История о том, как из спонтанного совместного "родительства" может вырасти приличная Марковка и крепкие чувства. Итак, Марк, Марковка, Катерина и осенний дождь.

Пролог

Потерять зонт в осенний пасмурный день — это не то, что может простимулировать мой привычный сплин по дороге с работы домой. Дождь из события философского вдруг превращается в событие обывательское, не слишком впечатляющее романтикой.

Зонт, вообще-то, в моем списке вещей первой необходимости. Без его волшебного участия из загадочной барышни я превращаюсь в помесь облезлой кошки с пандой. Тушь…

И если температура будет падать с такой же целеустремленностью, с какой я спешу в свою новую уютную квартирку, то, боюсь, степень моей гибридности будет только расти. Возможно, к кошке с пандой добавится еще и пингвин.

И я тороплюсь в попытке уменьшить количество свидетелей моих генетических превращений, связанных с потерей такого ценного артефакта, как зонт.

Ногам непривычно двигаться новым маршрутом. Непривычно и мокро. В вечернем сумраке, особенно в подворотне моего нового дома, под гладкими лужами спрятано много сюрпризов еще не исследованного мной рельефа. И я в эти сюрпризы проваливаюсь, нелепо взмахивая руками и пошатываясь. Прямо как пингвин!

Дождь усиливается, превращаясь в шумящую пелену. Можно больше не торопиться, я уже насквозь, до трусиков. И мне немного досадно, что факт моих мокрых трусиков никак не связан с вмешательством какого-нибудь… интересного, надежного, сексуального, воспитанного… кем бы он мог быть? Быть может, психиатром или хирургом? В ком я там обычно нуждаюсь чаще?

Плечи немеют от холода, отвлекая меня от совершенно бесперспективных фантазий. В свои не слишком солидные двадцать два я уже давно поняла, что если надежный, то неинтересный, а если сексуальный, то нарцисс и хам! А если вдруг все это вместе (о, чудо!), то есть классический подвох — неискоренимо женат. Есть вещи несовместимые. Это надо принять. Я до сих пор не могу. И поэтому спешу одна в совершенно пустую квартиру.

До подъезда остается всего ничего. Делаю шаг на ступеньку крыльца. И вскрикиваю от испуга, когда совершенно неожиданно сзади, опережая мою руку, на ручку двери ложится мужская. Я хватаюсь за сердце, замирая на крыльце перед открытой дверью.

Реально испугалась!

— Вы собираетесь заходить?

— Собираюсь.

— Так соберитесь! Мокро…

Какой хам! — цокаю языком, даже не оборачиваясь, чтобы оценить его нетерпеливую персону. Наверное, вполне сексуальную, если судить по тембру голоса и закону подлости, который не дает совпасть в мужчинах вожделенным мною качествам.

Не оборачиваюсь я еще и потому, что не очень-то горю желанием демонстрировать этому голосу мою «панду». Вот еще! Достаточно ему торца моей «облезлой кошки» и заднего вида «пингвина», ведь он шел следом за мной.

— Вы зайдёте или нет?

Делаю шаг в подъезд, запинаясь о непривычный порожек.

Не хватало еще упасть ему в ноги и покаяться в моей неторопливости на крыльце!

Но он ловит меня под локоть.

— Что ж Вы такая рассеянная?

— Немного теряюсь, знаете ли, когда неожиданно из темноты выскакивают мужчины.

Вытаскиваю локоть из его крепкой хватки.

Идти по лестнице вверх под его взглядом несколько неловко. Так обычно бывает, когда хочется нести себя королевной, но то запнешься, то качнешься, то еще какая нелепость приключится, как назло! И со мной это все приключается целых два пролета. Я живу на втором. И мой новый знакомый тоже. Он останавливается у соседней двери, доставая ключ.

Отлично…

— Мяу… — такое тоненькое и жалобное, что моё и так встревоженное сердце сжимается.

Опускаю глаза вниз.

О. Родственник. Только очень мелкий. А так, такой же рыжий и мокрый, как я. И даже так же трясется от холода, жалобно глядя на нас. На него капает с моих волос и капюшона хозяина тех ботинок, о которые мелкий пытается тереться.

— Мяу…

— По-моему, он признал Вас, как хозяина, — пытаюсь я улизнуть от неотвратимой ответственности.

Но мелкий хитрец тут же переходит на мои туфельки со своими нежностями.

— Мяу…

— Да? А по-моему, он из Вашей семьи. Сходство очевидно… — проникновенно добавляет он мне на ухо.

Котенок мокр, худ и жалок.

Нет, ну какой хам, вы только посмотрите!

— Нет, нет! Я не могу.

— Вам придется. На меня совершенно нельзя положиться, я склонен внезапно исчезать.

Ненадежный! — отмечаю я про себя. — Зато, наверное, интересный или неженатый.

— Я подам на алименты! — со вздохом подхватываю родственника с холодного бетона.

— Готов выплачивать добровольно.

— Вот так, котейка! Я даже имени его не знаю, а уже мать-одиночка, — ворчу, открывая дверь.

— Меня зовут Марк.

— Ну, будешь Марковкой, — отпускаю я котенка на пол, закрывая дверь. — В честь отца!

Утро добрым не бывает.

Мое сонное тело перевернуло на себя турку с кофе. И правая рука, залитая пеной от ожогов, пульсирует. А тело, в наказание, осталось без кофеинового допинга.

Говорят, люди делятся на сов, голубей и жаворонков. Мне кажется, «сова» не до конца описывает мою сплюшную ориентацию. Филин. Взъерошенный филин, ритмично повторяющий:

— Угу… Угу… Мам! Да, я всё поняла! Угу…

Я опаздываю.

Идти до работы от моей новой квартиры на пятнадцать минут дольше, а будильник заведен на старое время. И я, очарованная утренним сновидением про волшебный тембр соседа (лица его так и не решилась разглядеть), самонадеянно перевела будильник на пятнадцать минут позже.

Мне не успеть!

Держа обожженной рукой трубку телефона, второй крашу глаз. Левой. Я не левша, чтобы вы понимали.

— Угу… Мам, всё! Я сейчас опоздаю, и меня будут позорно экзекуировать перед всем коллективом.

— Не употребляй жаргонных словечек, Катерина! Это несерьезно.

— Угу…

Еще немного «филинского» речитатива для мамы, и я с облегчением откладываю телефон в сторону.

И вот один мой глаз приобретает приличный выразительный вид.

Марковка понуро смотрит на пустую чашку для молока. Оранжевый хвост возмущенно торчит вверх.

— Мяу…

Все, что у меня было, я споила ему вечером.

И что делать? Мой холодильник пуст!

Если я сейчас побегу в магазин, то экзекуции не избежать точно. Но и оставить Марковку голодным на целый день — тоже не вариант.

Надо бежать! — решаюсь я самоотверженно.

