Часть первая. Тогда

Глава 1.

Декабрь.

— Алло…

— Мария Корф?

— Допустим, — морщусь от звонкого голоса в трубке.

— Дарья Майская, журнал «Звездная жизнь»…

— Я не даю интервью, — перебиваю, нажимая «отбой» и прячу телефон под подушку, пытаясь заснуть еще хоть ненадолго. Но тщетно. Хриплый голос Честера Беннигтона напоминает, что оставлять в покое меня в это утро явно не намерены.

— Мария Корф? — снова тот же вопрос.

Но я даже не пытаюсь соглашаться – просто отключаюсь. Сажусь на кровати, понимая, что заснуть в это сказочно солнечное утро я уже не смогу. На многочисленные телефонные звонки уже не отвечаю. Принимаю контрастный душ, смывая остатки сна, варю кофе под рвущий колонки аккомпанемент «Linkin Park». Подпеваю Честеру и старательно не обращаю внимания на разрывающийся на столе мобильный телефон. Что же этим акулам пера понадобилось спозаранку, что они не поленились раздобыть мой номер телефона? Неужто так рвутся поздравить меня с днем рождения? Фыркаю нелепости собственного предположения, подхватываю джезву и наливаю пахнущий корицей кофе в чашку. Усаживаюсь за стол, открываю ноутбук. В почте двадцать шесть непрочитанных писем и все с разного рода предложениями об интервью. Барабаню пальцами по столешнице, отпивая горьковатый кофе маленькими глотками. Любопытненько. А на дисплее тем временем высвечивается «Мама». Ночью они с папой меня поздравляли – угораздило же меня родиться в полночь, так родители не упускают возможности позвонить первыми секунда в секунду. По ним хоть часы сверяй — всегда точны, что куранты.

— Доброе утро, мамуль, — и невольно улыбаюсь, прикручивая звук, оставляя гитарное соло фоном.

— Очень на это надеюсь, — отвечает явно чем-то недовольная мама, что по утрам бывает крайне редко.

— Мам? — с осторожностью канатоходца в голосе.

— На свадьбу-то хоть пригласишь, раз уж не удосужилась поставить в известность об этом нас с отцом? И это скажи спасибо, что он не читает глянцевых журналов.

— На какую свадьбу? — ничего не понимая толком, уже стучу по клавишам. И не дремлющий поисковик тут же выдает кучу заголовков, сводящихся к одному: я выхожу замуж. Вот так новость, особенно для меня. Хороша же я невеста, что не в курсе собственной свадьбы. Зато теперь ясно, откуда такая активность с утра пораньше.

— Мамочка, неужели ты думаешь, я бы не рассказала тебе с папой? — в ответ молчание. — Я понятия не имею, с чего вдруг Федька дал такое интервью, — скотина, голову откручу его безмозглую. И злость колет пальцы. — Просто этот засранец не понимает слова «нет». Но я разберусь, мам. И папе говорит не стоит, ладно?

— Ладно, — соглашается мама и смягчается, — и не забудь, что мы ждем тебя к шести. Сегодня твой вечер.

— Я помню.

И распрощавшись с родительницей, набираю номер друга, подложившего мне свинью в виде грядущего торжества, о котором я ни сном, ни духом. Но его телефон отключен, а домашний молчит. Значит, отомстить решил за мой отказ? Натравил журналистов, растрезвонил всем, что мы якобы помолвлены – и теперь попробуй выкрутиться без проблем для отца, ибо он с отчимом Федьки – партнеры по бизнесу. А тот только и мечтает, как породниться с нами и будет весьма опечален, если я стану выкручиваться и все отрицать после публичного заявления его пасынка. А этот гаденыш наверняка веселится сейчас. Уф! И злость колючим комком ярости скручивается в животе, требует выхода. Залпом выпив уже остывший кофе, выхаживаю по кухне, соображая, что теперь делать. И мысль лишь одна: расцарапать Федьке его модельную морду. Но опускаться до банальной склоки – мерзко. И когда только успел, если мы расстались около полуночи и он еще заверял, что все понимает и подождет, пока я передумаю. Я передумывать не собиралась и ясно дала это понять, как и то, что наши отношения в таком ключе не имеют смысла. А он прямо от меня к журналистам поехал. Сволочь. Добавив громкости Беннингтону, взглядом натыкаюсь на разлапистую елку, ютящуюся в углу комнаты. Федька приволок вчера в подарок. Пересекаю комнату, распахиваю окно, ведомая сумасшедшей идеей. Морозный воздух пахнул в лицо. Вдох-выдох. Примеряюсь к елке: нет, в окно не пройдет, слишком большая. Не получается в окно – в дверь выбросим. Первым делом все вещи, что хоть как-то связывают меня с Федькой. А говорил же, что не будет давить и дружба – это тоже очень много. И упрямо не верил, что это единственное, что я могу ему предложить. Ну что ж, не захотел по-хорошему, будет ему по-моему. Если уж резать, то наверняка, чтобы даже пылинка не напоминала о существовании этого засранца в моей жизни. Все подарки умещаются в небольшой картонный коробок, который отправляется на помойку. У подъезда ненадолго останавливаюсь, вдыхая чудный свежий воздух, наслаждаясь, как мороз пощипывает щеки, и с улыбкой наблюдая, как охранник отваживает какого-то бомжа, который явно намерен пробраться в охраняемый двор. Но натыкается на отпор громилы Леши и шлепается в сугроб. Тряхнув волосами, в которые уже насыпались снежинки, возвращаюсь в квартиру.

Осматриваю зеленое чудище. Такую выбрасывать жалко – близнецам она бы понравилась. Но злость на Федьку и его подлость отметает всякие сомнения.

— Чтоб ты пропал, скотина, – шиплю я, выволакивая елку из квартиры. А она оказывается тяжелой и колючей. Пальцы болят, ладони саднит, рукав на куртке и тот порвался, но я упрямо тяну ее по коридору. Через порог приходится пятиться, иначе никак не справиться. И идея с окном кажется не такой уж и опасной: ветки к стволу прижать и протолкнуть, а там просто караулить, чтобы никто не ходил. Да и не ходит здесь никто в такую рань, я надеюсь. К тому же второй этаж – не такая уж критическая высота. Размышляя, отступаю на лестничную клетку, как неожиданно врезаюсь во что-то мягкое. И это мягкое вдруг отзывается веселым:

— С Новым годом!

— Рановато для поздравлений, — бурчу в ответ, обернувшись, и оказываюсь нос к носу с высоким мужчиной в необъятном пуховике. — Извините, я тут… — и осекаюсь, признав в мужике давешнего бомжа, прорывавшегося через Лешу. Прорвался, значит.

— Уборку затеяли, – так же весело заканчивает он вместо меня. — Я вижу. Но мне кажется, елку выбрасывают после праздника, а не до.

Он улыбается во весь рот и нагло меня рассматривает. Я отвечаю ему тем же: высокий, в потрепанном тулупе грязно-серого цвета, лицо узкое, на голове шапка, натянутая на самые глаза, цвета которых не различить, как и подробных черт. Одежда потрепанная, джинсы в каких-то пятнах, но дорогие, как и ботинки, и кожаные перчатки. Нет, этот мужик явно не бомж, но одет весьма странно. А может журналист замаскированный? Что им стоит и адресок выпросить у щедрого на истории Федьки. Номер же раздобыли. А этот стоит спокойно, плечом подперев угол лифта, не торопится никуда, хотя запросто может пройти, да хотя бы в лифт. Но он не двигается с места даже после моей вежливой просьбы отойти, чтоб я могла пройти и не задеть его этим колючим чудищем. Сдуваю с лица упавшую прядь и перехватываю его веселый взгляд. И тут я соображаю, что все то время, что я тянула елку, скажем так, в пикантной позе, он стоял и наблюдал за мной. А от мысли, что завтра на всех первых полосах появится моя задница, становится смешно. Папа будет в гневе.

Фыркнув и все еще злясь на Федьку, приволокшего эту проклятую елку и устроившего мне «веселое» днерожденное утро, отворачиваюсь от весельчака и наклоняюсь за елью. Ну и пусть глазеет, черт с ним. И плевать, что будет завтра. Сегодня нужно еще разобраться с этим гаденышем, решившим, что я стерплю его выходку. Дудки! Перехватив широкий ствол, тяну на себя дерево. Но рука соскальзывает, ободрав ладонь. Шиплю от боли, выпустив дерево.

И неожиданно передо мной оказывается смуглое и интересное лицо, с примесью чего-то азиатского: высокие скулы, раскосые глаза, рыжие, что золото. Привлекательное, запоминающееся лицо. А весельчак тем временем берет мою ладонь, рассматривает. И пахнет от него вкусно: ветром и дорогим парфюмом, а еще чуть бензином и костром.

— До свадьбы заживет, – улыбается.

— Это предложение? – изгибаю бровь, не вынимая руки. Ладонь у него шершавая и горячая. — Или на ведьмах нынче не женятся? — язвлю, вспомнив один из заголовков злосчастного интервью Федьки, окольцевавшем ведьмочку в лице меня: укротил, приручил и в постель уложил.

А весельчак сдувает с моего лба непослушную прядку, но не отвечает. Переводит взгляд на елку, макушкой спрятавшуюся в коридоре квартиры.

— А елка, стало быть, вместо метлы?

— На шабаш опаздываю, – огрызаюсь. А он неожиданно смеется. Тихо, но заразительно, вызывая на моем лице легкую улыбку.

— Хорошо хоть не в окно, — усмехается, даже не подозревая, что меня все еще манит эта чудная идея. А если мне под окошко еще Федьку поставить – настроение враз поднимется. На крайний случай и этот весельчак сойдет. — И где же собираются такие прекрасные ведьмочки? – посмеиваясь, интересуется он.

— Показать? — предлагаю, глядя с вызовом.

— С удовольствием, — легко соглашается он. — Но сперва я помогу.

— Послушайте, – стараясь быть спокойной, говорю я, высвободив-таки свою руку из его, — что вам надо, а? Разве я просила вас о помощи? А вы тут стоите весь такой неотразимый, глазеете на мой зад, да еще и издеваетесь. Сенсации хотите? Из первых уст выяснить, какими способами окольцовывают ведьм? — чуть ли не по слогам выговариваю я, уперев руки в бока. — Не выйдет. Хотя нет, напишите, что я для этого засранца особое зельице припасла – пургенчиком называется. Вот как доберусь, сразу опробует любви моей неземной. Нет? Вам такое не нравится? А ничего другого я вам не скажу. Так что проваливайте!

Я выдыхаю, а весельчак, внимательно выслушав мою тираду, хмыкает и отвечает:

— Так ваше средство передвижения путь перегородило.

Нет, он откровенно издевается надо мной: елку ему переступить, как нечего делать, да и к лифту путь свободен.

— Да пожалуйста, – хмыкаю, перехватив елку.

А этот весельчак лишь слегка отступает к лифту, чтоб я его не задела. Вот и проваливай!

Когда я, в конце концов, выволакиваю эту громадину на улицу, я ненавижу весь мир. Кажется, во мне отовсюду торчат иголки – колет и болит даже лицо, ладонь кровит. Ну и как теперь с такой рукой ходить? Да еще как назло поранила левую руку. Ни писать, ни рисовать. А у меня вечером еще занятия.

Только на улице я вспоминаю, что не взяла ключи, а дверь осталась открытой. Дверь могла захлопнуться – я напрочь забыла, поставила ли замок на защелку. Как же я так?! Паника лихорадочно бьется в висках, добавляет адреналина в кровь, так что по ступенькам я взлетаю, не дождавшись лифта. И словно напарываюсь на преграду.

На ступеньках сидит тот самый весельчак, о котором я успешно забыла, едва тот исчез из поля зрения. Дверь же моей квартиры прикрыта, а в щели лежит еловая ветка – и когда только отломалась?

Я недоуменно смотрю на незнакомца, а тот пожимает плечами в необъятном тулупе и в своей, сложившейся за наше короткое знакомство, веселой манере произносит:

— Я подумал, что ты могла не прихватить с собой ключи.

И под мои возмущения — а когда это мы, собственно, на «ты» перешли?! — спокойно встает и уходит вверх по лестнице. А через пару мгновений выше этажом звякают ключи, и хлопает дверь. Сосед? Вот дура. Хотя соседство еще не делает его самым лучшим мужчиной на свете и даже не исключает, что он журналист. И даже если так, то ко мне он уж точно не имеет никакого отношения, иначе так просто не ушел бы.

— Чтоб тебя… – отмахиваюсь я и возвращаюсь в квартиру.

Только приняв душ и сварив кофе, я неожиданно вспоминаю наше столкновение: представляю себя, пятящуюся задом, и вообще всю картину со стороны, и смеюсь. Злость как рукой снимает. И настроение, пожалуй, повышается на пару градусов.

Так странно, но весельчак занимает все мои мысли, пока я обрабатываю рану на ладони. И пока выметаю из квартиры хвою, и принимаю звонки от подружек и знакомых с поздравлениями. И пока разговариваю с папой и выдумываю тысячу причин, чтобы не ехать на праздничный ужин; и пока объясняю ученице, что не могу сегодня проводить с ней урок, держать в руке кисти оказалось ужасно больно. Перед глазами то и дело его смуглое лицо с рыжими веселыми глазами. Впрочем, он весь сплошное веселье – от макушки до пяток. И до чертиков раздражал с самой первой минуты.

Под аккомпанемент мыслей о соседе, я не замечаю, как переделываю кучу дел и забываю об утренней выходке Федьки. И нападки журналистов слегка поутихли. Не замечаю, как время неумолимо приближается к вечеру и семейному ужину. При мысли, что ужин как обычно превратится в целое торжество с подарками и толпой самых непонятных личностей, хочется сбежать, чтобы никто не нашел. Я даже в прошлом году предложила побег Федьке, так он потом со мной неделю не разговаривал — твердил, что я не ценю своей семьи. Вздохнув, натягиваю маленькое черное платье, взлохмачиваю волосы — те незамедлительно черными волнами рассыпаются по плечам — и отворачиваюсь от собственного отражения. А может не ехать никуда? Папа поймет, да и мама. Выговорит, конечно, что мы редко видимся, но обижаться не станет. А с другой стороны, наверняка и Федька явится – хороший шанс расставить все точки над «и» прилюдно, раз уж он так возлюбил выставлять жизнь напоказ. У меня уже даже пара мыслишек закралась, как это сделать почувствительнее, чтобы больше не повадно было. Да и этот вечер единственный, когда мы собираемся с родителями вместе с тех пор, как я живу отдельно.

И когда я почти уговорила себя выйти из квартиры и сесть в подъехавшее такси, в кармане пальто обнаруживаю приглашение для двоих на юбилей веревочного парка «Небо», открытого год назад братом моего старого приятеля Ваньки Зубина. Похоже, сама судьба сегодня не благоволит семейному торжеству. И сумасшедшая идея рождается спонтанно. Похоже, других моя головушка просто не признает. Наспех переодеваюсь в джинсы и водолазку, ноги всовываю в высокие ботинки на меху, сверху натягиваю куртку, волосы прячу под капюшон и в считанные секунды поднимаюсь на третий этаж. На лестничной клетке всего две квартиры и обе съемные. Звоню в обе. В одной трель звонка эхом разлетается по явно пустому помещению. А вот во второй рычит замок и дверь открывает взъерошенный хозяин. Узнать в нем утреннего бомжа-весельчака практически невозможно: торс, перевитый мышцами, кулон на шее, короткие волосы смоляного цвета, сердитый прищур рыжих глаз. Только по ним и опознаю.

— Привет, — выдыхаю дрогнувшим голосом, все еще впечатленная разительными переменами в моем соседе: от весельчака до раздраженного и взъерошенного мужика, явно не желающего кого-то видеть. Вот только мне двери он открыл. Почему?

— Виделись уже, — хмуро. Руки на груди скрестил, плечом косяк подпер – да что же у него за манера такая приваливаться к чему-нибудь? И ждет.

— Я извиниться хотела за утро. Вела себя, как дура.

— Скорее, как ведьмочка, — усмехается.

В ответ лишь пожимаю плечами.

— Ладно, проехали. Запомню, что утро – не твое время суток, — и глаза прикрывает, будто устал. Вообще видок у него оставляет желать лучшего. Мумии и те покраше будут. Я успеваю пожалеть, что приперлась к нему. Очевидно же, что сейчас неподходящий момент для разговоров и уж тем более для того, что я намерена ему предложить. Еще не поздно попрощаться и уйти. Ага, а потом снова нацепить ненавистное платье и целый вечер изнывать от тоски. Нет уж, попытка — не пытка.

— А зачем запоминать? — вдруг цепляюсь за его последние слова, чтобы хоть как-то поддержать разговор и осторожно добраться до цели моего визита.

— На случай, когда пойдешь со мной на свидание, — говорит так легко, словно я уже согласилась. И в голосе такая уверенность, будто он и мысли не допускает, что я откажу.

— А что, утром за дверь выставишь? — спиной опершись на перила, прячу руки в карман, нашариваю пригласительный.

Он поворачивает голову, смотрит пристально, как будто одним взглядом раздевает. И улыбается краешком губ, а в его рыжих глазах вспыхивает озорство. И сразу становится похожим на того парня, с кем я столкнулась утром. Только вот сейчас он не раздражал, а притягивал, как магнит иголку.

— Зачем за дверь? Я знаю занятие поинтересней. Утро пролетает незаметно.

И вроде ничего такого не сказал, но я ощущаю, как щеки краснеют от его тихого, с хрипотцой голоса. Откуда что взялось? И дрожь холодит кожу – того и гляди в действительности до стриптиза дойдем. Хотя надо признаться, что увидеть его голым я бы не отказалась. И сосед уже наверняка представил нечто подобное относительно меня. Усмехаюсь. Вот уж не ожидала от самой себя. Еще немного и я буду готова отдаться ему, даже не спросив имени. Да что же это? Дергаю плечом и выуживаю из кармана пригласительный.

— Тогда пошли, — и протягиваю ему пеструю бумажку. — На свидание.

Он смаргивает, смотрит на мою ладонь, потом на пригласительный. И не верит. На что угодно поспорю, но с ним такое точно впервые. И наваждение прилюдного стриптиза спадает. А вот с остальным сложнее: адреналин пенит кровь, мешает мыслить здраво. И впервые за несколько последних лет меня это только подстегивает.

— Да ладно? Серьезно на свидание зовешь?

Киваю.

— А если я женат и у меня пятеро детей? — хитро щурится.

— И что? Я же не в ЗАГС тебя зову. Мне твой штамп в паспорте до лампочки.

— А имя? — не отстает и ответа не дает.

Имя? Захочет – назовет, а нет – я и так найду массу слов, как его величать.

— Такси уже ждет, — поторапливаю его с решением. И искорки веселья в его глазах пускаются в пляс.

Он кивает и исчезает в квартире, оставляя дверь открытой, как приглашение. А я прислушиваюсь к себе: сердце аритмичным эхом отзывается в висках, выстукивая по венам давно забытое чувство драйва. Давненько я не делала глупостей. С Федькой совсем забыла, какая я на самом деле: бесшабашная, живущая на острие свободы.

Сосед появляется через пять минут, полностью одетый. И я все-таки присвистываю от метаморфозы, из утреннего бомжа превратившего его в сексуального, стильно одетого молодого мужчину. Он лишь усмехается моей реакции, запирая дверь, прячет ключи в карман и, не вызывая лифт, сбегает по ступенькам. Я тороплюсь следом, гадая, чем обернется моя сегодняшняя глупость. Как пить дать – ничем хорошим, с моей-то везучестью на мужиков.

Глава 2.

2. Декабрь.

Папа звонит, когда мы уже подъезжаем к зданию веревочного парка.

— Неужели моя мышь, наконец, решила оторваться вместо скучного семейного торжества? — в его голосе лишь тепло и нежность.

— Так получилось, — только и отвечаю, косясь на задумчивого соседа. За время нашей поездки он не проронил ни слова, а я сто раз умудрилась пожалеть, что затеяла все это. Но отступать некуда.

— И как я понимаю, твои друзья не в курсе?

— Правильно понимаешь, папуль, — на этих словах сосед оборачивается, смотрит задумчиво, будто трудную задачку решает.

— И новость о грядущей свадьбе сильно преувеличена, — продолжает весело.

— Угу, — улыбаюсь во весь рот, не удивляясь, что папа в курсе событий. Даже не читая глянца и не смотря выпуски новостей – он всегда все знает. И как только ему удается? Когда-то я у него спросила, а он лишь щелкнул меня по носу: «Работа у меня такая».

— Я надеюсь, он стоит того.

Кто? Сосед, имени которого я даже не знаю? Наверное, я слишком пристально уставилась на него, потому что он вдруг подмигивает мне и тихо смеется. Ну-ну. И не сводя с него лукавого взгляда, выдыхаю в трубку:

— Быть может, я даже замуж за него пойду.

Сосед давится собственным смехом.

— Тогда обязательно дай ему мой номер, — посерьезнев, почти приказывает отец. Я напрягаюсь.

— Это еще зачем? — зная папу, тому ничего не стоит устроить проверку моему новоявленному жениху. Он уже стольких парней от меня отвадил, что засранец Федька уже давно побил все рекорды и не свинтил от меня в первую же неделю. Впрочем, надо признаться честно – ему папа никаких проверок не устраивал, словно не ощущал в нем опасности или просто не видел в нем моего бойфренда на постоянной основе. Да и вообще бойфренда – мы и целовались то пару раз и ни один из них меня не впечатлил. А может, наоборот, мысленно его и прочит мне в мужья. Папина логика – сплошные дебри.

— Полагаю, ему понадобится союзник, чтобы выдержать тебя дольше часа. А я – самый лучший.

— Предатель, — шиплю в ответ на отцовский смех.

— Я просто люблю тебя, мышь. Оторвись на всю катушку.

— Даже не сомневайся.

— Только, смотри, без фанатизма. Чтоб все целы и невредимы, ладушки?

— Все будет тип-топ, папуля.

Я выбираюсь из такси и попадаю в снежный вихрь. Смеюсь, запрокинув голову и раскинув руки, ловлю губами снежинки. Ветер взлохмачивает волосы, морозом лижет лишенную шарфа шею, обнимает лицо. И нет ничего волшебнее сыплющегося из небесной черноты снега.

А мой спутник замирает чуть впереди, спрятав руки в карманы, не забыв подпереть своим могучим плечом фонарный столб, и не выпускает из виду ни одно мое движение. И от его взгляда в низу живота мягким клубком поселяется тепло. Я улыбаюсь, шагаю к нему.

— Сколько тебе лет, Маруся? — вдруг спрашивает мой сосед, откуда-то прознав мое имя. Журналист все-таки? Хмурюсь. — Так сколько? — не отстает.

— Девятнадцать, — с вызовом. Нет, не журналист он. Во всяком случае, явись он по мою душу, знал бы мой возраст: Федька и о нем растрепал, — сегодня исполнилось, — добавляю тише.

— А мне тридцать пять, — отчего-то раздражаясь, говорит он. — Я старый, потрепанный жизнью мужик. Ты уверена, что хочешь этого?

Пожимаю плечами, не совсем вникая в суть его переменившегося настроения и идиотских вопросов. Причем здесь возраст? Это же просто развлечение. Что здесь такого? И вообще, вовсе он и не потрепанный. И вдруг становится любопытно, а каков он в постели. Странное желание попробовать его на вкус, коснуться его острых скул, пройтись губами по груди, слегка покусывая, обжигает. И щеки и без того румяные от морозного ветра, алеют еще больше. Как хорошо, что зима избавит от неловкости. И чтобы не выдать себя с головой, решительно киваю, беру его под руку и веду в стеклянные двери здания. И тут.

— Гроза?! — изумленно рокочет за спиной бас.

Мы оборачиваемся вдвоем, с ошеломлением уставившись на идущего нам навстречу здоровенного «лося» с густой рыжей шевелюрой и лыбящегося во все тридцать два. Один удар сердца, еще один и приходит узнавание: Ванька Зубин! И медвежьи объятия, сжавшие что тиски и сопровождающиеся ликующими не по-взрослому воплями.

— Пришла все-таки! Невероятно! Аааа! А хороша-то! Хороша!

Он ненадолго отлепляет меня от себя, рассматривает, не веря, что я – это я. Хохочет. А после снова стискивает в своих лапищах. Я пытаюсь вырваться, но это все равно что двигать гору: никаких шансов. Потому я смиренно дожидаюсь, когда же меня-таки поставят на землю. А Ванька теребит, обнимает, сдавливая до хруста в костях, и смеется радостно. И сколько бы сии обнимания продолжались – неведомо, если бы не ровный, но властный голос за спиной:

— Иван, хорош уже мою женщину лапать.

Зубин замирает каменным изваянием и смотрит поверх моего плеча. А я высвобождаюсь из его лапищ и оборачиваюсь к тому, кто назвал меня своей. Но кроме своего соседа никого не обнаруживаю. Перевожу взгляд на Ваньку, потом на соседа. Тот подмигивает мне, а Ванька вдруг широко улыбается и шагает к соседу. Они обмениваются рукопожатиями, как давние приятели. Ничего себе!

— Ты давно вернулся? — спрашивает Ванька и, не сдержавшись, все-таки обнимает моего соседа.

— Пару дней назад, — отвечает сосед, смотря на Зубина по-отечески тепло и похлопывая того по плечу.

— Сашка будет рад, — басит Ванька, — он же давно тебя ждет, у него же там, ааа, — разводит руками и достает из кармана мобильный, но сосед перехватывает его запястье.

— Не надо, Иван. Видишь, я сегодня на свидании, — и подмигивает мне. Ванька качает головой.

— На свидании? — словно не веря переспрашивает Ванька, уставившись на соседа. — А как же… — но осекается под посуровевшим взглядом соседа. Любопытненько. А Ванька встряхивает своими невозможными кудрями. — Мне же никто не поверит, — говорит он сокрушенно.

— А ты никому не признавайся, — подсказываю я.

— Но о тебе же все газеты пишут, — парирует Ванька.

Вздыхаю, чувствуя, как злость щекочет затылок. Ох и Федька, удружил. Но не успеваю и рта раскрыть.

— И что же там о тебе пишут, Маруся? — сведя брови, вкрадчиво интересуется мой безымянный сосед.

— Да врут наверняка, — вмешивается Ванька, сообразив, что ляпнул про газеты зря, учитывая, о чем там пишут и кем представился мой сосед. Веселый, однако, у меня день рождения.

— И все же, — не унимается сосед, сократив расстояние, и жестом собственника обнимает меня за талию. И жар волной прокатывается по телу, пульсом застревает в висках, опаляет лицо.

— Иди к черту, — шиплю ему в самое ухо и отступаю назад, но оказываюсь прижата к боку соседа. И дыхание сбивается от его дразнящего запаха, смешавшегося с морозом. Я закусываю губу и сжимаю кулаки. Черте что творится! Не хватало тут еще поплыть от малознакомого мужика. Вот уж тогда точно папа «порадуется» за дочурку.

— Ребят, идемте лучше внутрь, — встревает Ванька. — Там уже все заждались.

— Все? — в один голос с соседом.

Но Ванька лишь хитро улыбается и уверенно двигает к стеклянным дверям здания. А мой сосед не торопится отпускать меня, держит крепко и смотрит, улыбаясь чуть насмешливо, словно предлагает попробовать избавиться от него. Ну что ж, сам напросился.

Обманчиво-нежно скольжу ладонью по его спине снизу вверх, ерошу влажные от снега волосы. Он хмурится, и рука его каменеет на талии. А я двумя пальцами прокладываю дорожку от макушки к затылку, нащупывая нужные точки. Вдох. Надавить. Выдох. И пальцы тонут в пустоте, а шею обжигает горячее дыхание.

— Почти поймала, — и я слышу, как он улыбается.

— В следующий раз успею, — парирую в тон ему, — если не прекратишь меня лапать.

— Тогда я буду начеку, — смеется, но ослабляет хватку. Я шагаю вперед и, не оборачиваясь, вхожу в здание. Черт с ним, с соседом! Не съест же он меня, в самом деле. Пусть развлекается, а я буду получать удовольствие. В том числе и от его прикосновений. И губы сами растягиваются в улыбке. Глупо отрицать, что его руки меня будоражат и тело откликается ему, как родному. Щеки краснеют, и я прячу лицо в воротник куртки. Дура, что тут скажешь.

Чувствуя спиной пристальный взгляд, иду по коридору мимо раздевалок, где приходится снять верхнюю одежду. У дверей сталкиваюсь с соседом: куртку он снял, оставшись в черной футболке Хенли, темно-синих джинсах и специальных кроссовках, выданных уже здесь на ресепшене. Невольно смотрю в пол: я тоже в таких. Черные с ядовито-зелеными шнурками и в тон им самолетами на боках.

— Спецзаказ, — поясняет сосед, демонстрируя мне самолеты-копии моих. — Зуб с детства на самолетах помешан. А эти еще и светятся в темноте. Хотя, — чешет затылок, — до сих пор не въезжаю, на кой им светиться, если темноты в парке не бывает.

— Зато детишки наверняка в восторге, — подмечаю, пошевелив носками кроссовок.

— О да, — протягивает весело. — У моего приятеля племянниц не вытащишь отсюда. Мне иногда кажется, через пару месяцев они и семиметровки покорят.

И я улыбаюсь, живо представив себе своих сестер, которые тоже только и грезят этим парком: троллеями, подвесными мостами, канатными дорогами и прочей фигней. Удивляюсь, как они меня до сих пор сюда не затащили. А ведь пытались. Папа спас. Он у меня такой: сказал, как отрезал. Малявки его побаиваются и пока не осмелели, чтобы возражать или, упаси боги, ослушаться. Мама лишь посмеивается, наблюдая за ними. А я ловлю себя на мысли, что не хватает отцу парочки собственных карапузов.

— Я смотрю, ты в теме, — подмигивает сосед. И я невольно заражаюсь его весельем.

— У меня сестрицы те еще экстремалки, — принимаю его «подачу». — Для них самая настоящая катастрофа, когда мама отменяет им «пятницу по-самурайски». Это значит, никаких парков, трасс, роликов, велосипедов и картов.

Сосед хмыкает понимающе. И делится, как племянницы его друга первыми прошли самую сложную детскую трассу еще до открытия этого парка. Но это большой-большой секрет. И прикладывает указательный палец к губам, призывая меня молчать.

— Ты здесь уже бывал? — сымитировав запирание секрета под замок, спрашиваю.

— Ага. Шурик пару месяцев назад новую трассу открыл: точная копия нутра самолета. Еще не видел, — и в предвкушении потирает руки, будто у него глаза на ладонях.

— И давно ты с Зубиным-старшим знаком? — задаю вертевшийся на языке еще с улицы вопрос.

— Давно, — чуть призадумавшись. Пытается подсчитать, видимо, но отделывается лаконичным и неопределенным. Понимай, как хочешь. — Идем, — вдруг берет меня за руку и уводит в противоположную от входа в зал сторону.

— А…

— Увидишь, — перебивает на полуслове.

Фыркаю недовольно, но кто меня слушает, ведет вот за собой, переплетя пальцы. А ладонь у него горячая и сильная. Кожа шершавая, щекочет, рождая табун мурашек. Я смотрю, как переплетены наши пальцы: смуглые его с красивыми ухоженными ногтями и тонкие белые мои. Странное ощущение правильности поселяется внутри, что не хочется их расцеплять. И я позволяю себе рассмотреть своего соседа поближе, пока он отвлечен на дорогу; выискиваю новые, едва уловимые черты. Руку протяни, коснуться можно его острой скулы с белесым штрихом шрама; его темной щетины, совсем короткой и наверняка колкой, как и он сам; тонкой венки на виске, выстукивающей пульс, или попробовать разгладить паутинку морщинок у рыжих, что золото, глаз. Провести подушечкой пальца по горбинке на носу и ниже по изогнутым в полуулыбке губам, изучая. И жажда прикосновения нестерпима, что мне приходится сжать кулак и спрятать его в карман джинсов.

И тут же оказываюсь пойманной с поличным.

— Любопытной Марусе нос определенно не дорог, — и, щелкнув меня по кончику носа, вталкивает в распахнутую дверь.

Сгорая от стыда и глотая возмущения с намерением высказаться, когда мне дадут отдышаться, торопливо иду впереди, но сосед перехватывает мою ладонь, и я вдруг остро понимаю, что мне не хватало его руки эти считанные мгновения. Щеки пылают и наверняка уже красные, что помидор. Но деваться некуда. Короткий коридор, лестница, снова дверь, коридор и лестница, пролет за пролетом. Марш-бросок просто. Я успеваю запыхаться и заподозрить неладное: куда мы так высоко взбираемся? Где-то на задворках сознание ворочается липкий противный страх, но мягкий голос соседа не дает ему вылезти наружу. И я цепляюсь за него. Выдыхаю, когда мы останавливаемся у черной двери. И судя по тому, что соседушка мой никуда меня больше не тянет – мы достигли конечного пункта. Ура! Теперь можно и побушевать, а то распоясался мой безымянный сосед, спасу нет. И ничего, что я сама ему навязалась – терпеть его наглость я не намерена.

— Знаешь что, — начинаю, уперев руки в бока.

— Игорь, — снова бесцеремонно перебивает меня этот наглец.

— И? — надо же! Они соизволят именем обзавестись. А мне и без него неплохо: выбросить из головы проще. Хотя куда уж «проще», с такими-то внешними данными он мне покоя точно не даст. Как минимум во сне, а как максимум… И чувствуя, как щеки снова начинают гореть, запихиваю свою фантазию в самый дальний угол сознания. Разбушевалась она не на шутку с этим соседом, зараза. — С чего вдруг?

— Имя располагает партнера к доверию, Марусечка, — совершенно серьезно отвечает сосед Игорь. И не дав опомниться, выводит на площадку, притаившуюся за черной дверью. Но стоит мне шагнуть за порог, как я отшатываюсь назад. Бежать! И как можно быстрее!

Глава 3.

3. Декабрь.

Зажмуриться и дышать. Медленно, контролируя каждый вдох. Отвратительная слабость парализует мышцы, в животе растет и ширится здоровенный булыжник, а фантазия уже подкидывает «прекрасные» картинки будущей встречи с высотой. Ладони холодеют и дыхание сбивается. Паника холодным потом стекает по спине. Назад. Всего один шаг. Бежать. Но я не могу. Дрожь расползается по телу, судорогами выкручивает мышцы. Стискиваю зубы до скрежета, до боли сжимаю пальцы. И дышу. Ничего не случится. Под ногами твердая поверхность. Надо просто не смотреть вниз. Не смотреть вниз. Я открываю глаза с осторожностью канатоходца. И сталкиваюсь с внимательным лицом соседа. Он не весел. В прищуренных глазах тревога.

— Тебе плохо? — спрашивает, уверенными движениями ощупывая меня и сжав запястье. Пульс проверяет, что ли? И, похоже, ему не нравится услышанное. Качает головой. — Что с тобой, Маруся? — и беспокойство в голосе самое настоящее. Сглатываю.

— Все в порядке, — и натягиваю на лицо улыбку. Игорь не верит – сомнение читается в его янтарных глазах – но принимает мой ответ. И облегчение расслабляет мышцы. Все будет хорошо. Не хватало еще, чтобы он прознал о моем страхе. Никто не в курсе и ему незачем. Главное, пережить этот вечер и побыстрее убраться с этой верхотуры.

Но у моего соседа, похоже, совсем другие планы. Хотя в быстроте сокращения высоты его выбор потрясен. Причем настолько, что у меня краски схлынивают с лица. И мороз пробирает дрожью.

— Будет эффектно, — улыбается Игорь. И глаза его светятся диким огнем эйфории. И адреналин наверняка заглушает все доводы разума. Со мной такое бывало, только без высоты. С ней у нас особые отношения. Я избегаю ее, а она не раскрывает мне свои объятия. Но сегодня, кажется, придется нарушить наш негласный договор. — Поразишь своих друзей в самое сердце, — а сейчас в тоне насмешка. Она отвлекает от тревожных мыслей, дает короткую передышку.

— Каких друзей? — хрипло от страха.

— Тех, что сейчас наверняка не верят Ивану, что ты пришла.

И позволяет мне увидеть пеструю стаю девушек и парней, далеко внизу под всем этим веревочным безобразием. Я не подхожу к парапету, даже с места не двигаюсь, но в некоторых голосах узнаю тех, с кем встречаться не захотела бы даже под угрозой смерти. Что они здесь делают?

— А как же юбилей парка? — спрашиваю задумчиво, соображая, что Ванька меня обманул. Хитростью заманил на вечер встреч выпускников интерната, где я провела пять лет своей жизни. Зубин собрал всю нашу группу. Он-то всегда был душой компании, а я не дружила ни с кем, кроме него. К чему это все? Да еще именно сегодня?

— Я так и подумал, что ты не горишь желанием с ними встречаться, — голос Игоря выдергивает из оцепенения. — Я оказался прав, — с грустью. — Тогда предлагаю побег. Они не узнают, а вечер длинный.

— Дудки, — выдыхаю, сжав кулаки. — Эффектно, говоришь? — ощупывая снаряжение.

— И безопасно, — каким-то седьмым чувством почуяв, от чего я так напряжена, добавляет Игорь. Киваю. — Все будет хорошо. Я буду с тобой и не отпущу.

Я лишь киваю, уже мало что соображая. Все куда-то улетучивается, остается лишь безумный коктейль из любопытства, отчаяния и влечения. Невесть откуда взявшееся желание верить Игорю, кем бы он ни был. И полное отсутствие страха. Ни перед Игорем, точными движениями упаковывающим меня в специальное снаряжение, ощупывающим, затягивающим узлы. Ни перед теми, кто стоит внизу и уже не сводит глаз с нас. Ни перед высотой, которая вдруг поманила. Я не боюсь, слушая вполуха голос Игоря, ощущая его крепкие руки и как в тумане наблюдая, как он защелкивает карабины, сцепляя нас. Страха нет, даже когда мы стоим на краю площадки. Только предвкушение и сногсшибательное чувство близости, опаляющее шею горячим мужским дыханием.

И хриплый шепот:

— Не бойся, я с тобой…

И шаг в бездну. А потом внезапно разрушивший все преграды дикий, сковывающий тело страх. И дрожь, паника. И мой крик, сорвавшийся на хрип. Зажмуриться, сжаться. А потом пальцы в волосах, больно потянувшие назад, запрокидывая голову. И жаркий шепот в самое ухо:

— Смотри! Ну же!

Я распахиваю глаза, все это время крепко зажмуренные, и что-то сдвигается у меня внутри, закручивается, и сердце радостно рвется в груди. Я парю! И вокруг призрачной дымкой кружат звезды. И в этом золотистом вихре нет больше ничего, кроме сильных рук, обхватывающих меня за талию, хриплого смеха над головой и пьянящего ощущения невесомости.

Вот она — моя персональная свобода. Дурманящая, пахнущая безумием и мужчиной рядом. Захватывающая, которую хочется испытать снова и снова. Получить в свое безраздельное владение, поселить в одинокой душе и ни с кем не делиться, разве что с тем, кто ее подарил. Теперь я понимаю близняшек, сходящих с ума от этого места.

Я прихожу в себя уже на земле, вернее, еще на одной площадке, когда с меня снимают снаряжение. Я мечтательно улыбаюсь, задирая голову и всматриваясь в черты площадки, откуда мы упали. И дух захватывает – еще несколько секунд назад мы стояли там, наверху. А теперь мы покорили бездну. Я покорила высоту и собственный страх, даже не заметив, как мы съехали вниз. А в воздухе парка до сих пор кружат невесомые звезды.

Кто-то рядом восторженно присвистывает.

Наперебой восхищаются разные голоса:

— Офигеть! Вот это шоу!

— Какая красотища!

— Вот это полет, я понимаю! Фантастика!

— Высший пилотаж, Гроза! Ошалеть можно!

Я опускаю голову. Рыжие глаза смотрят внимательно и несколько настороженно.

— Кто ты? – осторожно спрашиваю я, зачарованно всматриваясь в его смуглое лицо.

— Познакомимся заново? – усмехается он. — Игорь, твой сосед.

— Ты волшебник, да? – не унимаюсь я. А еще очень хочется прикоснуться к нему. Узнать, каков он наощупь. Здесь, на земле. — А может, ты Бог? Властелин высоты?

— С днем рождения, Маруся, — вместо ответа и протягивает на ладони золотистую звездочку. Я касаюсь ее кончиками пальцев: мягкая и теплая, как широкая ладонь, что держит ее. Поднимаю взгляд на Игоря, широко улыбающегося. И поражаюсь тому, как он как-то в один миг становится похож на мальчишку. И это настолько неожиданно, что я не удерживаюсь и касаюсь его губ губами.

А он отстраняется, смерив меня насмешливым и немного удивленным взглядом. И я чувствую, как снова краснею. Дура, что я себе вообразила?! Это ж надо такое придумать – лезть с поцелуями к малознакомому мужику. Да что со мной такое, в самом деле? Становится невыносимо стыдно и желание сбежать отсюда поскорее зудит в ногах. Я оглядываюсь в поисках пути отхода: вокруг трассы, веревки, в двух шагах затаившийся соседушка, а за спиной – толпа из восторженных выпускников и ни единого способа уйти. Хотя за спиной Игоря дверь заветная виднеется. Да и с площадки можно сигануть – благо не высоко, ничего себе не переломаю. Я прикидываю примерное расстояние до земли с площадки, решив, что туда я доберусь быстрее, и делаю попытку выскользнуть из кольца сильных мужских рук. Но Игорь меня не отпускает, а, наоборот, прижимает к себе так, что становится трудно дышать. И его дикий запах забивается в нос. Скользит по горлу, оставляя привкус горечи; взбудораживает сердце, сбившееся с ритма. Я тихонько вздыхаю, обняв Игоря, и трусь щекой о его футболку.

И вдруг отчетливо понимаю, что Игорь, о котором я не знаю ровным счетом ничего — самый родной и близкий человек.

— Ну что, Маруся, все-таки побег? – спрашивает Игорь хрипло. Так, словно ему с трудом дается каждое слово. И запускает пальцы в мои кудри.

Я пожимаю плечами, зажмурившись от удовольствия. Кто бы мог подумать, что я, до скрежета зубов не переносящая прикосновений к своим волосам, буду чуть ли не мурлыкать от наслаждения, чувствуя, как Игорь пропускает локоны сквозь пальцы. И никуда не хочется идти, даже с места сдвинуться. Потому что это значит расставание. А разлучаться с Игорем я не хочу. Его хочу. И не просто так на одну ночь, а всего в безраздельное владение. И это открытие настолько поражает, что я затаиваюсь в его руках, прислушиваясь к себе и не понимая, как меня угораздило так вляпаться.

Двумя пальцами Игорь приподнимает мой подбородок и спрашивает мрачно:

— Ты уверена?

— Да, – тихо отвечаю я.

— Уверена, — не слыша меня напирает Игорь, стискивая все крепче, — что готова связаться с взрослым мужиком и в корне изменить свою жизнь? Я ведь не мальчик, Маруся, во все эти игры играть не буду: перекину через плечо и запру ото всех к чертям.

Не веря своим ушам, слегка отстраняюсь, всматриваюсь в совершенно серьезные и сейчас темные как орехи глаза.

— Охренеть не встать, — выдыхаю я, не сдерживая улыбки. — Во попала…

— Ты можешь остаться, — тихо, словно отличник на уроке, подсказывающий другу, забывшему правильный ответ, — а я уйду и…

— Я вот стою и думаю, а чего мы до сих пор тут отсвечиваем, а? У меня, между прочим, день рождения и…

Договорить Игорь мне не дает, в считанные секунды утягивает за собой. И снова коридор, мимо лифта, лестница вниз на подземную парковку. На мгновение мы замираем на месте. Игорь достает из кармана ключи, нажимает кнопочку и белая «Эскалада» подмигивает фарами. А еще через минуту он усаживает меня в салон своего «танка» и рвет с места, выруливая на проспект. И напряжение так и искрит между нами. Фонари и яркие витрины за окном смазываются в одно сплошное яркое пятно. Меня потряхивает от желания и тишины. Терпеть не могу тишину, чтоб ее.

— А у тебя на каждой парковке припрятана машинка? — разрывая гнетущее молчание.

Игорь качает головой и лишь сильнее сжимает руль. С чего это он так изменился в один момент: от весельчака до жуткого мрачного типа? Не нравится он мне таким. Совершенно.

— Не, ну вообще было бы неплохо. А что? Идешь такой из метро, зашел в магазин и не рассчитал, значит, сил, затарился по самое не хочу, а тут – бац – и танк на парковочке. Круто же!

Игорь фыркает.

— Машин у меня две, — заговаривает, не сводя взгляд с дороги. — Я когда уезжаю, оставляю их здесь, у Сани. Надежно и никому не мешает.

— Практично.

Пожимает плечами.

— А вторая такой же танк? — оглаживая кожаное нутро «Эскалады» интересуюсь я.

— Вторая? — и улыбается хитро. — Я дам тебе порулить, Марусечка, — вкрадчивое обещание. Изгибаю брови. — Тебе понравится.

— Я заинтригована, — и адреналин снова вспенивает кровь. — А когда? Мне прям не терпится, — я аж подпрыгиваю на сидении.

А Игорь тихо смеется. И от его смеха крышу сносит. Поймать бы его губами, попробовать, насладиться. И опьянеть от счастья: такого нереального и безбашенного, что становится страшно. Разве так бывает? Сумасшествие какое-то, но какое замечательное. И я осторожно касаюсь его скулы, поглаживаю щеку и большим пальцем по контуру губ, а Игорь напрягается, но улыбка становится шире и соблазнительней. Ох, мамочки…

— Маруся, — хрипло и почти не дыша. — Мы сейчас разобьемся нахрен, а у меня, знаешь ли, совсем другие планы.

Я резко отдергиваю руку, прячу между коленей и отворачиваюсь к окну, улыбаясь.

