Проклятый дождь хлещет прямо в лицо, ухудшая и без того паршивую видимость. Крупные капли бьются о гладкую поверхность шлема, мотор ревет, нагнетая скорость, разгоняя по венам адреналин. Фотографии жгут грудь, сбивают дыхание, а в голове только одна мысль, что я что-то сделал неправильно. Разумом понимаю, что нужно остановиться, передохнуть, подумать. И о том, что произошло пару часов назад, и о собственной шкуре. Но я уперто выжимаю из своего «сапсана» по максимуму. А финиш уже за поворотом, по прямой, которую пронесусь за несколько секунд, оставив наивного сопляка на потрепанной «Ямахе» дышать выхлопными газами. И вот уже финишные огни сверкают впереди, сквозь шум дождя доносятся крики и аплодисменты, а мне вдруг кажется, если остановлюсь – подохну. От того давящего, что сидит внутри. Оно просто сомнет мои ребра к чертовой матери, потому что дышать уже нечем. И шлем мешает. И я сбрасываю скорость, останавливая байк, передним колесом пересекая финишную.

Шквал аплодисментов, свист и восхищенное улюлюканье взрывают мозг, оглушают. Фейерверки и свет фар слепит. И на мгновение закрываю глаза, понимаю, что давно подох, осталась лишь оболочка, гордо именуемая самым молодым миллионером. Моя комфортная жизнь, в которой я ничего не собираюсь менять.

— Поздравляю! – чьи-то руки хлопают по плечу, теребят. Раздраженно сбрасываю чужие ладони.

— Отличная гонка, – раздается сбоку. Поворачиваю голову и смотрю внимательно, пытаясь сфокусироваться на подошедшем юнце. Наглый. Смотрит с насмешкой и без сожаления протягивает мне пустую ладонь. Вопросительно изгибаю бровь. Он кивает на мой байк. Ах да, мы же гоняли на «железо». Усмехаюсь, скрестив на груди руки. Зрение постепенно приходит в норму.

— Ты часом берега не попутал, щенок? – усмехаюсь, с удовольствием наблюдая, как этот сопляк меняется в лице. Бросаю короткий взгляд на пересеченную мной финишную линию. Щенок бледнеет, сжимает кулаки, зубы. И протягивает мне ключи. Нехотя, но держит лицо.

Встаю, похлопываю его по плечу.

— Я на металлоломе не езжу.

И тут же оказываюсь в чьих-то медвежьих объятиях, сцепивших руки, и громкий бас рвет барабанные перепонки.

— Самурай, ты вернулся, чертов засранец!

— Лелик, придурок, – через смех и новую волну аплодисментов ору, – поставь меня!

Он ставит и отпускает, но ненадолго – я успеваю лишь повернуться лицом к другу, как он снова хватает меня за плечи, трясет, радуясь, как ребенок. А ведь виделись только вчера. Чего это с ним?

Хватаю друга за ворот косухи, притягиваю, смотря в веселые глаза.

— Ты пьян, что ли?

Тот отрицательно мотает головой, а потом заявляет совершенно серьезно:

— Ты – легенда, понимаешь? О тебе здесь молодняк такие байки сочиняет, – и молодые стритрейсеры подтверждают его слова, подходят, здороваются, а кто-то даже автограф просит. И плакат подсовывают. Перехватываю. Смотрю на огромную фотографию себя молодого на этом «сапсанчике» и чувствую, как улыбка растягивает губы. На глянцевый снимок шлепают капли дождя. Поспешно скручиваю его, возвращаю хозяину. — И тебя не было здесь тринадцать лет! – продолжает Лелик орать во все горло, перекрикивая музыку и рев моторов. — И вот ты здесь. И катаешь. Чудеса!

— А эти чудеса откуда? – киваю в сторону девицы с плакатом.

— Пигалицы твоей проделки, – фыркает Лелик.

От мысли о Кате холодеет затылок и колет в висках от воспоминаний. От ощущений ее сцепленных на талии пальчиков, от ее горячего дыхания и страха, выбивающего чечетку ее сердечком.

Помню, как впервые предложил ей прокатиться. И как она тряслась, забирая из моих рук шлем. А потом упрямо отказывалась ехать, ждала Плаху – на машине ей спокойнее. И свои слова помню: «Два колеса возят душу, Печенька. Так что не трусись. Запрыгивай и я покажу тебе скорость и чистую свободу. И ты влюбишься так же, как и я. Обещаю». И она влюбилась. В скорость, свободу, в мой байк и в меня. А я ее выгнал да еще так… изыскано.

Муть в голове вылезает наружу, тошнит. И шум раздражает до зубного скрежета.

— Я уехал, – хлопаю озадаченного Лелика по плечу. — И Василию передай, чтобы шлюхами не увлекался, завтра на работу.

Ветер играет дождем, швыряет в лицо, не защищенное шлемом. Но так легче. Все мысли вышибает. Окраины города спят сном праведника и только в самом центре бушует адова жизнь: яркие витрины режут глаз, манят в свой, затуманенный кайфом и алкоголем мир. Мне туда не надо. Сворачиваю к офису. Охранник кивает приветственно – давно привык к моим ночным визитам. На ходу включаю везде свет, тот вспыхивает ярко, создавая иллюзию рабочего дня. Только тишина давит. Ненавижу тишину. В кармане нашариваю наушники, цепляю и врубаю музыку на полную. Выдох. В кабинете тоже врубаю свет. Стягиваю куртку, швыряю в кресло и падаю в свое. Бросаю взгляд на торчащий из кармана куртки карман с фотографиями. Их много. Сперва решил, что это вторая серия, только в новом антураже. Ошибся. На всех Катя, только мужики разные. Обычные фотки, рабочие. Только Катя на них другая: броский макияж, идеально подобранные платья. Расфуфыренная, значит, красуется. По свиданкам бегает. Вдох. Сминаю лист бумаги, швыряю на пол. Но вместо злости – непонятная горечь и отвращение к самому себе. Сам виноват. Сам не хотел, чтобы она меня любила. Ерошу волосы, выдыхаю. Вытягиваю первую попавшуюся папку с документами и погружаюсь в цифры.

Музыка успокаивает и заставляет думать. Только глаза болят. Поднимаю голову в поисках очков и натыкаюсь на задумчивый взгляд застывшего в дверях Плахи. Выдергиваю наушники.

— Давай напьемся, – предлагает друг.

— Давай, но сперва взгляни, – киваю на конверт в кармане. Плаха пересекает кабинет, достает стопку фотографий. Присвистывает.

— Опять?

Пожимаю плечами. Плаха раскладывает снимки на стеклянном столе. А я цепляюсь взглядом за одну. Катя сидит в кофейне, задумчиво размешивая кофе. На ней темная водолазка и джинсы. Черные волосы собраны в высокий хвост. Что она делала в тот день? Куда ходила и с кем? Судя по дате, меня не было даже в стране. И глухая ревность теребит нервы. Отворачиваюсь.

— Надо подумать, – Плаха собирает фотографии обратно в конверт. Киваю. — Еще были подарки?

Отрицательно качаю головой. Хотя были, но Плахе знать не обязательно. Те снимки не для чужих глаз. Слишком личные. Слишком откровенные. Слишком болезненные, как током по оголенным нервам. Из-за этих гребаных снимков и мне крышу снесло.

— Куда завалимся? – ухмыляюсь, вставая из-за стола.

— Пофиг, но к тебе ближе.

— Ко мне нельзя, у меня…Нельзя, и все.

У меня Катька спит. И если я вернусь сегодня обратно, будет только хуже: и ей, и мне.

— Тогда ко мне, – понимает без слов Плаха.

— Только у меня одно условие, – заявляю, гася везде свет. — Пить будем молча.

Молча и пьем до самого рассвета, пока мир не расплывается. Становится тепло и мозг, наконец, сдается алкоголю. А я отключаюсь.

Реальность всплывает яркими красками, взрывающими мозг. Со стоном перекатываюсь на бок, накрыв голову подушкой. Легче становится лишь на пару секунд, а потом возвращается зудящая боль в затылке. Не надо было столько пить вчера. Или уже не вчера? Сколько я пробыл в отключке? И где я, собственно? Голой барышни рядом не наблюдается, о чем свидетельствует пустая половина кровати рядом. Уже хорошо. Значит, вечер прошел вполне благородно и я не успел накосячить. Это радует.

Осторожно приподнимаю подушку, стиснув зубы от режущего света. Все плывет перед глазами, расползается радужными кругами, но спустя несколько ударов сердца обретает черты небольшой аскетичной спальни. Деревянные стены и потолок, минимум мебели. Ах да, мы же с Плахой у него бухали. И никаких баб, все верно.

Контролируя каждое движение, сажусь на кровати. В голове что-то взрывается и глаза слепит вспышка. Зажмуриваюсь. Надо же было так нажраться придурку. Последний раз я так надрался лет пятнадцать назад. Так, ладно. Побоку лирику. Вдохнуть. Выдохнуть. И встать на ноги. Покачиваюсь, но стою. Уже хорошо. Теперь добраться до душа. Когда я оказываюсь под тугими струями, жизнь начинает налаживаться. Прикрыв глаза, я просто наслаждаюсь прохладой. И как же хорошо, что в голове ни одной мало-мальски осмысленной мысли. Знаю, они еще придут. А пока…

— Растаешь, Снегурочка, – весело протягивает Плаха рядом.

— Отвали, изверг, – отмахиваюсь.

— Я не изверг, я – врач.

Приоткрываю один глаз, кошусь на стоящего в дверях Плаху.

— Когда успел переквали…перевкали… тьфу ты, – сплевываю и усмехаюсь самому себе. Раньше никогда не страдал заиканием или неумением выговорить слово. В любой ситуации я был трезв как стеклышко и никогда не влипал в подобные казусы. А тут со всего размаху да в гомерический хохот друга.

— Я твой персональный врач, – смеясь, добавляет Плаха. — Вылезай давай, разговор есть.

Вот мне сейчас только разговоры разговаривать. Но приходится. Если Плаха намерен разговоры вести со мной на похмелье, то оные не терпят отлагательств. А думать все равно не хочу. Потом.

Переодеваюсь в чистую одежду, найденную в шкафу друга – он не обидится, а мне уже ничто не повредит, даже прикид друга, сидящий на мне, как мешок на пугале. Плаху нахожу на кухне, где вкусно пахнет только сваренным кофе. Самое то сейчас.

Плаха ставит передо мной тарелку с салатом и большую кружку черного кофе. Давно уже свыкся с моим ненормальным организмом, требующим жратвы на похмелье. Отпиваю глоток и жмурюсь от удовольствия. Сладкий, с ноткой корицы, как я люблю. И единственное средство, способное угомонить гудящую голову.

— Ну давай, я готов слушать, – киваю, приступая к поеданию салата.

— Скажи, фотографии тебе прислали или ты следил за Катей? — Плаха стоит у окна с большой белой чашкой.

Откладываю вилку, ощущая, что завтрак мой отменяется. Странное предчувствие холодит затылок.

— Нет, я никогда не следил за Катей. Те фотографии мне прислали, как и прежние. Я же говорил вчера.

Ну не говорил, но Плаха сам все понял.

— Были еще, – все-таки признаюсь. — Но я не покажу. Откровенные слишком.

— Ты не говорил.

Да, не говорил. Потому что слишком личное. И слишком давнее. И возможно совершенно не имеет отношения к двум другим сюрпризам. Возможно.

— Не думаю, что есть разница.

— Есть, – Плаха ставит чашку на подоконник. — Фотографов было двое.

— С чего ты так решил? – а предчувствие уже превратилось в острое лезвие. Невольно передергиваю плечами.

— Я видел даты на вчерашних снимках, – берет с холодильника пачку фотографий, кладет передо мной. — И на тех, что ты дал мне. Их делали разные люди. Потому что первый фотограф не мог сделать эти, – он постучал пальцем по стопке. — Он уже был здесь.

— В смысле здесь? – изгибаю бровь. — Ты его нашел?

— А ты сомневался? — Плаха в точности копирует мою мимику.

— Позавтракал называется, – отодвигаю тарелку.

— Вот и прекрасно, злее будешь, – улыбается друг, улавливая мое настроение и приглашая за собой.

Фотограф сидит на стуле в старой конюшне на окраине парка. Худосочный, несуразный и молодой совсем. Не следопыт, а ботаник какой-то. Легкой наживы захотелось? Не на того нарвался.

— В старые времена, – заговариваю тихо, присев на стул напротив пленника. Тот ошалело дергает головой, но тут же затихает, прислушивается, — люди придумали любопытную штуку. К конечностям злодея привязывали веревку, накручивая ее до самого локтя и колена. Другие концы веревки привязывали к брусьям, в которые впрягались лошади, – и словно в унисон моим словам недалеко ржет конь. Пленник вздрагивает, озираясь по сторонам, норовя разглядеть хоть что-то из-под черной повязки на глазах. Усмехаюсь, наблюдая за его реакциями. Он напуган, рвется в путах, отчаянно мотает головой, слыша приближающийся цокот копыт. И это хорошо: сговорчивее будет. — Так вот. Блюстители порядка начинали подстегивать лошадей. Медленно, заставляя растягивать в разные стороны конечности злодея. Бесконечная боль сводила с ума. Лопалась кожа, рвались мышцы, кости выворачивались наружу, пробивая тело. И так до тех пор, пока не наступало время казни. Тогда лошадей били розгами и те, обезумевшие от боли, разрывали злодея пополам. Но и это еще не предел…

— Что вы хотите? – хриплый голос фотографа дрожит.

— Кто нанял тебя следить за моей женщиной? — спрашиваю ровно, хотя злость так и колет пальцы.

— Кто вы? – он снова дергается, пытаясь рассмотреть меня.

— Неправильный ответ. Да развяжите его, - раздражение прорывается в голосе и я ловлю на себе вопросительный взгляд Плахи. Отмахиваюсь. А фотографу тем временем сняли повязку. Он подслеповато щурится, пока его отвязывают от стула. — Итак. Теперь ты видишь и знаешь, кто я. Повторяю вопрос. Кто нанял тебя следить за моей женщиной?

— Я не знаю, — отвечает фотограф. Я морщусь, как от зубной боли. Нет, это никуда не годится. Что же они все как один всегда повторяют одно и то же. В чем смысл? Все равно скажут правду. К чему тянуть время? Мне оно дорого.

— Значит так, – поднимаюсь со стула. — Или ты отвечаешь на мои вопросы или твоя невеста получит тебя по частям. А ты…пожалуй, я дам тебе шанс выбрать, как именно ты умрешь.

— Я правда не знаю! – занервничал фотограф. — Он дал мне вашу визитку. И сказал, что вы подозреваете жену в измене. И всего-то нужно, сделать пару снимков. Я и сделал. И все! Все! Честное слово!

И рванулся ко мне, но Игорек перехватывает его, усаживает обратно. А мне надо подумать. Выхожу на улицу, вдыхая промозглый осенний воздух. Нужно подумать. Вот только собрать мысли в кучу никак не удается. Не надо было вчера пить, ох не надо. Разминаю шею. И возвращаюсь мыслями к Кате. Похоже, в моем похмельном мозгу не осталось ничего другого. Невольно смотрю на часы и понимаю, что Катя наверняка еще в моей квартире. Сейчас она докурит в моей спальне, затушит сигарету о зажигалку, которую она отобрала у меня год назад, чтобы я не курил. А потом уйдет. Оставит ключи и уйдет. Была бы посуда на кухне – перемыла бы. Ненавидит, когда грязь и вещи на местах. А мне нравилось ее сердить, разбрасывая вещи и превращая квартиру в место хаоса. Нравилось наблюдать, как она дуется, но приводит все в порядок и знает, где лежит каждая моя вещь. Кажется, будто она все обо мне знает. А я о ней – ничерта.

— Дай сигарету, – говорю вышедшему следом Плахе.

— Ты не куришь.

— Угу, и здоровеньким помру, – злюсь. А курить хочется до ломоты в затылке. Но Плаха прав – я бросил, и начинать заново не стоит, наверное.

— После вчерашнего – вряд ли, – усмехается друг и предлагает: — Излагай.

Если бы я знал, что излагать.

— Визитка – фуфло. У каждого второго, кто бывал в клубе, может быть моя визитка. И определить, кто заказчик – нереально.

— Визитка клуба возможно, – Плаха все-таки протягивает мне пачку. Я выуживаю одну сигарету, кручу в пальцах. — Но лично твоя? Ты раздаешь визитки всем подряд?

Не раздаю.

— И Катя, – продолжает Плаха. — Как много людей знает о ваших отношениях? Вы выходите в свет? Появляетесь перед прессой?

Нет, нет и нет. Кто знает о Кате? Прикрываю глаза, ерошу волосы. Не так. Кто знает, насколько она мне дорога? И кому я так сильно мешаю жить? Марк? Братец мой хоть и скотина, но ему сейчас явно не до такого. Ему своих проблем хватает с лихвой. И если верить его женушке, то виновник всех проблем – адвокат Андрей. Ну исключая меня самого, конечно. Я-то к проблемам Марка не имею никакого отношения. За себя я еще в состоянии отвечать. Значит, Андрей. Человек, однажды спасший мне жизнь.

Набираю номер. В трубке хриплый и запыхавшийся голос.

— Василий, – говорю ласково, растягивая буквы. Друг напрягается моментально.

— Кто? — осторожный вопрос почти шепотом, как эхо из прошлого, когда мы подыхали каждый вечер.

— Василий, не нервничай, – меняю тон на рабочий, привычный другу. — Лучше отлепляйся от своей нимфы и найди мне Андрея.

— Самурай, ты…

— Я. Но сперва пришли мне его фотку. И в темпе, Василий, в темпе.

— Я понял, – отчеканивает друг.

— И, Василий, завязывал бы ты со шлюхами, не ровен час подцепишь чего-нибудь, лечи тебя потом, – улыбаюсь, предчувствуя реакцию друга.

— Самурай.

— Да?

— Иди в жопу.

Смеюсь, но через минуту получаю портрет адвоката. Возвращаюсь в конюшню под пристальным взглядом Плахи. Показываю физиономию Андрея фотографу.

— Он?

— Нет, – и для убедительности качает головой.

— Уверен?

Лихорадочный кивок. Задумываюсь. Странно. Но Андрей вполне мог прислать кого-то, как, например, к Алисе. То, что игру с Марком затеял Андрей – без сомнения. А со мной? Неопределенность бесит. И злость накатывает новой волной. И курить хочется все сильнее. Ладно, попробуем зайти с другой стороны.

— Заказчик с тобой расплатился?

— Только аванс. Аванс был, да. Щедрый такой. Обещал столько же после того, как все будет сделано.

Отлично.

— Тогда звони. Поглядим, кто придет на встречу.

Но никто так и не пришел.

Уходить тяжело. Катя долго не решается выйти за дверь. Снова и снова возвращается в спальню, где до сих пор пахнет Корфом. Смятые простыни, сброшенное одеяло, разбросанная по полу одежда. Только его. Свою она затолкала в чемодан. Потом, наверное, придется выбросить. Потом. Все потом. Уже через неделю она будет далеко. Снова сбежит. Начнет новую жизнь, пока прошлое вновь не оставит в покое. Если оставит. Нашло же спустя столько лет. Катя встряхивает головой, отгоняя тягостные мысли. Потом. Сейчас ей хочется курить. Возвращается в коридор, в куртке находит примятую пачку, зажигалку и обратно в спальню. Садится на разобранную постель, прикуривает сигарету. Сизый дымок вьется тонкой струйкой, по щеке ползет слеза, а перед глазами — урывки прошлой ночи.

Благотворительный вечер. Приятная музыка. Ловкие руки, ведущие в танце. Не такие сильные, как у Корфа. Не такие обжигающие, как его бешеный взгляд, не отпускающий весь вечер. И хотелось спрятаться, сбежать, но нельзя — ее выступление важно. Она поднялась на сцену, говорила что-то. Потом много пила, и в голове шумело от шампанского и коктейлей. Улыбалась, старательно избегая хищного прищура серых глаз. Любовно смотрела на сокурсника Мишу, не отказавшего ей в маленькой услуге. Он прекрасно подыгрывал. Но ему не противостоять Корфу. Поэтому ему удалось выкрасть ее: перекинул через плечо и увез в ночь. И двое его «бульдогов» остались на приеме караулить ее «жениха», чтобы она вела себя правильно. Она вела. И терпела тихое помешательство Корфа на грани безумия. Покорно принимала его крик, разорванную одежду, обвинения. И не обращала внимания, как хитрой крысой прокрадывалось в сознание прошлое. И как ее начинало потряхивать от давно забытых воспоминаний. А она лишь улыбалась полубезумно, по-прежнему молча и покорно принимая его уже далеко не тихое бешенство. И уже не видела, что остановило Корфа. Не чувствовала, как он прижал ее к себе, прошептал что-то. А потом ушел, оставив ее одну. Она не помнила, как провалилась в болезненный сон. Проснулась затемно, долго слонялась по квартире, не находя себе места. Позвонила Мише. Тот долго не брал трубку и она начала нервничать, что Корф убил его или покалечил. И когда она почти довела себя до безумия, Миша сонно ответил. И Катя едва не разревелась от облегчения. Оделась, хотела уйти, но ее тоже караулили. До утра.

А теперь она сидит и не может уйти, вспоминая все в мельчайших подробностях. Докуривает сигарету, сминает окурок о зажигалку. Подхватывает чемодан и, оставив ключи на кровати, уходит, захлопнув за собой дверь.

Сразу на работу. Связывается с нотариусом, готовит документы на продажу салона. И начинает поиски покупателя. К обеду, измотанная переговорами и отказами, выходит подышать свежим осенним воздухом.

Машину она замечает сразу.

Старый «Фольксваген» грязного цвета стоит у моста. Утром Катя курила на крыльце, наблюдая, как по мосту бегут люди, и никакой машины она не видела. А теперь та стоит. К тому же, очень удобно. С его точки открывается отличный вид на ее салон — водитель мог видеть оба выхода: парадный и служебный. Слежка? Вполне вероятно. Катя спускается по полукруглым ступеням парадного крыльца и направляется в сторону моста. Это наблюдение не сулит беды, потому что она знает хозяина старенького «гольфа». И знает, кто сидит за рулем, слушая джаз. Подходит к машине и стучит в водительское окно. Но не ждет, пока оно откроется. Присаживается на капот, закуривая. Хлопает дверца. Рядом приседает мужчина. От него пахнет лесом и лошадьми.

— Гонца прислал с прощальным подарком? Или с уговорами вернуться? — выдыхает вместе с облачком дыма. Перед ее глазами появляется широкая загорелая ладонь с пухлым конвертом. — Фантазия иссякла? Я разочарована, — с трудом подавляет подкатившие слезы. Нет уж, плакать она не станет. Сама все затеяла, знала, что будет хреново. Теперь будет терпеть. Медленно поворачивает голову в сторону мужчины. Рыжие волосы зачесаны назад, легкая небритость и тоска в слегка прищуренных голубых глазах.

— Почему ты, Егор?

— Взгляни, — предлагает он, кивая на конверт. — И расскажи, с тобой ничего не происходило в последние несколько дней?

— Твой друг решил, что я его собственность. Унизил меня, — «а я отплатила ему его же монетой», добавляет Катя мысленно. — Этого достаточно?

— Катя, ты умная и красивая женщина. Но сейчас в тебе говорят эмоции…

— В психологи заделался? Тебе это не идет, Плахотский, — она качает головой и все-таки берет конверт. Толстоват для денежной благодарности. Или Корф так дорого ее оценил? Заглядывает внутрь. Фотографии? Катя озадаченно смотрит на Егора. Тот молчит, предлагая самой найти ответы. Фотографий много. И на всех она. Кафе, театр, клуб. Разные люди, разные мужчины и она везде. Боль скользит по венам горьким ядом, выбивает дыхание. Фотографии выскальзывают из пальцев, рассыпаются по влажной брусчатке, подхватываются ветром. Катя безучастно смотрит на яркие картинки, запечатлевшие отрезки ее жизни. Жизни без Корфа. Он где-то за кадром. Там, где нет места искренним чувствам. Там, где осталась свистящая ветром скорость и ярость в стальном взгляде. Там, где ей казалось, что она снова научилась любить.

— Неужели Корфу нечем…

— Крис не следил за тобой, — перебивает Егор.

— А кто? – спрашиваю, и дрожь сводит позвоночник.

— Я думал, ты подскажешь…

Подсказать? И на мгновение появляется желание рассказать Егору о записке и прошлом, которое вернулось. О том, что мне страшно. Впервые за столько лет страшно ошибиться и потерять все. Снова потерять Корфа. На мгновение остро захотелось, чтобы хоть кто-то знал, что сейчас творится в моей душе. Как тяжело принимать решения и делать каждый шаг. Как по минному полю. Всего на мгновение. Потому что спустя пару ударов сердца я понимаю: он не станет присылать фотографии Корфу. Даже если следит – никто его не увидит. Я уверена: он уже все знает обо мне. И теперь выжидает. Он придет за мной – даже не сомневаюсь. И никто не спасет, потому что от него нельзя спастись. Никто не поможет, потому что я никому не нужна. Потому что тот, кому принадлежит сердце – не хочет, чтобы я его любила.

— Катя…

— Извини, Егор, но мне нужно идти.

И не дожидаясь, пока Плахотский решит меня остановить, ухожу. Прячусь в салоне за фальшивой улыбкой, встречающей новую клиентку. Но неспешная беседа не помогает забыться. Боль противно тянет прочь из душного салона в прохладу осени. И я сбегаю, сбросив дела на ассистентку. Ветер радостно обнимает за талию, скользит холодом под распахнутым пальто, подталкивает вперед, будто приглашает. Хохочу, запахивая пальто. Принимаю приглашение. Из кармана выуживаю телефон, набираю номер.

— Зацепина, привет, – одноклассница звонко отвечает, радуясь моему звонку, как девчонка. А ведь в школе мы никогда не дружили. Время меняет людей, наверное.

— Ямпольская, какими судьбами? – и ни тени наигранности или недовольства, только искреннее непонимание. Сколько мы не виделись? Много. Почти что целую жизнь. Не мою.

— Лизка, хочу расслабиться, – выдыхаю, остановившись напротив своей машины.

— Напиться, что ли, не с кем? – язвит Зацепина.

— Я хочу танцевать, Лиз. Можно?

— Когда будешь? – уже деловым тоном спрашивает бизнес-леди.

— Часа через два домчу, – улыбаюсь, плюхаясь в водительское кресло, завожу мотор.

— Я жду, – короткий ответ, – если не передумаешь.

Не передумаю, потому что не вижу другого выхода стряхнуть с себя выворачивающие наизнанку воспоминания. Выдрать сжигающую нутро боль.

И дорога сама стелется под колесами моей машинки, торопит, возвращает в город детства. Город разросся высотками и сложенными из сплошного стекла офисными центрами, заматерел торговыми центрами и пестрыми клубами, заковался в бетонную броню, потеснив некогда роскошные парки и зеленые аллеи. И я чувствую себя инопланетянкой в некогда родном городе.

Усмехаюсь, сворачиваю с трассы на центральную улицу. Нужное мне место расположено в самом сердце города. Паркуюсь и взбегаю по ступенькам, мельком отмечая название, прописанное яркими витиеватыми буквами: «Инь-Ян». А раньше здесь алела: «Роза любви», – и все невольно сравнивали этот стрип-клуб с кварталом красных фонарей Амстердама.

Любопытно, сколько изменилось с тех пор?

Охранник встречает приветливо, помогает снять пальто, жестом приглашает в кабинет директора. Отрицательно качаю головой. Я приехала сюда не для досужей болтовни с одноклассницей.

— Ди-джей на месте? — охранник растерянно кивает. Отлично. На ходу сбрасываю сапоги, пересекаю зал с вип-столиками и круглой сценой. Ди-джея, молодого парня в майке и джинсах, нахожу за пультом за кулисами. Здесь не клуб для молодежи и ди-джей лишь дарит музыкальное сопровождение танцовщицам. Сегодня – мне. До открытия клуба еще пара часов, мне хватит.

— Я на танцпол, – улыбаюсь немного растерявшемуся ди-джею. — Музыку сообразишь?

— Что-то конкретное? – голос у него совсем не юношеский, низкий, бархатистый. Должно быть, девчонки от него просто млеют. Качаю головой.

— Просто, чтобы я забыла обо всем. Сможешь?

— Легко, – и возвращается к пульту, а я – на подиум.

Круглый подиум расчерчен символом Инь и Ян, в самом центре круга – пилон. Но сегодня я обойдусь без него. Сегодня – я не звезда подиума, не мегасексуальная стриптизерша, одна из популярных в «Крейзи-меню», а просто девушка с улицы.

И гаснет свет, разделяя сцену на черное и белое. Разделяя мою душу. Закрываю глаза.

Нежная мелодия рождается из-под потолка, струится, лаская и журча, как река с ее водоворотами и всплесками. А потом застывает на одной ноте, и я замираю, прислушиваясь к биению сердца, к боли, что растекается по венам горьким ядом. Сегодня я заставлю ее разбиться к чертовой матери! И будто в унисон где-то из глубины зала льются низкие звуки, печальные они как будто рвутся изнутри меня, увлекая за собой в непрерывном токе движений. А под ногами стелется туман, укрывая светлую половину подиума серебристой тканью. И вместе с туманом по залу растекается тихая музыка, словно солнечный летний день. И легкий ветер раздувает волосы, втирая в кожу неистовый запах свободы и гул ветра и мотора. И боль бьет под дых, а музыка вдруг взмывает вверх, разрастается, накаляясь до грозной и безумной. И я шагаю во тьму, прячусь от взрывающих мозг воспоминаний, адреналином выжигая яд из крови.

Шаг, пируэт, выпад. Короткая остановка. И…столкновение со светом, как с хищником на арене. И я забываю, как дышать, остаются только рваные движения и борьба с невидимым противником, как эхо давнего прошлого. И свет побеждает, а музыка стихает, и я открываю глаза, спиной упершись в прохладный пилон. И ядовитую боль затапливает кристально-чистый восторг. И улыбка растягивает губы.

— Это… – женский голос выдергивает из танца, который все еще живет внутри яростным пламенем. — Ямпольская, ты ненормальная, – Зацепина глазеет на меня широко распахнутыми то ли от ужаса, то ли от восхищения глазами.

— А вы опасная женщина, – замечает покинувший свой пост ди-джей. И в его глазах, и в тоне – истинный, ничем незамутненный восторг. Пожалуй, именно так смотрят ценители на произведение искусства.

— Опасная? – переспрашиваю, спускаясь с подиума. Он протягивает мне стакан с водой. — Почему? – отпиваю глоток.

— Потому что вы непозволительно прекрасны, а значит – притягательны и опасны.

И его слова не дают покоя всю обратную дорогу. И как будто окрыляют. И я напеваю странную, но такую потрясающую музыку, до самого вечера. Но телефонный звонок сталкивает с небес на землю.

— Плахотский, – выдыхаю недовольно, и старая боль показывает свою противную морду. А я не хочу больше, чтобы было больно. Надоело. Можно и трубку не брать, но тогда этот рыжий черт припрется на порог. — Если ты будешь читать мне нотации, то сазу вешай трубку.

— Катя, так нельзя, – возражает Егор. — Он любит тебя, понимаешь? И боится…

— Я знаю, – усмехаюсь. Да, любит. Но эта любовь делает его слабым. А Крис Корф ненавидит быть слабым, потому что слабость разрушает.

— Тогда зачем все это? Я не понимаю. Ты любишь. Он любит. Зачем причинять друг другу боль?

— Потому что нам не нужна эта любовь, – выдыхаю, смахивая вылезшую наружу боль, заталкивая ее как можно глубже. Сейчас ей нет места. Потом, когда Катерина Вишневская исчезнет, я снова дам волю чувствам. Не сейчас.

— Так не бывает, – хмуро выдыхает он.

— Плахотский, ты просто никогда не любил того, кого не надо, – хмыкает и я уверена, что сейчас он усмехается лишь правым уголком губ.

— Отчего же? Я и сейчас люблю. И знаю, что я ей не пара. Но мы не вместе сейчас лишь потому, что я пока не придумал, как это изменить.

Как хорошо говорит, правильно. И наверняка он придумает. Он всегда все придумывает, находит выход из тупиковой ситуации. Нашел же способ вытащить Корфа. Только иногда я ловлю себя на мысли, что лучше бы тогда с ним была не я. Может, Лиля, но не я.

И эхом в голове хриплые слова Корфа: «Почему ты? Почему ты?», – и пьяные слезы по острым скулам. Тогда я промолчала, хотя слова рвались с языка. Как ему объяснить, что он был нужен только мне. Только мне он нужен до сих пор. Как воздух. И только потому, что я знаю – он свободен и дышит – дышу и я.

— И вы все делаете неправильно, – говорит Егор совсем близко, как будто рядом сидит.

Я вздыхаю.

— Егор, сколько тебе лет? – спрашиваю, выныривая из тоски.

— Сорок три, – он удивлен.

— Взрослый мужик, а до сих пор веришь в сказки.

— А то, – теперь в голосе улыбка, – я же Золушка в галстуке.

Я смеюсь. А он молчит. Странный. И такой непохожий на своих друзей. Светлый. Наверное, такой друг и нужен Ямпольским.

— Ладно, Егор. Спасибо за заботу, но я действительно ничем не могу тебе помочь. И передай своему другу, чтоб не волновался. У меня все зашибись, – и поднимаю вверх большой палец, как будто он может меня видеть.

Мрачные мысли приходят ночью, мешают спать, холодным потом морозят кожу. И снова бессонница усаживается на подоконнике. И снова горячий кофе в чашке, и калейдоскоп воспоминаний.

И так две недели. Четырнадцать незапланированных дней в попытке продать салон. Покупатель, с которым готовилась сделка, вдруг отказался. И пришлось в спешном порядке искать нового. И вот у меня в руках договор купли-продажи, на счету круглая сумма, а в кармане паспорт на другое имя и билет на дневной рейс. Присаживаюсь на бильце кресла, набираю номер. Не знаю, зачем. Захотелось вдруг услышать ее голос и желательно счастливый. Как надежду, что все будет хорошо.

— Катька, привет! – звонкий голос, но за напускной веселостью слышится тоска. Что же они с Марком никак не поладят? Вздыхаю едва слышно. Надежда таяла, как предрассветный туман. — Как я рада тебя слышать. Как ты? Куда пропала? Почему не приезжаешь?

— Алиса, не тарахти, – невольно улыбаюсь, и собственная тоска откатывается в сторону, пугливой крысой прячется в углу, дожидаясь своего часа. — Я не успеваю за тобой. Когда ты стала такой щебетухой?

— Ой да ладно, – смеется в трубке подруга. Подруга? Скорее, хорошая знакомая. Странно. Она ведь многое обо мне знает, как и я о ней. Когда же случилось так, что я перестала с ней откровенничать? После Антона? Или раньше? Не знаю. — Так у тебя все в порядке, Катя?

— Да, все хорошо, – ложь дается легко, а пальцы сжимают ручку чемодана. — Марку вот не дозвонилась. Хотела разведать, как вы?

— Ты знаешь, неплохо. Думаю, мы поладим.

Я улыбаюсь.

— Это хорошо. Это очень хорошо. А я вот салон продала.

— Как? Зачем? Ты что, сдурела? Это же…

— Надоело, – снова ложь? Я уже и сама запуталась. — Я ведь художница. А уже не помню, когда в последний раз кисти в руках держала. Хочу вот прокатиться по Европе, развеяться.

— У тебя точно все в порядке?

— Конечно. У меня все зашибись, – улыбаюсь, чувствуя, что пора сворачивать разговор, пока не наболтала чего лишнего. — Ой, Алиса, ко мне тут пришли. Я вечером заеду, все расскажу. Все. Пока.

А в дверь действительно звонят. Я вздрагиваю отчего-то. И сердце заходится в бешеном ритме. Осторожно подхожу к двери, выверяя каждый шаг, едва дыша. Как по минному полю. Но голос консьержа успокаивает.

— Катерина Владимировна, там такси у подъезда ждет. А у вас занято все время, вот я и решил предупредить.

— Да, спасибо, – благодарю и открываю двери. — Поможете? — подаю ему чемодан.

— Конечно, – улыбается, подхватывая чемодан.

Я в последний раз окидываю взглядом квартиру-подарок брата. Свое убежище. Место, куда я сбегала, когда хотелось выть от тоски и забыть обо всем, даже о том, что я – это я. Надеваю пальто, застегиваю, завязываю пояс, закрываю двери на все замки. Ключи оставляю у консьержа – брат заберет. Прощальный взгляд на невысокий дом.

И вот такси трогается с места, оставляя позади прошлое и настоящее. И не верится, что больше ничего не будет. Прикрываю глаза, сдерживая рвущиеся слезы.

— Не время плакать, крошка, – мужской голос выдергивает из полудремы. Вздрагиваю, в один момент напрягаясь всем телом, готовая…К чему? Такси стоит в переулке. А водитель оборачивается, и я натыкаюсь на неживой взгляд выцветших глаз. Лед сковывает позвоночник и из темного угла вылезает мерзкая крыса, радуясь моему ожившему страху. Пальцы дрожат, и сердце застревает где-то в горле, перекрывая дыхание. Передо мной мое прошлое и мой персональный ад.

— Соскучилась, крошка? – шепчет он, плотоядно улыбаясь. — Вот он я, дорогая. Пришло время отдавать долги.

Три недели. Три недели неизвестности. И где искать? Что делать? В каком направлении рыть — неизвестно. Бессилие душит. И сигареты не помогают. Сколько я уже выкурил? Плаха ругается с кем-то по телефону. А я открываю новую пачку, снова варю кофе и читаю, читаю, читаю. Я каждую строчку этих идиотских стишков выучил. И не продвинулся ни на шаг. Не понимаю ничерта. И Плаха каких-то шифровальщиков или расшифровщиков — черт их разберет — подключил. Пока без толку. Марк еще без конца названивает, переживает. И телефон не отключить. А вдруг позвонят?

Три недели тишины. Напрягает. Пугает. Не угрожают, условий не выдвигают. Странно. Одна только фотография. И я раз за разом всматриваюсь в нее. Ищу что-то новое, хоть какую-то зацепку. Ничего. Каждый раз ничего. И стишки эти глупые, про клоунов. Колющая боль смешивается с яростью, долбит затылок. Нужно делать что-то. Но что? Плаха говорит, что если требований нет, это еще ничего не значит. Могут позвонить в любой момент. Выжидать могут. Или же похитителям сама Катя нужна. Она их главное требование. Но кому? Кому так она понадобилась? Зачем? Злость растекается по венам, выжигает, оставляя тупую боль и острое непонимание ситуации. Отвык я, когда не понимаю чего-то. А сейчас я определенно не владею ситуацией.

Сдавливаю голову. До боли и кругов перед глазами. Отпускает немного и ненадолго. Но думать помогает. Пойдем другим путем. Если похитителю нужна Катя, то зачем? Кому она перешла дорогу? Кто мог так сильно обидеться, чтобы начать мстить? И на кой мне фотографию прислали? После ее помолвки она могла уехать куда угодно, и я не стал бы ее искать. А так ищу вот, землю носом рою, да толку? Значит, дело не только в Кате.

— Самурай, — Плаха трогает плечо. Я оборачиваюсь. В руках у него мой телефон, а на дисплее скрытый номер.

— На связи, — отвечаю, и голос сипит. А на другом конце — тишина и частое дыхание. Чье? Выжидаю. Одна секунда, две, три…

— Привет, — так тихо в ответ и сердце пропускает удар. Сглатываю. Закрываю глаза. Вдох. Выдох.

— Катя, это ты? — и страшно услышать ответ. И шрам на груди напоминает о себе, зудит. Чешу, сжимая в кулаке футболку.

— Я, Крис, я, — говорит, будто сама себе не верит. Еще и по имени называет. Сроду мое имя терпеть не могла — девчачьим обзывала. То ли дело фамилия. До сих пор Корфом называет и никак иначе. Привык уже. А сейчас. Что-то не так. Что, Катя, что? Что ты хочешь мне сказать? И не спросить ведь. Наверняка, слушают. Значит…

— Как ты? — на выдохе. И чтобы не выдать собственной злости и отчаяния, тлеющего вместе с сигаретой. А она молчит. И, кажется, будто плачет. Да что же это? — Катя?

А она отвечает холодно, убедить пытается, что все у нее хорошо. И злость скрипит на зубах, прорывается.

— Кто, Катя? Скажи мне, кто? Имя, прозвище. Что угодно! Катя!

— Ты ослеп, Крис, и не замечаешь меня, — почти шепотом. — Ничего не замечаешь. Давно. Как тот тигр на арене.

Что за чушь? И хлесткий звук в трубке режет слух, как удар. Убью, тварь!

— Не трогай ее! — ору в трубку. И ярость рвет на части. Бью кулаком в подоконник. Пепельница слетает на пол, разбивается. По паркету рассыпается пепел.

Плаха материализуется рядом. Показывает, чтобы тянул разговор. Отследить пытается? Только вряд ли меня надолго хватит. Но попытка — не пытка. Пусть использует все возможные средства. Вдох. Выдох. И выслушать условия.

— Через два дня тебе позвонит девушка. Представится Алиной и передаст от меня привет. Ты заключишь с ней выгодную сделку, в результате которой ты назначишь ее куратором твоих европейских филиалов. А еще через месяц у вас должна состояться пышная свадьба. Вы подпишете брачный контракт…

Все-таки бизнес?

— По которому я отпишу счастливой невесте все свое состояние, — мрачно перебиваю. — Нехило, однако, — и облегчение глушит злость. Значит, дело не в Кате. Значит, она будет жить. Это хорошо. — Только к чему такие сложности? Давай, я сразу перепишу бизнес на эту Алину и дело с концом.

Я действительно могу это сделать и даже жалеть не буду — сейчас мне нахрен не нужен весь этот бизнес. Только Катя. Живая и здоровая рядом. А деньги заработаю как-нибудь. Первый раз, что ли. Но Кате не нравится моя идея.

— Нет, так не пойдет, — возражает она. Не своим голосом, чужими словами. — Все должно выглядеть естественно.

И я не сдерживаюсь, смеюсь нервно, зажимая рот кулаком.

— Естественно? То есть, по-твоему, мой нежданный уход из бизнеса будет выглядеть естественно? — понимаю, что ей все равно. Что не ей нужна вся эта игра. Понимаю, но не могу сдержаться. Он ведь тоже слышит стопроцентно. А Плаха пусть пытается, хотя сам не верит в эту затею. — Естественно, что вместо Марка я отдам все какой-то безмозглой кукле?

— Ну ты же никогда не любил этим заниматься, — и тон ее меняется, ломается как лед под ногами. — А Марку никогда это не нужно было, — слышу дрожь в голосе. — Крис, пожалуйста, — не верит мне. Думает, я ее брошу. Дурочка. — Я…я не хочу умирать.

Опускаю руку с телефоном, стискиваю зубы, и пальцы немеют в сжатом кулаке. Дышать. Сейчас главное дышать. И я дышу. Сквозь боль и огонь в горле. Дышу. Вдох.

— А ты и не умрешь, Катя. Верь мне, — на выдохе. — Только все так быстро не делается. Тебе ли не знать. Мне нужно время. И как я должен объяснить появление этой Алины. Кто она? Откуда? — выравниваю голос. Он должен поверить, что ради Кати я готов на все. Готов сотрудничать. Все правильно. Правильно? Но пауза в трубке напрягает. Смотрю на Плаху, тот лишь качает головой. Злится. Мечется по комнате, как зверь в клетке. От собственного бессилия. Ничего, мы все равно справимся.

— Крис, тебя же никогда не волновало мнение других. Ты же можешь все, — уговаривает Катя. Тоже что-то почувствовала? Что же у них там происходит?

— Я знаю, сейчас ты пытаешься отследить мой звонок, — усмехаюсь проницательности похитителя, использующего Катю переговорщиком, — хоть это и глупо, — и это я понимаю, как, впрочем, и Плаха. — Но ты сам напросился. На твою почту только что пришло письмо. Если ты не сделаешь все, как он хочет, — еще одна уловка? — она умрет. До связи.

И тишина в трубке.

— Прости, Самурай, — Плаха сжимает плечо.

— Ты рассчитывал на другое? — друг отрицательно качает головой.

Вот и я не рассчитывал. Было бы слишком просто. На телефоне открываю почтовый ящик. Одно входящее, а в нем — две фотографии. Первая — свидетельство о рождении. Имя ребенка, родители. В графе отец мое имя. Что за ерунда? Всматриваюсь. Все правильно. Мать: Ямпольская Ирена Давыдовна. Отец: Ямпольский Кристиан Давыдович. И дата рождения. Запоминаю каждую цифру. И только потом открываю второй снимок. На нем озорная девчонка лет двенадцати. Темные кудрявые волосы собраны в хвост. Светлая улыбка и маленькая ямочка на левой щеке. Девочка сидит на старых качелях и смотрит на меня взрослым взглядом.

Дыхание перекрывает. Что за хрень? Эта девочка…Точная копия Катьки в детстве, только глаза серые, с рыжей окантовкой. Мои? Всматриваюсь в снимок. И голову слегка наклонила, смотрит внимательно. А в памяти всплывают Катькины слова: «У тебя глаза красивлющие: как будто солнце спряталось за тучами. Но оно есть, солнце в твоих глазах».