И успеваю пробежать метра два. Спотыкаюсь о торчащий из пола гвоздь. С криком скачу на одной ноге, хватаясь за разбитый палец.

Я же знала, что он тут торчит! Знала!!

Из глаз от боли и обиды льются слезы.

— Чертов сосед!

Это все он виноват, конечно. Начиная с голодной Марковки, заканчивая тем, что я проспала.

Глаз нестерпимо щиплет, тру его свободной рукой, пытаясь избавиться от неприятного ощущения.

От этих утренних эквилибристических упражнений меня отрывает звонок в дверь. Прихрамывая, ковыляю к ней.

За дверью виновник всех моих неприятностей — Марк!

Растерянно на него взираю. Пришел насладиться эффектом?

Покусывает губы, явно сдерживая улыбку.

Сероглазый. Тоже немножко взъерошенный, но на филина не тянет. Максимум — на симпатичную сову.

— Доброе утро!

Издевается… — вздыхаю я.

Не сдержавшись, прыскает от смеха, тут же снова поджимая губы.

— Я — панда? — поднимаю вопросительно бровь, вспоминая, как терла тот глаз, который выразительный.

— Наполовину.

Вздыхаю в этот раз гораздо трагичнее.

— Я принес молоко, корм для котят, лоток…

— Да?!

И я почти готова его простить. Вот если бы он был «так себе», наверняка бы сразу простила. А он не «так себе», он — «вполне себе». А облажаться перед парнем «вполне себе» — это гораздо чувствительнее для моей психики, чем перед парнем «так себе».

Но дверь я все-таки распахиваю, приглашая его внутрь.

Забираю пакет из его рук, делаю шаг назад и натыкаюсь пяткой на мягкое возмущенное «Мяу!»

Ой!

Развернувшись, поднимаю Марковку с пола.

Он все-таки отец и имеет право на общение с ребенком, — благодушно решаю я.

Сзади раздается сдавленный смех со стоном.

Что в этот раз?

Ааа…

Медленно разворачиваюсь с невозмутимым лицом.

Ах, Катерина, Катерина!

Почему именно свинка? Ведь были там пижамки с милыми заячьими хвостиками, игривыми кошачьими, даже сексуальными тигриными. Слишком банально, да? Ты захотела свинку!

Класс!

Ну, хрюкни уж тогда, оригинальная Катерина, для полноты картины!

Молча протягиваю ему Марковку и, прихрамывая, сматываюсь на кухню с огромным пакетом.

Там, надо признать, всё, что должен был купить заботливый папа. Даже шарик с колокольчиком, чтобы Марковка сильно не скучал один, и маленький матрасик с подогревом!

Я впечатлена, чего уж…

Он, тиская урчащего Марковку, проходит следом.

— Почему панда плакала?

— Разбила палец о гвоздь, — показываю я ему на предательскую ловушку в полу.

— Ого…

Присаживается, пытаясь выдернуть пальцами.

— Не получится! — я пыталась и сама провернуть это. — Вчера этот мерзавец испортил мне свежий маникюр, сегодня — педикюр.

— У тебя есть пассатижи?

— Разве можно такие вопросы приличной девушке задавать?

— Ясно! — ухмыляется он. — Сейчас…

Через пару минут он появляется, выдергивает этого стального мерзавца и показывает мне, держа его в щипцах, словно вырванный зуб.

Быть может, он стоматолог? Я же хотела врача.

Да. Только я хотела хирурга или психиатра… это как-то романтичнее… А стоматологи всё больше ассоциируются с «садо». А хирурги и психиатры? С доктором Лектором?

Что-то ты раскатала губу, свинко-панда. Или ты думаешь, что этот сероглазый любитель котят впечатлился твоим поросячьим хвостиком на пижаме?

Не такой уж он и «вау»! — пытаюсь успокоить я своё затронутое эго.

Разглядываю его внимательнее в попытке отыскать несовершенства, которые не отыскиваются.

И улыбка красивая.

Красивая улыбка, надо признаться, моя слабость.

— Что?

— Эм… Спасибо за все эти штуки! — развожу я руками на кошачьи подарки.

— Пожалуйста! — пожимает он плечами. — Кстати, у нас сын или дочь?

— Мне кажется — сын.

— Кажется? — скептически поднимает он брови, переворачивая мелкого вверх тормашками.

— Я далека от практической зоологии. Я — теоретик. Так кто там?

— У нас дочь!

— Марковка Марковна! — забираю у него из рук котенка.

— А по маме?

— Катериновна.

— Катериновна… — задумчиво повторяет Марк. — Не опаздываете ли Вы, Катерина, на работу?

Он критически оглядывает хаос на кухне.

— Боже мой! — подпрыгиваю я, не понимая, за что хвататься.

— Умывайся, одевайся и спускайся. Я тебя довезу.

Бывает утро добрым! Бывает… — ношусь я по квартире, перепрыгивая через Марковку. — Бывает!!!

Поглядываю на часы. Десятый.

Но команды «свободна» не было.

— Ну что, моя душенька, готово?

Так бездушно говорить «душенька» умеет только Феликс. Седовласый Люцифер из моей рабочей реальности.

— Феликс Се-ли-вер-сто-вич, — медленно выговариваю я, стараясь не перепутать букв, он этого жутко не любит. — Я почти.

— «Почти»… Это как… — он задумчиво обращает очи к потолку. — Это как… вопрошает к тебе, Катерина, тот самый юноша, что привез тебя сегодня утром, после известной процедуры: «Хорошо ли тебе было, душенька?», а ты ему: «Я почти». Понимаете меня? И я несколько обескуражен.

Ууу… старая гадость! — закатываю глаза. — Целый день экзекуирует меня за опоздание сотней всяких скабрезностей.

— Это был таксист! — вру я. — Феликс Се-ли-верт — верс- твови… тьфу!

Вздыхаю, сдаваясь.

— Не пили ли Вы на обеде, Катерина?

— Так не было у меня обеда! — развожу я руками, копируя его слащавую улыбочку. — А то, боюсь, не удержалась бы и с горя бахнула!

— Так, а напомните-ка мне, за что Вы, душенька, хотели сегодня зарплату получить?

— Так пятница.

— И что же? За день недели?

— За дизайн!

— Где дизайн?

— Почти готов!

— «Почти» — это как?…

— Можно, я просто доделаю? — зажмуриваюсь я.

Еще немного его аналогий и без бутылочки разгружающего психику коньячка мне сегодня не обойтись. А для моего внутреннего зверья это как… открыть клетки в зоопарке и включить сирену. Никогда не знаешь, кто растопчет тебя первым — желтобрюхий капуцин или носорог.

Ну вот, ты уже его оборотами заговорила, Катерина! Плохой признак.