Когда мы добираемся до моей квартиры, сил уже нет никаких. Его близость сводит с ума, и я тороплюсь, но роняю ключи. Игорь бережно отодвигает меня в сторону, легко проворачивает ключ в замке и, втянув меня внутрь, прижимает к захлопнутой двери. Ключи звякают о порог. Игорь подхватывает меня под попу, приподнимает, я обвиваю его талию ногами, и прижимается к моим губам. Поцелуй обжигает страстью: дерзкий и нежный. Он целует медленно и мучительно, словно давая шанс одуматься и сбежать, но я не хочу никуда сбегать. Только прижаться ближе, провести пальцами по коротко остриженному затылку и прикусить его нижнюю губу. Тихий рык Игоря взрезает тишину, а его напор вырывает стон наслаждения. Никакой больше медлительности и осторожности. Не выпуская меня из рук и не переставая меня целовать: щеки, глаза, губы, шею, — хрипло спрашивает:

— Где спальня?

— Прямо, — такой же хриплый ответ.

Но на пороге спальни он вдруг останавливается, переводя дыхание. Его ореховые глаза горят неистовым желанием, и я понимаю, что разорвись сейчас у нас под ногами бомба – ничерта не изменится. Не поймет, потому что в голове у него только скручивающее до боли желание. Как у меня. Улыбаясь, я обнимаю его лицо, утыкаюсь лбом в его лоб.

— Игорь, — зову тихо, когда он ставит меня на пол.

— Ммм, — а сам медленно и сосредоточенно снимает с меня куртку, стягивает водолазку, потом джинсы и рвано выдыхает, когда я остаюсь перед ним в одном белье. Ладонями изучает каждый изгиб, щекочет живот и сжимает грудь, вырывая стон. И я невольно выгибаюсь навстречу его ласкам. Вцепляюсь в его плечи и только сейчас замечаю, что он до сих пор одет.

— И почему я уже голая, а ты – нет?

Хохотнув, Игорь быстро освобождается от одежды. И я не сдерживаю вздоха восхищения. Провожу ладошками по груди с мелкой росписью шрамов, широким плечам, наслаждаясь тем, как смуглая кожа Игоря покрывается мурашками от моих прикосновений. Подцепляю пальцем витую цепочку и странный медальон: серебряная кошка ложится на ладошку. Красивая и изящная на шее у такого мужчины – нечто невероятное. Откуда, интересно, у него такая красота?

— Обалдеть, — выдыхаю хрипло и теснее бедрами к нему прижимаюсь, остро ощущая его возбуждение.

— Маруся, — рычит Игорь. Подхватывает меня на руки и укладывает на кровать, сам нависает сверху. И я напрочь забываю и о кошке, и о своем удивлении.

Его губы обжигают, руки доводят до исступления нежными поглаживаниями. Он не спешит, изучает, но с каждым вдохом, с каждым моим стоном его касания становятся резче, пальцы сжимают и гладят, поцелуи залечивают укусы. Он напирает – я поддаюсь. Я позволяю ему все, и мне все нравится. В его руках я словно глина – лепи, что хочешь. И это сводит с ума, рвет в клочья все страхи. И я вся горю, мечусь под его ласками, требуя большего. И он понимает. Одним движением рвет кружево трусиков и резким толчком входит туда, где сейчас больше всего нужен. Резкая боль вырывает вскрик, и я закусываю губу, а по вискам скатываются слезы.

— Твою мать, Маруся, — со злостью и бессилием. Игорь замирает, вглядываясь в мое лицо. А у меня нет сил что-то говорить, нет ни единого желания, кроме него и его близости.

Как завороженная, смотрю на маленькую кошку, и обвиваю Игоря руками и ногами, притягивая ближе, прихватываю зубами его нижнюю губу. И чувствую, как внутри все пульсирует и пылает, требуя его движений там, где горячо. И плевать, что больно – стерплю. Главное, чтобы он не останавливался.

— Остановишься – убью, — с дрожью и неистребимым упрямством, не сводя глаз с поблескивающей кошки.

— Маруся, — не то вздох, не то стон. А я смотрю в его ореховые глаза, сияющие такой неподдельной нежностью, что перехватывает дыхание. — Маруся, красотулечка моя, — и его губы сминают мои.

Он двигается медленно, и целует шею, языком играет с набухшими сосками. Не дает передышки, распаляет, пока я не начинаю двигаться с ним в такт. Ногтями впиваюсь ему в спину, прогибаюсь, впуская его как можно глубже. Резче, острее. И боль стирается растекающимся по венам пламенем. И я кричу от удовольствия, захлестнувшего – не выбраться. Игорь ловит мой крик губами и его накрывает следом.

— Охренеть… — отдышавшись, выдыхает мой замечательный соседушка.

— Не встать, — добавляю я, ощущая, как меня потряхивает отголосками наслаждения. Игорь весело фыркает и пытается подгрести меня к своему горячему боку, но я уворачиваюсь и пытаюсь подняться. Освежиться бы, да и жор проснулся нешуточный.

— Куда? — Игорь реагирует молниеносно, словно и не он секунду назад лежал разомлевший и довольный как сытый котяра, перехватывает меня за талию и укладывает на себя.

Все мои попытки вырваться из его загребущих рук проваливаются с треском. И тогда я, выдохнув, прикусываю его сосок. Ощутимо так, потому как в ответ слышу только отборные маты да еще столь витиеватые, что я аж заслушиваюсь. А потом роняю ему на грудь голову с неудержимым смехом. Но Игорь легко подтягивает меня выше и целует в смеющиеся губы. Его поцелуй нежен и невесом, как морской бриз. Но в удар сердца становится мучительно жарко и влажно там, где, казалось бы, не может быть еще горячее. И желание пульсирует внутри, вырывается тихим стоном.

— Игорь, — выдыхаю ему в губы, шалея от его запаха, вкуса и отзывчивости в самых нужных местах. От понимания, что причина его рваного дыхания, возбуждения и горящего взгляда – я.

— Маруся, — протяжно, уткнувшись носом в мою макушку. — Красотулечка моя сладкая.

Короткий выдох и я сижу на кровати, а Игорь командует уже с порога спальни:

— Ты – в душ, а я на кухню. А то ты с голодухи ненароком откусишь мне что-нибудь важное, как потом девушкам в глаза…

Он осекается от прилетевшей ему в торс подушки.

— Никаких девушек, котяра ты мартовский, — зло шиплю, остро чувствуя, как клокочет внутри что-то жгучее, ядовитое. Наблюдаю, как замирает Игорь, обжигая меня взглядом. — Только я. А то подвешу за яйца, нафиг.

В несколько шагов он пересекает комнату, наклоняется ко мне, одной рукой обняв затылок, слегка запрокинув голову, и выдыхает в самые губы:

— Только ты, красотулечка моя.

И накрывает мои губы своими: настойчиво, без намека на нежность, присваивая. И я отвечаю ему тем же: дерзко, прикусывая нижнюю губу и слизывая капельки крови. И сама себя не узнаю в этой дикой, раскрасневшейся от возбуждения женщине, вытворяющей такое, что всякие Камасутры и прочая хрень и рядом не стояли. Но с этим мужчиной я выпадаю из реальности, делая с ним все, что хочу. И он отвечает, разгоняя жидкий огонь по венам, заставляя стонать от нестерпимой муки и улетать на волнах наслаждения с его именем на губах.

А потом с улыбкой заглядываю в растревоженные, но лучащиеся радостью рыжие глаза и уверяю, что все замечательно и мне абсолютно, ни капельки не больно, а хорошо так, как никогда в жизни не было. И смеюсь, зарывшись лицом в широкую грудь, когда мой довольный котяра прижимает меня к себе. На слове «мой» я подвисаю. Повторяю мысленно, после — шепотом, катая на языке и балдея от невероятного кайфа, которое доставляет одно звучание этих простых трех букв. Ох, все-таки я рехнулась. Так вляпаться за один вечер.

— Спровоцировала, значит, — посмеиваясь, говорит Игорь, поглаживая меня по спине, попе, бедру, пока я вывожу круги на его груди и покрываюсь мурашками от невинной ласки, совершенно глупо улыбаясь.

— Угу. И мне совсем не стыдно. Я просто… — вздыхаю тихо, — очень сильно тебя хочу, даже сейчас. Я извращенка, да? — подняв голову.

— Ты самая замечательная, — широко улыбается Игорь и целует в кончик носа. — Но душ и ужин никто не отменял.

Глава 4.

4. Декабрь.

А еще никто не отменял институт и экзамен, который мне сдавать именно сегодня, в прекрасную солнечную субботу, когда не хочется ничего, только валяться в кроватке под теплым одеялом и глупо улыбаться, вспоминая прошедшую ночь. Блаженно так вспоминать, мысленно соглашаясь с подругами, что секс – это круто. Даже в самый первый раз. Хотя не дура же, понимаю, что чаще всего все не так: с болью и пятнами крови на простынях. Выходит, мне чертовски повезло. Боль хоть и была, но напрочь стерлась под нежными ласками соседушки. Прикрываю глаза, выгибаюсь, чуть поморщившись — все тело ноет, каждая мышца. Но внутри, где-то в солнечном сплетении тепло так, как будто расцвело персональное солнце. Вот бы не вставать так хотя бы до вечера.

Но будильник упрямо напоминает о неминуемом и заставляет покинуть свое роскошное убежище. Отключив будильник и зевая, плетусь в ванную и встаю под душ. Теплые капли расслабляют, и в голову просачивается крамольная мыслишка забить на все и позвонить папе: пусть решит все без меня. Но представив папину реакцию – он же моментально примчится выяснять, в чем дело, — я резко включаю холодную воду. Вскрикнув от обжигающе ледяных струй, стою до последнего, пока зубы не начинают выбивать чечетку. И только тогда выбираюсь из кабинки и растираю кожу до красна. Высушиваю волосы, заплетаю в свободную косу. Недолго думая надеваю черные чулки, красное кружевное белье, черную юбку-карандаш и красную блузку – надо соответствовать сегодняшнему экзамену, а заодно и понервировать кое-кого — и отправляюсь на поиски этого самого «кое-кого». У меня за прошедшие сутки накопилось к нему много вопросов. Ох, как много.

Низкий бархатистый голос приводит меня на кухню, на мою кухню, где кудесничает сногсшибательный мужчина с просто совершенным телом. Мужчина, на котором из одежды только фартук. Он, с деревянной лопаткой в руке, поет: «I've become so numb I can't feel you there…»[1], — двигает бедрами в такт ритму песни, а я не могу отвести взгляд от его широких плеч, загорелой спины и черной кошки, растянувшейся на левой лопатке. Кошки, кошки, сплошные кошки. Но как же это чертовски сексуально, аж в жар бросает. И тут он перехватывает сковороду, делает взмах, блинчик взлетает в воздух, переворачивается и приземляется точнехонько на сковороду. А на столе уже красуется горка тоненьких блинчиков, салат и еще одна сковорода с чем-то мясным.

— Обалдеть, — выдыхаю, понимая, что мой словарный запас за последние сутки изрядно сократился. А жар огненной лавой растекается по телу и раскаленным шаром наливается в животе, пульсирует.

— Доброе утро, Марусечка, — не отвлекаясь от плиты, улыбается Игорь. А я понимаю, что в эту минуту мне абсолютно наплевать на все, кроме этого мужчины и жгучего желания. И я забываю, что куда-то спешу, что так хотела что-то выяснять. К бесам. Босыми ногами шлепаю по прохладному паркету кухни, обнимаю Игоря со спины, скользнув руками под фартук. Пальчиками провожу по груди, касаюсь сосков. Игорь замирает и, кажется, перестает дышать. Он одним движением выключает плиту и резко разворачивается, прижав меня к себе. И я в полной мере ощущаю его возбуждение. А его пальцы уже сжимают мою грудь под блузкой. С губ слетает стон. Я выгибаюсь ему навстречу, накрываю его ладонь своей, сжимаю сильнее. Игорь усмехается и подчиняется, сдавливая грудь до легкого покалывания. Голова идет кругом. А его губы уже скользят по шее вдоль пульсирующей жилки, слегка покусывая. Другой рукой он гладит мою спину, ниже, блуждая вдоль пояса юбки.

— И куда же это ты вырядилась, красотулечка моя? — хрипло, обхватив губами мочку уха.

— У меня через два часа экзамен, — на выдохе, упершись ладонями в край стола за спиной.

— Экзамен? — изгибает бровь, окидывает оценивающим взглядом. — Да ты же сейчас выглядишь, как…

— Как кто? — в тон ему. Решил оскорбить? Дудки.

— Как девушка, с которой хочется содрать все это нахрен. Да при виде тебя в этом у всех мужиков будет так же, — и он прижимается теснее бедрами, давая в полной мере ощутить, как и что именно будет с мужиками. — Какой экзамен, Маруся? В этом? Ты в своем уме?

— Нет, конечно, — усмехаюсь. — Стояла я бы с тобой, будь я в трезвом уме, — с трудом сдерживая улыбку, видя, как хмурится мой замечательный соседушка. И подавшись к нему, обвиваю руками шею и шепчу в самое ухо, касаясь его губами: — Я бы затащила тебя обратно в спальню и пытала, — поцелуй за ухом, — пытала, — неосторожный укус чуть ниже, — пытала, — языком вдоль пульсирующей жилки.

— Маруся… — рваный выдох и стальные объятия, а следом – хруст рвущейся ткани.

— И ты порвал мой самый скромный наряд, — хрипло, запрокинув голову, подставляя себя ласкам Игоря. — Теперь мужской пол изрядно поредеет. Бедные-бедные мужчины.

На мгновение Игорь замирает, а потом взрывается неудержимым смехом. А я пользуюсь моментом и выбираюсь из его загребущих рук. Подцепив блинчик и, на ходу сложив его треугольничком, откусываю и замираю в дверях с блаженной улыбкой.

— Очуметь как вкусно, — протягиваю. — Да ты просто совершенство, а не мужчина.

А это совершенство уже не смеется, а смотрит на меня так, что сносит крышу. Я перестаю жевать, выдыхаю.

— И не надо на меня так смотреть, — слежу за его взглядом, скользнувшим по моей груди в красном кружеве лифчика. — Мы еще многое не прояснили.

— Как по мне я все предельно объяснил, — наступая, как хищник, говорит Игорь. — Ты никуда не пойдешь в этом, — чеканя каждое слово.

— В этом, конечно нет, — покладисто соглашаюсь, не сводя глаз с напряженного смуглого лица, на котором проскальзывает удовлетворение. — Я же не сумасшедшая, появляться на людях в порванной блузке, — и ловко стягиваю ее с себя, отправляю на пол.

Игорь шумно выдыхает, замерев. А я млею от его голодного взгляда: была бы я чем-то съестным, от меня бы уже и крошечки не осталось – слопал бы, котяра мой мартовский. И это будоражит, разгоняет жидкий огонь по венам, ворует дыхание. Но я так просто не сдаюсь.

— У меня, знаешь, на такой случай платье есть шикарное, — вжикаю молнией юбки, та с тихим шорохом соскальзывает по затянутым в черный шелк чулков ногам. Я легко переступаю через нее, не отпуская потяжелевший взгляд Игоря. И кажется, отвернись я сейчас – сорвется мой котяра с невидимого поводка. Или я. Сглатываю и ловлю понимающую улыбку моего соседушки. — Тебе понравится, — пячусь в коридор. Неторопливо, не разрывая зрительный контакт – а напряжение то растет, как и возбуждение. И чье бабахнет первым – не понять. И я с трудом сдерживаюсь, чтобы не рвануть навстречу тому, кто неспешно идет следом. Тому, кто лениво развязывает фартук на шее, потом на талии и отшвыривает в сторону с тихим рыком. Тому, чье тело словно высечено из камня: рельефное, твердое, мощное. И мне хочется прижаться к нему, изучить каждый миллиметр губами. Хочется оставить свои метки подобно той, что красуется в районе ключицы. Хочется впечатать его в себя, обуздать, присвоить, как он присваивал меня всю ночь. Показать, что он тоже – мой. Выдохнув, качаю головой. Ох, мамочки, что со мной делается-то?

— Но сначала я хочу знать, откуда ты знаешь мое имя? Это первое.

— И что ты водишь мотоцикл, — словно прочитав мои мысли, подсказывает Игорь.

— И что я вожу мотоцикл, — повторяю вслед за ним.

Игорь кивает и как-то незаметно оказывается совсем рядом, прижимает к стене всем своим горячим и тяжелым телом. Выдыхаю рвано. А он, упершись ладонями в стену над моими плечами, проводит носом по моей шее, щеке, виску, утыкается в волосы.

— Два месяца назад, — хрипло куда-то в макушку. А я вдыхаю аромат его, несомненно, дорогого парфюма, кофе и блинчиков, и ощущаю, как плыву. Еще немного и мне будет абсолютно неважен его ответ. Но я старательно тяну время, мучась от нехватки его кожи под моими пальцами; от тянущего, как карамель, желания, пульсирующего между бедер, которое может удовлетворить только он. Заполнить собой пустоту там, где все горит и жаждет только одного: его, такого мощного и нежного внутри, его движений, вспарывающих тело, его губ, кусающих и ласкающих. И, черт, как же невыносимо сдерживать себя, когда он так близко. Когда так хочется коснуться бархатистой кожи его плоти, провести подушечками пальцев до самого основания. И я закусываю губу, видя, как он подрагивает от моих прикосновений. Как на самой вершине проступает прозрачная капля. И краем сознания улавливаю сиплое: «Маруся…».

Заглядываю в его потемневшие глаза, горящие, горячие и, поддавшись странному порыву, указательным пальцем собираю крупную каплю его сока и медленно размазываю по своим губам. Игорь смотрит, как завороженный, и от его потрясенного взгляда подкашиваются ноги. А я облизываю губы, слегка прикрыв веки, смакуя чуть солоноватый, с горькой ноткой кофе, вкус. Его вкус. И понимаю, что мне хочется большего: опуститься на колени, вобрать его в себя, насладиться им самим. Но он держит крепко и смотрит так, что становится неловко от собственных желаний.

— Маруся, — легкое касание губ, — ты что делаешь? Что ты со мной делаешь?

— Что? — эхом.

— С ума сводишь.

— Это хорошо, — с улыбкой.

Игорь коротко смеется, а я ловлю его смех губами.

— Тогда позволь мне… я хочу…

И снова касаюсь его плоти. Он выдыхает, перехватив мое запястье.

— Нет, — жестко.

— Пожалуйста…научи меня…научи любить тебя…сейчас…я хочу.

— Сумасшедшая, — выдыхает, потянув за руку.

Но дойти до кровати не получается. Невыносимо терпеть и искать подходящее место, просить. Просто толкнуть его в плечи, прижать к стене, поцеловать и не позволить опомниться. Ощутить шелк его кожи, провести языком по всей длине. И потеряться во времени, когда, он, наконец, отпускает себя, позволяя мне сделать ему приятно так, как хочу я. Сперва неумело, но с каждым его стоном раскрепощаясь, ускоряя темп и замедляясь, лаская языком и целуя. Слушая его ласковые слова и собственное имя сорванным голосом, кайфовать и возбуждаться, доходить до предела и замирать на самой грани. А когда уже становится мучительно сладко в низу живота от желания, Игорь с рычанием опрокидывает меня на спину и резкими толчками вспарывает тело. Дикими поцелуями и укусами лишь разжигая еще больше, подталкивая за грань наслаждения, и срывается вместе со мной, уткнувшись лицом в мою шею.

— Значит, так, — подтянув меня на себя и запустив пятерню мне в волосы, заговаривает Игорь, когда мы смогли наконец нормально дышать и даже принять душ. По очереди, потому что вдвоем ничего толкового бы не вышло — стопроцентно. Правда, одеться этот наглый котяра мне не позволил. И теперь я, совершенно голая, слегка поерзав, устраиваюсь поудобнее на нем и прикрываю глаза, наслаждаясь его лаской. Он усмехается моей возне, а сам едва ли не мурчит от удовольствия. — Дело было два месяца назад. Машина у меня сломалась, и пришлось брать другую. А я, — я отчетливо ощущаю, как он морщится, — не люблю ездить в городе не на «Эскаладе», — еще бы, на таком танке не страшны самые длинные «пробки» и каверзные выбоины. — В общем, злой как черт. И тут такая красотулечка да еще на байке. Грех не влюбиться. Вторая с ней тоже ничего, — и замирает, ожидая моей реакции. А я пытаюсь вспомнить тот вечер два месяца назад. И ни-че-го. Так, стоп! Приподнимаю голову, заглядывая в лукавые рыжие глаза. Какая вторая? — Рыжуля такая, тоненькая, как кукла, — словно угадав мой вопрос, продолжает мой обнаглевший соседушка, которого хочется чем-нибудь стукнуть, аж руки чешутся. — Роза, кажется.

И как по мановению волшебной палочки в памяти кадрами мелькает тот вечер: ссора с отцом из-за учебы, его норовистый «сапсан» подо мной и трясущаяся от страха Розетта сзади. Ох, как она материлась всю дорогу. Подруга в тот вечер открылась мне с новой и крайне неожиданной стороны. А когда мы таки доехали (а по словам Розетты – долетели) до моего дома и моя подруга ступила на бренную землю – Розетта пропала, зависнув на каком-то мажоре, подпирающем лупоглазый «Hennessey Venom GT». Теперь «подвисла» я. Конкретно так. Не в силах воспринимать окружающий мир. От слова «совсем». Бесстыже желтый «лупоглазик» выглядел насмешкой среди серо-черных однотипных джипов и седанов. Моя мечта, неисполнимая, недосягаемая. И красивая до невозможности. Настолько, что пальцы закололо – так остро захотелось ощутить под руками оплетку руля, вжаться, слиться в единое целое с этим массивным «насекомым». И это желание настолько потрясло и разозлило, что я как можно быстрее ретировалась из двора, не запомнив владельца и совершенно забыв о подруге. Розетта пришла сама чуть позже, немного расстроенная, но воодушевленная и загадочная. Нашла, видать, новую жертву. Оная «жертва» еще долго стоял у капота желтого красавца, взглядом блуждая по окнам дома. А потом вдруг шутливо козырнул мне рукой и скрылся в подъезде. А утром лупоглазика во дворе уже не было. И больше свою мечту я не видела, а о владельце напрочь забыла. А теперь получается, что той «жертвой» был Игорь. И его вторая машина…тот самый желтый лупоглазик…я задыхаюсь от собственного предположения.

— Игорь? — привстаю, упершись ладонями в его грудь. Он смотрит…долго…затягивающе…и глаза его совсем пьяные. Ох, спасите-помогите. — Игорь? — тряхнув волосами, щелкаю у него перед носом. Он выдыхает рвано. И ровный взгляд, потемневший, тяжелый, но «протрезвевший». Вот и хорошо. — Ты хочешь сказать, что тогда…на желтой…желтом лупоглазике был ты?

Отточенный изгиб брови, легкая полуулыбка и едва уловимое недоумение.

— На чем? На лупоглазике? — я киваю, а его улыбка становится шире. Он едва сдерживается от смеха. — Это ты так о гиперкаре в тысячу лошадок?! Лупоглазик?!

Я снова киваю, хмурясь. Понимаю, что он откровенно смеется надо мной, но ничего не могу поделать. Лупоглазик он и есть лупоглазик, хоть сколько угодно в нем тысяч «лошадок». Красивый, мощный, обтекаемый. Мечта. Вздыхаю под тихий смех Игоря.

— Да ты никак втюрилась, красотулечка моя? — прижимает к себе. Дергаю плечом, хотя отрицать очевидное – глупо. Я давно и безнадежно влюблена в эту сказочную машинку. С того самого дня, как пару лет назад прокатилась во Франции, где я была по обмену опытом. Жаль, порулить не дали. И папа наотрез отказывался покупать мне такую. Без объяснения причин.

— Люблю красивые машины, — уклончиво.

— О, она не только красивая, не так ли? На треке бы на такой погонять, да?

И снова он меня удивляет. Заставляет сверлить его взглядом и требовать ответа. Впрочем, ответ является сам: трелью дверного звонка и долгим вызовом на мобильный. Розетта!

Телефон обнаруживается в ворохе одеяла на полу. Я злюсь, а Игорь весел и игрив. Не сводит с меня голодного взгляда, перевернувшись на бок и подперев рукой щеку. Словно я не девушка, а миска сметаны. И улыбается ехидно так, по-кошачьи. Скотина! И Розетта! Когда только спеться успели? Неужели она за одну короткую встречу выложила этому наглому котяре все обо мне? Как?!

Задыхаясь от злости, выдыхаю в трубку резкое и короткое: «Да!»

— Мари? — испугавшись, и оттого тихо звучит голос подруги в трубке. Ее сестрица Пашка сразу же выдала бы едкую фразу по поводу моего ора, а эта даже дышит едва.

— Я, Розетта, я. И я в гневе. Ты даже не представляешь, в каком.

А Игорь, откинувшись на подушки, приглушенно смеется. И я понимаю, что попала по-крупному. Что вот сейчас сдала себя…нас с потрохами, хотя не планировала совершенно кому-то рассказывать о бурно проведенной днерожденной ночи в компании подозрительно довольного соседа. Вот засада-то, а.

— Мари, ты что, не одна?

Какая проницательность, просто поразительно. Вздыхаю, старательно придумывая, как бы ответить. Без потерь, так сказать.

— Гроза, ты что, с Фредом?! — Розетта кричит так, что я отодвигаю трубку на безопасное расстояние. Сама при этом выуживаю из шкафа джинсы и свитер с высоким воротом. Под свитер – белая майка и простые хэбэшные трусы под джинсы. И все это под возмущенные возгласы Розетты в трубке, выводящую из себя трель дверного звонка и невозмутимость соседушки.

— Роза, хватит уже трезвонить в двери! — приходится переключиться на громкую связь. Одеваться с телефоном в руке чертовски неудобно. На Игоря предпочитаю не смотреть. — Я уже одеваюсь! И нет, я не забыла про экзамен. Да чтоб тебя, — это уже свитеру, в котором я умудряюсь запутаться. А Розетта продолжает выносить мне мозг на тему, что этот козел Фред (он же сволочь и придурок Федька) меня только использует. Что насрать (и откуда только нахваталась таких словечек наша тонкая душа?) ему на меня, ему бы поглубже в папином бизнесе увязнуть, чтобы…

Дальше дослушать мне не дают. Игорь одновременно делает сразу несколько вещей: отключает Розетту и стягивает с меня перекрученный напрочь свитер. А потом надевает его на меня, поправляя высокий воротник и чмокнув в кончик носа. И уже совершенно одетый сам. И когда только успел?

— Значит так, ты сейчас идешь на кухню и нормально завтракаешь. Кофе и блинчики на столе. А я тем временем иду к себе, принимаю душ, переодеваюсь и везу тебя в институт. Все ясно?

Киваю, как завороженная, с трудом подавив острое желание отдать честь. Ишь раскомандовался, грозный начальник.

— Ну и чего стоим? Дуй на кухню. Живо!

— Есть, товарищ генерал! — шутливо козыряю, не удержавшись. Но на пороге замираю. — Там за дверью Розетта, — предупреждаю.

— Прорвемся, — отмахивается Игорь. Как именно он намерен прорываться мимо фурии Розетты я предпочитаю не видеть. Впрочем, ошеломленное лицо подруги говорит само за себя: прорыв прошел без потерь. По крайней мере, со стороны моего веселого соседушки.

— Это…не…Фред, — не сводя загипнотизированного взгляда с входной двери, выдыхает Розетта.

— Определенно не он, — соглашаюсь с подругой, пряча улыбку в чашке кофе.

— А…кто? — она все-таки садится на стул и переводит на меня потрясенный взгляд. Кажется, даже ее медные волосы потускнели от пережитого, судя по ее выражению лица, шока.

Пожимаю плечом.

— Лупоглазик.

— Лупо…кто? — ее и без того большие глазищи превращаются в блюдца. А на лице – все тоже потрясение.

— Лупоглазик, — повторяю с улыбкой. И я вижу, как она начинает понимать, о ком речь. Понимает и восхищается. И вот уж наверняка не мной. Да что с ней такое? Как будто мужиков никогда не видела, ей-богу! Это меня злит, и аппетит пропадает, как и все веселье. Что такого в этом мужике, что даже моя Розетта реагирует на него так, словно я не переспала с ним, а луну с неба достала, как минимум?

— Мари, я в шоке, — отмирает, наконец, Розетта и нагло отпивает кофе из моей чашки. — Какой самец. Ммм, — и облизывается, как самая настоящая кошка. Рыжая и бесстыжая. Да что же меня на котов прям с утра тянет: все какие-то сравнения, аж жалко бедных четвероногих.

— Так все, хватит! — встаю резко, злясь еще больше. Сижу тут как послушная дура и дожидаюсь благородного соседа. Дудки ему! Сама доберусь, а то возомнит себе еще. А нечего! Подумаешь, переспали. Это еще не дает ему никакого права мне указывать. — Ты на машине?

Подруга кивает.

— Отлично. Тогда поехали.

Уже в салоне уютной «Daewoo Matiz» Розетта со смехом выдает:

— Ты молодец, подруга! Мужик что надо, — она поднимает верх большой палец. — Я очень за тебя рада. Надеюсь, тебе понравилось?

Я лишь фыркаю в ответ. Понравилось еще как. От мгновенно нахлынувших воспоминаний становится жарко. Подруга понимающе улыбается. Но едва мы выезжаем из двора, как телефон пиликает входящим сообщением:

«Поиграем в кошки-мышки? Не вопрос. Только ночью не жалуйся, сладкая».

И не нужно гадать, кто отправитель. Вот только хрен тебе, а не ночь, соседушка. Сегодня ты в пролете. И, улыбнувшись, собственной стойкости, утыкаюсь в окно, настраиваясь на предстоящий экзамен.

Глава 5.

5. Декабрь.

Театр абсурда – слишком литературное определение тому, что именуется экзаменом в стенах нашего "храма знаний". Вернее будет – психушка. А все так серьезно начиналось: первая пятерка студентов, дрожь коленей и нервное подрагивание пальцев при вытягивании билетов. И суровый голос Тимофея о положенных двадцати минутах на подготовку. Впрочем, мне не страшно. С тех пор, как нашего деловитого и крайне строгого препода ОПД, в расписании значащимся как «Основы предпринимательской деятельности», мне довелось повстречать на сходке стритрейсеров – уважения к нему прибавилось, а страх понизился на пару градусов, чего не скажешь о его предмете. Да и вообще вся затея учебы на экономическом факультете была идиотской, но папиной, а значит не подлежащей оспариванию. Приходилось мириться, пока мои любимые родители не родят наследника. А то к бизнесу у меня вот совершенно душа не лежит, как и к вопросам билета. В общем, не повезло сегодня Тимофею – придется ему лицезреть меня еще разок. Думать не хочется совершенно. Но только о билете. О другом вот думается прекрасно: в красках, с ощущениями прикосновений на коже, с толпой мурашек от внезапного возбуждения и улыбкой. Совершенно блаженной, не укрывшейся от проницательного Тимофея.

— Вишневская, я так полагаю, вы уже готовы отвечать, — краем глаза замечаю, как он мягко, совершенно по-кошачьи, подходит ближе (мой мозг сегодня определенно играет со мной злую шутку – всюду кошаки мерещатся) и прослеживает мой взгляд, — раз уж любуетесь местным пейзажем.

— Было бы чем, — на автомате огрызаюсь я и тут же прикусываю язык. Но смотреть на Тимофея никак нельзя. Убьет одним взглядом наверняка. А папу не хочется разочаровывать. К тому же Тимофей – скотина принципиальная, взяток не берет, только студентов измором. Его боятся и тихо ненавидят. Но рассказчик он великолепный, как и водила. А еще его считают геем почти все студентки факультета. Ну как же – такой красавчик (косая сажень в плечах, черные до плеч волосы, правильные черты лица, чувственные губы и большие глаза небесной синевы) и ни разу не повелся на коротенькую юбочку, откровенный вырез и недвусмысленные намеки. Впрочем, как поговаривают – он и на прямые предложения реагировал исключительно невозмутимым взглядом и очередной пересдачей горе-любовнице. Однако это никоим образом не помешало моей подруге Пашке безнадежно втрескаться в это непрошибаемое «чудо».

— Да уж, пейзаж, надо сказать, глубоко…урбанистический, — уныло протягивает Тимофей.

И в этот момент происходит сразу несколько вещей: сокурсники взрываются смехом, я во все глаза таращусь на широко улыбающегося Тимофея, у кого-то звонит мобильник, а в аудиторию входит совершенно невозмутимая Пашка. Под изумленным взглядом Тимофея, замершего со звонящим телефоном в руке (так вот, значит, у кого так рвет струны старый добрый «AC/DC»), легким шагом на высоченной шпильке она разит наповал всех парней аудитории. Да я сама в шоке и есть от чего! Модная короткая стрижка открывает смуглое личико с легким макияжем, в ушах – россыпь серебра в виде серег разной длины, а тонкая фигурка обтянута черным шелком платья. Глухое, с длинным рукавом, чуть выше коленей, оно – верх сексуальности, подчеркивая все достоинства Пашки, отчего-то так тщательно ею скрываемые под рваными джинсами и косухой. Ну и, конечно же, в довершении образа вышеупомянутые шпильки, выстукивающие «цок-цок» по паркету аудитории. И хард-рок ей шлейфом.

— Я сейчас умру, — выдыхает Пашка шепотом, чуть поморщившись, — эти шпильки меня доконают. А это тебе, — и ставит передо мной подарочный пакет. Не удерживаюсь, заглядываю внутрь и присвистываю.

В аудитории повисает тишина и в ней:

— Новак, я вам не мешаю? — саркастическая ухмылка, идеально изогнутая бровь и в который раз сброшенный вызов. Кто ж так упорно добивается внимания нашего Тимофея? Неужто очередная пассия? А еще я вдруг замечаю, что обычно уравновешенный до безобразия Тимофей – зол. И не просто так, а на…Пашку. Собственно, к ней и обращается. Да и смотрит исключительно на нее и в этом взгляде такая буря эмоций помимо злости. Усмехаюсь. Чудны дела твои, Господи!

— Абсолютно, — отмахивается Пашка. Тимофей щурится, кивает, словно принял какое-то важное решение и все-таки отвечает на звонок. А я возвращаюсь к своему подарку. Оживляются и любопытные сокурсники.

— Откуда? — только и спрашиваю, смотря на ключи от машины, лежащие сейчас на ладони. Я откуда-то точно знаю, от чьей машины эти ключи. Это, конечно, здорово, вот только ощущение, что со мной вот так расплатились за секс, отравляет кровь. И записка с коротким: «Спасибо» — лишь добавляет горечи.

— Один красавчик на желтой тачке передал, — пользуясь отсутствием Тимофея, громко отвечает Пашка. — Кстати, — и понизив голос до шепота, — его там девки облепили со всех сторон. Уведут.

— Где облепили?

— Так у входа в универ.

Я быстро вскакиваю с места, но тут же сажусь обратно, остановленная веселым взглядом вернувшегося Тимофея. А потом начинается действо, в стенах нашего чопорного универа не просто парадоксальное, а сумасшедшее. Следом за Тимофеем в аудиторию заваливается весь наш курс, еще минуту назад бьющийся в нервном припадке в коридоре, рассаживается по местам. Садится и Пашка и глаз не сводит с усевшегося на угол своего стола профессора. Руки на груди скрещивает, ноги – в лодыжках. А в глазах – черти пляшут. Вот так да. Кто же нашему Тимофею настроение так поднял? Отблагодарить бы звонившего, да неизвестен абонент, к сожалению.

— Итак, господа студенты, — гомон стихает, а напряжение повисает. И тишина, звенящая, ненавистная. А Тимофей как заправский актер мелодрам выдерживает паузу. Театрально. — В виду того, что я сегодня очень добрый, предлагаю следующий расклад. Староста ваш в две минуты собирает зачетки, и все, кто посещал лекции, получают твердую «четверку». Остальные приходят ко мне после Нового года. И без лишних эмоций, — пресекает попытки студентов порадоваться такой удаче. Староста наш: долговязый блондин Димка Столетов, со скоростью света собирает зачетки и бухает стопку перед Тимофеем. И пока тот осчастливливает подофигевших сокурсников, я спинным мозгом чую, что неспроста все это. Ну не бывает в жизни таких совпадений: телефонный звонок, Пашка, подарок, а потом вот это…действо. Но сложить все вместе никак не удается. И под смешливым взглядом синих глаз неуютно.

А Тимофей протягивает мне зачетку.

— С днем рождения, Вишневская, — с улыбкой. — И поторопитесь. Вас там ждут. А то ведь и правда уведут, как пить дать.

— А откуда вы…

— Иди, Мария, — отчего-то строго и на «ты», — а то я могу и передумать. И фиг ты мне экзамен сдашь, сечешь?

Киваю, отчетливо понимая, что этот может и все лето промурыжить. Из вредности. С Пашкой двигаем на выход. Но уже в дверях до нас доносится тихое:

— Поля, не уходи.

Оборачиваюсь на подругу. Та стоит с таким потрясенным видом, что мне становится страшно.

А потом:

— Маш, ты иди, а я…

Я лишь киваю, мягко улыбаясь. Все ясно с этими двумя. Гей? Ну-ну. Закрыв за собой дверь и дождавшись щелчка закрываемого замка, покидаю стены универа.

А на улице лопатый снег хлопьями кружит в воздухе, устилает белым ковром ступени универа, прячет под собой бесстыже-рыжее чудо, глядящее на меня осиными фарами. Лупоглазик. Грациозный. Манящий. Невероятно быстрый и абсолютно чуждый городу с его правилами.

И контрастом мужчина во всем черном: туфли, брюки, короткое распахнутое пальто с поднятым воротником и черная водолазка под ним. Сердце пропускает удар. Мужчина совершенно безмятежно улыбается, не сводя с меня янтарных глаз. Еще один пропущенный. А в идеальной, волосок к волоску прическе, запутываются снежинки. И так хочется зарыться пальцами в эти волосы, взъерошить, а потом нюхать ладонь, на которой обязательно останется его запах. Третий пропущенный. Похоже, я таки схожу с ума.

И закрадывается мысль, что может он и вовсе ничего такого не хотел показать своим подарком, чего я успела надумать. Сам же приехал. Улыбается вот. И от его улыбки как будто солнце распускается внутри. Вздыхаю, запрокинув голову в белоснежное небо. Снежинки кружатся в медленном танце, тают на щеках. И я понимаю, что нужно что-то делать с этим навязчивым желанием сбежать по ступеням в объятия стоящего у шикарной тачки роскошного мужчины, прижаться к нему, становясь единым целым. Нужно что-то делать, чтобы не чувствовать этой зависимости от того, кого я совершенно не знаю. Показать ему, что прошедшая ночь – всего лишь ночь. Что все мои слова остались там, на сбитых простынях в сумраке моей спальни. И что я не мечтаю провести с ним остаток жизни. Хотя, надо честно признаться, перспектива заманчивая. Ох и дура же ты, Маша, хоть и умная. Сжав в ладони ключи от красавца лупоглазика, опускаю голову.

Объект же моего пристального внимания и не менее пристальных мыслей отталкивается от капота и делает шаг в мою сторону. Ну что ж, соседушка, вновь напросился.

Останавливаюсь на расстоянии шага, прямой взгляд в сияющие глаза. И злость вдруг колет затылок от этой радости и довольной улыбки. Стереть бы это самодовольство с его наглой морды. И резкие слова дерут горло.

— А чего не бриллианты?

Отточенным движением Игорь изгибает бровь. Хочет пояснений – да пожалуйста.

— Красивые куклы любят побрякушки. Как и шлюхи. Впрочем, последние предпочитают хруст денежных купюр. А тут – машина. Странно.

Обхожу его, провожу ладонью по припорошенному снегом желтому капоту. Желание распахнуть дверцу и утопить в пол педаль газа жжет пятки. А тяжелый взгляд – спину.

— Меня ты в какую категорию засунул? Хотя, я, наверное, вне категорий, да? Озабоченная дура, с которой можно не только тупо поиграться в куклы, но и приятно провести время в…постели.

— Маруся, что за цирк? — тихо, выговаривая каждое слово едва ли не по слогам.

— Цирк? Да это ты тут цирк устроил! Думаешь, все можешь?

Ох, судя по его фырканью – именно так и думает. Вот же наглец!

— А знаешь, — резко обернувшись и заметив за его плечом вышедшего из здания Тимофея. А Пашка же где? – мелькает в голове. Но не мешает поддаться шальной идее, глупой и даже где-то совсем детской, ну и шут с ней. — Я тоже все могу. Вот возьму и подарю твою крутую тачку…да вон хоть ему.

Игорь оценивает Тимофея, идущего в нашу сторону, точно рентген, а потом фыркает, мгновенно расслабившись.

— Не возьмет.

— Это почему? — и действительно становится интересно, почему. Судя по Тимофею и его страсти к ночным гонкам, да и гонкам в принципе – такая машина как раз для него.

— Потому что желтая.

— Не аргумент, — качаю головой, забыв, что еще минуту назад злилась на Игоря. — Он сам ездит на желтом «Porsche», так что…

— Вот именно поэтому, — совершенно развеселился соседушка. С чего бы? Появляется смутное подозрение, что смеется он не просто так, а надо мной. А Игорь подходит совсем близко и доверительным шепотом, обжигая шею горячим дыханием: — Тимофей Аристархович считает, что машина, как любимая девушка – неповторима. И своей девочке он не изменяет. Как и я.

От его хриплого голоса становится жарко и ноги подкашиваются. Я прикрываю глаза, отрешаясь от реальности. Исчезают посторонние звуки. Остается только сбивчивое дыхание и аритмия сердца – его или моего не разобрать. Только невесомые касания, обжигающие даже сквозь одежду. Только его запах, кружащий голову, растапливающий желание. Только…

— Не, ну это уже ни в какие ворота! — насмешливый голос заставляет отпрянуть от Игоря, но он перехватывает меня за талию, прижимает к себе. — Иду себе мимо, а тут такое безобразие. Други, ау! Я с кем разговариваю?

А голос-то смутно-знакомый. Игорь тихо посмеивается.

— Ну и шел бы мимо, Тиша, — парирует мой соседушка. Тиша? Да не может быть! Пытаюсь выглянуть из-за могучего плеча Игоря, но тот не пускает, трется носом о мою макушку. И готова поспорить на что угодно – урчит от удовольствия. Вот же котяра мартовский. — Не видишь, я тут со своей девушкой целуюсь.

— То, что с девушкой – вижу. А что целуешься – увы. И кстати, ты мне кое-что обещал.

Игорь вздыхает обреченно, а потом запускает руку в карман своего пальто, а я нагло пользуюсь моментом и выныриваю из-под его руки. И офигеваю. Напротив стоит Тимофей Аристархович собственной персоной и улыбается во все свои тридцать два. Такой довольный, что хочется стукнуть его чем-нибудь.

— Ох, Маруся, — вздыхает Тимофей, — я бы тебя с удовольствием отбил у этого изверга, но сердце занято, увы.

А «изверг» легким движением метает в Тимофея ключами. Если бы не реакция профессора — ловит связку на лету — ходить ему с фингалом. Смеется. Психушка стопроцентная.

— Все-все, ваш Санта-Клаус отбывает на своей упряжке.

Я прыскаю со смеху, когда он откланивается, едва не шаркая ножкой. Разворачивается на пятках и вдруг замирает. Из дверей появляется Пашка в длинном белоснежном пальто, на ходу поправляет воротник, снежинки сыплются ей в лицо и она смешно морщит нос, а потом прячет его в широкий ярко-алый шарф.

— Охренеть… — выдыхаю, кажется, одновременно с неподвижным профессором.

Такой подругу я еще ни разу не видела. Такой я ее не узнаю. А она вдруг останавливается на середине лестницы и счастливо улыбается. И от ее улыбки меркнет все вокруг. И даже мое неистребимое упрямство куда-то девается. Хочется только одного: уехать, чтобы не мешать этим двоим, пожирающим друг друга глазами. Но Тимофей спохватывается первым, заводит свою желтую «упряжку» и, подобрав смеющуюся Пашку, исчезает за поворотом.

Игорь молчит и кажется растерянным. Тихо вздыхаю, вмиг приняв решение, о котором вполне могу и пожалеть. Притягиваю его за ворот пальто, касаюсь губ губами почти неуловимо и, не дав ему опомниться:

— Ну что, поехали? Покажу тебе одно классное место, — лукаво улыбаясь. — Как раз для Лупоглазика. А ты мне расскажешь, откуда знаешь Аристарховича. Поехали?

— А как же «кошки-мышки» и прочая хрень, что ты тут…

Прикладываю палец к его губам, заставляя молчать. Он прихватывает его губами.

— Считай, что ты меня поймал, — задумчиво.

В ответ лишь тихий смех.

Глава 6.

6. Декабрь.

О ссадине на руке вспоминаю, когда ладони ложатся на руль. С изумлением смотрю на руку, растопырив пальцы, и не могу понять, откуда пульсирующая боль. Память услужливо подсовывает картинки нашей встречи с Игорем в подъезде. А я успела забыть, что руку тогда расцарапала о елку. К тому же еще утром она вовсе не болела. Странно.

Игорь перехватывает мое запястье, рассматривает внимательно ссадину, хмурится, а потом мягко касается губами. Я вздрагиваю, пытаюсь выдернуть руку, но мне не дают, целуя нежно. И от его прикосновений будто сотнями иголочек по коже: и больно, и сладко. Прикрываю глаза, тихо вздохнув. До чего же приятно ощущать на коже его мягкие губы, теплое дыхание. И его всего так близко, что голова кругом идет. А еще на трек ехать. Нет, это невозможно. Он невозможный! Открываю глаза и встречаюсь с медовыми омутами. И в них – смесь нежности и страсти. К лешему трек! Успею еще Лупоглазика обкатать, раз уж он мой.

Игорь усмехается и выпускает мою ладонь. Выдыхаю, заводя машину и трогаясь с места.

А уже через час мы лежим на кровати в моей спальне. Игорь перебирает пальцами мои волосы, разметавшиеся по его груди, а я стараюсь не уснуть от его тихого хрипловатого голоса. Получается плохо, и я частично выпадаю из реальности, пока он нашептывает всякие глупости.

