Весною 1903 года обстоятельства вынудили меня последовать рекомендациям моего врача и предпринять дальнюю поездку в волшебный уголок земли посреди Индийского океана — назову его Роув Айленд. Я совершенно заработался, и меня, как выражаются шарлатаны-медики, постигла «опустошенность», или даже «нервическое расстройство». Иными словами, я был полностью разбит и остро нуждался в отдыхе вдали от всей этой суеты. Я владел небольшой частью акций горнодобывающей компании, которая представляла собой (если не считать религии) всю промышленность острова, и знал, что климат этого уголка подходит мне так же, как и его местоположение — то был удаленный от всякой цивилизации клочок земли со здоровым воздухом. Так что я приобрел билет, запаковал чемоданы, распрощался с чадами и домочадцами и пустился в плаванье на пароходе, который должен был доставить меня в Джакарту. Из Джакарты я отправился в приятное, спокойное путешествие на торговом судне до Роув Айленда. Оно заняло почти месяц.

Никому бы не пришло в голову даже искать Роув Айленд на карте. Поблизости ничего нет. Ничего, что могло бы заранее предупредить морехода о существовании острова. Вы натыкаетесь на него внезапно. Он вздымается из воды вершиной подводной горы (собственно, именно ею он и является). Это клиновидный выход вулканической породы, окруженный мерцающим морем, подобным полированной глади металла, когда оно спокойно, и кипящему серебру во время прилива. Скала эта достигает в длину свыше десяти миль, а в ширину пяти; местами поросшая густым лесом, местами нагая и пустынная. Почва все время поднимается, покуда, достигнув высшей точки, не обрывается круто к морю на высоте двухсот пятидесяти ярдов.

Построенный кольцом вокруг гавани, расположился там изрядный поселок, который при первом беглом взгляде живо напоминает зажиточную рыбацкую деревушку графства Девон — покуда не разглядишь позади фасадов отелей и бюро малайские и китайские строения. В гавани довольно места для нескольких пароходов и множества парусных суденышек, преимущественно местных дау и джонок, используемых рыбаками. Далеко наверху, на холме, видны сооружения горной выработки, где и трудится большая часть населения, состоящего из малайских и китайских рабочих, их жен и семейств. Побережье занято складами и конторами компании по добыче фосфатов «Уэлланд Рок» и широким бело-желтым фасадом отеля «Ройял Харбор», владельцем которого был некий Минхеер Ольмейер, голландец из Сарабайи. Кроме того, имеется там безбожное множество миссий, буддийских храмов, малайских мечетей и вертепов еще более фантастического происхождения. Помимо всего этого, существует здесь еще несколько отелей, менее роскошных, чем Ольмейера, пара-другая лавок, хижин и строений, имеющих отношение к крошечной железной дороге, доставляющей руду на пристань. Самому городу принадлежат три больницы, из коих в двух работают только местные. Я употребляю слово «местные» весьма вольно: когда тридцать лет тому назад люди, основавшие компанию «Уэлланд», осели на острове, они не нашли здесь вообще никакого коренного населения; все рабочие были доставлены сюда с полуострова и прежде всего из Сингапура. На холме южнее гавани и в стороне от города возносится резиденция официального представителя, бригадного генерала Бленда; к зданию примыкают казармы, где разместился маленький гарнизон местной полиции под командованием верного слуги Короны, старшего лейтенанта Оллсона. Над этим собранием роскошной штукатурки гордо развевается «Юнион Джек» — символ защиты и справедливости, которые он гарантирует всем жителям острова.

Если не слишком много значения придавать бесчисленным приглашениям в гости к другим англичанам, большая часть коих в состоянии говорить только о горных выработках или делах своей религиозной миссии, то на Роув Айленд не так-то много способов занять время. Имеется любительская театральная труппа, которая ежегодно на Рождество устраивает представление в резиденции официального представительства Англии, и своего рода клуб, где можно поиграть на бильярде, если вас пригласил туда кто-нибудь из более давних членов (меня раз пригласили, но играл я довольно скверно). Ежедневные газеты из Сингапура, Саравака или Сиднея успевают состариться, по меньшей мере, на четырнадцать дней, прежде чем попадут к вам в руки; «Таймс» — от четырех до шести недель, а что до иллюстрированных еженедельников или ежемесячных журналов с родины, то они устаревают в лучшем случае на добрых полгода, пока вы наконец сумеете пробежать их глазами. Эта запоздалая озабоченность актуальными новостями двухнедельной свежести, разумеется, в высшей степени подходит для отдыха, особенно если вы потерпели крах. Почти невозможно всерьез тревожиться по поводу войны, которая произошла за месяц или два до того, как вы о ней прочитали, или расстроиться из-за сотрясений на бирже, улаженных на минувшей неделе. Тут поневоле расслабишься. В конце концов вас лишают возможности принимать участие в том, что стало уже историей. Но когда душевные и телесные силы вновь вернутся к вам, то вы очень скоро поймете, какая невыносимая скука томит вас. Именно это открытие и навалилось на меня спустя два месяца. Я начал лелеять дурные надежды: а вдруг на Роув Айленд что-нибудь произойдет? Взрыв на шахте, землетрясение или даже восстание цветных рабочих. Хоть что-нибудь.

В таком-то настроении я и бродил по порту и смотрел на ход погрузочно-разгрузочных работ. Длинные ряды кули уволакивают с пристани мешки с рисом и маисом или втаскивают контейнеры с фосфатом по сходням к грузовым трюмам, чтобы наверху опрокинуть свою ношу и засыпать руду в трюм. Исполненный изумления, смотрел я на то, как довольно много женщин выполняют здесь работы, которые в Англии — не то чтобы даже не считались подходящими для женщин; в Англии никому бы даже идея в голову не взбрела, что женщина вообще в состоянии приняться за такое! Некоторые из этих женщин были очень молоды, встречались почти красивые. Шум поднимался оглушительный, когда в гавани разгружался хотя бы один корабль. Кишели голые коричневые и желтые тела, потные на испепеляющей жаре, и только ветер, прилетающий с моря, смягчал немного немилосердное пекло.

В один из таких дней я снова гулял по порту, отобедав в отеле Ольмейера (где я жил), и наблюдал, как к пристани прокладывает себе дорогу пароход. Он громко гудел, разгоняя суетящиеся поблизости джонки. Как многие пароходы, бороздящие эту часть океана, был он устойчивым и обладал наружностью, от изящества весьма далекой. Борта судна были покрыты шрамами и явно нуждались в свежей покраске. Члены экипажа, преимущественно оборванцы, выглядели точь-в-точь малайскими пиратами. Я видел, как капитан, пожилой шотландец, бессвязно гавкал в мегафон, а его боцман-метис исполнял среди моряков презабавный танец. Это была «Мария Карлссон», которая доставила нам продукты и, как я надеялся, почту. Наконец она причалила, и я протолкался между кули в надежде, что мне привезли несколько писем и журналов — их должен был прислать мне из Лондона брат.

Швартовы закреплены, якорь брошен, сходни опущены. В распахнутом пиджаке, с шапкой на затылке, боцман спрыгнул на берег и скликал кули, которые собрались возле него, размахивая клочками бумаги, которые вручили им в агентстве. Непрестанно ворча, боцман собрал бумаги, яростно замахал руками, показывая на корабль, и тут же принялся раздавать указания. Я помахал ему тростью.

— Есть ли почта? — крикнул я.

— Почта? Почта?

Он устремил на меня взгляд, полный ненависти и презрения, и я истолковал это как отрицательный ответ. Затем он вновь промчался по сходням и исчез в недрах «Марии Карлссон». Я, тем не менее, продолжал ждать в надежде увидеть капитана и от него услышать подтверждение тому, что он действительно не имеет для меня никакой почты. Затем я увидел на корабле белого, вынырнувшего неизвестно откуда. Он остался стоять и беспомощно озираться по сторонам, словно вообще не верил тому, что видит землю. Снизу кто-то сильно пнул его; он споткнулся о качавшуюся планку, скатился вниз по сходням и вновь поднялся на ноги — как раз вовремя, чтобы поймать маленький матросский мешок, которым боцман швырнул в него с борта.

Белый человек был одет в грязный льняной костюм и не имел ни шляпы, ни рубашки. Он был небрит, а на ногах таскал туземные сандалии. Таких типов я встречал довольно часто. Какой-нибудь бродяга, доведенный до состояния руины и погубленный Востоком, где случайно открыл в себе слабости, на которые, вероятно, никогда бы не натолкнулся, спокойно сидя у себя дома, в Англии. Но когда он выпрямился, меня испугало выражение сильного страдания в его глазах. И в них было достоинство, какого никоим образом не встретишь среди подобных типов. Он перекинул мешок через плечо и побрел по дороге в город.

— И не вздумай снова забраться на борт, мистер, не то мы тебе покажем! — завопил боцман ему вслед. Уходящий не обратил на него никакого внимания. Он шел неверным шагом по пристани, то и дело натыкаясь на усердно работающих кули.

Теперь боцман опять увидел меня и сделал нетерпеливый жест:

— Нет почты! Нет почты!

Я решил поверить ему и крикнул:

— Кто этот парень? Что он сделал?

— Безбилетник, — был краткий ответ.

Я был поражен: зачем кому-то потребовалось садиться на корабль и отправляться на Роув Айленд, да еще без билета? Повиновавшись внезапному импульсу, я последовал за тем человеком. По непонятным соображениям я не счел его злоумышленником; кроме того, он возбудил мое любопытство. Да и скука моя была так велика, что я был готов обрадоваться любому, самому ничтожному развлечению. Во взгляде, в манерах этого человека я заметил нечто особенное. Я верил, что если сумею вызвать его доверие, то услышу интересную историю. Вероятно, я ощущал также сострадание. Словом, каковы бы ни были причины, я поспешил остановить его и заговорил с ним.

— Прошу вас, не поймите превратно, — сказал я, — но мне показалось, что вы имеете некоторую нужду в приличном обеде и выпивке.

— Выпивке? — Он обратил на меня свои странные, мученические глаза, точно увидел во мне самого сатану. — Выпивке?

— Вы выглядите довольно-таки усталым, дружище. — Я едва смог вынести вид этого лица, так велико было страдание, написанное на нем. — Лучше бы вам пойти со мной.

Без всяких колебаний он позволил мне увести себя с пристани к отелю Ольмейера. Слуги-индийцы в холле отеля были отнюдь не в восторге, когда я притащил с собой такого откровенно опустившегося субъекта, но я провел его прямо наверх по лестнице к моему номеру и велел слуге немедленно приготовить ванну. Покуда это исполнялось, я усадил моего гостя в самое удобное из кресел и спросил, чего бы он хотел выпить.

Он передернул плечами.

— Безразлично. Может, ром?

Я налил ему изрядную порцию и протянул стакан. Он осушил его парой глотков и в знак благодарности кивнул. Теперь он мирно сидел в кресле, сложив руки на коленях и уставившись на стол.

Хотя говорил он только как бы в беспамятстве, рассеянно и медленно, произношение выдавало в нем образованного человека, джентльмена, и это еще больше раздразнило мое любопытство.

— Откуда вы? — спросил я. — Сингапур?

— Откуда? — Он бросил на меня странный взгляд и наморщил лоб. Затем пробормотал что-то, чего я не разобрал.

Вошел слуга и доложил мне, что приготовил ванну.

— Ванна готова, — сказал я. — Если хотите ее принять, я велю подобрать для вас один из моих костюмов. У нас с вами примерно один размер.

Он автоматически поднялся и пошел следом за боем в ванную комнату, однако почти тут же выскочил снова.

— Моя сумка, — сказал он.

Я поднял с пола матросский мешок и протянул ему. Он направился назад в ванную и закрыл за собой дверь.

Слуга с любопытством посмотрел на меня:

— Это кто-то… из родни, сахиб?

Я рассмеялся:

— Нет, Рам Дасс. Просто человек, которого я подобрал на пристани.

Рам Дасс расплылся в улыбке.

— А! Это христианская любовь к ближнему. — У него был очень довольный вид. Недавно обращенный в христианство (гордость одного из здешних миссионеров!), он теперь постоянно переводил непостижимые поступки англичан в добрые, смиренные евангельские понятия. — Стало быть, он нищий? Вы самаритянин?

— Ну, я не так самоотвержен, — заверил я его. — Подбери лучше для господина один из моих костюмов, чтобы он мог переодеться после ванной.

Рам Дасс восторженно кивнул:

— И рубашку, и штаны, и носки, и ботинки — все?

Я поневоле улыбнулся:

— Очень хорошо. Все.

Мой гость отмывался довольно долгое время; когда же он наконец вышел, то выглядел куда более привлекательным, чем прежде. Рам Дасс приготовил для него одежду, которая чрезвычайно хорошо подошла к нему и сидела лишь слегка свободно, поскольку питался я значительно лучше него. За его спиной Рам Дасс размахивал опасной бритвой, блестевшей ярче его широкой улыбки.

— Я побрил жантльмена, сахиб!

Теперь передо мной стоял привлекательный молодой человек не старше тридцати, хотя что-то в выражении его лица заставляло думать, что на самом деле лет ему значительно больше. У него были вьющиеся золотистые волосы, массивный подбородок, решительный рот. Он не выказывал ни одного из признаков слабости, какие я часто имел случай наблюдать у других людей подобного рода. Выражение боли исчезло из его глаз, сменившись отрешенным, почти сонным. Рам Дасс многозначительно шмыгнул носом и поднял за спиной этого человека длинную трубку, которая и подсказала мне разгадку тайны.

Так вот оно что! Мой гость был курильщиком опиума! Он впал в полную зависимость от наркотика, который некоторые люди называют проклятьем Востока и который так много сделал в развитии знаменитого восточного фатализма; наркотик, отнимающий у человека желание есть, работать, испытывать обыкновенные житейские радости, — наркотик, отнимающий в конце концов у человека саму жизнь.

Мне стоило определенного напряжения сил не дать ему почувствовать моего ужаса и сострадания. Вместо этого я сказал:

— Ну, старина, что бы вы сказали по поводу позднего обеда?

— Если вам угодно, — рассеянно отвечал он.

— Я просто подумал, что вы проголодались.

— Проголодался? Нет.

— Ну, во всяком случае, прикажем принести нам что-нибудь. Рам Дасс, не мог бы ты подать на стол? Чего-нибудь холодного. И передай господину Ольмейеру, что у меня гость, который останется на ночь. Пусть постелят вторую кровать и все прочее.

Рам Дасс вышел, а мой гость без приглашения подошел к буфету, чтобы выпить виски. Перед тем, как налить в стакан содовой, он помедлил, как будто ему пришлось вспоминать, как именно готовят выпивку.

— Куда же вы собирались, когда безбилетником садились на корабль? — осведомился я. — Ведь наверняка уж не на Роув Айленд?

Он повернулся, пригубил виски и неподвижно уставился в окно на гавань и расстилавшееся за ней море.

— Это — Роув Айленд?

— Да. В некотором смысле это край света.

— Что?

Он взглянул на меня недоверчиво, и в его глазах я опять увидел след прежней муки.

— В переносном смысле, хотел я сказать. На Роув Айленд почти нечем заняться. Сюда ниоткуда не приезжают, разве что из тех мест, откуда прибыли вы. А откуда вы, в конце концов?

Он неопределенно махнул рукой:

— Понимаю. Да. О, вероятно, из Японии.

— Япония? Вы находились на иностранной службе?

Он взглянул на меня так пристально, точно подозревал в моих словах какой-то скрытый смысл. Потом сказал:

— А перед тем в Индии. Да, перед тем я был в Индии. Я служил в армии.

Мне стало неловко.

— Что? Как же вы оказались на «Марии Карлссон» — на том корабле, что доставил вас сюда?

Он пожал плечами.

— Боюсь, что понятия не имею. С тех пор, как я покинул… те места, откуда я возвращаюсь, все происходит точно во сне. Только проклятый опиум помогает забыть. Опиумные сны приносят меньше страха.

— Вы принимаете опиум? — Формулируя вопрос таким образом, я сам себе казался ханжой.

— Так много, сколько могу достать.

— Должно быть, вы пережили нечто по-настоящему ужасное, — прямо сказал я, разом позабыв свои изысканные манеры.

В ответ он усмехнулся — больше самому себе, нежели моему любопытству.

— Да, да… Это почти лишило меня рассудка. Вы, вероятно, уже заметили. Какое сегодня число?

— 29 мая.

— Какого года?

— Ну… 1903-го.

— Так я и думал. Так и думал. — Теперь он как будто защищался. — 1903, конечно. Начало нового сверкающего века, быть может, последнего века Земли.

Если бы это говорил какой-то другой человек, я отнес бы эти бессвязные обрывки на счет опиумного голодания, но из уст моего гостя эти путаные речи звучали до странного убедительно. Я решил, что настало время нам познакомиться и представился.

На это он отреагировал весьма своеобразно. Он поднялся со своего кресла и произнес:

— Капитан Освальд Бастэйбл, прежде 53-го уланского полка.

Он улыбнулся собственной выходке, сделал несколько шагов и снова занял место у окна в кресле-качалке. Мгновением позже, пока я все еще пытался собраться с мыслями, он повернул ко мне голову и поглядел на меня снизу вверх с откровенной усмешкой.

— Простите, но ведь вы видите, я не в том настроении, чтобы скрывать свое безумие. Вы очень любезны. — Он поднял стакан как бы в мою честь. — Я благодарен вам. Я должен попытаться вспомнить о хороших манерах. Когда-то это получалось даже недурно. Действительно, вполне приличные манеры. Я осмелился бы даже утверждать, что был неотразим. Но я мог бы представиться вам самым различным образом. Что, если бы я сказал: «Освальд Бастэйбл, командир воздушного корабля»?

— Вы летали на воздушном шаре?

— Я летал на воздушном корабле, сэр. Корабле в девятьсот футов длиной, максимальная скорость сто миль в час! Вот видите, я же сумасшедший.

— Что ж, я бы сказал, что у вас, по меньшей мере, живая фантазия. А где вы летали на этих кораблях?

— О, почти во всех частях света.

— Я совершенно не в курсе обстоятельств. Я знаю, что получаю здесь все новости с довольно большим опозданием, однако боюсь, о таких кораблях ни разу еще не слышал. Когда вы изучили летное дело?

Затуманенные опиумом глаза Бастэйбла уставились на меня так сурово, что по спине у меня пробежала дрожь.

— Вы действительно хотели бы это слышать? — спросил он тихим, безучастным голосом.

Во рту у меня пересохло, и я подумал, не может ли он быть опасен. Я отступил поближе к шнуру, чтобы при необходимости позвонить и вызвать прислугу. Но он понял, что происходит в моей душе, потому что снова рассмеялся и потряс головой.

— Я не собираюсь нападать на вас, сэр. Но вы поймете, почему я курю опиум, почему считаю себя сумасшедшим. Да и кто, кроме сумасшедшего, стал бы утверждать, что летал по небу быстрее самого быстрого океанского лайнера? Кто, если не ненормальный, будет настаивать на том, что в 1973 году от Рождества Христова делал то-то и то-то, удалившись в будущее почти на три четверти столетия?

— А вы считаете, что с вами это действительно происходило? И никто не желает слушать вас. Именно это так вас ожесточило?

— Это? Нет! С какой стати? Мысль о моей собственной глупости — вот что терзает меня. Лучше бы мне быть мертвым, это было бы только справедливо. Вместо этого я жив лишь наполовину и не могу отличить один сон от другого, одну реальность от другой!

Я взял из его руки пустой стакан и налил ему другой.

— Послушайте! — сказал я. — Если вы хотите что-нибудь сделать для меня, то я готов выслушать все, что вы скажете. Большего я не хочу.

— Что я должен сделать для вас?

— Я бы очень хотел, чтобы вы немного поели и постарались какое-то время не притрагиваться к опиуму. По крайней мере, покуда не побываете у врача. Потом я бы очень хотел, чтобы вы доверились моим заботам. Возможно, даже вернулись бы со мной в Англию, когда я отъеду. Вы сделаете это?

— Не исключено. — Он пожал плечами. — Но ваше настроение может пройти, предупреждаю вас. У меня никогда не возникало желания говорить с кем-либо о… о воздушных кораблях и всем прочем. Но история, быть может, подлежит переменам…

— Я не могу уследить за ходом ваших мыслей.

— Если бы я рассказал вам то, что знаю, что со мной стряслось… что я пережил… это могло бы внести изменения в историю. Если бы вы согласились записать это и — если получится — опубликовать, когда вернетесь на родину…

— Когда ми отправимся на родину, — сказал я твердо.

Выражение его лица изменилось и стало мрачным, как будто в его решении таилось некое важное значение, непостижимое для меня.

Принесли обед, и он поел немного холодной курицы и салата. Трапеза, очевидно, пошла ему на пользу, ибо его высказывания становились все яснее и понятнее.

— Я попробую начать издалека, — сказал он, — и рассказывать последовательно до самого конца, не уклоняясь от того, как все это происходило в действительности.

При мне был блокнот и несколько карандашей. В начале своей карьеры я пробовал силы на поприще парламентского репортера, и познания в стенографии весьма пригодились мне во время рассказа Бастэйбла.

В продолжение последующих трех дней он рассказывал мне свою историю; за все это время мы почти не покидали комнаты и вовсе не спали. Бастэйбл поддерживал силы таблетками — он поклялся мне, что они не имеют ничего общего с опиумом; лично же мне не требовалось иного стимулирующего средства, кроме как самой истории Бастэйбла. По мере того, как повествование разворачивалось, атмосфера в комнате отеля становилась все более неправдоподобной. Поначалу я считал, что внимаю фантастическим грезам безумца, но под конец я уже не имел ни малейших сомнений в том, что слышал истинную правду — или, по крайней мере, одну из правд. Ваше право считать нижеизложенное вымыслом или реальностью. Бастэйбл уверял, что все это не выдумки, и я глубоко убежден в том, что он прав.

Майкл Муркок

Фри Чимниз

Митчем, Суррей

Октябрь 1904

Не знаю, случалось ли вам когда-нибудь бывать в северо-восточной Индии (так начал Бастэйбл свой рассказ), но если да, то вы поймете, что я имею в виду, когда говорю, что встречаются там древние миры, неимоверно богатые традициями. Там, где сходятся Индия, Непал, Тибет и Бутан, примерно в двухстах милях к северу от Дарджилинга[1], находится Кумбалари — государство, полагающее себя древнее самого времени. Это «теократия», как они ее называют, — всеохватная власть жрецов, там все отравлено духом мрачных суеверий и еще более мрачных мифов и легенд; там почитают всех богов и всех демонов, чтобы уж наверняка не ошибиться, выбирая себе покровителя. Люди там жестоки, невежественны, заносчивы — исполненные высокомерия, взирают они на все другие расы сверху вниз. Их не слишком беспокоило присутствие британцев поблизости от их горной страны. В течение двух последних столетий мы пару раз имели столкновения с ними, однако никогда ничего серьезного. По счастью, они никогда не выходили далеко за пределы границ своего государства, а население находилось в полном подчинении у своих варварских жрецов.

При таких-то обстоятельствах один их религиозный вождь принимается вдруг вещать, что поведет их на священную войну против бриттов и против народов, находящихся под британским протекторатом; он убеждает их в том, что английские пули не могут причинить им никакого вреда и так далее; это продолжалось, покуда нам не пришлось преподать им небольшой урок. Среди наших военных кумбалари не считались серьезной опасностью, и это, без сомнения, и послужило причиной тому, что возглавить экспедицию поручили именно мне. Мы должны были выступить в Гималаи. Это было в 1902 году.

Впервые доводилось мне командовать таким большим количеством людей, и я воспринял эту ответственность со всей серьезностью. У меня был эскадрон, состоящий из ста пятидесяти индийских кавалеристов знаменитого пенджабского уланского и две сотни гордых, преданных сипаев[2] 9-го гуркхского[3] пехотного полка. Я чрезвычайно гордился своей армией. У меня было чувство, что я мог бы завоевать всю Бенгалию, буде таковое потребуется. Разумеется, я был единственным белым офицером, однако с готовностью признавал за командирами из местных куда больший опыт и потому всегда, когда это только было возможно, следовал их советам.

Приказ мой был таков: продемонстрировать кумбалари нашу силу, по возможности избегая военного столкновения. Мы хотели только показать этим людям, с кем им придется иметь дело в том случае, если мы решим принимать их всерьез. Их тогдашний вождь — старый фанатик по имени Шаран Канг — был одновременно и королем, и архиепископом, и верховным главнокомандующим этого сброда. Шаран Канг уже сжег один из наших пограничных постов и вырезал два отряда местной полиции. Месть не была нашей целью; но мы хотели позаботиться о том, чтобы подобные нападения не повторялись.

В нашем распоряжении имелось несколько вполне приличных карт и два проводника, заслуживающих доверия, — это были дальние родственники гуркхов — и по нашим расчетам выходило, что нам потребуется два-три дня для того, чтобы добраться до Теку Бенга, резиденции Шаран Канга, расположенной высоко в горах, через несколько перевалов. Поскольку миссия наша была, скорее, дипломатической, нежели военной, мы заботливо развернули мирный флаг, стоило нам перейти границу Кумбалари. Вскоре нас со всех сторон обступили голые, покрытые снегом горы.

Прошло совсем немного времени, и мы увидели первых кумбалари. Они ехали на косматых пони, которые карабкались по высоким скальным выступам, точно козы. Кумбалари — приземистые желтокожие воины, с головы до ног одетые в кожу, овчину и расписное железо; из их раскосых глаз-щелей сверкали на нас ненависть и недоверие. Если они и не были потомками гуннского короля Аттилы, то, по меньшей мере, числили среди своих предков один из тех древних воинственных народов, что поливал кровью эти склоны и расселины уже тысячелетие назад, покуда Бич Господень не разметал их орды по Востоку и Западу, дабы они подвергли разграблению треть тогдашнего мира. Как и их предшественники, они были вооружены луками, копьями и мечами, однако обладали и несколькими карабинами, надо полагать, русского происхождения.

Я делал вид, будто вовсе не замечаю этих конных соглядатаев, и повел моих солдат вниз, в долину. На одно мгновение я растерялся, когда наверху раздалось несколько выстрелов, прогремев эхом от вершины к вершине, однако проводники заверили меня, что то были всего лишь сигналы, дабы оповестить о нашем прибытии в Кумбалари.

Передвигаясь по каменистой почве, мы шли вперед медленно. Временами нам приходилось спешиваться и вести наших коней в поводу. По мере того, как мы поднимались выше, воздух становился намного холоднее, и мы поневоле испытали радость при наступлении вечера, когда смогли разбить лагерь, согреть руки у костров и справиться с картой — сколько еще миль пути нам осталось.

Тогдашними командирами кавалерии и пехоты были Ризальдар Дженаб Шах и Субадар Дж. К. Бишт, оба с большим опытом подобных экспедиций. Однако несмотря на весь свой опыт, они относились к кумбалари с большой опаской, и Субадар Бишт посоветовал мне выставить перед лагерем двух часовых, что я и сделал.

Субадара Бишта встревожило то, что он называл «запахом ветра». Он кое-что знал о кумбалари, и когда говорил, в его глазах мелькало нечто, что я бы счел — у любого, кроме сипая — обыкновенным страхом.

— Это коварный народ, сэр, — заявил он мне, когда мы ужинали в моей палатке втроем с Дженаб Шахом, молчаливым великаном. — Они унаследовали древнюю скверну — скверну, которая существовала еще до сотворения мира. На нашем языке «Кумбалари» означает «Царство Дьявола». И не ждите, что они с уважением станут относиться к нашему белому флагу. То есть, они сделают это, если это отвечает их замыслам.

— Как это верно, — сказал я. — Но я осмелился бы предположить, что они проявят почтительность к нашей численности и оружию.

— Возможно. — Субадар Бишт с сомнением поглядел в пространство. — Если только Шаран Канг не убедил их, что они надежно защищены его колдовством. Он знаменит тем, что получает силы от неведомых богов и держит в своем подчинении дьявола.

— Современные ружья, — заметил я, — как правило, заставляют призадуматься самого могущественного дьявола, Субадар Бишт.

Сипай взглянул на меня серьезно:

— Как правило, капитан Бастэйбл. Вероятно, они попытаются разбить нашу колонну на части, прибегая к различным хитрым трюкам. Тогда они смогли бы нападать на нас по отдельности. При этом у них были бы изрядные шансы на успех.

К замечанию опытного командира я отнесся очень внимательно.

— Нам, несомненно, следует остерегаться подобной тактики, — признал я. — Но не думайте, чтобы я боялся их колдовства.

Ризальдар Дженаб Шах скромно проговорил своим глубоким гремящим голосом, который тщетно пытался понизить:

— Речь идет не столько о том, чего мы боимся, сколько о том, во что верят они. — Он провел рукой по своей блестящей черной бороде. — Я полностью согласен с Субадаром. Мы должны ясно отдавать себе отчет в том, что имеем дело с сумасшедшими. С отсталыми фанатиками, которых не заботит потеря их жизни.

— Кумбалари ненавидят нас глубочайшей ненавистью. И они на нас не нападают. Я нахожу это подозрительным. Не может ли так статься, сэр, что они хотят заманить нас в ловушку?

— Может быть, — ответил я. — Но и в этом случае, Субадар Бишт, они испытывают страх перед нами. Страх перед британским правительством, которое отправит других воинов покарать их в том случае, если с нами что-нибудь слупится.

— А если они уверены в том, что их не ждет никакой кары, если Шаран Канг убедил их в этом, — то мало нам помогут все наши соображения. — Дженаб Шах невесело улыбнулся. — В таком случае мы будем мертвы, капитан Бастэйбл.

— А если мы подождем их здесь, — предложил Субадар Бишт, — и подпустим их ближе, чтобы послушать, что они скажут, и взглянуть в их лица, то нам легче будет решить, каким должен быть наш следующий шаг.

Его логика полностью убедила меня.

— Наших припасов хватит на два следующих дня, — сказал я. — Будем стоять здесь лагерем два дня. Если за это время они не появятся, продолжим путь на Теку Бенга.

Оба офицера согласились со мной. Мы закончили нашу трапезу и разошлись по своим палаткам.

Итак, мы стали ждать. — В первый день мы увидели на склоне перевала несколько всадников и приготовились встретить их. Однако они лишь наблюдали за нами несколько часов, после чего снова исчезли. До следующего вечера в лагере почти зримо росло напряжение.

На следующий день один из наших наблюдателей галопом спустился вниз, чтобы доложить, что свыше сотни кумбалари собрались на другой стороне перевала и скачут к нам. Мы заняли оборону и стали ждать дальнейшего развития событий. Наконец показались варвары на своих низкорослых лошадках. Они двигались медленно, и я смог разглядеть в мой полевой бинокль несколько роскошных штандартов с бунчуками из конского волоса. На одном древке развевалось белое полотнище. Знаменосцы шли по обе стороны красно-золотого паланкина, качавшегося между двух пони. Памятуя о наставлениях Субадара Бишта, я дал приказ кавалеристам:

— По коням!

Вряд ли можно найти более впечатляющее зрелище, чем сто пятьдесят пунджабских улан, салютующих пиками.

Ризальдар Дженаб Шах стоял рядом со мной. Я протянул ему свой бинокль. Он взял и некоторое время смотрел, затем опустил бинокль и нахмурился.

— Кажется, пожаловал Шаран Канг собственной персоной, — сказал он. — Он сидит в паланкине. Возможно, кумбалари и впрямь пришли вести переговоры. Но почему их так много?

— Это вполне могла бы быть демонстрация силы с их стороны, — предположил я. — Но у варвара наверняка больше сотни воинов.

— Зависит от того, сколько их отдали жизни во имя религии, — произнес Дженаб Шах мрачно. Он повернулся в седле: — Вон идет Субадар Бишт. Что ты думаешь обо всем этом, Бишт?

Гуркх сказал:

— Шаран Канга, несомненно, не было бы здесь, если бы они явились с намерением атаковать нас. Жрецы кумбалари никогда не сражаются рядом со своими воинами. — В голосе старого солдата звучало презрение. — Но я хочу предостеречь вас, сэр, это может быть и уловкой.

Я кивнул.

Пунджабские уланы и гуркхи были одержимы желанием дать кумбалари по зубам.

— Вам следовало бы получше напомнить людям о том, что мы здесь для мирных переговоров, если это возможно, а не ради сражений, — предупредил я своих офицеров.

— Уланы не ввяжутся в бой, пока не получат соответствующего приказа, — заявил Дженаб Шах убежденно. — Но уж тогда они будут сражаться.

Орда кумбаларских всадников приблизилась к нам и остановилась в сотне метров от нашей линии. Знаменосцы расступились и пропустили паланкин вперед, к тому месту, где на лошади во главе моих солдат сидел я.

Занавеси скрывали внутренность красно-золотого паланкина. Я бросил вопросительный взгляд на неподвижные лица знаменосцев, но ни один из них не произнес ни слова. Наконец занавески раздвинулись, и я внезапно увидел перед собой верховного жреца собственной персоной. На нем было роскошное, расшитое крошечными зеркальцами бархатное одеяние. На голове его красовалась высокая шапка из раскрашенной кожи с искусно выделанными пластинками из золота и слоновой кости. А из-под остроконечной шапки смотрело круглое старое лицо. Лицо на удивление злобного черта.

— Приветствую вас, Шаран Канг, — сказал я. — Мы здесь по приказу великого владыки и императора Британии. Мы пришли спросить, почему вы нападаете на наши дома и убиваете наших подданных, ибо наш император не выказывал по отношению к вам ни малейшей враждебности.

Один из проводников начал было переводить мою речь, но Шаран Канг сделал нетерпеливый жест рукой.

— Шаран Канг говорит по-английски, — объявил он странным высоким голосом. — Как говорит он на всех языках. Ибо все языки произошли от языка кумбалари, самого первого и самого древнего.

Должен признаться, дрожь пробежала у меня по спине, когда он заговорил. Я был почти готов поверить в то, что он действительно могущественный чародей, каким считали его здешние жители.

— Столь древний народ должен быть и столь же мудрым. — Я попытался не опускать взора под взглядом этих умных и жестоких глаз. — А мудрый народ не станет сердить владыку и императора.

— Мудрый народ знает, что может защитить себя от волка, — сказал Шаран Канг, и уголок его рта слабо дернулся в улыбке. — А британский волк — это чрезвычайно прожорливый зверь, капитан Бастэйбл. В странах Юга и Запада он полакомился более, чем достаточно, не так ли? Скоро он обратит свой взор в сторону Кумбалари.

— Тот, кого вы ошибочно считаете волком, на самом деле — лев, — заявил я, пытаясь скрыть мое удивление перед тем обстоятельством, что ему было известно мое имя. — Лев, который обеспечил мир, безопасность и справедливость тем, кого он избрал для своего покровительства. Лев, который знает, что Кумбалари не нуждается в его опеке.

Еще некоторое время шел этот обмен вычурными и пустыми фразами, пока Шаран Канг не начал выказывать явного нетерпения и, в конце концов, не сказал:

— Почему столь много солдат пришло в наши земли?

— Потому что вы напали на наши пограничные поселения и убили наших людей, — сказал я.

— Потому что эти «пограничные поселения» построены на нашей территории. — Шаран Канг сделал странный жест рукой. — Мы не алчный народ. Этого нам не требуется. Мы не жаждем новых земель, как народы Запада, ибо знаем: земля не имеет значения, если душа человека способна странствовать по Вселенной. Вам разрешено войти в Теку Бенга, дом всех богов. Там я хочу поведать то, что вам надлежит потом рассказать вашему выскочке-варвару из рода львов, который украсил себя столь пышным титулом.

— Вы готовы выработать договор?

— Да. В Теку Бенга. Но в том случае, если вы возьмете с собой не больше шести человек. — Шаран Канг опустил занавески, и паланкин развернулся. Всадники вновь поднялись в горы.

— Это ловушка, сэр, — сказал наконец Бишт. — Он надеется, что ваше отсутствие обезглавит армию. Тогда ему будет легче напасть на нас.

— Возможно, вы правы, Субадар Бишт, но ведь вам очень хорошо известно, что подобная ловушка все равно не сработает. Гуркхи не страшатся боя. Во всяком случае, они выглядят готовыми ко всему, даже к немедленной схватке.

— Смерть не страшит нас, сэр, — чистая смерть в бою. Меня пугает не мысль о битве. В глубине души я чувствую, что может произойти нечто худшее. Я знаю кумбалари. Они до мозга костей преданы Злу. Я думаю о том, что может ожидать вас в Теку Бенга, капитан Бастэйбл.

С искренним чувством я положил руку на плечо моего верного Субадара.

— Мне лестно, что вы проявляете обо мне такую заботу, Субадар Бишт. Но долг велит отправляться в Теку Бенга. У меня приказ. Я должен уладить инцидент мирным путем, пока только существует подобная возможность.

— Но если в течение одного дня вы не вернетесь, мы двинемся к городу. И буде там нам не представят однозначных доказательств того, что вы живы и в добром здравии, мы атакуем Теку Бенга.

— К этому плану ни добавить ни прибавить, — согласился я.

Итак, на следующее утро я в сопровождении Ризальдара Дженаб Шаха и еще пяти индийских улан ехал к Теку Бенга. Наконец мы увидели окруженную стеной горную крепость, которая, должно быть, вот уже тысячу лет не знала нападения врагов. Разумеется, я не доверял Шаран Кангу и был настороже. Разумеется, я задавался вопросом, почему спустя тысячу лет он внезапно проявил готовность осквернить этот священный город нашим присутствием? Но что я мог сделать? Если он сказал, что готов разработать мирный договор, мне приходилось верить ему.

Я совершенно не мог себе представить, каким образом может быть построен город, подобный этому, на самой крыше Гималаев. Безумные иглы башен и куполов, казалось, издевались над законами гравитации, выставляя их ложными. Кривые стены тянулись по горному склону, и многие здания производили такое впечатление, будто их с осторожностью водрузили на тонкие скальные выступы, едва выдерживающие вес человека. Крыши и стены во множестве украшала сложная резьба с невероятно мелкой проработкой деталей; повсюду были утыканы драгоценные камни, благородные металлы, редкие сорта древесины, жад и слоновая кость. Из растений я видел здесь только истод[4]. С дюжины карнизов свешивались жуткие каменные чудовища. Весь город сверкал в холодном воздухе. Он действительно казался намного более древним, чем какие-либо другие творения рук человеческих из тех, что я видел или о которых читал. И тем не менее, несмотря на все свое великолепие и древность, Теку Бенга показался мне довольно-таки убогим, словно город пережил уже свои лучшие времена. Возможно, возвели его вовсе не кумбалари. Возможно, та раса, что построила его, исчезла каким-то загадочным образом, а кумбалари лишь заняли пустующую крепость.

— Фу! Что за вонища! — Ризальдар Дженаб, давясь, помахал перед носом платком. — Должно быть, они держат своих коз и овец прямо во дворцах и храмах.

Теку Бенга смердел как запущенный крестьянский двор, и зловоние только усилилось, когда мы вошли в главные ворота под мрачными взорами сторожей. Наши лошади рысили по плохо замощенным улицам, загрязненным, к тому же, навозом и прочими нечистотами. Ни одной женщины не было видно. Все, кого нам удалось заметить, было несколько маленьких мальчиков и некоторое число воинов, крутившихся возле нас на своих пони с видимой беззаботностью. Мы ехали по круто забирающей вверх главной улице, где с обеих сторон стояли в ряд одни лишь храмы; путь наш лежал к видневшейся вдали площади — центру города. Храмы были отталкивающе безобразны. Они были построены в том стиле, который ученый, возможно, назвал бы «восточным барокко эпохи декаданса». Каждый дюйм этих храмов был украшен изображением богов и демонов, явно имевших происхождением решительно все существующие мифологии Востока. Здесь смешивались индуистская и буддийская символика, мусульманские и некоторые христианские орнаменты; были и такие, что я посчитал бы египетскими, финикийскими, персидскими, даже греческими и еще какими-то более древними; но ни одно из этих изображений не радовало глаз. Однако я, по меньшей мере, понял теперь, почему этот город называли «домом всех богов» — хотя одно то, что все они находились здесь друг подле друга, выглядело довольно-таки жутко.

— Без сомнения, это не самая здоровая часть земли, — заметил Дженаб Шах. — Я буду только рад, когда мы повернемся наконец к этому городу спиной. Это не то место, где мне хотелось бы умереть, капитан Бастэйбл. Мне страшно. Что станется здесь с моей душой?

— Я понимаю, что вы имеете в виду. Будем надеяться, что Шаран Канг сдержит слово.

— Я далеко не так уверен в том, что слышал, будто он давал слово, — многозначительно произнес Ризальдар, когда мы приблизились к площади и натянули поводья наших лошадей.

Мы остановились перед огромным, богато украшенным зданием, которое хоть и было намного больше, чем все остальные, однако же несло на себе все тот же отвратительный отпечаток смешения стилей. Купола, минареты, закрученные спиралями шпили, решетчатые стены; спускающиеся террасами крыши, подобные тем, что я видел на пагодах; резные колонны; змеевидные завитки; сказочные чудовища, ухмылявшиеся с каждого угла или мрачно взирающие вниз; тигры и слоны, несущие вахту у каждого входа… Здание было выдержано преимущественно в зеленых и шафраново-желтых тонах, однако можно было заметить также красный, голубой, оранжевый, золотой, а кое-какие детали были покрыты серебром и листовым золотом. Казалось, то был самый старый из всех храмов. За ним сияло гималайское небо, на котором бурлили серые и белые облака. Никогда в жизни я не видел ничего подобного. Эта картина наполнила меня глубочайшим предчувствием, точно я находился перед предметами, созданными вообще не человеческой рукой.

Постепенно из всех дверей выступали жрецы в шафрановых одеяниях и мгновенно останавливались, дабы наблюдать за нами с лестниц и переходов этого странного здания — храма или дворца, или и того и другого.

Жрецы выглядели немного иначе, чем воины, которых мы видели перед тем, но они, без сомнения, не были чище. Мне пришло на ум, что кумбалари, не любившие землю, должны были испытывать отвращение к воде. Я рассказал об этой догадке Ризальдару Дженаб Шаху, тот откинул назад свою большую голову в тюрбане и от души рассмеялся.

Жрецы бросали на него взгляды, полные ненависти и презрения. Эти жрецы не были обриты наголо, как большинство других, носивших шафрановые одеяния. Множество длинных сальных косичек свисали на их лица; кое-кто носил усы и бороды, заплетенные таким же образом. Это была гадкая и мрачная толпа. И не один в этой толпе заткнул за пояс или шарф острый кинжал или меч.

Они следили за нами и ждали. Мы отвечали на их взгляды и пытались выглядеть менее встревоженными, чем были на самом деле. Лошади под нами беспокоились, трясли гривами и фыркали, как будто запах этого города даже им казался чересчур назойливым.

Затем из главного (как нам представлялось) входа наконец показался золотой паланкин, несомый четырьмя жрецами. Занавеси раздвинулись в стороны, и перед нами предстал Шаран Канг.

Он улыбался.

— Я здесь, Шаран Канг, для того, — начал я, — чтобы выслушать все, что вы хотите сообщить касательно нападения на наши пограничные поселения, прежде чем мы приступим к выработке договора. После этого мы могли бы жить с вами в мире и добром согласии.

Улыбка Шаран Канга не стала слабее, что, как я надеялся, ничуть не повлияло на твердость моего голоса. Никогда прежде у меня не возникало такого отчетливого ощущения, что я нахожусь в присутствии Абсолютного Зла.

После краткой паузы заговорил он.

— Я слышал ваши слова. Я должен поразмыслить над ними. Пока я думаю, вы будете здесь гостями. — Он указал себе за спину. — Здесь, в храме Грядущего Будды[5]. Это, кроме всего прочего, мой дворец. Самый древний из всех наших старых домов.

Мы спешились, все еще встревоженные. Четыре жреца подняли носилки Шаран Канга и понесли их назад, в храм. Мы следовали за ними. Внутри висел густой дым курений. Здесь царствовал мигающий свет масляных ламп, свисающих на цепях с потолка, и его было явно недостаточно. Нигде не было видно изображения Будды, однако я счел это вполне нормальным, ибо «Грядущий Будда» еще не родился. Мы последовали за паланкином по лабиринту переходов, покуда не оказались в маленьком помещении, где на низком столике, окруженном подушками, были расставлены яства. Здесь паланкин был опущен на пол, жрецы отступили, желая оставить нас наедине с Шаран Кангом. Властным движением руки он пригласил нас занять места на подушках. Мы так и сделали.

— Вы должны поесть и выпить, — произнес Шаран Канг, — тогда все мы будем в лучшем настроении для беседы.

Умыв руки теплой водой в серебряной чаше и вытершись шелковыми платками, мы принялись за еду, поначалу осторожно. Шаран Канг брал с тех же тарелок и налегал на пищу весьма энергично, что в какой-то мере успокаивало нас. Попробовав блюда, мы обрадовались тому, что они, очевидно, не отравлены, ибо вкус был отменный.

Я сделал верховному жрецу комплимент по поводу его гостеприимства, на который тот отвечал весьма любезно. Постепенно он становился куда менее мрачным. Честно говоря, я начинал относиться к нему почти с симпатией.

— Довольно необычно, — сказал я, — чтобы храм использовался одновременно в качестве дворца и при этом носил столь удивительное имя.

— Верховные жрецы Кумбалари, — с улыбкой ответил Шаран Канг, — в то же время и боги, так что им к лицу жить в храме. А поскольку Грядущий Будда еще не пришел, чтобы занять свой дом, то какое место подошло бы мне лучше этого храма?

— Люди, должно быть, очень давно ожидают пришествия Будды. Сколько же лет этому зданию?

— Некоторые его части сооружены немногим более 1500 лет назад. Более ранние — намного, намного древнее.

Я, разумеется, не поверил, а его заявление отнес за счет типично восточной склонности к преувеличениям.

— И все это время здесь жили кумбалари? — осведомился я вежливо.

— Они живут здесь долгое, долгое время. А прежде них жили здесь… другие существа. — В его глазах промелькнуло почти испуганное выражение, и он сухо рассмеялся. — По вкусу ли вам трапеза?

— Она восхитительна, — ответил я.

Постепенно я начинал ощущать к старому жрецу любовь, точно ребенок к доброму деду. Я бросил взгляд на остальных — и в тот же миг меня пронзило недоверие, ибо на всех лицах застыли пустые глупые ухмылки. И я тоже чувствовал какое-то оцепенение! Я тряхнул головой, чтобы прийти в себя. Качаясь, я поднялся и потряс Ризальдара Дженаб Шаха за плечо.

— Все в порядке, Ризальдар?

Он взглянул на меня снизу вверх и засмеялся, потом кивнул с таким видом, будто я изрек нечто чрезвычайно умное.

Теперь я понял, почему меня так потянуло к хитрому старому жрецу.

— Вы подсыпали нам наркотик, Шаран Канг! Почему? Неужели вы думаете, что какие-либо конвенции, которые мы заключим в подобном состоянии, будут уважаться, если мы поймем, что вы подсунули нам зелье? Или вы собираетесь нас одурманить, чтобы мы отдали нашим людям приказ и заманили их в ловушку?

Взгляд Шаран Канга стал жестким.

— Сядьте, капитан! Я не подсыпал вам яда. Я ел все то же, что и вы. Что ж, я тоже, по-вашему, одурманен?

— Может быть… — Я зашатался и только большим напряжением сил удержался на ногах. Комната завертелась вокруг меня. — Быть может, вы привыкли к этим наркотикам, а мы нет. Что это было? Опиум?

Шаран Канг засмеялся:

— Опиум! Опиум! С какой это стати, капитан Бастэйбл? Если вы почувствовали себя нехорошо, так это только потому, что слишком много вкушали сытной пищи кумбалари. Вы ведь привыкли к скудному солдатскому пайку. Почему бы вам немного не поспать и…

Во рту у меня пересохло, на глазах выступили слезы. Шаран Канг тихо бормотал себе что-то под нос и раскачивался передо мной, точно кобра, готовая к прыжку. Я выругался, расстегнул кобуру и вытащил револьвер.

Тотчас появилась дюжина жрецов с мечами наготове. Я попытался прицелиться в Шаран Канга.

— Еще шаг — и он умрет, — хрипло заявил я.

Я не был уверен в том, что они понимали слова, однако, во всяком случае, им было ясно, что я имею в виду.

— Шаран Канг. — Мой голос звучал словно издалека. — Завтра мои люди двинутся на Теку Бенга. Если они не увидят меня живым и в добром здравии, они нападут на город, сравняют его с землей и уничтожат всех его жителей.

Шаран Канг только посмеялся:

— Само собой разумеется, вы будете целы и невредимы, капитан. И более того, вы даже увидите вещи в куда более благоприятном свете. Я уверен.

— Господи! Вам не удастся загипнотизировать меня! Я офицер английской армии, а не ваш безмозглый приверженец!

— Прошу вас, вам нужно отдохнуть, капитан. Завтра…

Краем глаза я заметил движение. Еще двое жрецов устремились ко мне с тыла. Я повернулся и выстрелил. Один из них упал на пол. Второй набросился на меня и попытался отобрать оружие. Я спустил курок, и выстрел сделал большую дырку у него в туловище. С криком выпустил он мое запястье и упал в корчах. Теперь пунджабы стояли возле меня, тоже с пистолетами наготове, и делали все возможное, чтобы поддержать друг друга, ибо из-за наркотика были так же нетверды на ногах, как я.

Дженаб Шах с трудом вымолвил:

— Попытаемся вырваться отсюда, капитан. Возможно, свежий воздух нам поможет. А если мы сумеем добраться до наших лошадей, то, быть может, у нас получится бежать…

— Вы были бы сущими глупцами, если бы покинули это помещение, — тотчас вмешался Шаран Канг. — Даже мы не знаем всех частей лабиринта храма Грядущего Будды. Находятся и такие, кто утверждает, будто некоторые части храма существуют не только в этом времени…

— Молчите! — велел я и вновь направил на него пистолет. — Я не стану больше слушать вашу ложь.

Мы начали пятиться от Шаран Канга и прочих жрецов и держали наши револьверы наготове, оглядываясь по сторонам в поисках двери, через которую проникли сюда. Однако все двери выглядели одинаково. Наконец мы остановили выбор на одной из них и неверным шагом прошли сквозь нее, пребывая в почти полном мраке.

Пока мы подобным образом брели на ощупь в поисках выхода, я вновь и вновь спрашивал себя, какими соображениями руководствовался Шаран Канг, когда подсыпал нам порошки. Но я, вероятно, уже никогда не узнаю, каковы в действительности были его намерения.

Внезапно один из наших людей испустил крик и пальнул в темноту. Сперва я различал только голую стену, но затем, словно из воздуха, выступили два жреца и побежали к нам. Они были безоружны, однако неуязвимы для пуль.

— Прекратите стрелять! — хрипло приказал я, уверенный, что все это лишь обман зрения. — За мной!

Спотыкаясь, я поднялся по лестничному пролету, прорвался сквозь какой-то занавес и очутился в другом помещении, где точно так же была приготовлена трапеза, — однако это была не та комната, где мы обедали. Я заколебался. Быть может, все это воздействие наркотика? Я прошел через комнату, отодвинул маленькую скамеечку и отдернул несколько шелковых занавесок, пока не обнаружил выход. Я прошел сквозь арку и жестоко ударился плечом, когда в коридоре меня качнуло к стене. Еще одно помещение, точно так же, как первое, накрытое к обеду. Еще один выход, а за ним снова лестничный пролет вниз. Коридор.

Не знаю, как долго я бродил без цели, однако было впечатление, будто это длилось целую вечность. Мы совершенно заблудились, и единственное наше утешение состояло в том, что враги явно отказались от мысли преследовать нас. Мы находились в недрах неосвещенной части храма Грядущего Будды. Здесь не было запаха от дыма курений — только холодный затхлый воздух. Все, чего я ни касался, на ощупь было холодным; каждый сантиметр стен, высеченных в скале и усаженных необработанными ювелирными камнями, был покрыт пленкой воды. Порой мои пальцы скользили по частям какой-либо из ужасных скульптур, и я шарахался от жутких видений, которые пробуждало во мне это прикосновение.

Наркотик все еще действовал, однако напряжение, сковывающее тело, уже почти прошло. Голова прояснилась окончательно, и я наконец остановился задыхаясь и попытался определить, где мы находимся.

— Думаю, это та часть храма, которой не пользуются, — проговорил я. — И после всех этих лестниц можно предположить, что она лежит глубоко под землей. Интересно, почему они нас не преследовали? Если мы переждем здесь какое-то время и затем попытаемся незаметно вернуться, у нас будет шанс попасть к нашим и предостеречь их. Будут другие предложения, Ризальдар?

Тишина.

Я пристально вгляделся в темноту.

— Ризальдар!

Ответа не было.

Я полез в карман и вынул коробку спичек. Затем зажег одну.

Все, что я увидел, были лишь жуткие скульптуры, намного более отвратительные, чем в верхней части сооружения. Они казались одновременно и нечеловеческими, и древними, невообразимо древними. Теперь я понимал, почему нас не преследовали. Я тяжело перевел дыхание и выронил спичку. Где же мои спутники?

Набравшись мужества, я вновь позвал:

— Ризальдар! Дженаб Шах!

Только тишина была мне ответом.

Дрожь пробрала меня. Постепенно я начинал верить всему, что рассказывали о власти Шаран Канга. Потеряв голову, я заковылял дальше, попытался было бежать, почти обезумев от ужаса, пока, полностью обессиленный, не рухнул на мертвяще холодный пол храма Грядущего Будды.

Должно быть, на короткое время я потерял сознание, но следующее, о чем я вспоминаю, был звук, весьма своеобразный звук. Далекий кудахчущий смех.

Шаран Канг? Нет.

Я вытянул руки в попытке идти вдоль стены. Однако с обеих сторон была пустота. Коридор остался позади, решил я, и теперь я нахожусь в большом помещении. Я содрогнулся. И вновь этот странный квохчущий смешок.

Затем я увидел впереди крошечный огонек. Я встал и помчался было туда, однако он, должно быть, находился очень далеко, поскольку не становился больше.

А потом я остановился.

И свет начал двигаться в мою сторону!

И по мере того, как он приближался, мерзкий смех накатывал все громче и громче, покуда мне не пришлось отбросить пистолет и зажать руками уши. Свет становился все пронзительнее. От боли я изо всех сил зажмурился. Пол под моими ногами закачался. Землетрясение?

Я отважился на мгновение приоткрыть глаза, и в ослепительном белом свете мне почудилось, что я вижу нечеловеческие скульптуры, построенные, должно быть, машинами древних индусских богов.

А затем пол подо мной расступился, я провалился в пропасть, меня подхватил воздушный смерч и потащил наверх, закручивая, как песчинку, и я переворачивался вниз головой, меня бросало из стороны в сторону, швыряло вниз-вверх, и наконец я полностью лишился рассудка. Я не ощущал более ничего, кроме ледяного беспощадного холода.

А потом исчезли все чувства, даже холод. Я пришел к убеждению, что я мертв, раздавлен и размолот в порошок той силой, что с начала времен таилась под этим храмом и которой страшился даже Шаран Канг, верховный маг Теку Бенга.

И вот настало время, когда я вообще больше ни о чем не мог думать.

Сознание возвращалось ко мне постепенно. Сперва меня посетило несколько смутных видений. Армии миллионов солдат, передвигающиеся на фоне серых и белых деревьев, между которыми пылали черные костры. Юная девушка в белом платье, пронзенная десятком длинных стрел. Я видел множество картин в том же роде, они становились все отчетливее; краски постепенно делались интенсивнее. Я начал ощущать свое тело. Оно было холоднее льда — холоднее даже чем в тот момент, когда я потерял сознание. И самым удивительным было то, что я, несмотря на это, не испытывал никакого неприятного чувства. Я вообще ничего не ощущал. Я просто знал, что мне холодно.

Я попробовал пошевелить пальцами правой руки (я все еще ничего не видел), и мне показалось, что указательный палец приподнялся на несколько миллиметров.

Картины, мелькавшие в моем воображении, становились все отвратительнее. Моим сознанием завладели трупы — зверски изуродованные трупы. Умирающие дети простирали ко мне ручонки в поисках защиты. Солдаты-звери в бесцветной форме насиловали женщин. И повсюду я видел огонь, черный дым, разрушенные дома. Я должен был бежать от этих видений и приложил невероятные усилия к тому, чтобы двинуть рукой.

Наконец рука мне подчинилась, но она была на удивление твердой. А когда я в конце концов согнул ее, меня пронзила такая боль, что я вскрикнул. Странный скрипучий звук. Глаза мои открылись, и сперва я не видел ничего, кроме молочного тумана. Я повернул шею. И снова эта ужасная боль. Зато видения постепенно начали тускнеть. Я согнул ногу и застонал. Внезапно меня точно наполнило огнем, который растопил лед, сковавший мою кровь. Я дрожал всем телом, однако боль отступила. И тогда я понял, что лежу на спине и смотрю в голубое небо. По всей вероятности, я находился на дне какой-то ямы, потому что со всех сторон видел отвесные стены.

Спустя очень долгое время я был уже в состоянии сесть и осмотреться. Я действительно находился в своего рода яме — к тому же созданной руками человека, ибо проход состоял из обтесанного камня. Статуи были те самые, что я видел во время бегства. В дневном свете они казались совсем не такими уж страшными, хотя по-прежнему производили отвратительное впечатление.

Я улыбнулся своему страху. Совершенно очевидно, произошло землетрясение, и храм Грядущего Будды рухнул. Все прочие вещи, которые я видел, были вызваны воздействием наркотика на мое сознание, к тому же затуманенное страхом. Каким-то образом во время землетрясения мне удалось избежать самого худшего, и я, считай, цел и невредим. Я сомневался, что Шаран Кангу и его подручным повезло так же, однако принял благое решение передвигаться с осторожностью, покуда не выпадет случай удостовериться в том, что они не следят за мной сверху. Вероятно, бедный Ризальдар Дженаб Шах и уланы погибли в катакомбах. Однако ж природа, по крайней мере, выполнила за меня мою задачу — в качестве аргумента землетрясение должно было удовлетворить даже Шаран Канга. Если он еще жив, его воззрениям причинен серьезный ущерб, ибо те из его людей, что остались в живых, увидят в буйстве стихии знак богов.

Я поднялся и бросил взгляд на свои руки. Грязь покрыла их настолько плотной коркой, что они приобрели такой вид, будто этот толстый слой лежит на них уже десятилетия. Моя одежда превратилась в лохмотья. Я хотел было стряхнуть с них пыль, но с меня посыпались клочки ткани. Я ощупал сюртук. Ткань… она как будто истлела! На мгновение я растерялся, однако после подумал, что, вероятно, на материал оказал воздействие газ, находившийся в подземных помещениях храма, — тот самый, что, возможно, вместе с наркотиками вызвал у меня странные галлюцинации.

Почувствовав себя немного лучше, я со всеми возможными предосторожностями пустился в дорогу к верхнему краю ямы, находившемуся примерно в тридцати футах над моей головой. Я был чрезвычайно слаб и совершенно оцепенел от страха, скала же крошилась и обламывалась большими кусками, когда я пробовал найти какую-либо опору для ног. Однако, используя в качестве ступенек размытые ключами желобки, я в конце концов вскарабкался на край ямы, забросив ногу, выбрался наверх и осторожно осмотрелся.

Ни малейших следов Шаран Канга или его людей. Честно говоря, не имелось вообще никаких признаков жизни. Куда бы я ни смотрел, я видел только руины. Ни один из домов Теку Бенга не пережил землетрясения. Многие храмы как сквозь землю провалились.

Я встал и пошел по развороченным остаткам мостовой.

И вот тут я внезапно остановился, ибо в первый раз с того момента, как очнулся, заметил нечто, чему никак не мог найти объяснения.

Трупы. Вполне естественно было ожидать, что я обнаружу много трупов, если прошлой ночью здесь действительно бушевало землетрясение. И однако ж их совершенно не было видно. Хотя, может быть, людям удалось бежать из города? Эта мысль меня почти убедила…

Однако вот что ставило в тупик: даже не тот факт, что мостовая пошла трещинами — сквозь эти трещины проросли уже густые сорняки!

И теперь, когда я присмотрелся внимательнее, я увидел повсюду на развалинах вьюнки, крошечные цветочки, пятна вереска. Эти руины были старыми! Должны были миновать годы и годы с того времени, как здесь в последний раз жили люди!

Я облизал губы и попытался собраться с мыслями. Возможно, я вообще нахожусь не в Теку Бенга… Может так статься, что меня утащили прочь от города Шаран Канга и бросили умирать на развалинах какого-то другого города…

Но было слишком хорошо понятно, что это все-таки Теку Бенга. Я узнавал по развалинам все больше и больше зданий. Да и вряд ли существовал еще один такой же город, как Теку Бенга, даже здесь, в загадочных Гималаях. Узнавал я также горы, лежащие вокруг, и дорогу, ведущую наверх к тому, что прежде было городской стеной. Не подлежало сомнению — сам я находился на центральной площади, где стоял храм Грядущего Будды.

И вновь меня пронизала дрожь ужаса. Я снова оглядел себя, покрытого коркой грязи, взглянул на траву под своими рваными сапогами, на обветшавшую одежду, на все эти несомненные признаки, которые точно издевались над моим здоровым человеческим рассудком, ибо бесспорно доказывали: не часы, но годы минули с той поры, как я вырвался из западни, подстроенной Шаран Кангом!

Или я, быть может, все еще во власти грез? Но даже в том случае, если это сон, он никоим образом не напоминал все те видения, что мучили меня до сих пор. И сон всегда можно отличить от реальности, каким бы отчетливым и завершенным он ни был. (Так думал я тогда, но сегодня сильно сомневаюсь в этом…).

Я поднялся на обломок упавшей стены и попытался мыслить последовательно. Как вообще стало возможным, что я все еще жив? Со дня землетрясения должно было пройти по меньшей мере года два — если это было землетрясение. В то же время, если моя одежда выказывала подверженность длительному воздействию разрушительных процессов, то тело мое не носило ни следа подобных изменений. Мог ли тот газ, на который я прежде возлагал ответственность за мою истлевшую одежду, сохранить мое тело? Это было единственное объяснение, к тому же, довольно абсурдное. Все эти обстоятельства мог бы объяснить умудренный ученый; я же до такого еще не дорос. Моя задача состояла теперь в том, чтобы добраться до цивилизации, связаться с моим полком и выяснить, что же произошло на самом деле с тех пор, как я потерял сознание.

Карабкаясь по руинам, я пытался изгнать из головы все эти непостижимые мысли и сосредоточиться на моей непосредственной задаче. Но это было непросто, и я так и не сумел окончательно избавиться от мысли, что вполне мог лишиться здравого рассудка.

Наконец я взобрался на рассыпавшуюся стену и прислонился к обломкам всем своим избитым телом. Поднявшись наверх, я взглянул по другую сторону крепостной стены в поисках дороги, бывшей некогда там. На месте дороги зияла пропасть, как будто скала расступилась, и та часть горы, где стоял город, провалилась в бездну метров на тридцать. Не было совершенно никакой возможности попасть на другую сторону. Я захохотал. Это было усталое хриплое карканье, после которого меня охватило сдавленное рыдание. Судьба каким-то образом сохранила мне жизнь только для того, чтобы я умер на этой безжизненной горе мучительной голодной смертью.

Обессиленный, я опустил голову и, должно быть, на час или два погрузился в глубокий сон, ибо когда я вновь проснулся, солнце клонилось уже к закату. Было примерно три часа пополудни.

Я вскочил, повернулся и бросился бежать назад по руинам. Я должен попробовать пробраться на другой конец города и поискать там возможности опуститься вниз.

Повсюду вокруг меня вздымались заснеженные склоны Гималаев — равнодушные и непоколебимые. А надо мной расстилалось бледно-голубое небо, в котором даже ястребы не описывали кругов. Мне почти казалось, что я — единственное живое существо на земле.

Я отогнал от себя эту мысль, ибо знал: расплатой за чрезмерное увлечение подобными рассуждениями будет безумие.

Когда я наконец был на другой стороне города, меня вновь охватило отчаяние, ибо за сохранившимися стенами начинались отвесные голые скалы, спускавшиеся, по крайней мере, на глубину нескольких сотен метров. Вот, без сомнения, причина возводить город именно в этом месте. Есть (или был) один-единственный доступ к нему, а это означало, что Теку Бенга можно было взять только прямым штурмом. В отчаянии я передернул плечами и занялся размышлениями на тему: какие из растений могут оказаться съедобными. Не то чтобы я моментально проголодался. Я горько улыбнулся. С чего бы это — особенно если учесть, что я по меньшей мере года два провел без еды? Эта шутка заставила меня рассмеяться. Смех мой прозвучал безумно, и я взял себя в руки. Солнце опускалось за горы, воздух стал холодным. В конце концов я забрался под прикрытие двух обломков стены, прислоненных друг к другу, и тотчас же провалился в глубокое забытье без сновидений.

Уже светало, когда я вновь очнулся. Я ощутил новый прилив надежды и принялся развивать своего рода план. Мой кожаный пояс и портупея не сильно пострадали от времени, и хотя немного рассохлись, все же были еще довольно надежны. Я обыщу руины в поисках других кожаных полосок. Где-нибудь еще должна быть лари с припасами; я постараюсь отыскать останки воинов-кумбалари, погибших во время землетрясения, все оставшиеся у меня силы я употреблю на то, чтобы собрать достаточное количество кожи и сплести канат. С помощью каната я мог бы попробовать спуститься с горы. А если при этой попытке я погибну — что ж, эта участь не хуже той, что уготована мне в мертвом городе.

Последующие часы я провел, карабкаясь по руинам, где обнаружил несколько черепов и скелет воина кумбалари, все еще полностью облаченный в меха, железо и кожу. Вокруг его талии был застегнут пояс хорошей сохранности. Я проверил кожу на прочность; она вполне годилась. Моя уверенность росла, и я продолжал поиски.

Я как раз стоял на коленях в развалинах одного из храмов и пытался вытащить из-под обломков другой скелет, когда в первый раз уловил звук. Поначалу я подумал, что его издают кости, которые я тащил по земле, но для этого он был слишком мягким. Тогда я задался вопросом: а что если я вовсе не один в этих руинах? Не ворчание ли тигра я слышу? Нет, хотя очень похоже. Я замер, склонил голову и напряженно вслушался. Гром? Барабанный бой, отраженный горным эхом? Но он должен быть не ближе чем в пятидесяти милях отсюда. Я выбрался из развалин и в это самое время на щебень передо мной медленно стала наползать тень. Огромная черная тень, которую могла бы отбрасывать гигантская птица, если бы форма этой тени не была такой длинной, правильной и округлой.

Вновь я усомнился в своем рассудке и, дрожа, заставил себя обратить взор к небу.

От изумления я всхлипнул. То была не птица, а гигантский воздушный шар! Даже не шар, ибо он имел форму сигары. И все же он не был похож на аэростат, который я как-то раз видел, ибо стенки его, как мне казалось, были построены из какого-то серебристого металла. К корпусу была приделана (а не подвешена на канатах!) гондола, в длину она была почти вровень с самим аэростатом. Но что удивило меня еще больше, так это надпись, сделанная на корпусе гигантскими буквами:

КОРОЛЕВСКАЯ ВОЗДУШНАЯ СЛУЖБА ИНДИИ

На корме выдавались четыре треугольных «крыла», которые больше всего напоминали плоские хвостовые плавники кита. И на каждом сверкающими красками, красным, белым и синим, был нарисован «Юнион Джек»!

Какое-то время я не был способен ни на что иное, кроме как вне себя от изумления взирать на этого летающего монстра. А после принялся скакать среди руин, размахивать руками и вопить что было сил.

Должно быть, я являл собой весьма диковинное зрелище — грязный, облаченный, к тому же, в лохмотья, я носился с криками, как умалишенный, среди развалин. Я был словно потерпевший кораблекрушение Anno[6] Бог знает в каком, который наконец увидел шхуну, могущую стать для него спасением.

Однако ничто не указывало на то, что сия воздушная шхуна меня заметила. Невозмутимо плыла она дальше, направляясь к далеким горам на севере. Четыре мотора стучали равномерно, вращая огромные скрипучие винты, которые, очевидно, и толкали корабль вперед.

Корабль облетел руины и, казалось, намеревался следовать дальше тем же курсом; на меня он обращал внимания не больше, чем уделил бы мухе, вздумай она опуститься на его корпус.

Машины остановились. Я напряженно ждал. Что станет теперь делать летательный аппарат? По инерции он продвинулся еще немного в прежнем направлении.

Когда моторы вновь заработали, шум их стал громче. В отчаянии опустился я на землю. Вероятно, летчик (если там вообще были люди!) решил, что видит внизу нечто, но потом пришел к заключению, что это нечто несущественно и не стоит того, чтобы останавливаться и смотреть. По большому серебристому корпусу прошла дрожь, затем корабль очень медленно полетел назад — как раз к тому месту, где я скорчился на земле, кашляя и задыхаясь. Винты крутились в обратном направлении — почти так же, как у парохода.

Я снова вскочил. Широкая улыбка показалась на моем лице. Сейчас я буду спасен — пусть даже этой странной летающей машиной, изобретенной неведомо когда.

Вскоре огромный корпус — он и в самом деле был размером с небольшой пароход — находился уже прямо над моей головой, затемняя небо. Наполовину свихнувшись от радости, я все еще размахивал руками. Я слышал крики, доносившиеся откуда-то издалека сверху, однако не мог разобрать слов. Взвыла сирена, и я счел ее приветствием, как гудок парохода.

Затем что-то неожиданно обрушилось с неба. Меня сильно ударило по лицу и швырнуло вниз, на скалы. Я хватал ртом воздух и был не в состоянии понять, какого рода выстрел был произведен.

Моргая, я встал и огляделся. На несколько футов вокруг все было покрыто влажным мерцанием. Теперь были видны еще несколько огромных луж. Я полностью вымок. Это была довольно скверная шутка на мой счет — быть может, то был их способ сообщить мне, что я нуждаюсь в ванне? Маловероятно. Дрожа, стоял я и уже наполовину был готов к тому, что летучий корабль ниспошлет мне еще один ливень.

Однако затем я увидел, что корабль быстро опускается на руины. Он завис в небе ниже, все еще не переставала гудеть сирена. Мне посчастливилось, что они не использовали в качестве балласта песок — потому что вода была ничем иным, как балластом! Став намного легче, корабль мог теперь прийти ко мне на помощь значительно быстрее.

Вскоре он был уже немногим выше двадцати футов. Я уставился на надпись на корпусе и на «Юнион Джек» на «хвостовых плавниках». В их реальности не могло быть никаких сомнений. Один раз я видел воздушный корабль, на котором летал мистер Сантос-Дюмон[7]. Однако по сравнению с этим исполином то была грубая чурка. Я подумал о том, что за эти два года, что я «отсутствовал», должно быть, прогресс сделал гигантский скачок.

И вот в брюхе металлической гондолы открылся круглый люк, и оттуда высунулись веселые, типично британские физиономии.

— Простите нас за этот душ, дружище, — крикнул один из них на хорошо знакомом кокни[8], — но мы пытались вас предупредить сиреной. Вы понимаете по-английски?

— Я англичанин! — хрипло сказал я.

— О Боже! Подождите-ка минутку! — Лицо исчезло. — Все в порядке, — объявило оно, выныривая снова. — Стойте где стоите!

Я нервно шагнул назад, и новый страх уже охватывал меня, но на этот раз из люка вывалилась веревочная лестница. Я подбежал к ней и схватился за нее, полный облегчения, но как только руки мои вцепились в нижнюю перекладину, я услышал, как внутри корабля кто-то орет:

— Нет! Еще рано! О Мэрфи, этот идиот! Этот…

Остаток бранной канонады я уже не расслышал, потому что меня потащило по скалам, пока мне не удалось наконец выпустить перекладину. Я упал лицом вниз. Летающая машина немного развернулась в небе и на секунду оставила меня. Я встал и больше не предпринимал никаких попыток снова ухватиться за лестницу.

— Мы спускаемся! — крикнула физиономия. — Оставайтесь на месте!

Вслед за тем два элегантно одетых человека выбрались из люка и принялись спускаться по лестнице. На них была белая форма, сильно смахивающая на ту, что носят в тропиках матросы, но их куртки и брюки были обшиты светло-голубым широким кантом, а знаков различия на рукавах я так и не смог распознать. Я дивился их непринужденной ловкости и скорости, с которой они спустились по раскачивающейся лестнице и размотали трос, уходящий в глубь судна. Когда их отделяло от меня лишь несколько ступенек, они бросили мне трос.

— Теперь не натягивайте, старина! — крикнул человек, заговоривший со мной первым. — Обвяжите ее вокруг груди, прямо под мышками, и тогда мы вас заберем! Понятно?

— Я понял.

Я быстро выполнил его указания.

— Вы надежно висите? — крикнул человек.

Я кивнул и взялся руками за веревку.

«Небесный матрос» дал шкиперу знак.

— Тяни, Берт!

Я услышал ворчание мотора, затем меня потянуло наверх. Поначалу меня жутко крутило, так что мне сделалось совсем дурно, покуда один из стоящих на лестнице не подался вперед и не схватил меня за ноги, сделав, таким образом, мое путешествие более спокойным.

Спустя примерно минуту, которая показалась мне часом, меня дотащили до края люка и доставили в круглое помещение в двенадцать футов в диаметре и восемь в высоту. Это помещение полностью облицовано металлом. Оно напоминало, скорее, стрелковую башню на современном броненосце. Маленькая, моторизированная лебедка, поднявшая меня, была теперь выключена. Это сделал еще один человек в форме (без сомнения, Берт). Остальные взобрались на борт, привычным движением втянули веревочную лестницу и закрыли люк, плотно завинтив его.

В помещении находился еще один человек, стоявший возле круглой двери. Он тоже был одет в белое, кроме того, имелись тропический шлем и майорская звезда на погонах его рубашки. Это был маленький человек с острыми лисьими чертами лица, опрятными маленькими черными усиками, которые он поглаживал сейчас набалдашником своего офицерского стека, взирая на меня с непроницаемой миной.

Спустя очень долгое время (и все это время его большие темные глаза изучали меня с головы до ног) он наконец сказал:

— Добро пожаловать на борт. Вы англичанин?

Я как раз снял с груди трос и смог отсалютовать.

— Да, сэр. Капитан Освальд Бастэйбл, сэр.

— Армия, так? Немножко странно, так? Я майор Пауэлл, Королевско-Индийская воздушная полиция, как вы, вероятно, уже заметили, так? Это — патрульный корабль «Периклес». — Он почесал стеком свой длинный нос. — Сначала заглянем в лазарет, сказал бы я, так?

Он раскрыл круглую дверь и отступил в сторону. Оба матроса помогли мне войти.

Теперь я находился в длинном коридоре, совершенно гладком с одной стороны; с другой же находились большие иллюминаторы. Сквозь них я мог видеть, как под нами медленно исчезают развалины Теку Бенга. На другом конце прохода имелась еще одна дверь, а за ней, когда мы завернули за угол, обнаружилось еще несколько с различными надписями. На одной было написано: «Корабельный лазарет».

Там стояли восемь кроватей, все пустые. Здесь наличествовали все приборы новейшей больницы, включая некоторые аппараты, назначение которых я не смог угадать. Мне позволили раздеться за ширмой и как следует вымыться в ванне, находившейся там же. После этого я почувствовал себя намного лучше, натянул пижаму (тоже бело-голубую) и направился к кровати, уже приготовленной для меня у противоположной стены.

Должен признаться, что тогда я пребывал в состоянии своего рода транса. Мне было трудно все время помнить о том, что я нахожусь в комнате, которая в данный момент летит над Гималаями на высоте в несколько тысяч футов.

То и дело корабль слегка покачивался из стороны в сторону или странно дергался, как иногда вздрагивает поезд, и у меня действительно возникало ощущение, что я нахожусь, скорее, в поезде, в каком-нибудь исключительном «люксе» экспресса первого класса.

Спустя несколько минут в помещение вошел корабельный врач, который обменялся парой слов с санитаром. Тот как раз складывал ширму. Доктор был молодой человек с большой круглой головой и гривой рыжих волос. Когда он говорил, в его речи звучал мягкий шотландский акцент.

— Капитан Бастэйбл, не так ли? — обратился он ко мне.

— Так точно, доктор. Полагаю, что чувствую себя исключительно хорошо. Телесно, во всяком случае.

— Телесно? А что, вы думаете, с головой у вас не все в порядке?

— По правде сказать, сэр, я думаю, что грежу наяву.

— Именно это подумали когда обнаружили вас там, внизу. Во имя всего святого, как вам удалось забраться в эти руины? Как вы это сделали, а?

Задавая мне эти вопросы, он щупал мой пульс, смотрел мне в глаза, словом, делал все, что обычно делает врач, когда не может обнаружить в своем пациенте ничего особенного.

— Не знаю, поверите ли вы мне, если я вам скажу, что поднялся туда, сидя верхом на лошади, — ответил я.

Он издал странный смешок и сунул мне в рот термометр.

— Нет, этому я уж точно не поверю! На лошади! Ха!

— Ну да, — осторожно сказал я после того, как термометр был извлечен. — Я все же поднялся туда именно на лошади.

— Ага. — Он совершенно явно мне не верил. — Возможно, вы это только вообразили… А что, лошадь перескочила через пропасть, да?

— Когда я поднялся туда, пропасти еще не было.

— Не было?.. — Он громко расхохотался. — Бог ты мой! Не было пропасти! Эта пропасть была здесь всегда. Ну, во всяком случае, она появилась до чертиков давно. Поэтому мы и летаем над руинами. Воздушный корабль — единственный способ туда попасть. Майор Пауэлл нечто вроде археолога-любителя. Он добился разрешения патрулировать именно эту область, чтобы в один прекрасный день найти способ исследовать Теку Бенга. О погибших культурах Гималаев он знает больше, чем кто-либо на свете. Он настоящий ученый, наш майор Пауэлл.

— Я не назвал бы кумбалари «погибшей культурой», — сказал я. — Во всяком случае, не в строгом смысле слова. Землетрясение произошло самое большее два года назад. Это было именно тогда, когда я туда и пришел.

— Два года назад? Вы проторчали на этом Богом забытом клочке земли два года? Бедняга вы, бедняга. Однако для такого испытания вы на удивление хорошо выглядите, сказал бы я. — Внезапно он нахмурился. — Землетрясение? Я не слыхал ни о каком землетрясении в Теку Бенга. Вы имеете в виду…

— На памяти нашего поколения в Теку Бенга не было землетрясений. — Это был пронзительный звонкий голос майора Пауэлла, который вошел во время нашего разговора. Он рассматривал меня с известным любопытством, довольно осторожным. — И я очень сомневаюсь, что кто-нибудь в состоянии прожить там целых два года. Для начала, там нет ничего съедобного. С другой стороны, нет никакого иного объяснения тому, как вы туда попали, кроме одного: с частной экспедицией, прилетевшей туда два года назад.

Я невольно улыбнулся:

— Это невозможно, сэр. Два года назад таких кораблей еще не существовало. Куда удивительнее то, как…

— Я полагаю, вам следует получше осмотреть его здесь, — заметил майор Пауэлл и легонько постучал себя тросточкой по голове. — Бедный парень утратил чувство времени. Или еще что-то в том же роде.

— Так когда же вы вступили в Теку Бенга, капитан Бастэйбл?

— 25 июня, сэр.

— Хм. В каком году?

— Ну… В 1902, сэр.

Доктор и майор растерянно переглянулись.

— Превосходно, в том году действительно было землетрясение, — заявил майор Пауэлл. — 1902. Почти все погибли. И среди них действительно было несколько английских солдат… О Господи, но ведь это просто смехотворно! — Он снова повернулся ко мне. — У вас очень тяжелое состояние, молодой человек. Я не стал бы называть его потерей памяти. Это, скорее, своего рода ложная память, ваш рассудок сыграл с вами злую шутку, так? Может быть, вы, как и я, прочитали слишком много исторических книг? Может быть, вы тоже археолог-любитель? Ну что ж, полагаю, скоро мы сумеем вас вылечить и узнаем, что же произошло с вами на самом деле.

— Так что же в моей истории такого странного, майор?

— Для начала, мой хороший, вы немножко слишком хорошо сохранились для человека, который предпринял путешествие в Теку Бенга в 1902 году. С тех пор прошло уже больше семидесяти лет. Сегодня у нас 15 июля. Правда, как я должен с превеликим прискорбием сообщить, года 1973-го, после Рождества Христова, разумеется. Говорит ли вам это что-нибудь?

Я покачал головой:

— Мне очень жаль, майор, но в этом пункте я с вами полностью согласен. Я сошел с ума.

— Будем надеяться, что это ненадолго, — с улыбкой сказал доктор. — Может быть, вы слишком много читали Герберта Уэллса, так?

Из совершенно излишних соображений такта доктор и майор Пауэлл оставили меня одного. Мне сделали укол — какое-то наркотическое вещество — после чего я хоть и стал вялым и сонным, но уснуть все же не мог. Я был абсолютно убежден в том, что какая-то сила в катакомбах храма Грядущего Будды швырнула меня сквозь время. Я знал, что так оно и было. Я знал, что не сошел с ума. Если бы я действительно был сумасшедшим, то было бы мало смысла в том, чтобы сражаться с таким детальным и завершенным бредом — с тем же успехом его можно полностью принять. Однако теперь я хотел получить еще сведений о том мире, куда меня забросило. Мне хотелось обсудить это с доктором и майором Пауэллом. Я хотел знать, есть ли свидетельства тому, что нечто подобное уже происходило, — какие-либо необъяснимые сообщения от людей, утверждающих, будто происходят из другой эпохи. Но эти мысли угнетали меня. Без сомнения, подобные сообщения били. И точно так же не подлежит сомнению, что этих людей объявляли безумцами или шарлатанами и отправляли их в тюрьмы и дома скорби. Если я хочу оставаться на свободе, чтобы побольше узнать об этом мире будущего и отыскать возможность вернуться в мое собственное время, то с моей стороны будет куда как не умно во всеуслышанье настаивать на правде.

Было бы лучше, если бы у меня признали амнезию. Это они поймут скорее. А если они смогут состряпать объяснение тому, как я попал в Теку Бенга, где уже семьдесят лет не ступала нога человека, — тогда я буду считать, что мне повезло!

Придя к определенному решению, я во всех отношениях почувствовал себя намного лучше, откинулся на подушки и погрузился в дремоту.

— Корабль сейчас приземлится, сэр.

Голос санитара вырвал меня из объятий сна. Я начал выбираться из постели, но он удержал меня.

— Не беспокойтесь, сэр. Просто лежите и наслаждайтесь полетом. Как только мы надежно пришвартуемся, мы переправим вас в больницу. Я только хотел проститься с вами.

— Спасибо, — ответил я слабо.

— Вам пришлось столько всего испытать, сэр, — заметил санитар с сочувствием. — Альпинизм в такой местности дело куда как непростое.

— Кто же вам рассказал, что я альпинист?

Он смутился.

— Ну… никто, сэр. Мы только подумали… ну, это было самое простое объяснение.

— Самое простое объяснение? Да, почему бы, собственно, и нет? Еще раз сердечное спасибо!

Он наморщил лоб и отвернулся.

— Не стоит, сэр!

Немного позднее винты, которыми моя кровать крепилась к полу, были отвинчены. Я почти не заметил, что корабль приземлился, — если не считать легкого чувства падения и нескольких встряхиваний. Мою кровать покатили по коридору в ту часть корабля, где, по моему суждению, находился центр.

Огромные створчатые двери были опущены и превратились в трап, по которому можно было спуститься на землю; на него положили сходни, чтобы спустить мою кровать.

Мы оказались на свежем теплом воздухе, и кровать немного подскакивала, когда ее повезли по траве к больничной повозке — судя по большому красному кресту на белой стенке. Заключая по внешнему виду, повозка была моторизированной. Во всяком случае, лошадей нигде не было видно. Когда я осмотрелся, меня ждал второй шок — от изумления. На огромном поле стояли башни, выказывающие большое сходство с парижской Эйфелевой башней, правда, немного меньше ее размерами. Примерно половина этих башен была занята — огромные пирамиды из стальных конструкций, к которым швартовалась добрая дюжина воздушных кораблей. Большинство их было куда крупнее гиганта, доставившего меня сюда. Совершенно очевидно, далеко не все воздушные корабли были военными. Некоторые — торговые, имена на их бортах были выписаны куда более изысканно и вычурно, чем, к примеру, у «Периклеса».

Пока кровать тряслась по траве, доктор бежал рядом.

— Как самочувствие?

— Спасибо, лучше. Где мы?

— Разве вы не узнаете? Катманду. Здесь наша главная квартира.

Катманду! Когда я видел этот город в последний раз, это была типичная азиатская столица с домами, построенными в том архитектурном стиле, что не меняется веками. Однако теперь я видел вдали, за огромными портовыми сооружениями, гигантские здания, вздымающиеся в высоту, этаж за этажом, так что, казалось, они едва не задевали самые облака. Разумеется, внизу были также и непальские строения, однако они, такие маленькие, совершенно терялись рядом с уходящими в небо белыми башнями. Прежде чем меня подняли в моторизированную повозку, я заметил еще кое-что. Это была длинная стальная полоса, лежащая высоко на рядах серых опор и уходящая прочь из города, исчезая за горизонтом.

— А это что? — спросил я доктора.

Он ошеломленно уставился на меня.

— Это? Одноколейка. Ну, просто дорога.

— Вы хотите сказать, что по этому рельсу ездит поезд?

— Именно. — Он замолчал, усаживаясь рядом со мной в повозку. Двери с легким шорохом закрылись. — Знаете, Бастэйбл, ваше удивление выглядит чертовски убедительно. Хотел бы я знать, что же именно с вами не в порядке.

Я решил проверить на нем мою ложь.

— Не может ли так статься, что это амнезия, доктор? — С легким толчком повозка двинулась вперед. Однако я не слышал знакомого тарахтенья двигателя внутреннего сгорания. — А что двигает эту штуку?

— А вы как думаете? Разумеется, пар. Это обыкновенный паровой автомобиль.

— Не бензин?

— Надеюсь, нет! Примитив! Паровой двигатель намного эффективнее. Да ведь вы должны все это знать, Бастэйбл. Я, конечно, вовсе не хочу сказать, что вы намеренно и сознательно пытаетесь ввести меня в заблуждение, но…

— Я думаю, вам лучше исходить из того, что я забыл решительно все, кроме своего имени, доктор. Все прочее, вероятно, проистекает из тех безумных представлений, во власти которых я находился. Результат переутомления и отчаяния, ведь это иногда случается. Возможно, вы обнаружите, что я принадлежал к одной из горных экспедиций, исчезнувших некоторое время назад.

— Да. — В его голосе звучало облегчение. — Я уже думал об альпинистах. Вы действительно больше ничего не можете вспомнить о восхождении? Об именах остальных участников… или что-нибудь в этом роде?

— Боюсь, что нет.

— Ну ладно, — сказал он, довольный и этим, — во всяком случае, начало положено.

Наконец машина остановилась, мою кровать вместе со мной выкатили наружу, на этот раз на высокий пандус, специально предназначенный для этой цели. Двери открылись без всякого участия людей, и я очутился в чистом светлом коридоре, откуда попал в помещение, казавшееся таким же чистым и светлым. О его предназначении оставалось только гадать.

— Мы на месте, — сказал доктор.

— И где же мы?

— В больнице Черчилля — ее назвали в честь последнего вице-короля лорда Уинстона. Он много всякого хорошего сделал для Индии, наш Черчилль.

— Не тот ли это Черчилль, который книги писал? Отчеты о войне? Тот самый парень, который со своими уланами начал наступление в Омдурмане в 1898 году?

— Я думаю! Но это было в самом начале его карьеры. Вы однако довольно хорошо подкованы по части истории!

— Ну да, потом ему пришлось здорово поднапрячься, — улыбнулся я, — чтобы стать вице-королем Индии!

Доктор снова бросил на меня странный взгляд:

— Ну хорошо, капитан Бастэйбл. Вы пробудете в Катманду только день или два — пока в Калькутту не отправится больничный поезд. Полагаю, вы нуждаетесь в специалисте… по амнезии. Самый ближайший из них находится в Калькутте.

Я подавился вопросом. Я как раз думал о том, неужели Калькутта изменилась так же, как Катманду.

— А нынче здесь довольно мирное местечко, не правда ли? — сказал я.

— Мирное? Надеюсь. Время от времени у нас бывают небольшие неприятности с националистическими экстремистскими группами, но ничего серьезного. Войн здесь не было уже сто лет.

— В таком случае у меня и впрямь очень серьезные провалы в памяти, — сказал я улыбаясь.

Он неловко остановился возле моей кровати.

— Э… ну да… а! — вскричал он с облегчением. — Вот и ваша сестра. Прощайте, Бастэйбл. Держите хвост пистолетом! Я хотел только еще… — Он взял медицинскую сестру за локоть и увлек ее наружу; дверь за ними захлопнулась.

Я не был бы мужчиной в полном смысле этого слова, если бы не признался, что появление моей сиделки возбудило во мне одновременно радость и удивление. Я успел бросить на нее лишь один взгляд, однако этого было довольно, чтобы я понял, насколько все изменилось с 1902 года. Сестринская форма состояла из бело-голубого крахмального платья и высокого чепца, аккуратно приколотого к ее каштановым волосам. Совершенно обычная сестринская униформа, за исключением одного лишь обстоятельства: подол ее юбки отстоял от пола самое меньшее на десяток дюймов, овевая самую прелестную пару ножек, какую я когда-либо видел, за исключением сцены императорского театра на Лечестерской площади. Разумеется, такая одежда предоставляла сестре большую свободу движений и была существенно практичнее. Я спрашивал себя, неужели все женщины этой эпохи одеты так практично и так привлекательно. Если да, то впереди во время моего невольного путешествия в будущее меня ждало немало нечаянных радостей!

Полагаю, что-то беспокоило мою сестру, когда она вернулась, потому что ее появление в равной степени повергло меня в смущение и очаровало. Было трудно видеть в ней обыкновенную честную молодую женщину (в действительности довольно-таки чопорную), поскольку, по представлениям моего времени, она была одета как девочка из ревю! Должно быть, я весьма заметно покраснел, потому что первым делом она пощупала мой пульс.

Спустя краткое время вошел майор Пауэлл и придвинул к моей кровати металлический стул.

— Ну, как вы себя чувствуете, старина?

— Намного лучше, — ответил я. — Думаю, я страдаю потерей памяти.

(Я так часто повторял эту фразу, что стало казаться, будто я пытаюсь убедить самого себя!)

— Доктор уже говорил. Весьма вероятно. А вы вспоминаете поездку в горы, так?

— Полагаю, что-то вроде восхождения на гору… да, припоминаю, — сказал я довольно естественным тоном.

— Великолепно! Еще немного, и ваша память к вам вернется. Знаете, меня ужасно интересует то, что вы рассказали. Для меня это было бы изумительным везением, если бы вы действительно прибыли из 1902 года, так.

Я слабо улыбнулся:

— Почему же, майор Пауэлл?

— Это было бы чрезвычайно полезно для моих исследований. К Теку Бенга у меня совершенно особый интерес. Знаете ли, этот город представляет собой загадку в архитектурном и историческом отношении. По всем законам логики, его просто не должно существовать. А снимок с воздуха, который мы сделали, демонстрирует такое смешение архитектурных стилей, что напрашивается вывод: долгое время этот город был точкой пересечения различных культур всего мира. Невозможно поверить, я знаю.

— И тем не менее, я совершенно с вами согласен, — сказал я. — Кроме того, я думаю, там представлены некоторые культуры, происхождение которых относится к эпохам, предшествующим какой-либо историографии. Это действительно очень, очень древние строения.

— Существуют, разумеется, различные мифы на этот счет. Однако на удивление немногочисленные. Большинство жрецов-кумбалари погибли во время землетрясения 1902 года, а остальное население этой области девственно-невежественно. После землетрясения они вообще больше не говорят о Теку Бенга; основная же часть изустных преданий утрачена до того, как в этом районе появились ученые. Полагаю, в этом и состоял ваш научный интерес, так? Поиски объяснений. Чертовски опасная экспедиция. Такая опасная, что мне никак не решиться, даже с воздушного корабля. Погодные условия так часто меняются. Даже экспедиция, оснащенная наилучшим образом, может разбиться. — Он нахмурился. — И все же поразительно, что я никогда ничего не читал о вашем предприятии. Я думал, что прочел все, что так или иначе связано с Теку Бенга. Я уже направил на поиски наших архивных служащих. Чтобы выяснить, в каком полку вы служили и все такое. Скоро вы будете знать, кто вы такой. И если мы установим, что дома у вас остались родные, мы вас отправим к ним.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал я.

— Это самое малое, что мы можем сделать. Вы действительно археолог? Вы можете вспомнить?

— Полагаю, уже да. В определенном отношении, — согласился я. — Я явно знаю очень многое о прошлом и абсолютно ничего о… настоящем.

Он коротко рассмеялся:

— Думаю, что понимаю вас. Так и есть. Постоянно копаешься в прошедшем. Во многих отношениях тогда было немного лучше, чем сегодня, так?

— Я бы полнее ответил на ваш вопрос, если бы мог вспомнить о чем-нибудь таком из современной жизни. — Теперь рассмеялся уже я.

— Да, разумеется. — Его лицо вновь обрело серьезное выражение. — Вы хотите сказать, что можете вспомнить обо всем, что имело место до 1902 года, — стало быть, задолго до вашего рождения — и совершенно ничего не знаете о том времени, которое последовало затем? Это самый своеобразный случай потери памяти, о каком я когда-либо слыхал. Вы должны были быть очень хорошим ученым, если ваша «память» так детальна. Могу ли я каким-либо образом помочь… восстановить ваши воспоминания?

— Вы могли бы кратко обрисовать историю после 1902 года. — Я решил, что очень ловко навел его на эти мысли.

Он пожал плечами:

— Собственно, не так уж много и случилось. Семьдесят лет славного мира, все при всем. Довольно скучно.

— И никаких войн?

— Ничего, что заслужило бы названия войны. Думаю, последнее тяжелое столкновение было бурской войной.

— В Южной Африке?

— Да, в 1910 году. Буры упорно добивались независимости. Заметьте, они были при этом не совсем неправы. Но мы их успокоили. Сражались шесть месяцев и потом еще сделали им целую кучу уступок. Судя по всему, что я читал, это, должно быть, была довольно кровавая война. — Он вытащил из кармана куртки сигарету. — Вам не помешает, если я закурю?

— Ни в коем случае.

— Может быть, вы тоже хотите?

— Благодарю.

Я взял сигарету.

Он быстро улыбнулся, зажигая мою сигарету предметом, похожим на коробочку с трутом, — своеобразный переносной зажигатель, решил я. Я постарался не слишком таращить глаза на эту штуку, когда наклонился вперед, чтобы прикурить.

— Я чувствую себя немножко школьным учителем, — признался он и сунул переносной зажигатель в карман. — То есть, когда я вам все это рассказываю. Но если это вам в чем-то поможет…

— Определенно поможет, — заверил я его. — А что сталось с остальными великими державами — Францией, Италией, Россией, Германией…

— И Японией, — добавил он почти нехотя.

— Какие трудности у них с колониями?

— Ничего существенного. К тому же, некоторые это заслужили. Тот способ, с помощью которого русские и японцы держат в повиновении свои китайские владения!.. — Он закашлялся. — Не могу утверждать, что хорошо знаю их методы. Хотя китайцы, разумеется, тоже довольно-таки неуправляемое стадо. — Он глубоко затянулся. — Американцы немного ленивы — особенно в их индокитайских колониях, однако мне это все же милее, нежели иной способ действий…

— У американцев есть колонии?

Он невольно рассмеялся над моим вопросом:

— Забавно звучит, не так ли? Куба, Панама, Гавайи, Филиппины, Вьетнам, Корея, Тайвань — о да, у них внушительная империя, тут уж ничего не скажешь. Разумеется, они это так не называют. «Великое Американское Содружество Независимых Государств». Их отношения с Россией и Францией были одно время довольно напряженными, но относительно Англии до сих пор соблюдаются все обязательства. И пусть все идет дальше так же спокойно, сказал бы я. Наша империя — и Pax Britannica — по мне так, пусть они переживут всех.

— Но были некоторые люди, — осторожно заметил я, — в годы, близкие к 1902-му, которые уже предвидели распад Британской Империи.

Майор Пауэлл рассмеялся от души.

— Распад? Вы имеете в виду ипохондриков, вроде Редьярда Киплинга, Ллойд Джорджа и тому подобных людей? Боюсь, Киплинг сегодня больше не наслаждался бы прежним авторитетом. Хоть он и был настоящим человеком, но я думаю, в последнюю минуту утратил веру. Если бы он не погиб на бурской войне, то он еще изменил бы, надо полагать, свои воззрения. Нет, я думаю, можно с полным правом сказать, что самой старой империи мира суждена стабильность, какой она еще никогда не знала. Равновесие сил сохраняется очень хорошо. И это, в конце концов, вовсе не во вред туземцам.

— Катманду очень сильно изменился с 1902 года.

Он снова бросил на меня подозрительный взгляд:

— Знаете что, Бастэйбл, если бы я ничего не знал, я мог бы почти поверить в то, что вы действительно семьдесят лет проторчали на этой проклятой горе. Это в высшей степени поразительно — слышать, как такой молодой парень, как вы, говорит о прошлом подобным образом.

— Мне очень жаль…

— Вам не нужно извиняться. В конце концов, не ваша же вина! Но должен сказать, что психиатры на вас не нарадуются!

Я улыбнулся:

— То, что вы говорите, не кажется мне таким уж оптимистичным. — Я указал на окно. — Вы не были бы настолько любезны, чтобы поднять жалюзи?

Он взял маленький ящичек, лежавший на моем ночном столике. На ящичке имелись три кнопки.

— Нажмите на эту! — посоветовал он мне. Я сделал, как он сказал, и, полный изумления, увидел, как жалюзи сами собой медленно свернулись рулоном и открылся вид на белые башни Катманду и часть аэропарка.

— Они прекрасны, — сказал я, — эти воздушные корабли.

— Да, разумеется, — отозвался он. — Я тоже так думаю. Знаете ли, для нас они стали уже чем-то само собой разумеющимся. Однако воздушный транспорт действительно дал Индии очень многое И империи и, в конце концов, всему миру, если угодно. Возможность быстрой коммуникации. Незамедлительная торговля. Большая мобильность.

— Что меня удивляет, — признался я, — так это то, что они удерживаются в воздухе. Я думал, газосодержащая камера все же металлическая.

— Металл! — Он затрясся от смеха. — Хотел бы я поверить в то, что вы меня ловко дурачите, Бастэйбл! Металл! Полость состоит из борового волокна. Оно прочнее стали и несравненно легче. Газ — это гелий. В кабине кое-что сделано из металла, но в основном используется пластмасса.

— Пласт… что это? — осведомился я, полный любопытства.

— Гм… Пластмасса… Ее изготавливают из химических соединений… О Господи, вы должны же были слышать о пластмассе, приятель! Я предполагаю, это своего рода резина, но ее можно изготавливать различной прочности, различной формы и упругости.

Я отказался от попыток понять майора Пауэлла. Даже в лучшие времена я никогда не был большим специалистом в области естественных наук. Я принял загадку его «пластмассы», как мальчиком в школе принимал тайну электрического света. И все же перед лицом всех этих новшеств и чудес меня утешало то, что некоторые вещи изменились совсем незначительно. В действительности они даже стали лучше.

Отчаянные критики империализма моих дней очень быстро потеряли бы дар речи, если бы им довелось услышать то, что только что услышал я, — и увидеть доказательства процветания и стабильности, как видел их я из моего окна. В этот миг я пылал гордостью за свою державу и благодарил Провидение за взгляд на Утопию. На протяжении последних семидесяти лет белый человек достойно нес свое бремя[9], такое сложилось у меня впечатление. Майор Пауэлл встал, подошел к окну и выглянул, словно услышал мои последние мысли; руки его обхватили за спиной офицерский стек.

— Как бы хотели викторианцы дожить до этого, — пробормотал он. — До времени, когда все их мечты и идеалы воплотились с такой полнотой. Но и для нас еще осталось достаточно работы. — Он повернулся, цепко поглядел на меня; его лицо наполовину скрывала тень. — И основательное изучение уроков прошлого помогает нам в этой работе, Бастэйбл.

— Уверен, что вы правы.

Он кивнул.

— Я знаю, что прав. — Он выпрямился и отсалютовал мне стеком. — Ну, дружище, мне пора. Долг зовет.

Он шагнул к двери. И тут неожиданно произошло нечто странное. Приглушенный толчок, от которого, казалось, вздрогнуло все здание. Я услышал, как вдали взвыли сирены и забили колокола.

Лицо майора Пауэлла внезапно стало мрачным, он побледнел, его глаза заблистали гневом.

— Что это было, майор?

— Бомба.

— Здесь?

— Анархисты. Безумцы. Смутьяны. Европейцы с их излишней самоуверенностью. Ни в коем случае не индийцы. Немцы, русские, евреи — у них всех есть свой интерес в разрушении порядка.

Он устремился вон из комнаты. Теперь его действительно призывал долг.

Внезапный поворот от спокойствия к насильственным деяниям — от такого у меня перехватило дыхание. Я вновь откинулся на подушки и попробовал разглядеть, что происходит снаружи. Я видел армейские машины, мчащиеся через аэропарк. Вдали раздался еще один взрыв. Кто же в мире может быть столь безумным, чтобы желать разрушения такой Утопии?

Было так же мало смысла размышлять о причинах взрыва, как и ломать себе голову над тем, как же мне удалось совершить путешествие в 1973 год. События, последовавшие в Катманду после случая с бомбой, промелькнули перед моими глазами слишком стремительно, покуда меня, словно редкостный музейный экспонат, таскали по этому миру. На следующее утро меня погрузили на однорельсовый поезд, следующий в Калькутту. Поезд имел форму воздушного корабля с той только разницей, что был построен из стали и блестел латунью и цветными лакированными поверхностями. Он тащил за собой пятьдесят вагонов и мчался с устрашающей скоростью, достигавшей на прямых участках ста миль в час. Движущая сила этой невероятной машины была, как я узнал, электрический ток. Сделав несколько промежуточных остановок, мы достигли Калькутты за один день. Калькутта произвела на меня впечатление гигантского города, куда обширнее той Калькутты, что я знал; со сверкающими высотными строениями из стекла и бетона, перед которыми все то, чему я прежде дивился в Катманду, выглядело ничтожно малым. В Общественном Госпитале Калькутты меня обследовали двадцать специалистов, но все они объявили себя бессильными, и было принято решение как можно скорее отправить меня в Англию ближайшим воздушным транспортом. Мысль о том, чтобы преодолеть такое огромное расстояние по воздуху, наполняла меня поначалу беспокойством. Я все еще не мог поверить в существование материала, который был бы одновременно и легче, и прочнее стали, и точно так же трудно было мне довериться человеку, утверждавшему, будто может пролететь четыре тысячи миль без промежуточных приземлений.

По целому ряду причин местная администрация предпочитала видеть меня в Англии, и одна из них заключалась, разумеется, в том, что чиновникам не удалось откопать в канцеляриях некоего капитана Бастэйбла, который числился бы в течение последнего десятилетия без вести пропавшим из своего полка. Они также подняли и документацию моего собственного полка и, естественно, установили, что в 1902 году какой-то капитан Бастэйбл действительно погиб в Теку Бенга. И теперь я был не только врачебной загадкой, но и представлял собой проблему для армейской службы безопасности, которая непременно хотела знать, как этот «Таинственный» (как они меня именовали) смог добиться идентичности с человеком, погибшим семьдесят лет назад. Я думаю, они подозревали во мне нечто вроде иностранного шпиона, однако, как я узнал потом, их объяснения на этот счет были такими же мутными, как и мои собственные.

Так что я занял место на большом линейном корабле небесных просторов, А Л. «Огни Дрездена», корабле, построенном совместными усилиями немецкой фирмы «Крупп. Воздушный Транспорт, А. О.»[10] и британским предприятием «Виккерс. Императорские Воздушные Пути Сообщения»[11]. Зарегистрированы «Огни Дрездена» были как чисто британская собственность и несли соответствующие опознавательные знаки, однако капитан и добрая половина команды были немцами. Как выяснилось, немцы были первыми, кто применил воздушный транспорт в широких масштабах и, между прочим, закрывшаяся компания «Цепеллин»[12] распространила развитие воздушных кораблей по всему миру, пока Великобритания в сотрудничестве с Америкой не разработала боровое волокно и метод, с помощью которого корабли можно было поднимать и опускать без балласта.