— Доделаешь дома. Пришлешь утром в понедельник. У меня на вечер более приятные планы, чем это фригидное «почти!» — натянуто улыбаясь, смотрит он на меня поверх тонких золотых очков. — Не сделаешь до понедельника, отдам заказ Вадику. И зарплату. Свободна.

Отлично! Опять работа на дом. Мой рабочий день растягивается как то самое резиновое изделие номер два до объемов ведра под струей бегущей из крана воды. Как-то в детстве я нашла их у родителей и провела несколько полевых экспериментов. И ведро воды — это не предел! Как и десять рабочих часов в день.

С «почти» я сильно погорячилась! Уж если и пользоваться его аналогией, то это как… «Хорошо ли тебе было, душенька?», а я своему сероглазому — «а что, у нас уже что-то было?»

Тьфу-тьфу…

С моей попыткой номер два именно так и вышло. Может, это карма за мою неудовлетворенность его пятью минутами? Мол, вот тебе, Катерина, долгосрочное удовольствие. Наслаждайся! Не хочешь парня-кролика, наслаждайся работой-гюрзой. И пусть теперь она имеет тебя известным способом. Говорят, у гюрз это может длиться сутки. Какой кошмар!

Неужели нельзя организовать мне середнячок минут в тридцать-сорок? — поднимаю я глаза к небу. — Или с этим вопросом в альтернативную инстанцию? — опускаю взгляд долу.

С ума ты уже сошла, Катерина, от своих сексуальных фантазий!

Опять дождь…

И, естественно, зонт в одиннадцатом часу вечера я нигде по дороге домой не куплю!

Придется побегать пока мокрой кошкой.

К счастью, панда мне сегодня не грозит! Накраситься я не успела, только умыться.

— Привет, Кэт, — выходит ко мне под козырек съежившийся Вадик, его очки тут же покрываются каплями дождя. — По кофе с коньячком? — снимает он их, слепо прищуриваясь. — В такую слякоть без него тоскливо. Да и пятница.

— Я без копейки.

— Угощаю.

— Ааа… — и я прощаю ему мою зарплату, обещанную Люцифером. — Давай!

Мы доходим до ближайшего бара. И скромная чашечка кофе с коньяком через три порции превращается в гораздо более смелую порцию — бокал. А к концу бокала мы заказываем пузатую бутылочку «антистресса».

Худющий, очкастый, обмотанный шарфом Вадик вдруг начинает мне казаться симпатичным. А это — симптом открывающихся дверей зоопарка, и мне явно пора.

Зоопарк случался в моей жизни всего пару раз. Пить я не умею и не особенно стараюсь научиться, тренируя этот навык. Но погубленные выходные требуют какой-нибудь компенсации.

Ну и так как я на нуле и уже лыка не вяжу, Вадик платит таксисту, чтобы он доставил меня до дома.

Но я все равно успеваю намокнуть, пытаясь отыскать в своей памяти код от входной двери. Наверное, мне бы стоило встать под козырек. Но, видимо, жаба во мне решила кайфануть от сырости по-полной. И я поднимаю лицо вверх, подставляя его каплям. Меня покачивает.

— Кто ж тебя так, Катерина? — слышу из темноты лоджии второго этажа знакомый тембр.

Там светится уголек сигареты.

Только не сосед!

— Двенадцать тридцать три…

— Ооо… Тоу-о-очно! — выходит с каким-то прононсом.

Может, теперь во мне еще и француженка обоснуется? Пьяная француженка — это лучше, чем капуцин? Не знаю, нравятся ли сероглазому француженки.

Просыпаюсь. Один глаз открывается, второй — нет. Потому, что утоплен в подушке. Это привычно. Но кое-что не так привычно. Меня сжимают мужские руки. Медленно опускаю лицо, разглядывая их. Руки вполне себе. Крепкие, красивые. Одна нахально разместилась под грудью, вторая — чуть ниже пупка.

Кто это, черт возьми?!

Попытка погрузиться воспоминаниями во вчерашний вечер кроме пульсирующей боли в голове никаких эффектов не дает. Воспоминания заканчиваются на заказанном пузатом «антистрессе».

И я лежу с колотящимся сердцем, боясь пошевелиться и разбудить его.

Кто это может быть, вообще?

Ты что, дожилась уже до того, что с улицы притащила какого-то мужика в свою постель, Катерина?! — внутренний голос звучит как мамин.

У меня что, был секс?!

Секс в моей жизни явление редкое и своеобразное. Очень сильно отличающееся от того, что рисует моя буйная фантазия. Настолько редкое, что количество раз я могу пересчитать по пальцам одной с половиной руки.

А такое явление, как посторонний мужчина в постели — это полный ахтунг!

С дебютом тебя, Катерина Олеговна!

Так, секс таки был?

Прислушиваюсь к своим ощущениям. Тело как-то неприятно ломит.

Концентрируюсь на соответствующем месте. Никаких новых ощущений.

Но может, «он» просто был очень скромный?

Смотрю на руки. Нет, судя по рукам должен быть вполне себе…

Мои более опытные подружки утверждают, что это самый верный показатель — размер мужских ладоней и пальцев. И судя по крепким большим ладоням…

Но никаких подозрительных ощущений, кроме общей ломоты. С другой стороны — а каких, Катерина, ты ждешь ощущений?

Слушаю его размеренное сопение мне в затылок. Руки сжимают меня, вдавливая в тело, по-хозяйски устроившееся сзади. И я явственно ощущаю, как мне в поясницу утыкается то, что имеет своеобразную власть над моим телом. Моя внутренняя кошка устраивает несанкционированные потягушки, мурча что-то в подушку.

Замирая, я экстренно ее затыкаю.

Надо смываться!

Куда? Ты у себя дома, Катерина Олеговна. Будешь кормить гостя завтраком?

Нет, нет, нет… пожалуйста! Я даже не хочу знать, кто это! Пусть он просто испарится.

От своей девичьей невинности я избавилась года два назад, а вот от робости так и не удалось. И теперь, кажется, начинаю понимать, почему самка богомола откусывает голову самцу после спаривания. Нет, дело совершенно не в порции протеина, необходимой для развития здорового потомства! Это всё женская робость и нежелание объясняться с утра.

Не просыпаясь он впечатывается в меня настойчивее. Зажмуриваюсь. Моё тело против идеи смыться. Что такого? — шепчет мне кто-то голосом моей оторванной подружки Ксюхи. — Все периодически спят с незнакомцами! Для здоровья!

Нет! Не… не…

Только не я!

Мой брачный ритуал затяжной и сложный как у дельфинов. Поцелуи, цветы, совместные гуляния! Я старомодна, как бабушкин шкаф.

Марковка, урча, крадется по подушке. И сейчас начнет, как вчера мне, облизывать одному из нас ухо. И разбудит незнакомца!

Медленно выползаю из крепких рук, прихватывая рыжий комочек с собой.

Сбегаю в ванную, бросив взгляд на диван.