— Самурай, только не говори, что это…

Поднимаю глаза на растерянного друга. И снова на фото. Девочка, маленькая девочка, так похожая на Катю. И ямочки смешные. Прикрываю глаза и ощущаю, как теплые пальцы касаются моей щеки. Открываю глаза и всматриваюсь в собственное отражение в оконном стекле. Кривлю губы в улыбке, и на левой щеке проступает ямочка. Как у девочки. И глаза. Редкие, как у меня. Мои глаза. Качаю головой. Я не могу. Нет. Этого не может быть. Катя не могла. Нет. Она бы никогда так со мной не поступила. Осторожно кладу телефон на подоконник. Встаю, сжимая кулаки. Нет. Она не могла. Нет. Я не верю, нет. И воздуха не хватает. Легкие горят, и сердце ломает ребра. А я места себе не нахожу. Растираю лицо ладонями, ерошу волосы. Пульс барабанит в висках, а перед глазами улыбчивое лицо девочки и дата ее рождения. Все сходилось.

— Нет, — кулак врезается в стеклянную столешницу. Боль взрезает мышцы, осколками вгрызается в кожу, темными каплями опадает на осколки.

— Самурай, — рука ложится на плечо. Стряхиваю ее резким движением.

— Уйди, — рычу, тяжело дыша. — Уходи!

Плаха отступает. Через минуту хлопает входная дверь, а я падаю на колени, роняю голову на ладони. И ору. Зажимаю ладонями рот, давя крик. Ору. И боль выворачивает наизнанку. Она родилась в католическое Рождество, как я. И жива. Жива! Что это? Насмешка или подарок? Что это, черт подери!?

Вдох. Выдох. Поднимаюсь. Ноги не слушаются. Ватные. И в ушах звон битого стекла. Отряхиваюсь. Бреду в ванную. Сую голову под кран. Ледяная вода обжигает, но дарит ясность. Сажусь на холодный кафель, затылком прислоняюсь к стене.

Я вернулся в марте. Прожил у Кати месяц. За это время у нас был секс лишь однажды. Потом я ушел. А она…Она же приходила ко мне. Уже после. Просто приходила. Ничего не спрашивала. А я, придурок, замуж ее отправил. Тогда она мне ничего не сказала. Не знала или не было тогда никакой беременности?

Вот только перед глазами та девочка стоит. Маша, кажется. И она есть. И Катя рассказывала о ней, вернее о ее смерти. А она, выходит жива и Катя мне соврала тогда? Зачем? Боялась? А эта Маша – моя дочь? Моя? И она сейчас у этого ублюдка, кем бы он ни был. Злость душит. Ее нужно найти. Найти раньше, чем явится эта Алина.

Перевязываю руку, возвращаюсь в гостиную, к разбросанным на полу листкам. Закуриваю. И не замечаю, как за окном сгущаются сумерки, а в дверь звонят. Открывать не хочется, но в унисон дверному звенит телефонный, высвечивая имя брата, и я тащусь к двери и открываю. На пороге Марк с Алисой.

Возвращаюсь обратно. Слова не вяжутся в единое целое. Все бессмысленно. Но ведь должен быть какой-то смысл во всем этом. Должен ведь?! Закуриваю снова.

Стекло хрустит под ногами.

— Крис, что у тебя здесь творится? — Марк хмурится. Я и сам не прочь узнать, что у меня творится. Как так вышло, что Катя скрывала от меня мою дочь двенадцать лет? Почему? Почему не сказала еще тогда? Почему не нашла меня потом, когда узнала? Зачем соврала о ее смерти?

Сизый дым заполняет легкие, туманит разум.

— А я знаю эту песню, — звонкий голос Алисы встревает в серый туман.

— Песню? Какую?

Она протягивает мне помятый листок. Всматриваюсь в строки о грустном клоуне, слезах и маленькой девочке в заброшенном цирке.

— Я в универе для нее музыку писала. И я играла на скрипке, а Катя пела. У нее красивый голос. А песню эту Катя сама сочинила. Шутила еще, что она ею тигра укрощала.

— Тигра? — Марк изумленно смотрит на жену. — Какого тигра?

Зато я, похоже, знаю, какого. Только что это дает?

— Понятия не имею, — отвечает тем временем Алиса. — Она всегда отшучивалась. И странно это — Катя цирк и зоопарк терпеть не могла. Ни разу с курсом не ходила, хотя мы частенько бывали и там, и там.

— А о дочке она рассказывала?

Теперь чета Ямпольских смотрит на меня, как на идиота.

— О какой дочке? — изумляется Алиса. — Разве у Кати была дочь?

Киваю. Была и есть. Вопрос только, где она ее прятала, инсценировав смерть? Или же она сама верила, что дочь погибла? Тогда, выходит, смерть инсценировал кто-то другой? Муж? И если так, то зачем?

Алиса молчит недолго, а потом говорит уверенно.

— Катя жила в общаге вместе с нами. И никакой дочери у нее не было. Ты что? Она всегда была равнодушна к детям. Хотя… — она задумывается ненадолго, словно вспоминает что-то. — Мы однажды с курсом на выставку ходили детского искусства. Дети из детских домов выставляли свои работы. Так Катька тогда скупила все картины одной девочки. Маша Ярцева.

Маша, значит? Та девочка с фотографии тоже Маша. Совпадение или нет? Но если та Маша — дочь Кати, почему девочка жила в приюте? И…собственно, ту Машу-художницу и найти можно.

— А ты не помнишь, что за выставка была? Как называлась?

— Да ты что, столько лет прошло. Но я помню, что после той выставки Катя ожила как будто. До этого мы ее только силком вытягивали на лекции и не оставляли одну. Она уже потом рассказывала, что замужем была. И что даже с собой покончить пыталась. Мы тогда еще незнакомы были. Катя говорила, что ее спас лучший друг. Только я так никогда его и не видела. И кто он был…

— Я… — голос хрипнет, и сигарета дрожит в пальцах. — С того чертова моста Катю снял я.

И она тогда рассказала мне, что у нее дочь умерла. И жить она больше не хочет. А что она рассказывала подруге? И я спрашиваю.

— А почему — не рассказывала? Что привело ее на тот мост?

И снова отрицательное качание ошеломленной Алисы. Да и Марк, похоже, поражен не меньше. И в его черных глазах ярится злость. Наверное, дай ему волю — убил бы. Да и плевать. Не до него сейчас.

Стоп! Катя сказала, что я слеп, как тот тигр с арены. В моей жизни был только один тигр, что она видела, и одна арена. Но она не может быть там. Тогда где она? Где еще есть тигры и арены? Где? Напряжение скручивает в спираль позвоночник, и шрам снова зудит. Клоуны, тигр и арена. Ну конечно! Цирк!

И по имени она меня называла только когда боялась. И сегодня Катя неспроста называла меня по имени. Боится наверняка. Но про тигра напомнила, всколыхнула давнее прошлое не просто так. Понимает, где находится? Может быть. И если все так, как я думаю, то я тоже знаю, где она.

А еще нужно выяснить подробнее о ее муже. Тогда мне Плаха только фамилию называл. Денис Загорский был сыном компаньона Ямпольского. Удачливый и молодой бизнесмен. Мне он особо не нравился никогда, но Катя была с ним счастлива – сам видел – и меня это устроило тогда. Тогда мне показалось, что Денис влюблен. Я был рад за Катю. Но что-то не дает покоя, холодит затылок, острыми когтями режет внутри. Нужно навести справки об этом Загорском: где он, чем занимается и почему Катя сейчас не с ним. И если ее исчезновение его рук дело…

Додумать себе не даю. Смотрю на чету Ямпольских. Наверное, Марк понимает все по моему взгляду. Я очень хочу, чтобы они ушли и не видели меня сейчас. Сейчас я наверняка мало похожу на нормального человека. Сейчас мне нужно время, а его у меня не так уж и много. Всего…бросаю беглый взгляд на часы на запястье…всего сорок два часа.

— Будут новости — звони, ладно? — просит Марк уже в пороге. Киваю, хотя знаю — не позвоню. Не его это дело. Пусть со своей женой разбирается, а я со своей женщиной как-нибудь сам.

Марк уходит, а я набираю номер старой знакомой с другого телефона на случай, если мой основной действительно слушают. Она меня узнает по голосу, что избавляет от лишних объяснений. Хорошо, что разошлись мы спокойно, без претензий и обид. Но сейчас только она мне может помочь. Прошу выяснить, разводилась ли официально Ирена Ямпольская с Денисом Загорским. Называю год, когда они поженились. Она перезванивает через полтора часа, за которые я чуть не свихнулся, и говорит, что брак был действительно расторгнут. После перезваниваю Плахе.

Тот отвечает сразу.

— Егор, ты можешь пробить по своим каналам, где сейчас обитает Денис Загорский: чем дышит, с кем общается, жена, дети, бизнес? И еще мне нужно найти человека. Ребенка. Можешь?

— Про Загорского пробью. Думаешь, он?

— Не знаю, Егор. Но Катя была замужем за ним. Мало ли, вдруг бывшему муженьку захотелось отомстить за развод.

— А по поводу девочки, думаю, тебе лучше обратиться к кому-то, о ком никто не знает. Даже твоя Катя. Есть у тебя такие люди?

В этом Плаха прав. Чтобы не допустить утечки, Машку должен искать кто-то со стороны. И у меня есть такой человек. Я перезваниваю, назначаю встречу.

Она встречает меня в собственном кабинете — пожалуй, самое надежное место для ожидаемого разговора.

— Привет, куколка, — присаживаюсь в кресло напротив.

— Ну привет, — она улыбается, а в серо-голубых глазах роятся вопросы и тень восторга. — Шикарно выглядишь.

Я лишь хмыкаю в ответ. Шикарным мой помятый вид даже с натяжкой не назвать.

— Ты прав, выглядишь отвратительно, — фыркает она, откидываясь на спинку кресла и демонстрируя идеальное тело, упакованное в белоснежный брючный костюм. — Зачем пожаловал?

— Мне нужна твоя помощь.

— Серьезно? Тебе? Помощь? — она откровенно веселится. — С чего вдруг самому-самому Ямпольскому понадобилась помощь простых смертных?

— Потому что только ты можешь мне помочь, — и кладу на стол фотографию Машки. Она подвигает снимок алым ноготком. На лице отражается удивление. — Ее зовут Маша Ярцева. Предположительно, ей двенадцать лет, но есть вероятность, что ее прячут под другим именем и возрастом. Лет восемь назад она принимала участие в выставке какой-то детской при педагогическом университете нашем. Художница.

— А что с этого будет мне? — и смотрит, слегка склонив голову набок.

— А что ты хочешь?

Она задумывается ненадолго, заправляет за ухо белую прядку, выпавшую из высокого хвоста. А я уже знаю ее ответ.

— Предположим, тебя. Что скажешь? — изгибает тонкую бровь.

— Я согласен, — даже не раздумываю. — С этой минуты я весь твой.

Дождь льет как из ведра. Я спрыгиваю с троллейбуса, прибавляю шаг. Почти бегу. Вода ползет за шиворот. И залатанные штаны промокли насквозь. Холодно. Ненавижу дождь! И этот город ненавижу! Поскорее бы добраться до подвала и пожрать нормально. Спасибо Плахе, нормальный пацан оказался. Если бы не он – подох бы с голодухи давно. Мачеха у него, правда, ведьма еще та – выгнала взашей и картошку чуть не отобрала. Могла бы, наверняка еще и пинка бы дала, и карманы вывернула. Плаха не дал. Плаху она не трогает. Наверняка, отца его боится. Тот у Плахи мировой мужик. И еды ему никогда не жалко. Прижимаю крепче картошку за пазухой. Газета шуршит под курткой, а картошка еще теплая. И почему-то хочется улыбаться. Перескакиваю через лужи. Пробегаю мимо мусорных баков. Ныряю под арку и налетаю на черный фургон. Отпрыгиваю, прижавшись к стене. Картошка рассыпается по дороге. Несколько закатывается под мусорный бак. Я падаю на колени, на ощупь шаря руками. В сапогах хлюпает вода. Ненавижу дождь! Спина промокла. Ненавижу эту куртку! Ползу к мусорному баку – осталась последняя картошина. Что-то гремит о бак, падает крышка, хлопает дверца. И фургон, стоявший у баков, рвет с места.

Выжидаю, пока стихнет гул мотора. Краюха хлеба к картошке не помешает. Здесь частенько выбрасывают отходы, а Плахина картошка есть не всегда. Распихиваю намокшие картофелины по карманам, застегиваю куртку, натягиваю капюшон. Выбираюсь из-под бака. Оглядываюсь – нет ли кого. Но дождь распугал всех бродяг. Вот и хорошо: мне больше будет. Поднимаю крышку бака, подтягиваюсь на руках и перемахиваю вовнутрь. Воняет. Одежду снова стирать придется. Выдох. Мешок лежит сверху: большой и слизкий. Разрываю, в проделанную дыру всовываю руку. И пальцы вязнут в чем-то тягучем, как жвачка. Гадость какая. Рукавом закрываю нос, а другую руку просовываю глубже. Ничего не понять, что там. И волосы будто. Кукуруза, что ли?

Забыл! У меня же фонарик есть! Зажимаю фонарик в зубах. Рву мешок в месте «волос». Из кармана достаю фонарик: он включается не сразу, приходится стукнуть пару раз по стенке бака. Слабый желтый луч на минуту ослепляет. Зажмуриваюсь. А когда снова открываю глаза – отпрыгиваю. Из черного мешка на меня смотрят девчоночьи глаза.

Крик тонет во рвоте. Я блюю тут же, сгибаясь пополам. И слезы текут по щекам. Дышу часто. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Нужно сваливать. Отыскиваю фонарик. Привычным движением зажимаю в зубах. Перекидываю ногу через стенку и оборачиваюсь. Сам не знаю почему. А глаза закрыты. Но они были открыты только что! Или показалось? Показалось. Наверняка, показалось. Не удерживаюсь и сваливаюсь на асфальт. Фонарик откатывается в сторону. Больно! Почти кричу, но закусываю рукав. Перекатываюсь на бок, потом на четвереньки, встаю. Медленно ковыляю отсюда. Нога болит. Но под аркой останавливаюсь. Нога болит сильно и задницу отбил наверняка. Чтоб им пусто было! И глаза девчоночьи покоя не дают. Синие-синие. Значит, все-таки открыты! А потом закрыты. И что это значит? Чухаю темечко. И стукаю себя по лбу: живая! Вот что это значит. Девчонка живая! И ей некому помочь! И если я сейчас свалю – она точно умрет.

Возвращаюсь обратно. Вот только как достать ее? Думай, Крис, думай. «Ты же голова, – как Плахин батя говорит, – смышленый малый».

Самая правильная мысль: позвать на помощь. Вот только кого сыщешь в районе, где кроме складов и гаражей и нет ничего? Да и кто поверит беспризорнику? Прогонят и всего. И хорошо если ментов не вызовут. Надо самому.

Снова залезаю в бак. Нога болит адски! Пытаюсь не орать. И блевать снова тянет. Дышу через раз. Блин! Фонарик! Фонарик выпал, когда я упал.

Снова на асфальт. Нога подворачивается, и я падаю на колени. Кашляю, заваливаюсь на бок, обнимаю колени. Так бы и лежать. Дышу. Сколько проходит времени – не знаю. И думаю только об одном: умри, умри. И я уйду. В теплый подвал, где отлежусь пару деньков. Умри, пожалуйста.

Нет. Нельзя. Тренер говорит, что нельзя бросать слабых. Он учит нас быть мужчинами. И если я уйду – он все узнает. Я видел, как с одного взгляда понял, что наш старший Генка сестру младшую лупит. Уважать перестал. Тренер так и сказал: «Ты не мужчина, Геннадий». И сам тренер никогда не бросал нас: всегда приютит, поможет. Нельзя мне уходить.

Медленно сажусь, нащупывая фонарик. Щелкаю. Работает. Выдох. Встаю. Не ступая на ногу, втягиваю себя в бак. Включаю фонарик. А у девчонки глаза снова открыты! Большие и точно синие, как летнее небо. Люблю лето. Летом тепло. И еды много: растет прямо на деревьях.

— Ты жива? — спрашиваю почему-то шепотом.

— По…мо… – еле слышно.

Придвигаюсь ближе. Лицо перепачкано темным, волосы спутались. И на щеке прилипло что-то.

— По… – дуновением по ладони. Замираю.

— Что? Говори? Ты же говорила?

Но девчонка молчит! Показалось?

Как там Плахин батя учил?

Зажмуриваюсь, вспоминая. Нащупать на шее артерию. Двумя пальцами, вроде. И тренер так говорил. Еще и друг на дружке отрабатывали. Не открывая глаз, щупаю. Не получается! Да где же этот пульс? А если его нет – это что значит? Ай, Плахин батя разберется. Надо только придумать, как вытащить ее отсюда. Или привести его сюда? Мотаю головой. Нельзя. Никто не должен знать, где я прячусь.

Девчонка тяжелая. Кое-как подгребаю под нее мусор. Сам вылезаю наружу. Из другого бака накидываю мусор. Перекладываю девчонку. А она молчит и смотрит все своими большими глазюками. Разрываю мешок, в который она замотана. Заворачиваю в свою ветровку. Так лучше. Киваю. С кучи мусора стягиваю девчонку на плечо. И иду. До остановки пару дворов пройти. Может, повезет, и встретиться кто.

— Ты только глаза не закрывай, слышишь меня? — говорю, а самому страшно: вдруг умрет. Она не может умереть. Теперь не может, когда я перестал быть трусом. — И умирать не вздумай. Ты не можешь уже умереть. Я же тебя спас. И я не трус. Я тебя спас. Погоди чуток. Уже скоро. Сейчас дотопаем до остановки, а там и Плахин дом недалеко. Плаха – он крутой. И батя у него крутой. Он таких как ты лечит. И тебя вылечит. А ты только глаза не закрывай.

Влезаю в пустой трамвай. Четыре остановки всего проехать. Я считаю каждую и радуюсь, что почти нет никого, кроме старушки-кондуктора и парочки, которые никого не замечают. Кондуктору последнюю монетку отдаю, что припрятал на всякий случай. Кондуктор взяла и два билетика выдала. И помощь не предложила. А я попросить струсил. Вдруг не поверит, выгонит. Девчонку отнимут, а меня в детдом отправят. А я должен ее донести. Должен. Иначе трусом так и останусь. А девчонка все смотрит на меня. И я говорю ей, как Плаха однажды вступился за меня.

— Нарвался я на шпану. Это такие пацаны злые. Ты вот поправишься, вырастешь красавицей, и будут к тебе такие приставать. А я защищать буду. Правда-правда. Ты только не спи. Так вот Плаха. Его вообще Егором зовут, а фамилия длинная очень. Ну я его Плахой и называю, мне так легче. В общем, Плаха уже тогда ходил на борьбу. Как раз домой шел с тренировки. И влез. Поколотили нас хорошо тогда, но и мы не лохи какие, отбились. Теперь дружим вот. Я после того случая к нему в секцию записался. Тренер сразу сказал, что жилистый я и стержень во мне есть.

А она все смотрит и молчит. И я не понимаю, где ей больно. Ей вообще больно? Наверняка. Она ведь такая хрупкая. Как печенье. Хрустящее и вкусное, каким меня всегда Плаха угощал. А в детдоме отбирали потом старшие. И трусом называли. А я не трус. И больше никому не отдам своего. Даже эту девчонку. Я ее нашел, значит, она моя.

До дома друга дохожу на злости больше, сил никаких. Ногу уже не чувствую. И вымок весь. Но главное – девчонку донес.

Плахин батя как увидел нас на пороге, засуетился. Вопросы задает. Звонит кому-то. Я отвечаю. Что знаю, то и говорю. И в больницу с ним еду. Я же обещал.

— Зовут ее как? Знаешь? – спрашивает Плахин батя.

— Печенька, – бормочу. Она и правда как печенье. Хрупкая такая, того и гляди раскрошится. И я держу ее за руку.

И в больнице не отпускаю. А она все смотрит. И ее спрашивают о чем-то, щупают, смотрят. А потом ее увозят. Я стою перед стеклянной дверью и смотрю, смотрю, смотрю. Плахин батя появляется нескоро. Уводит меня с собой. Чаю наливает.

— Все хорошо, Крис. Тебе поспать нужно. Ночь на дворе.

Тетенька какая-то меня переодевает, растирает чем-то вонючим. Становится жарко. А Печенька как? Я же ее спас. Почему Плахин батя молчит? Ничего не говорит о ней. Меня укладывают на диван, накрывают одеялом.

Я смотрю на него.

— Я ее спас, – шепчу. — Я же спас ее?

— Спас, – улыбается Плахин батя. — Ты ее спас. Она будет жить.

И я засыпаю, улыбаясь почему-то. Я ее спас. Я спас свою Печеньку…

Я просыпаюсь от шума: что-то гремит, тарахтит. Открываю глаза. На столе горит лампа. И никого. Сажусь, вытянув ноги. Улыбаюсь. Немного покалывает в пальцах – спал неудобно, но зато впервые за эти недели хорошо. Вывернутая нога забинтована и не болит совсем. И тепло. А на столе бутерброды с колбасой и сыром на тарелке. Беру один. Откусываю и зажмуриваюсь. Как вкусно! И чай, хоть и холодный, но сладкий-сладкий. Не замечаю, как тарелка и чашка пустеют.

— О, проснулся? – в дверях появляется Плахин батя. Злой. Я первый раз вижу его таким. И мне вдруг становится холодно. И уже знакомое желание сбежать подталкивает с дивана.

Но он останавливает одним взглядом. Опускаю глаза в чашку, где еще плавают чаинки.

— Ты должен вернуться в приют, – сухо говорит Плахин батя.

Мотаю головой. Снова вернуться к побоям и издевательствам? Никогда. Ни за что!

— Послушай, Крис, – садится рядом, трогает плечо. Я хочу вырваться, но не могу. — Если ты хочешь навещать девочку, ты должен вернуться. Понимаешь?

Киваю. Понимаю. Если я хочу заботиться о Печеньке – нужно самому иметь крышу над головой и быть всегда рядом с ней, если она окажется в приюте. Или когда ее найдут родители.

— А еще ты должен понимать, что у нее наверняка есть родители, которые ее ищут. И вполне возможно, что они не захотят, чтобы с ней общался…

— Беспризорник, – добавляю зло.

— Крис, ты хороший парень. Но ты должен понять, что в жизни не всегда получается так, как мы хотим. Ты спас девочку. Ты поступил правильно. И никто не запрещает тебе видеться с ней, приходить сюда. Никто, пока я отвечаю за нее. Но если найдутся ее родители – решать будут они. Понимаешь?

— Да, – почти шепотом. — И я очень хочу, чтобы у Печеньки были родители. Потому что…

Потому что ни за что не пожелаю этой малявке жизнь сироты и беспризорника. Слишком хорошо знаю, что это такое. Она не заслужила такой жизни.

Ответить я так и не успел: Плахиного батю срочно вызывают. Но наверняка он все понял. Он всегда все понимал правильно, даже Плаха так говорит.

На следующий день в больнице появляются хмурые дядьки с кожаными папками. Они задают вопросы, записывают каждое мое слово. И снова спрашивают о том, что я уже рассказал. Зачем? Пытаются поймать на вранье. Ни к чему. Мне нечего скрывать. А они не верят, смотрят хмуро. Потом уходят вместе с Плахиным батей. А через два дня, когда Печеньку переводят в палату, приходит другой мент и приводит с собой женщину в старом пальто. Она плачет постоянно и мнет помятый платок. А когда видит Печеньку – ревет горше и мотает головой: не она. За ней приводят еще и еще. Их много: тех, кто потерял ребенка. И никто не узнает в спящей Печеньке свою дочь. И я почему-то радуюсь этому. А Плахин батя наоборот мрачнеет. И я не понимаю почему? Просиживаю у своей подружки часами, рассказывая разные небылицы. И иногда даже кажется, что она меня слышит. А может, и правда слышит? Но Плахин батя лишь плечами пожимает. И говорит, что надеяться нужно. А я уверен – она проснется, обязательно. Она просто не хочет пока.

— В приют вернуться пришлось, – рассказываю Печеньке. Лицо ее заживать стало. Только губы синие-синие и щеки запали. Но она дышать стала сама. Плахин батя говорит – это прогресс. Вроде хорошо. Вздыхаю, усаживаясь на стул, и продолжаю: — Но меня почему-то даже не наказали. Так, сделали вид, будто и не убегал я. Только Борзый со своими шавками «темную» решили устроить. Но я им показал: не зря меня тренер учил быть всегда начеку, даже во сне. Вот, – и чувствую, как улыбаюсь, вспоминая, как повалил Борзого на лопатки. Как тот визжал, как свинья, а его шавки разбежались кто куда. — Зато не трогает больше никто.

А вечером появляется мрачный тип в дорогом костюме и каменным лицом. Он подходит к кровати, но смотрит не на Печеньку, а на меня. И под его взглядом неприятно и холодно. И спрятаться хочется. Но я выдерживаю. И тип склоняет голову, как будто честь отдает: я видел в старых фильмах, как военные честь отдают. И на парады частенько сбегал.

— Это Давид Ямпольский, – говорит Плахин батя, становясь рядом со мной. — Граф, – протягивает странным голосом. — У него дочь пропала три месяца назад.

Следователь в сером костюме топчется в коридоре.

— Он ее последняя надежда, понимаешь? – шепотом почти в ухо.

Киваю. Но почему-то не хочется, чтобы Печенька оказалась его дочкой. Этот каменный тип кажется никого не может любить. И взгляд у него нехороший. Уж лучше в приюте, чем с таким отцом. Это граф смотрит долго, а мне вдруг кажется, что и не на Печеньку глядит. И губы его кривятся, как будто дерьма сожрал.

А Плахин батя говорит что-то. Много говорит. И слова какие-то странные, незнакомые. И я ловлю каждое, запоминаю. А это граф стоит как каменный.

— Сэр Ямпольский, – Плахин батя трогает графа. — Скажите, возможно, у вашей дочери есть какие-то особые приметы: родинки, шрамы?

— Алмаз, – и голос у графа этого неприятный. — У моей дочери под кожей вшит алмаз. Чуть выше талии.

— У девочки удалена почка, но никаких алмазов в ней нет, мы бы заметили, – отвечает Плахин батя. — Возможно, его вырезали, когда почку удаляли. Еще приметы есть?

Плахин батя говорит ровно, совершенно не удивленный услышанным. Это каким уродом надо быть, чтобы родной дочери алмаз под кожу? Садист! Печенька не может быть его дочерью! Пожалуйста-пожалуйста. Я даже зажмуриваюсь.

— Как тебя зовут? – вдруг спрашивает граф, и голос его странно меняется, как будто мягче становится. Кто-то трогает осторожно. Я открываю глаза. Граф смотрит на Печеньку и в его взгляде странное что-то. — Так как тебя зовут? — переспрашивает ласково и поворачивает голову. Глаза блестят его. Отчего? Закрываю и открываю глаза. Граф изменился, будто камень расплавился, но я не поддаюсь – знаю все эти ласковые голоса, за которыми нет ничего, кроме жалящих ударов и обидных тычков. Сжимаю кулаки.

— Кристиан Корф, – выдыхаю смело.

Чьи-то руки ложатся на плечи, и над головой звучит голос Плахиного бати.

— Парень нашел девочку в мусорном баке и полгорода на руках нес.

— Герой, – улыбается граф. И в его синих, как у Печеньки, глазах проступают желтые точки. Точно солнце на летнем небе. — И что же ты здесь делаешь? Она ведь тебе чужая. Зачем ты здесь?

— Потому что она моя. Я ее нашел, значит моя. И я буду ее защищать.

— Похвально, – кивает граф. — А лет-то тебе сколько, герой?

— Говорят, двенадцать, – отвечаю, не отводя взгляд.

— Кто говорит? — и говорит, как со взрослым.

— Воспитатели.

— Так ты из приюта, значит. В бегах?

Лишь хмыкаю в ответ.

— И хочешь заботиться о…найденыше, – как споткнулся о камень. Киваю. Я не трус. И смогу защитить Печеньку. Пусть только живет. А то вон серая какая, как дороги после дождя. И не шелохнется совсем.

— Она просто спит, – Плахин батя. Снова киваю. Слишком долго спит. Прямо Спящая красавица из девчачих сказок.

— Клянешься? – и протягивает руку.

Пожатие крепкое.

— Даю слово, – отвечаю, как тренер наш, по-взрослому.

А граф хлопает меня по плечу.

— Это не моя дочь, – бросает сухо. — Это… – и смотрит на меня, словно ждет чего-то.

— В приюте Святой Марии говорят, – вмешивается в разговор следователь, – что девочка похожа на их беглянку. Она появилась у них несколько месяцев назад. И все время молчит и бегает. Они даже имени ее не знают. Кухарка сказала, Мотыльком ее называет, мол, та вечно к огню лезет, как, – захрустели листы бумаги, – как привороженная, вот.

Теперь кивает граф и оборачивается к следователю.

— Я полагаю, что после выздоровления девочка сможет жить в приюте вместе с Крисом, – не спрашивает, приказывает.

— Думаю, можно устроить, если вы посодействуете, конечно.

— Я посодействую, – усмехается граф и выходит из палаты. Я выхожу последним, потому что Печеньке нужно отдыхать. Так Плахин батя говорит. А еще ей бутылочку меняют с лекарством.

Граф снова смотрит на меня. И я тоже смотрю в глаза. Пусть знает – не боюсь я его.

— Только смотри, Крис Корф, ты дал слово, – и в голосе угроза.

Я лишь коротко киваю.

— Александр Глебович, – Плахиному бате, – минутку не уделите?

— Пройдемте в ординаторскую.

Они уходят, будто и не было. Я сажусь на стул, разжимаю кулаки. Пальцы дрожат, а на ладонях – красные следы ногтей. Вдох. Выдох. Вытираю руки о штаны. Сижу так некоторое время. Встаю, смотрю на Печеньку. Совсем малявка. Ее из-за всех этих приборов и не видно совсем. А я дал слово беречь ее. Теперь некуда деваться – придется защищать. Я сумею.

Тетя Нина, главная медсестра, подходит ко мне и смотрит так жалостливо, что становится обидно. Чего меня жалеть? А еще я знаю, как они все перешептываются, что Печенька умрет.

Но я-то знаю. Она не умрет!

Разворачиваюсь и несусь по коридору к лифту, поворот, к лестнице. Вниз. На улицу. Под промозглый дождь.

Не умрет! Не умрет! Я ее защищать буду. Даже от смерти буду. И гадов тех, что выбросили ее, не прощу. Каждого найду. Отомщу. Обязательно отомщу.

А Печенька не умрет! Я не позволю! Она должна жить. Малявка ведь еще. Она еще не видела ничего. Даже цветов этих синих, что ползут по бордюру, наверняка не видела. А надо, чтобы увидела.

Улыбаясь новой идее, приседаю на корточки и рву цветы. Оглядываясь, как воришка, выдираю их, и прячу под куртку. Возвращаюсь в больницу. Цветы пахнут нестерпимо, что чихать хочется и нос чешется. Но я сдерживаюсь, проскальзываю мимо ординаторской, откуда слышны мужские голоса, и поста с сестрой, которая предупреждает, чтобы я недолго. Ныряю в палату, где спит Печенька.

— Привет, – шепчу и кладу ей на живот цветы. Чихаю и шмыгаю носом. — Прости, – оступаю назад. — Просто…живи. А я…я цветы тебе каждый день таскать буду. Все клумбы обдеру. Только ты живи. Ладно?

Она молчит. Главное, чтобы услышала.

— Ну я пошел? Ты не волнуйся, я завтра еще приду. Ты ведь теперь совсем моя, Печенька.

И я уже собираюсь уходить, как вдруг она открывает глаза. И смотрит. На цветы смотрит. И в ее синих глазах появляется то же, что и в графских – узнавание.

— А как меня зовут? — спрашивает тихо Печенька, когда мы выходим на прогулку. Зима уже прислала морозы. Скоро выпадет снег. Я смотрю на малявку, сидящую в инвалидном кресле. Ноги ее закутаны одеялом. Говорят, она никогда не сможет ходить. А еще она все время молчит. Два месяца как. Вздыхаю. Качу ее по дорожке. Плахин батя впервые разрешил нам погулять вдвоем, без сопровождения медсестры. И вдруг Печенька заговорила.

Я останавливаюсь, обхожу ее, смотрю сверху вниз. А она глядит куда-то за спину. Неужели показалось?

— Эй, Печенька, ты говоришь?

Она кивает. И не смотрит все равно.

— Нет, скажи.

— Что? – робкое в ответ. — Что сказать?

— Ты все-таки говоришь, – выдыхаю радостно. — Говоришь!

Хватаю коляску, поставив ее на два колеса, и кружусь на месте. Печенька визжит. А я хохочу.

Никто не верил, что это случится. Запыхавшись, приседаю напротив, беру ее за руку.

— Ты почему молчала?

Пожимает плечами.

— Я спала, – и щеки ее краснеют. А ручки-то холодные. Натягиваю на ее ладошки варежки. — Мне мама колыбельную пела и я спала.

— Ты помнишь маму? – цепляюсь за это, потому что не понимаю, о чем она толкует. Может, врачи разберутся. Все эти доктора, что день за днем осматривали и допрашивали Печеньку.

Она снова пожимает плечами.

— Голос ее помню. Она сказала, что мне пора вставать, и я проснулась. Но не знаю, как меня зовут. А ты знаешь?

Теперь пожимаю плечами я. Печенька грустнеет.

— Но это не беда. Знаешь, это даже круто, что у тебя нет имени.

— Почему?

— Ну… — подтягиваю коляску ближе, сам сажусь на скамейку. — Ты можешь сама его придумать. Вот какое тебе имя нравится?

— Не знаю. А тебе?

Задумываюсь. И тут же вспоминаю добродушную тетю Катю, повариху из детского дома, подкармливающую меня обалденными пирожками с мясом. Она частенько прятала меня от Борзого и воспитателей. И тепло становится. И я улыбаюсь отчего-то. Но Печеньке вряд ли приглянется моя история.

— Знаешь, я однажды книжку одну нашел. Хотел на растопку пустить. Зимой дело было, короче. Я тогда первый раз сбежал, на свалке жил. Она старая была, разорванная. Но интересная, знаешь. Короче, я читать и начал. Буквы тогда еще не все знал. Книжка эта моей азбукой стала. Ну вот и была там история про царицу одну Екатерину. Крутая тетка была. Сильная и храбрая. Прям как ты.

— Мне нравится, – улыбается Печенька. — Катя.

Мне тоже нравится. Катя. Катюша. Катенька. Красивое имя. И Печеньке оно очень идет, как и улыбка.

— Корф, – зовет она и смотрит просяще, как голодный кот. По имени все-таки не хочет, скривилась, когда первый раз услышала. Я-то ей много рассказывал о себе, а она лишь отмалчивалась до сегодня. — А ты мороженое можешь принести? Очень мороженого хочется…

Мороженое? Легко! Продуктовый магазин находится возле больницы. И мороженого там завались. Но вишневое – самое вкусное. Пробовал уже. В кармане находится пара монет. Печеньке хватит. Она ест, смешно морща нос и облизывая ладошки. Ест медленно, каждый кусочек рассасывая, как карамельку.

— Будешь?

Мотаю головой.

— Не спеши только. По чуть-чуть. А то горло заболит.

Она и не спешит. И на последний кусочек смотрит так, будто это последнее-распоследнее мороженое в ее жизни.

— Ешь, – поторапливаю, а то еще слез не хватает из-за какого-то мороженого. — Будет тебе еще мороженое. Сколько захочешь.

— Обещаешь?

— Даю слово.

И нет ничего лучше ее ответной улыбки и мокрого поцелуя в щеку.

А горло-таки у нее заболело.

— Ангина! – злится Плахин батя следующим утром. — Это же надо додуматься! Мороженое! Зимой! Вкусно было?

Печенька слабо кивает. Ей плохо совсем. Температура и разговаривать она совсем не может. И мне стыдно очень.

— Вот теперь лежи и подумай, как плохо не слушать старших, Катя Вишневская. Вишню любишь? Будешь Вишневская. Все. Ты, – хватает меня за шиворот как нашкодившего кота, — марш отсюда. И чтобы я тебя здесь не видел, пока она не поправится. Поймаю – подружку свою не увидишь вообще. Понял?

Киваю.

Меня хватает на полдня. За это время успел переделать всю работу в приюте: полы в комнате вымыл, в столовке отдежурил и даже похвалу от воспитательницы заслужил. Зима разгулялась, насыпала снега. Малышня уже и снеговика вылепила. И теперь радостно кружит по залитому во дворе приюта катку. А мне скучно. И думается, как там Печенька? Она ведь совсем одна там? Страдает. По моей вине, между прочим. И я не выдерживаю. После обеда сбегаю в город. И хоть попадет потом снова - плечо до сих пор болит после прошлого побега - но Печенька важнее. А я стерплю, не в первый раз. Бесцельно брожу по оживленным улочкам. Люди толкаются в магазинах в поисках подарков. Раскрасневшиеся и ничего не замечающие, ломятся в очередях за рождественскими распродажами. А в самом центре богатеи скупляются к ежегодному балу-маскараду во дворце Ямпольских. Магазинчики украшены цветными огоньками и сверкающими игрушками. Скоро Новый год. В приюте нарядят елку, и богатые дяденьки и тетеньки начнут раздавать подарки, улыбаться, а у самих в глазах одна брезгливость. На меня всегда так смотрят. Противно. Сплевываю себе под ноги. Иду. До больницы осталось совсем немного пройти. На пути попадается цветочный ларек. Витрина пестрит цветами. И лишь один из них так похож на Печеньку. Одиноко ютится в коричневом горшке, забитый роскошными букетами. Захожу в лавку. Продавщица не обращает на меня внимания. А я хватаю сиреневый цветок в горшке и рву со всех ног. Продавщица вылетает следом.

— Держите его! Вор! Держите! – орет она во след. Но никто не останавливает. И я теряюсь в толпе.

Прячу шар под курткой, не выпуская тонкую ленточку. По пожарной лестнице, что как раз рядом с окном Печеньки, взбираюсь на второй этаж. Смотрю через стекло.

Печенька спит и, кажется, будто и не дышит совсем. Бледная. А на лбу капли пота. Привязываю к зазубрине на подоконнике шарик так, чтобы ей было видно, когда проснется. И смотрю, повиснув на лестнице. Воспитатели поговаривают, что ее отправят в дом инвалидов, в тот самый приют Святой Марии, о котором говорил следак с графом. Все потому, что в обычном приюте ей нельзя: нет ни условий, ни людей, чтобы ухаживать за ней. А я не в счет. Сам еще ребенок. Только я все равно ее не брошу! Ей нельзя самой! Одной нельзя. Она же такая беззащитная. Малявка. Сжимаю кулаки и спускаюсь вниз, где уже поджидает Плахин батя.

Тот качает головой сердито.

— И чего это за выходки, а? А если бы сорвался?

Опускаю глаза, переступаю ногами.

— Ох и дурень, — и не понять: одобряет или осуждает.

— Дядь Саш, заберите Катю, — выдаю хрипло. — Пожалуйста. Вы же можете. Вам же отдадут. У вас семья. А ей семья нужна, понимаете.

— Крис…

— Она не сможет одна, понимаете. Пожалуйста… Пожалуйста…

— Крис, — Плахин батя обнимает за плечи. — Все будет хорошо. У Кати будет семья. Я тебе обещаю.

…Не сдержал обещания — умер. Через неделю после. Разбился на машине. И Катю так и не забрал. А ведь обещал. И непонятная злость мешает дышать. А Печенька храбрится, щебечет о всяких пустяках.

Сегодня ее забирают в приют. Сегодня ее заберут от меня. А я все никак не могу придумать, как сбежать. Планы рушатся один за одним. Нам не дают побыть вдвоем. Рядом все время люди: то медики, то эти, из приюта. И снег белыми хлопьями падает с неба.

— А у меня сегодня день рождения, — говорю, чтобы не думать о предстоящей разлуке.

— Правда или ты специально, чтобы я не плакала? Так я и не буду. Честно-честно, — а у самой слезы вместо снега по щекам.

— Когда меня нашли, в пеленках была записка, — варежкой вытираю ее щеки, улыбаюсь. — На ней фамилия и дата рождения. Я родился в рождество, двадцать пятого декабря.

— Поздравляю, — улыбается она робко и вдруг суетится. — А у меня даже подарка нет для тебя. Я же не знала. Почему ты раньше ничего не сказал? Я бы придумала что-нибудь…Я бы…

— Я твои рисунки заберу, можно? И приезжать к тебе буду.

— Конечно. Я дарю их тебе.

И протягивает потрепанную папку с рисунками. Она рисовать начала после ангины. Плахин батя ей карандаши и бумагу принес. У нее здорово получалось: цветы там всякие, птички. Они будут напоминать мне о ней. А я…я найду способ с ней увидеться. Обязательно.

И я сбегаю после первого письма Печеньки, где неуверенным детским почерком на конверте выведен адрес дома инвалидов. Она не жалуется, но ей там плохо. Я знаю! Без меня плохо. И вытащить из кармана кошелек – дело легкое. А мне много и не надо, только чтобы на билет хватило. И электричка тарахтит колесами по рельсам. А мимо пробегают дома, деревья, платформы. И я считаю каждую, внимательно слушаю голос в динамике, объявляющем станции. И все-таки чуть не пропускаю нужную. Выпрыгиваю из вагона в последний момент.

И тут же попадаю в снежный вихрь: снег забивается в нос, лезет в рот, налипает на ресницы. Ничего не видно! Еще и темнеет так быстро, что становится не по себе. И я прячусь в старом здании вокзала. Растираю руки, дышу на них. А внутри пусто. Подхожу к кассе, у недовольной тетки спрашиваю, как добраться до дома инвалидов. Она смотрит как-то странно и головой качает. Оказывается, туда ходит автобус, вот только я опоздал на последний. И следующий будет аж завтра. Спрятав нос в воротнике куртки, сажусь переждать ночь. Но злой мент выгоняет на улицу, ругается и грозится отправить в «приемник», но я туда не хочу. Я уже там был. Оттуда сразу в детдом отправят, а я должен добраться до Печеньки. Выхожу на дорогу. Ветер толкает в спину, а в лицо – снег. Колючий и холодный. И я замерзаю почти сразу. Кутаюсь в куртку и иду. Впереди ничего не видно. Огромная машина выныривает из метели. Я отпрыгиваю в сторону и валюсь в снег. Падаю на что-то твердое. Как же больно! Зажмуриваюсь, скручиваюсь клубком.

— Эй… - кто-то зовет глухо. — Господи, да ты же ребенок совсем. — Голос мягкий. И руки теплые ощупывают. И боль куда-то пропадает. Я вздрагиваю, не открывая глаз пытаюсь отползти. Но меня останавливают. — Да погоди ты. Я не причиню тебе вреда.

И я почему-то верю. Открываю глаза. Снег по-прежнему сыпется, как манка. А среди него на меня смотрит женщина. Она улыбается и протягивает мне руку. Помогает подняться, но нога подворачивается. Больно!

— Болит? Где? — спрашивает женщина. Она ведет меня до машины. Дорогущий джип мигает фарами.

— Не волнуйтесь. Жить буду, — огрызаюсь. Вырываюсь и иду вперед вдоль дороги. Нога болит, и наступать на нее невыносимо.

— Замерзнешь же! — доносится вдогонку.

— Послушай, — она идет следом, уговаривает. — Позволь мне помочь тебе. Я врач. Я осмотрю тебя и отвезу, куда скажешь. Да остановись же ты!

Она загораживает мне дорогу.

— У меня сын такой же как ты упрямец. Его Марком зовут. А я – Юлия Антоновна. Но если хочешь, можешь меня Юлей звать.

И руку мне протягивает. Пальцы тонкие, как у Печеньки. Оборачиваюсь на машину. Стемнело уже совсем. И вряд ли ночью меня пустят к Кате. А тетка вроде не опасная. Может, и правда подвезет?

— Крис, — пожимаю ее ладонь. И она тут же тянет меня в машину. Я хромаю и почти прыгаю из-за боли в ноге. Юля усаживает меня в машину, приседает на корточки и быстро, но осторожно ощупывает ногу. В самом низу больно так, что в глазах темнеет. Сжимаю кулаки.

— Тебе сейчас ходить нельзя. Отлежаться лучше пару деньков. Ушиб – штука опасная. Нога может распухнуть, что месяц ходить не сможешь. Как же ты тут оказался, Крис? Один. Ночью. А? Родители твои где?

Самому узнать охота. Но не рассказывать же ей, кто я и зачем здесь. Сдаст еще в «приемник».

— Дома, наверное. Мы поссорились. Я и ушел из дому. Сел в электричку, сошел на первой попавшейся станции. И вот…

— Заблудился?

Киваю. А она смотрит внимательно, аж стремно. Оценивает, вру я или нет.

— Что же вы бестолковые такие, — качает головой и захлопывает заднюю дверцу. Сама за руль садится. — Родители наверняка волнуются. С ног сбились, ищут тебя. Говори адрес. Я отвезу.