«Огни Дрездена» были оснащены прибором, который мог нагревать или остужать гелий при большой скорости и сложных маневрах. На борту огромного лайнера находились также новейшие модификации электрической счетной машины, которую люди 1973 года называли «компьютер» и которая была в состоянии корректировать курс корабля автоматически, без участия человека. Природу тяги я так и не смог до конца изучить. Это была одна-единственная огромная газовая турбина, и она приводила в движение гигантский винт — или, лучше сказать, пропеллер. Этот аппарат находился между больших хвостовых стабилизаторов. Возле него имелись также вспомогательные моторы. Они служили также для того, чтобы корректировать курс, обеспечивать повороты до 360 градусов, угловые отклонения, маневрирование, а также взлет и посадку корабля.

Однако я еще не вполне описал непосредственное, чрезвычайно внушительное впечатление, производимое этим могучим воздушным судном. Оно было добрых тысячу футов в длину и триста в высоту (при этом большую часть высоты занимала, разумеется, газовая камера). У него имелись три палубы, расположенные одна над другой; внизу размещался первый класс; что до третьего, то он был на самом верху. Эта цельная гондола была в действительности нераздельна с газосодержащей камерой. Впереди, в сужающемся носу корабля, располагалась рубка, где постоянно несли службу более дюжины офицеров, выполняя всю сложную «мыслительную работу» корабля.

Три причальные мачты требовались «Огням Дрездена», чтобы авиалайнер уверенно чувствовал себя на земле, и когда я впервые увидел его в аэропарке Калькутты (расположенном в десяти милях от города), у меня захватило дух, ибо рядом с этим кораблем все остальные — а их было несколько и довольно крупных — выглядели рыбешками возле кита. Я слышал уже, что он может взять четыреста пассажиров и пятьдесят тонн груза. Увидев корабль, я поверил в это.

Лифт доставил меня и несколько других пассажиров через металлические клетки причальной мачты наверх, на посадку, где имелись крытые сходни, ведущие в коридор внутри корабля. Я ехал первым классом вместе с моим сопровождающим, неким лейтенантом Джаггером; под его надзором я находился до самого прибытия в Лондон. Условия проживания на этом корабле были настолько комфортабельными, что затмевали решительно все, что можно найти в классе «люкс» океанских путешествий наших дней. Оглядевшись, я начал понемногу успокаиваться. А когда «Огни Дрездена» снялись с якоря и с удивительной грацией взмыли в небо, я почувствовал себя едва ли не увереннее, чем на земле.

Поездка из Калькутты в Лондон длилась (с короткими остановками в Карачи и Адене) всего семьдесят два часа! Три дня, за которые мы пролетели Индию, Африку, Европу и три больших океана, при всевозможных погодных условиях! Я видел проплывающие внизу города, видел пустыни, горы и леса, исчезающие подо мной. Видел облака, выглядевшие живыми существами; проплывал над тучами, покуда внизу шел дождь, а у нас было спокойно и солнечно! Над нами расстилалось голубое небо, в то время как люди на земле мокли от дождя! Я питался за столом, который стоял так же надежно, как в отеле «Рид» (и кушанья были такими же дорогими, как там), пока мы пролетали над Индийским океаном; я наслаждался ужином в то время, как внизу проплывали пылающие пески Сахары.

К тому времени, как мы прибыли в Лондон, полет стал для меня совсем естественным делом. Без сомнения, это был самый удобный способ путешествия, и к тому же самый аристократический.

Вынужден признаться, постепенно я начал считать себя счастливейшим человеком в истории нашего мира. Меня выхватили от смертельной опасности землетрясения 1902 года и уложили на колени комфортабельного существования 1973 года, в мир, который, судя по всему, решил большинство своих проблем. Разве это не величайшая удача, в которую почти невозможно поверить? Должен сознаться, именно так я тогда и думал. Мне только предстояло еще свести знакомство с Корженёвским и другими.

Прошу простить мне отступление. Я должен рассказывать историю так, как она происходила, и дать вам представление о моих чувствах по мере того, как развивались события, а не говорить о том, что думал об этом впоследствии.

Итак, на закате третьего дня мы пролетели канал[13], и я смог увидеть, как далеко под нами вынырнули белые скалы Дувра. Вскоре после этого мы описали круг над огромным аэропарком Крэйдона в Сарри и начали посадку. Крэйдон был самым большим аэропарком Лондона, поскольку, само собой, такую огромную гавань не разместишь в Пикадилли. Крэйдоновский аэропарк был, как я позднее выяснил, самым большим в мире и охватывал свыше двенадцати миль. Здесь царило оживленное движение, о чем вряд ли стоит упоминать отдельно, десятков больших и малых, старых и новых, военных и гражданских кораблей. Те из нас, кто проделал весь путь из Индии, не должны были проходить таможенной инспекции, и мы прошли через вокзал прибытия и заняли места в специальном поезде на Лондон. И снова я был околдован всем тем, что разворачивалось вокруг меня, и был благодарен спокойному, ободряющему присутствию лейтенанта Мика Джаггера, который сопровождал меня на новое место и сейчас занял место рядом со мной.

Лейтенант Джаггер достал в Крэйдоне газету и теперь протянул ее мне. Я с благодарностью взял. Размеры и самый вид газеты были мне непривычны, как и часть сокращений, однако я понял содержание большинства статей. Это была первая газета, увиденная мною со дня моего прибытия в 1973 год. У меня было десять минут просмотреть ее, прежде чем мы прибыли в Лондон. За это время я узнал о новой конвенции, подписанной великими державами. Она закрепляла общие цены на многие товары (как отвратительно было бы это представителям «свободного рынка»!) и согласовывала различные основополагающие законы, которые служили только к пользе граждан всех государств, подписавших конвенцию.

В будущем невозможно станет больше, сообщала газета, чтобы какой-нибудь преступник совершил злодеяние в Тайване и, к примеру, бежал через море в Японскую Манчжурию или Британский Кантон. Закон был единогласно принят всеми великими державами, ему препятствовало значительное число лиц, находящихся не в ладах с правопорядком, — группы нигилистов, анархистов или социалистов, каковые, как поведала мне газета, имеют своей целью только разрушение во имя собственных прихотей. Было еще несколько других сообщений, часть их была непонятна, а часть незначительна, но я пробежал глазами все упоминания о нигилистах, поскольку они находились в известной связи с моим приключением в первый день в Катманду. По мнению газеты, эти акты насилия абсолютно бессмысленны, ведь вся цивилизация неудержимо движется к миру, порядку и законности для всех и каждого. Что же на уме у этих безумцев? Некоторые из них, естественно, были националистами всех мастей, требующими независимости для своего региона задолго до того, как эти регионы подготовлены к независимости. Но все остальные — чего добиваются они? Разве возможно сделать Утопию лучше? Так спрашивал я сам себя.

И вот мы прибыли на станцию Виктория, где в общем и целом еще сохранился викторианский вокзал, каким я помнил его с 1902 года.

Когда мы вышли из поезда и направились к выходу, я увидел, что, несмотря на ночь, город лучится огнями.

Электрическое освещение всех возможных цветов и сочетаний исходило из каждой узкой башни и каждого круглого купола. Залитые ярким светом подъезды, пандусы и скаты, и на всех уровнях вокруг этих башен двигался моторизированный транспорт. Машины поднимались вверх, спускались вниз, и казалось, будто они висят в воздухе.

В этом новом Лондоне не было отвратительных рекламных щитов, не было светящихся рекламных надписей и безвкусных лозунгов, а когда мы съехали вниз по одному из скатов, я установил, что не было здесь больше и убогих трущоб, так хорошо знакомых мне по Лондону 1902 года. Нищета побеждена! Болезни изгнаны! Разумеется, нужда здесь никому не известна!

Надеюсь, мне удалось хотя бы частично передать чувство восторга, которое я ощутил при первой своей встрече с Лондоном 1973 года. Не было ни малейшего сомнения в его красоте, чистоте, удивительно хорошо организованных удобствах для жителей. Без сомнения, все люди здесь отлично питались, они приветливы, хорошо одеты и во всех отношениях чрезвычайно довольны своей судьбой. Весь следующий день доктор Петерс водил меня по Лондону в надежде, что знакомый пейзаж пробудит мое сознание ото сна. Я играл с ним в эту игру, поскольку у меня не было слишком большого выбора. В конце концов они откажутся от этого, я отдавал себе в этом отчет. Тогда я буду свободен и смогу выбирать, чем мне заняться. Возможно, я опять пойду на службу в армию, потому что привык к солдатской жизни. Но пока я не определился, я — человек без определенной цели. С тем же успехом я мог делать то, чего ожидали от меня другие. Куда бы я ни пришел, я удивлялся переменам, происшедшим с этим некогда грязным городом, покрытым пеленой тумана. Туман относился уже к области прошлого, воздух был чистым и свежим. Деревья, кусты, повсюду — цветы, где только были клочки зелени. Вокруг в больших количествах летали птицы и бабочки. На прекрасных площадях плескали фонтаны; мы то и дело натыкались на духовые оркестры, развлекающие публику, кукольный театр или каких-нибудь негритянских певцов. Не все старые здания исчезли. Я видел мост Тауэр и сам Тауэр такими сверкающе-чистыми, будто их только что построили; как и собор св. Павла, и здание Парламента, и Букингэмский дворец (где была резиденция нового короля Эдуарда — Эдуарда VIII, в те времена довольно пожилого человека). Как всегда, британский народ взял самое лучшее из новшеств и сохранил лучшее из старого.

Постепенно я стал смотреть на свое пребывание в 1973 году как на дивный отпуск. Отпуск, который, если мне повезет, будет длиться вечно.

Должен признаться, следующие шесть месяцев я вел весьма комфортабельную жизнь. Я по-прежнему симулировал амнезию и, разумеется, ни одно из средств, применяемых вранами, не могло возвратить мне «память». Временами мне даже представлялось, что мир 1902 года — не более, чем сон, — в высшей степени подробный, детальный, но все же сон. Поначалу меня это беспокоило, однако вскоре вопрос принадлежности к той или иной эпохе перестал играть для меня какую-либо роль.

Я стал своего рода феноменом и на короткое время превратился в знаменитость. О моем загадочном появлении в Гималайских горах сочинялись газетные статьи, и предположения, особенно бульварной прессы, делались все более и более дикими. Некоторые из них были настолько фантастичны, что даже граничили с правдой! У меня брали интервью для кинематографа (эти цветные картины могли и говорить, и двигаться!), записывали беседы со мной на маркофон[14] — это версия телефона, принимающего передачи с центральной станции почти в каждом доме: последние известия, пьесы, развлекательную музыку.

Слушатели подчас усиливают сигнал маркофона настолько, что ухо едва выдерживает. Их можно слышать даже из другого дома — при желании.

Кроме того, я участвовал в одном приеме, на котором присутствовал также премьер-министр от либеральной партии, сэр Джордж Браун (либералы правили страной свыше тридцати лет, а консерваторы превратились в партию, обреченную на поражение). Я пришел к выводу, что социалистические требования конца IX — начала XX века оказали позитивное воздействие на такие разумные политические партии, как либеральная, и действительно дали толчок множеству социальных улучшений, свидетелем которых я и стал. Лишь в самое последнее время — я едва мог себе это представить! — змея социализма вновь начала поднимать голову. Не то, чтобы нигилистические воззрения нашли себе много сторонников среди британского народа. Как обычно, эту идеологию использовали несколько фанатиков и истеричных интеллектуалов как средство осуществления своих личных безумных идей.

Первые полгода я провел в разъездах по всем областям Великобритании — на шинном транспорте, воздушных кораблях, автомобилях с паровым двигателем, электромобилях и, разумеется, обнаружил, что почти вся страна изменилась до неузнаваемости. Большие города обустроены по лондонскому образцу. Между ними осуществлялась постоянная и скорая связь. Там, где некогда торговля создала оптимальные условия для коммуникаций, теперь каждый мог извлекать выгоду и удовольствие.

Население значительно возросло, но английский рабочий стал таким же состоятельным, каков был буржуа средней руки в 1902 году, и ему требовалось работать всего лишь тридцать часов в неделю, чтобы вести поистине роскошную жизнь. Не было никаких проблем в том, чтобы найти для себя дом с хорошей обстановкой и работу, поскольку те, кто оказывались на родине «лишними», теперь охотно выражали готовность трудиться за пределами Британских островов. Каждый год уносил из Англии тысячи людей, которые разъезжались по всем уголкам империи: в Африку, Индию, Китайские протектораты, горные районы Австpaлии, Новую Зеландию и Канаду. Британцы оседали по всему миру и благодаря воздушным кораблям осваивали — а следовательно, и цивилизовали — даже малодоступные области.

Сельская Англия оставалась нетронутой и такой же безупречной, какой была всегда. Паровые локомотивы не выплевывали дымных облаков над ее деревьями и посадками; рекламных щитов давно уже не существовало; как все отвратительные приметы британской повседневности начала века, они были искоренены. Люди даже весьма скромного достатка могли позволить себе электрический велосипед, а это означало, что горожане имели возможность наслаждаться природой, когда им хотелось. Цены были низкими, а заработки высокими (некоторые квалифицированные рабочие зарабатывали пять фунтов в неделю!). Если удавалось накопить немного денег, то для такой семьи не было решительно ничего из ряда вон выходящего в воздушном путешествии во Францию или Германию. С помощью сбережений простой человек мог позволить себе даже поездку по воздуху к своим близким в самые отдаленные уголки империи.

Что же касается теневых сторон жизни — таковых, разумеется, почти не было, поскольку моральные и социальные уродства, их вызывающие, были ликвидированы. Суфражистки[15] моих дней с удовольствием бы услышали, что женщины старше тридцати лет получили избирательные права; предоставление этого права женщинам с двадцати одного года обсуждается. Кстати, замечу, что длина женских платьев в Лондоне ни в коей мере не отличалась от той, которую я видел в Катманду.

Спустя несколько месяцев я наконец набрался мужества пригласить пару симпатичных девушек в театр и на концерт. Обыкновенно то были дочери врачей или армейских офицеров, с которыми я проводил свободное время. По нашим понятиям, девушки были довольно «бойки» и довольно непринужденно держались в обществе, совершенно как мужчины. Преодолев первоначальное изумление по этому поводу, я нашел их поведение в высшей степени привлекательным. Пьесы, которые я смотрел, часто представлялись мне чересчур смелыми, нечто вроде шоу (хотя, слава Богу, это не были политические представления).

Наконец слава моя поблекла, и постепенно я начинал чувствовать себя далеко не так вольготно, оказавшись на долгих «каникулах» в будущем. Предложение от издателей написать мемуары я отклонил (мне было бы довольно трудно их написать, поскольку я страдал потерей памяти!) и стал перебирать различные варианты профессиональной деятельности. Поскольку изначально я начинал свою карьеру в армии, то пришел к заключению, что, если это возможно, хотел бы служить моей стране на этом поприще и в дальнейшем. Не без того, чтобы втайне я лелеял при этом мысль о том, что мне придется летать на воздушном корабле. После множества изысков я установил, что, не имея особо фундаментальной подготовки, могу занять пост в недавно образованной Воздушной Полиции Особого Назначения (ВПОН). Я мог бы сдать несколько экзаменов и пройти ускоренный шестимесячный курс, получив при этом минимальное образование, необходимое служащему ВПОНа; я был убежден в том, что сделаю это без труда. К примеру, мне явно не понадобится много времени на то, чтобы изучить Устав!

Новый род войск, Воздушная Полиция Особого Назначения, первоначально набирала кадры из армии, однако туда приходили добровольцы и из морского, и из воздушного флота. Ее вызвала к жизни необходимость охранять воздушные корабли от актов пиратства, нейтрализовывать потенциальных угонщиков (уже поступило несколько угроз от фанатиков, однако пока что ничего серьезного не произошло), защищать пассажиров, жизни и имуществу которых во время полета могли бы угрожать грабители или иные преступники.

Итак, я предложил свои услуги и был принят. Меня отправили на подготовительные курсы в Кардингтон в авиашколу, где я постиг некоторые тайны беспроволочного телефона, с помощью которого осуществляется связь на борту и, в случае необходимости, также с землей. Кроме того, мне преподали несколько уроков летной практики — это была единственная часть моего нового образования, сумевшая меня взволновать; основы метеорологии и т. п. Хотя воздушный полицейский скорее армейский офицер, нежели летчик, из чего явственно следует, что он едва ли сможет вести воздушный корабль, — все же считалось необходимым, чтобы он на случай крайней нужды имел хотя бы представление о том, как это делается. Таким образом, к концу первого года моего пребывания в будущем (странный парадокс!) я получил патент лейтенанта Его Императорского Величества Воздушной Полиции Особого Назначения и был командирован на А. Л. «Лох Несс».

Противу всех ассоциаций, вызываемых этим именем, «Лох Несс» не была чудовищем. Это было маленькое изящное воздушное судно грузоподъемностью не более шестидесяти тонн. Оно было на диво хорошо управляемым. Я был рад получить назначение на него, хотя капитан и поморщил нос, узнав о необходимости взять меня на борт, и поначалу относился ко мне довольно прохладно. Обыкновенно чем больше воздушный корабль, тем он «уживчивее»; однако маленькая «Лох Несс» была на редкость подвижной, славной и надежной. Я думаю, самым длинным путешествием, которое мы когда-либо на ней предпринимали, было за Гибралтар; «Лох Несс» была, собственно, не оснащена для этого, поскольку являлась так называемым «мягкобрюхим» судном (газосодержащая камера была не из пластика, а из ткани), и не имела автоматического температурного контроля, так что приходилось чертовски внимательно следить за тем, чтобы газ не слишком нагревался относительно среднего температурного режима. На «Лох Несс» я научился многому из того, что касается воздушных кораблей. Было жаль ее покидать, потому что, в конце концов, ты привязываешься к своему воздушному судну так, как моряк свыкается со своим кораблем. Однако ж меня откомандировали, чтобы я собрал кое-какие данные, и я выполнил задание довольно хорошо. После этого компания «Макафи» (ей принадлежала «Лох Несс») направила меня на только что построенную «Лох Этив», гордость авиалинии.

«Лох Этив» напоминала первый большой корабль, на котором мне довелось летать, — торговое судно «Огни Дрездена». Но теперь, поскольку я уже познакомился с воздушными кораблями во всех подробностях, я мог по достоинству оценить все ее чудеса. В длину она достигала более тысячи футов, имела по четыре дизельных мотора по каждому борту и реверсивные пропеллеры. Объем гелия составлял двенадцать миллионов куб. футов; газосодержащая камера была разделена на двадцать четыре отдельные камеры. Корпус был построен из дюралюминия. «Лох Этив» могла взять на борт четыреста пассажиров и пятьдесят тонн груза. Без особых усилий она развивала скорость до ста миль в час, а при хорошей погоде максимальная скорость вполне могла составить до ста пятидесяти миль. Вся ее аппаратура находилась внутри «чехла», включая моторизованные гондолы и их пропеллеры. Сверху и по бортам корпуса были встроены галереи для проведения осмотра. На случай необходимости мы имели при себе парашюты, лодки, спасательные жилеты и два воздушных шара. К услугам пассажиров, желающих развлечься, наличествовали кинематограф, танцевальный зал, фонограф, настольные игры, карточный стол и ресторан — все, что только можно пожелать на площади в одну четверть мили три тысячи футов!

«Лох Этив» обслуживала Красную Линию, как мы ее называли (по цвету стран на карте) с небольшим отклонением от основного курса в сторону Америки. Мы летали из Великобритании над Канадой и США в Британский Эквадор, затем в Австралию, Гонконг, Калькутту, Аден и Каир, а оттуда назад, в Лондон. Моя задача состояла в том, чтобы приглядывать за подозрительными пассажирами. Я был обязан проводить досмотр, чтобы никто не проносил на борт оружие, бомбы или что-нибудь в том же роде; кроме того, в мои обязанности входило рассматривать жалобы пассажиров касательно небольших краж, мошенничества в игре, а также подозрений касательно предполагаемых диверсий. Эта работа оставляла мне много времени для того, чтобы просто наслаждаться полетом. Каких-либо серьезных происшествий почти не было.

У нас был интересный состав пассажиров — на корабле были представлены все народы, все цвета кожи, все мировоззрения: индийские принцессы, африканские вожди, британские дипломаты, члены американского Конгресса, высокопоставленные военные, а как-то раз мы обслуживали президента Китайской республики (которая, как я должен, к сожалению, заметить, была всего лишь кучей разрозненных провинций под властью различных военных наместников). Самое большое впечатление произвели на меня образованность и мудрость туземных вождей, в особенности африканцев. Без сомнения, если бы не цвет кожи, многих из них вполне можно было бы принять за английских джентльменов.

Ответственность за каждую мелочь при полете «Лох Этив», за каждого человека на борту нес старый капитан Хардинг. Он летал почти с самого начала образования воздушного флота, когда это занятие было еще довольно опасным делом. Он был, как я узнал, одним из последних оставшихся на флоте офицеров, кто командовал еще «летающей бомбой», как называли корабли на бензине и солярке. После катастрофы «Элефанта» в 1936 году такие суда были по международному соглашению изъяты из транспортного оборота и разобраны. У меня складывалось впечатление, что капитан Хардинг был не вполне доволен тем, что ему приходится командовать пассажирским судном, пусть даже таким современным, как «Лох Этив»; с другой стороны, сама мысль о том, чтобы уйти на покой, вызывала у него яростный протест. Воздух был его родной стихией, как он говорил, и будь он проклят, если ему придется провести остаток жизни в какой-нибудь чертовой обезьяньей клетке. Мне всегда казалось, что он просто умрет, если его заставят отказаться от летного дела. Он был одним из честнейших людей, каких я когда-либо знал, и я проникся к нему глубочайшей симпатией. В его обществе я проводил много времени, когда у меня не было работы на борту, а таких часов выдавалось немало. «В этой набитой компьютерами рубке им вообще не нужен никакой капитан, — говаривал он обычно с горечью в голосе. — Если бы они только захотели, они могли бы отправить этот ящик из Лондона по телефону».

Полагаю, моя большая симпатия к капитану Хардингу и привела к первой катастрофе в моей новой жизни. Эта катастрофа повлекла за собой другие, все более тяжкие по своим последствиям, пока меня наконец не постиг полный крах… Но я опять забегаю вперед.

Все началось с неожиданной перемены погоды после того, как мы покинули Сан-Франциско, держа курс на Британский Эквадор, Таити, Тонга и дальше на запад. Возлагайте ответственность на стихию или на меня самого… Однако я, скорее, склоняюсь к тому, чтобы считать виноватым во всем маленького агрессивного калифорнийского «следопыта» по имени Рейган. Нет ни малейших сомнений: не появись Рейган на борту «Лох Этив», я бы не впутался в последующие события — события, которые должны были изменить судьбу значительного количества людей, если даже не целого мира.

Мы стояли в аэропарке Беркли и брали на борт товары и пассажиров. Мы немного выбились из расписания, поскольку задержались, пока искали место стоянки, и теперь торопились нагнать время. Я наблюдал за погрузкой и посадкой. Огромные реечные ящики поднимались в грузовые люки под нижней палубой и исчезали в недрах корабля. Судно было пришвартовано пятьюдесятью толстыми стальными тросами и совершенно спокойно стояло у своей мачты. Не стану отрицать: когда я смотрел вверх, на мой корабль, я исполнялся гордости. Обводы «Лох Этив» мерцали серебряно-голубым, а круглые пластины с «Юнион Джеком» на хвостовых «плавниках» сверкали. Ее данные были написаны на борту: РМА 801 (ее регистрационный номер), «Лох Этив», Лондон, линия Макафи, Эдинбург.

А вокруг стояли корабли Американских имперских путей сообщения, Версальской линии, Королевской Австро-Прусской аэрокомпании, Императорского Российского Воздухоплавательного Общества, Аэрокомпании Японии, Итальянской Королевской Воздушной Линии и многих других, более мелких компаний. Но «Лох Этив», по моим воззрениям, была прекрасней всех. Без сомнения, она была одним из знаменитейших пассажирских судов.

В некотором отдалении от сооружений аэропарка я разглядел зеленый электробус, который приближался по траве к нашей мачте. Вероятно, наши последние пассажиры. Довольно поздно они явились, подумал я. Меня уже поставили в известность о том, что «Вильям Рэндолф Херст» сошел с линии из-за поломки в машинном отделении и что мы, поскольку у нас с ним в общем и целом один маршрут, возьмем к себе некоторых его пассажиров. Скорее всего, это были именно они. Мы были уже готовы к отлету. Я проследил, как лебедки поднимают на борт последний груз, как закрываются люки на «брюхе» корабля, и с известным облегчением вернулся к мачте.

Хотя в полой сердцевине причальной мачты функционировал лифт, он был предназначен только для пассажиров и офицеров. Обслуга пользовалась винтовой лестницей, обвивающей шахту лифта. Я посмотрел, как экипаж быстро поднимается наверх, чтобы занять свои места. Танки, доставившие топливо, давно уже отогнали от корабля.

Я стоял возле корабельных офицеров, проверявших билеты и посадочные талоны справа и слева от входа в лифт. Состоятельные американцы, которые садились на наш корабль, не имели при себе решительно ничего подозрительного, разве что выглядели немного раздраженными из-за того, что приходится лететь другим судном.

Увидев в конце очереди одного пассажира, я невольно улыбнулся. Ему было около пятидесяти лет, и он был довольно чудаковато одет: шорты цвета хаки, гольфы до колен, зеленая рубашка, сплошь усеянная значками. В руке он держал полированное древко с маленьким флажком, а на голове его сидела коричневая шляпа с большими полями. Забавное впечатление только усиливалось мрачным выражением его налитого кровью шишковатого лица. Коленки и нос у него розово блестели, и я поневоле принял его за комика, у которого не хватило времени переодеться после спектакля. Позади него столпилось около двадцати двенадцатилетних пареньков, одетых точно так же, с рюкзачками за спиной и флагштоками в руках. Все они глядели столь же убийственно серьезно, как и их старший товарищ.

— Святые небеса, почему они так вырядились? — спросил я офицера, стоящего рядом.

— Это американская версия юношеских бригад Баден-Поуэлла[16], — пояснил он. — Разве вы никогда не были скаутом?

Я покачал головой.

— А эти — кто они?

— Рузвельтовские скауты, — сказал он мне. — Полагаю, юные мустангеры.

— Но их предводитель вовсе не выглядит таким уж юным.

Тем временем забавный человек уже повернулся ко мне спиной. Я увидел его выступающую заднюю часть, на которой шорты натянулись, грозя вот-вот лопнуть.

— Целая куча подобных людей так и остается на всю жизнь бойскаутами, — заметил офицер. — Они никогда не взрослеют. Да вы наверняка знаете таких. Им бы только командовать детишками.

— Я только рад, что не мне приходится приглядывать за сорванцами, — произнес я сочувственно, скользя взглядом по прыщавым физиономиям, нервно поглядывающим из-под широких полей шляп. Эти ребята явно еще ни разу не бывали на воздушном корабле.

И тут я заметил нечто, показавшее мне, насколько я забыл о своих обязанностях. На обширной талии предводителя юных следопытов был застегнут кожаный пояс, а на поясе болталась гигантская кобура. Когда он подошел к офицеру, проверявшему его билет, я подождал, пока они закончат разговор, после чего вежливо поздоровался.

— Мне очень жаль, сэр, но боюсь, все оружие придется сдать, прежде чем вы ступите на борт. Если бы вы были столь любезны и вручили мне свой пистолет…

Человек сердито взмахнул своим флагштоком и попытался протиснуться на корабль, минуя меня.

— За мной, парни!

— Мне очень жаль, сэр, но я не имею права допустить вас на борт, пока…

— Это мое право — носить оружие, если мне того хочется. Что за болван!..

— Это постановление Международной Компании Авиаперевозок, сэр. Если вы передадите мне свое оружие, я выдам вам квитанцию, и вы получите его снова, когда… — Я бросил взгляд на его билет. — Когда мы совершим посадку в Сиднее, мистер Рейган.

— Капитан Рейган, — оборвал он меня. — Юный мустангер.

— Капитан Рейган. Если вы не отдадите мне пистолет, я не смогу допустить вас на борт.

— На американском корабле у меня не возникло бы этих дурацких неприятностей. Подождите, когда…

— Международное постановление распространяется на американские корабли точно так же, как и на британские, сэр. В таком случае нам придется стартовать без вас. — И я демонстративно посмотрел на часы.

— Сопляк! Выскочка!

От гнева он сделался пурпурно-красным и забормотал себе под нос нечто невразумительное, потом принялся суетливо возиться с застежками на поясе и отстегивать кобуру. Поколебавшись, протянул ее мне. Я расстегнул ее и осмотрел оружие.

— Знаю, — буркнул он. — Пневматический пистолет. Но очень сильный.

— Однако постановление распространяется и на это, сэр. А остальные… э… ваши ребята, они тоже вооружены подобным же образом?

— Разумеется, нет. Я был среди мустангеров. Настоящих мустангеров. Один из последних. Идемте, парни! — Он указал своим флагштоком вперед и шагнул в лифт. Весь отряд серьезных мальчиков сурово воззрился на меня, ибо я был виновен в том, что их предводитель подвергся унижению. В лифте еще оставалось место для меня, но я решил лучше подняться по лестнице. Я не был уверен в том, что еще долго смогу держать себя в руках.

Как только я очутился на борту, я сдал оружие казначею и получил у него расписку. Ее я отдал первому же стюарду, который попался мне на пути, и сказал ему, чтобы он передал ее капитану Рейгану. После чего направился в рубку.

Мы уже собирались отчаливать. В эти минуты рубка всегда манила меня к себе. Зрелище никогда не могло мне наскучить. Тросы отвязывали один за другим, и я чувствовал, как корабль слегка вздрагивал, словно он был полон нетерпения скорее полностью освободиться от пут и взмыть в воздух. Взревели моторы, и в зеркалах бокового видения я мог разглядеть, как медленно вращаются пропеллеры. Капитан бросил взгляд вперед, вниз, затем взглянул в перископ, чтобы убедиться в том, что за кормой путь свободен. Он отдал приказы; убрали сходни и пришвартовали их к корпусу. Теперь корабль держался у мачты только двумя цепями.

Капитан Хардинг заговорил в телефон:

— Готовность к отправлению!

— Все готово, сэр! — отозвался в динамике голос диспетчера с мачты.

— Отчаливаем!

Легкий толчок — отстегнули цепи. «Лох Этив» начала разворачиваться, ее нос был все еще направлен в сторону посадочной площадки причальной мачты.

— Все машины задний ход!

Судя по голосу капитана Хардинга, он был рад снова оказаться в воздухе. Он пригладил свои седые усы, топорщившиеся, как у моржа. Заревели дизельные моторы, когда мы дали задний ход. Корабль наклонился сильнее.

— Два градуса лево руля, штурман! — сказал капитан.

— Есть, сэр! Два градуса лево руля!

— Высота пятьсот футов! И держать высоту!

— Есть пятьсот футов, сэр. — Штурман повернул штурвал, у которого стоял.

Вокруг нас в большой рубке гудели и тикали различные приборы, и мы видели на них множество цифровых показаний, которые наверняка привели бы в полное замешательство капитана какого-нибудь старого корабля.

Под нами огромный аэропарк становился все меньше и меньше. Мы вылетели к сверкающим водам залива Сан-Франциско. Внизу мы видели корпуса морских судов — отсюда они казались крошечными. «Лох Этив» маневрировала блестяще, как всегда.

И вот мы летим над океаном.

— Пять градусов лево руля, штурман! — сказал капитан Хардинг и наклонился над экраном компьютера.

— Есть пять градусов лево руля, сэр.

Мы стали поворачиваться, так что в иллюминаторах рубки всеми цветами радуги начали переливаться небоскребы Сан-Франциско.

— Высота тысяча пятьсот футов!

— Есть высота тысяча пятьсот футов, сэр.

И мы поднялись еще выше, пройдя сквозь несколько рваных облаков, и очутились в широком голубом море небес.

— Все машины полный вперед!

Чудовищно взвыв, могучие машины погнали корабль вперед. Мы держали курс на Южную Америку. Делая сто двадцать миль в час, имея на борту триста восемьдесят человек и сорок восемь тонн груза, он летел теперь без всякого напряжения, как орел, несущий в когтях мышку.

До самого вечера весь экипаж обсуждал мое столкновение с предводителем юных следопытов. Офицеры давали мне советы, как лучше разобраться с «мустангером Ронни» (как кто-то успел уже его окрестить), но я заверил их, что весь остаток путешествия буду тщательно обходить его стороной, разве что он окажется опасным угонщиком. Однако, как вскоре показало дальнейшее, он вовсе не разделял моего желания избегать встречи с ним.

Мое следующее свидание с Ронни воспоследовало в тот же вечер, когда я завершал контрольный обход корабля — обыкновенно это была скучная и обременительная повседневная обязанность.

В проспектах компании отделка «Лох Этив» характеризовалась как «роскошная», а в помещениях первого класса роскошь становилась поистине расточительной. Повсюду был пластик, имитирующий мрамор, сосну, красное дерево и тик, сталь, медь или золото. Шелковые и плюшевые занавеси висели на широких панорамных окнах вдоль всего корабля; мягкие ковры голубого, красного, желтого цвета устилали полы; в комнатах и на палубе стояли удобные кресла. Рестораны, курительные комнаты, бары и ванные — все было оснащено самой современной техникой превосходного дизайна, озарено сверкающим электрическим светом. Именно эта роскошь и делала «Лох Этив» одним из самых дорогих кораблей воздушной линии. При том большинство пассажиров держалось того мнения, что цены слишком высоки.

Когда я добрался до третьего класса, меня уже неудержимо влекло в кровать. И тут внезапно из одного из боковых коридоров, ведущих в столовые, выскочил капитан юных мустангеров собственной персоной. Его лицо заливала багровая краска. Он прямо-таки кипел от гнева.

— У меня имеются жалобы! — взревел он, хватая меня за руку.

На комплимент я и не надеялся. Я поднял брови.

— Да, жалобы — на ресторан, — продолжал он.

— Вам лучше обсудить это со стюардом, сэр, — с облегчением ответил я.

— Я только что жаловался главному стюарду, и он отказался что-либо предпринять. — Он просто впивался в меня глазами. — Вы ведь офицер, не так ли?

Я не стал отрицать.

— Но моя задача состоит в том, чтобы обеспечивать на корабле безопасность.

— А как насчет морали?

Я был искренне удивлен.

— Морали, сэр? — переспросил я.

— Именно так я и сказал, молодой человек. Я несу ответственность за моих скаутов. Я никак не мог представить себе, что им придется стать свидетелями такой распущенности, такой демонстрации бесстыдства… Идемте!

Больше из любопытства, чем по какой-либо иной причине я позволил ему увлечь меня за собой в столовую. Там играл довольно пресный джаз и танцевало несколько пар. Люди за столами ели и беседовали, и немало пассажиров глазело туда, где принимали пищу все двадцать юных мустангеров.

— Вот! — зашипел Рейган. — Вот! Что вы теперь скажете?

— Не вижу ничего особенного, сэр.

— Никто не предупреждал меня заранее, что я отправляюсь на борт летучего Содома! И летучей Гоморры! Бесстыдные женщины выставляются здесь на всеобщее обозрение — вы только поглядите! Поглядите!

Я вынужден был признать, что некоторые девушки были в довольно смелых вечерних туалетах. Однако здесь не было ничего такого, чего не увидишь каждый день в Лондоне.

— А эта чудовищная музыка! Музыка диких джунглей! — Он указал на музыкантов, которые выглядели так, словно их истомила скука. — И что еще ужаснее, — он придвинулся ближе и задышал мне в ухо, — прямо возле нас, молодой человек, прямо возле нас обедают ниггеры. И это — приличный корабль?

За столом неподалеку от следопытов разместилась группа индийских правительственных служащих, которые только что сдали в Лондоне экзамен и теперь следовали в Гонконг. Они все были хорошо одеты и спокойно беседовали между собой.

— И белые мальчики вынуждены есть, буквально сталкиваясь с ниггерами локтями, — продолжал Рейган. — Они знают, что нас пересадили на этот корабль против нашей воли. На чистом американском корабле…

Появился главный стюард. Он послал мне усталый взгляд, полный сочувствия. Я старательно искал выход из сложившейся ситуации.

— Может быть, этот пассажир и его мальчики могли бы обедать в своих каютах? — предложил я стюарду.

— Это не выход! — В глазах Рейгана появился бешеный блеск. — Я обязан блюсти дисциплину. Следить за тем, чтобы мальчики кушали аккуратно и не пачкались.

Я было хотел уже сдаться, когда стюард сделал хитрое лицо и предложил поставить вокруг их стола ширму. Правда, таким образом невозможно перекрыть музыку, но капитан и его ребята в дальнейшем были бы, по крайней мере, избавлены от необходимости лицезреть полуодетых дам и выносить вид индийских правительственных служащих. Рейган немилостиво принял этот компромисс и хотел уже возвратиться к своему столу, когда один из мальчиков с позеленевшим лицом подбежал к нему, прижимая к губам салфетку. За ним последовал другой.

— Мне кажется, Дубровского укачало, сэр.

Я поскорее сбежал, оставив Рейгана стоять посреди столовой и во всю глотку призывать санитаров.

Хотя «воздушная болезнь» обусловлена преимущественно психическими факторами, она тоже может оказаться заразной, и вскоре, к моему великому облегчению, я узнал, что Рейган со всем своим отрядом лежит, сраженный ею. Когда двумя днями позднее мы прибыли в Кито в Британском Эквадоре, я больше ничего не слышал о скаутах. Зато они задали хлопот одному из корабельных врачей.

В Кито мы сделали короткую остановку, взяли на борт несколько пассажиров, почту и две клетки с обезьянами для австралийского зоопарка.

Не успели мы долететь до Тихого океана, как Рейган был уже одинаково знаменит как среди экипажа, так и среди пассажиров. Хотя несколько человек и могли побить его рекорды, все же для большинства он стал весьма ценной персоной, поскольку на его счет можно было потешаться бесконечно.

Капитан Хардинг еще не сталкивался с Рейганом, и когда рассказы о моих затруднениях дошли до его ушей, они его немало позабавили.

— Вам следовало жестче взять его в оборот, лейтенант Бастэйбл! Это нечто особенное — укрощение строптивого пассажира, знаете ли.

— Но ведь этот парень ненормальный. Вы бы хоть раз посмотрели в его глаза, — сказал я.

Мы принимали вместе по стаканчику в маленьком офицерском баре над рубкой. Хардинг улыбался мне сочувственно, но большую часть моих проблем он совершенно явно относил на счет моей неопытности и того прискорбного факта, что я, в общем и целом, был просто сухопутной крысой.

Первая часть нашего перелета от Южной Америки к южным островам была безоблачной, как всегда, и мы свободно летели по голубому, залитому солнечным светом небу.

Когда наконец показался Пука-Пука, мы получили по рации сообщение о неожиданном шторме, разразившемся над Папеэте[17]. Вскоре связь прервали тяжелые электрические помехи, однако к этому времени у нас еще не было трудностей с тем, чтобы удерживать корабль в равновесии. Стюарды предупредили пассажиров о том, что, когда мы приблизимся к Таити, возможно, будет сильный ветер. Однако мы надеемся прибыть на остров без опозданий. Мы подняли корабль на высоту две с половиной тысячи футов и таким образом сделали попытку избежать неблагоприятных воздушных потоков. Инженеры в дизельном отделении получили приказ гнать «Лох Этив» на полную мощность, как только мы окажемся в эпицентре бури.

Несколькими минутами спустя странно потемнело и холодный серый свет хлынул в панорамные окна. Включили электрическое освещение.

В следующую секунду мы уже находились в центре грозы и слышали, как град стучит по нашему огромному корпусу. Звук был такой, словно тысячи автоматических ружей одновременно открыли огонь. Не было слышно ни слова. Температура резко упала, и мы дрожали от холода, пока система обогрева не перестроилась на новые условия. Вокруг нас бушевали громы и молнии, и «Лох Этив» слегка вздрагивала, однако ее моторы ревели упрямо, и мы все глубже погружались в черные клубящиеся тучи. Не было никакой опасности, что молния ударит в наш полностью изолированный корпус. В конце концов облака расступились, и мы увидели кипящее море.

— Я рад, что мы не там, внизу, — заметил с ухмылкой капитан Хардинг. — Раз за разом будешь радоваться тому, что люди додумались до воздушных кораблей.

В телефонных приемниках рубки зазвучала нежная музыка. Капитан велел второму помощнику ее выключить.

— Почему это считается чем-то хорошим — никогда не понимал.

У меня свело желудок, когда корабль провалился в воздушную яму прежде чем снова стабилизироваться. Я ощутил нечто вроде страха. Впервые с тех пор, как майор Пауэлл подобрал меня в Теку Бенга, я нервничал на борту воздушного корабля. А с того дня, казалось, прошли столетия.

— И вправду тошнотная посадка, — проворчал капитан. — Самая скверная из всех, что упомню, для этого времени года. — Он застегнул сюртук. — Что у нас с высотой, штурман?

— Мы держим ее, сэр.

Дверь в рубку распахнулась, и ворвался третий офицер. Он был в бешенстве.

— Что случилось? — спросил я его.

— Черт бы его побрал! — выругался он. — Я только что выдержал настоящую баталию с вашим закадычным дружком, Бастэйбл. Этот мерзкий тип Рейган! Он вопил насчет спасательных шлюпок и парашютов. Совсем рехнулся. Никогда еще не встречал таких пассажиров. Сказал, что хочет спрыгнуть. У меня была с ним отвратительная перебранка. Он желает говорить с вами, сэр. Немедленно. — Третий офицер обращался к капитану.

Я улыбнулся Хардингу, который ответил мне растерянной усмешкой.

— И что вы ему сказали, третий?

— Решил, что только так смогу его успокоить, сэр. — Третий офицер нахмурился. — Это было единственное, что мне еще пришло в голову, иначе все закончилось бы попросту тем, что я набил бы ему морду.

— Этого бы лучше не делать, третий. — Капитан вынул свою трубку и зажег ее. — Для компании будет не слишком хорошо, если он вздумает на нас жаловаться, а? Кроме того, мы несем особую ответственность — вежливость по отношению к империалистической Америке и все такое прочее.

Третий офицер повернулся ко мне:

— Вероятно, вам он тоже уже рассказывал о том, что у него большие политические связи в высших правительственных кругах Америки и что они вас в порошок сотрут.

Я невольно рассмеялся:

— Нет, до меня он с этим еще не добрался.

Затем град забарабанил еще сильнее и ветер взвыл так яростно, словно для него было оскорблением видеть, что мы все еще остаемся в воздухе. Корабль нырнул на пугающую глубину, затем снова выровнялся. Он дрожал от кормы до носа. Снаружи было темно хоть глаз выколи. Молнии вспыхивали вокруг нас. Намереваясь успокоить пассажиров, я пошел к двери, поскольку в рубке, собственно, делать мне было нечего.

В этот момент дверь рванули и ввалился Рейган — олицетворение обнаженного ужаса — со свитой бледных скаутов.

Приближаясь к капитану Хардингу, Рейган дико размахивал своей тростью:

— Я несу ответственность за этих мальчиков, капитан. Их родители доверили мне их жизни! Я требую, чтобы нам немедленно были выданы спасательные шлюпки и парашюты!

— Пожалуйста, вернитесь в свою каюту, сэр! — твердо отвечал Хардинг. — Корабль абсолютно надежен. Однако было бы лучше, если бы пассажиры сейчас по нему не бродили. Особенно это касается рубки. Если вы нервничаете, корабельный врач с удовольствием снабдит вас успокоительным.

Вместо ответа Рейган проревел бессвязную чушь. Капитан Хардинг сунул трубку в рот и повернулся к нему спиной:

— Прошу вас, оставьте мою рубку, сэр!

Я подошел к нему.

— Полагаю, теперь вам лучше…

Но Рейган положил свою мясистую руку на плечо капитана Хардинга.

— Послушайте, капитан! Я имею право…

Капитан повернулся к нему и произнес ледяным тоном:

— Может быть, кто-нибудь из господ офицеров все-таки будет столь любезен и проводит этого пассажира в его каюту?

Третий помощник и я схватили Рейгана и оттащили его назад. Он был так ошарашен, что оказал весьма слабое сопротивление. Он трясся всем телом. Мы выволокли его из рубки в коридор, где я подозвал двух матросов, чтобы передать «Ронни» им, поскольку пришел в такую ярость от угроз Рейгана капитану Хардингу, что не был больше уверен в своей выдержке. Мне казалось, что я не смогу обходиться с этим человеком спокойно.

Когда я вернулся в рубку, Хардинг курил свою трубочку, как будто ничего не случилось.

— Проклятая истеричная баба, — проворчал он про себя. — Надеюсь, скоро мы выйдем из полосы шторма.

Когда мы наконец достигли Таити и пробились сквозь облака в надежде стать на якорь, нашим глазам открылась картина острова, над которым только что отбушевал тайфун. Корабль трясло и раскачивало, и мы не могли ничего сделать, кроме как удерживать его в воздухе.

Целые пальмовые рощи были повалены на землю ветром. Многие здания получили тяжелые повреждения. В аэропарке остались только три причальные мачты, и у них уже стояли два корабля. Потребовался весь имеющийся в наличии дополнительный кабель, чтобы надежно укрепить их.

Полностью уяснив себе положение, капитан приказал штурману описать над аэропарком круг и оставил рубку.

— Сейчас вернусь, — сказал он.

Третий помощник подмигнул мне.

— Ничуть не удивлюсь, если он решил порадовать себя глоточком рома. Не осудишь, после такого шторма, да еще с этим Рейганом на борту.

Большой корабль продолжал кружить сквозь яростно завывающий ветер, который не выказывал ни малейшего намерения улечься. И сколько бы я ни смотрел на аэропарк, ветер все носился и носился над его мачтами.

Минуло четверть часа, а капитан в рубке все не показывался.

— На него это совсем не похоже — отсутствовать так долго, — сказал я.

Прошло еще пять минут. Затем третий помощник позвал матроса, чтобы тот заглянул в каюту капитана и посмотрел, все ли у него в порядке.

Вскоре после этого матрос примчался обратно, на его лице было написано полнейшее отчаяние.

— Капитан, сэр, там, наверху. В кладовой, где парашюты. Ранен, сэр. Доктор уже идет.

— В кладовой? Но что ему там понадобилось?

Поскольку больше никто из офицеров не мог оставить свое место в рубке, за матросом в узкий коридор последовал я. Мы поднялись по короткому трапу наверх, к офицерским каютам, прошли мимо каюты капитана и оказались у второй короткой лестницы, ведущей к проходу между шкафами, где хранилось спасательное снаряжение. Здесь было довольно темно, однако я сразу увидел капитана, лежащего у последней ступеньки с искаженным от боли лицом. Я опустился возле него на колени.

— Упал с проклятой лестницы. — Каждое слово давалось капитану с трудом. — Думаю, сломал ногу. — Корабль вздрогнул под очередным ударом ветра. — Этот чертов Рейган… обнаружил его, когда он пытался вскрыть шкаф с парашютами. Залез наверх, чтобы прогнать. Он меня столкнул… а!

— Где он сейчас, сэр?

— Сбежал. Со страху, должно быть.

Пришел врач, осмотрел ногу.

— Боюсь, это перелом. В таком случае вам придется сойти на сушу, капитан, и как следует подлечиться.

Я видел, какие глаза были у капитана, когда он услышал приговор доктора. В них застыл неприкрытый ужас. Если теперь ему придется надолго остаться внизу, то он больше не сможет вернуться на службу. Он уже перешагнул границы пенсионного возраста. Вождь следопытов Рейган успешно завершил летную карьеру Хардинга — и тем самым положил предел самой его жизни. Если бы в этот миг Рейган оказался рядом, думаю, я убил бы его!

Наконец шторм улегся. Мы маневрировали еще полчаса, прежде чем спустились к аэропарку. Небо полностью очистилось, сияло солнце. Таити был таким же дивно прекрасным, как всегда. Если не считать повреждений, причиненных бурей нескольким зданиям, и вырванных с корнем деревьев, ничто больше не напоминало о том, что недавно здесь бушевал тайфун.

Позднее я увидел, как санитары подняли носилки с капитаном и понесли его к мачте. Я смотрел, как лифт увозит капитана на землю, где его уже ждал больничный экипаж.

На душе у меня было ужасно. Я был твердо уверен в том, что никогда больше не увижу капитана. Господь милосердный, как ненавидел я этого Рейгана за все, что он натворил! Никогда в жизни я никого не ненавидел так яростно. Хардинг был одним из немногих в мире будущего, к кому я испытывал настоящую привязанность. Может быть, потому, что Хардинг был уже старым человеком и больше принадлежал к моему миру, чем к своему собственному. И вот он исчез из моей жизни, исчез навсегда. Я чувствовал себя ужасно одиноким, доложу я вам. Я дал себе слово особенно внимательно следить отныне за «капитаном» Рейганом.

Тонга вынырнул и пропал, и внезапно оказалось, что мы взяли уже курс на Сидней. Мы летели со скоростью сто двадцать миль при встречном ветре, который по сравнению с только что преодоленным тайфуном казался не серьезнее нежного дуновения.

С нашей встречи на Таити Рейган и его следопыты еще не покидали своих кают, чтобы перекусить за своими дурацкими ширмами.

По крайней мере, кажется, собственная глупость сделала «Ронни» робким. Он знал, что в истории с парашютами хватил через край. Когда мы как-то раз столкнулись в коридоре, он опустил взгляд и не произнес ни слова, покуда мы ни разминулись.

Но потом произошел тот самый случай, который и привел к последующим катастрофам.

В последний вечер перед нашим прибытием в Сидней вопли из столовой третьего класса долетели до рубки. Опять какие-то неприятности.

Я нехотя покинул рубку и направился к кают-компании. В углу возле двери в камбуз царило настоящее столпотворение. Стюарды в белых кителях, матросы в синих робах, мужчины в костюмах, девушки в коротких платьях — все теснились там, наскакивая на человека в хорошо всем известных шортах цвета хаки и зеленой рубашке юного мустангера. На краю свалки суетилось несколько перепуганных следопытов. Потом я увидел лицо Рейгана. Он обхватил обеими руками свой флагшток и нещадно бил им всякого, кто хотел его схватить. Взгляд его застыл, лицо залила пурпурная краска. Он выкрикивал бессвязные угрозы, и я понимал только одно отвратительное слово:

— Ниггер! Ниггер! Ниггер!

В стороне индийские государственные служащие переговаривались с молодым офицером, который и окликнул меня.

— Что все это значит, Муир? — осведомился я.

Муир покачал головой.

— Насколько я уяснил, этот господин, — он указал на служащего, — спросил, не может ли он одолжить солонку со стола капитана Рейгана. На что мистер Рейган ударил его палкой, после чего набросился на друзей этого господина…

Только теперь я увидел, что на лбу индийца осталось красное пятно — след от удара.

Я взял себя в руки, насколько мне это удалось, и крикнул:

— Так, господа, довольно! Выпустите его! Не могли бы вы разойтись? Пожалуйста, разойдитесь!

Пассажиры и члены экипажа с благодарностью отступили от Рейгана. Тот остался стоять, задыхаясь, с сумасшедшим взором. Он был вне себя. Внезапно он подскочил к ближайшему столу и закрылся своим флагштоком, приняв боевую позицию.

Я пытался заговорить с ним разумно, отлично сознавая: мой долг — сохранить доброе имя нашей авиакомпании и сберечь мою репутацию. Нельзя дать мистеру Рейгану ни малейшей возможности пожаловаться на кого-либо или использовать свои политические связи нам во вред. Трудно было не забывать обо всем этом, особенно если учесть, как сильно ненавидел я этого типа. Я прилагал все усилия, чтобы выразить ему сочувствие и успокоить его.

— Все уже позади, капитан Рейган. Если вы извинитесь перед джентльменом, которого ударили…

— Я должен извиняться? Перед этими отбросами?

Рыча, Рейган опустил свой флагшток на меня. Я схватил палку и выволок висящего на ней капитана из-за стола. Если мне придется ударить этого безумца, чтобы утихомирить его, никто не сможет потом меня попрекнуть. Но оказалось, что сумасшествие заразно.

Рейган поднял ко мне искаженное злобой лицо и заревел:

— Руки прочь от моей трости, вы, Богом проклятая британская тряпка, подтирающая ниггерские задницы!

И это было уже чересчур.

Я действительно не могу вспомнить, как нанес первый удар. Я только знал, что бил его снова и снова и что под конец меня силой оттащили от него. Помню его жуткое разбитое, залитое кровью лицо. Еще я знаю, что кричал что-то о том, как он разбил жизнь капитану. Помню трость — я держал ее в руках и все колотил его, покуда несколько матросов не оторвали меня от моей жертвы. И внезапно наступила полная тишина, пугающая тишина, и Рейган лежал, измочаленный, окровавленный, неподвижный, на полу — наверное, он был мертв.

Плохо соображая, я обернулся и увидел полные ужаса лица — следопыты, пассажиры, матросы. Второй помощник, взявший теперь на себя командование кораблем, торопливо подошел к месту происшествия и осмотрел Рейгана. Я спросил:

— Он мертв?

— Должен был быть, — отозвался кто-то. — Но он еще жив.

Второй помощник подошел ко мне; сострадание было написано на его лице.

— Бастэйбл, бедняга, — сказал он. — Вам не следовало этого делать, старина. Боюсь, теперь у вас будут серьезные неприятности.

Разумеется, как только мы приземлились в Сиднее, меня отстранили от службы и доставили на главную квартиру местного отделения Воздушной Полиции Особого Назначения. Все отнеслись ко мне с пониманием, особенно после того, как выслушали всю историю целиком от других офицеров «Лох Этив». Но Рейган уже успел передать вечерним газетам собственную версию. Худшее произошло. «ЗВЕРСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ ОФИЦЕРА ПОЛИЦИИ С АМЕРИКАНСКИМ ТУРИСТОМ» — под таким заголовком вышел «Сидней гералд», а большинство сообщений были сенсационной стряпней самого скверного пошиба, и все они стояли на первых полосах. Разумеется, назывались имена: судно и авиакомпания. Упоминалась недавно созданная Его Императорского Величества Воздушная Полиция Особого Назначения. («Разве этого мы ожидаем от людей, которых призываем, чтобы они защищали нас?» — вопрошала одна из газет.) Брали интервью у пассажиров, цитировали первое, неофициальное заявление сиднейского бюро авиакомпании. Я в прессе, естественно, не сказал ни слова — и некоторые газеты тут же истолковали мое молчание как признание. Я набросился на Рейгана без всякого повода и пытался его убить!

Затем я получил телеграмму от моего лондонского начальства. «Немедленно возвращайтесь».

Я пал духом. Подавленное настроение охватило меня и не выпускало больше. Упрямое, холодное. Все обратное путешествие в Лондон на борту военного корабля «Беспощадный» меня терзали мрачные мысли. Что касается армии, то тут моему поведению не будет оправданий. Я знал, что предстану перед военным судом и, вероятно, буду уволен. Такую перспективу приятной не назовешь.

По прибытии в Лондон меня немедленно доставили на главную квартиру ВПОНа возле небольшого военного аэропарка. В казарме я был взят под стражу — до тех пор, пока не придет решение моей участи из военного министерства.

Насколько можно было судить, Рейгана убедили отказаться от прежних своих показаний и признать, что он серьезно провоцировал меня; несмотря на это я, конечно же, был недопустимо несдержан, и в любом случае мне предстоял суд.

Через несколько дней после того, как я узнал о решении Рейгана, меня пригласили в штаб командования. Генерал-майор Фри был очень порядочный человек, военный старой школы. Он понимал, что произошло, однако довольно свободно высказал мне свою позицию.

— Видите ли, Бастэйбл, я знаю, через что вы прошли. Сперва потеря памяти, теперь этот… Ну, эта ваша вспышка, если угодно. Наплыв необузданного гнева, не так ли? Мне такое знакомо. Но вы понимаете, я не могу быть уверен в том, что подобного не повторится. Я имею в виду, старая травма головного мозга и все такое… немножко все вперемешку, не так ли?

Я болезненно улыбнулся ему, насколько теперь припоминаю.

— Вы хотите сказать, сэр, что я сумасшедший?

— Нет, нет, нет, конечно же, нет. Скажем так: нервный. В общем, коротко и ясно, Бастэйбл: я хочу, чтобы вы подали в отставку.

Он неловко откашлялся и, не глядя на меня, предложил мне сигарету. Я отказался. Потом встал и отдал честь.

— Я совершенно понимаю вас, сэр, и ценю ваше доверие. С вашей стороны это было чрезвычайно предупредительно. Разумеется, я подам рапорт. Завтра утром вас устроит?

— Превосходно. Не спешите. Мне очень жаль терять вас. Будьте счастливы, Бастэйбл. Я полагаю, вы не должны беспокоиться о том, что Макафи что-либо предпримет против вас. Капитан Хардинг высказался перед владельцами компании в вашу пользу. Остальные офицеры, разумеется, тоже.

— Благодарю вас за то, что сказали мне это.

— Не стоит благодарности. Прощайте, Бастэйбл! — Он встал, энергично встряхнул мою руку. — Ах, вот еще. С вами хочет поговорить ваш брат. Мне об этом доложили. Он хотел бы встретиться с вами сегодня вечером в королевском клубе аэронавтов.

— Мой брат, сэр?

— Разве вам не известно, что у вас есть брат?

У меня был брат. Даже три. Но я оставил их в 1902 году.

Я оставил приемную генерала с таким ощущением, будто полностью потерял рассудок. Вернулся на свою квартиру, упаковал немногочисленные пожитки в сумку, переоделся в штатское, сел в электрокэб и отправился на Пикадилли, к королевскому клубу аэронавтов.

Для чего кому-то потребовалось выдавать себя за моего брата? Возможно, этому существует очень простое объяснение. Конечно же, это просто недоразумение. Однако я не был полностью уверен.

Откинувшись на мягком сиденье электрокэба, я уставился в окно и попытался собраться с мыслями. После того случая с Рейганом я был точно оглушен и только теперь, когда оставил свою квартиру, начал сознавать последствия своего поступка. Мне стало ясно, что я, в общем и целом, отделался довольно дешево. Однако все сходилось к тому, что мои усилия утвердиться в обществе 70-х годов только что потерпели окончательный крах. Только теперь я стал еще худшим отщепенцем, чем в первое мое появление. Я обесчестил мой мундир, нарушил границы дозволенного.

Но еще хуже было то, что блаженное сновидение постепенно превращалось для меня в жуткий кошмар.

Я вынул часы. Было всего лишь три часа пополудни, никто не назвал бы это время «вечерним». Я понятия не имел, какой прием ждет меня в клубе. Естественно, я был его членом, однако очень легко могло случиться так, что там уже все готово для моего исключения после моей позорной отставки из ВПОНа. В этом я бы не мог никого упрекнуть. В конце концов, я, вероятно, поставил в неловкое положение других членов клуба. Но мне хотелось оттянуть свое появление там, насколько это возможно. Я постучал по крыше кеба сказал водителю, чтобы он высадил меня у следующего же перехода на пешеходный тротуар; спустился, заплатил, сколько положено, после чего принялся бесцельно бродить между стройных колонн, поддерживающих наземную дорогу. Я глазел на выставленные в витринах экзотические товары; они поступали из всех уголков империи и напоминали мне о тех далеких странах, которые я, возможно, больше никогда не увижу. В поисках того, что способно было отвлечь меня от горьких мыслей, я отправился в кинематограф и посмотрел музыкальный фильм. Действие происходило в XVI веке. Американский актер по имени Хэмфри Богарт представлял сэра Фрэнсиса Дрейка, а шведка (насколько я знал, жена Богарта) по имени Грета Гарбо — королеву Елизавету. Самое удивительное заключается в том, что это было самое ясное мое впечатление от того дня.

Около семи я вернулся к клубу, незамеченным проскользнул в приятный мягкий сумрак бара, украшенного десятками сувениров, которые напоминали о знаменитых воздушных кораблях. Несколько пареньков болтали за столиками, но меня, по счастью, никто не узнал. Я заказал виски с содовой и довольно быстро опрокинул первый стаканчик. Вслед за первым успел пропустить еще парочку, прежде чем кто-то дотронулся до моей руки. Я тут же развернулся в ожидании того, что меня попросят покинуть клуб.

Однако я увидел перед собой молодого человека с дружеской улыбкой на лице, одетого, как я уже к тому времени знал, по моде первого семестра Оксфорда. Его черные, довольно длинные волосы, были зачесаны назад без пробора. Он носил пиджак с бархатными отворотами, багряно-красный шелковый галстук и брюки, тесные в бедрах и очень просторные ниже колена. В 1902 году такой туалет был бы довольно близок к облачению так называемых «эстетов». Все в целом сильно смахивало на богему, а я всегда недоверчиво относился к людям в подобных «мундирах». Они совершенно не в моем вкусе. Насколько я оставался незамеченным, настолько молодой человек притягивал к себе неодобрительные взоры решительно всех присутствующих. Он был мне в высшей степени неприятен.

Казалось, он совершенно не замечает, какое впечатление производит в клубе. Взяв мою вялую руку, он сердечно пожал ее.

— Вы — мой брат Освальд, не так ли?

— Я Освальд Бастэйбл, — подтвердил я, — однако не думаю, чтобы именно меня вы искали. У меня нет брата.

Он подбоченился и улыбнулся.

— Почем вам знать? Полагаю, вы страдаете потерей памяти?

— Ну… да…

Было совершенно очевидно: я вряд ли мог утверждать, что потерял память и в то же время решительно отрицать, что у меня есть брат. Я сам поставил себя в эту идиотскую ситуацию.

— Почему же тогда вы не объявлялись раньше? — парировал я. — Когда газеты пестрели всякой чушью на мой счет?

Он потер подбородок и с усмешкой взглянул на меня.

— В то время я был за границей, — сказал он. — В Китае, если быть точным. Там чувствуешь себя немного оторванным от здешней жизни.

— Послушайте, вы, — сказал я, теряя терпение, — вы же чертовски хорошо знаете, что никакой вы мне не брат. Не знаю, чего вы добиваетесь, но я бы предпочел, чтобы вы оставили меня в покое!

Он снова широко улыбнулся.

— Вы абсолютно правы. Я вам не брат. Меня зовут Демпси — Корнелиус Демпси. Я надумал выдать себя за вашего брата, чтобы задеть ваше любопытство. Мне хотелось быть уверенным, что вы придете. И тем не менее… — Тут он снова одарил меня насмешливым взглядом. — Тем не менее, странно, что при полной потере памяти вы, тем не менее, точно знаете — брата у вас нет. Останемся здесь и побеседуем немного или отправимся куда-нибудь в другое место и чуть-чуть выпьем?

— Я совершенно не уверен в том, что мне хочется того или другого, мистер Демпси. В конце концов, вы мне до сих пор не объяснили, как это вам взбрело на ум морочить меня подобным образом. Жестокая вышла бы шутка, если бы я вам поверил.

— Возможно, — непринужденно согласился он. — С другой стороны, у вас, без сомнения, имелась веская причина симулировать амнезию. Может быть, вы что-то скрываете? Да разве подобным образом вы не скрыли от властей, кто вы на самом деле?

— Если мне и есть, что скрывать, то это касается меня одного. Могу заверить вас, мистер Демпси, что «Освальд Бастэйбл» — единственное имя, которое я когда-либо носил. Итак — я был бы вам признателен, если бы теперь вы оставили меня в покое. У меня довольно других проблем.

— Но именно поэтому я и здесь, Бастэйбл. Чтобы помочь вам. Мне очень жаль, если я задел ваши чувства. Я действительно хочу вам помочь. Уделите мне всего полчаса. — Он огляделся. — За углом есть довольно милое заведение, где мы могли бы выпить.

Я вздохнул:

— Хорошо.

В конце концов, терять мне было нечего. Какой-то миг я еще спрашивал себя, неужели этот высокомерный, такой холодный и такой самоуверенный молодой человек действительно знает, что со мной случилось? Но потом я отбросил эти мысли.

Мы покинули ККА и отправились в Барлингтон, одно из немногих мест, которое почти не изменилось с 1902 года. Корнелиус Демпси остановился перед дверью, не имевшей никакой вывески. Ему пришлось несколько раз надавить на медный звонок, прежде чем отворили. Наружу высунулась пожилая женщина. Увидев Демпси, она впустила нас в темный коридор. Откуда-то снизу доносились голоса и смех, и, судя по звукам, здесь находилось нечто вроде клуба с баром. Мы спустились на несколько ступенек и вошли в слабо освещенное помещение, где стояло несколько столов без скатерти. За ними сидели молодые люди и женщины, все одетые по той же моде, что и Демпси. Некоторые из них приветствовали его, пока мы пробирались между столов. Как только мы сели, тотчас подошел кельнер и Демпси заказал бутылку столового вина. Я чувствовал себя в высшей степени неуютно, хотя, разумеется, состояние мое было далеко не так плачевно, как в моем собственном клубе. Это было мое первое знакомство с той стороной лондонской жизни, существование которой я до сих пор почти не замечал. Когда принесли вино, я махом выпил целый стакан. Если мне суждено быть отщепенцем, горько подумал я, то придется привыкать к пивнушкам такого пошиба.

Демпси смотрел, как я пью, и у него было такое выражение лица, точно он забавлялся.

— Вероятно, вы никогда еще не бывали в подвальчиках, а?

— Нет.

Я налил себе второй стакан.

— Здесь вы можете расслабиться. Атмосфера совершенно свободная и непринужденная. Вам нравится вино?

— Спасибо. — Я откинулся на спинку стула и попытался обрести невозмутимый вид. — И что все это значит, мистер Демпси?

— Я исхожу из того факта, что в настоящий момент вы безработный.

— Это даже преуменьшение.

— Неважно. Именно о том и речь. Я случайно узнал об одной работе для вас, если вас это интересует. На воздушном корабле. С капитаном я уже говорил, он готов взять вас. Он знает вашу историю.

Я ощутил недоверие.

— Что это за работа, мистер Демпси? Ни один порядочный капитан…

— Этот капитан — один из самых порядочных людей, которые когда-либо командовали кораблем. — Теперь он отбросил свою насмешливую манеру говорить и стал вполне серьезным. — Я глубоко уважаю его и знаю, что вы бы тоже его полюбили. Он прямолинеен, как трость.

— Но почему?..

— Его корабль — довольно-таки старый ящик. Не сравнить с большим линейным фрегатом или чем-то вроде того. Старомодный, медлительный, занимается главным образом перевозкой грузов. Товары, к которым другие интереса не испытывают. Маленькие поручения. Иногда опасные дела. Вы знаете такие суда.

— Видел.

Я глотнул вина. Этот шанс лучше всего, на что я мог надеяться, и мне чертовски повезло, что мне его предложили.

Была своя логика в том, что маленький корабль, перебивающийся случайными грузами, с трудом мог заполучить на службу образованного летчика. Ведь на больших судах жалованье неизмеримо выше. И все же в тот момент я еще не был по-настоящему заинтересован. Меня до сих пор переполняла горечь.

— Но вы уверены, что капитану известна вся история? Знаете ли, из армии я вылетел не просто так.

— Я знаю причину, — серьезно возразил Демпси. — И мне она импонирует.

— Импонирует? Но почему?

— Скажем просто, я терпеть не могу таких типов, как этот Рейган. И я восхищаюсь тем, что вы сделали для индийца, на которого он набросился. Это доказывает, что вы — порядочный парень и правильно смотрите на вещи.

Не уверен, что с удовольствием услышал такую похвалу из уст молодого человека. Я пожал плечами:

— Я ненавидел Рейгана за то, что он причинил моему капитану.

Демпси улыбнулся:

— Можете интерпретировать это, как хотите, Бастэйбл. Во всяком случае, вы можете получить работу. Хотите?

Я осушил второй стакан вина и наморщил лоб.

— Я не так уж уверен, что…

Демпси налил мне еще.

— Я не собираюсь уговаривать вас делать то, чего вы по-настоящему не хотите. Но должен напомнить, не многие капитаны взяли бы вас на должность выше матроса. По крайней мере, долгое время.

— Не сомневаюсь.

Демпси зажег длинную сигару.

— Может быть, у вас есть друзья, которые предложили вам хорошую работу на земле?

— Друзья? Нет. У меня нет друзей. — Это было чистой правдой. Из всех моих знакомых ближе всего подходил под определение друга капитан Хардинг.

— И вы знаете воздушные корабли. Вы смогли бы управиться с ним в случае необходимости?

— Вероятно. Я сдал экзамен, соответствующий испытанию на патент второго помощника. Но в любом случае я довольно слаб в части практики.

— Этому вы быстро научитесь.

— Как же вы свели знакомство с капитаном сухогруза? — спросил я. — Разве вы не студент?

Демпси опустил глаза:

— Вы имеете в виду первый семестр Оксфорда? Был. Но это другая история. Знаете, я следил за ходом развития событий с того момента, как вас нашли на вершине горы. Должен признаться, вы были властелином моей фантазии.

Я невольно рассмеялся, пусть даже смех мой прозвучал не слишком весело.

— Ну, вероятно, с вашей стороны очень великодушно — помогать мне. Когда же я познакомлюсь с вашим капитаном?

— Вас устроит сегодняшний вечер? — Демпси нарочито улыбнулся. — Мы могли бы поехать в Крэйдон на моей машине. Что скажете?

Я пожал плечами:

— Почему бы и нет?

Демпси гнал в Крэйдон довольно быстро, и должен признать, что он удивительно ловко управлялся со своим старомодным «морданом». За полчаса мы были уже на месте.

Крэйдон — типичный аэрогородок. Своим существованием он обязан аэропарку, и, куда ни бросишь взор, всюду что-нибудь да напомнит об этом. Многие отели названы в память знаменитых воздушных кораблей, а улицы так и кишат летчиками изо всех стран. По сравнению с другими это довольно шумный и развязный город: он был совершенно похож на старые морские порты моего времени. (Вероятно, мне нужно было бы говорить обо всем этом не «был», а «будет», но как-то трудно делать это, поскольку события относятся к моему личному прошлому).

Демпси зарулил в передний двор маленького отеля в одной из небольших улочек. Отель назывался «Ариман на отдыхе» и в минувшие эпохи определенно был станцией почтовых карет. Как сообщала маленькая вывеска, этот отель находился в старой части города и представлял собой разительную противоположность башням из стекла и бетона, громоздящимся в большей части Крэйдона.

Демпси провел меня по большому бару, где толкались летчики старого поколения, которые явно предпочитали атмосферу «Аримана…» комфортабельным отелям «люкс». Поднявшись по деревянной лестнице, мы прошли холл и коридор и остановились перед дверью в самом конце коридора. Демпси постучал.

— Капитан! Вы не примете нас, сэр?

Я был поражен искренним почтением, едва ли не благоговением, прозвучавшим в тоне молодого человека, когда он обратился к капитану.

— Входите! — Голос был гортанный и хриплый — чужеземный голос.

Мы вошли в уютную комнату. В камине пылал огонь, и это был единственный источник света. В высоком кожаном «вольтеровском» кресле сидел человек лет примерно шестидесяти. У него была клиновидная бородка серо-стального цвета и такие же волосы. Серо-голубые глаза глядели твердо и проницательно. Этот взгляд вызывал абсолютное доверие. У капитана был крупный горбатый нос, волевой рот, и когда он встал, я увидел, что он сравнительно небольшого роста, но крепко сложен. Когда Демпси представил нас друг другу, пожатие его руки было твердым.

— Капитан Корженёвский, это лейтенант Бастэйбл.

— Как поживаете, лейтенант? — Он говорил с сильным акцентом, однако четко выговаривал слова. — Рад познакомиться с вами.

— Как поживаете, сэр? Думаю, вам лучше обращаться ко мне просто «мистер». Сегодня решилась моя отставка из ВПОНа, и я теперь человек штатский.

Корженёвский улыбнулся, повернулся к тяжелому буфету из еловой древесины.

— Могу я предложить вам что-нибудь выпить, мистер Бастэйбл?

— Благодарю, сэр. Виски?

— Отлично. А вам, Демпси?

— Стакан шабли было бы неплохо, если не возражаете, капитан.

— Хорошо.

На Корженёвском был толстый белый свитер с круглым воротом; черно-синие брюки от парадной летной формы; на стуле возле письменного стола я увидел пиджак с капитанскими знаками различия, а на самом столе — довольно поношенную фуражку.

— Я передал мистеру Бастэйблу ваше предложение, сэр, — доложил Демпси, принимая свой стакан шабли. — Именно поэтому мы здесь.

Корженёвский провел по губам рукой, задумчиво рассматривая меня.

— Разумеется, — пробормотал он.

Он отдал нам наши стаканы, вернулся к буфету и налил себе немного виски, добавив содовой.

— Знаете, у меня настоятельная нужда во втором помощнике. Мне нужен бы человек с большим летным опытом, но в Англии мне такого не нанять, а тех, кого обыкновенно находят в подобных ситуациях, я брать не хочу. Я читал о вас. Горячая голова, а?

Я тряхнул головой. Неожиданно у меня возникло ощущение, что я очень хочу служить под командой Корженёвского. Меня мгновенно охватила симпатия к этому человеку.

— Как правило, нет, сэр. В том случае были… ну, особенные обстоятельства, сэр.

— Я так и думал. До недавнего времени у меня был очень хороший помощник. Паренек по имени Марло. В Макао у него возникли какие-то трудности.

Капитан нахмурился и взял со стола сигару. Он предложил мне тоже одну из черного портсигара; я с благодарностью взял, а Демпси с улыбкой отказался. Когда капитан Корженёвский говорил, он не сводил с меня глаз, и у меня было такое чувство, будто он исследует самые глубины моей души. Каждое его слово звучало очень весомо, и все движения были медленными и выверенными.

— Вас нашли в Гималаях. Вы потеряли память. Учились и получили патент лейтенанта воздушной полиции. Попали в драку с пассажиром на «Лох Этив». Нанесли ему тяжкие повреждения. Пассажир был изрядный кляузник, а?

— Да, сэр.

Сигара на вкус оказалась удивительно нежной и сладкой.

— Он отказался есть рядом с индийцами, насколько я слышал?

— Помимо всего прочего, сэр.

— Хорошо. — Корженёвский послал мне еще один взгляд — острый, испытующий.

— Рейган был виноват в том, что наш капитан сломал себе ногу, сэр. Для старика это означало окончательно удалиться на покой. Одну только мысль об этом капитан просто не в состоянии был вынести, сэр.

Корженёвский кивнул:

— Знаю, что он чувствовал. Капитан Хардинг. Раз познакомился с ним. Первоклассный летчик. Стало быть, ваше преступление состоит в излишней преданности, а? При известных условиях лояльность становится отягчающим обстоятельством, а?

Его слова, казалось, имели какое-то особенное значение, не вполне для меня понятное.

— Полагаю… да, сэр.

— Хорошо.

Демпси сказал:

— Сэр, мне кажется, он, по крайней мере, эмоционально, — один из нас.

Корженёвский поднял руку, заставляя молодого человека замолчать. Затем, погрузившись в свои мысли, капитан уставился в огонь. Несколькими минутами позднее он повернулся и сказал:

— Я поляк, мистер Бастэйбл. Натурализованный британец, но урожденный поляк. Если я вернусь на родину, меня расстреляют. Знаете, почему?

— Вы изгнанник, сэр? Русские?..

— Точно. Русские. Польша — часть их империи. Я держался того мнения, что это неправильно и что необходимо дать народам право свободно определять свою судьбу. Об этом я отнюдь не молчал. Много лет назад. Кто-то услышал. Так я был изгнан. Тогда я поступил на службу в британский торговый воздушный флот. Потому что был польским патриотом. — Он пожал плечами.

Я спрашивал себя, зачем он мне это рассказывает, однако чувствовал: он преследует определенную цель, и внимал ему со всевозможным почтением. Наконец он снова взглянул на меня:

— Вот видите, мистер Бастэйбл, мы с вами, стало быть, оба отщепенцы. Каждый на свой лад. Не потому, что хотели этого, но потому, что у нас не было другого выбора.

— Понимаю, сэр.

Я все еще был немного растерян, однако говорить больше ничего не стал.

— У меня есть корабль, — сказал Корженёвский. — Внешность у него неприглядная, но это все еще хорошее маленькое судно. Хотите пойти с нами, мистер Бастэйбл?

— С удовольствием, сэр. Я очень признателен…

— Вам не нужно благодарить, мистер Бастэйбл. Мне требуется второй помощник, а вам — работа. Плата не очень высокая. Пять фунтов в неделю.

— Спасибо, сэр.

— Хорошо.

Я все еще недоумевал: что общего может быть между молодым человеком из богемы и старым капитаном? Но складывалось впечатление, что они очень хорошо знают друг друга.

— Думаю, вы могли бы остановиться на эту ночь в нашем отеле, если вам угодно, — продолжал капитан Корженёвский. — Утром приходите на борт. Восемь часов — вам подходит?

— Отлично, сэр.

— Хорошо.

Я взял свою сумку и выжидательно посмотрел на Демпси. Молодой человек взглянул на капитана, широко улыбнулся и потрепал меня по плечу:

— Устраивайтесь здесь как следует. Я скоро приду. Мне еще нужно обсудить с капитаном кое-что.

Довольно-таки сильно сбитый с толку, я простился с моим новым капитаном и покинул комнату. Закрывая за собой дверь, я еще услышал, как Демпси заговорил:

— А теперь насчет пассажиров, сэр…

На следующее утро омнибус доставил меня в аэропарк. У мачт лежали десятки воздушных кораблей; они приземлялись, стартовали; кишели, как пчелы в гигантском улье. В лучах осеннего солнца их борта мерцали серебром, золотом, алебастром. Еще прошлым вечером Демпси дал мне название судна, по которому я должен найти Корженёвского. Оно называлось «Скиталец» (я еще подумал, что это довольно романтическое имя). Служащие аэропарка сказали мне, что он пришвартован к мачте № 14. Теперь, при холодном свете дня, я постепенно начинал задаваться вопросом, не слишком ли опрометчиво я поступил, принимая новое назначение. Однако на раздумья и взвешивания всех «за» и «против» уже не оставалось времени. В конце концов, я смогу покинуть корабль в любое время, если выяснится, что работа не отвечает моим ожиданиям.

Когда я добрался до мачты № 14, то выяснил, что «Скитальца» отогнали в другое место, освобождая эту мачту для русского сухогруза со скоропортящимся фрахтом, который необходимо выгрузить как можно скорее. При этом никто не знал, где стоит теперь «Скиталец».

Наконец, после того, как я полчаса потерял без всякого толку, мне посоветовали отправиться к мачте № 38 — она находилась точнехонько на противоположной стороне аэропарка. Я помчался туда, пробегая под большими гондолами пассажирских и торговых кораблей, пригибаясь под качающимися канатами и огибая по широкой дуге стальные распорки мачт, пока в конце концов не оказался возле мачты № 38 и не увидел свой новый корабль.

«Скиталец» был довольно потасканным и нуждался в свежей покраске, но его отличали такие же стройные пропорции, что и лучшие пассажирские суда. У него была жесткая камера, вероятно, перестроенная вместо мягкой матерчатой старого типа. Корабль немного покачивался у мачты и, судя по тому, как натянулись его тросы, был тяжело нагружен. Четыре больших мотора старого образца были вынесены наружу и открыты всем стихиям. Я чувствовал себя человеком, которого с океанского лайнера вдруг пересадили на прогулочный пароходик. И поскольку происходил я из той эпохи, где воздушный корабль еще не был известен в качестве широко применяемого транспортного средства, то «Скиталец» представлял для меня почти исторический интерес. Разумеется, он был довольно ветхим. Кое-где серебряная краска облезла, и номер (806), порт приписки (Лондон) были не очень хорошо читаемы. Поскольку подобное было недопустимо, то два матроса с подъемника подправляли буквы черным креозотом. «Скиталец» был даже старше, чем мой первый корабль, «Лох Несс», и намного примитивней, так что смахивал чуть ли не на пиратскую шхуну. Я сомневался в том, чтобы на борту имелись такие приборы, как компьютеры, температурные регуляторы или что-нибудь превосходящее по техническому уровню проволочный телефон, а максимальная скорость вряд ли превышала восемьдесят миль.

Я пережил мгновение страха, пока стоял внизу и наблюдал, как корабль лениво повернулся, покачиваясь на своих тросах, чтобы потом нехотя вернуться в прежнюю позицию. В длину корабль достигал примерно шестьсот футов, и ни одним дюймом он не производил впечатления, будто способен держаться в воздухе. Я начал подниматься по мачте, надеясь, что кораблю не пришлось задержаться только лишь из-за моего опоздания.

Достигнув верхушки причальной мачты, я вышел на посадочную площадку. Узкая доска с веревочными перилами была переброшена на корабль. Когда я ступил на нее, она прогнулась. Никаких тебе закрытых сходней, никаких толстых пластиковых стен, чтобы пассажирам не приходилось смотреть на землю с высоты в сто футов. Во мне зародилось и начало крепнуть странное чувство удовлетворения. После первоначального шока мне постепенно начинала нравиться мысль о том, что я буду бороздить небесные дороги вместе с этим старым, покрытым шрамами бродягой. У «Скитальца» был свой собственный стиль. Инвентарь был прост. В нем было что-то от старых кораблей-пионеров, о которых мне часто и мечтательно рассказывал капитан Хардинг.

Когда я вышел на круглую посадочную площадку, меня приветствовал один из матросов в грязном свитере. Он ткнул большим пальцем в сторону короткой алюминиевой лестницы, ведущей с центра площадки наверх.

— Вы — новый второй помощник, сэр? Капитан уже ждет вас в рубке.

Я поблагодарил и вскарабкался по ступеням наверх. В рубке никого не было, кроме невысокого коренастого человека в поношенной, но хорошо отутюженной форме капитана воздушного торгового флота. Он обернулся. Взгляд его серо-голубых глаз был так же задумчив и тверд, как вчера, во рту торчала неизменная черная сигара. Стальная клиновидная бородка выставилась вперед, когда он подошел ко мне и встряхнул мою руку.

— Рад видеть вас на борту, мистер Бастэйбл.

— Спасибо, сэр. Я тоже рад быть на борту. Простите за опоздание, но…

— Знаю. Нас перегнали сюда из-за этого проклятого русского сухогруза. Вы не застали нас на месте. Нам нужно еще какое-то время, чтобы подправить буквы на борту, да и пассажиры еще не прибыли. — Он указал в конец рубки, где была еще одна лестница и за ней дверь. — Ваша каюта там. На эту поездку вам придется делить ее с мистером Барри, но как только мы высадим пассажиров, вам будет предоставлена отдельная каюта. Мы редко берем людей. Правда, у нас будет несколько палубных пассажиров, они сядут в Сайгоне. Ваша каюта была единственно приемлемой. Не возражаете?

— Благодарю, сэр.

— Хорошо.

Я поднял сумку.

— Каюта справа, — пояснил Корженёвский. — Моя прямо, а та, где пассажиры (которая потом будет вашей) — слева. Думаю, Барри ждет вас. Встречаемся через пятнадцать минут. Надеюсь, тогда мы сможем отчалить.

Я взобрался по трапу и открыл дверь, за которой был короткий коридор, куда выходили три двери. Стены, выкрашенные простой серой краской, были довольно обшарпанными и исцарапанными. Я постучал.

— Входите!

В каюте на разобранной койке сидел высокий тощий человек с дикой копной рыжих волос. На нем было только нижнее белье. Большими глотками он тянул неразбавленный джин. Когда я вошел, он глянул на меня и дружески кивнул:

— Бастэйбл? Я — Барри. Хотите выпить?

Он протянул мне бутылку, но потом, словно вспомнив о хороших манерах, подал стакан.

Я улыбнулся:

— Для меня немного рановато. Моя койка наверху, не так ли?

— Боюсь, что так. Вероятно, не вполне то, к чему вы привыкли на «Лох Этив».

— Мне вполне подходит.

— В шкафу найдете несколько мундиров. Марло по счастью был вашего сложения. Там же внизу можете свалить пожитки. Слыхал о вашей великой битве. Говорит только в вашу пользу. Весь наш проклятый корабль набит чудаками. Мы не очень-то сильны в том, что называют формальной дисциплиной, но работаем на износ, а капитан — один из лучших.

— Мне он понравился, — сказал я.

Я уже начал размещать в шкафу свои брюки и вытащил мятую форму. Барри натянул штаны и вязаную кофту.

— Один из лучших, — повторил он. Он осушил стакан и заботливо убрал его вместе с бутылкой. — Ага, кажется, наши пассажиры наконец прибыли. Можем отправляться. До скорого в рубке, когда отчалим.

Когда он открыл дверь, я успел мимолетно заметить спину одного из пассажиров, входящего в каюту напротив. Женщина. Женщина в темном дорожном пальто. Было что-то странное в том, что капитан Корженёвский взял пассажиров. Он не был похож на человека, которому по душе сухопутные крысы. Но, возможно, «Скиталец» никогда не отказывался получить что-нибудь сверх обычной прибыли, если предоставлялась возможность. Такие корабли, как этот, обычно приносят довольно мало дохода.

Вскоре я присоединился в рубке к капитану и мистеру Барри. Оба штурмана были на постах, радист засел в своем отделении и держал связь с главной диспетчерской, чтобы знать, когда дадут разрешение стартовать.

Через круглое окно рубки я разглядывал близлежащие корабли. Наш маленький сухогруз выглядел среди них настолько не на своем месте, что я был бы очень рад, если бы мы стартовали побыстрее.

Капитан Корженёвский взял телефонную трубку.

— Капитан машинному отделению. Приготовиться к старту.

Несколькими секундами позднее я услышал рычанье дизельных моторов, когда машинисты включили их, чтобы прогреть. Потом пришел приказ из диспетчерской аэропарка. Мы могли подниматься.

Капитан занял свое место на носу и посмотрел вниз, где были причальные канаты и сходни. Барри подошел к аппарату связи и стоял с трубкой наготове. Боцман остановился посреди лестницы на посадочную площадку, так что из рубки была видна только верхняя часть его туловища.

— Принять трап! — сказал капитан. — Закрыть наружные двери, заложить засовы, боцман!

Боцман передал приказ дальше человеку, стоящему внизу, — его вообще не было видно. Громкий шум, грохот и крики заполнили корабль. Затем боцман вновь показался на лестнице.

— Все готово к взлету, сэр.

— Отпустить тросы! — Капитан выпрямился и сунул руки в карманы; в зубах неизменная сигара.

— Отпустить тросы! — крикнул Барри в трубку.

Ощутимый толчок — мы отходили от мачты.

— Все кабели отдать!

— Все кабели отдать! — повторил Барри.

Якорный канат упал, и мы повисли в воздухе.

— Полный назад!

Барри повернул выключатель.

— Полный назад!

Он говорил теперь с машинистами, которые находились снаружи в моторном отделении.

Корабль качался из стороны в сторону, вверх-вниз, моторы отогнали его от мачты.

— Высота двести пятьдесят футов, — распорядился капитан, который все еще осматривался, глядя в застекленное окно рубки.

— Есть двести пятьдесят футов, сэр. — Штурман повернул огромный металлический штурвал.

Медленно поползли мы наверх в небо, палуба слегка накренилась, пока штурман контролировал показания прибора и юстировал хвостовые стабилизаторы.

И в первый раз меня охватило чувство потери. У меня возникло ощущение, что я оставил все принадлежавшее мне в мире семидесятых ради путешествия, которое готовит мне новые открытия. Я чувствовал себя эдаким старым навигатором времен Елизаветы, отплывающим в неведомые моря, чтобы изучить другую сторону планеты.

Аэропарк Крэйдон остался позади. Мы пролетали над полями графства Кент, держа курс на побережье. Постепенно корабль набрал высоту тысяча футов; наша скорость не превышала пятидесяти миль. Корабль слушался руля поразительно легко, и постепенно я начал понимать, что «Скиталец» обладает качествами, о которых я не подозревал. Я учился оценивать воздушное судно не по его внешности Каким бы примитивным ни было его оснащение, он летел послушно и спокойно по своей небесной дороге. Барри, которого я было принял за пьянчугу, заканчивающего свою бесславную карьеру, проявил себя способным офицером, и скоро я установил, что он тяжко напивается только если не находится в воздухе. Я надеялся, что товарищи мои не приняли меня за франта, судя по одним лишь моим сдержанным манерам.

Весь первый день и вечер путешествия наши пассажиры не показывались из своей каюты. В этом для меня не было ничего примечательного. Может быть, в воздухе они страдали «морской болезнью» или просто не имели охоты выходить. В конце концов, на «Скитальце» не было ни прогулочной палубы, ни кино. Если хочешь обойти корабль по всей длине и увидеть при этом еще что-нибудь, кроме сложенного штабелями груза в полутьме, нужно выйти наружу, на внешние галереи и там изо всех сил уцепиться за тросы, чтобы ненароком не выпасть за борт.

Я приступил к своим обязанностям с энтузиазмом, пусть поначалу даже немного неловко. Но я надеялся показать капитану Корженёвскому свое усердие. Думаю, как капитан, так и Барри это понимали, и вскоре я почувствовал, что напряжение оставляет меня.

Еще до того, как мы пересекли сверкающие голубые воды Средиземного моря, держа курс на Иерусалим, нашу первую гавань, я уже получил бразды правления «Скитальцем». С этим кораблем нужно было обращаться нежно и, если можно так выразиться, почтительно. Если подходить к нему таким образом, то от него можно было добиться почти всего. Возможно, это звучит сентиментально и нелепо, но на корабле царила сердечность, которая относилась в равной степени и к самому кораблю, и к экипажу.

Но пассажиров я все еще не видел. Вместо того, чтобы приходить в маленькую кают-компанию возле камбуза, где ели офицеры и матросы, они обедали в своей каюте. Постепенно я начинал думать, что они опасаются показываться кому-либо, кроме капитана Корженёвского или мистера Барри — те то и дело посещали их.

У нас на борту не было специалиста-навигатора или метеоролога. Эти задачи делили между собой капитан, Барри и я. В ночь перед нашей посадкой в Иерусалиме я заступил на вахту. Я как раз сверял наш курс по картам и приборам, когда ко мне зашел наш радист и завел разговор. Под конец он спросил:

— Что вы думаете насчет наших пассажиров, Бастэйбл?

Я пожал плечами:

— А что я должен о них думать, Джонсон? Я лишь одного видел и то мельком. Женщину.

— Думаю, это беглецы, — заявил Джонсон. — Старик говорил, они сойдут в Брунее.

— В самом деле? Это определенно не самый безопасный утолок земли. Вы думаете, здесь что-то нечисто?

— Какие-нибудь террористы. Вероятно, хорошо организованные. Я слышал, их поддерживают немцы и японцы. Меня не удивит, если у них интерес к паре-тройке наших колоний.

— Но существует же международная конвенция. Они не посмеют.

Джонсон рассмеялся:

— Знаете ли, Бастэйбл, вы смотрите на все немножко сквозь розовые очки. Весь Восток бурлит. Национализм, старина. В Индии, Китае, Юго-Восточной Азии. Люди стали нервные.

Джонсон был пессимист, наслаждавшийся подобными мрачными высказываниями. Все, что он сказал, я попытался вместить в рамки моих собственных представлений.

— Меня бы не удивило, если бы наши пассажиры оказались земляками старика. Польские эмигранты. Или даже русские анархисты.

Я громко рассмеялся:

— Ну, довольно, Джонсон. Капитан не имеет ничего общего с подобными людьми.

Джонсон насмешливо покачал головой:

— Бастэйбл, мой мальчик, вы действительно смотрите сквозь розовые очки. Простите, если я вам помешал.

Он убрался прочь из рубки. Я улыбался и больше не думал о его болтовне. Он откровенно пытался меня одурачить. Обычная проделка, встречающая на борту корабля каждого новичка.

Однако пассажиры… они ведь на самом деле не желали показываться.

На следующее утро мы совершили посадку в Иерусалиме, и я надел мою белую парадную форму, собираясь наблюдать за разгрузкой. Преимущественно то была сельскохозяйственная техника для еврейских переселенцев в Палестине. Было жарко и сухо. Потом началась суматоха из-за каких-то двух ящиков, которых ждали, но не получили.

Поскольку меня еще не было на корабле, когда происходила погрузка пропавших ящиков, я послал за капитаном. Пока я ждал, купил у мальчишки-газетчика в аэропарке англоязычную газету и мимоходом скользнул по ней глазами. Единственные важные новости касались взрыва бомбы несколько дней назад в доме сэра Джорджа Брауна. По счастью, сэра Джорджа Брауна не было дома; пострадал только лакей, да и то легко. Газеты, разумеется, были взволнованы преступлением. На стене дома сэра Джорджа кто-то намалевал: «СВОБОДУ КОЛОНИЯМ!» В целом все это, без сомнения, было делом рук фанатиков, и я спрашивал себя, какие же безумцы могли считать подобные акции разумными. В газете помещалось шесть-восемь фотографий — люди, так или иначе связанные с покушением, и среди них печально знаменитый граф Рудольф фон Дутчке, которого давно уже разыскивали у него на родине. До этого покушения предполагалось, что он нашел себе убежище в Дании. Для всех оставалось непостижимой загадкой, почему прусский аристократ выступает против себе подобных, почему хочет сокрушить те идеалы, среди которых воспитан.

Наконец пришел капитан, чтобы разобраться с недоразумением. Я сложил газету и сунул ее в задний карман брюк, дабы вновь посвятить себя своим обязанностям.

Пути судеб поистине бывают странными. Трудно постичь их — в этом я должен был бы убедиться на собственном опыте. То, что произошло потом, было типичным подтверждением тому.

Один из грузчиков оставил гвоздь торчащим из ящика, и когда я вошел в грузовой отсек, моя рубашка зацепилась и разорвалась наискось через всю спину. Я не слишком огорчился по этому поводу и продолжал работу, покуда капитан не увидел, что произошло.

— Вы спалите себе спину под этим солнцем, если не будете осторожны, — сказал он. — Идите лучше переоденьтесь, мистер Бастэйбл.

— Если вы так считаете, сэр.

Я оставил одного из наших механиков следить за разгрузкой, прошел между грузовыми отсеками к главному коридору, поднялся по трапу к рубке, а оттуда — к моей каюте. В маленьком переходе царила убийственная жара, и все двери кают стояли распахнутыми настежь. В первый раз, проходя мимо, я смог по-настоящему разглядеть пассажиров. Конечно, я не мог остановиться и уставиться на них в упор, но мне пришлось напрячь всю свою силу воли, чтобы не сделать этого.

Я вошел к себе в каюту и закрыл дверь.

Дрожа, я опустился на нижнюю койку и медленно вытащил из кармана сложенную газету. В каюте я видел мужчину и женщину. Женщину я не знал, однако лицо мужчины было мне теперь слишком знакомо. Я развернул газету и еще раз вгляделся в фотографии анархистов, разыскиваемых в связи с покушением на сэра Джорджа Брауна. Сотни самых разных мыслей проносились в моей голове, когда я внимательно смотрел на одну из них. Не могло быть ни малейших сомнений. Крупный привлекательный мужчина, которого я мельком увидел в каюте, был граф Рудольф фон Дутчке, знаменитый анархист.

Думая о множестве закономерностей, вытекающих из этого разоблачения, я заплакал.

Славный старый воздухоплаватель, который произвел на меня такое сильное впечатление своим характером, своей цельной натурой, которому я с такой готовностью вручил свою судьбу, оказался ничтожным прихвостнем социалистов!

Глубокое чувство, что меня предали, захлестнуло меня. Когда еще я так ошибался в людях?

Я должен, разумеется, связаться с властями и немедленно известить их. Но как мне покинуть корабль, не вызвав ни в ком недоверия? Нет никаких сомнений в том, что все офицеры и члены экипажа полностью разделяют чудовищные воззрения своего капитана. Невозможно, чтобы мне удалось живым добраться до иерусалимской полиции. И все же попытаться — мой долг.

Время, должно быть, прошло слишком быстро, покуда я раздумывал, прикидывая так и эдак, потому что вдруг я почувствовал толчок и понял, что мы уже отчалили.

Теперь я ничего не мог предпринять на этом корабле, полном опасных фанатиков, которые не остановятся ни перед чем, чтобы заставить меня молчать, если заметят, что у меня возникли подозрения.

Со стоном я закрыл лицо руками.

Каким же дураком я был, когда поверил Демпси — явно, как это теперь выяснилось, члену той же шайки! Я объяснял свою доверчивость тем, что после вынужденной отставки совершенно растерялся…

Неожиданно дверь распахнулась, и я нервно подскочил. Это был Барри. Он улыбался. Я в ужасе уставился на него. Как ему только удавалось так хорошо скрывать свою истинную природу?

— Что с вами, дружище? — ласково спросил он. — Солнечный удар? Старик послал меня поглядеть, как вы себя чувствуете.

— Кто?.. — Лишь с большим трудом я заставил себя говорить. — Эти… эти пассажиры… почему они на борту?

Я надеялся на ответ, который смог бы доказать невиновность его и капитана Корженёвского.

Одно мгновение он ошеломленно смотрел на меня, потом сказал:

— Что? Те, по ту сторону коридора? Ну, это старинные друзья капитана. Он делает им одолжение.

— Одолжение?

— Вот именно. Слушайте, вам лучше ненадолго прилечь. И надевайте шляпу. Не хотите пропустить стаканчик, который вас снова поставит на ноги?

Он подошел к своему шкафу.

Как ему удается быть таким бесстыдным? Я мог только предположить, что слишком долгая жизнь по ту сторону закона воспитывает в человеке равнодушие — как по отношению к страданиям других, так и касательно собственной души.

И какие же у меня шансы против такого человека, как Барри?

Лежа у себя в каюте и размышляя о событиях минувшего дня, я начал понимать, каким образом Корнелиус Демпси, а позднее и его единомышленники пришли к убеждению, что я — один из них. В их глазах мое нападение на Рейгана было нападением на те моральные ценности, которые он олицетворял. Мне было сделано множество намеков, но, поскольку я неправильно их интерпретировал, то сам же и втянул себя в эту противоестественную ситуацию.

«Мы с вами оба отщепенцы, каждый на свой лад», — сказал капитан Корженёвский. Только сейчас мне стало ясно значение этих слов! Он считал меня таким же отчаянным удальцом, каким был сам! Социалистом! Даже анархистом!

Но затем я постепенно начал соображать, что мне предоставляется счастливый случай восстановить мою честь. Мой прежний позор будет забыт, и меня восстановят на армейской службе, которую я так люблю.

Потому что они меня ни в чем не подозревают. Они все еще полагают, что я — один из них. Если бы мне удалось каким-либо образом захватить корабль и принудить его вернуться в британский аэропарк, я мог бы передать всю банду в руки полиции. Я стал бы героем. (Не то, чтобы я желал славы ради одной только славы…). И существовала большая вероятность того, что меня спросят, не хочу ли я снова поступить на службу в мой прежний полк.

Но затем перед моим внутренним взором появилось лицо капитана Корженёвского, его твердый взгляд… я ощутил укол страха. Смогу ли я содействовать аресту этого человека? Человека, который отнесся ко мне с таким дружеским расположением? Человека, который выглядит таким кристально честным?

Но я накрепко запер свое сердце. Он именно потому и остается так долго на свободе — потому что выглядит кристально честным. Он — настоящий дьявол. Нет никаких сомнений, за свою долгую преступную карьеру анархиста он обманул и одурачил множество других, как теперь меня.

Я встал. Я двигался деревянно, как будто меня одурманило какое-то снотворное. Я подошел к шкафу Барри, где тот хранил свой револьвер, полагавшийся ему по службе. Я открыл шкаф, вытащил револьвер и убедился в том, что оружие заряжено. Сунул за ремень, запахнул сверху форменный китель, чтобы револьвера не было видно.

После чего снова сел и попытался составить план действий.

Следующим местом назначения был Кандагар в Афганистане. Афганистан, вечно колебавшийся между преданностью и предательством, был частью Великобритании, пусть даже чисто номинально. В Кандагаре полно русских, немцев, турок и французов, и все они плетут заговоры, пытаясь перетянуть эту горную страну на свою сторону, и все они играют в большую игру политических интриг, как говорил Киплинг. Даже в том случае, если мне удастся улизнуть с корабля, нет никакой уверенности в том, что в Кандагаре я найду тех, кто захочет меня выслушать. И что тогда? Заставить Корженёвского вернуться в Иерусалим? Но там тоже свои сложности. Нет, мне нужно подождать, пока мы вылетим из кандагарского аэропарка и возьмем курс на третий пункт нашего маршрута — Лахор[18] в Британской Индии.

Следовательно, до Кандагара мне необходимо вести себя как ни в чем не бывало. Нехотя положил я револьвер Барри на место в шкаф, сделал глубокий вздох, попытался расслабиться и согнать с лица напряженное выражение. После чего направился в рубку.

Никогда я не пойму, как мне удалось ввести в заблуждение моих новых «друзей». В последующие дни я выполнял мои обычные обязанности и работал так же усердно, как и всегда. Только в разговорах с Корженёвским, Барри и другими у меня возникали трудности. Я просто не мог пересилить себя и вынудить на непринужденные беседы с ними. Они думали, что я все еще мучаюсь последствиями теплового удара и вели себя с чрезвычайной деликатностью. Если бы я не разоблачил их истинное лицо, то счел бы их заботу искренней. Может быть, она даже и была таковой, если исходить из того, что они беспокоились о благополучии одного из своих — как они считали — товарищей.

Вот и Кандагар — город, опоясанный кольцом стен. Сплошь голые каменные строения, ничуть не изменившиеся с моих времен.

Потом мы снова отчалили. Напряжение мое росло. Я вновь вооружился револьвером Барри. Со всевозможным тщанием я изучил карту и ждал теперь минуты, когда мы перелетим границу и окажемся в Индии (которая, разумеется, совершенно находилась под британским владычеством). За один день мы должны добраться до Лахора. Я снова разыграл недомогание и остался в каюте, чтобы подготовиться к заключительному этапу моего плана.

Я был убежден в том, что никто из офицеров или команды не имеет при себе оружия. От этого обстоятельства и зависело теперь исполнение моего замысла.

Шли часы. Около полудня мы должны были стать на якорь в Лахоре. Около одиннадцати часов я покинул каюту и вошел в рубку.

Капитан Корженёвский стоял спиной к двери и пристально вглядывался сквозь клочья облаков в коричневую, иссушенную солнцем равнину, простиравшуюся под нами. Барри стоял у компьютера и выискивал оптимальный воздушный коридор, чтобы нам ловчее вырулить к лахорскому аэропарку. Радист склонился над своими приборами. Рулевые изучали показания на шкалах. Никто не видел меня, когда я тихо вошел, вытащил из-за пояса револьвер и спрятал за спиной.

— В Лахоре все нормально? — спросил я.

Барри поднял глаза, наморщил лоб:

— Привет, Бастэйбл. Вам лучше?

— Мне великолепно, — сказал я и сам услышал в своем голосе довольно странные нотки.

Барри еще больше помрачнел.

— Это замечательно, — сказал он. — Если хотите еще немного отдохнуть, то у вас есть три четверти часа до посадки…

— Я чувствую себя хорошо. Я только хотел убедиться в том, что мы идем к Лахору.

Корженёвский с улыбкой повернулся ко мне:

— А почему же нам не идти к Лахору? Вы что-то увидели на кофейной гуще?

— Не на кофейной гуще… Боюсь, вы неправильно расценили мои действия, капитан.

— В самом деле? — Он поднял бровь, продолжая пыхтеть своей трубкой. Его хладнокровие приводило меня в неистовство. Я поднял револьвер и взвел курок.

— Да, — произнес он, не меняя тона или выражения лица. — Возможно, вы и правы. Так это нечто большее, нежели просто солнечный удар?

— Солнце тут ни при чем, капитан. Я доверял вам. Всем вам. Может так статься, что в этом вовсе нет вашей вины. В конце концов, вы думали, что я — один из вас, «по меньшей мере эмоционально», как выразился ваш друг Демпси. Но это не так. Я заблуждался, считая вас порядочным человеком, а вы поддались иллюзии, полагая меня таким же подонком, как вы сами. Ирония судьбы, не находите?

— Еще какая. — Поведение Корженёвского оставалось прежним. Но Барри выглядел растерянным и смотрел то на меня, то на капитана, как будто мы с ним оба только что лишились рассудка.

