Михаил Анатольевич принадлежал к тем людям, о которых говорится – «ни Богу свечка, ни черту кочерга». Михаил Анатольевич носил фамилию Овечкин. И люди, верящие, что фамилии имеют определенное значение и даются нам неспроста, немало порадовались бы, на него глядя. Тупое кроткое лицо, обрамленное мягкими кудряшками белесого цвета, блекло-голубоватые глаза, лишенные выразительности, неопределенная фигура – скорее округлая, чем продолговатая, – так выглядел Овечкин. И жил он все больше молча, потому что стеснялся своего заикания.

Служил Михаил Анатольевич библиотекарем в маленькой районной библиотеке. И напрасно кто-нибудь с романтическим воображением предположил бы, что в груди его бьется сердце, обуянное жаждой подвигов и приключений, или же что за невысоким этим лбом кроется аналитический ум, способный на раскрытие самых загадочных преступлений. Изнутри Овечкин был в точности таков же, как и снаружи. Он принадлежал к породе молчаливых мечтателей, чьи грезы невнятны даже для них самих. Сознание в нем дремало себе потихоньку, и явь для него мало чем отличалась от сна. В любом месте, в любой обстановке он умудрялся выглядеть, как предмет мебели, и странно даже, что никто не садился по ошибке к нему на колени.

Жил Михаил Анатольевич со своей старенькой мамой в небольшой квартирке в центре славного города Петербурга, и опять же – если бы кто надумал поискать следов его личности среди окружающих вещей, то не нашел бы. Это была мамина квартира, и все в ней было мамино. А Овечкин пользовался лишь креслом, застланным ветхим гобеленом, когда смотрел телевизор, да узеньким диванчиком, когда спал. И ничего больше у него не было. Ни там хобби, ни даже журнала «Наука и техника». И книги-то Овечкин из библиотеки приносил исключительно по маминому заказу и их же и читал. Если читать хотелось.

Мама привыкла. Она привыкла к тому, что сын ее не удался, привыкла думать за него, а в общем-то, он и такой был ей хорош – недалекого ума, как она считала, и невидной внешности. Зато хлопот никаких, меньше даже, чем от домашнего животного – собаки там или кошки. Как с кошкой или собакой, она с ним и беседовала – не дожидаясь ответа.

Накануне того дня, когда Михаилу Анатольевичу должно было исполниться тридцать пять лет, мама его, выпив чаю, встала из-за стола, внезапно пошатнулась и рухнула на пол. И когда испуганный сын подбежал к ней, она уже не дышала. «Померла праведной смертью», – так объяснили ему соседи на похоронах. Овечкин не знал, что он сам думает по этому поводу, но уж спорить никак не стал бы.

Почти в это самое время и совсем неподалеку от сада, где провел Михаил Анатольевич ужаснейшие часы своей жизни, по Моховой улице медленно и понуро шли трое мужчин и одна женщина. С виду они как будто ничем не отличались от обычных прохожих, и только очень внимательный взгляд мог заметить в их внешности некую странность. Что-то вроде того, как безошибочно узнается гражданин другой страны – то ли по походке, то ли по пуговицам.

Друг с другом эти четверо не разговаривали, брели молча и так же молча остановились посреди улицы. Женщина порылась в сумке и вынула оттуда кожаный мешочек, накрепко стянутый шнуром. Некоторое время она возилась с узлами, а спутники ее терпеливо ждали. Наконец она вытряхнула на ладонь маленький стеклянный кубик, внутри которого горела крохотная искорка, подняла голову и обвела взглядом мужчин. Двое чуть заметно кивнули, а третий сделал шаг назад.

– Я остаюсь, – сказал он хриплым голосом и откашлялся.

Это был пожилой, лысоватый человек невысокого роста, с ястребиным носом и узким тонкогубым ртом. Он сунул руки в карманы и с вызовом обвел взглядом остальных членов компании.

– Почему? – удивленно спросил высокий молодой красавец со светлыми волосами до плеч. – Что случилось, Доркин?

– И ты еще спрашиваешь, Лен? – тот, кого назвали Доркином, вскинул голову еще выше. – Что я скажу своему королю?

– А мы что скажем?

Третий мужчина, старик с окладистой седой бородой, укоризненно покачал головой.

– Так не годится, Баламут. Вместе делали дело, вместе и ответ держать.

– Я не об этом, – сказал Доркин и умолк.