Марк!!

Твой зоопарк изнасиловал соседа, Катерина??

Присев на ванну, я расстроенно начинаю хныкать.

— Марк — это еще хуже, чем незнакомец! — шепотом объясняю Марковке, включая воду. — Тот, чисто гипотетически, мог просто смыться, пока я отмокаю в ванной. А этот… отец! Нам придется общаться. И теперь он будет думать, что барышня я пьющая и доступная, а это, черт возьми, очень обидно!

Но Марковка, видимо, не очень расположена к психоанализу и, игнорируя мои стенания, скребется в дверь.

Выпускаю.

Обидно…

Потому, что этот сероглазый заботливый Марк понравился мне.

А еще обидно от того, что если все-таки секс был, то я совсем его не запомнила. А он имел все шансы быть лучшим в моей жизни.

Не повод ли утопиться?

Скидываю трусики и футболку.

Вода быстро набирается, погружаюсь глубже, но мой внутренний бегемот прекрасно умеет всплывать.

Так было или нет? — закрываю глаза и напрягаю извилины.

Погружаюсь под воду с головой.

— Детеныш последние три часа рыдал под дверью! — выговаривает мне «папа», держа на руках урчащую Марковку. — Катерина-Катерина! Как я мог доверить такой несерьезной дамочке нашу девочку!

— Я — серьезная! Это всё Люцифер, — стекаю по стене вниз. — Он экзекуировал меня почти до десяти.

— Что делал?!

— Экзеку… и… Можно, я тут немножечко посижу?

— Ооо… — смотрит он на меня снизу вверх. — Иди сюда…

Опускает Марковку на пол и подхватывает меня за талию. Обнимаю его за шею, утыкаясь в нее носом.

Куда-то меня ведет, мои глаза закрыты, все кружится.

Он пахнет, как мужчина из моих фантазий: тяжеловато, пронзительно и будоражаще. Мои губы неконтролируемо прижимаются к его шее, и я оставляю на ней нахальный влажный поцелуй.

Я всегда так делаю в своих фантазиях!

Замирает, присаживая меня на первую подвернувшуюся горизонтальную поверхность. Это стол. Отстраняется.

— Что ты делаешь? — его глаза приближаются к моим.

Какой красивый! — повторяю пальцем изгиб его брови, скулы, спускаюсь на губы.

— Кать?… — подозрительно.

— Нет, ну я так не играю, Сероглазый! — бормочу я, слегка щипая его за нижнюю губу.

Он тут же облизывает ее, проходясь по ней зубами.

— Ты пьяная.

— Тут не поспоришь! — начинаю хихикать. — И так как это весьма… эм… редкое для меня явление, глупо им не воспользоваться!

Зажмурившись, впечатываюсь в его губы.

— Боже мой!! — с плеском выныривая, вскрикиваю я. — Катерина!

Какой кошмар! Как тебе не стыдно?!

Стыдно! Очень-очень…

Я вспоминаю ощущение от его медленных движений губами, покусывая свои.

Боже… Боже… — мои глаза закрываются.

А потом я вспоминаю, как резко его губы становятся смелее и требовательнее.

— Ой! — вскрикиваю от бьющей в низ живота горячей волны.

Ладно, ты поцеловала его. Это не смертельно! Ты просто его поцеловала, так ведь? Или — не только??

Как он оказался в моей постели?

Снова погружаюсь с головой под воду.

Мои нахальные пальцы дергают пряжку его ремня. Он перехватывает мои руки, с улыбкой отстраняясь.

— Тихо!

— Никогда не расстегивала мужской ремень сама, — признаюсь я ему заплетающимся языком. — А это — в списке моих самых горячих сексуальных фантазий! И раз уж я пьяная и безответственная… глупо не воспользоваться.

— Катя! — посмеивается он.

— Жалко тебе, что ли?

— Окей… Расстегивай, — отпускает он мои руки.

Закусив губу, я снова принимаюсь за его ремень. Пряжка тяжелая и холодная, а кожа ремня — наоборот. Я кайфую от этого ощущения, мурлыкая в процессе.

— Что дальше? — прищуривается он.

— Дальше… ты должен страстно взять меня на столе! — шепчу ему в губы.

Он не дает мне договорить, его губы впиваются в мои. И рывком притягивает меня за бедра ближе.

— Стой… стой… стой!!! — начинаю вырываться, задыхаясь от его напора.

— Что такое?…

— Всё!

— В смысле — всё?! — удивленно отстраняется он. — Ты же… хотела!

— Это не я! — признаюсь честно. — Это была моя… внутренняя сексуальная пантера! А сейчас она спряталась!

Его брови удивленно взлетают.

— Да… — киваю я убедительно. — А сейчас очнулась тревожная крольчиха, и ей страшно!

— И чего же боится крольчиха?

— Крольчиха… она просто истеричка! — признаюсь я. — Боится мужчин и всего, что они могут сделать с маленькой мягкой крольчихой!

Смеясь и постанывая, он ложится лицом мне на живот.

— Пусть вернется пантера. К тревожной крольчихе я не готов.

Его губы скользят по моей коже.

— Рандомайз животных не регулируется, — рисую я коготками на его затылке. — Они спонтанны. Ничем не могу помочь!

Чувствую животом его истеричный смех.

— Ох… — вздыхает он. — Катерина…

И снова выныриваю за порцией кислорода.

Вот это жесть, Катерина Олеговна! Вот это треш!

— Кать! Ты там не утонула? — стук в дверь.

— Я… Эм… — хриплю я. — Еще полчаса!

На утопиться по-настоящему.

— Мне нужно уйти. Я зайду вечером. Марковку покормил.

— Аха… — выдыхаю я.

Просто отлично!!

Дальнейшие макания моей бестолковой головы в воду желаемого эффекта не дают. Память больше не подкидывает никаких эпизодов. И ответ на главный вопрос так и не появляется. Пальпация тела тоже особых подсказок не дает. И то, что я чувствую своими пальцами, могло быть результатом совершенно не секса, а всего лишь горячих поцелуев с Марком. Между бедер ноет… А это может быть как эффектом его вторжения, так и голодом от того, что оно не случилось. Пойди теперь, разбери!

Когда кожа на моих пальцах окончательно сморщивается, и я начинаю превращаться в тритона, решаюсь наконец-то вылезти из воды.

Надеваю пижамку-свинку, ставлю маркером крестик себе на руке, чтобы переодеться во что-нибудь приличное к вечеру.

Загружаю ноутбук.

Люцифера никто не отменял.

Желудок требовательно ворчит.

Ворую очередной стакан молока из запасов, сделанных Марком для мелкой.

— Прости, Марковочка!