— Вы превосходно понимаете, о чем я говорю, — сказал я Корженёвскому.

— Должен признаться, не вполне, Бастэйбл. Если вы хотите услышать мое откровенное мнение, то я считаю, что у вас нечто вроде припадка. Надеюсь, вы не собираетесь кого-нибудь ранить?

— Я в высшей степени в здравом рассудке, — заявил я. — Я узнал, что вы такое — вы и ваши люди, капитан. Я обязан доставить этот корабль в Лахор, на военный аэропарк, чтобы передать всех вас в руки властей.

— Что-то связанное с контрабандой?

— Нет, капитан. С государственной изменой. Вы сами заявляли мне, что вы — британский подданный. Вы укрываете разыскиваемых преступников. Ваши пассажиры — Дутчке и девушка. Видите, я знаю, кто они такие. И я знаю, кто вы такой — прихвостень анархистов, и это только в лучшем случае. А в худшем… ну да ладно.

— Я вижу, что неправильно оценивал вас, мой мальчик. — Корженёвский вынул трубку изо рта. — Я не хотел, чтобы вы узнали о пассажирах правду только потому, что не хотел, чтобы вы несли ответственность вместе со мной в том случае, если бы нас схватили. Я действительно симпатизирую таким людям, как граф Дутчке и мисс Перссон — она подруга графа. Они, как я очень хорошо знаю, радикалы. Но неужели вы на полном серьезе верите, что они как-то связаны со взрывом?

— Газеты верят в это. И полиция тоже.

— Потому что стригут всех под одну гребенку, — возразил Корженёвский. — Так же, как и вы.

— Можете больше не утруждать себя разговорами, капитан. — Моя рука задрожала, и на мгновение я почувствовал, как решимость моя поколебалась. — Я знаю, вы лицемер.

Корженёвский пожал плечами:

— Чушь. Но я согласен с вами, здесь довольно много иронии. Я считал вас… по меньшей мере, человеком нейтральным.

— Кем бы я ни был, капитан, я — патриот, — заявил я.

— Полагаю, я тоже, — улыбнулся он. — Я твердо верю в британские идеалы справедливости. Однако я с удовольствием бы увидел, как эти идеалы распространяются чуть-чуть подальше за пределы маленького островка. Я хотел бы видеть, как они станут реальностью во всем мире. Многим из того, что представляет Британия, я восхищаюсь. Но мне вовсе не по душе то, что происходит с ее колониями, потому что на личном опыте я хорошо знаю, каково жить под чужеземным владычеством.

— Захват русскими Польши вообще невозможно сравнивать с британским правительством в Индии, — возразил я.

— Не вижу такой уж большой разницы, Бастэйбл. — Он вздохнул. — Но вы вправе делать то, что считаете нужным. У вас в руке револьвер. А человек, имеющий при себе оружие, всегда прав, не так ли?

Я совершенно не желал позволить ему запутать меня в аргументах. Как большинство славян, он оказался превосходным казуистом.

Теперь вмешался Барри, и его ирландский акцент стал ощутимее обычного:

— Захват — управление — или, пользуясь американским термином, «предоставление консультантов» — все это одно и то же, Бастэйбл, мой мальчик. И все это окрашено одной и той же дурной привычкой — жаждой наживы. Хотел бы я видеть хотя бы одну колонию, которая живет лучше той страны, что ее захватила. Польша, Ирландия, Сиам…

— Как большинство фанатиков, — холодно прервал я его посреди фразы, — вы имеете одну совершенно детскую особенность. Вы хотите получить все сразу и немедленно. Для всяких улучшений требуется время. Нельзя сделать мир совершенным за одну ночь. Многие люди живут сегодня несопоставимо лучше, чем в годы моей… чем в начале этого столетия.

— В определенном отношении, — заметил Корженёвский. — Но остались и старые несовершенства. И они будут существовать так долго, пока люди не заставят власть имущих осознать, что все зло — от них.

— И вы хотите доказать это, взрывая бомбы, убивая ни в чем не повинных мужчин и женщин, агитируя невежественных туземцев принимать участие в ваших восстаниях, в которых им, хочешь не хочешь, достается самая кровавая и неблагодарная часть работы? Не такими я представляю себе людей, способных побороть зло.

— Если смотреть на вещи так, то я тоже, — сказал Корженёвский.

— Дутчке никогда в жизни не бросил ни одной бомбы! — воскликнул Барри.

— Но благословлял на терроризм тех, кто делал это. Не вижу разницы, — парировал я.

У себя за спиной я услышал тихий шорох и попытался отодвинуться так, чтобы видеть всех сразу. Но тут же почувствовал, как что-то твердое притиснулось к моим ребрам. Вперед протянулась рука, легла на цилиндр моего револьвера. Тихий, немного хрипловатый голос произнес:

— Вы совершенно правы, герр Бастэйбл. Мы именно те, кто мы есть. Исходя из своих ощущений, мы наносим удары то тут, то там. Боюсь, сегодня не слишком хороший день для вас.

Прежде чем я что-либо успел сообразить, револьвер у меня отобрали. Повернувшись, я увидел циничную улыбку на лице архи-анархиста собственной персоной. Позади него стояла красивая девушка в длинном черном дорожном пальто. Короткие темные волосы обрамляли ее серьезное строгое лицо, и она разглядывала меня с любопытством в серых глазах, которые тут же напомнили мне глаза Корженёвского.

— Моя дочь Уна Перссон, — заговорил за моим плечом капитан. — Графа фон Дутчке вы уже знаете.

Вот так я потерпел еще одно фиаско в мире будущего.

Постепенно я пришел к убеждению, что обречен на то, чтобы все мои предприятия рассыпались прахом. Был ли единственной причиной тому тот факт, что я жил не в свой исторический период? Или же попади я в сходные обстоятельства в своей эпохе, я точно так же оказывался бы побежденным?

Эти вопросы скребли и терзали меня, пока я пленником сидел в своей каюте, а корабль подлетал к Лахору, совершал посадку и снова взлетал, на этот раз держа курс на Калькутту. После Калькутты настанет черед Сайгона, где должны будут сесть наши «палубные пассажиры»; затем Бурней, где сойдут Дутчке и его красавица подруга (без сомнения, чтобы встретиться с террористами, желающими положить конец британскому владычеству в тех землях). После Брунея мы должны лететь в Кантон[19], где паломники (скорее всего, это террористы — приятели Корженёвского) высадятся; затем наш курс лежал назад, через Манилу и Дарвин. Я гадал, сколько из этих гаваней увижу, прежде чем анархисты решат, что со мной делать. Может быть, они уже совсем скоро придут к единому мнению. Не так уж трудно будет потом доказать, что я каким-то образом вывалился за борт.

Барри приносил мне поесть. Револьвер снова находился в его владении. Этот человек обладал настолько извращенными взглядами, что казался искренне опечаленным тем обстоятельством, что я оказался «предателем». Во всяком случае, он выказывал мне участие вместо гнева. Мне все еще тяжело было видеть в Барри и Корженёвском негодяев, и как-то раз я спросил Барри, не используют ли анархисты Уну Перссон, дочь капитана, в качестве заложницы, чтобы сделать того послушным. Над этим Барри посмеялся и только покачал головой.

— Нет, мой мальчик, она — дочь своего отца, вот и все.

Но она, несомненно, была тем связующим звеном, которое соединяло планы бегства Дутчке из Великобритании со «Скитальцем».

То, что моральные ценности капитана были с изъяном, доказывал мне также тот факт, что он позволял своей дочери делить каюту с мужчиной, который явно не являлся ее супругом. (Где вообще мог находиться мистер Перссон, спрашивал я себя. Наверняка еще один анархист, которого уже схватили).

У меня не было серьезных шансов остаться в живых. Но оставалась одна надежда. Джонсон, радист. Он наверняка не был в курсе насчет графа Дутчке. А если радист служит на борту «Скитальца» не по политическим убеждениям, следовательно, он может и не быть таким отъявленным социалистом, как остальные. Возможно, я сумею каким-то образом подкупить Джонсона. Или предложу ему свою помощь в том случае, если она ему понадобится, после того, как он поможет мне. Но как же мне с ним связаться? И если мне это удастся, то не попадет ли он под подозрение? Вдруг его больше не допустят к рации, чтобы он не смог передать в британский аэропарк соответствующее сообщение?

Я уставился в крошечный иллюминатор моей каюты. Когда мы садились в Лахоре, Дутчке держал меня под прицелом, чтобы я не мог закричать или выбросить из окна записку. Миля за милей видел я вокруг только пробегающие облака. И не слышал ничего, кроме постоянного гудения тяжелых моторов «Скитальца», которые, казалось, неустанно близят меня к моему финалу.

В Калькутте Дутчке снова вошел в мою каюту и направил мне в грудь пистолет. Я глянул наружу, увидел солнечный свет и вдали город — город, который я знал и любил в мое время и который теперь был мне чужим. Как могут эти анархисты утверждать, будто британское владычество — это плохо, если оно столько дало Индии, сделало ее такой современной? Этот вопрос я и задал Дутчке. В ответ он рассмеялся:

— Вам известно, сколько стоит в Англии пара сапог?

— Примерно десять шиллингов, — ответил я.

— А здесь?

— Еще меньше, вероятно.

— В Калькутте около тридцати шиллингов — если вы индиец. И примерно пять для европейца. Вы знаете, европейцы держат под контролем легкую промышленность. И в то время как белые могут приобрести обувь у предпринимателя, индийцу нужно обращаться в магазин. Розничные торговцы устанавливают цену в тридцать шиллингов. Столько зарабатывает индиец за целый месяц. Продукты в Дели дороже, чем в Манчестере, однако индийский рабочий получает только четверть того, что выплачивают английскому рабочему. Почему так происходит, вы знаете?

— Нет.

Все эти рассуждения показались мне простым нагромождением лжи.

— Потому что цены и зарплаты в Англии искусственно поддерживают на одном уровне за счет колоний. Торговая конвенция выгодна Великобритании. Она устанавливает закупочные цены, распоряжается продуктами. Поэтому цена остается стабильной, независимо от колебаний, происходящих на рынке. Индиец голодает, чтобы британец мог пировать. И это относится ко всем колониям, владениям и протекторатам, как их ни назови.

— Но есть ведь больницы, программы общественного вспомоществования, благотворительность, пособия по безработице, — возразил я. — Индийцы все же не умирают с голоду.

— Это так. Им помогают не умереть. Было бы глупо дать вымереть вполне пригодной рабочей силе, потому что никогда заранее не знаешь, что тебе потребуется в следующий момент. Рабы — это богатство, разве не так?

Я старался не реагировать на подобную пропаганду. С одной стороны, я не был убежден в том, что экономические теории Дутчке верны; с другой, я был уверен, что он смотрит на все сквозь искажающее стекло своего мировоззрения.

— Я только знаю, что средний индиец живет сегодня лучше, чем в начале века, — сказал я. — И лучше многих англичан того же времени.

— Вы видели только города. А вы знаете, что индийцы могут появляться в городах только в том случае, если у них имеется специальное разрешение от государственных властей? Они обязаны носить при себе нечто вроде постоянного пропуска, из которого следует, что такой-то имеет в городе работу. Если работы не имеется, человека высылают назад, в деревню. А там почти нет школ, больниц и прочих «преимуществ» британского владычества. Те, что есть, отстоят друг от друга на очень большие расстояния. Та же система существует и в Африке, и на Дальнем Востоке. Она развивалась не один год и теперь стала применяться даже в некоторых европейских колониях — в занятой русскими Польше, в занятой немцами Богемии.

— Эта система мне знакома, — ответил я. — Она вовсе не бесчеловечна. Она — просто средство контролировать наплыв рабочей силы. Она позволяет следить за тем, чтобы города снова не превратились в трущобы, как это было когда-то. И каждому она приносит свою выгоду.

— Это рабовладельческая система, — заявил аристократ-анархист. — Она несправедлива. Она приводит к росту освободительного движения. Вы поддерживаете тиранов, друг мой, если защищаете эту систему.

Я улыбнулся и покачал головой.

— Спросите индийца на улице, что он об этом думает. Я совершенно уверен, он скажет вам, как он доволен.

— Потому что не знает лучшего. Вот заговор колониалистов — дать угнетенному совсем немного информации. Достаточно, чтобы запутать его мысли и заставить глотать не жуя вашу пропаганду, но не более. Довольно странное дело, расходы на образование остаются на прежнем уровне, в то время как на другие мероприятия по «увеличению благосостояния» выдается все больше и больше ассигнований. Так и ломают хребет тем, над кем властвуют. Вы самодовольно вещаете о свободном предпринимателе, о человеке, прочно стоящем на собственных ногах, который может добиться «улучшений» своими силами. А потом приходите в ужас, когда колонизированные народы возмущаются системой «регулирования притока рабочей силы»!

— Я мог бы напомнить вам о том, что мир по сравнению с тем, что было семьдесят лет назад, обладает стабильностью. Тогда о подобном даже не мечтали. Не ведется больше войн. Почти вся планета пережила столетний период мира. Надеюсь, это — не преступление?

— Преступление. Потому что ваша стабильность куплена за счет попрания достоинства других. Вы уничтожили не тела, а умы. Вот, по моему мнению, самое худшее из преступлений.

— Хватит об этом! — вскричал я в нетерпении. — Вы наскучили мне, граф фон Дутчке. Довольствуйтесь тем, что сорвали мои планы. Я не желаю больше слушать! Я считаю себя порядочным человеком — гуманным человеком, да, либеральным человеком. Но личности, вроде вас, пробуждают во мне желание… лучше не говорить.

Я попытался взять себя в руки.

— Глядите! — засмеялся Дутчке. — Я — голос вашей совести. Которую вы не желаете слушать. И вы так твердо решились не слушать ее, что готовы уничтожить каждого, кто вынуждает вас преклонить к ней слух! Вы — типичный представитель того «порядочного», «гуманного» и «либерального» общества, которое поработило две трети населения Земли. — Он помахал своим пистолетом. — Забавно, власти полагают, что вольнодумец хочет навязать им свои собственные взгляды, в то время как он всего лишь взывает к лучшим сторонам натуры власть имущих. Но, вероятно, авторитарные личности умеют мыслить только в своих категориях.

— Вам не запутать меня в аргументах. Предоставьте мне, по крайней мере, право провести в покое мои последние часы!

— Как вам угодно.

Пока мы не отошли от причальной мачты, он почти ничего не говорил. Только пробормотал что-то о «человеческом достоинстве, которое под конец обернулось обычным высокомерием захватчиков». Но я не собирался больше прислушиваться к его фантазиям. Он и сам был заносчив, если верил, что ему удастся соблазнить английского офицера своими революционными бреднями.

Во время следующего этапа нашего путешествия я предпринимал отчаянные попытки вступить в контакт с Джонсоном. Частью этого плана было мое заявление о том, что мне надоело все время видеть Барри и что мне хотелось бы как-нибудь повидать другое лицо.

Тогда вместо Барри ко мне отправили с обедом дочь капитана. Она была так красива, так грациозна, что мне стоило трудов встретить ее тем же угрюмым взором, которым я приветствовал всех остальных. Несколько раз я пробовал выпытать, что намерен делать со мной ее отец, но она только сказала: «Он еще думает». Я прямо спросил ее, не поможет ли она мне. Она удивилась и не дала никакого ответа, но покинула каюту с изрядной долей спешки.

В Сайгоне — я узнал его по сверканию позолоченного храма — я услышал лопотание индокитайских паломников, занимавших заказанные ими места среди тюков и прочих грузов. Я им не завидовал. Это было тесное и душное пристанище. Но если они действительно буддийские паломники, то им, конечно же, повезло, что они вообще нашли себе место на воздушном корабле.

И снова — хотя Сайгон был «свободным» портом под американским управлением — меня заботливо стерег граф фон Дутчке. Теперь он обходился со мной менее самоуверенно, чем при первой нашей встрече. Ему явно было очень не по себе, и мне пришло на ум, что американские власти, возможно, получили какую-то информацию о миссии «Скитальца» и задавали неприятные вопросы. В любом случае, стартовали мы довольно-таки поспешно.

Поздно вечером с противоположной стороны маленького коридора до меня донесся громкий спор. Я узнал голоса Дутчке, капитана, Барри и Уны Перссон. Кроме того, слышал я еще один голос, тихий и спокойный. Голос был мне незнаком. Я разобрал несколько слов: «Бруней», «Кантон», «японцы», «Шаньдун»[20] — преимущественно географические названия. Но выяснить причину спора мне так и не удалось.

Прошел день. Мне только один раз приносили поесть. Уна Перссон извинилась за то, что еда холодная. Она выглядела усталой и довольно встревоженной. Я спросил ее об этом — чисто из вежливости. Она удивленно посмотрела на меня и одарила растерянной улыбкой. «Сама толком не знаю», — был ее ответ. Затем она снова ушла и, как обычно, заперла дверь снаружи.

Была полночь. Мы должны были взять курс на Бруней, когда я услышал первый выстрел. Сначала я подумал, что этот звук издал один из наших моторов. Но потом понял, что обманулся.

Я сел. Я был все еще полностью одет. Встал, подошел к двери, приложил к ней ухо и прислушался. Теперь я услышал еще несколько выстрелов, потом крики, торопливые шаги. Во имя всего святого, что там происходит? Может быть, негодяи передрались между собой? Или на борт тайно проникло британское или американское подразделение, а мы даже не заметили этого?

Я подошел к иллюминатору. Мы, как и прежде, находились в воздухе и летели над Китайским морем, если я правильно определил.

Шум битвы доносился еще по крайней мере с полчаса. Потом выстрелы стихли, лишь гневные реплики все еще были слышны. Затем смолкли и голоса. В коридоре раздались шаги. В замке моей двери повернулся ключ.

Хлынул свет, ослепивший меня.

В дверном проеме я увидел высокую фигуру. В одной руке незнакомец сжимал револьвер, другой держался за косяк. На нем было просторное азиатское одеяние, однако его красивое лицо имело отчетливо евразийские черты. Передо мной стоял наполовину китаец, наполовину англичанин, если я не ошибся.

— Доброе утро, лейтенант Бастэйбл, — произнес он с безупречным оксфордским произношением. — Я — генерал О. Т. Шоу, и этот корабль состоит теперь под моим началом. Полагаю, у вас имеются определенные навыки в управлении воздушным судном. Я был бы вам очень признателен, если бы вы предоставили свои знания в мое распоряжение.

От удивления у меня отвисла челюсть.

Конечно, я знал это имя. Да кто же его не знал? Человек, говоривший здесь со мною, был известен по всем градам и весям как самый гордый из бандитских главарей, досаждающих центральному правительству Китайской республики. Этот человек был Сяо Хо-Ти, наместник Чжили[21].

Первой моей мыслью была та, что из огня я попал в полымя. Но потом мне пришло на ум, что в привычках многих китайских наместников захватывать европейцев ради выкупа. Если немного повезет, то британское правительство оплатит мое освобождение. Втайне я улыбнулся при мысли о том, что Корженёвский и его пособники, ни о чем не подозревая, взяли на борт еще худших бандитов, чем они сами. Дивная ирония судьбы!

Генерал О. Т. Шоу (или Сяо Хо-Ти, как он титуловался среди своих китайских приверженцев) собрал такую огромную армию бандитов, ренегатов и деструкторов всех мастей, что ему удавалось контролировать значительные области провинций Чжили, Шаньдун и Цзянсу. Шоу держал железной удушающей хваткой дороги между Пекином и Шанхаем. С поездов и автомобилей, проезжающих по его территории, он требовал такую непомерную «пошлину», что всякое движение и торговые сношения между Шанхаем и Пекином осуществлялись исключительно по воздуху. И не каждый корабль был уверен, если летел достаточно низко, что его не собьют пушки генерала Шоу. Центральное правительство было бессильно против него. Попросить же помощи чужестранных сил, управляющих обширными областями Китая за пределами республики, оно боялось, поскольку эти иностранные силы (в подавляющем большинстве русские и японцы) получат, в таком случае, давно желанный повод ввести войска в страну. И больше не выводить, разумеется. Именно эти обстоятельства и давали Шоу и ему подобным такую огромную власть.

Меня совершенно сбило с толку внезапное знакомство со столь знаменитой, можно сказать, легендарной персоной. Но потом я вновь обрел дар речи.

— По какой причине… какова же причина вашего желания препоручить мне вождение корабля?

Рослый евразиец провел рукой по своим черным, гладким волосам. Он был похож на дьявола, когда тихо отвечал мне:

— Должен с величайшим прискорбием сообщить, что мистер Барри мертв. Капитан Корженёвский ранен. Вы — единственный из всех на борту, кто в состоянии справиться с этой задачей.

— Барри мертв?

Мне бы торжествовать, но вместо этого меня охватило такое чувство, словно я страдаю от огромной потери.

— Когда мои люди увидели у него оружие, их реакция была слишком скорой. Знаете, они очень нервничают, оказавшись в воздухе. Верят, что если они умрут здесь, то их душами завладеют духи Верхнего Мира. Проще сказать, демоны. Мои сподвижники — необразованные, суеверные люди.

— Насколько тяжело ранен капитан Корженёвский?

— В голову. Ничего серьезного. Но он, разумеется, слишком слаб и не в состоянии командовать кораблем.

— А его дочь? А граф Дутчке?

— Заперты в каюте вместе с капитаном.

— Джонсон?

— В последний раз я видел его на наружной галерее. Мне очень жаль, но я думаю, что во время сражения с одним из моих людей он упал за борт.

— Боже мой! — пробормотал я. — Боже мой! — Мне стало тоскливо до собачьего воя. — Пиратство! Убийства! Я почти не могу в это поверить.

— Дела обстоят именно так, как я вынужден с сожалением констатировать, — сказал Шоу. Теперь я, конечно, узнал этот голос. Я слышал его прежде во время спора в каюте, расположенной по ту сторону коридора. — Но теперь мы больше никого не хотим убивать. Корабль в нашей власти, и мы можем лететь в Шаньдун. Всего этого бы не произошло, если бы граф Дутчке не настаивал на том, чтобы лететь в Бруней, хотя я предупреждал его: британцам известно, что он на борту «Скитальца», и его уже ждут.

— Откуда вы знаете?

— Долг каждого вождя — знать все, что только возможно, если эти сведения на благо его народу, — таков был довольно двусмысленный ответ.

— А что будет со мной, если я соглашусь вести корабль? — осведомился я.

— Вам следовало бы, скорее, поинтересоваться, что мы сделаем с остальными. Мы откажемся от своего первоначального намерения замучить их медленными пытками. Возможно, на вас это и не производит особого впечатления, поскольку они все же являются вашими врагами. Но тем не менее они… — тут он цинично изогнул бровь, — …они ваши собратья по белой расе.

— Кем бы они ни были — а я испытываю к ним лишь глубочайшее отвращение! — я вовсе не желаю, чтобы ваши неотесанные хамы их пытали!

— Если все пройдет благополучно, ни с кем ничего дурного не случится. — Шоу поставил револьвер на предохранитель, опустил его, однако пока что в кобуру убирать не стал. — Смею вас заверить, что мне не хочется никого убивать. Даю слово, что жизнь всех на борту «Скитальца» будет в неприкосновенности — в том случае, если мы благополучно доберемся до долины Утренней Зари.

— Где находится долина?

— В Шаньдуне. Это моя штаб-квартира. Мы покажем вам дорогу, когда будем в Вэйчане. В наших с вами совместных интересах попасть туда побыстрее. Первоначально мы намеревались предпринять путешествие к Кантону и оттуда уже идти к намеченной цели по суше, однако кто-то отправил по рации сообщение о том, что мы находимся на борту. Полагаю, это сделал Джонсон. Стало очевидно, что нам нужно безотлагательно отказаться от прямой дороги к нашей оперативной базе. Если бы граф Дутчке не противился этому плану, до всех этих неприятностей вообще бы не дошло.

Итак, Джонсон был-таки на моей стороне! Желая спасти меня и пытаясь предупредить власти о том, что происходит на борту «Скитальца», он вызвал всю ту катастрофу, что привела к его гибели.

Это было ужасно. Джонсон действительно пытался спасти меня. И вот убийца просит меня доставить его в безопасное место. Но если я этого не сделаю, погибнут еще несколько человек. Пусть некоторые из них и заслуживают смерти — но уж во всяком случае не такой, какую приготовил для них Шоу. Я глубоко вздохнул. Плечи мои опустились, когда я дал согласие. Всякие подвиги казались теперь бессмысленными.

— Но вы даете слово, что ни с кем ничего не случится, если я выполню все ваши требования?

— Даю вам слово.

— В таком случае — хорошо, генерал Шоу. Я поведу этот проклятый корабль.

— Весьма разумное решение, дружище, — заявил Шоу, сияя, и хлопнул меня по плечу. Он наконец убрал свой револьвер.

Когда я вошел в рубку, ужас мой только усилился при виде огромного количества крови. Забрызгано было все — переборки, пол, приборы. По крайней мере одного человека застрелили здесь в упор — вероятно, несчастного Барри. Рулевые стояли на местах, бледные и растерянные. По двое бандитов охраняли каждого из них справа и слева; патронные ленты пересекались у негодяев на груди, пояса топорщились кинжалами и огнестрельным оружием. Никогда в жизни не видел я такой смертоносной банды, как свора Шоу. Никто не предпринимал ни малейших попыток прибрать беспорядок; карты и лоции все еще валялись на полу, частью пропитанные кровью.

— Я ничего не могу делать, пока здесь не приберутся, — мрачно заявил я. Шоу сказал что-то на кантонском диалекте, после чего двое бандитов ушли из рубки и возвратились с ведрами и тряпками. Покуда они были заняты делом, я осматривал приборы, чтобы убедиться в их пригодности. Если не считать пары царапин на корпусах, серьезных повреждений не имелось. Только рация выглядела так, словно кто-то уничтожал ее с полным знанием дела. Может быть, сам Джонсон — прежде чем выбежать в наружную галерею.

Наконец бандиты закончили уборку. Шоу указал на контрольные приборы. Мы летели очень низко, чуть выше трехсот футов, — это было опасно.

— Поднимитесь на семьсот футов, штурман, — мрачно приказал я. Без единого слова штурман повиновался. Нос корабля задрался вверх. Шоу сощурил глаза, его рука легла на кобуру, но затем мы выровняли корабль уже на нужной высоте. Я отыскал соответствующие карты Китая и углубился в них.

— Думаю, смогу доставить нас в Вэйчан, — сказал я. В случае необходимости мы могли бы лететь над железнодорожной линией, однако я сомневался в том, что Шоу потерпел бы малейшее промедление. Все говорило за то, что он спешил еще до завтрашнего утра оказаться на своей территории. — Но прежде я хотел бы убедиться в том, что капитан Корженёвский и остальные еще живы.

Шоу сжал губы и бросил мне злой взгляд. Затем резко повернулся:

— Хорошо. Идите за мной!

Снова приказ на диалекте, и один из бандитов пристроился за моей спиной.

Мы подошли к каюте. Шоу снял с пояса ключ и отпер дверь.

Три измученных лица смотрели на нас из полутьмы. Голова капитана Корженёвского, обвязанная толстым слоем промокших от крови повязок, покоилась на коленях его дочери. Его лицо было пепельным, и выглядел он намного старше, чем я помнил его с последней нашей встречи. Казалось, он не узнает меня. Уна Перссон бросила на Шоу взгляд, полный ненависти. Ее волосы были растрепаны, она выглядела так, точно недавно плакала.

Дутчке взглянул на нас и отвел глаза.

— Как вы… у вас все в порядке? — мой вопрос прозвучал довольно глупо.

— Мы еще живы, мистер Бастэйбл, — горько отозвался Дутчке, встал и повернулся к нам спиной. — Вы ведь это хотели узнать?

— Я пытаюсь спасти вам жизнь, — сказал я чуть более высокомерно, чем требовали обстоятельства. Однако я хотел дать им понять, что человек моего склада способен проявлять великодушие к своим врагам. — Я отведу этот корабль на базу генерала Шоу. Он сказал, что не убьет никого из нас, если я это сделаю.

— После всего случившегося этой ночью не стоит так уж полагаться на его слово, — заметил Дутчке. Он издал странный хрипловатый смешок. — Удивительно, вы находили нашу политику такой противоестественной, а теперь с полнейшим спокойствием делаете с ним одно дело.

— Он не политик, — ответил я. — Не говоря уж о том, что это не играло бы сейчас никакой роли. Все карты на руках у него — кроме той, которую разыгрываю сейчас я.

— Доброй ночи, мистер Бастэйбл, — сказала Уна Перссон и погладила отца по волосам. — Я верю, намерения у вас хорошие. Спасибо.

Растерянный, я вышел из каюты и возвратился в рубку.

Наутро мы были в Вэйчане, и Шоу держался куда более спокойно, чем ночью. Он дошел даже до того, что предложил мне трубку с опиумом, которую я категорически отклонил. В те дни я считал опиум отвратительной штукой — одно это уже показывает, насколько я изменился, не так ли?

Вэйчан довольно крупный город, но мы прилетели туда еще до того, как он проснулся; миновали крыши-террасы, пагоды, маленькие, крытые голубым домики. Шоу показывал, куда нам следует держать курс.

Ничто не может сравниться с восходом солнца в Китае. Огромное солнце, окутанное паром, появилось на горизонте; земля окунулась в разливы розового, золотого, оранжевого, когда мы приблизились к песочного цвета горам. У меня было такое чувство, словно мы наносим этой красоте оскорбление нашим старым обшарпанным кораблем, битком набитым подонками разных национальностей и мастей.

Потом мы перелетели через сами горы, и Шоу распорядился убавить скорость. Он отдал несколько быстрых приказаний на кантонском диалекте, после чего один из его подручных ушел из рубки в сторону лестницы, ведущей в самую верхнюю из наружных галерей: без сомнений, он должен был послать сигнал о том, что мы не враги.

И вот мы над глубокой, широкой долиной, по которой петляла река. Пышная зеленая долина среди скалистого сурового пейзажа. Здесь она казалась совершенно чужеродной. Я видел пасущиеся стада. Я видел маленькие крестьянские домики, рисовые поля, свиней, овец.

— Это — та самая долина? — спросил я.

Шоу кивнул:

— Это долина Утренней Зари. И посмотрите, мистер Бастэйбл, вон там мой лагерь…

Он указал вперед. Я увидел высокое белое здание, окруженное зеленью. Я увидел плещущие фонтаны и маленькие фигурки играющих детей.

Над этим современным городом развевалось большое багрово-красное знамя — без сомнения, то был боевой стяг Шоу. Я был немало удивлен, увидев в этой дикой глуши такой город. И еще больше поразился, когда узнал, что это и была штаб-квартира Шоу. Здесь все выглядело таким мирным! Таким цивилизованным!

Шоу широко улыбнулся мне; мое удивление насмешило его:

— Не так уж плохо для варварского вождя, а? Все это мы построили сами. Здесь имеются все удобства. И даже некоторые из таких, что не всегда может предложить Лондон.

Я взглянул на Шоу новыми глазами. Он мог быть бандитом, пиратом, убийцей — но чтобы создать в китайской глубинке подобный город, он должен быть кем-то неизмеримо большим.

— Разве вы не видели моих реклам, мистер Бастэйбл? Вероятно, в последнее время вы вовсе не заглядывали в «Шанхай экспресс». Там меня теперь титулуют «китайским Александром»! А это моя Александрия. Это Шоутаун, мистер Бастэйбл! — Он хихикнул, как школьник, радуясь своим успехам. — Я построил его! Я сам его построил!

Но первое мое удивление уже прошло.

— Возможно, — пробормотал я, — но вы построили его из плоти тех, кого убили, и их кровь напитала ваши знамена.

— Довольно-таки теоретизированное заявление для вас, мистер Бастэйбл. Обыкновенно я не служу на побегушках у смерти. На самом деле я солдат. Осознаете разницу?

— Я слишком хорошо осознаю разницу, но опыт убедил меня в том, что вы не более, чем убийца, генерал Шоу.

Он снова рассмеялся:

— Посмотрим. Теперь поглядите-ка туда, вниз! Узнаете? Там, на другом конце города? Да, там!

Наконец я ее увидел. Огромный корпус легонько покачивался на ветру, швартовы лежали на земле. И уж конечно, я узнал ее.

— Господи! — вырвалось у меня. — Вы захватили «Лох Этив»?

— Да, — ответил он гордо, как мальчишка, который получил в свою коллекцию новую, хорошую марку. — Именно так она и зовется. Мой флагман. Лучший корабль. Скоро у меня будет собственный воздушный флот. Что скажете об этом, мистер Бастэйбл? Скоро я стану повелителем не только этой земли, но и этого воздуха. Каким полководцем я стану! Каким могущественным военачальником!

Я смотрел в его пылающее страстное лицо и не находил ответа. Он не был сумасшедшим. Он не был наивен. И дураком он тоже не был. Он был действительно одним из самых умных и образованных людей, какие мне когда-либо встречались. Этот человек совершенно сбивал меня с толку.

Шоу откинул голову назад и радостно рассмеялся над своей хитростью — над невероятной, чудовищной, озорной проделкой: украсть самый прекрасный из всех небесных кораблей.

— О мистер Бастэйбл! — Его красивое азиатское лицо все еще лучилось весельем. — Что это за наслаждение, мистер Бастэйбл! Что за наслаждение!

На плоских газонах «аэропарка» не имелось причальных мачт, так что пришлось бросать тросы на землю. Люди, стоявшие наготове, тянули корабль вниз, покуда гондола не легла на траву, после чего прибили тросы колышками, и «Скиталец» был оставлен в том же положении, что и «Лох Этив», пришвартованная чуть в стороне.

Когда мы сходили с корабля под недоверчивыми взглядами бандитов Шоу, я ожидал увидеть шмыгающих вокруг кули, которым надлежало разгрузить корабль. Но пришли крепкие, хорошо одетые молодцы (по ошибке я принял их было за торговцев или конторских служащих). Шоу кратко переговорил с ними, после чего они прошли на борт; в их поведении не было ничего от той приниженности, какая обычно бывает у бандитов при разговоре со своими вожаками. Более того, пираты со своими револьверами, патронными лентами и ножами, облаченные в рваные шелковые одеяния, сандалии, платки, украшенные жемчугом, выглядели решительно не на своем месте. Вскоре после приземления они забрались в большой автомобиль с паровым двигателем и отправились на другую сторону долины.

— Они присоединятся к остальной части армии, — объяснил мне Шоу. — Цзин Цзян Та-Цзя — преимущественно штатский город.

Я помог сойти капитану Корженёвскому, поддерживая его за локоть; Уна Перссон держала его за другой. Дутчке, откровенно сердитый, шел впереди нас быстрым шагом. Мы направились в город. Сегодня Корженёвский был в лучшем состоянии; к нему вернулся его ясный взор. Позади нас бежали члены экипажа «Скитальца», они оглядывались по сторонам с искренним изумлением.

— Как вы назвали город? — спросил я «генерала».

— Цзин Цзян Та-Цзя. Это трудно перевести. Так называется город.

— Я думал, вы окрестили его «Шоутаун».

Он снова взорвался мальчишеским смехом:

— Это была всего лишь шутка, мистер Бастэйбл! Поселок называется… Город Рассвета Демократии, быть может? Или — Рассвета Всех Нас? Что-то в этом роде. Называйте его Городом Восходящего Солнца, если угодно. В долине Утренней Зари. Первый город новой эпохи.

— И что же это будет за эпоха?

— Сяо Хо-Ти — новая эпоха. Хотите знать, как переводится мое китайское имя, мистер Бастэйбл? «Тот, Кто Приносит Мир». Миротворец.

— Это действительно не такая уж плохая шутка, — сказал я мрачно, пока мы шли по траве к первым постройкам Города Восходящего Солнца, изящным строениям в современном стиле. — Особенно если вспомнить, что вы только что убили двух английских офицеров и похитили британский корабль. Сколько же человек пришлось вам, в таком случае, убить, чтобы захватить «Лох Этив»?

— Не так уж много. Вам непременно нужно познакомиться с моим другом Ульяновым. Он объяснит вам, что цель оправдывает средства.

— А каковы ваши цели? — Я постепенно начал терять терпение. Шоу положил руку мне на плечо, и его бесстрастное азиатское лицо засияло.

— Самая первая — освобождение Китая. Изгнать всех чужаков — русских, японцев, англичан, американцев, французов — всех!

— Сомневаюсь, что вам это удастся, — заметил я. — А если даже да, то вы, вероятно, умрете с голоду. Вам необходимы иностранные капиталы.

— Не обязательно. Не обязательно. Иностранцы, особенно британцы с их опиумной торговлей, развалили нашу экономику до основания. Будет трудно восстанавливать ее самостоятельно, но мы сделаем это.

Возразить было нечего. Он явно вынашивал мессианские мечты, которые не слишком отличались от идей Шаран Канга. Себя самого он считал гораздо более могущественным, чем был на самом деле. Мне стало почти жаль его. Будет достаточно нескольких боевых кораблей Воздушного Флота Его Величества, чтобы грезы Шоу обернулись кошмаром. Совершив акты пиратства против Великобритании, он перерос рамки локальной проблемы китайских властей.

Как будто прочитав мои мысли, он сказал:

— Пассажиры и члены экипажа «Лох Этив» предоставили нам заложников, мистер Бастэйбл. Сомневаюсь, чтобы нам следовало ожидать нападения ваших боевых кораблей. А вы как думаете?

— Возможно, вы правы. А каковы ваши намерения после освобождения Китая?

— Весь мир, конечно.

Теперь уж я рассмеялся:

— О, понимаю.

Вслед за мной улыбнулся и он:

— Знаете ли вы, кто живет в городе Восходящего Солнца, мистер Бастэйбл?

— Откуда мне знать? Члены вашего будущего правительства?

— Да, несколько. Но город Восходящего Солнца — это город изгнанников. Здесь живут эмигранты из всех угнетенных стран на Земле. Это интернациональный город.

— Город преступников?

— Кое-кто, несомненно, назвал бы их так.

Теперь мы шли по широким улицам, обрамленным газонами и пальмами, густой травой и яркими цветами. Из одного из раскрытых окон доносились звуки скрипки. Моцарт. Шоу остановился и прислушался; экипаж «Скитальца» остановился позади нас; матросы налетели друг на друга.

— Изумительно, не правда ли?

— Прекрасно. Это фонограф?

— Человек. Профессор Хира. Индийский физик. За свои симпатии к национально-освободительному движению был упрятан в тюрьму. Мои люди помогли ему совершить побег, и теперь он продолжает свои исследования в одной из наших лабораторий. У нас много лабораторий. Здесь совершается много новых открытий. Тиранам ненавистно оригинальное мышление. Поэтому все, кто мыслят необычно, стекаются в город Восходящего Солнца. У нас здесь есть ученые-натуралисты, философы, художники, журналисты. Даже несколько политиков.

— И очень много солдат, — добавил я жестко.

— Да, много солдат. И оружия, и боеприпасов, — сказал он неопределенно, как будто мой упрек слегка нарушил его стройную концепцию.

— И все это будет растрачено впустую, — неожиданно вмешался Дутчке и, повернув голову, взглянул на нас в упор. — Потому что ты хочешь сосредоточить в своих руках слишком много власти, Шоу.

Шоу скучающе отмахнулся:

— Пока что мне везло, Руди. Я обладаю властью, я должен применять ее.

— Против других товарищей. Меня ждали в Брунее. Было намечено восстание. Без моего руководства оно, вероятно, провалилось. Скорее всего, там уже все кончено.

Я уставился на графа:

— Вы знакомы?

— И очень хорошо, — зло ответил Дутчке. — Слишком хорошо.

— Стало быть, вы — тоже социалист? — спросил я Шоу.

Он пожал плечами:

— Я предпочитаю понятие «коммунизм», но слова, в конце концов, не играют никакой роли. В этом и состоит проблема Дутчке — он слишком много ломает голову над дефинициями. Я же тебе говорил, Руди, что британские власти готовы арестовать тебя, что когда вы прибыли в Сайгон, американцы уже знали — со «Скитальцем» что-то не так. Должно быть, ваш радист тайно передал им сообщение. Но ты же не хотел ничего слушать — и вот из-за твоего упрямства погибли и радист, и Барри!

— Ты не имел никакого права захватывать корабль! — вскричал германский граф. — Ни малейшего!

— Если бы я этого не сделал, мы все теперь сидели бы в какой-нибудь из британских тюрем. Или были бы мертвы.

Корженёвский сказал слабым голосом:

— Все это в прошлом. Шоу поставил нас лицом к лицу с fait accompli[22], и вот мы имеем то, что имеем. Но мне хотелось бы, чтобы вы получше контролировали действия своих людей, Шоу… Несчастный Барри не стал бы в вас стрелять, вы же это знали.

— Но вы этого не знаете. Моя армия — демократическая армия.

— Если вы не будете настороже, вас уничтожат, — продолжал Корженёвский. — Эти люди служат вам только потому, что вы сделали их лучшими разбойниками во всем Китае. Если вы попытаетесь насадить среди них дисциплину, они, без сомнения, перережут вам горло.

Шоу пропустил это замечание мимо ушей. Он прошел вперед, чтобы вывести нас на асфальтовую дорожку, ведущую к одному из зданий, построенных в виде пагоды.

— Я не намереваюсь утруждать вас и в дальнейшем. Как только мой воздушный флот будет готов…

— Воздушный флот! — с издевкой повторил Дутчке. — Это два-то корабля?

— Скоро у меня будет больше, — уверенно сказал Шоу. — Намного больше.

Мы вошли в прохладную темноту вестибюля.

— Опираться на армию — это давно устарело, Руди, — продолжал Шоу. — Я ищу опоры в науке. У нас множество проектов, близких к завершению, — а в том случае, если проект АБ окажется удачным, я, вероятно, вообще распущу всю свою армию.

— АБ? — Уна Перссон нахмурилась. — Что это такое?

Шоу рассмеялся:

— Вы — физик, Уна. Я раскрою свои карты вам последней.

В вестибюль вошел европеец в чистом белом костюме и улыбнулся нам. У него были седые волосы и морщинистое лицо.

— А, товарищ Спендер. Вы не могли бы разместить этих людей здесь на какое-то время?

— С удовольствием, товарищ Шоу. — Пожилой господин подошел к пустой стене и провел по ней рукой. Тотчас же на стене рядами вспыхнули разноцветные огоньки. Некоторые из них были красными, однако большинство — голубыми. Товарищ Спендер одно мгновение задумчиво созерцал голубые огоньки, потом снова повернулся к нам. — Свободна вся восьмая секция. Минуточку, я подготовлю комнаты. — Он коснулся нескольких голубых лампочек, которые после этого начали излучать красный свет.

— Все готово. Теперь там все включено.

— Спасибо, товарищ Спендер.

Я невольно задавался вопросом, что может означать этот странный ритуал.

Шоу провел нас по коридору. В больших окнах открывался вид на двор, где плескали фонтаны, сооруженные в современном архитектурном стиле — мне он был не совсем по вкусу. Наконец мы оказались возле двери, на которой была нарисована большая цифра «8». Шоу надавил ладонью на цифру и произнес:

— Открыть!

Тотчас дверь скользнула вверх и исчезла в потолке.

— Боюсь, вам придется разделиться по разным помещениям, — заявил Шоу. — Смотря по обстоятельствам. По двое в одной комнате. Вы найдете все, что вам необходимо, и сможете сообщаться друг с другом по телефону. Так что до скорого свидания, господа. — Он повернулся, и дверь снова закрылась за ним. Я подошел к ней и положил на нее ладонь.

— Открыть! — сказал я.

Как я и ожидал, ничто не пошевелилось. Каким-то образом дверь была изготовлена так, что узнавала руку Шоу и его голос! Воистину мы попали в город технических чудес.

После короткой дискуссии, всеобщего брожения по сектору 8, после того, как были перепробованы все окна и двери, мы поняли, что бегство отсюда — дело не такое уж простое.

— Вам лучше всего будет занять одну комнату со мной, — сказал Дутчке, похлопав меня по плечу. — А Уна и капитан поселились бы по соседству.

Члены экипажа уже отыскали себе подходящие помещения и установили, что двери открываются и закрываются по команде.

— Очень хорошо, — ответил я графу презрительно.

Мы вошли в нашу комнату и обнаружили там две кровати, письменный стол, шкаф, комод, книжные полки с большим количеством беллетристики и прочей литературы, телефонный аппарат и еще один предмет, назначение которого не поняли — овальной формы, с молочно-голубой поверхностью. Наши окна выходили в благоухающий розовый сад, но оконные стекла оказались небьющимися, а открыть их можно было только на маленькую щелку, куда проникало немного воздуха и аромата роз. На кроватях лежали, заботливо расправленные, светло-голубые пижамы. Не обращая на них внимания, Рудольф фон Дутчке, одетый, бросился на свою кровать, повернул голову и печально улыбнулся мне.

— Ну вот, Бастэйбл, вы и познакомились с настоящим чистокровным революционером. Я рядом с ним, должно быть, выгляжу довольно бледно, а?

Я сел на край кровати и принялся стаскивать с ног сапоги, которые были мне тесноваты.

— Вы ничем не лучше, — сказал я. — Единственное различие между вами состоит в том, что Шоу еще более ненормальный. Он в тысячу раз безумнее вас! Вы, по крайней мере, направляете свою активную деятельность в рамки возможного. Он грезит о несбыточном.

— С этим я охотно соглашусь, — ответил Дутчке серьезно. — Но с другой стороны, с тех пор, как я был здесь в последний раз, он значительно расширил город Восходящего Солнца. И кто бы мог поверить, что похищение такого большого пассажирского корабля, как «Лох Этив», — возможное для него дело? У меня нет никаких сомнений в том, что его технические достижения — к примеру, вот эти апартаменты — превосходят все то, что вообще существует сейчас в мире. — Он нахмурился. — Хотел бы я знать, что такое этот его проект АБ?

— Мне это безразлично, — заявил я. — Единственное мое желание состоит в том, чтобы вернуться в знакомый мне цивилизованный мир. В нормальный мир, где люди имеют понятие о хороших манерах.

Дутчке оглушительно расхохотался. Потом он уселся и потянулся.

— Господи Боже ты мой, до чего же я голоден! Интересно, получим ли мы здесь вообще что-нибудь поесть?

— Поесть, — произнес голос из Ничего. Ошеломленный, я увидел, как из туманно-голубого овала показалось лицо девушки. Это была молодая китаянка. Она улыбнулась. — Сто вы хотели бы с ладостью покушать, жентльмен? Китайское или евлопейское кушанье?

— Принесите нам что-нибудь китайское, — сказал Дутчке, даже не спросив моего мнения. — Я очень люблю китайскую кухню. Что у вас имеется?

— Мы посылаем вам выбилать.

Лицо девушки исчезло с экрана.

Несколько секунд спустя, когда мы все еще обсуждали последнее техническое чудо, в стене открылось отверстие, и мы увидели нишу и в ней поднос, заставленный всевозможными китайскими яствами. Дутчке стремительно схватил поднос и поставил его на наш стол.

Через мгновение я уже позабыл обо всем, кроме аромата закусок, от которого во рту потекла слюна. Я приступил к обеду, но снова и снова передо мной вставал один-единственный вопрос: не сон ли все это? Вдруг это всего лишь продолжение фантастического, невероятно подробного и реального сна, вызванного снадобьями Шаран Канга?

После обеда я умылся, натянул пижаму и забрался под одеяло. Кровать была самой удобной из всех, какие я когда-либо видел в своей жизни, и вскоре я уже крепко спал.

Должно быть, я проспал остаток дня и всю ночь, потому что когда на следующее утро я открыл глаза, то чувствовал себя просто великолепно! Я был уже в состоянии смотреть на события последних дней с философским спокойствием, удивлявшим меня самого. Я все еще считал Корженёвского, Дутчке, Шоу и остальных заблудшими душами, однако теперь больше не видел в них бесчеловечных чудовищ. Они действительно убеждены в том, что работают на благо людей, которых считают «угнетенными».

Я чувствовал себя таким отдохнувшим, что поневоле задался вопросом, не содержались ли и впрямь в еде наркотики? Однако когда я повернул голову, я увидел, что Дутчке определенно спал далеко не так хорошо, как я. Глаза его покраснели, и он был все еще одет. Заложив руки за голову, он мрачно смотрел в потолок остановившимся взором.

— Вы выглядите и впрямь не очень счастливым, граф фон Дутчке, — сказал я, встал и направился к ванне.

— Откуда взяться поводу для счастья, мистер Бастэйбл? — Он резко, хрипло хмыкнул. — Я сижу здесь взаперти в то время, как должен давно находиться в пути и выполнять свой долг. Не вижу никакого смысла в театральных революционных позах, которые обожает Шоу. Революционер должен быть молчаливым, незаметным и осторожным…

— Но вы тоже не вполне неизвестная персона, — заметил я и чуть отступил, потому что на меня брызнуло из-под крана горячей водой. — Ваш портрет часто украшает газетные страницы. Ваши книги находят широкое распространение, если я правильно понимаю.

— Я имел в виду не это. — Он посмотрел на меня, потом закрыл глаза, как будто хотел забыть о моем присутствии.

Меня немного позабавило это соперничество среди анархистов — или социалистов, или коммунаров или как там еще им взбредет себя называть. У каждого, похоже, своя собственная мечта, как следует преобразить мир, и каждый яростно отвергает любую другую версию. Если бы им удалось прийти к единству хотя бы в нескольких пунктах, подумалось мне, им удалось бы добиться куда большего.

Я вытер лицо и выглянул в окно. Шоу достиг выдающихся успехов. В розовом саду я видел детей различного возраста и разных национальностей. Они играли и весело смеялись, бегая на солнышке. А по дорожкам прогуливались мужчины и женщины. Они беседовали друг с другом в приятнейшем спокойствии; их лица часто озарялись улыбками. Некоторые из них явно составляли супружеские пары, и я видел довольно много цветных, связанных брачными узами с людьми белой расы. Это ни в коей мере не шокировало меня, как, возможно, следовало бы ожидать от англичанина. Напротив, мне это показалось весьма естественным.

Я думал о том, как, по словам Шоу, назывался этот город. Город Рассвета Демократии, Город Равенства. Но было ли подобное равенство возможно во внешнем мире, за пределами этого города? Разве город мечты Шоу не был искусственным проектом, основанным на голой теории? Я высказал эти мысли Дутчке (тот снова открыл глаза) и добавил:

— Да, он выглядит совершенно мирным. Но разве этот город создавался не точно таким же пиратством и убийствами, как Лондон?

Дутчке пожал плечами:

— Не вижу особого смысла рассуждать о целях Шоу. — Он помолчал некоторое время и лишь затем продолжил: — Но, если честно, я полагаю, уже сейчас можно сказать, что город Восходящего Солнца — это начало. Он построен в соответствии с представлениями Будущего. Лондон означает конец — это финальная концепция умирающей идеологии.

— Что вы хотите этим сказать?

— Европа вымечтала все свои мечты. У нее нет будущего. Будущее находится здесь, в Китае, в стране, обладающей новой мечтой. Будущее есть у Африки и Индии, оно — на Среднем и Дальнем Востоке. Быть может, даже в Южной Америке. Европа при смерти. С одной стороны, я скорблю об этом. Но прежде, чем умереть, она успеет оставить свои идеи тем странам, которые поработила…

— Вы хотите сказать, что мы вырождаемся?

— Если вам угодно, — да. Но я выразился не так.

Поскольку я не вполне мог следовать ходу его мысли, я отказался от этого. В ногах кровати я нашел мою одежду свежевыстиранной и отутюженной и надел ее.

Спустя несколько минут в дверь поступали, и вошел очень старый человек. Его волосы были совершенно белыми, и он носил длинную, тонкую бородку на китайский лад. На нем был простой полотняный костюм. Старик опирался на трость. Он выглядел так, словно ему было лет сто, и он многое повидал в этом мире. Он заговорил тонким хрипловатым голосом, в котором звучал сильный — как я установил — русский акцент.

— Доб’ое ут’о, молодой человек. Доб’ое ут’о, Дутчке.

Дутчке вскочил с кровати, его мрачное настроение мгновенно улетучилось, так он засиял.

— Дядя Владимир! Как дела?

— Очень неплохо, хотя в последнее в’емя стал довольно вялым. Воз’аст.

Старик уселся в удобное кресло. Дутчке познакомил нас.

— Мистер Бастэйбл, это Владимир Ильич Ульянов. Он был революционером уже тогда, когда мы с вами еще не родились!

Я не стал поправлять его в этом вопросе, вместо этого просто протянул руку старому русскому.

Дутчке засмеялся:

— Мистер Бастэйбл — убежденный капиталист, дядюшка. Он ужасно порицает всех нас. Называет анархистами и убийцами!

Ульянов беззлобно хихикнул:

— П’епотешно всегда слышать, как убийца на’одных масс обвиняет того, кого 'ассмат’ивает как объект уничтожения. Я никогда не забуду тысячи обвинений, кото’ые навешивали на меня в ’оссии в двадцатые годы, п’ежде чем мне п’ишлось удалиться в ссылку. В то в’емя п’езидентом был Ке’енский. Он все еще у дел?

— В прошлом году умер, дядюшка. Сейчас они выбрали нового. Князь Суханов теперь председатель Государственной Думы.

— Без сомнения, такой же подхалим ’омановых, как и его п’едшественник. Дума! Ка’икату’а на демок’атию! Ду’аком я был, когда позволил им выб’ать себя туда. Это — не тот путь. Это — не способ ликвиди’овать несп’аведливость. Ца’ь все еще п’авит ’оссией — пусть даже ’уками своего так называемого «па’ламента».

— Это так, Владимир Ильич, — пробормотал Дутчке.

Постепенно у меня стало складываться впечатление, что граф попросту позволяет старику говорить все, что тому вздумается. Без сомнения, он восхищался старым революционером, однако переносил его речи только потому, что некогда тот совершил нечто великое, а теперь стал довольно сентиментальным.

— О, если бы только у меня была возможность, — продолжал Ульянов, — я бы показал ужо Ке’енскому, что такое демок’атия. Я ог’аничил бы власть ца’я. Может быть, вообще выб’осил бы его вон. Да, да, это было бы возможно в том случае, если бы поднялся весь на’од и выступил п’отив него. Должно быть такое мгновение в исто’ии, когда подобное становится возможным — и оно-таки было, но я его п’охлопал. Может быть, я спал, может быть, в то самое мгновение я был все еще в эмиг’ации в Ге’мании, может быть, — тут он мечтательно рассмеялся, — в то самое мгновение я лежал в постели с женщиной! Ха! Но в один п’ек’асный день ’оссия будет свободной, как думаешь, ’удольф? Из этих ’омановых мы сделаем честных ’абочих, а Ке’енского и его «па’ламент» сошлем в Сиби’ь, как они сделали со мной. Как думаешь? Ско’о г'янет ’еволюция!

— Несомненно, дядюшка.

— Пусть только они заставят людей поголодать еще немного. Пусть они заставят их ’аботать еще чуть упо’нее. Пусть только вынудят массы еще ближе познакомиться с болезнями, ст’ахом, сме’тью. И тогда они поднимутся. Человеческая волна захлестнет князей и купцов, и богатеи захлебнутся собственной к’овью!

— Верно говоришь, дядюшка.

— О, если бы только у меня был шанс! Если бы я смог подчинить себе Думу! Но этот политическая п’оститутка Ке’енский ’аскусил меня, диск’едити’овал и изгнал из моей ’оссии, с моей ’одины!

— Однажды ты, несомненно, вернешься.

Ульянов лукаво подмигнул Дутчке:

— Па’у 'аз я уже побывал там. Навестил моего богатенького политического д’уга Б’онштейна и пове’г его в ст’ах и ужас, что его тоже сочтут за ’еволюционе’а, если Ох’анка найдет меня в его доме. Когда-то п’ежде он был, несомненно, ’еволюционе’ом, но п’едпочел п’оизвести ’евизию своих взглядов и сох’анить место в Думе. Ев’еи! Все они одинаковы.

При этой внезапной вспышке Дутчке взглянул на старика неодобрительно:

— Есть евреи и есть жиды, дядюшка.

— П’авильно, но Б’онштейн… А, о чем гово’ить, ему девяносто семь лет, ско’о он ум’ет, и я тоже ско’о ум’у.

— Но твои труды, твои книги, Владимир Ильич, навек останутся живыми. Они будут вдохновлять все новые и новые поколения революционеров — всех тех, кого научат ненавидеть несправедливость.

Ульянов кивнул.

— Да, — сказал он. — Будем надеяться. Но ты уже не вспомнишь о том…

Тут он перешел к изложению целой обоймы политических анекдотов, относящихся к далекому прошлому. Дутчке тщательно скрывал свое нетерпение и внимал чрезвычайно вежливо, даже когда почтенный старец несколько раз драчливо наскочил на него с обвинением в том, что граф следует не той 'еволюционной до'огой.

В перерыве между излияниями я изрек волшебное слово «поесть», и снова в молочно-голубоватом овале появилась китайская девушка. Я попросил завтрак на троих, который тут же был доставлен. Дутчке и я усердно налегали на еду, однако Ульянову было ненавистно расточать дорогое время на какую-то пищу. Пока мы наслаждались нашим завтраком, он продолжал говорить дальше. Чем-то Ульянов напоминал мне стариков святых, лам, которых я когда-то встречал в моей прошлой жизни, когда служил в индийской армии. Зачастую его высказывания были столь же абстрактными, как и у них. Кроме того, к Ульянову я испытывал такое же уважение, как и к почтенным ламам — причиной тому были его возраст, его убежденность, тот его особенный способ выражаться, когда он вновь и вновь отстаивал свои принципы. Он казался мне приветливым, безобидным стариком — «дядюшка Владимир» совсем не соответствовал моему прежнему представлению об «убежденном революционере».

Когда он вновь перешел к одной из своих прежних фраз, входная дверь поднялась.

— Пусть они только заставят людей еще какое-то в’емя поголодать. Пусть они только будут эксплуатировать их еще жестче. Пусть люди еще лучше узнают, что такое болезни, ст’ах и сме’ть. И они поднимутся! Волна…

В дверном проеме стоял Шоу. На нем был белый полотняный костюм и панама. Он курил сигару.

— Человеческая волна смоет с лица земли несправедливость, да, Владимир Ильич? — Он улыбнулся. — Но я, как всегда, другого мнения.

Старик русский бросил на Шоу взгляд и погрозил ему пальцем.

— Ты не смеешь спо'ить с таким ста'ым человеком, как я, Сяо Хо-Ти. Это совсем не по-китайски. Ты обязан уважать мои слова. — И он улыбнулся Шоу в ответ.

— Каково ваше мнение, мистер Бастэйбл? — спросил меня Шоу, забавляясь. — Вызовет ли отчаяние революцию?

— Я ничего не понимаю в революциях, — возразил я. — Но в любом случае я склоняюсь к мнению, что действительно настало время одной-двух реформ, и прежде всего в России.

Ульянов засмеялся:

— Одна-две 'еформы! Ха! Именно этого и хотел Ке’енский. Но все 'еформы оказываются за бо'том, как только оппо'тунисты пытаются забыть их. «'еформы» означают только одно: должна погибнуть система!

— Из надежды, а не из отчаяния, мистер Бастэйбл, вырастают революции, — заявил Шоу. — Дайте только народу надежду, покажите людям, что возможно совершить, чего они могут ожидать, и тогда они, возможно, действительно сумеют что-либо совершить. Отчаяние рождает только еще большее отчаяние. Люди теряют мужество и духовно погибают. В этом пункте товарищ Ульянов заблуждается, как заблуждаются и те, кто разделяет его воззрения. Они полагают, что люди поднимутся, если их бедственное положение станет невыносимым. Но это неверно. Если их положение действительно станет непереносимым, то тогда их сопротивление будет сломлено! Они подчинятся! Но предоставьте им вместо угнетения немного дополнительных удобств — и по типично человеческой природе они станут требовать большего — и большего — и еще большего! И тогда наступит революция! Поэтому мы в городе Восходящего Солнца пытаемся дать хоть чуть-чуть материальных благ китайским поденщикам. Мы работаем, чтобы создать в Китае пример, способный воодушевить угнетенных всего мира.

Ульянов покачал головой:

— Б’онштейн носился с подобными же идеями. Но посмот'ите, что с ним сталось!

— Бронштейн? Ваш старый враг.

— Когда-то он был моим д’угом, — ответил Ульянов с неожиданной печалью. Он поднялся с глубоким вздохом. — И все же все мы здесь — това'ищи, пусть даже наши методы 'азличаются между собой. — Он послал мне долгий, строгий взгляд. — Не думайте, мисте' Бастэйбл, что нас те'зает 'аскол только потому, что мы спо'им между собой.

Однако именно это я и подумал.

— Смот'ите, мы все люди, — продолжал Ульянов. — У нас имеются фантастические мечты. Но человеческое мышление в состоянии плани'овать и фо'ми'овать новую действительность. На благо или к несчастью. На благо или к несчастью.

— Возможно, и на благо, и к несчастью, — сказал я.

— Что вы имеете в виду?

— Всякая монета имеет оборотную сторону. Всякая мечта о совершенстве несет в себе кошмар несовершенного воплощения.

Ульянов, помедлив, улыбнулся:

— Поэтому мы, ве'оятно, не должны ст'емиться к сове'шенству, не так ли? Потому что совершенство уничтожит как само себя, так и нас?

— Совершенство и абстракции, — сказал я. — Есть маленькие акты справедливости, так же, как есть и великие, Владимир Ильич.

— Вы полагаете, что мы, 'еволюционе'ы, отставили в сто'ону свою человечность, чтобы свободно гнаться за фантазиями и утопиями?

— Возможно, вы — нет…

— Вы зат'онули сейчас извечную п'облему убежденного п'иве'женца какого-либо ми'овозз'ения, мисте' Бастэйбл. Для нее никогда не будет найдено окончательного 'ешения.

— Я сужу по моему личному опыту, — сказал я. — Для разрешения человеческих проблем никогда не будет изобретено патентованного средства. Возможно, вы назовете эту философию «британским прагматизмом». Что ж, принимайте его таким, каков он есть…

— Британцы, несомненно, принимают его именно так, — рассмеялся Дутчке. — Вы, конечно, согласитесь со мной, что есть особенное удовольствие в поиске альтернатив, в том, чтобы посмотреть, будут ли альтернативные варианты функционировать лучше…

— Этому ми'у, без сомнения, должна быть лучшая альте’натива, — с чувством проговорил Ульянов. — Она просто должна быть.

Шоу явился для того, чтобы забрать нас на прогулку по городу. Мы четверо — капитан Корженёвский, который за это время полностью поправился, так что на его лбу не было видно даже рубца, Уна Перссон, граф фон Дутчке и я — последовали за Шоу из дома на широкую, залитую солнцем улицу.

В городе Восходящего Солнца я узнал очень много нового. Революционеры всегда представлялись мне взбалмошными нигилистами, взрывающими дома, убивающими людей и не имеющими ни малейшего представления о том, что они собираются построить на руинах разрушенного ими мира. Но здесь их мечта стала реальностью!

«Однако нет ли здесь небольшой подтасовки? — невольно спросил я себя. — Разве можно распространить такое на всю Землю?»

Поначалу, когда меня забросило в мир семидесятых годов, я искренне верил, что обрел воплощенную утопию, казавшуюся несбыточной. Но теперь я пришел к выводу, что то была реализованная мечта лишь для немногих. Шоу стремился к такой утопии, которая была бы благом для всех.

Я вспомнил кровь, которую видел в рубке «Скитальца». Она забрызгала там все приборы. Кровь Барри. Трудно было согласовать эту картину с той, что я видел здесь, в городе.

Шоу протащил нас по школам, общинным ресторанам, лабораториям, театрам, мастерским, и везде мы видели счастливых равноправных людей сотен различных национальностей, рас и убеждений. На меня это зрелище произвело большое впечатление.

— Если бы не алчность европейцев, так мог бы выглядеть весь Восток — и Африка, — сказал мне Шоу. — Мы могли бы стать экономически сильнее, чем Европа. Это было бы настоящим равновесием силы. И тогда вы бы увидели, что такое справедливость!

— Но в данном случае вы следуете идеалу, который зародился именно в Европе, — заметил я. — Разве мы не…

— Мы и самостоятельно пришли бы точно к тому же. Люди учатся на примерах, мистер Бастэйбл. Нет нужды навязывать им мнение.

Мы вошли в затемненный зал. Перед нами находился широкий проекционный экран, затянутый полотном. Шоу попросил нас занять места, затем вспыхнул свет, и экран ожил.

Окованный ужасом, я смотрел, как, обезглавленные, падают десятки китайских мужчин и женщин.

— Деревня Цзин-ан в японской Манчжурии, — пояснил Шоу жестким невыразительным голосом. — Жителям деревни не удалось вырастить годовой план риса, поэтому их наказали. Это произошло в прошлом году.

Я видел, как смеялись японские солдаты, когда их мечи раз за разом опускались на склоненные шеи и головы катились прочь.

Меня точно оглушило.

— Но ведь это японцы… — Вот и все, что я смог вымолвить.

Новая картина. Труд кули на одном из участков железной дороги. Люди в форме погоняют их ударами кнутов, заставляют работать еще быстрее. Форма была русская.

— Всякий знает, как жестоко обращаются русские с покоренными народами…

По этому поводу Шоу не стал высказывать никакой точки зрения.

Группа китайцев — среди них много женщин и детей — вооруженные серпами и цепами, атакуют каменную стену. Люди одеты в лохмотья и истощены голодом. Из-за стены открывают огонь автоматы, люди падают на землю, корчатся, истекают кровью, кричат в предсмертной агонии. Я почти не мог смотреть. Автоматный огонь замолчал только тогда, когда все до единого были мертвы.

Люди в коричневой форме в шляпах с широкими полями выскочили из-за стены, прошли среди трупов и удостоверились, что ни в ком больше не теплится жизнь.

— Американцы!

— Чтобы быть до конца точным, — сказал генерал Шоу бесцветным голосом, — к этому нужно добавить, что они действовали по просьбе сиамского правительства. Эта сцена разыгралась в нескольких милях от Бангкока. Американские войска помогли правительству восстановить порядок. В прежние времена в некоторых частях Сиама было несколько небольших восстаний.

Следующая картина показала индийский поселок. Насколько видел глаз, ровными рядами стояли бетонные бараки.

— Поселок пуст, — сказал я.

— Подождите!

Камера прошлась по безлюдным улицам до начала поселка. Там стояли солдаты в красных мундирах Великобритании. Они взмахивали лопатами и сваливали трупы в ямы с негашеной известью.

— Холера?

— Бывает там холера, как случаются и тиф, и малярия, и оспа, однако деревня погибла не из-за эпидемии. Смотрите же!

Кинематографическая камера приблизилась к картине совсем близко, и я увидел на трупах множество огнестрельных ранений.

— Они отправились в Дели маршем, без пропусков, и хотели перейти городскую черту, — рассказывал Шоу. — Они не остановились, когда раздался приказ. Поэтому их застрелили.

— Но это же не могло произойти по официальному распоряжению британских властей, — возразил я. — Офицер превысил свои полномочия. Такое иногда случается.

— А русские, американцы, японцы — они тоже превысили полномочия?

— Нет.

— Так поступает власть, когда ей угрожают, мистер Бастэйбл, — сказал Шоу. Я посмотрел ему в глаза и увидел, что они полны слез.

Я мог понять его чувства. У меня тоже проступили слезы.

Я пытался уговорить себя, что все эти кинематографические кадры специально поставлены, что их разыграли актеры для того, чтобы производить впечатление на людей, вроде меня. Но я знал, что это не фальшивки.

Я оставил кинематограф. Я дрожал. Мне было плохо. И я все еще плакал.

В молчании шли мы по тихому городу Восходящего Солнца. После того, что мы только что увидели, ни один из нас не мог разговаривать. Наконец мы оказались на краю города и увидели временный аэропарк. Теперь там находились люди, которые работали над стальной конструкцией — она явно предназначалась для сооружения большой причальной мачты. Мы увидели «Скитальца», все еще прикованного к земле и опутанного паутиной тросов и кабелей. Большой же корабль исчез.

— Где «Лох Этив»?

Этот вопрос задал Корженёвский.

Шоу бросил вверх отсутствующий взгляд и только потом улыбнулся, как будто вспомнил о своей обязанности.

— О, она уже возвращается. Надеюсь, ее вторая миссия прошла так же успешно, как первая.

— Миссия? — переспросил Дутчке. — Что за миссия?

— Сбить имперский воздушный корабль «Канасава». Мы вооружили ее несколькими пробными образцами нового оружия. Они бесподобны. Ни малейшей отдачи при стрельбе. Ведь отдача — это вечная проблема больших корабельных орудий, не так ли?

— Правильно. — Корженёвский вынул трубку и принялся усердно ее зажигать. — Совершенно справедливо.

— А вторым ее заданием было разбомбить участок транссибирской железнодорожной магистрали и захватить груз одного поезда, идущего на Москву. Если он содержит то, что я предполагаю, мы сможем ускорить развитие нашего проекта АБ.

— Что же это за таинственный проект? — спросила Уна Перссон.

Генерал О. Т. Шоу указал на большое промышленное здание на противоположной стороне аэропарка.

— Там, внутри. Очень дорогостоящий проект, охотно признаюсь. Но большего я вам, боюсь, сказать не смогу. Я сам этого почти себе не представляю. Над ним работает большое количество наших немецких и венгерских эмигрантов. А также один или два американца и один англичанин — разумеется, политические беженцы. И в то же время гениальные ученые. Город Восходящего Солнца извлекает для себя выгоду из того давления, которое Запад оказывает на любознательность.

Я не мог поверить, что он оставит без внимания закономерные последствия своих преступных деяний.

— Теперь вы вызвали на себя гнев великих держав, — сказал я. — Вы похитили британское судно, чтобы разрушить японский военный корабль и русскую железнодорожную магистраль. Пострадавшие незамедлительно нанесут вам ответный удар. Город Восходящего Солнца может считать для себя удачей, если ему удастся прожить еще хотя бы один день.

— У нас остаются заложники с «Лох Этив», — весело отозвался Шоу.

— Разве это остановит японцев или русских, если они захотят бомбами разнести вас в клочья?

— Но подобный поступок вызовет серьезные дипломатические проблемы. Некоторое время три державы будут дискутировать на эту тему. Как раз за это время мы завершим работу над созданием нашей безопасности.

— Даже вы не сможете защищаться против объединенных воздушных флотов Британии, Японии и России! — сказал я.

— А вот это мы еще увидим, — возразил Шоу. — Ну, мистер Бастэйбл, что вы думаете о представлении моей «латерна магика»[23]?

— Вы убедили меня в том, что необходим более строгий контроль за тем, как власти обращаются с местным населением, — ответил я.

— И это все?

— Существуют другие возможности положить конец несправедливости, кроме революций и кровавых войн, — сказал я.

— Нет, когда необходимо выжечь всю раковую опухоль целиком, — сказал Корженёвский. — Я это теперь понял.

— Ага, — сказал Шоу, направив взор к горам, — Фэй-цзы[24] возвращается.

— Что?

— Летательная машина.

— Я ее не вижу, — заявил Корженёвский.

Я тоже не замечал ни малейшего признака приближения «Лох Этив», однако слышал вдалеке гудение, похожее на гудение шмеля.

— Глядите! — крикнул Шоу с широкой улыбкой. — Вот!

На горизонте показалась точка, гудение превратилось в пронзительный свист.

— Вот! — Он возбужденно засмеялся. — Не воздушный корабль, а фэй-цзы, маленький шершень, вот он идет!

Я инстинктивно пригнулся, когда что-то с жужжанием пролетело над моей головой. У меня осталось впечатление, будто то были длинные крылья, похожие на птичьи. Они вращались с огромной скоростью, как крылья ветряной мельницы. Затем таинственный аппарат пропал вдали, и только сердитое жужжание все еще доносилось до нас.

— Бог мой! — вскричал Корженёвский, вырвал трубку изо рта и в первый раз с тех пор, как я его знал, выказал нечто вроде удивления. — Эта летательная машина тяжелее воздуха. Я всегда думал… мне всегда говорили, что подобное невозможно.

Шоу расплылся в улыбке и от восторга едва не пустился в пляс.

— И у меня пятьдесят штук таких, капитан! Пятьдесят маленьких шершней, которые умеют зло кусаться! Теперь вы понимаете, почему я так уверен, что смогу защитить город Восходящего Солнца от всего, что только ни нашлют на него великие державы?

— Они показались мне немного уязвимыми, — заметил я.

— Да, это так, — признал Шоу. — Однако они развивают скорость почти пятьсот миль в час. И в этом заключается их сила. Кто сумеет даже просто направить на них оружие прежде, чем выстрел с фэй-цзы уже продырявит газосодержащую камеру броненосного корабля?

— Как… каким образом ты наткнулся на это изобретение? — осведомился Дутчке.

— Ну, идея принадлежит одному из моих американских изгнанников, — легко начал Шоу. — Несколько моих французских инженеров воплотили ее. В течение одной недели они построили первую машину и подготовили ее к полету. За месяц работы над ее совершенствованием мы сумели добиться от нее тех показателей, которые ты только что имел случай наблюдать.

— Я восхищаюсь людьми, которые управляют ею, — сказал Дутчке. — Разве их не расплющивает от такой скорости?

— Разумеется, им приходится носить специальные костюмы с ватными прокладками. Реакция у них должна быть такой же быстрой, как и у машины, если они хотят по-настоящему с ней управляться.

Корженёвский покачал головой.

— Полагаю, мне лучше остаться при воздушных кораблях, — сказал он. — Они, во всяком случае, куда надежнее, чем эти забавные штуки. Да, я их видел — но все еще не могу поверить в существование машины, которая тяжелее воздуха и все-таки летает.

Шоу посмотрел на меня с хитрецой:

— Ну, мистер Бастэйбл? Вы до сих пор убеждены в том, что я свихнулся?

Я все еще смотрел в небо, где исчез фэй-цзы.

— Вы действительно сумасшедший, но не в том смысле, в каком я думал поначалу, — согласился я. Страшное предчувствие охватило меня. Всем сердцем я рвался назад, в мое родное время, где все эти летательные машины тяжелее воздуха, беспроволочные телефоны, цветной и звуковой кинематограф, воспроизводящий живые картины, — где все это существовало только в детских фантазиях и мечтах. При этом я подумал о мистере Герберте Уэллсе, повернулся и посмотрел на здание, где размещался загадочный проект АБ.

— А вы случайно не изобрели машину времени?

Диктатор усмехнулся:

— Еще нет, мистер Бастэйбл. Однако мы и над ней размышляем. Почему вы спрашиваете об этом?

Я покачал головой и не ответил.

Дутчке хлопнул меня по плечу.

— Вы хотите знать, куда все это заведет, не правда ли? Вы хотели бы отправиться в будущее, чтобы своими глазами увидеть воплощенную утопию генерала Шоу!

За это время он полностью перешел на сторону Шоу.

Я передернул плечами:

— Полагаю, теперь я уже по горло сыт разными утопиями, — пробормотал я.

В последующие дни я не предпринимал никаких попыток бежать из города Восходящего Солнца. Даже мысль об этом была совершенно бессмысленной. Люди генерала О. Т. Шоу контролировали все дороги и охраняли как воздушные корабли, так и ангары, где стояли «шершни» фэй-цзы. Порой я наблюдал, как китайские пилоты испытывали свои фэй-цзы. Это были сильные, уверенные в себе молодые мужчины, которые полностью посвятили себя делу Шоу и запросто обращались с летательными машинами тяжелее воздуха — чего мне бы никогда не удалось.

Еще раньше я убедился в том, что заложники с «Лох Этив» здоровы и хорошо себя чувствуют, перекинулся парой слов с ребятами, знакомыми мне по прежней службе, и таким образом узнал, что капитан Хардинг действительно умер вскоре после того, как его отправили доживать свой век на земле в маленьком домике в Бэлхаме.

И еще один мой знакомый тоже умер. В одной из старых газет я прочитал, что Корнелиус Демпси был застрелен во время уличного столкновения с вооруженными полицейскими. Демпси принадлежал к группе анархистов, которых раскрыли и попытались взять в одном из домов в восточной части Лондона. Его тело до сих пор не найдено, но несколько газет утверждало, что юный анархист был уже мертв, когда друзья Демпси уносили его. Меня охватила печаль, и то горькое, подавленное настроение, которое оставили у меня ужасные кинематографические кадры, усилилось еще больше.

Свежие газеты, доставленные людьми Шоу, были полны сообщений о дерзких нападениях Сяо Хо-Ти, его разбойничьих набегах и убийствах. Несколько газет видели в нем «первого современного бандита» и именно они-то, по-моему, и дали ему титул «Повелитель Воздуха». И в то время, пока Англия удерживала русские и японские военные воздушные корабли от актов незамедлительного возмездия, а китайское центральное правительство тщетно пыталось не допускать в страну чужие вооруженные силы, Шоу осуществил ряд поразительных по своей дерзости разбойничьих налетов, нападая с воздуха на поезда, конвои, корабли, военные и научные объекты, чтобы обеспечить себя всем необходимым. То, что ему не было нужно, он раздавал местному населению. И в довершение ко всему, его флагман со знаменитым красным знаменем — больше не «Лох Этив», но «Шань-Тянь»[25] («Молния») — появлялся в небе над обнищавшими деревнями, разбрасывая деньги, одежду, продукты… и листовки, в которых людей призывали присоединяться к Сяо Хо-Ти, Несущему Мир, для того, чтобы вместе бороться за освобождение Китая от иноземного владычества.

Люди приходили к нему тысячами, пополняя ряды его армии, размещенной на краю долины Утренней Зари. К своему флоту Шоу добавил новые корабли. Силой оружия он вынудил несколько торговых судов к посадке, экипажи и пассажиров отпустил на все четыре стороны и отогнал захваченные суда назад, в город Восходящего Солнца, где оснастил их пушками нового образца.

Единственная проблема заключалась в том, что среди его последователей было слишком мало людей, обученных водить воздушные корабли. Неопытные летчики не раз подвергали свои корабли опасности, а двое по неумению погубили их.

Дважды Шоу делал мне предложение стать его союзником и водить корабль — на мой выбор, какой захочу. Но единственная причина, которая заставила бы меня подняться на борт воздушного корабля (так я себе поклялся), была бы попытка к бегству. Я не желал, чтобы он впутывал меня в пиратство. На это я не пошел бы даже ради того, чтобы вновь обрести свободу.

Немало времени Шоу проводил в разговорах со мной, рассказывая мне о своем прошлом, поскольку крепко верил в то, что в конце концов ему все же удастся завоевать мое доверие.

Его история довольно интересна. Он был сыном одного английского миссионера, женатого на китаянке. Долгое время они работали в отдаленной деревне в провинции Шаньдун. Так продолжалось до тех пор, покуда главарь разбойников — «традиционный бандит», как выразился Шоу, — не обратил свои интересы на эту часть Шаньдуна. «Наместник» Лао-Цзы убил отца Шоу и сделал его мать своей наложницей. Сяо Хо-Ти вырос среди многочисленных детей Лао-Цзы и в конце концов бежал в Пекин, где работал учителем брат его отца. Мальчика отправили в Англию в школу, где он был очень несчастлив и где, как он говорил, научился ненавидеть типично английское высокомерие по отношению к другим расам, классам и религиям.

Позднее учился в Оксфорде, где делал большие успехи, и постепенно «постиг», как он сказал, что империализм — это зло, которое лишает большую часть населения Земли его достоинства, крадет у него право самостоятельно управлять своей жизнью. Это были, как он с охотой признавался, английские идеи. Но что он начисто отрицал, так это тот факт, что все права на подобные мысли должны оставаться за англичанами. «Захватчик всегда будет утверждать, что стал победителем благодаря своему моральному превосходству, а не дикой жадности».

Закончив Оксфорд, Шоу служил в армии и опять довольно успешно; узнал об английской военной службе так много, как только мог, после чего был переведен в королевскую колонию Гонконг на полицейскую службу, поскольку, разумеется, бегло говорил по-китайски и знал кантонский диалект. Немногим позже дезертировал из полиции, прихватив с собой весь корпус, состоящий из местных уроженцев, два автомобиля и солидное количество оружия. После этого возвратился в Шаньдун, где все еще властвовал старый наместник, и…

— Там я убил убийцу моего отца и занял его место, — заявил он без обиняков.

Его мать в то время уже умерла. Поддерживая связи с революционерами всего мира, он разработал план города Восходящего Солнца. Шоу хотел привлечь из Европы всех, кого эта часть света в своем высокомерии отвергала — блестящих ученых, инженеров, политиков и писателей, которые обладали слишком ясным взглядом на вещи для того, чтобы их собственное правительство могло потерпеть их у себя под боком, — и обратил их знания и таланты на пользу Китая.

— Это лишь часть того, что задолжала нам Европа, — заявил он. — Но скоро мы уже сможем потребовать у нее остаток долга. А знаете, мистер Бастэйбл, как они уничтожали Китай? Главным образом англичане, но и американцы тоже приложили к этому руку. В Индии на огромных плантациях они возделывают опиум и по воздуху тайно доставляют его в Китай, где официально он запрещен. Это вызвало ту самую инфляцию (поскольку то, что они ввозили, оплачивалось китайским серебром), которая разрушила нашу экономику. Когда китайское правительство высказалось против этого, чужеземцы послали свои армии в нашу страну, чтобы преподать китайцам «урок», ибо мы имели наглость создать им затруднения. Эти армии обнаружили, что экономика Китая лежит в руинах, а большая часть населения курит опиум. Первопричиной тому могла быть, разумеется, только врожденная низость и чудовищное состояние морали туземцев… — Шоу рассмеялся. — Опиумные корабли были построены специально для торговли с Китаем, чтобы они могли как можно быстрее доставлять свой груз из Индии в нашу страну. Зачастую наряду с опиумом они привозили с собой библии для миссионеров, которые утверждали, что, поскольку они говорили на пиджин-чина[26] и служили переводчиками контрабандистам опиума, могли также нести местным жителям Слово Божие. После этого, разумеется, поворот назад был уже невозможен. И европейцы еще считают, что ненависть к ним китайцев лишена оснований!

В такие мгновения Шоу становился обычно очень серьезным. Он сказал мне:

— Чужеземный дьявол? Верите ли, «дьявол» — достаточно сильное слово, мистер Бастэйбл!

Его амбиции доходили до того, что он мечтал отвоевать весь Китай.

— И скоро большие серые фабрики Шанхая будут нашими. Лаборатории, школы, музеи Пекина — все это будет принадлежать нам. Торговые и промышленные центры Кантона станут нашими тоже. Плодородные рисовые поля — все, все это будет снова в наших руках! — Его глаза сияли. — Китай станет единым. Чужаки будут изгнаны из страны, и все граждане будут равны. Мы дадим миру образец.

— Если вы победите, — тихо сказал я, — то покажите миру также вашу человечность. Радушие производит на людей такое же сильное впечатление, как фабрики и военная мощь.

Шоу бросил на меня странный взгляд.

Теперь у причальных мачт аэропарка за городом стояло примерно пятнадцать воздушных кораблей. Почти сотня фэй-цзы находилась в ангарах. Вся долина была полна артиллерии и пехотных частей и могла выдержать нападение с любой стороны; и мы знали, что это нападение последует.

Мы? Не знаю, как я дошел до того, чтобы объединять себя в мыслях с бандой революционеров, и все же иначе не скажешь: это произошло. Да, я отказался примкнуть к ним — и все надеялся, что они победят. Победят в битве против кораблей моего собственного народа, которые несомненно придут, чтобы напасть на них. Точно так же не подлежало сомнению, что эти корабли будут уничтожены мятежниками. Как сильно изменился я в эти последние недели! Я мог без ужаса видеть кровавую гибель британского солдата. Смерть моего товарища!

Но я должен смотреть фактам в глаза: люди из города Восходящего Солнца — вот кто стал теперь моими товарищами, пусть даже я не захотел примкнуть к их борьбе. Я не хотел, чтобы город Восходящего Солнца и все то, что он олицетворяет, были уничтожены. Я хотел, чтобы генерал О. Т. Шоу, «Повелитель Воздуха», изгнал чужаков из своей страны и повел ее к новым вершинам.

В смятении ждал я появления врага — моих земляков.

Я мирно спал, когда пришло сообщение по тянь-ин («электрическим теням»). Из молочно-голубого овала выступило лицо генерала Шоу. Он выглядел мрачным и взволнованным.

— Они идут, мистер Бастэйбл. Я подумал, может быть, вам захочется посмотреть на этот спектакль.

— Кто?.. — пролепетал я растерянно. — Что?..

— Воздушные флоты — американцы, британцы, русские, японцы и несколько французов. Я думаю… они взяли курс на долину Утренней Зари. Они идут покарать Джонни Китайца.

Я видел, как он повернул голову, затем заговорил быстрее:

— Мне нужно идти. Мы увидим вас на трибуне стадиона — в штабе?

— Я буду там.

Как только изображение померкло, я выскочил из кровати, умылся и оделся, потом поспешил по спокойным улицам города Восходящего Солнца к круглой башне, где находились главное городское управление и штаб. Там, разумеется, кипела лихорадочная деятельность. Было получено сообщение по рации от британского флагмана «Императрица Виктория», в котором говорилось, что женам и детям приверженцев Шоу не причинят никакого вреда, если он незамедлительно отпустит заложников с «Лох Этив». Ответ Шоу был краток. Заложники уже доставлены на другую сторону долины, где их отпустят на свободу. Люди из города Восходящего Солнца будут сражаться вместе и — если понадобится — вместе и умрут. «Императрица Виктория» заявила, что сотня воздушных кораблей направляется к городу. Мощь объединенного воздушного флота настолько превосходит силы китайских мятежников, что для жителей города Зари нет ни малейшей надежды продержаться больше часа. Шоу отвечал, что в его намерения входит оборонять город Восходящего Солнца немножко подольше, и поэтому лично он ожидает прибытия вражеского флота с известным равнодушием. Недавно, сказал Шоу, он получил сообщение о том, что две японские воздушные канонерки разрушили одну из деревень, получивших в свое время помощь от Шоу, и что британцы планируют подобный же акт возмездия. После этого «Императрица Виктория» прервала связь. Шоу мрачно улыбнулся.

Только теперь он заметил в комнате меня.

— Привет, Бастэйбл. Клянусь Богом, японцы здорово задолжали Китаю, и я бы очень хотел… Что это? — Адъютант протянул ему листок бумаги. — Отлично. Отлично. Проект АБ продвигается гигантскими шагами.

— Где капитан Корженёвский?

На другой стороне комнаты я видел Рудольфа фон Дутчке и Уну Перссон, беседующих с одним из «майоров» Шоу, одетым в куртку на толстой ватной подкладке, однако отца мисс Перссон я нигде не мог обнаружить.

— Корженёвский снова командует «Скитальцем», — пояснил Шоу и указал на аэропарк, который целиком был виден из окон башни. Я смотрел, как бегают взад и вперед маленькие фигурки, подготавливая свои корабли к старту. Летающих машин фэй-цзы нигде не было видно.

— Глядите, — добавил Шоу, — идут!

Поначалу мне показалось, что я вижу огромную черную гряду облаков, выступающую из-за горизонта и затмевающую солнце. Вместе с облаками приближался и оглушительный грохот, как будто множество низкоголосых гонгов ударяли быстро и одновременно. Звук накатывал волной, и вскоре облако закрыло все небо, отбрасывая на долину Утренней Зари угрожающую тень.

Это был объединенный боевой флот пяти держав.

Каждый корабль был в тысячу футов длиной. Каждый обладал газосодержащей камерой, сделанной из материала, такого же прочного, что и сталь. Каждый топорщился бортовыми орудиями и был нагружен бомбами, чтобы разметать в клочья своих врагов. Каждый невозмутимо рассекал воздух, двигаясь в одном строю с остальными. Каждый намеревался покарать наглецов, осмелившихся усомниться в их праве властвовать. Стая гигантских летающих акул, твердо убежденных в том, что и воздух, и земля, простирающаяся под ними, принадлежит только им.

Корабли Японии с багряным императорским солнцем на ослепительно белых бортах. Корабли России, с брюха которых таращились огромные черные двуглавые орлы с растопыренными, готовыми хватать, когтями.

Корабли из Франции, чьи триколоры на голубом фоне выглядели великолепным лицемерием — позор республиканцев, издевательство над идеалами Французской Революции.

Корабли из Америки, чьи «Полосы и Звезды» давно уже перестали быть знаменем свободы.

Корабли Великобритании.

Корабли с пушками, снарядами, с экипажами, которые в своем высокомерии верили, что им так легко удастся обратить в пепел город Восходящего Солнца и все, что он олицетворяет.

Акулы — алчные, жестокие, отвратительные. Их моторы гремели, точно хохотали, заранее предвкушая победу.

Сможем ли мы сопротивляться им хотя бы одно мгновение? В этом я сомневался. Теперь открыли огонь наши наземные части. Снаряды со свистом проносились в воздухе и взрывались возле вражеских кораблей мощнейшего воздушного флота, однако те бесстрашно и гордо проходили сквозь дым и огонь, неудержимо приближаясь к Городу Восходящего Солнца. Наперерез завоевателям бросился наш крошечный флот — пятнадцать наспех перестроенных торговых кораблей против сотни тяжеловооруженных броненосцев. У них было некоторое преимущество перед этими большими кораблями — орудия, стреляющие без отдачи; благодаря этому изобретению наши авиаторы могли стрелять намного быстрее и точнее, однако броненосцы великих держав имели слишком мало уязвимых мест, и большинство снарядов в лучшем случае лишь оставили черные пятна на броне или пробили стекла в окнах гондол.

Послышался гром, и огонь вырвался из недр ведущего британской флотилии, «Короля Эдуарда», когда его орудия ответили на выстрелы кораблей Шоу. Я видел, как съежилась газосодержащая камера одного из наших кораблей и как затем корабль начал падать на каменистую землю у подножья гор. Несколько гранат были спешно выброшены за борт в надежде, что таким образом удастся избежать худших последствий столкновения с землей. Вокруг падающего судна закружился черный дым. Корабль грянул о камни, моторы взорвались; раздался грохот, и в воздух взметнулось пламя. Горючее мгновенно запылало.

Шоу мрачно смотрел в окно и слушал донесения с наших кораблей, поступающие по беспроволочному телефону. Как же трудно нам было атаковать вражеский флот — и с какой легкостью разрушили враги наш корабль!

И вновь взревели большие орудия. И снова наспех перестроенный для войны торговый корабль перевернулся, поврежденный, в воздухе и стал падать на землю.

Вот когда мне страстно захотелось взять на себя командование одним из этих кораблей! Только теперь ощутил я потребность принять участие в битве, посчитаться за все — из одной только жажды справедливости.

Описывая в воздухе беспомощную спираль, на землю падал «Скиталец». Два его мотора получили повреждения, а газосодержащая камера съежилась, когда гелий стал вытекать из нее в атмосферу. Я напряженно следил за тем, как он падает, и непрестанно молился, чтобы у корабля оставалось еще достаточно газа и он смог бы совершить относительно легкую посадку. Но в конце концов с неба падали сотни тонн металла, пластика, орудий и человеческого веса. Я закрыл глаза и содрогнулся, когда корабль коснулся земли. Мне показалось, что я ощущаю сотрясение от этого удара.

Ни малейших сомнений относительно судьбы Корженёвского у меня не было.

Однако сразу же вслед за тем «Шань-Тянь» (бывшая «Лох Этив») пробила борт японскому флагману «Йокомото» и, должно быть, угодила снарядом прямо в склад боеприпасов, потому что «Йокомото» разорвало на тысячу пылающих частей, и когда черное облако взрыва рассеялось, от корабля не осталось вообще ничего.

Потом мы увидели, как упало еще два корабля — американец и француз — и возликовали. Все мы радовались, все, кроме Уны Перссон, которая печально смотрела в ту сторону, где исчез «Скиталец». Дутчке оживленно беседовал с майором и, казалось, совершенно не замечал горя своей возлюбленной.

— Может быть, он только ранен, — сказал я.

Она улыбнулась мне сквозь слезы и покачала головой.

— Он мертв, — сказала она. — Он погиб отважно, ведь так?

— Так же, как и жил, — ответил я.

Она выглядела удивленной.

— Я думала, вы его ненавидите.

— Я тоже так думал. Но я любил его.

Она протянула свою тонкую руку и на мгновение кончиками пальцев коснулась моей руки.

— Спасибо, мистер Бастэйбл. Надеюсь, мой отец погиб не напрасно.

— Мы уже неплохо показали врагу зубы, — заметил я.

Но я видел, что от наших кораблей — поначалу пятнадцати — осталось всего лишь пять, а в небе над нами нависло еще почти девяносто вооруженных до зубов броненосцев.

Шоу бросил взгляд наверх и напряженно вслушался.

— Пехота и моторизованная кавалерия наступают на долину со всех сторон, — сообщил он. — Наши ребята держатся. — Он прислушался снова, на этот раз немного дольше. — С этой стороны, насколько я понимаю, в настоящий момент нам почти ничего не грозит.

Надвигающиеся на нас корабли еще не вполне достигли цели — города Восходящего Солнца. Они вынуждены были остановиться, обороняясь против наших первых воздушных атак, и теперь, когда очутились в пределах досягаемости нашей артиллерии, некоторые из них были сбиты.

— Полагаю, время выпускать фэй-цзы. — Шоу отдал приказ по телефону. — Великие державы думают, что они уже победили! Сейчас мы покажем им нашу настоящую силу!

Он связался по телефону с солдатами, охраняющими здание проекта АБ, и еще раз напомнил им о том, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы по этой территории был нанесен хотя бы один удар. Загадочный проект, должно быть, играл в его стратегии исключительно важную роль.

Отсюда я не мог разглядеть ангары, где располагались «шершни», и увидел крылатые жужжащие маленькие машины только тогда, когда они промчались сквозь черный дым в небо и начали обстреливать броненосцы, попадая снарядами в их магазины, взрывая на них порох, обрушиваясь на врага сверху. Противник почти не успел сообразить, что, собственно, происходит.

Была сбита «Императрица Виктория». Был сбит «Теодор Рузвельт». Был сбит «Александр Невский». Был сбит «Сидзава». Был сбит «Наполеон Великий». Один за другим они падали с неба, одни медленно кружили, другие проносились ураганом, потеряв управление, — однако все они падали. Они будут уничтожены все, теперь в этом уже не было сомнений. И непохоже было, чтобы пострадала хотя бы одна из этих смертоносных фэй-цзы, которые управлялись всего двумя летчиками, пилотом и бортстрелком. Бортовые орудия чужеземных кораблей просто не были приспособлены для поражения столь малых целей. Они беспорядочно извергали пламя во все стороны, однако совершенно были сбиты с толку, точно неуклюжие морские коровы под натиском пираний с их острыми зубками; они просто не знали, как обороняться.

Повсюду в долине Утренней Зари валялись обломки кораблей. Тысячи огней пылали в горах, отмечая те места, где нашли свой конец гордые броненосцы. Половина союзнического флота была уничтожена, а пять наших воздушных кораблей (включая «Шань-Тянь») вернулись теперь к причальным мачтам, предоставив поле боя фэй-цзы. Для захватчиков это было уже чересчур — увидеть, как на них набросились неуловимые крошечные машины тяжелее воздуха. Им пришлось пережить гибель своих лучших кораблей, которые в считанные минуты были сбиты смертоносными малышками. Тяжеловесные боевые корабли отступили. Ни одной бомбы не упало на город Восходящего Солнца.

Несмотря на потери, мы все же выиграли первый бой, но предстояло еще немало сражений, прежде чем окончательно решится, удалось ли нам вывести из игры великие державы. Мы получили известие о том, что наземное нападение союзнических сил оказалось таким же неудачным, как и воздушное, и что неприятель отступил. Радость охватила нас.

Несколько последующих дней передышки прошли в ожидании, и именно тогда я наконец предложил свои услуги Повелителю Воздуха, которые он и принял без единого слова, тут же поручив мне командование моим прежним кораблем, носившим теперь имя «Шань-Тянь».

К нашему общему горю стало известно, что капитан Корженёвский и весь его экипаж действительно погибли вместе со «Скитальцем».

А затем враг снова перешел в наступление, и я был уже готов отправиться на борт своего корабля, однако Шоу попросил меня оставаться в башне, где размещался его штаб, поскольку довольно быстро выяснилось, что корабли великих держав перешли к другой, более осторожной стратегии. Они долетели до гор на горизонте и там зависли, пытаясь оттуда поразить снарядами ангары, где стояли фэй-цзы. И я снова имел случай убедиться в том, что куда большее беспокойство Шоу выказывает по поводу безопасности здания проекта АБ, нежели ангаров с летательными аппаратами. Однако ж вскоре мы установили, что ни то ни другое здание не получило сколько-нибудь серьезных повреждений.

Мою душу захлестнул необузданный гнев, когда несколько снарядов взорвалось в городе Восходящего Солнца. Они повредили прекрасные дома, выбили стекла, изуродовали деревья и клумбы с цветами. С нетерпением ожидал я теперь приказа отправляться на борт моего боевого корабля. Однако Шоу сохранял ледяное спокойствие и дал врагу по меньшей мере час держать нас под огнем, прежде чем послал в небо фэй-цзы.

— А как же я? — спросил я в тревоге. — Разве вы не хотели бы, чтобы я хоть раз дал им как следует по носу? Мне нужно отомстить за несколько смертей. И не в последнюю очередь — за гибель Корженёвского.

— Всем нам есть за что мстить, капитан Бастэйбл. — (По своему обыкновению, он тут же присвоил мне новое, более высокое звание). — Для вашей мести, боюсь, пока еще не время. «Шань-Тянь» должна будет выполнить наиважнейшую миссию. Но сейчас еще рано… еще не время…

Большего я так и не смог от него добиться.

Наши летающие машины остановили вражеские корабли в горах и уничтожили семь из них. Но на этот раз у нас тоже были потери, поскольку воздушные корабли вооружились теперь автоматическими ружьями, способными быстро реагировать на огонь. Новое оружие было вмонтировано в поспешно сооруженные для этого башни или же в газосодержащие камеры кораблей. Оттуда они могли отвечать на выстрелы наших «шершней». Весьма уязвимая машина, управляемая всего двумя летчиками, погибала при попадании одного-единственного снаряда, и в этом втором соприкосновении с врагом мы потеряли шесть фэй-цзы.

Натиск не ослабевал еще две недели; со все возрастающим упорством враг постоянно подтягивал все новые и новые подкрепления, в то время как наши резервы постепенно истощались. Я думаю, даже Шоу не предвидел того, что великие державы проявят столько решительности в своем стремлении уничтожить его. Создавалось впечатление, будто они полагают, что их господству над завоеванными территориями грозит смертельная опасность, если Повелитель Воздуха сумеет выстоять. Но доходили до нас и ободряющие известия. Во всем Китае против угнетателей поднимались крестьяне, рабочие, студенты. Весь народ был охвачен революцией. Надежда Шоу заключалась в том, что беспорядки вспыхнут в слишком большом количестве провинций, и союзнические силы будут вынуждены разделиться, чтобы подавлять их.

Но пока что великие державы концентрировали все свои силы на одном объекте — городе Восходящего Солнца. Следствием этого были восстания в Шанхае (находящемся теперь под властью революционного комитета) и Пекине (где народ утопил в крови распоряжавшихся там японцев), а также во многих других городах и областях страны.

До Шоу доходили вести о том, как разрастается его революция, и уверенность Повелителя Воздуха в своих силах росла, хотя наши боеприпасы и подходили к концу. Нам пока что удавалось не подпускать к городу объединенные армии великих держав, а Шоу теперь еще больше, чем когда бы то ни было, интересовался своим таинственным проектом.

Одним прекрасным утром я направлялся из своей квартиры к центральной башне в штаб, когда неожиданно наткнулся на настоящее столпотворение. Целая толпа людей размахивала руками, указывая на аэропарк.

Потрясенный, я увидел, как один-единственный воздушный корабль дрейфует над ним с заглушенным мотором. Не могло быть никаких сомнений в его принадлежности: на стабилизаторах победно сверкал «Юнион Джек». Я помчался в сторону штаба. Несомненно, оттуда тоже был хорошо виден этот загадочный неприятель.

Маленькое британское воздушное судно — по своим размерам оно не могло даже сравниться с боевыми кораблями, которых мы ждали все это время — подвергла бомбардировке ангары фэй-цзы! Дождавшись благоприятного ветра, оно придрейфовало ночью, никем не виденное и не слышанное, с намерением уничтожить наши летающие машины.

Но вот все наши пушки открыли огонь по кораблю, низко висящему на небе. По счастью, бомбы попали не прямо в ангары, однако несколько дымящихся воронок показывали, что неизвестный смельчак промахнулся лишь ненамного. Это был не тяжелый бомбардировщик, и вскоре уже его газосодержащая камера лопнула, он тяжело завалился на нос, пролетел над аэропарком и едва не рухнул прямо на наш пришвартованный к мачтам «флот». К счастью, он опустился на землю рядом с кораблями.

Вместе с еще несколькими товарищами я тотчас выбежал из башни, и мы вскочили в автомобиль. Мы помчались по городу, мимо аэропарка, к тому месту, где вокруг поверженного корабля уже стояли бандиты Шоу, разодетые в свои пестрые тряпки. Как я и думал, лишь немногие из экипажа получили серьезные ранения. Но сперва я бросил взгляд на название корабля, написанное на искалеченной съежившейся камере, и испугался. Я знал его. Я почти успел его позабыть. Это был самый первый воздушный корабль, который я когда-либо видел в своей жизни. Британцы, несомненно, вызвали на подкрепление часть военно-воздушных сил Индии. Наблюдательный корабль, который лежал на земле совсем близко от здания проекта АБ, разбитый и уничтоженный, был никем иным, как «Периклесом». Тем самым, что спас мне жизнь.

Странно мне было видеть его вновь, признаюсь. Я понял, что великие державы используют теперь каждый свой корабль в своей попытке уничтожить город Восходящего Солнца. А потом я увидел и майора Пауэлла собственной персоной — он выбирался из обломков, в его темных глазах застыло дикое выражение. Его лицо было залито машинным маслом, одежда разорвана. Одна рука бессильно свисала вдоль тела, однако в другой он все еще твердо сжимал офицерскую трость. Он тотчас же узнал меня.

Он заговорил высоким, резким голосом:

— Алло, Бастэйбл! Теперь союзником наших цветных братьев, так? Ну, ну, не так уж много пользы в том, чтобы спасать вашу жизнь, так?

— Доброе утро, майор, — сказал я. — Позвольте мне высказать комплимент по поводу вашей несравненной храбрости.

— Хулиганство! Но сама по себе попытка уже ценна. Вы не можете победить, знаете ли, даже если у вас еще много этих проклятых летающих машин. В конце концов мы все же вас заполучим.

— Но и вам это обойдется недешево, — возразил я.

Пауэлл бросил недоверчивый взгляд на солдат Шоу.

— Что будут с нами делать эти? Замучают до смерти пытками? Отправят наши изуродованные тела назад — остальным в назидание?

— С вами будут хорошо обращаться, — заверил я его.

Когда Пауэлла и его людей разоружили и отправили в город Восходящего Солнца, я пошел рядом с ним.

— Мне очень жаль. Жаль «Периклеса».

— Мне тоже. — Он едва не плакал, от гнева ли, от горя, не могу сказать. — Так вот кем вы были, вы, несчастный нигилист. Поэтому и разыгрывали потерю памяти. Я-то подумал, что вы один из нас!

— Я и был одним из вас, — тихо сказал я. — Возможно, я все еще остаюсь таковым. Я не знаю.

— Что за жалкая комедия, Бастэйбл! Весь Китай охвачен волнениями. Часть Индии уже заражена этим ядом, о Юго-Восточной Азии и говорить не приходится. Бедные невежественные туземцы верят, что у них есть шанс. У них нет ни малейшего шанса.

— Думаю, у них есть один — теперь, — возразил я. — Дни империализма сочтены, по крайней мере, насколько мы это понимаем.

— Если вы уничтожите его, вы отбросите всех нас назад, в средние века. Великие державы обеспечили мир во всем мире на сотню лет. Теперь все это погублено. Пройдет не меньше десятилетия, прежде чем будет хотя бы отчасти восстановлено нормальное состояние. Если это вообще можно будет сделать.

— Больше никогда не будет «нормального состояния», — сказал я. — Ваш мир, майор, был оплачен слишком дорогой ценой.

Он презрительно фыркнул:

— Они, несомненно, обратили вас в свою веру. Но со мной этот номер у них не пройдет. Никогда. Вам ведь хотелось бы видеть войну в Европе, так?