— Не вздумай спать, красотулечка, — шутливо щипает меня за бедро. — Сейчас я передохну немного, и мы продолжим.

— Как? — ахаю я, вмиг забыв о сне.

— Я тебе покажу, вот прямо сейчас, обязательно, — улыбается он и добавляет весело, поцеловав меня в макушку: — Сама напросилась.

Я и возразить не успеваю, как оказываюсь на спине. И Игорь снова меня целует: губы, висок, глаза, скулы и снова губы. Опускается ниже, слегка прикусывая кожу на шее, языком скользит вдоль голубой жилки. Его губы обжигают. Его язык ласкает, а легкие укусы клеймят. И я притягиваю его к себе ближе, оставляя на его смуглой коже свою метку. Он выдыхает рыком и подставляет шею моим губам, зубам. Взгляд затуманенный, тело напряжено. Еще один рваный выдох и на меня обрушиваются дикие, торопливые поцелуи. Я мечусь под ним, выгибаюсь, моля, требуя и угрожая. И он, наконец, поддается, погружается в меня и уже не останавливается. Сильнее, быстрее. Не прекращая тискать, целовать. И я перестаю соображать, потому что не остается ничего, кроме него внутри меня, его сводящих с ума губ и янтарных глаз, утягивающих за собой в бездну невиданного наслаждения. И утянули. Да так, что я долго не могу опомниться, словно меня вышибли за пределы реальности. А потом все повторяется снова и снова. И лишь когда за окном опускаются сизые сумерки, окутав комнату полумраком, Игорь спрашивает едва слышно:

— Я посплю немного, ладно?

Приятную истому ветром сдувает от такой наглости. Вот же ж соседушка! Мне, значит, поспать не дал, а сам задрыхнуть решил? Фигушки! Ловко выбираюсь из-под его расслабленной руки и усаживаюсь верхом. Игорь тихо охает и распахивает глаза.

— Перетопчешься, — бросаю хмуро. Он вопросительно изгибает бровь. — Что, получил удовольствие и отвалил, типа? Нет уж. Будем разговоры разговаривать, раз уж ты вконец обессилел.

А у самой глаза слипаются, вымотал он меня, однако. Но кто ж ему признается. Пусть рассказывает теперь – у меня к нему куча вопросов. Сейчас как озвучу… Но Игорь улыбается, кладет ладонь на мой затылок, чуть надавливает, понукая лечь на него. Я и не сопротивляюсь. А он перебирает пальцами мои волосы.

— Мы с Тимычем с детства дружим, — вздохнув, заговаривает он. — Вместе учились в школе, бегали на свидания с самыми красивыми девчонками класса, морды били. Да и сейчас, собственно…

— Морды бьете? — уточняю я, выводя узоры по широкой груди моего соседушки.

— Не без этого, — хохотнул он. — И встречаемся с самыми красивыми девчонками.

— Это точно, — не спорю с очевидным фактом. Ну а чего уж: мы с Пашкой очень даже ничего, так что прав соседушка. Встречаются эти двое с классными девчонками.

Игорь смеется.

— Только, знаешь, — упершись подбородком в его грудь, — Пашка – собственница жуткая и ранимая очень. И если твой друг ее обидит, ему крепко не поздоровится. Слово даю.

— А ты? — тихо спрашивает Игорь, прищурившись. — Ты тоже собственница жуткая?

И взгляд такой, словно видит насквозь. И в рыжих глазах – смешинки. Смеешься, значит, соседушка дорогой? Ну-ну.

— А я – это я, — бурчу, отвернувшись. Больше не разговариваем. Ловкие пальцы гладят по голове, и от нежных прикосновений по венам растекается тепло. Оказывается, очень удобно лежать на парне, чувствуя его ровное дыхание и биение сердца. Украдкой обнюхивать его, как самая настоящая кошка, и балдеть от запаха его тела. Пробовать на вкус, едва касаясь губами влажной кожи. Узнавать. Ощущать. Запоминать. И медленно проваливаться в сон. Все-таки ухойдокал меня соседушка своими ласками. Поерзав, устраиваюсь поудобнее. Ловлю рваный выдох. Горячие ладони ложатся на поясницу, прижимая крепче, не позволяя ерзать. Ну и ладно. И так неплохо. И с единственным насущным желанием – выспаться – поддаюсь сладкому искусителю Морфею. И засыпая, слышу тихий голос Игоря:

— Тимыч не обидит Польку. И я тебя, - тихий вздох и прикосновение губ к волосам. - Спи.

Ну я, собственно, и не против.

* * *

Еще не открыв глаза, понимаю – Игоря нет и, причем давно. Странное чувство и до невозможности поганое: просыпаться одной в постели. Переворачиваюсь на бок и подминаю под себя подушку, на которой спал соседушка. Зарываюсь в нее лицом и втягиваю носом его аромат: чуть горьковатый с ноткой табака и коньяка. И в груди расцветает солнечный цветок, тонкими лепестками будоражащий тело и нежностью растекающийся по венам.

Вздыхаю, нервно хихикнув. М-да, Маруся, это уже диагноз.

Раскинув руки, падаю на спину и утыкаюсь взглядом в потолок, расчерченный тонкими полосами солнечного света. А еще через минуту подскакиваю на ноги и вприпрыжку метусь в душ. И пусть Игорь сбежал, чувство неимоверного счастья переполняет меня до краев. Уверена, вернется мой соседушка, как пить дать. И это знание окрыляет, делает почти невесомой, несмотря на тянущую боль в мышцах.

Выбравшись из душа, надеваю вязаное платье с широким воротом, и на кухню. Позавтракать не помешает, а потом решить, что делать сегодня. Занятия с учениками (а у меня их всего четверо) перенесла на посленовогодние деньки. Заказов тоже не поступало, иначе Степа уже вызвонил бы меня. Значит, на сегодня выходной. Взъерошив волосы, улыбаюсь и замираю на пороге кухни. С улыбкой на губах и руками, приподнявшими кудри. На столе стоит бумажный пакет с нарисованным смайликом и надписью: «Съешь меня». А рядом полный стакан рыжего сока с еще одной запиской: «Выпей меня».

Хохоча, заглядываю в пакет. Запах молока и свежей выпечки пьянит и заставляет желудок заурчать от голода. Маленькие круглые булочки хрустят и тают во рту, сладкие, еще теплые и невероятно вкусные. Как и мой любимый персиковый сок.

Нет, в этого мужчину нельзя не влюбиться. О завтраке позаботился, надо же. Очуметь можно. Я только и успеваю подумать об этом, как на столе тренькает входящим сообщением телефон.

«Просыпайся, красотулечка, и тяни свою прекрасную попу на кухню».

Чувствуя, как щеки заливает румянец, торопливо набираю ответ.

«Моей попе кухня противопоказана».

И представляю, как Игорь сейчас улыбается. И в его янтарных глазах сверкают смешинки. И вдруг до одури хочется услышать его голос и сказать какую-нибудь глупость. Просто, чтобы он там, где бы сейчас ни был, знал, что я скучаю по нему. Просто поделиться своим счастьем. А телефон снова оживает входящим сообщением.

«Твоей попе противопоказаны приключения. Так что дуй на кухню и жди меня».

И желание спросить, как долго его ждать, колет пальцы. Но вместо этого я откусываю кусочек хрустящей булочки и набираю всего пару строк: «Спасибо за завтрак. Уже скучаю».

И плевать на все. Пусть думает, что хочет. Сейчас мне просто жизненно необходимо, чтобы он знал: я рядом и я скучаю. И пусть ответных сообщений больше нет – не страшно. Я не строю иллюзий и не заглядываю в будущее. Мне хорошо с Игорем здесь и сейчас. Остальное неважно.

Доев завтракать, отзваниваюсь отцу, от которого на телефоне куча пропущенных. Перезваниваю маме, от которой не ускальзывают мои эмоции. На мгновение она замолкает, а потом вдруг:

— Кто он?

— Кто? — ее вопрос сбивает с толку.

— Тот, в кого ты влюблена.

И от ее уверенности вышибает дыхание. Нет, не может быть. Влюбиться за два дня. Так не бывает. Но моя мама, похоже, совсем другого мнения.

— Я в твоего отца влюбилась, едва увидела, — ее голос теплеет и я слышу мечтательные нотки. — И ерунда, если говорят, что нельзя полюбить в шесть лет. Можно. Это ему понадобилась куча лет, чтобы понять свои чувства. А мне достаточно было увидеть его глаза. И я, девочка моя, люблю его до сих пор. И никогда не разлюблю. Так что…

А я не знаю, что ответить. Да, я знаю, что мои родители любят друг друга так, что иногда кажется, будто они только познакомились. Так пылко любят в самом начале отношений, когда целуешься у всех на глазах, когда скучаешь до одури, когда все мысли только о любимом, когда страсть искрит и пылает. Как будто у них медовый месяц. И так каждый день вот уже много лет. Но разве их чувства похожи на то, что плавится внутри меня, стоит подумать об Игоре, вспомнить его глаза, голос, прикосновения? Разве дикое желание видеть его рядом, засыпать и просыпаться с ним в одной постели, завтракать и смеяться от его шуток, целоваться так, будто нет ничего в мире важнее – и есть любовь?

— Он хоть хороший? — разбивает сомнения мамин голос.

Хороший ли мой сосед? Да я понятия не имею, так и хочется ответить, но вместо этого:

— Самый лучший, — и улыбка поселяется на губах.

Мама в трубке мягко смеется. Сейчас бы забраться к ней под бок и долго-долго рассказывать ей о мужчине, который все-таки украл мое сердце. О том, как он всю ночь не выпускает меня из своих крепких рук. О том, что он чешет затылок, когда задумывается или растерян. О том, как целуется нежно и требовательно. О том, что он не любит скорость и не сводит с меня глаз, когда я веду машину. О черной кошке на его лопатке и шрамах, что белесыми нитями прошили его сильное тело. О его силе и нежности в солнечных глазах. Рассказать, что он не любит кофе, потому что кроме горечи ничего не чувствует. И что он давно и безнадежно влюблен в высоту. И что я ничегошеньки о нем не знаю: ни о его семье, ни о работе. Только то, что вижу и чувствую. Но достаточно ли этого?

— Всему свое время, доченька, — успокаивает мама. И я понимаю, что таки наговорила ей кучу всего ненужного и непонятного даже самой себе. — Ты главное – не отпускай. Если любишь – не отпускай. И ничего не бойся. Поняла?

Киваю, а потом неожиданно смеюсь.

— Ох, мамочка, ну ты как скажешь тоже.

И слышу звук проворачиваемого ключа в замке. Легок на помине. Надо же. И наспех распрощавшись с мамой, выскакиваю в коридор. И даже ногами переступаю в нетерпении. Вот он сейчас войдет и я…и я застываю, как вкопанная. Улыбка сползает с лица, сменяется недоумением. В распахнутых дверях появляется высокий холеный блондин в дорогом костюме с букетом кроваво-красных роз в руках.

— Доброе утро, дорогая, — нагло улыбаясь, выдает он. И в пару шагов оказывается рядом со мной. — Встречаешь меня. Как трогательно и…

Под его голодным взглядом невольно передергиваю плечом, натягиваю ворот и вздергиваю подбородок.

— Какого лешего приперся? — спрашиваю, мечтая только об одном: огреть бы его чем-нибудь потяжелее. Да как назло – ничего подходящего под рукой.

— К тебе, золотая моя, к тебе, — и отшвырнув букет, неожиданно притягивает меня к себе и впивается в губы поцелуем.

Становится противно. И тошнота подкатывает к горлу. А Федька прижимает меня к себе, зажав руки за спиной, настолько тесно, что не остается места для маневра. А врезать ему хочется до зуда в вывернутых ладонях. И от злости, горечью затопившей рот, кусаю Федьку за губу. Он шипит, слегка отстранившись. Но не выпускает, блуждает мутным взглядом по моему телу. А я мысленно прошу, чтобы вот сейчас, в эту самую минуту, вернулся Игорь и избавил меня от этого. Но в жизни сказок не бывает – с детства усвоила урок. Остается ждать, когда Федька меня отпустит, даст немного свободы. И тогда я смогу…

А он будто читает мои мысли, усмехается.

— Даже не мечтай, дорогая. Теперь ты – моя.

— Это вряд ли, — злой голос за спиной Федьки заставляет его обернуться, а меня облегченно выдохнуть. Хотя поверить в то, что это правда и соседушка мой стоит в дверях злой до чертиков – очень сложно.

— Слышь, мужик, ты кто?

— Сосед, — невозмутимо отвечает Игорь.

— Ну вот и вали отсюда, сосед, — рычит Федька. — Не видишь, я тут со своей девушкой немного занят.

И снова делает попытку меня поцеловать, но я уворачиваюсь и его губы скользят по моей щеке. Мерзость какая. Я не выдерживаю и зажмуриваюсь. Но в следующее мгновение ощущаю, как хватка Федьки ослабевает. Следом – глухой звук удара. Один, еще один. Распахиваю глаза и вижу, как Игорь точными ударами бьет Федьку по корпусу. Хладнокровно, словно каждый день этим и занимается. И только в глазах – ураган эмоций. А Федька лишь закрывается, пряча лицо. И не спасает этого засранца его хваленый бокс. Против моего соседушки он просто моль в обмороке.

— Игорь… — зову тихо, когда смотреть на это избиение становится страшно. Он ведь и убить Федьку может. А я не вынесу, если Игоря еще и посадят из-за этого мерзавца.

Игорь опускает руки, смотрит на меня долго, оценивающе. И его взгляд словно спрашивает, что этот гаденыш со мной сделал.

— Все хорошо, — на выдохе, чувствуя, как подгибаются колени.

Игорь коротко кивает, а потом словно щенка, за шкирку поднимает не маленького ростом и габаритами Федьку, и, встряхнув, выставляет за порог.

— Эта женщина – моя, — спокойно проговаривает Игорь. — Еще раз увижу рядом – кастрирую. Усек?

— Ты еще пожалеешь, — сплюнув, огрызается Федька. И я совершенно не узнаю своего друга. Этот человек, дико ухмыляющийся – мне не знаком.

— Еще минуту и я начну жалеть, что ты дышишь.

Больше Федька ничего не говорит, а Игорь захлопывает дверь.

Подходит ко мне, хмурится.

— Я же просил сидеть на кухне и ждать меня, — качает головой. Я, молча, вытираю рукавом платья рот, а потом шагаю ему навстречу, в его объятия. Прижимаюсь, вдыхая его аромат, дерзкий и такой родной, что слезы на глаза наворачиваются. А он впечатывает меня в себя, пятерней зарывается в мои кудри на затылке. — Доброе утро, Марусечка, — ласково шепчет Игорь, как ни в чем не бывало.

— Теперь уж точно, — ему в плечо.

— Ты как? — и губами к виску прижимается.

— Все хорошо. Все очень хорошо, — голову поворачиваю, касаюсь его губ своими. Почувствовать его вкус, стереть воспоминания о Федьке и его губах жгучим поцелуем с тем, кто действительно мне нужен. А соседушка мой только и рад. Поцелуй углубляет, заставляя выпасть из реальности.

Глава 7.

7. Январь.

Я не знаю, что такое любовь. Нет, каждый день видя счастливых родителей – я чувствую их тепло; вижу, как сияют их глаза, когда они разговаривают или просто смотрят друг на друга. В такие минуты каким-то шестым чувством я понимаю - между ними очень сильная связь. И это намного крепче того эфемерного чувства, складывающегося в шесть самых обычных букв, которые ничего не значат.

Я не знаю, что такое любовь. Но я знаю, что есть безумство. Когда плавишься от одного взгляда, когда себя теряешь в его руках. Когда, кажется, дышать не можешь, если его нет рядом. Безумство. Сумасшествие. Но не любовь. Нет, я не знаю, что такое любовь. Зато я знаю, что такое боль. Теперь знаю. По-настоящему.

Она разная. И та детская, когда самая родная, самая близкая мама вдруг оставляет в приюте, лишь сказав: «Так будет лучше», — жалкий лепет по сравнению с тем, что я испытываю сейчас. Боль многогранна. И каждая ее грань остра как бритва. Каждая ее сторона режет до крови и темных кругов перед глазами. Она выворачивает нутро, ломает кости и рвет душу. Боль убивает. И я не знаю, как с ней справиться.

Я смотрю на женщину напротив и задыхаюсь от боли и безысходности. А она улыбается чуть растерянно, что-то говорит, но я не слышу. В ушах гулко бьется пульс. Дрожат руки и ноги совсем ватные.

А она красивая и хрупкая, будто статуэтка. Черные волосы вьются мелким бесом, совсем короткие, и делают ее похожей на девчонку, пожалуй, даже моложе меня. Но я знаю, что ей тридцать два и что она вот уже двенадцать лет замужем, а еще пять прикована к инвалидному креслу. Я знаю, что за эти пять лет она трижды пыталась покончить с собой. Знаю, что каждый раз ее спасал муж.

А еще я знаю ее мужа. Знаю, как он заливисто смеется, запрокидывая голову. Знаю, что он отлично катается на коньках. Что когда-то был летчиком-испытателем. И что ему пришлось бросить любимую профессию. Знаю, что его прадед был военным летчиком и в память о нем он носит его медальон, причудливую серебряную кошку, которая сейчас жжет кожу под тонкой водолазкой.

Я знаю, как он улыбается во сне. И как смешно морщится, когда по утрам его будит такое редкое в это время года солнце. Я знаю, как он пахнет. Как срывается его дыхание от поцелуя. Я знаю каждый шрам, каждую родинку на его теле.

А еще я теперь знаю, что любовь – это дьявольски больно. Почти смертельно.

— Мария, что с вами? — скрипучий женский голос заставляет вздрогнуть. Резко оборачиваюсь. Слишком резко. Немолодая женщина за спиной испуганно отпрядывает. А я тут же натягиваю на лицо фальшивую улыбку.

— Простите, — дрогнувшим голосом. — Просто…вспомнилось.

Женщина, Зоя Васильевна, кивает понимающе. И в ее взгляде сочувствие, от которого становится совсем тошно. Мои извинения она истолковывает по-своему, с высоты собственного горя. Пусть так. Лучше, чем ей действительно понять, о чем я думаю.

А я ведь не поверила. Ни единому Федькиному слову, когда он приперся ко мне два дня назаж извиняться. Ни одной его чертовой фотографии. Не поверила. А он лишь усмехнулся и адрес написал на бумажке. Мы знаем друг друга с пятнадцати лет. Он понимал, что я все равно поеду.

Я не верила, пока мчалась сюда. Не верила, пока поднималась по лестнице на третий этаж. И пока звонила. И пока мило разговаривала с чудной Зоей Васильевной, принявшей меня за сотрудницу социальной службы. Я и не разубеждала, помогая разбирать пакеты с продуктами. И не верила. Пока не зашла в спальню познакомиться с «подопечной». Пока не увидела их фотографии. Пока Зоя Васильевна не принялась рассказывать, какой чудный у ее дочери муж. Что он один их опора.

Я думала – больнее уже не будет. Ошиблась, когда увидела ее, улыбающуюся, с неистребимой тоской в серых глазах. Такую неуловимо похожую на меня.

— Машенька, — всплеснула женщина руками, — ты улыбаешься. О Боже. Вы не поверите, — уже мне, — это…это просто чудо.

Машинально киваю, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Уйти. Сбежать. Но сперва…

— Извините, но мне уже пора.

— Как? — это уже Машенька. Нет, не смотреть. Не сейчас. Иначе не выдержу. — А чаю? Мама, что же вы стоите?

— Нет-нет. У меня еще несколько адресов.

— Тогда в другой раз?

Снова киваю, зная точно – никакого следующего раза не будет. Торопливо ухожу, сбегаю по ступенькам, но в окно подъезда вдруг вижу такую знакомую «Эскаладу», паркующуюся во дворе. Замираю. Сердце пропускает удар. Наблюдаю, как из машины появляется Игорь. Как он захлопывает водительскую дверцу, как с заднего сидения забирает кучу пакетов и запирает машину. А потом поднимает голову и…его взгляд обжигает, скручивает в тугой узел, до предела. Еще немного и лопнет пружина, порвется. И тогда я точно умру. Нет. Нельзя. Он не должен поверить. Узнать. Не сейчас.

Вверх через ступеньку. Спрятаться на самой верхней площадке. И молить всех святых духов вселенной, чтобы он не поверил. Пусть идет к своей Машеньке. Пусть. А я…я выживу.

Замираю. Перестаю дышать. И слушаю. Вот торопливые шаги по ступеням. Чуть выше нужного этажа. Вжимаюсь в темный угол. Пожалуйста, не надо. Не иди. Тебе показалось. Миленький, родной, не надо. Хуже ведь будет. И тебе, и мне, и…Машеньке. Шаги становятся ближе. Зажмуриваюсь. И тут тишину подъезда оглушает шум открывающейся двери.

— О, Гроза! — мужской баритон ниже этажом удивлен. — Давненько не пересекались.

Распахиваю глаза, не понимая, кто здесь мог меня узнать. И тут же выдыхаю – на моем этаже пусто и по-прежнему темно. Но он ведь сказал Гроза?!

— Да ладно, две недели назад только виделись, — хриплый голос Игоря стягивает еще туже пружину в моей душе. Закусываю губу.

Две недели назад был Новый год, который я встречала одна в пустой квартире. Игорь приехал только утром. Он не говорил, где был. Да я, собственно и не спрашивала. Наверное, боялась услышать ответ.

— Ох, черт, забыл, прикинь? — посмеивается его собеседник.

— Пить меньше надо, — хмуро отрезает Игорь, которого другой называет Грозой. Что это, если не насмешка судьбы?

— Это точно, — так же весело соглашается обладатель баритона. — Как Машка? Видел, как вы гуляли и… — он осекается. — Ладно, Гроза, побег я. Не пропадай.

— Беги уже, спортсмен.

И снова открывается дверь. На этот раз до меня доносится радостный голос Зои Васильевны, приглушенный Игоря, а потом все стихает. А я таки выбираюсь на улицу. Накидываю капюшон и теряюсь в сгущающихся сумерках.

Иду торопливо, спиной чувствуя выжигающий взгляд. Чудятся тяжелые шаги, рваное дыхание. На перекрестке не выдерживаю и оборачиваюсь – никого. Только паранойи не хватает для полного счастья. Однако цепкий взгляд не отпускает, жжет спину, мешает, заставляет думать, изворачиваться, искать ходы и лазейки в пустых дворах.

Только оказавшись во дворе собственного дома понимаю – меня загнали в требуемое место. И темная фигура, поспешно удаляющаяся в противоположную сторону, тому подтверждение. Вот только домой я не хочу. Там все напоминает об Игоре. А думать о нем сейчас слишком больно. И не думать невозможно. Такое ощущение, будто каждая улочка слышала звуки наших шагов и озорной смех; каждая витрина помнит наши смешные рожи, кривляющиеся на разный лад; каждый парк – двоих, играющих в «снежки» и валяющихся в сугробах.

Город дышит теми нами, что бродили по выложенным брусчаткой мостовым, держась за руки. Ели мороженое и пили шампанское под снегом. Танцевали на площади, срывая аплодисменты случайных прохожих. И согревались горячим глинтвейном и жаркими поцелуями. Нами, что, казалось, были единым целым. Город просто поверил в фальшивое счастье и зачем-то запомнил его. Как и я.

И мне абсолютно все равно, кем был мой соглядатай. Ему не запереть меня в этом городе. Здесь я сдохну от воспоминаний и никчемной жалости к себе. Но что еще хуже, здесь я рано или поздно встречусь с Игорем. А мне нельзя. Никак нельзя. Лучше исчезнуть: уехать в другой город, а еще лучше в другую страну. Дедушка давно в гости зовет, а папа мечтает привлечь меня к бизнесу. Вот пусть и порадуются старики.

Вещи бы собрать. С тоской смотрю на темные окна собственной квартиры, и все внутри сжимается от боли. К черту шмотки! Документы с собой, а остальное купить можно. Киваю сама себе и, развернувшись на пятках, шагаю к дороге.

Снег срывается крупными хлопьями, вальсирует в сизом вечернем воздухе. Красивый. Мимо несутся машины, получившие короткую передышку от извечных «пробок». Куда-то спешат люди, еще не совсем очухавшиеся от новогодних праздников. Я просто бреду вдоль дороги, пытаясь поймать такси. И как назло ни единой машины. А звонить и вызывать почему-то неохота. В кармане оживает мобильный телефон. Смотрю на дисплей. Ритуля. Вздыхаю. Вот и третья подруга нарисовалась. А то с самого моего дня рождения как в Лету канула. Отвечаю, не мешкаясь.

— Да неужели? — вздыхает она изумленно вместо приветствия. — А я уж было подумала – забыли меня мои подруженьки. Побоку стала.

— Ритуль, — зову тихо, вмиг забыв о собственной боли, съедающей изнутри. — Стряслось чего?

— Стряслось! Еще как стряслось, мать вашу! Замуж я выхожу! За-муж! А вы, козы драные, в игнор меня, в игнор.

Я едва телефон не роняю от ее заявления. Ритка и замуж? Невиданное дело. Сколько знаю подругу – она до одури влюблена в своего лучшего друга. А тот, конечно же, по всем законам жанра не видит в ней никого, кроме младшей непутевой сестренки, без конца ищущей приключений на свою пятую точку. И конечно же она их находит с завидной регулярностью. У нее и парней-то никогда не было. А тут – замуж. Обалдеть можно.

— А счастливчик то кто?

— А сама как думаешь? — еще и туману напускает подруженька. И тут что-то щелкает в голове. Игривый голос, пропажа на две недели, полунамеки и дикое, так и рвущееся через динамик счастье наталкивает только на одну мысль. Практически невероятную, но вполне возможную.

— Тимур, — даже не спрашиваю. И по заливистому смеху понимаю, что попала в десяточку. Охмурила-таки подруга своего «подслеповатого» друга. И когда только успела?

— Гроза, приезжай, а? — канючит подруга. А мне не хочется совсем. Настроение не то совершенно, а омрачать Ритке такое долгожданное и можно сказать выстраданное счастье как-то не с руки. — Ну хоть ты будь человеком и раздели со мной радость. А то ж я лопну тут…от счастья, — и она не сдерживается, хохочет так заразительно, что я невольно улыбаюсь. — Приедешь?

И я сдаюсь.

— Уже в пути, — отвечаю, садясь в машину такси. Подруга радостно визжит, а я отключаюсь. Называю водителю адрес. Кто знает, может, ее только-только вспыхнувшее солнце согреет и мою боль?

У Ритки тепло и тихо как-то по-особенному. У нее дома всегда так, даже когда ее родители не в очередной командировке. У них всегда как-то странно тихо. Наверное, все-таки правы те, кто говорят, что счастье любит тишину. Под крышей Риткиного дома живет счастье. И тишина у них никогда не давит, а убаюкивает. Как и ее мелодичный голосок. Я прикрываю глаза, наслаждаясь ее таким ярким и обжигающим счастьем. И горечь стирается, притупляется боль. Ненадолго, наверное. Но и этой передышки хватит, чтобы поразмыслить, как жить дальше. Если время позволит или Ритка, вдруг заподозрившая неладное.

— Эй, подруга, у тебя все в порядке?

Приоткрываю глаза и сталкиваюсь с синим встревоженным взглядом. Улыбаюсь, но, похоже, это не успокаивает подругу, а наоборот. Она закусывает губу, хмурится. И даже ее рыжие веснушки на белоснежной коже тускнеют. Выдыхаю.

— Жить буду, Ритуль.

— Точно? — и смотрит подозрительно. Киваю.

— От любви еще никто не умирал, — и с усмешкой беру бокал и выпиваю залпом. Вино чуть терпкое и нисколько не пьянит, а так хочется, чтобы забыть этот день, как страшный сон.

— Ну да, в основном же по дурости, чего уж. А ты не дура.

— Факт.

— И кто он? — продолжает допрос Ритка, переставив бутылку вина.

— А оно тебе надо, Ритуль?

Подруга пожимает плечами. Как-то не приходилось моим девчонкам сталкиваться с моей личной жизнью и уж тем более такой, что вышибает из колеи. Как меня сегодня. Привыкли, что я всегда разруливаю все патовые ситуации. А тут…мат в два хода. И выхода нет.

— Он тебя обидел, да? — и смотрит сочувственно.

Обидел? Нет. Он просто заменил свою жену мной. Он же мужик. У него потребности. А я лишь суррогат. И все его эмоции не для меня, а для той, что прикована к инвалидному креслу. Так что нет, не обидел он меня. Он меня растоптал.

Поднимаюсь с табурета, наливаю себе полный бокал вина и выпиваю, не чувствуя вкуса. Ритка подскакивает и порывисто обнимает меня. Гладит по волосам, словно меня нужно успокаивать. Не нужно. В истерике биться не стану. Переросла, наверное.

— Ну хочешь я Тимуру расскажу, — отстраняется, — и он его…

— Не хочу, — перебиваю подругу. — Он меня не обижал, Ритуль. Он просто женат.

— Тю, тоже нашла проблему, — она встает рядом, плечом упершись в угол холодильника. — Бороться надо, Гроза! Выгрызать и никому не отдавать.

Становится смешно. И я действительно смеюсь.

— И что смешного? — фыркает Ритка. — Если он с тобой, значит…

— Да ничего это не значит! — перебиваю, со звоном поставив бокал на стол. — Не с кем бороться. Не с кем!

— Что, сдрейфила подруга? — прищурившись заявляет подруга. — А не ты ли все время нам твердишь, что за любовь нужно бороться. А сама что? Хвост поджала и…

— Да с кем бороться?! С кем?! — неожиданно ору я. Подруга аж вздрагивает. — С инвалидкой бороться?! Нет уж, увольте.

И ухожу. Ритка не бежит следом, не останавливает. И на том спасибо. Но в дверях я все равно задерживаюсь и бросаю короткое: «Я ушла».

Уже в такси приходит сообщение от Ритки:

«Береги себя. И мы всегда на твоей стороне».

А следом еще одно. Неизвестный номер, но такие знакомые цифры. И всего пять слов, от которых все внутри сжимается от боли:

«Я все равно тебя найду».

Но уже через мгновение сменяется злостью. Найти? Черта с два! В универе я Вишневская, а не Корф, и только самые-самые в курсе моих родственных связей. Подруги не сдадут, а отец тебя в порошок сотрет, соседушка, даже если ты вдруг узнаешь, кто я. И шальная идея новым цветком расцветает внутри. Прошу таксиста остановиться у ближайшего салона красоты, благо время еще не позднее.

Услышав мое пожелание касательно прически, мастер долго пытается меня отговорить – жаль срезать такие роскошные кудри. Но я не сдаюсь и уже через час на моей голове красуется стильная стрижка с небрежно торчащими ультракороткими прядями и длинной челкой, выкрашенными в белый. Черным остается лишь выстриженный под «ежик» затылок. Взъерошив пальцами короткие волосы, улыбаюсь собственному отражению, совершенно не слушая ахи-охи парикмахера.

Так вот, мой дорогой соседушка, ты никогда не узнаешь обо мне, потому что той Маруси, что плавилась в твоих объятиях, — больше нет. Зато есть я, Мария Корф, которую ты никогда не встречал.

Родители шокированы, увидев на пороге родную дочь, совершенно на себя не похожую, да еще и почти ночью. С тех пор, как папа купил квартиру, я редко оставалась ночевать в родительском доме. И то, как правило, после долгих маминых уговоров или веского папиного слова. Против папы не попрешь – это факт. А тут сама явилась, да еще такая…необычная.

Но мама быстро оценивает ситуацию и признает, что новая прическа мне очень идет, как и цвет волос. Делает ярче, заметнее и бесшабашнее. Последнее ей говорить не стоило, потому как и без того прифигевший папа исчезает из кухни, где мы расположились, а возврашщается уже с бокалом коньяка.

— И каковы причины таких кардинальных перемен? — осушив бокал, все-таки спрашивает отец.

— Взрослею, папочка, взрослею.

— Взрослеешь, значит, — он задумчиво чешет затылок. — Взрослеть – это хорошо. Но раз уж пошла такая пьянка – огласи-ка весь список, пожалуйста.

Мама фыркает, а я успокаиваю родителя, попутно варя себе кофе.

— Папочка, не боись. Кроме татухи ничего кардинального больше не планируется.

Папа кивает, улыбнувшись.

— Ну татухами нас не испугаешь, да, Печенька? — и озорно подмигивает маме. Та смеется, прижимаясь к отцовскому боку. Улыбаюсь, глядя на их идиллию. А у самой внутри воет боль. Глухо. Безнадежно.

— И еще, — подхватываю турку, выливаю в чашку смолянистый напиток, сажусь напротив счастливых родителей, — ты предлагал мне поработать у тебя, в немецком офисе.

Отец изгибает бровь и ждет продолжения.

— Так вот, если все в силе – я не против.

— А как же твое занятие аэрографией? Ученики? — это уже мама, встревоженная моими словами.

Дергаю плечом.

— Говорю же – взрослею.

Да только моего проницательного отца так легко не проведешь. Он молчит долго, накручивая на палец локон маминых волос.

— Я позвоню деду, пусть встретит, — наконец, разбивает тишину отцовский голос. — Погостишь у него, он будет рад. Присмотришься. Глядишь, сыщешь себе занятие поинтересней душного офиса и скучных сделок.

Я смотрю во все глаза и не узнаю своего отца. Он так долго и так яро прочил меня в преемницы, ненароком вводил в курс дел Ювелирного дома, а тут вдруг такое неожиданное предложение. Я уже было рот раскрыла, чтобы спросить, с какого перепугу такие перемены, но спотыкаюсь о стальной взгляд, такой пронзительный и все понимающий, что вовремя прикусываю язык и лишь молча киваю.

Улетаю я первым утренним рейсом.

Часть вторая. Пять месяцев спустя

Глава 1.

1. Июнь.

Она стояла на подоконнике. В распахнутом окне бесновался ветер, трепал ее длинные темные волосы. Белое платье липло к ее телу, рвалось с треском. Створки окна стучали о стены, звенели стекла. А она смотрела в вывернутое наизнанку небо. То прорывалось дождем и безумными всполохами молний.

Игорь замер в пороге, боясь сделать лишнее движение. Он знал, что ее нельзя пугать, иначе сорвется.

— Маша, — тихо позвал он, но раскат грома украл его голос, эхом прокатился по темной комнате, будто смеясь. Игорь поежился и все-таки сделал шаг. К ней. Еще два и он снимет ее оттуда, а уже тогда вытрясет всю дурь. А хотелось сразу сдернуть ее с окна, но он останавливал себя, сжимая кулаки до хруста в пальцах. И злость взяла под ручку страх, холодным потом скатывающийся по спине. И кривые молнии вспороли ночь. — Маша, — уже громче.

Она запрокинула голову, подставляя лицо дождю.

— Зачем ты вернулся? — а голос хрустел, что осколки под ногами. — Уходи, ты уже все сказал. Ты мне не нужен.

— Хорошо, — согласился Игорь. — Я уйду, но сперва ты спустишься оттуда, ладно? Давай, — и шагнул снова, протягивая руку.

Она обернулась и в ее взметнувшихся волосах запуталась ночь, а на губах застыла шальная улыбка. Игорь сразу все понял. Они шагнули одновременно: он к ней, а она в ночь…

Телефонный звонок вплетается в вязь ночного кошмара. Игорь отвечает машинально и не сразу соображает, кто звонит. Он еще там, на мокром подоконнике кошмара, тяжело дышит, вдыхая холодный ветер.

— Грозовский, проснись! — окрик приводит в чувства, и Игорь резко садится на кровати. Боль прошивает грудь, спину под лопаткой, сдавливает дыхание. Она же окончательно вытряхивает Игоря из кошмара. Он выдыхает. Но голос в трубке теребит боль, мешает сосредоточиться на словах собеседника.

— Стоп, — перебивает хрипло, — повиси немного.

В голове воет ветер: то ли от боли, вывернувшей каждую клеточку, то ли эхом откатившегося кошмара. И Игорю это совершенно не нравится. Он кладет на подушку телефон и на ощупь добирается до ванной. Не включая свет, безошибочно находит кран и открывает до упора. Вода обнимает холодом, дает передышку от ветра в голове. С полочки над раковиной берет пузырек с таблетками, проглатывает сразу три, запивая горстью воды. И еще одну под язык. Дышит глубоко, уравновешивая сердцебиение. И когда то утихомиривается, в кромешной темноте Игорь возвращается в спальню и к разговору. Он уверен – собеседник ждет – и не ошибается: тикают часики соединения.

— Слушаю, — садится, откинув голову на подушку, прикрывает глаза.

Теперь он слышит и понимает суть просьбы собеседника. И бесконечно рад, что тот позвонил. Сегодняшняя ночь – самое то для задачек. А собеседник подкидывает непростую головоломку: спрятать девчонку да еще такую строптивую будет сложно. Особенно учитывая их непростые отношения.

— А может ты сам?

— Да она бегает от меня, как заяц от лисицы, — фыркает в трубку собеседник. — Прилетела неожиданно, квартиру сняла, а где – понятия не имею. И найти не могу, представляешь? — а в голосе восхищение пополам со злостью.

Игорь усмехается: оно и не удивительно. Девочка своенравная, вот и не покоряется никому, даже родителям. У них это наследственное, видать.

— И ребят моих за версту чует, — вздыхает.

— Так я тоже вроде твой, — не унимается Игорь. — К тому же не телохранитель, а финансист вроде.

Неохота ему в это ввязываться, чует – боком все вылезет. И фестиваль еще на носу. Да и не факт, что у него вообще все получится. Заартачится красотулечка и сбежит снова. А ему очень нужно кое-что с ней прояснить.

— Грозовский, что ты ломаешься, как девственница. Кто, если не ты? К тому же тебя она не знает, — Игорь лишь усмехается. И хорошо, что собеседник не видит его, давно бы все просек. — Короче, считай это моей личной просьбой. И твоим отпуском. У тебя там фестиваль вроде и отцовский юбилей, — на этих словах Игорь морщится. Вот уж куда, а к отцу его не приглашали. Да он давно там нежеланный гость. — Вот и проветришься и за девочкой моей присмотришь.

— Окей, — вздохнув, соглашается Игорь, хотя прекрасно понимает, что выбора у него нет. Да и не отказался бы он. Самому девочка эта позарез нужна. — Только инфу мне скинь на электронку.

— Уже.

— Кто бы сомневался, — хмыкает Игорь. — А если я сейчас послал бы тебя нахрен?

— Это вряд ли. И да, — и голос каменеет, из дружеского превращаясь в начальничий, — держи свое хозяйство в штанах. А то не приведи Господь…

— Не поминай в суе, — отмахивается Игорь, потому что пообещать другу ничего подобного не может. Нужна она ему. Она одна. Он уже вообще на баб реагировать перестал. Брат вон даже по доброте душевной шлюх ему присылал – не прокатило. Только головную боль заработал от их дешевых духов.

Игорь морщится: впрочем, с такими ночками он не только шлюх, всех существ женского пола нахрен посылать будет. Видать, прав Димыч: надо психиатру показаться, а то так и до психушки недалеко. Да и до второго инсульта допрыгаться можно. А ему и одного хватит: вся жизнь коту под хвост. Выдыхает, отгоняя непрошеные мысли. Поганая ночка.

А у Димыча надо обязательно координаты взять: он хорошего специалиста рекомендовал. Но не сейчас. Сейчас Игорю на свежий воздух хорошо бы, а потом уже с ясной головой к решению задачки. И никакой личной заинтересованности. Как минимум, пока не окажется с ней в безопасном месте. Так легче. А там видно будет. А пока – пробежка, как лекарство.

Спортивный костюм, бейсболка, пуговицы наушников в ушах и привычный маршрут: через парк, по мостовой вдоль реки, снова парк и полупустой двор. Ночь медленно уступает место предрассветным сумеркам. Город дышит утренней прохладой, чтобы через пару часов снова подыхать от жары. И мысли о кошмаре отпускают, прячутся, чтобы вернуться следующей ночью и вновь завладеть настоящим Игоря. Он выдыхает, остановившись. Несколько движений, чтобы выровнять дыхание после пробежки. И чья-то тень в проулке между домами. Он не видит, скорее, чувствует, что там опасность. Выдергивает наушники, прислушивается и улавливает приглушенный женский плач, какую-то возню, а потом удар. Не думая, Игорь двигает на звуки и возникает в проулке как раз в тот момент, когда нависший над девушкой мужик рвет на ней блузку. Она пытается оттолкнуть его, но как-то вяло. Заторможено прикрывает оголившуюся грудь и тихо просит отпустить ее.

Игорь в три шага настигает парочку, хватает за шкирку мужика, отшвыривает от девушки.

— Вы как? — заглядывает в зареванное лицо и сразу же ее узнает: Маруся. — Твою мать, — рычит сквозь зубы, ощупывая девушку. Та совсем не реагирует, а в серых глазах — наркотическая муть. — Не было печали, — вздохнув, Игорь накидывает ей на плечи свою ветровку.

— С-спасибо, — заикаясь, шепчет Маруся.

Игорь оборачивается к мужику: тоже молодой еще, не больше двадцати, тощий, хоть и одет с иголочки. Маруся бы с ним влегкую справилась, ежели б не наркота. Вот же ж… А тощий пытается сесть, держась за затылок. Видать, хорошо его Игорь приложил. И славно. Игорь приседает рядом.

— Ну? — и злость сбивает дыхание.

— Да она сама! — стонет тощий. — Весь вечер глазки строила, а как до дела дошло – продинамить решила.

— И ты, значит, вздумал проучить девчонку, да?

— А чо она?

— «Чо» - по-китайски жопа.

— Чего?

— Говорю, в полной жопе ты.

— Слышь, мужик, сама она. Да она же шалава – пробу негде…

Осекся, зажав рукой сломанный нос. Игорь сжимает и разжимает кулак. И ярость покалывает пальцы, ей мало одного удара.

— Значит так, герой, — почти шепчет, чтобы не сорваться. Послал же ему черт эту девчонку! — Жить хочешь?

Тот кивает, что-то гундося.

— А коль жить хочешь, дам тебе совет: убирайся из города.

— Да ты чо? Из-за какой-то шал… — перехватывает взгляд Игоря, сглатывает, — девки. Да ты знаешь…

— Я знаю, что если я тебя еще хоть раз увижу – инвалидом сделаю, усек? — и пятерней в лоб толкает. Тот отшатывается, запрокинув голову. Кивает.

— Вот и замечательно. А теперь вали отсюда, герой.

Дважды тощего просить не приходится: уматывает, только пятки и сверкают. Только тогда Игорь возвращается к Марусе. Она сидит на корточках почти в отключке и отправлять ее домой в таком состоянии – сродни убийству, ибо сама она точно загнется к утру. К отцу тоже не вариант – прикопает где-нибудь в лесочке, и разбираться не станет, виноват Игорь или мимо проходил. Скорую бы вызвать, но та пока доедет – рак на горе свиснет. Зато завтра вся пресса раструбит, что дочка миллионера чуть кони не двинула от передоза. И хоть это по большей части – вранье. Кому это интересно? Никому. Все поверят. А он друга подставит, которому сейчас головняка и без него хватает.

— Откуда же ты свалилась на мою голову, а? — вздыхает Игорь, поставив Марусю на ноги.

Хлопает по щекам, та открывает глаза, но смотрит куда-то мимо него. — Тааак, — протягивает Игорь, слегка встряхнув девушку. — Что принимала: экстази, кокаин, травку или еще какую синтетическую дрянь?

Она встряхивает волосами и смотрит внимательно, слегка прищурившись. А взгляд-то осмысленный и зрачки вроде в норме, хотя в полутьмах хрен разберешь.

— Иди в жопу, — слегка заикаясь, выдыхает Маруся.

— Ну и фантазии у тебя, красотулечка. Не ожидал, — хмыкает Игорь.

Одним движением перехватывает Марусю под колени и перекидывает через плечо. Она взвизгивает, требует, чтобы Игорь ее отпустил. Он не реагирует. Но Маруся не сдается. Игорь останавливается у дороги.

— Запоздалая у тебя реакция, красотулечка, — ставит ее на тротуар. Та слегка покачивается, но вцепляется в руку Игоря. Злится, растирая другой ладонью переносицу. А потом вдруг сгибается пополам и, отвернувшись, содрогается в спазмах. Успокоившись, долго стоит, упершись ладонями в колени, и часто дышит.

— Домой хочу, — вдруг выдыхает она. Всхлипывает. Час от часу не легче. — Отвези меня домой.

Желание, конечно, хорошее. И надо бы так и поступить, все-таки дома ей будет спокойнее, а помочь он везде может, но вот где она живет – непонятно. И как скоро приедет такси, и как она поведет себя в машине. А он свою, как назло, у Сани оставил. Да и вообще в последнее время редко садится за руль. Значит, выход только один.

— Домой так домой, — соглашается Игорь, подхватив Марусю на руки. И замирает ненадолго, внутренне приготовившись успокаивать ее. Но она обхватывает его за шею и утыкается носом куда-то в плечо. Ну вот и хорошо. — Рассказывай, давай.

— Что? — надреснутым голосом.

— А все: с кем была, где, что пила, ела и какой дрянью все это зажевывала.

— Перетопчешься, — выдыхает зло.

— Ладно, сам выясню.

— Удачи.

И до самой квартиры больше не говорит ни слова, только тихо сопит ему в плечо. А он тормошит потихоньку, чтобы не спала. Нельзя. Она что-то мычит в ответ, хоть глаз и не открывает. Ну хоть как-то реагирует, уже хорошо.

Когда он добирается до квартиры – она уже белее мела, а губы синие.

— Твою мать! — рявкает Игорь, усаживая ее на полу прямо в коридоре. Хлопает по щекам. — Не спать! Кому сказал! Давай, Маша! Что пила?! Ну же!

— Отвали, а, — морщится она и на бок заваливается. Игорь подхватывает ее. Встряхивает. — Не помню я…

— Коньяк? Водку? Коктейли какие?