Некоторое время все молчали, словно ожидая чего-то. Потом заговорила женщина, возраст которой было невозможно определить, а внешность была такова, что второй раз ей в лицо смотреть не хотелось:

– Не будем терять времени. Король ждет. Если он хочет остаться, пусть остается.

Она вытянула перед собой руку с кубиком.

– Подожди, Де Вайле, – торопливо сказал молодой блондин. – Как же он… как же ты останешься, Баламут? Без защиты и помощи… ты ведь уже не сможешь вернуться домой!

– Я и не вернусь. Один, во всяком случае.

– Пусть остается, – нетерпеливо повторила женщина. – Одним шутом на свете больше, одним меньше – какая разница? Идемте же!

Тут вмешался старик:

– Не злись, Де Вайле. Я и сам сначала неправильно его понял. Но Доркин не трус. Король доверяет ему больше, чем нам вместе взятым. Каково ему будет глядеть в глаза…

– Не лезь в мою душу, Гиб Гэлах, – оскалился тот. – Я не просил тебя об этом. Идите и оставьте меня. Я не собираюсь сдаваться.

Взгляды троих его спутников приковались к нему одинаково напряженно, но с разным выражением. Женщина смотрела чуть ли не с ненавистью. Молодой как будто колебался, не остаться ли и ему тоже. А глаза старика вдруг стали вдохновенно-отрешенными, словно он глядел сквозь Доркина в неведомое темное будущее. Доркин же отвечал всем взглядом, полным насмешливого вызова.

– Пусть будет так, – сказал наконец старик. – Может статься, тебе повезет. Во всяком случае, я вижу помощника и друга, он недалеко. Удачи тебе. Прощай.

Вызов в глазах Доркина угас. Он прищурился, криво усмехнулся.

– Спасибо. Прощайте.

Блондин крепко пожал ему руку, а женщина отвернулась. Еще мгновение они стояли перед ним, затем вошли в ближайшую подворотню. В руке Де Вайле ослепительно воссиял стеклянный кубик, озарив молнией каменные стены, и все трое исчезли с глаз, как не бывали.

За околицей пограничной деревушки их ждали оседланные кони, которых стерег малолетний сынишка пастуха. Отказавшись от четвертой лошади и расплатившись с мальчуганом, двое мужчин и женщина вскочили в седла и стремительным галопом понеслись прочь от границы навстречу медленно занимавшейся утренней заре.

Они скакали без отдыха двое суток, лишь несколько раз меняли лошадей на постоялых дворах и пользовались этими краткими минутами, чтобы немного подкрепиться. На рассвете третьего дня они прибыли в столицу Айрелойна. Подъехав к королевскому дворцу, спешились, старик показал страже перстень, который был у него на руке. Все трое, будучи незамедлительно пропущены, поднялись по парадной лестнице и направились к королевским покоям. Они нигде не задерживались, коротко кивая в ответ на приветствия придворных, словно торопились покончить наконец с тягостной обязанностью и принять заслуженный приговор.

Король Фенвик прервал военный совет, едва к нему подошел стражник с заветным перстнем в руке. Он велел собравшимся ждать и почти бегом покинул зал через боковую дверь. Там, в маленьком кабинете для конфиденциальных встреч, он увидел своих посланцев и, не здороваясь, спросил:

– Где?

Посланцы низко опустили головы. Затем старик выступил вперед и сказал, не поднимая головы:

– Мой господин… наша миссия не увенчалась успехом. Мы выследили даморов и переловили их всех по одному. Ни при ком из них не оказалось талисмана, и никто из них не сказал, где они спрятали принцессу. Последний, Магид – один из торговых советников короля Дамора – смеялся над нами, умирая. Он принял яд, чтобы не достаться нам живым.

Король Айрелойна, русобородый великан богатырского сложения, зажмурился, словно от сильной боли.

– Как это может быть, – сказал он сквозь зубы. – Они…

– Мой господин, – поспешно перебил его Гиб Гэлах, – мы считаем, что нам известны не все члены предательской группировки. Кто-то из них еще жив и владеет талисманом и принцессой. Ведь кто-то же должен воспользоваться плодами заговора, иначе вся затея теряет смысл!

– И что ты думаешь по этому поводу? – глухо спросил король.

– Я полагаю, что глава заговора пребывает в Даморе.

– И кто же это?

Старик развел руками.