— Не поеду я домой. Не нужен я им, — врать так врать, чего уж.

— А может ты не от родителей сбежал, а? — и снова так смотрит странно, что хочется все ей выложить как на духу.

Пожимаю плечами. Пусть что хочет, то и думает. Правду я ей все равно не скажу.

— Ладно. Не хочешь правду говорить – твое дело, — мысли читает, что ли? — Но я думаю, что ты из приюта сбежал. Верно?

Говорит, что я могу ничего не говорить, а сама выспрашивает. Отворачиваюсь и не отвечаю.

— Значит, все-таки из приюта, — соглашается сама с собой. Хотя мне какая разница-то? Вздыхаю.

— Мне обратно нельзя, — заговариваю тихо. — Я к сестре приехал.

Юля поворачивается ко мне, смотрит внимательно. Я вдруг вижу, какие у нее добрые глаза. Как у тети Кати из нашей столовки. Она вот тоже всегда так на меня смотрит – по-доброму.

— К сестре, говоришь? — хмурится. — Ладно, поступим так. Переночуешь у меня. А утром поговорим. Идет?

— А не боитесь? Беспризорника в дом тащите. Вдруг украду чего-нибудь.

— Не украдешь, — уверенно возражает она. Так, будто каждый день помогает таким, как я.

И что мне делать теперь? Хмурюсь, обдумываю варианты. А вдруг она живет далеко? И как мне потом искать Печеньку?

— Не переживай, я тебя не съем. Да и живу недалеко. Так что утром отвезу тебя к сестре, если расскажешь, куда. Но если ты против – я тебя не держу. Иди куда шел.

Вот это да! Сама же только что уговаривала пойти с ней. А теперь выгоняет? Обозлившись, открываю дверцу и задыхаюсь холодным ветром. Идти ночью самому в метель – гиблое дело. Окоченею – кто тогда за Печенькой присмотрит. Захлопываю дверцу. Юля слабо улыбается.

— Вот и славно, — и заводит машину.

Она и правда живет недалеко. Всего пять минут на машине – засекаю по часам на приборной панели – и два поворота: направо в пролесок с трассы, и снова направо к дому.

У нее тепло и печка топится. Огонь в ней выплясывает что-то. Сижу на табуретке, смотрю на пламя. Юля разговаривает со мной. Что-то рассказывает. О сыне, который так на меня похож. Говорит и говорит.

— А где он? — спрашиваю, и она вдруг замолкает, смотрит на огонь. Но так и не отвечает на мой вопрос. Усаживает за стол, пытается кормить. Но есть совершенно не хочется. И я сербаю горячий суп, чтобы не расстраивать Юлю. Мне кажется – она хорошая. А потом кто-то стучится в дверь. В такую-то погоду! Она выходит на улицу, в снежную завируху. А я отодвигаю тарелку и встаю. Изучаю просторную комнату: стол, шкаф, диван. Ничего особенного. В следующей комнате только кровать и тумбочка. Третья вообще пустая. Странно. Дом будто нежилой, хотя в нем тепло и пахнет выпечкой. Вхожу в комнату с кроватью. Пахнет чистотой. На окне тонкие занавески, а на тумбочке лежит что-то плотное, как картон. Оглядываюсь, прислушиваюсь к голосу на улице: Юля все еще разговаривает с кем-то. Ссорится!

А я беру кусочек картона и выхожу на свет. У меня в руках фотография, а на ней…Не может быть! На фотографии хмурый пацан держит на плечах улыбчивую малявку. И она так похожа на мою Печеньку, что в горле пересыхает. Не может быть!

Хлопает дверь. Роняю фотографию, но тут же поднимаю. Быстро кладу обратно и возвращаюсь за стол, но в дверях сталкиваюсь с Юлей. Она расстроена и даже кажется, плачет.

— Я тебе постелю здесь, возле печки, хорошо?

Киваю.

— Ты ничего не бойся, Крис. Все будет хорошо.

Спорный вопрос. Кому хорошо? У нее наверняка, а у нас с Печенькой – вряд ли. В детдомах хорошо не бывает. Но я не возражаю, снова киваю.

Она укладывает меня на диване. Но я не сплю. Не привык спать в незнакомых местах. Смотрю в потолок и думаю. Вспоминаю ту фотографию и ничего не понимаю. Если тот пацан – сын Юли, то кто тогда та девочка, так похожая на Печеньку? На обороте фотографии написано: «Марк и Ирена. 16 июля». Получается, Ирена – это настоящее имя Печеньки? Вздыхаю. Тру лицо. Подхожу к печке. Огонь стух, лишь тлеет по чуть-чуть, но все равно тепло очень. Даже жарко. Сажусь рядом, прислонившись к теплому боку, и не замечаю, как задремываю.

А утром шум, громкие голоса. Подскакиваю и тут же шиплю от боли в ноги. Выглядываю в окно: Юля ругается с каким-то дядькой. Тот кажется мне знакомым. Хмурюсь, пытаясь вспомнить. И когда он замечает меня – вспоминаю графа.

Злой, он влетает в дом, хватает меня за шкирку, вытягивает на улицу, едва дав обуться. Юля кричит. Я брыкаюсь. Но граф сильнее. Вталкивает меня в свою машину, садится за руль и рвет с места, оставляя позади брызги снега и Юлю.

Я растираю ноющую ногу, натягиваю куртку. Граф молчит. И я молчу, только запоминаю дорогу. Днем она совсем другая: не мрачная, сверкающая разноцветным снегом, засыпавшим зеленые елки.

Граф тормозит на автобусной остановке, вылезает из машины. Я тоже выбираюсь на улицу, пока граф не вытащил силой. Кутаюсь в куртку, переступаю с ноги на ногу, пережидая боль.

— Через полчаса будет автобус. Доедешь до конечной. Ты же в приют приехал, верно?

— Почему вы так ненавидите ее? Она же ваша.

Граф щурится, сжимает кулаки. Злится. Я отступаю назад.

— Я очень надеюсь, что больше не увижу ни тебя, ни ее. Иначе в один прекрасный день она просто исчезнет. Понял?

Как тут не понять? Мне все понятно. Только я теперь не отступлю. Пусть этот граф думает, что победил. Он не один у Печеньки. Есть еще Юля. И я найду способ вернуть Кате семью.

Граф дожидается, пока я сяду в автобус, и еще долго курит на остановке. Я выхожу на конечной. У водителя спрашиваю, как дойти до приюта. Тот кивает в сторону леса, где за верхушками елок виднеется серая крыша.

За высоким забором огромный двор. Сейчас он пуст. Обхожу территорию по-над забором, ищу лаз. Не может быть, чтобы его не было. И я нахожу. Со стороны леса в заборе нет нескольких прутьев. Протискиваюсь в дыру. Ногой цепляюсь за что-то, падаю на колени в холодный снег. Больно! И слезы из глаз. Лежу немного, поскуливая. Загребаю снега, жую. Зубы сводит. Перестаю плакать. Поднимаюсь. Нога болит, будто гвоздем тыкают. Я однажды наступил на огромный ржавый гвоздь – на пятке шрам остался. Мне тогда уколов кучу кололи, а воспитательница причитала, что от меня одни неприятности. Я потом долго на пятку ступить не мог – ходил, как балерина на носочках.

Здание детдома старое, с темными пятнами на боках. Медленно обхожу его, заглядываю в окна, ищу свою Печеньку. Дергаю трухлявые рамы – может, повезет, и я внутрь проберусь. Но все законопачено наглухо. От обиды снова лезут слезы. И вдруг я вижу ее! Она сидит в инвалидном кресле у окна. На коленях у нее альбом, на подоконнике краски, а кончик кисточки она закусила. Касаюсь ладонями стекла, улыбаюсь непослушными от холода губами – все-таки я страшно замерз. Стучу тихонько. Она вздрагивает, роняет кисточку и смотрит на меня. Сначала не верит, а потом улыбается счастливо. Льнет к стеклу, говорит что-то. А потом вдруг начинает суетиться, просит не уходить и исчезает из виду. Да и куда мне идти? Замерз так, что зуб на зуб не попадает. Сползаю по стене на снег. Кутаюсь в куртку. И жду, жду, жду. Не знаю, сколько проходит времени, как из-за угла появляется хмурая тетка. Она ведет меня внутрь. Там тепло. Она ничего не спрашивает. Усаживает в большой столовой, ставит миску с кашей и чашку с горячим чаем. Наверняка уже граф предупредил. Пусть. Я ем молча. От чая становится хорошо.

А потом привозят Печеньку. Синие глаза блестят от слез. Она улыбается.

— Корф, — только и говорит. Ждет, пока тетка оставляет нас одних. А потом дергает меня за рукав. И я обнимаю ее крепко-крепко. Она вцепляется в мою куртку и ревет.

— Все хорошо, Печенька, — глажу ее по спине, волосам. Они совсем короткие. Обрезали. И злость сводит скулы. — Не плачь. Я рядом. И больше никуда не денусь. Слышишь?

Заглядываю в ее бледное личико. Она растирает слезы по раскрасневшимся щекам, не отпускает моих заледеневших пальцев. И смотрит, смотрит. Будто запомнить хочет.

— Верь мне, Печенька. Все будет хорошо, — пытаюсь улыбнуться.

— Я верю, — всхлипывает она.

— Ну и кем я должен быть на этот раз? – стягиваю куртку и беру со стола чашку с кофе, принесенную пару минут назад секретарем. — Бдительным телохранителем или неуемным бывшим?

Все это время моя собеседница не произносит ни звука, только пристально рассматривает фотографию.

— Кто эта девочка, Крис? – спрашивает чуть дрогнувшим голосом, но не смотрит на меня.

— А что? – отпиваю еще горячий кофе.

— Просто ты так легко согласился, – слегка пожимает плечами. — Всегда все сто раз обдумываешь, взвешиваешь, а тут не раздумывая: «Я весь твой». Значит, эта девочка много для тебя значит. Или не она, а кто-то ей близкий.

Ее мать, да и девочка. Только как это объяснить взбалмошной и избалованной дочке богатых родителей?

— В который раз убеждаюсь, что ты не зря выбрала свою профессию, – усмехаюсь, отвечая совсем не то.

— Ты не ответил.

— Полагаю, это моя дочь, – и снова глоток кофе под ошеломленный взгляд серо-голубых глаз. — А ты сама займешься или отцу позвонишь?

Она встает из-за стола, садится рядом со мной, кладет голову на плечо. От нее едва уловимо пахнет жасмином.

— Все так серьезно, братик? — в голосе сочувствие.

— Я не знаю, Карин, – слова даются непросто. Не так и легко, оказывается, признавать свою беспомощность. — Но сам я не справлюсь. Но если ты не можешь или…

— Фи, – и кулачком бьет в плечо. Охаю от неожиданности и проливаю на себя кофе.

— Карина! – прожигаю ее гневным взглядом.

— Ничего, постираешь, – бросает небрежно, не поддаваясь на мою злость. Стягивает резинку, пропускает меж пальцев волосы. — Я думала, для тебя семья – это святое.

— Так и есть, – соглашаюсь, не совсем понимая, к чему она клонит.

Моей семьей всегда была Катя. А сейчас ее нет. И ощущение, будто из меня кусок выдрали. Больно до судорог. И на месте не усидеть. Потому и приехал, а не позвонил. В квартире я сойду с ума. Да и слежку не мешало проверить. «Хвоста» не притянул, а проверил не единожды.

— Так вот для меня, знаешь ли, семья тоже не пустой звук, – злится. — А ты, – снова толкает в плечо, – моя семья. И эта девочка тоже. И я все и всегда могу для своих близких. Уяснил?

Киваю, улыбаясь, и притягиваю Карину к себе. Как же я забыл, что с недавних пор эта взбалмошная и избалованная девчонка тоже моя семья. Родная сестра, как-никак.

— Спасибо тебе, – целую ее в макушку.

Она устраивается поудобнее в моих объятиях, шмыгает носом и в одну секунду становится похожа на маленькую беззащитную девочку.

— Что у тебя стряслось, братик? – снова жалостливые нотки. Да что же она взялась сегодня меня жалеть?

— Да это у тебя не все в порядке, – всматриваюсь в ее лицо. Кривится, как будто лимон проглотила. — Откуда столько сострадания на мою седую голову?

Она проводит пальцами по моим волосам, как струны перебирает на гитаре. Кивает.

— Действительно, седая. Стареешь, братик.

— Не молодею, это точно.

— Ладно, – выворачивается из объятий, одергивает пиджак, завязывает хвост. — Папе позвоню, если ты не против? Все-таки у него служба безопасности круче меня.

Качаю головой, соглашаясь.

— Ты бы тоже ему позвонил, а? Он будет рад.

— Нет уж, хватит с меня отцовской любви. Сыт по горло. Давай ближе к делу.

— Ну как знаешь, – возвращается в свое кресло и в одну минуту становится собранной, внимательной и жесткой. А еще недавно была капризной девчонкой. Куда что девается – неизвестно. — Скажи, ты уверен, что она жива?

Киваю. Не думаю, что меня стали бы шантажировать мертвым ребенком.

— Присмотрись, у нее на куртке брошка интересная в форме монеты, – Карина наклоняется над снимком. — Эмблема нового фильма. Их раздавали на премьере, которая была полтора месяца назад, – мы с Катей успели сходить. И я достаю из кармана точь-в-точь такую же монету, кладу рядом с фотографией. — Так что снимок сделан недавно.

— Я все вижу, Крис, – она задумчиво смотрит на фотографию. – Но где гарантия, что ее не убили сразу после?

Нет никаких гарантий, только странная уверенность, что эта девочка, кем бы она ни была, жива. К тому же вряд ли похититель вывез Машу за границу – слишком хлопотно. Прячет где-то, где всегда может иметь возможность увидеть ее без лишних вопросов. Я озвучиваю свои мысли вслух. Карина лишь кивает.

— Ты ведь понимаешь, что она может быть где угодно?

Понимаю.

— И что ее поиски могут занять много времени, очень много?

— Я потому и пришел к тебе, Карина, – киваю. — Знаю, ты справишься гораздо быстрее. И никто не узнает. Никто посторонний не должен знать, кого ты ищешь. Договорились?

Теперь кивает она.

— Я сделаю все возможное, Крис. И если она жива и в нашей стране – я ее найду.

Хочется верить. Впрочем, ничего другого мне и не остается. А пока нужно дождаться звонка Плахи и забрать Катю.

Прикрываю глаза, думая о Кате.

«Ты только потерпи немного, родная моя. Всего полтора дня. Я просто должен подготовиться к встрече с противником. Я должен быть готов. Больше я не позволю ему застать меня врасплох. Хватит. Больше я не отдам ему ничего своего. И тебя не отдам. Главное, дождись меня».

— Так что я тебе должен? – спрашиваю, медленно вытягивая себя из мыслей о Кате.

— Через неделю намечается благотворительный вечер. Какой-то фонд организовывает. Снова спасают больных детей, – легкая усмешка трогает губы, но тут же сменяется растерянностью. – Сможешь пойти со мной?

— Если буду жив и в сознании, то без проблем.

— А можешь не быть? – и страх прокрадывается сквозь спокойствие. И в серо-голубых глазах блестит тревога.

— Как повезет, сестренка.

И снова улыбка касается ее ярко накрашенных губ.

— Тебе повезет. Обязательно повезет, – и взгляд снова ясный, а в тоне – уверенность в сказанном. — По-другому и быть не может, уяснил?

— Уяснил, – перегибаюсь через стол, чмокаю ее в щеку и, подхватив куртку, выхожу на улицу.

Снова дождь серой пеленой затянул ночной город. Натягиваю перчатки, застегиваю куртку, вставляю наушники в уши, врубаю музыку на всю, надеваю шлем, завожу мотоцикл.

И впервые не знаю, куда ехать. Просто колешу по опустевшим дорогам, нарушая правила, не замечая светофоров, вспенивая адреналином кровь. Чтобы ни о чем не думать, кроме невесомой скорости и чувства свободы. Той, что песней рвет барабанные перепонки. Резко торможу, мотоцикл заносит на мокрой дороге, кренит, и я из последних сил удерживаю его на весу. Ставлю на подножку. Выдыхаю. Дрожащими пальцами стягиваю шлем, к черту наушники. Дыхание срывается. И пульс разбивает затылок. Сажусь на бордюр, подставляя лицо колючему дождю.

Плаха звонит, когда я промокаю до нитки.

Оказывается, Загорский отсидел почти восемь лет и вышел на свободу три месяца назад. И срок отбывал всего в двухстах километрах от города. Плаха перечисляет статьи. В совокупности их набирается прилично, вот только основную часть составляют финансовые. Хотя было и другое дело, за похищение дочери. Главной свидетельницей и обвинителем выступала жена Загорского Ирена. Но до суда это дело так и не дошло. Жена внезапно забрала заявление, отказалась от собственных показаний. И когда Загорского «взяли» за другое – в суде так и не появилась. Загорского посадили, а через неделю погибла его дочь: утонула в реке, куда обычно ходила с мамой. Тело девочки так и не нашли. Да, Катя говорила, что у нее дочь погибла. Тогда, после моста.

Вот только тот мост случился намного раньше трагедии, да и Ирена Ямпольская тоже «умерла» по словам Плахи. А на самом деле переехала сюда и снова стала Катей Вишневской. Той, кем знал ее я, Плаха и еще Марк, пожалуй. Но если Катю похитил Загорский, то как он узнал, где она прячется? А если не он, то кто? Плаха говорил: кто-то из своих, кто знает о моих отношениях с Катей. Таких всего трое: Лелик, Василий и сам Плаха. Кто из них?

Сжимаю кулаки.

— Самурай, я договорился с местными, – голос Плахи вырывает из раздумий, – тебе организуют встречу со смотрящим зоны. Думаю, ему найдется, чего тебе рассказать.

— Спасибо, – сажусь на байк. Двести километров не так уж и много. К полудню обернусь. Плаха диктует адрес. Обещает, что на месте меня встретят.

— И поаккуратнее там, – выдыхает после короткой паузы, но имеет в виду совсем не то, о чем говорит следом. — Хрен его знает, что за фрукт этот Загорский и какие у него связи.

— Я понял. До связи.

А через четыре часа уже паркуюсь у проходной колонии. Здесь уже пахнет зимой. И мороз кусается не на шутку. Снимаю шлем и долго смотрю на серое здание за высоким забором с колючей проволокой. И пальцы немеют от страха. Сжимаю и разжимаю кулаки. Надо же, думал, давно отпустило. А стоило увидеть, как призраки из прошлого в гости нагрянули. Встаю с мотоцикла, закуриваю. Красный огонек то вспыхивает, то гаснет. А я стою и смотрю на бетонный забор и железные ворота, из которых появляется грузный мужик в длинном пальто. И не могу отделаться от мысли, что стоит мне туда войти и все повторится снова. Те два года ада без надежды и веры, два года выживания на тупом, ничем не объяснимом упрямстве: справлюсь, выберусь и докажу всем, что я не груша для битья, а человек. И чувство это подпитывалось таким логичным и острым желанием отомстить тому, кто похоронил заживо.

Закрываю глаза, выдыхаю струю дыма. Я справился и выжил. Выбрался и доказал всем, кто я. Отомстил. Только легче ничерта не стало. И прошлое никуда не делось.

— Ямпольский? – прокуренный голос заставляет открыть глаза и посмотреть на подошедшего: мужик невысокий, с пузцом и наверняка лысый. Обычный зажравшийся чин. Хотя странно видеть такого в колонии. Да еще, судя по полковничьим погонам – в начальниках. У меня был другой: озлобленный, ломающий заключенных, делающий их своими «шестерками» в лучшем случае. Гончая, запертая за колючей проволокой. На мне начальник зубы обломал, а я схлопотал свой первый шрам.

Щурюсь от сигаретного дыма и киваю.

— Доброй ночи, значит, – и протягивает руку для пожатия. Отвечаю. В конце концов, вежливость еще никто не отменял. Этот полковник мне ничего не сделал и в моем прошлом совершенно не виноват.

Хотя мужик неприятный и затея приехать сюда не кажется такой уж правильной. Отвык я от собственного прошлого. Черт бы его побрал. А может Плаха намеренно отправил меня сюда? Напомнить, кто я? Или пустить по ложному следу? Морщусь, прогоняя неприятные мысли.

— Егор попросил устроить вам встречу с Макаром. Вор в законе, – поясняет торопливо, хотя мне по большому счету все равно: детей мне с ним не крестить, лишь бы о Загорском поведал, – на нем пробы ставить негде. Он из колонии не вылезает. Только выйдет на волю и снова обратно. Романтика, – протягивает весело и ржет над собственной шуткой.

А я выбрасываю наполовину скуренную сигарету, вынимаю ключи из зажигания.

— Я бы рад поболтать, но хочется побыстрее убраться отсюда, – произношу хрипло. Горло саднит нещадно. Прокашливаюсь в кулак.

Полковник кивает.

— Плохие воспоминания? – отвечать не считаю нужным, а он снова кивает, будто реально понимает все обо мне. — Наслышан-наслышан. О вас многие говорят. Выходят, не врут. И вы тот самый Самурай?

Пожимаю плечами.

— Кто говорит, тому виднее.

Проходим проходную, где я оставляю ключи, телефон и шлем. Спасибо хоть ремень не сняли, а могли ведь. Злость скрипит на зубах морозным ветром.

Теснота коридоров давит, как и лязг замков и решеток. Сжимаю кулаки, старательно дыша и отсчитывая каждый шаг.

Макара, жилистого старика в тюремной робе, приводят в кабинет полковника. Приносят чай, сушку и оставляют вдвоем. Я стою у дверей, привалившись плечом к стене, и изучаю старика, неторопливо сербающего чай.

— Зачем пожаловал – в курсе, – заговаривает Макар, меряя оценивающим взглядом. — А кто ты – знать не знаю.

— Пора менять агентуру, – усмехаюсь, скрестив на груди руки. — Плохо работают, доносят поди не одному тебе.

— Смышленый. Сигареткой не угостишь?

Подхожу к столу, протягиваю Макару пачку, тот перехватывает мое запястье, на котором плетеный кожаный браслет и иероглифы черным росчерком.

Макар выворачивает руку иероглифами к свету, смотрит внимательно.

— В поражении залог победы, – читает, немало меня изумляя. — Правильная фраза, сильная.

Отпускает.

— И про тебя говорят, что ты мужик правильный. А ты как девица с побрякушками. Не стремно?

Сажусь на стул напротив.

— Эта побрякушка заговоренная, – отвечаю без утайки. Браслет этот мне Катя на руку надела в зале суда. С тех пор не снимаю, так что можно сказать – оберег это, а не простая побрякушка. Но вряд ли Макару нужны подробности. — Без нее стремно. А ты, гляжу, полиглот.

Макар умалчивает, но неожиданно историю просит в обмен на информацию. Захотелось ему вдруг послушать легенду о Самурае из первых уст. И плевать ему, что времени у меня нет на пустые разговоры. Ему доказать нужно, что я – это я. И не отделаться ведь. Придется рассказывать. Уложиться бы за час. Сегодня нужно успеть забрать Катю, если она все еще там. Делаю вдох. И на выдохе заговариваю.

— Плаха, не мельтеши, – огрызаюсь, устало наблюдая за вышагивающим по комнате для свиданий другом. — Все, приговор вынесен. Успокойся уже и сядь. Давай нормально поговорим.

— Адвоката надо, – задумчиво говорит Плаха, — хорошего. Нет, самого лучшего. Есть у меня один знакомый. Апелляцию подавать…

— Егор, твою мать! – рявкаю. — Не лезь ты в это дело, Богом прошу. Слышишь?

— Крис, так нельзя, – нависает надо мной. — Тебя же подставили, да еще так топорно. И все это понимают, и ты…

— И я понимаю. Более того, я как никто другой знаю – наркоту мне подбросили. Я никогда ничего общего не имел с этой дрянью и не буду. Но ни ты, ни я ничего не изменим. А рисковать еще тобой я не хочу. И потом, что такое пять лет, – усмехаюсь. — Отсижу спокойно и вольной птицей…

— Носом в дерьмо, – рычит Плаха, ударяя кулаком по столу. — Ты хоть понимаешь, что такое пять лет на зоне для девятнадцатилетнего мальчишки? Это тебе не детдом, Крис. Там все гораздо хуже. Тебя сломают там, понимаешь? Если не убьют, то искалечат. Не сокамерники, менты, – понизив голос. — А они хуже любого зэка бывают. И что дальше? Кому ты потом нужен будешь?

— Лильке.

— А ты уверен? – и смотрит внимательно, реакции моей ждет. Хочет заставить бороться. А понять не хочет, что воевать с Ямпольским, что с ветряными мельницами – бессмысленно. Исход заранее известен.

— Справлюсь как-нибудь, – злюсь. Надоело уже все. Быстрее бы заперли в клетку, чтобы не видеть и не слышать никого. Чтобы подумать, что делать дальше. — И вообще, ты мне свидание обещал.

— Да будет тебе свидание, – отходит к зарешеченному окну, — завтра. Только…

— Плаха, послушай, – вздыхаю устало. Теперь пришел мой черед умничать. — Как только ты влезешь в это дело, хана твоей карьере, сечешь? Граф сделает все, чтобы тебя вытурили со службы с волчьим билетом.

— Не маленький уже.

— Так и я не маленький. И не хочу всю жизнь жить на коротком поводке. А если соглашусь на сделку с графом, он меня этим поводком и удавит рано или поздно.

— Что же он такого тебе предложил?

— Стать его наследником и жениться на его дочери, – спокойно отвечаю, скрестив на столе пальцы.

А самого потряхивать начинает от злости, как вспомню, как этот ублюдок о Печеньке говорил. Как о порченном товаре, который надо выгоднее и быстрее продать. И начхать ему, что ей всего тринадцать! Что она…принцесса, которую на руках носить надо, а не вываливать в грязи и не выдавать замуж за такого, как я. И что у меня, в конце концов, своя жизнь имеется и невеста.

— Ты серьезно? – в голосе друга недоверие. — И вот это, – обводит рукой комнату-камеру, – из-за того, что ты отказался от лакомого куска?

— А, по-твоему, я должен был согласиться? – перебираю пальцами, про себя читая детскую считалочку, успокаиваясь.

— Да, твою мать, должен был! Ради себя и своего будущего! И не сидел бы сейчас жопой на параше.

— А сидел бы жопой в каком-нибудь Йеле или Кембридже, – фыркаю, не смотря на друга. Боюсь не сдержаться.

— И чем плохо? И Катюха ничем не хуже твоей Лильки.

Даже лучше, но это все равно что на сестре жениться. Она же мелкая еще совсем. А когда повзрослеет, возненавидит меня. Точно знаю – возненавидит, потому что какая нахрен любовь из-под палки? А я… я же ей всю жизнь сломаю. А она заслуживает лучшего, чем я. Нормального мужа. А со мной что? Меня даже от мысли, что с ней сексом надо заниматься – передергивает. И не потому, что уродина, а потому что родная. Сестра почти. И что мне потом: в монахи записываться? А как граф наследника потребует? А ведь потребует, сукин сын! Нет! Встряхиваю головой. Поэтому пусть лучше так. У меня своя дорога, у нее своя, параллельная. Только вот начни сейчас все это Плахе объяснять – не поймет. Поэтому я медленно поднимаюсь, молча подхожу к железной двери, стучу.

— Все! Свидание окончено! – ору, уверенный, что надзиратели где-то рядом, слушают, какие мы тут разговоры разговариваем. — Вали отсюда, – уже Плахе. — А узнаю, что в дело влез – ты мне не друг.

А я очень не хочу терять такого друга. Не говорю, но он сам понимает. Обнимает крепко.

— Держись, Крис.

— Про свидание не забудь, – вместо прощания.

И скорая встреча с Лилькой греет ночью в стылой камере. А утро приносит неожиданность в лице храбрящейся Печеньки. И почему я решил, что придет Лиля? Вот же Плаха. Лучше бы вообще свиданку не устраивал. Ну и на кой ей здесь находиться?

— Вижу, ты мне не рад, – вместо приветствия. Какая проницательная девочка. Чему тут радоваться, когда молодой организм жаждет совсем другую. Вдох. Выдох.

— Ну что за глупости, – улыбаюсь, – просто не надо было тебе приходить. Это плохое место, Ир…Печенька, – запинаюсь на ее имени, исправляясь на привычное прозвище. До сих пор не привык называть ее Иреной. Ну какая из нее к бесу Ирена? Катька. Моя Катька.

В два шага сокращаю расстояние между нами и сгребаю нахохлившуюся Печеньку в охапку. Она вцепляется пальчиками в мои плечи и тихо всхлипывает. Вот только слез мне не хватает.

— Кать, только не реви, пожалуйста. Я жив-здоров, как видишь.

Она кивает и трется носом о рубашку. Отлепляется от меня. Я смотрю внимательно. Нос покраснел, глаза воспалены. Давно ревет, дуреха.

— Ууу, – протягиваю, щелкнув ее по носу, – да тут полный аллес капут. Что это вы, принцесса, вздумали рыдать почем зря?

Лишь плечами пожимает и улыбается виновато. Свалилась же на мою голову. Качаю головой. И вот как оставлять ее одну? Надо Плаху попросить, чтоб присмотрел.

— Садись давай, буду чаем тебя поить, – усаживаю ее на кровать, наливаю из термоса чай – Плаха озаботился, спасибо ему, – впихиваю в маленькие ладошки алюминиевую кружку. Сажусь рядом, и она тут же придвигается ближе. Обнимаю ее за плечи. Утыкаюсь носом в черные кудри, слушая, как она пьет чай маленькими глотками и каждый раскатывает во рту, наслаждаясь, оттягивая момент расставания. И не знает, как начать разговор. Чувствую, как напряжена ее спина. И страхом пахнет.

— Кать, ничего не бойся, – улыбаюсь, когда она вскидывает голову и в ее синих глазах немой вопрос. — Ты когда боишься, пахнешь горьким шоколадом.

А когда улыбается – вишней. Чуть кислой, но такой сочной, что невозможно оторваться. И лезешь на самую верхушку за самой спелой, почти черной.

Улыбаюсь шире странной ассоциации, а Печенька смущается.

И румянец заливает ее щеки, а пальчики дрожат. Перехватываю ее ладони, сжимаю в своих.

— Все будет хорошо, слышишь?

А она высвобождает ладони, ставит кружку на тумбочку рядом, касается кожаного браслета на моем запястье.

— Я боялась, что ты его выбросишь, – и голос дрожит.

— Никогда, – почти клятва.

— А это что? – под браслетом вязь иероглифов.

— Художник один наваял, на удачу, – вот только после суда я с ним так и не увиделся больше. Среди заключенных слушок прошел, что зарезали художника. Всякое бывает, но слухам я не верю.

— А там, – смотрит на мой пах и тут же отводит взгляд, – тоже есть татуировка? Или ты меня обманул?

Смеюсь хрипло. Вот что за девчонка? Не Печенька, а якорь в заднице.

— А ты у Лили спроси, — поддеваю, наблюдая за ее реакцией, – она…

Но договорить не успеваю – Катя слетает с кровати, упирает руки в бока и смотрит воинственно.

— Почему? – почти кричит, синие глазищи сузились и потемнели. А я теряюсь от ее злости. Никогда не видел ее такой. — Почему ей можно, а мне нет?! В конце концов, это моя татуировка! И ты тоже. Мой!

Так, картина Репина «Приплыли». И чего это за закидоны?

— Я не понял, это чего сейчас было? – встаю медленно, а Печенька отступает, смотрит исподлобья. — Что за наезды, Печенька? — сам, впрочем, тоже хорош. Нашел кому предлагать такое, идиот. Хоть и пошутил, но все равно придурок. А Катька тоже хороша, отношения выяснять вознамерилась на ровном месте. — Ты часом не заболела? Или может хочешь, чтобы к моим пяти годам еще столько же припаяли за растление малолетних? – и сам не понимаю, почему злюсь. Но ярость холодит кожу, острыми иголками протыкает тело, как будто татуху набивают.

Она раскрывает рот и тут же закрывает, роняет безвольно руки, опускает голову.

— Я тебе совсем не нравлюсь, да?

Вот же ж…

— Катя, послушай меня очень внимательно, – двумя пальцами приподнимаю ее подбородок, заставляя смотреть на меня. Глаза сверкают синевой и слезами. — Я очень тебя люблю, ты самый родной человек на этой планете. Моя сестра. Мой друг, – вздыхаю, ощущая себя полным кретином. Лучше бы в армию свалил, честное слово. — Мое сердце и мой оберег. Я за тебя душу продам и жизнь, если понадобится. Но моя невеста Лиля. И когда я вернусь, то обязательно женюсь, потому что так происходит между мужчиной и женщиной. Они создают семью, заводят детей. Боже, Печенька, ну ты же взрослая умная девочка. Ты же все понимаешь. Ведь понимаешь? – она слабо кивает, но почему-то слабо верится в ее честность. И что-то внутри сжимается больно. — И я хочу, чтобы ты веселилась, дружила с одноклассниками, начала бы встречаться. А то такая красота бесхозная, – пытаюсь говорить веселее. Она чуть улыбается. Вот и славно. — Только ты гляди там, а то парни всякие бывают. Но если кто обидит – ты Егору говори сразу. Пока меня нет. Он…

— Можно я тебе писать буду?

— Нет, – слишком резко отвечаю и вижу, как слезинки скатываются по щекам. — Все, свидание окончено. Уходи давай.

Стучу в дверь надзирателю. Лязгает замок. Катя переступает порог, оборачивается.

— А я все равно буду!

Дверь захлопывается, а я стою и смотрю туда, где еще мгновение назад стояла Печенька. И образ не идет с головы. И слова цепляются в памяти надолго. Помогают выжить в трудовых буднях колонии. И я сам не замечаю, как каждый день жду ее письма. Не Лилькиного, а ее. И радуюсь, как ребенок, когда на примятом конверте детским почерком выведено ее имя.

Письма приходят каждую неделю, пахнут жизнью и свободой, а еще Катькой, ею особенно. Наверное, я начинаю сходить с ума, потому что каждый конверт пахнет по-разному. И по этим запахам я улавливаю ее настроение. Представляю, как она рассказывает, что в очередной раз поссорилась с отцом, и оттого конверт пропитался горьким запахом. Или как радуется новой конной прогулке с братом, и бумага хранит кисловатый аромат вишни. Я представляю и не читаю ни единого письма. Не могу. Раз в месяц отправляю их Плахе. Он сохранит.

Ночи сменяются днями. Весна зимой. Уныло и серо. И вроде жизнь течет своим размеренным чередом. И как-то все сложилось относительно нормально. Если бы не визиты графа. Он приезжает раз в месяц. Надменная сволочь. И смотрит в глаза, выворачивает одним взглядом. И выдержать его почти невозможно. Но тюрьма делает невозможное: ломает похлеще графа и возрождает вернее феникса. Меня залатала, как старое лоскутное одеяло. И я впервые не отвожу взгляд. Надоело бояться. Граф лишь усмехается понимающе.

А ночью – «перо» в бок. И только чудом по касательной. Итогом: неделя в больничке, новый срок за убийство сокамерника и дикое, сводящее с ума желание сбежать.

Идеальный план побега, вынашиваемый несколько месяцев, так и остается в моей голове. Следователь сообщает, что обвинение в убийстве с меня сняли. Следствие вполне устроило заявление начальника колонии, что Муха, едва меня не зарезавший, вспорол себе брюхо. Экспертиза данное заявление подтвердила, дело закрыли. Я сбит с толку. Чего хочет Ямпольский? То в преемники прочит, то в тюряге закрывает, то почти убивает, то от срока отмазывает. Не улавливаю я суть его игры. А в том, что все это игра – никаких сомнений. Любит граф позабавиться чужими судьбами. Хочет состряпать из меня себе подобного? Не выйдет. А вот взрастить достойного противника – запросто.

Помогает Плахин адвокат, вовремя разруливший патовую ситуацию с моей учебой. Со скрипом, но мне позволено получить высшее образование, отбывая срок. И я принимаюсь грызть гранит науки. Экономика, менеджмент, банковское дело – в моей камере не переводятся книги. Карандашом исписанные тетради, формулы, схемы, законы. Я учусь ночами. Днем работаю, не забывая тренироваться, сбрасывая напряжение и злость. Некоторые уже прозывают библиотекарем, другие очкариком, потому что зрение посадил нещадно, зубря темы с фонариком под одеялом. Местные врачеватели очки прописали с пластмассовыми стеклами, от которых больше вреда, чем пользы. Но за неимением ничего лучшего – довольствуюсь тем, что есть.

Но одно прозвище прилепилось верно и основательно. А всему виной Катькина татуха на внутренней стороне бедра: мотылек на острие японского меча. Ее дурацкая идея, как клеймо, которое не сумел поставить Ямпольский. Катька смогла, а мужики «спалили» в душевой. Поначалу ржали. А когда я стал драться до крови и сломанных ребер, насмехаться перестали, зауважали вдруг и стали называть Самураем.

Граф прекращает свои визиты, что радует и напрягает. Задумал очередную подставу? Теперь не страшно. Теперь мне будет, чем ему ответить. Никогда не думал, что можно зарабатывать, сидя за решеткой. Не гнить, а быть полезным, правильно использовать свой талант и обрастать связями на воле. Финансовый консультант – сплошной официоз в каждой букве, а по факту просто подсказываю, кому куда и сколько вложить денег повыгоднее. Даже без диплома я могу просчитать, куда стоит вложить деньги, чтобы получить прибыль, а когда их просто необходимо забрать, чтобы не разориться. С первых строк понимаю, какой бизнес-план полная туфта, а какой принесет неслабую прибыль. А порой даже из пустышек взращивались гениальные идеи. И переделывал наново заведомо убыточные бизнес-планы.

— Талант, господа, – отшучиваюсь я, хлебая баланду, когда меня спрашивают, как мне удается срубать такое бабло с сильных мира сего и мира по ту сторону колючки, – талант и никакого мошенничества.

Мозги работали на полную катушку и это здорово отвлекает от поганых мыслей и отсутствия свиданий. Почти за два года Лиля не приезжает ни разу. Плаха говорит, да и она сама писала, что ей не дают свиданий, потому что она мне никто. Зато Печенька приезжает дважды. Один раз ее Марк привозит. Второй – Плаха. Я от свиданий отказываюсь. И в окно больнички смотрю, как она, ссутуленная и расстроенная, выходит за территорию. Красивая до невозможности. Еще по-детски нескладная, но с каждым годом становится только краше. Взрослеет, хорошеет. Скоро от мужиков отбоя не будет. На этой мысли я зависаю и долго не могу отделаться от ощущения неправильности собственных мыслей и необоснованной злости. Видать сказывается отсутствие секса, потому что уже вечером я остро жалею, что не захотел побыть с ней наедине, обнять, вдохнуть ее запах, почувствовать ее дыхание. И просто ощутить ее рядом.

Во второй ее приезд груша не выдерживает и лопается, просыпавшись песком мне на ноги, а на костяшках выступает кровь. Только от мыслей о Катьке отделаться не помогает. Спасает работа, как дневная, на лесопилке, которую никто не отменял, так и ночная, с переписками с вольными олигархами. Я довожу себя до изнеможения, чтобы рухнуть на койку и вырубиться без мыслей и снов. Так и доживаю до весны.

В середине марта приходит адвокат с хорошей новостью: решено пересмотреть мое дело. Сказать, что я ошалел – ничего не сказать. Граф сжалился над бедным сиротой? Или внедряет в жизнь сценарий новой игры? Впервые не хочется вникать в подробности, как и отказываться от подарка судьбы. На воле меня ждут с распростертыми объятиями. Я знаю, что смогу выстроить свое будущее и заткнуть за пояс самого графа. Со временем, конечно. Но я не собираюсь сдаваться. И соглашаюсь на пересмотр дела.

Через неделю приезжает новый следак, задает вопросы, пишет протоколы. Меня допрашивают почти четыре часа. А на прощание следак, коренастый мужик в форме, обронил, что скоро все закончится. Он оказался прав.

Следующим вечером за мной приходят.

Шмонают всех. А у меня в подушке находят остро заточенное перо, почему-то гусиное. Скручивают, отводят в допросную, приковывают наручниками. Бьют. Профессионально, не оставляя следов. А потом бросают в карцер. Дыхание со свистом и болью рвет грудную клетку. Серые стены расплываются. В ушах звенит, в голове гудит. С узких нар я постоянно скатываюсь, пока не сползаю на холодный пол. Скручиваюсь клубком и меня вырубает. Просыпаюсь от лязга дверей, злых голосов. Лиц не различаю из-за слепящего в глаза света, да и без очков я ничерта не вижу. Кто-то, пропахший формалином, ощупывает меня тщательно. Затем закатывает рукав, затягивает жгут. Я бью наотмашь, но ответный удар припечатывает меня в живот, руку выкручивают и что-то вкалывают. Судороги выворачивают тело и содержимое желудка. Я блюю долго, захлебываюсь собственной рвотой, пока без сил не проваливаюсь в темноту.

Снова прихожу в себя от тряски. Перед глазами неясные очертания зарешеченного окна, чьи-то лица. Боль, разламывающая голову. И новый приступ рвоты. Что же за дрянь мне вкололи и куда меня везут? Это было последней здравой мыслью. Потом укол и новая встреча с пустотой.

Очухался я лишь на третьи, как сказал немолодой врач, сутки. А когда очухался – вызвал невиданное удивление среди медперсонала: того самого врача и парочки звероподобных санитаров. Они уже поди меня похоронили. А я выкарабкался.

Врач тут же вопросы задавать: что вижу, слышу ли, чувствую ли руки, ноги. Я все слышу, вижу смутно, руками и ногами шевелю, но тяжесть в них ощущается чугунная. Врач кивает и все что-то записывает. Потом он спрашивает про сны. Сны были. Бредовые. Но рассказывать о них стыдно и неприлично.

— Девка снилась, что ли? – усмехается понимающе.

А я лишь зубы стискиваю да кулаки сжимаю с трудом. Печеньку девкой не назовешь. Мелюзгой скорее.

Но она снилась, да так, чего я в жизни ни с одной девкой не выделывал. А она во сне такое творила, что хоть на стену лезь от неудовлетворенности. И почему она, хрен разберешь. Она сестра мне. Почти сестра. Самая родная в этой гребаной жизни. Но то, что подкидывало больное воображение – не укладывается ни в какие рамки братской любви.

Короче, делиться с врачом своим бредом, без которого не проходила ни одна ночь, я не намерен. Старик каждый раз понимающе кивает, усмехается в свои косматые усы и игнорирует мои вопросы: где я, почему меня перевели в другое место и когда мне дадут встретиться с адвокатом. Отделывается лишь хмурым: «Не задавай лишних вопросов, парень. Скоро все сам узнаешь». И снова принимается расспрашивать о снах, близких, семье. Я отделываюсь короткими: сирота, был друг да весь вышел, на воле никого не осталось. Про Катьку и эротические сны с ее участием упорно молчу.

А через несколько таких бурных ночей врач приводит ко мне в палату девицу в белом халате. Говорит что если не снять напряжение – свихнусь. Я пытаюсь последовать совету, да и девица неплоха: сиськи, задница, все при ней в нужных пропорциях. Но стоит ей раздеться, оседлать меня – сам я командовать не в состоянии – и уткнуть мой нос в свою пышную грудь, как тошнота судорогой скручивает внутренности, и меня вырывает прямо на ее идеальное тело.

Она позволяет мне продышаться, слезает, отирается халатом и пробует вернуться к начатому, но все уже не так. Она не та, что грезится в больном бреду. От нее разит дешевыми духами и формалином, а не пахнет шоколадом или вишней. И она слишком профессионалка: ни золотистых искорок в синих глазах, ни смущенного румянца на щеках. Она не моя смеющаяся взахлеб девчонка. Та очаровательная и завораживающая в своих живых эмоциях. Та близкая и родная, давно и безнадежно присвоившая меня себе. Она не Катька.

— Педик, что ли? – кривится девица, нацепив трусики и лифчик. Разубеждать ее не стал. На кой? А она, как есть, в одном нижнем белье, так и уходит.

Вечером приносят еду. Кормят от пуза: вкусно, сытно и много. Но внутреннее чутье подсказывает, что не просто кормят, а откармливают. Как свинью на убой. И это острое ощущение опасности холодит затылок и колет пальцы. А по ночам мешают спать собаки и сны. Собаки воют, иногда в приоткрытую форточку доносится треск автомата, гул тяжелых машин, свист плетей и стрекот вертолета.

А сны сводят с ума. И я почти перестаю спать. Бег на месте. Приседания, отжимания. До изнеможения и ноющей боли в мышцах. Извожу себя тренировками. Запертый в палате с забранным решеткой окном и единственным развлечением в изучении уличных звуков, я хочу выть, как те собаки. Вот и выбиваю из себя дурь как могу. Из бинтов свиваю веревку, под потолком выкручиваю лампочку, затягиваю петлей веревку, перетягиваю подушку. Ухмыляюсь, приладив самодельную грушу. Закрываю глаза. Встаю в стойку. Вдох-выдох. Левой сбоку, прямой правой, апперкот. Снова и снова. Отработанная серия ударов. С каждым выдохом все сильнее, мощнее, вкладывая всю злость и непонимание. С собственной кровью вышибая из головы ее образ и выдирая из памяти совсем другой.