Она только кивает. Твою ж бабушку! Да с таким набором алкоголя, даже аспирин убьет. Игорь спиной прислоняет ее к стене, а сам двигает на кухню. Лезет в ящик с лекарствами. В чайник высыпает хренову тучу белого порошка, делает раствор. Возвращается к Марусе. Она дышит рвано. Игорь садится на корточки рядом, хлопает ее по щекам. Она вздрагивает, открывает мутные глаза.

— Ты кто? — одними губами.

— Конь в пальто, — огрызается Игорь. Обхватывает ее затылок, притягивает к себе, а к ее губам подносит «носик» чайника.

— Давай, красотулечка, пей. Ну же.

Она мотает головой, отпихивает его руку.

— Не хочу. Домой хочу.

— Дома, дома ты уже, девочка моя. Все хорошо. Выпей, ну же. Давай, будь хорошей девочкой, Марусечка.

— Мне плохо, Игорь, — выдыхает. Узнала, совсем прекрасно.

— Вот и пей. Это лекарство. Сразу полегчает. Пей, пожалуйста. Давай.

Придерживает ее голову. Маруся пьет. Захлебываясь, выпивает пару стаканов. А в нее бы литра два влить. Но и то хорошо.

Подхватывает ее на руки и несет в ванную. Ее снова тошнит. Игорь придерживает ее. А волосы-то короткие совсем, только челка постоянно на глаза падает. Ее-то Игорь и заправляет на макушку. Еще и выбелила зачем-то. А в переулке и не увидел, что блондинка. В переулке вообще ничего не видел, кроме нее: перепуганной и едва живой.

Ее рвет долго и мучительно. Слезы струятся по щекам. Игорь умывает ее, протягивает полотенце и снова дает раствор. Она выпивает еще пару стаканов. А потом он раздевает ее. Ткань трещит под его пальцами. Хотел аккуратно, но ведь сдохнуть можно, пока ее разденешь! Рвет к черту. Она не сопротивляется. Безвольная. Кукла.

Игорь заталкивает ее в душ, врубает холодную воду. Тугие струи сразу приводят Марусю в чувства. Она встряхивается, начинает дрожать. Скулит, что ей холодно, просит отпустить ее, но Игорь не слушает. Сам стоит с ней в ледяном душе, пока выдерживает. Потом растирает ее до красна, переодевает в чистую, теплую и свою одежду, заворачивает в теплое одеяло. Усаживает на кровать. Отпаивает лекарствами и крепким чаем. Жаль, кофе нет, но бежать за ним он не будет.

— Не спать! — рявкает, когда она заваливается на бок, отключаясь.

Рано еще. Должна начать связно мыслить, разговаривать. И он задает ей кучу вопросов. Требует повторить первую пришедшую на ум скороговорку. И лишь когда она повторяет – расслабляется. Теперь можно и отдохнуть.

Маруся засыпает быстро, едва голова касается подушки. А вот Игорю совсем не до сна. Укутывает девушку в одеяло, как в кокон, и выходит из спальни. На кухне заваривает себе чай и набирает номер брата.

— Не разбудил? — глупый вопрос, конечно, учитывая, что на часах давно за полночь, но другого в голову не приходит.

— Нет, я все еще сплю, — бурчит в трубку брат. — Что случилось? — уже серьезнее.

— Нужна твоя помощь, — Игорь усаживается на подоконник, отпивает обжигающий чай. — У меня девушка траванулась. Что делать?

— Чем? — задает вопросы Димыч. — Когда? Где?

— Синтетическую дрянь какую-то запила нехилой дозой алкоголя. Вечером, часа два-три назад. Ну я ей желудок промыл. Она вроде в сознание пришла, разговаривать стала внятно. Сейчас спит.

— В больницу ее надо, супермен хренов. Или ты всех обиженных и обездоленных привечаешь? — не сдерживает сарказма братец. — Или может вы вдвоем?

— Охренел, что ли?! — злится Игорь. — Маруся это.

— Тогда это все объясняет, — констатирует Димыч. — Жди, через двадцать минут буду.

Глава 2.

Июнь — март.

Димыч точен, что часы. И сразу с порога раздает приказы: что принести, куда поставить и вообще не мешать ему работать. Игорь и не мешает, только из спальни упрямо не уходит. Наблюдает, как брат осторожно будит Марусю. Та спросонья пугается, но Димыч как-то уж быстро ее успокаивает. Игорь видит, как она расслабляется, ложится на спину. Димыч задает вопросы, а она не помнит ничерта, вернее наркотиков не помнит. А то, что пила – да. И много. Даже умудряется названия напитков перечислить. Игорь приходит в ужас. Как она кони не двинула при таком коктейле?

— Повод был? — ненавязчиво выспрашивает Димыч. Ему бы в следователи, а не в медики. Сам распаковывает ампулы, флакончики приматывает скотчем к раздобытой Игорем швабре, ту фиксирует между стульями.

— Замуж выхожу, — бросает зло. Игорь усмехается. Димыч же откровенно веселится.

— О, это, безусловно, повод напиться вдрызг, — болтает, но дело делает и Марусю уже к капельнице подключил.

А Игорь не сводит с нее глаз и подмечает все новые детали: на правом запястье черные птички, а на левой руке цветет черная роза, расписав кожу от плеча до локтя; на тонких пальцах нет колец, а на шее – красный след от цепочки. Игорь задумчиво выходит из спальни. Он не помнит цепочки на Марусе. Да он вообще ничего не помнит, кроме злости. В ванной перетряхивает ее одежду. Что-то звякает о кафель. Приседает на корточки, а потом и вовсе садится на пол, затылком прислонившись к дверному косяку.

Серебряная цепочка хитрого плетения порвана аккурат в замочке. Им порвана, когда он стягивал с нее шмотки. А на широкой ладони поблескивает серебряная кошка и золотой ободок кольца с голубоватым камнем. Игорь сжимает цепочку в кулаке, ощущая, как откатившая было боль возвращается, с упованием вгрызаясь туда, где по уверениям врачей билось его сердце.

Игорь никогда не считал себя трусом, но в тот мартовский вечер он боялся до дрожи в коленях. Стоял напротив ее дома и любовался вечерним Мюнхеном, чтобы хоть немного утихомирить разрывающее грудную клетку сердце. Множество огней пестрых витрин и загорающихся фонарей отражалось на мокром асфальте, серебряные нити дождя лениво опадали из черного бархатного неба и прохожие торопливо прятались под куполами зонтов. А он стоял под дождем, не сводя глаз с темных окон на третьем этаже. Он знал, что Маруся дома. Знал, что сегодня им никто не помешает. И глубоко вдохнув, на выдохе шагнул в подъезд, сжимая в кармане ключи. А на пороге его встретила перепуганная Маруся с битой в руке. Он увернулся в последний момент и тяжелый удар пришелся по стене, выбив кусок краски.

— Ты? — изумленное, а следом оглушительный грохот упавшей на пол биты.

— Тень отца Гамлета, — выдохнул он и шагнул к ней.

А в следующее мгновение она уже выворачивалась из его рук, лягалась и даже укусила его за плечо. Но Игорь лишь сильнее придавил ее к стене собственным телом и покрывал ее лицо короткими поцелуями. Она вертелась, но все время натыкалась, то на его плечо, то на грудь. Маруся дышала тяжело, а он целовал отчаянно, шепча ее имя. Не отпускал, подчинял и, убеждая самого себя, что она здесь, рядом, в его руках. Такая страстная, такая дикая и такая родная. Короткий удар сердца и она замерла, запрокинув голову, позволяя его губам коснуться бьющейся жилки на шее, лизнуть. Игорь поднял голову, заглянул в ее серые глаза, в которых бушевала такая буря эмоций, что Игорь даже опешил. Никогда он не видел столько ярости в этом прекрасном взгляде. Ярости, перемешанной со страстью. Он шумно выдохнул, коснулся пальцем ее щеки, очертил контуры ее приоткрытых губ, поймал короткий локон, выбившийся из-под пестрой банданы, закрутил.

И вдруг ощутил, как ее кулачки уперлись ему в грудь, норовя оттолкнуть. Да что же такое?

— Что ты здесь делаешь? — и от ее тона он невольно передернул плечами, столько в нем было арктического льда.

— Это что ты здесь делаешь? — с досадой. — Бегаешь от меня зачем-то. В чем дело, Маруся?

Но вместо ответа она впилась в его губы настойчиво-требовательным поцелуем.

— Ты чего здесь? — голос Димыча возвращает в настоящее.

Игорь рассеянно смотрит на сжатую в кулак ладонь и в груди неприятно колет. Димыч приседает рядом, перехватывает запястье брата, считает пульс.

— Пациент скорее жив, — с облегчением. Игорь смотрит на брата, и усталость ложится на плечи многотонным прессом, придавливает к полу. Он подтягивает колени к груди и одним рывком поднимается, но внезапная слабость подкашивает колени. Игорь покачивается, но упирается кулаком в стену. Димыч качает головой. — Пожалел бы себя, Гарик. Ты спал давно?

— Пару часов назад. Как Маруся?

— Это не считается, — не отстает Димыч. — Ты нормально спал когда в последний раз?

Игорь вопросительно изгибает бровь.

— Нормально – это значит, не просыпаясь среди ночи от кошмаров, — понимает без слов Димыч. — Нормально – это восемь часов как минимум. Так когда?

— Дим, выключай доктора, — хмурится Игорь, — бесит.

— Бесит его, — фыркает Дима. — Хочешь, чтоб тебя парализовало нахрен? И кому ты тогда нужен будешь, ковбой? Марусе твоей?

Игорь морщится: боль сдавливает виски, гулко бьет по темечку. Еще пять месяцев назад у него были грандиозные планы на эту жизнь, пока одна взбалмошная девчонка не разбила их вдребезги. А сейчас она спит в его кровати, сама разбитая и потрепанная. Игорь подходит к раковине, открывает кран и умывается холодной водой. Под хмурым взглядом брата достает пузырек с таблетками, выпивает сразу три, запивая из горсти.

— А на этот случай у меня волшебная инъекция имеется, — криво усмехается, глядя на собственное отражение в зеркале: бледная рожа с сизой щетиной, воспаленные от бессонницы и боли глаза. — Красавчик, — выдыхает со смешком.

— Придурок, — возражает Димыч беззлобно.

— Не без этого, — соглашается Игорь. Димыч лишь качает головой.

— Значит так, Гарик, я очень надеюсь, что ты в состоянии присмотреть за девочкой.

— Даже не сомневайся, — прячет цепочку в карман спортивок.

— Тогда идем.

Они возвращаются в спальню. Маруся лежит на спине с закрытыми глазами, а от руки тянется трубочка капельницы, по которой течет спасительное лекарство. Димыч рассказывает, что нужно сделать, когда бутылочка опустеет. Игорь слушает внимательно, но взглядом блуждает по осунувшемуся личику с темными кругами под глазами, по впалым щекам и уже порозовевшим губам. По хрупкому телу, накрытому теплым одеялом, вспоминая его изгибы, крутизну бедер и родимое пятно на попе. И обжигающее желание бурлит в крови, схлестывается с дурной злостью и сплетается в тугой узел в солнечном сплетении.

— Дим, — хрипло, сквозь стиснувшую горло жажду остаться вдвоем с Марусей. Наедине со своими собственными страхами и диким, необузданным голодом, кольцами скрутившимся в паху. Наедине с той, что одним своим присутствием заставляет его сердце срываться в галоп и не видеть никого больше, кроме нее. Сейчас такой беззащитной, но не менее желанной.

И Димыч все понимает по одному взгляду. Уходит, на прощание хлопнув Игоря по плечу. А он еще долго стоит, привалившись плечом к двери, и смотрит, смотрит, смотрит. А после медленно, едва дыша, как циркач на канате под куполом, подходит ближе, садится на край кровати. Ей плохо: Игорь видит мелкие бисерины пота на лбу, тонкие струйки по вискам; слышит рваное дыхание. И совершенно теряется, мозг словно впадает в спячку, отказываясь анализировать то, что он делает. На уровне инстинктов или еще черт знает чего, но как будто со стороны наблюдает, как его пальцы касаются ее влажных волос, ероша затылок, убирают упавшую на глаза челку, очерчивают контур острой скулы и замирают от тихо вздоха. Ее. Такого тихо, слетевшего с чуть приоткрывшихся губ, и такого болезненно, что у Игоря все сжимается внутри от отчаяния и тоски. Он так и лежит, чуть повернувшись на бок, с застывшей на девичьей щеке ладонью, пока из бутылочки не падает последняя капля лекарства. Облегченно выдохнув, освобождает Марусю от капельницы, недолго держит согнутой в локте ее руку, останавливая кровь, и только после этого забирается к ней под одеяло, прижимает крепко и проваливается в спасительный сон без сновидений.

Но в эту ночь его явно сглазили, хоть он и не верит в эту чушь. Ну а как иначе объяснить, что стоило ему, наконец, расслабиться и заснуть, как кто-то решает припереться в гости. И это в почти четыре утра! Злясь на весь мир и того, кто явился к нему с рассветными лучами, Игорь распахивает глаза и с его губ тут же срывается протяжный стон, дрожью прокатившийся по напряженным мышцам и застывший острым желанием в паху и тихой радостью где-то в солнечном сплетении. Маруся лежит рядом, клубочком свернувшись на его руке. Одеяло сбилось в ногах, обнажив ее голую спину в пупырышках и бисеринах пота. Сдержать себя просто невозможно, как невозможно не касаться мягкой смуглой кожи, острых позвонков, причудливых ямочек на пояснице и округлой, такой аппетитной попки. Невозможно не улыбаться, наблюдая, как ее тело отзывается на его ласку, неосознанно тянется к теплу его ладони, которая сейчас пылает, будто огня зачерпнула. Невозможно не тронуть острое плечико губами, поймав чуть солоноватую каплю пота и не пощекотать кончиком языка за ушком в самом ее чувствительном месте. И прошептать какую-то несусветную чушь в это самое милое аккуратное и розовое ушко, даже зная, что Маруся все равно не слышит. Впрочем, хорошо, что не слышит. Иначе ткнула бы ему под ребра за наглость.

А незваный гость все так же звонит в дверь, точно уверенный, что Игорь дома. И лишь немногие в курсе места его обитания этой ночью: Самурай, Димыч и профессор. И ни один вариант Игоря не устраивает. Но открывать все равно надо, потому как чутье Игоря редко подводит. А сейчас оно просто вопит, что тот, кто явился в такую рань – позарез нуждается в его помощи.

И каково же его удивление, когда он, чуть дыша выбравшись от Маруси, открывает входную дверь и видит перед собой дрожащую белокурую девушку в коротком васильковом платье.

— Полина? — выдыхает изумленно и рывком втягивает девушку в квартиру, чтобы через пять минут отпаивать обжигающим кофе с коньяком, пережидая ее тихую истерику.

— Паулина, — тихо произносит девчонка, когда Игорь уже начал думать, что она так и отмолчится. А его неустанно тянет в спальню, к своей девочке. И желание сбежать, запереться на все замки и нырнуть под одеяло, прижаться к горячему телу, жжет пятки. И Игорю стоит огромных усилий, чтобы не плюнуть на все и не сделать, как хочется. Тем более что он уже давно так не поступал. Посмотрев на сжавшуюся в комок девчонку, так не похожую на ту оторву, что сносила башню его другу, тяжело выдыхает, почесав затылок и выгоняя непрошеные мысли из головы. Ненадолго, пока не разберется, что эту красотку привело к нему посреди ночи, да еще одну. И куда только профессор смотрит?

— Ну если это тебе так важно, Паулина, — с легким сарказмом. — Может, наконец, объяснишь, что случилось?

Она смотрит на него заплаканными глазами, в которых столько отчаяния и черной вязкой боли, и колючее предчувствие толкает в спину. Все внутри холодеет, когда он вдруг понимает, что Полька может находиться здесь только по одной причине: с профессором что-то случилось.

— Что? — неожиданно хрипло, балансируя на грани: он не перенесет еще одной потери. Не сейчас, когда он только собрал себя по кускам. Только не сейчас. И прикрывает глаза, спрашивая с надеждой, что ему померещилось и предчувствие обмануло: — Что с Тимом?

— Он меня бросил, — тихо всхлипнув, шепчет девчонка.

Игорь смотрит ошарашено. И то холодное, липкое, что успело связать его по рукам и ногам, медленно расслабляет свои путы.

— Бросил, — повторяет девчонка. — Просто развернулся и уехал в ночь. А я…я сказала, чтобы он больше не возвращался, раз ему гонки важнее меня. Раз ему плевать на себя и…меня. Искала, его искала. Нашла, — горькая усмешка трогает ее тонкие губы. — Лучше бы не находила. Нет, я понимаю. Не пара я ему, вот только люблю его. И ребенок…и…я не знаю, что мне делать. Совсем не знаю, — и снова утыкается в чашку.

— Твою мать, Полина, — зло, едва сдерживая подкравшуюся ярость. — Ты поплакаться ко мне пришла среди ночи? Я не твоя подружка, Полина! Я, черт, — устало садится на стул. Облегчение укрывает теплой волной. Ничего не случилось и самые близкие люди живы. Главное, живы. С остальным он разберется.

— А подружка тоже меня бросила, — вдруг произносит со смешком. Нет, кажется, она решила сегодня его добить.

— Тоже уехала в ночь? — подтрунивает Игорь.

Но Полина лишь пожимает плечами.

— Может быть. У нее жених француз, — вздыхает. — Гроза только и понимает меня.

А Игорь замирает, вслушиваясь в каждое случайно оброненное девчонкой слово.

— Я вообще-то к ней и приехала. У нее девичник сегодня…был. А я не поехала. И вот…думала, она уже дома. А ее нет. И телефон не отвечает. А потом я вспомнила, что ты живешь в соседнем подъезде, вот и…

Вот это да! Улыбается, затылком упершись в стену. Вот так повороты судьбы. Он купил эту квартиру четыре месяца назад, когда понял, что вернуться в свою – нет никаких сил. Ходить каждый день мимо Маруськиной квартиры, через лестничную клетку, где они познакомились, было невыносимо. Садомазохизмом попахивало. Сначала он подумывал выкупить ее квартиру, но не смог. Переступить порог не смог, присел на корточки в дверях, положил ключи на пол коридора и ушел, захлопнув за собой двери. А теперь они снова соседи. Только теперь Марусю притянуло к нему. Похоже, не отвертеться им друг от друга, как бы она ни старалась. Теперь-то уж точно. Теперь она от него не сбежит. Он не отпустит. Черта с два! Она его! И никакой француз ему не помеха.

— Игорь… — тихий шепот. Переводит взгляд на поникшую девчонку, подрагивающую то ли от холода, то ли от беспокойства. И ее слова эхом проносятся в голове: «И ребенок…и…я не знаю, что делать…»

— Зашибись вы и придурки, — качает головой, не понимая, как его рассудительный друг мог вот так запросто оставить девчонку беременную среди ночи. А она тоже хороша! Одна! Беременная! Среди ночи перлась к нему через весь город. И что-то подсказывает Игорю, что о такси девчонка вряд ли вспомнила.

Резко встает, отдергивает занавеску и всматривается в сереющую улицу. Так и есть: зеленый «Кавасаки» брошен в тени липы. Идиотка, вот ей-богу. Была бы его – ноги вырвал. А так… Не обращая внимания на притихшую Полину-Паулину топает в спальню. В недрах шкафа отрывает чистые шорты и футболку, прихватывает полотенце и возвращается на кухню. Девчонка так и сидит, вперившись в пустую чашку: сгорбилась, словно подвоха ожидает. Или, как минимум, удара в спину. Зло выдохнув, шмякает стопку шмоток на столешницу. Полина дергается как от удара, вскидывает голову, впившись в него злым и недоуменным взглядом.

— Значит так. Ты сейчас в душ, переоденешься. Еда в холодильнике. Лекарства в спальне на тумбочке. Пациентка там же.

— П-пациентка? — дрожащим голосом.

Так и знал, что замерзла, безмозглая. А нечего в летнем платьице на байке рассекать. Пусть и июнь на дворе.

— Ключи, — протягивает раскрытую ладонь.

— В…там… — машет рукой за окно. Игорь матерится тихо. Точно без тормозов и не в адеквате, раз даже ключи от своей любимой игрушки бросила в зажигании. Наскучило играться? Жизнь доконала?

— Что же с вами так сложно? — выдыхает Игорь, совсем не ожидая ответа.

— Зато с вами легко: трахнул и адьё, поминай, как звали, — неожиданно зло отвечает Полина, сузив свои невообразимые синие глазищи. — Романтика!

Препираться желания нет, как и доказывать что-то. Не поймет ведь, маленькая еще. Ему бы со своей разобраться. Пусть только очухается сперва – он ей всыплет по первое число. Вздумала бегать от него. Махнув рукой, Игорь стягивает с вешалки куртку – рассветное время всегда холодное, хоть зимой, хоть летом — впрыгивает в кроссовки и уходит, заперев за собой дверь на все замки. Хватит на сегодня побегов.

У спортивного байка цвета скошенной травы Игорь оборачивается на окна своей квартиры, представляя реакцию Полину, когда в спальне она обнаружит свою потерявшуюся подругу. Усмехнувшись, седлает мотоцикл и срывается в рассветные сумерки.

Дорога стелется серым полотном, туман щекочет лицо, не скрытое шлемом. Он никогда не любил мотоциклы, хотя катает с юности. И не садился за руль железного коня чертову тучу лет: с того самого дня, как разбился его лучший друг. И страх скользит меж позвонков, сковывает мышцы, пульсирует в висках, сплетается в тугой узел с горечью воспоминаний. Но сегодня ему нельзя об этом думать, иначе сорвется. Иначе снова накроет. Но от прошлого не отмахнуться: одно дает передышку, чтобы тут же оглушить совсем другим, не менее болезненным.

И вот Игорь уже съезжает на набережную, давая волю воспоминаниям, возвращающим в промозглый март Мюнхена.

…Маруся целовала его горячо, вжимаясь в него, без слов требуя большей близости. У ее губ вкус миндаля, а у поцелуя – полыни и отчаяния. Но Игорю было плевать. Главное – она рядом, такая желанная и податливая в его руках. И даже тот факт, что целуются они в коридоре, а еще немного и любовью займутся просто на полу у входной двери – его не смущал. Напрягало другое: противный червячок, засевший в мозгу и зудящий о неправильности происходящего, сбивающий с толку все инстинкты и отфутболивающий неистовое желание. Неправильно, черт бы побрал все на свете. Понимать Игорь начал, когда ощутил на губах солоноватый привкус ее слез. Потом ее тихий всхлип и дрожащие пальцы, лихорадочно стягивающие с него куртку, отрезвили окончательно. Коротко выругавшись, он саданул кулаком в стену над плечом замершей Маруси. Потом еще и еще.

— Черт, — прорычал, другой рукой взъерошив волосы на затылке. — Что происходит, Маруся? Что, черт возьми, происходит?! — и заглянул в глаза, блестящие от слез. Она молчала, закусив губу, и не отводила взгляд. И на самом его дне плескалось такое, что вешаться впору. — Почему нельзя просто поговорить, а? Почему, Маруся? Зачем бегать? Зачем…

Он не договорил, вздрогнув от вибрации телефона в кармане. Чертыхнулся, сбросив вызов, даже не взглянув на дисплей. Но телефон ожил снова. Звонил Димыч и от него уже светилось четыре пропущенных. И как только Игорь не заметил? Что-то нехорошее шевельнулось внутри. Игорь провел пальцем по дисплею, принимая вызов.

— Гарик, ты какого лешего трубку не берешь?! — взъярился брат, но было в его голосе еще что-то, что заставило Игоря прикусить язык и не послать брата ко всем чертям. И тревога обняла холодными пальцами. — У мамы инфаркт… — донеслось до Игоря будто из другого мира.

— Жива? — чужим ломающимся голосом.

И короткое: «Нет», — приговором.

Игорь отступил от Маруси на шаг, не разрывая зрительный контакт. Понимал, если отведет взгляд – все рухнет. Весь его мир разлетится к чертям. А он не готов. Жизнь его так и не научила держать удар.

— Гарик! — голос брата все еще звучал в трубке. Он что-то растолковывал, просил и даже требовал, а потом вдруг пропал. А Игорь видел только серые глаза с рыжей окантовкой, сейчас потускневшие от боли. Куда этим глазам еще и его собственную?

Приняв решение, Игорь поднес трубку к уху и выдохнул, сдерживая рвущийся из груди крик:

— Буду через три часа.

И только после этого отвел взгляд. Повернулся спиной к так и застывшей у стены Марусе и ушел, чувствуя, как его привычная жизнь летит в тартарары. А он так и не научился держать удар.

Глава 3.

Июнь.

— Гроза? — удивление в хриплом голосе неподдельное. Игорь переводит взгляд с темного, катающегося волнами, моря на взъерошенного друга, которого он хотел найти и который нашелся сам.

Тим бледен, на лице – трехдневная щетина, в глазах – дикая усталость. Он стоит напротив Игоря, с непониманием косясь на зеленого монстра своей подружки, широко расставив ноги и спрятав руки в карманы джинс. Вся его поза говорит, что он готов разорвать в клочья даже лучшего друга.

— Ты знаешь, у Маруси точно такое же прозвище, — говорит Игорь, и легкая улыбка трогает губы. — Когда-то она смеялась, что у нас одно прозвище на двоих. А хочется, чтобы не только прозвище, понимаешь?

Тим кивает осторожно.

— А еще я очень часто представляю, какие у нас с ней будут дети, — улыбка становится шире. — До одури хочется дочку: такую же красивую и упрямую, как мама. Мы могли бы назвать ее Юлей, в честь Марусиной бабушки. Она очень любила свою бабушку. Скажи, Тим, ты боишься чего-нибудь? — без перехода спрашивает Игорь, наблюдая за растерянным другом. Тот подходит к кромке воды, и легкие набеги волн лижут носки его ботинок. Но Тим не обращает внимания, кажется, погрузившись в свои собственные мысли. Игорь встает по правую руку от друга.

— Да, — только и отвечает Тим. Но Игорь не торопит друга. Он не знает, что произошло сегодня, но вряд ли что-то пустяковое. Тим давно вырос из того возраста, когда азарт и адреналин для него превыше всего. Игорь никогда не поверит, что профессор поставил гонки выше любимой женщины. Что-то крылось за сегодняшним поступком. Что-то серьезное и далеко невеселое. — Боюсь, что ничего не значу для нее. Иногда мне кажется, что она просто играет со мной. Ты же помнишь, какой она всегда была?

Игорь помнил. Белокурая проказница со странным именем Паулина выросла у них на глазах. Дерзкая, относящаяся к парням свысока и вечно подтрунивающая над патлатым рокером, коим в то время выглядел профессор. Она доводила его до белого каления. Из-за нее Тим бросил институт и ушел в армию. А когда прислал фотку себя лысого – Игорь помнил, как некрасиво рыдала Паулина, размазывая по щекам тушь со слезами. А потом она с родителями уехала в Италию на родину матери. Тим благополучно вернулся из армии, закончил институт и неожиданно для всех подался в науку и очень стремительно защитил кандидатскую, а после и докторскую, и подался в преподаватели. А год назад Полина-Паулина вернулась в родной город. И у профессора сорвало крышу окончательно.

— Вокруг нее же всегда мужики вились один краше другого, — продолжает Тим. — А я…Я ее с пятнадцати лет люблю, и это сводит с ума, — он пинает прибившийся волной камушек. — А теперь…

— А теперь она сидит на моей кухне, зареванная, продрогшая и уверенная, что ты ее бросил, — перебивает Игорь неожиданно зло. Взрослые ведь люди, а ведут себя хуже детей. И сам себя ловит на мысли, что они с Марусей ведут себя не лучше.

— То есть как это на твоей кухне? Зачем? Как? — Тим окончательно растерян и сейчас невообразимо похож на того пацана, который впервые завис на наглой малолетке.

— Полагаю, вот на этом звере и прикатила, — Игорь кивает на зеленый Kawasaki за спиной. — И, между прочим, в одном сарафане. А в ее положении это…

— В каком положении? — а Игорь думал, что больше удивить нельзя. Оказывается, можно. Сейчас Тим выглядит так, словно его каток переехал. Дважды, как минимум.

— Скажи мне лучше, где тебя носило всю ночь? — снова Игорь переводит тему в другое русло.

— А? Что? Ааа, — Тим чешет затылок, растрепывая и без того всклокоченные волосы. Снова отрастил, как Паулина нарисовалась на горизонте. — Да у меня сводная сестра вляпалась по дурости, спасать пришлось.

— На гонках? — Игорь хмурится, а Тим злится. Не хочет говорить о случившемся, по глазам видно. А еще ему очень хочется узнать об интересном положении своей подружки. — Ты же завязал, Тим, — напоминает Игорь.

— Пришлось вспомнить молодость, — скалится недобро.

— Расскажешь? — спрашивает, понимая, что нет, не расскажет ничего профессор. И тот в ответ лишь качает головой. — Может, помощь нужна какая? Ты же знаешь, мы с Саней…

— Сам разберусь, — отрезает хмуро.

— Сам – это хорошо, — не отстает Игорь. Нельзя отпускать профессора одного в таком состоянии и все как есть оставлять нельзя. Впишется в дерьмо какое-нибудь, как потом Полинке в глаза смотреть. — Но ты бы о женщине своей подумал. О ребенке…

— Что?! — взрывается Тим, наступая на Игоря. Тот невольно пятится, увязая в песке. — Что ты сказал?! — хватает Игоря за грудки, встряхивает. Тот не сопротивляется, хотя быть безвольной тушкой – сомнительное удовольствие.

— Я сказал, какого хрена твоя беременная женщина шляется одна посреди ночи?! — Игорь перехватывает запястья друга, отлепляет от себя.

Тим смотрит ошалело.

— Беременная? — спрашивает тихо, отшатнувшись. — Полька беременна? Моя Полька?

Игорь кивает, и наблюдает, как Тим с диким ором рушится спиной в темную воду, взметая ввысь снопы брызг.

— Идиот, — выдыхает Игорь, устало опускаясь на песок, — но счастливый.

Тим выбирается из воды нескоро, отряхиваясь и отфыркиваясь. В нетерпении переступает ногами перед Игорем.

— Поехали. Чего расселся?

Фыркнув, Игорь резко поднимается на ноги. Ну, поехали.

До дома доезжают быстро: Игорь на байке впереди, Тим сзади на своем желтом Porsche. Все время подгоняет профессор, а Игорь веселится, в красках представляя встречу этих двоих. Посмеивается и даже насвистывает веселую мелодию, хотя самому совершенно не до смеха.

В квартиру входят тихо и тут же натыкаются на две пары глаз: лучистых синих и изумленных серых. И мир вокруг исчезает. Сжимается до одной девушки, измученно прислонившейся к двери спальни. Девушки, что снова приготовилась от него сбежать в одежке с чужого плеча. И в груди сжимается так, что дышать невозможно. Он смотрит только на Марусю, а она – на него. И сейчас ему плевать, что рядом есть еще кто-то. На все плевать, даже на то, что в серых глазах рыжими точками проступает злость. Однажды он ее предупреждал, говорил, что не мальчик и все эти детские игры, к которым так привыкли маленькие девочки – не по нему. Он вырос и давно знает, чего хочет. А сейчас он хочет эту уставшую, растерянную и злую девчонку. Хочет давно и навсегда. Всю: от пальцев на ногах до кончиков волос. Хочет каждое утро просыпаться рядом с ней, видеть ее озорную улыбку и сходить с ума от ее всхлипов на пике наслаждения. Ему одной ночи с ней хватило, чтобы это понять. А ей понадобилось пять месяцев, чтобы снова сделать неправильные выводы о его жизни и его чувствах.

Он делает шаг к той, что вихрем ворвалась в его невыносимую жизнь, вытащила из болота, в котором он старательно себя топил, но острая боль протыкает насквозь, рвет грудную клетку. Дыхание срывается. Он покачивается, рукой упершись в стену. Чей-то встревоженный голос окликает. Тим. Игорь рассеянно кивает: с ним все в порядке. Такое бывает. Сейчас он таблетку…

— Ч-черт, — выдыхает, силясь сделать новый вдох. И понимает, что не может. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. И что еще чуть-чуть и его грудная клетка с треском лопнет от раздувшегося в ней сердца. Из последних сил запускает руку в карман, ища спасение, но пальцы нащупывают тонкую цепочку. Мгновение он рассеянно смотрит на кулон на ладони.

— Таблетки?! — встряхивает Тим. — Где таблетки?! — шарит по карманам, но тщетно. Сегодня Игорь не рассчитывал умирать. Видимо, зря.

— Не смей, — нежный требовательный голос не дает отключиться. — Не смей умирать, слышишь? Игорь! — холодные ладошки касаются лица, обнимают, не позволяют упасть. А чьи-то другие всовывают в дрожащие пальцы стакан с водой, вкладывают таблетки.

— Пей, — снова Тим. Но стакан выпадает из пальцев, оглушая звоном битого стекла. Пальцы немеют. Медленно Игорь сползает на пол, закрывает глаза, выжидая спасительную темноту. Там не будет боли – проверено. И кошмаров не будет. И Маруси…

— Ма-ша, — срывается хриплое.

— Я здесь, — такой родной голос и запах: миндаля и ванили. — Я останусь, слышишь? Только не умирай.

Игорь кивает. Пытается разлепить веки, цепляясь за этот запах, силой вырывая себя из полузабытья. Боль нещадно сдавливает сердце, скручивает позвоночник.

— Вот, — дрожащие пальчики касаются его губ, вкладывают спасительную таблетку, поят. — И под язык. Давай, мой хороший.

Таблетка горчит, но усмиряет боль. И дыхание возвращается. Игорь делает вдох и чувствует, как горло обволакивает сладко-горький аромат его девочки. Самой родной и любимой.

— Люблю… — тихо, на излете дыхания. «Люблю», — улыбкой по обветренным губам, усмиряя сошедшее с ума сердце. — Люблю… — и все равно, что никто не слышит.

— Гроза, твою мать! — Тим злится. Да уж, лопухнулся Игорь сегодня. Не рассчитал как-то силы и нервы. Видать, прав Димыч: давно пора нормальное обследование пройти. Да ему все некогда: фестиваль на носу. Без него ребята не справятся. Да еще и Самурай девчонку свою подкинул. Впрочем, против девчонки Игорь ничего не имел – самому нужна, как воздух.

— Нормально все, — хрипит Игорь в ответ, прислушиваясь к себе: сердце стучит ровно, под лопаткой немного тянет, но это уже мелочи. — Живы будем, не помрем.

— Шутник, мля, — рычит Тим. — Сам встанешь или помочь?

— Отвали, папаша, — хмыкает Игорь. — Сам справлюсь.

— Ну и черт с тобой, — отмахивается Тим и уходит, утянув за собой всхлипывающую Польку. Вот и славно. Пусть сперва между собой разберутся. А он до своей кровати как-нибудь доберется. Вот сейчас посидит чуток. Рядышком устраивается Маруся, плечом касаясь его.

— Как ты? — спрашивает, помня, в каком состоянии она была, когда он уходил.

— Штормит, — ровно отвечает Маруся. — А ты? Давно это с тобой?

— Пять лет.

— Ох, — только в ответ. Игорь усмехается. Да уж, потрясение еще то. — А как же ты…

— Как-то.

Маруся молчит. Да уж, странный разговор. А как найти силы на большее сейчас, когда и дышишь с трудом? Игорь тихо вздыхает, обнимает Марусю за плечи, притягивает к себе, заставляя ее положить голову ему на плечо. Маруся подчиняется и он зарывается носом в ее макушку. Наслаждается.

— Я так и не сказала тебе спасибо, — говорит, щекоча его запястье.

— Всегда пожалуйста, — с улыбкой отвечает Игорь куда-то в ее всклокоченную макушку.

— И ты даже не спросишь, за что? — она удивлена.

— А разве это важно, — он не спрашивает, потому что это действительно неважно. Хотя он прекрасно понимает, о чем она. Не может не понимать, как и забыть тот день. И те тюльпаны. И ту Марусю, забывшую о страхе и по-настоящему счастливую.

Глава 4.

Для4.

Июнь – май.

— Марусь, — шепот Игоря отгоняет сон. Оказывается, я уже успела задремать.

— Ммм, — просыпаться не хочется, только прятаться в его руках, согреваясь ровным дыханием и горячим боком.

— Девочка моя, — пальцы мягко касаются щеки, трогают губы. И я невольно трусь о его ладонь, нежась лаской. А еще недавно я хотела выгнать его взашей или уйти самой. Только бы не видеть. Не думать ни о чем. А потом страх, острый, обжигающий, пронзил насквозь, натянул до предела каждый нерв, и я поняла, что ничего не хочу. Только быть с ним рядом. Пусть ненадолго. Пусть. Главное, снова вдыхать его запах, слушать его хриплый голос, дышать им. — Надо бы до кровати добраться, — вздыхает Игорь, поглаживая мою шею. — Сможешь? А то я… — снова вздыхает. Открываю глаза, прислушиваясь к себе: слабость еще есть, слегка подташнивает и голова немного побаливает. Но в целом до кровати я доберусь и на своих двоих.

— А ты? — и заглядываю в его глаза цвета расплавленного золота. Красивые. Самые красивые на свете.

— И я, — улыбка трогает обветренные губы. А я не могу не смотреть на него. Он изменился. В темных отросших волосах блестит седина, скулы заострились еще больше, того и гляди – порежешься. Похудел и зачем-то отрастил бороду, которая ему чертовски идет. Интересно, а она у него такая же жесткая, как непослушные волосы? Не разрывая зрительный контакт, большим пальцем провожу по скуле, и некоторое время смотрю на подушечку пальца, не веря, что не порезалась. Усмехаюсь и очерчиваю контур его лица, щекоча пальцы короткими и мягкими волосками. И вдруг чувствую, как дыхание Игоря срывается. Он перехватывает запястье и касается губами ладони. Я вздрагиваю. А он целует маленькую родинку на линии жизни и небольшой шрам вдоль линии сердца. Целует каждый пальчик, а после прижимается щекой к ладони и тяжело вздыхает.

— Я не могу, — выдыхает хрипло. И от его голоса по коже табун мурашек проносится. — Я так хочу тебя, что сейчас сдохну.

С губ срывается нервный смешок.

— Да уж, веселенькая перспективка: затрахать мужика до смерти, — и тут же жалею о сказанном под пронзительным взглядом. — Извини, — бормочу, чувствуя, как краска заливает лицо.

— А что? Идеальная смерть, — оскаливается Игорь и пытается встать.

С третьей попытки у него удается, только дыхание становится тяжелым, по вискам катится пот, а губы становятся белее мела. Он упирается в стену кулаком, а другим постукивает по бедру, словно успокаивается. Зубы стиснул и на виске пульсирует вена. Злится. и от моей помощи отказывается.

— Может, мне вообще уйти? — не выдерживаю и я. В конце концов, ничего обидного я не сказала, а он тут характер показывает.

— Валяй, — бросает он зло, и обида скручивается внутри ядовитой змеей, еще не опасной, но уже приподнявшей голову. — Твой ночной бойфренд спит и видит, в какой бы темный переулок тебя снова затащить. А я, извини, сейчас не в форме, — и криво усмехается.

— К-какой бойфренд? — переспрашиваю, ощущая себя полной идиоткой.

А ведь даже не задалась вопросом, как я оказалась в квартире Игоря. Я вообще никакими вопросами не задавалась, потому что едва очухалась, как живот скрутило и меня вырвало. А потом я отсиживалась в ванной, прислонившись затылком к холодному кафелю стены, ненавидя себя за то, что поддалась на уговоры девчонок и таки напилась, а еще за то, что все-таки совершила самую ужасную ошибку и вновь поверила Игорю. Других причин находиться в, несомненно, его ванной - я не видела. Нужно было уходить и выгнать этого чертового соседушку из своей жизни раз и навсегда. Нужно, вот только сил не было даже встать. Лишь когда в голове немного устаканилось, а желудок перестал танцевать брейк, услышала женский голос и пошла на него. И в коридоре сразу же столкнулась с Игорем. И все. Время застыло. Все перестало существовать, кроме его напряженного взгляда и полуулыбки, застывшей на обветренных губах. А потом…потом все случилось так быстро, что я опомниться не успела, как с лица Игоря схлынули все краски, а в глазах янтарем застыл страх. И собственная боль вмиг забылась, стерлась за гранью возможной потери. И силы взялись откуда-то. Упросить, уговорить, выторговать его жизнь у него самого.

А теперь он отмахивается от моей помощи, выгоняет. Злится и боится. Сжатый кулак на бедре, зубы стиснуты, а по виску стекает капля пота, прочерчивает дорожку по небритой щеке. И я смотрю на эту каплю, на заострившиеся черты бледного лица и понимаю, что черта с два я уйду. Не сейчас – это уж точно. И не позволю ему злится на мои глупые слова. Не позволю выставить меня за дверь. Сама уйду. Потом. А пока…подныриваю под его руку, перекидываю через плечо, оплетаю руками талию.

— Идем, нам нужно отдохнуть.

И он поддается. Тяжело дыша, не говоря ни слова и почти не опираясь на меня. Он ложится на самый край, скручивается в клубок, как маленький беззащитный котенок. Куда же делся тот сумасшедший и вечно раздражающий меня соседушка? Тот балагур и несносный мужчина, сводящий с ума. Что изменилось за те пять месяцев без меня? И не спросить, потому что не ответит. А если…

Подбираюсь к нему, обнимаю со спины, подстраиваюсь под него и с удивлением отмечаю, как идеально мы подходим друг другу, даже в такой вот напряженной позе. И ощущение, будто я, наконец, дома. Так, словно мой дом – этот горячий и подрагивающий мужчина. Вздыхаю, затихая за его спиной, дыханием щекоча его затылок. Кому я вру? Мой дом там, где он. Рядом с ним.

— Что… — произношу и осекаюсь, не зная, что спрашивать. Как спрашивать? О чем? Что сломало тебя, мой дорогой соседушка? Что так перемололо и выплюнуло доживать, ведь не жизнь это вовсе с такими-то приступами? Игорь молчит. Даже странно, ведь раньше он умел читать мои мысли. Почему же сейчас молчит? Уснул? Легкое касание пальцев обжигает мое запястье. Нет, не спит. Ждет. — Почему ты ушел? — я не уточняю, когда. Он должен понять, а если нет – я больше не буду задавать вопросы.

Он понимает.

— Мама умерла, — сипло, на рваном выдохе. И жгучая обида разматывает свои ядовитые кольца. Ему сообщили тогда, по телефону? Я помню, как изменился его взгляд: стал жестким, ледяным. Но подо льдом таились живые эмоции. Они ярились, норовя выплеснуться наружу. Чем? Помню, как запнулась на этом его взгляде и не смогла пошевелиться. Даже после его ухода я еще долго стояла в распахнутых настежь дверях, не веря в произошедшее. А он…он ничего не сказал. Не позволил…не дал мне шанса быть с ним рядом, когда ему это было нужно. Или нет? С чего я вообще решила, что нужна была ему? Я, а не его жена? От мысли о той женщине горечь оседает на языке, и тошнота застревает в горле.

— Марусь, — Игорь притягивает меня, вжимая в свою широкую спину, одним голосом загоняя поглубже непрошеные мысли. — Расскажи что-нибудь.

— Сказку? — хмыкаю, не сдерживая сарказма в голосе.

— Сказку, — я не вижу его лица, но уверена – он улыбается. — Мне мама всегда на ночь читала. Пока я в училище не поступил. Но даже в общаге, знаешь, я заснуть не мог, пока ее голос не услышу. Пацаны надо мной смеялись.

Он рассказывает о матери, о своей учебе в летном училище, согревает своими воспоминаниями, и губы сами расплываются в улыбке. Ну и кто кого просил сказку рассказать?

Я слушаю тихий голос, короткий смех, обрывающийся тягостным молчанием. А потом снова голос, сорванный, как после долгого крика. И узнаю столько нового, что боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть его откровение. Такое нужное еще пять месяцев назад. И такое болезненное сейчас. Но я слушаю, запоминаю каждое слово. И невольно улыбаюсь его нежности, когда он говорит о семье. Делится, как его старший брат Дима из-за неразделенной любви бросил карьеру в столице и умотал на Алтай рядовым спасателем. И как сам Игорь до одури полюбил горы, заменившие ему утраченную высоту. Вспоминает, как с Саней Зубиным корпел над планом его первого веревочного парка, как придумывал трассы и первым проходил каждую, не единожды балансируя на грани. И я перестаю дышать, когда он говорит об опасности, как о чем-то обыденном. Как будто рисковать жизнью для него – норма. И это пугает до спазмов.

Он замолкает на полуслове, переворачивается на спину и укладывает меня на себя. Щекой устраиваюсь на его груди, пальцами выводя узоры по его футболке, ноги прячу под его, обхватившими, связавшими, чтобы не сбежала. Да я и не собираюсь. Нет сил. Даже возмущаться не хочется, просто наслаждаться тем, что он рядом. И плевать на все. Игорь гладит меня по спине, нежно, а в его груди мерно стучит сильное сердце, убаюкивая.

- Марусь, у меня к тебе просьба, - голос Игоря звучит тихо.

- Угу, - сейчас я, пожалуй, соглашусь на что угодно, лишь бы вот так согреваться в его сильных руках и понимать, как же мне этого не хватало. Все те пять месяцев, что я выжигала из себя все мысли об этом человеке, эмоции, ощущения – мне, оказывается, не доставало его горячего дыхания, сильных рук, будоражащих кровь, его прикосновений. Его не хватало, как бы я себя не обманывала.

- Марусь, что скажешь?

Кажется, я что-то пропустила.

- Для меня это очень важно, - продолжает уговаривать Игорь, поглаживая мои плечи, вдоль позвоночника опускаясь все ниже, задерживается на талии и снова вверх, не позволяя себе переступить одному ему видимую черту. А я не могу понять, чего он от меня хочет. Мне бы только поспать. Спать хочется до одури, а его руки мешают, рождая в теле мягкий огонь, тугим комком скручивающийся в солнечном сплетении. Черт, а ведь он только гладит мою спину! Сон ветром сдуло. Упершись подбородком в грудь Игоря, заглядываю в его напряженное лицо. Вид серьезный, только в глазах цвета золота странный блеск. – Это просто вопрос жизни и смерти.