— Война в Европе была бы очень своевременной. Столкновение между великими державами ослабило бы их железную хватку на горле угнетенных народов. Разве вы не понимаете?

— Я смотрю на это вообще не так. Я ощущаю себя человеком, переживающим последние дни Римской Империи. Проклятье! — Он вздрогнул, когда случайно задел раненой рукой стену.

— Я велю позаботиться о вашей руке, как только мы прибудем в город, — обещал я ему.

— Не нуждаюсь в вашем милосердии, — заявил Пауэлл. — Желтый сброд и ниггеры будут править миром? Смеху подобно!

После этого я оставил его и никогда больше не встречал.

Если до этой встречи меня и терзали сомнения относительно занимаемой мною позиции, то теперь все прояснилось. Отвратительный сарказм Пауэлла и его презрение имели своим результатом то обстоятельство, что теперь я окончательно примкнул к Шоу. Маска дружеского покровительства упала, и под ней обнаружились ненависть и, в конце концов, обыкновенный страх.

Когда я вернулся в штаб, Шоу уже ждал меня. Он выглядел так, словно принял важное решение.

— Это коварное нападение имело для нас решающее значение, — заявил он. — Проект АБ в общем и целом готов. Думаю, что он окажется удачным, хотя у нас нет ни времени, ни возможности провести испытания. Мы поступим точно так же, как этот корабль. Вылетаем сегодня же ночью.

— Думаю, вам лучше объяснить мне более определенно, — сказал я, улыбаясь. — Что мы станем делать?

— Своей основной базой великие державы сделали большие корабельные верфи в Хиросиме. Именно там они чинят свои корабли, оттуда идут поставки запасных частей. Это самая близкая техническая база, где их могут профессионально обслужить. Кроме того, там строится множество новых броненосцев. Уничтожив эту базу, мы в одно мгновение обретем куда больше стратегической свободы, капитан Бастэйбл.

— Совершенно с вами согласен, — сказал я. — Но для этого у нас недостаточно кораблей, генерал Шоу. И мы располагаем совсем незначительным числом бомб. Фэй-цзы не смогут пролететь такое расстояние. Кроме того, существует значительная вероятность, что нас обнаружат и собьют, как только мы покинем долину Утренней Зари. Так как же нам сделать это?

— Проект АБ завершен. Есть ли возможность отправиться сегодня ночью на «Шань-Тянь» и перелететь за линию фронта?

— Наши шансы равны примерно тем, что имел тот корабль, который придрейфовал сюда, — ответил я. — Если ветер будет попутным.

— Готовьтесь стартовать на закате солнца.

Я пожал плечами. Самоубийство. Но я сделаю это.

На закате солнца все мы находились на борту. В течение дня нам пришлось отразить несколько незначительных атак вражеских кораблей, однако никаких серьезных повреждений причинено не было.

— Они ждут подкреплений, — пояснил мне Шоу. — И по моим данным, это подкрепление должно прийти из Хиросимы. Они стартуют завтра утром.

— Для нас это будет долгий полет, — сказал я. — Даже если нас ждет успех, мы не сможем вернуться к завтрашнему утру.

— Так полетим в Пекин. Он уже находится в руках товарищей.

— Правильно.

Ульянов, Дутчке и Уна Перссон пришли на борт вместе с генералом Шоу.

— Я хочу, чтобы они это увидели. Чтобы они в это поверили, — сказал он мне.

На корабле находилось, кроме того, несколько ученых, наблюдавших за погрузкой какого-то довольно крупногабаритного предмета, происходившей через наши нижние люки. Это были чрезвычайно серьезные венгры, немец и американец, и они не сказали мне ни слова. Но среди них был также один австралиец. Его я и спросил, что здесь, собственно, происходит.

Он улыбнулся:

— Происходит не здесь. Что-то происходит, но на небесах, вот что надо говорить. Ха, ха! Кто-нибудь вам и скажет, но только не я. Удачи, товарищ!

После чего он вместе с остальными учеными оставил корабль.

Генерал Шоу положил руку мне на плечо:

— Ни о чем не беспокойтесь, Бастэйбл. Обо всем узнаете, когда мы будем на месте.

— Должно быть, это бомба, — предположил я. — Какая-то особенно мощная бомба? Нитроглицерин? Зажигательный снаряд?

— Да подождите же!

Мы все стояли в рубке «Лох Этив» и смотрели, как садится солнце. Корабль — мне следовало бы называть его «Шань-Тянь» — не был больше тем, столь памятным мне, роскошным пассажирским судном. Всю обстановку, которая не требовалась в бою, убрали, а из иллюминаторов теперь торчали стволы орудий, стреляющих без отдачи. Прежние прогулочные палубы превратились в орудийные. Там, где некогда танцевали пассажиры, нынче разместились склады боеприпасов. Если нас все-таки обнаружат, у нас будет чем ответить на огонь.

Мысли мои обратились к прошлому, к дурацкому столкновению с «мустангером Ронни». Без него я не был бы сегодня командиром этого корабля, направлявшегося на безрассудно дерзкое задание, до сих пор не вполне для меня понятное. Казалось, со дня моей встречи с Рейганом прошло больше времени, чем с того мгновения, когда я был заброшен из моей эпохи в мир будущего.

Ульянов стоял рядом со мной, когда я склонился над приборами и готовился отчалить.

— Что п’изадумались, молодой человек?

Я взглянул в его старые, ласковые глаза.

— Я только что спрашивал себя, как за одну ночь превратить добропорядочного офицера английской армии в отчаянного революционера, — сказал я с улыбкой.

— Это случалось со многими, — ответил он. — Я часто становился свидетелем таких п’ев’ащений. Но сначала нужно ткнуть их лицом в ог’омное количество несп’аведливости… Никто не хочет ве’ить в то, что ми’ настолько жесток. Ничего не знать о жестокости означает ох’анять свою невинность, как вы думаете? А нам всем так бы хотелось оставаться невиновными! ’еволюционе’ — это человек, кото’ому не удалось сбе’ечь свою невинность, но кото’ый, тем не менее, так отчаянно желает получить ее об’атно, что в конце концов п’иходит к попытке создать ми’, где невинными будут все.

— Но разве такой мир может быть когда-либо создан, Владимир Ильич? — Я вздохнул. — Вы описываете сад Эдема, знаете ли. Знакомая мечта. Но воплощенная в действительность? Не знаю. Я спрашиваю себя…

— Существует бесконечное множество всевозможных общественных уст’ойств. В бесконечной Вселенной ’ано или поздно все они могут быть ’еализованы. Только от человечества зависит сделать явью то, к чему оно в действительности ст’емится. Человек — существо, кото’ое может создать почти все, что желает создать — или же уничтожить все, что желает уничтожить. И по’ой даже меня, несмот’я на то, что я так ста’, человек все еще пове’гает поистине в изумление! — Он хихикнул.

Я подумал о том, что он был бы по-настоящему изумлен, если бы узнал, кем я являюсь на самом деле!

Стало темно. Единственным нашим источником света была подсветка приборов. Я намеревался поднять корабль на высоту в три тысячи футов и держать эту высоту так долго, как только возможно. Ветер дул примерно в северо-восточном направлении. Он отнесет нас в нужную сторону и поможет покинуть долину, не используя силы моторов.

— Отдать тросы! — приказал я.

Наши якорные тросы упали, и мы начали подниматься. Я слышал, как ветер шелестит у наших бортов. Я видел, как огни города Восходящего Солнца становятся под нами все меньше и меньше.

— Высота три тысячи футов, штурман! Угол подъема сорок пять градусов. Встаньте к ветру левым бортом. — Я еще раз проверил показания приборов.

Царило безмолвие. Дутчке и Уна Перссон стояли у окна и смотрели вниз. Шоу и Ульянов находились возле меня и вглядывались в приборы, показания которых им ровным счетом ничего не говорили. Шоу был одет в голубой хлопчатобумажный костюм. Он пыхал сигарой. На голове у него набекрень сидела шляпа из плетеного камыша, какие носят кули. На поясе кобура с пистолетом. Спустя какое-то время он принялся расхаживать по рубке взад и вперед.

Мы медленно взмыли над горами. В несколько минут мы уже находились над главным лагерем врага, в пределах досягаемости его артиллерии. Если бы нас обнаружили, то могли бы очень быстро направить против нас несколько кораблей. В таком случае по поводу исхода нашей операции не могло быть никаких сомнений. Мы бы рухнули с огромной высоты вместе с нашим проектом АБ. Не думаю, что город Восходящего Солнца нашел бы в себе достаточно сил продолжать борьбу после гибели Шоу.

Но в конце концов мы миновали лагерь врага и немного расслабились.

— Можем мы теперь включить моторы? — осведомился Шоу.

Я покачал головой:

— Еще нет. Может быть, минут через двадцать. Может быть, и позже.

— Мы должны быть в Хиросиме прежде, чем рассветет.

— Понимаю.

— Если только верфи будут разрушены, у них возникнут почти такие же трудности с пополнением боеприпасов, как и у нас. Тогда мы сможем сразиться почти на равных.

— Верно, — согласился я. — А теперь вы можете мне наконец сказать, генерал Шоу, как вы намерены осуществить это разрушение?

— Решение проблемы лежит в нижнем трюме корабля, — ответил он. — Вы же видели, как ученые доставили его на борт.

— Но что же это такое — ваш проект АБ?

— Мне объяснили, что это бомба. Бомба с повышенным коэффициентом полезного действия. Я знаю лишь немногое. Это все относится к высшим научным сферам. Об этом задумывались некоторые ученые еще в начале нашего столетия. Нам стоило множества денег и долгих лет исследований, прежде чем был изготовлен вот этот, единственный экземпляр, который теперь лежит у нас в трюме.

— Откуда же вы знаете, что эта бомба взорвется?

— Этого я знать не могу. Но в том случае, если она сработает, то один-единственный взрыв сможет уничтожить большую часть их верфей. Ученые мне объяснили, что сила взрыва равна по мощности силе взрыва сотни тонн нитроглицерина.

— Боже милосердный!

— Я тоже не спешил им поверить, однако они меня убедили. Прежде всего тем, что когда три года назад проводили небольшой эксперимент этой серии исследований, то вся лаборатория взлетела на воздух. Я только знаю, что здесь что-то связано с атомарным строением материи. Теорией бомбы они обладали уже довольно давно, но прошли годы и годы прежде, чем им удалось превратить ее в практику.

— Что ж, будем надеяться, что они не ошиблись. — Я улыбнулся. — Если мы ее сбросим и выяснится, что по силе взрыва она равна детской хлопушке, у нас будет довольно глупый вид.

— Это верно.

— А если она так сильна, как вы сказали, то нам лучше держаться как можно дальше от нее. Взрывная волна распространяется также в высоту, не только в ширину. Нам нужно находиться на высоте по меньшей мере в тысячу футов над землей, когда дойдет до взрыва.

Шоу рассеянно кивнул.

Вскоре я уже мог включить моторы, и рубка «Шань-Тянь» задрожала, когда мы помчались сквозь ночь со скоростью в сто миль при попутном ветре. Гром моторов, работающих в полную мощь, звенел в моих ушах сладчайшей музыкой. Постепенно мое настроение поднялось. Я еще раз проверил, где мы находимся. Мы потеряли не так уж много времени. По моим расчетам, мы будем над верфями Хиросимы примерно за полчаса до рассвета.

Некоторое время все мы стояли в рубке, слушая бодрое гудение моторов, и каждый был погружен в свои мысли. Наконец молчание прервал Шоу.

— Если я теперь умру, — сказал он неожиданно и тем самым выразил ту мысль, которая шевелилась во всех нас, — то по крайней мере оставлю своей стране в наследство революцию, которая победит во всем мире. Ученые в городе Восходящего Солнца претворили в жизнь проект АБ, даже если эта бомба и не сработает. Будут построены новые фэй-цзы, их распределят между революционерами. Я дам народу силу. Силу самостоятельно решать свою судьбу. Я уже показал людям моей страны, что великие державы вовсе не непобедимы, что их можно сокрушить. Вот видите, дядя Владимир, надежда, а вовсе не отчаяние, вызывает победоносные революции!

— Возможно, — отозвался Ульянов. — Но одной надежды недостаточно.

— Нет — политическая власть вырастет из лопнувшего кожуха нашей бомбы. Если угнетенные получат такие же бомбы, они смогут сбросить с себя иго своих угнетателей!

— В том случае, если бомба сработает, — бросила Уна Перссон. — Я в этом вовсе не уверена. Реакция ядерного распада, да? Все это прекрасно, но как вы думаете осуществить это на практике? Боюсь, вас немного ввели в заблуждение, мистер Шоу.

— Поживем — увидим.

Я вспоминаю, как меня охватили предчувствия, когда показалось темное побережье Японии после залитого луной моря. Мы заглушили моторы, и ветер погнал нас вперед.

Я привел в состояние готовности схемы включения и снял с предохранителей рычаги, закрепляющие люки нижнего трюма, чтобы сбросить бомбу на ничего не подозревающие верфи. С высоты я видел гирлянды огней всех цветов радуги. Город Хиросима. Под нами простирались верфи — на мили и мили вдоль побережья тянулись ангары, причальные мачты, ремонтные доки. Эти сооружения почти исключительно использовались в военных целях, особенно теперь. Если нам удастся уничтожить хотя бы часть этого объекта, мы могли бы затормозить, если не остановить, натиск на город Восходящего Солнца.

Я хорошо помню, что смотрел на Уну Перссон и гадал — страдает ли она все еще по своему погибшему отцу? И о чем так тяжко задумался Дутчке?

Поначалу он ненавидел Шоу, но затем вынужден был признать, что великий полководец, Повелитель Воздуха, был гением. Он достиг того, о чем многие другие революционеры могли лишь мечтать. К примеру, тот же Ульянов. Казалось, старик почти не понимает, что его мечта теперь превращается в действительность. Он так долго ждал. Думаю, я сочувствовал ему, очень сочувствовал. Всю свою жизнь он ждал российской революции, ждал, что поднимется пролетариат, и никогда ему этого не увидеть. Может быть, этого никогда и не произойдет…

Когда мы проплывали над территорией верфи, Шоу с любопытством наклонился вперед. Он держал ладонь на кобуре; в другой была сигарета. Его желтая шляпа кули съехала на затылок, и сейчас он, со своим красивым евразийским лицом, выглядел в точности героем народной сказки.

Вся территория была ярко освещена; люди трудились над военными кораблями, которые должны быть готовы к следующему дню, чтобы начать большое наступление на город Восходящего Солнца. Я видел черные очертания корпусов, копоть ацетиленовых ламп.

— Мы на месте? — И снова полководец стал похож на мальчишку-школьника. — Это территория верфи, капитан Бастэйбл?

— Да, это она.

— Бедные люди. — Ульянов потряс своей седой головой. — Они ведь только 'абочие, как все остальные.

Дутчке указал большим пальцем в сторону города.

— Их дети будут нам благодарны, когда вырастут.

В этом я сильно сомневался. Завтра в Хиросиме будет много вдов и сирот.

Уна Перссон взглянула на меня с тревогой. Она явно больше не сомневалась в действенности нашей бомбы.

— Мистер Бастэйбл, насколько я знаю, теоретически бомба такого типа может причинить необозримые разрушения. Часть города может попасть в радиус ее действия.

— Город находится почти в двух милях отсюда, мисс Перссон.

Она кивнула.

— Возможно, вы и правы. — Она провела рукой по своим блестящим черным волосам и снова взглянула вниз, на верфи.

— Высота тысяча футов, штурман! — сказал я. — Попробуйте опуститься пониже.

Теперь мы уже различали отдельных людей. Люди бегали по бетонированным полам, носили инструменты, карабкались по лесам на огромные броненосные корабли.

— Вон там главный ремонтный док! — Шоу указал направление. — Не могли бы мы направить корабль туда, не включая моторы?

— Нас скоро обнаружат. Но попытаемся. Штурман, пять градусов право руля!

— Есть пять градусов право руля, сэр, — отозвался бледный молодой человек у штурвала. Корабль тихонько закряхтел, поворачиваясь.

— Приготовьтесь быстро поднять его вверх! — предупредил я.

— Ясно, ясно, сэр.

Теперь мы находились над главным ремонтным доком. Я взял телефонную трубку.

— Капитан нижнему трюму. Главные люки готовы?

— Готовы, сэр.

Я опустил рычаг, отключая предохранительные системы.

— Предохранительные рычаги вынуты, сэр.

— Готовьтесь сбросить груз!

— Есть, сэр.

Огромный корабль нырял все ниже и ниже, погружаясь в ночь. Я слышал, как вздыхающий ветерок ласково гладит его нос. Грустный такой ветерок.

— Орудия к бою!

Это на тот случай, если в последний момент нас заметят и откроют огонь. Я полагался на момент внезапности, на растерянность, которая охватит неприятеля после того, как раздастся чудовищный взрыв. Это даст нам достаточно времени для бегства.

— Все орудия готовы, сэр.

Шоу подмигнул мне и усмехнулся.

— Как только услышите щелчок — полный вперед! Поднимайте корабль!

— Есть, сэр.

— Открыть люки!

— Есть, сэр.

— Бросайте!

— Сделано, сэр.

— Угол подъема шестьдесят градусов! — приказал я. — Штурман, высота три тысячи футов! Дело сделано!

Корабль задрал нос, и мы схватились за поручни, когда рубка накренилась.

Шоу и остальные смотрели вниз. Я хорошо запомнил их лица. Дутчке сжал губы и нахмурился. Уна Перссон явно думала о чем-то своем. Ульянов тихонько посмеивался про себя. Шоу повернулся ко мне. Он широко улыбался.

— Сейчас она взорвется. Бомба…

Я и сейчас вспоминаю его красивое лицо, лучащееся радостью, когда за спиной Шоу полыхнуло ослепительно белым светом, и четыре силуэта четко обрисовались на фоне нестерпимо яркого сияния. Потом раздался странный звук, точно один-единственный громкий удар сердца. И воцарилась тьма, и я знал, что ослеп. Я горел в невыносимой жаре. Помню еще, что дивился силе этого взрыва. Он, должно быть, уничтожил весь город. Может быть, и весь остров. Постепенно я начинал понимать всю чудовищность происшедшего.

«О Господи, — подумал я, — как бы я хотел, чтобы проклятые воздушные корабли никогда не были изобретены…»

— Так это было.

Голос Бастэйбла был хриплым. Он говорил без перерыва почти три дня подряд.

Я отложил карандаш и устало пролистал пачку листков, исписанных скорописью, — они содержали всю его фантастическую историю.

— Вы действительно верите в то, что пережили все это! — произнес я. — Но как же вы объясните свое возвращение в наше время?

— Меня выловили из моря. Я был без сознания, я временно ослеп, кроме того, имел довольно тяжелые ожоги. Японские рыбаки, которые меня нашли, решили, что я моряк, пострадавший во время несчастного случая в машинном отделении парохода. Меня доставили в Хиросиму в местный морской госпиталь. Я был страшно удивлен, когда узнал, что это действительно Хиросима, поскольку был глубоко убежден в том, что город испепелен взрывом. Разумеется, только потом я сообразил, что приземлился в 1902 году.

— И что же вы предприняли?

Я глотнул немного рома и предложил ему тоже выпить.

— Ну, как только меня выпустили из госпиталя, я отправился в британское посольство. Там ко мне отнеслись довольно дружески. Я опять утверждал, что страдаю потерей памяти. Я назвал свое имя, звание и номер; сказал, что последнее, о чем могу вспомнить, — нас преследуют жрецы Шаран Канга в храме Грядущего Будды. Они отправили телеграмму в мой полк, и оттуда пришло подтверждение: мои данные верны. Они оплатили мне дорогу и проезд поездом до Лакноу, где был расквартирован мой полк. С момента моего приключения в Теку Бенга прошло шесть месяцев.

— И ваш командир, разумеется, узнал вас.

Бастэйбл горько усмехнулся:

— Он заявил, что я погиб в Теку Бенга, что я просто не мог остаться в живых после землетрясения. В известной степени я похож на Бастэйбла, сказал он, что не мешает мне быть отъявленным мошенником. Для начала, я старше покойного лейтенанта, и голос у меня тоже другой.

— Разве вы не вспоминали при нем о вещах, которые могли быть известны только вам?

— Разумеется. Он поздравил меня с прилежно проделанной работой и заявил, что, если я еще раз попытаюсь сделать нечто подобное, велит меня арестовать.

— И вы так просто это оставили? А что же ваши родные? Разве вы не пытались связаться с ними?

Бастэйбл серьезно взглянул на меня.

— Я боялся. Знаете, это в своем роде не совсем тот самый мир, о котором я вспоминаю. Я не вполне уверен, может быть, это связано только с моей памятью. Все эти скачки во времени… С ней что угодно могло случиться. Но вот некоторые мелочи — они просто другие… — Он затравленно огляделся, точно вдруг заметил, что заблудился в хорошо знакомом месте. — Крошечные мелочи…

— Может быть, это опиум? — пробормотал я.

— Может быть.

— И поэтому вы боялись вернуться домой? Потому что могло так статься, что ваши родные вас бы не узнали?

— По этой самой причине. Думаю, я возьму немного выпить. — Он прошел по комнате и налил себе большой стакан рома. На время разговора со мной он отказался от наркотиков. — После того, как мой командир вышвырнул меня вон (а я его хорошо узнал), я отправился наверх, в Теку Бенга. Я поднялся до расселины. Естественно, весь город лежал в развалинах. У меня было ужасное чувство, что, если мне удастся перебраться через расселину, я найду в руинах труп. Мой труп. Так что я просто не стал пытаться. У меня было несколько шиллингов, и я купил себе кое-что из туземной одежды. А потом просил милостыню, пока пробирался через всю Индию. Иногда мне удавалось немного проехать на поезде. Поначалу я искал какого-нибудь подтверждения того, что я — это я. Какого-нибудь человека, который убедит меня в том, что я действительно еще жив. Я говорил с мистиками, встречавшимися мне по пути, и пытался выцарапать из них хоть что-нибудь разумное. Но все было бессмысленно. Тогда я решил попытаться забыть о том, кто я такой. Пристрастился к опиуму. Я отправился в Китай. В Шаньдун. Нашел долину Утренней Зари. Не знаю, на что я надеялся, когда поехал туда. Она была такой же прекрасной, как и в моих воспоминаниях. Там находится теперь бедная маленькая деревушка. Местные жители были добры ко мне.

— А потом направились сюда?

— Да, после того, как посетил целый ряд других мест.

Я не знал, что и подумать об этом парне. Мне не оставалось ничего иного, кроме как поверить ему на слово. Его голос звучал так убежденно.

— Думаю, лучше всего вам будет поехать вместе со мной в Лондон, — предложил я ему. — Навестить ваших родственников. Они должны вас узнать.

— Может быть. — Он вздохнул. — Но знаете, у меня такое чувство, что я больше не принадлежу этому миру. Тот взрыв — тот ужасный взрыв над Хиросимой — он… он забросил меня из того времени, к которому я принадлежал, в другое…

— Ах, глупости.

— Нет, это правда. Сейчас у нас 1903 год — или один из 1903-х годов… но… это… это не мой 1903 год.

Кажется, я понял его мысль, но почти не в состоянии был допустить, что подобное может иметь хоть что-то общее с действительностью. Я мог еще предположить, что человек совершил путешествие в будущее, а потом вернулся назад, в свою эпоху, но вот во что я уж никак не мог поверить, так это в возможность существования альтернативного 1903 года.

Бастэйбл взял еще выпить.

— И молитесь Богу, чтобы это не был ваш 1973 год, — сказал он. — Одичавшие ученые — революционеры — бомбы, которые могут уничтожить целый город! — Он содрогнулся.

— Но ведь там имелись и большие достижения, — заметил я не слишком уверенно. — И я вовсе не убежден в том, что туземцы, о которых вы говорили, были, в конце концов, так уж неправы.

Он пожал плечами:

— Различные эпохи позволяют одному и тому же человеку смотреть на вещи по-разному. Я сделал то, что сделал. Больше не скажешь. Сегодня я бы, вероятно, не стал этого делать. В этом нашем мире куда больше свободы, старина. Поверьте!

— Но она с каждым днем уменьшается, — возразил я. — И не всякий свободен. Я охотно соглашусь с тем, что существуют определенные преимущества…

Он поднял руку, умоляя меня замолчать.

— Ради всего святого, никаких дискуссий на эту тему!

— Ладно.

— Можете с тем же успехом разорвать ваши заметки, — добавил он. — Вам никто не поверит. А с какой стати? Вы не будете возражать, если я немного прогуляюсь? Чуть глотну воздуха, подумаю, что же мне делать дальше?

— Решительно не возражаю. Превосходно.

Я смотрел ему вслед, когда он, усталый, выходил из комнаты. Слышал его шаги на лестнице. Что за странным человеком был он!

Я еще раз бегло проглядел свои заметки. Гигантские воздушные корабли — одноколейные железные дороги — электрические велосипеды — беспроволочный телефон — летательные аппараты тяжелее воздуха — все эти чудеса… Они никак не могли быть плодом фантазии одного-единственного молодого человека.

Я улегся на кровать, все еще размышляя над этим. Должно быть, я заснул. Помню, один раз я просыпался на короткое время и еще подивился — где может быть Бастэйбл. Потом я снова заснул и проспал до утра в полной уверенности, что он в соседней комнате.

Однако когда я поднялся, Рам Дасс сказал мне, что кровать моего гостя осталась нетронутой. Я отправился к Ольмейеру спросить, не знает ли он, где Бастэйбл, однако толстый голландец его не видел.

Я расспрашивал в городе всех и каждого, не встречался ли ему Бастэйбл. Кто-то рассказал мне, что видел поздно ночью молодого человека, неверными шагами бродившего по гавани. Его сочли пьяным.

Наутро из гавани ушел корабль. Может быть, Бастэйблу удалось пробраться на борт. Может быть, он бросился в море.

Я никогда больше о нем не слышал, хотя давал объявления и целый год провел в розысках. Но он исчез. Может быть, он действительно вновь прошел сквозь время и очутился — в прошлом, в будущем или опять в 1903 году, в своем, как он утверждал, 1903 году?

Это все. Я отдал рукопись машинистке, привел ее в порядок, убрал повторы и некоторые несущественные комментарии, которые Бастэйбл вплетал в ткань своего повествования. Кое-что сформулировал поточнее, где это было возможно. Однако в общем и целом история Бастэйбла перед вами — такова, как он мне ее рассказал.

Когда тем утром я ушел от Вас, уважаемый мистер Муркок, у меня не было ни малейшего намерения столь внезапно покидать Роув Айленд. Первоначально я хотел всего лишь немного прогуляться и проветрить голову. Однако я был, как Вы знаете, очень утомлен и, кроме того, сказалась моя склонность к импульсивным поступкам. Бродя по пристани, я увидел, как отходит пароход; я стал дожидаться возможности незаметно пробраться на борт; наконец, улучил момент. Я остался незамеченным и в результате снова оказался на твердой земле, но уже в Индии, где и начал свой путь в глубь континента, к Теку Бенга. Я все еще надеялся отыскать дорогу назад, в мое, «правильное», время. В Теку Бенга я обнаружил, что расселина все еще неприступна для человека; я порешил было броситься вниз со скалы и тем самым положить конец всей этой чертовщине. У меня недоставало ни мужества, ни сил вернуться назад, в Ваш мир, Муркок, — в этот мир, который так незначительно, но все же отличается от того, что я оставил.

Должно быть, у меня было нервное расстройство (возможно, причиной тому был шок; не исключено, что сказалось и опиумное голодание, настигшее меня в странствиях, — не знаю точно). Я замер близ расселины, бывшей для меня плацдармом для наступления на столь желанное, но недоступное знание. Часами разглядывал я едва различимые в дымке руины заброшенной древней горной крепости. Сейчас мне вспоминается, что временами я принимался умолять ее, взывать к ней с мольбой об избавлении от ужасной участи, к которой я приговорен — ею или Шаран Кангом, давно мертвым жрецом и владыкой Теку Бенга.

Какое-то время (только не спрашивайте, как долго это тянулось) я вел жизнь дикого зверя, питался маленькими животными, которых удавалось поймать, и почти наслаждался медленным распадом моего человеческого рассудка и потерей облика цивилизованного человека.

Когда выпал снег, пришлось подыскать себе укрытие. Я медленно спускался по склону горы, покуда не оказался близ пещеры, способной предложить мне даже большее, чем убежище, в котором я так нуждался. Судя по всему, до недавнего времени она служила жилищем какому-то дикому зверю, потому что повсюду валялись кости, целые груды костей — овец, диких коз, диких собак и тому подобных (как, впрочем, и многочисленные человеческие останки), — однако ж ничто теперь не указывало на то, что прежний ее обитатель все еще находится поблизости. Пещера была длинной и узкой, она настолько глубоко уходила в гору, что мне так и не удалось исследовать ее до конца. Пришлось довольствоваться тем, чтобы устроиться поблизости от выхода, и не разводить огня. Зима становилась все холоднее, но я согревался, кутаясь в шкуры добытого мною зверя.

Прежним обитателем пещеры был огромный тигр. Это я выяснил однажды утром, когда услышал, как кто-то принюхивается. Вход в пещеру закрыли массивная полосатая голова и плечи гигантской кошки. Тигр считал эту пещеру своей зимней квартирой, и идея разделить ее со мной совершенно явно не приводила его в восторг. Я вскочил и бросился в глубину пещеры, поскольку выход был блокирован тигром; гигантская кошка, должно быть, неплохо разжирела за лето, проведенное в долине, — ей не удавалось протиснуться внутрь.

Таким образом, мне довелось убедиться в том, что пещера в действительности была туннелем — и к тому же, созданным человеческими руками. Было темно, как в могиле, когда я продвинулся немного дальше. Я держался руками за стены и постепенно ощутил, что необработанная скала сменяется гладко обтесанным камнем и что под руками появляются части знакомых скульптур. Тут я потерял голову… я обезумел. Я еще помню, как смеялся, но потом остановился, подумав о том, что тигр, возможно, все еще идет следом. Я остановился, осторожно ощупал обе стены прохода. Отвратительное, тошнотное чувство страха охватило меня, когда пальцы наткнулись на детали скульптуры; смятение мое росло. И в то же время я почувствовал небывалый подъем, поскольку был уверен, что наткнулся на один из множества потайных ходов Теку Бенга. В конце концов, с тем же успехом я смогу отыскать дорогу к подземным ходам под тем невероятно древним храмом Грядущего Будды! Я ни в малейшей степени не сомневался в том, что, не отыскав дороги над расселиной, обнаружил ее под пропастью. Теперь коридор начал резко подниматься наверх и навстречу мне потянуло таким отчаянным холодом, какого не знает настоящая зима. Когда я в первый раз испытал его, меня охватил панический ужас. Испугался я и теперь, но на этот раз страх мой смешивался с надеждой. Странные тихие звуки коснулись моего слуха — звон храмовых колокольчиков, шепот ветерка, доносящего обрывки фраз на чужом языке. Когда-то я пытался убежать от всего этого, однако теперь я помчался к ним навстречу, и думаю, что при этом кричал и плакал. Пол коридора как будто качался, пока я бежал; стены раздались, так что, даже раскинув руки в стороны, я не мог больше касаться их. И вот я увидел перед собой точку белого света. Она была точно такой же, что и раньше; я невольно рассмеялся. В тот же миг я будто бы со стороны услышал, что смех мой звучит хрипло и безумно; однако мне это было безразлично. Свет становился все ярче, он уже начал ослеплять меня. Позади света двигались фигуры; безымянные, ослепительные пятна красок; вот свились сети из вибрирующей металлической ткани, и снова я подумал об индуистских богах, которые построили машины, чтобы освободиться от законов времени и пространства.

И вот я начал падать.

Сломя голову, я вращался и падал вниз, и мне казалось, что я лечу сквозь пустое пространство между звездами. Теперь я потерял и те малые остатки разума, которые у меня еще оставались, и отдался на волю бесконтрольной силы, которая схватила меня и превратила в свою игрушку…

Мне очень жаль, если все это покажется вам фантастичным, мистер Муркок. Вы знаете, что я никогда не обладал особым воображением. Выйдя из детского возраста, я начал свой путь простым солдатом, выполняющим свой долг во имя родины и короны. Ничто не было мне милее, как вновь вернуться к прежней жизни, однако судьба распорядилась иначе.

Я очнулся в темноте — в отчаянной надежде на то, что полет сквозь время был путешествием назад, и я снова обрету мою родную эпоху. Разумеется, не было никакой возможности проверить это немедленно, поскольку я все еще находился в темноте, в туннеле. Однако таинственные звуки и этот удивительный холод уже исчезли. Я встал, ощупал себя в надежде обнаружить на себе мой прежний мундир — однако на теле все еще болтались старые лохмотья. Это не слишком испугало меня, и я принялся ощупью искать дорогу назад. Я твердо решил броситься на тигра и покончить со всеми своими приключениями, если обнаружится, что я все еще нахожусь в той эпохе, покинуть которую так стремился.

Наконец я снова выбрался в пещеру. Никакого тигра не было и в помине. Напротив — и это подняло мое настроение — не существовало более никаких признаков того, что сам я жил в этой пещере. Я вышел наружу, на снег, и взглянул в синее небо; я жадно вдохнул разреженный горный воздух и рассмеялся, как мальчишка, уверенный в том, что вернулся «домой».

Мое путешествие из горного региона можно назвать каким угодно, только не «приятным», и я никогда не пойму, как ухитрился не замерзнуть насмерть. Я прошел через множество деревень, где ко мне относились с осторожным уважением, раздобыл теплую одежду и еду. Однако никто из тех, с кем я разговаривал, не понимал по-английски, а местные диалекты не были мне знакомы. Так я провел почти месяц, прежде чем мне удалось получить, как я смел надеяться, подтверждение моих выводов о том, что я нахожусь в моем времени. Появилось несколько примет — обрубок дерева, скала странной формы, небольшая речушка, — показавшихся мне знакомыми. Я знал, что нахожусь поблизости от пограничного поста, на который некогда совершил нападение Шаран Канг. Это нападение и стало причиной для моего первого посещения Теку Бенга, ставшего моим путешествием в иное время.

Примерно день спустя показался и сам пост — несколько бараков, окруженных немногочисленными кирпичными постройками местных жителей; все это было обнесено крепкой стеной. Здесь погибли наши служащие из местных уроженцев и их командир, английский офицер, и я возносил горячие молитвы за то, чтобы найти все так, как я это оставил. И на самом деле, я увидел все признаки недавних боевых действий, что меня, разумеется, очень воодушевило! Шатаясь, я прошел мимо рухнувшей решетки ворот маленького форта, все еще надеясь, вопреки очевидности, найти отделение пунджабов и гуркхов, которое я оставил здесь перед своей экспедицией в земли кумбалари. Во всяком случае, в поселке были солдаты. Я закричал от облегчения. Голод и усталость ослабили меня, голос мой прозвучал довольно жалко в теплом весеннем воздухе, однако солдаты повыскакивали, держа оружие наготове. И только в этот момент я заметил, что все они были белыми. Без сомнения, индийских солдат заменили британцами. И все же эти люди совсем недавно побывали в бою, это было очевидно. Неужели пока я находился в экспедиции в горах, в логове этой старой лисицы Шаран Канга, на форт напала еще одна банда?

Я крикнул:

— Вы англичане?

Ответ был краток:

— Надо полагать!

И я без сил рухнул в сухую пыль.

Когда я очнулся на раскладной кровати в том, что осталось от спальни, мой первый вопрос, вполне естественно, был:

— Какой у нас нынче год?

— Какой год, сэр? — Мне отвечал молодой парень с умным лицом. На красной форменной куртке (это была форма «Роял Лондондерри», полка, действовавшего в тесном сотрудничестве с моим) у него были полоски фельдфебеля; в руке — жестяная чайная чашка. Он поддержал мою голову, помогая сесть.

— Прошу вас, фельдфебель, сделайте это для меня, хорошо? Какой сейчас год?

— 1904, сэр.

Следовательно, я «отсутствовал» два года. Это многое проясняло. Я с облегчением отхлебнул довольно жидкого чая (только потом я узнал, что это был их последний чайный запас) и представился. Я назвал свое звание и свой полк; сообщил фельдфебелю, что, насколько мне известно, я — единственный, кто остался в живых из той карательной экспедиции, что была отправлена два года назад; что находился в плену и бежал; довольно долго блуждал по окрестностям и только теперь сумел выбраться к своим. Фельдфебель выслушал мою историю не выказывая, противу ожиданий, ни малейшего недоверия, однако его следующие слова возбудили опять мою тревогу.

— Стало быть, вы ничего не знаете о войне, капитан Бастэйбл?

— О войне? Здесь, на северо-западе? Неужели все-таки русские…

— В настоящее время это — одно из немногих мест, которые почти не задеты войной, однако в своем предположении вы совершенно правы: Россия числится теперь среди наших врагов. Война охватила весь мир. Я сам и около двадцати солдат — вот и все, что осталось от армии, которая тщетно пыталась защитить Дарджилинг. Город и обширные территории внутри страны находятся во власти русских, а их, со своей стороны, теснит Арабский Альянс. Лично я надеюсь, что русские еще держатся. Они, по крайней мере, оставляют пленных в живых, а если убивают, то быстро. По нашим последним данным, дела обстоят именно так…

— Почему же из Великобритании не приходит подкрепление?

Фельдфебель бросил на меня страдальческий взгляд:

— Мне кажется, родина сейчас мало чем может помочь нам, сэр. Европа пострадала куда больше, чем Азия, поскольку на нее обрушились чудовищные бомбовые удары. Война в Европе закончена, капитан Бастэйбл. Здесь же она продолжается — своего рода альтернативное поле битвы, где выигрыш чертовски мал, кто бы ни победил. Что до топлива, то ситуация довольно неприглядна: горючего нет, ни один британский самолет, вероятно, не сможет взлететь — если только существует еще хотя бы один…

Его слова становились для меня все менее и менее понятными. И лишь одно ужасное обстоятельство постепенно прояснялось, наполняя меня отчаянием: этот мир 1904 года имел с моим собственным еще меньше общего, чем тот, откуда мне удалось бежать.

Я попросил фельдфебеля кратко обрисовать для меня мировую историю, как описал бы он события ребенку, и в качестве объяснения снова прибег к давней сказке о потере памяти. Молодой человек принял и это объяснение и любезно предоставил мне краткий отчет мировой истории, начиная с последней четверти XIX столетия. Она радикально отличается от истории вашего мира, мистер Муркок, как отличается от того мира будущего, который я вам описал.

Итак, примерно в 1870 году в Чили объявился гений, который в несколько лет изменил участь обездоленных; создал изобилие там, где прежде царили голод и нужда; принес комфорт и роскошь туда, где некогда была лишь горькая нищета. Его звали Мануэль О’Бин. Он был сыном осевшего в Чили ирландского инженера и наследницы чилийского миллионера (возможно, самой богатой женщины Южной и Центральной Америки). О’Бин обладал огромной способностью к обучению и в чрезвычайно раннем возрасте начал делать удивительные открытия. Излишне говорить о том, что отец всячески поощрял его, и О’Бин еще до восьми лет выучился всему, чему только мог научить его отец. Благодаря материальным средствам, которые обеспечивало ему богатство его матери, не существовало никаких препятствий для развития гениальности О’Бина в области техники. В неполные двенадцать мальчик изобрел целый ряд новых горнодобывающих машин, которые были использованы на месторождениях полезных ископаемых, принадлежащих его семье, и увеличили благосостояние семейства в сотни раз. И дело было не только в том, что он обладал огромным талантом в проектировании и создании новых машин; он был наделен также умением открывать новые источники энергии, менее трудные в эксплуатации и бесконечно более дешевые, чем то простое горючее, что использовалось до сих пор. Он разработал метод преобразования электричества, так что теперь его можно было поставлять не по кабелям, а лучами, причем, почти в любую часть света. Его генераторы были маленькими, удобными в обращении и требовали минимума энергии. Именно от них работало большинство изобретенных им машин. Были изобретены различные новые моторы, наконец, мудреные модификации паровых турбин, которые работали от быстро нагревающихся жидкостей вместо воды.

Наряду с горными и сельскохозяйственными машинами, в эти годы О’Бин интересовался военной техникой и создал десятки чрезвычайно эффективных военных машин (не следует забывать, что он был всего лишь пятнадцатилетним мальчиком и, как всякий мальчишка, очень увлекался подобными вещами). В числе прочего появились подводные лодки, самоходные орудия, воздушные корабли (эту разработку он создал совместно с великим техником и воздухоиспытателем, французом Ла Пересом) и моторизированные бронированные автомобили, которые называли «сухопутными броненосцами». Однако как только гражданское сознание О’Бина развилось в полной мере, он отказался от милитаристского направления в своих исследованиях. Еще до того, как ему исполнилось восемнадцать, он дал клятву никогда более не использовать свой талант в военных целях. Вместо этого он решил направить все усилия на машины, которые позволят оросить пустыни, выкорчевать леса и превратить мир в плодороднейший сад, способный прокормить голодающих и тем самым уничтожить основные предпосылки разногласий между людьми.

Так началась новая эра. Казалось, утопия воплощается в жизнь. На земле не осталось никого, кто не мог бы хорошо питаться и не имел возможности получить хорошее образование. Как по волшебству, исчезла нищета.

Человек действительно может жить одним лишь хлебом, покуда все его силы заняты добыванием этого хлеба. Но стоит человеку освободить разум и перестать посвящать все свое время поискам пропитания, как он принимается размышлять. И если только у него появляется возможность сопоставлять различные факты, и если только сам он неглуп, то он принимается переосмыслять свое место в мире и сравнивать его с чужим местом в мире. Таким образом тысячи людей вдруг осознали, что власть находится в руках кучки меньшинства: землевладельцев, фабрикантов, политиков. Все эти люди восторженно приняли научные и технические новшества О'Бина — поскольку могли покупать его патенты, с их помощью создавать машины и умножать свои богатства. При этом улучшали свое положение и те, над кем господствовали богатые.

Однако двадцать пять лет — достаточный срок, чтобы выросло новое поколение. Поколение, никогда не знавшее страшной нищеты. В противоположность предыдущему, оно не испытывало ни малейшей благодарности за то, что теперь у людей много свободного времени и вдоволь еды. Именно у этого поколения вызрело желание взять судьбу в свои руки. Короче, эти люди стремились к политической власти.

В 1900-е годы гражданские войны всех народов как больших, так и малых, стали обыденным явлением. В некоторых странах — как правило, в самых отсталых — произошли победоносные революции, и наряду с уже привычным фанатичным национализмом на политическую арену вышли новые силы и группировки. Великим державам пришлось смириться с тем, что от них оторвали колонии в Азии, Африке и Америке. А поскольку источники энергии стали дешевыми и патенты О’Бина внедрялись повсеместно; поскольку военная мощь не была больше напрямую связана с большой, хорошо обученной армией — постольку старые державы остерегались ввязываться в войны с молодыми нациями и отныне предпочитали отстаивать свои позиции средствами сложной дипломатии, постепенно создавая «сферы влияния». Но мудреные дипломатические игры в отдаленных областях часто вызывают растущее напряжение в самой метрополии. Особенно это сказалось на Европе. Однако и в Соединенных Штатах, и в Японии национализм все выше поднимал голову, а словесные баталии между великими державами становились все напряженнее. Торговые эмбарго; парализующие экономику, бессмысленные запреты на импорт — все это обсуждалось, оспаривалось, многократно обсасывалось и пережевывалось. В умах владык мира сего расцвела махровая мания преследования. Внутри страны они видели угрозу со стороны агрессивного молодого поколения, требовавшего все больше социальных прав; извне было другое пугало — соседние страны. Все больше ресурсов выделялось на создание сухопутного, морского и воздушного оружия, на формирование гигантских запасов оружия, боеприпасов — и все это для армий, которым вменялось в обязанность держать под контролем бунтующие народы (а также, по возможности, изматывать и истреблять бунтарей внутри страны). Во многих государствах была введена воинская повинность прусского образца — последнее повсеместно вызвало яростный протест со стороны тех, кто стремился к реформе государственных структур. В конце концов, даже те, кто первоначально надеялся достичь своих целей дискуссиями и сбором подписей, обратились к революционному насилию.

Никто в точности не знает, что думал по этому поводу сам О’Бин. Вероятно, его мучило чувство страшной вины. По слухам, в тот день, когда великие державы объявили друг другу войну, он втайне от всех покончил с собой.

Поначалу война ограничилась лишь территорией Европы. В первые же недели большинство крупных городов континента, а также Великобритании, обратились в развалины и пепел. Кратковременный Центрально-американский Альянс просуществовал все же достаточно долго, чтобы ввязаться в войну с США, что привело примерно к такому же результату. Огромные подвижные военные машины покатили по опустошенной стране; мрачные боевые самолеты закружили в грозовом небе. Под водой кишели стаи подводных лодок, часто уничтожавших друг друга, даже ни разу не выйдя на поверхность — а там броненосцы союзников разносили друг друга на части выстрелами из чудовищно эффективного оружия, разработанного тринадцатилетним мальчиком.

— Большинство настоящих боев теперь уже позади, — заключил фельдфебель с ноткой презрения в голосе. — Топливо для генераторов и моторов постепенно подходит к концу. Военные машины, которые еще остались, ну — те просто стоят без дела. Вся тяжесть снова легла на кавалерию и пехоту. Но вот незадача — все уже успели перезабыть, как сражаются верхом, с ружьем в руке. Да и людей осталось не так уж много. И еще меньше боеприпасов, я полагаю. У нас у каждого есть по патрону. — Он коснулся оружия, висевшего у него на поясе. — Если повстречается враг, придется брать его в штыки. В этой чертовой войне победят проклятые индусы — те, кто еще помнит, как владеть мечом, копьем, кто имеет луки и стрелы и…

— Стало быть, вы не считаете войну оконченной? Люди должны были прийти в ужас после всех этих событий! Да им просто отвратительно воевать…

Солдат тряхнул головой и заметил философски:

— Это безумие, сэр. И оно охватило всех нас. Это может продолжаться, пока последний человек не отползет от трупа того парня, которого он только что прикончит ударом камня по голове. Война — это чистой воды сумасшествие. Люди совершенно не думают о том, что творят. Знаете, как это бывает: забываешь обо всем, пока убиваешь, убиваешь, все время убиваешь. — Он замолчал в легком смущении. — По крайней мере, я так думаю.

Я согласился с ним: он был слишком прав. Несказанная тоска точно лишила меня рассудка; я жестоко страдал при мысли об иронии судьбы, которая забросила меня из относительно мирного времени в этот кошмар. Однако, вместе с тем, я испытывал потребность каким-либо образом вернуться в Англию и самолично убедиться в том, что фельдфебель говорил правду. Может быть, он преувеличивал — будь то из пристрастия к драматическому, или же от отчаяния, что немудрено — положение его было бедственное.

Я объявил ему, что мечтаю возвратиться на родину. На это он лишь сочувственно улыбнулся и сказал, что у меня нет ни малейшего шанса. Если я, к примеру, изберу дорогу через Дарджилинг, меня захватят в плен русские или арабы. А если, противу ожидания, мне удастся добраться до побережья, то в порту давно нет кораблей (если в мире еще вообще существуют какие-либо корабли), и аэропорт тоже опустел. Лучше всего мне было бы присоединиться к его солдатам, что он мне и предложил. Они выполнили свой долг, и положение их безнадежно. Они намеревались отойти подальше в горы и там начать новую жизнь. Поскольку население уничтожалось в таких больших количествах, то, по мнению фельдфебеля, вскоре повсюду будет в изобилии дичи, так что можно будет жить охотой — и неплохо жить. Но к тому времени я был уже по горло сыт горами. Что бы там ни случилось, как только я снова наберусь сил, я попытаюсь пробиться к побережью.

Два дня спустя я распрощался с фельдфебелем и его людьми. Они пытались упросить меня одуматься, не сходить с ума и не отправляться навстречу верной смерти.

— Говорят, здесь бушует эпидемия, сэр, — добавил на прощание фельдфебель. — Страшные болезни. Вся санитарно-гигиеническая система-то рухнула!..

Я вежливо выслушал все предостережения и все так же вежливо оставил их без внимания.

Возможно, я уже исчерпал весь отпущенный мне запас неудач, потому что на протяжении всего моего пути через индийский субконтинент удача оставалась неизменно на моей стороне. Дарджилинг действительно оказался в руках арабов, но те вскорости почти все ушли из города. Их отряды рассеялись. Вероятно, они были отозваны на фронты вблизи от их родины. В городе имелись один или два дивизиона, но те были предостаточно заняты, приглядывая за русскими. Выяснив, что я англичанин, они заключили из этого, что я должен быть их другом. Я уже знал, что перед концом войны предпринимались попытки создания британско-арабского пакта. Так что эти парни были того мнения, что мы с ними сражаемся на одной стороне (как потом выяснилось, они здорово заблуждались на сей счет). Я присоединился к ним. Целью их путешествия была Калькутта — или то, что осталось от Калькутты, — где существовала небольшая надежда найти корабль на ближний Восток. И там — вот чудо! — действительно стоял на якоре корабль. По их понятиям, это был старомодный пароход с мотором, работающим на угле. И пусть название было написано на борту по-русски — на мачте развевался флаг Арабского Альянса: два скрещенных широких меча. Корабль находился в совершенно запущенном состоянии, и, поднимаясь на борт, мы подвергали свою жизнь серьезной опасности. Однако шансов найти другой корабль существовало один на миллион, так что я не был расположен упустить хотя бы такой случай. На этом очень старом фрахтовике изначально было предусмотрено очень мало места для пассажиров. Большинство теснилось в трюмах или устраивалось где попало, по мере возможности, удобно, насколько в данном случае вообще можно говорить об удобствах. Как офицер и «гость», я был удостоен чести разделить каюту с четырьмя арабами, среди которых были три палестинца и один египтянин. Все они неплохо говорили по-английски и были, хоть и немного чопорными, но все же приятными спутниками, которые простерли свою любезность до того, что ссудили мне капитанскую форму и большинство тех предметов личной гигиены, без которых я в последние месяцы научился успешно обходиться.

Корабль медленно двигался по Бенгальскому заливу, и я отважно сражался со скукой, рассказывая своим спутникам, как много лет жил в плену у одного из гималайских племен. Таким образом я вынудил их просвещать меня касательно тех деталей мировой истории, которыми не смог поделиться фельдфебель.

Ходили слухи об ужасном завоевателе, которого они именовали «Черным Аттилой»[35]. Этот вождь объявился в Африке совсем недавно; мои спутники видели в нем серьезную угрозу. В результате последней войны Африка пострадала далеко не так тяжело, как Европа, и большинство ее народов — некоторым государственным образованиям было всего лишь по нескольку лет — изо всех сил пытались оставаться нейтральными. Следствием этого стали процветающее сельское хозяйство, богатые урожаи, плодотворная работа сельскохозяйственных машин; благосостояние этих народов охраняла армия резервистов. При растущей поддержке черных народов «Черный Аттила» провозгласил священную войну против белой расы (к этой же категории были отнесены и арабы, а также азиаты). Согласно последним данным моего собеседника, этот вождь одержал несколько локальных побед, и не имелось никаких признаков того, что он собирается обратить свою военную мощь против жалких останков западного мира. Если верить другим сведениям, он давно погиб. Другие же, напротив, утверждали, что он уже в Европе и захватил половину континента.

На нашем пароходе не имелось рации (еще одно доказательство моей удачливости, потому что арабы так и не подписали никакого пакта с Великобританией!), поэтому у нас не было никакой возможности подтвердить правдивость этих слухов или же заклеймить их как окончательную ложь. Пароход, пыхтя, двигался вдоль побережья Индии, по Маннарскому заливу. На острове Агатти мы загрузились Лаккадивским углем; в Арабском море попали в шторм, потеряли троих матросов и большую часть нашего такелажа; вошли в Красное море и находились всего в нескольких днях пути от Суэцкого канала, когда бедный пароход без всякого предупреждения был атакован несколькими торпедами и затонул почти мгновенно.

На нас напала подводная лодка, оснащенная торпедами, одна из немногих, еще существовавших в мире — и, как выяснилось, нападение было продиктовано отнюдь не стратегическими соображениями. Это был обыкновенный акт циничного пиратства.

Но, как бы то ни было, а пират хорошо сделал свое дело. Пароход закряхтел, затрещал и со всей командой и пассажирами прямиком отправился на дно. Я и примерно десяток других — вот и все, кто сумел выбраться, ухватившись за плавающие вокруг обломки.

Подводная лодка на несколько минут высунулась на поверхность, чтобы полюбоваться на свое «произведение», убедилась в том, что с этих останков много не возьмешь, и хладнокровно бросила нас на произвол судьбы, погрузившись вновь в пучину вод. Вероятно, нам следовало радоваться, что мы не показались достойной целью для его бортовых орудий. Надо полагать, боеприпасы стали повсеместным дефицитом.

Я не намерен описывать мои впечатления от последующих двадцати четырех часов. Достаточно будет сказать, что они были довольно безотрадными Я видел, как мои товарищи по несчастью один за другим исчезают в волнах, и знал, что, в конце концов, та же участь ждет и меня. У меня было немало случаев поупражняться в изучении искусства выживания, и каким-то образом мне удавалось оставаться наверху, вцепившись в жалкий обломок судна. Поздним вечером следующего дня из волн поднялось чудовище; вода, испаряясь, потоками стекала с его черно-голубой шкуры; его гигантские хрустальные глаза уставились на меня; из его брюха донеслось жуткое утробное ворчание. Моя бедная голова приняла его поначалу за живое существо, после чего меня посетила более удачная мысль о подводной лодке, которая торпедировала нас: она вернулась, чтобы убить меня. Постепенно кипящая вода успокаивалась, и теперь до меня доносилось только тихое урчание. Стройный стальной корабль остановился и замер на поверхности воды. Из люков на палубу выпрыгивали матросы в зеленовато-голубой форме. Один из них бросил в воду спасательный крут; я из последних сил поплыл к нему. Меня втащили на лодку. Несколько пар матросских рук подняли меня; к моим губам поднесли чашку с ромом; меня закутали в одеяла и пронесли по качающейся палубе вниз, через передний люк. Его быстро закрыли над нами, и, едва меня опустили на палубу, я почувствовал, как корабль снова погружается в пучины вод. Все это разыгралось в несколько минут, и складывалось впечатление, будто все очень спешили. Они словно бы и так пошли на огромный риск, решившись вообще показаться на поверхности.

Я пришел к заключению, что попал вовсе не на тот же самый корабль, что обрек меня на столь горестную участь. Прежде всего, этот показался мне куда большим. Без сомнения, то было не британское судно, и язык, на котором изъяснялись матросы, говорил мне весьма мало. Не исключено, что я слышал какой-то славянский язык. Уж не русские ли, часом, захватили меня в плен?

Меня доставили в маленькую каюту с металлическими стенами, сняли мой насквозь мокрый арабский мундир, уложили на койку и укрыли теплыми одеялами. Я слышал, как вновь заработали корабельные моторы; после почти незаметного рывка судно набрало большую скорость. И я, не утруждая себя более раздумьями насчет моей будущей судьбы, погрузился в глубокий счастливый сон без сновидений.

Проснувшись, я машинально бросил взгляд в иллюминатор, однако определить, день сейчас или ночь (не говоря уже о часе!) было, разумеется, невозможно. Я видел только, как струится мимо темно-зеленая люминесцирующая вода. Корабль акулой стремительно проносился по морским глубинам. Какое-то время я предавался созерцанию; первая встреча с этим удивительным царством очаровала меня; я пытался разглядеть подробности жизни таинственного подводного мира, но для этого мы слишком быстро плыли.

Я все еще смотрел в иллюминатор, когда дверь каюты открылась: один из моряков принес мне большую чашку с горячим черным кофе. Он заговорил с сильным акцентом:

— Привет от капитана, сэр. Можете посещать его в его каюте, когда хотите.

Взяв кофе, я увидел, что моя измятая форма постирана, высушена и отутюжена и что на маленьком столике у стены разложена свежая смена белья.

— С удовольствием, — сказал я. — Может ли кто-нибудь проводить меня к капитану, когда я приведу себя в порядок и оденусь?

— Я подожду вас снаружи, сэр. — Матрос отсалютовал и тихонько закрыл за собой дверь. Не могло быть никаких сомнений в том, что на этом корабле царила исключительная дисциплина: об этом говорила одна та скорость, с которой меня доставили на борт. Я надеялся, что эта дисциплина подразумевает также соблюдение прав военнопленных.

Я закончил свой туалет так быстро, как только смог, и скоро выглянул за дверь моей каюты. Матрос провел меня по узкому, похожему на трубу коридору с круглыми стенами. Мне бросилось в глаза, что распорки находились также на боковых стенах и потолке; это говорило о том, что корабль обладал исключительной маневренностью. Мое заключение оказалось совершенно правильным (в соответствии с пробковыми планками располагались также «палубы» на внешней стороне кормы, тогда как главная рубка представляла собой шар, который поворачивался согласно углу поворота корабля — это была, как выяснилось, всего лишь одна из проходных идей О’Бина!). Это подводное судно намного превосходило все, что я видел в 1973 году в альтернативном будущем.

По круглому коридору мы вышли к перекрестку, свернули по направлению к левому борту, вскарабкались по маленькому трапу и оказались у плоской, абсолютно круглой стальной двери, в которую и постучал моряк, проговорив при этом несколько слов на своем неизвестном мне языке. С другой стороны двери донесся лаконичный ответ, после чего матрос потянул за ручку, чтобы открыть ее. Он пропустил меня вперед, отсалютовал еще раз и удалился.

Я оказался в знакомой почти до мелочей версии капитанской каюты корабля моего родного мира. Здесь было очень много меди и красного дерева; несколько зеленых растений свисали в корзинах с потолка и стен; очень аккуратно прибранная койка; стол, на котором лежали разложенные во множестве навигационные приборы и различные морские карты. Стены украшали гравюры с изображением кораблей и старинные карты в рамках. Вся плоскость потолка излучала свет, похожий на дневной (очередное изобретение О’Бина, сделанное мимоходом). Из-за стола навстречу мне поднялся невысокий юркий человек с усиками, приподнял фуражку и улыбнулся почти застенчиво. Он был совсем молод — вероятно, не старше меня, однако испытания оставили на его лице морщины, и его глаза смотрели взглядом пожилого человека — твердые и ясные и в то же время полные удивительной иронии. Он протянул мне руку. Я тряхнул ее и ощутил его крепкое пожатие: сильное, но не грубое. Что-то пугающе знакомое чудилось мне в нем. Рассудок мой все еще колебался, не желая признавать истину, когда он представился на хорошем английском языке с легким гортанным акцентом:

— Добро пожаловать на борт «Лолы Монтес», капитан. Моя фамилия Корженёвский, и я капитан этого корабля.

Я был слишком ошеломлен, чтобы говорить: передо мной стоял мой старый учитель тех времен, когда я летал на борту «Скитальца», только сейчас он был намного моложе. В те годы Корженёвский командовал (или еще будет командовать) польским воздушным судном. Выводы, естественно вытекающие отсюда, вызывали вполне закономерный страх. Не существует ли, в таком случае, вероятность встретить в этом мире версию себя самого? Изо всех сил я цеплялся за свои хорошие манеры, чтобы не выдать себя. Корженёвский совершенно явно ничего обо мне не знал. Поэтому я просто представился, и будь что будет. Я назвал свое настоящее имя, полк, в котором на самом деле служил, и в нескольких словах объяснил, почему ношу этот довольно экзотический арабский мундир.

— Надеюсь, Польша не находится в состоянии войны с Арабским Альянсом, — добавил я.

Капитан Корженёвский пожал плечами и повернулся к буфету, где стояли в ряд бутылки и стаканы.

— Я хотел бы предложить вам выпить, капитан Бастэйбл. Что предпочитаете?

— Виски и немного содовой, если вас не затруднит. Очень любезно с вашей стороны.

Корженёвский вытащил графин с виски и, снимая стакан с полки, еле уловимо шевельнул рукой с графином.

— Польша больше ни с кем не воюет. Сперва на нее напала Германия, затем русские опустошили ее, а теперь и России больше не существует. Во всяком случае, как единой нации русских больше нет. Бедная Польша… Все ее битвы закончены навсегда.

Он протянул мне полный стакан и сделал такое движение, точно хотел, по польскому обычаю, разбить свой стакан вдребезги, однако тотчас взял себя в руки, проглотил виски почти залпом и начал теребить себя за мочку уха, как будто рассердился, что едва не поддался страстному порыву.

— Однако же вы и ваша команда — поляки, — заметил я. — И это польский корабль.

— Мы не принадлежим больше ни к какой нации, хотя родиной большинства из нас действительно была Польша. Когда-то этот корабль был гордостью нашего военного флота. Теперь это единственное судно, уцелевшее из всей польской флотилии. Вы могли бы назвать нас «каперами». Именно поэтому мы и выжили после катастрофы. — В его глазах появилось иронически-гордое выражение. — Полагаю, мы живем неплохо по сравнению с другими, хотя добыча попадается все реже. Некоторое время мы следили за вашим пароходом, но он не показался нам достаточно богатой добычей, чтобы тратить на него торпеду. Вам, вероятно, было бы любопытно узнать, что подводная лодка, напавшая на вас, называется «Маннанан». Она принадлежала ирландскому флоту.

— Ирландскому? — Я был поражен. Стало быть, в этом мире и впрямь господствовала всеохватывающая автономия.

— Мы не могли немедленно остановить машины, чтобы взять вас на борт. Поэтому решили, что поначалу вы должны попробовать справиться самостоятельно. «Маннанан» хорошо вооружен, но нам все же удалось довольно быстро повредить его и заставить подняться на поверхность. Лакомый кусочек, говорю как пират! — Он рассмеялся. — Мы взяли съестные припасы, которых нам хватит на три месяца. И запасные части.

Несомненно, «Маннанан» заслужил того, что сделал с ним капитан Корженёвский. Поляк обошелся с побежденными куда милосерднее, чем ирландцы с нашим несчастным пароходом. Однако я не мог заставить себя высказывать все эти соображения вслух и тем самым оправдывать факт морского разбоя, совершенного «Лолой Монтес».

Корженёвский зажег тонкую сигару и сделал мне знак, чтобы я сам обслуживал себя у бара.

— Итак, капитан Бастэйбл, — произнес он, — что же нам теперь с вами делать? Обычно тех, кто остался в живых после нападения, мы доставляем до ближайшего берега и отпускаем на все четыре стороны. Но вы — случай особый. Мы направляемся к Гебридам, где у нас база. Не высадить ли вас где-нибудь по дороге? В общем-то нельзя сказать, что нынче можно найти хоть одну страну, где жизнь была бы привлекательной.

Я рассказал ему, что намерен непременно добраться до Великобритании, и был бы чрезвычайно признателен, если найдется возможность высадить меня в Южной Англии. При этих словах он поднял брови:

— Я бы мог еще понять, если бы вы рвались в Шотландию. Но южное побережье! После того, как не без моего участия, вас вырвали из когтей смерти, совесть просто не позволяет мне отправить вас в пасть к другой погибели! Да понимаете ли вы, о чем просите? Есть ли у вас хотя бы туманное представление о том, в какой ад превратилась Южная Англия?

— Я слышал, Лондон пострадал от тяжелых бомбардировок…

Корженёвский не смог подавить улыбки.

— Мне всегда импонировала манера британцев преуменьшать, — заявил он. — А что вы вообще слышали?

— Существует также опасность подцепить какую-нибудь заразную болезнь — тиф, холеру и так далее…

— Вот именно, и так далее. А вы знаете, капитан Бастэйбл, что за бомби были сброшены под конец войны?

— Полагаю, довольно мощные, коль скоро произвели такие опустошения.

— В высшей степени Однако разрушения причиняли не взрывы. Бактерии. Бомбы содержали в себе культуры различных эпидемических заболеваний, капитан. Все они имеют очень научные названия, но вскоре каждая получила от ваших соотечественников ненаучное прозвище. Вы когда-нибудь видели, например, какое воздействие оказывает «чертов гриб»?

— О таком я еще ни разу не слышал.

— Болезнь получила название благодаря грибу, который через два часа после инфицирования жертвы начинает распространяться на коже. Сковырнув гриб, вместе с ним вы отрываете от себя кусок мяса. Через два дня вы начинаете выглядеть замшелым деревом, какие вы не раз встречали в лесу. Затем, по счастью, наступает смерть, и вы больше не испытываете физической боли. Кроме того, имеется еще «Эмма-Пруссачка». Ее основные симптомы — кровотечения изо всех естественных отверстий. Если верить тому, что я слышал, эта смерть должна быть очень мучительной. А есть еще «Гнилой Глаз», «Красный Волдырь», «Кровавая тошнота». Примечательные названия, не так ли? Такие же пестрые, как их симптомы, высыпающие на вашей коже. Помимо эпидемий, существуют еще бродячие банды, убивающие всякое живое существо, какое только встретится им на пути, — и притом далеко не милосердным способом. Вам грозит опасность наступить на газовую бомбу, которая взорвется и выплеснет в лицо ядовитый газ. Если же вам удастся избежать всех этих опасностей, знайте: вас подстерегают десятки других. Поверьте мне, капитан Бастэйбл, только на воде или под водой существует сегодня настоящая жизнь, жизнь для порядочного человека. В море возвратились многие из нас. Основное наше времяпрепровождение — подкарауливать друг друга. Но только таким образом нам удается избежать ужасов и лишений, которые сулит суша. Под водой еще существует определенная степень свободы. Здесь ты все еще хоть в чем-то хозяин собственной судьбы. На земле же воплотились кошмарные видения средневековых художников, когда те пытались представить себе ад. Так что мне милее морские пути!

— Уверен, что могу с вами согласиться, — сказал я, — но я хотел бы увидеть все своими глазами.

Корженёвский пожал плечами:

— Хорошо. Мы высадим вас в Дувре, если вам угодно. Но коль скоро вы измените свое мнение, я мог бы найти на борту этого корабля место для опытного офицера, пусть даже это армейский офицер. Вы могли бы служить под моим началом.

Вот это было бы поистине повторением моей старой истории! Я уже служил как-то под командой Корженёвского, хотя не в армии, а в воздушном флоте — о чем капитан «Лолы Монтес» оставался в неведении. Каково работать и воевать с ним бок о бок — все это я знал наизусть. Я поблагодарил его и заявил, что решение мое остается неизменным.

— Что ж, как хотите, — сказал он, — но на какое-то время я оставлю этот пост свободным. Никогда не знаешь, что случится.

Несколько дней спустя я стоял на побережье против знаменитых дуврских белых скал и махал на прощанье «Лоле Монтес», которая погружалась в воду и постепенно исчезала в пучине. Затем я забросил за спину мешок с провиантом, покрепче взял подаренное мне капитаном скорострельное ружье и зашагал по направлению к Лондону.

Если я считал, что, описывая мне послевоенную Англию, Корженёвский сильно преувеличивал, то вскоре вынужден был убедиться в том, что в своем рассказе о состоянии страны капитан был весьма и весьма сдержан. Повсюду бушевали эпидемии, и на каждом шагу можно было встретить жертвы ужасных болезней. Однако самый пик заразы миновал — прежде всего потому, что многие из тех, кто пережил войну, уже скончались от болезней, а живые приобрели иммунитет против большинства опасностей или же каким-либо образом мутировали. У этих мутантов часто отсутствовала какая-нибудь часть тела, глаз или нос, в то время как у других гнили и отпадали целые части лица или тела. Осторожно пробираясь в Лондон, по дороге я видел среди развалин Дувра и Кентерберри несколько банд несчастных, наполовину разложившихся созданий.

Жители окрестностей Лондона за несколько лет буквально рухнули с высот цивилизации в глубины отвратительного варварства. Остатки прекрасного города — некогда широкие чистые улицы, система освещения, светлая архитектура, созданная О’Бином, — все это еще стояло немым свидетелем погибшего великолепия, которое пришло так быстро и было уничтожено так молниеносно. Нынче там гнездились банды одичавших людей, разрушающих остатки цивилизации лишь для того, чтобы смастерить себе примитивное оружие или слепить временные хижины; где запросто убивали друг друга. Ни одна женщина не была в безопасности. У некоторых «племен», рыскавших в руинах, дети считались особо деликатесным блюдом. Прежние банкиры, биржевые маклеры, менеджеры видели теперь в насекомых-паразитах изысканное лакомство и были готовы перегрызть друг другу глотку, если замечали, что один из них завладел дохлой кошкой. В употреблении оставалось очень немного современного оружия (после изобретения воздушных кораблей и подводных лодок производство ружей и пистолетов пришло в упадок); вместо этого почти каждый владел примитивно изготовленными копьями, луками и стрелами, ножами и дротиками.

Днем я прятался в каком-нибудь укрытии, а ночами продвигался вперед, рискуя попасть в засаду. Но я считал, что у меня больше шансов в ночные часы, когда большинство «племен» уже возвращались в свои лагеря.

Здесь не наносили с воздуха таких страшных бомбовых ударов, как в других регионах, но зато велся интенсивный обстрел из орудий с той стороны канала. Местность вокруг Лондона дважды была оккупирована, один раз с моря, один раз с воздуха. При этом было опустошено все, что только оставалось; последние продукты питания разграблены, а дома, которые еще стояли, взорваны, прежде чем остатки нашей армии изгнали захватчиков.

По ночам на холмах Кента и Сарри мерцали точки огней, показывая стоянки полукочевых лагерей, где днем и ночью горели огромные костры. Огни служили не только источником тепла и использовались не для одного лишь приготовления пищи: там сжигали все новые и новые трупы жертв эпидемии.

Счастье не изменяло мне, покуда я не добрался до окраин Ист-Гринстеда, некогда прелестной деревушки, знакомой мне с детства. Теперь это была пустыня с истощенной растительностью и грудами развалин. Как обычно, я начал присматривать себе укрытие и на самой северной стороне деревни заметил грубый палисад из неотесанных стволов. В поселке царило постоянное движение, приходили и уходили вооруженные люди; я с удивлением обнаружил у многих ружья и дробовики; да и лохмотья, в которые они были облачены, отличались от тех одежд, что я до сих пор замечал на людях, куда лучшим состоянием. Эта община казалась больше, чем остальные, и лучше организованной. У них был постоянный лагерь вместо маленьких, постоянно сменяемых укрытий. Вдали я слышал мычанье коров, блеянье овец, коз и пришел к выводу, что животные, пережившие бомбежки, должно быть, содержались за частоколом. Здесь воистину царила «цивилизация»! Я был готов обнаружить свое присутствие и просить помощи у жителей этого «очага культуры» — от здешних людей можно было ожидать меньшей агрессивности, чем от всех тех, кого я видел до сих пор. Но из осторожности я продолжал наблюдать за поселком и выжидал, не откроется ли мне что-нибудь еще, прежде чем я объявлюсь.

Через два часа у меня появился повод поздравить себя с осмотрительностью. Я прятался в маленьком кирпичном строении, которое непонятным образом уцелело после обстрелов. Это строение, я полагаю, использовали для хранения дров, и его размеров едва хватало для того, чтобы там помещался один человек. Оставаясь незамеченным, я подглядывал за палисадом сквозь вентиляционную решетку. Трое мужчин в причудливых лохмотьях, где соседствовали панамы и котелки, охотничьи шапки и дамские шляпки, брюки для гольфа, кожаные охотничьи куртки, фрак, оперная мантия — привели пленного.

Это была молодая женщина довольно высокого роста, одетая в длинную черную шинель, сшитую специально по ее мерке. На ней были черные брюки и черные кавалерийские сапоги. У меня не имелось ни малейшего сомнения в том, что она, как и я, была в глазах местных жителей нежелательным гостем и «оккупантом». Они обращались с ней так грубо, так что дважды она упала и встала лишь с большим трудом (они связали ей руки за спиной).

В ее манере держаться было нечто очень знакомое, и я узнал ее еще прежде, чем она обернулась, чтобы что-то сказать своим мучителям (без сомнения, что-то оскорбительное, потому что ее тут же ударили по губам тыльной стороной ладони). Это была миссис Перссон, революционерка, с которой я впервые познакомился на борту воздушного корабля «Скиталец» и которую считал дочерью капитана Корженёвского. Сейчас последнее было бы невозможно, потому что эта женщина была примерно того же возраста, что и сам Корженёвский.

Тяжко было мне размышлять о тайнах и парадоксах времени — постепенно я узнавал их и учился отслеживать, точно так же, как люди приучаются замечать противоречия обыкновенной человеческой жизни.

В то мгновение я видел в Уне Перссон только женщину, находившуюся в смертельной опасности, и знал, что ее нужно спасти любой ценой. У меня был карабин и несколько магазинов патронов. Кроме того, я обладал значительным преимуществом, поскольку никто из жителей поселка ведать не ведал о моем присутствии. Я подождал до наступления темноты, чтобы затем выбраться из моего укрытия, и возблагодарил Провидение, позволившее облакам затянуть полную луну.

Я незаметно добрался до палисада. Это было довольно примитивное «крепостное сооружение» — ни один настоящий дикарь не создал бы столь жалкой ограды — и перемахнуть через него не составляло никакого труда. Я осторожно залез наверх и бросил взгляд вниз.

Моему взору предстала картина отвратительного варварства. Посреди лагеря с раскинутыми руками и ногами висела Уна Перссон, привязанная к решетке. Перед ней, скрестив ноги, сидели люди «племени» — многие изуродованные болезнями. Позади эшафота находился помост, представлявший собой не что иное, как старый сосновый стол; на столе громоздилось кресло с высокой спинкой, обильно украшенное резьбой, — в середине XIX века это считалось признаком хорошего вкуса. Бархатная обивка кресла была оборвана и висела лохмотьями; деревянные части обильно замазаны золотой краской. Несколько костров горели полукругом позади помоста; жирный коптящий дым тянулся через всю сцену; бесчисленными дьяволами подскакивали красные языки пламени, окрашивая алым испещренные шрамами лица собравшихся. Таково было зрелище, представшее моим глазам, прежде чем я спрыгнул с палисада и спрятался в тени нескольких полуразвалившихся хижин.

И вот из глоток зрителей вырвалось жуткое рычание, и они начали раскачиваться из стороны в сторону, неподвижно уставившись на полуобнаженную Уну Перссон. Миссис Перссон не шевелилась. В своих оковах она застыла, совершенно спокойная, и на взоры присутствующих отвечала взглядом, полным отвращения и презрения. Как не раз уже бывало и раньше, я дивился ее мужеству. Очень немногие вели бы себя столь бесстрашно в ее положении.

Поскольку сейчас ей не грозила непосредственная опасность, я решил подождать, что произойдет дальше.

Из хижины побольше других, расположенной позади полукружья костров, показалась высокая кряжистая фигура в великолепном костюме: изящная серая шляпа слегка набекрень; большие пальцы рук в жилетных карманах; на манжетах сверкающие алмазные запонки — новое действующее лицо выглядело совершенно как герой оперетты моего времени. Медленно, сохраняя равнодушную мину, взобрался он на пьедестал и, придав себе вид чрезвычайной важности, уселся в золотое кресло. Толпа тотчас прекратила мычать и раскачиваться, чтобы приветствовать его чудовищным криком. Слов мне разобрать не удалось.

Его голос, напротив, был отчетливо слышен. Визгливый и недобрый, он звучал властно, хотя это и был всего лишь голос полуграмотного мелочного торговца.

— О добрые патриоты Ист-Гринстеда, — начал он, — всем вам известно наше гостеприимство по отношению к каждому приходящему, будь то мужчина или женщина, если те в состоянии доказать свою ценность. Но никогда Ист-Гринстед не принимал к себе инородцев, попрошаек, жидов или бездельников, и это вам тоже хорошо известно. Ист-Гринстед знает, как следует поступать с ними. Мы схватили эту лазутчицу, эту шпионку, когда она бродила вокруг Ист-Гринстеда, откровенно не замышляя ничего хорошего — и хочу добавить: до зубов вооруженная. Итак, мои любезные верноподданные, делайте выводы. У меня… у нас нет ни малейшего сомнения в том, что она — иностранная летчица, которая возвратилась разведать, как мы живем здесь после нанесенных ею бомбовых ударов. Что ж, она обнаружила процветающее общество — стабильное, несгибаемое и ко всему готовое. Имей эта шпионка хотя бы малейший шанс добраться до передатчика, она доложила бы своим землякам о том, что Ист-Гринстед не разрушен, и нам пришлось бы ожидать новых бомбардировок. Но… — Тут он заговорил тише, в его голосе зазвучала беспощадная угроза. Он откровенно наслаждался пыткой Уны. — Она никогда не вернется. Дадим ей урок, не так ли? Пусть знают, что ждет чужеземных летчиков и шпионов, если они хоть раз еще посмеют сунуть нос в Ист-Гринстед!

Он продолжал в том же духе, и я слушал с возрастающим ужасом. Неужели этот человек когда-то просто стоял за прилавком обыкновенного сельского магазина? Может быть, он продавал мороженое или чай… А его «верноподданные», которые сейчас рычат, хихикают, бушуют, обуреваемые жаждой крови, в те годы представляли собой вполне порядочное, известное своей консервативностью сельское население английских графств? Неужели потребовалось так мало времени, чтобы лишить их всяких признаков культуры? Если когда-нибудь я вернусь в мое собственное время, то буду смотреть на этих людей совершенно другими глазами.

Теперь «король» Ист-Гринстеда поднялся со своего трона, и кто-то протянул ему факел. Когда он поднял факел над головой, в свете пламени его толстое небритое лицо превратилось в страшную рожу дьявола. Глаза его сверкали, губы искривились в жестокой усмешке.

— А теперь мы ей кое-что покажем! — проскрежетал он. И его подданные бросились вперед, простирая руки, и завопили, требуя, чтобы он сделал то, что давно уже хотел.

Факел наклонился и приблизился к голове Уны Перссон. Она не могла видеть, что происходит, но, очевидно, догадалась. Она содрогнулась в своих путах, затем сжала губы и закрыла глаза. Огонь все приближался к ее волосам.

Я приложил ружье к плечу, прицелился и выстрелил королю Ист-Гринстеда между глаз. Удивление, проступившее на его лице, было почти забавным; он рухнул с пьедестала и свалился в грязь у ног своих «подданных».

Спасибо армейской выучке и военному опыту — я действовал быстро.

Пока все эти отвратительные физиономии таращились на меня в бессильном ужасе, я бросился к решетке и освободил миссис Перссон двумя ударами ножа.

Затем я застрелил еще троих из тех, что стояли поближе. Один из них был вооружен, и я знаком дал миссис Персон понять, чтобы она взяла его ружье. Она быстро повиновалась, хотя, должно быть, все еще мучилась сильной болью.

— Поселок обнесен частоколом, — сказал я людям. — Первый же, кто посмеет угрожать нам оружием, умрет так же быстро, как ваш вожак. Вы видели, нам неведомо милосердие. Если вы останетесь за забором и не станете препятствовать нам, ничего плохого больше не произойдет.

Несколько человек зарычали, как звери, однако они были слишком ошеломлены и запуганы, чтобы предпринять хоть что-нибудь. Когда мы направились к выходу, я не удержался от заключительного слова.

— Хочу сказать вам, что я — англичанин, — заявил я. — Англичанин, как и вы, и родился в той же части света, что и вы. Но я возмущен тем, что видел здесь. Британец не должен вести себя подобным образом. Вспомните ваши прежние идеалы. Вспомните, чем они некогда для вас были. Вот ваши поля, и скот все еще при вас. Производите продукты питания, как вы делали всю жизнь. Разводите скот. Возродите Ист-Гринстенд, пусть это будет снова чистая деревенька, какой была она когда-то…

Уна Перссон положила руку мне на плечо и прошептала:

— У нас не так много времени. Они скоро сообразят, что у вас с собой нет никакого подкрепления. Они уже озираются и могут увидеть, что здесь, кроме нас, больше никого нет. Идемте! Бежим к моей машине.

Мы отступили к воротам и закрыли их за собой. Здесь опрометью бросились бежать. Я следовал за миссис Перссон; она хорошо знала дорогу. Мы мчались по лесу; миновали несколько одичавших полей; затем на нашем пути лежал второй лесок, где мы остановились и прислушались, нет ли погони. Однако ничего не было слышно.

Задыхаясь, Уна Перссон торопливо двинулась дальше, покуда в лесу не засветилась прогалина. Там она наклонилась над кустом, без всякого напряжения вырвала его с корнем и освободила слабо поблескивающий металлический корпус. Миссис Перссон нажала кнопку. Раздалось жужжание, и один из люков открылся.

— Забирайтесь! — сказала она. — Места хватит как раз для нас двоих.

Я повиновался. Теперь я находился в тесном помещении, окруженный множеством незнакомых приборов. Миссис Перссон закрыла люк над головой и принялась нажимать на кнопки, поворачивать рычаги, пока машина не затряслась и не засвистела. Она заглянула в прибор, похожий на стереоскоп, затем отвела рычаг назад. Свист стал еще пронзительнее, машина набрала обороты и глубоко зарылась в землю.

— Что это за машина? — удивился я.

— Вы еще не видели? — мимоходом отозвалась она. — Это пятая модель туннелекопателя О’Бина. Единственный на сегодня способ передвигаться незамеченным. Едешь довольно медленно, что правда, то правда, но зато безопасно. — Она улыбнулась и на мгновение оторвала глаза от контрольной панели, чтобы протянуть мне руку. — Я еще не поблагодарила вас. Не знаю, кто вы, сэр, но я очень благодарна вам за то, что вы сделали. Моя миссия в этой части Великобритании имела жизненно важное значение, и теперь у меня вновь появился шанс выполнить ее удачно.

В каюте тесного «автомобиля» было чрезвычайно жарко, и я невольно воображал, что мы приближаемся к раскаленному ядру планеты.

— Не стоит благодарности, — отозвался я. — Я рад, что смог быть вам полезным. Мое имя Бастэйбл. Вы ведь миссис Перссон, не так ли?

— Мисс Перссон, — поправила она. — Стало быть, вас прислали ко мне на помощь?

— Я случайно проходил мимо, вот и все. — Теперь я жалел, что выдал наше прежнее знакомство — всякое объяснение могло оказаться неудачным. Я поспешно начал припоминать, что мне рассказывали о ней на борту «Скитальца». — Я узнал вас по фотографии. Вы были прежде актрисой, не так ли?

Она улыбнулась и большим белым платком вытерла пот со лба.

— Кое-кто думает, что я до сих пор остаюсь актеркой.

— На какой глубине мы сейчас находимся? — спросил я, чувствуя себя все еще довольно слабым: перепад давления совершенно лишал меня сил.

— О, не глубже ста футов. Система воздухоснабжения работает небезупречно, но я недостаточно разбираюсь в этом металлическом кроте, чтобы отрегулировать ее. Не думаю, чтобы нам сейчас грозила опасность.

— Что заставило вас отправиться в Ист-Гринстед, мисс Перссон?

За дребезжанием машины и неприятным воем мотора она не расслышала вопроса. Она немного изменила курс, затем приложила руку к уху и попросила меня повторить.

В ответ она пожала плечами:

— У меня были дела невдалеке от этой деревни. Незадолго до конца войны там делались попытки создания подпольного правительства. Разрабатывались планы касательно одной машины О'Бина, которую еще ни разу не изготавливали. Существует только один прототип ее — в Африке. Эти планы могли бы решить одну-две проблемы, над которыми мы все еще бьемся.

— В Африке? Так вы прибыли из Африки?

— Да. Так, мы на месте. — Она потянула два рычага на себя. Я почувствовал, как туннелекопатель задрал нос и поднялся на поверхность. — Здесь по большей части мягкий грунт, поэтому мы добрались так быстро.

Она остановила моторы, бросила последний взгляд на приборную панель и осталась довольной увиденным. Затем подошла к люку и надавила на кнопку. Люк открылся. В каюту хлынул свежий вечерний воздух.

— Выходите первый, — сказала она.

Я наконец-то выбрался из машины, чему был несказанно рад, и теперь стоял и ждал, пока мои глаза привыкнут к изменившемуся освещению. Вокруг был плоский, ровный ландшафт. Я разглядел лишь очертания построек, окружавших нас ровными рядами. Это место показалось мне чем-то знакомым.

— Где же мы? — спросил я.

— Думаю, раньше это называли «Овалом», — объяснила она, спрыгивая на траву рядом со мной. — Быстрее, мистер Бастэйбл! Мой воздушный корабль должен стоять там, снаружи.

В сложившихся обстоятельствах мои чувства были довольно нелепы, я это знал, и все же был шокирован: мы осквернили одну из самых знаменитых площадок для гольфа!

Воздушный корабль Уны Перссон значительно отличался от тех воздушных судов, к которым я привык в 1973 году. Это было изящное Нечто с алюминиевой рубкой, защищавшей нечто вроде стержня или мачты с вмонтированным в нее большим пропеллером с тремя лопастями. На хвосте находился руль, а по обе стороны руля сидели еще два маленьких пропеллера. Из рубки торчали два широких плоских плавника, которые, как и пропеллеры, служили для управления и стабилизации корабля, пока он находится в воздухе.

Слегка покачнувшись, мы оторвались от земли. Мотор жужжал едва слышно. Только теперь мне пришло на ум спросить, куда же мы, собственно, направляемся. Мы пролетели Лондон (вернее, то, что от него осталось) на высоте примерно девятисот футов. Не было ни одного объекта, по которому можно было бы ориентироваться. Бомбы сравняли город с землей. Рядом с этим легендарная судьба Карфагена казалась ничем. Какое безумие охватило людей, чтобы так поступать со своими же собратьями по роду человеческому? Не так ли выглядела Хиросима после того, как «Шань-Тянь» сбросила на нее свой смертоносный груз? И если да, то на совести у меня слишком многое. Не брожу ли я из сновидения в сновидение? Не было ли реальностью лишь то, что я делал из своих снов? И, в конце концов, существует ли вообще то, что можно назвать «историей»?

— Куда мы летим, мисс Перссон? — спросил я, когда Лондон остался позади.

— Первую остановку я сделаю в Кени, где мы заправимся горючим.

— В Ирландию. — Я вспомнил первую подводную лодку, которую видел в жизни. — Я надеялся..

В это мгновение мне стало ясно, что я укрепился в намерении принять предложение Корженёвского. Я был сыт по горло тем, что пережил в своей родной стране, и тем, что стало с ней и ее жителями. Утверждение Корженёвского о том, что море — единственное место для порядочного человека, постепенно приобретало для меня новый смысл.

— Да? — Она повернулась ко мне. — Я взяла бы вас с собой, мистер Бастэйбл. Я ваша должница, это действительно так. Но, с одной стороны, горючего у меня едва хватит для того, чтобы вернуться самой, а второй пассажир значительно увеличит расход топлива. С другой стороны, вряд ли вы найдете мой образ жизни приятным. Я могла бы высадить вас там, где не так опасно, как в Южной Англии. Вот лучшее, что я могу вам предложить.

— Я намеревался пробраться в Шотландию, — сказал я. — Как вы считаете, велики ли мои шансы?

Мне совершенно не хотелось называть мою настоящую цель. Корженёвскому вряд ли понравится, если я выдам местонахождение его секретной базы.

Она нахмурилась:

— Побережье Ланкашира — вот самое лучшее, что я могла бы вам предложить. Где-нибудь за Ливерпулем. Если вы будете обходить стороной большие города, такие, как Глазго, то пройдете. Горные районы мало пострадали от бомбардировок, и я сомневаюсь в том, чтобы эпидемии распространились до тех мест.

Вот так и случилось, что я простился с Уной Перссон на соленом пляже залива Моркам поблизости от деревеньки под названием Силвердэйл. Светало. Представший моему взору ландшафт являл приятный контраст тому, что я оставил совсем недавно. В небе кричали морские птицы, искавшие себе завтрак; несколько овец, жуя сочную траву, недоверчиво поглядывали на меня. В свете встающего солнца сверкало неохватное море, широкое, спокойное. Эта умиротворяющая картина сельской идиллии куда больше соответствовала образу той Англии, которую я надеялся найти, когда сходил на берег в Дувре. Я помахал мисс Перссон и долго еще смотрел, как ее корабль быстро поднимается в небо и берет курс через море в направлении Ирландии. Когда она исчезла из виду, я закинул за плечи свой карабин и направился в деревню.

Это была довольно большая деревня с красивыми каменными домами, обычными для этой местности; однако ж она была совершенно пуста. Жители либо бежали из страха перед ожидаемым нападением, либо же вымерли от эпидемии и были похоронены теми, кто остался в живых, а у тех хватило ума держаться подальше от очага заражения. Но я не обнаружил ни малейшего признака подобной катастрофы. В надежде найти продукты, карты и тому подобное, я осмотрел несколько домов, которые оставались в полном порядке. Мебель по большей части была аккуратно прикрыта от пыли покрывалами, и все испорченные продукты выброшены. Я отыскал значительное количество мясных консервов, заготовок овощей и фруктов, которые, правда, были тяжеловаты для того, чтобы их тащить, но зато могли прокормить меня какое-то время. Кроме того, мне чрезвычайно повезло: я наткнулся на несколько хороших карт северной части страны и Шотландии. Я провел в Силвердэйле целый день, насладился роскошью поспать в мягкой постели, после чего направился в сторону моря.

Вскоре мне стало ясно, что жизнь в этой части страны идет сравнительно нормально. Основу сельского хозяйства составляло здесь преимущественно разведение овец и коров, и если люди и вынуждены были жить в сравнительной бедности, то все же война почти не изменила их привычного уклада. Если в окрестностях Лондона меня встречали со страхом и недоверием, то здесь я был желанным гостем, меня кормили и расспрашивали о новостях, касающихся южной части страны. Я охотно рассказывал им все, что знал, искренне желая предостеречь приветливых северян от безумия, охватившего Лондон. Мне же, в свою очередь, рассказывали о том, что подобные же факты наблюдаются в окрестностях Бирмингема, Манчестера, Ливерпуля и Лидса и советовали обходить как можно дальше Карлистл, поскольку тамошние жители (кто еще не умер) чрезвычайно подозрительны по отношению к каждому, кто, как им казалось, живет лучше, чем они сами; они могут быть опасны, пусть даже еще не скатились на ту ступень варварства, какую я наблюдал в Ист-Гринстеде. Кроме того, там имелись небольшие очаги заразы «чертова гриба», что также не улучшало их отношения к любому пришлому человеку.

Я с благодарностью принимал предостережения к сведению, я шел дальше, я наслаждался гостеприимством, когда мне его предлагали. Таким образом, я постепенно продвигался все дальше на север. Вокруг стояла прекрасная погода — быть может, это была самая лучшая осень в моей жизни. Я изо всех сил старался добраться до островов до наступления зимы, потому что после снегопадов горы будут уже недоступны.

Наконец я увидел внушительные гряды Грампианских гор и в конце концов пересек большое болото Раннох, взяв при этом курс на Форт-Вильям, лежащий в тени горы Бен-Невис. В ясном солнечном свете начала зимы горы сверкали красным кельтским золотом; ничто на свете не могло с ними сравниться, и Британские острова представляются совсем не такими уж маленькими, когда видишь, как Грампианские горы простираются во все стороны света. Это уникальное место, изобильное дичью — горными козлами, шотландскими куропатками, фазанами; пенные ручьи полны форели и лосося. На этом этапе своего путешествия я трапезничал, как король, — дичи, как я только что сказал, было в изобилии. Я даже подумывал, не отказаться ли от плана присоединиться к Корженёвскому на Внешних Гебридах, не начать Ли новую жизнь здесь: занять брошенный крестьянский двор, разводить овец, а остальной мир (вернее, то, что от него осталось) пусть себе медленно погибает. Но я знал, что зима здесь может быть очень суровой. Кроме того, доходили слухи, согласно которым старые кланы вновь собираются вместе, как в былые дни, прежде чем мечты этого великого безумца принца Карла Эдуарда Стюарта не положили плачевный конец древнему укладу жизни горцев.

Так что я продолжал свой путь к острову Скай. Я надеялся, что на Кайл-оф-Лохалш можно еще найти какой-нибудь транспорт. Наверняка жители Ская не прервали связей с большой землей. Парусники и в самом деле продолжали осуществлять регулярную торговлю с островом, и, предложив в качестве платы шкуры убитых мною животных, я сумел найти себе место пассажира на одном из этих судов. Это произошло как раз перед первым снегопадом.

Но здесь впервые я столкнулся с трудностями. Жители Ская отнюдь не лишены гостеприимства. Более того, мне довелось узнать, что они — едва ли не самые славные люди на всем свете. Но в большинстве своем они очень скупы на слова, и мои вопросы о возможном местопребывании подводного корабля под названием «Лола Монтес» встречали повальную глухоту. Я не смог добиться от них ни малейшей информации. Со мной были вежливы; меня кормили; вливали в меня пинты крепчайшего виски местного производства; на всем острове меня не раз приглашали посетить танцульки (полагаю, многие мамаши успели положить на меня глаз в рассуждении своих подрастающих дочерей); звали помочь, когда выпадала подходящая работа. Но стоило мне предложить свои услуги на рыбацкой лодке (в надежде встретиться с Корженёвский), как мою помощь тут же отклоняли. От Ардвасара на юге до Килмалейга на севере повторялась одна и та же история: никто не отрицал, что время от времени остров обходит подводная лодка, но никто с этим в открытую и не соглашался. При этом стоило мне затронуть «запретную» тему, как на всех лицах от мала до велика появлялось туповатое отрешенное выражение. Мои собеседники, мужчины и женщины, улыбались, кивали, жевали губами и направляли рассеянный взгляд в пустоту, после чего меняли направление разговора так быстро, как только могли.

Постепенно у меня сложилось убеждение, что на Внешних Гебридах базируются не только склады продовольствия и топлива, но и надежды островитян на свою безопасность в эти неспокойные времена и свое благосостояние. Возможно, они связывают их с кораблем или кораблями, использующими эту базу. Не то, чтобы они мне не доверяли, но и не видели никакого смысла в том, чтобы сообщать кому бы то ни было эту информацию, от которой зависит их жизнь.

Но, как выяснилось, для меня это не составляло большой разницы. Очевидно, здесь был налажен четкий контакт с базой, и туда передали описание моей внешности и мое имя. Однажды вечером, прямо после карнавала по случаю нового года (костюмированные празднества составляли предмет гордости островитян) я сидел в удобном кресле перед потрескивающим камином в великолепной гостинице поселка Уйг, потягивал отличный солодовый виски и обсуждал местные новости. И тут дверь отворилась, ветер со свистом ворвался в помещение и занес несколько снежинок, прежде чем ему вновь прищемили дверью нос; на пороге стоял мой старый приятель капитан Корженёвский в тяжелом кожаном пальто; он поклонился своим резким польским поклоном, ловко щелкнул каблуками сапог и приветствовал меня с насмешливыми искорками в глазах.

Завсегдатаям таверны он был, без сомнения, очень хорошо знаком. Его встретили с особой сердечностью. Позднее я узнал, что частью политики капитана было обыкновение делиться с населением островов по меньшей мере половиной своей добычи, что обеспечивало ему их дружбу и верность. Когда ему требовались новые люди, он набирал их на Скае, Харрисе, Льюисе, Северном и Южном Уйсте и малых островах, потому что многие из профессиональных мореходов были, как объяснил мне Корженёвский, самыми верными, мужественными и находчивыми людьми на свете, которые легко и естественно превращались в морских разбойников и с удовольствием начинали жить жизнью, полной опасностей и романтики!

В тот вечер мы разговаривали несколько часов. Я рассказал ему о своих приключениях и подтвердил тем самым все, что он говорил мне о Южной Англии. Он, со своей стороны, поведал мне историю своих последних сражений и сообщил последние новости о событиях в мире. Политическая история развивалась, как обычно, все к худшему и худшему. Вся Европа и Россия впали в варварство. Едва ли лучше сложились обстоятельства в Северной Америке. Большинство штатов, остававшихся нейтральными, раздирали внутренние противоречия; они больше не интересовались международными проблемами. Пресловутый Черный Аттила огнем и мечом прошел по Ближнему Востоку и присоединил его к своей так называемой «Империи»; затем пересек Средиземное море, захватил обширные территории Европы и большую часть Малой Азии.

— Повсюду ходят слухи о том, что он намерен подчинить себе даже Британию и Соединенные Штаты, — сказал мне Корженёвский. — Единственную потенциальную опасность его захватническим планам представляет собой Австрало-Японская Федерация, но она ведет политику строгой изоляции и тщательно избегает вмешиваться в события, не затрагивающие сферу ее жизненных интересов. Это уберегло АЯФ от худших последствий войны, и у нее нет никаких оснований рисковать всем, чтобы позволить втянуть себя в конфликт между двумя примитивными племенами, как это, вероятно, выглядит из Австралии. До сих пор Черный Аттила не представлял для АЯФ прямой угрозы. И покуда этого не произошло, она не станет предпринимать против него никаких шагов. Африканские народы, которые до сих пор еще не примкнули к нему, слишком слабы, чтобы оказывать непосредственное сопротивление; они только рады, что он продолжает захватывать регионы, потерянные для цивилизации.

— Но ведь в самой природе подобных захватчиков множить легкие успехи и, в конце концов, накинуться на более трудную добычу, — заметил я.

Корженёвский пожал плечами и зажег свою трубку. Остальные посетители уже давно разошлись по домам, мы сидели вдвоем у погасшего очага и допивали остатки виски из бутылки.

— Вероятно, и его разбег когда-нибудь замедлится. На это надеется большинство. Насколько мне известно, среди завоеванных народов он устанавливает своего рода порядок, даже нечто вроде справедливости, пусть даже немного дифференцированной, только для людей с коричневой, черной и желтой кожей. Что до белых, то, как я слышал, с ними обращаются куда суровее. Он преисполнен жгучей ненавистью к белым, которых считает корнем всего зла в этом мире. Хотя, с другой стороны, я слышал, что на него работают некоторые белые ученые. Вероятно, они ему полезны. Многие предпочли служить Черному Аттиле, нежели претерпевать те страшные мучения, которые он приготовил для других людей белой расы. Его возможности постоянно возрастают. Он обладает большим флотом броненосцев, воздушных кораблей и боевых подводных лодок — и этот флот растет с каждым новым завоеванием, потому что он присоединяет к нему те боевые машины, что сражались против него.

— Но какой интерес может представлять для него захват Англии? — спросил я. — Здесь ему совершенно нечего искать.

— Только возможность отомстить, — тихо ответил польский капитан. Он бросил взгляд на свои наручные часы. — Время возвращаться на корабль. Вы со мной, Бастэйбл?

— Для этого я и здесь, — ответил я. На сердце у меня было тяжело после всего, что рассказал Корженёвский, но я заметил шутливым, насколько у меня это получилось, тоном: — Мальчишкой я частенько мечтал о подобных вещах, и вот мечта стала реальностью — я буду корсаром. Должен ли я подписать клятву кровью?

Корженёвский хлопнул меня по плечу:

— Вам даже не нужно распивать грог с дьяволом, мой дорогой друг, разве что вам этого очень захочется!

Я забрал немногочисленные пожитки из комнаты и вышел в ледяную ночь вслед за своим новым командиром.

Добрый год с лишком провел я вместе с капитаном Корженёвский на борту «Лолы Монтес»; я принимал участие в предприятиях, которые означали бы верный смертный приговор в большинстве стран моего утерянного мира. Я жил отчаянной, опасной и не всегда вполне человеческой жизнью современного морского волка. Если не в глазах моих товарищей, то в моих собственных я превратился в преступника. Иногда меня мучила совесть, но, должен признаться, что получал все больше и больше удовольствия от такой жизни. Мы мерились силами с великим авантюристом по имени Море, никогда не нападали на невооруженные корабли и, согласно неписаному закону нашего жестокого и опустошенного мира, атаковали только те суда, которые занимались таким же пиратством, что и мы сами.

Однако на протяжении года, пока мы бороздили моря и океаны (постоянно держа ушки на макушке, чтобы случайно не напасть на судно, идущее под флагом Австрало-Японской Федерации или Черного Аттилы), наша добыча становилась все скуднее и попадалась все реже. Прямо пропорционально скорости иссякания источников энергии и запасных частей, исчезали те немногие корабли, которые оставались еще на плаву после войны. Я нервничал, как американский охотник на бизонов, когда понял, что истребил уже почти всю дичь. Иногда проходили один-два месяца без того, чтобы мы хотя бы издалека увидели возможную добычу.

Обстоятельства вынудили нас принимать решение: либо нам придется вызвать на себя гнев одной из великих держав и напасть на ее корабли, либо же предстоит выискивать более мелкую дичь. Обе перспективы выглядели в наших глазах совершенно унылыми. Против великих держав нам не продержаться, а что до такого грязного дела, как нападение на корабль, намного меньше нашего, то ни один из нас не получал радости от подобной мысли. Единственной альтернативой всему этому было присоединиться к флоту одного из небольших нейтральных государств. Без сомнения, нас с восторгом примут на службу (оставаясь пиратами, мы были как заноза в глазу, а корабль такой величины, как наш, любое государство с удовольствием увидело бы на своей стороне; так что большинство правительств откажет себе даже в радости с нами посчитаться). Но что хорошего в том, чтобы подчиняться дисциплине после того, как мы вкусили настоящей свободы в открытом море?

Несмотря на все оговорки, я чувствовал разумность последнего плана и склонял Корженёвского именно к этой идее. Он был умный капитан, смотрел далеко и соглашался с тем, что его деятельность не может быть расценена иначе, как пиратская.

— Я мог бы в любой момент утопить «Лолу Монтес» и уйти на покой, — доверительно объяснил он мне. — На островах меня бы приняли с удовольствием. Но я боюсь скуки. Прежде, еще давно, я лелеял мечту писать романы[36], знаете ли. Меня не оставляет ощущение, что материала достаточно по меньшей мере для одной-двух книжек. Однако теперь эта мечта не кажется мне столь неотразимой. Кому нынче читать мои книжки? Да и вообще, кто их издаст? Кроме того, не скажу, что возможность писать для грядущих поколений выглядит в моих глазах оптимистично, поскольку, вероятно, не будет больше никаких грядущих поколений! Нет, думаю, вы правы, Бастэйбл. Настало время для нового приключения. В Южной Америке и Индокитае еще существует несколько достаточно больших флотов. Даже в Африке есть один или два. Я надеялся, что нас примет одна из скандинавских стран, но вчерашние известия уничтожили эти планы навсегда.

Накануне мы узнали, что армии Черного Аттилы достигли Северной Европы и повалили последние бастионы западной цивилизации. От слухов о том, что он сделал со шведами, датчанами и норвежцами, у меня кровь застывала в жилах. Теперь черные племенные вожди разъезжают по Стокгольму в каретах убитых членов королевской семьи, а жители Осло все до единого обращены в рабство, и их силами создаются огромные генераторы и химические фабрики, необходимые для снабжения энергией боевых машин черной орды. В Копенгагене не осталось больше никого, кого можно было бы поработить, потому что город пережил длительную осаду. Остался там лишь мусор, шуршащий под ветром.

Поразмыслив надо всем этим, Корженёвский снова заговорил:

— Еще один довод против возвращения на острова — это, несомненно, слухи о том, что Черный Аттила намерен вторгнуться в Британию. Если это произойдет, то рано или поздно горные районы и острова тоже окажутся в смертельной опасности.

— Этой мысли я просто не могу перенести, — сказал я. — Но если это случится, то я — за то, чтобы вести против него партизанскую войну. Конечно, нас уничтожат, но мы, по крайней мере, успеем сделать хоть что-то…

Корженёвский улыбнулся:

— Я не испытываю особого чувства долга по отношению к Великобритании. Но вам, вероятно, придало бы воодушевления, если бы я согласился с вашим планом?

Я был ошеломлен. Тогда он широко улыбнулся:

— Разумеется, я это сделаю. Шотландцы были добры ко мне. Если я вообще имею нечто вроде родины, то сегодня она находится на Внешних Гебридах. И все же меня не оставляет ощущение, что захват черными ордами Великобритании — это всего лишь отвлекающий маневр. Цицеро Гуд держит в уме куда более крупные цели.

Генерал Цицеро Гуд (как он себя называл) был военным гением, известным под прозвищем «Черный Аттила». Мы уже слышали, что он не был урожденным африканцем, что он родился в Арканзасе и был сыном раба. Наиболее вероятная разгадка его планов заключалась в том, что его основной целью были Соединенные Штаты Америки (хотя слово «Соединенные» давно уже не отвечало истине) — если, конечно, главным побуждением для уничтожения западных народов была месть белой расе за все зло, что белые причинили ему и его народу.