– Нужно опять засылать в Дамор наших людей…

Король устремил на него тяжелый взгляд.

– Как ты себе это представляешь, Гиб Гэлах? Ты, провидец? Война начнется не сегодня-завтра, и, боюсь, это будет последняя наша война с Дамором. Король Редрик никогда не отличался миролюбивым нравом, а сейчас к тому же право на его стороне. Мы нарушили договор, и кто, скажи на милость, сможет убедить его в том, что это не наша вина? Где у нас доказательства, что принцессу Маэлиналь и талисман похитили его же люди? Он знает одно – мы не сдержали слова. О каких лазутчиках ты говоришь? Я каждый день с ужасом жду, что он пришлет мне головы моих послов. И это будет конец всему. А моя дочь…

Король вдруг осекся.

– Где Баламут? Он что… погиб?

– Нет, мой господин. Он… Вопреки очевидной безнадежности, он решил продолжать поиски в том мире. Но мы уверены, что принцессы там нет…

– Что? Он остался там?!

– Да.

– Чтоб вы провалились! – в сердцах сказал король и ударил кулаком по столу. – Единственный, кто мне нужен среди этого стада баранов… отправляйтесь за ним! Верните его! Скажите ему, что поздно уже искать мою девочку… надо спасать королевство!

– Государь, – нервно заговорил молодой блондин, – боюсь, мы уже не сможем его найти. Этот мир… мы побывали всего лишь в одном городе, но там было страшнее, чем в самых глухих окраинных дебрях Данелойна!..

– Я ничего не хочу знать, – угрожающе сказал король. – Верните мне Доркина или сгиньте сами. Все твои песни, Лен, и все твои прорицанья, Гиб Гэлах, и все твои колдовские чары, Де Вайле, не стоят одного его мудрого совета! И если королевству айров суждена гибель в этой последней войне, я хочу, чтобы Доркин сражался рядом со мною и чтобы именно он закрыл мне глаза!

Он отвернулся. Немного помолчал, пытаясь взять себя в руки, и закончил:

– Пусть так. Если не найдете Баламута, не возвращайтесь. Сберегите талисман. Пусть хотя бы Камелон не достанется врагу. Ступайте.

– Два слова, мой господин, – тихо сказала Де Вайле, державшаяся до сих пор за спинами мужчин. – До того, как Баламут изъявил желание остаться на Земле, он собирался дать вашему величеству совет. Вот он – попробуйте оттянуть начало военных действий. Начните переговоры по поводу младшей принцессы. Намекните, что во имя мира вы согласны даже расстаться с Камелоном. Если король Редрик поверит, у нас будет в запасе несколько лет. Ведь принцесса Альтиу еще мала…

Король слушал ее, светлея лицом.

– Ну, разве не умница этот Доркин! – воскликнул он. – Клянусь честью, сам бы я не додумался до такого! Несколько лет – это очень много, можно будет, по крайней мере, как следует подготовиться к войне. Помнится, ты говорил, Гиб Гэлах, что у землян есть оружие, какое нам и не снилось?.. Ступайте! Отыщите Доркина, и пусть он придумает способ приобрести у них это оружие. Идите вдвоем с Де Вайле, а ты, Лен, останешься. Раз тебе так страшно в чужом мире, я дам тебе поручение попроще. Ты поедешь послом в Дамор, да, именно ты, сладкоголосый мой птенчик, и ты будешь заливаться соловьем, но уговоришь короля принять принцессу Альтиу вместо Маэлиналь, и ты заставишь его поверить, что я могу отдать в приданое даже столь желанный ему Камелон! И если в случае неудачи он пришлет мне твою голову, уж поверь, я не расстроюсь!

Баламут Доркин, любимый советник короля айров, здорово надрался в ту ночь, когда остался один на Земле, и вот как это произошло.

Когда его спутники исчезли, перейдя в Данелойн, он обвел глазами темные громады каменных домов бесконечно чужого и чуждого города, и сердце у него впервые дрогнуло. Кажется, он и впрямь взвалил на себя непосильную задачу… деньги Данелойна не значили здесь ничего, опыт и знания его вряд ли были применимы в незнакомом мире, и отныне он был всего лишь нищим бродягой. Но, в конце концов, он был еще и воином. И вроде как мудрецом…

Он не успел задуматься о дальнейших своих действиях, когда откуда-то сверху донесся приглушенный голос:

– Эй… Доркин! Я правильно расслышал твое имя, мой юный друг?