- Серьезно? – не сдерживаюсь я, изогнув бровь. – Чьей?

- Моей, - покаянно вздыхает Игорь. – Моей счастливой холостяцкой жизни, Марусь. У моей мачехи просто идея фикс женить меня. И стоит мне появиться в пределах ее видимости, как рядом со мной оказывается очередная претендентка на мою фамилию.

- И ты тоже, Брут, - усмехаюсь, наблюдая, как Игорь изгибает в удивлении бровь…

… - Мари, это вопрос жизни и смерти, - канючит Фил, наматывая круги вокруг моего рабочего стола. Мешает, гад, отвлекает. И камни рассыпаются по поверхности, так и не собравшись в узор. Да чтоб тебя, француз чертов! Сколько раз просила не мешать мне, когда я работаю. Нет же, приперся и снова на жизнь жалууется. И зачем я ему только ключи дала? Ох, я тебе устрою, Фил. Вдох-выдох. Откладываю в сторону пинцет, снимаю очки и смотрю на взъерошенного блондина, изображающего молящего кота из Шрека.

- Чьей жизни, Фил? – скептически смотрю на друга.

- Моей, Мари, - вздыхает Фил, зарывшись пальцами в и без того взлохмаченные волосы. – Моей счастливой холостяцкой жизни, Мари.

- Даже так? – откидываюсь на спинку стула, скрестив на груди руки. – Что на этот раз, Фил? Снова перепил и оказался в постели с барышней? Или у твоей новой пассии нашелся защитничек?

- Очень смешно, - кривится Фил. – Только все гораздо хуже.

- Что? – наигранно округляю глаза. – Ты оказался в постели с парнем? Фил, не может быть…

- Мари! – в его голосе звенит ужас. Прыскаю со смеху. – Все гораздо хуже.

- Что, очередная девица-таки охомутала тебя? – продолжаю подтрунивать над другом. Его растроенный и растрепанный вид меня забавляет. Невозможно поверить, что у такого ловеласа, как Фил, может стрястись что-то серьезное. Максимум – очередная его барышня решила окольцевать блондинистого. Впрочем, не в первой. И каждый раз Фил умел состряпать из этого целую драму.

- Отец звонил, - тяжело вздохнув, Фил бухается прямо на пол. Отношения у Фила с семьей непростые. А все потому, что вместо семейного бизнеса Фил выбрал танцы. И надо сказать преуспел, раз уж пять лет танцевал в лучшем шоу-балете Европы. Правда, в последние полгода ему пришлось перекраивать жизнь и карьеру из-за травмы. В этот непростой момент мы и познакомились: Фил тогда бухал по-черному, а я собирала себя по кускам после побега. В общем, отец занятие отпрыска не одобрил, грозился лишить сына наследства, но Филу как-то и не нравится заниматься отцовским бизнесом, к тому же он отчаянно боится высоты и всего, что летает, да и себе на жизнь сам зарабатывает. И неплохо, даже с учетом его рухнувшей карьеры танцора.

И то, что звонок отца не на шутку встревожил Фила, становится ясно по его отчаянию, читающемуся в синих глазах, когда он посмотрел на меня, сидя на полу.

- Что на этот раз, Фил? – я выбираюсь из-за стола, сажусь рядом и он тут же утыкается лицом мне в колени. Разбитый, запутавшийся мальчишка, хотя старше меня на восемь лет.

- Софи, - выдыхает мне в колени. А сам напряжен, как струна. Значит, действительно что-то серьезное. Фил безумно любит свою младшую сестру и если с ней что-то случилось – реальный повод для переживаний.

- Что с Софи, Филипп? – и собственный голос звучит неожиданно глухо.

- Отец решил выдать ее замуж. Замуж, Мари! А ведь ей всего семнадцать! – теперь в его словах отчаяние. А я не сдерживаю усмешки: что ж папаша у них такой повернутый на свадьбе. С сыном не вышло, за дочь взялся. А та, судя по рассказам Фила – девочка творческая, мягкая, не способная пойти против отца. Выходит, нашел-таки родитель слабое место сына. Зачем, интересно?

- Ну и что тут плохого? Иногда девушки хотят замуж, - говорю я и тут же ловлю на себе осуждающий взгляд.

- Софи – художница, Мари! – выдает он так, будто одна его фраза все мне объясняет. Я лишь пожимаю плечом. И что? Какая разница, кто она: художница, модель или просто глупая разрисовщица машин, - замуж хотят все молоденькие девочки. И чем невиннее девочка, тем мечты ее острее, ярче, а их руины тяжелее. – Ей учиться надо, понимаешь? – он резко вскакивает на ноги, меряет шагами кабинет, в один момент заполняя собой все пространство. Энергичный, неудержимый, порывистый. Как его можно приручить? И зачем? Я не понимала его отца. Ведь только такой Фил настоящий, такой он живой. А лишить его самого себя – равносильно смерти. И только смотря на Фила, я понимаю, как мне повезло с отцом. Он никогда не пытался меня сломать, даже когда чуть не свернула себе шею на его байке. Мне тогда пятнадцать было. Мы с матерью поссорились и я рванула в ночь. Отца дома не было, но я знала, где хранятся ключи от его «сапсанчика». Я не знаю, как он оказался тогда на шоссе. Но знаю одно – в ту дождливую ночь я едва не сбила собственного отца. Затормозила, слетела в кювет, отделавшись распоротой ладонью и разорванной одеждой.

- Мари, - озадаченный голос Фила возвращает в реальность. Встряхиваюсь. И к чему вспомнилось? – Ты в порядке? – теперь он сидит напротив меня на корточках, с беспокойством заглядывая в мое лицо.

- Все хорошо, Фил, - поднимаюсь с пола, подхожу к окну, всматриваясь в огни вечернего Мюнхена. – Так что с Софи? Отец поставил тебе условие?

Фил кивает.

- Он прочит Софи в мужья своего пасынка.

Я удивлена. Со сводным братом Фила я знакома шапочно, но и этого хватило, чтобы понять: он типичный маменькин сынок и прожигатель жизни. У него таких, как Софи – вагон и маленькая тележка. А мачеха Фила спит и видит своего сыночка наследником мужа. Да уж, шикарное средство давления. Если конечно, отец Фила все так же понимает, как я.

- Что думаешь делать?

- Жениться, - обреченно выдыхает Фил и мрачно оскаливается.

- Поздравляю, - улыбаюсь я, только криво выходит, видимо, раз Фил морщится. И теребит что-то в пальцах. – Кто невеста?

- Ты.

Глава 5.

Июнь - май.

— Да что ты говоришь?! – смеюсь я, глядя в его абсолютно серьезное лицо. – Не помню, чтобы я соглашалась.

— Сейчас как раз удачный момент, — и протягивает мне кольцо: тонкий золотой ободок с маленьким камушком. Красивое, простое и нереально дорогое.

— Фил, ты часом не падал вниз головой? – хмурюсь.

— Нет, Мари. С головой у меня все в порядке.

— Сильно сомневаюсь, — фыркаю, отворачиваюсь к окну. Дождь тонкими дорожками стекает по стеклу, размывая силуэты домов.

— Мари, послушай, — Фил обнимает за плечи, утыкается в макушку. И мурашки рассыпаются по коже. — Я ничего от тебя не прошу. Все останется по-прежнему.

— По-прежнему? — горечь скользит по горлу, камнем оседает где-то в желудке. – По-прежнему это как, Фил? Ты будешь шляться по бабам, а я терпеливо ждать тебя дома и варить борщи?

— Что, прости? – Фил озадачен. Кажется, ему невдомек мое упорство. Действительно, чего упираться, когда такой завидный жених предлагает себя со всеми потрохами.

— А если ты детей захочешь, Фил?

— Детей? – он отстраняется, разворачивает меня лицом. – Мари, что с тобой?

А я не знаю, все расплывается перед глазами. И тошно. Снова тошно.

— Да в порядке все со мной, — отмахиваюсь, выворачиваюсь из его объятий. Прикрываю глаза. Вдох-выдох. Ничего, я справлюсь. Не впервой. Запрокинув голову, загоняю поглубже слезы. – Ты говоришь, все останется по-прежнему, да?

— Ну да, — кажется, Фил растерян.

— Окей. А если твой отец внуков потребует, что тогда? Будем рожать?

— Брось, Мари, — теперь он злится. – Это же не по-настоящему. Мне главное Софи в академию отправить, а там разберемся. Слышишь, Мари? Или ты мне не веришь?

— Верю, Фил. Тебе верю, — прошлое отпускает понемногу. Оказывается, это больно. Я никогда не думала, что мне когда-нибудь станет больно от этого. Я давно свыклась с мыслью, что не могу иметь детей. Да и не хотела я никогда детей. Замуж никогда нехотела. Что мужики? Видела я вон как Фил баб меняет как перчатки, а Розетта – мужиков. И ничего, счастливы. А дети…еще в приюте я зареклась иметь детей. Какая из меня мать? Нет уж, увольте. И судьба, знаете, штука странная – взяла и облегчила мне жизнь страшным, на первый взгляд, диагнозом. Врачиха тогда все твердила, что маленькая я и ничего не понимаю. Она просто не жила так, как я. Она просто не знает, каково это, когда родная мать оставляет тебя в приюте, где тебя ненавидят только потому, что ты – это ты. «Брошенкой» называют. Лишь потому, что мама у тебя есть, но ты ей не нужна. Тогда я была рада приговору врачей – бесплодие. Тогда я была рада, что у меня нет критических дней и я не маюсь дикими болями, как Ритка. И сексом можно заниматься без опасности залететь. Всюду сплошные плюсы. Если бы не одно «но». Порой бессонными ночами мне до одури хотелось забеременнеть именно от Игоря. Чтобы сейчас во мне жил его ребенок, так похожий на него. Хотелось, чтобы от него осталось хоть что-то. И чтобы это был его сын с такими же яркими янтарными глазами и сумасбродной улыбкой. Такой же красивый и любимый. Но увы. Судьба та еще сука.

— Мари? – и снова кольцо на ладони. Красивое, которое я не могу принять.

— Ладно, Фил. Я согласна, только кольцо на пальце носить я не стану. Извини. И никакого секса!

Он кивает, пряча улыбку. А я растегиваю цепочку и рядом с лукавой кошкой поселяется тонкий золотой ободок. Вот так будет правильно.

— Мари, а что ты говорила о детях? – неожиданно спрашивает Фил. – Ты не хочешь детей?

— Фил, даже не начинай, — грожу ему, ткнув указательным пальцем ему в грудь. А он вдруг взрывается гомерическим хохотом и подхватывает меня на руки, закруживая. Чокнутый!

И этому чокнутому вздумалось тащить меня за сотни километров. Отец, видите ли, потребовал его присутствия на фестивале воздухоплавания, приуроченному к юбилею месье Леграна, отца Фила. И плевать ему, что у меня аукцион на носу и на этом аукционе Дом Ямпольских выставляет три моих лота. Три! Я должна быть там. Должна представить каждый, ведь никто не знает их лучше меня. Это же я их сотворила. Я! Но Фил засранец применил грубую мужскую силу и просто-напросто запер меня в машине и вот мы уже третий час в пути и я тихо бешусь, придумывая, чем бы отходить этого засранца да потяжелее, чтобы совесть имел. И отец не звонит. Что там с лотами – неизвестно. И Фил молчит всю дорогу, даже радио не включает, а ведь любит музыку и поет обалденно.

Вздыхаю тихо. Достаю из кармана мобильный, в плейлисте нахожу любимую «Numb», врубаю на полную. Я тоже умею петь. Фил косится подозрительно, а потом подхватывает меня. И ехать уже веселее, подпевая Беннингтону на два голоса. И я невольно зачаровываюсь мягкими переливами его баритона. А он постукивает пальцами по рулю в такт музыке, головой качает. Мог бы – станцевал наверняка. И я уже не сдерживаю улыбки. Все-таки невозможно долго обижаться на этого засранца. И все же…

— И все же ты, гад, Легран.

— Я знаю, милая, — смеется он в ответ.

— И не называй меня милой, — кривлюсь, шутливо толкая его в плечо.

— Почему же? – отточенным движением изгибает светлую бровь, нереально тонкую, любая барышня обзавидуется. — Ты действительно милая, когда злишься. А когда поешь – вообще улетная. Я уже подумываю, не влюбиться ли, а? Раз уж такая возможность появилась.

— Бесполезно, Фил. Блондины не в моем вкусе.

Он бросает беглый взгляд на мое серьезное лицо и снова смеется. И я заражаюсь его весельем.

— Ну… — и вдруг сворачивает к появившемуся на трассе магазинчику. Я смотрю удивленно, ведь остановок Фил не планировал, ибо время поджимало. Но когда я увидела его покупки, думала, умру от смеха. В пакете набор для окрашивания волос и черная краска. Я смотрю на него широко распахнутыми глазами, не веря, что он это всерьез. А он останавливается на обочине через пару километров, усаживается на зеленеющую траву, подставив лицо закатному солнцу, и принимается распаковывать свои приобретения.

— Фил, только не говори, что ты серьезно намерен перекрасить волосы? – и почему-то становится страшно, что именно это он и собирается провернуть.

— А что? Мне пойдет быть брюнетом? – и снова утыкается в инструкцию.

— Фил, — зову я. – Прекращай этот балаган, слышишь? Я тебя и так люблю.

— Правда? – и смотрит с надеждой.

— А то! – и плюхаюсь на траву рядом, вынимаю из его рук всю эту химическую дрянь.

— Я так и знал, — хмыкает он и сгребает меня в охапку. – Слушай, — задумчиво протягивает, пятерней взъерошив мой короткий затылок. – А может, тебе вернем природный цвет, а? Я видел твои фотки – ты такая красоточка-брюнеточка.

— И где это ты мои фотки видел? – настораживаюсь я.

— Да так, в журнале одном, — добавляет после недолгой паузы. — А что?

В журнале? И тут же вспоминаю, что несколько месяцев назад действительно была звездой прессы и мои фотки с гадом Федькой не печатал только ленивый. Впрочем, Фил мог их и в сети видеть наверняка. Ладно, что было, то прошло и быльем поросло. А пока нужно ехать дальше. Только теперь веду я, а Фил дрыхнет на заднем сидении почти до самого Амстердама.

На место мы приезжаем поздним вечером, и Фил сразу утягивает меня в номер спать. А утром мы снова едем, на этот раз на огромную взлетную площадку под Амстердамом. Вернее, это громадное зеленое поле, утыканное каплями разноцветных воздушных шаров. И Фил лавирует среди них, попутно здороваясь с кем-то, улыбаясь симпатичным девушкам, пожимая руки брутальным мужчинам в деловых костюмах и странным типам в бейсболках, банданах и рваных джинсах. Он здесь, как рыба в воде. Даже странно, учитывая, что ко всему этому имеет лишь шапочное отношение. А вот Леграна-старшего мы так и не встречаем. И Фил сердится, что придется задержаться. А я не свожу взгляда со своего телефона, дожидаясь звонка отца. Ну почему он не звонит? Аукцион уже прошел, а на официальном сайте нет никаких данных о лотах, о моих лотах. Почему? Неужели не продались? Но тогда так было бы и написано на сайте, тем более что вхожу я туда под своим именем администратора. А тут полная ерунда. Задумавшись, совершенно забываю о Филе. А тот что-то рьяно мне объясняет, а я сути не уловлю никак.

— Мари, — он резко останавливается, и я со всего маху врезаюсь в его широкую грудь.

— Ох, — зажимаю пульсирующий нос. — Фил, ядрена вошь, — ругаюсь сквозь зубы на родном русском. Фил смотрит на меня как на инопланетянку. А я трогаю нос, убеждаясь, что тот цел и не кровит. — В чем дело, Фил? – снова на французском.

— Мне нужно найти отца, а тебе побыть пассажиркой вон того транспорта, — и указывает рукой за свою спину на громадный белый шар с черной кошкой. И что-то екает внутри, и сердце пропускает удар. Не может быть. Вот так совпадение. И рука сама тянется к шее, находит цепочку, на которой звякают золотое кольцо и серебряная кошка.

— Фантастика, — выдыхаю я.

— Да, — протягивает Фил с тоской. — Пилот этого судна один из лучших в мире. Отец мечтает заполучить его себе, но что-то у них не складывается.

— Мало денег предлагает?

— Его не интересуют деньги, — качает головой Фил, — и он не тщеславен. Он просто Бог неба, Мари. И я совершенно не понимаю, зачем отец хочет, чтобы переговоры вел я. Понимаешь, — Фил закусывает губу, ерошит волосы, переминается с ноги на ногу – верные признаки нервозности, — отец не знает, что я боюсь высоты.

Я смотрю во все глаза, начиная понимать, к чему клонит мой новоиспеченный жених. И страх скользит по позвоночнику, скручивает внутренности, выхолаживает кровь.

— А мне нужно понять, что в этом парне такого особенного, что отец изводится столько лет. А я…в общем, мне не на кого больше рассчитывать. Мари?

Я перевожу взгляд с громадной черной кошки на куполе шара на Фила, молящего меня о помощи, и киваю.

— Как здорово, Мари! — улыбается он широкой белозубой улыбкой и звонко чмокает в щеку.

А я вдруг понимаю, что сегодня непременно умру там, в небе. Или закачу некрасивую истерику и опозорю Фила. Нет, надо срочно сказать Филу, что я тоже боюсь высоты.

Но он опережает меня, остановившись возле огромной гондолы шара-убийцы. А как еще назвать это творение, непонятно каким образом парящее в небе и совершенно не подчиняющееся воле человека. Куда дунет ветер, туда и полетим. Хоть над трассой, хоть на острые пики гор, хоть в разломы ущелий – и разобьемся к чертовой матери. Я вцепляюсь в ладонь Фила, ощущая, как противная дрожь расползается по телу. Но Фил ничего не замечает, знакомя меня с экипажем этого монстра. И кошка на его куполе уже не кажется красивой и знакомой – она страшна и ее зеленые глазищи выжигают внутри дыру. Но я упрямо держусь на ногах, киваю и даже улыбаюсь, хотя лица размываются. И даже сколько человек летит вместе со мной – я не знаю. Ничего не знаю. И папа не звонит. Почему папа не звонит? Может, он сумел бы меня успокоить. Но он не звонит и его телефон недоступен. Недоступен.

Я прихожу в себя от тонкого запаха мужского парфюма, такого знакомого, что невольно встряхиваюсь, открываю глаза, а ведь даже не помню, когда успела зажмуриться, и обнаруживая себя сидящей в углу, прижав колени к груди. Страх по-прежнему не отпускает из своих острых щупалец, разносится по венам вместо крови, но я уже могу дышать и не запугивать саму себя собственными необоснованными опасениями. Я ведь даже не знаю, как управляется эта штука. Может, все не так страшно, кто знает. А еще с осознанием самой себя приходит облегчение, что на меня никто не обращает внимания. Все люди заняты собой или друг другом. Некоторые, видимо, члены команды – тихо переговариваются между собой какими-то непонятными мне терминами, что-то настраивают и старательно не смотрят в мою сторону, как будто избегают. И вот тут я, наконец, соображаю, что рядом со мной кто-то сидит. И его бедро, затянутое джинсой, касается моего, а прикосновение плеча обжигает кожу даже через ткань моей куртки. И запах…запах того, кто сидит рядом, тревожит и будоражит. Смешивается со страхом, рождая дикую смесь эмоций. Я медленно поворачиваю голову в сторону моего попутчика и не верю собственным глазам. Сердце срывается в галоп и с разгону врезается в ребра, больно, надрывая дыхание, воруя застрявший в горле вскрик. Зажав рот трясущейся рукой, смотрю на заросший щетиной профиль того, кто снился мне ночами, не отпуская, не давая и шанса, чтобы забыть.

— Я не знал, что ты боишься высоты, — тихо, почти шепотом, говорит Игорь, но я слышу его так, словно он орет во все горло. И слабо улыбнувшись, ловит мой растревоженный взгляд: — Добро пожаловать ко мне на борт, Маруся.

На борт? К нему? Это значит…Нет, не может быть. Фил не мог знать. Или мог? Если мог, тогда он последняя скотина. Такой подлости я от него не ожидала. А если нет – мог хотя бы имя назвать своего Бога неба, блин. Уронив голову в ладони, протяжно выдыхаю. Ну что за дрянь эта судьба? Почему нельзя просто оставить меня в покое? Почему нельзя дать жить спокойно и не сталкивать постоянно с тем, кого я пытаюсь забыть?

— Маруся, — взволнованный голос совсем близко, легкое касание за плечо, — если тебе плохо, мы можем сесть. Слышишь меня?

Плохо? О нет, я не доставлю ему такого удовольствия. Поднимаю на него уставший взгляд.

— Скажи, – горло дерет, — почему тебя называют Богом неба?

Он смотрит странно, не веря, что я задаю ему такой вопрос. Так, словно мы расстались не четыре месяца назад, а буквально вчера.

— Им виднее, — усмехнувшись, отвечает Игорь.

— Кому?

— Тем, кто называет.

— Я не знала, что ты занимаешься этим, — киваю на людей в гондоле.

— Ты не хотела знать.

— Давно? — предпочитаю не слышать его явного отсыла к прошлому. Незачем оно мне.

Игорь встает, упирается ладонями в бортик, смотрит вдаль и молчит. И чтобы получить ответ мне тоже нужно подняться. Но как, если ноги отказывают и внутри все по-прежнему дрожит. Словно уловив мое настроение, Игорь вдруг протягивает мне руку.

— Это не страшно, Маруся. Просто поверь мне. Я хочу кое-что тебе показать. Тебе понравится, — и его губ касается легкая улыбка, яркими всполохами отражается в рыжих глазах, смягчает заострившиеся черты осунувшегося лица.

А я смотрю на его широкую ладонь и понимаю, что нет у меня выбора. Осторожно вкладываю свою руку в его, поймав себя на очередном дежавю: такое гармоничное переплетение наших пальцев. Я встаю медленно, не разрывая наши взгляды. И страшно заблудиться в его затягивающих, подобно зыбучим пескам, глазах. И отвести взгляд жутко до дрожи.

А его рука ложится на талию, бережно разворачивая меня лицом к горизонту. Я зажмуриваюсь, ощущая, как ветер омывает лицо и заполошно бьется мое сердце. Другая рука — поперек живота, крепко прижимая к широкой груди, где ломает ребра еще одно сердце в унисон моему: сильное, разгоняющее жар по мужскому телу и впрыскивающее адреналин в мою кровь.

— Не бойся, Маруся, я с тобой, - такие знакомые слова эхом из прошлого. Того, где мы были вместе и где я была бесстыдно счастливой. — Ну же, смелее.

Я распахиваю глаза, вцепившись пальцами в бортик гондолы. И замираю, пораженная восторгом. Под нами до самого горизонта разостлано лоскутное одеяло, пестрящее всеми цветами радуги. От восхищения сводит горло, и слезы срываются с ресниц. Живое одеяло из цветущих тюльпанов! Самых прекрасных из всех цветов. И даже здесь, на высоте кучи километров я ощущаю их едва уловимый запах.

— Откуда? — шепчу, резко обернувшись и столкнувшись с сияющими глазами цвета солнца. А в загоревших пальцах – радужный букет тюльпанов, пьянящих сладковатым ароматом лета.

— Это все для тебя, красотулечка моя, — вместо ответа. И нежное прикосновение к щеке губами сводит с ума и неожиданно оказывается болезненным. Не просто удар в спину — толчок, выбивающий почву из-под ног. И я ощущаю, как лечу в пропасть, потому что это невозможно – так любить и мучиться от этой любви. Невозможно сходить с ума от одного его запаха. От того, что он делает, когда кажется, что все – больше ничего никогда не будет. С ним не будет. И вот он снова рядом, выдергивая меня из моего мира.

— Весь мир для тебя, девочка моя, — хрипло, щекоча дыханием шею. Да, он подарил мне весь мир, всего лишь вознеся на небо и положив к ногам миллиарды тюльпанов. И маленький букет в шуршащей бумаге, сжатый моими пальцами, лишь подтверждает, что все это на самом деле. И что я больше не боюсь высоты. Улыбнувшись, вновь смотрю туда, где буйством красок горят тюльпаны. Нежность плавится теплом по венам, опаляет горячим дыханием, согревает объятиями самого нужного человека на планете. И я позволяю себе забыть о том, что будет, когда мы приземлимся. Здесь, на высоте, в ослепительно-синем небе есть только я и он. И плевать, что за нашими спинами еще люди. Никого нет, только я, Игорь и наше небо...

— Завидный жених, значит? – вытягиваю себя из воспоминаний, только горечь оседает на языке. И головная боль стучит по вискам.

— Нее, — протягивает как-то странно, словно тоже вспоминал. Интересно, что? И руки его каменеют на моей талии. – Я давно и безнадежно занят, только не верит никто.

— А меня, стало быть, увидят и поверят?

Кивок мне ответом.

— Прости, Игорь, но я занята, — отвечаю, делая попытку выбраться из его загребущих рук. Мне отчего-то перестает нравиться наше положение. — Ты попроси ту, кем занят, — слова срываются прежде чем я успеваю подумать. И боль долбит по темечку.

— Занята, говоришь? — ухмыляется он, выпуская меня из рук. Я перекатываюсь на противоположную сторону кровати, пытаюсь встать, но ноги предательски подкашиваются и перед глазами все идет кувырком. Вдох-выдох. Зажмуриваюсь, вцепившись пальцами в простыню. — Слышал я о твоей занятости, — на тыльную сторону ладони падает что-то звонкое и холодное. Смотрю. Тонкий золотой ободок кольца на порванной цепочке. Хватаюсь за шею и судорожно выдыхаю – моя, никаких сомнений. Как же я не заметила, что она порвалась? Только на цепочке нет кошки. Беру цепочку, убеждаясь, что кулона действительно нет. А где? Перевожу вопросительный взгляд на Игоря. Он сидит ко мне вполоборота и вертит в пальцах маленькую серебряную кошку – талисман, подаренный им пять месяцев назад. Он надел мне его на шею в наше последнее совместное утро. — Замуж собралась за одного — насмешка скользит в каждом его слове и она хуже ненависти или презрения, — а в постели милуешься со мной. Занятно, не правда ли?

— Не тебе меня судить, — бросаю зло, глотая слезы обиды. Таких слов я от него не ожидала. Все, что угодно, но только не так. Кем он меня считает? И тут же горько усмехаюсь: а не все ли равно? Он ведь прав. Во всем прав. — Но знаешь, по крайней мере, он честен со мной. И к тебе я не напрашивалась.

— Это да. Но тут уж, извини, воспитание, мать его, — как-то обреченно заключает Игорь. — Не могу я бросить близкого человека в беде. Даже если наши пути давно разошлись.

Он встает, обходит кровать, вкладывает мне в ладонь кошку. И от его прикосновения мурашки разносятся по коже.

— Ложись спать, Маруся, и не выдумай больше ничего, ладно? Я все равно тебя никуда не отпущу, даже не надейся.

И уходит. А я смотрю на маленькую кошку, лукаво подмигивающую мне зеленым глазом, и всеми поджилками чую, что с размаху угодила в ловушку. И выбираться из нее совершенно не хочется.

Ложусь поперек кровати, сжимая в кулаке кошку с кольцом, и закрываю глаза. И снится мне синее-синее небо, утыканное пестрыми каплями воздушных шаров.

Глава 6.

Июнь.

Игорь давно бросил курить, еще в училище. Бывало, срываясь, он выкуривал сигаретку-другую, но крайне редко, а потом и вовсе вычеркнул сигареты из своей жизни, как-то работа не позволяла ему такую вольность. Да и зачем, когда он бредил только небом и отличное здоровье — фундамент к построению его мечты. Высшие оценки, стремительная карьера, любимая жена дома – чего еще желать молодому офицеру, не имеющему равных в своем деле? Детей, разве что, да звезду героя. Со вторым повезло больше.

Игорь выбивает из пачки, забытой пару дней назад Самураем, коричневую сигарету, закуривает. Табачный дым дерет горло, саднит в груди, и сердце болезненно сжимается от неожиданной дозы никотина. Криво улыбнувшись, Игорь наблюдает за сизым дымком, стелящимся по стеклу окна, усаживается на подоконник. За крышами высоток розовеет небо. Совсем скоро выползет солнце, разливая свое золото по синему летнему небу. Жара задушит город. И до фестиваля никакой возможности вырваться в небо. А хочется до одури. Вдыхать пахнущий озоном воздух, ловить на ладони солнечных зайчиков и обнимать Марусю. В небо хочется с ней. Там с ней легко и будоражаще. Она подарила ему другое небо: наполненное страхом и неудержимым желанием доказать ему, что она может все. Она смогла. И Игорю даже показалось, что у него все получилось. Ее прерывистое дыхание и чистый, ничем незамутненный восторг в серых глазах: так искренне радуются только дети. И ради этого счастливого сияния в ее взгляде, ради ее широкой улыбки он готов был на все. Кроме одного: видеть ее в объятиях другого.

Игорь стряхивает столбик пепла в пустую чашку, как-то не сложилось у него с пепельницами – последнюю разбил Саня Зубин неделю назад. Игорь смотрит на красный огонек тлеющей сигареты, ухмыляется, отпуская на волю воспоминания. Так странно думать об этом наяву, сознательно насилуя собственную память, не позволяя забыть. Мазохизм, ей-богу.

Он прикрывает глаза, упирается затылком в оконный откос, делает затяжку, ощущая, как горький дым обволакивает горло. Игорь возвращает себя на персональную точку отсчета новой жизни. Ему понадобилось пять лет и одна встреча, чтобы понять – прошлое больше не имеет значения. Чтобы отпустила обида и злость ослабила тиски. Вот только от чувства вины никак не избавиться: оно вновь и вновь сводит с ума снами и серыми все понимающими глазами той, что искалечила три жизни.

Впрочем, он сам виноват. Он и никто больше. Он подбил друга на бессмысленную гонку доказать кто круче. Взрослые мужики, мля. Обоим по тридцатнику, а глупцами были, что подростки. Дождь, скользкая трасса, темная, как сама ночь и крутой поворот. Игорь вошел плавно, злость подхлестывала в спину, а перед глазами жена в объятиях друга, как красная тряпка для быка. Игорь не увидел, почувствовал, как Пашка вылетел с трассы. Мотоцикл в хлам. И Пашка. Игорь материл его, тряс, наверное, пытался душу вернуть обратно. А он лишь улыбался. Так и умер…с улыбкой на губах.

Поразительно. Он простил ей измену, а смерть Пашки не смог. И себе до сих пор не смог. Вот только Пашка ему не снится, а преследует она, шагающая из окна.

В тот день он приехал за вещами. Ее голос до сих пор звенит в ушах, а ветер – в голове. Она шагнула в ночь и…Игорь помнит лишь белоснежное платье на черном асфальте. Он слетел по ступенькам в считанные секунды. Она лежала на асфальте точно сломанная кукла: неживая, ненастоящая. Машинально он прижал пальцы к сонной артерии: пульс трепыхался на последнем издыхании. Он переполошил весь дом, но вызвал скорую. Та приехала на удивление быстро. Машу спасли, только ходить она так и не смогла. А он не смог быть рядом с ней в ту ночь. В ту ночь он сорвался в небо. В ту ночь он отдавал себя разыгравшейся грозе, лавируя между ослепительными зигзагами молний. В ту ночь у него было рискованное испытание новой машины в экстремальных погодных условиях. Боль ослепила у самой земли: огненная, как белоснежные молнии. И тьма подружилась с ним надолго. А потом приговор врачей: микро-инсульт и никаких нагрузок. В тридцать лет! Ему перекрыли кислород, у него отняли небо. Никаких полетов на высоте более тысячи метров. Это предел, его предел. За ним - смерть.

О, как он злился. И бесился, снова пытаясь доказать, что это не про него. На высоте полторы тысячи он чуть не сдох. Напарник спас, не пустивший Игоря одного. Через некоторое время после выписки он и встретил Самурая. Тот вытащил его из болота саморазрушения и дал работу. Оказалось, в Грозовском чуть не умер финансовый гений. Цифры, деньги, договора на некоторое время дали передышку от жутких мыслей и выворачивающих снов. Он заработал денег и стал помогать Машке. Сначала просто переводил ей деньги. А потом случайно встретил их общую знакомую и понял, что к его деньгам она так и не притронулась. Тогда он приехал сам. Так и стал ездить, возил продукты, деньги. С ним Машка начала выходить на улицу, вернее он ее вывозил на прогулки, возил за город. Она стала улыбаться, а он в их встречи загонял поглубже прошлое, которое находило лазейку по ночам. А потом…потом Самурай свозил его на экскурсию на воздушном шаре и Игорь понял, что больше не сможет без неба.

Он делал бизнес легко и быстро соискал славу «Бога неба», хотя так и не знал, почему. Впрочем, он никогда и не вникал в причины. Пусть называют, как хотят. Ему плевать, ведь он, наконец, вернул себе небо.

Взъерошив волосы, Игорь находит свой телефон, вспоминая, что так и не предупредил о Марусе. Набирает короткое сообщение: «Мари со мной», — и ждет ответа. Спустя минуту телефон тренькает входящим сообщением: «Обидишь ее – морду набью». Игорь фыркает, отложив телефон.

Марусю он встретил случайно: столкнулся в дверях подъезда, но она тогда даже не обратила на него внимания. Бросила короткое: «извините», — и умчалась. А он понял, что попал. И что в этот раз все намного серьезнее, чем в далекие двадцать. Выяснить, в какой квартире она живет не составило труда. Он видел ее почти каждый день. Намеренно поджидал ее возле подъезда или высматривал в окно. Просто наблюдал и медленно сходил с ума, когда ее обнимал какой-то хлыщ на дорогой тачке. А она и не замечала его рук на своей талии, хохотала над чем-то, запрокинув голову. А Игорь мысленно прикидывал места, куда будет бить этого мажора, и руки сами сжимались в кулаки. Он не был романтиком, тот умер в нем вместе с браком, но идея родилась сама собой. И теперь каждое утро на пороге Марусиной квартиры лежал цветок. Ромашка, роза, астра, хризантема, — каждый раз другой цветок. И каждое утро она передаривала его соседке снизу, милой старушке, живущей с сыном. Игорь перебрал всю флору, отыскивая тот цветок, что она оставит себе. Нашел. Нежно-розовый тюльпан, чуть распустившийся, пахнущий весной. Она выскочила из подъезда, подставив лицо осенним лучам солнца, улыбнулась соседке и, отсалютовав ей тюльпаном, нырнула в ожидающую ее у порога Daewoo Matiz. Игорь, наблюдая за девчонкой из окна, лишь улыбнулся. А потом приключилась елка и Маруся на его пороге, приглашающая на свидание. Маруся, одним махом разогнавшая все его кошмары. И сумасшедшая ночь в ее постели. Не одна ночь. Не один день, прожитый вместе. Не одна улыбка, подаренная только ему. А он подарил ей лупоглазика. Игорь улыбается, вспоминая ее ошалелый взгляд и трепетные прикосновения к яркой тачке.

О страсти Маруси к спортивным машинам и скорости Игорь выведал у Польки. Юркую красную машинку, принадлежащую сестре Польки Розе, Грозовский узнал сразу. Сложить два и два оказалось не сложно. Хотя он и не рассчитывал, что Полина тоже дружит с Марусей, все-таки у них приличная разница в возрасте. Он ошибся. Полька души не чаяла в своей подруге, но сдавать все «явки и пароли» так легко не намеревалась. Пришлось заключить с ней сделку: информация о Марусе в обмен на тоже только касательно Тима. Разговор вышел долгий, но зато Игорь теперь знал о Марусе если не все, то многое.

Звонок в дверь отвлекает от воспоминаний. Игорь топит окурок в чашке с остывшим чаем. А ранний гость не спешит уходить, трезвонит настойчиво. Игорь открывает. На пороге стоит злой и взъерошенный Самурай. Если бы Игорь не знал, что Маруся спит в его спальне – струхнул бы серьезно. А так…

— Пустишь? — в голосе Самурая с трудом сдерживаемая ярость. — Разговор есть.

— Только не шуми, — пропуская друга в квартиру, просит Игорь.

— Не бойся, не спугну сон твоей пассии, — язвит Самурай, безошибочно входя в кухню. Усаживается за стол. Игорь с усмешкой встает у окна. Знал бы друг, кого назвал пассией Игоря. Но ерничать не хочется. Слишком зол Самурай. Зол и напуган. С чего бы?

— Что случилось, Крис? — тревога цепляет и сердце Игоря. Самурай так переживать может только из-за своих женщин.

— Машка пропала, — выдыхает Самурай. — Была в каком-то клубе на девичнике. А полчаса назад позвонила ее подруга и сказала, что Машка не отвечает на звонки, да и дома ее нет.

— У жениха спрашивал? — интересуется Игорь, осторожно прощупывая, что мог рассказать француз.

— Сказал, что Машка должна была ночевать у Розетты. Рвался со мной на поиски. Он хороший парень.

Игорь кивает. Действительно хороший, кто ж спорит. И Марусю любит – это факт.

— Розетта сказала ее адрес, — продолжает Самурай, — и в квартире ее действительно нет и…

— И не было, — перебивает Игорь, ощущая, как тревога откатывается, позволяя свободно выдохнуть. — Потому что спит твоя Машка в моей спальне. Живая и здоровая, — заканчивает под цепким взглядом стальных глаз.

Игорь не успевает среагировать, как оказывается прижатым к стене, а горло в смертельных тисках друга. И взгляд черный, вынимающий душу, обещающий убить. Но Игорь не боится этого взгляда – у него в арсенале отрезвляющий трюк. Короткий удар костяшками пальцев в солнечное сплетение, как кастетом. Другого может и убить, а Самурай лишь морщится, дыхание его срывается и хватка ослабевает.

— Угомонись, Самурай, — выдыхает Игорь, перехватывая бешеный взгляд зверя. Холодок лижет позвоночник, опутывает липкими нитями страхами, которые Игорь стряхивает нервным движением плеч. Он не боится. — Сам просил приглядеть за дочерью. А я ее и пальцем не тронул, — хотя хотелось до одури ее всю и не отпускать никуда и никогда. И сейчас хочется так, что пальцы сами сжимаются в кулаки. — Хотя, знаешь, лучшего парня твоей мышке тебе не сыскать, — и осклабился.

— Грозовский, не нарывайся, — рычит Крис, ероша волосы от затылка к макушке.

Игорь в ответ лишь пожимает плечами, сознавая, что туго ему придется, когда Самурай узнает все. Остается надеяться, что его план не сорвется и к тому времени Маруся уже будет его по всем законам этой жизни. Главное, не напортачить самому. С остальным француз справится. Игорь вздыхает, отвлекая себе от мыслей.

— Она в порядке? — спрашивает Самурай, понизив голос до шепота.

Врать непросто, но раскрывать все карты Игорь не собирается. Незачем Самураю волноваться, а то еще не приведи Господь сыщет того мажора да покалечит под горячую руку. Хотя «пробить» его, наверное, все-таки стоит в свете последних неприятностей. Врать непросто, да и Самурай легко распознает ложь — звериное чутье, мать его, — поэтому Игорь лишь кивает хмуро.

— Я взгляну? — но ответа не ждет, да и не нужен он ему. Неслышно проходит в спальню и замирает на пороге. Игорь следом не идет, потому что стоит ему взглянуть на Марусю и Самурай все поймет. И тогда будет хреново, а Игорь сейчас совершенно не готов к этому.

— Какие планы, Игорь? — возвращается в кухню, усаживается верхом на стул, подбородок кладет на скрещенные на спинке руки.

— Тебе бы отдохнуть, свалить куда-нибудь на недельку-другую.

Самурай задумчиво трет виски, морщится.

— У меня свадьба на носу…

Через две недели – Игорь в курсе.

— Перенесите. Не думаю, что сейчас удобное время для торжества. К тому же, сам знаешь, свадьба – наилучшее место, многолюдное и никто не запоминает прислугу в лицо.

— Ладно, я поговорю с Филом, — соглашается Самурай неохотно. — А ты не ответил на мой вопрос.

— Ничего особенного, Крис. Съездим к моим на юбилей, потусим пару деньков. Могу и на фестиваль ее с собой взять, если ты не возражаешь.

— Как будто тебе требуется мое разрешение, — огрызается Самурай. Игорь смотрит с подозрением, не догадался ли о чем. Но Самурай погружен в свои мысли. Минуту-две. А потом резко встает, ставит на место стул.

— Значит, мотнем с Катей на море, близняшек с собой прихватим. Кстати, тебе от них привет.

Игорь кивает, расплываясь в улыбке.

— Плаху здесь оставлю на подхвате. И если что – я всегда на связи.

— Все будет хорошо, Самурай, — успокаивает Игорь, пожимая руку друга. Тот перехватывает его взгляд.

— Смотри, за Машу головой отвечаешь. Если что – я лично тебе шею сверну. Понял?

— Да как тут не понять, — язвит, но тут же осекается. — Самурай, все будет в порядке. Со мной Маша в безопасности.

Самурай коротко усмехается и уходит. А уже через полчаса Игорь понимает, что сдержать обещание будет не так просто.

Глава 7.

Июнь.

Марусю лихорадит. Она метается на кровати, что-то шепчет, кого-то зовет. Мокрая, раскрасневшаяся она горит от непомерно высокой температуры. Бредит. И страх впервые за долгие годы прорывает крепкую броню Игоря, сковывает ледяными объятиями, ворует дыхание. Еще немного и паника накроет с головой. Еще немного и он потеряет связь с реальностью и превратится в истеричку. Еще немного…Глубокий вдох. Переключиться на автопилот. Слова Димки всплывают в голове. Игорь шагает к тумбочке, ловко вскрывает необходимые ампулы, набирает лекарство в шприц. Он помнит, что для быстрого эффекта колоть лучше в вену. Оборачивается к Марусе, сбросившей подушки, смявшей простыню, беснующуюся в бреду. И как? Как попасть в вену? Как обездвижить и не причинить боли? В вену при таком раскладе ему не попасть, но укол он поставит. Игорь зажимает зубами шприц с лекарством, седлает Марусю. Одним рывком переворачивает ее на живот. Молча, сосредоточенно. Маруся брыкается, оставляет синяки на его теле. Переживет. Садится ей на ноги, одной рукой сжимает за спиной хрупкие запястья. Маруся кричит отчаянно, срывая голос до хрипа. И боль скручивает нутро Игоря, когда он вдруг понимает, что это не просто лихорадочный бред. Что-то было с ней…что-то, от чего она отбивается до сих пор. Ругнувшись сквозь зубы, оголяет ее попу и, не церемонясь, вгоняет шприц на всю длину иглы. Маруся воет раненым зверем. Игорь быстро вводит лекарство, отшвыривает пустой шприц, перекатывается на бок, не выпуская Марусю. Фиксирует ее ноги своими, спиной прижимает к груди, обхватив руками поперек живота, переплетая свои руки с ее. Она еще долго пытается вырваться, поскуливает, а потом притихает.

Игорь тоже расслабляется, утыкается носом в коротко стриженную девчачью макушку. Втягивает носом ее запах. Без духов и прочей косметической фигни. Запах любимой и желанной женщины. Игорь улыбается собственным мыслям.

Вспоминает, как выискивал ее в разношерстной толпе аэропорта. Скользил взглядом по головам, ища черную копну кудрей. И доводил себя до сумасшествия, понимая, что опоздал. Вспоминает, как провожал взглядом ее самолет, вспарывающий утреннее небо. И удивление Самурая, встретившего встрепанного приятеля на парковке. Тогда Игорь впервые поймал себя на мысли, что за несколько лет знакомства с Самураем, в то утро он впервые побывал у него дома. Как-то так получалось, что Игорь ни разу не переступал порог семейного гнездышка Корфов. И дочь Криса Игорь не видел ни разу в жизни: Самурай не хвастался своей дочуркой, тыкая всем подряд ее фотку. Он вообще оберегал дочь от любых чужих взглядов. Была бы его воля – вообще запер бы ее нафиг. Но не мог. И мириться с упрямством и вольнолюбием дочери ему было ох как непросто. Но свою мышку Самурай обожал и редко ограничивал ее свободу.

В то утро Игорь приехал к нему за помощью. Двери открыла Катерина, пригласила на чай, рассказывая, что Крис уехал провожать дочь в аэропорт. Сама она осталась дома из-за вновь подкинутых ей близняшек, которые умудрились заболеть.

Первое, что бросилось Игорю в глаза – тюльпаны. Еще не распустившиеся, уже отцветающие и слегка приоткрывшие свои лепестки они яркими пятнами раскрашивали светлую гостиную. Наполняли огромное пространство густым ароматом. Второе – огромное во всю стену панно, расписанное множеством лиц. Нежные цвета, мягкие полутона. Невольно Игорь делает шаг к панно, всматриваясь в лучистое детское личико, взрослеющее плавными переливами в красивое женское с пронзительным серым взглядом. Острые черты, чувственные губы, разлет тонких бровей и черная прядка волос, упавшая на глаза. Нет, это не разные лица, а одно. Марусино.

- Это Маша, - голос Катерины возвращает Игоря в стеклянный дом друга. А следующие слова заставляют сорваться с места : - Наша дочь.