Я заметил, что Цицеро Гуду было присуще чрезмерное стремление выделиться. Даже его тезка, прежде чем спустить орды гуннов на западный мир, обзавелся чем-то вроде благородных побуждений мести.

— Разумеется, — согласился Корженёвский, — но Гуд берет на себя роль мессии. Он ведет квазисвященный крестовый поход против поработителей своего народа. У нас в Польше тоже было несколько подобных вождей. Вероятно вам, британцу, не понять подобного чувства, но мне оно, думаю, хорошо знакомо. Кроме того, каким бы ни было ваше мнение о характере Цицеро Гуда (о котором мы, если вдуматься, знаем очень мало), вы должны признать, что он гений. Сначала он объединяет большую часть отдельных племен и разобщенных африканских стран, потом воспламеняет их своими идеалами и с невероятной скоростью и ловкостью начинает претворять эти идеи в жизнь.

Я возразил, что ни в коем случае не подвергаю сомнению стратегические таланты и изощренный ум Цицеро Гуда, но, тем не менее, у меня складывается впечатление, что свой огромный талант он унизил и извратил, направив на служение низменным целям.

Корженёвский только и добавил:

— Но вы, в конце концов, тоже не цветной, мистер Бастэйбл.

Я не вполне понял его замечание, и тема была оставлена, поскольку сказать мне больше было нечего.

Через два месяца после того, как мы обсудили вопрос будущего «работодателя», мы отправились в Бантустан[37], намереваясь присоединиться к военному флоту этой страны.

В моем мире Бантустан был известен под названием Южной Африки. Это одна из первых колоний, которая перед мировой войной, когда изобретения О'Бина избавили мир от бедности и невежества, начала бороться за свою независимость. Под руководством молодого политика индийского происхождения по имени Ганди страна получила независимость от Великобритании мирным путем, во время переговоров, — да так, что империя не вдруг поняла, что, собственно, произошло. Разумеется, огромные богатства Бантустана — одно только золото и алмазы чего стоят — не были тем, от чего так запросто отказались бы британские, голландские и американские капиталистические круги, но Ганди удалось смягчить их: он оставил за ними большую часть рудников, лишив, однако, возможности инвестировать в них капитал. Затем началась война, а убитым и пропавшим без вести нет необходимости отчислять дивиденды. Во время войны и после нее Бантустан сильно разбогател и теперь был готов превратиться в значительную фигуру на политическом поле послевоенной эры. Создавая серьезные вооруженные силы, подписывая договоры с генералом Гудом, которые открывали тому по обычным торговым ценам важные источники продовольствия и топлива, президенту Ганди удавалось сохранять нейтралитет. Бантустан был, вероятно, одним из самых надежных и стабильных государств мира. Поскольку эта страна могла нуждаться в нашем опыте и нашем корабле, наш выбор пал именно на нее.

Кроме того, мы были уверены в том, что там нас не встретит расизм. Черные, коричневые, белые жили в гармонии и полном согласии — образец для всего остального мира.

Мое личное предпочтение касалось созданной в Бантустане политической системы. Это была республика, опиравшаяся на теории немецкого мечтателя и архисоциалиста по имени Карл Маркс. Для этого человека, проведшего большую часть своей жизни в Англии, известной своей терпимостью, даже большинство радикалов были «чудовищными консерваторами» и «сверх-тори». Лично я считал его идеи в лучшем случае нереальными, а в худшем — опасными для морали и общественного строя. Я сомневался, что они вообще могут работать в каком-либо обществе, и ожидал найти быстрое тому подтверждение, как только мы причалим к Капштадту.

Мы прибыли в Капштадт 14 сентября 1904 года и были потрясены не только стоявшим там на якоре флотом военных кораблей и подводных лодок, но и большим числом корабельных верфей, работавших в полную силу. Впервые я получил возможность посмотреть, как выглядел мир О’Бина до войны. Большой чистый город с высокими, великолепными зданиями; на улицах полно электромобилей; повсюду протянуты общественные одноколейные линии. В воздухе множество частных воздушных кораблей, а также больших и очень красивых торговых и военных воздушных судов. Хорошо одетые люди всех цветов и оттенков кожи, которые, судя по всему, полноценно питались, гуляли по широким улицам с бульварами. Рядом с новым Капштадтом Лондон, который я посещал в том, другом 1973 году, выглядел бы таким же устаревшим, как Лондон моего времени по сравнению с тем, что появится в будущем.

Неожиданно мне показалось, что не имеет никакого значения, какие политические теории были положены правительством Бантустана в основу этого процветания, поскольку совершенно очевидно — это не играло почти никакой роли, так богата была страна, таким довольным выглядело ее население.

У нас не возникало никаких трудностей во взаимопонимании с нашими коллегами, потому что хотя официальным языком страны был банту, почти каждый говорил по-английски и очень многие — на африкаанс, который в общем и целом был чрезвычайно похож на голландский. Здесь не бушевало никакой Англо-Бурской войны, и, следовательно, не существовало никакой злобы между английскими и голландскими поселенцами, которые заключили между собой дружественный союз еще до того, как к власти пришел президент Ганди. При виде того, каких результатов достигла Южная Африка, я был готов плакать над горестной судьбой остального мира. Если бы только все последовали этому примеру! Я решился, если понадобится, пожертвовать жизнью во благо этой страны и дал ей ту же клятву верности, что некогда Великобритании.

Президент Ганди выразил желание встретить нас лично. Это был маленький, еще довольно молодой человек, похожий на карлика, с обаятельной улыбкой. В последние годы он всю свою энергию направил на то, чтобы привлечь в Бантустан всех одаренных, талантливых людей, которые еще оставались на Западе. Он мечтал о развитом, интеллектуальном, спокойном мире, где каждый человек будет делать все, на что способен, и наилучшим образом сможет развивать свои таланты. Президент сожалел о том, что приходится создавать в стране такие мощные вооруженные силы (и выделять на это финансы и горючее). Это необходимо, чтобы защитить себя от нападений извне. Во время завтрака, на который были приглашены Корженёвский и я, Ганди заявил, что надеется подать пример такому человеку, как Цицеро Гуд.

— Быть может, он увидит, каким расточительством были все его планы, что он куда лучше может использовать свой талант, если станет улучшать мир и превратит его в место, где все расы будут равны и смогут жить в мире.

Я не был уверен, что в моем собственном мире я полностью согласился бы с воззрениями президента Ганди, но доказательства его теории были вокруг нас вполне ощутимы. О’Бин верил, что материального благосостояния достаточно, чтобы устранить раздоры и страхи; Ганди показал и другое: хорошее понимание более тонких человеческих потребностей означает также понимание необходимости морального примера. Жизнь должна быть прожита без компромиссов; показная святость политических вождей ведет к ненависти и насилию между народами. Не ведая ненависти и никого не обманывая, Ганди заложил в Бантустане основы для продолжительного процветания.

— У вас здесь действительно последняя гавань цивилизации, — признал капитан Корженёвский, когда мы втроем сидели на большой веранде с видом на Капштадт, курили дорогие местные сигары и пили великолепный портвейн, также местного производства. — Но страна так богата, президент Ганди. Сможете ли вы защитить ее от захватчика, который захотел бы прибрать к рукам ее ценности?

В ответ маленький индиец бросил на Корженёвского почти смущенный взгляд. Он потрогал свой воротник, поглядел на крыши домов и сказал с легкой грустью:

— Об этом я бы и хотел поговорить. Вы, вероятно, знаете, что Бантустан, согласно своей Конституции, никогда не проливал крови.

— Разумеется, мы это знаем, — заверил я его почтительно.

— И никогда не собирается этого делать, — продолжал он. — Ни при каких обстоятельствах я не возьму на себя ответственности за то, что какой-либо человек будет лишен жизни по моей вине.

— Только если на вас нападут, — сказал я. — Тогда вам придется защищать страну. Это нечто совершенно иное.

Но президент Ганди покачал головой:

— Господа, вы только что поступили на службу во флот, у которого только одна цель. Единственный смысл его существования состоит в том, чтобы успешно сдерживать любого, кто хотел бы на нас напасть. Это не что иное, как дорогостоящее и очень впечатляющее пугало. И пока я — верховный главнокомандующий, оно столь же опасно, как любое птичье пугало, которое крестьянин ставит на своем поле. Если на нас когда-нибудь нападут, ваш долг будет заключаться в том, чтобы взять на борт как можно больше людей и эвакуировать их в сравнительно спокойное место. Эта тайна должна остаться между нами. Хорошо берегите ее. Она доверена также всем нашим офицерам.

От такого огромного риска, на который пошел президент Ганди, раскрывая нам этот план, у меня перехватило дыхание, и я промолчал.

Корженёвский нахмурился; он довольно успешно переварил эту новость, прежде чем заговорить.

— Вы возложили на нас тяжелый груз, президент.

— Куда милее мне было бы этого не делать, капитан Корженёвский, но я вынужден.

— Один-единственный предатель… — Корженёвский не договорил.

Ганди кивнул:

— Да, один-единственный, и в несколько часов нас бы победили. Но я все еще полагаюсь на нечто иное, капитан Корженёвский. Такие люди, как генерал Гуд, не верят в пацифизм. Если к Черному Аттиле перейдет предатель и расскажет ему правду, то очень вероятно, что тот ему не поверит. — Ганди улыбнулся, точно счастливое дитя. — Вам известна японская боевая техника джиу-джитсу? Вы используете силу противника против него самого. Точно то же самое я делаю по отношению к генералу Гуду и не сомневаюсь в успехе. Насильники верят только в такие понятия, как «слабость» или «трусость». Они насквозь циничны, они настолько погрязли в своих неразумных воззрениях, что не способны даже на приблизительное постижение пацифизма. Предположим на мгновение, что вы шпион, подосланный ко мне генералом Гудом; вы намерены выведать мои планы. Представим только, как вы отбываете отсюда и докладываете Черному Аттиле примерно следующее: «Генерал, президент Ганди располагает большой, хорошо вооруженной армией, воздушным и военным флотами, но он не намерен применять их, если вы на него нападете». Что сделает генерал Гуд? Почти уверен: поднимет вас на смех. А если вы будете настаивать на своей правоте, то он, вероятно, отправит вас в заточение или объявит сумасшедшим, в чьих услугах он больше не нуждается. — Президент Ганди снова улыбнулся. — Куда менее опасно жить согласно системе высоких моральных принципов, чем верить большинству политиков.

На этом наша аудиенция была окончена. Президент Ганди пожелал нам счастья в нашей новой жизни, и мы покинули его дом в состоянии полного смятения.

Только когда мы прошли по узким сходням на борт «Лолы Монтес», Корженёвский поглядел на сотню кораблей, похожих на наш, фыркнул и недоверчиво покачал головой:

— Ну вот, Бастэйбл. Как вы себя чувствуете в новом качестве самого дорогостоящего в мире огородного пугала?

Прошел мирный год в Бантустане — то есть, я хочу сказать, мирный для нас, потому что нашего слуха то и дело достигали сообщения о непрекращающихся завоеваниях Черного Аттилы. Мы узнали, что он водрузил свой стяг над Лондоном и оставил там оккупационную армию, но Лондон не оказал сколько-нибудь серьезного сопротивления и потому Гуд удовлетворился тем, что присоединил Британские острова к своей новой Империи, не спустив на Британию свою орду. Так что наши друзья на Внешних Гебридах оставались, по крайней мере, еще на некоторое время в сравнительной безопасности.

Самой утомительной из наших обязанностей было участие во внушительных маневрах или в эскортировании торговых кораблей вдоль африканского побережья. Команды этих кораблей состояли исключительно из черных, и мы редко видели землю, поскольку считалось политически разумным не демонстрировать белых офицеров, пусть даже Гуду и известно, что белые в Бантустане не подвергаются дискриминации.

У нас было много свободного времени, и мы тратили его на знакомство с прекрасной страной президента Ганди. В буше и джунглях были созданы большие заповедники, и бесшумные воздушные корабли летали над ними, так что можно было наблюдать за жизнью дикой природы в ее естественном состоянии, ничуть не мешая животным. Здесь никто не охотился; львы, слоны, зебры, антилопы, носороги бродили по стране, и люди не тревожили их. Иногда мне поневоле вспоминался сад Эдема, где человек и животные жили бок о бок. В других районах страны мы видели фермы и горные выработки, которые целиком обслуживались машинами, умножая богатства страны и благосостояние ее жителей.

Складские сооружения — для продуктов питания и топлива — теснились друг к другу на побережье. Особенно много было хранилищ продуктов. Бантустан производил больше, чем ему требовалось, а избытки либо складывались на хранение, либо продавались более бедным странам по себестоимости. Я уже начал удивляться, зачем так много продуктов закладывать на хранение, когда президент Ганди созвал совещание своих офицеров и сообщил им о плане, над которым работал в последнее время.

— Во всем мире люди живут, как дикие звери, — сказал он. — Да, они чудовищны, но это не их вина. Они чудовищны, потому что испытывают голод и страх. Поэтому в течение последнего года в складах создавался запас продуктов питания, медицинских препаратов и лекарственных средств. Мои химики разработали вакцину против различных заразных заболеваний, которые все еще бесчинствуют в некоторых частях Азии и в Европе. Все вы знаете, что главная задача наших флотов состоит в обеспечении безопасности Бантустана, но мне кажется позором расточать впустую столь огромный потенциал, поэтому я расскажу вам о своей мечте.

Он выдержал паузу и улыбнулся нам своей обворожительной застенчивой улыбкой:

— Никто не принуждает вас разделять эту мечту. Я ищу добровольцев, поскольку задание мое небезопасно. Я хотел бы распределить эти продукты и медикаменты там, где они нужнее. Вы, мистер Бастэйбл, рассказывали о том, что происходит в Южной Англии. Вы готовы поверить также в то, что эти средства помогут смягчить хотя бы самую крайнюю нужду?

Я кивнул:

— Несомненно, сэр.

— А вы, мистер Капони… — Президент повернулся к молодцеватому молодому сицилийскому летчику, который прославился тем, что почти в одиночку спас из бушующего пламени, подметавшего Чикаго, всех, кто еще оставался в живых. Он снова и снова опускал свой воздушный корабль в самое пекло ада, где его ждала почти верная смерть, чтобы вывозить все новых и новых людей. — Мистер Капони, вы рассказывали мне, что ваши земляки снова вернулись к каннибализму и к обычаю кровной мести. Разве вам не хотелось бы увидеть, как ситуация вновь изменится?

Капони кивнул, сверкнув глазами:

— Дайте мне припасы, и я завтра на рассвете буду уже над Сицилией!

Большинство других командиров высказывались подобным же образом, и президент Ганди выглядел очень довольным такой реакцией.

— Мне нужно еще решить несколько проблем, прежде чем мы начнем претворять наш план в действие, — заявил он, — однако в конце этого месяца мы могли бы, вероятно, начать перегрузку провианта и медикаментов. Кроме того, я хотел бы подготовить вас к тому, господа, что генерал Гуд планирует скорый визит в Бантустан.

Это известие вызвало полное недоумение. Некоторые откровенно демонстрировали свое отвращение; среди последних — Капони, который не принадлежал к тем людям, что имеют обыкновение скрывать свои чувства. Он выразил то, что многие из нас — особенно белые — не хотели произносить вслух.

— Этот человек — массовый убийца! Кровожадный захватчик! Безумец! Многие из нас потеряли своих близких из-за его мерзавцев! Когда-то я дал клятву убить его, если мне хоть когда-нибудь подвернется такая возможность! Я бы голыми руками разорвал его на части!

Маленький президент в легком смущении уставился в пол.

— Надеюсь, вы не предпримете попытки, капитан Капони, покуда генерал Гуд остается моим гостем…

— Вашим гостем! — Капони хлопнул себя ладонью по лбу. — Гостем!

Он испустил целый фонтан сицилийской ругани, которой я, по счастью, не мог понять, — но в тоне ошибиться было невозможно.

Президент Ганди дал ему браниться какое-то время, прежде чем мягко перебил его:

— Разве не намного лучше, capitano, видеть этого человека гостем, а не захватчиком? Я надеюсь, что при встрече сумею повлиять на него. Я хочу просить его прекратить бессмысленную войну, вендетту против белой расы, которая может привести лишь к новому насилию, новому террору, новому горю…

Капони прижал ладони ко рту; почти плаксивое выражение появилось на его грубоватом лице.

— Вы действительно верите, что он станет прислушиваться к вам, мой президент? С подобным человеком нельзя вступать в переговоры! Я знаю, к моему сожалению, какой разрушительной может быть вендетта — но Черный Аттила — сумасшедший, он дикий зверь, беспощадный убийца, мучитель женщин и детей. О сэр, вы слишком легко верите в добро…

Президент Ганди поднял брови и прикусил губу, вздохнув.

— Надеюсь, не в этом случае, — сказал он. — Все ваши протесты мне понятны. Я знаю, что вы должны чувствовать. Однако я обязан следовать голосу моей совести. Я обязан предпринять попытку поговорить с генералом Гудом.

Капитан Капони отвернулся.

— Хорошо, говорите с ним, и вы увидите, какая от этого польза. Разве можно вести переговоры со смерчем? С разозленным носорогом? Но вы поговорите с ним, президент Ганди, и попросите его беречь безопасность вашей страны!

С этими словами он быстро покинул помещение.

Один или два других офицера пробормотали схожие слова. Все мы любили президента Ганди, однако у всех нас также возникло чувство, что он позволил надеждам обманывать себя.

Наконец он сказал:

— Итак, господа, надеюсь, что некоторые из вас согласятся присутствовать на банкете, который я хочу дать в честь генерала Гуда. Если вы поддержите меня своими аргументами, то, как и я, будете знать: мы с вами сделали все возможное…

С этим он нас отпустил. Мы расходились с тяжелым сердцем и непрерывно строили всевозможные предположения о том, как повстречаем генерала Гуда собственной персоной и как он будет реагировать, когда — или если — он нас встретит.

Сам я испытывал смешанные чувства. Не всякий день предоставляется возможность отобедать с легендой во плоти, с тираном, завоевавшим почти весь мир, с человеком, которого можно поставить в один ряд с Чингиз-ханом и Александром Великим. Я решился принять приглашение президента. Кроме того, должен признать, что жизнь в Бантустане начала казаться мне немного скучноватой. Прежде всего, я был солдатом, человеком действия. Я был обучен делать в жизни лишь одно, да и от природы был всегда не слишком вдумчивым и мало интересовался интеллектуальными предметами. И если уж ничего не происходит, то визит генерала Гуда мог на время немного разогнать мою скуку.

Неделю спустя черный флот появился в небе над Капштадтом. Кораблей было от двадцати до тридцати — большие воздушные суда стояли на якоре у специально изготовленных мачт. Они слегка покачивались в теплом западном ветре; на каждом имелся знак различия так называемого Нового Государства Ашанти[38], созданного Черным Аттилой: черный, поднявшийся на дыбы, рычащий лев в багряно-красном круге.

Гуд выдавал себя за потомка знаменитого короля ашанти и первоначально формировал свою армию на Золотом Берегу: он начинал с маленькой группой националистов ашанти и фанти[39], которые свергли первое туземное правительство страны Ашанти (как она начала называться после получения независимости). Хотя черные орды состояли из людей, принадлежавших множеству африканских, а также неафриканских народов, название «ашанти» каким-то образом закрепилось за ними — возможно, подобно тому, как Римская Империя еще долго сохраняла свое название, хотя давно уже утратила все связи с Римом. Кроме того, народ ашанти пользовался большим уважением во всей Африке, и поскольку Гуд утверждал, что их король был его прямым предком, то сохранение имени «ашанти» было вполне логичным.

Многие из тех горожан, кто поклялся не иметь со всем этим ни малейшего дела, не выдержали и повысыпали на улицы и балконы, чтобы поглядеть, как Цицеро Гуд со своей свитой покинет флагман (который из дипломатических соображений был назван «Чака»)[40]. «Чака» покачивался прямо над главным соединением.

Впервые мы увидели знаменитую Львиную Гвардию Гуда — рослых, великолепно сложенных воинов с кожей как полированное эбеновое дерево и гордыми прекрасными лицами. Этих молодых людей собрали со всех африканских племен. На головах у них красовались стальные шлемы с длинными красными и оранжевыми страусиными перьями. С их плеч свисали короткие плащи из львиных шкур с гривами. На них были шитые золотом и серебром короткие безрукавки иссиня-черного цвета, похожие на те, что носят французские зуавы, и сходные по цвету узкие рейтузы. На ногах — черные блестящие кожаные сапоги. Каждый был вооружен двумя символами новой и старой Африки — на плече современный карабин, а в правой руке — длинное копье с широким наконечником. Когда они стояли в открытых гондолах, и ни один мускул их великолепных тел и их прекрасных неподвижных лиц не шевелился, они, без сомнения, казались самыми впечатляющими гвардейцами мира. Их гондолы образовали точный круг вокруг гондолы самого генерала Гуда, расписанной ослепительными красками. Над ней развевался черно-красный флаг империи Черного Аттилы.

С того места, откуда я смотрел (я стоял на крыше дома, где жил; со мной были почти все мои коллеги, в том числе и Корженёвский), я мог разглядеть, что в той гондоле находятся два человека; но расстояние было слишком велико, чтобы можно было рассмотреть лицо второго. И все же мне показалось, что один из сидящих в гондоле имел белую кожу!

Сразу же после приземления Гуд и его гвардия пересели в электромобили и начали долгий путь по улицам Капштадта, где их ждала восторженная встреча множества жителей (по большей части это исходило от черного населения). Со своего места я немногое мог увидеть.

Я спустился в бар на первый этаж как раз в тот момент, когда несколько других офицеров входили с улицы, где имели возможность наблюдать этот спектакль. На лицах немногих белых и довольно многих черных офицеров были написаны зависть и удивление, потому что не могло быть никаких сомнений: прибытие Гуда было великолепно отрепетировано. Офицер, знакомый мне лишь мельком, некогда командир индийского флота (его звали Лоуренс, насколько я помню), заказал себе двойной бренди и опрокинул его одним глотком; затем повернулся и заявил:

— Этот парень, скажу я вам, прицепил классную белую девчонку на буксир. Вот ведь дурь, верно? Его отвращение к нам, кажется, не распространяется на женские особи?

Другой мой знакомый по имени Хортон (до того, как Гуд захватил его страну, — офицер морского флота Сьерра Леоне) сухо заметил:

— По победителю и добыча, приятель. — Забавное выражение застыло на его коричневом лице, он подмигнул мне, наслаждаясь недовольством Лоуренса.

— Ну, лично я думаю… — начал Лоуренс, начавший понимать свою бестактность. — Я не хотел сказать…

— Вот так-то! — Хортон засмеялся и заказал Лоуренсу еще бренди. — Вы думаете, Гуд взял себе, так сказать, демонстративно, белую возлюбленную. Может быть даже, он находит ее настолько эффектной, что ему безразличен цвет ее кожи. Я слыхал о европейцах, которые влюблялись в африканских девушек. А вы — нет?

Следующий аргумент Лоуренса, без сомнения, был весьма обоснованным.

— Однако это были вовсе не те европейцы, которые испытывают глубочайшее презрение к черным, Хортон. Я полагаю, такое чувство потрясло бы основы его главного тезиса о том, что все мы страшные чудовища. Разве не так?

— Должен добавить, — бросил тут лейтенант, который начинал свою карьеру в морском флоте России и носил фамилию Курьенко, Курженко или что-то в том же роде, — что я не имел бы ничего против знакомства с ней. Такая красавица! Думаю, она — самая потрясающая женщина, какую я когда-либо видел. В этом отношении Гуду можно только пожелать счастья, вот что я вам скажу.

В том же роде разговор продолжался еще некоторое время, пока тем из нас, кто принял приглашение на банкет, не нужно было уходить, чтобы привести себя в порядок. Корженёвский, я и еще несколько «подводных моряков» отправились вместе. В простом белом парадном мундире морского флота Бантустана мы двинулись ко дворцу на большой машине — это была разновидность линейного экипажа на электрической тяге. Нас встретили на ступенях дворца и проводили в большой зал, где обычно заседали избранные представители народа Бантустана. Там были выставлены длинные столы, и на каждом месте стояла золотая и серебряная посуда. Мы были удостоены привилегии (если только в данном случае уместно это слово) сидеть за президентским столом и имели хорошую возможность вблизи разглядеть генерала, перед которым трепетал весь мир.

Когда все заняли места, в дверь на дальнем конце зала вошли президент Ганди, генерал Гуд и его спутница и прошествовали к своим местам за столом.

Надеюсь, у меня хватило самообладания, чтобы сдержать свое изумление при виде женщины, положившей руку на плечо деспота, повелителя большей части Африки и всей Европы. Наши взгляды встретились; с мимолетной улыбкой она приветствовала меня и затем повернула голову, чтобы что-то сказать Гуду. Это была Уна Перссон! Теперь я понял, почему она так быстро возвратилась в Африку, почему не хотела брать меня с собой. Стало быть, она уже тогда поддерживала отношения с Черным Аттилой?

Внешность генерала Гуда ничуть не отвечала тому образу, который я успел создать в отношении его личности. Он был так же высок, как солдаты его Львиной Гвардии, и очень строен. Он двигался — иначе не скажешь — со своеобразной неуклюжей грацией. На нем был превосходно сшитый вечерний костюм без всяких орденов и украшений. Я ожидал увидеть полководца со сверкающими глазами, но этот человек средних лет обладал изысканной внешностью высокопоставленного дипломата. В его волосах и бороде показались первые седые пряди, и его большие темные глаза были полны обманчивой мягкости. Против моей воли, он напомнил мне черный вариант Авраама Линкольна!

Президент Ганди сиял. Его беседа с генералом Гудом явно прошла очень удовлетворительно. Маленький индиец был одет, как обычно, в легкий костюм из хлопчатобумажной ткани, как мы его называли здесь, «бомбейского покроя». Они уселись, и поскольку при появлении высоких персон мы встали, мы тоже заняли свои места снова. Ужин начался при довольно кислом молчании, однако затем атмосфера постепенно начала улучшаться. Генерал Гуд довольно дружески беседовал с президентом Ганди, помощниками президента и Уной Перссон. Я немногое мог уловить из их разговоров — достаточно, чтобы знать, что это был всего лишь обыкновенный светский обмен ничего не значащими фразами, как это принято у политиков при подобных обстоятельствах. Из чувства такта, быть может, не совсем уместного, во время обеда я пытался не смотреть в сторону мисс Перссон и полностью посвятил себя даме, сидевшей по левую руку от меня. Эта особа казалась одержимой идеей переселить в Африку множество видов птиц, которые во время войны были в Европе истреблены почти подчистую.

Угощение представляло собой великолепный компромисс между европейскими и африканскими блюдами. Вероятно, это было лучшим, что я когда-либо пробовал до сих пор. Мы уже приступили к сладкому, прежде чем я смог избавиться от разговоров с любительницей орнитологии. Неожиданно я услышал глубокий мягкий голос генерала Гуда, произносивший мое имя, и я, немного смущенный, поглядел в его сторону.

— Так это вы — мистер Бастэйбл?

На этот вопрос я пробормотал утвердительный ответ. Я совершенно не представлял себе, как следует разговаривать с тираном и захватчиком, на чьих руках кровь тысяч невинных людей.

— Я ваш должник, мистер Бастэйбл.

Я ощутил, как вокруг нас постепенно смолкают разговоры, и покраснел. Мисс Перссон, сияя, улыбалась мне, так же, как и президент Ганди. Я чувствовал себя довольно глупо.

— В самом деле, сэр? — спросил я. Все это прозвучало более чем бездарно, поскольку я пытался вновь обрести равновесие, и память моя кричала, что человек этот, вопреки видимости, является заклятым врагом моей расы. Но довольно трудно держаться презрительно и гордо — и в то же время вести себя согласно требованиям этикета. Приняв приглашение на ужин во дворец, я, следовательно, взял на себя обязательство не оскорблять президента Ганди и его гостей.

Генерал Гуд рассмеялся своим глубоким смехом:

— Вы спасли жизнь кое-кому, кто мне дорог. — Он погладил Уну Перссон по руке. — Вы ведь не забыли еще об этом, мистер Бастэйбл?

Я ответил, что не вижу в этом ничего особенного, любой другой сделал бы на моем месте то же самое, и так далее.

— Как мне сказала мисс Перссон, вы проявили большое мужество.

На это я ничего не ответил. Генерал Гуд продолжал:

— В самом деле, без вашей помощи я бы не смог продолжать разрабатывать некоторые свои военные планы. Каким бы ни был цвет вашей кожи, я верю, в вашей груди бьется сердце черного человека.

Воистину, что за причудливая ирония! Ему удалось впутать меня в свои преступления и умело воспользоваться моим смущением.

— Если вы когда-нибудь решите покинуть службу в Бантустане, — продолжал он, — то государство Ашанти с радостью примет ваши услуги. В конце концов, вы уже сейчас доказали свою верность нашему делу не словами, а поступком.

Я чувствовал, что взгляды всех белых в этом зале направлены на меня. Это было уже чересчур. Охваченный гневом, я выпалил:

— Мне очень жаль, сэр, но моя верность «не словом, а поступками» отдана делу пацифизма и возрождения здорового мира. Я не смогу так запросто присоединиться к хладнокровному убийце детей и женщин моей расы!

Теперь в зале царила мертвая тишина. Однако генерал Гуд вскоре разбил ледяную атмосферу, откинувшись в своем кресле, улыбнувшись и покачав головой.

— Мистер Бастэйбл, я не испытываю никакого отвращения к белому человеку. На своем месте он чрезвычайно полезен. Многие посты занимают у меня белые. Есть даже отдельные личности, выказывающие качества, присущие африканцам. Таким людям в государстве Ашанти предоставляются все возможности для раскрытия своих способностей. Боюсь, у вас успело сложиться довольно неприятное впечатление обо мне — напротив, я же испытываю к вам лишь большое уважение. — Он поднял стакан, приветствуя меня. — Ваше здоровье, мистер Бастэйбл. Мое предложение сделано вполне искренне. Президент Ганди и я решили обменяться посольствами. Я буду настоятельно просить его включить вас в число тех, кого он отправит в Новый Кумаси[41]. Там вы смогли бы составить себе персональное мнение о том, действительно ли я такой тиран, каким вам меня изобразили.

Теперь ярость моя была столь велика, что я вообще не смог ему отвечать. Президент Ганди тактично увлек генерала Гуда разговором, и немного позднее за моей спиной появился Корженёвский, он постучал меня по плечу и вывел из зала.

Мои чувства были, мягко говоря, взбудоражены. Меня рвали на части кипящая злоба, память о публичном позоре, желание сохранить верность президенту Ганди и его мечте о мире; моя собственная реакция на Гуда. Теперь мне вовсе не казалось чудом, что ему удалось добиться такого трепета во всем мире. Пусть он тиран и убийца — ему великолепно удается изображать из себя личность необычайной притягательности, обладающей силой завораживать даже тех, кто его ненавидит. Я ожидал встретить буйного варвара, а вместо этого увидел утонченного политика, американца (как я позднее узнал), получившего образование в Оксфорде и Гейдельберге и имевшего выдающиеся перспективы в академической карьере, прежде чем он отложил в сторону книги и взялся за меч.

Я весь дрожал и был готов разрыдаться, когда Корженёвский доставил меня на квартиру и попытался успокоить. Прошло несколько часов, прежде чем я избавился от бессмысленной ярости. Я много пил, слишком много, и, вероятно, изрядное количество алкоголя в соединении с моральной усталостью дали себя знать. Вот я еще изрыгаю проклятия Черному Аттиле, а в следующее мгновение валюсь без сил на пол.

Корженёвскому пришлось уложить меня в постель. На следующее утро я проснулся с самой ужасной головной болью, какую когда-либо испытывал; все еще во вчерашнем настроении, однако больше был не в силах выразить его словами. Стук в дверь разбудил меня окончательно. Прислуживавший мне паренек открыл ее и спустя короткое время принес поднос с моим завтраком. На подносе лежало письмо с президентской печатью. Я отодвинул поднос в сторону и принялся рассматривать конверт. Я почти боялся его открывать. Без сомнения, письмо содержит строгий выговор за мое поведение вчерашним вечером. Но я ни о чем не сожалел.

Я улегся в постель, все еще с конвертом в руке, и принялся выдумывать блестящие ответы, которыми пригвоздил бы Гуда к позорному столбу, если бы только меня не покинул здравый человеческий рассудок.

Я не позволю ему очаровывать меня! Я стану судить о нем только по его поступкам, я не смею больше забывать, что он разрушил все европейские города и поработил их жителей. Я сожалел, что при встрече не смог привести ни один из этих аргументов. Никогда не думал, что политические проблемы можно разрешить силой, но у меня сложилось впечатление, что если и есть человек, заслуживший, чтобы его убили, то это Цицеро Гуд. Тот факт, что он получил блестящее образование, делало его в моих глазах еще большим негодяем, потому что он обратил полученные знания во зло и использовал их для своего расистского крестового похода. Он может опутывать политику геноцида смелой ложью, но то, что он делал в прошлые годы, говорит само за себя. В это мгновение я, как Капони, с величайшим удовольствием разорвал бы его голыми руками.

Появление Корженёвского заставило меня немного успокоиться. Он встал в ногах моей кровати, поглядел на меня с насмешливым сочувствием и осведомился, как у меня дела.

— Ничего особенного, — заверил я и показал ему письмо. — Полагаю, я созрел для того, чтобы меня выкинули вон. Меня ничуть не удивит, если вскоре я буду вынужден покинуть Бантустан.

— Но вы ведь даже не распечатали письма, старина!

Я передал ему конверт:

— Вскройте его! И скажите мне самое худшее!

Корженёвский подошел к моему письменному столу, взял нож для разрезания бумаг и вскрыл конверт. Он пробежал глазами содержимое — один-единственный листок бумаги — и прочитал со своим гортанным акцентом:

— «Дорогой мистер Бастэйбл! Если у Вас сегодня будет время, то я был бы вам благодарен за визит. Около пяти мне бы подошло, если Вас это устроит, в моем рабочем кабинете. Сердечно Ваш, Ганди».

Осталось лишь сказать, что, как бы я ни мечтал отвертеться, в конце концов, ровно в пять, тщательно выбритый и исключительно скромный, явился в президентский дворец, где меня тотчас проводили в кабинет президента. Его кабинет был таким же скромным, как все помещения, которые он занимал. Он сидел за своим письменным столом и смотрел чрезвычайно серьезно. Из этого я заключил, что мне все же предстоит изрядный нагоняй, за чем последует и моя отставка. Так что я быстро встал по стойке «смирно» и приготовился встретить все, что скажет мне президент. Он поднялся, провел рукой по начисто выбритой голове; стекла его очков блеснули в солнечном свете, лившемся в открытое окно.

— Прошу вас, сядьте, капитан. — Он редко употреблял военные звания. Я сел.

— Сегодня у меня была долгая беседа с генералом Гудом, — начал Ганди. — Как вы знаете, мы обсуждаем возможности укрепления добрососедских отношений между Бантустаном и государством Новый Ашанти. В большинстве пунктов мы достигли дружественного согласия, осталась одна деталь, которая касается вас. Вы знаете, что я всегда выступал за свободное волеизъявление каждого человека и не в моих принципах заставлять человека делать то, чего он делать не хочет. Поэтому я изложу вам ситуацию, чтобы вы сами могли принять решение. Генерал Гуд вчера вечером вовсе не шутил, когда предлагал вам пост…

— Не шутил? Хотел бы я надеяться, сэр. Я не хочу, чтобы меня выставляли пособником убийцы…

Президент Ганди поднял руку:

— Нет, разумеется. Но генерал Гуд, кажется, испытывает к вам известную симпатию. Ему понравилось, каким образом вы отвечали ему вчера вечером.

— Думаю, скорее, что это было довольно жалкое выступление. Я хотел бы извиниться, сэр.

— Нет, нет. Я полностью понимаю вашу позицию. Вы сохранили большое самообладание. Вероятно, генерал Гуд намеревался также… устроить вам испытание. Он действительно благодарен вам за ту роль, которую вы сыграли, спасая жизнь мисс Перссон в Англии. Я могу и ошибаться, однако у меня сложилось впечатление, что он хотел бы оправдаться в ваших глазах. Возможно, он рассматривает вас как — как он это называет — представителя лучшей части белых. Возможно, он устал от убийств и действительно хотел бы построить лучший, более надежный мир, даже если его теперешние военные планы и выглядят несовместимыми с этим. Что бы ни было причиной, Бастэйбл, но он настаивает на том, чтобы вы были включены в число сотрудников дипломатической миссии, которая будет размещена в его столице, Новом Кумаси. Точнее говоря, это одно из условий. Вы будете единственным… э… белым сотрудником миссии. Если вы не согласитесь, он отказывается продолжать наши переговоры.

— Ну вот, сэр, если это не образ поведения сумасшедшего деспота, то я не знаю, что это такое! — сказал я.

— Разумеется, его поведение базируется не на той логике, которая нам знакома. Генерал Гуд привык, что его воля выполняется — особенно если речь идет о судьбе белого человека. Этого я не отрицаю. С другой стороны, вам также известно, как важны для меня эти переговоры. Я надеюсь, что смогу оказать влияние на генерала, чтобы он, по крайней мере, в будущем смягчил свою политику по отношению к завоеванным народам. Сейчас решается судьба всех моих надежд. Спросите свою совесть, мистер Бастэйбл. Я не хочу влиять на ваше решение, я и так пошел против своих принципов, поскольку уже заметил, что оказываю на вас моральное давление. Забудьте о том, чего хочу я, и делайте только то, что вы считаете правильным.

В этот момент я пришел, вероятно, к самому холодному решению моей жизни. Если я приму предложение, у меня будет отличная возможность приблизиться к Гуду и, если потребуется, раз и навсегда положить конец его авантюрам. Я убью его, как только получу возможность сделать это. Я решился ехать в Новый Кумаси. Я буду наблюдать деяния Черного Аттилы. Я стану судьей Гуда. И если приду к выводу, что он виновен, то возьму на себя обязанность стать его палачом!

Разумеется, обо всем этом я не сказал президенту Ганди ни слова. Я нахмурил лоб и сделал вид, будто размышляю над его предложением.

Думаю, тогда я немного лишился рассудка. Сегодня мне это видится именно так. Стресс, который я испытал, обнаружив очередную перемену своей роли в историческом процессе; ощущение, что я ни в малейшей степени не могу руководить своей судьбой, — все это, вероятно, привело к тому, что я захотел изменить течение мировой истории.

Но я вовсе не желаю искать себе оправданий. Факт остается фактом: я решил в случае необходимости стать убийцей! Оставляю вам, дорогой читатель, судить, какого рода мораль может оправдать подобное решение.

Наконец я взглянул на президента Ганди и сказал:

— Когда мне надлежит отбыть, сэр?

Ганди, казалось, испытал большое облегчение.

— Примерно через две недели. Я еще не избрал остальных членов делегации.

— Есть ли у вас представление о том, сэр, какую роль играет во всем этом мисс Перссон?

— Нет, — признался он. — Никакого. Но из всего, что я узнал, возможно — значительное. Она, кажется, оказывает на него ощутимое влияние. Она в высшей степени загадочная женщина.

Здесь я не мог с ним не согласиться.

С большим сожалением я распрощался с капитаном Корженёвский и остальными друзьями, которых обрел в Капштадте. У всех было такое впечатление, будто меня вынудили принять это решение. Мне очень хотелось бы открыть им мое тайное намерение, но это было, конечно же, невозможно. Доверить кому-либо подобную тайну означало возложить на человека большую ответственность, а у меня не было намерения перекладывать на чужие плечи ни малейшей части такого груза.

Президент Ганди отправил в Новый Кумаси своих лучших людей — десятерых мужчин и трех женщин. Кроме меня, остальные члены посольства были либо азиатского, либо африканского происхождения или же метисы. Оставаясь единственным белым, я совершенно не чувствовал себя неловко в их обществе, потому что уже давно привык к свободному общению между расами в Бантустане. В своем выборе президент Ганди проявил себя хитрым и дальновидным политиком, потому что в состав миссии входили два военных эксперта, задача которых заключалась в изучении мощностей оружейного производства генерала Гуда и разведывании его долгосрочных программ. Все мы, включая меня, душой и телом были преданы идеалам Ганди.

И вот пришел день, когда нас доставили на воздушный фрегат. У него была ослепительно белая гондола, и на такелаже свисали, как облака на ярко-голубом небе, простые светло-зеленые флаги Бантустана.

Едва мы поднялись на борт, как корабль поднял якоря и двинулся на северо-запад над мерцающими водами залива св. Елены.

Я поглядел назад, на стройные здания Капштадта. Увижу ли я когда-нибудь снова этот город и моих друзей? Затем я отбросил эти мысли и погрузился в вежливую беседу со своими коллегами, которые делали всевозможные предположения о том, что ожидает нас в Новом Кумаси и хорошо ли там будут с нами обращаться, если в отношениях между Новым Ашанти и Бантустаном возникнет напряженность. Ни один из нас не привык к общению с деспотом, который был бы господином над жизнью и смертью своих подданных.

В течение последующих двадцати четырех часов мы пролетели над большей частью Западной Африки и наконец появились в небе над столицей Цицеро Гуда.

Она сильно отличалась от Капштадта. Новостройки носили отпечаток ярко выраженного африканского стиля и, должен признать, вовсе не производили неприятного впечатления. Высокие цилиндрические здания с конусообразными крышами напоминали немного хижины крааля в старом мире — однако эти «хижины» имели множество этажей и были построены из стали, стекла, бетона и современных металлических сплавов. Город был необычен также и в том отношении, что был окружен своего рода средневековой городской стеной, которая доказывала, что Новый Кумаси создавался как крепость. На стенах были видны большие орудия и укрепленные командные пункты. Повсюду развевались грандиозные флаги с дикими львами государства Ашанти, и военные воздушные корабли кружили над внешними постами, как хищные птицы в поисках добычи.

Здесь не было одноколеек или другого публичного транспорта, как в городах Бантустана. Но это был хорошо организованный большой город, который, насколько хватало глаз, контролировался армейскими подразделениями. Половина всех мужчин и женщин, как я увидел после нашего приземления, носили мундиры. Нигде не было следов нищеты, однако, с другой стороны, не было здесь и пышного процветания, как в Капштадте. Большинство населения состояло из черных. Те немногие белые, которых я видел, выполняли малоквалифицированную работу (так, несколько носильщиков на аэродроме были европейцы), однако с ними, по крайней мере, прилюдно, не обращались скверно. На улицах почти не было личных автомобилей, но имелось довольно много городских троллейбусов (по масштабам этого мира, слегка старомодных). Они работали от электрического привода. Наряду с этим можно было видеть множество военных машин: огромные бронетранспортеры патрулировали столицу и, по правилам уличного движения, имели преимущества перед всеми остальными средствами транспорта. Кабины преимущественно шарообразной формы вмонтированы в станину с колесами, однако они могли быть сняты со станины и катиться на собственной тяге; при этом скорость и направление станин можно было дистанционно контролировать по оптическим приборам, выступающим наружу на антеннах — такие приборы имелись на большинстве постов внешней стены. Я слышал о подобных машинах, но никогда не видел их вблизи. Если они набросятся на какой-нибудь город или вражеский лагерь, сравняют его с землей, не произведя ни одного выстрела из парового ружья-автомата или электрической пушки. Могу себе представить, какой ужас охватывал человека, если он видел, что на него катится подобное чудовище!

Почетная гвардия, которая встретила нас и эскортировала на главную квартиру генерала Гуда, ехала на высоких белых лошадях; да и карета, катившая нас по улицам города, была мне знакома куда больше, чем остальным моим коллегам, — ее везли лошади, совсем как ландо моего времени. По обе стороны от нас развевались перья на шлемах всадников Львиной Гвардии. Их умение держаться в седле ощутимо напоминало мне то время, куда я так желал возвратиться и которое, видимо, никогда больше не увижу.

Роскошный рейхсдворец государства Новый Ашанти напомнил мне о том немногом, что я видел из знаменитой культуры Бенина. Как многие другие здания, он был круглым, и его конусообразная крыша выступала за пределы стены, как зонтик, поддерживаемая массивными колоннами, — они образовывали целые аркады, инкрустированные золотом, бронзой, серебром и слоновой костью. Множество солдат находили в ее тени спасение от палящего солнца. Все современные строительные материалы, все новые архитектурные приемы были использованы при сооружении этого дворца, и все же он был настолько африканским, что нельзя было заметить ни одного признака европейского влияния. Позднее мне довелось узнать, что это была одна из принципиальных черт общей политики Цицеро Гуда — поощрять в своем государстве развитие «практических искусств» и при этом настаивать на том, чтобы они сохраняли чисто африканские пластические формы выражения. Я слишком часто видел, как азиатские города теряют свой облик под влиянием европейских архитектурных стилей и не раз сожалел о гибели традиционных строительных концепций, и поэтому по крайней мере в данном аспекте я вынужден был приветствовать политику генерала Гуда.

У меня был некоторый опыт общения с маленькими владыками в Индии, и я предполагал, что Черный Аттила будет держаться примерно так же: заставит нас часами ждать в своей приемной, прежде чем удостоить своей аудиенции… Однако нас быстро провели по великолепным помещениям дворца в просторный, полный воздуха зал. Свет падал из стрельчатых окон доходивших до потолка, стены были украшены фризами и барельефами в традиционном африканском стиле. События недавнего прошлого были представлены на них в форме героических сражений и побед государства Нового Ашанти. На многих сценах, изображающих завоевание Скандинавии, можно было узнать Гуда; представлены были также воздушные и наземные бои, стычки подводных флотилий и тому подобное. Все это придавало стенам весьма своеобразный облик — странное сочетание заимствованных из древности, почти примитивных эмоций с образцами современной техники.

Напротив большой двойной двери, через которую мы вошли, стоял пьедестал, обтянутый шкурами зебры, на нем стоял трон из резного эбенового дерева, его выкрашенная багряным спинка была украшена изображением льва, которого в Новом Кумаси можно было встретить повсюду (все это напомнило мне на мгновение о «короле Ист-Гринстеда»).

Цицеро Гуд, одетый в легкий белый тропический костюм, стоял возле своего трона и смотрел в окно. Когда объявили о нашем прибытии, он обернулся, отпустил охрану легким движением руки. Другую руку он держал в кармане брюк. Быстрым шагом подошел к столу, где заранее было выставлено множество алкогольных и безалкогольных напитков (Гуд, без сомнения, уже получил информацию о том, что некоторые члены нашей группы не пьют алкоголя). Он лично обслужил каждого из нас и затем так расположил кресла, чтобы мы могли сидеть поблизости друг от друга. Ни один европейский монарх не мог встретить своих гостей с большей почтительностью, гостей, которым он хотел выразить свое уважение (и на которых намеревался произвести впечатление, потому что позаботился о том, чтобы по дороге во дворец мы получили возможность увидеть все внешние признаки его неограниченной власти).

Он взял на себя труд узнать имена каждого из нашей группы и выяснить кое-что о специфических интересах каждого члена миссии и о его задачах в Бантустане, и теперь вел беседу совершенно естественно со всеми, выказывал большие познания во всех областях и охотно признавался в своем неведении, если действительно чего-то не знал. В моем собственном мире есть короли и императоры, которым следовало бы поучиться у Черного Аттилы искусству noblesse oblige[42].

Лично со мной он не разговаривал, покуда не переговорил с другими, а затем он улыбнулся мне широкой улыбкой, дружески пожал руку, и у меня возникло непреодолимое ощущение, что тиран меня любит — чувство, на которое я не мог отвечать, помня о его знаменитой ненависти к белой расе. Моя реакция была вежливой, сдержанной, но холодной.

— Я так рад, что вы решились приехать, — сказал он.

— У меня не создавалось впечатления, будто у меня есть большой выбор, — ответил я. — Президент Ганди, кажется, получил однозначную информацию о вашем требовании включить меня в число членов миссии.

— Разумеется, я выразил надежду, что вы будете включены. В конце концов, мне же нужно было продемонстрировать свою беспристрастность. — Он произнес это с улыбкой, предназначенной для того, чтобы разоружить меня. — Получить алиби в отношении белых, знаете ли.

Намеренно или нет, но его замечание о цвете моей кожи меня смутило. Даже шутка может подчеркнуть то различие, о котором мы оба хорошо знали. Если бы человек, отпустивший ее, был моим лучшим другом, я все равно почувствовал бы то же самое, тем более, что в помещении не имелось больше других белых.

Заметив мою неловкость, Цицеро Гуд хлопнул меня по плечу:

— Извините, мистер Бастэйбл. Бестактное замечание. Но сыну раба иной раз не так легко сопротивляться искушению, здесь вам придется со мной согласиться.

— Я думал, сэр, что вам довольно успеха, позволившего забыть об этом клейме…

— Клейме, мистер Бастэйбл? — Его голос зазвучал неожиданно жестко. — Я могу вас заверить, что свое происхождение клеймом не считаю. Клеймом оно является для тех, кто некогда поработил мой народ.

Этот аргумент бил не в бровь, а в глаз.

— Вероятно, вы правы, сэр, — пробормотал я. Я не был полноценным противником в споре с человеком, который соображал так быстро.

Гуд тут же снова вновь обрел мягкость:

— Но вы правы. В последние один-два года я стал немного мягкосердечнее благодаря тому счастью, которое мне сопутствовало. Теперь у меня осталась еще одна цель, и если я достигну ее, то буду удовлетворен. Но она — самая трудная из всех, что я себе поставил. У меня такое предчувствие, будто известная великая держава, до сих пор сохранявшая нейтралитет, окажет мне серьезное сопротивление.

— Вы имеете в виду Австрало-Японскую Федерацию, сэр? — Этот вопрос задал фельдмаршал Акари, человек, которого мы избрали спикером нашей делегации. Бантустан был многим обязан ему — блестящему офицеру, старейшему другу и соратнику президента, который в последние годы часто действовал в качестве полномочного представителя президента. — Вы, вероятно, все же не станете рисковать всем, чего достигли в последние годы? АЯФ не должна чувствовать, что Ашанти ей угрожает!

— Этого и я боюсь, фельдмаршал, — заявил Гуд тоном величайшего сожаления. — Создается такое впечатление, будто оба государства рассматривают Тихий океан как свою территорию. Можно подумать, они разведали нечто особенное о моих планах — вот уж из чего я никогда не делал секрета — и теперь полагают, что если только мои корабли окажутся в «их» океане, то я немедленно обращу алчный взор на их острова, и завоевание останется лишь делом времени.

Миссис Нзинга, бывшая недавно министром коммуникаций и сообщений в правительстве Ганди, спокойно сказала:

— Следовательно, следующим объектом вашей экспансии станут Соединенные Штаты? Ведь вы на это хотели нам указать, сэр?

Гуд пожал плечами:

— «Экспансия» — это не то понятие, которое я хотел бы употреблять, миссис Нзинга. Моим намерением является освобождение черного народа Соединенных Штатов. Я должен помочь своим согражданам создать там новую и долговечную культуру. Знаю, многие считают меня безумцем и тираном, взявшим ошибочный курс на истребительную войну против белых, на уничтожение народов, — но мое «безумие» имеет свою логику. Слишком долго так называемым «цветным» народам навязывали чувство неполноценности по отношению к белым. Во многих областях Африки царила чудовищная, разрушительная в моральном и материальном отношении апатия, прежде чем я доказал своим соратникам, что белые не обладают ни выдающимися талантами, ни сверхъестественным умом, ни особым правом властвовать над ними. Мои речи против белых, естественно, были преувеличены, как и мой национализм. Я знал, что после войны останется слишком мало времени для побед — а я нуждался в них. Чтобы добыть ресурсы, умножить богатства, завоевать доверие тех, кого я повел за собой, мне пришлось работать жесткими методами. Я считаю, что именно сейчас настало время, когда черный человек должен возглавить цивилизацию. Я верю: если ему удастся избавиться от болезни европейской логики, он сможет воздвигнуть долговечную утопию. Я восхищаюсь президентом Ганди, миссис Нзинга, хотя вы, вероятно, и найдете это странным — еще бы, я же тиран «с руками, обагренными кровью». Я не угрожаю безопасности Бантустана не потому, что боюсь его военной мощи. Я хочу, чтобы Бантустан существовал и дальше, потому что в качестве идеального государства он являет собой пример для всего мира. Но именно богатства Бантустана — а не какие-то особенные добродетели! — сделали его тем, чем он стал. Остальной мир же не столь богат; и если бы Ганди попытался построить свое государство, скажем, в Индии, то убедился бы, что оно обречено на краткий срок жизни! Сначала мир должен объединиться, и способ его объединения есть построение огромного государства. Огромные державы создают только одним образом, мне очень жаль, мадам, но это — войны и кровопролитие.

— Насилие породит лишь насилие, — сказал профессор Хира, создавший превосходные учебные программы для университета Бантустана. Это был маленький приземистый человек; его лоснящееся лицо горело от волнения. — Завоеванные вами народы рано или поздно попытаются подняться против вас. Это тоже в природе вещей.

— Восстания могут быть успешными только в том случае, если правительство слабо, — возразил генерал Гуд — тираническая власть может держаться столетиями, и тогда все стороны жизни страны находятся под жестким контролем правительства. Но. Если оно будет развивать в себе стоические добродетели. Если оно, по вашим понятиям, будет оставаться справедливым. Мою империю можно сравнить с римской. Римское государство не было разрушено — оно распалось, когда утратило свой смысл. Однако оно оставило нам большое наследие, подарило философские учения, которые вдохновляют нас до сих пор.

— Но вы сами только что сказали, что западный образ мышления завел нас на край пропасти, — бросил я.

— Только в известном смысле. И это не самое главное. Я просто привел пример. Я убежден, что африканский образ мышления создаст более разумную и долговременную цивилизацию, чем западный.

— Но у вас нет тому доказательств, — сказал я.

— Нет. Однако если вы хотите доказать или опровергнуть теорию, ее нужно когда-нибудь проверить на практике. Я намерен опробовать мою теорию и позабочусь о том, чтобы испытания происходили в жестких условиях. Эксперимент будет продолжаться еще долго после моей смерти.

На это я не мог возразить, не впутываясь в абстракции. И я сдался.

— Вы могли бы рассматривать мои амбиции в Америке как акт чистой мести, — продолжал Цицеро Гуд, — но на самом деле я хотел бы создать на моей родине что-нибудь столь же грандиозное, как здесь. Белые Соединенных Штатов вырождаются — может быть, они всегда такими были. Но среди черных можно зажечь новый огонь. Я хочу отдать власть в их руки. Я хочу освободить Америку. Разве вы не слышали, что там сейчас творится? После того, как у белых не осталось больше истинных врагов, на которых они могли бы избывать свою злобу, они обратились против национальных меньшинств. Они истребили индейцев — теперь замышляют уничтожение черных. Это дух Салема. Это коррумпирующее влияние пуританского духа, который, со своей стороны, представляет собой извращение стоических идеалов. Он заразил остатки нации, а ведь она могла бы являть собой пример для всего мира, каким стал нынче Бантустан. Подобный образ мыслей должен быть уничтожен раз и навсегда. Белые не будут порабощены, если завоевание увенчается успехом, как некогда поработили они нас. Для них будет подготовлено новое место в государстве Ашанти; им предоставят шанс заслужить себе дорогу к полному равноправию. Я отберу у них власть, но не трону их достоинства. Эти два понятия слишком долго смешивали воедино. Но это может понять только черный — потому что у него был тысячелетний опыт эксплуатации белыми!

То была благородная речь (пусть даже я был скептически настроен против ее логики). Однако ж я не смог устоять перед искушением сделать одно замечание, которое генерал Гуд нашел весьма показательным.

— Возможно, генерал Гуд, — сказал я, — вы сумели бы убедить нас своими высокими целями и благородными мотивами, но вы сами нам сказали, что Австрало-Японская Федерация в них вовсе не убеждена. Существует серьезная вероятность того, что она в состоянии сорвать ваши планы. И что тогда? Вы поставите на кон все и не выиграете ничего. Почему бы вам не обратить всю вашу энергию на то, чтобы сделать Африку великой державой? Забудьте свою ненависть к Соединенным Штатам. Пусть сами ищут себе выхода. АЯФ, вероятно, обладает мощью, равной по силе государству Ашанти…

— О, теперь она, вероятно, намного сильнее! — Звонкий приятный голос Уны Перссон перебил меня на середине фразы. Она вошла через дверь, находившуюся за троном Гуда. — Я только что получила подтверждение тому, генерал Гуд, чего боялась. О'Бин находится в Токио. Насколько можно судить, он там с начала войны. Его убедили в том, что Ашанти представляет собой угрозу для человечества. Уже почти два года он работает над планом создания нового флота. На верфях Сиднея и Мельбурна уже создано примерно двадцать кораблей, и они готовы к отплытию. Если мы тотчас не мобилизуемся, мы можем потерпеть поражение.

Реакция генерала Гуда была совершенно неожиданной. Сперва он бросил взгляд на меня, затем на Уну Перссон, после чего откинул голову назад и расхохотался долгим, радостным смехом.

— Так мобилизуемся немедленно, — сказал он. — О, непременно. Теперь и мобилизуемся. Я отправляюсь домой, мисс Перссон, я отправляюсь домой!

Оглядываясь на прошедшие события, я готов считать себя счастливцем: благодаря целому ряду удивительных обстоятельств мне удалось стать не только очевидцем того, как Гуд принял решение ради захвата Америки поставить на карту все, чего достиг, но и участником самой этой экспансии. Немногим молодым офицерам предоставлялась в жизни такая возможность.

Мое намерение взять на себя исполнение смертного приговора, если я сочту Гуда «виновным», оставалось неизменным. Однако постепенно я начинал понимать, что Черный Аттила — куда более утонченная и сложная личность, чем я полагал поначалу. Кроме того, вскорости мне пришлось узнать, что его знаменитая жестокость (ибо вот уже несколько лет Черного Аттилу сопровождала страшная слава завоевателя, сметающего с лица земли города и обращающего в рабство население) — так вот, эта слава была своего рода сказка, и он вполне осознанно потворствовал ей. Ему шло только на пользу, если враги принимали распускаемые о нем полумифические россказни за истину, ибо это достаточно часто приводило к тому, что он добивался желаемого без всякого кровопролития. Защитники предпочитали вести переговоры, нежели сражаться, и зачастую выдвигали условия, куда более выгодные для завоевателя, чем Гуд готов был принять. И если он затем предлагал менее обременительные требования, чем ожидалось, то этим приобретал репутацию человека щедрого (полностью незаслуженную). Это, в свою очередь, сбивало людей с толку и подталкивало их к добровольному сотрудничеству с ним — зачастую из одного только чувства облегчения, что не так страшен черт, как его малюют.

В последующие недели мне не много доводилось видеть генерала Гуда и Уну Перссон. Они были слишком заняты своей всеобщей мобилизацией. Мы, члены дипломатической миссии, могли теперь собирать всякие сведения, какие только могли найти, и передавали их в Бантустан. В первые дни нам позволяли отправлять в нашу страну любые сообщения без всякой цензуры, однако вскоре генерал Гуд начал опасаться, что известная информация может просочиться в Токио, и ввел своего рода цензуру. Вероятно, он слышал, что флот АЯФ находится на пути в Атлантику. Большая часть флота Ашанти размещалась в Европе, где у Гуда больше всего было дел, и некоторые корабли пришлось отозвать; другие же получили распоряжения собраться в Гамбурге, Копенгагене, Гетеборге и других портах севера Европы и готовиться к отплытию в Америку.

Я выяснил, что Гуд не только опирался на свои многочисленные и хорошо оснащенные вооруженные силы, действующие на суше, в воздухе и на море, но имел еще в рукаве какой-то неведомый козырь. Теперь он собирается пустить его в игру. Из одного замечания Уны Перссон я заключил, что ее поездка в Англию играла определенную роль в разработке «секретного оружия» Гуда, но все это мне предстояло увидеть своими глазами куда позднее.

Следующее потрясение настигло меня двумя днями спустя, едва только Гуд объявил, что готов начинать. Уна Перссон разыскала меня в посольстве, где я был как раз занят работой над своими заметками. Она извинилась за причиненное ею беспокойство и сказала, что мне надлежит посетить генерала Гуда в его столовой.

Я отправился туда крайне неохотно. Лично я был убежден в том, что могущественная Австрало-Японская Федерация положит решительный конец захватническим планам Черного Аттилы, и в мировой истории мне не придется больше играть никакой роли. Я тосковал по Бантустану и мечтал туда вернуться, как только рухнет империя Ашанти — а в последнем у меня не было ни малейших сомнений.

Когда я явился во дворец, Гуд уже покончил с обедом. Он сидел во главе длинного стола, окруженный своими министрами и генералами. Среди остатков неприхотливой трапезы были разложены карты, над которыми клонились черные лица. Военачальники переговаривались приглушенными голосами. При моем появлении они все подняли глаза, некоторые нахмурились, а несколько сделали оскорбительные замечания насчет того, что при виде белого человека у них пропадает аппетит. Я успел привыкнуть к выходкам офицеров Гуда (хотя, если говорить по чести, далеко не все они вели себя столь скверно) и пропустил эти комментарии мимо ушей.

— Вы посылали за мной, генерал?

Гуд казался удивленным. Мгновение смотрел он на меня в недоумении, затем прищелкнул пальцами, как будто вспомнил, для чего велел мне прийти.

— Ах да, мистер Бастэйбл. Я хотел вам только сказать, что вам надлежит до завтрашнего утра забрать ваши вещи из посольства. Вы поступаете в распоряжение капитана «Дингисвайо»[43]. Он ждет вас. Я связался с президентом Ганди, он полностью согласен. Вы вводитесь в состав моего штаба. Вы будете сопровождать нас в Америку, мистер Бастэйбл! Мои поздравления!

Сказать на это было решительно нечего. Я попытался обрести дар речи, однако безуспешно, и потому ограничился тем, что отсалютовал.

Имел ли генерал Гуд на то основательные причины или же это был еще один пример его сумасбродного и чудаковатого поведения, — я не знал. Теперь обстоятельства как будто вынуждали меня пройти по моей дороге до самого конца.

И вышло так, что я оказался единственным белым офицером Черной Орды, когда она вышла в Атлантику и двинулась по направлению к Нью-Йорку. Неприкрытым намерением Гуда было окончательно покончить с белой расой на континенте по ту сторону океана!

Со времен моей первой несчастливой экспедиции в Теку Бенга жизнь моя была преисполнена иронии судьбы, однако ж я думаю, что то была самая злая насмешка из всех, что меня постигли.

Гуд вложил в свой флот буквально все, чем владел. Корабли, подводные лодки и воздушные корабли всех конструкций прибыли с исландского побережья — флот, который затмевал небо и покрывал воду, насколько хватало глаз. На борту кораблей были размещены броненосцы Гуда, и среди всего этого вздымалось огромное, специально для этого похода созданное чудовище, функции которого оставались для меня совершенной загадкой; оно не могло двигаться само по себе, его тащили тридцать боевых кораблей. Я предположил, что это, возможно, и есть секретное оружие Гуда, но ни я, ни кто-либо из офицеров на борту «Дингисвайо» не имели ни малейшего представления о том, что же это на самом деле.

И постоянно мы получали сообщения о том, что австрало-японский флот движется нам навстречу.

Надежды Гуда основывались на том, что серией ловких маневров нам удастся избегнуть встречи с флотом АЯФ и первыми достичь североамериканского побережья. Однако корабли О’Бина были куда быстроходней наших (об их мощности мы тогда не имели никакого представления), и я знал, что шансов у нас нет. Существовали стратегические разработки, согласно которым нам надлежит разделить наш флот на несколько частей, но Гуд высказывался против, поскольку верил, что шансы наши будут куда больше, если мы сконцентрируем силы. Кроме того, он был готов пожертвовать чем угодно ради монстра, которого мы тащили на буксире (или же ради его содержимого). У меня сложилось такое впечатление, что он действительно пожертвует всем, лишь бы мы доставили таинственное чудище в Нью-Йорк.

В этом флоте не было ни одного корабля, рядом с которым броненосцы моего времени не показались бы карликами. Они были вооружены длинноствольными корабельными орудиями, способными выдать настоящий град выстрелов за то время, какое понадобилось бы кораблю моего времени для производства одного-единственного выстрела; скорость этих судов достигала девяносто узлов, а маневрировали они так легко и быстро, как самые легкие крейсеры. Хватило бы двух кораблей Гуда, чтобы показать небо в алмазах всему нашему доброму старому британскому морскому флоту. Флот Гуда имел только таких кораблей сотню; кроме того пятьдесят подводных боевых лодок и почти семьдесят огромных воздушных судов (которые, со своей стороны, были снабжены легкими воздушными шлюпками, вполне боеспособными; те покидали материнский корабль, наносили быстрый удар по врагу и снова уходили под облака, скрываясь в безопасное место). Кроме этой внушительной силы, составляющей ядро армии, нас сопровождал десяток более мелких судов, множество сухогрузов, перевозивших сухопутные броненосцы, пехоту, пушки и торпеды — словом, то были все оставшиеся целыми боевые корабли различных народов, принимавших участие в войне.

Если бы я верил в дело государства Ашанти, то я, несомненно, ощущал бы гордость при виде этого великолепного флота, выступившего ранним утром 23 декабря 1907 года из Рейкьявика — черно-красный ковер на сером поле зимнего моря. Рваные тучи то и дело затягивали грандиозную сцену, и когда я стоял на ахтердеке «Дингисвайо» и слышал звук корабельных сирен, отдающийся вдали, меня преисполняло благоговение. Где еще, так спрашивал я себя, могла собраться подобная силища? И как мог Господь, если он действительно существует, вообще допустить, чтобы смертными было создано такое могущество?

В это мгновение мне казалось, что меня вырвали из моего мира для того, чтобы я смог пережить наяву видение Армагеддона[44] — и что самое удивительное: я воспринимал это как привилегию.

Думаю, тогда-то я и подумал в первый раз, что Провидение избрало меня именно для того, чтобы я смог участвовать в бесконечной череде альтернативных версий конца света; что я обречен снова и снова проживать гибель человечества и вновь и вновь искать дорогу в тот мир, где человек научился обуздывать свои порывы, приводящие к самоубийственным войнам — и, вероятно, проклят никогда ее не найти. До сих пор еще я не вполне понимаю, почему описываю мои приключения, но может статься — в надежде на то, что они, если кто-нибудь их прочтет, послужат хорошим уроком для человечества, до сих пор занятого лишь приутотовлением собственной погибели.

Но, как я уже прежде говорил, я не принадлежу к числу людей вдумчивых, обращенных внутрь своей души. Вскоре мои мысли вновь обратились к внешним, более насущным сторонам моего положения.

Было примерно четыре часа пополудни Рождества 1907 года, когда показался австрало-японский флот. Двигаясь в сумерках с юго-юго-востока, корабли быстро приблизились к нам, остановились и тут же открыли огонь.

Битва еще не развернулась вполне, когда сгустилась ночь. В воздухе висел тяжелый дым, и шум сражения оглушал. Над нашими головами воздушные силы вели кровавую борьбу; вокруг огромные пушки сеяли ослепляющую смерть; если вдруг неожиданно наступала пауза, одна или две секунды тишины и мрака, то меня охватывал холодный, ничем не объяснимый ужас, ибо я тут же приходил к убеждению, что все кончено, что самый мир уничтожен и солнце никогда больше не встанет.

Благодаря беспроволочному телеграфу, Гуд был в состоянии руководить битвой с борта «Чаки», который колыхался в облаках где-то высоко над нами, и я постепенно начал понимать, что он создает защитный «вал» вокруг содержимого таинственного монстра, возвышающегося среди нашего соединения. Хотя «Дингисвайо» находился поблизости от центра столкновения, он не сразу был затянут в водоворот событий, но нетерпеливо ждал приказаний открыть огонь по врагу. Мы стреляли, когда получали приказ, в небо, целясь в один из австрало-японских воздушных кораблей. Те отвечали бомбами и направленным огнем, однако ни один выстрел нас не задел, и ни один не пробил нашей сверхпрочной стальной обшивки.

Наконец мы получили распоряжение выйти из нашего подразделения и на полной скорости занять позицию на фланге основной группы австрало-японского флота, где наши корабли несли особенно большие потери.

Поначалу это выглядело так, точно мы удаляемся от ядра сражения — прочь из темно-красного и золотого полыхания корабельных орудий, прочь от непрекращающегося грома, вперед, в полную темноту. Но затем внезапно два боевых корабля, как будто кто-то сказал им о нашем приближении, направили на нас свои прожектора. Сильный белый свет ослепил нас на мгновение. Я все еще находился на ахтердеке, где мне, по правде говоря, совершенно нечего было делать, поскольку я не принадлежал к числу членов экипажа. Я слышал, как капитан кричит с мостика, видел, как наши длинные орудия занимают боевую позицию, чувствовал, как вздрагивает «Дингисвайо», когда повернулся к врагу бортом под острым углом. Впервые я по-настоящему увидел два длинных ряда боевых кораблей, казавшиеся смутными силуэтами в ослепительных вспышках орудийного огня. Гранаты с воем пронеслись по воздуху, и раздался хриплый гром — взрывы раздались в воде впереди и позади нас и по счастью не повредили ни корпуса нашего судна, ни его надстроек. Затем все наши орудия выстрелили одновременно; «Дингисвайо» вздрогнул от кормы до носа, и я испугался, что он развалится на части. Наши снаряды пронеслись с пронзительным свистом — это был почти торжествующий вопль. Вражеские корабли столпились так тесно, что мы почти не могли промахнуться. Густой дым затянул все вокруг нас, так что все мы были вынуждены надеть специальные маски, чтобы защитить наши легкие.

Похолодало, температура опустилась ниже нуля, но нам было жарко, точно в тропиках. Мы набрали скорость и снова исчезли в темноте, поскольку хорошо знали: нам всего лишь повезло, а больше надеяться на это в схватке с дюжиной боевых кораблей нельзя.

Какое-то время прожектора шарили над морем, разыскивая нас, но мы ускользнули из пределов досягаемости и использовали теперь этот свет, чтобы лучше ориентироваться и выбирать оптимальную дорогу. Один корабль вышел из строя и слепо двинулся на нас. Он очевидно не замечал, что мы находимся прямо по его курсу. Для нас это была великолепная возможность. Я слышал, как был отдан приказ немедленно готовить торпеды. Послышался тихий звук, похожий на удар колокола; торпеды вылетели из клюзов и беззвучно устремились к своей добыче, в то время как вражеский корабль оставался в полном неведении.

Я увидел прямое попадание — мы торпедировали корабль ниже ватерлинии. Он получил пять пробоин и начал тонуть еще до того, как на борту поняли, что произошло. До меня донеслись смятенные вопли с палубы; прожектора лихорадочно шарили вокруг, но корабль уже опрокинулся, и луч света медленно обращался к небу, как палец руки, воздетой в немой мольбе. Он пошел ко дну, не произведя ни одного выстрела. Еще мгновение я видел мерцание под водой его электрифицированных надстроек, затем огни погасли и нас вновь обступила чернота.

У нас не было времени вылавливать из воды живых (а ашанти не имели ничего против милосердия по отношению к побежденным противникам). Нас вновь обнаружили, и два корабля помчались к нам со скоростью, которая на суше показалась бы невероятной, а на море выглядела совершенно невозможной. Мы могли развить скорость едва ли вполовину меньше, но нам вновь удалось скрыться в спасительной темноте.

У меня сложилось впечатление, что мы довольно далеко отошли от эпицентра сражения. Небо и море, объятые пламенем, выглядели единым океаном огня. Зарево заливало все вокруг, и то и дело мы видели обломки. Все море было полно этих печальных останков — не только кораблей, но и сбитых воздушных судов. И среди груд разбитого, разметанного металла, среди разноцветных разливов нефти и деревянных частей то и дело мелькали очертания подводных лодок, точно гигантских китов-убийц, которые вышли на охоту в поисках добычи.

Раз я наблюдал битву двух подводных разрушителей на глубине в множество саженей, их прожектора разрывали темноту, выстрелы содрогались в жуткой тишине. Затем один из кораблей опрокинулся и погрузился глубже, другой последовал за ним и вновь открыл огонь. Я увидел, как что-то вспыхнуло в глубине, затем вода вырвалась на поверхность. Точно гигантский гейзер, она выбросила высоко в воздух обломки металла и человеческие тела, и тогда я понял, что случилось с одним из кораблей.

Затем я вновь обратил все свое внимание на те два боевых корабля, чьи лучи обнаружили нас. Неожиданно свет залил нашу палубу, и почти в то же мгновение начался обстрел из вражеских пушек. На этот раз нам повезло куда меньше. Одна граната попала в середину борта, и воздушная волна, поднятая взрывом, швырнула меня на палубу. Мимо промчалась аварийная команда, разворачивая на ходу длинный шланг; огонь потушили буквально за секунду. Я поднялся на ноги и забрался по трапу на мостик, где капитан смотрел в бинокль ночного видения и громким голосом отдавал приказы в электрический громкоговоритель, который делал еще более отрывистой его и без того грубоватую манеру говорить (это был диалект Берега Слоновой Кости, мне незнакомый). «Дингисвайо» вновь развернулся и попытался уйти, при этом все наши бортовые орудия выстрелили одновременно, и корабль, повредивший нас, был задет, по меньшей мере, в двух местах. Мы увидели, как он тяжело завалился на бок, часть корпуса осветилась алым и взметнулись искры. Мы, должно быть, угодили в жизненно важный центр, потому что мгновением позже прогремел чудовищный взрыв, который отбросил меня назад и ударил спиной о стену, так что на миг я утратил зрение и слух. От места взрыва пополз маслянистый черный дым, и какое-то время мы ничего не видели. «Дингисвайо» закачало, как будто его подхватил внезапный ураган, затем дым запылал. От нашего противника почти ничего не осталось, только топ-мачта торчала над поверхностью воды еще секунду, а затем исчезла и она.

Второй корабль-близнец теперь открыл интенсивный огонь; и снова мы получили повреждение, хотя и опять несильное. Мы отвечали на огонь так долго, пока противник не счел за лучшее прекратить поединок, не развернулся и на полной скорости не исчез в темноте.

Столь осторожное поведение противника значительно сказалось на нашем боевом духе; на палубе поднялся оглушительный крик восторга, в то время как наше носовое орудие дало последний, уже презрительный выстрел в «спину» убегающему кораблю.

Мне бросилось в глаза (и позднее это показалось мне поразительным), что австрало-японский военный флот при всем своем превосходстве в скорости и мощности орудий сражался не слишком успешно. У них не было опыта в ведении морской войны. Ашанти же, напротив, несколько лет находились в состоянии войны и привыкли к тому, что почти ежедневно им приходится играть с собственной жизнью. Перед лицом ужасных последствий битвы наш враг начал терять самообладание. И то же самое происходило и под водой.

Когда забрезжил рассвет, сражение все еще продолжалось. На много миль во всех направлениях боевые суда обстреливали друг друга, пробираясь сквозь настоящее Саргассово море из обломков кораблей (кое-где вообще уже не оставалось открытой воды), в воздухе гремели орудия, свистели снаряды; кричали и стонали раненые, тонущие, цепляющиеся за обломки люди — эти звуки слышны были куда хуже, однако для моего уха они звучали куда страшнее. То и дело огонь вспыхивал на водной поверхности и жирный дым поднимался в холодное серое небо. Одеяло облаков висело теперь так низко, что лишь изредка можно было видеть маневрирующие наверху воздушные суда, хотя мы постоянно слышали громовые выстрелы и видели непрерывные вспышки огня, разрывающие облака. Дважды я видел, как падает пылающий корабль.

Вскоре мы вновь сошлись в битве с кораблем; он носил имя «Иво Хима» и, судя по его виду, уже побывал в переделках. Носовая часть выше ватерлинии была снесена выстрелом, и в его тросах нависла огромная куча разнообразного мусора, занесенного туда волной, либо заброшенного взрывом. Мостик был серьезно поврежден, однако «Иво Хима» еще держался молодцом и обладал, как тут же доказал, довольно значительной огневой силой. Он считал себя уже погибшим и потому был преисполнен решимости взять с собой на дно и «Дингисвайо». К такому выводу я пришел, поскольку японец не выказывал ни малейшей заботы о собственной безопасности и рулил прямиком на нас, с откровенным намерением разнести нас в клочья тараном, если выстрелы из орудий не потопят нас раньше.

Повсюду сотни судов различных размеров были вовлечены в подобные же поединки, но я нигде не мог обнаружить ни огромного таинственного судна Гуда, которое мы так яростно защищали, ни кораблей, которые его тащили на буксире, и у меня возникло ощущение, что монстр просто погиб.

«Иво Хима» не собирался отклоняться от своего курса. Мы сделали все возможное, чтобы увернуться. Мы расстреляли все свои боеприпасы, какие еще оставались, из носового орудия и впервые ввели в бой все пулеметы, расположенные за бортовыми укрытиями.

При этом маневре мы прошли так близко от противника, что едва не коснулись его, и ни мы, ни японец не решились применить свои пушки или торпеды на таком малом расстоянии. Я хорошо разглядел японских моряков: их нарядные, немного непрактичные мундиры были разорванными и грязными, лица в крови, копоти и поту. Они мрачно смотрели на нас, проплывая мимо и норовя развернуться в надежде протаранить наш борт. Но мы тоже повернули, и несколькими минутами спустя все миновало. По приказу нашего капитана мы выпустили несколько торпед в то мгновение, когда стояли бортом к «Иво Химе», и одновременно запустили во врага остатками снарядов; при этом все орудия дали одновременный залп. Японец был достаточно быстр, чтобы уйти от большинства наших выстрелов, однако та же скорость теперь ему повредила, поскольку ответные выстрелы до нас уже не долетели и только один попал в носовую часть по левому борту. Нам удалось вывести из боеспособного состояния большинство его орудий. Но он вновь развернулся, хотя и куда медленнее, чем прежде, поскольку наши торпеды успели повредить лопасти винтов. Между тем, море вокруг нас взволновалось, так что нам намного труднее стало целиться и вообще видеть врага. Куда бы я ни бросил взор, повсюду вздымались горы волн, несущие всевозможные обломки битвы — металл, древесина, трупы выныривали и вновь проваливались, точно исполняли чудовищный танец. Затем на мгновение море затихло и мы снова увидели перед собой «Иво Химу». Мы дали поспешный выстрел, и японец вновь исчез.

Наши повреждения были не столь уж незначительны. Где-то внизу работали на полную мощность наши помпы, выкачивая воду из залитого трюма. Судовые надстройки во многих местах приняли искаженные формы, разбитые и рассеченные, и трупы висели на рваном такелаже у боевых башен, пока санитары не успели их убрать. Мы получили две большие пробоины выше ватерлинии и одну маленькую посреди борта ниже ватерлинии и потеряли по меньшей мере тридцать человек. При обычных обстоятельствах мы бы уже могли с честью выходить из боя, но все мы знали, что сражение идет не на жизнь, а на смерть, и нам не оставалось ничего иного, кроме как продолжать бой. Мы вновь устремились на «Иво Химу», оставили сбоку вражеский броненосец и произвели маневр, благодаря которому при небольшой удаче смогли достать врага бортовыми орудиями, которые все еще находились в приличном состоянии.

Высокий вал вознес нас над водой, и под нами внизу показался «Иво Хима». Воды на палубе у него было больше, чем могли откачать помпы, и корабль начал уже крениться. Когда гигантская волна понесла нас вниз, мы открыли огонь.

«Иво Хима» затонул, не успев дать больше ни одного выстрела. Вода кипела и пенилась; мы еще видели, как нос упрямо задирается над водой, высовываясь над серо-зеленой поверхностью океана; затем и он исчез. Мы тотчас же дали полный вперед, чтобы водоворот не затянул нас под воду. В глубине прогремело несколько сильных взрывов, затем последовала еще одна волна, поднявшаяся на сотню футов в высоту; маленькие металлические обломки дождем посыпались на нашу палубу.

И снова на всем корабле поднялось ликование. Но оно слишком быстро оборвалось: огромная черная тень упала на нас из-под облаков. Перед своей гибелью «Иво Хима», должно быть, позвал по рации на помощь воздушный корабль. У нас почти ничего уже не осталось, чем можно было бы обороняться. Пулеметы задрали стволы наверх и принялись обстреливать корпус летающего броненосца. Я слышал беспрерывный стук, точно стучали шарики пинг-понга, когда наши пули отскакивали от металла, но эффект ничтожен: все равно, что комар пытается прокусить шкуру носорога. На наше счастье, это чудовище уже сбросило все свои бомбы и расстреляло тяжелые снаряды. Воздушный корабль открыл огонь из пулеметов. Пули подметали нашу палубу, отыскивая жертву в любом укрытии; враги устроили нам настоящую кровавую баню. Там, где только что стояли гордые ликующие ашанти, лежала теперь вздрагивающая, охваченная ужасом, истекающая кровью плоть.

Я прочитал имя на темном брюхе воздушного корабля — это был «Ботэни Бэй» — и нашел знак различия. Действие этого открытия было подобно удару под ложечку; он летал под добрым старым «Юнион Джеком», к которому добавили красную хризантему императорской Японии! Какая-то часть меня рвалась приветствовать этот корабль ликующим воплем, как старого друга, но другая полностью разделяла чувства моих товарищей по «Дингисвайо» — тех, кто столь отчаянно и безнадежно сопротивлялся. Теперь наше носовое орудие, своего рода современный «Длинный Том», было готово к бою, и когда «Ботэни Бэй» пролетал над нами, нам удалось произвести три или четыре выстрела и попасть в него. Мы пробили дыру прямо под главным пропеллером; на большее мы были не способны. Не обращая внимания на причиненные нами повреждения, корабль изящно развернулся в воздухе и снова зашел над нами. На этот раз я успел броситься за щит нашего теперь уже бесполезного 18-миллиметрового орудия, прежде чем пули вновь градом застучали по палубе.

Когда я поднял голову, я думал, что все кончено, но вместо этого увидел черно-белые знаки одного из наших воздушных крейсеров. Он мчался так стремительно, точно вышел из-под контроля человека, и серые дымные облака вырывались по всей длине его стройного корпуса: он открыл мощную канонаду. Один выстрел за другим таранил в бронированный корпус «Ботани Бэй», покуда бензиновый бак не был пробит в нескольких местах. Корабль качнулся сперва в одну, потом в другую сторону. Зрелище было столь же впечатляющим, сколь и страшным — огромное чудовище погибало прямо над нашими головами! Агоний воздушных кораблей я видел более чем достаточно, но никогда еще не был свидетелем картины, что можно было бы сравнить с гибелью «Ботани Бэй»! Он сотрясался, пытался вновь восстановить равновесие, терял высоту, затем вновь со свистом возносился в воздух почти до облаков, заваливался носом. Сотрясания развалили корабль, он рухнул в море, исчез в волнах, затем вынырнул, лежа на боку. Пар шипел, вырываясь из его люков. Он плыл по воде, как умирающий кит. Лишь немногие авиаторы сумели пережить эту катастрофу, но мы не стали брать на себя труд искать их. Наш воздушный корабль вновь поднялся в облака.

Несколько минут спустя, когда мы осматривали раненых и пытались оказать помощь тем, кого еще можно было спасти, пришла радиограмма с приказом вновь примкнуть к главному соединению, которое находится на позиции в нескольких милях от побережья Ньюфаундленда. Атлантическая битва закончилась, вражеский флот отступил, но сражение за Америку еще даже не началось.

Остатки нашего флота собрались следующим утром. Если мы и нанесли поражение австрало-японскому флоту, то потери наши, вероятно, были еще большими, нежели у побежденных. Осталась едва ли дюжина воздушных кораблей; что до подводных лодок, то способных маневрировать нашлось бы не более пяти, а от остального флота уцелело не более половины. Из оставшихся пятидесяти все имели повреждения; частью они были разрушены и находились в плачевном состоянии. «Дингисвайо» был, быть может, в лучшем состоянии, чем большинство родственных ему судов, хотя помпы его продолжали работать на полную мощность. Единственные, кто почти не получил повреждений, были те, кто под защитой темноты буксировал огромную плавучую тушу таинственного монстра подальше от опасности. Над нами дрейфовал «Чака»: генерал Гуд смотрел, как мы болтаемся на волнах беспокойного моря. Удушливый туман, больше похожий на дождь, сыпался с неба и еще больше ухудшал и без того мрачное настроение, охватившее всех. Гордые черно-красные львиные стяги, под которыми мы шли, каким-то образом здесь, в зимнем свете северной Атлантики, выглядели куда менее великолепно, чем под лучистыми африканскими небесами. В толстых свитерах и тяжелых пальто, с натянутыми на лица шапками стояли мы на палубе — замерзшие, измученные и усталые, в самом пессимистическом настроении. «Чака» передал по рации благодарность, но даже это не смогло поднять нашего настроения. Многие африканцы впервые узнали, что такое настоящие холода — те холода, что пробирают до мозга костей, морозят кровь в жилах, холода, которые не прогнать даже щедрыми порциями горячего грога.

Я стоял на мостике и беседовал с капитаном Омбуто о новых климатических условиях. Капитан как раз с большим неудовольствием переваривал известие о том, что температура кажется мне для этого времени года еще довольно высокой, когда пришло сообщение с «Чаки», касавшееся меня лично. Капитан прочел радиограмму, поднял брови и протянул мне листок. Капитан Омбуто, исключительно порядочный человек, никогда не проявлял по отношению ко мне неприязни, как это частенько позволяли себе его офицеры. Он говорил по-английски с сильным французским акцентом (перед войной он несколько лет служил в арабском военном флоте).

— Высокопоставленные персоны, кажется, очень беспокоятся о вас, Бастэйбл.

Радиограмма была подписана только названием флагмана. Она гласила: «Срочно необходимы данные о погибших и раненых офицерах. Что Бастэйбл? Отвечайте незамедлительно». Она была написана на английском языке, хотя среди ашанти «лингва франка» был именно французский.

Прежде чем передавать сведения на флагман, капитан Омбуто подождал, пока ему составят обстоятельный список погибших и раненых. В конце своего ответа он прибавил: «Бастэйбл невредим». Вскоре после этого пришло второе сообщение:

«Пожалуйста передайте всем мое сочувствие команде, потерявшей столько товарищей. Вы доблестно сражались и хорошо сделали свое дело. Отправьте Бастэйбла на флагман. Шлюпка уже выслана».

Текст был подписан просто «Гуд». Омбуто прочитал это послание мне вслух, пожал плечами, стянул шапку и поскреб свой лохматый затылок.

— До сих пор мисс Перссон была единственной из вашей расы, кто получил доступ на флагман. Вы идете в гору, Бастэйбл. — Он поднял вверх большой палец. — В самом буквальном смысле.

Вскоре после этого воздушная шлюпка опустилась на палубу «Дингисвайо». Я забрался в нее и ответил на салют замерзшего офицера Львиной Гвардии, который ею командовал. Бедняга выглядел продрогшим насквозь, и я подумал, что лучшим стимулом, какой только может найти Гуд, если ему потребуется провести своих солдат по Америке в южные штаты, стало бы обещание теплой погоды.

Прошло двадцать минут — и шлюпка пролетела через огромный кормовой шлюз «Чаки» и закрепилась в специальном ангаре на нижней палубе. Электрический лифт поднял нас в помещение гигантского корабля, и вскоре я уже стоял на мягком пурпурнокрасном ковре контрольной рубки. Помещение имело большие окна по всем стенам, однако они выходили не наружу, а на сам корабль, и сквозь них можно было видеть главную боевую палубу, где большие орудийные стволы высовывались в люки; на бомбовые шахты, теперь по большей части пустые; на усталых офицеров и солдат, стоящих на своих постах. Генерал Гуд, если судить по его виду, спал еще меньше моего, однако Уна Перссон выглядела необычайно свежей. Она приветствовала меня первой:

— Доброе утро, мистер Бастэйбл. Примите мои поздравления! Вы вышли из этой битвы живым!

Генерал Гуд с гордостью сказал:

— Это было, вероятно, самое ожесточенное и крупное морское сражение в мировой истории. И мы выиграли его, мистер Бастэйбл! Что вы теперь о нас думаете? Для вас мы все еще варвары, которые нападают только на слабых и беззащитных, на раненых и беспомощных?

— Ваши люди и ваши корабли сражались с большим мужеством и опытностью, заслуживающими всяческого уважения, — признал я. — И в этом случае, должен добавить, у вас есть все основания гордиться собой — ибо австрало-японский флот напал на нас, не дав себе даже труда приступить к переговорам.

— На нас? — Гуд мгновенно уцепился за это слово. — Следовательно, вы отождествляете себя с нашим делом.

— Я отождествляю себя с моим кораблем, — пояснил я, — пусть даже для меня на борту нашлось чертовски мало работы. Но я полагаю, что был все же наблюдателем, а не участником.

— Как вам угодно, мистер Бастэйбл, — сдался Гуд и провел рукой по своим седеющим волосам. — Я только что дал вам возможность сделать выбор. Мы как раз собирались обедать. Не хотите ли составить нам компанию?

Я сдержанно поклонился.

— Благодарю вас, — ответил я, — с удовольствием.

— Тогда идемте!

Он просунул руку под мой локоть и вывел меня из рубки, направляя к своей квартире, которая соединялась с мостиком коротким трапом. Здесь уже был приготовлен обед — роскошный выбор холодных закусок, перед которыми я не мог устоять. Превосходный белый рейнвейн был подан к столу, и я с удовольствием выпил стаканчик.

— Условия жизни на борту воздушных кораблей кажутся мне куда лучше, чем на морских, — заметил я. — Там, внизу, ледяной холод, и почти невозможно согреться, разве что в кочегарке. Старые броненосцы, которые ходили на угле, были, по меньшей мере, теплыми в любых климатических условиях!

— Ну что ж, завтра мы высаживаемся, — заявил Гуд, приступая к трапезе. — Но если на борту «Чаки» вы чувствуете себя лучше, то я буду только рад видеть вас своим гостем.

Я хотел уже было отклонить его приглашение, когда Уна Перссон, сидевшая рядом со мной в длинном коричневом бархатном платье простого покроя, накрыла мою руку своей.

— Пожалуйста, останьтесь, мистер Бастэйбл. Так вы сможете куда лучше наблюдать завоевание Нью-Йорка.

— Неужели Нью-Йорк непременно должен быть захвачен? Я слышал, там уже почти никто не живет.

— Несколько тысяч, — пояснил Гуд. — И примерно треть из них примкнет к нам, как только мы появимся, не сомневаюсь.

— Откуда вам знать это? — спросил я.

— Мои агенты очень неплохо поработали, мистер Бастэйбл. Вы забыли, что я поддерживаю связь со всеми Соединенными Штатами — в конце концов, это же моя родина…

Если у меня когда-либо и были сомнения в том, что Гуд способен взять Нью-Йорк, то как только мы вошли в гавань, некогда одну из самых больших и богатых в мире, все мои сомнения рассеялись. Нью-Йорк пережил еще более страшные бомбардировки, чем Лондон. Город был когда-то знаменит своими высотными строениями, переливающимися тысячью пестрых красок; теперь от них осталось только два или три — полуразрушенные, поврежденные взрывами, эти башни грозили в любой момент превратиться в груду обломков, погребая под собой жалкие намеки на то, что в былые времена здесь раскинулись широкие улицы, тенистые аллеи и многочисленные парки. Холодный ветер свистел в руинах, когда мы стали на якорь и наш воздушный флот занял позиции, чтобы отслеживать малейшие признаки сопротивления. «Чака» облетал Нью-Йорк раз за разом и при этом снижался порой до пятидесяти футов. Не оставалось больше сомнений в том, что развалины обитаемы. Костры горели в подвалах, оставшихся под рухнувшими бетонными стенами. Кучки людей, мужчин и женщин, одетых в лохмотья, мчались искать укрытия, как только тень нашего большого корабля скользила по ним; другие же оставались стоять и глазеть.

У меня складывалось впечатление, что в иных районах города царил своего рода порядок. Я видел грязные белые мундиры, солдат в странных шапках — своеобразных капюшонах, закрывавших также их лица. Однако ни одного выстрела не было сделано небольшими отрядами, которые быстро скрывались в тени, стоило нам приблизиться.

Летящие хлопья снега, грязного и уже наполовину прокопченного, делали эту картину еще более безотрадной.

— Я почти не вижу смысла в том, чтобы утруждать себя и завоевывать этот город, — сказал я генералу Гуду.

Вместо ответа он нахмурился.

— Речь идет о том, чтобы нанести удар по боевому духу возможных защитников — здесь и в других частях страны. — Почти фанатичное напряжение проступило на его черном лице. Он, не отрываясь, смотрел на руины. Время от времени он начинал говорить со странной смесью сожаления и удовлетворения: вот здесь была первая его квартира в Нью-Йорке, которую он снимал, когда работал на каникулах; вот эта куча проржавевших балок и рассыпавшихся камней некогда была знаменитым музеем или административным зданием. Безрадостно было слушать его. Испытывая отвращение, я отвернулся от иллюминатора и увидел, что за нашими спинами стоит Уна Перссон. На ее лице появилось выражение удивления и грусти, как будто она тоже, по-своему, сожалела, что ей довелось слышать издевательски-радостные замечания Цицеро Гуда.

— Через три часа стемнеет, — сказала она. — Может быть, лучше подождать до завтрашнего утра и тогда совершить посадку?

Гуд обернулся к ней, почти разозленный.

— Нет! Садимся немедленно. Пусть узнают тяжесть моей руки! — Он схватился за рупор и лающим голосом отдал распоряжения. — Приготовиться к посадке! Всякое сопротивление подавлять беспощадно! Сегодняшняя ночь — праздник для ашанти. Все, что найдете, — ваша добыча! Приведите мне предводителей восстания, как только они объявятся. Завтра мы летим дальше, на Вашингтон!

Полный сострадания, я вновь взглянул на развалины.

— Разве вы не можете пощадить их? — спросил я его. — Неужели они страдали недостаточно?

— Не для меня, мистер Бастэйбл. — Его голос звучал жестко. — Не по моей вине!

Всякие разговоры на эту тему он решительно прекратил и движением руки отослал меня и мисс Перссон.

— Если не можете разделить моего наслаждения, так, ради всего святого, не мешайте! Уходите, уходите прочь, оба! Сейчас я не желаю видеть ни одного белого!

Мисс Перссон была откровенно оскорблена, однако не возразила ни слова. Мы вместе оставили рубку и вдвоем отправились на другую палубу, откуда хорошо можно было видеть приземление.

Сперва сошла пехота, которую доставили на сушу воздушными шлюпками. Она в полном порядке выстроилась на развалинах набережной. Затем корабли спустили огромные сходни, и из носовых отсеков покатили с грохотом большие бронированные «сухопутные броненосцы». Казалось совершенно невозможным делом даже столь большому флоту, как наш, транспортировать через океан так много тяжелых машин. Они смели со своего пути все препятствия, выстроились клином и двинулись в глубь территории; их верхние башни разворачивались, грозя Нью-Йорку длинными стволами орудий; нижние башни медленно вращались, экипаж проверял, все ли работает нормально. Хотя во время атлантической битвы ашанти потеряли половину своих сил, они все еще располагали очень большой армией, и сомнительно было, чтобы Соединенные Штаты, разоренные ужасной гражданской войной, были еще в состоянии противопоставить им что-нибудь, хотя бы отдаленно равное по силе. США полностью зависели теперь от поддержки Австрало-Японской Федерации (а все мы были убеждены, что та предпримет еще одну попытку остановить генерала Гуда).

Вот когда мне, наконец, довелось увидеть, что скрывалось в гигантском брюхе баржи, которую мы тащили за собой всю дорогу из Африки. И лицо Уны Перссон напряглось, когда чудовище выкатилось в доки.

— Это результат моих расследований в Англии, мистер Бастэйбл, — проговорила она взволнованно. — Изобретение О’Бина, которое сочли чересчур страшным, чтобы даже в самый разгар войны пустить в производство. Смотрите!

Уже смеркалось. Где-то в недрах плавучего дока отвинтили болты, и одна боковая стенка баржи упала в море, другая — на пристань, вперед. Одна за другой демонтировались части баржи, покуда содержимое ее не освободилось. Это была огромная стальная машина, рядом с которой только что выгруженные броненосцы выглядели сущими карликами Она вся топорщилась орудиями, характеристики которых оставляли далеко позади все то, что мы имели на «Дингисвайо». На верхней палубе этой металлической пирамиды были вмонтированы четыре длинноствольные пушки, на второй палубе под ней разместились шесть таких пушек, на третьей — двенадцать, а на четвертой — восемнадцать. На пятой палубе была размещена целая батарея более маленьких орудий, примерно в треть величины остальных, предназначенных для обстрела в ближнем бою. На шестой ступени имелось примерно пятьдесят таких же орудий, в то время как седьмая и восьмая ступени были вооружены сотней современнейших автоматов, из которых каждый мог дать сто пятьдесят выстрелов в минуту. Кроме того, повсюду в броне были предусмотрены бойницы для снайперов. На каждой ступени имелись зарешеченные наблюдательные люки, и каждая огневая палуба могла поворачиваться независимо от остальных. Все орудия внутри башни имели независимый от остальных и очень широкий сектор обстрела. Все в целом было водружено на стальные колеса, из которых самые маленькие были по меньшей мере вчетверо больше человека, и на множество станин, каждая с десятью колесами, так что огромная машина при необходимости могла двигаться вперед, назад, в стороны. При такой величине колес и таком огромном весе она могла сравнять с лицом земли любую преграду.

Это и было тайное оружие генерала Гуда. Создание такой махины, должно быть, поглотило половину богатств Африки и Европы, вместе взятых. Никогда прежде не было на земле такого огромного подвижного предмета (да и неподвижного подобных размеров тоже!). Владея Левиафаном, Черный Аттила непобедим, в этом я был убежден. Ничего удивительного, что он был готов пожертвовать остатками своей завоевательской армии, чтобы только спасти этого монстра.

«Тайное оружие» действительно являло собой символ последней битвы на земле, Армагеддона. Выброшенный на берег Левиафан[45], чудовище, способное уничтожить все, что только ни повстречается на его пути, закованный в сталь гигантский дракон, с ревом предающий смерти все, что только оказывает ему сопротивление. Его мерцающая, серо-голубая броня носила на четырех сторонах каждой огневой палубы красный круг с черным, поднятым на задние лапы львом Ашанти, символом могучей, мстительной Африки — Африки, которая вспомнила о миллионах черных рабов, которых втискивали в вонючие корабельные трюмы, чтобы они воплощали на этой земле мечты белых, — Африки, дождавшейся своего часа, чтобы натравить кошмарную тварь на потомков тех, кто мучил, оскорблял ее народы, держал их в страхе, столетиями эксплуатировал и убивал.

И если такова справедливость, то она действительно была ужасной!

Когда я смотрел, как Земной Левиафан топчет сталь и бетон с той же легкостью, с какой мы мнем ногами траву, я думал не только о судьбе, ожидающей Америку, но и о том, что станется с остальным миром, и в особенности с Бантустаном, если Гуд осуществит здесь все свои планы.

Создав такое чудовище, он, как мне казалось, будет снова и снова пускать его в дело. В конце концов, Земной Левиафан сам превратится в «царя над всеми сынами гордости» и будет покорять сильных мира сего, покуда ничего живого больше не останется на свете. Разумеется, подобный исход чрезвычайно соответствовал бы логике этого мира, и я не видел вокруг решительно ничего — кроме разве что идеальных представлений, воплощенных Бантустаном, — что могло бы противостоять этой логике. Затем я подумал о своем моральном долге: сделать все возможное, чтобы сорвать страшный захватнический план Гуда! Однако убийство одного человека не казалось мне теперь подходящим решением. Занятый этой дилеммой, я повернулся к сцене спиной. Спустилась ночь, и сильные прожектора Земного Левиафана пронзили темноту, как ужасные глаза.

Мисс Перссон сказала мне что-то, но я не расслышал. Совершенно растерявшийся, я, шатаясь, уходил с наблюдательной палубы в убеждении, что спустя короткое время она и я останемся последними людьми нашей расы.

Земному Левиафану потребовалось всего лишь пять часов, чтобы, точно утюгом, пройтись по Нью-Йорку и превратить его в гладкую почву. И это в буквальном смысле. Чудовищная машина Гуда непрерывно ездила по руинам взад и вперед, разваливала немногие еще стоявшие высотные здания и вела сокрушительный кинжальный огонь по позициям тех, кто оказывал сопротивление. Цветное население Нью-Йорка, которое уже до нашего прибытия боролось с белыми, немедленно собрались под черно-красными знаменами Гуда, и около полудня немногие из оставшихся в живых защитников были согнаны в одно место и допрошены. Офицерам Гуда требовалась информация о других очагах сопротивления в стране.

Гуд пригласил меня присутствовать на одном из таких допросов, и я принял его приглашение в надежде замолвить слово за бедных парней, попавших в руки ашанти.

Гуд был облачен в великолепный мундир — тоже багряно-красный и черный, с бесчисленным количеством золотых и серебряных шнуров и швов, украшенный теми же перьями, что шлемы Львиной Гвардии. Гуд доверительно сказал мне, что подобное фанфаронство полностью противоречит его природе, но вынужден идти на это, поскольку враги, как и союзники, ожидают именно такого стиля. Он не выпускал из руки кривого меча, и за его пояс были заткнуты два длинноствольных пистолета. Пленные допрашивались в остатках погреба одного из домов на Вашингтон-Сквере. Они были ранены — изголодавшиеся, грязные и полузамерзшие люди. Белые капюшоны (здесь было распространено суеверное убеждение, что такие капюшоны спасают от заразы) были сорваны с их голов, и неряшливо сшитые из мешковины одежды были разорваны и заляпаны кровью. Должен признаться, что я вовсе не испытывал гордости за этих представителей моей расы. Какие бы условия существования ни сложились сейчас в Нью-Йорке, эти типы всегда были портовыми крысами и, вероятно, остались в живых только благодаря своей жестокости и цепкости. Они вопили, плевались, верещали в лицо захватившим их ашанти, и язык у них был самый мерзкий, какой я только слышал. Мисс Перссон стояла поблизости, и я отдал бы все на свете, чтобы только ей не приходилось выслушивать все эти отвратительные проклятия и оскорбления.

Предводитель этой группы (сам себе он присвоил титул губернатора) имел прозвище Гувер, и его товарищи обращались к нему «Спид». Это был типичный образчик выкормыша узеньких переулочков Нью-Йорка. Такие люди готовы на любое преступление, покуда вероятность быть пойманным на месте невелика. Последнее было большими буквами написано на его хитром, искаженном от ненависти лице. Без сомнения, прежде чем всплыть на поверхности мутной пены в качестве «губернатора», «старина Гувер» занимался тем, что грабил слабых и беззащитных, нападал на детей и стариков и вел переговоры с предводителями более крупных бандитских шаек города. И все же я испытывал к нему известное сострадание. Он бушевал, ругался и в конце концов обратил свое внимание на меня.

— А что до тебя, любимчик ниггеров, ты всего лишь сраный предатель! — Это было единственное принадлежащее ему выражение, какое я могу повторить. Он плюнул в мою сторону, затем повернулся к лейтенанту с кротким лицом, который его допрашивал (кажется, его звали Азума). — Мы знали, что вы придете, ниггеры, мы слышали об этом уже несколько месяцев назад и подготовились. У вас, говорят, планы есть — да, у вас получится! — Он захихикал. — Пушки вы стибрили у белых, но вот как с ними обращаться, вам невдомек. Скоро из ваших задниц повысовываются белые флаги. Чтоб победить белых, нужно иметь побольше вашего!

Но все его проклятия оставались невнятными, и вскоре лейтенанту Азуме стало ясно, что продолжать допрос мало смысла.

Мне тоже не слишком нравилось слушать, как этот подонок обзывает меня «сраным предателем», и все же в том, что он сказал, было зерно истины. Я до сих пор ни слова не сказал, ни пальцем не шевельнул, чтобы попытаться остановить Гуда.

Теперь я произнес:

— Я хотел бы попросить вас, генерал Гуд, сохранить жизнь этим людям. В конце концов, они военнопленные.

Гуд обменялся с лейтенантом Азумой веселым и злым взглядом, в котором светилось злое веселье.

— Но они не представляют собой никакой ценности, чтобы щадить их, мистер Бастэйбл, — ответил он. — Какую пользу мы можем извлечь из подобного рода господ?

— У них есть право жить, — возразил я.