Тяжело дыша, падаю на колени, с ужасом понимая, что забыл. Я забыл Лильку. Как она выглядит, какого цвета у нее глаза, как ходит, во что одевается. Я забыл, как она пахнет. Рыча, я деру на себе волосы, пытаясь вспомнить. Но в голове лишь размытый образ: белокурые волосы, голубые глаза и родинка на щеке. Или нет никакой родинки? А глаза действительно голубые? Не помню! С ревом подскакиваю на ноги и к груше. Бью прямыми в самую середину. Третий удар приходится в пустоту. И не рассчитав силы, я валюсь вперед.

Пол оказывается твердым и холодным, а носок пнувшего меня ботинка еще и острым. Жгучая боль прошивает бок, а ботинок вновь взлетает в воздух и замирает окриком: «Отставить!»

Зычный голос взрывается в голове звоном и шум в ушах перекрывает все остальное, остается фоном. Меня резко поднимают. Встряхивают, как мешок. Звон откатывается свинцовым шариком в затылок, а я могу различить голоса.

— Резвишься, парень? – высокий крепкий мужик в штатском явно из военных. Седой, с косым шрамом от уха до подбородка, он смотрит пристально и оценивающе. За его спиной маячит худосочный в темной форме с автоматом наперевес. Еще двое держат меня. — Это хорошо. Злой и голодный зверь, – криво усмехается. — Ведите.

Сзади пинают в спину. И я двигаю следом за седым. Коридор вьется серым лабиринтом то вверх, то вниз. За очередным поворотом появляется массивная железная дверь. За ней ступени и могильный холод. В проходе я замираю, глядя в чернильную пустоту.

— Че застыл? Двигай давай! – и снова тычок в спину.

Спускаться страшно. Кажется, если я дойду до самого низа – стану мертвецом. Умирать не хочется. Там, на воле, меня ждут. И ради той, что зовет каждой ночью, стоит выжить. Сжав кулаки, я ступаю на металлические ступени.

— Я выжил, – говорю после долгого молчания, стряхивая воспоминания. Макар выжидает. Думает, я стану откровенничать? Пусть знает, что я там был и дрался, чтобы выжить и чтобы выжил Плаха. Этого достаточно. Потому что о том, что было там в действительности, не говорят, но и не забывают. О том пьют молча, не чокаясь. Потому что когда из дюжины своих, от воришки до убийцы, остается только двое – не о чем говорить. Только помнить.

И я помню каждого из них. И никогда не забуду. И начхать, кто из них что натворил в прошлом – Арена объединила нас главной целью: выжить и сохранить жизни своим близким, которые вдруг оказались под колпаком. Но разговаривать об этом не стану.

— Я выжил, – повторяю, потому что ненавижу тишину. Она разрушает. Не могу быть в тишине, потому что тогда надрывный крик рвет барабанные перепонки, возвращает туда, откуда, казалось, никто из нас не вернется. Я вернулся. Еще Швед, орущий во все горло и сшибающий озверелого тигра в том неравном поединке. Швед, спасший мне жизнь, которой я едва не лишился по собственной глупости. Швед, ставший Василием и похоронивший прежнего себя вместе с десятью оставшимися на Арене. Швед, который мог быть предателем. И от этой мысли становится погано. — Выжил, потому что это единственное, что было важным тогда.

Еще, пожалуй, выбраться оттуда. Но уже через неделю я уяснил, что бесполезно даже пытаться. Арена охранялась покруче любой военной базы, разве что в добавок к колючей проволоке и автоматам – пропасть, сносящая крышу. Пропасть, которая завораживала даже в маленьком окошке. А на арене — дикие голодные звери, готовые разорвать в клочья. И которым так легко отдать себя. Просто перестать бороться. Шагнуть на арену во время тренировки. Остановило легкое прикосновение к запястью. Сквозняк, как касание мягких пальцев. Опустил взгляд и выдохнул, сжав кожаный браслет.

Тогда я понял, что нет иного пути, только жить.

Выдыхаю, тряхнув головой, разгоняя бредовые мысли. Смотрю на Макара.

— Нет у меня времени тут с тобой трепаться. Если тебе есть, что мне сказать – говори. Нет, тогда счастливо отсидеть.

Встаю, резко отодвинув стул, подхожу к двери.

— Погоди, Самурай, – останавливает скрипучий голос, – не кипятись. Твое имя – легенда. И прикрыться им может любой.

Усмехаюсь. Старик решил меня проверить.

— Сам понимаешь.

Наверное.

— Ты не суетись, в ногах правды нет, – кивает на брошенный мной стул. — Присаживайся. Потолкуем.

Потолковали.

Вдыхаю морозный воздух и прячусь в воротник куртки от пронизывающего ветра. Ничего нового, по сути, о Загорском я не узнал. В колонии ничем выдающимся не отличался, особых странностей не замечали, разве что умный, хитрый да скрытный. Да и сидел по финансовой статье. Место свое знал, закон уважал. В общем, примерный заключенный. Свидания только с адвокатом, он через него письма матери передавал. Данные адвоката выяснил у полковника, надо будет навестить. Значит, матушка его слабое звено. Это хорошо. А еще у него был мотив для мести — Катя его посадила. По крайней мере, так он сам говорил.

И о дочери он не соврал. Осталось только прояснить – Машка ли это. У Машки, по словам Загорского, должно быть родимое пятно – печать рода Корф. Игнорируя пропущенные от отца, набираю сообщение сестре. Пальцы не слушаются, и приходится стирать и переписывать текст. После третьей попытки, бросаю эту затею и набираю номер.

— Что случилось? – пугается Карина. И голос бодрый, как будто и не спала.

— У Маши должно быть родимое пятно, как у тебя, – говорю, седлая мотоцикл, – у моей дочери, – поправляюсь, – есть такое родимое пятно.

— Родимое пятно – это хорошо. Я обдумаю, как можно проверить. Не будем же мы девочку раздевать.

Киваю. И понятно, что Загорский не сразу заметил кляксу родимого пятна на попе дочери. Да и внимания особого не обращал, пока сама Катя не рассказала ему, что дочь, оказывается, не его. Тогда он и сопоставил все: и цвет глаз, и родимое пятно. О своем же сестрица сама рассказывала, жалуясь как-то, что не носить ей бикини на пляже. Мое же клеймо баронов Корфов под лопаткой счесалось в боях на Арене.

— Новости есть? – спрашиваю после недолгой паузы.

— Нет. А у тебя?

— И у меня, – с горечью. Нужно ехать за Катей.

Сажусь на мотоцикл, проворачиваю ключ в зажигании.

— Любишь ее, да?

До одури.

— А раз любишь, – без слов все понимает моя младшая сестренка, – значит, найдешь. Я в тебя верю.

На въезде в город звонит Плаха. Отвечаю, сбавляя скорость. В двух словах пересказываю разговор с Макаром. Егор обещает найти мать Загорского и навестить адвоката. Хотя я сомневаюсь, что такого урода кто-то остановит. Но попробовать стоит. Заодно и проверим, кто предатель. Ели Загорский замешан в похищении, а Плаха – предатель, мать Дениса он не найдет.

— Самурай, тут такое дело, – неуверенно начинает Плаха. Я напрягаюсь, выжимая из байка по полной. — Ты на обочину сверни лучше.

— Плаха! – рявкаю, но тишина в трубке говорит, что друг не станет говорить, пока я не остановлюсь. Торможу на светофоре. Красный быстро сменяется зеленым. Сзади сигналят, и я торможу на обочине сразу за перекрестком.

— Остановился? – друг неугомонный.

— Да, – выдыхаю, начиная закипать, – говори уже.

— Кажется, я знаю, где Катя, – уже совершенно серьезно. И я сжимаю и разжимаю кулаки. Пальцы дрожат. И эта проклятая дрожь расползается по телу. Плаха ее нашел?

— Кажется или знаешь? – я тоже догадываюсь, где она. А вдруг неправ? Прикрываю глаза, прося лишь об одном – не ошибись.

— На Историческом есть парк аттракционов, – поясняет Плаха. И я шумно выдыхаю. Запрокидываю голову к пасмурному небу, разбухающему грозовыми тучами. Все-таки нашел. Значит, не виноват? Или очередной ход в игре похитителя?

— Там должен быть цирк, – хрипло предполагаю, не давая себе думать.

— Ты догадался, – констатирует друг. Давно догадался, только еще раз убедиться в своей правоте никогда не лишнее. — А раз так, тогда забудь нахрен все, что ты уже там надумал. А я знаю, что сейчас ты так и рвешься изображать из себя рыцаря на черном «Сузуки», – усмехаюсь тому, насколько хорошо знает меня Плаха. Слишком хорошо, чтобы быть предателем. Чтобы понимать, что именно так я бы и сделал, не останови он меня своим звонком. И сейчас я теряю драгоценное время, когда Катя там одна, с похитителем… — Даже не думай, – перебивает друг мои неправильные мысли. — Если ты сейчас туда сунешься – потеряешь и Катю, и дочь. Он играет с нами. С тобой играет. Понимаешь?

Киваю. Наверное. И от этого хреново до мозга костей.

— Не слышу? – давит, требуя ответа.

— Да понял я, понял, – цежу неохотно.

— Тогда слушай внимательно. Есть у меня одна идейка.

Идейка оказывается занимательной, только изнурительной. Ждать всегда тяжело, выжидать – особенно. Потому что каждый шаг нужно трижды просчитать прежде, чем сделать. Обдумать каждый вдох, жест. Взвесить каждое слово. И самое главное – не проиграть войну. Меня этому научила Арена, Плаху – работа.

Чтобы выяснить, правы мы или нет, устраиваем пункт наблюдения в практически нежилой квартире высотки недалеко от парка. Из небольшого окна пустая арена цирка, темнеющая металлической конструкцией, как на ладони. Пока Плаха устанавливает аппаратуру, осматриваю квартиру. Небольшая кухонька, туалет, две комнаты. Из мебели – только новый матрац на полу в одной из комнат да навороченная техника в кухне. И холодильник, набитый жратвой под завязку. Присвистываю от увиденного.

— Ты как медведь намерен отожраться перед спячкой? – усмехаюсь, глядя на друга, что-то прикручивающего к ноутбуку.

— А? – Плаха бросает на меня короткий недоуменный взгляд, а потом коротко смеется. — В холодильнике побывал?

Киваю. Мне от собственного бессилия выть хочется, поэтому занимать себя чем-то надо, чтобы не думать.

— Так я раз в неделю граблю супермаркет, а потом из дому не выхожу: ем и сплю. Потом снова ем…

— И спишь, я понял. И от кого прячешься, друг?

— Ото всех, – усмехается. — Ладно, к черту лирику. Смотри.

Подхожу к Плахе, приседаю перед монитором ноутбука, разделенного на три части. В первых двух окошках – темнота, но в углу каждого тикает время. А в нижнем третьем – знакомый пейзаж: арена и ряд вагончиков и ангаров с подсобными помещениями. И где именно похититель держит Катю – неизвестно. Но здесь наверняка. Нутром чую – рядом моя Катя. И ей невыносимо плохо. А я сижу тут, вперившись в экран, и ничего не делаю. И от этого злость подкатывает к горлу, колет пальцы. Сжимаю их в кулаки.

— Мы вытащим ее, Самурай.

Вытащим. Только какую? Я ведь даже не представляю, что этот урод мог сделать с ней за эти три недели. Криво ухмыляюсь в ответ Плахе и собственным мыслям. От них крышу рвет не по-детски. И страшно. Страшно понимать, что меня предал близкий друг. Но еще страшнее увидеть Катю сломленной, с вытравленной душой.

— Самурай? – встряхиваюсь, фокусируясь на друге. Он что-то объясняет о своей навороченной технике, я не вникаю. Наблюдаю за ним. Нет, Плаха не может быть предателем. Кто угодно, только не он.

— Заканчивай умничать, – перебиваю. — Показывай лучше.

И Плаха показывает бинокль с мощными линзами и места, где растыканы датчики движения. Мимо нас даже мышь не проскочит. Не то, что похититель.

Он появляется к ночи. Заходит с восточной стороны. Все-таки Загорский: Плаха дал мне его фотку. И мне до зуда в ладонях хочется свернуть ему шею. И я обязательно это сделаю, но сперва вытащу Катю и найду дочь. У Карины пока никаких новостей. Ищет. А мы наблюдаем. Два дня безвылазно. И Плаха порой раздражает своим спокойствием. А мне приходится пропасть ото всех и выключить телефон, чтобы девица Алина не могла со мной связаться. Ненадолго, но нам и не надо много уже. Зато Плаха график Загорского просчитал. Вот что значит ищейка. Загорский приезжает трижды: утром, в полдень и ближе к полуночи.

Каждый раз с пакетами. Судя по всему, продукты. Заботливый, мать его. И я не сдерживаюсь, разбиваю в кровь кулак. Ярость обжигает изнутри, мешает дышать, расплывается перед глазами алым маревом. Отвлекает Плаха, протягивая пакет со льдом.

К полудню третьего дня Плаха разыгрывает свой спектакль.

— Пацаны из соседних дворов постоянно там ошиваются, – объясняет друг, пока я наблюдаю, как толпа разношерстных ребят перелазят хлипкий забор парка. — А я предложил им небольшой подработок, на конфеты. Хотя, по-моему, им лишь в авантюру ввязаться.

Хмыкаю. Да уж, в их возрасте и я был такой же: отчаянный, храбрящийся подросток, которому казалось, что он может все. Я мог в четырнадцать. А в двадцать оказался бессильным.

И ребята не подводят. Гоняют тачками на радиоуправлении, разведывают местность с помощью прикрепленных к машинкам скрытых видеокамер. Правда нарываются на недовольного Загорского, зато я понимаю, где он прячет Катю. Металлическая дверь в конце мрачного коридора: обычный замок, такой и шпилькой открыть влегкую, а вот засов забывает накинуть – парнишки наши отвлекают. Усмехаюсь. Отлично, значит, сымитировать Катин побег будет легче.

В серых сумерках я иду на арену. Тревога подгоняет, но спину прикрывает Плаха, и я уверен в своем друге. По крайней мере, сейчас. А дальше – жизнь покажет. Наружная дверь тяжелая, с навесным замком, но можно сорвать с петель, если очень сильно бить. Смогла бы Катя? На месте будем разбираться. Спускаюсь в темный коридор, включаю фонарик. Шорох шагов настораживает. Замираю, прислушиваясь. Тишина. Подхожу к двери.

— Я уже здесь, Катя, – шепчу, проворачивая замок.

Дверь открывается бесшумно. Фонарик выхватывает из темноты пустую комнату. Осторожный шаг.

— Катя? – зову тихо. Шорох за спиной. Чье-то дыхание. И опасность, лизнувшая затылок. Шагаю в сторону, приседаю и резко разворачиваюсь на пятках в тот самый момент, как воздух расчерчивает что-то тяжелое. С хрустом разбивается о землю на мелкие щепки. Направляю на противника луч. Бледное лицо, синие глаза. Она закрывает лицо, жмется в угол. И в груди что-то сжимается до боли.

— Печенька, это я, – перевожу луч фонарика на свое лицо.

— Нет, – и машет головой отчаянно, а в руке сжимает шприц. — Уходи. Тебя не должно быть здесь. Уходи!

— Ага, уже разбежался, – один шаг, перехватываю ее запястье, из пальцев выпадает шприц с прозрачным содержимым. — Давай-ка, все выяснения потом, дорогая, – и, не дав ей опомниться, перекидываю через плечо. Она послушно молчит, но напряжена, как струна. Ничего, разберемся.

Усаживаю ее в машину к Плахе, возвращаюсь обратно. Убираю все свои следы, щепки. Взгляд цепляется за пустой шприц и иголку рядом. Бешенство натягивает нервы. Сцепив зубы, убираюсь отсюда. Теперь вторая часть нашего спектакля – спрятать Катю от Загорского. Пусть думает, что она сбежала. А я выиграю время.

Июньское солнце желтым бельмом нависло над нами, плавя и без того расплавленные мозги. Гул винта заглушал голоса ребят. А я заворожено всматривалась в пейзаж под нами. Высота притягивала, а поля казались латками на лоскутном покрывале.

— Ямпольская, хватит дуться, – толкнула в плечо Лизка Зацепина, грудастая блондинка и красавица класса, по-своему приняв мое молчание. — Это будет самый крутой вечер в твоей жизни, – хохотнула она. Я в ответ лишь фыркнула.

Куда уж круче: летим фиг знает куда, Юрка всю дорогу загадочно отмалчивается и насвистывает что-то себе под нос, а у меня внутри – хаос. Нет, он предупредил, что шоу обещает быть кровавым, но шикарным. Рассказывал о красивых боях, которые по его словам – целое искусство выживания. Признавался с каким трудом ему удалось раздобыть два приглашения: себе и другу. И что по ним позволялось явиться со спутницей. Он звал меня, потому что уверился – мне понравится. И говорил он так вдохновенно, что я рискнула согласиться. И он радовался, как ребенок, убежденный, что сможет меня удивить. И судя по его загадочной улыбке, говорил он не столько о самих боях, сколько о чем-то или ком-то конкретном.

Впрочем, прошедшие полгода перед выпускным он только и делал, что старательно влезал в мою жизнь. Хотел стать ее частью. Хотел быть со мной, чем упрямо выбешивал нашу «королеву» - шутка ли, студент юрфака да еще сын мэра, а на нее – ноль внимания – и веселил меня. В его понятие удивить-покорить девушку входили дорогущие букеты, сверкающие украшения и новомодные рестораны. Любой каприз за папины денежки. Другая давно бы отдалась ему на заднем сидении сего «мерина», а я ежедневно отправляла его восвояси. Только вот он не понимал моих отказов и возвращался снова и снова. Правда один раз ему все-таки удалось меня удивить. На весенних каникулах он пригласил меня покататься. Впрочем, не совсем пригласил. В общем, настроение было паршивое, ночка предстояла бессонная – обычно я уже с вечера понимала, что выспаться мне не удастся – и я слонялась по пустой квартире, не зная, чем себя занять. Юрка приехал в восемь. Долго сидел в машине, не звонил, не поднимался. Я вышла сама и молча села в машину. А он лишь улыбнулся коротко и привез меня на уличные гонки. Да не обычные, а на мотоциклах.

В ту ночь я узнала, что чувствуют наркоманы после очередной дозы. Наверное, в ту ночь я тоже была зависимой. Скорость, терпкие запахи и драйв от опасности и особых, пропитанных запахом бензина, эмоций. Здесь, среди дорогущих мотоциклов и самоуверенных байкеров я была своей. Здесь был мой мир. Не хватало только его. Он бы вписался сюда, как влитой. С его неукротимым огнем в серых глазах и распахнутой настежь душе. В ту ночь я не могла не думать о нем и о его мечте. И тот разговор я услышала случайно.

— И сколько ты хочешь за своего «сапсанчика»? – мужик в косухе ласково погладил черный бок байка. Я задохнулась от увиденного чуда. Мощный спортбайк «Сузуки», мечта Корфа, стоял передо мной и словно в насмешку сверкал отполированными черными боками.

— Полтинник, – веско ответил владелец, высокий качок в бандане и кожанке.

Его собеседник присвистнул и вздохнул, разводя руками. У него таких денег не имелось, судя по всему.

— Если ты подождешь пару дней, я соберу, Валер.

— Извини, Рик, но деньги мне нужны максимум завтра.

— Никто не достанет такую сумму за ночь.

— Я достану, – мужчины враз посмотрели на меня. — Завтра в полдень привезу. Куда? – с вызовом, а они лишь рассмеялись. И не поверили. А зря. Ровно в полдень, как и пообещала, привезла деньги в мастерскую этого Валеры.

— Ну и зачем тебе мотоцикл? – спрашивал Егор, вылезая из взятого напрокат фургона.

— Не мне.

— Кать, – посмотрел внимательно, – ты опять?

Отрицательно замотала головой – снова к психиатрам я не хотела, хватило одного раза – но не думала, что Егору придется врать.

— Другу подарок на день рождения, – а под цепким взглядом Егора некомфортно, как на допросе. — Юрке.

И ведь не соврала почти.

— Это тот, что на «мерине» ездит, мэрский сынок? – а скривился то как. Сдерживая смех, кивнула.

А Егор еще некоторое время смотрел недоверчиво, а потом тоже кивнул. И мы вошли в прохладу мастерской. «Сапсан» стоял в темном углу, заботливо укрытый бархатом. Как трогательно, улыбнулась я. И тут же представила Корфа на этот красавце. И в моем воображении они были единым целым. Он будет счастлив, когда вернется. А он вернется, даже если в это никто не верил, кроме меня.

— Эй, – крикнула в гулкую пустоту, – я привезла деньги.

Хозяин появился откуда-то сбоку, навис темной громадиной. Я невольно отступила, вскинула глаза. Валера этот выглядел уставшим. Темная жилетка открывала перевитые мышцами руки, пахла машинным маслом. На хмуром лице темные полосы то ли грязи, то ли еще чего. И смотрел он странно, словно жалел о чем-то.

— Ты катать то хоть умеешь? – спросил хрипловато.

— Я – нет. Но я другу в подарок. Очень близкому другу, – и оглянулась, выискивая куда-то подевавшегося Егора.

— Которого все трупом считают, – не заставил себя ждать Плахотский.

Раскусил все-таки, сыщик.

— Плаха? – Валера глянул через мое плечо, не веря.

— Привет, Валера, – мужчины пожали руки, а потом порывисто обнялись.

— Твоя пигалица? – кивнул на меня. Я фыркнула.

— Нет, – усмехнулся Егор, – Криса.

От его имени дрожь прокатилась по позвонкам, стало зябко. Обхватила себя за плечи, не отрывая взгляда от мотоцикла.

— Я слышал, он погиб.

И мурашки превратились в колючки, царапающие кожу. Больно. Часто заморгала, прогоняя накатившие слезы.

— Швед вот тоже, – мужской голос дрогнул, – сгинул в тюрьме.

Я резко обернулась. Странное чувство кольнуло затылок. Друзья? И оба погибли в тюрьме? Совпадение? Но спросить не дал Егор, свернувший разговор, сославшись на срочные дела. Пообещал звонить. «Сапсан» погрузили в фургон.

— Не веришь? – спросил Валера, когда я открыла дверцу. Отрицательно мотнула головой. — Его же невеста опознала?

Невеста? Хмыкнула, дернув плечом. Ее и близко там не было. Лишь граф и я.

— Но не я, – только и ответила, захлопнув дверцу.

За воспоминаниями не заметила, как под нами выросли горы. Темные громадины, поросшие многовековыми соснами и елями, неумолимо надвигались, вытесняя распаханные поля. Горы я любила: восхождения, спуски и потрясающее, ни с чем несравнимое ощущение свободы на самой вершине. В горах и в спортзале я пропадала треть своей теперешней жизни. Учеба же затерялась где-то на задворках, занимая разве что ночи. В те особо мучительные часы, когда спать не было никаких сил.

И горы отвлекали от мыслей о Корфе, от которых стало холодно и пальцы занемели. Спрятала ладони между коленей, согревая. Только холод не отпускал почему-то. И черной смородиной запахло так явно, словно перед носом поставили корзину с ягодами. Мотнула головой. Волосы рассыпались по плечам, и тошнота скрутила желудок.

Уткнулась носом в стекло, глубоко дыша. И дрожь играла с телом. Крупные капли пота скатывались по шее. Мне было паршиво, и пейзаж перед глазами размывался. И дыхнуть свежим воздухом не представлялось возможности. А запах душил, и я с трудом выдержала полет. Но перед глазами плыл туман и я не видела, куда мы сели. Задыхаясь, почти выпала из вертолета, жадно глотая воздух. Рванула ворот рубашки, тот треснул, в кулаке осталась пуговица. Согнулась, ладонями упершись в колени и глубоко дыша.

— Ир, ты как? – заботливый тон и участливый взгляд, от которого хотелось бежать без оглядки. Что же он прицепился ко мне? И я дура, согласилась на эту поездку. Лучше бы со всеми в кафе посидела да по городу погуляла. Нет же, повелась на предложение незабываемого выпускного.

— Не думала, Ямпольская, что ты такая неженка, – съязвила Зацепина. Она выглядела идеально: черное платье до колена, босоножки на шпильке и белые локоны, волнами спадающие по плечам. От идеальности замутило еще больше. Но отдышать толком мне не дали, мужики в камуфляжах поторапливали. И пришлось поторопиться. С вертолетной площадки у подножия гор нас вывели на стоянку, где усадили в черный фургон без окон. Сколько мы еще ехали – не имела понятия. Я сконцентрировалась на дыхании и все усиливающемся запахе смородины. В горле пересохло и пить хотелось неимоверно. Меня тошнило и знобило. И я не понимала, в чем причина. Юрка принимал мое состояние за что-то другое, потому что прижал к себе и шептал что-то успокаивающее. Но я не боялась, нет. Это было что-то другое, необъяснимое и неподвластное мне самой.

И я едва не потеряла сознание от духоты салона и приторно-сладких духов Зацепиной. Вынужденная остановка не понравилась нашим сопровождающим, но они позволили мне продышаться.

— Ямпольская, – бухтела Зацепина, отбиваясь от назойливых объятий Жеки, Юркиного друга, – ты нам весь кайф обламываешь.

— Да катись ты, – огрызнулась, выдохнув, и замерла.

На самой вершине окруженная темными деревьями парила крепость. Отвесные серые стены с окошками-бойницами, круглые башни, напоминающие шахматную ладью, и маленькие черные фигурки, виднеющиеся в просветах зубцов. Крепость завораживала, пугала и манила.

— Скажи, на замок Дракулы похож? – с придыханием спросил Юрка, проследив мой взгляд. Я дернула плечом. На замок вряд ли. Скорее на тюрьму.

От крепости веяло опасностью и смертью, а еще черной смородиной. Навязчивый аромат, прокравшийся из снов. Если бы не этот запах, я бы не сунулась туда. Пешком бы ушла. Но аромат не давал покоя, будоражил воспоминания, и я двинула вверх, но была остановлена хмурым водителем и возвращена в душное нутро фургона.

Я не сопротивлялась, а наоборот, не могла усидеть на месте. Нервничала, почему мы плетемся так медленно. А запах черной смородины забился в нос, перебивал тошноту. А мне не терпелось попасть в тот пугающий замок. Я не понимала, в чем дело, но меня словно что-то толкало в спину, подгоняло. Словно я могла куда-то опоздать. Или же мне снова пора навестить психиатра и пропить курс таблеток. Я поморщилась, ощутив горчеь на языке, и отодвинулась от Юрки. Тот отмахнулся от меня, нахмурившись.

Доехали мы быстро. Машину досматривали двое верзил с какими-то приборами: те пикали, мигали зелеными лампочками, – перевернули весь салон, даже коврики. Я лишь усмехалась. Странные, подозрительные типы, которые проверяют даже собственный транспорт и водителя с сопровождающим проводником.

Ничего не найдя, досмотрели нас. Сверили личности по специальным пригласительным, защелкнули на запястьях браслеты, Юрка протянул нам черные маски, купленные накануне, и лишь как мы спрятались под масками, нас вывели к проводнику.

Из смотровой мы попали в круглый двор, обнесенный бетонным забором с колючей проволокой. По периметру вышагивали охранники с автоматами через плечо. Бесстрастные и все как будто на одно лицо. Солнце лило ровный красный свет, смазывая очертания крепости и напоминая, что ночь уже близко.

К полумраку коридора все-таки пришлось привыкать. И браслет защипал кожу. Я попыталась прокрутить его, сглаживая ощущения, но холодный металл сидел плотно.

— Это чтобы никто не потерялся, – шепнул Юрка, видимо заметив мое движение. Кивнула и сжала его ладонь. Стало страшно. Особенно когда стали спускаться вниз. И к страху примешалась паника, когда из полумрака мы вышли в огромный шумный зал, напоминающий арену цирка.

В круглом зале было полно народу и все богачи. Их выдавала манера держаться высокомерно, разговаривать как будто свысока ну и конечно любовь к дороговизне: костюмы от кутюрье, часы модных брендов. Даже маски, с виду одинаковые, стирающие лица, пахли кругленькими суммами.

Наши места находились в первом ряду, чем Юрка гордился – идиотская улыбка не сходила с его лица. А я неотрывно смотрела на арену, оплетенную металлической сеткой, и желание сбежать неотвратимо росло в душе.

Бросила короткий взгляд на мажорчика, но тот уже не замечал меня, как и остальные. Стало противно. Мимо прошмыгнул официант с шампанским. Зацепина выхватила бокал, осушила и уставилась на арену, куда вышел мужчина во фраке. Зал смолк, погас свет. И началось…

Это действительно было завораживающее действо: бойцы словно не дрались, а танцевали, то нападая, то отступая, то раня, то избегая ран. И бой казался театральной постановкой ровно до тех пор, пока один из бойцов не падал замертво. Зал ликовал, взрывался аплодисментами. А я смотрела на все, как на шикарное представление. В смерть не верилось и неумолимо становилось скучно. Ровно до того момента, когда на арену вышел здоровенный детинушка против двух, рвущихся с цепей ротвейлеров. Псы разодрали человека в считанные минуты. Остро запахло кровью и возбуждением. Толпа ликовала. И со всех враз слетела шелуха, обнажая истинные сущности, как в Дориане Грее. Уроды. Меня тошнило, и перед глазами плыли яркие круги. Вжавшись в кресло, я просто искала тот запах, что привел меня сюда. И я нашла.

— Смотри, трусиха, – толкнул Юрка, когда объявили финальный бой. Самый ожидаемый. Против уссурийского тигра. Зверь дышал мощью и был абсолютно слеп.

— О Господи, – прошептала, наблюдая, как зверь беспомощно тычется в сетку. И слезы навернулись на глаза. Какими же чудовищами надо быть, чтобы сделать такое. Тигру просто вырезали глаза. И от этого зрелища позвоночник сводило судорогой. Я не могла такого выносить. Рванулась с места, но Юрка перехватил.

— Сядь! – прошипел в ухо. — Смотри. Сейчас будет круто. Лизка аж ссыт за ним.

Под оглушительные аплодисменты на арену вышел мужчина. Он тоже дышал силой, как и тигр напротив. И совсем не боялся порыкивающего зверя. Поджарое тело перевивали мышцы и шрамы, лицо разукрашивал яркий макияж, спину – иероглифы. В руках он держал короткий нож. Его называли легендой арены, любимцем публики и Самураем. Я застыла, наблюдая, как он идет вдоль сетки, показывая себя зрителям. Как напряжена каждая мышца на его теле. Как он грациозен, будто крадущийся хищник.

— Кровь, – снова Юркин шепот, – у него на лице кровь. Тигр не видит, чует.

Он не воин, приманка. Тигр порвет его, даже слепой. И страх холодом растекся по венам. Зажмуриться, не смотреть. Я хотела, но наткнулась на стальной взгляд: серый, как пасмурное небо, и холодный, как лед в позвоночнике.

Я перестала дышать, смотря в эти глаза. И он не отрывал взгляда, переполненного горечью, неверием и дикой, нечеловеческой болью. Я смотрела и не верила. И все вокруг перестало существовать. Один шаг – и я ощутила аромат черной смородины, пробивающийся сквозь густой запах крови, услышала тяжелое дыхание. Вдох – и пальцы коснулись его через сетку, а на широком запястье вязь иероглифов. Багровую щеку расчертила слеза.

— Корф, – выдохнула едва слышно. Кривоватая усмешка тронула его губы. Сердце сорвалось в галоп.

Выдох – и сильный удар отшвырнул меня в кресло. Корф упал под тяжелыми лапами тигра. Зал изумленно ахнул и затих. И в полной, звенящей тишине, я услышала чей-то надрывный крик:

— Нет!

Вдохновение – та же мания: засасывающая, стирающая грани. Оно втянуло, размывая время. И почему нахлынуло именно сейчас, когда я уже больше года не бралась ничего рисовать, – черт разберет. Но я рисовала: выводила каждый штрих, вымеряла каждую линию, каждый угол, расстояние. Циркулем вычерчивала клумбы будущего сада. Измарала кучу листков чертежами и расчетами, изгрызла не один карандаш, даже умудрилась сломать линейку. Но ничто, казалось, не могло выдрать меня из цепких лап внезапного вдохновения. А перед глазами вырастал дивный дом: стеклянный, хрупкий, но такой теплый и родной. И он рос на бумаге: по кирпичику, отражая закатное солнце. Да, из окон непременно должен быть виден закат! И когда я добралась до крыши, ломающейся под самыми невообразимыми углами, тишину квартиры вспорол глухой стук в дверь.

Я вздрогнула, выронив карандаш. Лист бумаги спланировал на пол. А стук повторился гораздо настойчивее. Бегло глянула в темное окно, затем на часы на стене – почти десять вечера. Кого это принесло, на ночь глядя? Из своих вроде никто не собирался. Марк приезжал иногда с ночевкой с Лизкой, чаще привозил только Лизку. Но всегда звонил и предупреждал. Граф с визитами не посещал – вызывал к себе. А мама приезжала только днем и то, не больше чем на пару часов – сходить куда-нибудь или просто поболтать. Да и никто не стал бы стучать, когда есть звонок. Но ведь стучали! Я поднялась с пола, размяв спину, и поплелась к двери.

— Кто? – спросила, жалея, что не обзавелась дверью с глазком.

— Свои, – хриплое в ответ. И дыхание сбилось от знакомого голоса, а сердце застряло где-то у горла.

— Кто «свои»? – переспросила, не веря.

— Свои – это значит свои, Печенька. Открывай уже, а то твои соседи решат, что я бомж и спустят с лестницы.

Нет, этого не могло быть! Корф не мог стоять у меня под дверью и шутить! Да мне наверняка все почудилось от усталости. Или нет? Дрожащими пальцами открыла замок и застыла, распахнув дверь.

Корф стоял, плечом подперев косяк, засунув руки в карманы кожаной куртки, и смотрел себе под ноги. Уставший, потрепанный, будто только выбрался из преисподнии. И все равно до невозможности красивый. От радости подкосились ноги, и я прислонилась к стене, тупо смотря на мужчину, наконец поднявшего на меня взгляд. Серые с рыжиной глаза лучились радостью, а на губах играла легкая полуулыбка. И сердце то замирало, то пускалось в пляс. А я не верила собственным глазам. Смотрела, впитывала в себя каждую черточку его лица и все равно не верила. Наблюдала, как он протиснулся в квартиру, заперся, устало оперся спиной на дверь, и не могла пошевелиться. Я говорить не могла, дышать, только стоять и смотреть на него. Даже прикоснуться было страшно. А вдруг мне все это снится? Вдруг я заснула над чертежами и теперь вижу такой дивный сон? Пошевелюсь – и он рассеется.

— Отомри уже, Печенька, и давай обнимемся, что ли, – раскинул руки, приглашая, и улыбнулся широко. И от этой улыбки слезы навернулись на глаза. Шмыгнула носом. — Ну началось, – протянул он и сгреб меня в охапку. — Вот теперь можешь реветь. В мою куртку всяко лучше это делать.

Он шутил и смеялся, а я притаилась в его объятиях, вдыхая волшебный аромат весны, бензина и черной смородины. Такой родной, чудесный аромат. И реветь расхотелось. Да и зачем, когда впору хохотать от счастья. Он рядом, он вернулся. Мой Корф. Живой. Самое главное – живой. И я ощутила, как губы расплываются в улыбке.

— Ну как, – он отстранил меня от себя, заглянул в глаза смеющимся взглядом, – всемирный потоп отменяется?

Я кивнула и сильнее прижалась к Корфу, боясь, что он исчезнет. Зажмурилась, наслаждаясь близостью. А он гладил мою спину, пробежался пальцами по позвонкам на шее. И мурашки толпой разбежались по коже. А Корф добрался до резинки на макушке, стянул ее. Волосы рассыпались по плечам. И Корф сгреб их в кулак, поднес к носу, шумно втянул их запах. Я замерла, с удивлением всматриваясь в его напрягшееся лицо. Губы сжались в одну полоску, скулы заострились, ресницы задрожали. А я подушечкой пальца очертила скулу, провела по заросшей щетиной щеке. Корф выдохнул, пропустил сквозь пальцы мои локоны, перехватил ладонь и поцеловал, улыбаясь.

— Как же я по тебе соскучился, Печенька моя, – и слегка прикусил кожу. Я ойкнула и рассмеялась. — Так бы и съел, – и прищурился.

— Ой, ты же голодный, наверное, – всполошилась я. — Голодный?

Он неопределенно пожал плечами, а я схватила его за руку и потянула за собой. Усадила за стол, распахнула холодильник и обнаружила там лишь пакет молока и несколько баночек йогурта. Корфа явно таким не накормишь. Задумчиво почесала кончик носа, прикидывая, чего бы сотворить, и какой магазин поблизости еще открыт.

— Святым духом питаешься? – хмыкнул Корф совсем рядом. Я рассеянно пожала плечами. А он перегнулся через мою руку, достал йогурт, открыл. — Ложка у тебя имеется?

Кивнула, захлопнув бесполезный холодильник. Достала из ящика за спиной Корфа ложку. Ложку он забрал и с таким удовольствием принялся за йогурт, будто ничего вкуснее в жизни не ел. Я смотрела как завороженная. Никогда еще не видела, чтоб так ели. Даже в детстве все было иначе. Корф всегда ел торопливо, почти не жуя. А сейчас он жмурился от удовольствия и смаковал каждую ложку. В горле снова застрял комок, а в глазах предательски защипало. И тут я вспомнила про пельмени. Расплывшись в довольной улыбке, влезла в морозилку и извлекла оттуда пакет пельменей.

— Вот! – довольная собой, продемонстрировала пельмени. Но Корфа аж передернуло, когда я заявила, что через десять минут накормлю его вкуснейшими, хоть и магазинными, пельменями. Я уставилась на него в немом вопросе.

— Мусорное ведро где?

Кивнула на дверцу под мойкой. Он выбросил в ведро пустую баночку из-под йогурта, а затем выудил из моих рук пакет и отправил следом. Я только рот раскрыла для возмущения.

— Я не ем мясо, – пояснил Корф. — Как-то, знаешь, не хочется после всего…

Он осекся, но я все поняла. Подошла ближе, переплела свои пальцы с его. Запястье защекотало. Подняла его руку, на которой болтался кожаный браслет. Мой подарок. Улыбнулась и тепло растеклось по телу.

— И чем же мне теперь тебя кормить? – спросила задумчиво. — У меня больше ничего нет. А ближайший круглосуточный магазин фиг знает где.

— Не суетись, Кать. Все хорошо. Не отощая за ночь, – и похвастался оставшимися баночками йогурта. — Лучше расскажи, как ты здесь жила без меня?

— Как жила? – задумалась ненадолго. — Идем. Я покажу.

Мы пересмотрели все мои рисунки. И я рассказывала о каждом: то смеялась; то затихала, пропуская по венам те, былые чувства; то безотрывно смотрела на восхищенного Корфа. Он перебирал листы, как невиданные сокровища. И в его стальных глазах сияло солнце. На последнем рисунке он замер. Долго всматривался в карандашные росчерки, сплетающиеся в силуэт тигра; перетекающие из зверя в человека с расписанной иероглифами спиной. Последний мой набросок. Тогда я сломала все свои карандаши, выбросила краски. И не рисовала до сегодняшнего дня. А Корф нахмурился, стиснул зубы. И желваки заходили от злости, а пальцы смяли края листа. И сердце защемило, и дыхание сбилось. И захотелось прикоснуться, стереть морщинку между бровей, но еще больше – раствориться в его объятиях, забрать его боль и никогда его не отпускать. И я упорно придумывала, как бы его задержать. Хотя бы на эту ночь. Перебрала кучу вариантов: от алкоголя до соблазна. И отругать себя успела, потому что вряд ли это подействует на Корфа. А что тогда? Расплакаться на груди? Поможет? Удержит? А может, просто попросить?

— О чем задумалась, Печенька? – Вздрогнула от его голоса, словно он мог подслушать мои мысли. Вздохнула.

Прозевала, как Корф отложил рисунки. И теперь рассматривал меня.

— Поздно уже…

Корф бросил взгляд на часы и присвистнул. Стрелки показывали без четверти три. Утро неумолимо приближалось.

— Да уж, засиделись мы с тобой, – он хлопнул себя по ногам и поднялся одним рывком. Я встала следом. Замерла в шаге от него. Он смотрел куда-то мимо меня и молчал. И не уходил. И я была готова стоять так хоть до утра – только бы не ушел.

— Катя, – он слегка склонил голову на бок, словно раздумывал над чем-то, – я…

— Не уходи, – перебила на выдохе. Корф снова нахмурился. — Мне все равно, что ты думаешь, – отмахнулась я. — Плевать, что скажут остальные. Просто не уходи.

— А твои близкие? Для них я умер, Катя. И воскресать не хочу.

— А тебе и не обязательно с ними видеться, – уговаривала я. — Марк у меня почти не бывает. Иногда Лизку подбрасывает, но она хорошая, да и маленькая еще совсем. Графу я не интересна, а мама…мама нечасто осмеливается ослушаться графа, – улыбнулась мрачно. — В конце концов, я имею право на личную жизнь! – и сжала кулаки, пряча в них дрожащие пальцы.

— Боюсь, со мной у тебя не будет никакой личной жизни, – теперь мрачно скалился Корф.

— Моя личная жизнь – это ты, Крис Корф! – прорычала, толкнув его кулаком в грудь. Он слегка отшатнулся. — И хватит уже ломаться, как невинная барышня, упрямый ты засранец!

На этих словах Корф расхохотался: приглушенно и откровенно по-мужски, – и обнял меня. А я разжала кулаки, чувствуя, как отступил страх. Теперь Корф не уйдет. Теперь я черта с два его отпущу. Не сегодня. И счастье затопило с головой.

Корф заснул сразу, едва рухнул на расстеленную кровать. Я же ворочалась, не находя себе места. И привычный диван казался твердым и неудобным. А в голову лезли бестолковые мысли, от которых лихорадило: губы Корфа на моих, его прикосновения и жаркое дыхание. Промаявшись до рассвета, я вылезла из-под одеяла и поплелась на кухню. Кофе всегда спасал от бессонных ночей. Теперь, когда Корф был так близко, желание, преследующее во снах, обострилось до предела. Наверное, поэтому я замерла перед спальней, приоткрыла дверь. Корф лежал на спине, запрокинув голову и вцепившись в бильце кровати. Кошмар? Или он не спит? Но я не могла разглядеть – в комнате царил полумрак. Поэтому я юркнула внутрь. Замерла у кровати. Корф спал и метался на постели. Пальцы побелели от напряжения, по заросшему щетиной лицу катился пот, одеяло сбилось в ногах. И все его тело, изрезанное побелевшими шрамами, дышало болью. Пульс слетел с ритма. Стало страшно. И уйти бы, но я не могла. Села на пол, положила голову на измятую простынь и тихо запела.

— Не плачь, мой грустный клоун, что цирк уехал прочь. Сожми в кулак все слезы боли и разорви со мною бездну ночи…

Слова рождались откуда-то из глубины, рифмовались, ложились на знакомый мотив и успокаивали Корфа. С его губ сорвался то ли хрип, то ли стон. Пальцы разжались, и одна рука свесилась с кровати, я коснулась ледяной ладони, сплела пальцы. Корф вздрогнул, с силой сжав мою ладонь.

— Печенька? – удивленный голос застал врасплох. Я подскочила, как ужаленная, а он резко сел, растирая влажное лицо. — Ты что здесь делаешь?

Дернула плечом, отступая к раскрытой двери. Сбежать, спрятаться, чтобы не было так отчаянно стыдно. Лицо горело, и ноги не слушались, а пульс разбивал вдребезги виски.

А Корф смотрел внимательно и под его взглядом становилось неуютно, как будто голая к нему явилась. Глянула на свою целомудренную пижаму с Микки Маусом и нервно хихикнула.

— Чего ты там прячешься? Иди сюда, – и подвинулся на кровати, приглашая. Я с сомнением глянула на Корфа, тот кивнул на кровать рядом. И я решилась: будь что будет!

Корф заботливо закутал меня в одеяло: оказалось, я замерзла и теперь дрожала в его сильных объятиях.

— Подглядывала, что ли? – предположил Корф, так и не дождавшись от меня ответа о причине своего позднего или раннего, судя по серости за темными шторами, визита к нему в спальню. Я мотнула головой. Он фыркнул, не веря.

— Ты кричал, – пролепетала, спрятав нос в одеяло. Не признаваться же, что подглядывала! А Корф прижал меня сильнее.

— Не спала совсем, да?

Я пожала плечами. Не спала. А теперь глаза слипались – так хорошо и комфортно было лежать рядом с ним, дыша запахом его тела, слушая сильные удары его сердца и низкий убаюкивающий голос.

— Спи, Печенька, спи, – шептал Корф где-то далеко, – а я постерегу твой сон.

Утро выдалось тихим и до омерзения солнечным. Солнце настырно лезло в глаза, отчего приходилось щуриться. Из ванной доносился шум льющейся воды. Катя забаррикадировалась и держала оборону от меня. А я сидел на кухне, пил кофе и думал. О многом. Рядом с Катей как-то не до того, она все время что-то придумывала, отвлекала от мыслей.