Он мчал в аэропорт, выжимая дух из своей «Эскалады», подрезая мешающихся на пути водил, лавируя в бешеном потоке машин. Он так старался успеть и все-таки опоздал. И на несколько недель потерял Марусю. Зато стал частым гостем в доме Корфов. И близняшки, нагло пользуясь его к ним любовью, едва ли не записали его себе в няньки. Мать их, с которой он так и не имел чести познакомиться, работала как проклятая, а он развлекался с малышней, попутно вспоминая школьную программу, и был в курсе всех Марусиных передвижений по великой и могучей Европе. Он стал ее тенью, срываясь на выставки и фестивали в любую точку Европу, если только там в тот момент была она. С энтузиазмом согласился лично провести некоторые зарубежные сделки, сопровождать Криса, устраивать проверки. Он делал все, чтобы быть к ней ближе. Так он узнал, что Маруся с головой ушла в творчество. Она творила такие украшения, что никаких денег не хватит оценить их ценность. Ювелирные украшения настолько тонкой работы, что казался невозможным тот факт, что их автором была девятнадцатилетняя девчонка. Его девчонка! И гордость за нее грела сердце. Он следил за каждым аукционом и даже курировал официальный сайт, как финансовый директор. Он же устанавливал цены на все лоты, в том числе и Марусины работы: простые, но изящные и в своем изяществе невероятно дорогие и пользующиеся бешеной популярностью среди любителей драгоценностей. Он же договорился со знаменитым мастером-ювелиром о мастер-классе для Маруси. В итоге она стала брать у того частные уроки. И через несколько месяцев в списке лотов появилось три новых работы Маруси: колье, золотая подвеска-тюльпан с россыпью агатов и обручальные браслеты с гравировкой: «Я буду всегда держать тебя за руку». Но интересным был механизм браслетов: если один из супругов пытается его снять – браслет распадается на части и собрать его невозможно. В описании к лоту говорилось, что идея механизма впервые появилась в Древнем Риме, так мужчины контролировали верность своей супруги. Такую красоту Игорь отдать в чужие руки не смог. Он выскреб все свои сбережения, но выкупил лот по установленной самой девчонкой цене. Тогда у него уже был пошагово продуманный план возвращения своей девочки, в который браслеты удачно вписывались.

План работал безотказно, безукоризненно воплощаемый блондинистым дружком Маруси.

С ним Игорь встретился за пару недель до встречи с Марусей в ее квартире.

Меньшее, что Игорю в тот момент хотелось – стереть наглую улыбку с холеной рожи или переломать руки, по-хозяйски обнимающие его Марусю. Он сдержался с трудом. Но когда блондинистый проводил Марусю домой, отвел жаждущую отмщения душеньку.

Усмехнувшись, вспоминая реакцию француза и как они после напивались в ближайшем пабе, Игорь натягивает на себя с Марусей одеяло и, зарывшись лицом в шелковые волосы, засыпает.

Его будит взгляд: жаркий, изучающий и распаляющий дикое желание. А следом невесомое прикосновение пальчиков к груди, теплое дыхание, щекочущее шею. И тихий, хриплый ото сна голос:

- Я тебя раскусила, - Маруся смеется тихо, зарывшись лицом в его шею. – Хватит притворяться. Я знаю, что ты не спишь.

- Не хочу, - возражает Игорь, а сам забирается руками под толстовку, в которой уснула Маруся, гладит ее спину. Хриплый стон сводит с ума. Ему бы только сил побольше, он бы показал этой проказнице, как он по ней скучал.

- Почему? – наивно спрашивает она, продливая только ей понятную игру.

- Тогда ты прекратишь шалить, - улыбается. Его глаза по-прежнему закрыты, но он ощущает, как она напрягается в его руках. И наверняка смотрит воинственно. Он тихо посмеивается, наслаждаясь ее близостью. И тем, что она не спешит вырываться из его рук, а наоборот, прогибается как кошка, подставляясь его ласкам. Чтобы ему было удобнее касаться ее там, где ей особенно приятно.

- По-твоему я шалю?

Игорь кивает, запустив ладонь пот резинку брюк и сжав ее попку. Маруся охает.

И снова жарко шепчет в ухо:

- Да я тебя хочу так, что сейчас сдохну, - копирует его недавние слова. Игорь распахивает глаза и долго смотрит в ее лучащееся лицо. Лишь темные круги под глазами напоминают, что ночь прошла не самым лучшим способом. Да уж, потрепало их этой ночкой нехило. Какой уж тут секс после такого. Хотя какой вообще нафиг секс? Нет у них никакого секса. Нет, не было и не будет. С этой чертовкой Игорь согласен только на любовь. И никак иначе.

- А уж я как… - выдыхает хрипло, опустив ее ладошку на свой пах, показывая степень своего желания.

Маруся сдавленно смеется, поглаживая его пах ладошкой, срывая с его губ тихий рык.

- Ты решила меня убить? – спрашивает, прикрывая глаза от острого наслаждения, что дарят такие умелые и нежные пальчики, ловко забравшиеся к нему в трусы.

- Я решила тебя любить, - парирует Маруся, на миг выпустив его плоть.

Она усаживается ему на ноги и стягивает с себя толстовку. Игорь смотрит ошалело на ее красивое тело: на плавные изгибы, на маленькие грудки с темными ореолами сосков, набухших от возбуждения, на черную розу, распустившуюся на смуглой коже плеча. Он гладит ее, вспоминая нежность ее кожи, очерчивает контур татуировки, ощущая, как сбивается ее дыхание, а тело покрывается мурашками. Кладет ладони на ее грудки, взвешивая, оценивая, как идеально они ложатся в его ладони, словно созданы именно для них. Но Маруся не позволяет ему насладиться их приятной тяжестью, перехватывает инициативу, заводит его руки за голову.

- Без рук! – наказывает строго. И Игорь кивает, вцепившись пальцами в спинку кровати. Маруся щелкает его по носу, довольно улыбаясь. – Если будет плохо – говори и я перестану.

Снова кивок в ответ. Не может он говорить. От одного вида ее обнаженного тела у него крышу рвет. И хочется до одури ее. Войти в нее, чувствуя жар ее тела, и двигаться в ней, доводя ее до пика, отпуская себя только вместе с ней. И чувствовать ее удовольствие, как свое собственное. Быть с ней единым целым. И любить ее до изнеможения. Но сегодня он не сможет. Просто не выдержит, помня, какая она страстная и ненасытная в постели. Он все помнит. И ее губы на своей плоти. Да он готов кончить только от мысли, как она ласкает его ртом.

А она…он вдруг понимает, что она задумала. Твою мать!

- Маруся… - пытается ее остановить, хватает за плечи. Но она сбрасывает его руки. Смотрит хмуро.

- Я же сказала: без рук!

Игорь прячет руки за голову, но вразумить эту девчонку продолжает пытаться.

- Маруся, тебе же плохо ночью было…куда ты…зачем…не нужно…ох…твою мать… - рычит он, когда она снимает с него брюки вместе с боксерами и ладонями проводит по ногам, подбираясь к его паху.

А когда ее пальчики обхватывают его плоть, он не сдерживается, подавшись вперед, в ее ладошку, поощряя. Маруся усмехается и он перехватывает ее шальной взгляд. И уже не отпускает. Он просто не в силах оторваться от того, как она это делает. Он сдавливает спинку кровати до боли в пальцах, отрезвляя себя, не позволяя сорваться. Боясь пошевелиться. Только смотрит, как она ласкает его пальчиками, то нежно, то сжимая, набирая темп. Как целует, обхватывая губами, посасывая и щекоча язычком. Только чувствует, как срывается с ритма и без того свихнувшееся сердце, как пульс барабанит в висках и тело выкручивает судорогами удовольствия. Только чувствует ее мягкие губы, шаловливые пальчики и сводящий с ума ритм ее страсти. Только видит ее удовольствие в ее почерневших глазах. И нет больше сил сдерживаться. Иначе он просто сдохнет от наслаждения. И он не выдерживает, срывается, резко подавшись вперед бедрами, выгибаясь дугой от охренительного оргазма, подаренного ему самой любимой девочкой на свете.

Глава 8.

Июнь.

Отдышавшись, я все-таки выбираюсь в душ. Но Игорь не отпускают одну, идет следом, настраивает воду, помогает раздеться. В его движениях рваность и дышит он тяжело.

- Тебе плохо? – перехатывая его взгляд.

Он отрицательно мотает головой и подталкивает меня под тугие струи. Теплая вода расслабляет и я жмурюсь от удовольствия, подставляя свое тело крупным каплям, наслаждаясь. Горячие руки скользят по бедрам, поднимаются выше: живот, полушария груди, плечи, шея. И снова вниз, пересчитывая позвонки, лаская ягодицы, застывая на внутренней поверхности бедер. Желание горячей волной растекается по телу, вспенивает кровь, превращая ту в раскаленную возбуждением лаву. Дыхание срывается и пульс рвет виски. Я прогибаюсь в пояснице, прижимаясь сильнее к крепкому мужскому телу, кожей ощущая бешеный стук его сердца. И тут же спохватываюсь, вспоминая о его ночном приступе. Разворачиваюсь в сильных руках и сталкиваюсь с ореховым взглядом, до краев наполненным желанием.

- Все хорошо, - шепчет он, уловив мой страх. – Все хорошо, красотулечка.

Игорь с улыбкой достает мыло, вспенивает на мочалке и принимается меня мыть. Его движения, то невесомые, словно крылья бабочек, то настойчивые, нетерпеливые распаляют, подливая масла в огонь, бурлящий в низу живота. Я чувствую, как становлюсь мягкой и податливой в его руках. Словно пластилин – лепи, что хочешь. И он лепит, пальцами щекоча кожу, растирая до красна и нежно намыливая в самых сокровенных местах. Он дразнится, посмеиваясь за моей спиной. И каждое прикосновение болезненно, невыносимо. И терпеть больше нет сил. Хочется унять тот пожар, что разгорелся между бедер. Раскрутить ту пружину, в которую скрутились все внутренности от обжигающего возбуждения. Я упираюсь ладонями в запотевшую стенку кабинки, тяжело дыша. Дрожь прокатывается по телу, сковывает слабостью. Я больше не могу. Не могу…

Кажется, я шепчу это вслух, потому что Игорь вдруг разворачивает меня лицом к себе и обрушивается на мои губы поцелуем. В нем нет нежности, только неистовство зверя. Он терзает мои губы, то кусая, то слизывая кровь, нагло проникает языком, сплетаясь с моим в бешеном танце. Порыкивая, он блуждает руками по моему телу, сминая, делая больно и тут же, словно опомнившись, становится нежным и ласковым. Но спустя мгновение снова срывается, терзая, сминая, кусая. И нет сил вырваться. Нет желания отказаться от его грубых ласк, сводящих с ума. И хочется больше, сильнее, глубже. Хочется уже ощутить его в себе. И он снова читает мои мысли. Подхватывает меня под попу, я обвиваю его ногами за талию, вжимаясь в него, отвечая на его поцелуи, лаская его влажную кожу. И затихаю в предвкушении, когда он медленно опускает меня на себя, проникая в мое жаждущее лоно. Стоны слетают с наших губ одновременно.

Игорь замирает, лбом уткнувшись в мой лоб. Рвано дышит.

- Только не двигайся… - шепчет он. – Только не двигайся…сейчас…минутку…

Он двигает меня сам, то поднимая, то насаживая до самого основания, срывая стоны. Медленно, наполняя меня всю, даря невероятный кайф. Он не спешит. Двигается неторопливо, но настойчиво. Доводит до исступления. Я запрокидываю голову, подставляя горло его губам, закрываю глаза.

- Смотри на меня, - требует он.

И я подчиняюсь. Схлестываюсь с его безумным взглядом.

Любуюсь его напряженным красивым лицом, расчерченным едва сдерживаемой похотью.

Он усмехается довольно, прижимая меня к стенке кабинки, вжимая в себя, вспарывая мое тело. Резким движение входит на всю длину, срывая с губ крик. Игорь ловит его губами и пьет, как живую воду из спасительного источника. Не размыкая рук, не разрывая взгляды. Не останавливаясь. Двигаясь, набирая темп. Заставляя кричать и биться в его руках. Терять рассудок и царапать его плечи. Выгибаться дугой, еще теснее, еще глубже. И оргазм накрывает с головой, судорогами выкручивает нутро и ворует краски реальности.

- Тише, девочка моя, тише…Все хорошо… - голос Игоря доносится как сквозь вату.

Я открываю глаза, которые все-таки закрыла. Не выдержала.

Мы сидим на полу душевой кабинки. Игорь прижимает меня к себе, гладя спину нежно, что-то шепчет на ухо. Он улыбается. И до сих пор во мне. Я ощущаю, как из меня вытекают наши соки, как до сих пор горячо там внутри. И как не хочется разрывать эту сумасшедшую близость.

- Как ты? – спрашивает с беспокойством. Я лишь киваю. На большее нет сил, он все выпил из меня. Выжал как лимон. Я чувствую себя разбитой и невероятно счастливой. Нервно смеюсь, уткнувшись в его плечо. Тугие струи хлещут по спине, заставляя вздрагивать.

- Хорошо, - шепчет Игорь. – Встать можешь?

Я прислушиваюсь к себе. Вставать не хочется. Двигаться не хочется, но я киваю. И нехотя освобождаюсь от горячего тела Игоря. Он затылком упирается в стенку кабинки, вздыхает. Лицо бледное, грудь тяжело вздымается.

- Игорь, - зову.

Он просит дать ему минутку передышки. А я ругаю себя. Вот же дура! Ну почему не остановила? Почему позволила ему довести себя до такого состояния? Он же чуть не умер вчера, а я…я поддалась похоти и чуть не угробила его. Слабость как рукой снимает. Я быстро обмываюсь, выбираюсь из душа, закутываюсь в найденный махровый халат, шарю по шкафчикам, ища таблетки. Какие-то пузыречки, ттуалетная вода, новая зубная щетка, шприц, ампулы. Взгляд выхватывает название лекарства и страх бьет под дых. Я задыхаюсь. Смотрю на Игоря, уже дышащего гораздо спокойнее.

- Это что? – злость прорывается в голосе.

Он смотрит на ампулы в моей руке устало. Дергает плечом.

- Там написано.

- Я вижу, что там написано. Ты что…ты… - голос срывается. Не могу я…Не могу сказать, спросить. И принять не могу, что он может сделать себе смертельную инъекцию. Как? Зачем?

- Маруся, - зовет Игорь хрипло и я тут же оказываюсь рядом. Помогаю ему подняться. Он упирается ладонями в стенки душевой, подставляет свое тело тугим струям, поворачивает кран и сверху хлынет ледяная вода. Я вскрикиваю, отстранившись, а он стоит долго, опустив голову. Я вижу, как вода обжигает кожу, скатывается по напряженным мышцам. Минуту, две, три. Я не выдерживаю, закрываю воду и накидываю на широкую спину Игоря полотенце. Растираю его, закутываю в халат. Он улыбается, отфыркиваясь от стекающей с волос воды.

- Может, таблетку?

- Все хорошо, девочка моя. Все хорошо.

Так в обнимку мы добираемся до кухни, потому что Игорь напрочь отказывается укладываться в постель. Упрямый засранец! Недовольно качая головой я все-таки подчиняюсь и теперь сижу за столом, наблюдая за плавными движениями Игоря, колдующего над плитой. А таблетку он все же выпил – я настояла. Мне совершенно не хочется, чтобы он загремел в больницу с инфарктом.

- Откуда ты узнал, что я люблю тюльпаны? – спрашиваю вдруг, вспомнив наш полет над полем тюльпанов.

- Экспериментально, - фыркнув, отвечает Игорь, решая, что одним словом он объяснит мне все, и ставит передо мной пузатую чашку липового чая, пиалу с медом и тарелку с оладьями. И когда только успел? – Мама научила, - поясняет, наблюдая за моей реакцией. – Она всегда считала, что мужчина должен уметь все.

- Даже готовить?- удивляюсь я.

- И гладить, и стирать, и подгузники менять, - смеется он. – Она была истинной женщиной и учила меня уважению к женщине. Как же я смогу понимать свою жену, если не буду знать, сколько труда она вкладывает в создание семейного очага?

Я смотрю, широко распахнув глаза. И рука застывает в воздухе, так и не донеся до рта обалденно пахнущий оладушек.

- Я даже вышивать умею и вязать спицами, - улыбаясь, рассказывает он.

- Ты серьезно? – недоверчиво переспрашиваю.

Почему-то кажется, что он привирает. Но Игорь кивает абсолютно серьезно.

- Я тебе покажу. У отца на чердаке наверняка завалялись мои творения.

Он усаживается напротив меня и от его жаркого взгляда я плотнее запахиваю халат.

- Игорь, зачем тебе те ампулы?

Его не удивляет мой вопрос и резкий скачок от темы к теме.

- Когда много лет живешь на грани инсульта – должен быть способ не остаться инвалидом.

Я ёжусь от равнодушия его тона, каким он отвечает. Как будто смерть для него – нечто обыденное, само собой разумеющееся. Да, я понимаю, смерть – это часть жизни, ее не избежать никому. Но говорить об этом вот так…безразлично. Жутко.

- Я не позволю, - слова срываются сами. И невозможно забрать обратно данное обещание. Закусываю губу, наблюдая за Игорем, пьющим чай.

- Не позволяй, - соглашается он, запечатывая мое обещание. Вот так легко и просто. – Только для этого тебе придется остаться со мной.

- Я останусь, - с легкостью поддаюсь на его шантаж, такой умелый, что вырывает из меня новое обещание. – Но мне нужно кое с кем встретиться. А еще мне нужна моя одежда.

- Твоя одежда в спальне.

Я не спрашиваю, откуда, хотя очень хочется. Но в обычной дорожной сумке нахожу свои джинсы и футболку. Там же обнаруживаются кроссовки и никакого нижнего белья. Любопытно.

- А трусы, стало быть, мне не положены, - усмехаюсь, изучая содержимое сумки. Интересно, кто же озаботился моим гардеробом, если Игорь не в курсе, где я живу?

- Теперь по поводу встречи, - Игорь появляется на пороге спальни, уже совершенно одетый: светлые летние брюки и черная футболка, очерчивающая рельефное тело. Волосы зачесаны назад, аккуратная борода. Свеж и бодр, как будто не умирал этой ночью. И как он только умудряется выглядеть настолько идеально? – Маруся, - окликает Игорь. Я встряхиваюсь, вникая в его слова. – Я говорю, что из дома ты без меня не выйдешь. Никуда без меня. И на свою встречу тоже со мной.

- Что? – выдыхаю я, когда до меня доходит смысл его слов. Злость захлестывает. – Ты меня еще на цепь посади.

- Если понадобится, - легко парирует он.

А я не верю собственным ушам. Нет, этого не может говорить Игорь, с которым я только час назад занималась неистовым сексом в душе! А потом завтракала умопомрачительными оладьями, трепясь о всяких мелочах. Этого не может говорить мой Игорь, которого я знаю. Знаю? Опешив, я плюхаюсь на кровать. А я ведь ничерта не знаю о нем. И узнанное меня не очень радует. Бесит. Его холодность и замашки тирана. Шаг влево, шаг вправо – расстрел. Мамочки! Как меня так угораздило? Как человек может так измениться за какой-то час?

Я поднимаю на него усталый взгляд и вдруг впыхиваю яростью. Сжимаю кулаки. Черта с два я позволю этому мужику контролировать меня! Я – Мария Корф, а не какая-то размазня!

- Черта с два! – выдыхаю зло. – Кто ты такой, чтобы указывать мне, что делать, куда ходить и с кем встречаться? – наступаю на него, цедя сквозь зубы. А он и бровью не ведет. Изучает меня, оценивает. Под его взглядом некомфортно, но я не сдаюсь, не отвожу взгляд. – Я буду делать то, что считаю нужным. И мне не требуется твое разрешение, уяснил? И я не намерена…

- Замолчи, - тихо приказывает он. Я осекаюсь. – Замолчи, пока не наговорила то, о чем потом будешь жалеть.

- Да как ты смеешь! – задыхаюсь от возмущения.

- Смею. Очень даже смею. Так что одевайся и поехали на твою встречу.

- Да никуда я с тобой не поеду! Что ты себе возомнил, а? – я хватаю телефон с тумбочки у кровати и набираю номер отца. Обычно я не впутываю отца в свои личные дела, но сейчас мной движет обида и отчаяние. И папа – единственное спасение из сложившейся ситуации. – Сейчас я тебе устрою.

- Не старайся, твой отец улетел два часа назад.

- В смысле – улетел? Куда? - я растеряна.

- На море, - спокойно отвечает Игорь. – Вместе с Катериной и племянницами.

Я смотрю на Игоря во все глаза и не понимаю, что происходит. Что, черт возьми, творится сейчас?

- Но ты можешь позвонить крестному. Плаха примчится тебя спасать, даже не сомневаюсь. Но знаешь, - он вздыхает, - у меня сейчас совершенно нет сил. Боюсь, покалечит он меня. А ты обещала меня оберегать, - и улыбается ехидно так.

- Игорь, что происходит? – холодок страха щекочет затылок.

- У твоего отца неприятности, - немного подумав, отвечает Игорь, продолжая все так же стоять на пороге спальни, плечом привалившись к стене. – Ему угрожают. И пока Плаха выясняет, кто и зачем, я не могу отпустить тебя одну. Я и так, - он вдруг проводит ладонью по лицу и в этом его жесте читается непомерная усталость, - я и так вчера тебя чуть не потерял. И не хочу рисковать. Поэтому я прошу тебя, не спорь со мной. Одевайся и поехали на твою встречу.

- Я никуда не поеду, - упрямо возражаю я дрожащим голосом. Страх сжимает горло ледяными пальцами. Отцу угрожают, а я ничего об этом не знаю. Почему? И почему папа доверил мою жизнь совершенно чужому человеку? И ответ напрашивается сам собой. – Как давно ты знаешь моего отца?

- Пять лет, - помедлив, все-таки отвечает Игорь. – Он помог мне, когда я оказался в… трудной ситуации.

Как тесен мир, оказывается. Только отчего-то становится больно. Неужели все вот это не по-настоящему? Из благодарности моему отцу? Как же тошно.

- Маруся, не надо, - Игорь отлепляется от стены, подходит ко мне, берет за плечи, заставляя посмотреть на него. Я смотрю. – Не надо домысливать то, чего нет. Твой отец не в курсе наших отношений, иначе, будь уверена, не оставил бы меня с тобой наедине ни на минуту. А о том, Крис твой отец я узнал пять месяцев назад.

- Это ничего не меняет, - парирую, не веря ни единому его слову. – Я не вещь, Игорь Грозовский, и никому не позволю со мной так обращаться. Особенно тебе.

- Почему? Почему особенно мне? – он прищуривается, слегка склонив голову набок.

- Иди к черту! – рычу я, отталкивая Игоря от себя. Но это равносильно попытке сдвинуть с места скалу – бесполезное занятие.

- Только вместе с тобой, красотулечка, - смеется, сгребая меня в охапку.

Я даже не пытаюсь вырваться, давно уяснив тщетность подобных попыток. Просто стою, наслаждаясь теплом его тела, его запахом, пьянящим и будоражащим все мои первобытные инстинкты. Дура, что тут скажешь.

- Ну что, лимит вопросов исчерпан? Или будут еще? – интересуется он куда-то в мою макушку. О, у меня куча вопросов. Но вместо этого:

- Ты обещал мне показать шедевры своего рукоделия.

- Без проблем. Поехали?

Киваю, поспешно одеваясь.

Глава 9.

Июнь – январь.

Меня будит звонок в дверь: настойчивый, долгий. Глянув на часы, показывающие 3:15 ночи, натягиваю повыше одеяло, прячась от назойливого звонка. Никого не хочу видеть. Никому не желаю открывать. Всем, кому не терпится поздравить меня с Новым годом – до свидания до вечера. Раньше полудня я все равно с кровати не встану. И плевать на все. Меня нет дома. Но похоже ночной гость думает иначе, потому что звонить не перестает. А спустя несколько минут тренькает телефон входящим сообщением.

Ну что за нехорошие люди? Если вам не спится, то я вполне себе сплю. Просто мечтаю, чтобы меня никто не трогал этой ночью. Но нет же, покой мне только снится. Вздохнув, беру телефон и замираю с трубкой в руке. На дисплее светится всего одно слово: «Открывай».

Слетев с кровати, запутываюсь в одеяле, чуть не падаю. Злюсь, выпрыгивая из одеяла, мчусь к двери, напрочь забыв, что голая. Плевать. Ему можно и голой открыть. Потому что без него с ума сойти можно. Распахиваю дверь. Холод обнимает обнаженное тело, легким ветерком ласкает разгоряченную кожу. А я смотрю на Игоря, перестав дышать. Высокий, он занимает весь дверной проем. В темных растрепанных волосах блестит вода, на обветренных губах широкая улыбка, а в янтарных глазах – шальной блеск. На нем белый свитер под горло, джинсы, а в руках – стеклянная колба с черным тюльпаном внутри. Сердце срывается с цепи, ухает куда-то в пятки и, подпрыгнув, застревает в горле, не давая произнести и звука. Я лишь отступаю назад, пропуская его в квартиру. Он шагает через порог и захлопывает дверь.

- С Новым годом, Маруся, - шепчет сорванным голосом.

Лишь киваю, желая только одного – очутиться в его сильных объятиях. Игорь все понимает без слов. Аккуратно ставит колбу на пол и подхватывает меня на руки, впиваясь в мои губы совсем не нежным поцелуем.

- Ждала меня, да? Ждала?

Я никого не ждала. И его уже не ждала, потому что не верила, что он вернется. Потому что решила, что все – моя сказка закончилась с последним ударом курант. И теперь я просто не верю, что он здесь, рядом. Я лихорадочно стягиваю с него одежду и, застонав, касаюсь его горячей кожи. Скольжу ладошками по плечам, груди, очерчивая контуры черной кошки, играясь серебряным медальоном, срывая стоны с его и своих губ. Позволяя ему все. И он принимает вызов, лаская, кусая и зализывая свои укусы. Рыча с каждым движением внутри меня, вжимаясь в меня, проникая глужбе, резче, словно утверждая на меня все права. Клеймя и присваивая. И я поддаюсь ему, выгибаясь навстречу, еще теснее, растворяясь в неистовом наслаждении. И мир рассыпается на части. А когда собирается вновь, мы лежим на полу в ворохе подушек, сброшенных с кровати, до которой мы так и не добрались.

Я лежу на Игоре, слушая, как мерно бьется его сердце и выводя узоры по его груди. Он слегка подрагивает от моих прикосновений, поглаживая меня по спине, попе, рождая табун мурашек.

- Марусь.

- М? – вот разговаривать сейчас вообще нет никаких сил. Поспать бы, но спать тоже не хочется. А вот целоваться…я тянусь к нему губами. Поцелуй мягкий, нежный, изучающий. Как будто не целовались до этого никогда. И жидкий огонь растекается по венам, пульсирует между бедер, где снова все влажно и горячо от желания.

- Какая же ты чувственная, - шепчет Игорь, запустив пальцы в пульсирующее лоно. – Чуть тронешь – загораешься, - он прихватывает губами мочку уха, заставляя стонать в голос. Это сущая пытка – терпеть такое и не мочь что-то сделать, потому что держит крепко, хоть и нежно, - не выбраться. А Игорь ласкает меня пальцами, двигает вперед-назад, вкруговую, размазывая мои соки между набухших складочек и снова погружая пальцы внутрь. Массирует чувствительное местечко, сводя с ума. Я метаюсь на нем, хватаюсь за плечи, царапая, и льну губами, слизывая кровь. И прикусывая кожу, сдерживая крик удовольствия. На этот раз все происходит медленно: немеют кончики пальцев на ногам, прохлада колкими мурашками скользит по лодыжкам к бедрам, растекается по мышцам, в одну секунду скручивая судорогами и вспарывая тело обжигающей лавой оргазма. И я кричу, срывая до хрипа голос, выгибаясь навстречу его волшебным пальцам.

- Охренеть… - выдыхает Игорь, когда мое тело выпускает его пальцы из тисков оргазма. Мутным взглядом я наблюдаю, как он облизывает свои пальцы, блестящие от моих соков и жмурится от удовольствия, как сытый котяра. Ощущаю, как румянец заливает щеки. – Потрясающе, - мурлычет мой довольный соседушка. – Ты даже не представляешь, какой это кайф…

- Что? – и не узнаю собственный голос.

- Ощущать твое удовольствие на кончиках пальцев. Это просто охренительно.

Я смеюсь, уткнувшись в его влажную шею.

- А ты? – спохватываюсь вдруг, что я-то удовольствие получила, а он – нет. И теперь…

- И я, - перебивает он меня с улыбкой.

- В смысле? – смотрю ошарашено. Я ничего не почувствовала. Он ведь не мог кончить только от того, что я получила оргазм. Или мог?

- Я никогда не испытывал ничего подобного. Это нереальный кайф. Спасибо тебе, моя девочка, - и целует меня нежно.

- Обращайся, - с облегчением. Оказывается, бывает и так. Надо же.

Некоторое время мы просто лежим, наслаждаясь близостью и отголосками нашего общего удовольствия.

— Марусь, - снова заговаривает Игорь, проведя ладонью вдоль позвоночника. Невольно вздрагиваю, покрываясь мурашками. — Замерзла? – в голосе мелькает беспокойство.

— Не-а. С тобой невозможно замерзнуть, — улыбаюсь, целуя его в ключицу.

— Это хорошо, — довольно урчит мой дорогой соседушка. — Скажи, почему тебя Грозой называют. Откуда такое прозвище странное?

— Да ничего странного, — фыркаю. — Я когда в приюте жила частенько сбегала. Как только гроза придет – меня несет куда-то. Обычно находили где-нибудь в поле. А однажды я на крышу приюта забралась. Когда Ванька меня нашел – я стояла на самом краю, широко раскинув руки. Ванька потом говорил, что видел, как на моих ладонях танцуют молнии, — хмыкаю. — Ну…детская фантазия вкупе со страхом конечно и не такое может. Никто не верил ему, — и я не верила, потому что точно знала, что боюсь высоты и по собственной воле никогда не заберусь на крышу. Да у меня голова кружится, когда я из окна второго этажа выглядываю, а тут крыша, да еще в грозу. Как такому верить?

— И ты?

— Я – особенно. А он меня Грозой стал называть. Так и прилипло.

— Ты и сейчас грозу любишь?

— Обожаю, — улыбаюсь мечтательно. — Знаешь, у меня даже мечта есть.

— Интересно-интересно, — он вдруг замирает, прислушиваясь к каждому моему слову, словно боится упустить хоть одно.

— Хочу посмотреть на грозу с маяка. Представляешь, стоишь на его макушке, под ногами море, а над головой – молнии танцуют. И каждую потрогать можно – настолько высоко. Красотища!

… — Маруся, — голос Игоря выдергивает из сна. Оказывается, я задремала, пока мы ехали. А сон какой странный приснился. Нигде покоя от Грозовского нету, даже во сне притопал и прошлое с собой приволок.

Хмуро смотрю на улыбающегося Игоря.

— Ты такая красивая, когда спишь, — вздыхает он, большим пальцем касаясь щеки. Полувздох-полустон. И замершее в груди сердце.

— Мы уже приехали? — спрашиваю, выглядывая в окно, но вокруг нас лишь лес темной громадиной, а впереди – серая лента шоссе. Не приехали. Тогда почему стоим? — Тебе плохо? — и страх наливается тяжестью в затылке.

Игорь отрицательно качает головой.

— У тебя телефон звонит. Долго звонит, — я достаю из кармана мобильный. Сорок пропущенных, десять из которых от Фила. Ох, черт! Совесть колет виски чувством вины. Я совсем забыла о Филиппе! Торопливо выбираюсь из машины и набираю номер.

— Мари, тебе не стыдно? — вместо приветствия укоряет Фил. Стыдно. Тру лицо ладонью, собираясь с мыслями. Как же врать противно, но как иначе объяснить Филу, где я и что делаю? Краем глаза отмечаю, что Игорь стоит у машины, запрокинув голову, подставляя лицо закатному солнцу. Широкий разворот плеч, перевитые мышцами руки, такие сильные и нежные до боли. И жар плавит тело, румянцем опаляет лицо от одной мысли о его волшебных руках, дарящих нереальное наслаждение. А ведь нам еще ночевать вместе в доме его отца. Закусываю губу, сдерживая невольный стон.

— Мари! — зовет Фил в трубке.

Тяжело выдыхаю, отвернувшись от Игоря. Нет, врать Филу бесполезно. Да и зачем? Мы не влюбленная парочка – у нас просто договор. И предстоящий брак фиктивный, так что я ни в чем не провинилась перед ним. Ни в чем.

— Фил, привет.

— Хвала Богам, у тебя прорезался голос, — наигранно восклицает он. — У тебя все в порядке? — с неподдельным волнением.

— Не знаю, Фил. Все сложно.

— Ну… - протягивает он задумчиво. — У тебя есть две недели, чтобы все разрулить.

— В каком смысле?

— Свадьбу придется перенести, — теперь он разочарован.

— Что-то случилось? — страх расплавленным шаром катается в затылке, муча нестерпимой болью.

— Ничего серьезного, Мари, не волнуйся. Я уже со всеми договорился. И твоих предупредил. Твой отец все понимает.

— Кто бы сомневался, — фыркаю я. — Ладно, Фил. Две недели так две недели.

— Не передумаешь? — с затаенной надеждой.

— Я всегда держу свое обещание. Не волнуйся, я тебя не подведу.

— Хорошо, — кажется, теперь в его тоне облегчение. — И еще. Мари, я вынужден улететь дней на десять. Ты не обидишься?

— Что ты! Нет, конечно. Решай свои проблемы, Фил, и не переживай обо мне. Я в надежных руках, — усмехаюсь, косясь на хмурого Игоря, буравящего меня недобрым взглядом.

— Очень на это надеюсь, — весело отвечает Фил и быстренько прощается.

Я задумчиво верчу в руках широкую трубку, размышляя, кому еще перезвонить и стоит ли. И не замечаю, как рядом оказывается Игорь.

— Мы можем вернуться, — предлагает он.

Вскидываю на него глаза и тону в янтарных омутах, согревающих нежностью и пониманием.

— Ну уж нет, — фыркаю, не сдерживая озорной улыбки. — Мне просто не терпится поглядеть на твои рукоделия.

Теперь не сдерживается Игорь, смеется, прижимая меня к себе.

В дом генерала (Игорь по дороге обмолвился, что отец его военный, правда уже много лет как в отставке) Грозовского мы приезжаем с вечерними сумерками. Большой двухэтажный дом, сложенный из бревен, окружают разлапистые яблони. От ворот к дверям дома тянется тенистая аллея, чуть в сторону уходит широкая дорога. Видимо, к гаражу. Вдоль яблоневой аллеи стоят кованые лавочки, а в самой гуще сада – качели. Я останавливаюсь возле них, борясь со странным желанием – улечься на них и тихо раскачиваться, ощущая теплые сильные руки на своем теле. Игорь не загоняет машину во двор, хотя ворота приветственно распахнуты. Он ведет меня меж яблоней, показывает качели и спрятанный в укромном месте гамак. И улыбается, наблюдая, с каким трепетом я провожу ладошкой по плетеной цепи, удерживающей широкую скамью качелей.

— Садись, покатаю, — не выдерживает он.

Я вздрагиваю, отпрянув от качелей. Румянец вспыхивает на щеках и я мысленно радуюсь, что сумерки скрадывают мое смущение. Странно, я ведь не сделала ничего постыдного, но жутко неудобно, как будто я выложила нечто сокровенное.

— Давай-давай, - он плюхается на скамью и хлопает ладонью рядом с собой.

— Неудобно как-то, — продолжаю упрямиться. — Нас, наверное, ждут.

— Ну подождут еще, — пожимает плечами и протягивает мне руку. И я принимаю ту, тут же оказавшись на коленях Игоря, зарывшегося носом в мою макушку. Он прижимает меня к себе, тяжело дыша, и раскачивает качели, отталкиваясь ногами. Легкий ветерок обнимает мое лицо, и я забираюсь на Игоря с ногами. Удобно устроившись, кладу голову ему на плечо и затихаю, наслаждаясь. Слушаю ровное биение сильного сердца и тихий шорох раскачивающихся качелей. Так бы и сидела здесь целую вечность.

— Я последний раз катался здесь с сестрой лет эдак… — он задумывается, видимо, припоминая количество лет, — много, в общем. Она тогда совсем кроха была. Забиралась на меня и требовала покатать. Мы с дедом эти качели и поставили ради нее, собственно. На этих качелях она мне рассказала о своем первом мальчике… — Игорь вздыхает.

— А где сейчас твоя сестра? — спрашиваю осторожно, помня, что он ни разу не упоминал о сестре. О брате рассказывал, а о сестре – ни слова.

— Тая живет с дедом в деревне. Когда родители развелись, дед забрал ее себе, потому что отец не позволил маме воспитывать его дочь. Тогда мы узнали, что Таю родила другая женщина. Знаешь, а ведь мама никогда не обижала ее и любила, даже больше нас, своих сыновей. Тайка всегда для нее принцессой была, — я слышу, как он улыбается. А в груди щемит тоска. Что-то слишком часто за последние дни его тянет на откровения.

— У тебя потрясающая мама, — улыбаюсь я, опуская «была», чтобы не тревожить боль.

— Восемь лет назад у мамы диагностировали порок сердца, — заговаривает он снова после долгого молчания. — А два года спустя отец ушел от нее. Он женился почти сразу после развода. Его жена неплохая женщина, искренне заботится о нас, хотя мы уже давно взрослые все. И Тайку балует…Правда сейчас у нее своих забот хватает…

— Гарри! — радостный вопль оглушает. Я резко поднимаюсь, в один момент оказавшись стоящей рядом с Игорем. А вокруг – никого. — Гарри! Ты приехал! — снова детский крик, а следом из-за яблони появляется рыжий мальчуган лет восьми. Со всех ног он несется на нас и в считанные секунды виснет на Игоре, закрывшего меня своей спиной. — Ура! Я знал! Знал, что ты приедешь! — радуется мальчуган, обнимая Игоря за шею и не забывая трясти ногами, видимо, от радости. И тут мальчишка замирает, заметив меня. Он тут же скатывается с рук Игоря и подходит ко мне. А взгляд-то какой серьезный. Я невольно сдерживаю смех, но улыбка все равно растягивает губы.

— Привет, — протягиваю мальчугану руку. Он продолжает меня рассматривать, и я спешу представиться: — Я Маша.

Но мальчуган словно не слышит меня, он смотрит на Игоря и вдруг выдает:

— Зачетная девчонка, Гарри! Это твоя Гермиона?

Я округляю глаза, совершенно растерявшись от происходящего. А Игорь с серьезным видом качает головой и, подхватив мальчишку на руки, усаживает его на свои плечи и убежденно заявляет:

— Нет, мой друг, это моя Джинни, — и подмигивает мне.

И я взрываюсь хохотом.

Мальчишка с изумлением оборачивается ко мне, согнувшейся пополам от смеха.

— Ой, не могу… — сквозь смех и слезы. Вдох-выдох. Но стоит взглянуть на изумленного рыжего мальчугана, как смех накатывает снова. Надо же! Поклонник Гарри Поттера!

Игорь спускает мальчишку на землю, что-то шепчет ему на ухо. Тот кивает радостно и улепетывает, оставляя нас одних. Игорь приседает передо мной на корточки, заглядывает в раскрасневшееся лицо.

— Поклонник юного волшебника? — успокаиваясь, киваю в сторону умотавшего мальчишки.

— Любимая книга, — улыбается широко. — У него вся коллекция собрана и каждая зачитана до дыр.

— Книги – это прекрасно, — отсмеявшись, приседаю напротив Игоря. И сразу возникает ощущение некоей интимности, как будто у нас есть большой-большой секрет, о котором мы тут тайком перешептываемся. Качаю головой. Нет, это все мальчишка, так ловко втянувший в сказку, ничего при этом не сделав.

— Это еще что, — хмыкает Игорь. — Погоди, он еще притащит очередной сценарий и непременно втянет нас в игру. Вот увидишь!

Он поднимается и подает мне руку. Я вкладываю свою ладошку в его, сжимаю, переплетая пальцы. И замираю в опасной близости, сейчас стрекочущей напряжением.

— А он…

— Мой сводный брат, — предугадывает мой вопрос. — Захар.

— Какая у тебя большая семья, — выдыхаю с улыбкой, пока мы медленно движемся в сторону светящегося окнами дома, держась за руки как влюбленные подростки.

— Только не то все это, — в тихом голосе Игоря слышится горечь. Мимо проносится Захар, чуть не сшибив меня. Невольно отпрянув оказываюсь в объятиях Игоря. Замираю, затаившись. — Своего хочется. Чтоб вот такой носился по двору. Свой, понимаешь?

Сглатываю, сбитая с толку. Своего. Как тут не понять. Детей он хочет, семью. То, чего я не могу ему дать. Со мной у него никогда не будет полноценной семьи.

— Марусь, — зовет, за подбородок приподнимая мое лицо. — Что случилось? Что опять не так?

Но меня опережают.

— Игореша, милый!

Я резко отступаю, оборачиваясь. Навстречу нам идет молодая блондинка в кричащем платье, выставившем напоказ все прелести. Высокие каблуки, красный шелк короткого платья, откровенный вырез, яркий макияж и распущенные волосы, волнами струящиеся по плечам и груди четвертого, не меньше, размера. Короткий смешок срывается с губ. Но когда девица, покачивая бедрами, бесцеремонно отодвигает меня в сторону, чтобы прижаться к моему — моему! — мужчине, становится не смешно. Бешенство вскипает в крови, сбивает дыхание. А девица времени зря не теряет, обвивает руками шею Игорю, теснее притискиваясь своей кормой к груди соседушки, который, кстати, и не сопротивляется.

— Эй, красавица, — окликаю я, с трудом сдерживая злость. Девица нехотя переводит взгляд на меня. — Ты часом причал не попутала?

Она стекает с Игоря, с презрением глядит на меня. Хорошо хоть пальчиком не тыкает.

— Игореша, это что за недоразумение?

Это я-то недоразумение?! Я не леди, я могу и в глаз дать. Игореша ответить не успевает. Шагнув к девице, скривившей свою напомаженную мордашку, выбрасываю вперед кулак. Секунда и под моими пальцами хрустит красивенький нос. Девица визжит, зажав нос, из которого хлещет кровь. И матерится, похоже. Да, точно! Аж слюной брызжет, вмиг сбросив с себя шелуху самой невинности.

Игорь перехватывает меня. И я ощущаю, как он сотрясается от смеха. Вскидываю на него глаза. Точно – смеется! Вон как глазищи сверкают весельем. Я уже раскрываю рот, чтобы ответить на его самодовольство, как он выдыхает мне в губы:

— Ты такая красивая, когда злишься. Так бы и съел, — и прихватывает губами кончик носа. — Ревнуешь меня.

— Кто? Я? — задыхаюсь возмущением. — Да ни в жизнь!

— Ревнуешь, ревнуешь, — и радуется, как ребенок. Ну вот как меня так угораздило?

— Ты! — кто-то толкает меня в бок. Ах да, давешняя девица!

— Брысь, — отрезает Игорь, увлекая меня к веранде, где собрался целый зрительный зал.

Девица что-то кричит нам вслед, но ее голос стирается другим, властным, от которого хочется спрятаться.

— Здравствуй, сын…

Но я выдерживаю прямой взгляд ореховых глаз, молодых и сияющих весельем. У Игоря глаза отца. И высоковольтное напряжение, искрящееся между мужчинами. Не подходи – убьет. Никто и не решается. Даже изящная рыжеволосая женщина с мягкой улыбкой восьмилетнего любителя сказок и волшебства. Супруга Грозовского-старшего, вне сомнений.

— Извините, — вклиниваюсь в молчаливое противостояние двух вожаков. Грозовский-старший снова обращает на меня внимание. — Неудобно вышло, — и я праведно краснею, хотя мне ни капельки не стыдно.

— Да бросьте, — его голос смягчается, переливается нежностью и властью. Пугающее сочетание. — Я рад, что у моего сына такая женщина. Владимир Демьянович, отец.

— Мария, — и протягиваю руку для пожатия, но Владимир Демьянович прикладывается к ней в джентльменском поцелуе. Я смущена и тороплюсь забрать свою ладонь, чувствуя, как весь сжался Игорь рядом. Но Владимир Демьянович не отпускает, а приглашает меня на веранду, вынуждая следовать за ним. Но Игорь перехватывает меня за талию, прижимает к себе, хмуро, почти зло смотрит на отца. Дает понять, что я – его. И Грозовский-старший уступает, выпустив мою ладонь.

Вот и познакомились.

Глава 10.

10.

Июнь.

Разношерстная у генерала компания подобралась. Стоит вспомнить давешнюю девицу, липнувшую к Игорю. Сбежала нос спасать, но грозилась вернуться и отомстить. От этой мысли становится весело. Я потягиваю сок, не сводя глаз с мотающегося по лужайке Захара. К нему присоединилась еще парочка детишек, видимо, друзья. И теперь они отлавливают и уничтожают монстров, коими выступают садовые фигуры. За круглым деревянным столом шумят гости. Я их не запоминаю, да и зачем мне? Если уж Игорь тут гость нечастый, так я вообще здесь первый и последний раз. Правда Грозовский-старший ведет себя так, будто я самая большая ценность на этом празднике, обхаживать пытается. Неужто никогда прежде не встречал сына с барышней? Или тот никогда не приводил их в дом? Даже жену? Странно это. Все странно. Весь этот треклятый вечер: и люди, и мачеха Игоря, никак не вписывающаяся в компанию офицеров и их жен, холеных и надменных, и сам Игорь, не выпускающий меня ни на секунду. Да и мне все время хочется сбежать. Усталость сказывается: глаза слипаются, и голова уже ничерта не соображает. А в такой компании надо держать ухо востро, иначе сожрут. А с виду такие добродушные люди. Но жизнь приучила не доверять первому впечатлению, а под удачные маски заглядывать не с руки. Отец бы их всех раскусил в один миг. Мысли о папе согревают и я понимаю, как мне повезло с ним. С мамой. И я ни за что в жизни не променяла бы их на других. Даже когда мама оставила меня в приюте, я помнила – она у меня самая лучшая. Невзирая на обиду, озлобившую меня, сделавшую изгоем – я никогда не переставала любить маму. А отца ненавидела. Долго и упорно. Вернее того, кого много лет считала таковым. А потом появился Крис Корф – моя мечта из маминых историй. Мой герой. Сейчас я понимаю, что окажись папа бандитом – я бы пошла с ним куда угодно, потому что я всегда верила ему безоговорочно.

— О чем загрустила, красотулечка? — мягкий шепот Игоря ласкает слух. Дыхание щекочет шею и я откидываю голову ему на плечо. — Устала?

Киваю.

— Спать хочу. Может, сбежим?