Осталось на донышке. Нужно собраться силами и сходить, купить пачку. С удовольствием выпиваю прохладное молоко, оставляя на дне пару глотков, забираю стакан с собой. Падаю на кресло к ноутбуку. Марковка с веселого разбега запрыгивает сверху и втыкает в меня коготки. Пытаясь успокоить нервы, я тискаю рыжую, устроившуюся на моих коленях.

— Было или не было? — заглядываю ей в глаза. — Ведь ты же все видела!

Представляю, какой был шок для ребенка, если таки «да»!

Что же делать? Ведь спросить напрямую…

Ооо… Нет! Моя слабая психика такого не потянет.

Лениво вожу курсором по экрану. Эскизы не рождаются. В голове совсем другие эскизы!

Что ты там творила, Катерина?

И какие еще из твоих неадекватных сексуальных фантазий были воплощены помимо ремня?!

Помнится, как-то ты фантазировала о том…

Мама дорогая!

Я не открою ему дверь!

Впору еще раз переезжать.

Ты откроешь, Катерина!

Ага…

А если мы ночью всё-таки «да», и он захочет это повторить? И если я позволю, то считаться «антикварным бабушкиным шкафом» уже точно не смогу.

Дался тебе этот шкаф?!

Ну, а что он подумает обо мне?! Что я какая-то дешевая пластиковая полка?

От этой мысли моей внутренней корове хочется немного порыдать.

Ведь если после секса я начну динамить его, то здесь любой мужчина подумает, что мне не понравилось.

И тогда мой потенциально лучший секс со мной так и не случится!

Выгулять, что ли, корову? — расстроенно падаю я лицом на стол, отодвигая дальше ноутбук.

Марковка лезет мордочкой в мой стакан за молоком и нечаянно оказывается в нем целиком. Торчит только нервно крутящийся хвост. Рывок задней лапкой — и переворачивается вместе со своей прозрачной ловушкой на клавиатуру.

Подхватываю и вытаскиваю ее из стакана.

Морда мокрая и возмущенная! Несколько раз чихает и фыркает, орошая меня молочными брызгами.

— Мяу… — растерянно.

В маму! — вздыхаю я, ссаживая ее на пол.

Он придет вечером…. Он придет вечером… — стучит в моей неумной голове.

И я не могу думать никакую другу мысль.

Нет, я не открою!

Мне нужен хотя бы год, чтобы переварить это.

А ты подумала, Катерина, что за год он найдет себе другую сексуальную пантеру? А может, и гораздо быстрее.

— Ну уж нет! У нас всё-таки общий ребенок. И нужно попытаться сохранить семью.

Ты должна прийти в себя до вечера. И если он все еще хочет видеть тебя, открыть эту чертову дверь и сделать приветливое лицо.

Мхм…

Короткий звонок в дверь.

Он обещал вечером! — начинает колотиться в горле мое сердце. — Моя психика еще не подготовлена!

Иду на сгибающихся ногах к двери. Заглядываю в глазок.

Марк.

Как во сне, я медленно поворачиваю ключ, открываю дверь и делаю пару шагов назад.

Черт! Я не переодела «свинку»!

Заходит. В его руках пакет.

— Привет.

Киваю.

Присматривается критичнее и внимательнее.

— Как меня зовут?

— Марк?… — шепчу я.

— Уже хорошо! — ухмыляется.

Моё лицо явно горит всеми пятьюдесятью оттенками красного, потому что «пятьдесят оттенков серого» тоже были в списке моих сексуальных фантазий, и если я…

Делает шаг ко мне, я ложусь спиной на стену. Отступать некуда и нужно хотя бы спрятать мой нелепый хвостик.

Еще шаг. Я в плену его запаха. Так вот кто виноват в появлении сексуальной пантеры! И я здесь, вообще-то, ни при чем.

— Я обещал зайти вечером. Но ничего не получится. Мне жаль, но я предупреждал, что на меня нельзя положиться.

Его глаза приближаются, я зажмуриваюсь.

— И еще я решил немного подружиться с твоей «тревожной крольчихой». Привез для нее морковные кексики.

Распахиваю от удивления глаза.

Улыбается.

— Я не собираюсь никак вредить ее мягкости, — заправляет прядь моих волос за ушко. — Пусть знает.

Закусываю губы крепче. Чтобы они самовольно ничего не вычудили и не накинулись на эту улыбку, как вчера.

— А еще, судя по всему, твоя «сексуальная пантера» таскает молоко у нашей Марковки, поэтому я купил им обеим добавки.

Серые глаза оказываются еще ближе, а голос проникновеннее и тише.

— И очень надеюсь, что она выглянет на секундочку сейчас… и немножко помурлыкает мне… пока я буду… — его губы прикасаются к моим, я пытаюсь подавить свой пошлый рвущийся стон, — целовать тебя… Кис-кис-кис…

Всё! Мои глаза закрываются. Губы послушно распахиваются. Летучие мыши в моем животе с довольным писком врезаются сослепу во все эрогенные точки! Колени подкашиваются. Но, видимо, восхитительный Марк знает, что делать и с этим. Сильные руки подхватывают меня за талию и прижимают крепче. Его горячий язык…

Боже мой, Катерина…

Ты падшая женщина!

Разве можно так стонать в рот мужчине?!

Но горло совершенно вышло из-под контроля, как и колени. Летучие мыши нарушили что-то в панели управления.

— Мне нужно идти, — шепчет он, тяжело дыша в мои губы.

— Марк… — хватаюсь я пальцами за его свитер.

Ты спросишь его, Катерина! Пока твоя робость тоже дала небольшой сбой, ты его спросишь.

— М?…

— А… вчера… ночью… мы… ну…

Ну, что ты пищишь там?! Спроси уже! Тебе двадцать два года, в конце концов!

— Ты хочешь знать, занимались ли мы любовью?

— Мхм…

Спасибо тебе, Марк!!

Посмеиваясь, он прячет лицо на моей шее. Горячие губы оставляют несколько успокоительных поцелуев. Отстраняется, заглядывая мне в глаза.

— Этого я тебе не скажу, — отрицательно качает он головой, строго нахмуривая брови. — Исключительно в воспитательных целях.

— "Нет"?… — с надеждой шепчу я, вглядываясь в хитрые серые глазищи.

— И очень надеюсь, — продолжает он строго, — что твой чудесный зверинец будет вести себя так неприлично только со мной!

— "Да"?! — вскрикиваю я испуганно.

Перехватив за щеки ладонями, он целует меня в нос и уходит, захлопнув за собой дверь.

Ненадежный, как и предупредил, вечером не появился, как и на следующий день. И еще на следующий тоже.

И я несусь к глазку на каждый шорох в подъезде. К сожалению, мой балкон выходит на заднюю часть дома, и я не могу ждать его там, делая вид, что курю. Как делал он.

Но, не смотря на это, моя тревожная крольчиха удовлетворена морковными кексами, а сексуальная пантера мурлыкает где-то очень близко. Он очень правильно ее позвал.