Два дня назад вообще затеяла со мной пирог печь. Улыбнулся, вспоминая. Часа два потом кухню отдраивали от теста, а себя от муки и джема. В итоге было решено купить пирог в супермаркете. Причем решено это было уже поздним вечером, а ближайший круглосуточный магазин оказался хрен знает где. Так еще Катька наотрез отказалась ехать на байке, что ютился под окнами, и самого меня не отпустила. Пришлось идти пешком. Всю дорогу она трещала без умолку обо всем, даже стихи читала и танцевала под одинокую гитару парня в переходе. А уж как меня умудрилась заставить спеть под скудный аккомпанемент – ума не приложу. Но она увлекла, заворожила, и мы пели на два голоса: «Love me or leave me and let me be lonely. You won’t believe me but I love you only».[1] И вытанцовывали под пение гитары. Потом накупили полные пакеты всяких сладостей, которые перепробовали на обратном пути, кормя друг друга и смеясь. И лишь дома обнаружили, что пирог все-таки не купили. Но нам уже было все равно. И рассвет мы встречали с чаем и пледом, удобно устроившись на балконе ее квартиры.

А сегодня она мне полночи мозг выносила, что я ей никто и не имею никакого права ломать ее жизнь. Я молчал, потому что, ей-богу, ссориться с ней не хотел, но она, девчонка упрямая, решила показать мне характер и доказать, что самостоятельная и вправе сама решать, как ей жить и как зарабатывать.

Я прошлой ночью чуть не рехнулся, увидев, как она зарабатывает. Была бы моя воля – выпорол…

Вечером позвонил Василий, сказал, что договорился о встрече с одним заграничным бизнесменом. И место выбрал «самое удачное»: местный стрип-клуб. По мнению моего друга, меня там точно никто не узнает. А сам он после возвращения как с катушек слетел: только и занят, что баб трахает. Впрочем, о моей просьбе не забыл, вместе с Плахой, бизнесмена они мне нашли. Осталось малое – напомнить, кто я.

Напоминать не пришлось, стоило только Самураем назваться. Алард Майер оказался правильным мужиком, ему даже место наших переговоров пришлось по душе. Как и танцовщица, обслуживающая нас по «вип-меню». Позже выяснилось, что Майер был завсегдатаем сего заведения. Каждый раз как бывал в нашем городе по делам – непременно вечерок коротал здесь, наслаждаясь искусством танца девушки в маске.

— Она восхитительна, – признавался Майер, когда все деловые вопросы были озвучены. — Она…– он подумал, видимо, подбирая слова, – роковая женщина. Сейчас сам увидишь.

Я увидел: эффектную брюнетку в черном облегающем костюме, открывающем плоский живот и длинные ноги, и ослепительно белой маске. Она вошла в танец с первыми аккордами музыки. Она не танцевала, она парила вокруг шеста. Каждое движение ее, каждый выпад или изгиб – все дышало чем-то диким, первобытным. Она будто существовала в параллельном от нас мире, но ее танец будоражил, выворачивал наизнанку боль и страхи. Она будто перерождалась, меняя цвет костюма с черного на белый, и маску со слепяще-снежной – на угольно-черную. И в самый пик ее перерождения я схлестнулся с ее синим взглядом. Катя?

— Твою мать, – прохрипел я, а она рухнула на пол. — Мать твою! – подскочил, резко схватив резво поднявшуюся Катю под руку.

— Пусти, – прошипела моя Печенька – теперь уж никаких сомнений! – вырываясь из захвата.

А я молча вытолкал ее из вип-кабинета и выволок на улицу через служебный вход. Она даже не пикнула – попробовала бы только! Глотнул свежего воздуха, остужая внезапно накатившую ярость.

— Ты сейчас переодеваешься, – заговорил, не смотря на нее. — И домой. И чтобы ноги твоей здесь больше не было. Поняла?

А в ответ молчание.

— Не слышу! – рявкнул зло.

— Поняла! – в тон мне проорала Катька, а следом хлопнула дверь.

А я стоял на улице, чувствуя, как кровь стучит в висках, а сердце выламывает ребра. От одной мысли, что моя Катя полуголая выплясывала тут перед похотливыми мужиками, перед глазами растилась багровая пелена. Как они пожирали ее взглядами, лапали своими ручонками. И пальцы сжимались в кулаки. А если она еще и… Знал же, чем подрабатывают стриптизерши. От этой мысли почва уходила из-под ног. Задыхался, представляя, что Катька могла с кем-то…

Сзади снова хлопнула дверь. Искоса глянул на появившуюся и переодетую, вернее, одетую Катьку.

— Если я узнаю, что ты снова… – шумно выдохнул, – танцуешь в подобном месте – ноги поотрываю, усекла?

Она не ответила. И хорошо, что промолчала. Я бы ей точно что-нибудь сделал, скажи она хоть слово.

Плаха ждал нас с Василием в машине и был, мягко сказать, удивлен, когда я усадил к нему Катю, а сам вернулся в клуб. Внутри меня тут же схватили под белы рученьки ошалевший Майер и не менее офигевший Василий, которые пытались уладить «миром» с хозяином этой богадельни. Пачка денег и имя Ямпольского все решили быстро: проблем с графом никто не хотел. Никто же не знал, что графу было плевать на собственную дочь и на то, чем она занимается.

— Она действительно дочь Ямпольского? – на выходе поинтересовался еще не успокоившийся Майер.

Я лишь кивнул. Самого до сих пор потряхивало от злости. Но я знал: все выяснения еще впереди.

А Майер лишь фыркнул и пообещал перезвонить, как решит наши вопросы, и больше спрашивать ничего не стал.

Домой Плаха нас вез в полной тишине. Катя злилась: рвано дышала, сжимала кулачки и кусала губы. А когда за нами захлопнулась дверь квартиры – высказалась на полную катушку. Я закрылся в спальне, пока она бушевала. Ночью прятался я, а утром – она.

Подошел к окну, отхлебывая кофе. На детской площадке сидели мамочки с колясками, а на качелях мальчишка раскачивал подружку. И они так походили на нас с Катькой в детстве, что стало совсем хреново. Особенно от осознания, что я давно и до одури хочу эту норовливую девчонку. И похоже, пришла пора таки выпороть ее.

__________________________

[1] Слова из песни Нины Симон «Love Me Or Leave Me»

Оставив на столе чашку, я направился к ванной – выдворять оттуда мою воительницу.

Дверь оказалась хлипкой и поддалась почти сразу. Но когда я с грохотом ввалился в ванную, Катька даже не шелохнулась. Балдела в пенной ванной с наушниками в ушах. Я присел на бортик, наблюдая, как она двигает головой в такт музыке с совершенно счастливым видом. Глаза ее были закрыты. Усмехнувшись, нырнул рукой под воду и пощекотал ее за пятку. Она взвизгнула и на долю секунды ушла под воду. Вынырнула, отфыркиваясь от пены и костеря меня на чем свет стоит. Выслушивать ее мне было лень, да и делать это можно было и по дороге. Подхватил ее под мышки и выудил из ванны, кулем перекинув через плечо (при этом, правда, сам чуть не искупался), и отнес в спальню. Под ее изумленные восклицания швырнул на кровать и стянул с себя мокрую футболку.

— Корф, ты что творишь?

— А на что это похоже? – усмехнулся, расстегивая брюки.

— На стриптиз? – робко предположила Катя, кутаясь в простыню. — Или, погоди, – в ее синих глазах вспыхнул азарт, – ты решил похвастаться татуировкой, да?

— А ты до сих пор ее не видела? – фыркнул, отбросил брюки. Схватил с тумбочки оставленное для меня полотенце. — Учитывая, что ты пропадаешь в моей спальне почти каждую ночь, это даже странно, – делаю шаг к кровати. Медленно. А она смотрела как зачарованная на мои руки, скручивающие полотенце. И на ее щеках проступал румянец. — Подглядываешь? – замер совсем рядом. Она натянула простыню до подбородка. Но она не боялась совершенно. Скорее, стеснялась. Но не боялась – и это было прекрасно. Она была прекрасна. Раскрасневшаяся после ванны и разрумянившаяся от моих слов – она сводила с ума.

— Любуюсь, – слегка улыбнувшись, не согласилась. — Думала… Корф, – взвизгнула, когда я слегка шлепнул ее полотенцем, – ты совсем спятил?! Ты что, – она отодвинулась на другой край кровати, – пороть меня вздумал?

— А у тебя есть другой вариант? – следующий легкий удар достиг ее ног. Она зашипела. — Шляешься неизвестно где, целуешься под окнами с какими-то мажорами, – по венам растеклась жгучая ревность. А у Катьки глаза расширились от удивления, – потом выплясываешь полуголой перед мужиками, – я подобрался к ней совсем близко, улавливая аромат ее шампуня и волнения.

— И живу под одной крышей, – облизнув губы, прошептала Катя, – с чертовски сексуальным мужиком, который…

Я коснулся пальцем ее губ, не в силах что-либо говорить. Катя послушно замолчала. Склонился ближе, отбросив в сторону полотенце. От нее пахло карамелью. Так сладко. Запах забивался в нос, сладостью скатывался по горлу, проникал под кожу и медом растекался по венам, одурманивая. Она сводила с ума. Я коснулся ее шеи, груди. Катя дышала тяжело, рвано. Горячо. И была слишком близко, чтобы думать о чем-то другом, а губы ее слишком манящими, чтобы устоять. И я поцеловал их. Медленно, слегка прикусывая, а потом зализывая, с каждым ударом сердца углубляя поцелуй. Ее руки обвили мою шею и притянули к себе. А я обнял ее и упал на спину, уложив ее на себя. Теперь Катя целовала меня: настойчиво, страстно, не давая передышки.

— Я думала, ты никогда не решишься, – прошептала, оторвавшись от моих губ. Мой смех потонул в ее поцелуе. Она целовала каждый миллиметр моего тела, каждый шрам ласкала язычком, распаляя. А когда оторвалась, заглянув в мои глаза – я разочарованно простонал. А она улыбнулась игриво. — Корф, – обвела пальчиком контур татуировки на бедре, вызвав моментальную реакцию в паху, – ты хоть понимаешь, что теперь просто обязан позвать меня замуж?

— Это с чего бы? – прохрипел, не сводя глаз с ее пальцев, подбирающихся к паху.

— Ну как же, соблазнил невинную девушку, – улыбка ее стала шире, а глаза потемнели, когда она обратила-таки внимание на мою реакцию на нее. И щеки снова покраснели.

— Кто кого соблазнил еще, – выдохнул, подтягивая ее ближе. — Сама только и делаешь, что трогаешь меня.

Катя охотно кивнула, губами коснувшись скулы.

— Я просто не могу не касаться тебя, – прошептала, целуя мое лицо.

А я рывком опрокинул ее на спину, накрыл своим телом. Надоела ее болтовня. Сил больше не осталось терпеть, выдохся. Хотел уже войти в нее, ощутить, какая она горячая там, внутри, как отзывается на мои ласки, почувствовать ее возбуждение. Просто быть в ней.

— Корф, – простонала Катя и вся неуловимо сжалась.

— Боишься? — погладил ее по щеке, обвел контуры ее губ, опустился к груди, мягко поглаживая.

— Я просто никогда… – шептала, выгибаясь мне навстречу.

— Я знаю. Все будет хорошо, родная. Не бойся. Я не сделаю тебе больно, веришь?

— Верю, – сорвалось с ее губ.

Я не мог насладиться ею: ласкал, тискал, не отпускал. Брал снова и снова. А она раскрывалась передо мной, такая нежная, страстная. Такая родная. Прижималась и тут же откликалась на мое прикосновение, отдавалась отчаянно. Целиком. В то утро она принадлежала мне и только мне. Без слов чувствуя меня. Как и я чувствовал ее. И это было не просто близостью, это было свободой. Приторно-сладкой, со вкусом карамели. Самой вкусной и желанной.

Уже после, когда Катя взмолилась об отдыхе, мы лежали в постели, крепко обнявшись, и просто наслаждались тем, что у нас было. Друг другом.

— Ты пахнешь смородиной, – пробормотала она, рисуя пальчиком по моей груди.

— Не ерунди, я не пользуюсь никакой косметикой, – возражал, пропуская сквозь пальцы ее завивающиеся локоны.

— Нет, это твой запах. Только твой. Смородина, ветер и весна. Ты пахнешь свободой, Корф. Ты знаешь об этом?

Она уперлась подбородком мне в грудь, посмотрела в глаза. Прядка упала ей на лицо.

— Ты моя свобода, принцесска, – улыбнулся, сдувая прядку ее волос.

— Ну тогда женись, – весело заявила она.

— А пойдешь? – спросил совершенно серьезно. — Замуж?

Она нахмурилась, всерьез раздумывая над ответом. Но сказать ничего не успела – позвонил Майер. Я испытующе глянул на молчаливую Катю, а потом на телефон, надрывно пиликающий. Ждал. Чего? Черт разберет. Может, чтобы Катя ответила. Произнесла хоть слово. Да и слов не нужно было: всего одно движение, жест. Хоть что-то. Но она лишь смотрела в мои глаза, как будто знала, что я выберу. Она не держала меня, не умоляла не отвечать. Она молчала, оставляя за мной право выбора. И я ответил на звонок.

Тишина звенит напряжением, как в проводах высоковольтки. Пугающая, выворачивающая наизнанку самые поганые мысли, обнажая чувства. Меня колотит. И плед, найденный здесь же, на заднем сидении, не спасает. Корф молчит, но его ярость прорывается рваным дыханием и сжатыми кулаками. И хочется коснуться, расцепить его пальцы, поцеловать ладонь. Но между нами тишина и страх. Страшно заглянуть в его глаза и не увидеть в них солнца. Страшно понять, что он больше не мой. Страшно, что я потеряла дочь. Снова. Я забираюсь с ногами на сидение, прислоняюсь виском к холодному стеклу. Отчаяние душит слезами. Глубоко вдыхаю и выдыхаю, давя в себе истерику. Но предательские слезы все-таки стекают по щекам. Всхлипываю тихо.

— Катя, – голос Егора разрывает тишину, – нам еще долго ехать. Тебе нужно поспать.

— Куда? – и голос шелестит опавшей листвой. Сглатываю, намереваясь повторить вопрос.

— Там безопасно, – вместо Егора отвечает Корф. Смотрю на него. Напряжен как струна, руки по-прежнему сжаты в кулаки и даже под темной щетиной видно, как нервно дергаются его желваки. А в серых глазах рыжим огнем полыхает пламя ярости. Дрожь волной прокатывается по телу, просыпается каплями пота. Кривая усмешка трогает его губы. А мне хочется коснуться его, стереть его злость, как это бывало раньше. И я трогаю его щеку кончиками пальцев, но он отворачивается, стряхивая мое прикосновение, как назойливую муху. Боль прожигает в груди дыру, перекрывает дыхание. А взгляд цепляется за края шрамов, виднеющихся из-под воротника темной рубашки. И собственные слова эхом по вискам: «Лучше бы ты сдох в той клетке…»

Он выжил и вернулся, а ведь мог остаться там, на той проклятой арене. В тот вечер, когда я все-таки его нашла. Закусываю губу и смотрю в окно, но унылый пейзаж расплывается и как мозаика складывается совсем в другой…

…Он вылетел из темноты арены: злой, коренастый парень с расписанным шрамами лицом. С диким ревом он пересек арену и словно атакующий зверь прыгнул на тигра. По залу прокатился ропот. Кубарем они врезались в сетку. Зверь взвыл и зарычал. Парень навалился сверху, обхватил мощную шею тигра. Тот метался, выгибался дугой, норовя скинуть противника. А я смотрела на лежащего ничком Корфа и задыхалась от невозможности помочь ему. Сходила с ума от незнания: жив он или нет. Только смотрела на него и отсчитывала удары собственного сердца, с каждым загадывая, что сейчас Корф встанет. Я больше не видела борьбы, не слышала гула толпы. Только собственный голос, шепчущий: «Встань. Встань. Встань». А он лежал и слезы жгли глаза. Я не могла потерять его снова. Не так. Не сейчас, когда только нашла. Он не мог так поступить со мной. В конце концов, он обещал меня защищать. А сам бросил. Уже дважды. И не имел права делать этого снова. И я не выдержала. Вскочила с кресла, вцепилась в сетку и заорала во все горло: «Вставай! Ну же, Самурай! Вставай! Ну!», – а он не шевелился. И голос хрип, скатывался до шепота, а сердце внутри рвалось на части. Казалось, еще немного и оно лопнет там, внутри. Оно не могло биться без Корфа. Я не могла жить, если его нет. Я шептала, умоляла. И слезы скатывались по щекам. И, наверное, он почувствовал, потому что пальцы его вдруг дрогнули. А я замерла, не веря. А когда он перекатился на бок, радость затопила и прорвалась ликующим: «Да!». И это ликование прокатилось по толпе. А Корф поднимался медленно, кашляя и припадая на бок. Он дышал с трудом. И только когда он рукой перехватил правый бок, я заметила рваную рану. Он поднялся, пошатываясь, тряхнул головой и перевел взгляд на коренастого с тигром. Там тоже все было окончено: коренастый сидел на мертвом тигре, поглаживая зверя по холке. Его некрасивое лицо отражало муку. Корф подошел к нему, тронул за плечо. Тот вскинул на него невидящий взгляд, поднялся и обнял крепко. Толпа взорвалась аплодисментами. На арене появились люди в камуфляжах. Толпа зароптала, а я перехватила встревоженный взгляд Корфа. Он смотрел долго, и его обычно непроницаемый взгляд расчерчивала палитра невиданных эмоций, пугающих и завораживающих. А потом шевеление потрескавшихся губ, складывающихся в буквы, а затем в одно-единственное слово: «Беги!»

— Не знаю, чего сейчас было, – голос Юрки в самое ухо, – но, походу нам лучше валить отсюда.

Я послушалась. Не Юрку – Корфа. И нам повезло. Нас выпустили без проблем. И у всех хватило ума ни о чем меня не спрашивать, только Зацепина косилась недобро. Но мне было плевать. В мозгу засело одно – нужно вытащить Корфа любой ценой.

И в ту же ночь я все рассказала Егору. И странное дело, он мне поверил. Взял Юркины координаты и приказал молчать – он сам во всем разберется. Разобрался спустя почти год…

— Зачем пришел, – спрашиваю, отодвигая боль и так некстати нахлынувшие воспоминания, — если так ненавидишь?

— А ты? – он не смотрит, но в каждом слове рвется злость. — Зачем со мной так?

— Как? – и смотрю непонимающе на его красивый профиль. И боль просачивается сквозь ненадежную броню, латает дыру, что сама же и выжгла.

— Больно, Катя, – выдыхает хрипло и бьет кулаком по колену. — Очень больно.

— Больно? – истеричный смех сводит скулы. — Что ты можешь знать о боли, Корф? Не о той, что с тобой с арены, – добавляю поспешно. — О другой, что причиняет самый близкий. Тот, кого любишь…

— Любишь? – он оказывается совсем рядом, что я чувствую его запах и бешеный стук сердца. И ярость в глазах темнеет, не суля ничего хорошего. Я пытаюсь вырваться, но он прижимает меня к себе так крепко, что может задушить или сломать пополам. — Хочешь, я расскажу, как ты меня любишь? Хочешь?

И смотрит внимательно. Дает шанс отступить? И я отступаю. И Корф отпускает, но не выпускает из объятий, укладывает голову себе на колени, гладит по волосам, как маленькую, и я проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от того, что больше не пахнет смородиной. Корфа нет рядом и машина стоит. Сажусь, растирая лицо. Корф стоит у капота курит. Сигарета подрагивает в его тонких пальцах. А я впервые вижу его курящим. И становится невыносимо холодно. И нестерпимо хочется курить вместе с ним. Просто стоять рядом и вбирать в себя аромат черной смородины, смешанный с запахом дыма и табака. И я вылезаю из машины. Осень обнимает зябким ветром, нагло залазит под тонкую блузку, едва прикрывающую мое тело. Обнимаю себя руками. Пошатываясь, подхожу к Корфу. Он не смотрит на меня, а я присаживаюсь рядом. Из пальцев вынимаю сигарету, делаю затяжку. Дым расползается в легких, а на губах остается вкус смородины. Мы стоим на длинной аллее, в конце которой виднеется белоколонное здание, полукругом прячущееся среди разлапистых елей. Куда же ты привез меня, Корф?

А он молча стягивает с плеч пальто, накидывает мне на плечи и я кутаюсь в него, задыхаясь от родного запаха. Прикрываю глаза. Слышу, как чиркает зажигалка. Гляжу, как Корф закуривает. Задумчиво смотрит на тлеющую сигарету, а я замечаю букет рыжих подсолнухов на лавочке в нескольких шагах от нас. Робкий ветер теребит их лепестки, норовит растащить букет. И я чувствую, как улыбка касается губ. Перевожу взгляд на Корфа. Он тоже не сводит глаз с букета и улыбается мрачно, будто сотворил нечто ужасное. Озноб охватывает тело.

— Крис, – зову тихо, а он вздрагивает, будто я его ударила. Закусываю губу.

— Мы стояли на светофоре, и я увидел их в витрине цветочного магазина. Не смог удержаться, – усмехается, делая затяжку и выдыхая клубок дыма.

— Я помню, – осторожно заговариваю, тщательно пряча за воспоминаниями дрожь и страх, – твои первые подсолнухи.

И слова сами сплетаются в картинку прошлого…

Катя не спешила. Туда, куда она собралась – невозможно опоздать. И уже никто не помешает. Золотой ноябрь подмигивал догорающими солнечными лучами. Улыбка скользила по обветренным губам. Безумная, как вся эта чертова жизнь. Колючий ветер тормошил черные волосы. Обнимал за талию под распахнутой курткой, доносил запах реки. Осталось совсем немного. Между разлапистыми елями замаячили бело-голубые своды моста. Ей туда.

В наушниках трепетный музыкант осторожно касался отзывчивых клавиш, рождая чарующую сонату. Музыка завораживала, теплом растекалась по венам. Катя запела. Сонная ворона на обочине нахохлилась и озадаченно посмотрела на нее. Катя подмигнула птице и закружилась, поддев ногой радужные листья. Засмеялась. А пианино продолжало страдать в унисон ее смеху.

Катя пела. И казалось, темный лес внимал ее голосу – настолько тихо вдруг стало вокруг. И в этой звенящей тишине эхом разлетались слова песни о грустном клоуне.

Алое солнце слепило, заставляло щуриться и хохотать. Неудержимо. До слез. Урывками вспоминая то светлое, что когда-то было в ее жизни: Корфа и Машку. И жгучая боль прожигала грудь каленым железом, прорываясь криком, мешая отчаяние с диким смехом. Редкие прохожие шарахались в сторону, ускоряли шаг. Кто-то грозил кулаком, а кто-то осуждающе качал головой. Но ей было все равно. Еще один пируэт в облаке листьев. Как вонзившаяся в фортепианное соло скрипка. Как выламывающая ребра боль. И слезы текли по щекам. И кровь проступала на потрескавшихся губах.

А Катя танцевала, потому что больше не осталось ничего. У нее отняли Машку. Ее девочку. Ее дочку. Без нее Катя – никто. Без нее ее просто не существует. Пришла пора отпустить себя. Больше она никому не нужна, даже родной дочери.

Кружась в осеннем листопаде, Катя взлетела по железным ступеням. Ветер усилился. Злыми рывками он выталкивал ее с моста, хлестал по раскрасневшимся щекам. Будто знал, что она задумала. А может и знал. Один порыв толкнул под дых, и Катя упала на колени, ободрала ладони и просто смотрела на них, не чувствуя боли.

А потом закричала, до хрипоты срывая голос, захлебываясь холодными порывами. В наушниках рвал струны отчаянный скрипач, сливаясь в трагической сонате с фортепиано. Катя встала, размазывая по щекам слезы и грязь. Шагнула на мост. По ту сторону мелькнула тень. Или ей показалось? Тряхнула головой. А вокруг сгущались сумерки.

Несколько шагов показались мукой – исчезла шальная легкость и слабость сковывала тело. Но Катя перебралась через ограду и замерла на краю моста, держась за кованую ограду за спиной. Ветер царапал лицо, поднимал бурю на болотистой реке. Высота завораживала. И отчаянно захотелось потрогать ее, ощутить ни с чем несравнимое чувство полета. Стать птицей. Вспорхнуть. Катя подняла голову в серое небо, расчерченное черным клином, всполошенным чьим-то криком. Ее? Она ничего не соображала, реальность расползалась сизым туманом. Дыхание сбивалось.

Музыка в сумасшедшем вихре взмыла ввысь и оборвалась. Хлестко, неожиданно. Будто лопнули струны.

Стало тихо. Катя слышала только биение собственного сердца и далекие птичьи голоса. Птичьи? На мгновение почудилось, будто тишину распороло ее имя. Но лишь ветер звенел в ушах. Послышалось.

Раз. Она закрыла глаза и улыбнулась.

Два. Вдохнула и выдохнула.

Три. Разжала пальцы и шагнула…

Но вместо пустоты Катя ударилась спиной обо что-то твердое, а чьи-то руки потянули ее назад. Так сильно, что стало больно, и, кажется, даже ребра хрустнули. И так быстро, что она и среагировать не успела, как оказалась прижатая к коже куртки, отчего-то пахнущей смородиной.

Из ушей грубо выдрали наушники, причиняя боль. Катя взвизгнула, а потом ее сильно тряхнули.

— Дура! – взревело над ее головой голосом Корфа. — Дура! Идиотка! Совсем рехнулась?! А если бы я мимо проехал? А если бы меня вообще здесь не было?!

Катя задрала голову и столкнулась с глазами цвета серебра, в которых бушевало бешенство. Такое родное и странным делом – уютное. Она слабо улыбнулась, ничего не ответив. Похоже, она все-таки сошла с ума. Корф мерещится. Или она все-таки прыгнула. Посмотрела под ноги: стояла на деревянном мосту. Бред?

— Катя, я с кем, мать твою, разговариваю?! – рявкнул Корф.

Катя рассеянно пожала плечами. Снова улыбнулась неловко и стала заваливаться на спину. Перед глазами расплылся туман, а хриплый голос забил другой, детский и пронзительный, требующий отпустить к папе.

И боль разорвала изнутри. Катя закричала и рухнула в темноту.

Она пришла в себя от резкого запаха. В висках дробно барабанило, тело била крупная дрожь. Катя не понимала, где находится и почему так холодно. Где-то далеко звучал встревоженный голос, разговаривал, звал. И рядом с ним было тепло. Рядом с голосом светило солнце. И Катя рванулась к нему. Стало жарко. Невыносимо. Она задыхалась. И горькое питье, стекающее по горлу, обжигающее язык, выжигало внутренности. Катя хрипела, кашляла, ловя ускользающий запах смородины. Цеплялась за него и за чьи-то пальцы, сильные, горячие. И мир снова приобретал привычные черты, цвета, запахи.

Катя открыла глаза и обнаружила себя на кровати, закутанную в пуховое дело и придавленную чем-то тяжелым. Попробовала выбраться, но ее лишь сильнее прижало, и горячее дыхание обожгло шею. Вздрогнула и замерла. Страх ледяшкой застыл в животе. Где она? Как здесь оказалась? И кто лежит рядом? Паника накрыла с головой. И Катя стала лихорадочно выбираться из пухового кокона, задыхалась, но лишь больше запутывалась. И боялась повернуться, увидеть рядом…кого? Неважно. В висках билась только одна мысль: «Бежать!»

— Катя, не брыкайся, а то свалишься, – раздалось рядом хриплое. Катя перестала дышать. Этот низкий, с переливами, голос не мог сейчас звучать так близко. Его хозяин укатил невесть куда черт знает сколько лет назад и вышвырнул ее из своей жизни. И никак не мог сейчас лежать рядом и разговаривать с ней. Она что, все-таки умерла? Хорошо если так. Но тогда и Корф тоже…мертв? Холод сковал, рассыпал по коже колкие мурашки. — Как ты себя чувствуешь? – допытывался голос, твердой и такой горячей – Катя все-таки выпростала руку из-под одеяла и потрогала осторожно – рукой притянув ее еще ближе.

— Корф? – спросила, не веря, повернувшись на голос. Он лежал на боку, подложив под голову руку, и внимательно смотрел на Катю. Лицо еще разморено ото сна, но стальной взгляд уже цепкий и под ним некомфортно.

— Знаешь, я как-то не так представлял нашу встречу, – нахмурился он.

А Катя вообще ее не представляла. Устала. А поначалу все мечтала, как он приедет и заберет ее с Машкой. От мысли о дочери боль судорогой выгнула нутро и Катю замутило. Настороженное лицо Корфа превратилось в одно бурое пятно, и ее вырвало.

Рвало ее долго, а Корф все это время сидел рядом, держа волосы, шепча что-то успокаивающее. Успокоившись, Катя откинулась на подушки. Ее морозило и все внутри дрожало. И ничего не хотелось, только лечь и умереть. А Корф не давал: заставлял пить, есть, разговаривать.

— Корф, изыди, – пробормотала Катя, кутаясь в одеяло. Но он вытряхнул ее из пухового кокона. Рывком усадил на край кровати. Катя послушно села, слабо соображая, чего он хочет. А он начал ее раздевать: стянул провонявшую потом водолазку, майку, а когда взялся за джинсы – Катя запротестовала. Переоделась в чисто пахнущую одежду сама. Сама же поплелась следом за Корфом на кухню, уселась на стул. Есть не хотелось, от одного вида еды – тошнило. Хотелось вернуться обратно, и чтобы никто не трогал. Но Корф поставил передо Катей тарелку с манкой, сел рядом, набрал в ложку и поднес к ее рту.

— Давай, за маму, – поднес к самым губам, вынуждая проглотить вязкую и сладкую кашу. Катя скривилась. С детства терпеть не могла манку. — А теперь за меня, – еще одна ложка. Катя помотала головой, отказываясь.

— Корф, ты издеваешься, да? – прошелестела она ломким голосом. — Ненавижу манку.

Он весело кивнул и проглотил кашу вместо Кати, прижмурился от удовольствия, облизал ложку.

— И тебя ненавижу, – процедила Катя, ощущая, как в животе заурчало от голода, а в горле застрял противный комок. — Ты зачем вернулся? Жил бы в своей Америке или где ты там был. И другим бы не мешал…

— Подыхать, – перебил он совершенно серьезно. — Я так понял, жизнь тебе стала не мила. А позволь полюбопытствовать, – он говорил вкрадчиво, приблизившись к ее лицу, и весь напрягся, как будто к нападению приготовился, – чем тебе так жизнь не угодила, что ты с моста сигануть решила?

— Не позволю, – прорычала Катя, резко дернувшись назад. И больно стукнулась затылком о стену: в голове зазвенело, из глаз посыпались искры вместе со слезами. — Ты вообще не имеешь никакого права лезть в мою жизнь! Я сама решаю, как мне жить и как подыхать. Понял?!

— Да пожалуйста, – легко согласился он. — Вот ты, – отшвырнул ложку, та со звоном прокатилась по столешнице, – вон окно. Дерзай.

А ведь и правда. Окно так близко и Корф не станет мешать – обещал, а он всегда держит слово.

Катя перевела на него неуверенный взгляд, ожидая подвоха. Но он истолковал ее взгляд иначе. Резко поднялся. Подошел к окну и распахнул створку. Пахнуло морозом.

— Прошу прощения, что без красной дорожки. Принцесски редко ко мне захаживают, – цедил он сквозь зубы. — А уж выходят через окно, и того реже. Прошу, – и сделал приглашающий жест.

И Катю повело. Что-то щелкнуло внутри: она сорвалась с места и ринулась к окну. Туда, в серость утра, чтобы никому не мешать. Но оказалась впечатана в стену мощным телом Корфа.

— Говори! – орал он. — Ну же, Катя! В чем дело? Что с тобой произошло? Говори, давай!

Она мотала головой, вырывалась, но он вцепился мертвой хваткой, не пускал, требовал объяснений. А Катя не могла. Не могла ничего рассказать. Она должна умереть. Она больше не нужна никому в этой чертовой жизни.

— Отпусти, – хрипела, – пожалуйста. Я должна…мне надо…

— Тебе надо мне все рассказать! Иначе я все сам узнаю, и тогда будет только хуже.

Будет. Потому что тогда он узнает правду. И станет только хуже.

— Дочка, — слетело с языка. — Ее больше нет…

— Дочка? — опешил Корф.

Катя слабо кивнула. И на глаза навернулись слезы.

— Черт, — ругнулся он и сгреб Катю в охапку.

Она прижалась к нему, теряясь в крепких объятиях, и, уткнувшись носом в его грудь, завыла.

Катя думала, с Корфом станет легче. Ошиблась. Она боялась его. Днем старательно избегала встреч, а ночью запиралась у себя в спальне. И ревела белугой, не понимая, что происходит. Она же помнила, какой он ласковый. Разумом понимала, что он никогда ее не обидит. Но ничего не могла с собой поделать. Они встречались только утром: вместе завтракали и молчали. Корф хмурился все время, а когда пытался ее коснуться – Катя шарахалась в сторону. Так она перебила у него в доме почти всю посуду, потому что для прикосновений Корф вечно выбирал неподходящее время. Потом он заставил ее купить новую, и они объездили весь город, перебрали кучу наборов: от стекла до фарфора, смеялись над смешными рожами на чашках, а в итоге выбрали набор белых и черных тарелок.

Рядом с Машкой было проще: она спасала от воспоминаний и давала надежду, что все может измениться. Но Загорский отнял у Кати даже это. И стало совсем паршиво. А Корф только все усугублял. Нет, он не доставал Катю расспросами, не пытался быть вежливым или внимательным. Он просто был рядом: готовил ужин, смотрел с ней любимые мультфильмы, ходил гулять. И от этого все выворачивалось наизнанку.

А потом он притащил ее к психологу. Катя отбыла сеанс, как повинность. Психолог, имя которого Катя даже не пыталась запоминать, все время о чем-то спрашивал. Лез своим любопытным носом туда, куда она не пускала даже Корфа. Куда страшилась заглядывать сама. Предлагал что-то писать, рисовать. Катя брала в руки карандаш, долго вертела, пытаясь что-то изобразить – получалось явное безобразие, и в итоге она смяла все листы, сломала карандаш, назвала все этой полной чушью и ушла.

— Я больше туда не пойду! — мрачно заявила Катя, когда они вернулись к Корфу. — Это не психолог, психолух какой-то.

И снова попыталась запереться в спальне, но Корф не дал, схватил за руку и притянул к себе. Катя пискнула, потом взбрыкнула, пытаясь вырваться, но Корф не отпустил.

— Значит так, принцесска, — говорил он с тихой яростью. Катя замерла, невольно вдыхая сладкий аромат смородины, — я не знаю, что творится в твоей голове. Дерьмо, судя по всему. Но я больше не позволю тебе убегать от меня. Ты будешь жить со мной. И радоваться этой гребаной жизни, как бы хреново тебе не было. А захочется порыдать – я явно лучше подушек. Ясно тебе?

— Зачем? — только и выдавила Катя, хотя на языке вертелось куча других вопросов. Но Корф понял все, что она хотела спросить.

— Затем, что я так хочу, — отрезал мрачно, утягивая за собой на кухню, откуда доносились умопомрачительные ароматы.

Я умел убеждать. Катя стала послушной девочкой: больше не запиралась в комнате, хотя по-прежнему избегала моих прикосновений, разговаривала со мной, не замыкаясь в себе, но ходить к психологу отказалась наотрез. Она улыбалась, когда мы смотрели телевизор или ходили в кино, а после делилась впечатлениями так вдохновенно, что у нее зарумянивались щеки и блестели глаза. А потом словно натыкалась на что-то и превращалась в ледышку: холодную и молчаливую. Без меня она никуда не ходила, лишь раз в неделю просила отпускать ее. Куда – не признавалась. И настаивала, чтобы я не следил за ней, иначе она уйдет и не вернется. Она пугала, но без особого энтузиазма, хотя уже тогда я понимал, что ее уход станет для меня катастрофой. И я отпускал ее без лишних вопросов, подозревая, что она ходит на могилу к дочери, и до тошноты боялся, что она не вернется. Сам же пропадал у Плахи. Он учил меня ухаживать за лошадьми. Говорил, что забота – дарит умиротворение. Я умиротворялся, старательно вытряхивая из головы беспокойные мысли о Кате. Так прошло несколько недель кряду. Катя всегда возвращалась, но такая, будто побывала на том свете. Я понимал, каково это. В такие ночи мы напивались, и раз в неделю спали вместе. Крепко обнявшись до самого рассвета. В серых рассветных сумерках я уходил, чтобы не пугать ее. И чтобы не слететь с катушек от дикого желания. В такие ночи Кате снились кошмары: она металась, плакала и говорила. Я бы предпочел не слышать ее снов. Утром она ничего не помнила, а я забывался в работе.

А в начале декабря я познакомился с юной скрипачкой. В то утро Катя снова ушла, а я, промаявшись без дела, потому что большой босс неожиданно приказал отдыхать, поехал к Плахе умиротворяться. Выпал снег, легкий морозец щипал кожу, а я спер гитару и ушел на озеро.

Хрупкая, белокурая девчушка сидела на берегу озера и играла. И музыка срывалась со струн, то взмывая ввысь острокрылой птицей, то опадая горным водопадом, то мчась и рыча диким зверем. И старая Плахина гитара сама легла в руки, и по грифу заплясало зимнее солнце, а пальцы коснулись струн. Легко и волнующе. Девчушка вздрогнула, обернулась, взметнув пшеничными кудрями, выпавшими из-под пестрой шапки. На мгновение я замер, потому что эта девочка была так похожа на Лильку. Сердце гулко ударилось в ребра, а пальцы сбились с ритма. Но неожиданно маленькая скрипачка улыбнулась и пригласила в ее симфонию. Я подмигнул ей весело и присел рядом на припорошенную снегом лавочку. Она закрыла глаза и тронула смычком струны. Мы играли в унисон, не теряя ритма, дополняя друг друга, и я поражался, насколько эта девочка талантлива. А когда мелодия закончилась, она вдруг засмеялась с удовольствием. Совсем не как ребенок.

— Ты что здесь делаешь совсем одна? — спросил, когда она отсмеялась и заперла скрипку в футляре.

— Я здесь живу. Вон там, — и она ткнула пальчиком в сторону старого парка, за которым высилось поместье Ямпольских. И сердце вновь больно шибанулось в ребра.

— Ты гуляешь так далеко от дома? — озеро находилось на приличном расстоянии от поместья, а в парк, хоть и охраняемый, могли забрести посетители конюшен. Мало ли что могло стукнуть в голову взрослым? Да и лошади очень непредсказуемые животные.

Скрипачка кивнула, а потом вдруг виновато улыбнулась.

— Я ненавижу заниматься музыкой, — я не сдержался от удивления, учитывая наш недавний тандем. — Эта страшная тетка все время говорит, что я отвратительно играю. Дура старая.

— Согласен, – улыбнулся. — Дура.

И в ее голубых глазенках вдруг вспыхнула радость. Нашла единомышленника? И она на одном дыхании рассказала о своих мучениях на занятиях, о вредной тетке-учительнице и о том, что кроме папы ее никто не понимает, а папу она видит редко.

— Еще тетя Ирена классная…

Тетя Ирена, значит? Выходит, рядом со мной сидела маленькая Лиза.

И осеклась, нахмурилась, потирая переносицу указательным пальчиком, и выпалила:

— А я тебя знаю! Ты — Крис. Тебя тетя Ирена любит. А я Лиза.

Я подофигел от ее заявления. И Лиза (я оказался прав) часто закивала, доказывая свое умозаключение.

— С чего ты взяла, что я тот самый Крис, которого любит твоя тетя? — с трудом подбирая слова, выпытывал я. — Давай помогу, — предложил, наблюдая, как Лиза зубами натягивает перчатки. Она подставила свои ручки, и я спрятал ее пальчики в маленькие перчатки.

— А она тебя рисует постоянно, — охотно отвечала Лиза, похлопав в ладоши.

Я улыбнулся. Вот такая детская логика. Тетя Ирена меня рисует – значит, любит. Впрочем, наверное, она не далека от истины. Катя действительно много рисовала раньше. Меня много рисовала. Но удивительно, что маленькая Лиза меня узнала. Мы помолчали. Лиза лепила снежки, бросая их в замерзшее озеро, а я просто наблюдал за ней. И чем больше смотрел, тем больше я видел в ней ее мать. И обида скручивалась тугим узлом в солнечном сплетении, подогревала злость и рождала мерзкое ощущение ненависти к той, что клялась в верности и любви до самой смерти. Усмехнулся, запрокинув голову к небу. В одном она не солгала: любила до смерти, моей. Паршиво было другое – одной встречи с Лизой хватило, чтобы всколыхнуть всю ту муть, что так легко затмило собой появление Кати.

Я проводил Лизу до самого поместья и пообещал приходить на озеро каждую неделю. И я приходил. И мы болтали и играли: она на скрипке, я на гитаре. Так и подружились, храня в секрете наши посиделки. До Рождества.

После каждой такой встречи я возвращался домой в полном раздрае. Не оставалось даже сил злиться на Катьку, упорно прячущуюся в своем коконе. А я не понимал, как ее оттуда вытряхивать. Да, я убедил ее жить. Вот только жизнь ее была насквозь фальшивой, как наши беззаботные утренние завтраки и болтовня ни о чем. Она по-прежнему пряталась от меня в своей спальне, хоть и не запиралась больше, ночами же будила, рассматривая и едва касаясь меня, будто изучая заново. Она приходила и ложилась рядом, а потом засыпала. Я притворялся спящим, а потом маялся до самого рассвета, прислушиваясь к ее уже ровному дыханию, и душил в себе нестерпимое желание снова получить ее всю. Похоже, мы оба сходили с ума…

Все изменилось в канун католического Рождества, когда Катя замерла у окна какого-то ресторана и вдруг улыбнулась… елке. Улыбнулась по-настоящему открытой, широкой и главное, живой улыбкой. И ее лицо враз просветлело какой-то глупой детской мечтательностью. Как будто у нее внутри зажглась какая-то лампочка. И сердце хуком врезалось в ребра, а потом сорвалось в галоп.

— Стой здесь! – приказал я. Катя ошарашено посмотрела на меня, но я повторил настойчиво: — Стой здесь. Двинешься с места – зацелую.

Она лишь фыркнула в ответ, но осталась стоять. А я пошел добывать ей это пушистое чудо природы.

Переговоры с управляющим рестораном зашли в тупик, пришлось ждать хозяина, а Катю отправлять домой с Василием, выдернутым из очередного злачного заведения. Дела с хозяином пошли быстрее и уже через час я тащил эту здоровенную и до чертиков колючую елку на девятый этаж. Пешком по лестнице, потому что в лифт мы с ней вдвоем не влезли. Тащил, морщась от скрутившей позвоночник боли — иногда накатывала, как напоминание о прошлом.

На нужный мне этаж я поднялся вымокший и злой до жути. Но когда Катя распахнула двери и замерла на пороге, раскрыв рот от восхищения – все стало неважным. Я протиснулся в коридор, прислонил елку к стене и стал раздеваться. А Катя осторожно тронула колючую ветку. А потом просто понюхала ладонь, зажмурившись от удовольствия. Я перестал дышать, такой прекрасной она была в этот момент.

— Елку куда ставить будем? — спросил только чтобы хоть что-то сказать.

— В гостиную, – не открывая глаз, улыбнулась Катя.

В гостиную так в гостиную. Стянул куртку, и уже взял было это колючее чудище, как Катя произнесла:

— Корф, ты сумасшедший.

— Ага, палата номер шесть отдыхает, – и распрямился, глядя на нее. А она вдруг прижалась ко мне всем телом, обнимая крепко, будто страшась, что я сию минуту исчезну.

— Как же здорово, что ты вернулся, – прошептала она куда-то в плечо и тут же отстранилась. На долю секунды я перехватил ее взгляд. И мне показалось, будто она прощается. Но она не дала додумать, принялась командовать, куда и как ставить елку. И я решил оставить предчувствие и расспросы на утро. Все-таки канун Рождества. Праздник должен был стать волшебным.

А когда елка торжественно была воздвигнута в самом центре полупустой комнаты, Катька откуда-то притащила гирлянду. И тогда я возненавидел и гирлянду, и елку, и Рождество с грядущим Новым годом скопом. Гирлянда оказалась короткой, и ее никак не хватало на всю елку. Если начинали с верхушки – шнур не доставал до розетки. Вешали снизу – половина дерева оказывалась не украшенной. Я вспотел, злился до чертиков, и спина, все-таки сорванная тасканием елки, разламывалась надвое. Раскаленный штырь вгрызся в позвоночник, расплавляя кости, накаляя нервы. Я морщился от боли, но терпел. А Катька, ничего не знающая о моих мучениях, хихикала, наблюдая за моими путешествиями с табурета под елку и обратно. Ее хихиканье раздражало, но я смирялся, стискивая зубы от дикого желания выбросить это чертово дерево в окно и выпить чего-нибудь покрепче. И снова лез под елку или взбирался к макушке. Свитер мешал до одури – я то и дело закатывал рукава, и тело взмокло – но снять его так и не решился. Его сняла Катя. Сперва стянула за свитер меня с табурета – гирлянда упала на нижние ветви, мигая радужными фонариками – и потрогала живот под свитером. Я замычал от удовольствия, такого острого, что едва не задохнулся. Потом погладила ноющую спину вверх вниз, и ввинчивающийся в позвоночник раскаленный штырь вдруг исчез, словно и не было. И стало совсем невыносимо. Но я не шевелился, позволяя Кате гладить, щекотать и прижиматься ко мне. Я так давно хотел этого, так давно ждал. И она словно забыла о прежних днях, о своих страхах. Ластилась как кошка, того и гляди мурлыкать начнет. И от этого темнело в глазах и болезненно ныло в паху от желания. А когда она в нетерпении заскулила и стащила с меня свитер, и укусила за плечо – я сгреб ее в охапку и, наконец, получил ее всю, живую, страстную, счастливую, любимую.