— Легко! Идем.

Но на середине аллеи нас ловит Захар и требует сказку. Игорь пытается объяснить мальчишке, что мы спешим, но я перебиваю его. Если ребенок хочет сказку – пусть будет сказка. А я подожду на качелях. Покачаюсь немного и подремлю. Захар хочет утянуть с собой и меня, но я категорически против – сунуться в логово генерала Грозовского по собственной воле – увольте. И Игорь, закинув мальчишку на плечи, скрывается в доме. А я устраиваюсь на качелях. Запрокинув голову, отталкиваюсь ногами и пересчитываю вспыхивающие на ночном небе звездочки.

— Ты просто замена, — женский приглушенный голос застает врасплох. Опускаю голову и сталкиваюсь взглядом с давешней девицей. На носу повязка, под глазами темные круги. А все-таки хорошо я ее приложила – папины уроки не прошли даром. Не сдерживаю улыбки.

— Весело тебе, да? — не унимается девица. Изгибаю бровь в немом вопросе. Разговаривать с ней совершенно не хочется. — Ты думаешь, я тебе соперница? — пожимаю плечами. — Нет, дорогуша, — на нет и суда нет. В чем тогда проблемы? Зачем ты здесь стоишь с таким эмоциональным монологом? Ведь зачем-то ты нашла меня? — И нос сломала зря. Меня просто попросили развлечь Игоря.

Любопытно. Останавливаю качели, пристально всматриваясь в довольно симпатичное лицо девушки. Взгляд острый и усталый. Так смотрят люди, которым нечего терять. Вот так метаморфозы, однако.

— Кто попросил? — все-таки спрашиваю я, когда пауза затянулась.

— Его жена.

Что-то взрывается внутри, опаляет болью и растекается по венам полынной горечью. Пальцы добела сжимают цепь качелей, но внешне я спокойна. Ни к чему этой странной барышне видеть мои истинные эмоции.

— Похоже, тебя это не удивляет, — усмехается девица.

Наличие жены – нет. А вот то, о чем говоришь ты – очень даже.

— Зачем? — и голос не хрипит, хотя по горлу словно наждачной бумагой прошлись, дерет нещадно.

— Знаешь, она как-то не откровенничала…

— Зачем ты мне это говоришь?

— Ты на нее похожа, — девица дергает плечом и тут же морщится, как от удара. Странно, я ей только нос сломала. — Старая травма, — заметив мой взгляд, поясняет она. — Жаль мне тебя. Попользуется тобой и бросит. Суррогаты быстро приедаются, — криво усмехается и, больше не сказав ни слова, уходит.

А я продолжаю сидеть на качелях, до крови сжимая цепи, на которых подвешены качели, и смотрю в темноту аллеи, задаваясь всего одним вопросом: и что это сейчас было?

Я не рассказываю Игоре о странном разговоре. Зачем? Это ровным счетом ничего не изменит. Мы еще некоторое время молча сидим на качелях. Игорю надоедает первому. Он берет меня за руку, переплетая наши пальцы. Тепло растекается по телу, нежное, ласковое, дарящее покой. Заставляя забыть о том, кто я для него на самом деле. Заставляя поверить в сказку. Пусть ненадолго. Пусть. Но эта сказка будет моей.

Уйти по-английски не удается. Генерал с супругой поджидают нас у ворот, отправив восвояси своих гостей. Нежное объятие мачехи с Игорем, схлест острых взглядов с отцом и вот джип Игоря уже медленно катит по опустевшей улице. Я смотрю в окно, прячась в собственных мыслях, которые сводят с ума. А Игорь молчит. В салоне висит угнетающая тишина, потрескивающая нехорошим предчувствием чего-то неминуемо нехорошего. И тишина эта настолько осязаема, что еще немного и раздавит, размажет по сидению. Дышать тяжело. Душно. До тошноты. Я опускаю стекло, вдыхаю горячий летний воздух. Но он не спасает, и я задыхаюсь порывами ветра, бьющими в лицо.

— Вода в бардачке, — сквозь гул в ушах прорывается голос Игоря. Я оборачиваюсь, на мгновение столкнувшись с его внимательным взглядом, в котором сквозит беспокойство и непонимание. Киваю, подняв стекло. Открываю бардачок, достаю пузатую бутылку минералки. А под ней — паспорт. Сердце пропускает удар. И желание спросить о той, на которую я так похожа, крутится на языке, заполняет мысли, выдергивая из реальности. Несколько секунд я смотрю на документ, силясь принять решение. Ухмыльнувшись, захлопываю бардачок и откидываюсь на сидение, решая оставить все, как есть. Зачем ворошить прошлое, если ответ все равно очевиден. Как и то, что скоро я стану женой другого. Пусть фиктивно, но кроме нас с Филом об этом никому неизвестно. И никто никогда не узнает, потому что я обещала ему. А я не могу его подвести. Отпиваю глоток минералки. Становится немного легче.

— Мучишься?

— Жарко очень, — дергаю плечом.

— Ну да, жарко, — мне кажется, или в его словах насмешка?

Одним движением он раскрывает бардачок, выуживает оттуда паспорт и бросает мне на колени. От неожиданности я шарахаюсь в сторону и больно стукаюсь затылком о стекло. Да что же это такое? Закусываю губу, чтобы не разреветься.

— Хочешь что-то узнать – просто спроси. Неужели так сложно? — он разочарованно качает головой. Пятерней проводит по волосам. Нервничает? Только сейчас замечаю, как сильно он сжимает руль, как напряжены его скулы и прищурены глаза. — Спроси, а не делай собственные выводы. По-моему, мы разумные люди. Мы умеем разговаривать, разве нет?

Киваю, потирая ушибленный затылок, и не свожу взгляд с книжечки паспорта. Она жжет огнем. И пальцы отчего-то дрожат.

— Почему я могу спрашивать тебя обо всем, а ты меня – нет? — он морщится. — Игорь, ты женат? Это же так просто. Всего три слова, Маруся! А вместо этого ты поверила каким-то фотографиям, дала деру и решила выйти замуж за другого! — он уже почти кричит. — Черт! — бьет ладонью по рулю, а потом резко сворачивает на обочину, останавливает машину и роняет голову на скрещенные на руле руки. — Нет, Маруся, я не женат. Был много лет назад, но тебе ведь совсем не интересно.

— Ты знаешь, — выдыхаю я треснувшим голосом, чувствуя, как внутри скручивается тугой узел. Еще немного – и порвется. И тогда уже ничто не поможет. Зато теперь я знаю. И понимаю. — Знаешь, что я была у нее. Это ты провожал меня до дома, — лучшая защита – нападение, верно? — И ты ушел. Просто ушел, ничего не объяснив.

— А ты бы меня послушала? — его голос звенит злостью.

— Ты даже не попытался, — а в моем – боль и тоска.

— Тебя не было дома, — не соглашается Игорь, — телефон вне зоны, а утром…

— Утром я улетела, — перебиваю глухо, поглаживая паспорт в кожаной обложке.

— А я опоздал. Маруся…

Качаю головой, отсекая ненужные слова. Любые слова, от которых станет еще горше. Но я знаю одно – не важно, есть штамп в паспорте или нет – Игорь ее не бросит.

— Поехали, — тихо прошу я, убирая паспорт обратно в бардачок. Я больше не хочу никаких вопросов и никаких ответов. Хватит, поговорили.

Домой мы так и не возвращаемся. Я засыпаю в машине, перебравшись на заднее сидение и укрывшись клетчатым пледом, пропахшим Игорем. А когда просыпаюсь, за окном алеет закат, а вдали виднеются темные пики гор, у подножия которых раскинулись поросшие буйно-зеленой травой поля, стекающие в синюю гладь моря. Я смотрю долго, не узнавая мест. Где мы?

— Привет, — улыбается Игорь. — Скоро приедем.

— А который час? — не отрываясь от окна, спрашиваю я. Чувствую себя потерянной, заблудившейся во времени.

— Девять почти.

Вечера, судя по алому небу и кровавому диску, выпирающему из-за гор. Или скатывающегося туда. Одно ясно – небесное светило зацепилось за верхушки, раскрашивая небо.

— А день?

— Среда, — продолжая улыбаться, коротко отвечает Игорь.

— Как среда? — я едва не скатываюсь с сидения. Не может быть. Не может. Я не могла проспать двое суток. Или могла? Смотрю на соседушку, сощурившись, пытаясь разгадать подвох. Но нет, он по-прежнему весел и безмятежен. И даже выглядит отдохнувшим.

— Ты хочешь сказать…

— Угу, — не позволяет озвучить вопрос. — Ты проспала почти двое суток. И предвосхищая твой следующий вопрос: да, я спал, ел и справлял нужду. Так что не переживай – извозчик в твердом уме, трезвой памяти и абсолютно свободен.

И сверкает голливудской улыбкой. А последнее это вот к чему? Намек на что? Или не намек? Черт, как же не хочется снова касаться этойй темы. Все, с меня хватит. Все давно решено и ничего не изменить. У Игоря есть его Маша, а у меня – Фил.

- Игорь, отвези меня домой, - прошу, устало откинувшись на спинку сиденья. И вроде бы столько проспала, а ощущения легкости нет.

- Извини, красотулечка, не могу. Дорогу забыл, - и принимается насвистывать какую-то мелодию.

- И надолго?

- Что именно?

- Память отшибло извозчику надолго? – все-таки заражаюсь его весельем.

- Как будешь себя вести.

- А если я буду хорошей девочкой?

Только поймав на себе ореховый взгляд, плавившийся желанием, соображаю насколько двусмысленно прозвучал мой вопрос.

- Игорь, прекрати, - ощущая, как горит лицо.

- Что? – промурлыкал низким голосом.

- Прекрати на меня так смотреть.

- Как? – не прекращает мучить меня своим обволакивающим голосом, пробуждающим самые низменные инстинкты.

- Так, - сглотнув образовавшийся в горле ком, - так, будто хочешь меня съесть.

- Съесть – нет, не хочу, а вот облизать…

Все, сам напросился. Резко подавшись к нему, как раз вошедшего в плавный поворот, жду, пока он перестроится и немного расслабится.

Обнимаю его за шею. Он слегка вздрагивает, шумно выдыхает. Пальцы крепче сжимают руль.

- И почему ты до сих пор не делаешь то, что хочешь?

Дважды спрашивать не приходится. Игорь съезжает с дороги, по грунтовке в чисто поле. В считаные секунды на мне не остается одежды. А между бедер полыхает пожар. Пульсирует. И я поторапливаю Игоря, выгибаясь навстречу, прижимаясь, желая только одного – стать с ним единым. Ощутить его в себе, такого большого, сильного. Как он двигается: сперва медленно, словно изучая, но с каждым моим стоном ускоряется, беспощадно врываясь в мое тело. Ласкает, мнет, кусает. И я вторю каждому его движению, присваивая и клеймя, наслаждаясь, как он подставляет свою шею моим губам. Как порыкивает, ощущая мои укусы. И как приглушенно смеется, выпивая мои стоны.

И доводит меня до безумия. Я кричу, бьюсь в его руках, впечатываясь в его тело. Еще ближе. Еще. Еще. Сильнее. Мощнее. Да. Да. Вот так. Так хорошо. Оргазм накрывает, скручивая судорогой каждую мышцу. Сливается в едином наслаждении с самым великолепным мужчиной.

Уже после он благодарит меня долгим поцелуем и теплотой в глазах цвета расплавленного золота. щемящая нежность поселяется где-то в груди. И лишь когда Игорь снова садится за руль, выезжает на трассу, я тихо плачу, прислонившись виском к прохладному стеклу.

Глава 11.

11.

Июнь.

— Это кто? — спрашиваю, не сводя глаз с высокого блондина, хлопочущего над белокурой женщиной, жмущейся к нему, как единственному спасению.

Игорь прослеживает за моим взглядом, отвлекшись от вязания каких-то узлов.

— Это Димыч, братец мой, — я слышу, как он улыбается. — Хочешь, познакомлю?

— Нет, — отвечаю поспешно. Слишком, чтобы это не укрылось от Игоря. Но он лишь пожимает плечами. — А женщину с ним ты знаешь? — продолжаю свой допрос.

— А ты разве нет?

Киваю.

— Это тетя Алиса, — говорю, чувствуя, как что-то непонятное роется в душе, зудит, не дает покоя. Обида? Злость? — Но почему она с твоим братом?

Но Игорь не слышит, отвлекаясь, раздавая указания своему пилоту. Ему неинтересен наш разговор. А я понять не могу, как человек может быть настолько…двуличным? Она же всех убеждает, что отчаянно любит мужа и моего родного дядю Марка Ямпольского. А сама забавляется с другим? Ничего не понимаю.

— Марусь, я закончил. Поехали поужинаем. Я голоден как стая волков.

Фыркаю и тут же оказываюсь в кольце сильных рук. Откидываю ему на грудь, не сводя глаз с Димы и тети Алисы. Он поит ее чаем, усаживает в машину. Они уезжают.

— Димка Марка нашел, представляешь? — тихий шепот заставляет меня подпрыгнуть на месте и резко развернуться в руках Игоря.

— В смысле, нащел?

Дядя Марк пропал пять лет назад. Все считали и считают его погибшим, кроме его жены и, пожалуй, папы. А мама совсем недавно поставила памятник. Она уверена, что тетя Алиса должна отпустить его. А Игорь говорит, что его брат нашел его? Живого или…?

— Представляешь, он все это время жил у лесника рядом с поселком, где живет моя сестра с дедом. Помнишь, я тебе рассказывал?

Снова кивок. Чувствую себя китайским болванчиком, только и делаю, что головой мотаю.

— Ну вот. А сестра за ним ухаживала, выхаживала и ни словом не обмолвилась за все это время. Говорит, боялась, потому что вдруг поняла, что влюбилась в него. Удержать хотела. А потом о Марке узнал Димыч.

Выдыхаю. Вот это история. Ничего себе!

— И твой брат приехал за Алисой, чтобы отвезти ее к мужу, — догадываюсь об очевидном.

— Мой брат приехал ко мне и все рассказал. Только он не знал, что у Марка другая жена. Я был в курсе, хоть лично и не знаком ни с ним, ни с Алисой. Вот…сегодня познакомились.

— Офигеть…

— Да уж, — смеется Игорь, притягивая меня к себе. Целует. У него твердые, немного шершавые губы. Обветрились, мысленно отмечаю я, приоткрыв губы, позволяя ему похозяйничать в моем рту, вызвав немыслимую бурю эмоций.

С трудом оторвавшись от его губ, замечаю, как потяжелел его взгляд, а дыхание стало рваным от накатившего желания. Да у меня самой внутри бушует ураган.

— А может, дома поужинаем? — робко предлагаю.

Игорь не возражает и, сграбастав меня в охапку, увозит на съемную квартиру.

В небольшой курортный городок Игорь привез меня два дня назад. Свой выбор он объяснил банально: именно здесь назревал фестиваль воздухоплавания, где он должен будет выступить под эмблемой одной крупной компании, занимающейся аэроперевозками. А отпускать меня от себя в ближайшее время он не намерен – так и заявил. Впрочем, похоже, он вообще не собирался меня отпускать. И, кажется, совсем забыл, что очень скоро я выйду замуж.

Фил звонил редко, отделывался парой ничего не значащих фраз и пропадал на день-два. Я нервничала, но успокаивала себя тем, что Фил – взрослый мальчик и в состоянии справиться с возникшими проблемами. Отец тоже звонил, но гораздо чаще. Выспрашивал, как я, как мне отдыхается. Я не лукавила, отвечая, что все хорошо. Пожалуй, я была счастлива. Но каким-то странным, отдающим горечью, счастьем. Как будто оно должно скоро закончиться. И предчувствие крепло с каждым днем. Острой занозой кололо сердце, медленно кровоточащее. Не спасали морские прогулки или полеты на воздушном шаре, где я все время жалась к Игорю, боясь заглянуть страху в глаза. Хотя еще недавно я была уверена, что больше не боюсь высоты. Нет, страх больше не был всеобъемлющим, парализующим, но подружиться с высотой я так и не смогла. А Игорь, кажется, только и рад был обнимать меня, прижимать к себе, зарываясь лицом в мои волосы или целуя в висок. Не спасали жгучие поцелуи и нетерпеливые прикосновения, и наполненные нежностью и сумасшедшей страстью ночи.

И в итоге случилось то, что случилось. Говорят, мысли материальны. И мое предчувствие обрело реальность.

Приняв душ, наспех натягиваю джинсы и водолазку, счастливо улыбаясь. Привык Игорь, что я последние дни такая засоня, просыпаюсь не раньше полудня. К этому времени он успевает переделать кучу дел, приготовить вкуснейший завтрак, перетекающий в обед и выглядеть, как супер мачо с обложки глянца. Всегда поражалась этому его умению выглядеть отдохнувшим даже после бессонной ночи. Ничего, сегодня моя очередь устраивать сюрпризы. Раньше одиннадцати он не вернется с летного поля, а на часах только десять, да и гроза скоро разыграется. Хочется поглазеть на нее с балкона. Сидеть, закутавшись в плед, пить чай, наслаждаясь световым шоу и теплом любимого мужчины.

— Не говори глупости, — я застываю посреди коридора, наткнувшись на голос Игоря. Он уже дома? Да, на кухне разговаривает с кем-то по телефону. И вроде бы ничего страшного, но в его голосе столько нежности. Ею пропитано каждое слово, каждый его вздох. — Солнышко, не грусти, слышишь? — солнышко? Это ж к кому он с такими нежностями? Неужто к жене - не жене? Еще бы. К кому же еще?! Боль прорывает мягкую ткань сердца. Ненавязчиво, но ощутимо. — Ну конечно, я приеду, — теперь в его голосе непоколебимая уверенность. О да, он приедет. Сейчас он не врет, я знаю. — Я разве когда-нибудь тебя обманывал? — горечь растекается по горлу, комком перекрывает дыхание. Он ее не обманывал. А кого тогда? Меня? — Вот. И не хнычь. Отфестивалю и прилечу. И я тебя люблю, сокровище ты мое.

Нокаут. Точным ударом в самое сердце, осколками просыпавшееся в черную дыру вместо души.

Я не помню, как оказываюсь на крыше. Что-то перевернулось внутри. Треснуло, качнулось и совершило немыслимый кульбит. И теперь глухим эхом отзывается пустота. В огромной зияющей дыре, где еще недавно билось сердце, свистит ветер и так паскудно, что хочется утопиться. Или шагнуть с крыши. Подружиться, наконец, с высотой. Всего один шаг. И облака примут в свои объятия, заберут всю боль, что так нестерпимо жалит, медленно убивая. А ведь я только-только стала нормально спать: без снотворного и выворачивающих наизнанку воспоминаний. Перестала ощущать на себе его руки, губы, слышать его рваное дыхание и хриплое: «Моя». Видеть перестала блеклые, наполненные безысходностью серые глаза его жены. И слышать собственный голос, рвущийся от отчаяния и боли, когда подруги уже достали своим оптимизмом: «С кем бороться?! С инвалидкой?!»

Я перестала подыхать. Там, в чужом городе, забывшись в создании ювелирных украшений, дав обещание другу. И что? Ради чего все это? Все эти пять месяцев? Зачем я собирала себя по кускам, сшивала как лоскутное одеяло? Чтобы он снова появился в моей жизни и разорвал в клочья все мои кривые и кровоточащие швы? Он и разорвал. Одним взглядом, голосом, улыбкой. Будто не было этих пяти месяцев порознь. Будто я просто вышла в магазин и вот вернулась. Будто… как много этих «будто». Только все насквозь провоняло фальшью: его нежность и моя ненависть. Одна боль и осталась. Боль и усталость.

А еще манящая высота под ногами. Смотрю вниз, где по серой ленте шоссе ползут пестрые машинки, кажущиеся совсем игрушечными, мелькают пешеходы. Некоторые из них останавливаются, запрокинув голову, и глядят в пасмурное небо. Будет гроза, ею пропах воздух, прохладным ветром теребящий волосы. Она вибрирует под кожей, зовет за горизонт, где очень скоро вспыхнут зигзаги молний. Туда бы сейчас, подальше от давящего города. Повыше, чтобы коснуться встревоженного неба. Дотянуться кончиками пальцев или же просто сделать шаг. И не страшно уже. Не страшно?

— Ну же, Мария, не трусь, — усмехаюсь сама себе. — Нет ничего проще. Всего один шаг.

Всего. Один. Шаг. Я и делаю его. На твердую крышу. Подальше от пестрящей машинками пропасти. Запрокидываю лицо, высматривая первые всполохи.

Тяжелая рука ложится поперек живота. Я и среагировать не успеваю, как меня впечатывает в сильное мужское тело. Запах кофе, сигарет и его парфюма щекочет ноздри. А рваное дыхание – макушку. Прикрываю глаза, уже ничему не удивляясь. Он снова влез в мою жизнь. Без спроса, как обнаглевший мартовский котяра. Слепил меня из наспех склеенных осколков, сотворил новую меня, чтобы снова разбить вдребезги. Но теперь… Теперь пустить его обратно в свое сердце невозможно. Потому что нет сердца. Только мышечный орган для перекачки крови.

— Может в церковь сходить, — выдыхаю задумчиво. Рука на животе каменеет и он сам весь словно в статую превращается: затихает, а сердце ухает в груди так, что я спиной ощущаю его бешеный ритм. Так и до инфаркта недалеко. Что же ты делаешь, бестолочь? Ведь только недавно чуть на тот свет не отправился. И тут же криво усмехаюсь. Он снова втоптал меня в грязь, а я беспокоюсь о его здоровье. Дура. Какая же я неисправимая дура.

— Зачем? — спрашивает хрипло. И от его голоса, сорванного, как у загнанного зверя, смотрящего в черное дуло ружья, что-то сжимается внутри. Закусываю губу, радуясь, что он не видит моего лица, некрасивых слез, катящихся по щекам.

— Исповедаться, — на выдохе, давясь слезами. — Может, отпустит… — я не могу подобрать слов, чтобы договорить то, что не стоило говорить совсем. — Меня от тебя.

Игорь все понимает, будто давно научился читать мои мысли. А может и научился, кто ж его разберет.

— Вряд ли, — и вздох: то ли облегчения, то ли разочарования. — Ты вляпалась в меня, Марусечка, крепко и на всю жизнь. А я в тебя, — почти шепотом.

И сердце — сердце?! — срывается в галоп от таких простых и нужных как воздух слов. От слов, которые я как дура мечтала услышать от него все эти пять месяцев. Не набившее оскомину «люблю», давно потерявшее смысл. И сказанное совсем другой. А вот это…то, что ценнее любого признания. То, что и есть подлинным откровением. То, где настоящий Игорь Грозовский. Только мой. И закрыть глаза, представить, что так и есть. Что этот мужчина, рвано дышащий за моей спиной, принадлежит только мне. Весь: от пяток до кончиков души. Что мне больше не нужно его ни с кем делить. Вообразить хотя бы на мгновение, что я ничего не знаю. Что я ничего не слышала там, в квартире. Что я…

— Ты же боишься высоты, — хрипло куда-то в макушку. Горячие пальцы его гладят мой живот. И от его прикосновений простые мурашки по телу галопом, а внутри разливается огонь, грозящий сжечь дотла, если он и дальше будет так гладить…нежно и невинно.

— Больше нет, — я больше ничего не боюсь, даже потерять тебя. Потому что ты никогда не был моим. И не будешь. А все, что сейчас…наша близость, наш разговор, эти прикосновения, — все чужое, ворованное. И больно. Невыносимо. Но я молчу, закусив губу.

— Нет? — недоверчиво.

Но голос подводит, и я лишь отрицательно качаю головой.

— Тогда поехали.

Спросить куда я не успеваю. Да и не хочу, собственно. Пусть этот день будет его…для него. Еще один ворованный кусок счастья. Пусть так. Я перетерплю. Выживу снова.

А он привозит меня на скалистый берег с отвесными обрывами, у подножия которых беснуется море. На самом краю белой колонной взмывает маяк. И гром раскатисто смеется над нами.

Старый смотритель ничего не говорит, открывает железную дверь, пропуская внутрь. Твердая горячая ладонь не выпускает моей руки. А я не отрываю глаз от переплетенных пальцев: его смуглых и своих бледных, тонких. И щемящее чувство дежавю колет иголкой.

Мы поднимаемся вверх по винтовой лестнице с окнами, пропускающими блеклый свет сумерек. Молча, слушая лишь собственные шаги. У металлической двери останавливаемся. Игорь открывает ее, и мы оказываемся в тесной комнатке с низким потолком, небольшим столом и круглым иллюминатором. Несколько шагов, новая дверь и вот мы стоим на круглом балконе, опоясывающем маяк.

И в этот самый момент над линией горизонта вспыхивает ослепительный зигзаг молнии. Он расчерчивает распухшее тучами небо и рыжим всполохом стекает во взволнованное море. А следом – еще один, ветвистый, белоснежный. И снова – объятия с черным вздыбленным морем. И урчание грома лучшим другом.

Я замираю, не сводя глаз с чуда, разворачивающегося вокруг. Вцепившись в перила ограды с шальной улыбкой на губах. И все внутри рвется навстречу раскаленным вспышкам. Распахнуть руки и отдаться теплому ветру, обнимающему и ласкающему. И желание такое сладкое, притягательное. Но сильные руки поперек живота держат крепко, прижимают к мужской груди, в которой громко стучит сильное сердце. И я разворачиваюсь в его руках, заглядываю в рыжие смеющиеся глаза и…

— Все для тебя, девочка моя, — шепот, но такой громкий во внезапной тишине. И сердце, разбитое вдребезги его «люблю», подарованное другой, собирается из осколков где-то у горла, застревает колючим комком. Он помнит. Он все помнит…

— Хороший мой, — легкое прикосновение пальцев к щеке. Он перехватывает запястье и трется о мою ладонь. И так много хочется сказать, но комок в горле мешает. И тишина вокруг нарушается лишь тихим шелестом ветра и шорохом волн далеко внизу. И нашим дыханием, одним на двоих.

— Нравится?

Я лишь киваю, чувствуя, как закипают слезы на глазах. А он довольно улыбается и трется щекой об ладонь, едва не урча от удовольствия. А я не могу больше. И плевать, что снова будет больно. Сейчас, на этом чертовом маяке, под самым небом есть только я и он. И сейчас он принадлежит мне. И…

Поцелуй безумно нежный и долгий. На его губах соленые брызги моря, в его медовых глазах – отражение разлапистых молний, в его прикосновениях – жажда и благодарность. А вокруг гроза прошивает черное небо зигзагами молний, рокочущим смехом пенит море. И глаз маяка вспыхивает ослепительным светом.

Я смеюсь, уткнувшись в затянутое футболкой плечо. А Игорь утягивает меня вниз. Дождь обрушивается на нас у машины. Теплый, с крупными каплями, барабанящими по капоту джипа. Игорь торопит, распахивает передо мной дверцу машину. А я смотрю на него, промокшего до нитки, вздрагивающего от каждого всполоха, и вдруг понимаю. Он боится грозы. И я смотрю потрясенно. Наверное, все отражается на моем лице, потому что он, дрогнув от звенящего раската, спрашивает вдруг обеспокоенно:

— Что?!

И, кажется, готов прямо сейчас спасать меня от всех напастей. Но нет, лишь кажется. Снова разыгралось глупое воображение.

— Ты боишься грозы? — прямо, все еще сомневаясь.

Он лишь кивает хмуро. А потом мы мчимся по пустынному шоссе, объятые ливнем и алым грозовым небом. Игорь напряжен, сосредоточенно следит за дорогой. А я не могу не любоваться его красивым профилем: острые скулы, идеальный нос, разлет черных бровей, прищуренный взгляд. И пальцы, сильные, красивые, сжимающие руль.

— Не смотри на меня так, — не отвлекаясь от дороги. — А то разобьемся к чертям, а я, знаешь ли, еще жить хочу. С тобой.

Боль режет по залатанному сердцу. Я закусываю губу, отворачиваюсь к окну, стараясь не думать. Не принимать его слова. Не вникать в них. Нельзя. Будет еще больнее. Я знаю наверняка. Поэтому я включаю магнитолу на первой попавшейся радиоволне, где какая-то певичка откровенно фальшивит о морях и океанах. Так легче не думать.

Но когда захлопывается входная дверь его квартиры – все теряет смысл. Слова, мысли, его жена, моя грядущая свадьба – все неважно. Только мы, спешащие любить друг друга так, словно в последний раз. Словно он чувствует, что этот раз и вправду последний. А в спальне останавливается и неожиданно становится упоительно нежным. Он томит и сводит с ума прикосновениями – пальцев, губ, языка. Доводит до беспомощных и тихих «пожалуйста». И входит мучительно медленно, не позволяя самой…первой… И так же мучительно медленно подводит к самой грани и легко, одним движением отпускает. И возвращает обратно нежными поглаживаниями, хриплым «моя». А потом начинает снова…

Он засыпает первый, сграбастав меня в охапку и уткнувшись носом во влажные после душа волосы. А я лежу спиной к нему, до крови закусив сгиб указательного пальца и мысленно уговариваю себя не плакать. Не позволить эмоциям брать верх. Не сейчас. Потом, когда я буду далеко от него. Потом наревусь вволю. А сейчас дождаться, пока выровняется его дыхание. Пока тело расслабится, полностью отдавшись сну. Аккуратно выбраться из его рук: таких нежных, горячих, сильных. Мотнула головой. Не думать! Наспех нахожу свои вещи, одеваюсь. От напряжения пот катится по спине. И хочется выть от боли, скрутившей внутренности, выжигающей душу.

Бросив прощальный взгляд на спящего Игоря, сбегаю, тихо прикрыв входную дверь. Босиком. На ходу ловя такси. И только оказавшись в спасительной тишине опустевшего пляжа, падаю на колени, и вою. Дико, протяжно. Вою, загребая мокрый. Песок. Вою, прижатая к чьей-то груди, уткнувшись в нее. Лишь тихий женский голос что-то говорит, баюкая как маленькую. Такой родной, знакомый.

И только спустя, кажется, вечность, я начинаю слышать.

— Тише, доченька, все хорошо. Я рядом. Все хорошо.

Поднимаю сухие глаза на женщину рядом. Мама. И на мгновение мелькает шальная мысль, откуда она здесь? Взъерошенная и растревоженная, она смотрит хмуро и настороженно. Но в ее взгляде твердая уверенность в том, что она говорит. И становится спокойнее. И меня отпускает понемногу. Все хорошо. Игорь живой, здоровый. Он просто не со мной. И никогда не будет. Но зато он будет улыбаться или хмуриться, дышать. Он будет жить. И обязательно будет счастлив. И я быть может когда-нибудь научусь жить без него.

— Отпустило, — не спрашивает, но я все равно киваю. — Тогда идем. Чайку попьем. Заодно поговорим.

Снова киваю и послушно иду следом.

— Отца, как я понимаю, лучше не беспокоить?

— Не надо, — чужим, ломким голосом.

— Я так и поняла, — усмехается. — Идем, принцесса моя.

И, обняв меня за плечи, уводит с пляжа.

Глава 12.

12.

Июнь – июль.

На лётном поле его уже ждали трое. Игорь не удивлен: Фил позвонил накануне, предупредил. Хотя надо отдать должное французу, он предлагал побег. Игорь не ожидал.

— Забирай Мари, и вали отсюда, — злился Фил в трубку. — Отсидишься, пока мы тут все разрулим.

Но отсиживаться не в духе Грозовского. Он никогда не убегал от проблем, никогда не прятал голову в песок и сейчас не собирался. Впрочем, если бы Маруся этой ночью не сбежала – он бы может задумался над словами Фила. А так…проводил ее до пляжа, убеждаясь, что цела и невредима. Катерине позвонил, сказал, где ее дочь. Та выслушала внимательно и даже вопросов не задала, а ведь могла. И Самураю могла рассказать – не стала. И он ей за это благодарен – сейчас разборки с другом ему никак не нужны. Позже, когда уже не будет никаких шансов отобрать у него Марусю. А пока пусть с родителями побудет, тем более, что с недоброжелателями Криса уже вопрос решенный. Плаха тоже звонил, пока Игорь провожал Марусю. Вот и прекрасно. А с остальным он разберется.

Выдохнув, выбирается из машины. И сразу же встречается со злющим французом: руки сжаты в кулаки, на лице каждая мускула напряжена.

— Все-таки приехал, — выдыхает с сильным акцентом. — Придурок, — качает головой.

Игорь пожимает плечами.

— А Мари? — Фил обеспокоенно заглядывает за плечо Игоря. — Мари где? Почему она не с тобой?

— Маруся у родителей, — успокаивает Игорь француза. — Не нужно втягивать ее в это дерьмо, — морщится. — И ты не смей! — перебивает раскрывшего было рот француза. — Никто не должен знать, что она была со мной, уяснил?

— Даже если она твое алиби? — не понимает Фил.

— Особенно, если она – мое алиби, — давит Игорь. И Фил уступает, кивает, хотя по глазам видно – не нравится ему это. Не понимает он Грозовского. Ну и черт с ним! Главное, не впутывать Марусю. Игорь подозревал, что ее присутствие может все только осложнить, учитывая, в чем его собираются обвинить.

И менты не заставили себя ждать.

— Грозовский Игорь Владимирович? — уточняет коренастый мужик в сером пиджаке. За его спиной маячат еще двое: жилистые, с выпирающей под пиджаком кобурой.

— Он самый, — усмехается Игорь, скрестив на груди руки. Фил стоит рядом в такой же позе.

— Майор Глебов, — он раскрывает перед Игорем красную корочку. Тот лишь хмуро кивает.

— Чем обязан, майор?

— Вам придется проехать с нами, — он смотрит пристально, будто знает что-то, что может стереть с лица Игоря усмешку.

Не выйдет, майор. Я все знаю и без тебя.

— По какому поводу? — он спокоен. Не будут же заламывать его среди толпы людей. — У меня работы невпроворот, майор.

— Не стоит ёрничать, Грозовский, — ухмыляется майор. — Вы подозреваетесь в убийстве Грозовской Марии Вадимовны. Так что извольте, — он делает приглашающий жест. — Не вынуждайте уводить вас в наручниках.

— Отчего же, — и с прежней усмешкой протягивает майору руки. — Делайте свою работу, майор.

— Придурок, — злится рядом Фил.

— Ты повторяешься, друг, — фыркает Игорь, ощущая, как на запястьях защелкиваются наручники.

Ему не рассказывают, что произошло. Только фотки демонстрируют: хрупкое тельце Машки в петле, она же на полу с красной полосой на шее, съежившаяся, но с улыбкой на посиневших губах. Только дурак не поверит в убийство, учитывая, что уже пять лет Машка парализована. Вот и следак не верит. Как и в то, что Игорь не виноват. Как и в то, что в эту ночь он никак не мог быть в квартире своей бывшей жены.

— Вы давно женаты? — спрашивает следак, старательно изображая понимание.

— Мы не женаты. Вы плохо наводите справки.

Следак удивлен.

— Да? В таком случае, как давно вы не женаты? — он собирает со стола фотографии, прячет их в бумажную папку.

— Пять лет.

— Почему развелись?

— А оно вам надо, товарищ следователь? — Игорь откидывается на спинку стула.

— Здесь я решаю, что мне надо, а что нет, — спокойно парирует следак. — Так что извольте отвечать на мои вопросы.

— Нет. Это мое личное дело и к смерти Маши не имеет никакого отношения.

— А твоя любовница имеет? — спрашивает тихо, перегнувшись через стол. И хищные глаза блестят победой. И в этот момент Игорю захотелось ему врезать. Как сдержался – неясно. Подается вперед, прищурившись.

— А ты попробуй ее найди, — цедит сквозь зубы.

— Уже нашел, — и новая порция снимков. На этот раз на них Игорь с Марусей в веревочном парке полгода назад. Игорь неотрывно смотрит в серые глаза, переполненные восторгом. Скользит взглядом по счастливой улыбке. И тело тотчас отзывается дрожью при воспоминаниях о той ночи, что последовала за этим невинным свиданием. С шумом выдыхает, с трудом оторвавшись от глянцевых снимков. Натягивает на себя усмешку, возвращается в прежнее положение на стуле.

— Ну раз так, значит и про ее отца вы уже в курсе, товарищ следователь, — резюмирует Игорь, подмечая, как меняется в лице следак: желваки заходили, глаза сощурились, губы сжались в одну полоску. Нервничает, значит знает, кто отец Маруси. Вот и прекрасно. С Самураем этот следак связываться не будет, если не дурак.

А если дурак – драться с Крисом не хочется. Все-таки будущий тесть, как-никак. Хотя если Фил все сделал правильно, то уже настоящий. Губы против воли растягиваются в улыбке, предвкушая реакцию Маруси. Выбраться бы отсюда побыстрее.

— Уведите! — рявкает следак.

Игоря уводят в стылую камеру. Он ложится на холодную лежанку, прикрывает глаза. Устал.

Фил устраивает настоящий переворот. Куда там Самураю, тут и француз камня на камне не оставит: связями грозит, адвоката крутого притянул. Только без толку все это. Следак уперся, о свидетеле твердит, который якобы видел Игоря в ночь убийства в доме Маши. Интересный такой свидетель – Федор Бабаев. Услышав фамилию, Игорь впервые пожалел, что не свернул этому уроду шею. А так хотелось, когда он встретил того в клубе, куда приехал повидаться с Саней Зубиным. Случайно столкнулся после отлета Маруси. Бабаев бахвалился дружкам, какую девицу имел во всех позах, горячей штучкой называл, любительницей пожестче. Грозовский и внимания не обратил бы, если бы не Марусина фотка на дисплее телефона. А уже через минуту впечатывал того мордой в барную стойку. Дружки попытались вмещаться, но были остановлены охраной. Просто стояли и наблюдали, как Игорь методично избивал Бабаева, вымещая на нем всю злость: на себя, Марусю и суку-жизнь, так не вовремя повернувшуюся к нему задом. Когда Грозовский выдохся, Бабаев походил на кровавое месиво, а у Игоря – рассечена бровь и сбиты костяшки пальцев. Каким чудом Игорь его тогда не убил – неизвестно. А ведь до опасной черты оставалось всего пол шажочка, но что-то перемкнуло в голове, стало противно. Он потом долго отмывал руки в туалете клуба, и пил до утра, вымывая из себя вся ту муть, что всколыхнулась от слов Бабаева. Если бы он не знал, что Маруся была девственницей. Если бы не помнил, какова она на вкус, то с легкостью поверил бы Бабаеву. Но он знал и помнил. И у него сорвало крышу, которая, похоже, так и не встала на место.

Спасибо Ивану, младшенькому Зубину, который и заведует клубом, – позволил выплеснуть злость, дал отмашку своим «бульдогам», чтобы не лезли.

А теперь сюрприз в виде показаний этого упыря. Любопытно другое: кто надоумил Бабаева? И кто вообще убил Машку? Кому она помешала? И не только она, но и он сам. Его же подставляют, причем понимая, что не станет он впутывать в это дерьмо Марусю. Бабаев в курсе их отношений: определенно не дурак и догадался после встречи в ее квартире, да и в клубе Игорь четко дал понять, что Маруся – его.

— Гари, мне не нравится все это, — хмурится Фил, ероша волосы. Адвокат, грузный мужик в дорогом костюме и с цепким взглядом, что-то пишет.

— А я в восторге, — скалится, хотя на душе паршиво.

— Ты ведешь себя неправильно. Ведь ясно же, что это чистой воды подстава, — он не замечает, как переходит на французский. Злится. Еще бы – тут фестиваль на носу, а его лучший пилот за решеткой и на свободу не торопится. — Почему нельзя рассказать о Мари?

Игорь морщится. Он и сам не понимает, зачем скрывать правду, но нутром чует – нельзя, чтобы она лезла в это. Ни она, ни Самурай. Это его личное дело. Он бы и Фила не втягивал, но тот же как репей – не отдерешь. Да и какая-никакая связь с внешним миром.

— Фил, — Игорь отвечает на родном француза, — нужно выяснить, связан ли наш свидетель с кем-то из родственников, — он не называет имен, уверенный, что их беседу слушают. Пусть помучатся с переводом. — У нее только мать и сестра. Мать жила вместе с ней, ухаживала за ней. А сестрица… — Игорь морщится. — Сестрица та еще оторва и меня ненавидит. Винит в случившемся с сестрой.

— Я понял, — кивает Фил.

Адвокат смотрит на них озадаченно, вертит в руках ручку. Игорь прикрывает глаза, решаясь на самый важный вопрос.

— Как она? — получается хрипло: в горло будто песка насыпали.

— Готовится к свадьбе, — в голосе Фила – горечь. — Ей плохо, Гари.

— Мы успеем, Фил. Просто обязаны.

Но ничего не выходит. И в день свадьбы вместо адвоката приходит Самурай.

— Тебя можно поздравить? — усмехается Игорь.

— О да, — протягивает Самурай насмешливо, — мой финансовый гений – идиот. Ты какого лешего мне не позвонил?

Крис садится напротив, скрещивает руки на металлическом столе, прикованном к полу, выжидает. Спина прямая, взгляд темный, хищный, и каждая мускула на лице напряжена, каждый нерв натянут. Неуютно ему тут, некомфортно. И Игорь понимает, что единственная причина, по которой Крис не бежит отсюда – он. И ему не нравится, что Самурай переступает через себя ради него.

— Потому что считаю – тебе не стоит вмешиваться в это.

— Почему?

— Это мое личное дело, Крис. Мое. Понимаешь?

Самурай кивает. И в серых глазах, сейчас так похожих на Марусины, тенью пролегает усталость.

— Что ж вы такие бестолковые, — растирает ладонью лицо. — Адвокат говорит, что у тебя есть алиби, но ты отрицаешь.

— У меня нет алиби, — качает головой Игорь.

— А как же смотритель маяка?

Игорь напрягается в одну секунду, группируется, готовый защищаться. Если Самурай знает о маяке, то и о Марусе…

— Ты же был на маяке и не один, — продолжает напирать Крис. — С девушкой был, я прав?

Игорь молчит, смотря в стальные глаза с легким прищуром.

— И как я понимаю, ты мог быть там исключительно с моей дочерью, верно?

Игорь сглатывает. Конечно, ведь Самурай сам просил присмотреть за его девочкой. И Игорь не мог оставить ее одну. Вывод очевиден.

— И ночью она была с тобой. И она незаинтересованное лицо. В чем дело, Грозовский?

— Я уже ответил тебе, Крис, — ровно, ничем не выдавая свое напряжение, только кулаки под столом сжаты до боли. — Ничего не изменилось.

— Ясно, — Самурай поднимается, подходит к двери. — Знаешь, я хотел тебе морду набить.

Игорь оборачивается, схлестнувшись с выхолаживающим душу взглядом того, кто пробовал ад на вкус.

— Но теперь вижу, ты и сам прекрасно справляешься с этим.

И уходит, так ничего и не сказав о свадьбе.

Глава 13.

13.

Июль.

Сбежать! Вот прямо сейчас рвануть в разразившуюся июльскую грозу и гнать, не оборачиваясь. Но…нельзя. И корсет не дает дышать, и я в этом дурацком платье, белом и пышном, что безе, напоминаю себе неваляшку. Толкни такую, а она вместо того, чтобы упасть, обратно качнется. Так и я: переступаю с ноги на ногу, покачнувшись. И отражение в зеркале повторяет за мной. Смешно. И нервная улыбка искривляет губы.

— Гроза, ты чего творишь? — ахает за спиной Розетта, когда я в своей неваляшечной манере наступаю на подол платья, и то где-то странно трещит. И руками всплескивает так картинно, что я невольно прыскаю со смеху. Розетта обиженно фыркает, скрестив на груди руки, подбородок вздергивает и в лиловом платье подружки невесты становится похожей на Монику Белуччи, только волосы у нашей итальянки медного цвета. Ритка, без конца одергивающая такое же платье, толкает ее в бок и кивает на меня, усевшуюся на пол перед зеркалом. Обиду с Розетты как рукой снимает. Она вообще отходчивая и страстная до безумия. Недалече как два дня назад с репетиции церемонии умудрилась уйти в компании друга жениха, а вернуться лишь на рассвете, зацелованная и счастливая.

— Ритуль, а чего это с ней? — настораживается Розетта и садится рядом. Ритка, задрав чуть ли не на голову платье, усаживается с другой стороны. Я лишь вздыхаю. Знаю, какую песню они сейчас заведут: мол, все это нервы, и это нормально, как-никак свадьба через три часа. Только вот не хочется мне совершенно на эту свадьбу. Сбежать бы. И идея с каждой минутой кажется все заманчивее.

— А она замуж не хочет, — словно прочитав мои мысли, изрекает Ритка. Я лишь криво усмехаюсь. Не хочу – это верно. Вот только кто учитывает мои желания. Да, собственно, никто о них и не знает.

— А куда хочет? — снова Розетта.

— А вон туда, — это уже Пашка, клацающая по каналам, причем без звука. Все, как по команде оборачиваются к экрану. И влипают в пеструю картинку. Пашка, единственная из моих подружек до сих пор не надевшая церемониальное платье, потому что прилетела всего десять минут назад, добавляет звук. А я закрываю уши руками, едва слышу голос диктора, вещающий о фестивале воздухоплавания, но смотрю. В зеркале картинка немного искажается, но цветастые воздушные шары режут глаз. Они вздымаются в сиреневое небо радужными каплями, ложатся на потоки ветра и дрейфуют в небе. Красиво. И там, где-то среди этих летающих цветов, морд и спонсорских надписей есть и тот самый, что выкрал все мои страхи. Тот самый, который носит в своей гондоле того, кто уже никогда не будет моим. И боль скручивает внутренности, взвывает раненым зверем, прорывается одинокими слезами. Я бы сейчас все отдала лишь бы оказаться в небе рядом с ним, прижиматься к его широкой груди, вдыхая родной запах и слушая шорох воздуха, всполохи огня и биение сильного сердца. Просто быть рядом и не бояться, что завтра вместо меня он выберет другую. Просто жить и любить его одного. И ни с кем не делить.

— Гроза, моя сестрица сейчас правду говорит? — хмурится Розетта. — Ты серьезно втюхалась в Грозовского?