Правда где-то очень глубоко, на моей одураченной эндорфинами подкорке, стоит в настороженной стойке мой внутренний бдительный суслик. И посвистывает: а в чем подвох, Катерина? Ведь должен быть в чем-то подвох?…

— Ну, а почему он обязательно должен быть?! — шугаю я этого суслика. — Позитивная психология говорит, что нельзя концентрироваться на негативных ожиданиях!

На третий день запасы нашего с Марковкой молока заканчиваются. И я мужественно отправляюсь в темноту под дождевой заслон. Мать я, в конце концов, или не мать?

Пополнив запасы молока, кофе и шоколада, бегу обратно домой.

Может, стоило купить что-нибудь посерьезней и удивить Марка вкусным ужином? Готова сгонять в магазин второй раз!

Передо мной в подъезд заходит девушка с маленькой девочкой. Я успеваю перехватить дверь до того, как она захлопнется. Шагая за ними следом, возмущаюсь тому, как роскошно могут выглядеть длинные кудри после такого проливного дождя. В этой девушке нет ни грамма от моей обычной облезлой кошки. Уверена, пандой там тоже не пахнет. Не то чтобы я сама пахну пандой, нет. Пахну я вполне себе прилично, брендовым парфюмом…

Они останавливаются на втором этаже, вместе со мной.

Почему-то моему сердцу совершенно этот факт не нравится. Оно смещается в горло и пытается выпрыгнуть. Ненормальное…

— Здравствуйте, — поднимает на меня глаза девушка, доставая из сумки ключ.

Да. Не панда. Хотя на длинных ресницах и лежат маленькие капельки дождя.

— А Вы — наша новая соседка?

Она делает шаг к двери Марка и вставляет ключ.

Никто, кроме взъерошенного филина, ответить ей не осмеливается.

— Угу…

— Меня зовут Лера, — с улыбкой протягивает она руку.

Я врастаю в бетон, но руку в ответ тяну.

— Катя…

Малышка тоже тянет мне руку, задирая вверх свою головешку, капюшон падает.

— Нюся!

Я пожимаю маленькие пальчики.

— Настюша! — со смехом поправляет ее Лера.

Моя внутренняя птица-секретарь тут же подсказывает мне, откуда я знаю эти серые глаза. Они точно так же улыбаются мне, как глаза ее отца.

Они заходят в квартиру.

— А почему папы нет? — вопрошает Настюша.

— Скоро приедет…

И я залетаю в свою квартирку, в моих глазах темно.

Женат! Женат… Конечно же, женат, глупое ты создание! Ведь если все остальное совпало, то будет обязательно эта поправка!

Женат…

Все, кроме моей внутренней коровы, кажется, сдохли, осмыслив этот факт.

И она начинает делать единственное, что умеет — рыдать…

Мне не хочется ничего обсуждать с собой и ни о чем разговаривать.

Но голоса в моей голове не затыкаются, им плевать, чего я хочу.

Ты расстегивала ремень на женатом мужчине, Катерина! По десятибалльной — это минус десять. Ты целовала его, у вас, черт возьми, наверняка был секс, посмотри правде в глаза. Зачем еще женатому мужчине оставаться в твоей кровати до утра?

Мозги понимают, что он мерзавец! А сердцу ничего не объяснить — оно рвется!

Какой же мерзавец! И ты мерзавка! Разве ты не знала, Катерина, что если слишком уж хорош, то обязательно женат? Ты озаботилась спросить? Нет…

И мамин голос в моей голове клюет и клюет меня назойливым дятлом за то, что я так некрасиво и бесперспективно влипла.

Как ты могла?

Как ты могла?…

Как ты могла?!

Бесперспективно!!!

Потому, что ни один из многочисленных персонажей во мне никогда не помыслит продолжать эту историю дальше.

Не будет больше Марка.

И молока с кексами не будет.

И горячих поцелуев.

И этих крепких хозяйских рук на моем животе.

И даже Марковки урчащей у него в ладонях больше не будет!

Никаких свиданий. У него есть, о ком заботиться.

Марковная история закончена.

Ничего больше не будет??… — вдруг осознаю я по-настоящему.

Моему сердцу была обещана «чистая и красивая», даже не смотря на то, что слегка поспешная. И оно не хочет верить. Это как… когда ты на последнем издыхании ползешь до оазиса, а он оказывается миражом. Вот именно так чувствует себя сейчас мое сердце.

Водицы не будет, милое. Увы.

Не будет.

Я и не хочу. Мне неприятен теперь Марк! Мне даже не хочется высказать ему, какой он мерзавец. И от этого в груди еще горячее и больнее. Потому, что, несмотря на все это, он уже внутри меня, занял там трон, и никакие призывы разума не могут сдвинуть его оттуда. Все в нем идеально. Мои розовые очки вросли намертво и, даже разбившись и воткнувшись в глаза, все равно дают этот спецэффект.

Идеальный, но чужой муж.

Как он мог так со мной? С ними?…

Мужчины часто делают так! — это опять мама. — Выкинь его из головы.

Увы, он не в голове.

Мама никогда не поймет.

Ничего тут нельзя сделать, и я ложусь спать, выпуская обратно свою внутреннюю корову.

Наутро чувствую себя заболевшей. А еще мне очень страшно выходить из квартиры, я боюсь встретить Леру. Очень перед ней стыдно. Еще сильнее я боюсь встретить самого Марка. Потому, что таких свирепых животных, которых он заслужил, в моем зоопарке нет.

И я не иду на работу, сославшись на внезапную сильную простуду.

Целый день смотрю в окно на детскую площадку и пью кофе. Без молока. Экономлю для Марковочки. Неизвестно, когда я наберусь внутренних сил, чтобы выйти за ним в магазин. Рыжая не отходит от меня ни на шаг, и все время лезет на руки, словно я на самом деле болею.

В какой-то момент я вдруг понимаю, что минут пятнадцать наблюдаю за его женой и дочкой, которая носится по детской площадке.

А жена у него очень красивая и приятная…

И у меня нет ни единой зацепки, чтобы как-то оправдать поведение этого мерзавца.

Хотя одна есть. Он честно предупредил в самом начале, что на него нельзя положиться. Интересно, ее предупредил тоже, когда они решили завести совместного ребенка?

Удобно…

От этих болезненных рассуждений меня отвлекает знакомый короткий звонок в дверь.

И я срываюсь к ней. Срываюсь рефлекторно, сердцем. Оно, глупое, уверено, что я должна открыть и броситься к нему на шею. Почувствовать его хотя бы немножко. И пинает меня изнутри, требуя этого. Но чем ближе я к двери, тем мне и спокойнее, и больнее. Выглядываю в глазок. Там он.

Классный ты, Марк. Решил забежать по-соседски, пока жена гуляет с дочкой?

И я стекаю по двери вниз, беззвучно рыдая. Чувствуя его через эту дверь.