— Они вряд ли согласились бы с вами, если бы вы вздумали замолвить перед ними слово за меня, — холодно сказал Цицеро Гуд. — Вы же слышали замечание Гувера насчет «ниггеров». Если бы ситуация была обратной, как вы думаете, стали бы они прислушиваться к вашим просьбам?

— Нет, — сказал я. — Но если вы хотите доказать, что вы лучше Гувера, то подайте пример.

— Типично европейская этика, — заметил Гуд и безрадостно рассмеялся. — Но у нас нет никакого намерения убивать их. Мы оставим их под опекой наших друзей. Пусть трудятся над созданием Нового Бенина, как будет отныне называться этот город!

С этими словами он вышел из погреба и снова рассмеялся жутковатым смехом — так умел смеяться только он один.

Так шла армада Гуда из Нью-Йорка. Я был теперь пассажиром на одном из небольших броненосцев. Следующей нашей целью стала Филадельфия, где Гуд, по его словам, хотел освободить черных. Положение чернокожих в Америке было в эти дни, как я должен признать, в высшей степени плачевным. Белые снова превратили черных в козлов отпущения, мстя им за свое трудное положение. Суеверие, благодаря которому большинство белых носили эти странные капюшоны, состояло в том, что негры считались каким-то образом «грязнее» белых. По мнению белого населения, именно черные ответственны за распространение послевоенных эпидемий заразных болезней. Во многих частях Соединенных Штатов на чернокожих охотились как на диких зверей и сжигали их живьем, если только удавалось схватить — основанием для такого чудовищного поведения было убеждение, что только так можно предотвратить дальнейшее распространение эпидемии. По какой-то причине черные действительно были менее восприимчивы к последствиям применения бактериологического оружия, и в извращенной логике белых это был последний штрих к тому, чтобы объявить черных «разносчиками» всех заболеваний. Уже свыше двух лет группы черных под предводительством агентов Гуда организовались в ожидании интервенции ашанти. Утверждение Гуда о том, что он собирается освободить черных, не было так уж безосновательно.

Тем не менее я держался того убеждения, что все это не может оправдать действий Гуда.

С Земным Левиафаном во главе завоевательская армия грабила и предавала огню лежащие на ее пути штаты Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильванию, и где она ни останавливалась, повсюду водружала свой черно-красный стяг и оставляла гарнизоны черных управлять захваченной территорией.

Во время битвы, при которой вся Филадельфия была разрушена и почти все мужчины, женщины и дети белой расы были убиты громовым обстрелом пушек Земного Левиафана, я наконец нашел возможность «дезертировать» из черной орды. Сперва я оторвался от конвоя, приписанного к моему броненосцу, затем мне посчастливилось найти бесхозную лошадь.

Я намеревался отправиться в Вашингтон, чтобы предупредить тамошних защитников, рассказав им о предстоящем кошмаре. Кроме того, я хотел, если это возможно, обсудить методы, с помощью которых можно будет вывести из строя Земного Левиафана. Мой единственный план заключался в том, чтобы заманить чудовище к краю пропасти: он рухнет туда и сам себя разнесет на части. У меня, естественно, не имелось ни малейшего представления о том, как это сделать.

Моя скачка от Филадельфии до Вашингтона представляла собой, вероятно, своего рода рекорд. По стране бродили отряды черных солдат и белых солдат. В моем мундире армии ашанти я был дичью для тех и других, и, попади я в руки белых, которые сочли бы меня предателем, я испытал бы куда худшие мучения, чем в руках черных. Но, по счастью, я избежал плена и добрался до Уилмингтона, который почти не пострадал от бомбежек и обстрелов и производил впечатление одичания и заброшенности, как многие американские «города-призраки». На песчаном побережье я снял свой черный форменный пиджак и выбросил его (хотя было все еще довольно холодно), в одной только трикотажной рубахе и рейтузах уселся на свою лошадь и начал искать местных предводителей белого населения.

Они первыми обнаружили меня. Я осторожно шел по одной из главных улиц, когда внезапно они выскочили со всех сторон. На них были эти жутковатые белые капюшоны, напоминавшие о временах старого рыцарства Юга, Ку-Клукс-Клана, которыми я увлекался в детстве. Они спросили меня, кто я такой и что делаю в Уилмингтоне. Я сказал им, что непременно должен говорить с их предводителем, что у меня ужасные новости о Черном Аттиле.

Вскоре после этого я уже находился в большом административном здании, которое человек по имени «Бомбардир» Кеннеди использовал в качестве своей главной квартиры. Прозвище он получил благодаря, как я узнал позднее, своей способности создавать взрывные устройства из самого разного материала. Кеннеди уже слышал обо мне и только большим усилием воли не поддался желанию пристрелить меня на месте. Но он допросил меня, внимательно выслушал и, как мне показалось, совершенно убедился в том, что я говорю правду. Он сказал, что давно планировал отправить свою маленькую «армию» в Вашингтон, чтобы усилить растущее число защитников города. Не повредит, добавил он, если я пойду с ним, однако предупреждает: если хоть что-нибудь намекнет ему на то, что я здесь шпионю для Гуда, я умру точно так, как умирает любой негр в этой местности. Я понятия не имел, что он имеет в виду, и единственное разъяснение, которое я получил, была короткая фраза одного из солдат армии Кеннеди:

— Не слыхал еще в своей Англии о «Прикончить-Либо-Шлепнуть», парень? Тебя или спалят живьем или перережут глотку.

Белым удалось восстановить старую железнодорожную сеть, большинство участков которой пережили войну, и локомотивы еще ходили, пусть даже не на угле, а просто на дровах. План Кеннеди заключался в том, чтобы доехать со своей армией до Вашингтона (поскольку существовала прямая ветка).

На следующий день мы погрузились в большой старомодный поезд: Кеннеди и я заняли места на платформе у водителя локомотива и кочегара, потому что Кеннеди сказал мне:

— Не хочу рисковать и выпускать тебя из виду хотя бы на минуту.

Вскоре локомотив уже раскочегарился и поезд покатил на Вашингтон; в Балтиморе он остановился в первый раз, потому что Кеннеди рассчитывал взять на свой поезд еще один большой отряд.

Пока мы ехали по опустевшей стране, Кеннеди рассказывал мне кое-что о своей жизни. Он утверждал, что до катастрофы был очень богатым человеком, миллионером. Его семья происходила из Ирландии, и он испытывал величайшее отвращение к англичанам, которые в его списке врагов шли сразу же вслед за «ниггерами». Он считал, что именно англичане виновны во всем зле, которое творится в мире. Мне бросилось в глаза разительное противоречие: Кеннеди так горячо защищал одно национальное меньшинство — ирландцев, и в то же время по отношению к другому испытывал столь жгучую ненависть.

Кеннеди между делом рассказал мне, что в Вашингтоне уже разрабатываются планы обороны против Черного Аттилы.

— У них есть еще туз в рукаве, который попортит черномазому все дело, — заявил он с широкой улыбкой, однако растолковать свое замечание подробнее отказался, и у меня сложилось такое впечатление, что он и сам толком не знает этого плана.

Кеннеди, кроме того, слышал о вероятности получить поддержку от австралийско-японского флота, который, как он узнал из заслуживающих доверия источников, уже стоит на якоре в Чесапикском заливе.

Я выразил сомнение в том, что что-либо вообще может устоять против Земного Левиафана Черного Аттилы, но на Кеннеди все это не производило впечатления. Он лишь сморщил нос и заявил, «что есть не один способ остричь у черномазого шерсть за ушами».

Дважды поезд останавливался, загружая дрова. Мы все ближе и ближе подходили к Балтимору. Город находился всего в часе езды, когда перед нами появился эскадрон броненосцев, обстрелявших поезд. Над броненосцами развевались львиные знамена ашанти. Они вырвались далеко вперед от главных частей (вероятно, ашанти каким-то образом узнали, что к Вашингтону движется транспорт, перевозящий вооруженные отряды белых). Я видел, как длинные стволы боевых башен выплевывали красное пламя и белый дым. Множество снарядов взрывались вокруг нас. Водитель поезда предложил затормозить и сдаться, поскольку держался мнения, что шансов у нас нет. Но Кеннеди, каким бы жестоким, тупым и необразованным он ни был, мог быть кем угодно, только не трусом. Он приказал каждому стрелять из поезда самым крупным калибром и велел водителю выжать из старой развалины максимальную скорость и мчаться прямо на колонну черных машин. Те в свою очередь теперь заняли позиции на крутых склонах по обе стороны рельсов, готовые обстреливать нас сверху, когда мы поедем мимо.

Я невольно вспомнил старую гравюру, которую как-то видел, — думаю, это был плакат шоу Буффало Билла «Приключения на Диком Западе» — где индейцы нападают на поезд. Броненосцы могли развивать ту же скорость, что и мы, потому что поезд тащил большое количество вагонов, и башни машин ашанти вращались очень быстро, обстреливая нас практически под любым углом. Снаряд за снарядом летели в поезд, но он безостановочно мчался дальше и наконец ворвался в длинный туннель, куда танки заехать не могли.

Оказавшись в туннеле, мы почувствовали большое облегчение, и водитель локомотива стал говорить, что надо бы нам остановиться и спрятаться в середине туннеля в надежде, что вражеские машины откажутся от преследования. Но Кеннеди назвал его план идиотским.

— Они обложат нас с обеих сторон и выкурят, дурак! — сказал он. — Или пробурятся сверху, у них же есть эти кротовые машины, которые прогрызают любой грунт. Если мы останемся здесь, мы будем точно кролики в ловушке.

Я считал, что его аргументы звучат совершенно разумно, хотя, конечно, на земле наши шансы едва ли были лучше. И вот поезд помчался дальше и вскоре вновь оказался на дневном свету, где его ожидало с полдюжины броненосцев. Боевые машины Гуда направили уже свои орудия прямо на отверстие туннеля. Я никогда не пойму, как наш локомотив ухитрился промчаться сквозь эту канонаду, но он сделал это, пусть даже ценой снесенной крыши и простреленных стен. Тендер горел ясным пламенем, потому что туда попала зажигалка.

Другие части поезда выбрались из переделки далеко не так удачно.

Одна граната попала в соединение, которое связывало нас с поездом, и мы, после головокружительного рывка, помчались прочь с чудовищной скоростью, едва не сваливаясь с рельс. Без груза остальных вагонов нам быстро удалось оторваться от броненосцев. Я обернулся, чтобы поглядеть, как сражается наша армия против бронированных боевых наземных кораблей. Их наголову разбили.

Затем мы проехали поворот и вся трагическая сцена осталась позади. Одно мгновение Кеннеди выглядел совершенно разбитым, затем пожал плечами. А что ему оставалось?

— Ну и ладно, — сказал он. — Тогда не будем делать остановку в Балтиморе, вот и все.

Непостижимым образом Вашингтон избежал худшей участи, постигшей другие большие города. Правительство и все министерства давно были эвакуированы из столицы, едва лишь приближение войны стало реальностью, и перебрались в подземные бункеры далеко в Аппалачах. Поскольку Вашингтон, таким образом, утратил свое прежнее стратегическое значение, большая часть его знаменитых памятников, монументов и небоскребов все еще сохранились. Эти здания, выстроенные в перегруженном неогеоргианском, неоклассицистическом стиле, — дань дурному вкусу, присущему великодержавному менталитету — были видны уже издалека, когда мы на нашем локомотиве прибыли к предместьям города. Вскорости нас остановили на заставе. Эти заставы были воздвигнуты всего неделю назад, никак не больше, и однако же я был поражен их стабильностью. Они были выстроены из кирпича, камня и бетона, усилены аккуратно выложенными вокруг мешками с песком и, по моим оценкам, окружали весь внутренний город. Документы Кеннеди были в полном порядке. Кроме того, трое часовых на заставе узнали его и приветствовали как героя. Нас пропустили, и мы двинулись к центральному вокзалу, где и передали наш локомотив местным властям. Нас проводили по широким безликим улицам к Белому Дому, где нынче располагалась резиденция «президента» Пенфилда. Знаменитые деревья все были повалены на строительство застав. Этот Пенфилд когда-то был довольно большой шишкой в дипломатическом корпусе. Теперь же, в стране, охваченной послевоенной истерией, он быстро сообразил, как извлечь для себя выгоду. Возможно, он первым догадался привлечь на службу «белые капюшоны».

Служащие Белого Дома проводили нас в рабочий кабинет «президента», обставленный превосходной мебелью в старинном колониальном стиле. Эта комната пробуждала во мне такое ощущение, будто ничто не изменилось со старых добрых времен. Единственное различие состояло в запахе и в человеке, бездельно развалившемся в кресле у письменного стола возле окна. Вонь сочли бы отвратительной даже в одной из пивнушек Ист-Энда: смесь перегара, табачного дыма и человеческого пота. Пенфилд мог похвалиться бесформенно жирной тушей и красным лицом, которое несло на себе все признаки развратной жизни и излишеств. Одетый в полный генеральский мундир (пуговицы форменного кителя лишь ценой героических усилий сходились на необъятном брюхе), он сделал нам приветственный жест десницей, в которой держал сигару; шуйцей же, сжимающей стакан, пригласил садиться.

— Я рад, что ты все же явился, Джо, — сказал он, обращаясь к Кеннеди, с которым был хорошо знаком. — Наливай себе сам, коли хочешь.

Меня он игнорировал.

Кеннеди подошел к бару и налил себе большой бурбон.

— Мне так жаль, что я не смог привести тебе еще людишек, — сказал он. — Ну, об этом-то ты уж наслышан, Фред, не правда ли? Нас обстреляла целая свора этих чертовых броненосцев. Повезло нам, что мы вообще дотащили сюда свои задницы.

— Да, слыхал, слыхал. — Пенфилд направил свои маленькие ледяные глазки на меня. — А это ниггеровский прихвостень, не так ли?

— Лучше бы мне самому вам объяснить, — сказал я, хотя мне вдруг стало противно оправдываться. — Я примкнул к окружению Цицеро Гуда с тайным намерением положить конец его человеконенавистнической деятельности.

— И как вы себе это представляли, Бастэйбл? — спросил Пенфилд, наклоняясь вперед и подмигивая Кеннеди.

— Первоначальный мой план состоял в том, чтобы убить его, — спокойно сказал я.

— Но вы же этого не сделали!

— После того, как на сцену выступил Земной Левиафан, мне стала очевидна вся бессмысленность этого убийства. Гуд — единственный, кто держит в узде черную орду. Убить его означало бы только ухудшить положение белых в Америке.

Пенфилд скептически фыркнул, глотнул из своего стакана и прибавил:

— И как вы собираетесь это доказать? И как вы вообще можете убедить нас в том, что не работаете на Гуда и не намерены убить меня?

— Никак, — признал я. — Но я хотел бы обсудить с вами варианты борьбы с Земным Левиафаном. Его необходимо вывести из игры. Ваши бетонные стены остановят чудовище с тем же успехом, как если бы они были сделаны из бумаги. Вот если бы вы выкопали глубокие рвы, нечто вроде ловушек на гигантского зверя — вот тогда мы смогли бы, по крайней мере, ненадолго вывести его из боя.

Но «президент» Пенфилд только глупо ухмыльнулся и покачал головой.

— Мы далеко опередили вас, Бастэйбл. Знаете, нас защищает не одна только стена. У нас есть кое-что побольше. Вы видели только нашу так называемую «переднюю линию обороны».

— Нет ничего достаточно прочного, чтобы остановить чудовище, — повторил я.

— А, не знаю. — Пенфилд снова бросил на Кеннеди один из своих таинственных взглядов. — Не прогуляться ли тебе с ним разок, Джо? Думаю, мы можем ему доверять. Он все-таки из наших.

Кеннеди не выражал столь глубокой уверенности в этом.

— Ну… если ты так считаешь…

— Разумеется! У меня чутье. Парень в полном порядке. Ну, немножко заблуждается… с фантазиями у него не очень… Но он же все-таки англичанин… Он вполне приличный тип. Добро пожаловать в Вашингтон, мистер Бастэйбл! Вы увидите, как мы смешаем с дерьмом этот черный сброд.

Мы покинули Белый Дом на коляске, запряженной лошадьми, которую любезно предоставили в наше распоряжение. Кеннеди с некоторой гордостью заявил мне, что Белый Дом превращен в хорошо укрепленный арсенал и что каждое из окружающих его помпезных зданий буквально нашпиговано всеми крупнокалиберными орудиями, какие еще оставались в Соединенных Штатах.

Однако взгляд мой притягивала вовсе не архитектура, и заинтересовался я отнюдь не деталями оборонительной программы. Нет, меня занимало то, что мы, проезжая в двуколке, видели на улицах. В Вашингтоне постоянно проживало большое черное население. И теперь белые использовали это население в своих целях. Я видел изможденных, едва ли не умирающих от голода мужчин, женщин и детей, которые цепями на шее, вокруг запястий и щиколоток были скованы между собой. Они тащили на себе тяжелые грузы: камни и мешки с песком для оборонительных сооружений. Передо мной разыгрывались настоящие сцены из рабовладельческого прошлого: истекающие потом изможденные черные рабы в буквальном смысле слова трудились на износ под присмотром жестокого белого с длинным кнутом в руке, который тот с явным удовольствием то и дело пускает в ход. Я никогда не ожидал увидеть подобное в двадцатом веке! Я был просто в ужасе, однако прилагал все усилия, чтобы не выдавать своих чувств Кеннеди. А тот словно не замечал происходящего.

Не раз и не два я содрогался и пытался подавить тошноту, когда видел какую-нибудь несчастную, полураздетую женщину, падающую на землю. Мне было мучительно видеть, как обращались с этими людьми: пинали или били кнутом, покуда они снова с трудом не поднимались на ноги или же их не утаскивали товарищи по несчастью. Один раз я видел, как упал подросток, почти мальчик. Не оставалось никаких сомнений в том, что ребенок умер, и однако же те, кто был скован с ним цепями, продолжали тащить его за собой, не прекращая работы.

Я попытался совладать с отвращением и сказал так холодно, как только мог:

— Теперь понимаю, каким образом вам удалось столь быстро воздвигнуть эти стены. Вы снова ввели рабство.

— Ну что ж, можно назвать и так. — Кеннеди ухмыльнулся. — Черные, как и мы все, выполняют общественные работы. Они тоже должны вносить свой вклад в дело возрождения страны. Да и кроме того… — При этом он посерьезнел. — Подобные работы черные до сих пор выполняют лучше всех. А для большинства из них ничего лучше и не придумать. Они думают и чувствуют совсем не так, как мы с вами, Бастэйбл. Ну, это как с рабочими. Отберите у какого-нибудь пролетария его завод, и он становится сварливым, раздражительным и несчастным. И в конце концов умирает с тоски. Ну, и с черными то же самое.

— Что так, что так — судьба их не меняется, — заметил я.

— Ясное дело. Но таким образом они, по крайней мере, принесут хоть немного пользы.

Пока мы ехали по улицам Вашингтона, я, должно быть, успел увидеть несколько тысяч цветных. Некоторые, очевидно, были личной прислугой и потому находились в немного лучшем положении, нежели их товарищи по несчастью. Но большинство были скованы между собой. Все они были покрыты потом, хотя погода стояла довольно-таки морозная. На их лицах застыло выражение безнадежности. При виде их у меня не было ни малейшего повода испытывать гордость за мою расу. Непроизвольно я вспоминал достоинство, даже некоторое высокомерие, с каким держались ашанти.

Эти мысли я тотчас же подавил, однако они возвращались снова и снова и с каждым разом все более настойчиво. Нет никакой справедливости в том, чтобы порабощать людей и обходиться с ними столь сурово, с какой бы стороны несправедливость ни исходила. И все же мне приходило на ум, что в политике Гуда лежало зернышко правосудия, ибо он лишь выплачивал долг, в то время как люди, вроде Пенфилда и Кеннеди, напротив, действовали из побуждений звериной жестокости.

Я осторожно сказал:

— Но разве в экономическом отношении это выгодно — заставлять их трудиться так беспощадно? Они представляли бы из себя большую ценность, если бы с ними обращались немного лучше.

— Вот логика, которая приводит к гражданской войне, мистер Бастэйбл, — заявил Кеннеди таким тоном, точно разговаривал с ребенком. — Если вы хоть раз позволите себе думать подобным образом, то рано или поздно они придут к мысли, что заслуживают такого же обращения, что и белые, и тогда мгновенно возвратится старое социальное зло. Да и кроме того… — Он широко улыбнулся. — Не так уж много смысла вообще заботиться о здоровье вашингтонских ниггеров. Скоро вы убедитесь в этом.

Теперь мы подошли совсем близко к одной из стен. Здесь, как и повсюду, с нечеловеческой быстротой трудились большие группы негров, которых подгоняли надсмотрщики. Для меня не существовало больше загадки в том, как это Вашингтону удалось в столь короткое время соорудить свои защитные валы. Я все пытался заставить себя вспомнить о том, что делал Гуд с белыми в Скандинавии. Но даже эти преувеличенные и еще более разукрашенные самим Гудом (в целях усиления «ужасного» имиджа) фантазии просто бледнели в сравнении с действительностью нынешнего Вашингтона!

Когда мы проезжали мимо стены, я заметил наверху большие клетки, вроде тех, в каких перевозят цирковых зверей. Указав на них, я спросил Кеннеди, что они обозначают.

Он противно ухмыльнулся, откинулся и зажег сигару:

— Они, мистер Бастэйбл, и есть наше секретное оружие.

Поначалу я даже стал просить его разъяснить мне это замечание подробнее. Судьба черных наполняла меня глубочайшей скорбью. Я сказал Кеннеди, что устал и хотел бы отдохнуть. Двуколка развернулась и доставила меня в отель, расположенный в двух шагах от Капитолия, где мне выделили комнату с видом на парк.

Но даже здесь я постоянно получал все новые и новые доказательства нечеловеческой жестокости белых. Метрах в ста находилась большая яма с негашеной известью. Время от времени с больших телег туда вываливали трупы и умирающих людей.

А я еще думал, что прошел через ад в Южной Англии! Только теперь я узнал, что видел тогда лишь преддверие ада. Именно здесь, где некогда был провозглашен символ веры свободомыслия, где было во всеуслышанье заявлено о том, что все люди созданы равными, где, как казалось, претворялись в жизнь идеалы века Просвещения, — именно здесь воистину разверзлась глубочайшая пучина ада.

И этот ад был создан во имя моей расы! Во имя этой расы я взбунтовался против Гуда и черной орды.

Я плохо спал в отеле и на следующее утро попытался добиться аудиенции у «президента» Пенфилда в Белом Доме. Но мне передали, что он слишком занят, чтобы принять меня. Я принялся бродить по улице, однако там видел чересчур много такого, от чего у меня сводило желудок. Гнев мой рос. Я чувствовал себя глубоко оскорбленным. Я хотел протестовать у Пенфилда и требовать у него снисхождения к черному населению. Он должен подать пример великодушия и терпимости своим приверженцам — «белым капюшонам». Ганди прав. Есть только одна возможность правильного поведения, пусть даже на короткий срок это вступает в противоречие с твоими личными интересами. Не подлежит сомнению, что великодушие, человечность, дружелюбие, справедливость по отношению к другим — все это послужит более долгосрочным выгодам. Презрение к людям, к собратьям по роду человеческому, которое олицетворял собой Пенфилд, ведет лишь к одному: угрозе истребления всего человечества. «Справедливых» же войн не может существовать вовсе, ибо по своей природе война является актом несправедливости против единичного человека, против личности. Зато злых и несправедливых войн в переизбытке. Морально и духовно разложившиеся люди — вот кто развязывает их. Постепенно я приходил к убеждению, что такова дефиниция каждого, кто воюет. Невзирая на мотивы, которыми они руководствуются; на идеалы, которые они защищают; «угрозу», от которой они хотят избавиться, — не может быть для них никакого оправдания.

Ганди говорил, что насилие вызывает только насилие. Дело выглядело для меня так, будто я доказал эту теорему собственной шкурой. Я понял, каким был совсем недавно. Я сам развивал в себе жестокость и презрение к людям, приняв решение убить Гуда.

И как раз в тот момент, хуже которого для раздумий не подберешь, я почувствовал, что мысли буквально рвут меня на части. Я был просто вне себя, и тяжким грузом лежало на мне бессилие что-либо предпринять.

Я ушел из центрального района города и бродил теперь по жилому кварталу, застроенному теми прекрасными домами с террасами, что напоминали мне наши английские площади и улицы эпохи Регентства. Но здесь здания пришли в страшное запустение. Ставни по большей части были забиты, и, судя по всему, двери можно было открыть только ценой неимоверных усилий. Я предположил, что здесь проходили бои, однако не с армией захватчиков, а между черными и белыми.

И снова я задумался над назначением звериных клеток на городских стенах. Завернув за угол, я остановился перед длинным рядом черных рабочих, которые, скованные между собой за щиколотки, тащились по середине улицы и волокли телегу с большими колесами — на ней покачивалась гора мешков с песком. Среди этих людей не нашлось бы никого, кто не истекал бы кровью под ударами кнута вооруженных надсмотрщиков. Многие лишь с трудом передвигали ноги. Судя по их виду, скоро они тоже созреют для ямы с негашеной известью. И все-таки они пели. Они пели, как пели бы христианские мученики по дороге к римским аренам. Это была жалобная песня, слова которой поначалу трудно было разобрать. Белые люди с белыми капюшонами на лицах орали, чтобы те прекратили. Под капюшонами голоса звучали приглушенно, однако кнуты были куда красноречивее. Но черные не замолкали, и теперь я начал понимать отдельные слова.

Разумеется, не составляло никакого труда догадаться, что песня была о Цицеро Гуде. Целью ее было выводить белых из равновесия. Припев повторял высокий красивый парень, который каким-то образом сумел поднять голову и держать плечи расправленными, сколько бы сильных ударов на него ни обрушилось. Достоинство и мужество этого юноши находились в таком резком контрасте с истеричным и трусливым поведением белых, что я мог лишь восхищаться им.

Однако я думал, что эти люди обречены. Они упрямо не прекращали пения, и «белые капюшоны», опустив кнуты, взяли с плеч винтовки.

Шествие остановилось.

Пение смолкло.

Один из белых сорвал с лица капюшон. Его рот кривился от ненависти. Надсмотрщик едва перевалил за свою семнадцатую весну. Подняв ружье к плечу, он ухмыльнулся:

— Ну так что, будем распевать дальше?

Высокий чернокожий парень набрал полную грудь воздуха, понимая, что это его последний вздох, и пропел первую строчку нового куплета.

В это мгновение я импульсивно толкнул белого юношу и всем весом упал на него, так что выстрел прогремел в воздух. Падая, я схватился за ружье. Я слышал удивленные вопли; затем последовал выстрел. Я видел, что пуля попала в моего противника, и использовал его тело в качестве прикрытия. Я открыл огонь по белым капюшонам.

Я не продержался бы и минуты, если бы тот рослый чернокожий не испустил бы ликующего вопля и не направил бы своих товарищей против белых. Те неосмотрительно повернулись к черным спиной, поскольку я занимал все их внимание.

Одно мгновение я видел колыханье белых капюшонов в море черных лиц. Слышал еще несколько выстрелов. Затем все было кончено. Белые лежали мертвыми на мостовой, а черные забрали их ружья и выстрелами сбивали цепи со своих ног. Я не знал, как они отнесутся ко мне, и стоял настороженный, готовый в случае необходимости к бегству.

Но черный парнишка улыбнулся мне:

— Спасибо, мистер. А почему на вас капюшона нет?

— Да я и не носил его никогда, — сказал я и добавил: — Я — англичанин.

Должно быть, последнее заявление прозвучало достаточно высокопарно, потому что в ответ парнишка громко расхохотался:

— Мы бы, наверное, куда лучше смотрелись бы не на середине улицы, а где-нибудь в подворотне.

Он быстро направил своих товарищей в ближайшие же дома, выглядевшие нежилыми. Телега и трупы белых (у тех забрали оружие и капюшоны — последнее из непонятных для меня соображений) были брошены на улице.

Юноша быстро вел нас по проходным дворам. Мы скрывались, перебегая от здания к зданию, пока он не добрался до знакомого дома. Он забрался внутрь и доставил нас в подвал, где мы перевели дух.

— Те — они слишком больны, чтобы идти дальше. Пусть побудут здесь до поры. И дети тоже, — сказал он и снова улыбнулся мне. — Ну а с вами-то что, мистер? Если хотите, оставляйте нам ружье и уходите. Свидетелей-то нет. Им никогда не узнать, что белый впутался в такую историю.

— Думаю, что спокойно могу доверить им эту тайну, — услышал я свой голос. — Мое имя Бастэйбл. До недавнего времени я был прикомандирован в качестве наблюдателя к штабу генерала Гуда. Несколько дней назад дезертировал и перешел к белым, но теперь решился все же служить человечности. Так что я остаюсь с вами, мистер..?

— Зовите меня Пол, мистер Бастэйбл. Ну, сэр, это отменная речь была, доложу вам. Да, отменная, пусть даже немножко напыщенная. Но вы показали себя в деле. И силы в вас через край, да. Вы парень хоть куда. Вот это-то нам и требуется в такое дрянное время. Идемте.

Он отшвырнул два ящика и освободил отверстие в стене, куда нас и препроводил. Здесь начинался ход под несколькими домами. По пути он продолжал разговаривать со мной, то и дело оборачиваясь через плечо:

— А вы что-нибудь слыхали про то, когда они начнут набивать свои клетки?

— Я не имею ни малейшего представления об этих клетках, — сказал я. — Как-то раз я уже спрашивал, для чего они предназначены. Мне сказали, что это «секретное оружие Вашингтона» против генерала Гуда. А что это означает, мне никто не разъяснил.

— Ну, оружие — эффективнее не придумать, — сказал Пол. — Уверен, большинство наших лучше бы умерли…

— Так кого ваш «президент» собирается посадить в эти клетки? Диких зверей?

Пол бросил на меня озорной взгляд:

— Кое-кто именно так бы и назвал, мистер. Они нас туда посадить задумали, вот что. Когда генерал Гуд начнет обстреливать стены, он убьет как раз тех, кого хотел спасти. Ему не взять Вашингтон, не уничтожив всех черных. Мужчин, женщин и детей тоже.

Если меня и прежде от здешних белых попросту тошнило, то эта информация окончательно выбила меня из колеи. Все это напомнило мне истории варварства, о которых я читал давным-давно. И как это белые вообразили себя лучше Гуда, если применяют против него методы, даже не приходившие Черному Аттиле в голову, как бы велика ни была его ненависть к белой расе? Вашингтон будет окружен валом из живой плоти — вот что должно спасти город от захватчиков.

— Но они добились бы лишь одного: Гуд задержался бы на короткое время, — заметил я. — То есть, они угрожают убить всех вас лишь для того, чтобы вынудить Гуда повернуть назад?

— Вот уж что они точно сделают, — сказал Пол. Мы ползли по узкому туннелю, и я слышал, как вдали плещет вода. — Они получили привет от австрало-япошек. Если они удержат Вашингтон еще двадцать четыре часа, то к ним на помощь придут по суше. Даже большие броненосцы Гуда, про которые мы уже слышали, не смогут вести огонь — они поубивают всех нас. Гуду придется решать. И какое бы решение он ни принял, его потери в любом случае будут значительны.

— Дьявольский план, — сказал я. — Люди не могли до такого додуматься. Я больше не вижу в «белых капюшонах» человеческих существ.

— Я был одним из специальных агентов Гуда, прежде чем меня схватили, — рассказывал Пол. — Я собирался создать здесь систему сопротивления, чтобы помочь ему внутри страны. Но затем они согнали всех черных в городе в один лагерь. У нас только один шанс: сегодня ночью надо пробраться в центральный лагерь, вооружить там как можно больше людей и предпринять попытку прорыва.

— А вы думаете, что это возможно? — спросил я.

Пол покачал головой:

— Нет, мистер. Я в это не верю. Но зато от кучи мертвых негров им будет немного толку, когда придет Гуд.

Тошнотворная вонь ударила мне в нос, и только теперь я сообразил, что это был за плеск. Мы шли по канализационным каналам. Нам приходилось брести по гнилой, грязной воде, поднимавшейся порой до пояса. В конце концов, мы очутились в большом подземном помещении, где уже находилось человек двадцать цветных. Вот и все, что осталось от разветвленной сети агентов, которые должны были поднять восстание в поддержку генерала Гуда, когда придет момент. При себе они имели значительный арсенал оружия. Однако теперь было ясно, что едва ли им удастся сделать что-либо, кроме как храбро умереть. Целый день обсуждали мы наши планы, и когда наступил вечер, выбрались наружу. По неосвещенным улицам мы пробрались в северную часть города, где находился главный невольничий лагерь.

Множество негров все еще трудились в коптящем свете керосиновых ламп. По тому, что мы слышали, отряды Гуда должны были уже стоять под стенами города.

Мы маршировали совершенно открыто, с ружьями за плечами, демонстрируя полнейшее нахальство. Каждый, кто нас видел, принимал нас за подразделение особо дисциплинированных солдат. Ни разу нас не остановили, поскольку черные лица были скрыты капюшонами, снятыми утром с убитых надсмотрщиков. Черные кисти рук были обернуты кусками белой материи.

Болезненное суеверие белых впервые обратилось против них самих. Капюшон, бывший символом ненависти к черной расе и страха перед ней, помогал теперь как раз черным безнаказанно проскользнуть прямо под носом у расистов.

А за нами, скованные за щиколотки цепями (которые могли быть сброшены в любое мгновение), шли остальные. Они тащили огромную телегу, груженную кирпичом. Там были спрятаны все наши ружья.

Не раз у нас возникало ощущение, что вот сейчас нас раскроют. Но нам удалось беспрепятственно добраться до ворот лагеря. Мой английский выговор тотчас бы обратил на себя внимание, поэтому от нас говорил Пол. Его голос звучал чрезвычайно убедительно.

— Примите этих ниггеров и дайте нам свежих, — потребовал он у часовых.

Часовые в своих белых капюшонах не проявили ни малейшего недоверия. Слишком многие приходили и уходили нынешним вечером. Суматохи было куда больше обычного.

— А что вы всей толпой? — поинтересовался один, когда мы зашли в караулку.

— Оглох, что ли? — спросил его Пол. — Прорвались несколько черномазых. Ниггеры застрелили десять или даже двадцать наших.

— Да, слыхал что-то в этом роде…

Тем временем мы были уже внутри. Лагерь не был покрыт крышей. Это был просто большой огороженный кусок земли, где вповалку спали черные рабы в своих цепях, отдыхая, покуда их не выгнали на новую работу. Огромное свиное корыто с каким-то дерьмом посреди лагерной территории — вот и вся их пища. Те, у кого доставало сил, подползали к этому корыту; остальные же либо надеялись на своих друзей, либо умирали от голода. Белым все это было безразлично, потому что черные выполнили уже почти все свои задачи.

Мы прошли по лагерю в самый темный угол и крикнули людям, чтобы те вставали, поскольку мы намерены произвести инспекцию. Тем временем мы начали тайно доставать оружие.

Этим мы привлекли к себе внимание двух часовых, и те медленно направились в нашу сторону.

К своему стыду должен признаться, что первый выстрел сделал именно я. Я сделал это без всякого предупреждения и убил солдата на месте пулей в сердце. Остальные тоже открыли огонь и побежали назад, к воротам. Но здесь счастье изменило нам. Поднятый по тревоге выстрелами из глубин лагеря явился «броненосец»: закованный в импровизированную броню паровой трактор, вооруженный двумя автоматами. Он преградил выход прежде, чем мы успели подбежать к воротам.

Наступила короткая пауза. Команда примитивного «броненосца» заколебалась при виде наших белых капюшонов. Часовые завопили, чтобы нас немедленно уничтожили!

Мы бросились в спасительную тень. Темнота была единственным нашим прикрытием. Целый град пуль засвистел над лагерем, сея повальную гибель. Многие из тех, кто лежал еще в цепях, были убиты на месте, и нам пришлось воспользоваться их трупами. Прячась за мертвыми, мы отчаянно отвечали на огонь. Часть нашего отряда бежала вдоль стен в поисках других возможностей для отступления.

Но стены были высокими: их построили так, что не сломаешь. Мы сидели, как крысы в ловушке. Нам ничего другого не оставалось — мы продолжали безнадежный бой.

Гусеничная машина медленно катила по лагерю, не прекращая огонь ни на мгновение. Наши пули со свистом отскакивали от брони, не причиняя ей никакого вреда, с какой бы яростью мы ни палили.

Пол положил мне руку на плечо:

— Ну что, мистер, можете утешаться тем, что бились на правильной стороне, прежде чем умереть.

— Не слишком большое утешение, — заметил я.

Внезапно земля под нашими ногами заколебалась, по ней пробежали волны, точно по морю, после чего из глубины вынырнуло что-то металлическое, что-то невероятно знакомое. Раздалось яростное завывание мотора, и спиралевидный нос высунулся из почвы, оказавшись на пути гусеничного трактора. Мощный треск автоматов смолк. Мы услышали приглушенный гром электрической пушки.

Теперь из-под поверхности земли показались еще два металлических «крота», которые тоже открыли огонь. За несколько секунд от импровизированного «броненосца» осталась лишь груда покореженного металла. «Кроты» выползали на поверхность один за другим. Их выстрелы в клочья разносили стены лагеря.

Кажется, мы громко кричали от радости, когда бежали следом за этими машинами. Уверен, О’Бин никогда, даже в мыслях не представлял себе, что его «кроты» могут применяться подобным образом. Всякий встреченный нами «белый капюшон» был мишенью для нашего прицельного огня (свои капюшоны мы давно уже сорвали).

Вероятно, с моей стороны было наивно предполагать, что такой умный стратег, как генерал Гуд, не дал бы себе труда выяснить, какие планы разработали защитники Вашингтона, и не предпринял бы шагов, чтобы уничтожить эти планы. Мы широким потоком вырвались из лагеря и двинулись в сторону парка, где сохранилось еще несколько кустов. Там мы могли спрятаться.

Только теперь я услышал вдали шум. Больше всего он напоминал мне отдаленный стук, какой бывает, когда выколачиваешь ковер. Но я слишком хорошо знал, что означает этот стук.

Секундой спустя взрывы уже грохотали над Вашингтоном.

Земной Левиафан приближался.

Мы снова собрались отрядом, насколько нам удалось, и старались держаться как можно дальше от открытого, хорошо простреливаемого пространства. Над городом вспыхивали теперь пятна света — там Левиафан вел обстрел фосфорными снарядами.

Мой личный взгляд на битву за Вашингтон был в высшей степени однобоким, поскольку я не просматривал стратегию целиком и она была не вполне мне ясна. Гуд слышал, что подразделения АЯФ находятся уже в пути, и ускорил свое продвижение, чтобы обстрелять город прежде, чем союзники смогут воссоединиться. Кроме того, ему было известно, что ночного нападения никто даже не ожидает. Наличие яркого дневного света не было для него вопросом принципиальным, поскольку огни Левиафана могли осветить цель на практически любом расстоянии.

Пока мы вели свою маленькую партизанскую войну на улицах, огромные лучи прожекторов чудовища выныривали из тьмы, освещали какое-нибудь здание и обрекали его тем самым на уничтожение. Тотчас раздавался громовой удар, сопровождаемый пронзительным визгом снаряда, после чего следовал взрыв, заглушающий все остальные звуки.

Не то чтобы Вашингтон был совершенно беззащитен. Его орудия (в особенности те, что были на Капитолии) упорно отвечали на огонь, и я думаю, что обыкновенный танковый дивизион черной орды вряд ли имел бы шанс овладеть этим городом. Каким-то образом я оторвался от своего отряда, когда рядом взорвалась бомба и мы разбежались в разные стороны. Дым улегся, и оказалось, что «кроты» ушли и с ними ушла маленькая «армия» бывших рабов. Я чувствовал себя одиноким и беззащитным. Сначала я искал своих товарищей. Но мне дважды приходилось менять направление, поскольку меня обнаружил отряд «белых капюшонов».

Целый час я только и делал, что скрывался, стрелял из засады, если враг появлялся на моем пути, а затем бежал дальше. Инстинкт подсказывал мне, что я должен найти уцелевшее здание и забраться на крышу, откуда смогу наблюдать за белыми, не подвергаясь опасности быть обнаруженным. Но я знал, что идея не слишком хороша: дома вокруг так и рушились под непрекращающимся обстрелом орудий Земного Левиафана.

Я осторожно пробрался в центр. Там я обнаружил, что большинство солдат противника теперь забрались на стены. Неожиданно поблизости от Капитолия установилась относительная тишина, если не считать грома пушек, доносящегося из помещений административных зданий. Я спрятался за кустом, пытаясь привести в порядок свои мысли и поразмыслить над своими дальнейшими действиями. Внезапно я услышал за спиной стук лошадиных копыт. Кони неслись галопом. Я стал следить из-за своего куста и увидел множество всадников, мчавшихся от стен, точно сам дьявол дышал им в спину. Всадники сорвали свои капюшоны, открыв мрачные лица. В ужасе погоняли они своих лошадей. За ними с дикими воплями в своем легком открытом автомобиле доблестно следовал «президент» Пенфилд. Мимо меня промчались, как в калейдоскопе, конные и пешие. Многие побросали оружие. Все они были совершенно явно охвачены паникой. Я по-прежнему лежал в укрытии, однако не было нужды опасаться этих беглецов: слишком они были перепуганы, чтобы остановиться и схватить меня.

Земля рядом со мной задрожала. Неужели Господь решил наконец покарать всех нас за наши чудовищные деяния? Не наслал ли он землетрясение, чтобы уничтожить Вашингтон?

Грохот накатывал волнами, нарастал. Я уставился в темноту. Постепенно я начал понимать, что происходит.

Лучи пронзили ночь ослепительным белым светом. Источник этого сияния находился высоко над нашими головами. Прожектора воздушных кораблей? Нет. Весь воздушный флот Гуда, как позднее выяснилось, был брошен против австрало-японских сухопутных сил, находившихся как раз на пути в Вашингтон. Это горели глаза самого Левиафана.

И он приближался, перемалывая все, что попадалось ему на пути. Он прокладывал свой путь сквозь здания, сквозь защитные валы, сквозь монументы. Воздух был полон чудовищного скрежета, рева двенадцати его огромных моторов, кряхтения, которое он издавал, когда его колеса слегка поворачивались.

Чудовищная стальная пирамида смерти — вот что привело в такую панику Пенфилда и его людей.

Сперва монстр обрушил на город выстрелы, а затем пришел в движение и сравнял с землей стены, почитаемые местными жителями за очень прочные. Непобедимый, неумолимый, катил он к Капитолию. Теперь самое время было брать ноги в руки. У меня оставалось еще несколько секунд, чтобы спастись. Чудовище развернулось, закряхтело и остановилось, уставившись на Капитолий с — как мне показалось — вызывающей ухмылкой.

Почти истерически взвизгнули пушки Капитолия. Я наблюдал за всем этим, сам под угрозой гибели, и мне начинало казаться, будто я вижу смертельную схватку двух примитивных монстров, сражающихся в далеком прошлом Земли.

Выстрелы из Капитолия следовали один за другим, но без всякого результата снаряды отскакивали от боков Левиафана. Он попросту не замечал их.

Затем две верхние башни Левиафана пришли в движение. Жерла орудий были направлены теперь на большой белый купол, отражающий зарево пылающих вокруг пожаров.

Дважды прогремели орудия Левиафана, один выстрел сразу вслед за другим. Первый снес напрочь крышу. Второй превратил стены в груду развалин, и Капитолий замолчал. Гигантское металлическое чудовище вновь покатило вперед. Прожектора шарили повсюду, как будто он высматривал еще какого-нибудь наглеца, осмелившегося бросить ему вызов.

Наконец Левиафан покатился по пылающим руинам. Оттуда донеслись крики людей, которых перемалывали огромные колеса, давило металлическое чудовищное брюхо. Он проехался по развалинам и остановился, точно решил немного потоптаться на костях своей жертвы. Один за другим погасли его огни. Начинал заниматься день.

Теперь Левиафан воистину превратился в торжествующего Зверя.

По забавной иронии судьбы случилось так, что именно мисс Перссон возглавляла отряд «кротов», освободивших нас из лагеря. Когда я, позабыв обо всем, неподвижно смотрел на Левиафана, до моего слуха донесся голос, окликавший меня по имени. И вот я вижу ее: она высунулась из люка и машет мне рукой.

— Доброе утро, мистер Бастэйбл! Я уж думала, что мы потеряли вас.

Я резко обернулся. Я чувствовал себя очень усталым.

— Все кончено?

— Вполне возможно, что так. Согласно последней радиограмме, австрало-японский флот снова показал спину. Они получили по своим каналам связи сообщение о том, что Вашингтон находится в наших руках. Предполагаю, теперь они готовы вести с нами переговоры о мире. Через неделю выступаем на юг. За месяц необходимо освободить все Соединенные Штаты.

Впервые подобное заявление не вызвало у меня сарказма. После того, как мне довелось стать свидетелем чудовищной жестокости белых, я полагал, что сейчас планы Гуда действительно означали освобождение черных.

— Благодарю вас за то, что спасли мою жизнь, — сказал я.

Она улыбнулась и отвесила мне легкий поклон.

— Вот и пришло время отдать вам мои долги. — Она бросила взгляд в ясное холодное небо. — Как вы думаете, мистер Бастэйбл, будет сегодня снегопад?

Пожав плечами, я потащился к металлическому «кроту».

— Прокатите меня немного, мисс Перссон.

— С удовольствием, мистер Бастэйбл.

Ну вот, Муркок, примерно так выглядит финал моей истории. В течение всего первого года, который генерал провел в Соединенных Штатах, я оставался на службе у Гуда. Было еще несколько довольно кровопролитных сражений, особенно на юге, как мы и ожидали. Хотя как раз там встречались такие районы, где белые и черные продолжали сосуществовать в полном согласии. Далеко не все методы Гуда вызывали у меня оптимизм. С другой стороны, в обращении с побежденными он никогда не проявлял несправедливости и ни разу больше не доходил до той ожесточенной ярости, какую проявил в Вашингтоне. Да, Гуд вовсе не был «добреньким». На его руках налипло предостаточно крови. Но в своем роде он был справедлив. Поначалу я невольно вспоминал о Вильгельме Завоевателе и о той бесцеремонной откровенности, с какой он захватил Англию в XI веке.

Кроме всего прочего, мне пришлось принимать участие в публичной казни через повешение «президента» Пенфилда. Его обнаружили в тех самых сточных каналах, где некогда мы прятались от него. С ним казнили его приверженцев, включая «Бомбардира» Джо Кеннеди. Это зрелище приятным никак не назовешь, особенно потому, что Пенфилд и многие другие отнюдь не проявляли мужества перед лицом смерти.

Едва только утвердив свою власть, Гуд применил свои оборонные машины для мирных целей. Были созданы такие большие плуги, чтобы цеплять их к броненосцам, что позволяло за несколько минут приготовить для посева целое поле. Воздушные корабли применялись повсеместно для доставки продовольствия в те районы, где в них была нужда. И один только Левиафан не находил себе применения. Он оставался там, где находился наутро после битвы за Вашингтон — немым символом победы Гуда. Позднее чудовище, если это потребуется, вновь будет применено в бою, но Гуд счел политически правильным на некоторое время оставить его на прежнем месте. И в этом генерал, несомненно, тоже был прав.

В этот период состоялись переговоры с Австрало-Японской Федерацией, во время которых было достигнуто соглашение о перемирии. Втайне Гуд был уверен, что это всего лишь временная передышка и что Австрало-Японская Федерация, однажды отказавшись от своей политики изоляции, в будущем вновь может осмелиться на попытку нападения. Это была еще одна причина для того, чтобы оставить Земного Левиафана «на месте преступления», поскольку переговоры проходили в Вашингтоне. Он взирал на нас сверху вниз своими чудовищными глазами, покуда мы сидели за столом переговоров. Мои личные воззрения не вполне совпадали со взглядами Гуда. Я бы счел за лучшее показать нашим партнерам по переговорам, что мы не представляем никакой угрозы их безопасности, поскольку О'Бин, в конце концов, все еще работал на них, однако же Гуд заявил, что в будущем у нас будет предостаточно времени для демонстрации доброй воли и теперь нам ни в коем случае нельзя позволять им думать, что они имеют возможность второй попытки разгромить нас, в то время как мы ни о чем не подозреваем. Президент Ганди не поддержал бы этого, но я, в конце концов, признал логичность точки зрения генерала.

В течение этого года я совершил поездку в Бантустан, чтобы забрать оттуда груз продовольствия и медикаментов, поскольку потребуется немало времени, прежде чем Америка сможет обеспечивать себя самостоятельно. Союз между Ганди, человеком мира, и Гудом, Черным Аттилой и прирожденным полководцем, выглядел достаточно своеобразным, однако он был вполне эффективен, поскольку оба политика испытывали большое уважение друг к другу.

В свободное время, которого у меня оставалось немного, я составлял эти «мемории» — преимущественно для Вас, мистер Муркок, поскольку не могу отделаться от чувства вины перед Вами. Если Вы сможете их опубликовать — в том случае, если Вы их вообще прочтете — что ж, тем лучше. Можете выдать их за роман.

Я проводил немало времени в обществе мисс Перссон, но она оставалась для меня в высшей степени загадочной женщиной. Я попытался завести с ней разговор о моих прежних приключениях в эпохе другого будущего, она вежливо выслушала меня, однако ничего так и не сказала. Тем не менее, я все-таки вытянул из нее правдами и неправдами признание в том, что она, как и я, путешествует сквозь время и оказывается в различных «альтернативных» мирах. Я пламенно надеялся на то, что в один прекрасный день она сдастся и все же поможет мне возвратиться в мой собственный мир. Стало быть, как-то раз я вручил ей свою рукопись и рассказал о Вас и о долине Утренней Зари; я объяснил ей, как мне важно, чтобы Вы получили эту рукопись и смогли ее прочитать. Все остальное мне оставалось препоручить ей. Вполне возможно, что мое предположение касательно нее является полным заблуждением, но я так не думаю. Я даже спрашиваю себя, какова доля ее ответственности в успехе Гуда.

Черная Америка теперь — полноправный партнер государства Ашанти. Ее благосостояние вновь растет, и черные правят этой страной. Оставшиеся белые претерпели поражение в гражданских правах, и так будет оставаться еще некоторое время. Гуд говорил мне, что хочет «покарать целое поколение за преступление их предков». Когда же вымрет старшее поколение, он снимет стопу с преклоненной шеи белой расы. Я готов признать, что это действительно определенная форма справедливости, хотя внутренне я не могу найти аргументов в ее защиту.

Уна Перссон и я были, естественно, объектами ненависти для большинства белых в Америке. Нас презирали, называли «предателями» и еще похуже. Мисс Перссон проявляла ко мнению окружающих великолепное безразличие; я же чувствовал себя глубоко оскорбленным.

Я все же создание своей эпохи. Один год — это был максимум, который я смог выдержать в Америке Гуда. Многие из его людей были настолько любезны, что подчеркивали: они вообще не видят во мне белого и обращались со мной совершенно как с черным. Я был в состоянии оценить их добрые чувства, но это ни в малейшей степени не могло заслонить того плохо скрытого отвращения, с каким относились ко мне другие господа, с которыми мне также приходилось иметь дело при «дворе» Гуда. Так что я, в конце концов, попросил Черного Аттилу позволить мне возвратиться к своей службе в Бантустане. Наутро я уже был на борту воздушного корабля, доставившего меня в Капштадт. Там я буду решать, что же мне делать дальше.

Вы, вероятно, вспоминаете о том, что я как-то раз уже рассуждал о своей судьбе — не обречен ли я бродить сквозь разные эпохи и миры, слегка отличающиеся от моих, чтобы раз за разом переживать различные вариации самоуничтожения человечества. Итак, я вновь задал себе этот же вопрос. Однако теперь у меня было сильное ощущение, что роль моя мне совершенно не нравится. В один прекрасный день я, вероятно, возвращусь в Теку Бенга и снова войду в туннель в надежде, что на этот раз он приведет меня в тот мир, где меня знают, где мои родные помнят меня, где добрая старая Британская Империя правит морями, где опасность Мировой Войны так мала. Ведь я не слишком высоко заношусь в своих надеждах, как Вы считаете, мистер Муркок?

И вот я понял, что начинаю обретать определенную лояльность, но не по отношению к таким людям, как Гуд или Ганди, не к целой нации, ни к миру и даже не к моей собственной эпохе. Моя лояльность относится в настоящее время ко мне самому и ко всему человечеству. Мне трудно объяснить все это, поскольку я невелик мыслитель, и думаю, все это выражено крайне беспомощно. Но я надеюсь, что Вы это поймете.

Я почти не верю, мистер Муркок, в то, что когда-нибудь вновь смогу увидеть Вас. Но никогда ничего не знаешь заранее. В один прекрасный день я могу оказаться на Вашем пороге, держа наготове еще одну «сказку» для Вас. Но если я появлюсь таким образом, Вам, возможно, стоит побеспокоиться, поскольку это вполне может означать вероятность новой большой войны.

Удачи Вам, мой дорогой!

Ваш Освальд Бастэйбл.

Думаю, именно на пятый мой день на море на меня снизошло озарение. В определенный момент своего бытия человек должен принимать определенное решение — как ему продолжать свою жизнь. Точно так же может он решить, каким образом хочет заглянуть в глаза своей смерти. Он может просто принять мрачную правду своего умирания; может купаться в какой-нибудь приятной фантазии, в мечте о небе и избавлении, чтобы конец не казался таким ужасным.

На шестой день на море мне стало ясно, что я умру, и в тот же час я решил предаться иллюзии вместо того, чтобы осознать действительность.

Все утро я лежал на дне своего каноэ. Я прижал лицо к влажной, парящей древесине. Тропическое солнце жгло мой беззащитный затылок, и на израненном моем теле проступали пузыри ожогов. Медленное биение моего сердца наполняло громом мои уши. Оно звучало единой страшной музыкой с тихим плеском волн о борта лодки.

Я не мог думать ни о чем другом, кроме как о том, что мне осталась только смерть, что скоро я погибну — один на всем океане. Это было намного лучше, чем та смерть, от которой я бежал.

Затем я услышал крик морской птицы и слабо улыбнулся про себя. Я знал, что теперь начались галлюцинации. Не было ни малейшей вероятности, что покажется хоть какая-нибудь земля, и поэтому я не мог слышать никакой птицы. В последние дни у меня было уже много подобных акустических иллюзий.

Я погружался в свою последнюю кому, о чем, разумеется, прекрасно знал. Но крик стал настойчивее. Я повернулся и, моргая, уставился в разливы солнечного света. При неосторожном движении моего исхудавшего тела лодка отчаянно закачалась. Превозмогая боль, я поднял голову, вгляделся в серебристо-голубой туман. Вот и последнее видение. Оно было прекрасно: прозаичнее многих, но несравненно отчетливее.

Впереди всплыл остров. Остров, который поднимался из воды по меньшей мере на тысячу футов, в длину достигал десяти миль, а в ширину был не больше семи; гигантская скала вулканического базальта и кораллов, с темно-зелеными пятнами водорослей, налипших на скалы.

Я снова растянулся в лодке, зажмурил глаза и поздравил себя с силой своего воображения. Галлюцинации становились тем лучше, чем меньше была надежда на спасение. Я знал, настало время отдаться безумию, сделать вид, будто я принял остров за действительность, чтобы умереть в приятной фантазии, а не в ужасном осознании.

Я засмеялся. Смех мой был похож на сухое мертвое карканье.

И снова крикнула морская птица.

И почему это я должен погибать медленно и мучительно, если теперь появилась возможность умереть в отрадной мечте о том, что в последний момент я буду спасен?

Собрав оставшиеся силы, я переполз на корму и дернул за шнур подвесного мотора. Слабо я потянул, ничего не произошло. Но я упорствовал. Потянул еще. И еще. И все это время не отрывал взгляда от острова и все ждал, что сейчас картина поплывет, смажется и исчезнет, прежде чем я смогу воспользоваться этой иллюзией.

Столько видений было у меня в прошедшие дни! Я видел, как совсем рядом (я едва не дотягивался рукой) проплывал молочно-белый ангел с хрустальным кубком, полным чистой воды. Я видел кроваво-красных чертей, протыкавших мою кожу острыми трезубцами. Я видел вражеские воздушные суда, которые в то самое мгновение, когда уже хотели сбросить на меня бомбу, лопались, как мыльные пузыри. Видел шхуну с оранжевыми парусами, надутыми пассатом. Проплывали стайки маленьких черных китов. Я замечал розовые коралловые атоллы, где резвились юные девушки небесной красоты, но стоило мне приблизиться, как их личики обращались в лица японских солдат, а затем исчезали в воде; я был убежден, что они хотят опрокинуть мою лодку. Но открывшаяся мне сейчас картина сохраняла свою отчетливость, как я на нее ни таращился, и становилась все более детализированной.

После десятой попытки мотор, наконец, завелся. У меня почти не оставалось бензина. Винт заскрежетал, заверещал и в конце концов начал вращаться. Вода вскипела. Лодка нехотя двинулась по ровной поверхности моря, как по отполированной стали, раскинувшейся под дрожащим мутным огненным диском — моим врагом-Солнцем.

Я потянулся, скорчился на дне лодки, как старый высушенный крот, и застонал, схватившись за руль, потому что прикосновение прогнало по руке тысячи огней.

А галлюцинация все не желала исчезать; она становилась больше и росла по мере того, как я приближался. Позволив себе обмануться прекрасным видением, я совершенно забыл о своей боли.

Я направил лодку прямо в ослепительно белые скалы, вздымавшиеся из пучины моря. Добравшись до берега, я увидел пальмы, которые, точно в молитве, клонились с острого края скалы, обрызганного пеной. Видение было таким «реальным», что даже коричневый краб поспешно выскочил из-под камня. Я видел траву и кустарники; морские птицы ныряли в воду и снова взмывали ввысь, держа в длинных клювах сверкающую чешуей рыбу. А что, если этот остров все же существует в действительности?

Затем я обогнул коралловый риф и обнаружил, наконец, последнее доказательство тому, что я полностью свихнулся. Потому что там поднималась высокая бетонная стена; это была стенка дока, заросшая ракушками, кораллами и крошечными водорослями на высоте, которой достигала вода. В своей архитектуре она следовала естественному изгибу маленькой бухты. А над стеной я увидел крыши и верхние этажи домов, какие могли бы появиться в любом городишке на английском побережье. И — последний аккорд! — здесь торчала мачта, на которой гордо развевался рваный и выцветший от непогоды «Юнион Джек»! Фата Моргана была само совершенство. Я выстроил себе настоящую рыбацкую гавань прямо посреди Индийского океана.

И снова я попытался засмеяться. Лопнула иссохшая кожа губ. Неприятное чувство, но я почти не заметил этого. Теперь мне оставалось только направиться в гавань, сойти на то, что я принимал за сухую землю, и благополучно утонуть. Приятный способ умереть. Я выдавил хриплый безумный смешок, дивясь сам себе, и полностью отдался своим фантазиям.

Я направил лодку вдоль стены и нашел причал. Частично он был забит мусором, оставшимся от развалившегося парохода. Проржавевшие трубы и мачты торчали из воды. Вода была прозрачной, и, проплывая мимо, я видел, как утонувший корабль лежит на розоватой коралловой банке, и пестрые рыбки снуют сквозь люки и иллюминаторы. Название все еще можно было прочитать: «Джеда, Манила».

Теперь я совершенно отчетливо видел маленький городок.

Здания были построены в скромном викторианском или неоклассическом стиле и производили довольно убогое впечатление. Они выглядели запущенными, а некоторые были явно заколочены. Что же, я даже пару жителей не могу сотворить перед смертью? Даже один или два оборванца были бы лучше, чем ничего, потому что теперь я понял, что создал типичный внешний пост великой державы. Это были колониальные постройки, а не английские, и среди них ютились прямоугольные, совершенно лишенные украшений жилища местных уроженцев.

На пристани в ряд стояло несколько сараев и контор. Самая большая из них была украшена выгоревшей вывеской: «Уэлланд Рок. Фосфаты». Очаровательная идея посетила меня, ничего не скажешь. Позади города возвышалась измельчавшая и покалеченная версия Эйфелевой башни. Полуразвалившаяся причальная мачта! Еще лучше!

Посреди пристани я увидел каменный мол. Он был предназначен для сухогрузов, однако теперь там стояла на якоре только пара довольно убогих рыбацких лодок. Они имели откровенно немореходный вид. Я направился к молу. Я еще и хрипло орал при этом слова песни, которой не пел в последние дни еще ни разу:

— Правь, Британия, морями!

Привлеченные моим пением, на набережную набежали малайцы и китайцы. Они отчаянно жестикулировали, и их коричневые и желтые тела блестели в солнечном свете. Они носили разноцветные набедренные повязки и саронги, и широкополые шляпы кули, сплетенные из пальмовых листьев, скрывали их лица. Я даже слышал, как они оживленно лопотали.

Я засмеялся. Лодка уткнулась в причал. Попытался встать и обратить к удивительным созданиям моей фантазии хотя бы одно слово. Вероятно, я чувствовал себя чем-то вроде Бога-Творца. Обратить к чадам своим речь было последнее, на что я еще был способен.

Я раскрыл рот и распростер руки.

— Друзья мои…

И мое изголодавшееся тело предало меня. Я рухнул на спину в лодку и ударился плечом в пустую канистру из-под бензина, где хранил питьевую воду.

Раздалось несколько возгласов на пиджин-инглиш, и коричневая фигура в пятнистых белых шортах спрыгнула в лодку, которая теперь сильно закачалась и вышибла последние искры рассудка из моей головы.

Белые зубы скалились в широкой улыбке.

— Теперь-то вы о’кей, cap!

— Этого не может быть, — сказал я.

— И все, все теперь-то о’кей, cap.

И меня окутала красноватая тьма.

В открытой лодке я предполагал одолеть свыше тысячи миль от Австралии. Я сделал едва ли две сотни и большинство из них — в неверном направлении.

Было 3 мая 1941 года. Я провел на море примерно сто пятьдесят часов. Разрушение Сингапура Третьим Флотом Имперской Японии произошло три месяца назад.

То, что разрушили японцы, было своего рода утопией.

Задуманный как модель для других больших поселений, которым предстояло в будущем возникнуть на Востоке, Сингапур с его изящными белыми небоскребами, одноколейной дорогой, снабженной светофорами, комплексом безупречно функционирующего аэропарка был своего рода образцом для граждан нашей Империи — символом того благоденствия, которое британское господство должно было, в конце концов, принести своим народам.

И вот Сингапур сгорел. Я был, вероятно, последним европейцем, ставшим свидетелем его уничтожения.

Прослужив два месяца на португальском воздушном торговом судне «Пальмерин», я нашел еще несколько случайных заработков — обычно я замещал заболевших или ушедших в отпуск. В конце концов я застрял в Рангуне[46], не имея ни малейшей надежды найти себе работу. Там у меня вышли все деньги, и я был уже готов взяться решительно за любую работу, вплоть до того, что хотел завербоваться наемником в какую-нибудь армию. Тогда-то один из моих знакомых по бару рассказал мне о том, что нынче вечером освободился один из офицерских постов.

— Чифа прибили в драке возле чайного домика, — сказал он и мотнул головой в сторону выхода. — Затеял потасовку капитан. Платит он плоховато, зато вы, по крайней мере, выберетесь из Рангуна, что скажете?

— Скажу, что вы правы.

— Вот он там как раз и сидит. Представить вас ему?

Я выразил согласие. И вот таким образом я оказался в Сингапуре, пусть даже не вполне на том корабле, на который завербовался.

Вечно засаленный киприот, командовавший «Андреасом Пападакисом», родом из какой-нибудь гнусной портовой дыры, торговал напропалую любым товаром, если тот сулил хоть малую прибыль. Поначалу мы направлялись в Бангкок, но во время шторма, когда наша система связи вышла из строя, машины отказали. Два дня нас мотало и болтало. Мы предпринимали попытки произвести ремонт, находясь в воздухе, вследствие чего потеряли двух матросов. Наконец наш старый воздушный мешок начал заваливаться и неуклонно пошел вниз.

«Пападакис» не был создан даже для малейшей непогоды, и даже при самой небольшой опасности на него нельзя было полагаться. Кабель гондолы и рулевая система требовали неотложного ремонта. Мы упустили момент, когда проплывали над водой и тем самым отказались от малого шанса приземлиться, не подвергаясь серьезной опасности. Капитан был занят тем, что напивался как свинья, и ни в какую не желал слушать моего совета; что до остальных членов экипажа, этого пестрого сброда подонков из всех портов Адриатики, то те впали в откровенную панику. Я прилагал все усилия к тому, чтобы уговорить капитана выпустить оставшийся газ, но он сказал мне, что лучше знает, что ему делать. И как следствие — мы падали, мы опускались все ниже и ниже, приближаясь к Малайскому полуострову. «Андреас Пападакис» стонал и вздыхал, как будто собирался лопнуть по всем швам.

Весь корпус дрожал. Капитан стоял у переднего окна, уставившись наружу, и лицо его не выражало абсолютно ничего. Мне показалось, что он тихо препирался по-гречески с силами судьбы, которых считал ответственными за постигшее нас несчастье. Он, похоже, вообразил таким образом найти выход из неизбежного и намеревался выторговать себе спасение. Я крепко держал рулевое колесо и пламенно молился о том, чтобы наконец показалось море или, по меньшей мере, река, но мы падали над густыми джунглями. Я вспоминаю о море зеленых ветвей, об отвратительном хрусте ломающегося металла и дерева, об ударе по ребрам, который отбросил меня назад в объятия капитана, который немедленно отозвался отборной бранью.

По случайности он спас мне жизнь, в то время как сам сломал себе позвоночник. Раз или два я ненадолго приходил в себя, когда меня выковыривали из груды обломков, но впервые очнулся в госпитале св. Марии в Сингапуре. Я сломал несколько костей, которые уже заживали, и получил несколько ранений, за которыми также хорошо ухаживали. Скоро я уже набрался сил, за что благодарен Фонду Вспомоществования Воздухоплавателям, оплатившему мое лечение и время моего выздоровления, проведенное в больнице.

Мне повезло. Кроме меня, в живых остались еще два человека. Пятеро других умерли в больницах для туземцев, куда их доставили.

Я выздоравливал и радовался тому, что не нужно ломать себе голову насчет работы, потому что я — в Сингапуре, где нет сложностей с тем, чтобы получить постоянное место. В это же время я начал читать о растущем напряжении между некоторыми великими державами. У Японии возникли территориальные споры с Россией. Русские выказывали не меньшие империалистические аппетиты, чем японцы, хотя в России была к тому времени уже республика. Но несмотря на это, мы ничего не знали о войне вплоть до того вечера 22 февраля 1941 года: ночь нападения Третьего Японского Флота, ночь, когда британская мечта об утопии была разрушена навсегда.

Мы пытались выбраться из развалин колонии. Госпитальное судно было пришвартовано к вспомогательной мачте и последовательно наполнялось содержимым обуглившегося и опустевшего помещения госпиталя. Силуэт огромного воздушного корабля вырисовывался на фоне рубиново-красного неба, озаренного тысячами огней. Сегодня все это представляется мне бегством из Содома и Гоморры прямиком в Ноев ковчег! Крошечные фигурки пациентов и персонала носились, охваченные паникой, по раздутому брюху корабля, а над нами пролетали беспощадные военные корабли японцев. Они вынырнули из мрака ночи совершенно неожиданно, безрогие бестии небесных полей, чтобы посеять над Сингапуром свои пылающие зерна.

Наше сопротивление было совершенно бессмысленным. Вдалеке в поднебесье шевелились лучи нескольких прожекторов, и время от времени в их свете обнаруживались густые облака дыма, в которых можно было разглядеть части огромных воздушных крейсеров. Гремели три оставшиеся у нас зенитные пушки, посылая снаряды вверх, но те либо не попадали, либо взрывались о борта атакующих судов, не причиняя им вреда. Несколько наших истребителей промчались на скорости в четыреста миль сквозь темноту и безрезультатно обстреляли корпуса кораблей, но те были прочнее стали. Наших сбили направленными выстрелами. Я видел, как они уходят в штопор и бьются, точно испуганные колибри. Затем в них попадали магнезиумные пули и они с визгом уходили в пылающий хаос.

Наш корабль не принадлежал к судам новейшей конструкции — современные суда не часто встретишь на вооружении госпиталей. Сигарообразная гондола была далеко не такой уж прочной. В ней находились помещения для команды и пассажиров, размещались моторы, горючее и танки с балластом. Туда набилось такое количество человеческих существ, какое только могло вместиться. Поскольку я уже почти полностью поправился, я был на подхвате у врачей и медсестер. Без особой надежды на то, что корабль сможет отчалить, я помогал тащить по трапу нетранспортабельных больных. Трап был спущен с корабельного борта. Даже при нормальных обстоятельствах такая посадка была достаточно непростым делом, потому что корабль, пришвартованный на скорую руку, раскачивался и рвался со своих десяти стальных кабелей, приковавших его к земле.

Последний испуганный пациент был доставлен, последние медицинские сестры пробежали на борт с бинтами и одеялами, с медикаментами и средствами для перевязок, а воздухоплаватели высвобождали трап, чтобы затем втащить его на корабль. Ступени начали подскакивать, как сиденья карусели, когда я и один из механиков начали карабкаться в корабль. При этом я несколько раз оступался и так ударился, что едва не развалился на куски.

Неожиданно несколько зажигательных бомб попали в госпиталь одновременно. Темнота взорвалась ревущим пламенем. Еще несколько бомб сотрясли землю, но непостижимым образом ни одна не попала в судно. На миг меня ослепил пронзительный серебряный свет, и сильная волна жара обожгла лицо и кисти рук.

Еще прежде, чем трап был полностью втянут, я услышал, как где-то далеко в вышине ревет капитан: «Отдать швартовы!» Я искал, за что уцепиться, нашел трос ограждения, выронил ящики, которые тащил, и в отчаянии пытался забраться на последнюю ступеньку, прежде чем автоматически захлопывающийся люк размажет меня по стене. Вскорости зрение вернулось ко мне и я увидел, как отпускаются кабели, точно им надоело держать корабль в объятиях. И вот я уже на корабле. Непосредственная опасность для меня миновала.

Немногим позже я увидел собрание тесно прижавшихся друг к другу строений — гавань Сурабайи. Торговый город, полуевропеец, полумалаец, был одним из немногих больших портов, переживших упадок торгового мореходства, вытесненного в других местах воздушным транспортом. В порту все еще собирались пароходы, и весь город выглядел неестественно приветливым в свете раннего утра. Я почувствовал глухой укол зависти и вместе с тем сильное желание, чтобы Сурабайе тоже довелось пережить то, что сталось с Сингапуром. Какое право имеет эта грязная, отвратительная портовая дыра существовать в неприкосновенности, если величественный монумент гуманной, ведомой идеалами, империи сгинул в крови и пламени?

Я тотчас выбросил эти чудовищные мысли из головы. Через несколько минут мы возьмем курс на море.

Неожиданно весь корабль затрясся, и я позвал персонал на помощь, когда некоторые пациенты начали со стоном задавать вопросы или хныкать в ужасе. Корабль повернулся, начал проводить почти неконтролируемый маневр, и я полностью потерял город из виду. Я видел только, как по волнам идет баркас, оставляя на воде белый шрам пены. Сверху раздавалось своеобразное постанывание, как будто газовые камеры и сам шар возмущались перегрузками.

Мы начали терять высоту.

Снова зазвучали жалобы пациентов и мы делали все, что могли, чтобы успокоить их, уверить, что все в порядке и скоро они будут уже лежать в кроватях безопасного госпиталя Сурабайи.

Я видел, как море приближается к нам, затем снова удаляется. Мы продвигались вперед толчками, как будто катались на огромном аттракционе, вроде «русских гор». Где-то на палубе разбилось целое собрание посуды, и я не мог сделать большего, как держаться на ногах.

И тут я, к своему ужасу, увидел под нами крыши города. Гондола едва не царапала брюхом самые высокие дома, когда мы проходили над ними. Мы полностью отвернули от моря и теперь нас несло в глубь страны! Капитан медлил с решением, пока не стало слишком поздно.

Я услышал, как гудит бортовая рация, потом раздался напряженный голос старшего офицера. Мы уже как раз хотели садиться, когда неожиданно поднялся сильный ветер и уничтожил все наши расчеты. Капитан намеревался провести корабль наискось через остров и спуститься на воду поблизости от Джакарты. Это был ближайший город, который мы могли достичь ввиду имеющегося направления ветра. Но было уже выпущено значительное количество газа, и нам, вероятно, не удастся больше набрать нужную высоту. В таком случае придется совершить вынужденную посадку.

Я слишком хорошо знал, что это означает. Корабль был перегружен. Если он рухнет на землю, то слишком велика вероятность того, что погибнем мы все.

Пациент, который после успокоительной таблетки был вырван из сна голосом старшего офицера, в ужасе закричал. Одна из сестер поспешила к нему, чтобы утихомирить его.

Корабль закачался и так круто задрал нос, что палуба отвесно наклонилась. Затем нос снова нырнул вниз и несколько предметов, не закрепленных заранее, начали скользить. Я уперся ногой в переборку. Сквозь иллюминатор я видел, как за нами следует воздушный корабль, как будто пытается выяснить причину столь резких колебаний нашего курса. Затем он явно отказался от всякой надежды на наше спасение и снова повернул в сторону открытого моря.

Сурабайя осталась позади. Теперь под нами простиралась широкая равнина аккуратно возделанных рисовых полей, ряды тамариндовых деревьев и полей сахарной свеклы. Мы летели так низко, что я мог увидеть головы крестьян, которые глядели вверх, когда наша тень скользила по их полям. Затем меня ударило о переборки. Новый порыв ветра схватил корабль и завертел, так что теперь можно было увидеть зеленые плантации на мрачных склонах вулканов Явы.

Я думал, мы врежемся в горы. Кое-где над ними поднимался желтоватый вулканический дым. Я инстинктивно ухватился покрепче. Но нам удалось миновать первую горную цепь. Теперь впереди показались густые серые дымные облака, поднимавшиеся вверх, как клубок сонных змей.

Корабль снова задрал нос, и мы поднялись на несколько метров. Поврежденные стабилизаторы выделывали сумасшедшие зигзаги. Я мог видеть, как наша удлиненная тень носится по земле в сумасшедшем танце. Затем наш полет выровнялся, но мне было слишком ясно, что скоро мы разобьемся об один из действующих вулканов, что господствуют над Явой.

Следующий рывок настиг меня неожиданно, я потерял опору, упал и увидел, что корабль сбросил свой водный балласт. Вода пронеслась по пыльным склонам вулканов внезапной грозой. Вероятно, нам все же удастся дотянуть до моря по другую сторону полуострова.

Но спустя несколько мгновений по внутренней связи зазвучал голос капитана. При сложившихся обстоятельствах он говорил довольно спокойно. Он объявил нам, что необходимо облегчить корабль. Нужно как можно быстрее собрать все предметы, не являющиеся вещами первой необходимости. Через несколько минут их надлежит сдать команде.

Мы прошли по помещениям и торопливо отобрали все то, что можно выбросить. Мы вручили экипажу большую кучу книг, продуктов, медицинских приборов, одежды, одеял, и все это улетело за борт.

Но корабль поднялся недостаточно высоко, чтобы преодолеть следующую горную цепь.

Я спрашивал себя, не потребует ли капитан в качестве следующей меры добровольцев для прыжка за борт. В этот момент мы пролетали над голой пустынной землей остывших лавовых потоков, где не было ни единой пальмы, чтобы смягчить удар, когда мы рухнем. Напряжение снова возросло, и проснувшиеся пациенты переговаривались между собой высокими голосами, в которых сквозила паника.

На некоторые вопросы было непросто ответить. Среди вещей, «не являющихся предметом первой необходимости», от которых мы избавились, было несколько трупов — умершие в пути. Но даже этот акт отчаянного бесчувствия не облегчили корабль должным образом.

Снова затрещали микрофоны внутренней связи. Заговорил первый помощник:

— Пожалуйста, приготовьтесь к… О Господи!

В следующий миг я увидел, как на нас несется склон горы, и прежде чем мы это осознали, нас уже окутывали облака серого дыма и днище корабля издало ужасающий треск, протащившись по скалам.

Крики пациентов смешались с предсмертным воплем самого корабля. Я услышал оглушительный треск, после чего меня оторвало от моей опоры. Я почувствовал, как валюсь на койки.

Корабль подпрыгивал и трясся. Одно мгновение он, казалось, удерживал высоту, а затем с отчаянным воем начал падать, так что койки выскакивали из креплений. Я видел вокруг себя размахивающие руки и ноги, беспомощные лица. Я слышал, как подпрыгивают подносы с инструментами, видел тела, мотавшиеся точно тряпичные куклы. Общий жалобный вопль наполнил мой слух, затем корабль вошел в штопор и наконец рухнул. Оказавшись в бьющейся, содрогающейся куче тел, я был отброшен к борту. Я ударился головой о стекло обзорной палубы. Я попытался высвободить руки, чтобы смягчить этот удар, но они были в цепком плену, прижатые телами и предметами. Затем последовал последний удар. Смутно вспоминаю, как меня охватило почти горячее облегчение оттого, что я наконец умер и закончились все мои муки.

Я, должно быть, на короткое время очнулся и откуда-то издалека услышал хриплые голоса. Итак, я жив и надежно спрятан. Осознав это, я снова потерял сознание.

Когда я в следующий раз пришел в себя, то попробовал пошевелиться, но это мне не удалось. Я подумал, что, должно быть, сломал себе позвоночник, потому что почти ничего не ощущал, кроме того, что придавлен сверху чем-то тяжелым. Это давление не позволяло мне сделать достаточно глубокий вдох, чтобы позвать на помощь, которая, согласно моим представлениям, уже недалеко, потому что я слышал, как совсем близко проходят люди.

Голоса были мне не знакомы. Я внимательно прислушался. Какой-то малайский диалект, который я понимал лишь с большим трудом. Сперва я подумал, что это местные крестьяне или сборщики серы, работающие на вулканах, — пришли похоронить нас. Я улавливал запах острого дыма, и это еще больше затрудняло мое дыхание. Следующая моя попытка крикнуть также провалилась. А потом я услышал другие крики.

И на зов о помощи последовало резкое возражение, которое я тотчас же узнал. Ружейный выстрел.

С чувством ужасающего бессилия я попытался повернуть голову, чтобы разглядеть, что же происходит.

Крики затихли. Воцарилась тишина. Затем — тихий, истерический вскрик. Еще один выстрел. Тишина. Малайский голос, отдавший короткий резкий приказ.

С большим трудом мне наконец удалось повернуть голову и вглядеться в происходящее сквозь искаженные лица мертвых и груды обломков. Я увидел прижатые к борту трупы и за окном дымные облака, сквозь которые двигались неясные фигуры. Когда дым на минуту развеялся, я увидел зеленые, красные, желтые шелка. Эти малайцы не были сборщиками серы, что я установил мгновенно.

Затем я увидел их отчетливо. Они были одеты в обычном стиле малайских бандитов и пиратов. На них были многоцветные роскошные саронги и вышитые куртки. Головы покрыты тюрбанами или шляпами кули. На коричневых ногах — сандалии из расписной кожи, на груди патронные ленты. На поясах висели пистолеты, ножи, паранги, а в руках они держали ружья. Я видел, как один из них подошел ко мне. Его лицо выражало одну только ненависть. Я уронил голову, закрыл глаза и услышал, как он ворошит обломки надо мной. Я услышал выстрел совсем близко от моего лица и подумал, что он палит в меня, но пуля попала в труп, лежащий на мне. Затем он отошел.

Я снова стал смотреть.

Бандиты гнали оставшихся в живых вверх в гору. Сквозь дым я видел, как медицинские сестры в обрызганной, разорванной одежде, врачи в пиджаках или в рубашках, персонал воздушного корабля в светло-голубом бредут по склону, подгоняемые предводителями бандитов. Пациентов среди них не было. Оглушенный и отчаявшийся я смотрел им вслед, покуда дым не поглотил их.

Когда затем в моем сознании постепенно забрезжила догадка о том, что стало с моими спутниками, мое тело пронзила боль. Я старался изо всех сил повернуться и выяснить, как мне отсюда выбраться.

На мне лежала сравнительно легкая койка, а на ней оказался труп ребенка. Его мертвое лицо уставилось на меня широко распахнутыми глазами. Дрожь пробрала меня, и я попытался снять койку. Она немного подвинулась. Голова ребенка откатилась в сторону. Я повернулся, выпростал окровавленные руки и схватился за треснувшую опору, чтобы медленно вытянуть себя из-под груза. Наконец я освободился, и сразу стало легче дышать. Но мои ноги онемели, и я не мог стоять. Я наклонился вперед и оперся на мертвеца, чтобы еще на несколько сантиметров выбраться из-под мешанины тел. Затем на несколько минут потерял сознание.

Мне пришлось немало времени поработать над опорой, разбитыми планками и телами, пока я наконец не лежал на жестком камне, свободный от этого хаоса.

Но, несмотря на все ссадины и кровавые царапины, я не сломал костей. Трупы моих товарищей спасли меня при падении от худшего. Постепенно тепло возвращалось в мои ноги и я мог снова стоять, пусть даже скрежеща зубами от боли.

Я стоял возле кучи, оставшейся от корабля, на одном из желтых сернистых склонов горы. Повсюду лежали трупы — мужчины, женщины и дети, пациенты в халатах и ночных рубашках, раненые солдаты в окровавленных мундирах, офицеры и члены экипажа, медсестры, сиделки и врачи. Почти две тысячи тел, и ни один не шевелился, когда ветер проносил тяжелый дым, закручивая желтоватую пыль в маленькие смерчи. Лоскутки ткани трепетали между знакомыми остатками огромного воздушного корабля. Потеряв всякую надежду, я побрел мимо гор прочь от мертвецов. Две тысячи человеческих существ, которые верили, что избежали смерти в огне Сингапура, чтобы потом найти ее здесь, на пустынных, исхлестанных всеми ветрами скалах неведомой яванской горы. Я вздохнул, сел и вытащил раскрошившиеся сигареты, которые нашел раньше. Я разорвал пакетик, вынул одну раздавленную сигарету, зажег ее и попытался раскинуть мозгами. Однако безрезультатно: сознание отказалось мне служить.

Я огляделся по сторонам. Острые дыры зияли в днище корабля. Большинство газовых камер были разорваны, и гелий вытек. Обломки покрывали большую часть горного склона. Куда бы я ни глянул, повсюду валялись куски железа. И надо всем тянулся густой вулканический дым. Дым застилал разбитые кости корабля, сломанные кабины, уничтоженный мотор, точно дух смерти, пришедший приветствовать новичка в ряду покойников.

Я встал и раздавил сигарету грязным исцарапанным сапогом. Из-за дыма я закашлялся; открывшееся мне зрелище заставляло содрогаться от ужаса и холода. Склон находился приблизительно в трех тысячах футов над уровнем моря. Ничего удивительного, что перегруженный корабль врезался в него. Растерянный, я продолжал вести поиски живых, но после двух часов я так и не нашел ничего, кроме смерти. Еще ужаснее было то, что действительно довольно многие пережили падение. Во время поисков я находил маленьких мальчиков и девочек, которых добили выстрелами в голову или перерезали горло, молодых и старых женщин, пронзенных мечами, мужчин с отрубленными головами. Бандиты систематически осматривали всех живых и убивали каждого, кто по той или иной причине не мог или не хотел идти. Перед лицом этого кошмара меня неожиданно охватило головокружение, и я некоторое время постоял, опираясь на скалу. Я снова и снова успокаивал себя уговорами, пока голос не сел и я не мог выдавить из себя ничего, кроме сухого удушающего кашля. Затем я вернулся к обломкам и отыскал одеяло и пластиковую флягу с водой. Я снял свой бесполезный спасательный жилет, надетый на случай водной посадки, завернулся в одеяло и побрел вверх по склону, где по крайней мере не было трупов. Затем улегся спать.

Я проснулся еще до рассвета. Я замерз. Где-то внизу раздавался вой, о котором я сперва подумал, что это воют люди. Но потом сообразил, что это дикие собаки, охотившиеся в лесу у подножья гор. Когда настало утро, я вернулся к месту катастрофы.

Тем временем я в общих чертах уже представлял себе, что произошло. Вероятно, наше падение видела одна из мятежных банд, из тех, что обыкновенно гнездятся здесь, в горах, и время от времени совершают налеты на голландские поселения и фермы, расположенные далеко внизу. Благодаря поддержке японцев и местных националистов эти мятежники в последнее время стали куда наглее и уже представляли серьезную угрозу для поселенцев. Как бы они себя ни называли — бандиты, пираты или «национал-социалисты», общей для всех них была ненависть к белым и в особенности к голландцам. Они взяли живых, вероятно, в качестве заложников и передадут их, что вполне вероятно, своим японским дружкам в обмен на оружие или боеприпасы. Не исключено, что они намереваются всего лишь получить удовольствие, медленно убивая их. Я не мог этого знать точно. Но я был уверен, если они меня обнаружат, меня ожидает точно такая же судьба, а ни один из вариантов меня отнюдь не вдохновлял.

На борту госпитального корабля находилось очень немного оружия, и хотя я склонялся к тому, чтобы вооружиться, я не дал себя труда обыскивать мертвецов в поисках оружия. Если у них и были ружья и пистолеты, то бандиты их наверняка уже отыскали. Вместо этого я наполнил еще одну флягу водой и запасся порцией довольно черствого хлеба. Я нашел сумку первой помощи, заботливо закинул ее за плечи, потому что мне было ясно, что рано или поздно я окажусь в густых джунглях. Затем я вырвал один паранг из трупа медицинской сестры, той самой, что выходила меня.

Я побрел прочь от разбитого корпуса воздушного корабля и стал взбираться на гору. Глаза мои горели, в горле застрял серный запах.

Я двигался все еще точно в трансе, ковылял от одного сновидения к другому. Ничто не казалось мне по-настоящему реальным с тех пор, как первые корабли японского воздушного флота показались над Сингапуром.

И все же я шел сквозь облака дыма. У меня не было ни малейшей потребности оказаться в кошмарном сновидении плена у малайских бандитов.

Наконец я оказался на сияющем солнечном свету, увидел расстилающееся надо мной спокойное голубое небо и густую многоцветную зелень леса. Я осмотрелся по сторонам, выискивая признаки присутствия бандитов или их пленников, но ничего не обнаружил.

По ту сторону леса можно было видеть на небе слабую линию. Это был морской горизонт. Воздушный корабль почти пересек остров, и ему бы удалось сделать это, если бы самая высокая гора местности не задерживала ветер (теперь я это увидел). Я попытаюсь найти корабль, идущий в направлении Джакарты, и буду молиться, чтобы город находился еще в руках голландцев. Самый мой большой шанс состоял в том, чтобы пересечь страну до самого моря, чтобы потом следовать по побережью на запад, пока я не окажусь в городе или, если немного повезет по пути, пока меня кто-нибудь не подберет.

Не было никакого смысла в одиночку предпринимать что-либо для освобождения пленников. Как только я буду в Джакарте, я доложу властям о случившемся и буду надеяться, что голландский корабль с солдатами отправится на поиски и спасение людей.

Так что я начал путь к морю.

Мне потребовались три дня. Сперва сквозь густые джунгли на равнину, потом по рисовым полям, которые мне пришлось обойти, огибая широкой дугой деревни, поскольку крестьяне, как это часто происходит, могли быть заодно с местными бандитами.

Это было трудное путешествие, и прежде чем я увидел побережье, до которого оставалось полдня пути, я уже умирал от голода. С известным облегчением я прохлюпал по воде последнего рисового поля; мои разорванные сапоги липли к глине; но когда я вдали услышал знакомый звук, я остановился.

Это было гудение моторов воздушных кораблей. Я взглянул на небо и поискал источник шума. Серебряное мерцание.

Слезы выступили у меня на глазах, и плечи опустились, когда мне стало ясно, что битва моя позади. Я спасен. Я начал кричать и размахивать руками, хотя было маловероятно, чтобы команда смогла меня увидеть с такой высоты.

Однако корабль стал спускаться. Он точно искал меня. Неужели спасательная экспедиция из Сурабайи? Я проклинал себя за то, что не оставался около места катастрофы, где меня бы обнаружили куда быстрее. Стоя по пояс в воде, посреди ровных рядов рисовых посадок, я размахивал парангом и вопил все громче.

Но потом я разобрал эмблему на корпусе корабля и тотчас же по шею погрузился в растения и втянул голову в плечи. На корабле был красный диск встающего солнца — он принадлежал имперскому японскому флоту.

Некоторое время корабль кружил над местностью, потом пропал за горами. Я ждал, пока его больше не стало видно, и только потом осмелился вынырнуть из воды. За прошедшие двадцать четыре часа я превратился в довольно пугливое существо.

Теперь я пробирался к морю с чрезвычайной осторожностью. И вот наконец я растянулся в тени скалы на теплом пляже черного вулканического песка. Рядом шумит тяжелый белый прибой Индийского океана.

Присутствие этого разведывательного корабля над Явой не означало ничего хорошего. Оно означало, что Япония чувствует себя достаточно сильной, чтобы игнорировать нейтралитет Голландии. Это могло также означать, что Япония или бандиты, которые работали на Японию, захватили остров.

Есть ли еще смысл пытаться дойти до Джакарты? Я знал, что японцы не слишком-то мягкосердечны по отношению к пленным.

Грохот прибоя постепенно успокаивал меня, и вопросы перестали меня мучить. Я растянулся на мягком песке. Усталый дух и усталое тело дружно погрузились в сон.

Около полудня следующего дня я увидел рыбацкую деревушку. Это было беспорядочное скопление блочных и глинобитных хижин самого разного размера. Все они были покрыты пальмовыми листьями. Несколько из них были построены на сваях. Лодки-долбленки из цельных стволов, привязанные к столбам, торчащим из спокойной воды, выглядели достаточно примитивно и не вызывали доверия в плане их мореходных качеств. Хижины стояли в тени больших пальм, склоненные стволы и широкие листья, казалось, представляли куда лучшую защиту от непогоды, нежели эти домишки.

Я приник к маленькому холму и короткое время раздумывал. Существовала возможность, что жители деревни связаны с японцами, с бандитами или же с теми и другими. Но несмотря на стремление к безопасности, я слишком устал, чтобы прятаться, я страшно изголодался и достиг того пункта, где не слишком уже заботился о том, кем были эти люди. Мне было безразлично, перед кем им придется держать ответ, если они дадут мне немного поесть и уложат спать где-нибудь там, где нет этого обжигающего солнечного света.

Приняв решение, я двинулся дальше. Думаю, я знаю тот сорт белых, которых эти люди вероятнее всего станут терпеть и даже накормят.

Я был уже на середине деревни, когда они постепенно начали выходить, сперва взрослые мужчины, потом женщины и, наконец, дети. Они мрачно смотрели на меня. Я улыбнулся и поднял вверх мою сумку.

— Медицина, — сказал я и отчаянно попытался соскрести по сусекам все мои скудные познания в их языке.

Они смотрели на меня — все до единого, как будто знали, о чем я прошу.

Из толпы выступило несколько человек. Все они были вооружены ружьями, парангами и ножами, которые не казались чересчур полезными для их обладателей ввиду преклонного возраста последних.

— Медицина, — повторил я.

Позади в толпе что-то зашевелилось. Я услышал слова неизвестного мне диалекта. Я молился, чтобы кто-нибудь из них говорил по-малайски и чтобы они дали мне хотя бы шанс объяснить им что-нибудь, прежде чем меня убьют. Не было никакого сомнения в том, что мое появление вызвало весьма враждебную реакцию.

Пожилой человек протолкался сквозь вооруженных людей. У него были ясные веселые глаза и складки на лбу. Он взглянул на мою сумку и выговорил несколько слов на своем диалекте. Я ответил на малайском. Должно быть, он был их предводитель, потому что был одет куда лучше, чем его спутники, в желто-красный саронг; на ногах у него были сандалии.

— Беланда? — спросил он. — Голландия?

Я покачал головой:

— Инггерис.

Я вовсе не был уверен в том, что для него существует большое различие между голландцами и англичанами. Но он взглянул немного поприветливее и кивнул.

— У меня медицина. — Я запинаясь выговорил малайские слова, поскольку его диалект был мне незнаком. — Могу помочь больным.

— Почему ты пришел просто так, без лодки, без машины, без летающей машины?

— Я был на корабле. — Я указал на море. — Он сгорел в огне. Я плыл. Я хотел бы… в Бали. Если я должен лечить ваших больных, вам надо мне платить.

Слабая улыбка скользнула по его губам. Для него, видимо, в моих словах был смысл. Я пришел торговать. Теперь он смотрел на меня почти с облегчением.

— У нас мало денег, — сказал он. — Голландцы не платят ничего за нашу рыбу, теперь, когда джепанг против них воюют, да. — Он указал на побережье, махнув в сторону Джакарты. — Там сражаются, да.

Я скрыл свое разочарование. Не было, стало быть, никакого смысла в попытках добраться до города. Мне нужно придумать другой план.

— У нас рис, — сказал деревенский старейшина. — У нас рыба. Но не деньги.

Я решил, что буду следовать своей первоначальной идее. Если все получится, то дела у меня пойдут немного лучше.

— Я хочу лодку. Я буду лечить все болезни, как могу, но вы должны дать мне лодку и мотор.

Предводитель сощурил глаза. Лодки были самым дорогим их достоянием. Он фыркал, морщил лоб, жевал губы. Затем кивнул.

— Ты останешься у нас, пока десять мужчин не станут больны, и лечишь их, пока не станут здоровы. И пять женщин. И пять детей мужского пола, — сказал он и опустил глаза.

Этим он явно пытался скрыть подвох, подстроенный мне при заключении торговой сделки.

— Пять мужчин, — сказал я.

— Десять мужчин.

Я скрестил руки на груди:

— Согласен.

Вот так и вышло, что я провел в маленькой, затерянной рыбацкой деревушке на Яве (скорее враждебной, нежели дружественной) больше недель, чем намеревался, поскольку деревенский старейшина, разумеется, надул меня.

Мужчины оказались чудовищно здоровыми, а женщины и дети постоянно страдали какой-нибудь мелкой хворью, так что мне с моими ограниченными медицинскими познаниями приходилось обслуживать куда больше народу, чем первоначально обговаривалось. Дело шло к тому, что я никогда не наберу нужного количества пациентов мужского пола. Хитрый старейшина тотчас же сообразил, что заключил очень выгодную сделку, и скоро стало ясно, что мужчины, если они вообще заболевают, применяют свои обычные методы лечения и вообще ко мне не приходят. По меньшей мере двое умерли во время моего пребывания в деревне. Они были полны решимости вообще меня не замечать. И я продолжал лечить женщин и детей.

Однако все это не слишком меня разозлило. Эти будни были целительны для моей истощенной психики, и я предавался покою. Мое представление о том, что делается за пределами деревни, становилось все более и более туманным. Во внешнем мире снова царил хаос, однако повседневный образ деревенской жизни с его многовековым укладом оставался неизменным, и я, вероятно, жил бы так вечность, если бы внешний мир, в конце концов, все же не вторгся в нашу размеренную жизнь.

Оглядываясь сейчас назад, я понимаю, что это было неизбежно, но когда это только произошло, я был ошарашен.

Однажды утром я увидел вдали облако пыли. Мне показалось, будто песок на пляже поднялся в воздух — но что привело к этому, не мог разглядеть.

Затем облако пыли придвинулось ближе и я понял, что оно означает. Я помчался прочь, чтобы спрятаться за входом в хижину.

Пыль поднимали колеса военных автомобилей, больших, массивных на широких колесах и паровом двигателе. Кузова были набиты японскими солдатами. Вполне вероятно, они успели захватить весь остров, и несомненно слухи о моей деятельности в деревне уже дошли до них. Они явились проверить.

В тот момент я и решил удрать в Австралию. Других возможностей просто не оставалось.

Хотя я еще не выполнил условия своего первоначального соглашения с деревенским старейшиной, у меня было моральное право — я заработал его всем тем, что делал, поскольку довольно много сил отдавал деревенским жителям. Я к тому же решил оставить им все то, что еще содержалось в моей медицинской сумке.

Я взял с собой только одну канистру воды и по воде добрел до одной из лодок с подвесным мотором и отвязал трос. Все жители деревни наблюдали за прибытием автомобилей; для меня это была единственная возможность бежать. Я толкал лодку в сторону открытого моря, пока деревенские, взволнованные прибытием своих новых господ, бежали к ним.

Мне повезло. Вскоре течение подхватило лодку и быстро понесло ее прочь от берега. В конце концов деревенские увидели меня и поняли, что произошло. Японские машины как раз достигли деревни. Теперь я находился в отдалении от побережья, и у меня были свои сложности: как забраться в лодку, чтобы не перевернуть ее.

Деревенские размахивали руками и указывали на меня. Я наконец забрался в яростно раскачивавшуюся лодку и попытался завести мотор.

Трижды ничего не получалось; наконец он завелся. Я установил планку руля и направил лодку в открытое море; с умиротворенным чувством я смотрел на две запасные канистры с горючим, стоявшие в лодке.

Я слышал пистолетные выстрелы и ружейные залпы.

Затем заработал пулемет, пули свистели мимо моих ушей и падали вокруг меня в воду. Я снова изменил курс, описал круг и затем отправился в противоположном направлении к Дарвину, моей цели, в надежде, что это запутает преследователей, когда они начнут передавать по рации в штаб и требовать отправить на поиски шпиона воздушные корабли или патрульные лодки.

Ружейный огонь замолчал на мгновение. Я оглянулся и увидел крошечные фигурки деревенских жителей. Теперь они, кажется, повалились перед японцами на колени.

Затем снова застучал пулемет, но на этот раз стреляли не в меня.

Несколько часов спустя я наконец поверил в то, что меня больше не преследуют. Я видел только один воздушный корабль, но он был далеко. Вскоре наступила ночь. Мне просто повезло.

Пока я плыл по гладкому сияющему зеркалу океана, поздравляя себя самого, мои мысли постепенно принимали все более абстрактный характер. Мне вовсе не приходило в голову, что японские патрули могут обыскать здешние воды. Кажется, в тот момент я уже потерял чувство ориентации.

Шли иссушающие дни и холодные ночи, и постепенно мне становилось ясно, что у меня нет ни малейшего шанса добраться до Австралии. Я начал вести дебаты с моим изголодавшимся, измученным жаждой «Я» о смысле жизни, о сущности смерти и обо всем прочем, что только лезло в голову во время постоянной борьбы между хаосом и порядком (при этом первый явно имел преимущества).

Странное, полубезумное существо — некогда в мире порядка вполне практичный и трезвомыслящий солдат — вот что в конце концов увидело Роув Айленд и, окончательно утратив рассудок, пришло к выводу, что то была великолепная детализированная иллюзия.

Роув Айленд был открыт в 1615 году британским исследователем Ричардом Роувом.

В 1887 году там были обнаружены богатые месторождения кальция, и в 1888 Великобритания аннексировала остров. В том же году здесь высадились первые поселенцы, а в 1897 году они получили от метрополии концессию на разработку фосфатов. Если до 1888 года остров был необитаем, то в первую треть этого столетия его население достигало свыше двух тысяч человек, преимущественно малайских и китайских горных рабочих, которые прибыли, чтобы работать на компанию по добыче фосфатов «Уэлланд Рок», единственный индустриальный концерн Роув Айленда.

Роув Айленд находится — или находился — в Индийском океане, 224 миль южнее, 8 градусов восточнее Явы и 259 градусов севернее, 79 градусов восточнее Кокосовых Островов. Он лежал в 815 милях от развалин Сингапура. Его европейское население насчитывало примерно сто человек; среди них — официальные представители компании, руководители предприятий и служащие управления компании «Уэлланд Рок»; частные лица, живущие здесь для поправки здоровья (на Роув Айленде очень здоровый климат); молодой лейтенант, командующий маленьким гуркхским гарнизоном; несколько владельцев ресторанов, магазинов и отелей; миссионеры разных религий; руководители и служащие аэропарка и портовых сооружений. Когда я причалил к острову, большинство из этих людей, разумеется, уже съехали, и ни пароходы, ни воздушные корабли не приходили сюда за грузом фосфатов — единственного экспортного продукта, производимого островом.

Поселок имеет мечеть, буддийский храм, католическую церковь, методистскую часовню и больницу, которую содержит англиканская церковь. Больничный персонал состоит из пакистанских монахинь, а руководит ими доктор Хира, сингалезец, член той же религиозной общины. Миссионер, возглавлявший госпиталь прежде, вскоре после разрушения Сингапура переехал со своей женой в Австралию.

В этом-то госпитале я и очнулся и наконец понял, что Роув Айленд все же не был галлюцинацией.

Все кости у меня болели, тело горело, но я не страдал больше ни от жажды, ни от голода. Меня укрывали грубые больничные одеяла. На белой стене висело распятие, вырезанное из слоновой кости; перед приоткрытым окном стояло несколько экзотических цветков. У меня страшно зудело все тело, и так и тянуло почесаться, но при этом мгновенно выяснилось, что обе руки у меня забинтованы. Я пошевелился, отчего заболели все кости. Я попытался сесть и тут же бессильно рухнул обратно в постель. И все еще с трудом давалась мне вера в то, что я спасен.

Мгновение спустя дверь отворилась и вошла удивительно красивая пакистанская девушка в светлом одеянии монахини. Она кивнула, серьезно улыбнулась мне и отошла в сторону, пропуская очень высокого, очень худого сингалезца в элегантном белом костюме. Он постоянно теребил пальцами стетоскоп, свисающий с шеи, точно наигрывая на медицинском приборе какую-то мелодию. Его красивое удлиненное лицо, хранившее насмешливо-циничное выражение, обратилось ко мне. Затем он бросил мимолетный взгляд на часы.

— Неплохо. Почти минута в минуту.

Первая моя попытка заговорить была не слишком удачной. Вторая оказалась лучше.

— Кто? — спросил я. — Вы или я?

— Мы оба.

Он извлек из кармана серебряный портсигар, открыл и предложил мне сигарету. Я показал ему свои перевязанные руки. Он, извиняясь, улыбнулся:

— Медсестра освободит вам их, если хотите.

— Сейчас — нет. Спасибо.

Он зажег сигарету.

— Итак, я имею счастье доложить вам, что вы были на высоте. Мы доставили вас в это помещение, поскольку остальные пациенты не могли спать из-за ваших воплей. Вы ведь воздухоплаватель, не так ли?

— Был, — ответил я. — Мы разбились.

Я назвал ему свое имя и рассказал о том, что мне довелось перенести. Потом осведомился о том, где нахожусь.

— Я доктор Хира. Мы с вами в госпитале Сент-Чарльз, на Роув Айленде. — Он иронически усмехнулся. — Вы, как я погляжу, еще не слыхали о Роув Айленде. Лишь немногие знают о нем. Вероятно, поэтому война еще на затронула нас. Здесь не проходят ни морские, ни воздушные пути. Меня вовсе не удивит, если в один прекрасный момент выяснится, что мы остались последним очагом цивилизации на всем земном шарике. — Он глубоко затянулся и поглядел в окно на порт.

Медсестра принесла еще несколько подушек и помогла мне сесть.

— Если все это вообще можно назвать цивилизацией, — добавил Хира. — Вы голодны?

— И еще как!

— Отлично. — Хира потрепал скромницу монахиню по плечу. — Принесите немного супа, моя дорогая.

Когда сестра вышла и дверь за ней закрылась, я взмахнул своими забинтованными руками:

— Поначалу я подумал, что это проклятое место — всего лишь плод моего больного воображения.

Хира передернул плечами:

— Вполне вероятно, так оно и есть. Хотя это довольно убогая галлюцинация. Вы были в Сингапуре?

— Трудно поверить, что все это действительно произошло, — сказал я.

— И все же это так. Мы слышали об этом.

— Следовательно, у вас есть связь с внешним миром?

— У нас остался радиоприемник, который все еще работает. Аппарат с ручным приводом.

— А эти лодчонки — единственная возможность покинуть остров? Кораблей нет?

— Больше нет, мистер Бастэйбл. Люди с горной выработки утопили наш единственный пароход, полагая, что таким образом помешают врагам использовать остров в качестве опорной базы для своего флота. — Хира указал в окно на порт, где еще торчала ржавая труба корабля.

— Стало быть, я засел тут крепко. Вы сказали, рация на ручном приводе. У вас тут что, нет источников энергии?

— Горючее кончилось. Для освещения пользуемся теперь масляными лампами.