Баламут задрал голову и увидел старца, сидевшего на окне в третьем этаже, свесив наружу босые ноги. Вокруг лица его облаком клубились седые локоны и борода, придавая старичку вид весьма задорный.

Королевскому шуту он понравился с первого взгляда.

– Правильно, достопочтенный. Баламут Доркин, к твоим услугам.

Голос его больше не был хриплым и прозвучал в тишине спящей улицы звонко и весело.

– Я подслушивал вашу прощальную беседу, – объявил старец сверху, – но что-то не понял, из какого мира вы сюда пришли. Не будешь ли ты так любезен назвать мне его?

Доркин приподнял бровь.

– Прежде я хотел бы узнать, кто ты такой и по какому праву задаешь мне подобный вопрос!

– Ну, если ты возьмешь на себя труд подняться в мой дом, я только рад буду побеседовать с тобою, – старец поболтал босыми ногами. – Сдается мне, нынче ночью тебе ой как нужна крыша над головой. Да и фляга доброго вина не помешает…

Баламут тут же почувствовал, как у него пересохло в горле. В людях он разбирался и потому сомнений сейчас не испытывал никаких.

– Укажи мне путь, достопочтенный старец, и я с радостью поднимусь к тебе.

Тот проворно перекинул ноги через подоконник и скрылся из виду. Через секунду снова появился и спустил Баламуту веревочную лестницу.

– Так будет быстрей, – объяснил он, – чем рассказывать про черные ходы и кодовые замки.

Доркин развеселился. Подняться по веревочной лестнице на третий этаж было делом нехитрым, и вскоре он уже стоял перед забавным старичком в его обиталище и оценивал обстановку.

Комната была небольшая, но уютная, с гладко выскобленным деревянным полом, украшенная шпалерами по стенам и обставленная простой, добротной мебелью. Ничего такого, чего нельзя было бы встретить и в Данелойне. На столе все было уже приготовлено к приему гостя – горел канделябр в три свечи, стояла бутылка вина с двумя бокалами почетной стражи по бокам, а блюдо со свежими фруктами словно только что сошло с натюрморта кого-нибудь из старых голландцев. Про голландцев, правда, Доркин ничего не знал, но живописность оценил.

Два деревянных кресла, обитых кожей, поджидали сотрапезников, а в углу комнаты запасливый глаз Баламута приметил вполне приемлемое для усталого путника ложе, на котором уже имелись подушка и одеяло.

– Прошу, – сказал старец и прошлепал босыми ногами к столу.

Доркин охотно последовал за ним.

– Нынче меня зовут Босоногий колдун, – хозяин разлил вино по бокалам и придирчиво поглядел на свет сквозь алое зарево. – Для друзей – Степаныч.

Баламут кивнул и поднял свой бокал.

– Почему ты спросил меня, почтеннейший, из какого я мира? Тебе известно, что существуют и другие миры?

– А то! – весело ответил босоногий колдун Степаныч. – Выпьем же за их процветание!

Чокнулись и выпили. Вино оказалось крепчайшим и обожгло, как огонь, но Баламут был этому только рад. Рядом со странным колдуном он чувствовал себя удивительно спокойно. А поскольку интуиция его еще никогда не подводила, стало быть, можно было позволить себе расслабиться и отдохнуть, пожалуй, впервые с того дня, как исчезла принцесса.

– Я из Данелойна, – сказал он, допив вино и отдышавшись. – Слыхал о таком?

– Возможно. И как же вы пробрались сюда? Чем пробивали стену?

– Какую?

– Ясно, – сказал Степаныч. – Не будем об этом. Я вижу, ты в затруднении, мой юный друг. Могу ли я чем-нибудь помочь тебе в качестве непревзойденного колдуна?

«Юный друг» потер лысину, обрамленную остатками черных жестких волос. Старец нравился ему все больше и больше.

– Выпьем еще, – предложил Баламут. – Это длинная история, а я, признаться, устал, как собака. И затруднение мое так велико, что я не знаю даже, с чего начать.

Старец тут же налил еще. Пламя свечей колыхнулось и вновь успокоилось.

– Начни, с чего сердце просит. Так оно верней…

Доркин подтащил к себе гроздь винограда и принялся кидать в рот по ягодке.