Он звонит еще раз, настойчивее, и потом еще раз. А через полчаса звонит еще.

Я ухожу подальше от этой двери.

Мне нельзя ее открывать.

Нет смысла ее открывать!

Я кручусь на своем «испачканном» диване до утра.

А утром слышу тихий стук в дверь.

И закрываю глаза, не собираясь туда подходить.

Вечером все повторяется.

И я опять ворочаюсь без сна на диване. А когда начинает вставать солнце, понимаю, что мне нужно с кем-то поговорить.

Набираю папу.

— Котёнок, привет!

— Привет, папочка…

— У тебя что-то случилось?

С папой у нас как-то ближе, чем с мамой, он сразу улавливает все тонкости моей шизанутой организации.

— Мхм…

— Что?

— Пап. Я влюбилась.

— Хм… Поздравлять, я так понимаю, не с чем?

— Не с чем. Он живет в соседней квартире, и у него семья. Что мне делать?

Вздыхает.

— Плакать в подушку, котёнок. И забыть его имя.

Имя забыть теперь не получится! — прижимаю ближе сонную Марковку.

— Пап… — начинаю я рыдать.

Потому, что в мою дверь опять звонят. И мои ноги несут меня к двери. Для чего? Я все равно не открою.

Слышу, как он со злостью лупит по ней ладонью.

— Кать! Ты же дома, я знаю! Открой.

Наверное, Лера с Настюшкой опять куда-то ушли.

— Пап? — шепчу я. — Забери меня, пожалуйста, к себе пока.

— Собирайся.

Папа перекрывает краны, отключает отключает электричество. Он у меня очень ответственный и надежный, не чета некоторым!

Забирает последнюю сумку с вещами и выходит. А я еще раз оглядываю квартиру — не забыла ли чего важного. Осталась только пижамка-свинка, но она еще мокрая после стирки, и я развешиваю ее на батарее. Потом заберу свой домашний хвостик…

Подхватываю на руки тревожно суетящуюся у моих ног Марковку, прячу ее за лацкан своего пальто и решительно захлопываю дверь. Бегом спускаюсь по лестнице. Дверь подъезда железно хлопает за спиной. Я иду к папиной машине, он упаковывает сумки в багажник. Главное — не реветь! Достаточно с меня уже коровы.

— Катя! — рефлекторно поворачиваю голову, внутри все застывает.

Марк со своей лоджии.

— Катя, подожди!! — срывается он в квартиру.

И я, застыв в паре шагов от спасительной двери папиной машины, стою с колотящимся сердцем.

— Это он? — подходит отец.

Киваю.

— Садись, котёнок, — настойчиво толкает меня в спину. — Чего ты собралась ждать?

Ни-че-го.

И я послушно сажусь. Дверь машины захлопывается, а подъезда — распахивается. Марк в футболке вылетает на крыльцо. Растерянно оглядывается. Отец садится в машину, Марк разворачивается на хлопок дверцы и встречается со мной глазами.

— Катя!! Минуту поговори со мной!

Подъемники уверенно двигают стекла вверх, гася требовательный крик Марка.

Он срывается с места одновременно с папиной машиной. Я закрываю глаза, мы уезжаем. Каждой клеточкой чувствую его отчаянный расстроенный взгляд.

И еще я не могу отыскать в нем нужной порции цинизма для того, чтобы сделать так, как он сделал. Мне он упорно чувствуется открытым и искренним. Эти чертовы розовые очки… И так нелепо больно за Марка, что я бросила его сейчас там, не дав сказать ни слова. Это похоже на вариацию Стокгольмского синдрома! Мое сердце очень долго пробыло у него в заложниках.

— Ты сделала все правильно, котёнок.

Киваю, но моя корова опять возвращается.

Отлежавшись еще несколько дней у папы, я иду сдаваться Люциферу на работу. К сожалению, разбитое сердце почему-то не числится в списке заболеваний, по которым положен больничный. И это, на мой взгляд, большое упущение.

Иду к кабинету начальника. «Люциферов Феликс Селиверстович». Дал же Бог имя-фамилию…

Стучусь.

— Зайдите, Катерина.

— Здравствуйте…

Подозрительно рассматривает.

— Выздоровела?

— Ну, так… — пожимаю плечами.

— У Вас клиент. Хочет заказать баннер. Идите, поработайте, ради разнообразия.

— Феликс Селивер-с-то-вич, но у меня ведь висяков куча. Мне нужно доделывать. Может, его Вадику?

— Он хочет, чтобы делали именно Вы.

— В самом деле? — нахмуриваюсь я. — Какой отчаянный…

— Иди-иди… человек уже час ждет.

Иду…

Там, на клиентском кресле, которое стоит рядом с моим, действительно кто-то сидит. Ускоряюсь.

— Здравст…

Окончание фразы со мной не случается. Это Марк.

— Что же Вы застыли? — толкает он ботинком одно из колесиков моего кресла, оно послушно отъезжает в сторону. — Присаживайтесь.

В этом Марке очень мало от знакомого мне.

Пожалуй, только внешность. Серые глаза больше не мягкие, а прищуренные и блестящие, словно сталь. И губы больше не улыбаются. Они бледны и сжаты. Я не присаживаюсь, я выпадаю в осадок на свое рабочее кресло. В моей голове шум профилактики. А в глазах мелькание серых точек.

— Что Вы хотели? — спрашиваю, не глядя на него.

— Баннер заказать.

Загружаю в мертвой тишине комп.

— Какого размера?

— Метр на два.

Делаю макет.

— Какой цвет фона?

— А какой больше всего привлекает внимание?

— Маркетологи считают, что ярко-желтый.

— Тогда ярко-желтый.

Заливаю цвет.

— Что-то будет изображено, или только надпись?

— Только надпись.

— Какого цвета шрифт? — продолжаем мы наш шизоидный диалог.

— А какой цвет на желтом фоне воспринимается лучше всего? — рычит он.

— Красный с тонкой черной каймой. Маркетологи…

— Поверим маркетологам.

— Какой будет текст?

— Набирайте… «Если возникают какие-то вопросы, их нужно задавать!» «ЗАДАВАТЬ!» — большими буквами и с восклицательным знаком! Распечатайте, Катерина, и повесьте над своей кроватью! А не умеете спрашивать, снизойдите просто открыть дверь и послушать! — подскакивает он в эмоциях с кресла, рывком разворачивая моё. — Есть у тебя ко мне вопрос, Катерина?!

— Нет у меня к тебе вопросов!! — подскакиваю я. — Ни одного вопроса у меня к тебе больше нет!!! «НЕТ!» — большими буквами с восклицательным знаком!

Боковым зрением я вижу, как огромные глаза Вадика всплывают над экраном соседнего компа.

— Нет?! Тогда, Катерина, у меня больше нет для тебя ни одного ответа!! Любыми, мать твою, буквами!