И когда ласки вдруг стали невыносимыми и нужно было спешить, чтобы успеть насладиться свободой вдвоем, Катя вдруг оторвалась от меня и прошептала:

— С днем рождения, Корф.

Мы занимались любовью на полу под сверкающей пестрыми огоньками елкой, потом пили вино и заедали мандаринами, и снова целовались горячо, забывая дышать. И приходили в себя, когда получали друг друга без остатка. Катя тихо смеялась, а я все спрашивал, почему она веселится. И это было так…правильно и привычно, словно так было всегда. А потом Катя уснула, засопев мне в подмышку.

И только тогда я позволил себе ее рассмотреть. Бледное личико в облаке длинных зачем-то высветленных волос. Острые плечики, аккуратная грудь, вмещающаяся в моей ладони; длинные, загорелые ноги. И витиеватая надпись на правом боку о маленькой девочке и мальчике, разбившем ее сердце. Провел по черным буквам пальцем и, сдерживая внезапно подкатившую злость, поцеловал Катю в макушку: в нос забился аромат вишни, карамели и хвои. Я прикрыл глаза, вспоминая ее запах, такой родной, сводящий с ума.

Оказалось, я совсем забыл, какая она. Как пахнет. Как мечтательно улыбается во сне. Как смешно морщит нос. Как часто дышит, когда занимается со мной любовью. Как ни на миг не отводит от меня восхищенных синих, как осеннее небо, глаз. Как обнимает, сильно, прижимаясь всем своим хрупким и горячим телом, словно боится, что я сбегу.

Но спустя две недели после Нового года и моего «воскрешения» сбежала она. Оставила короткую записку, чтобы не искал, и исчезла. Я не знал, что думать, где искать. А я искал. И нашел через месяц в городе, где я вырос. Там, где росла она. Она не пряталась от меня. Жила своей студенческой жизнью и встречалась с парнем.

Я застал их в комнате общежития. И вроде ничего особенного, так, невинный поцелуй, но я как будто снова оказался на арене: один, преданный всеми, кто, казалось, любил. Парень быстро ретировался. А я еще долго стоял у рассохшейся оконной рамы, не в силах смотреть на ту, что сделала больнее всех. Так больно не было даже когда меня рвала тигрица. Потом я ушел. Тем же вечером привез ее вещи, что остались в моей квартире – туда я так больше и не вернулся. А ночью я встретил Лилю в клубе. Пытался напиться, полагая, что это поможет хоть ненадолго задушить мерзкую боль после ухода Кати. Но вместо забытья, до омерзения трезвый мозг подталкивал вернуться к ней и вернуть обратно. Наверное, я мог бы. Но я пообещал оставить ее в покое. Лишь попросил пару ребят дежурить возле общаги, наблюдать, чтобы она снова ничего с собой не сделала. А теперь пил. Но алкоголь не помогал. А одиночество вытягивало наружу самые поганые мысли. И одна из них была самой гадкой: я сам уничтожил все, что было мне дорого. Сам виноват, что Катя ушла. Сам. Отпустил, значит, виноват. А еще не стоило ввязывать ее в свое эпохальное воскрешение. Ни за что не забуду ее растерянный взгляд, когда вместо обещанного вечера вдвоем я притащил ее на семейный ужин Ямпольских. Граф позеленел, видимо посчитав, что призрака увидел. Юля в обморок упала, Катя над ней хлопотала потом. Марк нахмурился, а Лизка повисла на шее. Лили не было.

Граф же не сводил с меня взгляда, полыхающего яростью, весь вечер, пока мы ужинали. Пришедшая в себя Юля срывалась с расспросов и рассматриваний на слезы. Она так до конца и не поверила, что я выжил. А мне тогда остро хотелось рассказать им, где и по чьей заслуге я побывал. Граф понял это, потому тем же вечером предложил сделку: его фамилия и статус в обмен на мое молчание. Я отказался, но и рассказывать Юле ничего не стал.

Стало противно. Я поморщился, опрокинув в себя рюмку водки. С того дня у нас с Катей все и разладилось, только я ничерта не замечал. И от этой дрянной мысли хотелось выть или убить кого-то, или…

Взгляд наткнулся на выплясывающую на танцполе Лилю. На ней была до безобразия короткая юбка и обнажающий живот пестрый топ. Эти две тряпки ничего не скрывали, наоборот, при каждом движении то открывалась голая задница, то выпадала не затянутая лифом грудь. А она хохотала, терлась о какого-то мужика, лапающего ее под юбкой и готового трахнуть прямо здесь. А я смотрел и ярость, щедро приправленная выпивкой, пенила кровь. Моя невеста стала обычной шлюхой. Усмешка скривила губы. Женщина, которую так опекал Марк, прося меня не появляться в ее жизни, сейчас готова была отдаться обдолбанному хрену на глазах у такой же невменяемой толпы. Марк, который запрещал мне общаться с Лизкой. Который позволил сестре самоубиться. Марк, которому было плевать на все, кроме собственного бизнеса. Марк, который должен был вернуться из командировки этой ночью. И идея сама пришла в голову. Залпом допив водку, подозвал бармена.

— Я тут немного пошумлю, — положил на стол визитку. — Пусть главный потом свяжется со мной. И такси вызови.

Бармен убрал визитку, кивнул. А я двинул через толпу к извивающейся на танцполе Лильке.

Хотелось набить кому-нибудь морду. Например, тому юнцу, не отлипающему от жены моего брата. Очень хотелось. И он понял это, когда я схватил его за шиворот и отшвырнул в толпу. Ясного разума хватило, чтобы не лезть на рожон. А Лилька побелела и замерла с широко распахнутыми глазами. Красивая и пьяная.

— Я умерла? — спросила одними губами, коснувшись моей щеки. Я дернулся, перехватил ее запястье, а потом и ее всю, закинув на плечо. Она взвизгнула, попыталась вырваться, но я держал крепко. Кто-то попытался меня остановить, требуя отпустить девушку, но наткнулся на мой взгляд и ретировался. Пошуметь не вышло. И горечь разочарования драла горло.

А когда я переступил порог дома Ямпольских, проснулась совесть, нашептывающая о подлости задуманного. Заглушить ее муки удалось на удивление легко. И победа казалось такой легкой и невесомой, как Лилька на моих руках. Но все вышло не так. И месть обернулась болью в синих глазах маленькой девочки. Я никак не ожидал, что Лиза окажется в соседней спальне. И она слышала, как я развлекаюсь с ее матерью. В тот момент, когда она появилась на пороге, а пьяная Лилька, увидев, рассмеялась, остро захотелось, чтобы Марк ударил. Он жаждал – я видел ярость в его черных глазах. И не из-за Лильки вовсе. Но он лишь забрал Лизу и велел убираться из его дома. Не мне – своей жене. А я сбежал как трусливый мальчишка. И долго бежал. Пока не оказался у озера. Того самого, где однажды родился странный тандем гитары и скрипки.

— Тот мост, — говорит Катя, прижимая рыжий букет. И настырный ветер треплет тонкие лепестки, путает ее волосы, но она будто не замечает ничего. — Тот мост случился через неделю после суда, — и голос дрожит. И мне нестерпимо хочется обнять ее, забрать ее боль, как она когда-то забирала мою. Но я стою, глядя на тлеющий огонек сигареты, и слушаю. А она рассказывает, тихо, ломким голосом, останавливаясь и подолгу молча. Рассказывает, как Загорский за два дня до суда упрятал ее в психушку, где ее накололи всякой дрянью и отпустили на следующее утро. Как она не помнит, где была и что делала почти сутки, только что пришла в себя в каких-то развалинах среди бомжей. Кое-как добралась до своей квартиры, вымылась, отоспалась и связалась с адвокатом. А во время заседания с ней случился приступ, так похожий на эпилептический, после которого она снова оказалась на больничной койке. А суд признал Загорского опекуном Маши. — И никто не поверил, что она — не его. Что можно взять с чокнутой? — она криво ухмыляется.

И ярость бурлит в крови, вышибает дыхание. Она клубится сигаретным дымом и руки чешутся, как хочется свернуть шею тому уроду. И страшно…страшно за Катю. За то, в каком дерьме она побывала. И меня не было рядом. Никого не оказалось рядом. И горечь подступает к горлу от ненависти к самому себе. Бросил ее одну и даже не удосужился приглядеть. А ведь когда-то обещал защищать. Хреновый вышел защитничек. Морщусь, сминая окурок о капот Плахиного «Шевроле».

— В общем, из больницы я сбежала, — хрипло продолжает Катя. Я прикуриваю новую сигарету, всовываю между ее губами. Она лишь прикрывает глаза и делает затяжку. — Но сейчас мне кажется, что меня не особо и держали. Я пришла за Машей, а она… — она вся сжимается от той, прошлой боли, и я выбрасываю ее сигарету и рывком притягиваю Катю к себе вместе с подсолнухами. Она всхлипывает, вцепляясь в мою рубашку, что-то лихорадочно твердит. Я понимаю лишь одно: родная дочь испугалась ее и тогда Катя рванула на мост. А еще я чувствую, как она замерзла вся: дрожит, и пальцы побелели от холода. Злюсь на себя. Засовываю букет под «дворники». Катю усаживаю в машину, включаю печку, закутываю ее в плед. Она смотрит в лобовое стекло, на котором пришпилены рыжие подсолнухи, ноги подогнула под себя. Из термоса, припасенного Плахой, наливаю горячий чай, силой впихиваю чашку Кате в руки. Но ее пальцы дрожат и чай проливается. Приходится поить ее. И она пьет маленькими глоточками, жмурясь и ежась от не стихающей дрожи. Я вливаю в нее еще две чашки, когда она, наконец, согревается, и румянец заливает щеки.

— Ты тоже хочешь упрятать меня в психушку? — насмешливо спрашивает Катя. — Зачем, Корф?

— Это не психушка, Катя. И здесь ты будешь в безопасности.

— Уверен?

Киваю, хотя она не смотрит на меня. Но принимает мой молчаливый ответ. А я спрашиваю то, что волновало восемь лет.

— Ты ведь ушла не из-за того гребаного ужина, верно?

Теперь кивает Катя.

— Ты ушла, потому что придумала, как вернуть дочь. И не было никакой могилы, как я думал. Ты сбегала смотреть на дочь. А потом ты затеяла суд и посадила Загорского, но Машу тебе не отдали, — рассказываю за нее, зная, что каждое мое слово – верно. Теперь я это знаю. — Ей грозил детский дом, и ты не придумала ничего лучше, как инсценировать ее смерть. А потом и свою.

— Я все хорошо продумала, — соглашается она, — но Денис как-то нашел нас. Он не поверил.

Нет. Что-то здесь не так. Я изучил все материалы — спасибо Плахе — там не к чему придраться. Катя все продумала до мельчайших подробностей. Любой поверил бы. Но Загорский откуда-то знал, что Катя с дочерью живы. Откуда?

— Кто тебе помогал? — она смотрит внимательно и в ее синих глазах – такая муть, что меня передергивает. Ей срочно нужно под капельницу, а я тут выяснения устраиваю. Набираю Плаху, поторапливаю. А сам жду ответа. — Тебе кто-то должен был помогать: с адвокатом, документами. Твоей семье было плевать на тебя, — хмурюсь. — Хотя я не понимаю, почему ты не пошла к Марку. Ладно я. По каким-то причинам ты сбросила меня со счетов. Но почему не Марк?

— Марк сам по уши увяз в разводе, — слабым голосом отвечает Катя.

А потом и в собственной беспомощности, мрачно добавляю я про себя.

— Тогда кто, Катя? — и противно осознавать, что она могла обратиться за помощью к кому угодно, только не ко мне. Почему?

— Василий, — выдыхает она, поежившись. Ей снова холодно и включенная печка не спасает. И тут же стонет, зажав рот рукой. Распахивает дверцу и выбирается наружу. Я вылезаю следом, обхожу машину. Катя стоит, часто дыша. — Мне плохо, — почти плачет. Я обнимаю ее. Она льнет всем телом. И мне все труднее оставлять ее здесь. Все сложнее находить аргументы, что я поступаю правильно. Но я отчетливо осознаю, что не смогу быть с ней рядом все время, не смогу ничем помочь. А она сейчас как никогда нуждается в помощи и больше всего – во врачебной.

Катя натягивает мое пальто и отступает от меня. Чуть пошатываясь, добирается до капота, вытягивает букет, прижимает к себе.

— Долго еще ждать?

Я бросаю на нее беглый взгляд: стоит, сгорбившись, уткнувшись носом в рыжие подсолнухи.

— Почему, Катя? – вместо ответа. Она смотрит внимательно. — Почему ты ничего не рассказала мне о Маше?

Ее обветренных губ касается полуулыбка, неживая какая-то, холодная, как ветер, хлещущий по лицу.

— Потому что ты всегда выбирал не меня, Корф, – отвечает устало. — Свадьбе со мной ты предпочел тюрьму. Моей любви – месть. Мне – Лильку. А я просто устала. Я устала ждать твоего внимания. Я устала выпрашивать у тебя любовь. Я от тебя устала, Корф. Ты мне всю жизнь сломал. Зачем? – она не ждет ответа, да я и не знаю, что говорить. — Лучше бы ты тогда оставил меня на той помойке.

— Нет, – качаю головой и ловлю на себе ее растревоженный взгляд, полный слез.

Подхожу, обнимаю ее за плечи. Чтобы она почувствовала, чтобы поверила.

— Без тебя не было бы нашей дочери, — говорю тихо, по слогам выговаривая каждое слово. Чтобы запомнила. Чтобы, наконец, поняла. — Без тебя я бы сдох на той гребаной арене. Без тебя я бы загнулся, когда из-за меня Лиля убила Лизку. Меня бы просто не было без тебя. Слышишь?

И слезы все-таки скатываются по ее щекам. А меня уже не остановить.

— Ты же знала, где я. Ты знала обо мне все, – злость перекрывает дыхание, полынной горечью дерет горло. — Ты могла просто набрать номер и все мне рассказать.

— И что? Ты бы все бросил и примчался ко мне? — она тоже злится. И ярость выжигает из нее серую муть.

— Нет, – не бросил бы и не отступился, я точно знаю. Потому что тогда не было ничего важнее того, что я делал. Не было ничего главнее моей цели отомстить графу и доказать всем, кто есть Крис Корф на самом деле. — Но наша дочь сейчас была бы с тобой.

Катя отталкивает меня, и я спиной врезаюсь в Плаху. Тот уже подоспел с главврачом клиники. Но я перехватываю ее за талию, вдыхая прелый запах сырости с каплей шоколада. Ее колотит.

— Ты должна знать: я не бросаю тебя. Я тебя не бросаю. Поняла?

Она не реагирует.

— Я спрашиваю: ты поняла? — встряхиваю ее за плечи.

— Самурай, прекрати! — окрикивает Плаха.

Но я отмахиваюсь. Катя молчит, закусив губу. И я отпускаю ее. Главврач усаживает ее в кресло и увозит.

А я возвращаюсь в машину, чувствуя себя полным дерьмом.

— С ней все будет хорошо, — говорит Плаха, выезжая на трассу. Киваю скорее машинально. Чтобы с ней все было хорошо – я должен быть рядом. А я не могу сейчас. И это бесит. Единственное, что я знаю наверняка – она не должна оставаться одна. Поэтому набираю номер человека, который не откажет мне в маленькой просьбе. Вовка с таким энтузиазмом соглашается, что мне становится не по себе. Пользоваться тем, что я однажды помог его сестре, почему-то неловко, но у меня нет другого выбора и другого человека.

— Это правильно, — кивает Плаха, когда я заканчиваю разговор. — С главным я договорюсь. Катя сейчас нельзя оставаться одной.

Я знаю, но…

— Никто не должен знать, где она. Только ты и я.

Плаха смотрит подозрительно, словно просчитывает что-то. Я не могу его подозревать. Потому что если стану – кому тогда верить? Потому что уже подозреваю и никак не могу отделаться от этого гнусного ощущения предательства.

— Проверяешь? — сощурившись, уточняет Плаха, усмехается, понимая все без слов.

— Не тебя, — качаю головой. Он ничего не отвечает.

Некоторое время мы едем молча, только джаз тихо льется из колонок. Под него думается хорошо.

Итак, что мы имеем. Катю похитил Загорский. Зачем? Ответ очевиден – получить мой бизнес. Или даже не мой, а Ямпольского. Цель ясна, а мотив туманен. Есть кое-какие подозрения, но нужно проверять. По ходу мысли набираю Майера, прошу его покопаться в архивах и найти все документы по возможным слияниям и вливаниям маленьких компаний в Ювелирный Дом Ямпольского.

— Корф, — возмущается Майер на немецком, — у тебя целый штат сотрудников, а ты просишь меня влезть в эту рутину?

— У меня крыса, Майер, — отвечаю ему на его родном. Майер присвистывает, но больше ничего не спрашивает. И на том спасибо.

Следующий волнующий вопрос: как Загорский нашел Катю? Следил? Если один из фотографов работал на него, то он вполне мог выследить квартиру, подаренную Кате Марком. Но как же тогда Василий прошляпил слежку? Ладно, Катю упустил, но не заметить за ней «хвост» он не мог. Значит, не было «хвоста» или же…

Стучу кулаком по колену. Стискиваю зубы. Плаха косится встревожено.

Василий. Неужели все-таки он? Катя сказала, что Василий помогал ей с документами, когда она бегала от мужа. Если он делал ей паспорта, значит, знал все ее имена и места, где она прячется. Значит, мог ее сдать. Он один знал, что она инсценировала смерть дочери, а потом и свою собственную. Он же присматривал за Катей накануне ее похищения. И Василий – начальник юридической службы Дома Ямпольского. Он знает обо всех моих сделках, имеет доступ к счетам компании. И он мой друг. Все слишком очевидно и слишком просто, чтобы быть правдой. Но чутье подсказывает – я на верном пути.

И бешенство давит виски, беснуется, подгоняя к действию. Найти. Прижать к стенке и выбить из предателя все до последней капли. Но я сжимаю кулаки, потому что знаю – он не признается даже под пытками. Мы слишком долго были там, где боль и смерть – лишь слова. Делаю вдох. Выдыхаю.

— Егор, ты знаешь, чем занимался Василий тринадцать лет назад?

— А ты разве нет? — удивляется Плаха. Есть чему. Я всегда проверяю всех, кого беру на работу. Но это же Василий. Я был обязан ему жизнью. И у меня даже в мыслях не было собирать на него досье. А, похоже, стоило. Усмехаюсь собственной глупости, последствия которой теперь приходится расхлебывать.

— Знал бы, не спрашивал, — огрызаюсь.

Плаха сбавляет скорость, входя в слепой поворот. Чуть резковато. Морщится и снова жмет педаль газа.

— Вышибалой он работал. После смерти матери пил много, а потом устроился вот. Стал хорошо зарабатывать.

О матери Василий говорил, но вскользь. Он вообще не любитель задушевных разговоров, да и ностальгировать за бутылочкой нам, собственно, не о чем. Все, что нас связывало, больше походило на ночной кошмар. И забыть никак, и вспоминать нет сил.

— А где работал? — допытываюсь я, чуя – разгадка кроется в прошлом. Оттуда надо копать.

— В клубе, где Катя танцевала. Помнишь?

Такое не забудешь.

— А клуб этот, — продолжаю ход мысли друга, — если мне не изменяет память, принадлежал старшему брату Загорского. Я прав?

Плаха кивает.

— Ты к чему клонишь? — настораживается.

— К тому, что я, кажется, нашел того, кто следил за Катей.

…Корф приехал среди рабочего дня: взъерошенный, озабоченный. Вломился в кабинет, бросив Катиной клиентке, что у него вопрос жизни и смерти, вытащил ее из-за стола, за руку вытянул из салона и усадил в новенький джип.

— И что это значит? – спросила Катя, когда Корф плюхнулся на водительское сидение.

— Я соскучился, – ответил, довольный собой.

Катя лишь раскрыла рот от удивления, но так ничего и не произнесла. Да и что она могла сказать, если сама скучала до одури. Каждый день, каждый час, каждую минуту, что они проводили не вместе. Она ловила себя на мысли, что ждет его звонка или прихода. Что вот он появится на пороге, и Катя забудет обо всем: о своих неотвеченных звонках, о своей ревности и его бесконечных подружках, пестрящих на обложках глянца. И он приходил. И она забывала. А утром снова ревновала и тосковала по его рукам, губам, его нежности и неистовой страсти. Она растворялась в нем и ощущала себя непозволительно счастливой. Разве что…

— А я подумала, ты решил меня замуж позвать, – и сощурилась, выжидая. — Даже машинку приобрел…семейную такую, – и она демонстративно погладила светлую кожу салона.

— А пойдешь? – спросил, выворачивая руль на повороте. — Замуж? – и глянул весело. И в серых глазах его сияло солнце. Катя аж засмотрелась и расплылась в улыбке.

— А если соглашусь? – поддерживая его игривость, продолжала играть в их давнюю игру. — Неужели женишься?

— А ты проверь, – подначивал он. — Одно простое слово из двух букв. Это же так просто, Печенька.

Катя смотрела во все глаза. Помнится, тринадцать лет назад он не был так настойчив. Что же с ним стряслось сегодня? Не заболел часом? Коснулась ладонью его лба – горячий.

— Я так и думала, – покачала она головой в ответ на его вопросительно изогнутую бровь, – перегрелся. И мозги наверняка закипели, – нахмурилась. – То-то я гляжу, что с тобой не все в порядке. Ухойдокали тебя в твоем офисе, месье миллионер.

А он взорвался хохотом. Даже машину остановил. Долго смеялся, запрокинув голову. А потом враз посерьезнел: и глаза его потемнели, а рыжая окантовка померкла.

— Это значит: нет? – и в голосе его прозвучала обида. Или показалось?

— Нет, Корф, – Катя и головой покачала для убедительности. Только кого больше пыталась убедить сама не знала. — Тебе нужна хорошая девочка, неиспорченная.

— Ууу, – протянул с присвистом, завел машину. — А ты, следовательно, попорченная уже, да?

Но Катя промолчала.

— Ну что ж, плохая девочка, – вздохнул Корф, уводя тему в другое русло. Катя выдохнула. — Облагородить вряд ли смогу, а вот развратить, – и подмигнул, – это запросто. Это я люблю, – и облизнулся, как кот, слопавший миску сметаны. Теперь смеялась Катя.

— Я надеюсь, на разврат-то ты согласна? – и глянул так, что ее щеки вспыхнули. А тело отозвалось мучительным желанием.

— Разврат с тобой? – Катя закусила губу и придвинулась ближе, опаляя его шею своим дыханием, ощущая, как он напрягся и как усилился запах смородины. — Это я люблю.

А Корф обхватил ее затылок, слегка запрокинув голову. Другую руку положил на шею. Прочертил линию вдоль пульсирующей жилки, вверх, большим пальцем коснулся губ. Обвел контуры обеих и надавил на нижнюю, заставляя приоткрыть их, впустить его. У Кати сбилось дыхание, и тело стало податливым и остро чувствующим каждое прикосновение. Она жадно глотнула воздуха, обхватила его палец губами, языком коснулась подушечки. Корф рыкнул, пожирая ее голодным взглядом.

— Моя… – выдохнул. — Только моя…всегда…

И поцеловал, грубо сминая ее губы, прижимая к себе так, что Катя задыхалась. И кровь закипала от такого неистовства, от его грубых движений: его пальцев, накручивающих на кулак ее волосы; его языка, властвующего в ее рту; его сдавленного рычания в самые губы. И Катя вжалась в него, желая только одного – почувствовать его всего. Только его.

Корф с трудом оторвался от поцелуя, тяжело дыша. Отпустил Катю. И ей сразу стало холодно и одиноко, и она не сдержала разочарованного вздоха.

— Потерпи, Печенька, – произнес Корф хрипло, трогая машину с места. — Скоро приедем. Потерпи…

А через полтора часа Катя распласталась на кровати, полностью удовлетворенная и счастливая. А Корф лежал на боку, привстав на полусогнутой руке, и хмуро рассматривал ее спину. И Катя знала, что ему так не нравилось. Свежая татуировка на левой лопатке.

— Ну и нахрена? – и тихая злость пробиралась в каждом слове.

— Фраза красивая, – слукавила Катя. Корф не знал – эту цитату из пьесы Шекспира Катя набила в честь дочери. Машка всегда любила бабочек. И она до одури скучала по ней. И фраза родилась сама: «Мы все будем смеяться над золотыми бабочками». Каждый раз, смотря на эти витиеватые буквы в зеркало – Катя думала о дочери. А потом закутывалась в пуховое одеяло и звонила. Просто, чтобы увидеть, как она там без нее.

— Красивая, – помедлив, согласился Корф. — Как и эта, – и его губы коснулись строк на правом боку. — И кто же разбил сердце моей маленькой девочке? – уже не в первый раз его вопрос остался без ответа. А Катя перевернулась на спину, притягивая Корфа к себе, целуя и утопая в безумстве страсти…

Катя открывает глаза и садится на кровати, пытаясь разогнать сон-воспоминание. Ее дыхание сбито. По вискам течет пот, а внутри будто пожар горит. Поднимается. Пол приятно холодит босые ноги. Волоча за собой тонкое одеяло, Катя усаживается на тумбочку, придвинутую к окну, прислоняется лбом к стеклу. Это единственная палата во всей больнице, где окно забрано решеткой с улицы — Катя уже знает.

Корф снова появился в ее жизни пять лет назад, когда Катя искала деньги на операцию Алисе, по дурости сломавшей себе шею и угодившей в кому. Она попросила у него денег. Корф дал, правда, сперва наорал на нее и выгнал взашей. Тогда Катя не знала, что у него был распорот бок после очередного покушения. Теперь ей холодно и она плотнее закутывается в одеяло. Он пришел через четыре дня и больше не уходил.

Катя достает из верхнего ящика старую книжку, добытую санитаром Вовкой, раскрывает посередине, где вместо закладки – некогда рыжая голова подсолнуха. Катя наклоняется к высушенному цветку, втягивает носом запах старой бумаги и тонкие отголоски лета. Прикрывает глаза. Она помнит их первые подсолнухи…

…Они провели на базе отдыха неделю. Семь потрясающих дней и ночей, наполненных только природой и друг другом. Их домик находился на отшибе, поэтому с отдыхающими они пересекались крайне редко, даже купались в укромном уголке. Только Катя и Корф. Оказалось, что ему нравится купаться голышом, а она и не представляла. Столько лет знала его, а он по-прежнему ее удивлял. Он плавал, а Катя загорала на песчаном бережку и любовалась его роскошным телом. Косая сажень в плечах, перекатывающиеся под загорелой кожей мышцы, упругая задница и сильные ноги. И все это идеальное тело принадлежало только ей.

Корф умудрялся каждый раз поймать Катю за ее любованием ним и выходил из реки, как Аполлон, широко улыбаясь и демонстрируя себя во всей мужской красе, смешно отряхивался от воды и падал рядом, подставляя себя Катиным ласкам. И она ласкала пальчиками каждый его шрам, которые знала наизусть, каждый клочок его истерзанного тела. Любила до сумасшествия и изнеможения.

А на обратном пути таки приключились подсолнухи. Кате просто захотелось сфотографироваться в красавцах, рыжими полями раскинувшихся до самого горизонта. Одна фотография переросла в целую фотосессию, потому что увлекшегося Корфа уже было не остановить.

Впрочем, увлеклись они оба, не заметив, как фотоаппарат был отброшен в сторону, а их руки уже торопливо сдирали друг с друга одежду. Они спешили, будто не виделись целую вечность, а завтра уже расставаться. И все было прекрасно, но подсолнухи оказались шершавыми и назойливыми: листья все время лезли то в рот, то в ухо, то царапали кожу, – и Корф не выдержал, сгреб Катю в охапку и унес в машину. Внутри они снова заспешили, и все получилось так замечательно и так правильно, что захотелось остановить время и никогда не возвращаться обратно в прежнюю жизнь. Но через минуту мысли испарились под очередным натиском Корфа, а когда все закончилось, Катя бессовестно заснула. Разбудили ее подсолнухи, щекочущие нос. И злой голос Корфа, устраивающего очередной разнос своим подчиненным. Катя вздохнула, приводя себя в порядок. Сказка закончилась. Единственным напоминанием о ней остались рыжие подсолнухи в ее руках и солнце в любимых серых глазах…

С тех пор Корф дарит ей только подсолнухи. Иногда – шишки, как напоминание о той рождественской ночи восемь лет назад. Катя открывает глаза, захлопывает книгу и возвращается в кровать. В эту ночь ей больше ничего не приснится. А завтра придут новые сны.

И они приходят, и растворяются с рассветом, перетекают в пасмурную реальность с дождями и первым, робким снегом. Тянут за собой в водоворот воспоминаний, от которых не избавиться. И Катя вспоминает. А еще она много думает после того, как ей прочистили мозги бесконечными капельницами, истыкавшими обе руки. Места уколов болят, но это не мешает размышлять.

Неделя одиночества и тишины – достаточный срок, чтобы пересмотреть всю свою жизнь и осознать, что делала неправильно. Что она всегда могла быть рядом с Корфом и только никому ненужная гордость толкала туда, откуда нужно было бежать без оглядки. Только глупая детская обида не позволила попросить помощи у Егора, когда граф пригрозил Кате абортом и замужеством. А надо было вместо Загорского просто прийти к Плахотскому и все ему рассказать. Но тогда Кате казалось, что ему, из-за нее лишившемуся работы – было не до ее проблем. Глупая, что тут скажешь. Впрочем, он так и сказал, когда приезжал два дня назад. И Катя с ним согласилась, как и с Корфом. Она действительно была виновата. Она знала, что удержать его не смогла бы. Ничем, даже ребенком. Но он никогда бы не бросил ее и Машку, знай он о ней. Он не знал – и в этом Катина вина. И это единственное, о чем она жалеет.

Теперь нужно поступить правильно и не мешать Корфу. Он найдет Машку – Катя знает. Только он и сможет. Потому что у Кати в жизни больше никого не осталось, лишь он и дочь. Ее семья. Жаль только, что не простит он ее никогда. И горечь растекается по венам. Не спасают и воспоминания. Но они упорно приходят, воруют сны, напоминают о важном. И почти каждую ночь Катя проводит на подоконнике, вдыхая уже давно выветрившийся аромат подсолнуха, а с первыми лучами солнца усаживается на полу и рисует, выплескивая на бумагу свое прошлое.

И на девственно белых листах из небрежных мазков углем рождается маленькая девочка в инвалидном кресле, которую катит по одетому в золото парку хмурый мальчишка. А следом вырастают трое здоровяков, преградивших ребятам путь. И злость мальчика, заслонившего собой перепуганную девочку. И ярость в его серых глазах. И перевернутая коляска, упавшая на стылую землю девочка. Смех здоровяков, даже сквозь годы рвущий барабанные перепонки. И страх, въевшийся под кожу, давно и безнадежно ставший частью меня. Страх за мальчика, укравшего мое сердце. В то осеннее утро Корф дрался, как обезумевший. Катя впервые видела его ярость и неистовство, с какими он защищал ее. И то, что его противников было больше. И один подкрался со спины. И ее отчаянный крик: «Крис!!!» И боль в негнущихся ногах, когда Корф упал. И страх, перетекший в бешенство. И палка, идеально легшая в маленькую ручку. И адреналин, вспенивающий кровь, толкающий драться. И силы, взявшиеся в хрупком тельце, когда Катя на себе тащила Корфа и молила о спасении. И его неуверенную улыбку, и радость в серых с золотом глазах, когда он пришел в себя и увидел, что Катя может ходить.

Пальцы сминают листы, отшвыривают их в угол. Забыть. Не вспоминать. Слишком тяжело. Слишком больно. Но прошлое не спрашивает разрешения, расчерчивает черными линиями листы. И спустя время Кате смущенно улыбается маленькая девочка в бальном платье. А рядом, держа ее за руку, стоит тот же сероглазый мальчик в рваных джинсах и потрепанной куртке. Принцесса и беспризорник.

Катя откладывает лист бережно, прикрывает глаза.

Они прятались на старой конюшне, выжидая начало ежегодного бала в графском поместье. Бушевала зима. Укрывала снежным покрывалом все вокруг. Злым ветром завывала снаружи. И холод просачивался сквозь щели ветхих стен. И было страшно, но совсем чуть-чуть. Потому что рядом был Корф. И когда Катя вздрагивала от воя метели, путая его с волчьим, Корф прижимал к себе и говорил, что он сам – злее любого волка. И никому никогда не даст ее в обиду. И Катя верила и совсем переставала бояться. Корф добывал еду, питье. Уходил на несколько часов днем, в тихие часы сна метели, а возвращался с горячим чаем или ароматным супом, совсем еще теплым. На вопрос: откуда? — он привычно отмахивался. Спали они здесь же, на куче соломы, крепко обнявшись. А перед самым балом Корф откуда-то притащил фиалковое платье. Пышное, с большим бантом на поясе – оно было сказочным. И надевая его, Катя ощущала себя настоящей принцессой. И пахло от нее весной, а Корф хмурился и говорил, что Катя пахнет конфетами. Катя смеялась, кружась в платьице. А когда из-за пазухи Корф вытащил туфельки, Катя от счастья бросилась ему на шею, шепча спасибо и расцеловывая под его приглушенный смех. А потом он привел ее в расцвеченный цветными гирляндами старый замок. Они пробирались через служебный вход, прячась за грузчиками с огромными коробками, плутали по широким коридорам, пока неожиданно не очутились в огромном зале. В самый разгар вальса. Катя стояла, широко раскрыв рот, а мимо них проплывали пары: мужчины в строгих костюмах и дамы в бальных, будто срисованных со страниц старых романов, платьях. Они отражались в огромных зеркалах и блестящих глазах партнеров. Зал слепил светом тысяч свечей. Ни единой современной лампочки, светильника. Сплошь свечи, даже в огромной, какой-то замысловатой люстре под самым потолком. Катя рассматривала огромный зал с восторгом: пестрые ленты, столы с угощениями и напитками под широкой лестницей. А на ее верхней ступени стояла пара. Высокий, худощавый мужчина в сюртуке и черной полумаске. Строгий. От взгляда на него становилось не по себе, и как будто снова выла зима за спиной. А женщина была другой: светлой и мягкой, как весна. В светлом платье и с распущенными волосами, темными волнами падающими на плечи, в такой же полумаске, она держала под руку мужчину и о чем-то рассказывала ему, пряча грусть. И вместе они выглядели как сказочные король и королева.

— Вспомнила что-то? – спросил Корф в самое ухо. Постоянно допытывал Катю этим вопросом, но она, как ни старалась – не могла вспомнить даже собственное имя, давно привыкла к тому, как называл ее Корф.

Но Катя не успела ничего ответить, как Корф потянул ее туда, наверх, к той до невозможности красивой паре. Катя шипела, пыталась выдернуть руку и в итоге столкнулась с кем-то за спиной. Мужчина наверху обратил на них внимание, и Катя почувствовала, какая волна ярости обожгла их. Захотелось тотчас сбежать. Но Корф был упрямым. И через минуту Катя пряталась за его спиной, когда им преградили путь двое здоровяков. Музыка смолкла. Стало тихо. Очень. И Катя слышала стук собственного сердца.

— Пропустите нас! – потребовал Корф. — Я привел Ирену Ямпольскую.

И вытащил Катю из-за своей спасительной спины. Она глянула на него в недоумении, а он лишь подмигнул весело.

— Пропустите, – прозвучал ласковый, как вода, женский голос. И здоровяки расступились, и Катя встретилась с внимательным синим взглядом. Минуту ничего не происходило, но когда мужчина сделал шаг, чтобы забрать, увести женщину, Катя все вспомнила.

— Мама…

— Доченька…

Сорвалось с губ одновременно, и Катя очутилась в теплых объятиях матери. Зал аплодировал. А Корф исчез…

Уже взрослая, Катя узнала, что Корф готовился к их побегу целый год. Работал по ночам, сбегая из детдома, на ферме в соседнем поселке, выполняя самую грязную работу. Но накопленных денег ему хватило, чтобы кормить ее три дня – при этом он сам ел крохи – и купить платье с туфлями. А когда он отдал ее матери, два дня просидел в темном подвале поместья, мучимый бесконечными вопросами старого графа. И если бы не Марк, тайком высвободивший приятеля, Катя могла бы никогда больше не увидеть своего Корфа.

Тогда же она просто была самой счастливой десятилетней девочкой, которой Корф подарил сказку

Марк приезжает часто. Он злится. И смотрит на Катю так, что становится тошно. А еще он хочет забрать ее домой, но ему не удастся. Крис наверняка позаботился, чтобы никто, кроме его самого, не смог забрать Катю. Она тоже пытается объяснить, что так надо. Что так она не мешает Корфу. Но Марк не понимает, и злится еще больше. И Катя перестает ему объяснять.

Марк приносит бумагу и тушь. И Катя рисует. Сама не замечая, как пролетают дни. Черным по белому, вырисовывая такие знакомые и любимые черты. А сердобольная медсестричка дважды в день приносит таблетки, которые Катя растирает в порошок и смешивает с тушью. И портреты неуловимо пахнут лекарствами. Она же подкладывает глянцевые журналы, пестрящие снимками такого счастливого Корфа. Даже не верится, что все это игра. А может, и не игра. Но Кате плевать. Лишь бы он отыскал Машку. Но новостей никаких и ожидание выворачивает наизнанку, мучит бессонницей и воспоминаниями.

И чернота портретов тяготит, и Катя просит Марка о цветных мелках. Их приносит Алиса. И от ее жалости и непоколебимой уверенности в Корфе Катю накрывает.

— Любит? – и собственный голос дерет горло, будто обжигающий песок. Катя видит, как вздрагивает Алиса. Но ей уже все равно. Она решила поучить Катю жизни. Она, та, что ничерта не смыслит ни в жизни, ни в любви. Та, что ничегошеньки не знает о Кате. Та, кому всегда было плевать на всех, кроме себя и своего ненаглядного Антошки. И Катя уже сто тысяч раз пожалела, что свела ее с Марком. — Что ты знаешь о любви, пташка? – выплевывает на волне собственной ярости. — Ты же не видишь ничего дальше своего носа. Тебя же не волнует никто, кроме тебя самой. Ты же…ты…— отворачивается, сжав кулаки. За окном сереет снежными тучами небо. — Уходи, — шепчет Катя, в один момент выдохнувшись. И злость откатывается, как будто и не было. Зато приходит осознание нелепости ее нахождения тут. Она устала прятаться. И план побега рождается сам.

— Катя, я… — голос Алисы звенит слезами. И сердце на мгновение сжимается от желания обнять ее пожалеть, утешить. Даже когда Катя рассказывала ей о Загорском и попытке самоубийства, утешать хотелось Алису. У Кати тогда пустота была внутри. Огромная дыра, которую так неумело залатал Корф, сняв с того моста. Залатал грубо, и швы эти кровоточили до сих пор. А он, сволочь, так легко отпускал. Хотя до одури хотелось, чтобы сгреб в охапку и никогда не оставлял. А он, даже когда сбежала Катя, просто приехал в общежитие и привез ее вещи. Молча курил, подперев плечом дверной косяк, и не сводил с нее стального взгляда. В нем больше не было солнца. А через неделю Марк рассказал Кате, что застал Лильку в постели с Корфом.

И злость раскатывается горечью, душит. Катя утыкается лбом в решетку, прикрыв глаза. Стараясь дышать. Раз. Два. Три. Получается с трудом. И Алиса отвлекает. Своей неуместной жалостью.

— Убирайся, – хрипит Катя, со свистом вдыхая воздух. — И Марку передай, чтобы не приходил больше.

— Ты права, Катя, – говорит Алиса невпопад. — Я отвратительная подруга. Но я знаю, что Крис любит тебя. И он отомстит.

— К черту его месть вместе с ним, – бросает Катя устало, и дышать становится легче. — Не нужна мне его любовь, — с легкостью врет. Его любовь ей нужна больше воздуха. Без нее Катя не может нормально дышать, ощущая себя жалким астматиком, потерявшим ингалятор. — Ничего не нужно. И жизнь эта гребаная! – кричит, саданув кулаками по решетке. Такая жизнь ей действительно не нужна.

— Катя! — перекрикивает Алиса рядом, но Катя резко разворачивается, задев ее плечом, отталкивает. Наступает. В синих глазах стоят слезы. Алиса боится и медленно отступает. Пусть бежит. А Кате просто нужен повод, чтобы успокоиться, чтобы добрый санитар вывел на улицу – порисовать.

— Я сказала – убирайся, – она подхватывает рисунки с кровати, швыряет в подругу, морщась от скрутившейся узлом боли. Алиса зажмуривается, втягивая плечи и вжимаясь в дверь. — И его с собой забери. Ненавижу!

Она выскальзывает в коридор. И Катин старый приятель запирает за подругой дверь.

— Кто вас просил лезть в мою жизнь?! — орет она, не сдерживая себя. — Ненавижу! — и боль расправляет узел, судорогой выворачивая мышцы. Катя сползает по стенке, шмыгая носом.

А через несколько минут возвращается санитар Вовка: высокий, худой и рыжий, вечно хмурящийся и теряющий ключи от машины. Он смотрит на Катю сверху вниз, а в руках у него лоточек с успокоительным. Врач подсуетился. Катя усмехается понимающе, на негнущихся ногах поднимается. Вовка подхватывает Катю, когда она, слегка покачнувшись, путается в собственных ногах. Усаживает на застеленную кровать. Катя закатывает рукав тонкой водолазки. Спасибо хоть больничную пижаму не нацепили. Протягивает ему руку с потемневшими синяками на сгибе локтя. Но Вовка неодобрительно качает головой, садится рядом, стянув с головы медицинскую шапочку.

— Вы же не истеричка, — говорит, будто анализирует. — А подругу обидели зачем-то. Кричали на всю больницу. Устали?

Катя кивает. Она здесь устала. Домой хочет, но домой нельзя. А вот к Егору на конюшни – запросто. И пусть он звонит своему другу и срывает его из Копенгагена. Все равно он там только и занят, что светит до безобразия счастливой физиономией перед журналистами. А Катя больше не может и не хочет сходить здесь с ума от неизвестности и бессилия. Даже волосы остригла. Вовка тайком ей ножницы принес – так и сдружились. Но это стоило того, чтобы на следующее утро увидеть вытянутые в изумлении лица старшей медсестры и врача, делающего осмотр. Ножницы нашли у Кати в подушке, и она покаянно призналась, что стащила их с дежурного поста, когда ее в туалет водили. Врач поверил, устроил выволочку медсестре, зато от Вовки подозрения отвела.

— Сбежать хотите, — выдыхает Вовка, и Катя смотрит во все глаза. Да, она хочет. Уже целый план придумала, но Вовка все переиначивает. — А я опять ключи в машине забыл. Хорошо, что она стоит не у главного входа, а за лесочком, а так уже угнал бы кто-нибудь. Она хоть и старенькая, но…

— Вовка, ты чего? — спрашивает Катя шепотом.

— Я помню вас. И вашего мужа, — добавляет после короткой паузы. А Катя напрягается. Какого такого мужа он помнит? Загорского? Почему раньше не говорил? И липкий страх клубится в животе. — Помню, как вы навещали мою сестренку. Вы – хорошая. И муж ваш – настоящий боец.

Катя задумывается, пытаясь вспомнить хоть что-то из Вовкиных слов, но безуспешно. К тому же, она отчетливо помню, что, будучи замужем за Загорским – редко ходила по гостям. А уж от такой шикарной характеристики ее бывшему — просто теряется. И невольно отодвигается дальше от Вовки, взглядом ощупывая, чем можно будет отбиться в случае чего. Если Вовка действительно считает ее бывшего бойцом и настоящим мужиком, то нужно бежать со всех ног, пока Загорский не заявился сюда лично. И дернул же ее черт задружиться именно с ним! Но Вовка удивляет снова.

— А вы не помните, да? — Катя отрицательно качает головой, отодвинувшись в угол кровати. Если что – и пнуть можно со всей дури. — Это пять лет назад было. Моя сестренка получила травму на выступлении, она гимнастка, и ее не взяли в юношескую сборную. А она так мечтала! И врачи сказали, что дорога в спорт ей закрыта. А ваш муж нашел лучших врачей, даже специальный тренажер привез Алишке в палату, — он глядит на Катю с улыбкой. — Сейчас моя сестренка – чемпионка Европы по гимнастике.

— Мамочки, — шепчет Катя, прикрыв рот ладонью. — Алина Шубина, верно?

Вовка радостно кивает.