— Когда у меня будет возможность передать сообщение в Дарвин?

— Это зависит от состояния рации, а также от состояния Шоукросса, нашего радиста. Я попрошу кого-нибудь завтра сходить в аэропарк и посмотреть, достаточно ли трезв Шоукросс, чтобы обслуживать прибор. Большего я сделать не смогу. А вы что, опять рветесь в бой?

Я посмотрел на него недоверчиво, пытаясь заметить на его лице иронию. Но сингалезец был непроницаем.

— У меня поручение, — сказал я. — Им понадобится опытный летчик.

— Разумеется, мистер Бастэйбл. А теперь мне нужно продолжать обход. До свидания.

Хира отсалютовал мне стетоскопом и покинул комнату.

Я опустился на постель и вздохнул. Старая рация и вечно пьяный радист. В отношении моих шансов скоро оставить Роув Айленд я был настроен весьма пессимистично.

Прошла неделя, и день ото дня я становился сильнее. Я заработал себе великолепное истощение и дивные солнечные ожоги. Но с каждым днем нетерпение мое росло, и я одолевал доктора Хиру вопросами о рации и состоянии радиста. До госпиталя доходили дурные вести. Вскоре после моего прибытия Шоукросс убрел куда-то в горы. Он взял с собой китайскую девочку и ящик джина, после чего стал недосягаем для местной общественности.

Минуло десять дней после того, как я очнулся, и вот я уже стою в довольно нелепом больничном халате, который был мне отчаянно короток, у окна и разговариваю с доктором Хирой. Сингалезец пришел сообщить мне, что о Шоукроссе до сих пор нет никаких известий.

В порту царили шум и суматоха. С рассвета тощие малайцы сновали по причалу и рассовывали свои пожитки в одну из рыбацких лодок. Мое прибытие на Роув Айленд явно запустило какой-то механизм. До людей, похоже, дошло, что компания, занимавшаяся горными разработками, не вернется еще очень долгое время, и рабочие решили перебраться на Яву — хотя знали о том, что там творят японцы. Мне было жаль малайцев. Их лодка, вероятнее всего, утонет, не успев проплыть и нескольких миль.

Растерянный, я отвел взгляд от окна и взглянул на доктора Хиру:

— Правительство должно было бы помочь этим людям. Послать им снабжение или еще что-нибудь. Хотел бы я, чтобы проклятый радист наконец появился.

— Я думаю, что у правительства сейчас довольно много затруднений. — Хира сидел на моей кровати и вертел в пальцах стетоскоп. В его голосе зазвучали почти довольные нотки. — Я не знаю, когда мы увидим Шоукроса. Он часто исчезает подобным образом. Прячется, наверное, в одной из шахт.

— Я мог бы сам попытаться заставить рацию работать, — сказал я. — Всяко лучше, чем сидеть сложа руки. Я достаточно здоров, чтобы покинуть комнату. Если бы вы мне могли ссудить какой-нибудь костюм…

— Думаю, подберем что-нибудь вашего размера. Но Шоукросс запирает контору. Он постоянно это делает. Он у нас непреклонный. Это поднимает его кредит в отеле.

— В каком отеле?

— У Ольмейера. Отель королевского аэропарка. Раньше он был одним из самых больших, сегодня — единственный. Думаю, Ольмейер содержит его исключительно из сентиментальных соображений.

— Я бы хотел все же прогуляться туда. — Меня гнало любопытство, и я хотел поближе осмотреть остров.

— Почему бы и нет? — отозвался Хира. — Вам следовало бы познакомиться с местностью. В конце концов, очень может статься, что вы задержитесь здесь на какое-то время.

Он выглядел так, точно втайне забавлялся.

Пока я натягивал на себя предложенный мне костюм, Хира занял мое место у окна. От порта доносился гомон голосов. Малайцы готовили судно к отплытию. Доктор покачал головой:

— Нет сомнений в том, что они все пойдут ко дну.

— Почему же никто их не остановит? — Я надел пиджак. Льняной костюм был изумительно хорошо сшит, как и белая рубашка, предоставленная мне Хирой. — Разве здесь нет какого-нибудь губернатора? Вы упоминали кого-то…

— Бригадный генерал Л. Г. А. Несбит, официальный представитель правительства уже с 1920 года. — Хира пожал плечами. — Ему восемьдесят семь лет. Вот уже минимум десятилетие, как он пребывает в полном старческом маразме. Вероятно, поэтому он и остался, когда все остальные сбежали. Весь его штаб состоит теперь из одного камердинера, такого же почтенного старца, как и он сам, и секретаря-бенгальца. Тот все свое время проводит за составлением бесконечных сводок о положении на острове и с начала войны не покидал своего бюро. Ну, есть еще, конечно, молодой лейтенант Оллсоп, который командует вооруженными силами острова, сплошь туземными. Не думаю, что Оллсопа погрузит в искреннюю скорбь бегство десятка его подопечных.

— Малайцы представляют проблему, не так ли?

Я примерил панаму, лежавшую на кровати. Она великолепно подходила.

Хира устало махнул рукой:

— Здесь торчат по меньшей мере тысяча малайцев и китайцев. Малайцы преимущественно магометане, а китайцы — буддисты или христиане. И когда им больше нечем заняться, они критикуют образ жизни друг друга. А сейчас им как раз нечем заняться. Когда рудник закрылся, они потеряли работу и живут теперь плодами земли и моря, насколько у них это получается.

— Бедняги, — сказал я.

Он одарил меня своей странноватой улыбкой.

— Интересно, будете ли вы говорить то же самое, если эти «бедняги» обратят свою разрушительную энергию против белых. Так долго продолжаться не может, знаете ли. В настоящее время они ненавидят друг друга больше, чем европейцев, но достаточно одного толчка, чтобы они устроили нам кровавую баню. Достанется всем. С формальной точки зрения, понимаете ли, сестры и я тоже принадлежим к белой расе.

— И вы будете работать здесь, покуда этого не случится?

— А что, мне возвращаться на Цейлон и лечить наших японских захватчиков?

— Австралия или Англия. Вероятно, врачи теперь нужны повсюду.

— Вероятно, я должен был выразить свою позицию более отчетливо. — Хира раскрыл передо мной дверь. — В своей практике я руководствуюсь несколькими принципами. Один из них состоит в том, чтобы не работать на европейцев. Прежде всего именно поэтому я и прибыл на Роув Айленд. До эвакуации белых этот госпиталь обслуживал только цветных, мистер Бастэйбл.

Выйдя из больницы, я поправил шляпу и остановился, чтобы посмотреть, как утлые суденышки отчаливают, как они лавируют, пробираясь мимо затопленного парохода. Палуба была битком набита мужчинами, женщинами и детьми с коричневой кожей. Мне это напомнило страшную картину гибели госпитального воздушного корабля, и мысль о том, что стало с ними всеми, была для меня непереносимой. Медленно я побрел по набережной, заросшей водорослями, мимо брошенных отелей, контор и складов, перед которыми стояли бесполезные машины, телеги и автобусы.

Несколько отчаявшихся малайцев тащили узлы назад по мостовой, потому что для них не нашлось места на борту. Им повезло, подумал я.

Я дошел до угла и свернул в узкую тихую улочку, тесно застроенную безликими серыми и коричневыми домишками рабочих. Там же стояли несколько заколоченных магазинов. Улица круто поднималась вверх, и теперь я понимал, каким слабым еще был, потому что каждый шаг стоил мне невыразимых усилий. Наконец я очутился на маленькой квадратной площади, где красовалась напыщенная статуя Эдуарда Третьего. Монарх торчал в центре пересохшего фонтана. Бетонная чаша фонтана была полна пустых бутылок, рваных газет и тошнотворного вида отбросов. Вокруг играли китайские ребятишки, их матери с застывшими лицами сидели в дверных проемах и неподвижно смотрели в пустоту. Я уселся на край колодца, не беспокоясь насчет источаемой им вони, и улыбнулся детям. Они тут же прервали игру и мрачно воззрились на меня.

— Тсо сун, — серьезно сказал я на кантонском. — Доброе утро.

Ни один из детей не ответил. Я слегка растерялся. Неплохо бы иметь что-нибудь такое, что можно бы им подарить. Какие-нибудь сласти, потому что деньги не имели цены на Роув Айленде.

Я снял шляпу и обмахнулся. Я начал сильно потеть, и солнце постепенно делало меня вялым. Лучше бы мне возвратиться в больницу, пока я еще могу ходить.

Затем я услышал стук копыт и удивленно обернулся, увидев всадника, несущегося галопом по площади. Он казался здесь удивительно не на месте — прямая, подчеркнуто высокомерная посадка; хорошо кормленная лошадь. Это был рослый белокурый англичанин лет тридцати в сверкающем белом мундире. Его сапоги, пояс, наплечные ремни и кобура были отполированы до безупречного блеска, как и значок на тропическом шлеме. Он увидел меня тотчас же, но сделал вид, будто не замечает. Погладив рукоятью своего офицерского стека светлые усы, он остановил коня.

Я огляделся, увидел пустые молчаливые окна. Что же здесь нужно этому блестящему всаднику?

— Уберите детей с дороги, фельдфебель!

Голос прозвучал резко.

В ответ на приказ из другого переулка выскочили шесть строго одетых гуркхов под предводительством фельдфебеля и прикладами ружей отогнали ребятишек. Штыки были примкнуты. На солдатах были темно-зеленые мундиры с красными нашивками, а за поясами торчали длинные изогнутые кинжалы. Не дожидаясь дальнейших указаний, женщины растащили детей по домам и захлопнули двери. Теперь из штатских на площади остался один я.

— Как поживаете, лейтенант? — осведомился я.

Лейтенант обратил на меня взгляд своих холодных голубых глаз.

— Сэр, я предложил бы вам немедленно покинуть площадь. Это необходимо. Могут возникнуть затруднения.

Дискуссия казалась бессмысленной, и я подчинился:

— Благодарю, лейтенант.

Я прошел через площадь и остановился в тени одного из переулков, откуда с любопытством стал следить, что же произойдет дальше.

Теперь молодой офицер спешился и приказал фельдфебелю войти в один из домов. Гуркхи устремились туда, лейтенант последовал за ними.

Я наблюдал все происходящее, сбитый с толку, и никак не мог разобраться, что же творится. Еще какое-то время на площади царила мертвая тишина, затем из дома донеслись крики и шум потасовки. Я услышал, как вопит женщина на кантонском диалекте. Прогремели два выстрела; потом зазвучал голос молодого офицера, отдающего приказы. Еще один крик, на сей раз мужской, — и вдруг целая река кули выплеснулась на улицу. Их было человек двадцать. Они шатались и жмурились на солнечном свету. Каждый был точно в бреду от ужаса.

Затем из глубины дома донесся еще один выстрел и снова чей-то рев. Наружу снова начали выскакивать кули, уносясь по всем направлениям. Одни юркнули в ближайшие дома, другие побежали в сторону порта. Я услышал еще несколько приказов, затем кого-то звучно ударили прикладом; послышались отчаянные вопли и мольбы.

В полном отвращении я хотел уже выйти на площадь, когда один кули в панике вырвался из дома, поколебался, дико огляделся по сторонам, поднял окровавленную руку и вдруг побежал в мою сторону. Я отступил в сторону, пропуская его; он тут же завернул за угол и исчез. Но я успел увидеть его зрачки. Наркотики. Теперь я понял. Солдаты разгромили очередной местный опиумный притон.

Услышав стон, я снова вышел на площадь и увидел, что один из курильщиков опиума упал на плиты. На плече у него была скверная колотая рана, оставленная штыком. Я опустился возле него на колени, разорвал его рубаху и попытался остановить потоки крови. Он в ужасе уставился на меня и тихо застонал.

Сапоги застучали по мостовой.

— Боже милостивый, сударь, что это вы делаете?

Я поднял глаза и увидел, что лейтенант вышел из дома. Он выглядел чрезвычайно довольным собой.

— Этот парень ранен одним из ваших солдат, — грубовато ответил я. — Я пытаюсь помочь ему. Если так уж необходимо, чтобы…

Лейтенант с презрением смотрел на раненого поденщика:

— Он, без сомнения, пытался убить кого-нибудь. Все они тут курят опиум. Пусть о нем заботятся его близкие. Мы лишь попытались преподать им урок.

Полосами, наскоро вырванными из рубахи поденщика, я, как умел, перевязал его рану. Он попытался заговорить, и тут сознание оставило его. Я беспомощно пытался его поднять, однако это мне не удалось.

Теперь появились и гуркхи. Они вели трех китайцев в черных и красных халатах; двое мужчин и одна женщина — вероятно, хозяева притона.

Лейтенант ткнул стеком в их сторону, после чего запрокинул голову и заговорил, обращаясь к пустым окнам и дверям;

— И никакого опиума больше! Вы понимать! Опиум плохой! Эти люди плохие! Должны в тюрьму! Мы запирать их надолго. Понимать?

Он сердито постучал стеком по своим сапогам, затем посмотрел на меня и раскрыл рот, чтобы сказать мне кое-что, но я опередил его.

— Я попытаюсь доставить парня в больницу, — сказал я. — Может быть, кто-нибудь мне поможет?

Офицер взял поводья своей лошади и взглянул на своих солдат, державших перепуганных арестантов куда крепче, чем это требовалось.

— Один из ваших людей… — снова начал я.

Лейтенант сел в седло.

— Я уже сказал вам, сэр: пусть его близкие о нем и заботятся. Вы явно не понимаете условий жизни на этом острове. Проблема опиума. Здесь она принимает ужасающие масштабы. И с каждым днем все хуже. Они предпочитают возделывать мак, нежели выращивать продукты питания. Я…

— А какой вообще смысл имеет их жизнь, Оллсоп?

Из темного дверного проема того дома, где происходил обыск, донесся вялый голос. Голос англичанина.

Лейтенант Оллсоп повернулся в седле и качнул стеком в сторону говорящего, которого не видел.

— Сидите-ка там и радуйтесь, что вас не арестовали.

На солнечный свет выступила фигура. Грязный европейский костюм, рваная туземная рубаха. Оборванец был бос, небрит, истощен и совершенно явно накурился опиума. Слишком хорошо я умел распознавать эти признаки, потому что и сам в свое время искал утешения в наркотиках. Возраст странного типа я определить не мог, но голос был молодой и мог принадлежать человеку среднего класса.

— Я было подумал, что вы могли бы постыдиться… — На лице Оллсопа было написано отвращение.

— А кто вы такой, чтобы отнимать у них их единственное удовольствие, Оллсоп? — сонно вопросил незнакомец. — Оставьте вы их в покое, ради всего святого!

Лейтенант Оллсоп развернул свою лошадь и прокричал:

— Вперед, марш!

Он рысью помчался прочь, не отвечая оборванному англичанину.

Я смотрел, как гуркхи тащат за собой запуганных арестантов.

Англичанин пожал плечами и повернулся, желая возвратиться в дом.

— Минутку! — крикнул я. — Мне нужно доставить этого человека в больницу. Он умирает. Вы не могли бы мне помочь?

Англичанин устало привалился к дверному косяку.

— Поверьте вы мне, предки примут его куда лучше, чем доктора.

— Мне только что показалось, что вы на стороне этих людей.

— Вовсе нет, старина. Я фаталист, знаете ли. Я сказал Оллсопу, чтобы он оставил их в покое. И вам я скажу то же самое. Какой смысл? Он все равно скоро умрет.

Однако же он вышел из дверного проема, шаркая, прошел через площадь и заморгал в солнечном свете.

— А вы-то с какого дерева лист?

— Я воздухоплаватель. Офицер. Неделю назад я причалил сюда.

— А, матрос с потерпевшего крушение судна! В отеле про вас говорят. Порядок, я помогу вам оттащить к костоправам этот труп, если смогу.

Накурившийся опиума англичанин был не сильнее меня, но совместными усилиями нам удалось поднять китайского поденщика и донести его до пристани, откуда рукой подать и до больницы.

Мы призвали двух монахинь и передали им раненого. Когда с этим было покончено, я, задыхаясь, остановился в коридоре и с любопытством уставился на своего помощника.

— Спасибо.

Он легко улыбнулся:

— Не стоит благодарности. Ни малейшей. Чао!

Он поднял руку в насмешливом салюте и исчез, прежде чем доктор Хира спустился по лестнице.

— Кто этот парень? — спросил я доктора Хиру и описал ему внешность опустившегося англичанина.

По моему описанию Хира узнал его. Прежде чем ответить, он поиграл стетоскопом.

— Потерпел крушение, как и вы. Он прилетел с воздушным транспортом, который должен был забрать отсюда горных рабочих. Решил остаться на Роув Айленде. Не знаю почему. В нем особенно не нуждались; в конце концов, вместо него полетел другой. Иногда его называют «капитаном», особенно в отеле. Выдает себя за бывшего командира торгового воздушного корабля, который перед войной разбился над Китаем. Все это немножко попахивает враньем.

— Оллсоп его терпеть не может.

Хира тихонько рассмеялся:

— Оллсоп? Да лейтенанта трясет от него. Наш бравый командир отпустил капитана Демпси на все четыре стороны, вот как? Оллсоп — олицетворенное представление о том, что европеец должен сохранять хотя бы видимость достоинства. Любой ценой.

— Тогда у Оллсопа очень много работы.

Я потер кровавое пятно на рукаве.

— Мне кажется, он никогда не спит. Его жена отбыла отсюда вместе с руководителями завода, знаете… — Хира бросил взгляд на часы. — Ну вот, время ужинать. Мясо и рис, как обычно, но я припрятал две бутылки вина, если вы…

— Нет, благодарю. Думаю, прогуляюсь еще раз до отеля.

Припортовое местечко, где я остановился, было единственным настоящим поселением на острове. Оно называлось Новый Бирмингам. Здания теснились к воде и имели всего несколько этажей в высоту. Чем дальше карабкались они по склону, тем больше отстояли друг от друга, как будто плачевное положение соседей причиняло им страдания, — и становились все меньше. Совсем наверху в расселинах гнездилась россыпь полуразвалившихся хижин.

Над кварталом хижин холм плавно заканчивался и образовывал небольшое плато, где некогда был сооружен аэропарк. Отель Ольмейера стоял на краю аэропарка, заросшего ныне кустарником. Предполагаю, что молодой лейтенант Оллсоп находит отель хорошим, ибо тот совершенно явно пытался «сохранить видимость». Большая золотая вывеска была отполирована до блеска, а роскошный деревянный фасад в викторианском стиле совсем недавно покрашен свежей белой краской. Этот дом выглядел здесь совершенно неуместно.

Аэропарк обладал одной ржавой мачтой, торчащей в центре. С одной стороны от этого сооружения тянулся маленький ангар, серая краска на нем облезла; рядом высился шест, на котором болтался рваный и грязный флажок. Поблизости стояли, как скелеты огромных инопланетных насекомых, остатки двух кораблей, с которых уже сняли почти все важные части. По другую сторону ангара находился корпус маленького одноместного самолета, вероятно, собственность какого-нибудь давным-давно почившего спортсмена; его тоже наполовину разобрали. Казалось, остров населяют самые разнообразные обломки. Создавалось впечатление, что тут питаются только трупами, включая трупы давно прогнивших представлений.

Бросив взгляд на покинутые здания администрации и диспетчерской и удостоверившись в том, что они необитаемы, я направился к отелю.

Толкнув две хорошо смазанные створки дверей, я вошел.

Помещение было чистым, выскобленным и прохладным. Слуга-малаец тянул шнур расположенного на потолке большого веера. Когда я вошел, он плеснул мне воздуха в лицо. После жары, царившей снаружи, я испытал благодарность к нему за это. Я кивнул малайцу, который меня, казалось, вовсе не заметил, и, поскольку у входа никого не увидел, отправился в бар.

Там в полумраке коротали время двое. Один, с закатанными рукавами, сидел за стойкой бара и читал книгу, а другой потягивал джин в противоположном углу, где балконные двери выходили на веранду. В окно я снова увидел аэропарк и за ним склоны холма, густо поросшие лесом.

Когда я уселся на скамейку перед стойкой бара, человек отложил свою книгу и уставился на меня с откровенным изумлением. Он был невероятно толст, и его мясистое красное лицо обливалось потом. Высоко закатанные рукава рубашки открывали множество татуировок обыкновенного в таких случаях сорта. На пальцы-сосиски было насажено множество золотых колец. Он заговорил с густым акцентом:

— Чем могу быть полезен?

Я начал извиняющимся тоном:

— У меня, к сожалению, нет с собой денег, поэтому…

Человек широко улыбнулся.

— Да. Нет денег! Какая жалость! — Мгновение он сотрясался от смеха. — Итак, что вы хотите выпить? Я запишу за вами.

— Очень мило с вашей стороны. Я возьму немного коньяку. — Я представился. — Вы владелец отеля?

— Да. Разумеется. Ольмейер — вот я кто. — Похоже, он невероятно гордился этим обстоятельством. Ольмейер извлек из-под прилавка большую конторскую книгу и вписал в нее мое имя. — Ваш счет, — сказал он. — Когда положение ваше улучшится, оплатите.

Он повернулся, чтобы снять с верхней полки бутылку коньяка.

— Я склонен полагать, что у вас квартирует некто Шоукросс, — начал я.

— Да. Шоукросс. — Ольмейер поставил передо мной на стойку большой стакан коньяка. — Двадцать центов. Я запишу.

Он внес заметку в конторскую книгу и снова отложил ее в сторону.

Это был хороший коньяк. Вероятно, он показался мне еще лучше, чем был на самом деле, поскольку это было первое спиртное, выпитое мной со времен Сингапура. Я наслаждался им.

— Итак, Шоукросс, — сказал Ольмейер, подмигнув и сделав соответствующий жест, — ушел в горы.

— И у вас нет ни малейшего представления о том, когда он вернется?

Я услышал, как плетеное кресло заскрипело, царапая блестящий пол, затем приблизились шаги. Я повернулся. Это был человек, сидевший у окна. Он держал в руке пустой стакан.

— Шоукросс вернется, когда джин, взятый у мистера Ольмейера, закончится!

Это был сильно загоревший худой человек лет пятидесяти пяти в рубахе цвета хаки и белых шортах. У него были узкие седые усы, и в его синих глазах прыгала искорка иронии.

— Мое имя Гревс, — сказал он, подходя к бару и становясь рядом со мной. — А вы тот воздухоплавательный парнишка, которого нашли в долбленке. Сингапур, говорите? Жуткое дело, должно быть.

Гревс рассказал мне, что остался, чтобы блюсти интересы компании «Уэлланд Рок», в то время как другие белые представители фирмы возвратились в Англию или отплыли в Австралию. Он чрезвычайно интересовался тем, что происходило во время нападения на Сингапур. Коротко, потому что эти воспоминания все еще причиняли мне боль, я рассказал ему о случившемся.

— До сих пор не могу в это поверить, — заключил я. — Существуют же мирные договоры…

Гревс горько улыбнулся и снова глотнул джина.

— Все заключают мирные договоры. Мы истребили войны, не так ли? Но человеческая натура такова, что… — Он взглянул вверх, на ряды бутылок. — Проклятые япошки! Я знал, что рано или поздно они выкинут что-нибудь. Алчная свора!

— Но японцы не стали бы бомбить своих собственных… — вставил Ольмейер.

Гревс перебил его резким смехом.

— Я не знаю, каким образом Хиросима взлетела на воздух, но это был тот самый повод, который требовался всем, чтобы начать войну. — Он провел стаканом по губам. — Вероятно, мы никогда не узнаем, как это произошло или кто это сделал. Но это тоже лишено смысла. Если бы даже этого не слупилось, они бы все равно сцепились.

— Хотел бы я, чтобы вы были правы!

Я повернулся на новый голос. В бар лениво прошаркал Демпси. Он кивнул мне и Гревсу и положил грязную руку на прилавок.

— Большой скотч, Ольмейер, пожалуйста!

Голландец не слишком обрадовался появлению этого посетителя, однако налил ему и аккуратно внес цену в свою конторскую книгу.

Воцарилось неловкое молчание. Хотя Демпси вмешался в наш разговор, он не был готов развивать свое заявление.

— Добрый день, Демпси, — приветствовал я его.

Он слабо улыбнулся и потер свой небритый подбородок:

— Привет, Бастэйбл! Что, забрели и сюда?

— Я искал Шоукросса.

Демпси сделал большой глоток.

— Целая куча народу ищет нынче Шоукросса, — заметил он таинственно.

— Что вы имеете в виду?

Он мотнул головой:

— Ничего.

— Хотите еще выпить, Бастэйбл? — спросил Гревс. — За мой счет. — И, откровенно преодолевая себя: — А вы, Демпси?

— Благодарю.

Демпси одним глотком проглотил спиртное и поставил стакан обратно на прилавок. Ольмейер налил еще джин, еще коньяк, еще скотч.

Гревс извлек из кармана рубашки пачку сигар и предложил нам по очереди. Ольмейер и Демпси взяли, я отказался.

— Так что вы имели в виду? — спросил Гревс Демпси. — Вас-то это все вовсе не трогает. Я всегда думал, что вы эдакий приверженец восточного фатализма.

Демпси отвернулся. На мгновение его мертвые глаза осветились страшнейшей тоской. Он отнес свой стакан к ближайшему столу и уселся.

— И это тоже, — сказал он.

Но от Гревса так легко не отделаться.

— Вы же не были в Японии во время той бомбардировки. Или…

— Нет. В Китае.

Я заметил, что его руки дрожали, когда он подносил стакан ко рту. Он тихо пробормотал что-то про себя. Я даже разобрал слова «Господи, прости меня». Он быстро выпил, встал и побрел к двери, волоча ноги.

— Спасибо, Гревс. Увидимся.

Тощая фигура скрылась, и я видел, как он начал подниматься по деревянной лестнице.

Гревс удивленно поднял брови и пожал плечами.

— Я думаю, у Демпси «островной синдром», как мы это прежде называли. У нас было несколько таких, которые потом жили среди туземцев или, как он, курили опиум. Все это медленно убивает его, о чем он, конечно, хорошо знает. Меня не удивит, если он не протянет и полгода.

— Я дал бы ему побольше, — сказал я сочувственно. — Я знаю курильщиков опиума, которые доживали до глубокой старости.

Гревс зажег сигару.

— Но у Демпси это связано не только с опиумом. Как вы думаете? Я считаю, существует некая готовность умереть. Вы знаете это не хуже меня.

Я кивнул. Да, я сам уже не раз испытывал подобное желание.

— Хотел бы я знать, чем это вызвано, — задумчиво произнес Гревс. — Быть может, женщина. Он был офицером воздушного флота, знаете ли. Может быть, он потерял свой корабль, бросил его в беде или еще что-нибудь в том же роде…

Ольмейер фыркнул и уставился в свою книгу.

— Он всего лишь слабак. Просто слабак, вот и все.

— Вполне возможно. — Я встал. — Думаю, мне пора обратно. Вы не будете против, если завтра я снова приду? Я бы очень хотел оказаться здесь, когда вернется Шоукросс.

— Итак, до завтра. — Гревс поднял руку в знак приветствия. — Я вам желаю всего наилучшего, Бастэйбл.

Тем вечером я ужинал вместе с Хирой. На ужин были рыба и овощи. Я рассказывал ему о своей беседе в отеле и о второй встрече с Демпси. Таинственные замечания и намеки возбудили мое любопытство, и я спросил Хиру, не знает ли он что-нибудь о причинах, заставивших Демпси остаться на острове.

Хира не располагал обширными сведениями о курильщике опиума.

— Знаю только, что он находился в куда лучшем состоянии, когда только прибыл сюда. Я не слишком много общался с европейскими служащими, как вы уже должны были заметить. — Он бросил на меня насмешливый взгляд. — Англичане часто начинают вести себя весьма своеобразно, стоит им прожить на Востоке пару лет. Вероятно, они испытывают некое чувство вины. В конце концов, вы же нас эксплуатируете, а?

Я совершенно не желал высказываться по этому поводу, и мы завершили трапезу в сравнительном безмолвии. После ужина мы откинулись в наших креслах и закурили. Мы говорили о состоянии китайского поденщика, которого я подобрал. Хира доложил мне, что он благополучно поправляется. Я уже хотел вставать и отправляться в постель, когда внезапно распахнулась дверь и ворвалась монахиня.

— Доктор, быстрее! Шоукросс! — Тревога звучала в ее голосе. — На него напали. Я думаю… он умирает!

Мы бросились бежать вниз, в маленькую приемную госпиталя. В свете масляных ламп я увидел, что там стоят Ольмейер и Гревс, оба бледные. Они беспомощно смотрели на тело, простертое на импровизированных носилках, поставленных на пол. Им пришлось нести эту тяжесть сюда от самого отеля.

Хира наклонился и осмотрел человека на носилках.

— Боже мой! — вскричал он.

Гревс доложил мне:

— Примерно час назад его сбросили с лестницы отеля. Я думаю, какой-нибудь китаец захотел забрать свою женщину или, может быть, свою дочь, которая ушла с Шоукроссом. Не знаю. — Он провел платком по мрачному лицу. — До этой несчастной войны подобное было просто невозможным..

С того момента, как я разглядел поникшее тело на носилках, я не произнес ни слова.

— Бедняга!

Хира выпрямился и многозначительно посмотрел на меня. Для Шоукросса не существовало больше никакой надежды. Врач повернулся к Гревсу и Ольмейеру:

— Вы не могли бы донести носилки до палаты? Пожалуйста!

Когда оба они снова подняли носилки и поднялись по короткой лестнице, я пошел следом. Я помог сестре уложить пострадавшего в постель, но было слишком ясно, что у него не осталось ни одной не переломанной кости. В искалеченном теле едва угадывалось человеческое существо. Прошло довольно много времени с тех пор, как его измочалили, и жить ему осталось недолго.

Хира извлек шприц. Искалеченный человек открыл глаза и посмотрел на нас. Его губы шевельнулись.

Я склонился над ним.

— Сраные желтозадые обезьяны… бедная девчонка… из-за меня. Сбросили нас в шахту… Простыни… Господи… кровавые глотки…

Хира сделал инъекцию.

— Кокаин, — объяснил он мне. — Больше мы ничего не можем для него сделать.

Я взглянул на соседнюю кровать и увидел, что кули, которого я спас, смотрит на Шоукросса с тихим удовлетворением.

— Это не мог быть своеобразный способ свести счеты? — спросил я Хиру.

— Кто знает? — Хира посмотрел на австралийца, когда тот снова закрыл глаза.

Гревс прижал кулак к губам и откашлялся.

— Я вот думаю, докладывать ли Несбиту… — Он глянул на Шоукросса и сжал губы. — Когда Оллсоп узнает об этом, разверзнется пучина ада.

Хира выглядел так, точно забавлялся.

— Это может означать конец для всех нас.

Ольмейер задумчиво потер шею.

— А стоит ли ему вообще знать об этом?

— На человека напали, — возразил я. — Еще пара часов, и убийство состоится полностью. Он не переживет этой ночи.

— Если Оллсоп сейчас начнет бесноваться, старина, у нас возникнут шансы быть перебитыми, — заметил Гревс. — Оллсоп так разозлит малайцев и китайцев, что они вполне могут обернуться против нас. Не старые времена. И что сможет поделать жалкий десяток гуркхов против тысяч кули?

В глазах Хиры мелькнули злые искры.

— Следовательно, вы не хотите, чтобы я докладывал об этом случае официальному представителю властей, господа?

— Лучше не надо, — сказал Гревс. — Мы все будем держать рот на запоре.

Я поглядел, как сестра обтирает кровь с тела Шоукросса. Теперь он полностью «уплыл» под действием кокаина. Я подошел к двери палаты, зажег сигарету и смотрел, как комары и мотыльки кружатся вокруг масляной лампы, горящей в приемной. Было слышно, как прибой бьется о причальную стенку. Звук почему-то перестал казаться успокаивающим. Но тишина была бы еще неприятнее. Когда остальные трое подошли ко мне, я кивнул.

— Хорошо, — сказал я. — Буду молчать.

Следующим утром Новый Бирмингам погрузился в мертвую тишину. Я прошелся по пустым улицам. У меня было такое чувство, будто тысячи пар глаз наблюдают за мной, когда я поднимаюсь наверх, к аэропарку.

Я не пошел в отель. Теперь не было смысла караулить там Шоукросса, потому что ночью тот умер в больнице. Я прошел мимо отеля, остановился возле одного из разбитых самолетов и пнул сломанный винт, лежавший возле машины на бетоне, сквозь который проросла уже трава. Из леса доносились крики птиц, встречающих рассвет. В это время суток некоторые ночные звери еще бодрствовали, возвращаясь в свои норы, а дневные обитатели постепенно просыпались. Попугаи, дрозды, голуби порхали между деревьев, и воздух полнился пением и красками. Птицы, казалось, праздновали что-то. Вероятно, окончание оккупации острова людьми. Лесной дух тяжело висел в воздухе, пахло звериными тропами и гниющими деревьями. Я слышал визг гиббонов и видел крошечных землероек, снующих по причальной мачте, на которой еще висели канаты. Со стены ангара меня холодно рассматривали жадные глаза ящерицы. Они как будто хотели сказать: «Тебе здесь нечего делать».

Я направился к зданию, где прежде находилась диспетчерская и где убитый запер рацию, прежде чем отправиться на свою последнюю оргию.

Перед отъездом всего персонала, обслуживавшего аэропарк, здание было заколочено. На окнах всех трех этажей были поставлены стальные ставни, и потребовались бы особые режущие устройства и немало усилий, чтобы проникнуть туда без ключа. Все двери были забраны решетками, и я мог собственными глазами удостовериться в том, что множество попыток взломать их провалились.

Снова и снова я обходил бетонное здание, без всякого успеха тряс ставни и засовы. Лес, казалось, издевался над моей беспомощностью. Наконец я остановился у одной двери, которой пользовались не так давно. Я еще раз надавил на ручку, а потом навалился на косяк и безнадежно уставился на развалины аэропарка с разбитыми скелетами летательных аппаратов, на ржавую мачту, на отель. Солнце блестело на золотой вывеске Ольмейера: «ОТЕЛЬ КОРОЛЕВСКОГО АЭРОПАРКА» было написано на ней и еще: «ЛУЧШИЙ ИЗ ИМЕЮЩИХСЯ».

Немного погодя кто-то прошел сквозь стеклянные двери бара и остановился на веранде. Потом увидел меня и медленно начал подниматься ко мне по траве.

Я тотчас узнал эту фигуру и нахмурился. Что ему здесь нужно?

Демпси. Ну, разумеется. Сегодня он побрился и надел более приличный костюм, нежели вчера, однако под пиджаком на нем была все та же рваная туземная рубаха. По его зрачкам я видел, что он сегодня еще не выкурил первой опиумной трубки.

Он подошел ко мне и закашлялся в довольно прохладном утреннем воздухе.

— Слыхал про Шоукросса, — заявил он еще издалека. Он прошел по растрескавшемуся асфальту, затем остановился и исподлобья уставился на меня.

Я предложил ему сигарету, которую он выковырял из моей табакерки. Он весь дрожал, когда я дал ему огонька.

— Вы знали, что китайцы были настроены против Шоукросса, не так ли? — спросил я его. — Именно это вы имели в виду, когда говорили вчера, что целая куча людей его ищет.

— Вчера? Не припоминаю. — Он запыхтел сигаретой и жадно втянул дым в легкие. Затем немного выпрямился и устремил прояснившийся взор в сторону леса. — Общественное сознание — чертовски деликатная штуковина, как думаете, Бастэйбл? — Он пошарил в кармане. — Я пришел отдать вам кое-что. Я нашел это на лестнице. — Он протянул мне ключ. — Из кармана Шоукросса, наверное, выпало.

Прежде чем взять ключ, я помедлил. Потом повернулся и попробовал, не подходит ли он к замку. Что-то лязгнуло, и дверь открылась. Из помещения повалил, едва не сбивая с ног, отвратительный запах застарелого шнапса и паленой резины.

— Вот и все, что осталось от Шоукросса, — его вонь, — сказал Демпси. — Ну что, попробуете попросить помощи по рации?

— Да, — сказал я. — Если удастся пробиться в Дарвин, я попрошу прислать первый же освободившийся воздушный корабль, чтобы забрать отсюда меня и всякого, кто еще захочет покинуть остров.

— Лучше скажите, что дело дошло до крайности. — Демпси сделал неопределенный жест в сторону поселка. — Не слишком обольщайтесь на их счет. Есть полдюжины поводов к восстанию. Если Оллсоп докопается до Шоукросса, то этих поводов будет еще больше. Китайцы сейчас в настроении перерезать всех малайцев, а если белые вмешаются, они, вероятно, объединятся между собой и для начала убьют всех нас. Истинная правда. — Слабое подобие улыбки мелькнуло на его губах. — И я это знаю. В конце концов, у меня хороший контакт с туземцами. Куда лучше, чем это обычно бывает у белых. Шоукросс — это только начало.

Я кивнул:

— Я передам это в Дарвин.

— Вы умеете работать с рацией?

— Меня немного учили, когда я сдавал на патент.

Демпси зашел за мной следом в темное и грязное помещение бюро. Здесь валялось множество пустых пивных банок, бутылок и всякого хлама от сломанных приборов. Демпси открыл ставни, и свет просочился сквозь пыльные стекла. В углу я увидел аппарат — вероятно, это и была рация. Я пробрался к нему, перелезая через кучи грязи и хлама, вываленного на пол.

Демпси показал мне на педаль под скамьей. Я сел и поставил на нее ногу. Она повернулась, сперва медленно, затем дело пошло легче.

Демпси осмотрел рацию.

— Вроде постепенно нагревается, — сказал он. Он начал возиться с прибором. Из трубки донеслось легкое потрескивание. Он снял ее, послушал, покачал головой. — Трубы, наверное. Дайте-ка я попробую.

Я встал, и Демпси опустился на стул. Спустя некоторое время он нашел отвертку и отвинтил корпус.

— Я так и думал, трубы не в порядке, — сказал он. — За вами на другой скамейке должна быть коробочка с запасными трубками. Вы не могли бы мне передать их?

Я нашел коробку и поставил рядом с ним. Он продолжал возиться.

— Вы изучали радиодело на воздушном корабле? — спросил я.

Он сжал губы и продолжал работу.

— Как вы вообще здесь оказались? — продолжал вгрызаться я со своими вопросами. Любопытство пересилило даже чувство такта.

— Не ваше сраное дело, Бастэйбл. Так, теперь должно заработать. — Он завинтил последнюю трубу, начал нажимать на педаль, затем закашлялся и откинулся на стул. — Просто слишком ослаб, — сказал он. — Займитесь лучше педалью, если вам с ноги…

Он зашелся в новом приступе кашля, когда встал, и я занял его место.

Покуда я нажимал на педаль, он снова повернул рычажки, пока наконец в наушниках не раздался слабый голос. Демпси повернулся и поправил микрофон:

— Алло, Дарвин. Говорит Роув Айленд. Прием.

Он нажал на кнопку.

— Нет, мне очень жаль. Я не знаю наших проклятых позывных. Более того, радиста нашего убили. Нет, здесь не военная база. Это Роув Айленд в Индийском океане. Гражданское население в опасности.

Покуда я продолжал давать ток в генератор, нажимая на педаль, Демпси объяснял Дарвину наше положение. Возникла суета, потребовалось время — примерно двадцать минут мы ждали, пока радист консультировался, затем еще большая неразбериха, когда начали локализировать остров, и наконец Демпси откинулся на спинку стула и вздохнул.

— Благодарю, Дарвин.

Снимая наушники, он глядел сквозь меня:

— Вам повезло. Через один или два дня здесь может быть один из их патрульных кораблей, если его не собьют. Можете попрощаться с остальными, собрать вещички и тю-тю.

— Я очень благодарен вам, Демпси, — сказал я. — Не думаю, что без вас мне бы удалось пробиться.

Сложности с рацией окончательно вымотали его. Он встал и медленно побрел по бюро, отбрасывая одну за другой бутылки, покуда не нашел почти полную бутылку рома. Он отвинтил пробку, сделал изрядный глоток и затем протянул ее мне.

Я взял и тоже глотнул рома. Я едва не задохнулся. Сосуд содержал довольно-таки крепкое пойло. Я вернул бутылку и чрезвычайно внимательно стал смотреть, как он допивает ром.

Мы покинули бюро и побрели по аэропарку. Когда мы приблизились к мачте, он остановился и взглянул вверх через распоры. Пассажирский лифт стоял наверху — вероятно, был оставлен там, когда большинство европейцев поспешно эвакуировалось с острова.

— Этот не потянет, — заметил Демпси. — И обслуживать его некому, даже если бы он был в приличном состоянии. Кораблю придется садиться прямо на землю. Довольно трудное дело. Тут уж всем надо браться за дело.

— Вы мне поможете?

— Если буду в здравом рассудке.

— Я слышал, что вы служили когда-то на воздушном корабле, — сказал я.

И тотчас же пожалел о своем любопытстве, потому что на его лице проступило странное выражение боли и нехорошего веселья.

— Да. Да, служил. Правда, очень недолго.

Я оставил эту скользкую тему.

— Идемте, я угощу вас.

Ольмейер сидел на обычном насесте за стойкой бара и читал свою книгу. Гревса не было. Голландец бросил на нас взгляд и кивнул. О вчерашнем он не проронил ни слова, и я тоже не говорил об этом. Я рассказал, что нам удалось связаться с Дарвином и что будет отправлен воздушный корабль. На голландца это произвело сильное впечатление. Думаю, он наслаждался своей ролью последнего из могикан. Лучше уж иметь клиентов, которые не могут заплатить, чем вообще не иметь — вот кредо Ольмейера.

Демпси и я потягивали наши напитки за столом возле окна.

— Вы оказали мне большую помощь, Демпси, — сказал я.

Он бросил на меня циничный взгляд сквозь стакан.

— Помощь? Вероятнее всего, я оказал вам медвежью услугу. Вы что, действительно хотите вернуться назад, в эту кровавую кашу?

— Считаю это своим долгом.

— Долг? Броситься грудью защищать последние останки подыхающего империализма?

В первый раз я слышал от него нечто вроде политического мнения. Я был поражен. Он что, красный? Мне не шел на ум ответ, который не был бы грубым.

Демпси опрокинул в свою глотку остатки скотча и неподвижным взглядом уставился на аэропарк. Теперь он заговорил точно сам с собой.

— Все это только лишь вопрос власти. И очень редко — вопрос справедливости. — Он бросил на меня острый взгляд. — Не играйте со мной в отца-покровителя, Бастэйбл. Мне совершенно не нужна ваша дружба. Благодарю покорно. Если бы вы знали… — Он замолчал. — Еще по одной?

Я смотрел, как Демпси, покачиваясь, идет к бару и приносит новый стакан. Он нес его точно против своей воли.

— Мне очень жаль, — сказал я. — Только… Ну, мне кажется, многое отягощает вас. Я подумал, если бы слушатель, который сочувствует вам…

Теперь в его глазах появилось удивительное выражение.

— Сочувствует? Интересно, продолжали бы вы мне сочувствовать, если бы я действительно рассказал вам все, что у меня на сердце. У нас война, Бастэйбл. Я слышал, как вы вчера высказывали предположения касательно того, как она началась. Я знаю, как началась война. И знаю, кто ее начал. Это был проклятый несчастный случай.

Я подавил удивленный вскрик и стал ждать, не услышу ли больше, но Демпси откинулся в плетеном кресле и закрыл глаза; его губы вздрагивали, как будто он разговаривал сам с собой.

Я принес для него еще скотч, но когда я вернулся, он уже заснул. Я оставил его спящим и подошел к Ольмейеру, к стойке бара.

Вскоре после этого появился и Гревс. Он выглядел усталым, как будто не спал с тех пор, как я его видел в последний раз.

— Дайте мне тройной джин, Ольмейер, быстро. Привет, Бастэйбл. Я бы не советовал вам сегодня ходить по городу в одиночку. Там большая суматоха. Банды малайцев и китайцев заняты тем, что режут друг другу глотки. Поджоги, насилие, смерть, куда ни посмотри.

— Неужели Оллсоп уже докопался, что…

— Еще нет, но все остальные уже знают. И он узнает очень скоро. Китайцам удалось прошлой ночью украсть малайский корабль; вероятно, убийцы несчастного Шоукросса организовали таким образом их побег. Малайцы вырезали несколько китайских семей. Теперь китайцы хотят поквитаться. Я думаю, на этот раз действительно пахнет жареным.

Я рассказал ему о связи с Дарвином и о том, что, вероятно, придет корабль. Гревс, казалось, испытал большое облегчение.

— Вы должны отправить вашего паренька в Новый Бирмингам, Ольмейер. Пусть передаст остальным: они должны как можно быстрее прийти сюда, наверх.

Ольмейер ворча поднялся, чтобы отыскать слугу.

Гревс обошел стойку бара.

— Ну что, следующий крут за счет заведения? Бастэйбл, будете пить?

Я кивнул.

— Демпси?

Я увидел, что Демпси проснулся и направился к выходу. Он покачал головой и сказал с подавленным смешком:

— У меня есть еще кое-что в городе. Чао!

— Это опасно, — сказал я.

— Со мной ничего не будет. До скорого, Бастэйбл.

Мы смотрели, как он ковыляет по лестнице.

— Бедолага, — сказал Гревс. Его пробрала дрожь, и он опрокинул свой джин.

Около полудня в отель поднялся Оллсоп и недоверчиво справился о Шоукроссе. Мы сказали, что слышали, будто он пострадал от какого-то несчастного случая. Разумеется, лейтенант нам не поверил, но у него было по горло дел в городе и он не мог позволить себе роскошь терять время на допросы. Он провожал в отель несколько духовных лиц и двух-трех китайских монахинь из католической миссии. Все они сбились в кучу в самом дальнем углу бара и почти не разговаривали с нами. Секретарь Несбита, подвижный круглолицый бенгалец, ходил за Оллсопом по пятам и почти непрерывно смотрел в окно, как будто ожидал, что воздушный корабль появится с минуты на минуту. Я спросил Оллсопа о Демпси, на что офицер смерил меня мрачным взглядом и невнятно пробормотал, что Демпси видели с некоторыми из китайских «бунтовщиков» и что скоро этот наркоман доиграется до настоящих неприятностей с властями, если не прекратит своей подрывной деятельности. Я также узнал о том, что Хира, как и большинство его монахинь, решили запереться в больнице.

До вечера к нам присоединилось еще несколько человек, включая двух ирландских священников — те составили компанию остальным духовным лицам в углу. Ольмейер был в восторге — столько новых посетителей! Он крутился и вертелся, заботясь о том, чтобы для каждого была приготовлена комната. Я тоже получил номер на третьем этаже.

Возвратился Оллсоп. Он выглядел усталым и злым. Его некогда такой чистый мундир был покрыт пылью, а над левым глазом светился огромный кровоподтек. Кажется, он возложил ответственность за свои неприятности на Гревса и меня и во время своего второго визита в отель не удостоил нас ни словом. Он оставил троих из своей армии в двенадцать солдат для нашей охраны. Прочие оставались в городе, чтобы «обеспечивать правопорядок» (судя по шуму, доносившемуся из города, упомянутым правопорядком там и не пахло) и для охраны резиденции представителя правительства. Бригадный генерал Несбит, естественно, решил оставаться со своими слугами.

Вскоре после этого Оллсоп отправился назад. Он был один. Направляя лошадь вниз с холма, он держался в седле так же прямо, как обычно. Вскоре лейтенант исчез в темноте и неразберихе, кипевшей в долине. Больше мы его не видели.

До полуночи все дамы и господа из духовенства уже разошлись по кроватям, а Гревс, Ольмейер и я заняли наши обычные места у стойки бара. Маленький бенгалец все ходил взад-вперед перед окном.

Даже Гревс выглядел немного нервным и уронил замечание насчет того, что «мы не все сделали, что могли». Вскоре он тоже отправился спать. Бенгалец последовал его примеру. Ольмейер разложил на прилавке большую конторскую книгу и на некоторое время с большим наслаждением погрузился в счета, затем громко захлопнул книгу, пожелал мне доброй ночи, и вскоре массивное тулово голландца тоже потащилось к спальне.

Теперь я, если не считать гуркхов, стоявших на вахте снаружи отеля, был единственным, кто еще не спал. Я чувствовал себя очень усталым, но не особенно сонным. Я решил выйти наружу и поглядеть, не увижу ли что-нибудь из тех бесчинств, что творятся нынче в городе.

В холле были слышны голоса, переговаривавшиеся у входной двери. Я выглянул, однако масляная лампа горела недостаточно ярко, чтобы можно было что-либо толком разглядеть. Я раскрыл дверь. Один из гуркхов схватил человека — в тусклом лунном свете я не понимал, кто это был. Гуркх направил на него штык, и человек повернулся. И тогда в слабом свете лампы я увидел его лицо. Протиснувшись мимо солдата, я бросился наружу.

— Демпси! Вы?

Он обернулся ко мне. Плечи его согнулись, пиджак был порван. Лицо было смертельно бледным, веки почти сомкнуты.

— Привет, Бастэйбл. — Голос точно выцвел. Это был голос кретина. — Я думал, это отель.

— И ваш тоже. — Я подошел к нему и схватил его вялую руку. — Идемте!

Когда я потащил Демпси в отель, гуркх не сделал ничего, чтобы остановить нас. Демпси дрожал и спотыкался. Из его горла вырывалось сдавленное рыдание без слез. Правой рукой он крепко прижимал что-то к себе. Не было смысла задавать ему вопросы, и я приложил немало усилий, чтобы протащить его по лестнице наверх и доставить до его номера в отеле.

Дверь не была заперта. Я почти на руках внес Демпси в комнату и усадил его на кровать. Потом зажег маленькую масляную лампу.

Свет залил удивительно чистое помещение. Кровать застелена, и вокруг никаких отбросов. Более того, комната выглядела совершенно нежилой. Я уложил Демпси, и он с тяжелым вздохом растянулся на постели. Теперь он уже не трясся мелкой дрожью, а изредка крупно вздрагивал. Он моргнул и поглядел на меня снизу вверх, когда я пощупал его пульс.

— А, большое спасибо, Бастэйбл, — сказал он. — Думаю, я должен поговорить с вами.

— Вам очень плохо, — сказал я. — Лучше поспите, если можете.

— Там, внизу, грабят, — сказал он. — Убивают друг друга. Может, в воздухе что-то такое… — Он закашлялся; его затошнило. Я поднял его и попытался отобрать сверточки, в которые он вцепился, но он принял мою попытку весьма агрессивно и сопротивлялся с поразительной силой.

— Теперь я сам могу о себе позаботиться, старина. — Слезы стояли у него в глазах, когда он опустился на подушки. — Я просто очень устал. Мне плохо, и я устал.

— Демпси, вы себя убиваете. Позвольте, я…

— Надеюсь, что вы правы, Бастэйбл. Но это слишком долго тянется. Хотел бы я иметь мужество убить себя, как порядочный человек.

Я встал и сказал ему, что зайду позднее посмотреть, как у него дела. Он закрыл глаза и притворился спящим.

Я ощутил то бессилие, которое знакомо людям, что сами искали утешения в наркотиках. Теперь я слишком хорошо знал, что чересчур мало могу сделать для этого бедного истерзанного парня. Помочь себе может только он сам. А Демпси, казалось, действительно терзала какая-то мука. Может быть, у него было особое видение вещей; может быть, боль гнездилась в его душе. Или какая-то часть его существа находилась в раздоре с его моральными принципами? Для меня было все очевиднее, что Демпси, несмотря на свой облик и поведение, был человеком со строгими моральными принципами и что именно поэтому сам был невысокого мнения о себе.

Я прошел по коридору к своей комнате и снял пиджак и брюки. Затем растянулся на кровати и стал слушать в темноте, как насекомые жужжат у решетки окна. Лунный свет заливал комнату. Вскоре я уснул.

Неожиданно я проснулся, охваченный ужасом.

Дверь моя заскрипела и медленно открылась. Я предположил, что, покуда я спал, китайские поденщики напали на отель. Оглядевшись, я схватился за оружие.

Затем с облегчением увидел, что это Демпси. Едва держась на ногах, он привалился к дверному косяку. Лицо его было смертельно бледным, как обычно, но теперь он снова набрался сил.

— Простите, если я вам мешаю, Бастэйбл.

— Вам нужна помощь? — Я встал и натянул брюки.

— Может быть. У нас осталось не так много времени. — Он улыбнулся. — Хотя это, вероятно, и не практическая помощь.

Его глаза остекленели и затуманились, и я понял, что он принял какое-то тонизирующее средство, чтобы победить передозировку опиума.

Демпси тяжеловесно рухнул на мою кровать.

— Со мной все в порядке. — Он говорил так, точно хотел убедить в этом самого себя. — Я только подумал, что мог бы немного поболтать. Вы хотели бы немного поболтать?

Я уселся в кресло рядом с кроватью.

— Почему бы и нет? — спросил я с напускной веселостью.

— Я вам уже говорил, что нет никакой причины относиться ко мне по-доброму. Я пришел сделать своего рода признание. Не знаю, почему именно вам, Бастэйбл. Может быть, потому что вы одна из жертв. Сингапур и все остальное…

— Это позади, — сказал я. — И все это, разумеется, не имеет с вами ничего общего. Война бесконечна. «Лучшее, на что мы можем надеяться, — это мгновения передышки посреди вечной битвы». Я цитирую Лобковитца.

Его сумасшедшие глаза сверкнули иронией.

— Вы тоже читали его. Вот уж не думал, что вы красный, Бастэйбл.

— Я вовсе не красный. И Лобковитц еще меньше, чем я.

— Как посмотреть.

— Кроме того, я говорю так, исходя из большого личного опыта.

— Военного?

— Я был солдатом. Но, в конце концов, я пришел к заключению, что человечество, оказавшись в стабильном состоянии, само находит для себя источники напряженности. Эта напряженность делает нас теми, кто мы есть, и часто приводит к войнам. Чем больше наши достижения, тем ужаснее наше оружие.

— О, с последней мыслью я полностью согласен. — Он вздохнул. — Но вы не думаете, что для человечества возможно принять эту напряженность и создать определенную гармонию между противоположными полюсами? Так возникает музыка.

— Мой опыт учит меня иному. Разумеется, мои надежды, вопреки моему опыту, развиваются в этом направлении. Однако мало смысла в подобной дискуссии, поскольку мир находится в ужасающем состоянии. Этот отвратительный Армагеддон закончится, вероятно, только тогда, когда с неба упадет последний военный корабль.

— Так вы действительно считаете это Армагеддоном?

Я не мог сказать ему того, что знал: что я уже пережил три альтернативные версии нашего мира и в каждом из них становился свидетелем чудовищного уничтожения цивилизации; что лично я несу ответственность по меньшей мере за одну из этих войн. Я только пожал плечами:

— Вероятно, нет. Может быть, когда-нибудь наступит мир. Русские и японцы вечно вцепляются друг другу в волосы. Вот чего я не могу понять: как это Великобритании не удалось остановить все это и почему япошки с такой лютой злобой обернулись против нас?

— Я это знаю, — сказал он.

Я коснулся его руки:

— Вы знаете? Или в вас опять говорит опиум? Я тоже принимал опиум, Демпси. И тогда выглядел не лучше вашего. Вы можете в это поверить?

— Я так и думал. Но почему?

— Я был соучастником преступления, — сказал я. — Одного чудовищного преступления. А потом… — Я споткнулся посреди фразы. — Потом я утратил равновесие.

— Но обрели его снова?

— Я до сих пор его не обрел, но решил, что сделаю все, что смогу. Я стал неплохим воздухоплавателем. Я люблю воздушные корабли. Ничто не может сравниться с ощущением, какое испытываешь у штурвала.

— Знаю, — сказал он. — Конечно, я это знаю. Но я никогда больше не смогу взлететь.

— Что-нибудь случилось? Несчастье?

Жалобный смешок вырвался из его горда.

— Можно назвать это и так. — Он пошарил в кармане, вытащил что-то и положил рядом с собой на кровати. Шприц. — Эта штука, в противоположность опиуму, рождает желание говорить. — Из другого кармана он извлек пригоршню ампул и аккуратно положил их рядом со шприцем.

Я встал:

— Я же не могу допустить…

В его глазах застыло отчаяние.

— Вы не можете? — Слова прозвучали многозначительно и заставили меня замолчать. Пожав плечами, я снова уселся.

Он накрыл ладонью шприц и ампулы и мрачно посмотрел на меня:

— У вас нет выбора. У меня нет выбора. Времена, когда мы свободно принимали решения, прошли, Бастэйбл. Что касается меня, то я убью себя тем или иным способом. И вы это должны принять как должное. И было бы лучше, если бы вы предоставили мне самому решать, как это сделать.

— Я знаю то состояние души, в котором вы сейчас находитесь, дорогой мой. Когда-то я сам был в подобной же ситуации. И уверен, что имел все основания для этого. Но вы видите, что я жив. Я преодолел жажду самоубийства.

— Ну, а я нет. — Но он еще колебался. — Я хотел поговорить с вами, Бастэйбл.

— Так говорите.

— Не могу без этой штуки.

Я снова пожал плечами. Но я знал, что такое — тащить на своих плечах невыразимо тяжелый груз вины.

— Тогда примите немного, — предложил я. — Только самую малость. И говорите. Но не пытайтесь убить себя. По крайней мере до того, как поведаете мне свою тайну.

Он содрогнулся:

— «Поведаете»! Что за слово. Вы прямо как пастор.

— Только товарищ по несчастью.

— Да вы всезнайка, Бастэйбл.

— Это я сам себе частенько говорю.

— Но вы порядочный человек. И не судите людей скоропалительно. Только себя самого. Я прав?

— Я часто испытываю страх.

— Вы никак не связаны с социализмом? По крайней мере, если вы и социалист, то не моего пошиба.

— А какого вы пошиба?

— Ну, Кропоткин называет это анархизмом. Общественное мнение придало этому слову совершенно искаженное значение.

— Следовательно, вы «бомбист»? Террорист? Мечете бомбы в своих политических противников?

Он снова начал дрожать. Он попытался говорить, но не смог вымолвить ни слова. По чистой случайности я грубо коснулся его больного места.

Я подошел к нему.

— Мне очень жаль, дружище. Я не имел в виду ничего плохого.

Он отшатнулся от меня.

— Отойдите! — сказал он. — Ради всего святого, оставьте вы меня в покое.

Я чувствовал себя очень глупо.

— Демпси. Поверьте, я не серьезно сказал все это. Я просто хотел пошутить.

— Уйдите же! — Это был почти крик, почти мольба. — Выйдите же отсюда, Бастэйбл! Придет корабль. Отправляйтесь в безопасное место, если сможете.

— Я не позволю вам убить себя. — Я схватил несколько ампул. — Я хотел бы вас выслушать, Демпси.

Он заметался на кровати, ударился головой о стену, застонал. Потом потерял сознание.

Я пощупал его пульс, дыхание и отправился за помощью. Я припоминал, что в отеле находился один из врачей миссии.

Когда я спустился в первый этаж и направился в бар, где хотел найти Ольмейера, я слышал, как у окна заговорили люди. Голоса звучали взволнованно, перебивая друг друга. Неожиданно темнота озарилась ярким лучом света.

Ольмейер выглядел разочарованным. Когда я подошел к нему, он бормотал:

— Корабль. Приземляется.

Скоро он лишится всех своих постояльцев.

Я сказал ему, что он должен послать кого-нибудь наверх, чтобы позаботились о Демпси, и побежал от отеля к аэропарку. Я хотел пришвартовать корабль к мачте.

К моему удивлению, на земле уже находились люди в мундирах. Должно быть, спрыгнули с корабля на парашютах.

— Слава Богу, вы пришли, — сказал я.

Тот, кто стоял ближе всех ко мне, обернулся. Я взглянул в ничего не выражающее лицо капитана имперской японской армии.

— Лучше идите в дом! — сказал он. — Передайте остальным: если кто-нибудь попытается покинуть здание, мы сровняем отель с землей.

Мы так и не поняли, как японцам удалось нас отыскать. Либо они перехватили наше сообщение, либо преследовали и уничтожили корабль, который шел к нам на помощь. Факт оставался фактом: мы ничего не могли поделать.

Вскоре дом Ольмейера кишел низкорослыми солдатами в грязно-белых мундирах, вся вежливость которых в обращении с пленниками заключалась в том, что они примкнули штыки. Офицер держался с суровым самообладанием, однако, когда он разглядывал нас, на его лице мелькнула обнаженная ненависть. Мы с нашими пожитками (у кого они были) стояли в центре помещения. Женщины были отправлены на борт первыми. Японцам удалось использовать мачту, и они опустили корабль на землю.

Это был большой современный корабль. Я был поражен, что они отправили такую махину только ради того, чтобы захватить несколько штатских, однако предположил, что он уже патрулировал местность, когда капитан был оповещен о нашем пребывании здесь.

Гревс стоял ближе к окну, чем я. Он повернулся ко мне:

— Боже мой, они обстреливают город. — Он указал вниз и сказал офицеру: — Вы, проклятый варвар! Зачем вы это делаете!

— Варвар? — Японский капитан саркастически улыбнулся. — Забавно, что именно вы бросаете мне подобное обвинение, англичанин, после того, что вы сделали с нами.

— Мы вам ничего не делали! То, что произошло, — сплошное недоразумение. Если вы обвиняете нас в чем-то, то это ваше дело.

Капитан пропустил его замечание мимо ушей.

— Не мы жжем здания. Это делают ваши собственные рабочие. Мятеж своего рода. Полагаю, он близится и вскоре захватит и вас. Причем, всех.

Это было правдоподобно. Можно было предположить, что когда корабль попытается взлететь с острова, кули могут сделать попытку захватить корабль и подставить паруса ветрам свободы.

— Но вы не беспокойтесь, — продолжал японец, — мы будем охранять вас, как самих себя.

В его спокойном и все же пронзительном голосе звучали презрительные нотки. Я видел, что Гревс был взволнован этой словесной перепалкой.

Гревс еще немного поругался, но не нашел возражений против логики этого человека. Кули были для нас сейчас куда опаснее, чем японцы, — по крайней мере, сейчас.

С того места, где мы находились, мы уже улавливали запах дыма, и вспышки красного огня отражались в стеклах и зеркалах отеля Ольмейера. Голландец забыл о своем горе по поводу утраты постояльцев и пригласил новых гостей выпить. Полагаю, он почти надеялся на то, что Роув Айленд будет оккупирован и ему позволят, как человеку нейтральному, и дальше содержать свой отель. Солдаты знаками приказали ему присоединиться к нам и встать посреди помещения. Он уселся за один из своих столов. Мне показалось, что он вот-вот расплачется.

— Я голландец, — сказал он офицеру. — Я содержу частный отель. Я штатский. Вы не можете просто так выбросить меня из дома, который я строил всю свою жизнь.

— Мы получили приказ взять всех европейцев, — ответил японец. — А вы европеец, сэр, и вряд ли в этом кто-нибудь усомнится. Мы ничего не имеем против голландцев. Тем не менее, вы должны понять, если вы реалист, что ваша страна связана с Великобританией и что скоро она тоже втянется в войну. Это вопрос лишь нескольких дней.

— Но сегодня-то мы в нее не втянуты!

— Насколько я знаю, нет. В первую очередь наша задача заключается в том, чтобы эвакуировать европейское население острова.

— Что с нами будет? — осведомился Гревс все еще агрессивным тоном.

— Вы будете интернированы на все время войны.

— Мы не шпионы!

— Те, кого вы интернировали во время южноафриканской войны, тоже не были шпионами, насколько вы можете припомнить.

— Это было совсем иное. Причины были в высшей степени сложными…

— Наши причины тоже сложны. Вы подданный иностранной державы, с которой мы ведем войну. Потенциально вы представляете угрозу.

— Бог ты мой! И вы еще утверждаете, что мы лицемеры!

— Вы же не станете отрицать, сэр, что здесь чрезвычайно удачное место для размещения военной базы.

— Здесь находится поселок горнодобытчиков.

— Но он может быть очень полезен как заправочная станция. Мы оставим здесь солдат. Гарнизон. Это оккупированная территория. Если вы выйдете наружу, то увидите, что теперь над летным полем развевается японский флаг.

— Зачем тогда вы захватили нас? У вас теперь это в ходу?

— Да. Вы будете интернированы в лагерь для военнопленных европейцев в Рисири.

— Где он, к черту, находится, этот Рисири?

— Это маленький остров недалеко от побережья Хоккайдо, — пояснил один из ирландских священников. Хоккайдо был большой остров севернее Хонсю, главного острова Японии. — Довольно приятная местность, насколько я припоминаю. Несколько лет назад я занимался там миссионерской работой.

Японский капитан улыбнулся:

— Вам следовало бы ограничить свою паству одними европейцами, святой отец. Но у вас будет достаточно времени для воспоминаний.

Гревс замолчал. Он допил остатки джина так, словно не надеялся больше на выпивку в течение многих лет.

После того, как вышли женщины, настала очередь пожилых мужчин. Японцы не были с нами жестоки. Тех, кто был слишком слаб, чтобы идти самостоятельно, поддерживали солдаты. Японские военнослужащие даже забросили за плечи ружья, чтобы нести узлы или чемоданы своих пленников. Не было никакого смысла оказывать им сопротивление, и они знали это, как и мы. Бортовое оружие могло в несколько секунд превратить отель Ольмейера в гору мусора и золы, а нам нужно было думать о других, кто еще оставался в отеле.

Несколькими минутами позже японский капитан вышел на поле и затем вернулся, чтобы отдать своим людям приказы. Солдаты сняли ружья с плеч, побежали в ночь и оставили только одного человека охранять нас. Мы слышали крики, затем выстрелы; чудовищный вопль поднялся, стих и снова поднялся.

— Кули! — Ольмейер прижался к окну. Мы все последовали за ним. Часовой не пытался остановить нас. Он стоял возле двери и тоже удивленно смотрел наружу.

В красном отблеске огня были видны лишь силуэты малайцев и китайцев, которые пытались штурмовать воздушный корабль, защищаемый рядами вымуштрованных японских солдат. Кули были плохо вооружены, хотя некоторые имели ружья и пистолеты. По большей части у них были только паранги, длинные копья и молотки. Паника, ярость и ненависть звучали в выстрелах. Ни одна пуля не пролетела мимо цели. Поденщики падали и падали, пока тела мертвых и раненых не заградили путь тем, кто был еще жив.

Нападение имело какую-то, пусть довольно примитивную, но все же организованность, потому что теперь кули отступали. Мятежниками руководила тощая фигура в рваном европейском костюме, вооруженная пистолетом.

Я узнал его, когда он с остальными кули уже исчезал в темноте. Как Демпси удалось выйти из отеля? Он был в ужасном состоянии, когда я видел его в последний раз. Для меня это все оставалось загадкой. Но это был он. Это он метался, как безумный, в попытках помочь своим кули в их отчаянном нападении.

Теперь они устремились на штурм двумя потоками и попытались проникнуть сквозь обстрел. На этот раз были убиты два или три солдата. Японцы организованно отступали назад и остановились перед кораблем.

Гревс прошептал мне:

— Вот шанс выбраться отсюда. Свалить часового и быстро в буш. Как вы?

Я поразмыслил.

— Между японцами и кули? У нас нет шансов, — сказал я. — Кроме того, у нас нет продуктов.

— Вы просто лишены мужества, Бастэйбл.

— Вероятно. Но зато у меня в избытке опыта, — возразил я ему. — Может быть, дело дойдет до простого обмена военнопленными. Мы все можем через неделю оказаться в Англии.

— А если нет?

— По моему мнению, сейчас нам лучше оставаться с японцами. Если уж бежать, то где-нибудь поближе от российской территории.

Гревс был не согласен:

— Вы не импульсивный парень, а? Бастэйбл!

— Вероятно, нет.

Я слишком много пережил разрушений и войн в трех мирах, чтобы предаваться подобным романтическим планам, возникающим вдруг, в горячке. Я предпочитал выжидать. Гревс может думать, что хочет. Я только заметил, что без моего согласия он не стал предпринимать попыток вырваться из отеля.

Стрельба продолжалась, но уже не такая ожесточенная. Внизу в городе пожары пылали все ярче. Отблески огня отражались на белой гондоле японского корабля, медленно покачивающегося на мачте.

Демпси, должно быть, проглотил все свои стимуляторы. То и дело видел я его, то с пистолетом, то с парангом. Он мелькал между деревьями и кустами, растущими на аэропарке. Я не мог себе представить, каковы были в действительности темные, быть может, — сентиментальные причины связать себя с кули. Возможно, он надеялся с их помощью разбить японцев и спасти европейцев, но в этом я сомневался. Даже в своих лохмотьях Демпси сильно отличался от тех людей, которых сейчас возглавлял. Он был воспитан флотом, и сейчас его инстинкты предводителя вырвались на свободу.

Японцы тоже вычленили его, и их огонь сконцентрировался на нем. Он искал их пуль. Мне показалось, что он хочет быть убитым. Он говорил о самоубийстве и, вероятно, в его глазах то был отличный способ умереть. Тем не менее, он выказывал мужество, и я мог только дивиться тому, как он вел бой против японцев.

Его глаза блестели. На губах застыла странноватая улыбка. И на мгновение меня пронзило непреодолимое чувство близости с ним. Необъяснимого родства, товарищества — назовите как угодно. Он был точно другим олицетворением меня самого — Бастэйбла тех ужасных дней, когда я еще не научился жить дальше с грузом вины, печали и безнадежности.

Демпси побежал к воздушному кораблю, все оставшиеся кули последовали за ним. Молодой англичанин повалил двоих солдат, прежде чем те успели что-либо сделать. Он ударил парангом, уклонился от штыка и пули. Затем убил еще двух японцев и едва не ворвался в гондолу, когда, задрав обе руки кверху, точно кровожадный бог войны, рухнул на землю.

Я видел его лежащим у трапа с раскинутыми руками и ногами. Он вздрогнул еще раз или два. Я не знал, попала ли в него пуля или закончилось действие стимулирующих препаратов. Капитан с обнаженным мечом подбежал к телу у трапа, повернул его и велел двум своим людям тащить его в корабль.

Я слышал, как у солдата вырвалось его имя:

— Демпси!

Откуда, во имя всего святого, им знать его?

После того, как Демпси пал, кули тотчас же рассеялись. Капитан возвратился в отель и приказал остальным подниматься на корабль. Я спросил его:

— Что с тем белым? Его застрелили?

Но капитан не пожелал отвечать.

Гревс сказал:

— Видите ли, капитан, вы могли бы, по меньшей мере, сказать нам, жив Демпси или мертв.

Японец втянул в грудь воздух и неприятно посмотрел на Гревса.

— Как штатский, вы имеете определенные права. И капитан Демпси имеет определенные права. Но, тем не менее, я вовсе не обязан отвечать на вопросы одних военнопленных о судьбе других военнопленных.

— Бесчеловечный черт. Это вопрос не права, а простой порядочности!

Японский капитан взмахнул мечом и отдал приказ на родном языке. Солдаты принялись выводить нас.

Когда мы шли, я услышал, как он говорит:

— Не будь мы цивилизованным народом, ни один из вас не был бы жив. А капитана Демпси мои люди разорвали бы на куски.

Японский капитан казался погруженным в свои мысли. Может быть, ему не нравилось это задание. Так бывает со многими солдатами, когда война начинается по-настоящему.

Я спрашивал себя, какое преступление совершил Демпси? За что они так сильно его ненавидят? Я был почему-то почти уверен в том, что он жизнью заплатит за содеянное. Я очень сожалел, что он не нашел времени рассказать мне свою историю.

Часом позже мы находились уже в воздухе. Роув Айленд и его население остались далеко внизу. Сквозь маленький иллюминатор я видел, как пламя ширится над поселком. Даже листва горела. Маленькие фигурки носились по пылающему аду. Можно было даже слышать выстрелы — это японские солдаты обороняли вновь захваченную территорию.

Наша «квартира» была тесной, но вполне сносной. Демпси среди нас не было. Большинство предполагало, что он погиб.

Когда мы достигли нормальной высоты, забрезжил рассвет. Большинство из нас молчали и дремали под ровный гул моторов. Я думал, все мы ломали себе голову над вопросом: что с нами будет, когда мы наконец окажемся в лагере для военнопленных в Рисири? Если война затянется (а это я знал из прошлого опыта), могут пройти годы, прежде чем мы выйдем на свободу.

Я предположил, что могу даже умереть от старческого бессилия, прежде чем этот конфликт исчерпает себя, и не испытал при этом особо неприятных эмоций. Напротив. Я ощутил почти облегчение при мысли о том, что моя судьба теперь совершенно выскользнула из моих рук.

Лагерь для гражданских лиц был хорошо организован и чист. Пища была довольно простой, но ее было вдосталь, и обращение с нами грубым не назовешь. Имелись постоянный наблюдатель от Красного Креста и представитель швейцарского правительства, приглашенные японцами в качестве беспристрастных свидетелей. В лагере содержались граждане почти всех стран, участвующих в войне, а тех, кто был подданным нейтральных государств (Голландия не относилась более к их числу), отправляли на родину так быстро, как только удавалось, едва только устанавливали их происхождение и личность. Достопримечательностью лагеря было значительное число негодующих поляков, богемцев и литовцев. Официально они считались гражданами России, однако во всеуслышанье упорно отрицали это, именуя себя подданными Польши, Литвы и Богемии. Но поскольку поляки и чехи все же сражались в российской армии, их заверения не имели ни малейшего веса.

Это причудливое смешение языков просто завораживало меня, и свое заключение я пытался использовать для того, чтобы как можно больше узнать о том мире, куда попал. В этом будущем не существовало О’Бина, в то время как имелось множество изобретений, знакомых мне еще из того варианта грядущего, где я встречался с генералом О. Т. Шоу.

Создавалось такое впечатление, что воздушные корабли, подводные лодки, электрические чудо-приборы, беспроволочный телеграф и тому подобное возникали в каждом времени, то как плод творчества гениального одиночки, то как результат упорной работы большого числа ученых.

В этом альтернативном будущем Британская Империя была еще грандиознее, чем в моем собственном. Она охватывала значительную часть Южно- и Центрально-американского континента, а также части территории, прежде известной как южные штаты США. Во время американской гражданской войны они были вновь перезахвачены англичанами, поскольку Великобритания оказывала значительную помощь конфедератам. С победой Конфедерации, как я узнал, этот контакт удалось сохранить. Южные штаты были на сотню лет освобождены от господства США Это означало, что Конфедерация существовала еще тридцать лет. Мне было любопытно, сохранялось ли там по-прежнему рабство. К своему изумлению я узнал, что там не только давно уже нет никакого рабства — развитие в Америке сильной прослойки черного среднего класса приносит всем ощутимую экономическую выгоду. Теперь там царит даже большее равенство рас, чем это было в мое время! Север и Юг обрели настоящую независимость друг от друга, и это, казалось, привносит в их взаимоотношения куда больше гармонии. Хотя Америка не обладала такой мощной промышленностью и не была настолько сильным в военном отношении государством, она извлекала выгоду из мира, последовавшего за периодом гражданской войны, предоставив обеим сторонам отдыхать и заниматься взаимовыгодной торговлей.

Франция, напротив, не была больше могущественной державой. Она так и не оправилась от франко-прусской войны. Германия завладела большей частью бывшей французской империи, и сами французы не чувствовали больше никакой ответственности за свои бывшие колонии. Германия стала крупным союзником Великобритании, хотя и без обязательства поддерживать ее в теперешнем конфликте. Она вошла в альянс со скандинавскими странами. Это был в высшей степени могущественный торговый союз, приносивший всем своим участникам значительные преимущества.

Австро-Венгрия продолжала разваливаться, романтическое декадентское государство, которое по уши погрязло в долгах. Оно давно бы скончалось, если бы его постоянно не подкармливали более богатые нации.

Единственной новой великой державой было Османское царство, значительно растолстевшее за счет территорий в Африке и на Среднем Востоке, где был создан сильный исламский союз. Греция, как я узнал, можно сказать, полностью прекратила свое существование. Большинство ее жителей обратилось в магометан и стало во всех отношениях чистыми турками.

Японская Империя владычествовала над просторными областями Китая, и ее постоянные покусывания границ Русской Империи стали основной причиной современной войны. Узнал я также и о том, почему японцы атаковали британские цели намного ожесточеннее, чем остальные. Они считали, что именно британцы начали эту войну бомбежкой Хиросимы. Невольно мне подумалось о моем участии (и моей вине) в подобном нападении в те дни, когда я летал на борту флагмана генерала Шоу.

Если бы я знал только один мир, то был бы убежден в том, что история все время повторяется. Но я не сомневался в том, что природа человека образует корень истории и везде я буду открывать лишь поверхностное сходство, которое выражает эту природу. Человеческий идеализм, человеческое нетерпение и человеческое отчаяние — вот что снова и снова вызывает эти ужасные войны. Людские грехи и добродетели. Их умножение и соединение в отдельных личностях создают то, что мы называем «историей». И я не видел возможности каким-либо образом разорвать всеобщий бесконечный круг надежды и отчаяния. Все мы были жертвами нашей фантазии. Это я постиг еще в первое свое путешествие по «мультивселенной», как называла ее миссис Перссон. Как раз то самое, что делает нас человечными и что проявляет лучшие наши качества, заставляет в то же время совершать и худшее, превращает подчас в диких зверей. Это единственное убеждение, к которому я успел прийти. Я даже не вполне уверен в том, что верю в это. Но я все же примирился с человеческой природой (пусть даже не с человеческой глупостью), и это позволяло переносить мне собственные невзгоды.

Ольмейер вскоре оказался в своей стихии. Он каким-то образом устроил так, что ему поручили руководить лагерной столовой. Он вел хозяйство с размахом шеф-повара отеля «Риц».

Гревс примкнул к группе английских и австралийских торговых моряков, которых взяли во время штурма Шанхая. Они коротали дни, обсуждая соревнования по регби и вспоминая дом. Они щебетали, как мальчишки на школьной переменке. Вероятно, так им удавалось не слишком много думать о своем истинном положении, но я был в состоянии выносить их болтовню не более получаса. Слишком хорошо я знал, что с известным восторгом присоединился бы к ним, будь все это до моего первого посещения Теку Бенга. Но я изменился, и перемены были необратимы. Никогда больше мне не стать тем наивным молодым армейским офицером, который когда-то возглавил гималайскую экспедицию в поисках бандитов Шаран Канга. Я чувствовал себя чем-то средним между Рип ван Винкелем и Летучим Голландцем с привкусом Вечного Жида. Мне казалось, будто я прожил уже столько же, сколько само человечество.

Вскоре после прибытия в лагерь я наткнулся на пеструю кучу гражданских воздухоплавателей, выбравшихся из разнообразнейшего дерьма всевозможных передряг. Одних сбили по ошибке, других спасли японские патрули после того, как они потерпели крушение. Они попросту заблудились во всеобщем хаосе и случайно попали в руки японцев. Я узнал, что все торговые суда летали в сопровождении конвоя и под защитой военных кораблей.

Спустя неделю меня отловил Гарри Бирчингтон. Это был тип с узким угловатым лицом, плоским лбом, плоскими скулами и красноватыми кругами под глазами, какие часто встречаются у неуравновешенных людей. Он прилип ко мне, когда я выходил из Ольмейерова сарая. Я представлял в его глазах, как он выразился, интеллектуала, как и он сам: «Человек, который получил воспитания немного больше, чем весь этот сброд». Поскольку среди военнопленных в одной только нашей части лагеря находились духовные лица, академики, журналисты, то я нашел его замечание не особенно деликатным. На нем была рубашка цвета хаки, галстук в полоску, серые фланелевые брюки и независимо от погодных условий неизменный твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях. Это был настоящий мастер вытягивать из вас нервы и наматывать их на палочку. Эдакий Нервогрыз. Чтобы быть точным: это был настоящий Общелагерный Нервогрыз. Подобное сокровище имеется в каждом армейском соединении, в каждой корабельной команде, вероятно, в каждой конторе или фабрике на свете. Бирчингтон, однако, должен признать, значительно превосходил средний уровень.

Он протащил меня по лагерной территории в угол проволочного заграждения. К одному из колышков, между которыми была натянута колючая проволока, прислонился угрюмый низкорослый славянин в грязной крестьянской одежде. Я прежде уже встречал его раз или два. Его звали Махно, и он был с Украины. По каким-то своим личным, идеалистическим причинам он отправился в Токио во имя дела интернационального братства. Я предполагал, что он анархист старой кропоткинской школы и, как большинство анархистов, предпочитает болтовню любому другому роду деятельности. Это был довольно симпатичный парень. После того, как ему не посчастливилось, он честно пытался обратить весь лагерь в свою веру. Бирчингтон представил нас друг другу.

— Вот этот парень не вполне хорошо изъясняется по-английски, — сказал он. — Я через пень-колоду могу связать пару слов по-русски, но он все же не вполне меня понимает. Мы говорили о деньгах.

— Так вы хотите что-нибудь купить? — спросил я.

— Нет, нет. Деньги. Международные финансы и все такое.

— Ага. — Я обменялся взглядами с украинцем, который саркастически поднял брови.

— Я социалист, — продолжал Бирчингтон. — И был им всю жизнь. Вы могли бы спросить, что мы подразумеваем под понятием «социализм», и тем самым были бы правы, потому что различные люди придают социализму совершенно различные значения…

В том же духе он разглагольствовал и дальше, пустившись в бесконечные, почти дословные повторения самого себя. Некоторые люди, кажется, никогда не смогут понять, до какой же степени подпали под эту дрянную привычку. Постепенно я приходил к убеждению, что эти повторы оказывают на них эффект успокаивающей колыбельной песни. Напротив, у других, кто пытается (или вынужден) им внимать, они вызывают прямо противоположную реакцию.

Анархист Махно не давал себе даже труда слушать. Было очевидно, что он понимал почти все слова, но инстинктивно сторонился таких типов, как Бирчингтон.

— А этот человек, — Бирчингтон ткнул нечистым пальцем в сторону Махно, — тоже претендует называться социалистом. Я еще согласился бы с ним, если бы он признавал, что истинным названием для него было бы «анархо-социалист». То есть, он верит в братство между людьми, в освобождение всемирного рабочего класса и так далее. В конце концов, он явился из так называемой «социалистической» страны. И он — против своего собственного правительства.

— Против русского правительства, — сказал Махно. — Я против всякого правительства. Включая так называемую Украинскую Раду, которая является только марионеткой центрального правительства в Петербурге.

— Вот именно, — сказал Бирчингтон. — Стало быть, он и сам социалист, и в то же время против социалистов. Я прав или нет?

— Дума Керенского «социалистическая» только по названию, — возразил Махно своим гортанным славянским голосом. — Только по названию.

— Я держусь точно такого же мнения. Там нет настоящих социалистов. Там только тори под другим наименованием, верно?

— Политики, — лаконично констатировал Махно.

— И в этом вы заблуждаетесь, камрад. То, что они не являются настоящими социалистами, не означает, что настоящий социалист не является хорошим политиком.

Я хотел уже удрать от этих дебатов, но Бирчингтон крепко удержал меня за руку.

— Останьтесь еще на минутку, старина. Я хотел бы, чтобы вы вынесли свой приговор. Итак, что вы понимаете под этим словом — «политика»? Вы видите, я по профессии инженер и, насколько я понимаю, — довольно неплохой инженер. Для меня политика означает то же самое, что правильный запуск техники. Если у вас есть машина, которая будет хорошо работать без крупных ремонтов, то это очень хорошая машина. И точно такой же должна быть политика. А если машина состоит из простых деталей, в которых всякий дилетант может легко разобраться, тогда это то, что называется вашей демократической системой. Я прав?

— Вы псих, — констатировал Махно и почесал нос.

— Что?

— Вы не правы и не неправы, вы просто чокнутый.

Меня это развеселило, Махно — тоже, но Бирчингтон был поражен.

— Вовсе нет. То, что я сказал, самоочевидно. В высшей степени очевидно и самоочевидно, я бы подчеркнул. Как хорошая машина. Это несомненно. Что может быть логичнее, чем безупречно работающая паровая турбина, к примеру?

— Рационалистическое хулиганство, — заявил Махно, произнося «р» с той иронической манерой грассировать, на которую способны только славяне.

— А как быть с вашими романтическими бреднями? — осведомился Бирчингтон. — Все взорвать на воздух и начать с начала. Весь мир., как это у вас? …до основанья, а затем… А?

— Лозунг ничуть не хуже вашего. Но я об этом вовсе не говорил.

— Но это вытекает из того, что вы говорили, милейший. И это — ваш анархизм. БУММ! — И он засмеялся, как смеются люди, у которых клинически плохо с чувством юмора.

Хотя мне было жаль Махно (пусть даже его политические воззрения вызывали у меня мало симпатии), с меня было довольно. Пробормотав невнятное извинение, я начал ретирадные маневры по направлению к тому месту, где стояли мои знакомые. Они курили трубки и беседовали о воздушных кораблях. Тема их разговора была мне куда милее, чем та, что предлагал Бирчингтон.

Но Бирчингтон впился в меня.

— Нет, еще секунду! Я хочу узнать от вас вот что: кто обязан принимать решения, если в стране нет правительства?

— Одиночка, — заявил Махно.

Я пожал плечами:

— Если исходить из этой гипотезы, наш украинский друг совершенно прав. А кто вообще в состоянии принимать решения?

— Каждый за себя.

— Ха! — торжествующе воскликнул Бирчингтон. — Ха! И что же тогда это такое, как не демократический социализм! Это как раз то, во что я верю.

— Я думал, вы верите в машины. — Я не смог удержаться от этого тычка.

Бирчингтон не уловил моей легкой иронии, как он оставлял без внимания и все саркастические замечания Махно. Возможно, ирония была для него слишком легкой.

— Демократические, социалистические машины. — Он сказал это так, точно обращался к маленькому ребенку.

— Это не анархизм, — упрямо заявил Махно. Однако он вообще не пытался ни в чем убедить Бирчингтона. Он пытался его прогнать.

— Я вижу, что некоторые из моих товарищей хотели бы со мной поговорить, — сказал я Бирчингтону, подмигнул Махно и отправился прочь. Но Бирчингтон помчался за мной.

— Вероятно, вы — воздухоплаватель, как и эти люди. Разве вы не верите в преимущества оптимальной техники? Разве вам не случалось мечтать о моторе, который вряд ли оставит вас в беде, о контрольной системе, которая будет функционировать наивозможно простым образом?

— Воздушный корабль — не страна, — сказал я. По несчастью, меня услышал один ничего не подозревающий второй офицер с разбитой «Герцогини Салфорд», который не заметил Бирчингтона.

— В высшей степени могут, — сказал он. — Они как маленькие государства. Я думаю, каждый должен научиться находить общий язык с другим…

Я отдал его на растерзание Бирчингтону. Когда он понял, в какую неприятность сам себя втравил, выражение тихой безнадежности скользнуло по его лицу. Я помахал ему из-за спины Бирчингтона и удрал.

Это был один из самых легких моих побегов от Нервогрыза из Рисири. Плен сам по себе был уже достаточно скверным обстоятельством, и, как многие другие, я постепенно проникался яростью. Это было чистилище, но Бирчингтон превращал его в ад. Меня до сих поражает, как это никто не свернул ему шею. А избавиться от него было просто невозможно.

Сперва мы пытались прогнать его, мы высмеивали его и обращались с ним откровенно грубо; но все попытки уязвить его не достигали цели. Иногда мы оскорбляли его, но он либо смеялся над этим, либо спустя несколько минут тотчас же возвращался назад. И я наслаждался состраданием моих товарищей по несчастью, ибо что бы я ни сделал или ни сказал, Бирчингтон тут же цитировал. Он считал меня за своего ближайшего друга.

Должно быть, последнее обстоятельство и стало причиной того, что вопреки любым разумным доводам я дал согласие, когда Гревс подступился ко мне со своим полубезумным планом бегства. Он и еще один офицер хотели этой ночью пробраться под проволочным ограждением и захватить одну или две японские моторные лодки, которые недавно встали на якорь в крошечной гавани Рисири. Гревс и его товарищи хотели попытаться добраться до российской территории, которая еще не попала в руки японцев.

Разумеется, предпринимался уже целый ряд попыток бегства, но ни одна из них не была удачной. Наши часовые были предусмотрительны; два маленьких разведывательных летательных аппарата патрулировали крошечный островок. Кроме того, лагерь был оснащен прожекторами, сторожевыми собаками и прочими принадлежностями тюрьмы. Кроме того, японцы использовали остров как заправочную станцию для набегов на Россию (наличие военнопленных, тем более гражданских лиц, должно было предотвратить бомбардировку базы), так что обычно поблизости от порта у мачт стояло несколько больших воздушных кораблей.

То, что Гревс привел в качестве аргумента, соответствовало действительности: в настоящий момент на базе не было ни одного военного корабля, но я отнюдь не был убежден в том, что «это наилучшая возможность сбежать отсюда, какая нам когда-либо еще представится», как он выразился.

Я держался того мнения, что у нас нет ни малейшего шанса бежать, зато существует колоссальная возможность схлопотать пулю. Но я сказал себе, что лучше уж валяться в госпитале — вдали от Бирчингтона.

— Ну хорошо, Гревс, — сказал я. — Можете на меня рассчитывать.

— Вы золото парень! — Он хлопнул меня по плечу.

Тем вечером мы встречались по двое, по трое в сарае Ольмейера. Голландца нигде не было видно. Он был чересчур дороден, чтобы тащить его в подкоп, который выкопали Гревс и его товарищи по заговору. Дело обычное — ввечеру люди часто встречались в сарае поиграть в настольный теннис или одну из множества настольных игр, доставленных сюда представителем Красного Креста. Сходка не вызвала подозрений. Только изредка нам мешали часовые, которые то и дело заглядывали в сарай и каждый раз в неожиданный момент. Поскольку они нас не пересчитывали, существовала вероятность, что все участники заговора успеют нырнуть в туннель, прежде чем японцы что-либо заметят. Несколько воздухоплавателей решились остаться, чтобы нас прикрыть.

Гревс должен был идти первым, я — последним. Один за другим исчезали мы в земле. Я как раз должен был следовать за ними, когда мне стало ясно, что судьба действительно избрала меня в качестве жертвы и ниспослала мне изысканное наказание, поскольку вошел Бирчингтон.

Я наполовину уже исчез под землей. Я вспоминаю, что в тот момент слабо улыбнулся ему.

— Господи, мои дорогие! Что это вы затеяли? — вопросил он. Затем он неожиданно засиял. — Побег, не так ли? Неплохо. И это что, тайна? Я не произнесу ни звука. Ведь каждый может пойти с вами.

— Хмм, — протянул я. — Собственно, Гревс…

— Добрый дружище Гревс! Так это его идея! Неплохо, неплохо. Теперь мне все ясно, мой дорогой. Я безоговорочно доверяю Гревсу. И он, несомненно, будет рад видеть меня в ваших рядах.

Один из воздухоплавателей у окна зашипел нам, что приближаются двое часовых.

Я пригнулся и исчез в туннеле. Уже не оставалось времени препираться с Бирчингтоном. Я слышал позади его голос:

— Пропустите еще одного котика!

Я знал, что он протиснулся в туннель следом за мной, прежде чем погас свет: это один из наших друзей наверху снова положил на место доску пола.

Мне казалось, что я буду ползти вечно, а Бирчингтон вечно будет бормотать за моей спиной извинения, потому что он постоянно наступал мне на пятки. Нервогрыз бубнил себе под нос насчет того, что при сооружении туннеля была проделана «чертовски техничная работа». Он дивился, что никто не попросил его о помощи. Это при его-то техническом опыте!

Наконец мы вышли в темную благоуханную ночь. Огни и колючий забор лагеря остались позади. Мы находились неподалеку от дороги, спускавшейся к порту. Гревс и торговые моряки шепотом переругивались в темноте, как будто снова решали, за какую команду регби им болеть.

Бирчингтон сказал тоном, который даже для него был неестественно громким:

— Что происходит? Вам нужен доброволец?

Гревс тотчас же подошел ко мне:

— Господи ты Боже мой! Вам что, непременно нужно было ему говорить?

— Вовсе я не говорил ему! Он явился, когда часовые буквально наступали нам на пятки.

— Я подумал, вам пригодится еще один человек, — заявил Бирчингтон. — Так что я вызвался идти с вами. Не забывайте, я опытный и квалифицированный инженер.

Я слышал, как кто-то выругался и пробормотал:

— Вот ведь идиота и пуля не берет.

Бирчингтон, естественно, этого не заметил.

Гревс вздохнул:

— Теперь нам лучше всего отправиться прямо в порт. Если бы мы разделились…

Но его прервал шум, который ни с чем не спутаешь: шум моторов воздушных кораблей.

— Проклятье! Это осложняет наше положение.

Шум моторов становился все громче и громче. Корабль снижался. Мы пригнулись, пробрались через кусты и побежали между деревьев по обочине в сторону гавани.

Позади нас неожиданно вспыхнул свет и загремели ружейные выстрелы. Постоянно гремела артиллерия. Затем донесся постепенно стихающий вой — неподалеку от лагеря упала бомба. Вверх по дороге пронеслось несколько грузовиков с солдатами, два броненосца и несколько мотоциклов. Наконец стало ясно, что это воздушная атака на остров. Что-то просвистело почти над самой моей головой. Вроде бы, одноместный планер. Этот гениальный аппарат был куда эффективнее парашюта, когда требовалось высадить десант. Дело выглядело так, будто здесь начался бой, а мы оказались между двух воюющих сторон.

Гревс и его ребята решили не отклоняться от изначального плана.

— Воспользуемся неразберихой, — сказал он.

Бирчингтон вскричал:

— Я говорю, только медленнее! Может быть, нам следует переждать и поглядеть, что…

— Нет времени! — рявкнул Гревс. — Мы не знаем, что все это означает. На корабли!

— Но если принять во внимание…

— Заткнитесь, Бирчингтон! — оборвал я его. Я был готов подчиняться Гревсу. Кроме того, у меня опять создалось такое впечатление, что выбор мой невелик.

— Подождите! — заскулил инженер. — Поразмыслим хоть одно мгновение. Если мы сохраним ясную голову…

— Вы потеряете голову, когда ее отрубит самурайский меч! — крикнул Гревс. — Ради всего святого, заткнитесь же, Бирчингтон! Либо вы остаетесь на месте, либо идете с нами, только молча!

— Молча? Что вы, собственно, хотите этим сказать?

Его квакающий голос пробуждал куда большую ярость, чем все японские бомбы и пули вместе взятые. Мы припустили с изрядной скоростью. Между тем продолжали тарахтеть автоматы, с земли и с воздуха. Никогда прежде я не просил Всевышнего прибрать к себе человеческое существо, но в ту ночь я страстно молил его поразить Бирчингтона пулей между глаз и избавить нас от него навеки.

Японцы спешили к лагерю. Как следствие этого, нам удалось пройти. Они еще не искали бежавших заключенных. Даже если они видели нас, они бы приняли нас за вражеских солдат. Нас бы при этом, правда, обстреляли, но преследовать не стали.

Мы добежали до окраины поселения. Никогда еще задача незаметно проскользнуть по улицам не была так легко выполнима.

И снова нам повезло. События отвлекли на себя все внимание японцев и всех их солдат. Вопли Бирчингтона: «Парни, подождите же меня!» были для нас куда опаснее. Небольшое подразделение японской пехоты услышало его рев и тотчас начало обстреливать аллею, где мы скрывались. Гревс и еще двое упали на землю.

Я встал на колени рядом с Гревсом и пощупал его пульс. Пуля попала ему в затылок, он был убит на месте. Еще один беглец также был мертв, третий был всего лишь легко ранен. Он положил руку мне на плечи, и мы помчались дальше в сторону порта. Мы были уже почти в истерике и громко кричали на Бирчингтона, когда японский солдат снова открыл огонь.

— Закрой хлебало, ты, идиот! Гревс убит!

— Убит? Он казался довольно предусмотрительным…

— Заткнись, придурок!

Мы добежали до пристани и, как и предполагалось, бросились в воду, чтобы доплыть до ближайшей лодки, которая неясно мерцала красноватыми и белыми пятнами в туманных огнях порта. Я слышал вопли Бирчингтона.

— Да послушайте же, товарищи! Выслушайте! Разве вы не знаете, что я не умею плавать?

Это признание, казалось, придало мне новых сил. Поддерживая раненого, я плыл к моторной лодке. Несколько воздухоплавателей из наших друзей уже вскарабкались по вантам. Я почувствовал облегчение, когда не услышал выстрелов. Вероятно, нам, в конце концов, удалось обогнать японцев.

Когда я наконец добрался до лодки, там уже были наши. Мне бросили трос. Я поднял раненого и держал лестницу, пока он поднимался. До меня еле слышно донесся отчаянный вопль Бирчингтона:

— Послушайте же, парни! Отправьте за мной лодку, заберите меня с собой!

Сердце мое ожесточилось. В то мгновение, должен признаться, я не дал бы за жизнь Бирчингтона и ломаного гроша.

Когда я наконец стоял на палубе, я задыхался от усталости. Я огляделся, ожидая увидеть плененных японских моряков. Вместо этого меня встретили белые мундиры российского военного флота. Молодой лейтенант в фуражке набекрень, расстегнутом кителе и револьвером и саблей в руках, отсалютовал мне.

— Добро пожаловать на борт! — произнес он на безупречном английском. Он лучился беззаботной улыбкой, какую потом я видел только у русских и больше ни у кого. — Похоже, мы с вами оба набрели на одну и ту же удачную мысль, — продолжал он. — Лейтенант Пятницкий, к вашим услугам. Мы взяли этот корабль за двадцать минут до вашего появления.

— А воздушные корабли?..

— Российские. Мы забираем военнопленных. Надеюсь, что именно это происходит в настоящий момент.

— Вы рисковали многими жизнями ради нескольких пленников, — заметил я.

— Покуда пленные находятся на острове, — обстоятельно начал объяснять Пятницкий, — мы не можем подвергать бомбардировкам японские склады топлива и горючего.

Один из английских моряков сказал:

— Бедняга Гревс. Умер за пустое дело и из-за пустого места.

Я прислонился к борту. Я все еще слышал жалобный голос Бирчингтона. Стоя на берегу, он завывал и умолял: хныкающий голос перепуганного ребенка.

Если бы до того, как я вступил в храм Теку Бенга, мне кто-нибудь сказал, что в один прекрасный день я с радостью поступлю на службу к русским, я высмеял бы этого человека; если же он стал бы упорствовать в своем утверждении, я бы, вероятно, съездил ему по физиономии. В мое время русские представляли самую большую угрозу для наших границ в Индии. Угроза открытого военного конфликта с ними существовала постоянно, потому что постепенно становилось все очевиднее, что амбиции России простираются на территорию Афганистана. Тот факт, что японское государство и Российская империя развязали войну при разделе сфер влияния в юго-восточной Азии и Китае, был, вероятно, счастьем для британцев. Война могла бы принять совершенно иной оборот, если бы японцы и британцы объединились и совместно положили предел российским устремлениям захватить остатки развалившегося китайского царства. Существенная причина этого обстоятельства заключалась, разумеется, в личности Керенского. Старый президент России — и высшая власть так называемого Союза Славянских Республик (по большей части, тех стран, которые были захвачены имперской Россией еще до социалистической революции) — постоянно заботился о дружбе с Европой и Америкой. А это означало, что он очень внимательно следил за тем, чтобы не прыгнуть ненароком через наши головы.

Россия постоянно вывозила большое количество товаров, и ей требовались рынки сбыта для сельскохозяйственной продукции. Кроме того, она желала привлечь по возможности больше иностранных инвестиций и выказывала особый интерес к американскому и британскому капиталу.

После успешной и почти бескровной революции 1905 года, которая вспыхнула во время другой войны между Россией и Японией, страна достигла большого прогресса. Присущий новой державе гуманистический социализм вызвал к жизни великолепную литературу, имеющую мировое значение, а ее медицинские приборы считаются лучшими на мировом рынке. В стране появился целеустремленный либеральный средний класс. Теперь там почти не встретишь ту бедность, которой так «славилась» Россия времен моего детства. Тем не менее, в консервативных кругах все еще существовали сомнения в том, что благодаря Керенскому и его социалистам Россия и управляемые ею территории развиваются значительно лучше.

Но каковы бы ни были исторические предпосылки, а я не видел ничего зазорного в том, чтобы присоединиться к русским в борьбе с нашим общим врагом. Пока мы добирались сперва на подводной лодке до Владивостока, а потом на воздушном корабле — до Хабаровска, я все спрашивал себя, как долго будет продолжаться мое вынужденное бездействие. Одного только плена было достаточно, чтобы пробудить мое недовольство. Когда до нас дошло известие о том, что все британские подданные, имеющие летный патент, могут пойти на службу в воздушные силы российского добровольческого флота и что Уайтхолл призывает нас вызваться, я тотчас же подписался, как и большинство моих спутников. Те немногие, кто, как и я, имели военный опыт, могли выбирать место службы: в конвое, на вооруженных торговых судах или даже на фрегатах эскорта. Я выбрал фрегаты. Я не чувствовал особой потребности убивать своих сородичей, хотя какая-то часть меня самого хотела играть в этой войне более активную роль. Из своего опыта я знал, что политики умеют разжигать в своих согражданах ненависть и расовое неприятие, и не был уже патриотом в изначальном смысле этого слова. Сегодня я понимаю, что то была детская позиция, но все же не мог отделаться от неприязни к японцам. Я чувствовал, что из-за них претерпел множество неприятностей. С ними я хотел сражаться. Кроме того, должен признаться, я надеялся, что до решительных боевых действий не дойдет. Я умел летать на хороших быстрых кораблях. И здесь был мой шанс.

Мы прошли двухнедельную образовательную программу в Самаре и под ней. За это время мы познакомились с особенностями русских воздушных кораблей, построенных преимущественно по проектам выдающегося инженера Сикорского. В то время они относились к самым современным в мире. Затем мы летали на различных типах кораблей, чтобы собрать наши знания воедино. Я был распределен на воздушный крейсер «Вассарион Белинский»[47]. Этот изящный, легко управляемый корабль стоял на якоре в большом Лермонтовском аэропарке в нескольких милях к северу от Одессы.

Одесса — великолепный многонациональный морской порт, родина многих выдающихся поэтов, писателей, художников, прочих титанов духа. Я бродил по Одессе пару дней, пока мы не отчалили, и отменно насладился этими днями. Война обошла стороной этот черноморский город, и в порту стояло больше торговых, нежели военных судов. Улицы кишели людьми всех наций и цветов кожи. Пахло пряностями и закусками пяти континентов, и, даже несмотря на военную годину, здесь царила жизнерадостная беззаботная атмосфера, которая дала мне пример лучших сторон славянской души.

Одесса имеет большое еврейское население и может считаться столицей российского еврейства (хотя в России Керенского действует множество антииудейских законов). Она полна музыки, остроумных торговых перепалок, романтики. Мне невольно захотелось остаться в этом городе навсегда. Я не знаю ни одного другого города, способного сравниться с Одессой. Как часто потом хотелось мне пройтись по маленьким извилистым переулкам Одессы, роскошным улицам и бульварам, по ее каналам и паркам. В строгом смысле слова, это не русский город. Это город украинский, и украинцы не устают твердить, что «москали» (их наименование для великороссов) — всего лишь оккупанты, что Киев, столица Украины, является истинным центром славянской культуры и что московиты — это выскочки, тираны, империалисты, ворюги, авантюристы и еще хуже! Действительно, центральное правительство в Москве имеет большую власть над Украиной, но в самой Одессе повсеместно царит всепобеждающий дух свободы, который, как я думаю, делает всех ее жителей верноподданными единственной и неповторимой в мире державы — Одессы-мамы.

В Одессе я узнал множество новостей о развитии военных событий. На суше японцы поначалу имели значительный успех, но затем британская и российская пехота отбросила их назад; в настоящее время они владели менее протяженной территорией, чем до войны. На воде и в воздухе японцы все еще оставались сильны; кроме того, они были опытными стратегами. В целом, в отношении развития конфликта мы были настроены оптимистично, поскольку голландцы и португальцы тоже были на нашей стороне, и пусть даже их воздушные силы были невелики, все же они были на удивление боеспособны.

Разумеется, война давно была бы окончена, если бы в России не имелось серьезных внутриполитических проблем. Постепенно эти конфликты становились в разговорах жителей Одессы куда более важной темой, чем сама война. Большинству частей ССР (Союза Славянских Республик) грозило восстание. Обширные части Украины находились в руках военных, которые сами себя именовали «вольными казаками»; многие из них были дезертирами из различных кавалерийских полков. Я предположил, что речь идет о славянофилах разного пошиба, которые отрицательно относились к «европеизации» Керенским их страны, и «националистах», поскольку они требовали независимости всем территориям, которые образовывали Российское государство: Богемии, Польше, Финляндии, Литве, Эстонии, Болгарии и так далее. Их политические основы и требования выглядели довольно туманно, хотя и были сформулированы в социалистической терминологии. Я слышал их от самых разных людей.

