приходит к нему.

Арлен прячет блокнот обратно в сумку и проверяет снасти. Он почти все время проводит у Океана. Единственное, что ему удается, – отыскивать ракушки. Раньше их почти не было на этих скалистых берегах, но когда волны успокоились, получив своих королей и королев, прибоем начало выносить разные раковины. Каждый день Арлен отыскивал ту самую, которая чем-то отличалась от других для него, и приносил домой. Миссис Кирван освободила ему стену в рабочем кабинете, и вместе с мистером Кирваном Арлен смастерил полку. Позже он полностью перебрался в кабинет, где ночные часы просиживал за столом над все теми же пустыми листами.

Арлен проходит вдоль берега. На горизонте сияет оранжевый рассвет, но он смотрит под ноги. Он привык искать маленькие раковины, малозаметные – в них всегда есть что-то личное. Большие он подносит к уху и слушает. Большие раковины он не приносит в дом, боясь закрыть их.

Шум волн в ушах заменяет музыку, приносит песнь, выбрасывая на берег новую раковину. Арлен поднимает ее и прикладывает к уху. И слышит ее голос. Ее песнь и ее историю. Она наполняет его, когда он думает, что уже полон этих – чужих историй. И Арлен выбрасывает раковину обратно в океан. Чужие истории всегда о нем.

Он понимает, что его история не могла быть только о нем. Чего он ждал, когда Макензи Кирван просила закончить его собственную историю? Одна история всегда полна другими, как океан полон волн, а волны – каплями. И ни одна не имеет конца, потому что ее конец – это начало другой. Арлен записывает слова на бумагу, составляя из букв чужие истории. Наполняет каплями дождя один океан за другим. Возможно, это его история. Возможно, таков ее конец.