А Катя смотрит на него и совершенно, абсолютно ничегошеньки не понимает. Девочку Алину Шубину со сломанным позвоночником Катя вспомнила. И неистовый огонь бойца в ее черных раскосых глазах. И Корфа, диким зверем орущего на врачей и их некомпетентность. И ее первые шаги, и работу до седьмого пота на тренажере, привезенного Корфом из Германии — сам лично подбирал. А еще Катя помнит его улыбку и сияющие солнцем глаза, когда он показывал ей свои спортшколы, и как вдохновенно делился своими планами. Он не просто развивал спорт, он давал шанс спортсменам, по каким-то причинам ушедшим из спорта и забытым на задворках бедности, приглашал тренерами. Он давал будущее детям. Всем без исключения. Но особенно беспризорникам, выгрызающим свою жизнь у улиц, как он сам когда-то.

Но это был Корф. Его мечта. Его душа. А Корф никогда не был Катиным мужем.

«И не будет», — добавляет она мрачно сама себе.

— С чего ты взял, что Ко…сэр Ямпольский — мой муж? — осторожно спрашивает Катя, придвинувшись ближе к санитару.

— Документы видел, — охотно отвечает Вовка. Документы? Какие такие документы? Но на этот вопрос ее приятель не отвечает. Хлопает себя по ногам.

— Идемте-ка проветримся, Катерина Владимировна, — и берет под белы рученьки, выводит из палаты. По коридору, к служебному выходу. К их прогулкам (в отсутствии главного врача, естественно, который лично наблюдал за вип-пациенткой) и заморочкам «чокнутой» Кати тут уже привыкли.

На улице холодно и снег валит крупными хлопьями. Катя передергивает плечами от пронизывающего ветра, прячет руки в карманы брюк.

— За углом в метрах пятидесяти начинается тропинка, — говорит Вовка торопливо, прикрыв входную дверь. — Пойдете по ней через пролесок. Там недалеко и стоит машинка моя. Ключи внутри. Что уж поделать – такой я вот рассеянный, — и улыбается. — Водить умеете хоть?

Катя кивает.

— Тебя уволят, — говорит Катя хмуро. — Сестры сдадут с потрохами и уволят.

Вовка лишь пожимает плечами.

— Не велика потеря. Вы главное берегите себя.

А Катя порывисто обнимает его.

— Спасибо. И мужу моему лучше на глаза не попадайся. Он когда злой – буйный очень.

Вовка отмахивается. А Катя сбегает.

К дому Егора подъезжает, не таясь. Даже, если за ним и следят – вряд ли кто догадается искать Катю в видавшей виды «девятке». Сумерки молочным туманом стелятся впереди. В деревянном двухэтажном доме горит свет. Значит, дома. Это хорошо.

Катя тормозит у ворот, сигналит. Из калитки выходит Егор с ружьем наперевес. Внимательно осматривает машину, щурясь в свете фар. Катя гасит свет и выбирается из машины.

— Сбежала все-таки, — фыркает Егор и тут же уводит Катю с улицы.

У него в доме тепло и уютно, как-то по-особенному. Егор варит кофе, ставит передо мной большущую пузатую кружку Корфа с ароматным напитком.

— Ты же понимаешь, что я должен ему рассказать, — не спрашивает, утверждает. Катя кивает. — И он очень разозлится.

— Ну и пусть. Я не диковинная зверюшка, чтобы в клетке сидеть. Пусть и такой комфортабельной.

Егор фыркает.

— Упрямцы оба. Запереть бы вас вдвоем в такой клетке.

— Мы же убьем друг друга, — усмехается Катя.

— Это вряд ли, — не соглашается Плахотский. — Ладно, мартышка, дуй спать. И не думай, что сможешь и отсюда сбежать, — говорит серьезно, хотя в глазах по-прежнему искрится смех.

— Да я и не собиралась. Устала.

Егор провожает Катю до спальни, дожидается, пока она примет душ. Убеждается, что с ней все в порядке. И уходит лишь тогда, когда Катя начинает проваливаться в сон.

Корф приходит ранним утром, когда сонное небо только-только окрашивается розовым. Он стоит у окна, красивый и потерянный какой-то. Широкая спина затянута льном рубашки, волосы в идеальном порядке. Но все какое-то ненастоящее. Будто в совершенную обертку упакован двойник Корфа, а он сам запрятан где-то глубоко. И Кате отчаянно хочется растормошить его. Или хотя бы взъерошить волосы. И она поддается порыву. Откидывает одеяло. На цыпочках подкрадывается к нему и ощущает, как он напрягается. Хотя казалось бы, куда еще больше. Но он даже дышит иначе, когда Катя касается пальчиками его спины, пересчитывает его позвонки, щекочет шею и добирается-таки до черных с проседью волос. Ерошит. И он откидывает голову на ее ладонь, подставляет ее пальцам, позволяя гладить себя. Катя с удовольствием портит его идеальную прическу. И горячий комок поселяется в солнечном сплетении. И невыносимо хочется обнять его, прижаться всем телом, вдохнуть его аромат. И Катя утыкается носом в его плечо, втягивая терпкий аромат мужского парфюма без единой нотки смородины. Чужой запах. И Корф совершенно чужой. Когда он таким стал? Почему?

— Прости меня, — выдыхает Корф шепотом. Катя замирает и, кажется, забывает, как дышать. — Прости, что бросил вас. Я… — и голос его хрипнет, — я очень виноват перед тобой. И перед Машкой виноват. И я очень устал, Кать. И ты мне ничем не помогаешь. Воюешь со мной. Зачем?

Он смотрит на Катю, и она теряется под его внимательным взглядом. Что за глупости?

— Я не воюю, — качает головой. — Ты не прав.

Он улыбается. Большим пальцем проводит по ее щеке, обводит контур слегка приоткрытых губ. И целует. Мягко, едва касаясь губами. И Катя задыхается от его дразнящей близости.

— Выходи за меня замуж, — выдыхает в губы. И застывает, всматриваясь в ее лицо. А Катя отводит взгляд. Он хмыкает. — Почему, Катя? Ты всегда мне отказываешь. Почему?

Она пожимает плечами. Наблюдает, как на светлеющем небе рождаются золотые мазки встающего солнца. Катя с двенадцати лет мечтала, как выйдет замуж за Корфа. Тайком рассматривала модные журналы, представляя себя в роскошном свадебном платье. Катя наряжалась для него. Мама только радовалась, что ее любимая девочка так рвется быть леди. О, как она рвалась! Как старалась! И оставалась для Корфа лишь маленькой занозой, младшей сестренкой, Печенькой. Да кем угодно, только не возлюбленной. И она настолько привыкла к этой роли, что примерять другую не хочет. Не хочет играть в его жену. Ему бы идеально подошла Лилька.

Катя помнит, как она появилась в их жизни. Это случилось летом того года, когда Корф нашел родителей Кати. Она не видела угрозы в новой воспитательнице. Та была хорошей, с младшими носилась, будто была такой же, как они. Кате нравилось наблюдать, как Лилия Матвеевна придумывает веселые игры для малышни. Она сама ей нравилась. Пока однажды Катя не увидела, как Корф дарит Лилие Матвеевне цветы. У нее был день рождения и ей все дарили в тот день цветы. Но Корф смотрел на нее иначе, что-то говорил, нахально улыбаясь, и она краснела под его взглядом. А еще через два месяца Катя застукала их поздним вечером: они целовались в кладовке. Она тогда набросилась на Корфа с кулаками, называла его предателем. Тогда они впервые поссорились.

А еще Катя помнит, как Корф объяснял ей, что у него с Лилей настоящие взрослые отношения. Их прогулки втроем, где Катя изводила себя ревностью, тогда еще и не смысля ничего в этом.

Помнит, как Лиля отказалась ехать в колонию на опознание Корфа. Как вместо нее с графом поехала Катя. И как граф был даже рад ее присутствию.

Катя помнит, как ее тошнило от запахов. И как она чуть не грохнулась в обморок, когда им показали тело. А еще ей не забыть обезображенное лицо мертвого мужчины, лежащего под простыней. И как ей показали татуировку на бедре трупа. И она едва не задохнулась от обжигающей боли.

Помнит, как граф заставлял ее смотреть и подтверждать, что тело действительно принадлежит Корфу. И она подтвердила. И когда граф ее почти увел, вдруг заметила левую руку мертвеца с распухшими пальцами, одинаковыми, без единого намека на переломы. А у Корфа был сломан мизинец, и сросся он неправильно. Катя потом пыталась доказать, объяснить, что граф всех обманул. Но все решили, что у нее нервное расстройство, так как она потеряла друга. И отправили к мозгоправам.

А потом Катя сбежала из дома. Ее нашли, а снова сбежала. Так и жили: Катя бегала, а ее возвращали. Пока мама не выторговала у графа отдельную квартиру, куда Катя и переехала. Мама потом ей денег предлагала, но Катя отказывалась. Она упорно искала работу. Вот только кто возьмет школьницу?

Денис взял. Вернее, его брат. Она всегда знала, что нравится Загорскому. Граф не раз говорил Кате о единственном шансе реабилитироваться в его глазах – стать женой Дениса. Тогда она не могла понять только одного: в чем она провинилась, что ей нужно искупать свою вину перед отцом? Она не понимала, а граф не объяснял.

Но она умело воспользовалась симпатией Дениса. Она пришла к нему и попросила любую работу. А на вопрос, что она умеет — выразила готовность научиться всему. Но Денис настаивал, и она показала то, что умела лучшего всего — танец. А следующим вечером Катя сидела в кабинете директора клуба «Роза любви» и подписывала контракт…

— Катя, поговори со мной. Пора уже, тебе не кажется? — вытряхивает Корф из воспоминаний, и злость прорывается в каждом его слове. — Давай уже, выскажись, в конце концов.

А Катя находит его руку, гладит кривой мизинец.

— Мне никто не верил, что ты живой. Говорили, что это все нервы. Лечили. И я бы поверила, что они правы, но у того парня все пальцы были целы, — она касается губами его ладони. — Знаешь, граф всю жизнь играл: в бизнес, любовь, в семью, — добавляет она с горечью, выпусти его руку. — А я…я больше не хочу играть в семью.

— Играть? — его пальцы каменеют на Катиной талии. — Ты считаешь, что я играю? С тобой?

Катя молчит.

— Я не слышу. Ты считаешь, что я с тобой играю? — ярость щекочет затылок. Его ярость, живая, которая рвет его фальшивую обертку, вновь обнажая нутро.

— Я тебе не верю, Корф, – признается Катя обреченно. — И я хочу к дочери. Я знаю, ты ее нашел. Иначе тебя бы здесь не было.

— Не веришь, значит. Ну и черт с тобой, — он выпускает Катю и отходит в другой конец комнаты. Робкие лучи золотят спальню, выхватывают из полумрака Корфа, подхватившего с кресла пиджак. Он что-то достает из кармана. Швыряет пиджак обратно. — Я хочу только понять. Почему ты согласилась выйти замуж за Загорского? Почему врала Егору, что у тебя все хорошо? Почему не попросила у него помощи? Неужели твое… недоверие, — он спотыкается на слове и произносит его, как выплевывает, — напрочь вырубило чувство самосохранения? Неужели ты так поглупела, что не понимала, что от такого, как Загорский — валить надо, а не изображать счастье?

— Господи, Корф! Мне было семнадцать лет! — не выдерживает Катя, срывается на крик. — Я была одна, напугана и зла на тебя. Я думала, Денис — другой. А потом поздно оказалось. А Егор…Егор работу потерял. Мы с ним не общались почти.

— Ты могла рассказать потом. Мне. После моста. А ты не захотела, чтобы я лез в твою жизнь. Соврала и сбежала.

— И что бы ты сделал? — горечь оседает на языке.

— То же, что и сейчас, — и он бросает на кровать что-то маленькое. — И мне плевать на твою веру. Ты будешь со мной. Хватит уже бегать от меня. Надоело. И вообще хватит бегать. Ты хоть понимаешь, к чему могла привести твоя самодеятельность? Что ублюдок этот мог следить за тобой, за больницей? Ты на минутку понимаешь, что тебя сейчас могло здесь не быть? Или Машки? Я ведь мог попросту не успеть! — он тоже не выдерживает, повышает голос.

— Не успеть? — и мороз по коже. — Куда? Ты…ты…не нашел Машу?

— С ней все в порядке. И Загорский ее не найдет, я обещаю. Хотя, что тебе мои обещания, — он криво усмехается. А по Катиным щекам стекают слезы. Машка — жива. Корф нашел ее. Она в безопасности. Но где?

— Где она, Крис? Я хочу к ней, слышишь?

— Нет. Пока я не нашел Загорского, ты останешься здесь. И не выйдешь отсюда, пока я не вернусь.

Боль смешивается с отчаянием и непониманием. Прорывается обидой и злыми словами.

— Ты не имеешь права. Слышишь?

В несколько шагов Катя пересекает комнату, со всей силы толкает его в грудь ладонями. Корф отшатывается на шаг. Смотрит мрачно.

— Ты не имеешь права забирать у меня дочь! Только не ты!

Катя бьет его куда попадает и он не уворачивается. Позволяет себя бить. И Катя выдыхается, опускает руки. Всхлипывает.

— Я не отнимаю у тебя Машку. Никогда. Но сейчас нельзя.

— А позвонить? Я ведь могу просто поговорить с ней по телефону, — и голос Кати звучит жалко.

— Нет, — отрезает Корф. — Сейчас ты не будешь разговаривать с Машкой. И вообще будешь делать все, что скажу я. А я говорю — ты не выйдешь отсюда, пока я не вернусь. Поняла?

— Не смей мне указывать, Крис Корф, — почти по слогам выговаривает Катя, стирая слезы. — Я не твоя жена. Ты мне никто.

— Ошибаешься, любимая, — возражает хмуро. — Я очень даже кто.

Катя задыхается от возмущения, а он уходит и запирает ее. Она кидается к двери, дергает за ручку — без толку.

— Я ненавижу тебя, Корф! Слышишь?

— Слышу, — доносится из-за двери. — И я как-нибудь это переживу.

— Ты сволочь, Корф! — рычит Катя, молотя кулаками по деревянной двери.

Но ответом ей лишь удаляющиеся шаги. Обессилев, Катя добирается до кровати. На смятом одеяле лежит капроновая папка. Она включает ночник на прикроватной тумбочке, в комнате все еще царит полумрак, хотя по стене уже скользят первые робкие лучи. В папке Катин паспорт и свидетельство о рождении Марии Корф. Слезы срываются с ресниц. А Катя не верит собственным глазам, вчитывается в каждое слово. И только после третьего раза приходит осознание, что Корф удочерил Машку, забрал ее. И теперь они — ее родители: Корф Кристиан Фридрихович и Корф Екатерина Владимировна. Непонимание зудит в затылке. Катя прячет свидетельство и открывает свой паспорт. И встречается взглядом с серыми глазами дочери, улыбающейся ей с глянцевой фотографии. Забывая обо всем, Катя кладет документы на тумбочку и, не выпуская фотографию, ложится на подушку, натягивает одеяло и обнаруживает в нем что-то твердое. Нащупывает, выуживая из недр пухового одеяла маленькую коробочку. Он резко садится, и дыхание перехватывает. Дрожащими пальцами открывает черную коробочку: на темном бархате сверкают золотом обручальные кольца.

Машка спит, подсунув руки под щеку. Тихо дышит. Я поправляю одеяло, всматриваясь в безмятежные черты лица своей дочери. Так и проспит до утра, не меняя положение. Откладываю в сторону недочитанную книгу и выхожу из комнаты, не выключая свет и не закрывая дверь.

На кухне пахнет кофе. Карина сидит за столом, обхватив руками белую чашку.

— Уснула? — спрашивает тихо, едва я переступаю порог.

Киваю и наливаю себе кофе. Отпиваю. Напиток горчит, но сыпать сахар не хочется. Смотрю на сестру.

— Спасибо тебе.

— Да брось, — отмахивается она, слабо улыбнувшись. — Разве я могла поступить иначе?

Пожимаю плечами. Отвык я, когда мне помогают, не ища при этом выгоды.

— Ты так и не рассказала, как у тебя вышло? — сажусь напротив.

— Если честно, я уже отчаялась. Вообще не думала, что будет так трудно изображать из себя отчаявшуюся женщину, для которой усыновление – последний шанс стать матерью. Смотреть в глаза этих детей и понимать, что не в силах подарить им даже крупицу надежды, — она вздыхает, делает глоток. — Машки не было нигде. Крис, ты даже не представляешь, сколько детдомов в одном нашем городе. С ума можно сойти. Мы даже нашли приют, где была сделана та фотография. Но о Машке там даже не слышали: ни персонал, ни дети. А там, где Катя ее прятала, сказали, что ее увезла воспитательница, якобы к матери. Уехала и пропала сама. До сих пор в розыске. В приют Святой Марии я заехала по твоей просьбе, отрабатывая приюты-участники той давней выставки. Машка была там.

Я помню, как Карина позвонила посреди ночи, взбудоражено говоря, что нашла Машку. Она трещала без умолку, а я не мог разобрать ни слова. Резко сел, улавливая самое главное: моя дочь нашлась.

— Где? — перебил тогда, не выдержав.

— В приюте Святой Марии.

Я не верил до последнего, что все оказалось так просто. Что мою дочь прятали там, где воспитывался я с Катей. Не верил, пока не увидел Машку собственными глазами.

— Если хочешь что-то надежно спрятать, — усмехается Карина, словно отвечая на мои мысли и воспоминания, — положи на самое видное место.

Не просто на видное место, а буквально под носом. А ведь я даже подумать не мог, что Машка может быть именно там. Я же бываю там дважды в месяц и последний раз был уже после исчезновения Кати. Она наверняка уже была там. И я наверняка ее там видел. Как так вышло, что я ничего не почувствовал? Не понял, не заподозрил? Что это, как не насмешка судьбы?

Маше сказали, что я хочу ее удочерить. Она не радовалась, отмалчивалась все время и смотрела исподлобья. А когда я договорился, чтобы забрать ее до оформления всех документов, заявила, что ее нельзя удочерять. Что она и не сирота вовсе. И мама у нее есть. И показала мне серебряный медальон на тонкой цепочке. Катин медальон с выгравированной золотом буквой «ять». Ей мама подарила, когда я вернул ее в отчий дом. А в медальоне Катина фотография.

— Моя мама обещала скоро приехать, — упрямится Машка. — И я буду ее ждать. И с тобой никуда не поеду.

Я держал в дрожащих пальцах медальон и чувствовал, как внутренности наливаются свинцом, и ярость растекается по венам раскаленной лавой. И я совершенно не понимал, что делать. Как переубедить Машу? И как понять, что она не играет? Что она действительно моя дочь? Впрочем, с последним все было просто – анализ ДНК развеял все сомнения. Но тогда на это нужно было время. А рисковать девочкой я не мог. Да и не верить Кате тоже не мог. Самым простым решением было просто привезти Машу к матери, но что-то останавливало меня. Поэтому я рассказал Маше нашу с Катей историю.

— Так ты тот самый Корф? — охнула она, дослушав меня чуть ли не с раскрытым ртом. Похоже, у меня карма такая, что незнакомые мальенькие девочки знают меня, еще и восхищаются, судя по интонации.

— Тот самый? — переспросил, уже ничему не удивляясь.

И Машка рассказала, как у нее однажды сильно разболелось ухо.

— Я тогда перекупалась в реке, — говорила Машка. — Мама меня выгоняла, но у меня была миссия: я искала русалок. Много ныряла и мне было весело. И мама сдалась.

— Еще бы, — фыркнул я.

Машка улыбнулась.

— Я и ее потом в воду затащила. Мы были настоящей командой: ныряли, потом грелись на солнышке, строили замок из песка и снова ныряли. И даже нашли на дне какой-то диковинный камень, пестрый и похожий на сердечко. Я его, правда, потеряла. Ревела, — Машка вздохнула. — Ну и донырялись мы, короче. Уже спать пора, а у меня в ухе – война целая, стреляют, аж жуть. И жарко невыносимо, и страшно, что мама в больницу повезет и там меня оставит. Но мама меня напоила горьким сиропом, — Машка скривилась, высунув язык. — И ухо закапала. Тогда хорошо стало, как будто море вместо войны. А потом мама всю ночь рассказывала смешные истории. О тебе. Как вы лазили через заборы воровать клубнику, а потом ты ей отдавал свою долю, и она жмурилась от удовольствия. И как мама с тобой хулиганила, отбирая велосипеды у домашних детей, и потом вы гоняли по дорогам. И как вам доставалось потом. И приходилось извиняться. Зато те домашние потом смотрели на вас с обожанием и давали покататься сами. Мама говорила, что так вы обрастали друзьями

— Все так и было, мышь, — соглашался я.

— Мне очень нравились мамины истории, — призналась Машка со вздохом, — но мама их так редко рассказывала. И я поняла: заболит ухо – будет история.

— Притворялась? — понял я.

— Ага. И мама верила, но недолго. Мне потом влетело. И в наказание мама меня отвела к жуткому доктору. Он у меня в ухе лазил, а у самого воняло изо рта. Гадость. Но, — она подняла вверх указательный палец, — зато потом мама мне каждый вечер о тебе рассказывала. Только она не говорила, что ты мой папа.

— Она просто и сама не знала, — а что еще было говорить?

— А ты точно мой папа? Самый настоящий? — и прищурилась, слегка наклонив голову набок.

— Самый-самый, — подтвердил я.

— Тогда ты должен научить меня кататься на велике, — загорелась она, воодушевленная старыми мамиными историями. — Научишь?

— Обязательно. Ну что, поехали?

Она согласилась.

Но гораздо труднее оказалось потом объяснить Машке, почему она не может увидеться с мамой прямо сейчас. Но она выслушала внимательно и почему-то поверила. И согласилась некоторое время пожить с Кариной.

— Не переживай, братишка, — легким прикосновением Карина выдергивает из воспоминаний. — С Машкой теперь все будет хорошо.

Киваю. Теперь я сделаю все возможное, чтобы ни Машка, ни Катя не страдали больше. Настрадались уже. Хватит. Теперь я всегда буду рядом с ними, даже если Кате это не нравится. Улыбаюсь, представляя ее реакцию, когда она обнаружила, что теперь носит мою фамилию. Хотел бы я видеть ее лицо в этот момент. Отхлебываю уже остывший кофе.

— Что ты собираешься делать дальше? — Карина смотрит внимательно.

И реальность напоминает о себе телефонным звонком.

— Объект на месте, — сообщает коротко Василий.

— Скоро буду, — отрезаю и отключаюсь. Прячу телефон в карман брюк.

— Дальше? — усмехаюсь, глядя в черное нутро кофе. — Дальше я собираюсь допить кофе и свернуть шею одной твари.

Карина больше ничего не говорит и не останавливает, когда я ухожу. Да она и не смогла бы меня удержать. Я должен поставить уже точку. И жить дальше.

Василий ждет у темной пятиэтажки в стареньком «Опеле».

— Давно приехала? — спрашиваю, когда он выбирается из салона. Закуривает.

— Часа полтора как. И тишина. Я все проверил.

— С кем-то встречалась?

— Как прилетела, сразу сюда поехала. Никому не звонила, никто не приходил, — выдыхает струю дыма. — Переоделась, съездила в салон.

— Что там? — напряжение холодком скользит по позвоночнику.

— Пустышка. Сделала прическу, маникюр. Обычные женские штучки.

— Звонки? Записки?

Василий отрицательно качает головой.

— В офисе была?

Снова отрицательный ответ. Странно. Зачем тогда прилетела следом, если ничего не предпринимает? Я предполагал, что ей сообщат о Маше. Не сообщили? Она должна быть как минимум в бешенстве, что потеряла меня. А она спокойно красоту наводит. И с Загорским не связывается. Боится? Хочет сама все разрулить? Но тогда почему отсиживается в квартире? Или же Василий намеренно водит меня за нос? Узнаем, когда Плаха отзвонится. Он тоже вел наблюдение за Алиной. Вот и сравним показания. Хотя я очень не хочу, чтобы Василий оказался сволочью.

— А в самолете как вела себя?

— Обычно. Ничего, что требует внимания. И в такси никаких звонков и волнения.

— И никакой связи с Загорским?

— Разве что мысленно, — Василий выбрасывает окурок, большим пальцем трет переносицу. — Мы и мастера пробили, что с ней в салоне работала. И остальных сотрудников. Даже клиентов. Ничего. Все это очень странно, скажу я тебе.

— Сам вижу. Не дурак, — хмурюсь. Не нравится мне эта тишина, звенящая, как перед решающим ударом. Набираю номер ее домашнего – лишний раз не мешает проверить, жива ли она вообще. А то станется с нее. Она отвечает хриплым «алло», а я отключаюсь. Жива пока.

— Такое ощущение, будто мы уже в ловушке. И все наши движения только плотнее схлопывают ее, — он передергивает плечами, снова закуривает.

— Василий, не нагнетай, — злюсь, хотя интуиция Василия еще никогда не подводила. В то время как моя собственная сейчас настороженно молчит. — Что предлагаешь?

— Не трогать ее сегодня. Подождать. Я понимаю, — пресекает он мою попытку возразить, — что тебе дорог каждый день. Понимаю, что ты спешишь отомстить. Но у нас все козыри в кармане. Пусть этот упырь сам проявится.

Идея правильная и безопасная. Вот только я нутром чую – опаздываю. Если уже не опоздал. И не от Василия слышать мне такие идеи.

И входящий от Марка только усиливает это ощущение.

— Что? — и лед застывает в солнечном сплетении.

— На конюшнях пожар. Егор в больнице, — и от каждого слова лед крошится и вспарывает вены изнутри. В груди боль ломает ребра. — Я сейчас туда.

— Катя? — выдыхаю и перестаю дышать. Если она пострадала – я себя не прощу.

— С ней все в порядке, — успокаивает Марк. И сердце вновь начинает биться. — Она поехала с Егором.

Вдох. Выдох.

— Уже еду.

Марк диктует адрес.

— Самурай? — Василий трогает плечо. — Началось, да?

— Я не знаю, — отвечаю и повторяю слова Марка. Василий ударяет кулаком в капот машины, матерится. Правда так волнуется или же столь искусно играет? Черт, как же надоело уже все.

— Это точно он, больше некому.

Пожимаю плечами и седлаю мотоцикл. Зачем Загорскому поджигать конюшни? Да и о том, где Катя сейчас – знают только я и Плаха. Но кто-то же поджег? Кто?

— С девчонки глаз не спускай, — бросаю напоследок и рву с места.

До нужной больницы всего пара километров, но противное чувство, что я опаздываю, злым ветром толкает в спину, заставляет выжимать скорость до предела. А проказница судьба подкидывает «пробку», скопившуюся из-за аварии впереди. Бросаю мотоцикл и бегу. Врываюсь в приемное отделение.

— Егор Плахотский, должны были привезти после пожара, — почти кричу срывающимся голосом, наткнувшись на изумленную медсестру.

— Корф! — тихо зовет женский и до боли родной голос.

Оборачиваюсь. Катя сидит на стуле, перепачканная золой и копотью. Острые коленки, едва прикрытые ночнушкой, содраны в кровь. Волосы всклокочены. А в больших перепуганных синих глазах – слезы. Жива. Не опоздал.

В один шаг оказываюсь рядом и сгребаю ее в охапку. Она дрожит, всхлипывая. Цепляется за меня, до боли впиваясь в кожу даже сквозь одежду. Плачет. А я глажу ее по волосам, спине, прижимая крепче, чтобы поняла – я рядом. И никуда не исчезну. Никогда.

Но Катя не верит, отстраняется, размазывает по щекам слезы. Я стягиваю с плеч куртку, закутываю ее, снова прижимаю к себе. Она не возражает, кладет голову мне на плечо, но сама напряжена, как скрутившаяся до предела пружина.

— Он ведь не умрет, правда? — спрашивает тихо, водя пальцем по моей ладони. — Он не должен умереть. Не из-за меня.

— А с чего ты решила, что Плаха здесь из-за тебя? — настораживаюсь, заглядывая в ее покрасневшие глаза.

— А разве нет? — смотрит непонимающе. — Все, кто рядом со мной, погибают.

— Я пока еще жив, — перебиваю, не давая ей утонуть в собственных поганых мыслях. Да и неизвестно, кто виноват в случившемся. — И Плаху ты рановато на тот свет отправляешь.

— Он не умрет, — повторяет Катя. — И ты не умрешь. У нас Машка.

— Да, у нас Машка, — соглашаюсь.

Больше мы не разговариваем. Медсестра приносит плед, и я укрываю задремавшую Катю – подействовало успокоительное, которое ей вкололи еще в скорой. Вскоре приезжает Марк: осунувшийся, сильно хромающий на больную ногу и злой.

— Новости есть? — спрашивает шепотом, смерив нас с Катей внимательным взглядом.

Отрицательно качаю головой. И ожидание изматывает. Спина затекла, и колкие судороги прокатываются по мышцам. Сейчас бы размяться, снять напряжение и выветрить мысли, но на руках спит Катя. А она – бесценный дар. Все остальное – подождет.

Марк садится рядом, вытягивает больную ногу, растирает.

— Увез бы ты Катю отсюда.

Я бы с удовольствием, только куда? Сейчас я не был уверен в безопасности даже собственной квартиры. К Карине заявиться посреди ночи да еще с Катей в таком состоянии – не вариант. Сейчас не самое подходящее время для встречи матери с дочерью. К Плахе – некуда уже. К Марку опасно. Есть безопасное место, о котором не знает никто. Там я могу спрятать Катю. Меня останавливает лишь одно – вероятная слежка. Сегодня я не в состоянии «обрубать хвосты». Катя вздрагивает во сне, всхлипывает тихонько и на ее испачканных щеках блестят слезы. Я прижимаю ее к себе, вдыхая запах горького шоколада пополам с дымом. И впервые в жизни хочется просто сбежать. Перекинуть ее через плечо и унести туда, где нас никто не найдет. Туда, где она перестанет искать повод, чтобы выгнать меня из своей жизни. Туда, где я перестану бегать от нее. Туда, где ничто не помешает нам любить друг друга.

— Как Алиса? — спрашиваю, чтобы избавиться от тягостной тишины.

— Привыкает, — отвечает Марк.

Смотрю на уставшего брата и понимаю, сколько же дерьма ему пришлось хлебнуть из-за меня.

— Близких терять тяжело, — говорю тихо, вспоминая веселую белокурую девчушку, покорившую меня своей игрой на скрипке. Девочку, ставшую моим другом. Девочку, что погибла из-за меня. Если бы я не влез в их семью – ничего бы не было

И воспоминания скручиваются тугим узлом в затылке, пульсируют острой болью.

Спасает появившийся врач в белом халате. Немолодой мужик с бородой. Он устало опускается на кушетку рядом с нами, внимательно смотрит на Катю.

— По-хорошему, ее бы осмотреть, анализы взять. Неизвестно, сколько дыма она наглоталась, да и вообще…

— Все сделаем, если надо, — отвечаю тихо. — Как Егор?

— Жить будет, — улыбается врач и встает. — Завтра приезжайте. А супругу домой везите. Ей сегодня и так досталось.

И уходит. А Марк решает остаться. Регин отвозит нас с Катей ко мне. У дома приходится ее разбудить. Она плохо соображает, смотрит осоловело, но послушно выбирается из машины. И, кажется, тут же снова засыпает. Приходится нести ее на руках. Она легкая и такая родная, что дыхание перекрывает. И последние шаги до лифта даются с трудом. У дверей опускаю ее на пол, но она не отлипает от меня, все время падает и что-то бормочет сонно. Я улыбаюсь. И неприятности прошедшего дня отступают. Втаскиваю Катю в квартиру, раздеваюсь сам и снимаю с нее остатки ночнушки, укладываю в кровать и ложусь рядом, крепко прижав ее к себе. Зарываюсь носом в пропахшие дымом волосы и слушаю тихое и ровное дыхание той, что перевернула мою жизнь.

Барон Корф выглядел молодо, несмотря на седину в темных волосах и мелкие морщины на смуглом лице. И его жена, высокая изящная баронесса не уступала супругу и лучилась счастьем рядом с мужем. Они шли по бальному залу грациозно и величественно. На них смотрели с восхищением. Иначе смотреть было просто невозможно. Перед ними склоняли головы мужчины и опускались в реверансах женщины. А мне хотелось сбежать, чтобы не видеть этой пестроты бала, не слышать музыки, не танцевать, натянув на себя улыбку. Чтобы не вспоминать. И я взял бокал шампанского у официанта, залпом выпил и поменял на новый. Наблюдал, как позади Корфов под руку с белобрысым юнцом шла Карина. Светлое платье облегало ее точеную фигурку, открывало загорелые плечи и стройные ноги. Найдя меня взглядом, она улыбнулась открыто, без фальши, и в ее серо-голубых глазах заискрилось веселье. Я отсалютовал ей бокалом шампанского, а она подмигнула в ответ и скосила глаза на своего спутника, скорчив смешную гримасу. Я улыбнулся. А барон с супругой замерли в центре зала, и грянула музыка. Бал начался.

Гости кружили в вальсе, пестрым кругом окружив хозяев вечера, а я вышел на улицу. Громкая музыка раздражала, как и все торжество в целом. Из прошлого сразу лезли воспоминания о совершенно другом бале с не менее красивыми хозяевами и гостями. Только за мишурой праздника прятался холодный подвал и хлесткие плети цепных псов графа.

Прикрыл глаза, глубоко вдыхая терпкий аромат акации. Стянул с шеи галстук, запихнул в карман, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Выдохнул. Я уже соблюл все правила приличия во время открытия, не опозорил барона. Теперь можно быть собой. И к черту их протокол. Надоело. Мордой посветил перед камерами, поулыбался и хватит. Без этого никак, ведь я «правая рука самого барона Корфа, его преемник, молодой, хваткий, умный». Какими только заголовками не пестрила пресса. И еще запестрит после бала. Особенно учитывая, что дочь барона пришла на бал не со мной. А журналюги-то уже успели нас поженить. Им это запросто.

— Сбежал все-таки? — звонкий голос за спиной заставил улыбнуться и отрешиться от мыслей.

— Еще не совсем, — посмотрел на подошедшую Карину. Она запрокинула голову к черному небу, мечтательно улыбнулась.

— Предлагаю сбежать вдвоем, — она лукаво сощурилась. — Что скажешь?

— Скажу, что это неудачная идея. У меня другие планы, куколка.

Она сморщилась совсем по-детски.

— Понимаю. Тебя твоя зазноба ждет.

— А тебя твой кавалер, — парирую весело.

— Ты же знаешь, что мне пришлось его притащить. Не могу же я явиться на бал без пары, раз уж собственный брат отказал.

— Да уж, не комильфо. Согласен.

Она кивнула. Мы помолчали.

— Папа хочет сегодня объявить о тебе прессе, ты знаешь?

Кивнул. Да, вздумалось барону поделиться радостью о встрече с сыном. Сообщить всему миру, что его преемник не просто мальчик с улицы, а его родной сын, пусть и незаконнорожденный. Баронесса не возражала, хотя сильно обиделась, что я столько лет был вхож в их дом и молчал. Я бы и сейчас молчал, если бы не Карина. Эта чертовка как-то умудрилась раскопать мое прошлое, провела собственное расследование, а потом заявилась ко мне с результатами экспертизы ДНК и требованием объяснить, как так вышло.

Самому хотелось спросить о том же, только совсем у другой женщины. Я не смог. Долго стоял на детской площадке у ее дома, наблюдая, как загорается и гаснет свет в окнах ее квартиры. И на следующий день, и последующий. Пока в один из вечеров она, возвращаясь из магазина, не заметила меня. Замерла, и наши взгляды встретились. И в ее темных глазах я не увидел своей матери, только уставшую немолодую женщину. Она подалась в мою сторону, но я отступил, а потом и вовсе скрылся в лабиринте улиц. В тот вечер я понял, что мне нет места в ее жизни. Что все мои надежды понять ее рассыпались прахом. И еще недавно такое острое желание просто подойти и произнести: «Здравствуй, мама», — больше не теребило душу. Осталось на детской площадке со скрипучими качелями.

— Прости меня, братишка, — Карина коснулась пальцами моих, сжимающих перила террасы. Я улыбнулся, отгоняя прошлое, сжал ее ладошку. — Достанется тебе теперь из-за меня.

— Брось, куколка, — коснулся губами ее озябших пальчиков. — Нет ничего такого, что я не переживу.

— Даже мое предательство? — она сощурилась недоверчиво.

Фыркнул. Наивная девочка, которой невдомек, что ее признание отцу несравнимо ни с каким предательством. Даже рядом не стояло. Она просто защищалась, как могла, от навязчивого желания барона Корфа поженить нас.

Она все поняла без слов, расслабилась. Я приобнял ее за плечи и машинально глянул на часы. От Карины не укрылся мой жест.

— Уже пора?

Кивнул. Похоже, барону придется отдуваться без меня.

— Папа будет в бешенстве, — предупредила Карина. — Но ты это переживешь, — сама же и ответила.

Я чмокнул ее в щеку и сбежал по ступеням. У ворот ждало такси. Оно домчало меня до аэропорта, где уже готовился к вылету самолет.

В квартиру я вошел на цыпочках уже после полуночи. По коридору расплывался аромат кофе, а из гостиной лился свет. Не раздеваясь, остановился на пороге. Катя не спала, а сидела на полу, закусив карандаш, и смотрела в окно. Темные волосы сколоты на затылке кисточкой, белая рубашка в кляксах краски, как и голые пятки с подранными синими джинсами. А весь пол был устлан листами бумаги: исчерканными черным, девственно чистыми или пестрящими броскими мазками. Я засмотрелся, подловив себя, что давно мечтал увидеть, как она рисует. А она не брала в руки кисти вот уже чертову дюжину лет.

— Я думала, ты прилетишь завтра, — не оборачиваясь, вздохнула Катя.

— Сюрприз, — только и ответил. — Что рисуешь?

Пожала плечами.

— Однокурсница попросила помочь оформить дом. Ирка Любавина. Да ты не помнишь, наверное.

Ирку Любавину я прекрасно помнил, ибо встречался с ней пару месяцев назад. Как в доме закончили внутреннюю отделку, так и позвонил. Благо долго искать не пришлось – она была замужем за начальником моей IT-службы. И сыграла безупречно. Но знать об этом Кате вовсе не обязательно. Пусть творит.

— Пытаюсь вот хоть что-то набросать. Завтра встречаемся на объекте, а я ума не приложу, как и что рисовать.

— Поехали, — пригласил. И она, наконец, обернулась. В синих глазах читалось удивление. А на правой щеке темнел росчерк черного грифеля. Я подошел ближе, большим пальцем стер линию. — Поехали, — повторил, протягивая руку.

Она не спрашивала, куда и зачем я ее везу. Только прижималась к моей спине, крепче стискивая пальцы на поворотах. Так и не перестала бояться мотоцикла. Полюбила, но от страха не избавилась. А я готов был всю ночь колесить по городу, лишь бы ощущать ее руки на себе, ее частое дыхание и всю ее так близко. Она жила у меня уже больше года, но ни разу за все это время не была со мной. Она спала в моей постели, ходила в моих рубашках, пила из моей чашки, но ни взглядом, ни жестом ни разу за все время не намекнула, что хочет меня. Она просто дружила со мной. Мы ходили на каток, где я умудрился вывихнуть руку, а Катя потом так трогательно за мной ухаживала: одевала, мыла голову и кормила из ложки. Меня это забавляло. Мы ходили в кино, а потом просто бродили по городу, впечатленные увиденным, или хохотали во всю над нелепым сюжетом. А еще мы напивались вдвоем. В редкие поганые часы, когда я приезжал с Лизкиной могилы, Катя просто приходила ко мне с бутылкой водки, усаживалась на пол, разливала по чашкам и выпивала, не чокаясь. А следом и я. Она ничего не спрашивала, а я ничего не рассказывал. С ней было комфортно молчать и пить. С ней вообще было комфортно. И я по-прежнему хотел ее до одури. Но это было уже не просто страстью. Что-то гораздо сильнее и страшнее. И из этого был только один выход.

— Корф, что это? — изумлялась Катя, когда мы подъехали к тому самому дому, что она должна была оформить. Я все-таки воплотил в жизнь ее мечту и построил стеклянный дом из ее чертежей. Он долго не давал мне покоя, пока я тайком не откопал старые Катины рисунки, заброшенные на чердак поместья Ямпольских. Чертежи дома сохранились не все, но мне удалось разыскать толкового архитектора и возродить замысел Кати. Стеклянный, он казался текучим, как река, без единого острого угла, перетекающий в темное дерево. Странный. Сказочный.

— Корф? — и в синих глазах ее стояли слезы. — Этого не может быть…Как ты? Откуда? Как?

Она сбивалась, вертясь как юла, пытаясь в лунном свете рассмотреть каждую мелочь.

— Чей это дом, Корф? — застыла, ища в моих глазах ответ. — Твой?

Я лишь покачал головой.

Этот дом – твой, моя родная. И только твой.

Но вместо слов я перехватил ее за талию, притянул к себе и поцеловал. И когда она, тихо вздохнув, ответила, я понял, что мне мало того, что между нами было эти полтора года. Мне мало просто дружить с ней. Как нереально мало просто заниматься сексом. Она нужна мне вся. И я знал только один способ, как заполучить ее в свою жизнь и в свою постель окончательно и бесповоротно.

— Выходи за меня, — прошептал, оторвавшись от поцелуя. Катя тряхнула головой и взглянула недоверчиво.

— Что, прости? — нахмурилась.

— Выходи за меня, — повторил, ощущая себя полным кретином.

А она вдруг перевела взгляд на дом, потом на меня и снова на дом. И захохотала так, будто я сказал несусветную чушь. Только когда она отсмеялась, я понял, что это значило. Ее отказ был безупречен.

Катя просыпается в один момент, как будто и не спала вовсе. Перед глазами знакомый интерьер спальни Корфа. Настырное солнце лезет в глаза, и она переворачивается на другой бок, охая от ломоты во всем теле. Кровать рядом пуста, но подушка смята. Притягивает к себе, принюхивается. Пахнет Корфом. Значит, он был здесь. Лежал с Катей, обнимал и наверняка измучился бессонницей. Закусывает губу от странного ощущения опустошенности, и в памяти тут же всплывают вчерашние события. Как там Егор? Надо позвонить Марку, узнать. Или еще проще – вылезти из постели и спросить у Корфа, тот наверняка уже в курсе. Но как же Кате не хочется вставать. Не хочется видеть Корфа, его осуждение, его обиду, его злость и холодность. Она не хочет видеть его чужим. Но надо, иначе он припрется сам, а уж находиться с ним в одной спальне сейчас выше ее сил.

Вздыхая от ноющей боли в мышцах, Катя все-таки вытягивает себя из постели и на несколько секунд замирает в поисках своей одежды. С трудом вспоминает, что вчера на ней была только ночная рубашка, и та пострадала при пожаре. Голышом Катя плетется в ванную, кое-как отмокает в душе, смывая остатки сажи. Сил хватает, чтобы добраться до гардеробной, выудить первый попавшийся спортивный костюм, натянуть футболку и штаны, затянув шнурок в поясе, подкатать штанины, чтобы не убиться на лестнице и спуститься на кухню. У стола, за которым пьет кофе Корф, ноги все-таки подкашиваются, и Катя вцепляется в край столешницы, чтобы не упасть. На мгновение прикрывает глаза и тут же чувствует сильные руки на талии и запах смородины, щекочущий нос.

Корф усаживает Катю на стул, как маленькую, еще не научившуюся толком ходить, садится напротив. Молча. И от его молчания звенит в ушах. И в горле пересыхает от непонятности ситуации. И Катя совершенно не понимает, как ее разрулить. Делает глубокий вдох.

— Как Егор? — спрашивает на выдохе. И слова саднят, как вчерашние царапины.

— Сильные ожоги, — отвечает Корф сухо, не сводя с Кати цепкого взгляда, под которым холодно и неуютно. — Он сейчас в искусственной коме. Врачи говорят, если разбудить – он может не вынести боли, — он сдавливает пальцами переносицу и у Кати возникает ощущение, что он врет. Но в чем? — А ты? — не дает Корф оформить ускользающую мысль. — Как ты себя чувствуешь?

— Устала. И есть хочу.

Корф кивает и тут же ставит перед Катей миску с блинами. Каждый завернут конвертиком, из которого просачивается темное варенье. Катя жмурится от удовольствия и сладкого запаха малины. Рядом с миской появляется пузатая чашка чая. Катя отпивает. Горячий и очень сладкий. То, что ей надо сейчас.

— Так лучше? — интересуется Корф после того, как Катя почти съедает третий блинчик, и облизывает перепачканные вареньем пальцы.

Катя кивает. Он соглашается. А потом просит рассказать, что произошло вчера. А Катя мало что помнит, только зарево за окном и панику Егора. Помнит, как в спальню просачивался дым и как Егор пытался открыть отчего-то заклинившую дверь. И как Катя выбиралась через окно. Он потребовал, чтобы она уезжала. И исчез. На конюшнях царил хаос. Егор спасал лошадей. А потом его привалило. И пришлось вытаскивать. Катя смотрит на свои исцарапанные руки.