– Странный ты человек, колдун, – сказал он. Второй бокал ударил ему в голову так, что кресло под ним сдвинулось с места и принялось тихо плавать в воздухе. – Не ожидал я встретить в чужом мире столь родственную душу. Бывает, однако…

– Вижу, – с проницательным видом заметил старик, – что для того, чтобы развязать тебе язык, вина понадобится немало.

Баламут посмотрел на него долгим проникновенным взором.

– Ты заговорил о сердце, колдун… я сам сомневаюсь иногда в том, что оно у меня есть. Но, видно, я становлюсь стар. Сегодня я чувствую, что его у меня даже слишком много.

Колдун без промедления наполнил бокалы в третий раз.

– Не знаю, почему, – сказал Баламут, чувствуя, что красноречие переполняет его, а старик этот ему дороже брата, – но в доме у тебя я сделался мягким, как воск. Ты напоминаешь мне святого отца-нефелинца, которого я повстречал однажды в час своей великой печали. Он, как и ты, видел насквозь мое сердце и знал не хуже тебя, что требуется в такой час слабому человеку. А человек слаб… В первый и последний раз в жизни рыдал я тогда у него на груди и никогда не сожалел об этом. Таков уж он был!

Бокалы наполнились и опустели в четвертый раз, и Баламута наконец прорвало. Вино действительно оказалось очень крепким.

– Сердце… Колдун, я любил принцессу Май, когда еще трехлетней крохой качал ее на своем колене и позволял дергать себя за нос. Я хлюпал носом от умиления, когда в семь лет она уже проявляла подлинное королевское величие, отдавая приказания. И я едва не лишился чувств, когда увидел принцессу по возвращении ее из морантанского монастыря… ей было семнадцать, и она уже научилась всему, что должна знать девушка из королевского рода. Нет и не будет второй такой принцессы на свете, как несравненная Маэлиналь, воплощение всех мужских грез. Ты понимаешь меня, колдун?.. Я полюбил впервые в жизни. Но что об этом говорить? Я был для нее как второй отец, и даже больше, потому что король всегда слишком занят, а чем еще заниматься королевскому шуту, как не развлекать его домочадцев? Я бы с восторгом отдал жизнь, чтобы отвести от нее малейшую неприятность. Но даже я не сумел ее уберечь… Слушай же, колдун, теперь я расскажу всю историю с самого начала.