И он срывается с места и вылетает за дверь.

А я, тяжело дыша, снова выпадаю в осадок на своё кресло, не веря, что устроила эти разборки при всех.

Люцифер ошалело выглядывает из своего кабинета. Надеюсь, его золотые очки не треснули от моих воплей.

— Кэт… — шепчет мне Вадик. — Он там пакет оставил под столом.

Я опускаю глаза на квадратный бумажный пакет.

— Там не бомба?..

— Нет… там молоко… — ложусь я лицом на руки и начинаю беззвучно рыдать.

Вот тебе и Марковная история…

Феликс Селиверстович, не выдержав моих рыданий, лично отпаивает коньяком. И даже тактично молчит, не экзекуируя вопросами или скабрезными комментариями. По-отцовски гладит по моей вздрагивающей спине.

— Катерина… давай домой… дома свои висяки доделаешь. Придешь в понедельник. Я тебе такси сейчас вызову.

Есть таки душа у человека, несмотря на то, что Люциферов!

Но дома папа. У него сегодня выходной. Приду раньше — придется объясняться. А меня уже воротит от компании коровы. И я прошу остановить у кинотеатра, беру билет на ближайший нон-стоп и зависаю задумчивым ленивцем. Уши слышат, глаза видят, голова медленно крутится соответственно меняющейся картинке на экране, а мозги ничего не осознают. Пальцы изредка забрасывают в рот сладкий попкорн. Жую. Такая вот медитация.

И часов через пять, к концу последнего фильма, вдруг со мной случается прозрение: нужно было, конечно, поговорить. Что-то слишком много мутных моментов в этой Марковной истории. Не укладывается она до конца в мою картинку.

Это всё бдительный суслик и мнительная курица виноваты!

И, возможно, они приняли костер за пожар.

Да ты, Катерина, мудра! — закатываю я саркастически глаза. — Поезд «Здравосмыслинск-Катеринамозг» прибыл с недельным опозданием. К сожалению, встречающие не дождались. Но баннерок прибывающим оставили заметный.

Вопросы, значит?

В моих руках снова нет зонта, но и на загадочную барышню я сегодня не претендую.

Не знаю, зачем мои ноги тащат меня сюда. К этой квартире. Я стою у соседнего дома, метрах в тридцати от балкона Марка, и с вопросом взираю на него. Вопрос у меня таки есть, да. И когда моя волоокая ослица орала, что его нет…

Проблема теперь в другом.

К нему домой я не пойду. Там Лера и Настюша. Телефона я не знаю. И где работает тоже. И машины его возле дома нет.

Ну, а чего ты пришла-то, Катерина?

Это не я. Это ноги. Мыши таки доломали в своих слепых метаниях пульт управления, он дает сбои.

Балкон не спешит отвечать мне. В балконах такая функция не предусматривается.

Хреновый из тебя боец, мать! — грустно вздыхаю.

А с другой стороны, с кем я должна бороться?

Разворачиваюсь, планируя слинять без боя, и слышу звонкий детский крик:

— Мамочка! Это же Катя!

Мой глаз начинает нервно дергаться: навстречу мне — Лера с дочерью. Девочка обличительно тычет в мою сторону пальцем.

— Катя! — как вкопанная встает Лера.

Ну, зачем, зачем ты приперлась сюда, глупая Катерина!? — застываю в ужасе.

Какие, к черту, у тебя вопросы еще?!

Лера, миленькая, иди дальше, отпусти меня, пожалуйста! — молюсь я внутренне.

Но Лера решительно идет в мою сторону и, подхватив под локоть, разворачивает к подъезду.

Что происходит?!

— Катя! Что же Вы стоите под таким ливнем? Холодно так!

— Да я… ключ… потеряла, — лепечу первое, что приходит в голову.

— Да? Что ж Вы Марку не звоните? Он же в МЧС работает, вскрыли бы они Вашу дверь за пять минут. Он нашел Вас?

— В смысле?… — цепенею я.

— Пойдемте, пойдемте…

— Пойдемте… — хватает меня за вторую руку Настюша.

— Я Вас чаем горячем напою!

— Нет, Вы что?! Зачем?? Не надо! — просыпается во мне волоокая, упираясь маленькими, но крепкими копытцами в асфальт. — Я не пойду!

— Фил! — Лера переводит взгляд мне за спину, требовательно прищуривая глаза. — Это КА-ТЯ! Мы должны напоить ее чаем, она ключ потеряла! Чего ты стоишь?!

Я чувствую, что за моей спиной действительно кто-то стоит. Надо мной и Лерой появляется зонт. Настюша скачет по лужам, убегая вперед.

Разворачиваюсь, вскрикивая и хватаясь за сердце.

— Ну что ж Вы такая нервная?

Было бы у меня второе сердце, я бы сейчас схватилась и за него. Потому, что лицо другое, а голос тот же! Нет, не все лицо другое… — шокированно присматриваюсь я. — Глаза как в первоначальной версии. Остальное — нет.

— Фил, — протягивает он руку. — Я брат Марка.

— Здравствуйте… — мямлю я, словно стоматолог минут пять назад ввел мне лидокаин прямо в язык.

— Папа!! — несется Настюша. — Я уже вся мокренькая!

Твою ж мать!

— Пойдемте, пойдемте…

— Нет, нет!! — теперь точно — ни за что!

Давно было пора отрубить головешку моей мнительной курице!

И я со стыдом вспоминаю, как не дала Марку минуту, которую он просил, чтобы объясниться.

— Да нет его там… — шепчет мне Лера, продолжая буксировать меня в подъезд. — Пойдем!

Мой второй локоть в крепкой хватке Фила.

Семейство, надо сказать, работает слаженно, и я скоро оказываюсь на небольшой уютной кухне с кружкой в руках.

Мы сидим вдвоем с Лерой. Я хлопаю ресницами и иду пятнами.

— Мне пора.

— Допей чай! — улыбается она и подливает еще. — Остыл… А Марк переживал очень…

— Да?

— Да.

— Ведь ты же, наверняка, подумала, что я его жена?

— Да, — признаюсь я.

— Мы с Филом и дочкой уезжали. Марк должен был пожить у нас временно. У нас птички… рыбки… хомячок… — улыбается она. — Целый зверинец!

Птички… рыбки… хомячок… — вздыхаю я. — Все прямо как у меня!

Вот, приличные люди просят кого-нибудь присмотреть, когда сами не могут.

А ты, Катерина?

Звонок в дверь. Я медленно поднимаюсь со стула.

— Мне, правда, пора. Спасибо за все!!

— Пора… пора… — неожиданно соглашается она.

И мы в арке прихожей сталкиваемся с Филом… нет! — хватаюсь я за сердце в очередной раз. — Марком!

Глава 9 — Когда твой парень — спасатель