Я растерянно моргаю, глядя на ошеломленную подругу. Где-то звонит телефон, а следом приглушенный голос Пашки. Небось, опять ее Тим звонит. Вздыхаю, дернув плечом.

— Вот это да, — присвистывает Розетта. — А почему ты тогда здесь?

— Потому что обещала, — и это правда, от которой хочется выть белугой.

— Значит так, — Пашка встает между мной и зеркалом, потеснив негодующую Розетту. В руках у нее ее кожаный комбинезон и ключи. — Сейчас мигом переодеваешься и валишь отсюда. Нечего мне тут слезы лить, когда тебя твой мужик ждет.

И рывком поднимает меня на ноги, всовывает в руки комбинезон и, не дав опомниться, вжикает молнией на платье. То бесформенной кучей падает к ногам.

— Байк на стоянке, черненький, — инструктирует Пашка, пока я переодеваюсь. Руки дрожат, но я упорно пытаюсь справиться с холодной кожей комбеза. — Впрочем, он там один такой. Новенький еще, — улыбается Пашка мечтательно. — У Тима умыкнула, так что смотри мне - сожрет с потрохами, если что…

Я киваю, выхватываю ключи, делаю глубокий вдох, выдыхаю и крепко обнимаю своих девчонок.

— Спасибо, мои хорошие, — отстраняюсь, широко улыбаясь и подрагивая от предвкушения встречи, — только…

— Фил еще не появлялся, а папа уехал два часа назад и не вернулся пока, — выдает Ритка, делая вид, что разглядывает ноготки.

Киваю.

— Фил… — закусываю губу, даже не представляя реакцию друга.

— Фила я возьму на себя, — вклинивается Розетта, хитро сощурившись.

— Все, иди, — выталкивает Пашка. — И не гони сильно, слышишь?

Я машу девчонкам и, не оглядываясь, сбегаю по ступенькам. Гроза вспыхивает, ослепительными зигзагами рассекая черное небо. Ветер вплетается в волосы, растрепывает.

Пашкиного «зверя» я нахожу в два счета: черный, массивный, с покатыми боками и очень легкий в деле. На нем спокойно и безопасно, хотя ощущение скорости сумасшедшее. Как будто и не на мотоцикле, а в самом ветре, сливаясь с током воздуха.

Дождь настигает меня у съемной квартиры Игоря, обрушивается теплой стеной. Я вымокаю до нитки прежде, чем скрываюсь в подъезде. Не дожидаясь лифта, вбегаю по ступеням, перепрыгивая через одну, ощущая, как рвется из груди сердце.

И невозможно отдышаться, пока палец давит на пуговку звонка. Звон открывающегося замка оглушает. Я замираю и даже перестаю дышать, потому что не могу поверить, что через секунду увижу его, самого родного и единственного мужчину.

Предвкушая его реакцию, расплываюсь в улыбке, но уже через мгновение распахивается дверь и улыбка стекает с лица.

— Фил?

— Здравствуй, Мари, — и жестом приглашает войти.

- Что ты здесь делаешь? – замираю на пороге, не в силах его переступить. Непонимание стучит в висках. Фил в квартире Игоря. Нелепость какая-то. И непонимание вдруг сменяется тревогой, безотчетной, подталкивающей вперед. И я буквально влетаю в квартиру, чуя неладное. Не может быть, чтобы Фил заявился к Игорю. Зачем? Отношения выяснить? За три часа до свадьбы? Ерунда какая-то. В гостиной пусто. И в спальне. Все так, как и было, когда я сбежала. Сердце пропускает удар. Неужели…уехал? Или…я осекаю опасные мысли. Разворачиваюсь на пятках и врезаюсь в поджарое тело Фила.

- Мари, переестань носиться по квартире, и давай уже поговорим.

Киваю. Да, Фил, давай поговорим. Слишком много вопросов накопилось у меня, но сперва самое главное.

- Фил, где Игорь? – голос звучит жалко, да и я выгляжу жалко: промокшая, подрагивающая от необъяснимого страха.

- В тюрьме, - выдыхает Фил, а я оседаю на пол. Фил не успевает среагировать и я больно ударяюсь о паркет, но что мне боль, когда в душе противно сквозит. – Мари! – орет тревожно, приседая рядом, пытаясь меня поднять. И я тут же оказываюсь на чьих-то руках.

И знакомый голос ругается матом, переходя с французского на русский. А я ничего не понимаю. В голове бьется только одна мысль: Игорь в тюрьме. Как? За что?

- Вишневская! – знакомый требовательный окрик выводит из ступора. Вскидыаю голову: надо мной, засунув руки в карманы брюк, хмурой тучей навис Тимофей Аристархович собственной персоной. – Хватит бока отлеживать, Вишневская! У меня друг в тюрьме из-за тебя, а ты тут в обмороки падаешь, как барышня кисейная, - и морщится так, будто дерьма сожрал.

- Тимыч, прекращай Машку пугать, - а этот здесь откуда?

- Ванька? – выдыхаю изумленно. Зубин скалится белозубо и подмигивает, показывая, мол, все под контролем. Я резко сажусь, обнаружив себя на диване, и окидываю взглядом таких разных мужчин, собравшихся под одной крышей ради того, от кого я сбежала. Глупая Машка. Но взгляд упорно возвращается к Тимофею, раздраженному донельзя.

- Почему из-за меня? – спрашиваю в его прямую спину.

- Ой да не слушай ты его, - вмешивается Ванька.

- Иван! – обрывает Ваньку старший брат. Еще один друг. Похоже, вся команда в сборе. Только вот Фил никак не вписывается во всю это компашку. Но об этом не сейчас.

- Почему из-за меня? – настойчиво повторяю свой вопрос.

Тимофей оборачивается мягко, точно и выверенно, как хищник, высмотревший, наконец, свою добычу. Нервно сглатываю, вцепившись пальцами в края дивана. Таким Аристарховича я еще не видела. Все его тело дышало силой, вся его суть пылала ненавистью, полыхающей в темных глазах. Ненавистью ко мне.

- Ты сломала его, - говорит, приближаясь медленно. – Ты сделала то, что его суке-жене не удалось. Вывернула кишками наружу. Ноги вытерла. Бросила подыхать, а сама…

- Тим, - это уже Фил.

Но я не обращаю внимания на попытки друга. Друга? Чьего только? Неважно. Не сейчас. Не разрывая взгляд, поднимаюсь на негнущихся ногах. Злость и обида ярятся внутри, сплетаясь в тугой узел.

- Сломала? – усмешка кривит губы. – Сломала, говоришь…

Аристархович смотрит пристально, в самую душу, оголяя каждый нерв. Как же Пашка с ним живет? Он же…даже слов не найдется. Да с ним рядом страшно находиться. Растопчет и лица не запомнит, переступит и дальше пойдет. И плевать ему на меня и мои доводы. Душу перед ним разложить? Дудки.

- Может, тебе рассказать, что это значит – сломать? – я стою совсем близко, руку протяни. Ему ничего не стоит сжать мою шею, если я только посмею сказать то, что собираюсь. И этот сломает к чертовой матери. – Я расскажу. Расскажу, как она на стены кидалась. Как волосы на себе рвала, как выла по ночам, сбивала в кровь руки. Расскажу, как с крыши сигать пыталась. Расскажу, как собственную сестру едва не загрызла, потому что та не пускала ее к тебе, - сглатываю, ощущая, как вокруг нас клубится и звенит тишина. Оглушает, пугает. И в этой тишине отчетливо слышно рваное дыхание хищника напротив.

- Мари! – ревет Фил, предостерегая. Но меня не остановить. Я слишком хорошо помню сломленную Пашку. Но только теперь складываю два и два и получаю правильный ответ. Все те муки, весь тот ад, в котором она жила несколько лет – из-за него.

- А ты…ты не спрашивал, откуда у нее шрамы? У нее же все тело в шрамах, - хриплю, съеживаясь под тяжелым, вынимающим душу взглядом. – Все тело. Хочешь расскажу, откуда?

- Ты… - выдыхает Тимофей и в ту же секунду между нами вырастает высокая фигура моего блондинистого друга.

- Тим, не надо. Мари, ты что творишь? – с опаской глядя то на меня, то в выбеленное лицо Аристарховича.

- Тим, прекращай, - это уже Зубины едва ли не хором. Но он не отводит взгляда, черного, что тьма, до краев переполненного болью, мутной, жуткой, нечеловеческой. И я вдруг понимаю, какую глупость только что сделала. Прикрываю глаза, вдруг ощущая неимоверную усталость. И злость куда-то растворилась, как и не было.

- Ты… - повторяет тихо, словно через силу выдавливая каждое слово. – Тебе повезло, что ты его жена.

Я устало отмахиваюсь от его слов, не придавая им никакого значения. Не вникая. Обвожу взглядом застывших мужчин.

- Может, мне кто-то объяснит, что здесь происходит? И почему Игорь в тюрьме?

- Машку убили, - огорошивает все тотже Тимофей. Я не переспрашиваю, знаю, о какой Машке идет речь. И кого этот странный и страшный мужчина, бывший моим преподавателем, сукой-женой называл.

- А Игорь причем? – спрашиваю глупо, уже не ожидая ответа ни от кого, кроме Тимофея.

- А у него есть веский мотив, - ухмыляется. Вопросительно изгибаю бровь. – Ты, - отвечает на немой вопрос.

- Сядь, Мари, - подхватывает Фил, когда подкашиваются ноги. Но я выворачиваюсь из его рук, чувствуя, как меня колотит.

- Объясни, - требую, обогнув Фила и замерев вплотную к Тимофею.

- Охотно. Ты – молодая, красивая, здоровая, - он скользит взглядом по моим ногам. Я невольно переступаю, обхватываю себя руками. – И все бы хорошо, жить вам долго и счастливо, если бы не бывшая жена-инвалид, к которой наш благородный рыцарь привязан долгом, честью и виной, - произносит язвительно, а я, кажется, начинаю понимать, почему я – веский мотив. Дикость какая-то.

- Но это же полная чушь. Это никакой не мотив, - дрожь пробирает до костей.

- Почему? – вполне искренне удивляется. – Ты же сбежала из-за этого. Так почему нельзя убить?

- Тим, хватит уже ее пугать. Гляди, трясется вся, - это уже злится Саня.

- Лучше бы сухой одежды дали, - огрызается Тимофей.

Фил за спиной чертыхается и уходит, силой уводя меня за собой. Переодеваюсь в сухую одежду, мою собственную, оставленную здесь той ночью, слышу, как переругиваются мужчины в гостиной. Фил стоит за дверью, охраняет. Просушиваю полотенцем мокрые волосы, сейчас наверняка смешно топорщащиеся в разные стороны.

- Фил, когда убили Машу, ты знаешь?

- Неделю назад. В ту ночь, когда вы были на маяке.

Я замираю, не веря услышанному. Но это же значит, что у Игоря есть алиби. Алиби!

Вылетаю из комнаты, едва не приложив Фила дверью.

- Он не убивал, Фил. Не убивал, - выдыхаю, радуясь, как ребенок.

- Мы знаем, - хмурится Фил.

- Ну так и что вы стоите? Поехали.

- Далеко? – снова Тимофей.

- Я дам показания или что там нужно. Я же с ним была в ту ночь. Всю ночь, понимаете. Он не мог быть в другом месте.

- Ты не можешь дать показания, потому что ты – заинтересованное лицо, - возражает Ванька. – Тебе попросту не поверят, даже если ты распишешь день поминутно.

- Еще и в сообщницы запишут, - вздыхает Тимофей, садится на подоконник. – Нужно найти Фреда, - выдает вдруг он и, опередив мой вопрос: - Он утверждает, что видел Игоря в ночь убийства у дома Машки. И запись с камеры видеонаблюдения предоставил, а там дата и Игорь на ней, как на ладони, прямо в камеру смотрит. И экспертиза пока делается, но хрен поймешь, что она покажет. Если Бабаеву нужно засадить Игоря – он засадит, как-никак отчим у него не последний человек в городе.

Я устало прислоняюсь к дверному косяку, вдруг живо вспомнив встречу Игоря с Федькой полгода назад в моей квартире. Неужели так глупо мстит?

- Мне нужно позвонить.

И как ни странно, но свой мобильный мне протягивает Тимофей. Набираю выученный давно и наизусть номер. Оказывается, не забыла, надо же.

- Алло? – голос Федьки насторожен.

- Здравствуй, Федя.

- Мария? – настороженность сменяется удивлением.

- Узнал – это хорошо, - усмешка кривит губы.

- Сколько лет, сколько зим, Мария. Неужели вспомнила о старом друге? – он забавляется, ну и пусть. Мне плевать.

- Ты зря все затеял, Федя.

- Что затеял, Машенька?

- Ты знаешь, что. Я не знаю, зачем, но знаю, что зря. Ты тронул то, что принадлежит мне, Федя. Или ты забыл, кто я?

- Ты – никто, Машенька. Без своего папочки ты – никто. Так, красивая девка.

- Ошибаешься, Федя. Я – дочь Самурая, Федя. Его плоть и кровь. И я порву тебя, урод, собственными руками. Ты знаешь, я сумею.

Он знает, потому что еще в пятнадцать я без труда сломала ему руку. Мы так, собственно, и сдружились, потому что он, вечно задирающий меня, вдруг зауважал «тощую девчонку» и стал моим другом номер два. Первым всегда оставался весельчак Ванька.

- А ты сперва найди, - посмеивается он, но в голосе нет прежней вальяжности. Господи, когда же так случилось, что этот милый парень стал таким ничтожеством?

Выдыхаю, прикрыв глаза.

- Уже нашла.

И нажимаю отбой. Пусть теперь ходит и оглядывается, сволочь.

- Дочь Самурая? – удивление застает меня врасплох. Открываю глаза. Похоже, только Тимофея новость удивила. Зубин-старший хмурится, косясь на младшенького, чухающего затылок. Фил же вообще равнодушен к оглушающей новости. – Но ты же…

- Вишневская? – перебиваю насмешливо. И не хотела, само сорвалось.

- Уже Грозовская, - ошарашивает Фил и протягивает мне мой паспорт.

Глава 14.

Июль.

Самурай все-таки вмешался. И уже через два дня после его визита, Игорю протянули пропуск и попросили не уезжать из города на время расследования.

- У меня контракты горят, пока ты тут прохлаждаешься, - спокойно заявляет Крис, когда Игорь приезжает к нему в офис. – А еще мне нужна твоя помощь.

- Как Маруся? – спрашивает Игорь о давно наболевшем. Он хотел сразу после СИЗО рвануть к Марусе, но передумал в последний момент. Что он ей скажет? Как объяснит, что она теперь его жена? Он трусил и сам не признавался себе в этом.

- Маруся? – Самурай отрывается от бумаг, проводит пятерней по волосам. – Нормально вроде.

- Так вроде или нормально? – хмурится Игорь.

Самурай резко встает из-за стола.

- Два дня назад примчалась ко мне, потребовала, чтобы разыскал кое-кого. Кстати, я разыскал. Информация на столе, - он кивает на капроновую папочку. Игорь вскрывает. Внутри фотографии. Много. На одних женщина средних лет в темном платье и с черной траурной лентой в седых волосах. Зоя Васильевна, бывшая теща Игоря. На других Бабаев с фигуристой брюнеткой. Ее Игорь тоже знает. Инга, младшая сестра Маши. Так вот значит, кто решил его подставить. Остается другой вопрос, кто из них убил Машку? Инга? Бабаев? Или вдвоем?

- Маруся видела? – спрашивает Игорь отчего-то хрипло.

Самурай качает головой, пристально наблюдая за Грозовским. И Игорю не нравится этот изучающий взгляд.

- Хочешь что-то спросить?

Он хочет, Игорь кожей ощущает, что Самураю много чего хочется не только сказать или спросить, но и сделать. Его прищуренный взгляд, суливший как минимум перелом половины костей туловища, красноречивее любых слов.

- Держись от моей дочери подальше, - в его тоне нет дружеской просьбы, скорее угроза, невысказанная, но оттого не менее ясная.

- Ты говорил, тебе нужна моя помощь, - вместо ответа переводит Игорь тему разговора. Да и что отвечать? Что уже не сможет без нее? Что уже сделал все или почти все, чтобы она была как можно ближе? Пожалуй, сейчас не самое лучшее время. По крайней мере, пока Игорь не поговорил с Марусей. Да и провоцировать Самурая, когда сам Игорь не в лучшей форме равносильно самоубийству.

Они оба это понимают, поэтому Самурай с легкостью принимает подачу Игоря перевести разговор на дела.

- Нужно перепроверить всю бухгалтерию Алисы за последние пять лет.

- Что ищем? – Игоря не удивляет просьба Самурая. Тот редко ставит простые задачи и не считает что-то невыполнимым. В этом весь Самурай – всегда добивается, чего хочет, даже если для этого нужно пройти семь кругов ада.

- Все, что покажется тебе подозрительным. Марк считает, что в ее ближайшем окружении – враг.

Игорь кивает. Марк Ямпольский вернулся и жаждет справедливости. Все правильно.

- Сколько у меня времени?

- Его нет, Игорь.

Грозовский кивает и, прихватив папку, выходит из кабинета большого босса. У Алисы точная бухгалтерия, прописано все до мелочей, зафиксировано, задокументировано. Игорь не удивится, если Алиса сама за всем следит. Он много наслышан о ней: холодная, расчетливая бизнес-леди, Снежная Королева. Много грязи и много лести. Но между тем, она развивала бизнес, помогала сиротам, устраивала благотворительные аукционы. Она жила делом мужа, как дышала. И Игорь рад, что Марк все-таки жив и что нашелся. Теперь Алиса, наконец, сможет заняться девчонками, не разрываясь на семью и бизнес. Так правильно. Жена должна быть не только другом, но и нежной, любимой женой, растящей детей и ждущей мужа дома. Бизнес – не женское дело. И Игорю совершенно не нравится, что Маруся – единственная наследница Самурая. А в том, что она непременно влезет во все это, случись что с отцом – Игорь не сомневается. Она действительно дочь своего отца, хоть и маленькая еще. А еще она его жена. Игорь откидывается в кресле, растирая глаза. Жена. Какое правильное слово. И, наконец, оно привязано к той, что стала смыслом его жизни. Улыбнувшись, Игорь возвращается к документам.

А к утру он находит то, что ищет. Не сдерживая зевоты и довольной улыбки, потягивается, разминает мышцы и сбрасывает всю информацию на флешку. Когда все скопировано, Игорь идет к Самураю. Тот уже на месте или еще не уходил – черт разберет. Он входит без стука. Распахивает дверь и в него тут же врезается миниатюрная блондинка. Отшатнувшись резко, она едва не падает, но Игорь перехватывает ее за талию и прижимает к себе, не позволяя упасть.

И запах миндаля и ванили тут же забивается в нос, растекается сладостью по горлу и теплом скручивается в солнечном сплетении.

- Маруся, - выдыхает он едва слышно. И чувствует, как она вся натягивается, точно тетива. Отстраняется, заглядывая в его лицо. Ощупывая, изучая и в ее сером взгляде неверие и радость, которая тот час сменяется злостью и обидой.

- Извините, - холодно бросает в ответ, вывернувшись из его рук. И ее голос звенит слезами. – И поздравляю, - его девочка умеет держать удар и прятать истинные эмоции, а еще улыбаться, когда на душе мерзко и погано, в чем Игорь сейчас уверен на все сто. – Филлипп говорил, что у вас неприятности. Надеюсь, все разрешилось?

Она что, решила вести с ним светскую беседу? Сейчас? Да ну нафиг! Он вот нисколько не настроен на такое общение. Не с ней.

Игорь усмехается, предпочитая не отвечать на ее ничего не значащие вопросы. Находит взглядом Самурая, застывшего у панорамного окна, подобравшегося, словно готовящийся напасть хищник.

- Я все нашел.

Проходит к столу, кладет на него черную флешку.

- Я жутко устал, - бросает непонятно кому. – Так что я отсыпаться.

Самурай коротко кивает. И Игорь уходит, даже не взглянув на наверняка рассерженную Марусю.

Она догоняет его в лифте. Встрепанная, что воробышек, злющая, как сто чертей, и такая притягательная. Нажимает на красную кнопку, останавливая лифт, и прислоняется спиной к закрывшимся дверям.

- Ты – трус, Грозовский, - выдыхает, вздернув подбородок. Замораживая стальным взглядом, в эту минуту так похожим на отцовский. Игорь молчит, слегка изогнув бровь, давая ей возможность выговориться. Слишком долго она все держит в себе. Пора уже выпустить пар и двигаться дальше. – Трус и лжец, - она сокрушенно качает головой. – Как ты мог так со мной поступить? Как ты мог позволить мне думать, что я – лишь суррогат? Удачная замена той, кого ты любишь. Как ты мог, Игорь? Прийти ко мне и легко бросить, даже не дав шанса стать частью твоей жизни! Почему не позволил быть рядом, когда это было нужно, - она запнулась, переводя дух, подбирая сслова, - когда умерла твоя мама? Почему ты решил, что она лучше меня? Зачем втянул в это Фила? – усмешка касается его губ. Значит, француз все рассказал. Ну что ж, так даже лучше. – Да, он мне все рассказал, - истолковывает его реакцию по-своему. – Как вы встретились в Мюнхене и как чуть не подрались, а потом напились в ближайшем пабе. Он мне все рассказал, Игорь. И о поездке на фестиваль, и о вашей сделке. И о том, что ты подписал контракт с его отцом в обмен на…

- В обмен на свадьбу, - договаривает Игорь.

Маруся бросает на него испепеляющий взгляд и кривится так, словно съела с десяток лимонов.

- Думаешь, все так просто, да? Захотел – ушел. Захотел – женился, - она щелкает пальцами. – Думаешь, все можешь?

- Я не думаю, Маруся. Я знаю.

- Ты ошибаешься, Игорь. Быть со мной ты не можешь.

- Я уже с тобой, красотулечка. В горе и в радости, - он улыбается, наблюдая, как по ее щекам разливается румянец, а в холодной стали глаз проступают янтарные точки. – И больше ты не сбежишь от меня, - он в один шаг сокращает расстояние между ними, из последних сил сдерживаясь, чтобы не коснуться ее мягкой кожи губами.

- Я подам на развод, - парирует она, но уже скорее по инерции, потому что Игорь чувствует – она сдалась и теперь она его сегодня и навсегда.

- Бога ради, - теперь он смеется. – Я готов жениться на тебе хоть каждый день. Делай, что хочешь, родная. Но только рядом со мной. Больше я тебя не отпущу.

- Не отпускай, - тихим шепотом, опустив взгляд.

Он бережно приподнимает ее лицо.

- Главное – верь мне. Просто верь, Маруся. Я люблю тебя.

- Ей ты тоже говорил, что любишь, - в ее голосе растекается горечь.

- Ее больше нет, Маруся, - его пальцы скользят по щеке, очерчивают скулу, вверх по виску, ловя светлую прядку волос.

- А если бы была? Что было бы тогда?

- Маруся… - Игорь качает головой. Как же сложно с этой маленькой девочкой, вдруг заменившей ему воздух. – Ее уже давно нет в моей жизни. Мы давно разведены и…

- Но ты помогал ей. Ты был с ней рядом все эти годы! Не ври мне, Игорь! Не ври, что ее нет в твоей жизни! – по ее раскрасневшимся щекам стекают слезы. Она быстро вытирает их тыльной стороной ладони, поджимает губы, злясь.

- Боги, Маруся… - кулак врезается в стеклянную дверь. Колкая боль пронзает до локтя. Маруся вздрагивает. – Я не мог иначе, - говорит глухо, не смотря на нее. – Не мог, потому что не было у нее никого, кроме меня. Потому что я отнял у нее любимого человека. Своего друга.

Игорь поворачивается к ней спиной, отходит, упирается ладонями в стенку лифта. Да уж, подходящее место для выяснения отношений. Но, похоже, другого не будет.

- У меня был друг, жена-красавица и любимое дело. Теперь я понимаю, что во многом сам виноват, что самолеты стали для меня важнее всего. Я просто перестал быть мужем. Но тогда у меня было все, о чем можно мечтать. И я никак не желал терять хоть что-то. В ту ночь я вернулся с испытаний. На день раньше, - он криво усмехается. – Все как в адекдоте: муж вернулся раньше домой, а там жена с любовником. Хуже того – с лучшим другом. Они даже не заметили меня, так были увлечены…процессом. Я ушел. Сидел во дворе и ждал. Когда на улице появился Пашка – он все понял, - Игорь сжимает кулаки. – Пашка занимался мотокроссом, был профи. Он не сомневался в своей победе, когда предложил мне решить все гонкой. Он был слишком самоуверен, а я – слишком зол. Пашка погиб, а Машка возненавидела меня. Наверное, правильно. Нас развели быстро. А потом она сиганула из окна на моих глазах. Выжила, но оказалась парализована, а я схлопотал инсульт и звезду героя.

- Звезду героя? – голос Маруси звучит хрипло.

- Да, - протягивает он мрачно. - За удачное испытание новой машины в сложных погодных условиях. Я тогда в грозу летал…Сел. И истребитель выдержал удар молнии. Президент вручал лично. Я тогда даже говорить не мог, только мычать что-то нечленораздельное. А через месяц мне вынесли приговор: больше никакого неба. Я не поверил. И снова оказался на больничной койке, - он говорил зло, едва ли не по слогам выговаривая каждое слово, ноющей болью отзывающееся в каждой клетке напряженного тела. – Жизнь потеряла смысл. А потом появился Самурай.

- Папа? – теперь она удивлена.

- Твой отец вернул мне желание жить. А потом и небо. Мой бизнес – его идея. Так что я в неоплатном долгу перед ним.

- Игорь… - выдыхает Маруся за спиной, совсем близко. Ее руки касаются его спины, ладошками гладят плечи, а потом обвиваются вокруг талии. Она прижимается к нему, вжимается вся, словно боится, что он сейчас исчезнет, растворится. А он не собирается исчезать из ее жизни. Ни сейчас, когда, наконец, разобрался с прошлым и обрел твердую почву под ногами. И никогда.

- Я всегда выполнял любую его просьбу, но сейчас, боюсь, не смогу, - он разворачивается в ее руках, боясь только одного: увидеть в ее глазах жалость. Этого он не перенесет. Она закусывает губу и поднимает на него блестящий слезами взгляд, в котором только сжимающая в тиски сердце нежность. Он рвано выдыхает, обнимая ее лицо, касаясь губами мягкой кожи. Так, как хотел давно. – Я не смогу без тебя, Маруся. И никогда не мог, слышишь?

Она кивает и на ее искусанных губах расцветает улыбка.

Глава 15.

Август.

Солнце желтым блином висит над аллеей, теплыми лучами обнимая старый костел, в котором звучит красивая музыка, а по проходу идет красивая пара: высокий мужчина в черном фраке и белокурая женщина в бирюзовом платье, оттеняющим цвет ее глаз. Мой папа ведет под руку тетю Алису. Словно любящий отец он передает невесту жениху, не уступающему папе ростом и силой. Дядя Марк. Папа бросает ему короткую фразу и с улыбкой шагает к ждущей его маме. Она сегодня необычайно красива: белое платье, распущенные черными локонами волосы и такая счастливая улыбка, что, пожалуй, затмит самое яркое светило. Она переплетает свои пальцы с отцовскими и внимательно следит за пастырем, венчающим Марка и Алису. А спустя несколько мгновений сама снова вручает папе свое сердце. С широкой улыбкой она смотрит на меня и я улыбаюсь ей в ответ, зная, что сейчас она скажет отцу. И она говорит, когда тот бросает короткий взгляд на сидящего за спиной Игоря. Я не вижу лица последнего в этот момент, а когда оборачиваюсь, он весело подмигивает мне. Я тихо смеюсь, уже позабыв о церемонии.

— Давай сбежим? — вдруг предлагаю я, перегнувшись к Игорю, не сводящего с меня теплого взгляда.

— Нет, красотулечка, — шепчет в самое ухо, лаская дыханием, рождая табун мурашек на коже. — У меня здесь неотложное дело.

Я хмурюсь, ничего не понимая. А он вдруг прихватывает губами мочку моего уха. Я тихо ойкаю от неожиданности, а Игорь расплывается в довольной улыбке. Вот же котяра мартовский. Сделав обиженное лицо, отворачиваюсь, чтобы наткнуться на стальной взгляд отца. Развожу руками, ощущая, как краска заливает лицо. Надо же, замужняя женщина, а краснею, как провинившаяся школьница, страшащаяся наказания родителей. Качаю головой, прикрыв глаза. Наказание еще обязательно будет, когда родители узнают, что я вышла замуж, не предупредив их. Папа будет зол. Главное, в это время не подпускать отца к Игорю, а то покалечит. А мне мой муж нужен здоровым и невредимым. Мой муж. От мысли, что этот мужчина принадлежит мне целиком и навсегда, тепло растекается по венам. Хочется смеяться и танцевать. А еще рисовать. Рисовать хочется до зуда в пальцах. Творить. И идеи вихрем кружатся в голове. Достаю из сумки блокнот и карандаш, делаю наброски: звенья цепочки, завиток кулона. И так увлекаюсь, что не замечаю, как зал костела пустеет.

— Идем, — родной голос заставляет поднять глаза. Игорь стоит рядом, протянув мне руку. Прячу блокнот и вкладываю свою ладошку в его. — Знаешь, — говорит он, ведя меня к алтарю, где ждет пастор, — я подумал, что мне мало штампа в паспорте. К тому же, я не делал предложения, а ты не давала согласия.

— Игорь, — пытаюсь перебить я, но мне не позволяют и слова сказать. Он подводит меня к алтарю, запрокидывает голову, выдыхая. А когда снова смотрит мне в глаза – в его взгляде расплавленное золото, а на губах – мальчишеская улыбка. Такая задорная и лихая, что я невольно заражаюсь его весельем.

— Мария Корф, перед лицом Господа, взяв в свидетели его служителя, я, Игорь Грозовский, прошу тебя позволить мне быть с тобой в горе и в радости, делить с тобой успехи и поражения и любить тебя до конца наших дней, — на выдохе, разделяя каждое слово. — Будь моей женой, Маруся.

И на его широкую ладонь ложатся два венчальных браслета.

— Не может быть, — ахаю я, завороженная блеском золота и переливами камней. Моя работа. Мои браслеты, купленные неизвестным по моей сумасшедшей цене. Выставляя их на продажу, я намеренно назначила очень высокую цену, даже не надеясь, что их купят. Но их приобрели в тот же день, а покупателя вычислить так и не удалось. А теперь… теперь выходит, что браслеты купил Игорь. — Это был ты…

— Все для тебя, девочка моя, — говорит с улыбкой. — Весь мир, любимая. Весь я.

Я смотрю на него, такого красивого и счастливого, и мир расплывается перед глазами, а кожу щек обжигают слезы. Я тихо всхлипываю, не заботясь о том, что наверняка выгляжу теперь не лучшим образом.

— Ну что ты, родная, — он стирает слезу подушечкой большого пальца. — Что ты плачешь? Все же хорошо…

Киваю, не в силах сказать и слово. А он вдруг хмурится и улыбка блекнет в глазах. Я перехватываю его запястье, прижимаюсь щекой к горячей ладони.

— Я люблю тебя, Игорь Грозовский, — шепчу, потому что голос подводит. — И я только твоя. Сегодня и навсегда.

Нет большего счастья, чем видеть, как расцветает улыбка на любимых губах. Как в янтарных глазах отражается солнце, пробирающееся внутрь сквозь витражи. Как в унисон моим словам где-то звенит колокол, а в зале звучат тихие голоса. И в сердце, сливаясь с переливами скрипки и нежных голосов, тоже что-то звенит и поет от счастья.

А потом я слышу громкий, вибрирующий голос пастора. Я не разбираю, что он говорит. Не помню слов Игоря или своих собственных. Только его нежный взгляд. Только его прикосновение и тепло металла, стающего второй кожей. Такой уж хитрый там механизм – обнимает запястье широкими звеньями, гладкими и сверкающими нашей любовью. Помню, как надеваю браслет на руку Игоря, признавая его своим мужем, отдавая ему свое сердце безвозвратно и присваивая его, такое сильное и горячее, бьющееся с моим в унисон.

И такое нежное и вместе с тем обжигающее касание его твердых губ. Наш поцелуй, долгий, сладкий, будто мед. И собственное счастье, рвущееся в груди неистовым биением сердца, и осознание, что теперь мы никогда не расстанемся. Что вот теперь мы связаны с Игорем нерушимо не только людскими законами, но и небесами и ничто не разрушит наш союз.

Ни сегодня и никогда.

Громкие аплодисменты возвращают с небес на землю. Я улыбаюсь, заглядывая в смеющиеся янтарные глаза своего мужа.

— Я люблю тебя, красотулечка, — шепчет Игорь, обнимая.

— Люблю тебя, — эхом, прижимаясь к его боку.

И обращаю внимание на гостей. Они стоят полукругом у центральных дверей. Суровый генерал с супругой и непоседливым Захаром. Поджарый и загоревший Дмитрий Грозовский, которого держит под руку белокурая девушка в пестром сарафане, которую Игорь с нежностью называет солнышком и сокровищем, — Тая, сестра Игоря. В самом центре, высится статный Марк с хрупкой, словно хрустальной, Алисой и двумя озорницами, повисшими на любимом папочке. Расплывшийся в улыбке Фил, то и дело бросающий косые взгляды на зардевшуюся Розетту, бедром прильнувшую к бедру блондинистого друга. Братья Зубины, отсалютовавшие нам бокалами с шампанским: в строгих костюмах, такие разные и все равно неуловимо похожие. Хрупкая Ритуля, спрятанная от всего мира сильными руками Тимура, обнимающего ее за талию. И даже хмурый Тимофей, стоящий вполоборота к хулиганке Паулине, сейчас одетой в нежно-голубое платье в пол.

И мои родители. Крепкий, пышущий силой и свободой отец в черном фраке со слегка растрепанными волосами, не выпускающий из крепких объятий сияющую счастьем маму.

Они стоят со всеми и в тоже время будто в стороне, обнявшись и не сводя с нас глаз. Мама, прижавшись спиной к папе и слегка запрокинув голову ему на плечо. Папа, положивший ладони на мамин живот, где уже сейчас бьется еще одно маленькое сердечко. Мой будущий братик. Маленький наследник.

Наследник. Ребенок. Сын. Их сын.

Улыбка схлынивает с лица вместе с красками. Счастье меркнет, растворяется в надвинувшейся тени, укравшей солнечные лучи. Сменяется осознанием того, что я не сказала. Скрыла. А ведь не имела права. Должна была рассказать прежде, чем говорить «да» и давать клятву перед алтарем.

Краем глаза я замечаю, как бледнеет отец и темнеет, тяжелеет его взгляд. Как он делает шаг в мою сторону, но замирает, остановленный мамой. Как стихают аплодисменты, еще долго гудящие эхом по залу. Как все-таки наступает тишина. Вязкая, пугающая, выбивающая почву из-под ног.

— Маруся?

Игорь обеспокоен, сжимает мои ладони, с тревогой всматривается в мое лицо.

— Мы совершили большую ошибку, — вдруг выдыхаю я. И мой тихий голос звучит неожиданно громко, разбивается эхом в витражах. — Ты совершил большую ошибку. Я…я виновата…я должна была…я…

— Маруся! — рявкает Игорь, тряхнув за плечи. — В чем дело?

— Я…я… — мямлю, не зная, как признаться в том, что разрушит навсегда наше еще неокрепшее счастье. — Я…Господи… — всхлипываю, избегая его взгляда.

— Идем, — вдруг сжимает мою ладонь. Я не вырываюсь, просто иду следом, зная, что за этим мужчиной я пойду куда угодно: хоть на край света, хоть в ад, хоть на плаху. За ним, с ним, за него. Боль скручивает внутренности, давит. На ходу я рву ворот рубашки. Пуговицы разлетаются в стороны. Становится немного легче.

Когда мы оказываемся в резной беседке, украшенной лентами и цветами, я уже спокойна.

— Я бесплодна, — выпаливаю, не дав Игорю опомниться. Он разворачивается резко, смотрит ошалело. — Еще в пятнадцать мне удалили яичник, — говорю, прислонившись к перилам, — а через полгода выяснилось, что в результате операции у меня произошел гормональный сбой. Мама пыталась это лечить, но от таблеток у меня рвало крышу. А однажды я чуть не убила своего отца…Мы с мамой поссорились и я рванула на отцовском байке в ночь, — сглатываю, вдруг ощутив, как невыносимо трудно говорить, вспоминать. — Он остановил меня собой. Просто встал посреди шоссе…

Перевожу дух, подставляя лицо теплому августовскому ветру.

— Папа выбросил все таблетки. А я отказалась напрочь от любого другого лечения. С тех пор у меня нет…месячных…и я не могу…не могу… — слезы предательски скатываются по щекам. — Не могу… — ну почему так сложно сказать это вслух? — Я…

Сильные ладони ложатся поперек живота, прижимают к тяжело вздымающейся груди, крепко, надежно. Горячее дыхание щекочет макушку, а сердце гулко бьется в груди. Сильно, что я спиной ощущаю его ритм. И страх обнимает затылок, костлявыми пальцами пересчитывает позвонки. Ему же нельзя…нельзя волноваться.

Разворачиваюсь в его руках и наши губы встречаются. Удар сердца и я сама тянусь к нему, языком провожу по его нижней губе, дразня. Еще один удар и меня впечатывают в резной заборчик, не давая шанса на побег. А мужские губы обрушиваются на мои в требовательном, властном поцелуе. Присваивая, клеймя.

— Ты нужна мне, Маруся, — выдыхает Игорь в губы. — Без тебя я сдохну. А с остальным мы справимся. Вдвоем. Веришь?

— Верю.

Вместо эпилога.

Декабрь. Пять лет спустя.

Звонок в дверь отрывает меня от сервировки праздничного стола. Бросаю взгляд на часы на запястье: без четверти шесть. Игорь вернется только через час, родители празднуют дома, наслаждаясь тихим семейным счастьем. Хотя нет, совсем не тихим. Четырехлетние близнецы и мои братишки Костик и Вася еще те сорванцы – ураган, а не дети, но папа в них души не чает, а мама бурчит, что он их разбалует, в чем лично я сомневаюсь. Я знаю, что папа воспитывает в них настоящих мужчин, и мама знает, со счастливой улыбкой наблюдая за возней своих мужчин.

Улыбаюсь, вспоминая буйные вечера в родительском доме. Единственное, что могло заинтересовать мальчишек – шоколадное печенье. И без него в дом к Корфам лучше не приходить – станешь врагом номер один, а врагов там нещадно истребляют всем, что попадется под руку. Игоря, помнится, неделю назад охламоны забросали бумажными бомбочками с разноцветной гуашью внутри. А он в ответ искупал их под душем и облепил перьями из подушек. Мальчишки хохотали, изображая странных птиц, не то квокчущих, но то каркающих. А потом Игорь самолично купал обожаемых им крестников и укладывал спать, рассказывая истории о самолетах.

И сердце щемит от воспоминаний. Дети. Игорь не говорит, мы вообще не затрагиваем эту тему после нашего венчания, но я вижу, чувствую, как он хочет детей. Вот только…

Повторный звонок обрывает мысли. На пороге стоит курьер с конвертом в руках. Мир меркнет перед глазами, а страх, липкий, тягучий, ползет по позвонкам, парализует мышцы. На автомате беру ручку, чтобы поставить подпись. Неужели снова? Я только-только успокоилась, отпустила и Игорь…Игорь сказал, что больше никогда не будет этих писем. Он не мог соврать. Не мог, потому что никогда не врет мне. Тогда что это? Смотрю в бланк, вчитываясь в разбегающиеся буквы, которые неожиданно складываются в адрес. Не мой, а дома напротив. И облегчение рвет легкие протяжным выдохом.

— Простите, — прочистив горло, — вы ошиблись адресом, — и указываю курьеру на его оплошность. Тот извиняется, улыбаясь белозубо, и поздравляет с наступающим новым годом.

А я возвращаюсь в кухню. И воспоминания снежной лавиной атакуют память. Пять лет назад все было иначе. Пять лет назад я возненавидела все свои дни рождения. И Новый год мы не праздновали. Потому что каждый год получала поздравительные открытки, перевитые черной ленточкой.

Выдыхаю, покосившись на шампанское в центре стола. А, плевать. Хотела, чтобы сегодняшняя ночь стала особенной. Надеялась, что сегодня все изменится, потому что кое-что изменилось в моей жизни. Но, похоже, праздновать я начну еще до приезда мужа. Что ж, для храбрости не помешает. Не каждый день выпадает шанс потерять все. Снова. Открываю бутылку, наливаю бокал. Шампанское фырчит легкими пузырьками, игрится в хрустальном бокале. Усмехнувшись, выпиваю залпом. Еще один. Усаживаюсь на подоконник, прихватив с собой мандаринку.

Пять лет назад полиция выяснила, что Маша покончила с собой. Повесилась каким-то странным образом – следователь объяснял, но я так ничего и не поняла. Тело обнаружила ее сестра. В тот вечер она заехала к сестренке познакомить с новым ухажером. Им оказался Федька. Обнаружив Машу, ее сестра с ходу обвинила Игоря. Тогда же вдвоем они перевесили уже мертвую девушку и придумали план, как подставить Игоря. Они оба мстили Игорю: одна за загубленную жизнь сестры, другой за ущемленное самолюбие и сломанные ребра.

Сестру Маши посадили, а Федьку отмазал отчим. Уже позже я узнала, что папа поставил компаньону условие: тот поможет получить Федьке условный срок, а Федьке навсегда исчезнет из города, страны и моей жизни. И вроде все так вышло, пока не пришла первая открытка от Федьки. Я получала их три года. А потом Игорь купил дом и убедил меня, что все будет хорошо. А сегодня я реально струхнула. И как же хорошо, что это всего лишь мои страхи. Один из немногих оставшихся.

Есть еще один. Полгода назад в моей жизни появился удивительный человечек. В тот день я ездила в приют, которому помогает отец, и познакомилась там с чудным мальчуганом. Даже не так. Я просто влюбилась в него с первого взгляда. В него и его маленькую сестренку, уплетающую кашу из бутылочки, уверенно поддерживаемой старшим братом. Я сразу поняла – они мои. Вот так легко и просто. Уже позже, знакомясь, я узнала, что мальчугана зовут Макар и ему семь лет. Вихрастый темноволосый с не по-детски проницательным взглядом рыжих глаз, он смотрел исподлобья и вечно хмурился, но после двух недель нашей дружбы начал улыбаться. А еще через месяц он начал выходить меня встречать с сестренкой на руках. Малышка Соня была похожа на брата лишь глазами цвета золота. В свои два годика у нее были пшеничные кудрявые волосы до самой попы (воспитательница говорила, что Макар сам ухаживает за девочкой и не позволил ее остричь, когда они попали в приют), озорные ямочки на щеках и дивную улыбку. И она не разговаривала. Замолчала в тот день, когда ее ударила пьяная мать. В тот же день Макар забрал сестру и пришел в приют, потому что, кроме матери-алкоголички у этих детей никого не было. Потому что теперь у них есть я, готовая на все ради них. На все, чтобы забрать их из приюта, потому что сердце рвется к ним каждую минуту. И я очень хочу познакомить с ними Игоря. Без него мне их не отдадут. Без него я не смогу. Он нужен мне. И Макар с Соней мне нужны. Они – моя семья. И мне страшно даже представить, что будет, если Игорь откажется их усыновить.

Гляжу на часы. Игорь должен вот-вот приехать. Спрыгиваю с подоконника, ополаскиваю бокал и выхожу в коридор, когда за окном вспыхивает свет фар и в ворота въезжает внедорожник. Задумчиво хмурюсь, не понимая, почему Игорь вернулся на джипе, хотя должен был забрать из мастерской Лупоглазика, который две недели назад немного пострадал на треке. Ох, как бесновался Игорь, увидев примятый бок моего птенчика! Орал, что больше не пустит меня за руль даже под дулом пистолета. Я стоически выдерживала атаку, винилась, объясняла, что там не так уж много и повреждено, пока не наткнулась на янтарный взгляд, до краев наполненный тревогой. Он испугался за меня. И плевать ему было на машину. И это в который раз согрело сердце. Но ключи он все же у меня отобрал и машину на СТО отогнал сам. А сегодня должен был забрать, но почему-то вернулся на другой, хотя механик убеждал, что машинка в порядке уже.

Так, в раздумьях, я кутаюсь в пальто, натягиваю унты и выхожу на крыльцо. Игорь выбирается из машины, приветственно машет рукой, широко улыбаясь. Обходит машину, открывает заднюю дверцу и ныряет в салон. Я спускаюсь по ступеням. Иду по вычищенной от снега дорожке. Как вдруг Игорь распрямляется и разворачивается ко мне. У него на руках, обхватив его ручками и ножками и положив головку на плечо, спит Сонька. Моя Сонька! Не может быть! Я замираю, не веря собственным глазам. Следом за Игорем из машины выпрыгивает Макар: шапка сдвинута на бок, куртка распахнута, глазенки сонные, но счастливые. А в маленьких ручках игрушка, перевязанная красным бантом.

Ноги подкашиваются, а по щекам скатываются слезы. Еще немного и я бы рухнула наземь, но Макар оказывается рядом, обнимает за талию и носом утыкается в мой живот. Всхлипываю, прижав мальчика к себе так крепко, чтобы поверить наверняка – это не сон.

— С Новым годом, — Игорь целует меня в висок. Я лишь киваю, не в силах что-либо произнести.

Подхватываю на руки Макара. Тот улыбается широко, вдруг становясь похожим на веселого Игоря, как будто…

— Они наши, Маруся, — снова угадывает мои мысли Игорь.

И, подмигнув довольному Макару, обнимает меня, прижимая к своему боку. Я слышу тихое дыхание нашей дочери и смотрю на нашего мальчика, не веря собственному счастью. Он протягивает мне тряпичного медведя, которого смастерил сам, и вмиг становится серьезным.

— С Новым годом, мама.

— С Новым годом, сыночек.

КОНЕЦ