Лет триста тому назад побывал у нас в Айрелойне какой-то заезжий маг. Силы, по слухам, он был необыкновенной – вызывал и прекращал дожди, исцелял мертвых, и даже комаров, говорят, при нем не водилось во всем нашем королевстве. Уезжая, он оставил в подарок тогдашнему королю айров два чудесных талисмана – Камелон и Тамрот. Оба они позволяют проходить в другие миры, оба лечат больные души и делают трусов героями, и разница между ними лишь в том, что Тамрот-Поворачиватель притягивает удачу, а Камелон-Устроитель помогает ее сохранить. Достойная пара. Но они не принесли настоящего счастья нашему королевству. Да будет тебе известно, колдун, что наш мир, называемый Данелойн, Яблоневый Сад, разделен на две части, два суверенных государства – Айрелойн, то бишь земля айров, и Дамор, владенье даморов. Так разделили когда-то Яблоневый Сад два брата, Айр и Дамор, пришедшие невесть откуда в эту цветущую и безлюдную землю по велению Божию. Разделили и расплодились, и потомки их жили по-добрососедски не одну тысячу лет, пока черт не принес этого мага с его талисманами. Король Дамора прослышал о Камелоне и Тамроте и возжелал хотя бы один из них, а король Айрелойна не захотел поделиться. И разгорелась смертельная вражда, и с тех пор каждый новый король Дамора пытался отобрать талисманы у айров, но удача всегда была на нашей стороне – что не мешало литься потокам крови как с той, так и с другой стороны примерно каждые двадцать пять лет. Нынешнему же королю нашему, благородному Фенвику, Господь даровал изрядный разум. И захотел Фенвик положить конец кровопролитиям. Он обручил свою старшую дочь, принцессу Маэлиналь, с сыном даморского короля и в приданое ей положил один из талисманов, бесценный Тамрот, притягивающий удачу. Был общий праздник, и весь Данелойн ликовал. Не знаю, ликовала ли принцесса Май, но она послушная дочь и настоящая принцесса. Мне ли не знать, что тем, кто принадлежит к королевскому роду, не положено иметь сердце! Тем, кто близок к королям, оно тоже ни к чему. Я – потомственный шут, колдун; мой отец и дед, и прадед были королевскими шутами. Но я решил пресечь эту преемственность. Я не родил сына, чтобы он стал следующим королевским шутом. О, когда-то моя шевелюра была густа, на щеках играл румянец, и любая придворная дама становилась моей, стоило только подмигнуть! Я наплодил немало детей, колдун, но матери их все были замужними дамами, и мои отпрыски носят теперь громкие имена. Своего же имени я не дал и не дам никому… Однако я отвлекся. Так вот, колдун, когда до бракосочетания принцессы Май оставалось всего несколько месяцев, она исчезла. Ее украли вместе с ее приданым, чертовым талисманом. Еще до того как разразился скандал, нам удалось выяснить, что это дело рук нескольких именитых даморов, привыкших наживаться на междоусобных войнах. Им не нужен мир, не нужна принцесса, не нужен Тамрот. Им нужны только деньги. Мы выследили их – пути вели в ваш мир, на Землю, в этот самый город. Они прошли сюда с помощью Тамрота и где-то надежно спрятали и его, и принцессу. Мы разыскали их всех по одному… не буду говорить, что с ними стало, но даже под угрозой смерти никто не сказал нам, где принцесса. Посланцы короля айров отправились в обратный путь ни с чем. А я остался. Может быть, я не прав, колдун. Но в Данелойне вот-вот вспыхнет война. Правитель даморов не верит в исчезновение невесты своего сына. Он считает, что наш король пожадничал и передумал. Сила же айров ослабела с утратой одного из талисманов, да и, честно признаться, воины наши слишком привыкли рассчитывать на поддержку волшебства, чтобы оставаться хорошими воинами. Нужно найти и вернуть принцессу Май и ее приданое, иначе гибель ждет айров, весь наш прекрасный и чудесный Айрелойн. И каким-то шестым чувством я знаю, колдун, что принцесса все-таки где-то здесь. Где-то рядом. Хотя мудрейший из советников короля, провидец Гиб Гэлах считает, что ее прячут в Даморе, а сюда нас просто заманили, чтобы сбить со следа. Вот тебе моя история, колдун, вот тебе мое затруднение. Что скажешь?

– Нетрудно ответить, – сказал босоногий старец, почесывая бороду. Лицо его то расплывалось перед глазами окончательно захмелевшего Доркина, неоднократно прикладывавшегося к бокалу на протяжении рассказа, то вновь становилось четким, то вовсе исчезало. Баламут встряхнул головой, пытаясь удержать его в фокусе, и вытаращил глаза.

– Да будет тебе ведомо, – продолжал между тем колдун, – что я и есть тот проклятый маг, который занес в ваш Данелойн талисманы. Я тогда увлекался их изготовлением… славные получались вещицы! Да… не думал я, что может разгореться такой сыр-бор!

– Ты? – Доркин таращил глаза уже непроизвольно. – Как это… триста лет назад?

– Ну и что ж, что триста лет, – раздраженно ответил старец. – Велика важность! Помолчи, дай подумать. В некотором роде я в ответе за случившееся в Данелойне. Вот что, Баламут, глотни-ка еще вина да ложись спать. Утром потолкуем. Озадачил ты меня. Одно скажу – помочь тебе я просто обязан…

Далее Баламут Доркин не помнил ничего – ни как выпил еще вина, ни как добрался до постели. Сознание покинуло его, и весь остаток ночи гулял он с принцессой Маэлиналь по зеленым лугам королевских угодий, беседуя о принципах изящного стихосложения и о достоинствах песен молодого поэта, недавно появившегося при дворе и прозванного Соловьем Леном.

Голова у Михаила Анатольевича Овечкина кружилась от переутомления. Он и вправду пережил и передумал за сегодняшний вечер едва ли не больше, чем за всю предыдущую жизнь. Мысли путались, и хотелось ему прилечь под какой-нибудь кустик, да и заснуть, а завтра проснуться в своей постели… и забыть все случившееся, как страшный сон. Однако он понимал, что это невозможно, что никогда уже не забудет он неприятного открытия, сделанного о самом себе.