И если противники Керенского постоянно протестовали против извращения своей довольно мутной идеологии, то в одном они все сходились: в известном восторге перед личностью предводителя мятежников, таинственного человека, повсеместно известного под именем «Стального царя». Говорили, что он происходил из Грузии и что его настоящее имя Иосиф Виссарионович Джугашвили, что он священник-расстрига, что он мессия. Его называли Стальной Царь, потому что он постоянно носил старинный металлический шлем, закрывавший большую часть лица. Насчет этого шлема бродили самые различные толки. Одни полагали, что во время одной битвы Стальной Царь был изуродован; другие думали, что он был уродом от рождения. У него не то сухая рука, не то искусственная нога, не то горб, если он вообще человек, а не какой-то автомат.

Благодаря атмосфере таинственности, окружавшей Джугашвили, я начал испытывать острое любопытство, как перед всем неизвестным. Я ловил новости о вольных казаках так же жадно, как известия о боях, которые вела Британия над Тихим океаном.

В Одессе я встретил человека, который сидел со мной в одном лагере. Он тоже хотел служить на одном из британских торговых кораблей. От него я и узнал, что Бирчингтон тоже работает на русских; однако мой собеседник не знал точно, где именно.

— Вероятно, по технической части.

Ольмейер остался в Ялте при государственном отеле.

Самые плохие вести касались Демпси.

— Я слышал, что он выпрыгнул еще до того, как мы достигли Японии. Здорово же он боялся того, что сделают с ним японцы, раз раненый решился на такое. Бог знает, почему они так его ненавидят. У вас есть хоть малейшее предположение, Бастэйбл?

Я покачал головой. И снова я ощутил этот странноватый холодок, своего рода узнавание, как будто я каким-то образом знал, что именно сделал Демпси.

Мой роман с Одессой был так же интенсивен, как и кратковремен. Не без сожаления я отправился поездом к аэропарку. Мне казалось, что я любил этот город вот уже не один год.

«Вассарион Белинский» оказался для меня настоящей радостью. Он использовал жидкостный балласт, который мог нагреваться или остужаться, чтобы изменять вес. Он делал двести миль в час, но при хорошем фордевинде мог развивать и большую скорость. Вся команда, за исключением меня, состояла из русских. Капитан Л. В. Леонов был летным офицером с большим опытом; он блестяще говорил по-английски. Мои познания в русском были, естественно, весьма ограниченны, но их хватало, чтобы понимать команды и соответственно реагировать. Долгие годы успехи Англии в воздухоплавании были не хуже, чем в мореплавании, так что большинство воздухоплавателей охотно использовало английские термины.

Холодным, солнечным утром мы покинули Лермонтовский аэропарк и, описав над городом изящную дугу, постигли высоты. В иллюминаторах теперь были видны одни лишь степи. Капитан Леонов отдал приказы на рулевую палубу, после чего, стоя спиной к штурману, информировал своих офицеров о задаче, возложенной на «Белинский».

Я был не единственным, кто одновременно был поражен и разочарован. Похоже, мы пали жертвой типично московской бюрократической возни, и я (поскольку был связан обязательствами по меньшей мере на год) ничего не мог против этого предпринять.

Типично русское лицо Леонова было серьезным, и голос звучал приятно, когда он прочитал нам распоряжения правительства. С истинно русской вежливостью он заговорил ради меня по-английски:

— Мы должны как можно быстрее лететь на Екатеринослав, который в настоящий момент подвергается отчаянной атаке восставших. Нам надлежит соединиться с остальными кораблями под верховным командованием адмирала воздухоплавания Краснова. — Он сдвинул брови. Было очевидно, что ему не по душе подобное поручение, но он заставил себя донести до нашего сведения приказы, которые станут причиной гибели многих других русских.

Новости всех нас привели в возбуждение. Нас готовили защищать страну от японцев. Вместо этого мы были откомандированы для выполнения внутриполитической задачи, которую все офицеры находили низкой и отвратительной. Если бы мне довелось встретиться с японцами в бою, я не особенно бы переживал. В армию я отправился со смешанным чувством отчаяния и скуки. Получалось, я сам себя приговорил к продолжению этого состояния. Рано или поздно я обагрю руки кровью, и это будет кровь людей, против которых я решительно ничего не имею. У меня не было ни малейшего представления обо всех этих делах. Социалисты все время вцеплялись друг другу в волосы из-за сильного мессианского элемента своих воззрений, и я затруднялся определить разницу между позициями Керенского и Джугашвили. Единственное, что меня утешало, была перспектива лично наблюдать действия Стального Царя. Наконец-то я получу информацию из первых рук.

Пильняк, второй лейтенант, примерно моего возраста, с огромными карими глазами и девическим лицом (хотя он совершенно не был неженкой) схватил меня за плечо и засмеялся.

— Ну, мистер Бастэйбл, теперь поглядите на казаков, а? Кусочек реальности, обычно недоступной европейцам. — Он заговорил тише и с сочувствием. — Вам это мешает? То, что теперь Стальной Царь вместо микадо?

— Вовсе нет, — сказал я.

«В конце концов, — сердито подумал я, — меня с самого начала обучали для того, чтобы я сражался с русскими». Но мне так никогда и не удалось научиться находить утешение в цинизме, и даже теперь он поддержал меня всего лишь на секунду.

— Наконец-то мы выясним, человек он или автомат.

Пильняк стал серьезным.

— Он человек. И он ужасен. Вся эта история с преувеличениями звучит довольно старомодно. В конце концов, все, кому не лень, называют себя социалистами и националистами. Они хотят переставить часы истории на эпоху Ивана Грозного. Оки последовательно уничтожают Россию и все достижения революции. В одном или двух захваченных ими городах уже прошли погромы, и один Бог знает, что творится в сельской местности. Их нужно остановить и как можно быстрее. Но они постоянно находят поддержку среди населения. Война выплеснула на поверхность всю эту пену. Наши газеты трубили во все трубы о славянофильстве и национализме, чтобы пробудить наши патриотические чувства и направить их против японцев — и вот, дотрубились.

— Вы говорите так, будто восстание было неизбежно.

— Именно так я расцениваю события. Много лет назад Керенский обещал нам земной рай. И вот теперь мы убедились, что нам не только рая не видать, но еще и приходится воевать с адом. Я имею в виду вторжение японцев. Эта война оставит много шрамов, мистер Бастэйбл. Когда она останется позади, наша страна уже не будет такой, как прежде.

— Следовательно, Стальной Царь представляет настоящую угрозу?

— То, что он олицетворяет, мистер Бастэйбл, — это настоящая угроза.

Вскоре внизу уже показался Екатеринослав, и было ясно, что в городе идут бои. Повсюду мы видели дым и пламя. В предместьях суетились маленькие группы людей. До нас доносились гром пушек и приглушенный треск ружейных выстрелов.

Екатеринослав был городом, выстроенном в старорусском стиле с множеством деревянных строений. Высокие дома с обильной резьбой, знакомые луковичные главы церквей, шпили, а в центре — множество зданий из обожженного кирпича и лавок.

На Днепре горели и тонули корабли. Над городом планировал, вспенивая крыльями воду, один корабль; одним-двумя выстрелами он нагнал настоящий ужас. Очевидно, здесь размещались военные корабли повстанцев.

Пильняк знал Екатеринослав довольно хорошо. Он стоял рядом со мной и называл улицы и площади. В отдалении от города, между разрушенными крестьянскими домами и растоптанными полями, мы увидели главный лагерь казаков; беспорядочно поставленные палатки всех видов и размеров и временные хижины, многие из железнодорожных вагонов, поскольку главная железнодорожная ветка на Екатеринослав была захвачена.

— Вот они, — взволнованно сказал Пильняк. — Орды вольных казаков. Впечатляет, это вы должны признать уже сейчас. — Он поднес бинокль к глазам. — Большая часть их артиллерии находится вниз по течению Днепра у места дислокации их броненосцев. При последней атаке они применяли кавалерию. Там, внизу, должно быть около десяти тысяч лошадей.

— Что их кавалерия против воздушных кораблей? — возразил я. — По мне так, они — довольно недисциплинированный сброд.

— Подождите, пока не увидите их в бою. Тогда вы узнаете, что такое кавалерийская атака.

На самом деле мне было изумительно приятно услышать, как кто-то ведет подобные речи. В последний раз я слышал разговоры о кавалерийских атаках в хаосе моего прежнего времени, в 1902 году.

— Вы говорите так, точно держите их сторону, — сказал я.

Он замолчал, опустил бинокль и заметил очень серьезно:

— Все свободное, что только есть в русской душе, представлено казаками. Вся наша тоска по воле отражается в их образе жизни. Они жестоки, часто безграмотны и по петербургским масштабам необразованны, но они… они — казаки. Центральному правительству никогда не удавалось ввести здесь воинскую повинность. Они вызываются добровольцами, когда наступает их время. Но они хотят показать, что принимают свои решения самостоятельно и вовсе не обязаны подчиняться Петербургу.

— Этот мятеж, следовательно, вызвала воинская повинность? — Об этом я ничего не слышал в Одессе.

— Одна из причин. Их множество. Казаки традиционно пользуются определенной автономией. Пытаясь подчинить их себе, цари лишь вызывали их ярость. Они образуют большие сообщества, называют их ордами. Они избирают себе предводителей и крайне чувствительны в подобных вопросах, мистер Бастэйбл.

— Несомненно, — сказал я. — У вас, следовательно, такое чувство, будто при подавлении этого восстания вы в известной степени уничтожаете ваше собственное представление о свободе и романтике?

— Вот именно, — ответил Пильняк. Он пожал плечами. — Но мы должны выполнять приказ, как вы считаете?

Я вздохнул. В этом моральном конфликте я ему не завидовал.

Между тем, казаки выследили корабль. С земли они открыли артиллерийский огонь и дали несколько ружейных выстрелов, но по счастью зенитных пушек у них было мало или вообще не было. Бедолаги превратились в настоящую мишень для наших бомб.

Корабль медленно развернулся в сторону аэропарка, расположенного на юге города. Здесь мы должны были встретиться с другими кораблями добровольческого флота.

Пильняк продолжал смотреть в бинокль.

— Похоже, их до сих пор еще нет, — сказал он. — Казаки знают, что теперь у них осталось очень мало времени.

— Они попытаются взять город кавалерийской атакой?

— Если им это удастся, то это будет уже не в первый раз. Кроме того, у них еще изрядно огневых точек для прикрытия и несколько броненосцев.

— Кто защищает Екатеринослав?

— Насколько мне известно, несколько дней назад мы послали туда пехоту, подкрепив ее, как вы сами видели, артиллерией. Правительство отправило туда солдат только для того, чтобы они продержались до нашего прибытия. Если я не заблуждаюсь.

Теперь уже показался и сам аэропарк. У мачты лежали почти полдюжины крупных кораблей.

— Это транспорты, — пояснил Пильняк и указал на самый большой корабль. — Судя по тому, как они висят, я бы предположил, что большинство парней все еще находятся на борту.

Он не успел договорить, как за нашими спинами появился капитан. Он поздравил нас.

— Господа, по беспроволочному телеграфу только что получен приказ.

Мы обступили его. Едва сдерживая волнение, он вытер лоб большим коричневым платком.

— Мы и еще три корабля, ведущий «Афанасий Турчанинов», должны сбросить бомбы на лагерь мятежников до того, как они смогут вывести лошадей. — Ему стало откровенно дурно от собственного разъяснения. Что бы ни творили казаки, как бы ни были они жестоки, какими бы безумными ни казались их заблуждения, подобной смерти они не заслужили.

Этот приказ на всей рулевой палубе встретило гробовое молчание.

Капитан откашлялся:

— Господа, мы находимся в состоянии войны. Мятежники — такие же враги России, как японцы. Можно даже сказать, они еще хуже, потому что они предатели, которые в час горькой нужды обратили оружие против любезного Отечества.

Он говорил без всякого убеждения. Если бы речь шла о японцах, тогда многое было бы нам безразлично; но то, что мы намеревались сделать с казаками, в любом случае было отвратительно, нечестно. Судьба снова заманила меня в ловушку морального выбора, где я не имел ни малейшей свободы.

Один из моих коллег-офицеров мрачно выглянул в иллюминатор и пробурчал что-то невнятное. Пильняк отдал честь капитану Леонову.

— Мы должны сбросить бомбы прямо на казаков, ваше высокоблагородие?

— Таков приказ.

— Мы не могли бы просто подвергнуть бомбардировке местность вокруг лагеря? — спросил другой молодой офицер. — Чтобы припугнуть их.

— Это не отвечает существу нашего приказа, Костомаров.

— Но, ваше высокоблагородие, мы все воздухоплаватели. Мы…

— Мы — слуги Отечества, — отрезал капитан, — и Отечество требует, чтобы мы подвергли казаков бомбардировке. — Он повернулся к нам спиной. — Высота шестьдесят метров, штурман!

— Есть шестьдесят метров, ваше высокоблагородие.

Ропот прекратился, когда капитан резко обернулся и гневно уставился на нас:

— По местам, господа!

Мы угрюмо делали то, что нам приказали. От мачт, лежавших под нами, поднялись еще три корабля. Два заняли позиции справа и слева от нас, ведущий — впереди. Над всей операцией тяжким грузом повисла похоронная атмосфера. Капитан отдавал приказы негромким бесцветным голосом.

Рация начала жужжать. Радист надел наушники.

— Флагман, ваше высокоблагородие, — доложил он. Капитан подошел к прибору и стал слушать. Один-два раза он кивнул и передал штурману новые приказы. Он выглядел почти веселым.

— Господа, — сказал он, — казаки уже перешли в наступление. Наша задача теперь состоит в том, чтобы разделить их.

Эта задача едва ли воодушевила нас; но все, что угодно, казалось нам лучше бомбежки лагеря. По крайней мере, цель наша была теперь подвижной.

Я сильно сомневаюсь, Муркок, что когда-либо Вам доводилось переживать такое: смотреть на атаку казаков сверху с палубы высокотехнического воздушного крейсера.

Предводительствуемые флагманом адмирала Краснова, мы опускались все ниже и ниже навстречу земле, чтобы наши торпеды ударили по цели как можно точнее. Мы находились уже едва ли в пятнадцати метрах над землей, и перед нами поднималось облако черной пыли, в котором можно было различить очертания людей и лошадей. По крайней мере, это имело немного больше сходства с честным поединком.

Капитан Леонов, стоя на мостике, оценил обстановку и отдал приказ:

— Огонь!

Рычаг был нажат, из труб в носу гондолы со свистом вырвались торпеды и полетели в завывающую казачью орду. Торпеды производили пронзительный звук, как будто своими короткими крыльями рассекали воздух. Потом раздался низкий звук, когда они ударили в ряды казаков. Но хотя первый залп имел довольно смертоносные последствия, он ни в малейшем не затормозил яростной атаки.

Затем, когда всадники уже проскакали под нами, мы сбросили наши бомбы и тотчас поднялись вверх, чтобы затем снова спуститься и произвести второй залп торпед. Умелые руки штурмана повернули штурвал, и при быстром повороте корабль закряхтел. Никогда прежде я не летал на судне таких безупречных характеристик, и когда мы вершили свое кровавое дело, я молился о том, чтобы мне когда-нибудь предоставилась возможность получить настоящий пост на корабле такой маневренности. Когда мы снова снизились, казаки разделились, и поначалу это выглядело так, будто они были охвачены паникой. Затем мне стало ясно, что это тактический прием. Они стремились выйти из прямой линии огня, продемонстрировав при этом высший класс кавалерийской дисциплины. Теперь я начал понимать, что имел в виду Пильняк. Пораженный подобной ловкостью и мужеством, я чувствовал себя в той роли, которую вынужден был играть, еще отвратительнее.

Согласно приказу, полученному от флагмана по рации, мы сбросили остаток наших бомб и быстро поднялись вверх. Теперь мы получили полный обзор последствий своего нападения. Повсюду лежали мертвые и умирающие люди и кони. Земля была разрыта кратерами и усеяна красным месивом и разбитыми костями. Меня едва не стошнило.

У Пильняка слезы стояли в глазах.

— Этот «Старец», этот чокнутый расстрига Джугашвили! Он ответит за это! Никакой он не социалист. Он безумный нигилист, который играет жизнями бедных парней.

Слишком часто мы переносим свою вину на первого же подвернувшегося подонка. Однако должен признаться, что в отношении так называемого Стального Царя я был полностью согласен с Пильняком.

Но я желал себе, и уже не в первый раз, чтобы воздушные корабли никогда не были изобретены. Убойная сила этого оружия была пугающей.

Капитан Леонов стоял на мостике, бледный и молчаливый. Он отдал приказ по-русски, тихо и кратко. С кем бы из моих товарищей я ни встретился взглядом, постоянно складывалось впечатление, что во всех нас бродили одни и те же мысли. Случившееся может стать началом гражданской войны. А нет войны более страшной, чем гражданская; нет ничего, где была бы очевиднее бессмыслица убийства одними людьми других людей, своих братьев. По какой-то причине (или вовсе без всяких причин) я был избран судьбой вновь и вновь переживать отвратительные примеры безумных войн (а все войны кажутся мне безумными) и выслушивать от чрезвычайно разумных людей нелепейшие объяснения касательно необходимости массовых убийств. Я давным-давно устал от войн, Муркок. Если Вам я кажусь более миролюбивым и склонным к компромиссам, чем Вашему деду, так это потому, что я наконец понял, что не отдельные личности ответственны за войны — все мы как единое целое отвечаем за грехи человеческой жизни. И когда я это постиг, то научился вместе с тем известной терпимости по отношению к себе и другим, чем прежде никогда не обладал.

Нам не удалось остановить атаку казаков, хотя натиск ее ослаб. Когда мы вернулись к аэропарку, я узнал вторую часть нашего плана. В предместьях огромные транспорты высадили свой «груз».

Множество солдат выпрыгнули из большой гондолы на тонких крыльях.

Десантники опускались на землю, направляя свой полет шелковыми парусами. Оказавшись на земле, они складывали крылья в чехлы и направлялись к заранее приготовленным окопам. Затем на больших парашютах приземлились артиллерийские орудия. Они были установлены на подготовленных позициях. Когда казачьи орды приблизились к предместьям, их внезапно встретил орудийный огонь. Я слышал треск винтовок и автоматов, гром гаубиц и больших орудий.

Пильняк сказал мне:

— Хотел бы я быть там, внизу, среди них.

Лично я хотел лишь одного: быть как можно дальше от Екатеринослава.

— Возглавляет ли Стальной Царь свои атаки? — спросил я. Вероятно, я отчаянно надеялся, что этот человек падет жертвой собственного безумия.

— Говорят. — Пильняк скроил гримасу. — Но кто может знать наверняка? Я предполагаю, что он уже довольно старый человек.

— Бог ты мой, и как это грузинский священнослужитель мог стать атаманом казаков? Для меня это загадка, — сказал я. — А вам это не кажется довольно-таки странным?

— Он жил здесь довольно много лет. Казак не принадлежит к какой-либо определенной расе или национальности. Своих предводителей, как я вам уже рассказывал, они избирают. Атаман должен обладать мужеством, быть сильной личностью. Кроме того, я предполагаю, Джугашвили сумел чрезвычайно удачно воззвать к гордости этого народа. Центральное правительство унизило казаков, которые хорошо знают, что без их поддержки революция бы провалилась. Исток демократической революции 1905 года там, где зарождались все наши восстания. Здесь, на юге, в пограничных областях (то есть, на Украине). Революция могла выродиться в обычный мятеж с погромами и массовыми убийствами, но царское правительство скверно обращалось с казаками, в войне с Японией царь терпел сплошные неудачи, так что казаки встали на сторону социалистов и внесли свой вклад в созвание действенного парламента, нашей Думы, которая и свергла с престола царя Николая. Именно казаки возвысили Керенского, сделали его президентом. Именно казаки заменили царские портреты образом Керенского.

— Вы и ваши святые иконы… — начал я, но Пильняка уже было не остановить.

— Разумеется, казаки чувствуют себя глубоко униженными Керенским. Они привели его к власти и требовали себе независимости в качестве награды. А он предал их, посягнул на их свободы. Когда он в октябре 1905 года стоял перед Думой и казачьими ордами, он говорил о «вечной вольности» казаков. Теперь же он совершает в точности ту же ошибку, что и царь Николай, — и платит за это сполна.

— Вы, как мне кажется, не слишком тверды в своей верности правительству, — упрекнул я его.

— Я верен нашим социалистическим идеалам. Керенский стар. Может быть, он уже плохо соображает, я не знаю.

Полный сожалений, я взглянул на поле битвы. Удивительно! Эти дикие всадники, живой анахронизм, могли оказывать такое большое влияние на течение современной истории! Если они действительно требовали лишь признания своих свобод и не стремились к политической власти как к таковой, то отнюдь не удивительно, что они чувствовали себя униженными тем, кого некогда поддержали. В истории немало подобных примеров.

— Джугашвили обещает возвратить им все их былые вольности, — горько сказал Пильняк, — но единственная свобода, которую он им пока что действительно дал, — это свобода умирать. В его сердце засел чугунной задницей необразованный и хитрый крестьянский поп. Из-за этих чернорясых проклятье лежит на России. Что-то в них, в крапивном семени, есть такое, чему русский народ не может противостоять.

— Надежда? — спросил я сухо.

— Когда-то — несомненно, да. Но сегодня? Наша страна почти поголовно грамотна, а наше бесплатное здравоохранение простерло свою сеть на весь мир. Наш уровень жизни выше, чем в большинстве других стран. Мы зажиточны. Почему они продолжают нуждаться в «старцах»?

— Они ожидают небес. Вы сами это говорили. Но ваша социалистическая Дума, кажется, подарила им только землю. А такая действительность, пусть даже в улучшенном виде, слишком им хорошо известна.

Пильняк кивнул:

— Мы, славяне, вечно надеемся на большее. Но до Керенского мы вечно получали намного меньше. Что же может сделать для нас Стальной Царь?

— Он может освободить вас от личной ответственности, — сказал я.

Пильняк рассмеялся:

— Это никогда нас не вдохновляло. Это вы, англосаксы…

Я никак не отреагировал на укол. Оценив мою сдержанность, Пильняк продолжал уже более дружелюбно:

— В известной степени нами все еще управляет наша церковь. Мы — народ, который пострадал от нашей религии, ее последствия и воздействия куда сильнее, чем другие. Вероятно, своим мессианским социализмом Стальной Царь предлагает нам еще одну религию. Вы, англичане, никогда не испытываете такой потребности в Боге. Слишком часто обрушивались на нас иноземные захваты и горькая нужда, чтобы мы могли полностью его игнорировать. — Он пожал плечами. — Старые привычки, мистер Бастэйбл. Религия — вот средство залечивать раны. У нас большая склонность рядить наши беды в мистические и утопические одежды.

Я начинал понимать его.

— И ваши казаки готовы убивать ради воплощения мечты, вместо того чтобы принять философию компромисса, идеологию Керенского?

— Чтобы быть точным, они готовы также умирать за эту мечту, — сказал он. — Они как дети. В этом смысле они — истинно верующие. Еще недалеко то время, когда все русские были детьми. И если пойдет так, как хочет Джугашвили, то скоро они снова станут детьми. Ошибка Керенского была в том, что он отказался от роли патриарха — или, как вы говорите, роли святого образа, иконы. — Он улыбнулся. — Социализм петербургского образца кажется казакам холодным; они лучше будут обожествлять личность, нежели восхвалять идею.

Я поддержал иронию:

— Вы говорите о них так, точно они американцы.

— Это кроется во всех нас, мистер Бастэйбл; особенно в трудные времена.

Теперь крейсер приблизился к мачте и приготовился стать на якорь. Капитан Леонов напомнил нам о нашем долге, и мы заняли наши места на мостике.

Но причалить нам было не суждено.

Когда солнце начало снижаться над степью и ландшафт озарился неподражаемым мягким российским светом — не то сумерек, не то предрассветной мглы — Пильняк взволнованно указал на восток.

— Корабли, ваше высокоблагородие! — крикнул он капитану. — Примерно десять!

Они стремительно приближались: военные корабли средней величины, черные от верха до гондолы, без всяких признаков каких-либо знаков различия или надписей. Они открыли огонь.

У нас оставались только легкие корабельные орудия; бомбы и торпеды были израсходованы полностью. Черные корабли, очевидно, выжидали, не нападая до тех пор, пока мы не расстреляем все свои боеприпасы.

Один из наших крейсеров стал мишенью массированного обстрела и завалился на бок, когда его тросы были уже привязаны к мачте. Он попытался снова поднять нос, но разрывные снаряды с чудовищной силой ударили в гондолу и машинное отделение. Один или два его орудия открыли огонь, но на их выстрелы враги мгновенно ответили еще более яростным огнем. Должно быть, наши враги попали крейсеру в баки, полные горючего, потому что из гондолы вырвалось пламя. Корабль вздрогнул, как загарпуненный кит, ударился о мачту и бессильно осел на землю. Команда наземного обслуживания быстро побежала к кораблю, чтобы одолеть огонь и, если возможно, спасти экипаж.

Капитан Леонов поспешно отдавал приказы нашим бортовым стрелкам.

— Чьи это корабли? — прокричал я Пильняку.

Он покачал головой:

— Не знаю, но это явно не японцы. Они сражаются за казаков.

Капитан Леонов стоял у рации и разговаривал с флагманом Краснова, который, как мы могли наблюдать, подвергался сильному обстрелу. Черные корабли, казалось, скоро возьмутся и за наш крейсер. Леонов быстро говорил по-русски:

— Да… Да… Я понимаю…[48] — Затем: — Высота шестьсот метров, штурман! Полный вперед.

Это означало, что сейчас придется хвататься за голову и желудок, чтобы не потерять их, когда корабль взметнется в высоту.

Мы вцепились в перила. При взлете мы попытались повернуть свое безоткатное тридцатифунтовое орудие в сторону черных кораблей. Этот великолепный образчик воздухоплавательного искусства был вознагражден почти на месте, когда нам удалось тотчас же дважды удачно попасть в ведущего вражеских кораблей. Хотя голова у меня шла крутом, я испытал ликование. Ради таких секунд и стоило служить в армии!

Два вражеских корабля вырвались из общего строя и взяли курс к нам, однако не проявляя той быстроты, грации, маневренности и исключительной ловкости, какие отличали «Вассариона Белинского».

В тот момент у нас оставалась на вооружении одна только наша личная убежденность, потому что оружия у них было больше и они превосходили нас по численности. Мы поднимались выше, однако медленнее, чем наши враги. Мы все еще продолжали обстреливать оба черных корабля, которые неуклонно взмывали ввысь, как акулы, почуявшие кровь.

Мы ворвались в облачный слой.

— Вполсилы вперед! — приказал капитан Леонов штурману. Он был теперь совершенно спокоен, улыбка застыла на его лице. Очевидно, он предпочитал такой вид борьбы, каким бы опасным он ни был, тому, в котором мы прежде были вынуждены участвовать.

— Стоп машина! — приказал капитан. Теперь мы дрейфовали под защитой облаков, незаметные для наших врагов.

— Атакуем их, ваше высокоблагородие? — осведомился Пильняк.

Леонов сжал губы:

— Думаю, нам не остается ничего другого, лейтенант Пильняк. Но я хотел бы сделать наши преимущества как можно более существенными. Два градуса левее, штурман!

Корабль медленно повернулся.

— Еще два, — сказал капитан. Его глаза были холодными и жесткими, когда он вглядывался в облака.

— Еще два.

Мы совершили почти полный поворот.

— Полный вперед! — приказал Леонов.

Наши дизели взвыли, когда мы снова ворвались в открытое небо. Оно было бледно-серым, облака висели под нами, а над нами сгущалась темнота. Ночью мы могли сражаться так же хорошо, как днем, поскольку использовали прожектора, чтобы выслеживать противника. До рассвета мы играли в прятки с черными кораблями. Капитан Леонов великолепно владел такой тактикой и теперь пытался выиграть время. Тем временем наш самый тяжелый противник развил такую же тактику. У нас не было большого выбора, потому что в прямом столкновении мы были полностью бессильны.

— Стоп машина!

Мы снова легли в дрейф. Ветер рвал наши кабели так, что они начали петь. Над нами постепенно загорались звезды.

Пильняк вздрогнул.

— Такое ощущение, как будто мир перестал существовать, — пробормотал он.

Затем мы увидели черные громады под нами и примерно в восьмистах метрах впереди.

Они тоже увидели нас и быстро стали подниматься.

— Полный вперед!

Снова заревели наши дизели.

— Три градуса лево руля, штурман!

Мы повернулись, так что теперь черные корабли приближались к нам сбоку.

— Все орудия — огонь!

Мы развернулись к ним бортом и провели, на мой взгляд, шедевр артиллерийского искусства. Мы отправили целый шквал снарядов в направлении обоих кораблей, которые летели вплотную друг к другу.

Один был серьезно нами подбит, у него были повреждены моторы, потому что он начал поворачиваться на ветру и полностью потерял управление. У нас не было больше разрывных снарядов, и вывести из боя второй вражеский корабль мы могли только прямым попаданием, что возможно лишь на очень ближнем расстоянии; так что мы сосредоточились на пропеллерах высоты и моторах. Большего мы сделать не могли.

Второй корабль начал искать укрытия в нижних облаках, и мы видели, что он связался по беспроволочному телеграфу со своим спутником, потому что когда поврежденный корабль отступил, еще два новых присоединились к первому. Наших же кораблей мы не видели и вынуждены были предположить, что они либо отступили, либо сбиты.

Гондола сильно закачалась, и я почти потерял опору, когда неожиданно в нас попал снаряд.

— Быстро снизить высоту! — приказал наш капитан.

Мы камнем пролетели по небу, пока не оказались под вражескими летательными аппаратами. Мне показалось, что сейчас мы с маху грянем о землю.

Затем мы помчались над опустевшей степью. Ни города, ни казаков нигде не было видно. Капитан Леонов сам выбирал себе поле битвы.

Черные корабли преследовали нас, пытаясь имитировать нашу тактику. Один из кораблей не смог вовремя взмыть вверх. Он с чудовищной силой ударился о землю. Гондола и все, кто были на борту, должно быть, были разнесены в клочья. Разбитый корабль несколько раз подскочил вверх, и мы видели, как он теряет обломки.

Леонов мгновенно заметил свой шанс.

— Мы используем его в качестве прикрытия. Заходите за него, штурман.

Как раз когда мы подплывали к разрушенному кораблю, заговорили орудия кораблей сопровождения. Они попали в корпус, затем выстрелы загремели ниже, однако нам досталось мало. Мы высунулись из-за прикрытия, дали залп из всех стволов, и нам удалось повредить пропеллер и машину ближайшего к нам вражеского корабля.

Было темно. Неожиданно нас ослепил прожектор. Капитан Леонов в ответ включил наше бортовое освещение. Таким образом, мы хотя и были видны врагу, но по меньшей мере не были полностью ослеплены.

— Подпустите их ближе еще на один корпус! — сказал капитан Леонов спокойно.

Наши орудия искали источник прожекторов, и мы увидели, как последний из черных кораблей поднимается выше. Вероятно, он хотел пригласить нас преследовать его.

Капитан Леонов улыбнулся мрачной знающей улыбкой и покачал головой:

— Поднимаемся.

Мы взлетели перед нашим врагом, снова в облака. На меня произвела очень большое впечатление выдающаяся тактика нашего капитана.

Пильняк непроизвольно пришел в экзальтированное настроение.

— Так покажем им, какой должна быть настоящая битва, — сказал он и хлопнул меня по плечу. — Что вы думаете об этом, мистер Бастэйбл?

От природы я не способен так открыто выражать свои чувства, как этот русский, но повернулся к нему, улыбнулся и тряхнул его руку.

— Ничего подобного я еще не видел, — признался я.

Черный корабль потушил свои прожектора и исчез.

— Я думаю, нужно ждать рассвета, — сказал капитан Леонов. — Благодарю вас, господа. Вы великолепный экипаж.

Теперь показалась половина луны, которая казалась огромной на черном небе. Капитан опять отдал приказ остановить машины. Русские хитрили и давили друг друга. Они совершенно выходили из себя, когда речь шла о почти невозможной победе над превосходящим по численности врагом.

Прошло два или три часа, пока мы отдыхали, обсуждали события утра, а наш радист пытался получить сообщения из Екатеринослава, и когда это не удалось, — из Харькова. Затем внезапно корабль содрогнулся от сильного толчка.

Сначала мы думали, что в нас попал снаряд, но корабль продолжал двигаться в воздухе и ни на дюйм не потерял высоты. Если уж говорить точно, мы даже выиграли немного в высоте.

Мы недоумевали, что произошло, когда капитан Леонов выскочил из своей каюты и поглядел наверх. Казалось, он один понимал, что случилось.

— Об этом я не подумал, — сказал он. — Они лучше, чем я подозревал.

— Что же случилось, сэр? — спросил я.

— Старая тактика, мистер Бастэйбл. Все это время они следовали за нами, маневрируя только для того, чтобы оставаться рядом с нами. И точно так же дрейфовали, как мы.

— Но что же произошло, сэр?

— Захват, мистер Бастэйбл. Они сидят на нас. Их гондола на нашей камере. Как огромный проклятый паразит.

— Мы в ловушке?

Он скорчил гримасу.

— Я думаю, это, скорее, нечто вроде изнасилования, мистер Бастэйбл.

Он потряс головой, провел пальцами по губам.

— Это моя вина. Это был единственный вариант, которого я не предусмотрел. Если они заберутся в наши инспекционные люки… — Он отдал несколько приказов по-русски. Из нашего крошечного арсенала были извлечены ружья и пистолеты, и каждый сжимал теперь в руке оружие.

— Все к люкам! — крикнул Пильняк. — Отразим абордаж!

Я никогда еще не слышал, чтобы это слово употребляли в реальной жизни.

Теперь над нами взвыли моторы вражеского корабля — нас потащили вперед.

— Все машины полный назад! — приказал капитан. Он повернулся к нам. — Это может разорвать нас и их. Но боюсь, другого выбора у нас нет.

Корабль задрожал, как будто страдал от чудовищного приступа желудочных колик.

Мы побежали по качающимся трапам к люкам, внимательно прислушиваясь к звукам, доносившимся из камеры. Их могли производить только люди, которые медленно спускались нам навстречу. Стрелять внутри инспекционных ходов означало потерять сжатый газ и задохнуться в его облаках. Менее половины наших монтеров были вооружены противогазами, потому что «Вассарион Белинский» никогда не предполагал, что ему придется быть взятым на абордаж.

— Придется стрелять, если они появятся, — сказал Пильняк. — Может быть, это наш единственный шанс.

Я сжимал револьвер, пять или четыре вооруженных ружьями механиков стояли в узком проходе прямо позади меня, а корабль трясся и вздыхал в усилии вырваться из захвата.

— Они идут на тот же риск, что и мы, их корабль может разрушиться точно так же, как наш, — сказал я.

Пильняк снова улыбнулся мне — как умеют улыбаться только русские.

— Вот именно, — сказал он.

Крышки люков начали подниматься.

Мы приготовили оружие.

В хмуром лунном свете, пробивавшемся сверху через открытые люки, невозможно было разглядеть фигуру, спустившуюся вниз первой. Пильняк по-русски приказал сложить оружие, поскольку мы немедленно откроем огонь. Но затем мы заметили болтающийся на палке кусок простыни. Белый флаг. Они хотели вести с нами переговоры.

Пильняк растерялся. Он сказал захватчикам, чтобы они стояли на месте, пока он не получит новых указаний. Один из механиков помчался по коридору назад, к рулевой палубе.

Люди в люках откровенно веселились и отпустили пару-другую шуточек, которых я не понял, а Пильняк, как мне показалось, нарочно пропустил мимо ушей. Для меня, однако же, не было сомнений в том, что ни один из захватчиков не хочет сражаться. Слишком немногие уцелели бы после такого боя.

Полагаю, капитану Леонову это тоже было ясно, потому что он вернулся вместе с механиком. Пильняк объяснил ему, что происходит. Он повернулся к человеку с белым флагом:

— Вы знаете, что ситуация для нас обоих сложилась неразрешимая. Кто ваш предводитель?

Коренастый невысокий человек подался вперед и иронически отсалютовал капитану Леонову.

— Пусть буду я, — заявил он.

— Вы их предводитель?

— У нас нет предводителей.

— Следовательно, вы будете говорить от их имени.

— Полагаю.

— Я капитан Леонов, командир этого корабля.

— Я Нестор Махно, борец за дело великой анархии.

Я был поражен. Прежде, чем я успел взять себя в руки, у меня вырвалось:

— Махно!

Тот самый человек, с которым я сидел в японском плену! Никогда бы не подумал, что мне доведется вновь увидеть его. Я не имел ни малейшего представления о том, что он имеет какое-то отношение к воздушным кораблям.

Он узнал меня и улыбнулся:

— Добрый вечер, мистер Бастэйбл. Похоже, вы снова угодили в плен.

— Да и вы не без того, — заметил я.

Он улыбнулся. Ироническая, почти ласковая улыбка.

Он был одет в богато разукрашенную старую казачью шинель с множеством зеленых и золотых нашивок, крестьянскую рубаху с поясом, шаровары и высокие сапоги. Астраханская шляпа набекрень кокетничала на его голове. Он выглядел точно как картинка романтического казака из книжки, и у меня сложилось впечатление, что он сознательно культивирует этот образ. На боку у него висела настоящая казачья сабля, а рукой он играл с рукоятью автоматического пистолета, заткнутого за шитый серебром пояс.

— Предполагаю, вы служите бунтовщику Джугашвили, — сказал наш капитан. — Вы пытаетесь сейчас вести мирные переговоры?

— Я отказываюсь говорить о мире, — заявил Махно. — Дело безнадежное. Говорят о мире и в то же время каждый пытается застрелить другого или упрятать его в тюрьму. Кроме того, я не служу никому, кроме тех людей, кто меня избрал. Но в этой войне мы решили встать на сторону Джугашвили. Мы не поддерживаем его идеологию, но защищаем Дух Восстания, Дух Истинного Казачества. Мы — анархисты. Мы отказываемся признавать правительства или деспотов — любого пошиба.

— Неужели вы станете отрицать, что Стальной Царь — настоящий деспот? — спросил я.

Махно ответил на мой вопрос коротким кивком.

— Абсолютный. Наш девиз: «Ни раб, ни господин!» Вот так-то, мистер Бастэйбл.

— Только хаос, — насмешливо бросил Пильняк.

— Анархия означает «никакого правительства», а вовсе не «неразбериха», — отреагировал Махно на замечание Пильняка. — И она не имеет ничего общего с так называемым «социализмом образца Джугашвили». Мы поддерживаем не его, как я вам уже сказал. Мы поддерживаем Дух Восстания.

Капитану Леонову вся эта информация показалась в высшей степени невнятной.

— Как же нам тогда вести переговоры? Чего вы хотите?

Махно сказал:

— Вы наши пленники. Мы не хотим кровопролития. Мы лучше захватили бы ваш корабль.

Капитан Леонов помрачнел:

— Я не отдам вам судно.

— Выбор у вас невелик, — сказал Махно и выглянул в иллюминатор.

Мы все последовали за ним. На подвижных стальных тросах, свисавших с черного корабля, вооруженные люди подбирались к нашим машинным отделениям.

— Через несколько минут ваши машины будут остановлены, капитан.

Он еще говорил, когда наши моторы замолчали. Один за другим стихали они. Снаружи сквозь вой ледяного ветра доносились ликующие вопли.

Капитан сунул руки в карманы.

— Что теперь? — спросил он с убийственным хладнокровием.

— Вы же видите, что полностью находитесь в нашей власти.

— Я вижу, что вы пират с большим опытом.

— Не зарывайтесь, капитан! Это не пиратство. Мы с вами вели бой. И этот бой выиграл я.

— Вы бандит и захватили корабль, который представляет правительство Союза Славянских Республик. Что является пиратством чистой воды. Пиратством, мятежом и предательством. Мы действительно находимся в состоянии войны, капитан Махно. Предполагаю, если у вас еще не окончательно отшибло память, вы сможете припомнить, кто наш враг. Это Япония.

— Война между двумя авторитарными системами, а не война между народами, — упрямо возразил Махно. — Что же вы за социалист, в таком случае, капитан?

Леонов уставился на него мрачно.

— Я вообще не социалист. Я лояльный российский подданный.

— Ну, а я — не лояльный российский подданный. Я анархист и, поскольку вас, кажется, интересует мое происхождение, — украинец. Мы против всех и всяческих правительств и особенно — против петербургского. Во имя Народа, капитан Леонов, мы требуем от вас передать нам этот корабль.

Леонов попал в затруднительную ситуацию. Он не хотел бессмысленно жертвовать жизнью своего экипажа, но и с чистой совестью сложить с себя командование тоже не мог.

— Могу предположить, что вы демократ? — заметил Махно.

— Разумеется!

— Тогда предоставьте решать своим людям, — просто предложил анархист. — Чего они хотят: жить или умереть?

— Ладно, — отозвался Леонов. — Я спрошу их. — Он повернулся к нам: — Господа!

— Мы будем сражаться, — заявил Пильняк. — Если они победят, то пусть соскребают нашу кровь с палубы.

Ни один из нас не возразил.

Махно, казалось, не ожидал ничего иного.

— Я даю вам возможность обдумать ситуацию, — сказал анархист и забрался наверх в люк. — Вы больше не можете летать. Мы доставим вас на нашу главную квартиру. Если кто-нибудь из вас решит примкнуть к нашему делу, мы примем его с радостью, как брата.

Капитан Леонов не отдал нам приказа стрелять. Мы смотрели, как анархисты уходят, закрывая за собой люки. Только теперь мне стало ясно, что мы попались на обходной маневр. Во время переговоров мы не следили за тем, что происходит снаружи корабля. Я думаю, Леонов тоже это заметил. Когда мы возвращались в рулевую рубку, было очень хорошо видно, что в этот момент капитан был далеко не лучшего мнения о себе. Как воздушный тактик он не имел себе равных. Но в дипломатии он действовал куда менее успешно. Похоже, Махно выиграл эту шахматную партию, не потеряв ни одной жизни ни с одной стороны (потом я узнал, что это было в его обыкновении).

Мы беспомощно смотрели, как навстречу нам проплывают звезды и облака, в то время как корабль анархистов тащил нас на свою базу.

В рулевой рубке капитан Леонов сделал попытку связаться с Харьковом, попытался получить инструкции и обрисовать наше положение. Наконец радист отодвинул рацию.

— Они вырвали антенну, ваше высокоблагородие. Мы не можем ни передавать, ни принимать сообщения.

Леонов кивнул. Он поглядел на Пильняка и меня:

— Итак, господа, ваши предложения?

— Мы полностью во власти Махно, — сказал я. — Если мы не ворвемся на его корабль через те же люки, нам его не остановить.

Леонов наклонил голову, как бы размышляя. Когда он снова взглянул на нас, он уже полностью взял себя в руки.

— Я думаю, мы могли бы немного вздремнуть, — заметил он. — Я сожалею, что не мог предусмотреть эту специфическую проблему, господа, и что у нас нет приказов на случай подобной ситуации. Думаю, лучше мне заявить здесь и сейчас, что я складываю с себя полномочия.

Его речь показалась мне весьма своеобразной, почти экзотической. Но вместе с тем, я стал куда лучше понимать русскую душу, чем еще несколько месяцев назад. Несмотря ни на что, я поражался выдержке Леонова. Это был человек чести, который считал, что не выполнил своего долга. Он дал нам полную свободу действовать так, как каждый из нас считает приемлемым лично для себя.

Не менее сильное впечатление произвел на меня диалог между Махно и Леоновым. Хотя они и были противниками, оба обладали одним и тем же чувством долга, который побуждал их действовать. И поскольку Леонов утратил в собственных глазах компетентность, он не считал больше возможным определять курс для остальных. У меня было впечатление, что и Махно и, вероятно, множество других казачьих атаманов обладают точно таким же чувством долга. В противоположность многим политическим или военным вождям, они не предпринимают никаких попыток оправдать свои ошибки и не хватаются мертвой хваткой за свои посты. Для них власть означает огромную ответственность и дается только на время. Я понял, как я думаю, одну или две основополагающие вещи из важнейших вопросов русской политики. Нечто, не поддающееся точному описанию обычными словами. Эти вопросы оказались одновременно проще и сложнее, чем я предполагал.

Пильняк отдал честь:

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

Мне не оставалось ничего другого, как последовать примеру Пильняка. Леонов ответил нам салютом и затем медленно возвратился в свою каюту.

Неожиданно одна мысль пришла мне на ум:

— Боже милосердный, Пильняк, а он не собирается застрелиться?

Пильняк поглядел вслед удаляющемуся капитану:

— Не думаю, мистер Бастэйбл. Это было бы трусостью. Он снова возьмет на себя командование, если мы его попросим об этом. А пока он отпускает нас, чтобы мы могли сделать то, что позволило бы нам сохранить наши жизни, оставаясь отдельными личностями, а не экипажем. В известной степени мы простодушный народ, мистер Бастэйбл. Как индейцы. В определенном смысле. Когда наши военные вожди терпят поражение, они тотчас же отступают, покуда мы не начнем вынуждать их возвратиться к делам. Это воистину демократический социализм.

— Я не политик, — сказал я ему. — Я вообще ничего не понимаю в различии между одним «измом» и другим. Я простой солдат, о чем часто говорил.

Вместе с Пильняком я вернулся в нашу маленькую каюту, где в ряд стояли две койки. Мы заснули беспокойным сном, сняв лишь брюки и пиджаки. Когда рассвело, мы снова были на ногах и пили кофе в офицерской кают-компании. Капитана Леонова не было.

Через несколько минут он подошел к нашему столу.

— Вас, вероятно, заинтересует, — сказал он, — что мы приближаемся к бандитскому лагерю.

Мы все бросились из кают-компании к иллюминаторам. Корабль почти волочился по земле. Швартовы свисали с камеры. Затем мы увидели толпу всадников — казаки галопом неслись к швартовам. С каждой стороны по шесть хватали они один швартов за другим.

Ликуя, тащили казаки наш корабль к своей главной квартире, в то время как черный боевой крейсер Махно выпустил газ из камер и покачался в нескольких метрах, чтобы затем полететь рядом с нами. Мы видели, как анархисты машут нам из гондолы. Я поймал себя на желании махнуть им в ответ. Достижения Махно были невероятны. Он был очень умный человек и совершенно явно не был пустым бахвалом. Я мог не разделять его политических взглядов, и все же быть очень высокого мнения о его уме.

Медленно и бесславно был стащен наш корабль на землю ликующими казаками. Это были не те люди, что атаковали Екатеринослав, не имелось ни малейших сомнений в том, что они знали, какую роль мы сыграли во время казачьего штурма. Теперь я мог рассмотреть их получше. Большей частью это были низкорослые люди с густыми бородами, облаченные в самое разнообразное, причудливое, часто рваное одеяние. Все были с головы до ног обвешаны ружьями и патронными лентами, кинжалами и саблями, все были великолепными наездниками. Вся эта публика была объявлена вне закона, но их ни в коей мере нельзя было считать всего лишь бандитами.

Вскоре наше брюхо заскрежетало по земле. Корабль привязали к деревянной мачте, которая торчала на краю маленького, захваченного бунтовщиками поселка — вернее, жалкой деревеньки, состоявшей из одной улицы.

Мы смотрели вниз, на казаков, которые скалили зубы и отчаянно жестикулировали. Они были настолько счастливы захватом корабля, принадлежавшего центральному правительству, что, казалось, не испытывали злобы лично к нам. Я сказал об этом Пильняку.

— Я того же мнения, — ответил он. — Они нас не ненавидят. Но это последнее, что удержит казака от желания зарубить вас, если ему это придет в голову.

Я понял, что мы находимся куда в большей опасности, чем я первоначально предполагал. Казаки не признавали никаких конвенций о статусе военнопленных, и доживем ли мы до следующего рассвета — вопрос весьма спорный.

Капитан Леонов оставался в своей каюте. Когда мы выглянули к тем, кто взял нас в плен, напряжение в гондоле заметно возросло. Мы слышали, как снаружи люди скребут о камеру, смеются и обмениваются остротами с казаками на земле.

Наконец Пильняк взглянул сперва на меня, затем на других офицеров и сказал:

— Спустимся, как вы считаете?

Все согласились.

Пильняк отдал приказ спустить трап, и когда боковая стена гондолы поднялась, мы рядами один за другим спустились к казакам на землю.

Мы ждали чего угодно, только не ликующего вопля, который грянул нам навстречу. Казаки первыми признают в вас мужество, стоит лишь проявить его, а мы это сделали. Возможно, Пильняк знал об этом.

Только капитан Леонов отказывался покидать корабль.

Пильняк и я находились в первом ряду. Когда мы сошли с трапа, он подошел к ближайшему казаку и отдал честь.

— Добровольческого воздушного флота лейтенант Пильняк.

Казак сказал что-то на своем диалекте, до которого мои познания в русском языке еще не доросли. Он сдвинул шапку на затылок, отвечая на приветствие. Затем повернул лошадь, чтобы проложить для нас дорогу в толпе, и махнул нам в сторону деревни.

Мы решили не слишком переживать по поводу того, что стукнет в голову казакам, и колонной по двое направились на главную квартиру бунтовщиков. Пильняк улыбался, когда говорил, и я отвечал на его улыбку.

— Выше голову, старина. Это, кажется, то самое, когда бритты поднимают флаги?

— Толком не знаю, — ответил я. — Это было слишком давно.

Казаки, одни конные, другие пешие, густо толпились вокруг нас. Они были довольно грязны и многие откровенно пьяны. Никогда в жизни мне не доводилось обонять такое количество перегара. Некоторые из них, как мне показалось, недавно приняли водочные ванны. Они осыпали нас оскорблениями. Мы были возле первого дома деревни, когда толпа стала такой плотной, что мы не могли двигаться дальше.

В этот миг в хвосте колонны один из наших механиков ударил казака, и оба сцепились в драке. Наш тщательно соблюдаемый строй начал разваливаться.

Вероятно, нас разорвали бы на куски, если бы справа от нас пулеметная тачанка, влекомая лошадью, не разделила толпу. Один человек управлялся с маленькой тележкой, другой стрелял в воздух из револьвера и приказывал казакам расступиться.

С револьвером был Нестор Махно.

— Назад, злыдни! — кричал он своим людям. — Мы не испытываем ненависти к тем, кто заблуждался и служил государству. Мы ненавидим лишь само государство.

Он улыбнулся мне со своей тележки:

— Привет, капитан Бастэйбл. Решили влиться в наши ряды?

Я не стал возражать.

— Мы идем к вашему лагерю, — сказал я. — Мы признаем себя вашими пленниками.

— Где торчит ваш командир?

— В своей каюте.

— Дуется на меня, небось. — Махно закричал казакам на диалекте, ряды вооруженных, буйных и пьяных людей снова стали разделяться, и для нас опять открылся проход. Тачанка Махно приблизилась к большому зданию школы, над которым развевался флаг мятежа: желтый крест на красном фоне. Он сделал знак мне и Пильняку присоединяться к нему и сказал остальным нашим людям, что в близлежащей церкви они получат койку и обед.

Нам не хотелось расставаться с остальными офицерами, но выбора не было.

Махно соскочил с тележки и легким кивком пригласил нас к зданию школы. В большой классной комнате нас ожидали несколько казачьих предводителей. Они были одеты куда роскошнее, чем их люди, в богато вышитые рубахи и кафтаны с множеством золота и серебра на одежде и оружии.

Но самое диковинное зрелище представлял человек, сидевший впереди в классной комнате на учительском месте. Его лицо было полностью скрыто шлемом, представлявшим мужское лицо с усами. Только глаза были живыми, и они показались мне безумными и в то же время очень злобными. Человек был невысок, но кряжист, на нем был простой крестьянский кафтан и серые шаровары, заправленные в черные сапоги. Он не носил оружия, не имел на одежде никаких значков, и одна из его рук была тоньше другой. Я знал, что мы предстали перед самим Стальным Царем; это был вождь мятежников Джугашвили.

Голос из-под шлема звучал металлически и приглушенно.

— Английский ренегат Бастэйбл. Мы слышали о вас. — Слова звучали хрипло и злобно. Человек этот казался мне одновременно и сумасшедшим, и пьяным. — Это что, честный спор на английский манер? Убивать казаков?

— Я офицер добровольческого воздушного флота, — заявил я ему.

Металлическая маска поднялась и уставилась прямо на меня.

— Что вы там делали? Наемник?

Я не стал ничего объяснять ему.

Он тяжело откинулся на стуле, точно его придавила тяжесть собственной власти.

— Вы завербовались, чтобы сражаться против японцев, это верно?

— Более или менее, — ответил я.

— Стало быть, вам приятно будет услышать, что японцы почти разбиты.

— Я принял бы такое известие с радостью. Если бы эта война наконец закончилась, я был бы только рад. Если бы закончились все войны.

— Так вы пацифист! — Джугашвили расхохотался под шлемом. Это был страшный смех. — Для пацифиста, друг мой, вы слишком много пролили крови. Под Екатеринославом погибли две тысячи человек. Но мы взяли город и уничтожили воздушный флот, который вы натравили на нас. Что скажете?

— Если война с Японией почти закончена, — возразил я, — то вашему триумфу длиться недолго. Должны бы знать.

— Ничего подобного. — Он сделал знак одному из своих людей, который подошел к боковой двери, открыл ее и кого-то позвал. Мгновением позже я увидел, как оттуда показался… Гарри Бирчингтон. Передо мной во всей красе вновь стоял Нервогрыз из лагеря Рисири.

— Здорово, Бастэйбл, старый товарищ! — вскричал он. — Я знал, что в России должна найтись пара-тройка истинных социалистов. Но я отыскал самых лучших.

— Вы работаете на этих людей?

— Разумеется. Я так счастлив, что смог предоставить в их распоряжение свои таланты.

Не прошло и секунды, как его обычный самодовольный тон стал действовать мне на нервы.

— Мистер Бирчингтон обслуживает наши воздушные корабли, — пояснил Стальной Царь. — И оказывает нам большую помощь в других областях.

— Как мило с вашей стороны говорить об этом, сэр. — Бирчингтон улыбнулся своей пакостной улыбкой, гордой и смущенной.

— Доброе утро, мистер Бастэйбл. — Я тотчас узнал теплый иронический голос. Обернувшись к двери, я увидел миссис Уну Перссон. Поверх шинели у нее были скрещенные патронные ленты, на бедре «смит-вессон», меховая шапка на голове. Нежный овал лица и светло-серые глаза — она была прекрасна, как всегда.

Я поклонился.

— Миссис Перссон.

Я не видел ее с того времени, как мы встречались в мире Черного Аттилы. В ее глазах появилось то особое выражение узнавания, какое бывает у всех путешествующих между мирами в мгновение встречи.

— Предполагаю, вы присоединитесь к нашей армии, — многозначительно сказала она.

Я полностью доверился ей и тотчас принял ее намек. К величайшему удивлению Пильняка, я кивнул.

— Это было моим намерением все это время, — заявил я.

Джугашвили ничуть не удивился.

— Многие за границей настроены к нам положительно. Люди, которые знают, как ужасно страдали мы под властью Керенского. А что ваш спутник?

Пильняк выпрямился.

— Пусть меня доставят туда же, где томятся мои товарищи по плену, — сказал он.

Стальной Царь пожал плечами. Металл его маски блеснул и отразился в его глазах.

— Превосходно. — Он дал знак своим людям. — Сделайте с ним то же, что…

Внезапно вмешался Махно:

— «Сделайте»? Что вы хотите сказать этим, товарищ?

Джугашвили отмахнулся:

— Нам нужно теперь прокормить очень много ртов, товарищ. Если мы оставим этих людей в живых…

— Они пленные, захваченные в честном бою. Отправьте их в Харьков. Я не хотел ничего, кроме их корабля. Пусть уходят!

Пильняк переводил взгляд с одного на другого. Он никогда не думал, что станет яблоком раздора в моральных разногласиях двух бандитов.

— За все решения отвечаю я, — сказал Джугашвили. — И я решил, что…

— Я взял их в плен. — Махно был охвачен ледяной яростью. Он понизил голос, но чем тише он говорил, тем больше властности излучал. — И я никогда не дам согласия убить их!

— Это не убийство. Мы лишь выметаем сор истории.

— Вы намерены убить честных людей.

— Они посягнули на социализм.

— Наша жизнь должна быть примером для остальных! — заявил Махно. — Вот единственно возможный путь.

— Вы идиот! — Джугашвили поднялся и ударил по письменному столу здоровой рукой. — Почему мы должны кормить их? Почему мы должны отсылать их назад? Чтобы они продолжали сражаться против нас?

— Некоторые из них будут сражаться против… Но другие поймут суть нашего дела и расскажут об этом своим товарищам. — Махно скрестил на груди руки. — И так всегда. Проявляя жестокость, мы лишь даем повод для дальнейшей жестокости. Ради Бога, Джугашвили, это же все довольно простые аргументы. Чего вы хотите? Потоков крови? Как вы можете, в таком случае, утверждать, что представляете собой свет и свободу? Вы уже несете ответственность за массовое избиение евреев, за разрушение деревень, за мучения неповинных крестьян. Я согласился предоставить вам мои корабли, поскольку вы заверяли, что подобные инциденты были несчастными случаями и что подобного не повторится. Но вы не прекращали резни. И вот теперь вы хотите мне доказать, что убийства должны продолжаться. Вы лжец, вы тиран и святоша!

Когда Махно замолчал, голос из-под шлема зазвучал громче.

— Я велю расстрелять вас, Махно. Ваши анархистские бредни суть голые измышления высоколобых болванов. Люди жестоки, жадны и беспринципны. Для святости их нужно дорастить. И их нужно наказывать, когда они совершают ошибки. — Он тяжело закашлялся. — Ничего другого русские не понимают. Только кнут и пряник. И казаки ничего другого не поймут.

— Вы не можете говорить за всех казаков, — сказал Махно с легкой усмешкой. — Я больше вам не помощник. Я передам весь наш разговор людям, которых я представляю, и спрошу их, не уйдут ли они со мной.

Он повернулся, чтобы идти.

Внезапно Стальной Царь принял примирительный тон:

— Нелепо, Махно! Мы с вами сражаемся за одно дело. Отправляйте своих пленных в Харьков, куда угодно, если хотите. А вы что думаете, миссис Перссон?

— Я думаю, это показало бы правительству, что казакам не чуждо милосердие, что они вовсе не негодяи и не сброд и что они справедливы. Это было бы доброе дело.

Казалось, она имела на него значительное влияние, потому что он кивнул в знак согласия.

Махно казался не вполне довольным, но он явно думал о безопасности Пильняка и остальных. Он глубоко вздохнул и наклонил голову.

— Я беру на себя ответственность за военнопленных, — сказал он.

Уходя вместе с Махно, Пильняк крикнул через плечо:

— Желаю вам счастья с вашим новым господином, Бастэйбл!

Я знал одно: если я и верен кому-либо, то только миссис Перссон. Я доверял ей.

Когда Махно исчез, Джугашвили начал смеяться.

— Что за нелепый детский театр! Что за спор о жизни нескольких москалей!

Миссис Перссон и я обменялись взглядами. Тем временем Гарри Бирчингтон в точности копировал смех Стального Царя. Ни тот ни другой не имели никакого чувства юмора.

— Верно, что японцы почти разбиты? — спросил я миссис Перссон.

— Разумеется, — ответила она. — Уничтожение их — вопрос нескольких дней. Они уже начали переговоры о перемирии.

— Тогда все эти люди обречены, — сказал я. — Казаки никак не смогут оказать сопротивление всему российскому флоту.

Бирчингтон меня услышал.

— В этом вы заблуждаетесь, старина, — заметил он. — В этом вы очень сильно заблуждаетесь.

Если я не ошибаюсь, миссис Перссон вздохнула.

Когда позднее предводители казаков возвратились к своим людям, Стальной Царь предложил нам всем подняться на верхний этаж и приступить к ужину. У меня еще не было возможности поговорить с миссис Перссон наедине, поскольку все это время меня осаждал Бирчингтон, желая обрисовать мне картину своего спасения при нападении на Рисири. Его пригласили (как он это сформулировал) в Харьков, поскольку он совершил ошибку, признавшись в том, что он — инженер, а русским были нужны инженеры на харьковской железной дороге. Вскоре после этого мой Нервогрыз уже находился в поезде, на который напали бунтовщики. Повстанцы притащили его к Джугашвили, и революционер заключил его в свои объятия.

— У него настоящий размах, старина. Не то, что у дураков в Лондоне и Шанхае, не хотевших дать мне шанса. Мне только всего и нужно было, что немного доверия и немного финансовой поддержки. Они бы не поверили, какие открытия я здесь сделал. Грандиозные идеи! Значительные идеи! Идеи, старина, которые потрясут мир!

Я заметил, что меня клонит в сон.

— Стальной Царь, дорогуша, дал мне огромные возможности. Я создаю для него вещи, которые окажут решающее воздействие на победу революции. И тогда у нас будет настоящий социализм. Все будет отлично функционировать, как хорошо смазанная машина. Каждый будет чувствовать себя вольготно, как винтик в налаженном механизме. Они увидят, они оценят. И для всего этого ему потребовался всего лишь один Бирчингтон. Я — ключевой фактор, старик. Я войду в историю. Так говорит Джугашвили.

Мы пошли наверх за Стальным Царем. Он взял миссис Перссон под руку и двинулся тяжелым шагом, как будто был пьян.

— Я не знал, что вы друзья, — сказал Джугашвили, повернувшись ко мне. — Надеюсь, вы поможете Бирчингтону в его работе.

— Разумеется, — бросила миссис Перссон. — Не так ли, мистер Бастэйбл?

— Конечно.

Я попытался сделать так, чтобы голос мой звучал воодушевленно, но перспектива провести в обществе Бирчингтона еще хотя бы пять минут сразила меня наповал.

Помещение было чрезвычайно холодным. Здесь был накрыт только один длинный стол. Нам предлагали вкусить здоровой украинской пищи, включая горшок с красным борщом для каждого. Джугашвили занял место во главе стола. Миссис Перссон уселась справа от него, а Бирчингтон — слева. Я сел рядом с миссис Перссон. Несколько минут спустя в комнату вошел Махно. Было слишком заметно, что он явился неохотно. С ним был еще один человек, и этого человека я тоже знал. Я уже начинал задаваться вопросом, не миссис ли Перссон все это отрежиссировала.

Тем другим человеком был Демпси, о котором я слышал, что он погиб по дороге в японский лагерь для военнопленных. Он был бледен и худ и выглядел больным. Возможно, наркотики отравили его уже безнадежно. Увидев меня, он выдавил кривую улыбку и покачнулся в мою сторону, хотя он не был пьян:

— Привет, Бастэйбл. Как чудно снова видеть знакомые лица. Вы явились для участия в последней битве?

— Что?

— Армагеддон, Бастэйбл. Разве не вы называли это так?

Стальной Царь разразился своим странноватым смехом.

— Чушь! Вы преувеличиваете, капитан Демпси. Профессор Марек заверяет нас, что сегодня все это намного безопаснее. В конце концов, вы принимаете участие в нашем эксперименте.

Демпси уселся и уставился в свой горшок с борщом. Он не предпринимал ни малейших попыток есть. Нестор Махно сел напротив него. Он смотрел на меня удивленно. Вероятно, его поразила та легкость и готовность, с которой я перешел на противоположную сторону.

— Собрание старых лагерников? — вопросил он. — Знаете ли вы, товарищ Джугашвили, что четверо из присутствующих были пленниками японцев?

— Я слышал. — Стальной Царь открыл маленькую дверцу на своем шлеме, и показался рот, испещренный шрамами после оспы.

Теперь я охотно верил слухам о том, что он носил эту страшную маску из тщеславия. Он начал медленно и осторожно отправлять еду в рот. Потом посмотрел на Махно:

— Вы отправили пленных в Харьков?

— Не лично. Они уже в дороге.

— Вероятно, в комфортабельном железнодорожном вагоне, выстланном шелками.

— Их транспортируют в битком набитых теплушках, где раньше возили скот. — Махно знал, что Стальной Царь потешается над ним. Он погладил свои тщательно подстриженные усики и устремил взгляд в тарелку.

— Для такого изощренного тактика вы чертовски нежная мимоза, — продолжал Джугашвили. — Я почти готов поверить, товарищ, что когда-нибудь это станет слабым звеном наших предприятий.

— Мы сражаемся против центрального правительства, — упрямо сказал Махно. — Мы не «за» вас сражаемся, товарищ. И это я уже имел честь объяснять вам, коротко и ясно, когда вывел наши корабли на поле боя.

— Вы вывели свои корабли, потому что знали, что без меня недостаточно сильны. Ваши смехотворные воззрения насчет «чести» и прочего абсолютно неприменимы в настоящий исторический момент.

— Наши воззрения никогда не могут быть неприменимы, — возразил Махно. — Мы отказываемся признавать хладнокровные убийства. Если мы должны убивать, то только лишь защищаясь. Мы и дальше будем называть вещи своими именами и не станем подменять их псевдонаучными терминами.

— Людям нравятся такие термины. Они придают уверенность, — сказала миссис Перссон саркастически, точно говорила со старым другом.

Я задумался, хорошо ли знает она Махно. Вполне возможно, что он был одним из ее коллег. В анархисте было что-то непривычное и странное. Хотя логика его политических взглядов была для меня чересчур сложной, меня впечатляла его твердость в том, что касалось его основных принципов. Сколько идеалистов с легкостью забывали свои идеалы, как только замечали, что те могут стать причиной их политического поражения. Махно сохранял самообладание и, как мне показалось, почти сознательно противопоставлял себя Джутавшили, который строил свой авторитет на доктринах и маске.

Джугашвили не прекращал провоцировать Махно.

— Ваш род индивидуализма — это преступление самовлюбленной личности против общества, — сказал он. — И, что еще хуже, он будет побежден. А какая польза от революции, которая развалилась?

Махно поднялся из-за стола.

— Здесь невозможно ужинать, — сказал он, поклонился остальным и извинился. — Я возвращаюсь на мой корабль.

В глазах Стального Царя вспыхнула искра торжества, как будто он сознательно инсценировал отступление Махно и долго принуждал того к уходу.

Махно вопросительно взглянул на Демпси, но тот слегка качнул головой и потянулся за водкой.

Анархист вышел. Джугашвили, казалось, улыбался под своей маской.

Демпси нахмурил лоб, когда Махно уходил, Бирчингтон начал трепаться о «рациональном социализме» или о чем-то в том же роде, еще больше нагнетая атмосферу, которая и без того была мрачной.

Несколько секунд спустя мы услышали пистолетные выстрелы. С лестницы донеслись шаги, затем Махно вновь ворвался в комнату. На левой руке кровоточила огнестрельная рана, в правой он держал револьвер. Он направил его в сторону Джугашвили, однако не угрожая ему.

— Ну что, убить? Можете поглядеть, двое из ваших людей застрелены. Я знаю ваши штучки, Джугашвили. — Он сделал паузу и сунул разряженный револьвер в кобуру. — Сегодня ночью черные корабли уходят.

Он вышел.

Джугашвили привстал со своего места, в коптящем свете масляных ламп создавалось впечатление, будто металлическая маска постоянно меняет выражение лица. В холодных глазах застыла страстная ненависть.

— Нам он не нужен. Он сражался за наше дело как посторонний. Теперь на нашей стороне Наука. Я намереваюсь завтра представить первое изобретение Бирчингтона.

Бирчингтон выглядел так, будто его застали врасплох.

— Ну, шеф, вы, вероятно, обнаружите, что оно еще не совсем…

— Завтра утром оно будет готово, — заявил «шеф».

Демпси начал проявлять интерес к ходу разговора, хотя он почти не двигался с тех пор, как Махно появился и сделал свое заявление. Уна Перссон теперь задумчиво переводила глаза с одного на другого.

Джугашвили подошел к двери и крикнул вниз по лестнице:

— Доставьте сюда профессора!

Миссис Перссон и Демпси, кажется, оба знали, что должно сейчас произойти, но я совершенно растерялся.

Джугашвили ждал у двери, пока не показался маленький седоволосый человечек с круглым пенсне на носу. Он выглядел почти таким же нездоровым, как Демпси. Кожа лица была изъедена язвами, а глаза слезились так ужасно, что он постоянно промокал их красным носовым платком.

— Профессор Марек. Капитана Демпси вы уже знаете, мистера Бирчингтона тоже. Вы знакомы с миссис Перссон? С капитаном Бастэйблом?

Профессор мутно поглядел в нашу сторону и махнул в знак приветствия носовым платком.

— Ваши бомбы готовы, не так ли? И изобретение Бирчингтона тоже. — Джугашвили поковылял к своему месту. — Садитесь, профессор. Выпейте водки, она хорошая. Польская.

Профессор Марек потер щеку носовым платком. У меня было такое впечатление, будто его кожа слезала клочьями.

— Что это за бомбы? — спросил я профессора, больше из вежливости, чем из каких-либо иных побуждений.

— Те же самые, которые я сбросил на Хиросиму, — сказал Демпси с внезапной силой. — Это верно, профессор?

— Бомбы, которые развязали войну? — удивленно спросил я.

— Одна бомба. — Демпси поднял палец. Миссис Перссон ласково положила ладонь ему на плечо. — Одна бомба. Не так ли, миссис Перссон?

— Вы не должны…

— Это был только лишь эксперимент, — заметил профессор Марек. — Мы не могли предвидеть…

Внезапно меня охватила та же дрожь, тот же страшный отзвук узнавания, который я уже однажды пережил в обществе Демпси. У меня было чувство, что я смотрю в зеркало, искажающее мой собственный образ.

Слабым голосом я спросил профессора:

— Что это за бомба была, которую вы изготовили для Хиросимы?

Марек шмыгнул носом и вытер глаза. Он сказал почти как о какой-то обыденности:

— Атомная бомба, разумеется.

Несколько часов я просидел в беспомощном молчании. Все слушали хвастливые и зажигательные речи Джугашвили. Он принуждал нас пить вместе с ним. Он опрокидывал один стакан водки за другим в маленькое отверстие, открытое над его губами, и говорил, говорил, говорил о завоевании. Он собирался захватить Россию, весь славянский мир, пока наконец Восток и Запад не увидят, как придет «справедливая мировая революция». Эта революция заключалась преимущественно в алчных устремлениях Джугашвили захватить господство по возможности над всем земным шаром. Как многие фанатики, он рисовал картину мира, которая сильно отличалась от представлений большинства, и в то же время была сильно упрощена и во всех отношениях лжива, поскольку отражала его собственные потребности и страхи. Все скучали и были испуганы, кроме Бирчингтона, который жадно хватал каждое слово Стального Царя, и профессора Марека, который не понимал почти ничего.

Как капитан Демпси, так и миссис Перссон, казалось, чего-то ждали, как будто видели наперед все, что должно будет случиться.

Я снова поглядел на Демпси, который едва осмеливался отрывать взгляд от стола, и продолжал глотать водку стакан за стаканом.

— Как много бомб уже изготовлено, профессор? — услышал я вопрос Джугашвили. Теперь я стал прислушиваться.

— Четыре, — ответил Марек. — Все примерно одной взрывной силы. Теперь я знаю дозировку.

— Вы в состоянии изготовить больше?

— Разумеется. С помощью мистера Бирчингтона. В лабораториях Екатеринослава мы нашли все, что нам требовалось, как я вам и говорил наперед.

— Нам повезло, что мы отыскали все это.

Уна Перссон сказала:

— Я думала, Екатеринослав был отвоеван правительственными войсками.

Джугашвили отмахнулся от ее замечания:

— И это тоже. Но мы получили то, что хотели. Вся эта атака была проведена лишь для того, чтобы снабдить профессора Марека необходимыми материалами. В Екатеринославе проводились те же исследования.

Я почувствовал себя дурно. Я очень устал. Больше всего мне хотелось вскочить со стула и умолять их не говорить больше в таком легком тоне об этих дьявольских бомбах. Я был из тех, кто знал, какие последствия они имеют. Они могут уничтожить целые города, как будто тех и не существовало. Но тут миссис Перссон бросила на меня взгляд, и я остановился. Демпси проговорил пьяным голосом:

— Вам лучше поторопиться и применить их, Джугашвили, иначе центральное правительство скоро заявится сюда и потребует назад свои материалы. Вы знаете, что к вам направляется большая армия.

— Разумеется, скоро я их применю. В конце концов, для этого нам нужен только один корабль. Поэтому я могу отказаться от Махно. У нас есть корабль. Ваш корабль, капитан Бастэйбл.

— «Вассарион Белинский»?

— Да, он, кажется, так называется.

— Но капитан Леонов все еще на борту.

— Был на борту. Поскольку он отказывался покинуть корабль, мы были вынуждены избавиться от него. Он ликвидирован.

— Вы его убили?

Джугашвили пожал плечами:

— Если вам так угодно.

И снова я понял, что не могу больше скрывать мои чувства. Однако я знал, что для миссис Перссон очень важно, чтобы я пробуждал такое впечатление, будто я заодно со Стальным Царем. Поэтому я промолчал.

— Командовать «Белинским» будете вы, — заявил Джугашвили мне. — Вы назначаетесь капитаном. Мои поздравления.

Я пропустил это мимо ушей. Не успел я ответить, как Демпси уже вскочил и тяжело навалился на стол.

— Я требую этой привилегии для себя, — сказал он. — Я опытный воздухоплаватель. В конце концов, именно я сбросил первую бомбу! — Что-то неестественное зазвучало в его голосе. — А Бастэйбл может помогать мне.

— Вы находите удовольствие в новом качестве массового убийцы? — тихо спросил его я.

— Ага, ну. — В это мгновение он выглядел совершенным безумцем, и в его глазах засверкали злые искры. — О да, Бастэйбл. Истинное наслаждение. Истинное.

Джугашвили сказал:

— Нужно продемонстрировать центральному правительству нашу силу. Первая бомба должна упасть на лагерь Махно.

— Какая блестящая идея, — заметила миссис Перссон.

Напоследок Джугашвили пригласил нас на следующее утро явиться в главную квартиру и решил наконец отправиться в кровать. Мы смотрели, как он, шатаясь, бредет через помещение — воплощенное самодовольство, полностью убежденное в своей правоте.

Демпси лежал лицом на столе. Бирчингтон и профессор Марек до сих пор вязли в бесконечном разговоре, обсуждая то одну, то другую техническую тонкость. Миссис Перссон попросила меня помочь ей оттащить Демпси в дом, где мы должны были жить вместе. Он был очень пьян и все время что-то бубнил. Просунув плечо ему под мышку, я поразился, каким легким он был. В это время он как раз смеялся над какой-то своей горькой шуткой. Он был близок к безумию. Об этом я и заговорил с миссис Перссон после того, как мы уложили Демпси в кровать. Мы сидели в темноте и вместе пили кофе. Это был хорошенький домик. Кто были те зажиточные крестьяне, которых убили или изгнали отсюда, чтобы предоставить нам этот чудесный комфорт?..

— Бедняга Демпси, похоже, на грани помешательства, — согласилась она со мной. — Его рассудок поврежден, и он не дает себе оправиться, смешивая адский коктейль из чувства вины и цинизма. Довольно взрывоопасная комбинация. Мне кажется, он считает, что должен заплатить за то, что сделал. Что думаете?

— Думаю? — Я очень устал. — Боюсь, я вообще не могу больше думать. Постепенно у меня складывается впечатление, что вы все это заранее отрепетировали — особенно встречу с Демпси. Как же так? Он несет тот же груз, что и я. При каких обстоятельствах он сбросил атомную бомбу на Хиросиму?

— При тех же, что и вы. Он социалист. Свои убеждения он насаждал среди китайцев, которые пытались изгнать из своей страны всех иноземцев. В то время профессор Марек также работал на китайских социалистов. Они были единственными отчаянными головами, способными верить в благотворные последствия взрыва подобной бомбы. Другие страны тоже работали над идеей, включающей обогащение урана. И как раз этим занимались в Екатеринославе. Как и вы, китайцы не имели никакого представления о мощи изготовленной ими бомбы. Они хотели сбросить ее только лишь на доки для ремонта воздушных кораблей…

— Это уж слишком! — Я ударил ладонью по голове. — Это безумие! Это невозможно!

— Они уничтожили весь город. Корабль принадлежал Демпси и был приписан к лондонскому порту. Большего японцам знать не требовалось. Если бы бомба не взорвалась с опозданием, от корабля ничего бы не осталось. А так они нашли обломки. Демпси уже выбрался оттуда. Почти весь экипаж погиб. Но японцы взяли двоих в плен. Вот вам и повод. Так и так — все готовились к войне. Японцы пришли к выводу, что британское правительство совершило военный акт…

— И поэтому они первыми нанесли удар. Это объясняет все, в том числе их жестокость.

— Именно.

— Миллионы людей мертвы! — простонал я. — И это на совести у Демпси и у меня. Ничего удивительного, что бедный парень в таком состоянии.

— Вы оба были лишь катализаторами и ничего больше. Неужели вы все еще не понимаете существа исторической драмы, которая разыгрывается перед вами? Ни один отдельно взятый индивидуум не может возлагать на себя груз такой ответственности. Все человечество несет ответственность за то, что допустило подобные обстоятельства; за то, что позволило себе заниматься самообманом и ошибочно судить о поступках и людях. Все это привело к войне. Любая ложь, которую мы втираем сами себе, возможно, приводит к тому же разрушению Хиросимы. Хиросима была уничтожена отнюдь не в одном мире; бомбу сбросил отнюдь не один человек; Хиросима уничтожается снова и снова. Обстоятельства ее гибели порой сильно различаются, но люди умирают всегда одинаково, и некоторые мужчины (или женщины) верят, что именно они несут на себе всю тяжесть преступления. Все мы — жертвы, мистер Бастэйбл, точно так же, как с другой точки зрения все мы — агрессоры. В общем и целом, мы жертвы успокаивающей лжи, жертвы нашей готовности предоставить себя в распоряжение фюреров или религий. Жертвы нашего желания переложить ответственность на кого-нибудь другого — политика, Бога, создание с другой планеты.

— Вы говорите прямо как Махно.

— У меня много общего с Нестором Махно.

— Вы анархистка?

— Я не верю в правительства или религии, если вы имеете в виду это.

Слова миссис Перссон каким-то образом принесли мне облегчение. Возникла ясность там, где прежде я блуждал в потемках. Я чувствовал себя обыкновенной жертвой судьбы, в известном смысле не меньше, если не больше, чем капитан Демпси.

— Нам нужно немного поспать, — сказала миссис Перссон. — Завтра придется присутствовать при испытаниях.

— Почему вы участвуете во всем этом? — спросил я ее.

Она приложила палец к губам.

— Доверьтесь мне, — сказала она.

— Доверяюсь. — Я улыбнулся. — Но я не хотел бы больше иметь на руках невинной крови.

Она допила свой кофе.

— Капитан Бастэйбл, если все пойдет хорошо, то завтра утром мы выполним свое задание и уедем.

— Уедем? Куда?

— В опорный пункт. Вы приглашены присоединиться к Лиге путешествующих по времени.

— Миссис Перссон, я пытаюсь вернуться домой. Назад, в мое собственное время и мой собственный мир.

— Капитан Бастэйбл, вы должны иметь в виду одно обстоятельство. После всего, что вы пережили, вы не сможете больше долго выносить ваше собственное время. Но будьте уверены, Лига даст вам замену. И потом, ваша судьба будет зависеть лично от вас немного больше, чем до сих пор.

— Это было бы для меня очень драгоценно, — заявил я.

— И еще раз прошу, доверяйте мне. У нас с вами здесь действительно очень сложное задание, капитан Бастэйбл. Круг должен замкнуться.

Наутро мы собрались на большом заднем дворе школы. Отовсюду приходили казаки. По всему лагерю раздавались ржание лошадей, голоса солдат, гром оружия. Вдали проезжал нагруженный людьми и оружием бронепоезд. Все уже знали, что Екатеринослав отбит правительственными войсками, что японцы запросили мира и что армия Керенского уже на пути к главной квартире повстанцев.

Джугашвили убаюкивал своих атаманов:

— Эту атаку мы легко отобьем. Скоро уже Москва запросит нас о пощаде и милости.

Роскошно разодетый в черное и серебряное атаман подергал свою пышную седую бороду и пробормотал:

— Воздушные корабли уничтожат нас. Они трусы. Нам не уйти от них. Против них бессильно казачье мужество.

— Против их воздушных кораблей мы применим науку — нашу науку, которая намного лучше их науки, — успокаивал его Джугашвили. Стальная маска сверкнула, когда тиран поднял взгляд к солнцу. — Вы еще увидите. Через неделю наши лошади будут гадить на улицах Петербурга. Если он еще будет существовать.

Атаман забеспокоился:

— Ради Бога, гетман, я надеюсь, ты не станешь применять дьявольское колдовство. Я добрый христианин…

— Мы сражаемся за Господа и социализм, — ответил Джугашвили. — И за свободу казачьих орд. Бог вложил в наши руки орудие, которое на все времена обеспечит нашу свободу и позволит нам усовершенствовать Божьи творения.

И снова я с трудом вынудил себя скрыть свое недоверие. Мне пришлось отвести глаза от саркастического взгляда миссис Перссон.

— Ради Господа и социализма, — заметила она, — мы уничтожим всех, кто нам противоречит.

Успокоенный казак возвратился к своей лошади, после чего ускакал, чтобы присоединиться к своим людям.

Миссис Перссон прошептала мне по-английски:

— В существе каждого хорошего деспота лежит умение сказать каждому нужному человеку именно то, что тот желает услышать. И только когда ты ему больше не нужен, он скажет тебе правду. Секрет великого тирана кроется в умении всем потакать.

— Вы говорите так, будто сами его воспитали, — сказал я.

Она не ответила.

Джугашвили услышал, что она разговаривает, и направил на нее свой пронзительный взгляд.

— Где торчит Демпси? — спросил он. — Он как — в состоянии командовать кораблем?

— Естественно.

Этим утром я уже видел Демпси. Не было никаких сомнений в том, что он держит себя в форме с помощью наркотиков. Он твердо решил стать капитаном «Виссариона Белинского». Он просил нас идти вперед, говорил, что явится следом за нами.

Джугашвили повернулся к нам спиной и потер свой стальной шлем, как будто это было настоящее лицо. Неужели он и спит в маске?

— Ему бы лучше позаботиться о том, чем он хочет командовать, — угрожающе сказал он. — Ах, мистер Бирчингтон.

Бирчингтон возник в компании нескольких казаков, которые что-то волокли на плечах. Оно было завернуто в хлопчатобумажные одеяла и мешковину и было примерно вдвое длиннее человеческого роста.

Судя по всему, Бирчингтону было здорово не по себе.

— Доброе утро, шеф. Надеюсь…

— Я тоже, мистер Бирчингтон. Он готов?

— О, у нас больше не будет больших затруднений с этим…

— Превосходно. Это чрезвычайно поднимет наш боевой дух. Вы слышали последние известия? Вражеские разведывательные корабли уже пролетали над юго-западом.

— Но…

— Верьте мне, мистер Бирчингтон. Я знаю, что может произвести на казаков впечатление.

Бирчингтон распорядился положить эту вещь на землю. Больше всего она напоминала огромный труп, завернутый в нечистую мешковину.

— Покажите его капитану Бастэйблу и миссис Перссон. Я знаю, как они любознательны. — В покровительственном тоне Джугашвили сквозила угроза.

Бирчингтон принялся разворачивать одеяла. Не было сомнений, предмет был металлический. Когда Бирчингтон снял упаковку, мы увидели, что продолговатое тулово представляет собой стальную фигуру человека в казачьей одежде.

— Вот стальной царь, который нагонит ужас на наших врагов! — засмеялся Джугашвили. — Что скажете на это?

Ни миссис Перссон, ни я не произнесли ни слова.

Фигура представляла точный портрет маски Джугашвили. Бирчингтон создал модель казачьего гетмана в двойную величину. Все это начинало казаться мне сущим абсурдом.

— Ваше мнение?

— Великолепно, — заявила миссис Перссон.

Я кивнул с фальшивым воодушевлением. Это был максимум, на что я был способен.

— Мы немедленно продемонстрируем его нашим солдатам, — сказал Джугашвили. — Он поведет их в бой. И когда наши казаки будут биться на земле против центрального правительства, вы отправитесь на воздушном корабле к лагерю Махно и сбросите первую бомбу.

Бирчингтон выглядел непривычно молчаливым. Он был немного не в себе. Он приказал людям поднять фигуру и доставить ее в казачий лагерь.

Джугашвили был в превосходном настроении.

— Идемте со мной! — приказал он нам.

Через минуту появился и Демпси. Он побрился, на нем был мундир офицера воздушного флота. Одежда была ему велика и болталась, как на вешалке, так он исхудал. Однако к нам подошел твердым шагом и вел себя вполне пристойно. Он совсем не был похож на того отчаявшегося типа, каким я привык его видеть. Он даже подмигнул мне:

— Доброе утро, Бастэйбл. Готовы к полету?

— Мы все готовы, — сказала миссис Перссон.

Теперь к нам присоединился еще и профессор Марек. Мы дружно маршировали следом за «шефом». Марек покачал головой.

— Рано, — пробурчал он. — Слишком рано.

Ни один из нас не имел ни малейшего представления о том, что он имеет в виду. Он выглядел полупомешанным и очень больным. Мы не обращали на него внимания.

На околице собирались казачьи орды, людское море простиралось почти до горизонта. Тащили бронированные автомобили и полевые орудия. Была сооружена специальная платформа с пьедесталом. Джугашвили взошел на пьедестал и приветствовал своих солдат. Бирчингтон надзирал за людьми, которые устанавливали на ноги тяжелого металлического болвана.

— Вольные казаки! — крикнул Джугашвили. — Ваша кровь прольется за святое дело свободы и социализма. Центральное правительство вывело на поле брани все свои боевые силы и всю мощь своей науки. Но теперь мы обладаем собственной наукой, нашим собственным чудом. Смотрите! — Напыщенным жестом он указал на металлического человека. — Вот царь, который действительно создан из стали. Неуязвимый полководец, какого и заслужили казаки. — Он пробормотал Бирчингтону: — Крути рычаг, механик!

Бирчингтон схватил фигуру за талию и повернул рычаг. Неожиданно стальное существо ожило. Неловкими порывистыми движениями схватилось оно за пояс и вырвало огромную саблю из ножен, которая в точности подходила по масштабам механическому человеку. С металлическим скрежетом сабля вышла из ножен.

На казаков это действительно произвело впечатление. Джугашвили очень хорошо их знал. Когда механический человек взмахнул саблей над головой, казаки разразились ликующими воплями. Они тоже выхватили сабли и стали ими вертеть над головой, они снова и снова поднимали лошадей на дыбы, покуда те не начали шататься. Шум восторга был оглушителен.

Механическое чудовище медленно повернуло голову, как будто прислушивалось. Оно опустило взгляд и уставилось на Бирчингтона. Оно подняло голову. Совершенно явно было, что Бирчингтон заранее запрограммировал все эти движения. Чудище сделало несколько шагов вперед, навстречу огромному сборищу всадников. С поднятой саблей остановилось. И снова возликовали казаки.

Миссис Перссон сказала прямо мне в ухо:

— Они любят святые иконы. Они предпочли бы изображение настоящему человеку. Уже несколько столетий в этом — их несчастье.

Демпси начал было смеяться, но замолчал и принял серьезный вид, когда миссис Перссон сделала ему знак. Со своей стороны, я находил весь этот спектакль кошмарным.

Механический стальной царь начал вертеть саблей над головой, словно имитируя казаков, и снова сделал несколько шагов вперед.

Затем преклонил одно колено. Я думаю, Бирчингтон заранее спланировал этот последовательный ряд движений, чтобы продемонстрировать гибкость своего механического создания своему повелителю Джугашвили. Однако вдруг болван замер, не завершив движения. Колени несколько раз вздрогнули. Послышался металлический лязг. Фигура повернулась, но одна нога у нее подвернулась. Она закачалась.

Джугашвили сохранял внешнее самообладание, однако пришел в бешенство:

— Приведите своего дурака в порядок, Бирчингтон, иначе вам конец.

Бирчингтон подбежал к механическому человеку и схватил его за пряжку на талии.

Вещь, казалось, ощутила близость своего создателя и завершила движение. Рука с саблей быстро опустилась.

Бирчингтон взревел:

— О нет! Это не было предусмотрено!

Но в следующее мгновение сабля уже разрубила несчастного инженера с макушки до самой груди. Хлынула кровь. Кровь была повсюду.

Казаки замолчали.

Труп Бирчингтона упал на черную землю. Скрежеща колесами и винтами, механический человек начал опрокидываться, погребая под собой труп своего создателя.

Профессор Марек проговорил у меня за спиной:

— Я же говорил, что слишком рано. У него не было времена…

Было слышно, как ветер воет над степью.

Затем раздался сухой, страшный смех Джугашвили.

— Эй, эй, мистер Бирчингтон! Какая чистая работа! — Он повернулся к охваченной ужасом казачьей орде. — Предатель Бирчингтон был первым, кто пал под карающим мечом стального царя. Этот шпион, работавший на центральное правительство, пытался саботировать наши проекты по разработке нового оружия. Братья, мы отомщены. Свобода!

— Бедный Бирчингтон, — сказала миссис Перссон. — Какой страшный урок!

— И какой окончательный! — заметил Демпси и ушел прочь.

Джугашвили повернулся к нам:

— Профессор Марек, наладьте механического человека, если это возможно. Доставьте его назад в лабораторию.

— Слишком рано, — повторил Марек.

Он дал солдатам знак снова взять металлического болвана на плечи.

— Капитан Демпси, бомбы на борту?

— На борту, — сказал Демпси.

— Тогда вперед, к нашей первой цели! Поспешите, капитан Демпси. Я не желаю больше никаких промедлений.

Я взглянул на небо.

— Вам лучше заняться более насущными проблемами, — заметил я, указывая вверх.

Приближался воздушный транспорт. Пока мы наблюдали за ним, первые десантники уже покидали корабль, они летели нам навстречу и уже в полете открывали огонь.

Как раз в тот момент, когда мы хотели уже взлетать, профессор Марек пробрался на борт. Я стоял на знакомой рулевой палубе «Вассариона Белинского» между капитаном Демпси и миссис Перссон и не отрываясь смотрел в наблюдательные люки. Корабль быстро поднимался в воздух. Наша пестрая дикая команда состояла из необразованных казаков. Как сказал мне Демпси:

— Для наших задач сойдут и эти, Бастэйбл, так что не бойтесь.

Сквозь люки мы наблюдали за первыми схватками между казаками и правительственными солдатами. Опытные степные стрелки сбивали спускающихся пехотинцев, когда те только выпрыгивали из кораблей. Десантники падали вниз, как подбитые птицы.

— Пусть делают свое дело, — заметил Демпси равнодушно. — Все в порядке, штурман! Высота тысяча футов, подъем равномерный. Направление норд-норд-вест, если вас не затруднит. Мистер Бастэйбл, полный вперед.

Совершенно неожиданно Демпси превратился в опытного капитана воздушного флота — он как будто вспомнил все то, чем был до своего участия в страшном преступлении массового убийства во имя идеалистических принципов. Но почему он вызвался бомбить лагерь Махно? Неужели цинизм разросся в нем, как раковая опухоль?

Руки Демпси почти не дрожали, когда он стоял на мостике и смотрел, как земля все удаляется и удаляется. Наш корабль все еще летал под российским флагом, так что мы бы не подверглись нападению. Более того, Демпси даже послал по рации сообщение о том, что мы хотим присоединиться к битве. Нам же передали приказ возвращаться в Одессу, чтобы взять на борт новые боеприпасы и доложить о своих действиях.

Последнее, что я видел, были воздушные торпеды, полетевшие в казаков. Я повернулся к люку спиной.

— Демпси, — сказал я, — вы действительно хотите сбросить еще одну из этих дьявольских бомб? Вы хотите убить Махно и всех его людей?

Демпси обратил ко мне свои печальные глаза:

— Разумеется…

— Но…

— Разумеется, он это сделает, — послышался голос позади меня.

Это был Джугашвили с двумя хорошо вооруженными казаками по бокам. Его появление стало неожиданностью для всех нас.

Стальной Царь засмеялся под своей маской:

— Я хотел бы лично посмотреть на смерть Махно.

— Но ваши люди! — возразил я. — Они остались без командира. Мне показалось, будто против них выступил весь добровольческий флот.

— У них есть бирчингтонов великан. Он маячит где-то там внизу и вселяет в них силы и надежду.

— Бессмысленный болван, изображение!

— А им большего и не требуется. Кроме того, капитан Бастэйбл, эти парни тоже кое в чем провинились. Они представляют собой анахронизм — их взгляды замедляют ход научного социализма.

Я почувствовал, как кровь приливает к моему лицу.

— Вы пожертвовали этими людьми. Они полностью доверяли вам. В своих речах вы называли им цели, за которые они должны сражаться. И они не отступили. Вероятно, все они будут убиты. За что?

— За историю, — ответил он нетерпеливо, как будто я задавал ему детски наивный вопрос. — За будущее.

Миссис Перссон прервала нас:

— Представление о будущем постепенно сменяет представление о Боге. Но обе концепции, можно сказать, идентичны в способе их имманентных противоречий и потому в одинаковой степени запутаны для верующих. И чем больше приверженцы веры запутались в ее догматах, тем легче жрецам — назовите таких людей, как вам угодно — ими манипулировать. Но поскольку эти жрецы тоже отчаянно запутались, они впадают в ярость, когда их взгляды подвергаются сомнению. И они убивают тех, кто сомневается.

Она говорила быстро, по-английски.

Джугашвили подошел к мостику, встал рядом с Демпси и поднял иссохшую руку, чтобы заставить ее замолчать.

— Вы станете нашим первым адмиралом, капитан Демпси. Вы будете героем социализма. Не беспокойтесь. Только в Москве и Петербурге живут сотни, тысячи недовольных. Все они поднимутся, чтобы примкнуть к нам. Дайте нам только показать, на что способен научный социализм.

Демпси наклонился вперед и проверил показания приборов.

— Скорость оборотов три четверти, мистер Бастэйбл.

— Есть три четверти. — Я передал приказ машинисту.

— Вы поведете наш воздушный корабль в Петербург, — продолжал Джугашвили. — Вы отважный, вы милый человек, капитан Демпси. Вы будете осыпаны всевозможными почестями…

Мы знали, что это было очень в его стиле — умасливать людей, которые ему нужны. Мы знали, что как только Демпси сослужит свою службу, он тоже будет ликвидирован во имя будущего.

— Благодарю, сэр, — ответил Демпси. Он взглянул на профессора Марека, который сидел рядом и царапал какие-то заметки на листке бумаги.

Джугашвили потрепал Демпси по спине.

— Я умею быть благодарным, капитан.

— Разумеется, сэр. — Демпси передал штурману еще несколько указаний.

Небо было серым и просторным. Легкий дождик брызгал на стекла иллюминаторов. Мы слышали, как он стучит по обшивке. Серый свет подчеркивал бледность Демпси и усиливал впечатление болезненности шелушащейся кожи профессора Марека. «Белинский» казался мне теперь настоящим кораблем мертвецов.

Демпси заметил изменения в работе переднего мотора и склонил голову в сторону. Как всякий хороший воздушный капитан он все время прислушивался. Вести воздушный корабль — это требует таких же хороших ушей, как и глаз.

— Что-то не так, мистер Бастэйбл. Вы не могли бы сходить и посмотреть моторный отсек?

— Само собой.

Я покинул мостик и, к своему величайшему удивлению, заметил, что миссис Перссон идет за мной.

— Как далеко еще до лагеря Махно? — спросил я ее, когда мы спускались по трапу. Вокруг нас висели только облака.

— Полчаса примерно. Мы должны обезвредить эти бомбы, капитан Бастэйбл.

— Что?

— В этом весь смысл нашего маневра. Мы обезвредим их, и когда они упадут, они не взорвутся. Ради этого мы так долго играли с Джугашвили. Но мы не думали, что он явится на борт.

Я ощутил душевный подъем.

— Но я очень мало понимаю в бомбах, — сказал я. — Особенно в бомбах такого рода.

— Зато я много понимаю. Идемте. Мы пройдем здесь вдоль борта к бомбовому отсеку. Его не охраняют. — Она открыла люк и впустила меня в полутьму. Мы спустились по стальному трапу. Я слышал знакомое скрежетанье держателей. Они имели примерно стандартные размеры и были исписаны буквами кириллицы и всякими значками, которые я еще прежде примечал на оружии казаков. И это — бомбы, способные уничтожить весь мир?

Миссис Перссон сказала:

— Ядерная боеголовка находится на острие. Мы должны свинтить ее. — Она села верхом на гнездо с бомбой и схватила большой разводной ключ.

— Берите! — попросила она.

Сюда проникало немного дневного света, и я мог разобрать, как навинчен клапан. У меня было чувство, что мы можем выпасть так же легко, как и эти бомбы, и очень осторожно взялся за первую бомбу.

Мы проработали не более пяти минут, когда над нами в коридоре послышались звуки.

— В этом нет необходимости. — Голос Демпси звучал Божьим гневом. — Не нужно. Предоставьте бомбы мне!

— Демпси! — Уна Перссон начала беспокоиться. — Вы действительно рехнулись! Мы же с вами решили, что мы…

— Это был ваш план, миссис Перссон, а не мой.

— Вы же не собираетесь помогать Джугашвили!

Демпси направил на нас большой револьвер.

— Вон отсюда! — приказал он.

— Демпси! — Еще никогда я не видел миссис Перссон такой испуганной. — Вы не можете сделать этого. Махно…

— Эти бомбы должны быть взорваны, — заявил Демпси. — Все остальное не имеет смысла.

— Но мы же хотели доказать, что они не сработают!

— Ничто не может доказать этого!

Миссис Перссон снова взялась за нос бомбы. Демпси приказал своим людям схватить нас. Отбиваясь, миссис Перссон едва не плакала. Должен признаться, что я сдался. В молчании протянул я свой разводной ключ первому же казаку, который ко мне приблизился. Как будто в обмен он положил мне в руки пакет. Я не знал, что в свертке.

Бомбовый отсек кишел теперь казаками.

— Вы срываете мои планы, — холодно заявил Демпси. — А ведь это я, — я, а не вы — имею право решать судьбу этих бомб.

— У вас нет никакого права. Ни у кого нет. Слишком большую вину вы возлагаете на себя, капитан Демпси. — Миссис Перссон дернулась, когда державший ее казак силой принудил ее уронить ключ.

— А вы возлагаете на себя слишком большую ответственность, — сказал он. — Я имею право.

— А что же вы, капитан Бастэйбл? — спросила она. — Разве у вас нет на это точно такого же права?

— Не здесь, — ответил я и взглянул на Демпси. Я не знал, что у него на уме, но его решимость вызывала у меня уважение. — И я целиком и полностью согласен с капитаном Демпси, миссис Перссон. Он и профессор Марек имеют право.

Демпси слегка поклонился. Мои слова, казалось, развеселили его. Он поднял брови.

— Миссис Перссон!

Она пожала плечами:

— Ну хорошо же. Но если вы убьете Махно…

— Думаю, это будет моя ответственность.

— И моя, потому что я не попыталась остановить вас.

Я прервал их:

— Нашли время для моральных дискуссий.

— В каждом свертке планер, — сказал Демпси. Он потер красноватые глаза, его голос внезапно стал усталым. — Вы воспользуетесь ими во время бегства.

— Где Стальной Царь? — спросила миссис Перссон. — Он главнокомандующий на этом корабле…

— Больше нет, — заявил Демпси.

— Где он?

— В безопасности. — Демпси повернулся. — Хочу сказать вам: прощайте! Вряд ли свидимся еще.

— До свидания, Демпси, — сказал я и добавил: — Удачи!

Он засмеялся, повернувшись к стальному трапу.

— Спасибо, Бастэйбл. Большое спасибо.

Нам нацепили планеры и грубо выпихнули сквозь бомбовые люки. Секундой позже крылья раскрылись и мы медленно закружили навстречу голой степи. Нигде под нами не было и признака человеческой жизни.

Воздушный корабль быстро удалялся на северо-восток.

Мы довольно жестко приземлились в сухую траву.

Я немного поранил колено, но ничего серьезного.

Когда я помогал миссис Перссон снимать крылья, внезапно меня ослепила вспышка пронзительного света, как будто солнце неожиданно прорвало толщу облаков. Миссис Перссон бросилась на землю, и я последовал ее примеру, не понимая толком почему.

Мгновение спустя земля начала дрожать и чудовищный, многократно повторяющийся гром загрохотал над миром.

Мы оба поняли, что произошло. Демпси взорвал бомбы в воздухе над голой степью. Поднялся густой столб дыма, зола дождем начала поливать степь.

Миссис Перссон сказала:

— Идиот. Я знала, что он попытается. Я думала, что переубедила его. Но он в конце концов обвел меня вокруг пальца. Чувство вины оказалось сильнее. Но это же было совершенно бесполезно.

— Теперь я понимаю, почему он так хотел иметь эти бомбы, — сказал я.

Она начала терять терпение.

— Понимаете? Я тоже. Но к чему все это? Это означает только новые потери.

Я не вполне понимал, что она имеет в виду. Она заплакала.

Я попытался было утешить ее, но Уна Перссон не из тех женщин, кого легко можно утешить. Постепенно она сама успокоилась и твердым шагом, спиной к ядерному грибу, зашагала по степи. Она сказала:

— Бомбы, их изобретатель, деспот, который хотел применить их, и все его подданные теперь там. Но покуда этот синдром существует, остается возможность войны. Я надеялась порвать порочный круг, чтобы начать новый.

— А разве круг не порван? — спросил я ее.

— Это я и попытаюсь выяснить, — ответила она.

Через полтора дня нас захватило несколько конников Махно. Мы устали и пали духом, и известие о том, что Махно получил от центрального правительства концессию и область, чтобы проводить там «анархический эксперимент», лишь незначительно порадовала нас.

Тем вечером я напился на празднике под открытым небом между мачт черных крейсеров Махно.

— А Демпси действительно умер навсегда? — спросил я миссис Перссон.

— Вероятно, нет. Но чем хорошо мученичество, капитан Бастэйбл? Покуда люди верят в магическую силу личности вместо того, чтобы верить в человеческую способность ошибаться, они никогда не будут полностью свободны.

— Но Демпси хотел лишь искупления. Он сказал, что это его право, и это действительно было его право.

Нестор Махно подался вперед. Думаю, он был еще пьянее моего.

— Мы все несем груз вины. И все мы невиновны. Только когда мы признаем ответственность за наши собственные деяния, мы будем свободны — и только тогда мир будет для всех нас безопасен. Демпси был наделен старомодным чувством чести. Это уничтожило его. Да, это правда, он спас много жизней, но если бы он принял план миссис Перссон, то, вероятно, мог бы спасти еще больше. До тех пор, покуда мы будем в разладе сами с собой, до тех пор мы будем в разладе с другими. Мы будем обвинять других в своих несчастьях. И постоянно будет существовать возможность конфликтов, подобно тем, который только что завершился.

Слова Махно произвели на меня впечатление. Но и поступок Демпси произвел на меня глубокое впечатление. По меньшей мере, я освободился от страшной нехватки веры в самого себя, от ужасающего отчаяния и был, как позднее сообщила мне миссис Перссон, теперь готов стать сознательным путешественником между мирами и вступить в удивительное общество, известное как Лига путешествующих по времени. Я знал, то, что началось в храме Теку Бенга, теперь позади. Наступила новая фаза моей жизни — вероятно, позитивная фаза.

Время покажет, как говорится.

Во время моих приключений я научился лишь одному: деспоты повсюду одинаковы, но есть много разных видов жертв.

Я надеюсь, что Вы получите эту рукопись, Муркок, и сможете опубликовать ее. У меня такое предчувствие, что она последняя, которую Вы от меня получите. Время ретроспективных прогулок по моему прошлому миновало. Теперь я смотрю вперед, если это подходящее слово, чтобы жить в вечном настоящем.

Капитан Освальд Бастэйбл,

воздухоплаватель

где-то в Нижнем Девоне