— Почему никого не было на конюшнях? — поднимает взгляд на напряженного Корфа. — Там же всегда толпа народу. Почему вчера никого не было?

Корф хмурится и между бровей пролегает глубокая морщина. И Катя с тоской отмечает паутинку морщинок в уголках его стальных глаз, темные круги и щетину на заострившихся скулах. И понимает, как же дьявольски он устал. И пожалеть бы, да не дастся же.

— Меня гораздо больше интересует, кто знал, что на конюшнях никого не будет, — выдыхает он сипло. — И из какого спектакля сие действие?

Катя смотрит вопросительно, пытаясь уловить нить его рассуждений. Он перехватывает ее взгляд.

— Но если ты сейчас здесь, жива и невредима, значит, пожар из другой оперы.

— То есть ты хочешь сказать, что Загорский тут ни при чем?

Он кивает с долей сожаления. По лицу видно, как ему хочется, чтобы все вышло не так. И чтобы Загорский был виной того пожара. Но только чувство фальши становится все ярче. Он снова врет? Где? Зачем?

— Ищешь повод убить его? — Кате вновь не удается ухватить мысль, а спросить прямо отчего-то страшно.

— А ты считаешь, у меня сейчас их недостаточно? — в хриплом голосе проскальзывает ярость, звенящая, как ложка по стенкам чашки. Он встает порывисто. — И я убью его, даже не сомневайся.

— Как графа? — и Катя успевает пожалеть о сказанном, когда Корф лишь усмехается в ответ. И мурашки колючками по коже.

А перед глазами у Кати то стылое утро похорон. Длинная процессия из скорбящих. Мрачный Марк, поддерживаемый Алисой. И Корф с бутылкой виски и шальным блеском в глазах. Он смеялся и паясничал. Мог бы, сплясал на костях графа. Но вместо этого он обнажал перед каждым их уродливую правду. Бил словами под дых каждому. И за всем этим прятал собственную боль, выворачивающую наизнанку. Катя видела ее в его потемневших глазах, в каждом его рваном жесте, ядовитом слове. В нем самом, трезвом как стеклышко. Слышала в сбивчивом дыхании, когда он подошел тогда к ней, прячущейся среди деревьев. И в каждом его прикосновении, диком, торопливом уже после, когда он увез Катю на своем «сапсане». В скорости и ветре, свистящем в ушах, треплющем волосы. И в той болезненной близости, сводящей с ума и выпускающей на волю дикого зверя, закованного человеческим телом.

А потом он двое суток молчал и пил. Кате с трудом удавалось впихнуть в него хоть какую-то еду. Уложить его спать вышло лишь на третью ночь. И то только рядом с собой. А ночью он плакал и скулил, как раненый зверь, метаясь на постели. И лишь давно забытая колыбельная о грустном клоуне разгоняла его кошмары.

Еще тогда Катя все поняла. А теперь, смотря в его серые, как грозовое небо, глаза просто убеждается, что оказалась права. Это он убил графа Ямпольского, по странному стечению обстоятельств моего отца и своего заклятого врага. И он не жалеет об этом.

— Я жалею лишь об одном, — возражает он Катиным мыслям, и она вздрагивает от его слов. — Жалею, что не сделал этого раньше. Жалею…

Он вздыхает и смотрит в окно. И молчание растекается по кухне горьковатым ароматом кофе. И остывший чай горчит, как этот разговор. Как это утро с привкусом сажи и дыма. Как вся их жизнь, перекрученная и вывернутая швами наружу, неровными, непрочными, с прорехами там, где должно быть зашито намертво.

И молчание тяготит, заставляет думать, вспоминать и бояться. И пальцы дрожат от необъяснимого страха, колющего затылок.

— Корф, — шепчет Катя, но ее шепот так громок, будто она орет во всю глотку. Он дергает плечом, но не смотрит на нее. И Катя выдыхает от облегчения. Слишком шумно. И Корф качает головой, перестукивает пальцами по стеклу. А Катя сжимает крепче чашку. — Где Маша? С ней все в порядке? Просто скажи…пожалуйста…

— Ты можешь позвонить и спросить сама, — он по-прежнему смотрит в окно. — Визитка на столе.

Катя находит ее осторожно берет. Шершавая, будто клочок из старинной книги. И на фоне свитков черным выведено: «Карина Корф», — и номер.

— Кто она, Крис? — буквы расплываются перед глазами. И в носу щиплет от накативших слез. — Кто эта женщина с твоей фамилией? Кто она? Почему ты доверил ей нашу дочь? Не мне, родной матери, а чужой женщине! — голос срывается от накатившей злости и обиды.

— Она не чужая, — ровно возражает Корф, обернувшись. — Она моя сестра. Моя родная сестра. Так уж вышло.

И усмехается уголком рта. Странно, дико и обреченно. А Катя чувствует, что еще немного и ее накроет волной обжигающей боли. У него есть сестра? Сестра, о которой Катя узнаю вот так, второпях, когда уже невозможно молчать?

Кате так хочется встряхнуть его, наорать, как он посмел ей врать! Он, кто требовал быть откровенной с ним! И горечь затапливает рот, комком застревает в горле.

— И…как, — сглатываю комок. — Как давно?

На большее у нее не хватает сил, но Корф все понимает. Прислоняется плечом к стене.

— Давно, Катенька. Очень давно, — и в его словах та же горечь, что мешает дышать и ей. — После возвращения с арены, Егор нашел его помощника. Мы встретились. Тогда, в клубе, где ты танцевала. Помнишь?

Кивок.

— Барон Константин Корф был главным конкурентом графа. Моим верным оружием мести, — с усмешкой произносит он. — И я работал на него, как проклятый. Пока он не назначил меня своей правой рукой и не отправил на родину, сотрудничать с Ювелирным домом Ямпольского. Я прилетел в тот день, когда ты чуть было не самоубилась. Я тогда как почувствовал. Сбежал с переговоров, хотя прежде ничего подобного не делал. И тупо колесил по городу, пока не увидел тебя на том мосту.

Сердце обжигают его слова, как плетью. Но Катя предпочитает не слышать их, не говорить об этом, не вспоминать.

— И твой…барон не знал, что ты его сын? Ты же тогда еще не был Ямпольским.

Он отрицательно качает головой.

— Но как?

— Если ты помнишь, Крис Корф умер в тюрьме. У меня было другое имя, другое прошлое. Чужое. А потом умирала Юля, — его голос дрогнул. — Она единственная, кто любил меня по-настоящему. Она стала мне родной. Да ты и сама это знаешь. Она попросила меня уберечь Марка от семейного бизнеса. Она просила… — он осекается и молчит долго прежде, чем заговорить снова, уже ровнее. И снова не говорит всей правды. Почему? — И я не смог отказать ей. Тогда я и стал Ямпольским.

— Зная, кто твой настоящий отец, ты принял опеку моего? И все дело лишь в предсмертной просьбе моей матери? — Катя смотрит на него, выискивая ответы или хоть толику эмоций, подсказавших бы ответ. И натыкается лишь на холодную маску равнодушия.

И он не отвечает. И Катя понимаю, что не скажет он больше ничего. И так разоткровенничался. Хотя ей и так все ясно. Корф мстил любыми путями. И отнять у графа бизнес – шикарная месть. Но он не отнял, а преумножил. Почему? Что изменило его решение? Вряд ли только просьба ее матери. Было что-то еще, о чем Корф не хочет говорить.

— Почему Маша с ней? — старательно выдерживая эмоции. — Почему не с Марком? Или еще с кем, я не знаю. Почему из всех ты выбрал эту…Карину?

Ревность проскальзывает в ее словах. И Катя не может избавиться от нее. Нет сил сейчас. Катя понимает, что Корф не врет. И эта Карина действительно его сестра. Но она была рядом с ним все то время, что Катя ждала. Она могла держать его за руку, слышать его голос. Просто быть рядом. А Катя — нет. И ревность выжигает внутренности, ломает ребра.

— Потому что никто не знает, кто она мне, барон Корф так и не рассказал никому о своем бастарде, — говорит Корф, не замечая Катиной боли и выплавляющей ревности. — Потому что только с ней Маша в безопасности. Сейчас это самое главное.

Да, он прав. Как всегда. И от этого еще паршивее.

— Чего еще я не знаю о тебе, Крис Корф? — боль горчит, как остывший кофе. Ломает и жжет, как рыжий огонь. И эхом звучит в каждом слове.

— Два года назад я нашел свою мать.

Точный удар в солнечное сплетение. Вдох-выдох. И предательские слезы скатываются по щекам. Два года назад они были вместе. Два года назад Катя жила у него и играла в дружбу. Два года назад он звал ее замуж. Два года назад он подарил ей мечту. Пусть ненадолго, пусть чужую, но мечту. И уже тогда он врал ей. Смотря в глаза. Признаваясь в любви. Утопая в необузданном коктейле их страсти. И не говорил, что нашел родную мать. Ту, о которой грезил темными ночами в детском доме. Ту, о чьих теплых объятиях мечтал. Ту, что ненавидел и любил. Ту, что так и не смог простить тогда, ютясь в сырых подвалах. Простил ли теперь?

— Знаешь, у нее семья. Сын и дочь. Сын, правда, инвалид, ходить не может. Я, денег, конечно, оставил, визитку врача всунул в конверт. Лучшего нейрохирурга. А она…она пришла ко мне в офис и…и даже не узнала меня. А я не смог. Не смог признаться, кто я. Я просто понял, что не нужен ей. Никогда не был нужен. Она ведь когда барона встретила, замужем была. Муж ревновал ее на пустом месте, вот она и решила отомстить. Чтоб если ревновал, то по поводу. Познакомилась с молодым бароном, который тогда учился здесь. Переспала с ним и исчезла. А когда узнала, что беременна – аборт делать было поздно. Муж ее бросил. Ну она родила и подбросила меня в приют. А в записке написала единственное, что знала о бароне – его имя и фамилию. А когда меня нашли, то решили, что имя на бумажке мое. Только буквы размылись. И вместо Константина я стал Кристианом.

— Почему? — хрипло выдавливает Катя из горла, сама не понимая о чем.

— Нянечка, что меня нашла, была большой поклонницей заграничных романов. Видать, читала как раз тогда о каком-нибудь принце Кристиане. Вот и назвала. А фамилию мою оставила.

— Откуда, — дрожь чечеткой выбивает по зубам, — откуда ты все это знаешь?

— Справки наводил. У меня целое личное дело есть. Сейчас.

Он выходит из кухни поспешно, как будто боится задержаться. Сбежать хочет. Но Катя не дает. Идет следом. Он лихорадочно роется в кабинете. Катя перехватывает его руки, прижимается к спине. Он замирает, напрягается всем телом.

— Когда ты… — он говорит тяжело, делая паузы между словами, сглатывая собственную боль. Катя снова ощущает ее в каждой напрягшейся мышце, в каждом шраме. Но не отпускает, сильнее стискивая его запястья, вжимаясь в него. Может, повезет, и она заберет хоть немного его боли? Когда-то же получалось. Ей не привыкать, а ему свихнуться впору. — Когда тебя не было рядом… когда некому было спасать меня от самого себя…я так хотел просто набрать ее номер, просто услышать ее голос в трубке…просто сказать: «Привет, мам». А вместо этого я звонил Плахе, и мы напивались. Но самое паршивое даже не это. Я привык, что у меня никого нет. Давно свыкся с собственной сутью беспризорника. Паршиво, что граф всегда знал, чей я сын. С самой первой нашей встречи в больнице, где он сделал вид, что ты ему никто. И молчал все эти годы. Мстил давнему другу и своему конкуренту. Хотел слепить из меня себя.

Он разворачивается, стряхнув Катины руки, смотрит внимательно сейчас черными, как тьма, глазами.

— И у него получилось, — выдыхает мрачно. И боль обрушивается на нее лавиной. Его боль, дикая и необузданная, как тот тигр в клетке. И Катя задыхается.

— Нет, — отчаянно мотает головой, закрывая ему рот ладошкой. — Нет! — бьет кулаком его в плечо, не сдерживая слез от судорог, что скручивали тугим узлом душу. — Ты не он. Не он, слышишь?! Ты замечательный, добрый, нежный. И я…я ничего не могу изменить. Я ничего не могу, только…только любить тебя. Слышишь?! Ты меня слышишь?!

Он ловит ее ладони, заводит себе за спину, прижимая Катю к себе так близко, что кажется, еще немного и сломает. Она чувствует его тяжелое с хрипом дыхание. И не сразу понимает, что он плачет. Корф?! Всегда холодный и стальной Крис Корф плачет, тихо всхлипывая. Удерживая Катю в тисках из собственных рук, не позволяя увидеть его слез.

И она льнет к нему, ловя аритмичный стук его сердца, слушая его слезы, и вздрагивает, когда их близость рвет звонок в дверь. Настойчивый, рваный, как их с Корфом дыхание.

Он выдыхает и отпускает Катю. Но не смотрит. И говорит приглушенно.

— Ты должна мне помочь. Василий побудет с тобой. А ты…ты просто ничего не бойся. И верь мне, пожалуйста.

Дверной звонок сменяется телефонным. Корф отвечает коротко, что сейчас выйдет.

— А ты? — голос дрожит, как все внутри.

— Просто верь. Мне большего не надо сейчас.

— Корф, — Катя хватает его за руку, пытаясь удержать и понимая тщетность своих попыток. Но он останавливается, и она умудряется заглянуть в его покрасневшие глаза. — Ты не он, слышишь? — повторяет единственное, что может его спасти. Единственное, во что он не верит. Но она упрямо повторяет, не отводя взгляд: — Ты…не…он.

— Ты права, — скалится Корф, и Катя отпрядывает, обхватив себя за плечи. — Я еще хуже.

Но она лишь устало качает головой, тихо шепча ему вслед: «Я верю». И слушая мужские голоса, бредет на кухню, но на столе не обнаруживает визитки. Порывается к Корфу, но звук захлопнувшейся двери останавливает, и Катя встречается с темным взглядом Василия, не сулящим ничего хорошего.

Катя права. Я не хотел быть Ямпольским, даже исполняя волю умирающей Юли. Но она попросила спасти Марка от отца. Боялась, что, ввязавшись в семейный бизнес, ее любимый мальчик потеряет себя и станет таким, как граф. Она не хотела. И за Катю переживала. Говорила, если я сейчас уйду – она пропадет. Они, ее дети, пропадут без меня. А вышло все наоборот: я причинил им море боли.

Впускаю Василия в квартиру, выслушиваю последнюю информацию об Алине и ухожу, оставляя любимую женщину один на один с тем, кого считаю предателем. В уши – тяжелый рок, в руки – норовистый «сапсан». Мобильный пиликает входящим сообщением от Плахи: «Все хорошо». Усмехаюсь, срывая байк с места, и зная, что теперь Катя в безопасности. Ветер в лицо и скорость адреналином в кровь.

Работая на Ямпольского, у меня была цель разорить его. И у меня получалось, «сливая» клиентов барону Корфу. Полагаю, Ямпольский подозревал меня, но потом с ним начали происходить странные вещи. Он стал рассеянный, мог забыть даже то, что делал пять минут назад. Смерть жены его сильно подкосила. Он за год постарел лет на десять, сник, и как будто потерялся. Тогда я и принял предложение стать его преемником. Тогда же я стал Ямпольским. Тогда же я перестал уничтожать то, что стало моим. То, что помогало восстанавливать стадионы, нанимать тренеров и открывать спортшколы для детей. Тогда же меня пытались убить. Василию лучше знать, сколько покушений мы пережили. И сколько верных ребят потеряли. И как Василий подозревал Марка и потом извинялся, что оказался не прав. Марк тогда был просто не в состоянии организовывать покушения, он методично убивал себя сам.

Марк. В детстве мы крепко дружили. Познакомились на том злосчастном озере в парке, когда я обследовал территорию, придумывая, как буду пробираться в поместье вместе с Катей. Я узнал его сразу, но о Кате не рассказывал. А он о ней помнил. Но я не мог раскрыть карты раньше времени. Втирался в доверие: показывал домашнему мальчику свободную и лихую жизнь беспризорника. И ему, похоже, нравилось. Благодаря Марку я узнал все тайные ходы и выходы в поместье, благодаря чему зимой привел Катю к родителям. А сам загремел в стылый подвал, где из малолетнего меня методично выбивали дурь, а я даже не пытался понять причину. Я знал, что так граф мстил за то, что я воскресил ту, кого он ненавидел. Из подвала меня вытащил Марк. Он был зол. И если бы я был не так изувечен, наверняка и сам морду набил бы. За то, что я не рассказал ему о сестре.

И все равно мы остались друзьями. Пока между нами не появилась Лилька. Пока я не наделал кучу глупостей. Пока Марк не потерял дочь. И если бы не Регин, ставший братцу второй тенью – Марк бы не выкарабкался.

Впрочем, была еще Алиса. Оказавшись в коме, она каким-то образом оживила и Марка. Помню, как Катя принеслась ко мне среди ночи, прося денег. А я только-только успел подлатать себя после последнего покушения. Мне было до омерзения хреново, и только зашитая ножевая рана дергала. От боли выворачивало наизнанку. А тут Катя. Я стоически выслушал ее, ощущая, как по спине катится пот от усталости, и если я прямо сейчас не доберусь до постели – рухну в обморок как кисейная барышня. И тогда Катя бы все узнала, а я не мог этого допустить. Особенно, при первой встрече после стольких лет. И сказал, что дам денег только, если она прямо сейчас уберется отсюда. Вышло грубо, и Катя обиделась и потом долго избегала встреч со мной, но тогда меня это мало волновало. Я едва добрался до кровати, куда рухнул в отключке. А через пару дней съездил посмотреть, куда ушли мои деньги. Там и «познакомился» с Алисой. Попросил врача держать меня в курсе ее состояния. И он держал, регулярно рассказывая о посещениях Марка. Я видел, что их что-то связывает, но не понимал – что. Потому что, когда Алиса пришла в себя, Марк в ее жизни не появлялся. Но сильно изменился. Регин делился его успехами, как будто это были его собственные достижения. Говорил, что Марк снова начал творить и даже ездил с Катькой за материалами. Накупил кучу каких-то станков, оборудовал в замке настоящий цех и буквально дневал и ночевал в своей мастерской. Он спрятался за своими куклами от всего мира. И я выдохнул от облегчения, потому что он перестал подыхать. А через несколько лет так и вовсе удивил, решив жениться.

За воспоминаниями, струящимися в голове, как серая лента шоссе, не замечаю, как подъезжаю к дому Алины. Объезжаю дом со стороны, откуда Алина меня не увидит. Заодно прощупываю почву. Но кроме Лелика, сменившего Василия, нет никого, кто мог бы следить за девчонкой. Если конечно, Василий не сдал меня с потрохами, тогда в квартире я найду уже остывший труп.

Паркую «сапсан» в соседнем дворе, прогулочным шагом иду к Лелику, попутно осматриваясь. На детской площадке сидят две девушки с колясками и о чем-то болтают, из подъезда дома выходят двое подростков и уходят в сторону автобусной остановки. Кое-где просыпаются жители: мужик курит на балконе, барышня в деловом костюме кого-то костерит по телефону совсем не женственно, а потом остервенено пытается открыть дверцу машины и удается у нее не с первого раза, еще одна девушка возвращается с пробежки, а за углом на меня чуть не налетает старик с болонкой на поводке. Обычные люди. Обычная суета. Ничего подозрительного. И я облегченно выдыхаю, садясь к Лелику в машину.

— Как Плаха? — сходу спрашивает Лелик.

— Жить будет, — короткий ответ и облегченный выдох друга, теперь я не сомневаюсь. Но все равно избавляю Лелика от подробностей. — А как наша девочка?

— Из дома не выходила. К ней тоже никто не приходил, — Лелик кивает на маленький монитор, где Алина пьет кофе. Светлые волосы стянуты в хвост, на кукольном лице – никакого макияжа, а под тонким халатиком – красивое загорелое тело. Демонстрировала, пытаясь меня соблазнить. Вот только сейчас она выглядит уставшей, словно сбросила маску. И это странно. — Красивая, — протягивает Лелик. — Жаль, что сука, — добавляет со вздохом.

— Она профессионалка и за свою работу получает хорошие деньги, — смотрю в окно, раздумывая, как правильно поступить. Странно, что Загорский с таким осведомителем у меня под боком, не убрал Алину. Она ведь свидетельница, да еще какая. Надоело играть? Или и в его игре что-то пошло не так? Гадать бесполезное занятие. Остается идти к Алине и разговаривать. Выдыхаю, приняв решение. Но сперва звоню сестре.

— Все в порядке, братишка, — без приветствия отвечает Карина. — Маша завтракает. Дать трубку?

— Если она хочет, — и задерживаю дыхание, слушая далекие голоса.

— Привет, — звонкий голосок в трубке.

— Привет, — и улыбка растягивает губы. — Как спалось? Кошмары не снились?

— Нет, все хорошо. Только…

Молчу, ощущая, как пульс барабанит в висках.

— Ты когда приедешь?

— Скоро, мышка, уже скоро.

— И маму привези, ладно? Я соскучилась.

— Все будет в лучшем виде.

— Это круто. А то здесь такая скука, сбрендить можно.

И я не сдерживаюсь, смеюсь глухо. Слышу возмущение Карины. Задела Машка сестрицу за живое. Зная Карину – та теперь не успокоится, пока не уморит Машку весельем. Выдыхаю. Вот и славно – хоть у кого-то будет хороший день.

— Все, братец, — фыркает Карина. — Нам некогда, мы пошли веселиться. Сейчас я этой занозе устрою. Скучно ей, видите ли.

— Веселитесь, только, Карин. Вы дома порезвитесь сегодня, ладно?

Она соглашается без лишних вопросов. Вот и славно. У нее квартира под такой охраной, что даже муха не пролетит незамеченной. И я могу быть спокоен.

— Крис, — зовет Карина тихо. На заднем фоне слышится смех Машки. — Береги себя.

— Слушаюсь, мэм, — и отключаюсь под недовольное фырканье сестры.

— Ну что, идем? — Лелик осторожно трогает плечо.

Качаю головой.

— Нет, Ром, я сам.

Друг пытается возмутиться, но я осекаю его.

— Я должен быть уверен, что за моей спиной – друг.

Неизвестно, что может выкинуть Загорский.

Лелик кивает понимающе, а я выбираюсь из машины.

Лелик появился в моей жизни на первой гонке. Меня тогда, борзого и наглого новичка, подрезали на треке. И Лелик, лидер и звезда компании, отдал свою безоговорочную победу другому, потому что вернулся помочь мне. И пока я валялся в больничке с переломом ноги, Лелик собрал мой разбитый байк и тренировал после, пытаясь загнать в узду мою борзость.

Усмехаюсь, поднимаясь по лестнице на нужный этаж.

Ничерта у него не вышло. Но по его словам я стал легендой мотоциклетных гонок. А потом Катька выкупила у него его любимого «сапсана», которого он холил и лелеял, и подарила мне через Плаху. А я узнал об этом уже когда увяз в бизнесе Ямпольского. Лелик и проболтался, когда мы отмечали его юбилей. В тот вечер я приехал к Катьке пьяный вдрызг. В тот вечер я разгромил ее квартиру, а она наблюдала за мной насмешливо и даже не пыталась остановить. А я ругался на нее, злился и сам не понимал, за что. А когда поостыл, она затолкала меня в холодный душ, а потом отпаивала обжигающим кофе, который держала специально для меня, потому что сама пила только чай.

— Вообще, — говорил я задумчиво, — я спасибо хотел сказать.

Катя изогнула бровь, обвела задумчивым взглядом погром и кивнула.

— Ну я так и поняла, да.

И заливисто рассмеялась. Мы хохотали до колик в животе, а потом вместе наводили порядок. У меня получалось с трудом, и после меня оставалось еще больше бардака, и Катя все пыталась спровадить меня спать. Но я упирался, и тогда она сдалась и легла вместе со мной на единственно уцелевшей кровати в спальне. А утром она заявила, что переезжает ко мне, пока я буду ремонтировать ее квартиру.

Останавливаюсь у темной двери и нажимаю на звонок. Алина открывает почти сразу, как будто стояла под дверью в ожидании.

— О, женишок заявился, — улыбается, — ну проходи, — и приглашает жестом, пропускает, слегка качнувшись с пятки на носок.

Квартира-студия, переделанная из обычной «хрущевки». Светлая и пустая. Смотрю в спину хозяйки, замершей у большого окна.

— Думаешь, обыграть его? — спрашивает, побарабанив ноготками по стеклу. — Ты сможешь, — сама же и отвечает. А я молчу. Слушаю. И жду.

Мы встретились уже в Копенгагене после того, как я вытащил Катю. Она не пыталась понравиться, сразу перешла к делу. Мы подписали контракт и принялись изображать перед всем миром счастливейшую пару. Каждый мой день был спланирован до мелочей. А Загорский молчал все время, лишь периодически раздавал приказы, с кем встречаться, а с кем нет, с кем подписывать контракт, а с кем разорвать сделку раз и навсегда, и напоминал через Алину о своей пленнице. О Кате он молчал. И я не поддерживал никакой связи с запертой в частной клинике Катериной. За ней присматривал старый знакомый Вовка, пристроенный там санитаром. А потом она сбежала, не без помощи сердобольного Вовки, за что и получил по первое число. Она сбежала и до одури меня напугала, так, что я как идиот рискнул всем и прилетел к Плахе.

— Что ты хочешь от меня? — спрашивает Алина. — Я не знаю, где Загорский.

— Как ты с ним связываешься?

— Почему я должна тебе помогать? — она оборачивается, слегка прищурив глаза.

— Ты не должна. Но в таком случае, тебе уже никто не поможет. А я все равно достану Загорского, только ты этого не увидишь. Полагаю, ты и жива еще до сих пор, потому что не сообщила Загорскому, что я нашел Машу. Верно?

Она вздрагивает, и я понимаю, что попал в точку. Ей все-таки доложили, что я забрал Машку. Но почему она ничего не говорит Загорскому? Боится? Или…

Усмехаюсь, поняв, зачем она тянет время. Вспоминаю фамилии клиенток салона, какой посещала Алина. Плаха отметил несколько самых примечательных, о чем поведал сегодня утром по телефону бодрым голосом, и среди них была одна адвокатесса. Хищница в мире правозащитников. До сегодняшнего дня не проигравшая ни одного дела.

— Поможешь мне, я помогу твоему брату.

Алина вскидывается и тут же ощеривается, будто тигрица, защищающая свое потомство.

— Не надо сцен, — останавливаю ее в шаге от себя. — Не страшно совсем. Зато я знаю человека, который по моей просьбе будет беречь твоего брата пуще собственной жизни. Пока тот не выйдет на свободу.

Она криво ухмыляется.

— Я тебе не верю.

— Зря. Ты ведь не дура и наверняка наводила обо мне справки. И отлично понимаешь, кто я.

— Миллионер, всегда верный своему слову, — цитирует она заголовок какой-то статьи, сопровождая каждое слово порывистым движением рук.

Лишь хмыкаю, засунув руки в карманы. Я такой, какой есть. И мне не нужны лишние трупы. Пустые жертвы – уйма проблем. А у меня их и без того по самое не хочу.

Алина задумывается, нахмурившись, отворачивается к окну. Вздыхает.

— Ты точно поможешь брату? — спрашивает, снова заглядывая в глаза. Киваю.

— Загорский обычно звонит сам, — заговаривает на выдохе. — Всегда с разных номеров, часто со скрытого.

— А не обычно?

Она смотрит непонимающе.

— Как ты связываешься с ним в случае непредвиденной ситуации? — уточняю.

— Оставляю объявление на сайте покупок-продаж. Но только в самом крайнем случае, когда я не могу самостоятельно решить проблему. Иначе он сердится. И тогда…

Она не договаривает, обхватывает себя за плечи. Что за ублюдок этот Загорский, что запугал столько народу? Считает себя всесильным? Ну-ну.

— Считай, что сейчас как раз такой случай.

Она кивает и берет с барной стойки ноутбук, усаживается на высокий стул и всматривается в монитор. Быстро набирает текст. А я сбрасываю ей снимок, тут же высвечивающийся на экране.

— Он должен увидеть эту фотографию.

Поиграем по его правилам.

Алина смотрит с изумлением. Понимаю. Загорский надежно спрятал свою мать, но не достаточно, раз уж Плаха ее нашел. И теперь его ребята караулят старушку, мирно попивая с ней чай. Но для Загорского у нас совсем другой кадр: связанная и бесчувственная, с кляпом во рту, перепуганная насмерть и молящая о помощи.

— Ты такой же, как и он, — заключает с презрением. — Для вас нет ничего святого.

— Если угрожают моей семье – я не пощажу никого.

Холодно в ответ, наблюдая, как Алина отправляет текст объявления, и оно спустя секунду высвечивается на сайте.

А еще через полчаса Загорский звонит сам и назначает встречу.

Звонок Майера застает меня в дверях Алининой квартиры. Она ждет за спиной, все-таки доверившись мне. Но лишь после того, как убедилась, что ее брат в порядке. Пришлось побеспокоить старого зека, не отказавшего мне в маленькой услуге. Было дано слово, что мальчишка, попавший в тюрягу за мошенничество, доживет до конца срока. Алине оказалось этого достаточно, чтобы поверить – я всегда держу слово.

Майер ругается в трубку отборным матом, что я на минуту зависаю, не узнавая рассудительного и обычно до тошноты вежливого немца.

— Майер, в чем дело? — спрашиваю, чуя неладное.

— Что за дерьмо у тебя творится, Крис?! — злится Майер, с русского переходя на немецкий, сильно коверкая и путая слова. — Неужели ты думал, я не замечу?

— А что за дерьмо у меня творится? — уточняю очень вежливо. Майер в гневе – это нечто. Коллеги, конечно, делились горьким опытом, как попадали под горячую руку Майера, но самому как-то не доводилось. Ни разу за наше многолетнее сотрудничество. Даже когда он еще был моим боссом. Теперь же мы конкуренты для всех. И по-прежнему хорошие приятели. А Майер тем временем пытается донести до меня, что же так его разозлило или удивило, так сразу и не понять. Но из его русско-немецкой тирады я уловил самое главное – я разорен. Нет, не так. Кто-то попытался вывести весь мой капитал, вернее его остатки, то, что принадлежит лично мне, из бизнеса. Остальное, судя по словам Майера, уже давно кануло в лету и принадлежит неизвестно кому. По крайней мере, на бумагах.

— Как ты так проглядел, Крис? — выдохшись, произносит Йохан. Самому интересно.

— А можешь выяснить, кто оформлял процедуру?

Если все так, как я думаю, то Василий обошел Загорского и тому остались лишь рожки да ножки.

— Могу, но это займет время. А что с деньгами, Крис? Не поверю, что ты никак не подстраховался.

Усмехаюсь проницательности Майера.

Есть одна уловка: без Марка никто не может продать или присвоить Ювелирный Дом Ямпольских, даже я. Как и обанкротить. При попытке вывести деньги в оффшоры, срабатывает хитрая система безопасности – и денежки уплывают на разные безопасные счета. Но при этом создается видимость, что деньги попали на счета, необходимые вору. Хитрая программка, о которой никто не знает, кроме меня. И сигналка сработала два дня назад. Мои финансисты как раз занимаются этим вопросом. А гений-хакер, придумавший всю эту систему, уверил, что активы в безопасности. Но отследить вора пока не удалось. А подозревать друзей – последнее дело. И я ощущаю себя полным дерьмом, потому что подозревал. Плаху, лишившегося карьеры, вытягивая меня с арены. Шведа, спасшего меня на той гребаной арене. Лелика, несшего меня до скорой после моей первой гонки, переломанного, харкающего собственной кровью, потому что машина никак не могла подъехать к месту аварии. Я не имел права подозревать кого-то из них. И все равно подозревал. Потому что только эти трое знают обо мне все и даже больше. Они – самые близкие. И один из них все-таки оказался предателем. И от этого тошно до ломоты в зубах.

— А по моей просьбе что-то выяснил?

И Майер делится добытой информацией. Были вливания и слияния на заре роста Ювелирного Дома, но все законно, не подкопаешься. Но Майер нашел кое-что другое. Оказывается, граф и старик Загорский были партнерами, но второй однажды внезапно решил выйти из бизнеса. Причина неизвестна, да только хитрый граф обставил все так, что Загорский остался ни с чем.

Теперь мне понятны мотивы мести Дениса. Кате, что посадила. А мне, что, по его мнению, я занимаю его место.

Распрощавшись с Майером, пообещавшим в рекордные сроки выяснить, кто намеревается заявить о банкротстве Дома Ямпольских, хотя в принципе мне это уже неинтересно, гляжу на притихшую Алину.

— Ты давно с Загорским работаешь?

— Полгода где-то, — отвечает, дернув плечом. — Жену его долго искала. Потом слежка. Потом…

— Фотографии ты присылала?

— Только снимала и передавала связному.

Связной, значит. Любопытно, кто же, все-таки. Ошибся ли я? И отчаянно хочется ошибиться.

— Имя связного?

— Он себя Вестасом величал, — хмыкает Алина. — Солидный мужик, а прозвище странное.

Значит, не ошибся. Жаль. И разочарование скребет затылок. Снова входящее сообщение. Плаха. «Промзона». Значит, Катю везут к Загорскому. Снова набираю Майера.

— Йохан, мне нужны лучшие твои люди, — и плевать, что он отсиживает свою задницу в Берлинском офисе. Он найдет лучших даже здесь.

— Когда? — сразу напрягается. И я слышу, как он параллельно отдает приказы, собирая команду.

— Вчера, Йохан.

Диктую ему координаты места встречи с Загорским и номер Плахи для ориентировки.

— Йохан, — предупреждаю сипло, с трудом вырывая слова у сжимающего горло страха, — там моя жена…

Больше говорить не могу, будто удавку на шее затянули. Никогда раньше не знал, каково это. Теперь прочувствовал. Хотя предполагал же, что так и будет. Но не думал, что будет так страшно.

Перепрыгивая через ступеньки, несусь вниз. На бегу звоню Карине. Только чтобы услышать, что у них все хорошо. Только, чтобы подтвердить известное: дочь в безопасности. И когда в трубке слышится Машкин смех – удавка ослабевает, давая глотнуть воздуха, чтобы сдавить с новой силой. До хрипа в легких и пульса в висках. Еще ничего не закончено.

Лелик перехватывает на полпути, что-то спрашивает. Отмахиваюсь. Потом. Все потом. Сейчас нужно вытягивать Катю.

Завожу мотоцикл и рву с места. До места встречи всего пятнадцать минут. Но я выжимаю скорость до предела, заставляя стрелку трепыхаться на предельных цифрах. Мимо несутся машины, пешеходы шарахаются в стороны, когда я вылетаю на тротуары. Визг мешается со свистом ветра в ушах. А впереди серой лентой разворачивается шоссе: к промзоне, к Кате и ублюдку, которому жить осталось совсем ничего. И пальцы сжимаются на руле, и рев мотора разрывает мертвую тишину заброшенного завода. У старых железных ворот торможу.

Телефон оживает едва я глушу мотор. Пальцы дрожат, и в затылке неистовствует боль. И голос в трубке эхом отдается в висках.

— Ты как раз вовремя, — посмеивается Загорский. — Проходи, Самурай, не стесняйся. Седьмой цех. Зрители уже собрались.

Седьмой цех обнаруживается глубоко на территории: на массивных черных воротах белой краской выведена цифра семь, не спутаешь. Останавливаюсь, переводя дух, и на старой бочке у цеха оставляю мобильный телефон с включенным GPS – Майер с Плахой очень любят подобные штуки. Пусть ищет. Главное, чтобы успел.

Вдох. Выдох. Толкаю железную дверь, спрятанную внутри ворот. Та открывается легко. Дневной свет на короткий момент заливает темное нутро цеха, выхватывает ряды стульев и ринг в самом центре. Дверь лязгает за спиной, перезвон цепи и скрежет замка. Меня обыскивают: забирают второй телефон, документы, даже часы с запястья, — а потом резко толкают в спину – шагай. Дергаю плечом, но не двигаюсь с места. Ненавижу бесцеремонность. И ярость покалывает кончики пальцев. Сжимаю кулак. Сзади щелкает затвор. Усмехаюсь, делая шаг внутрь темноты. И прошлое напоминает о себе шквалом аплодисментов, звучащих в ушах, улюлюканьем и чередой лиц, скрытых полумасками. А затылок щекочет черное дуло автомата. Похоже, отпускать меня живым не намерены. Пусть. Главное, я заберу парочку жизней с собой. Это уж наверняка.

Останавливаюсь среди пустых стульев для зрителей. Они есть, но их немного. На самом первом ряду сидит Катя – я чувствую. А с ней мужик, по-хозяйски прижимающий ее к себе. И бешенство пульсирует в висках, перекрывает дыхание. Но в спину вновь толкают. И желание обезвредить мудака за спиной становится все острее. Одному Богу, если он, конечно, где-то есть, известно, каких усилий мне стоит сдерживаться.

— Ну что же ты медлишь, Самурай, — голос Загорского эхом отражается от стен пустого цеха: тягучий, липкий. От мерзости во рту становится горько, сплевываю под ноги. Куртка сковывает движения, и я стягиваю ее, оставляя на пустом ряду стульев.

Еще несколько метров, и я останавливаюсь напротив вальяжно сидящего Загорского. Одной рукой он сжимает пистолет, а другой – плечи Кати. Она не смотрит на меня, только на свои пальцы, теребящие шнурок на рубашке.

— Катя, — зову тихо. Она вздрагивает, как от удара и резко вскидывает голову, смотрит внимательно и ясно. Выдыхаю. С ней все в порядке, ее не тронули. И не тронут. Здесь и сейчас я поставлю точку в этом спектакле.

— Вот он я, — перевожу взгляд на Загорского, наблюдающего за нами с кривой ухмылкой на лице. — Ты звал, я пришел. Один, как и обещал. Что еще ты хочешь, Денис? Бизнес? Он твой. Катя? Ее я не отдам.

— Ты в этом так уверен? — насмехается он. — Я уже дважды забрал ее у тебя из-под носа. Ты не заслужил ее, Ямпольский.

— Не заслужил, — легко соглашаюсь я, слегка поморщившись. Не люблю все эти задушевные разговоры. — Но я ведь не для праздных разговоров здесь, верно? Давай уже все решим раз и навсегда.

— Самоуверенный, — он поднимается, щелкает пальцами и над рингом вспыхивает яркий свет. — Никогда не понимал, что граф в тебе нашел. В предателе, сливающем информацию конкурентам. В наглеце, что ломал все его планы.

Да уж, не повезло графу однозначно. Катю спас, от которой он хотел избавиться. Сперва маленькую продал, и плевать ему было, что с ней будет. Потом Загорскому отдал. До сих пор не понимаю, за что он ее так ненавидел. Смотрел ему в глаза, наблюдал, как он подыхает, но так и не понял. А умирал он медленно и мучительно, как те ублюдки, что много лет назад резали маленькую Печеньку, украв у нее почку. Я нашел каждого, кто выжил спустя столько лет. И каждому воздал по делам его.

И графу, который прекрасно осознавал, кто и за что вынес ему смертный приговор. К тому же я еще и выжил там, где граф мечтал меня сгноить. Потому что выжить там, где я в итоге оказался – кроме как чудом и не назовешь. И это чудо сейчас сидит перепуганная насмерть и что-то тихо шепчет. Ничего, Катя, скоро все закончится, и ты поедешь к Машке. А я…как повезет.

— Ты мне бой задолжал, Самурай, — кривится Загорский. Изгибаю бровь, но ничего не спрашиваю. Тот сам ответит. И он не медлит. — Твой последний бой, на который ты так и не вышел. Ни ты, ни твой соперник.

Я должен был драться со Шведом. Но накануне боя нас увезли и передали Плахе. Усмехаюсь понимающе.

— На кого поставил, Денис? — спрашиваю, поднимаясь на ринг. Загорский не отвечает да мне и не нужен его ответ. Сам знаю, что живой я ему не нужен. Потому что выживи я – ему в этом мире место не сыщется.

А в противоположном углу ринга появляется тот, кто все это время притворялся другом. Тот, кто отдал мою женщину этому ублюдку.

— Ну здравствуй, Швед, — ухмыляюсь, всматриваясь в сосредоточенное лицо Василия.

— Виделись уже, Самурай.

Виделся я с другом, который мне жизнь спас на арене. А тебя, сукин ты сын, я знать не знаю. И не поморщусь, когда сломаю тебе шею, будь в этом уверен.

— Или тебя теперь Вестасом величать? Веста – Вестас. Остроумно, хоть и глупо. Не думал, что ты такой сентиментальный.

Василий морщится. Слепую тигрицу по кличке Веста, которую он убил на арене, спасая меня, мы нашли на одной из тренировок на полигоне, куда нас изредка вывозили из замка. Он был сильно привязан к ней: выкормил, наблюдал, как ее натаскивают убивать нас. И она рвала одного из нас в каждом новом бою. Пока не пришел мой черед стать ее противником.

— Поздно догадался, Самурай, — хмыкает Василий.

В этом он прав. Если бы не пожар – Катя осталась бы у Плахи, а я еще вчера поговорил бы с Алиной. Но Загорскому нужна была Катя. А достать ее у Плахи не было ни единого шанса. И как же вовремя случился пожар.

— Как там Плаха, Самурай? — спрашивает Василий, разминаясь. — Жаль будет, если умрет. Кома – она, знаешь, такая непредсказуемая. Говорят, необратимая бывает.

Склоняю голову на бок. Думает, поведусь на провокацию? Полагает, что изучил меня за эти годы? Мои повадки, привязанности, технику боя. Жаль разочаровывать.

— Я не буду с тобой драться, Швед.

Он замирает. Смотрит пристально. А я не спеша пересекаю ринг, останавливаюсь в полуметре. Он напряжен и дыхание сбилось. Боится? Это правильно.

— И убивать тебя не буду, хотя очень хочется. Я лишь хочу знать – почему? Почему ты предал меня, Василий?

— Предал? — ухмыляется Швед. — Это ты всех предал, Самурай. Меня, Плаху, бабу свою.

Дергаю плечом, ощущая колющий взгляд. Загорский изучает, выжидает. Пусть потешится перед смертью. Ему недолго осталось. Краем глаза улавливаю быстрое движение на переходах над цехом. Не люди – тени. Майер с Плахой успели все-таки.

— Я в таком дерьме оказался, что тебе и не снилось: мать больна, работы никакой. Да и меня тоже не было: ни документов, ни профессии, ни денег. Кто я был? Дом пришлось заложить. А потом мать умерла. И «добрые люди» денежки назад потребовали. Им мой дом и нахрен не сдался…

— И тут появился добрый волшебник Загорский, — перебиваю. — Обул, одел, обогрел и работу дал.

— Да, дал. И я не сдох только благодаря ему.

— И из великой благодарности ты решил предать друга. Забавно.

— Друга? Ты ничего не знаешь о дружбе, Самурай. Тебе на всех наплевать. Плаха работу из-за тебя потерял. Катька десять лет в бегах жила. А ты развлекался в своей Германии…

Дальше я не слушаю. Скучно. И противно, что я ничего не понял раньше. Отворачиваюсь. Делаю несколько шагов и слышу отчаянный Катин крик: «Корф!»

Шаг в сторону, назад и за спину противника. Захват. И хруст позвонков под ладонями. Удар сердца, и обмякшее тело некогда друга падает на ринг.

— Браво! — голос Загорского звенит в ушах. Свет слепит. — Хотя я ожидал большего зрелища. А тут…так банально.

Прикрываю глаза, надеясь, что не ошибся, и мужики все-таки успели. Загорский обходит ринг и сейчас стоит у меня за спиной. А Катя?

— Катя, — зову, прислушиваясь к шагам Загорского.

— Ай, — вскрикивает она по правую руку. Похоже, автоматчик держит ее.

— Что же с тобой делать, Самурай? — дуло пистолета упирается в затылок.

— Пуля в башке – это ведь так банально, не правда ли?

Слегка наклонить голову, лишь чуть-чуть. Открыть доступ Плахе. Вдох. Легкое касание пули, как ожог. Грохот выстрела у самого уха. Боль, обжигающая шею. Выдох. Катин крик рвет барабанные перепонки. Падаю на колени. На шее кровь. Мало. Оборачиваюсь. Загорский лежит, хрипя и зажимая хлещущую из шеи кровь. Свет меркнет. Отовсюду появляются люди. Рядом оказывается Катя. Щупает меня, что-то говорит – не разобрать, слишком шумно вокруг. Поднимаюсь, успокаивая Катю. Это всего лишь царапина. Она всхлипывает и жмется ко мне. Мы спускаемся с ринга. Я прижимаю ее к себе. И среди незнакомых людей различаю Лелика и Плаху. Последний выглядит паршиво, едва на ногах держится, но перехватив мой взгляд – улыбается.

— Егор? — удивляется Катя, когда мы ровняемся с мужиками. Переводит на меня взгляд. — Ты же сказал, он в коме?

Пожимаю плечами. По поводу комы приврал. Но я не мог сказать, что Плаха жив и бодрствует, пока не выяснил, кто устроил пожар. Теперь жизни друга ничто не угрожает. Как и всем нашим, впрочем.

Но вместо ответа прижимаюсь к Катиным губам.

Три месяца спустя.

Семь лет спустя.

Крис.