И возроптал Михаил Анатольевич. Почему это одним людям достается бурный темперамент и яркая, живая жизнь, а ему, Овечкину, выпало на долю этакое оцепенение? Кто и зачем сотворил его таким – никаким? Неужели Господь Бог? Ну, и зачем Ему такой Овечкин? Который сам себе противен? Который сам себе не нужен?

Занятый этими почти бунтарскими и горькими мыслями, он не сразу заметил, что идет что-то уж слишком долго, а выхода из сада все не видать и не видать. Только когда сад, напротив, сделался совсем глухим и запущенным, остановился Михаил Анатольевич и огляделся. И увидел, что дорожка у него под ногами – не дорожка вовсе, а тропка, и никаких ворот поблизости в помине нет. Решив, что по рассеянности незаметно сошел с главной аллеи, Михаил Анатольевич недолго думая повернулся и зашагал обратно.

Тут в глаза ему бросилось, что небеса странно потемнели. Но он не придал этому особого значения и забеспокоился лишь тогда, когда тропинка, по которой он шел, окончательно пропала в траве, а впереди стеною поднялись непролазные заросли. При том сумерки сгущались прямо на глазах.

Михаил Анатольевич снова остановился и тревожно огляделся по сторонам. И ему сделалось очень не по себе. Никогда не подозревал он, что в Таврическом саду есть такие глухие уголки. Прямо-таки лес. И нигде ни огонька. Гроза, что ли, надвигается, что так темно?

Он поднял голову к небу и заморгал глазами. В небесах было черным-черно, и в бархатной глубине их россыпью сверкали крупные, низкие, как на юге, звезды. Что за чертовщина? Ведь белые же ночи, июнь месяц! А луна куда подевалась? Он опустил взгляд на грешную землю и остолбенел окончательно.

В темноте уже и леса… то есть сада не было видно, только ветерок слегка шелестел листвою. Овечкин, затаив дыхание, прислушался и ничего, кроме этого шелеста и стука собственного сердца, не услышал. Да что же это такое? Не так уж велик Таврический сад, чтобы не было слышно шума проезжающих мимо машин, и не так уж густ, чтобы не разглядеть хотя бы даже из самой его середины каких-нибудь городских огней!

– У-гу, – раздалось вдруг в темноте, довольно-таки близко, и Михаил Анатольевич подпрыгнул от неожиданности. Филин?!

– У-гу…

«Ну вот, – подумал он нервно, – наверное, я уже упал куда-нибудь под кустик и сплю. А каких еще снов, кроме кошмаров, можно ожидать после сегодняшнего? Если все это, конечно, не козни домового…»

Последняя мысль заставила его судорожно затоптаться на месте. Что делать? Бежать? – так ни зги не видно. Звать на помощь? Кого? И напряженно щурясь, всмотрелся Михаил Анатольевич еще раз в непроглядную тьму, окружавшую его со всех сторон.

Вдали, за деревьями, мелькнул огонек. Вроде бы. Но и этого оказалось достаточно, чтобы Овечкин испытал несказанное облегчение и ринулся на свет, не разбирая дороги.

И вновь, по совершенно непонятной причине, обуял Овечкина великий страх. Чуть дыша и не осмеливаясь даже смотреть отшельнику в спину, он побрел вслед за стариком по тропинке. Если бы мог, он развернулся бы и убежал. Но слово «выиграл», произнесенное Ловчим, неожиданно приоткрыло для Михаила Анатольевича некий потаенный смысл всего происходившего с ним сегодня. И остатками несчастного своего разума он понял – если куда и надо бежать, то, наоборот, к этому самому отшельнику.

Неведомая сила завела маленького библиотекаря в таинственное, пугающее, необыкновенное место, каких, быть может, почти уже и не осталось на земле, место откровения и силы. И пожалуй, даже не разум продиктовал ему это понимание, а древнее знание, живущее в душе каждого человека, проявляющееся только как прозрение или внезапное откровение.

И все-таки ему было страшно, очень страшно. С каждым шагом он отчего-то все отчетливей сознавал, что это – не сон, что все, случившееся с ним сегодня, произошло на самом деле и что остается только одно – принять эти фантастические события, как единственную реальность, принять и самого себя – никчемного маленького человечка, и попытаться с этим как-то ужиться. А помочь ему мог только человек, который шел сейчас перед ним по лесной тропе, и необходимо было принять эту помощь и поверить отшельнику, если, конечно, он не хотел закончить свои дни в сумасшедшем доме.

На подгибающихся ногах поднялся Михаил Анатольевич на крыльцо, и отшельник, пропуская его в дверь перед собою, что-то одобрительно проворчал себе под нос. Войдя же, забился Овечкин в самый дальний угол, примостился на колченогой табуреточке за простым, гладко струганным столом и опустил очи долу, боясь того момента, когда придется посмотреть отшельнику в глаза. Он все-таки еще надеялся, что это сон.

Хозяин, однако, не торопил гостя. Он прибавил свету, подкрутив фитиль керосиновой лампы, принялся расхаживать по тесной горенке, собирая на стол какую-то снедь. И, невзирая на все свое смятение, Михаил Анатольевич, как человек воспитанный, не мог все же не поднять глаз и, увидев на столе кувшин с молоком, хлеб, мед и тяжелые глиняные кружки, не сделать попытки воспротестовать.

– Спасибо, – торопливо и неловко сказал он, – но вы, право же, напрасно беспокоитесь. Я ничего не хочу…

– А не хочешь, так и ладно, – покладисто отозвался старик. – Пускай стоит, авось, дождется своего часу.

Напоследок он выложил на стол деревянные ложки, простые, не покрытые ни росписью, ни лаком, и присел напротив Михаила Анатольевича на лежанку. Овечкин вновь поспешно отвел глаза.

– Не бойся меня, – добродушно сказал отшельник. – Я не причиню тебе вреда. Даже говорить ничего не стану, если ты не захочешь слушать. Ты и вправду не ведал, куда пришел?

Овечкин кивнул.

– Как же так вышло?

– Не знаю, – с тоской ответил Михаил Анатольевич. – Ничего не знаю. Они… Ловчий и Пэк обвинили меня в том, что я колдун, но я шел себе по Таврическому саду и совершенно не понимаю, как здесь очутился.

Хозяин молчал, и Овечкин робко поднял глаза.

Старик смотрел на него со спокойным любопытством, смягчавшим суровую аскетичность черт лица, и у Михаила Анатольевича немного отлегло от сердца.

– А вы настоящий отшельник? – неожиданно для себя самого спросил он вдруг.

Старик усмехнулся.

– Да вроде как. Можешь называть меня отцом Григорием.

– А Пэк и Ловчий… они настоящие?

Отец Григорий поднял косматые брови.

– Еще бы! Я, кажется, вовремя появился, если ты не успел понять, до какой степени они настоящие. Ловчий – лесной дух, повелитель всех здешних дубрав, и когда-то люди почитали его за божество. Приносили ему жертвы и испрашивали милости для удачной охоты. Все в прошлом нынче… Трудновато после такого смириться с забвением, как ты считаешь? Он и не смирился… нехорошие шутки шутит порой, да только я ему не указчик. А Пэк – и вовсе из дальних краев, и понятие милосердия для него столь же чуждо, как для тебя – сама мысль о возможности жить в огне.

– Это вас они тут охраняют?

Отшельник снова вскинул брови.

– Странная мысль! Зачем меня охранять? Дорогу ко мне найти может лишь тот, чья нужда велика, да и обидеть меня не так-то просто. Нет… они охраняют вход в другой мир. Ты – человек образованный, слыхал, должно быть, о параллельных мирах?

Михаил Анатольевич вытаращил глаза. Удивили его не столько параллельные миры – после всего-то сегодняшнего! – сколько упоминание о них из уст такого архаичного существа, как лесной отшельник.

Отец Григорий слегка усмехнулся, словно прочитав его мысли.

– И что же это за мир? – робко спросил Овечкин.

– Прекрасный мир, населенный такими, как Пэк, и еще более удивительными созданиями, о которых у нас знают лишь по сказкам. Опасный мир… для того и Стража, чтобы никакой бедолага вроде тебя не угодил туда ненароком. Но мы отвлеклись, сынок. Не хочешь ли ты вернуться к своим бедам и рассказать о том, что с тобой приключилось?

Михаил Анатольевич тяжело вздохнул. Воображение его силилось представить сказочный мир Пэка, и возвращаться к мыслям о своих злоключениях не хотелось ничуть.

– Что случилось со мной… но позвольте… если я вас правильно понял, Ловчий-то – существо из нашего мира? Значит, и у нас водятся такие…

Он уставился на отшельника во все глаза, пораженный этой мыслью.

– О чем это ты?

– О домовых, – выговорил наконец Овечкин страшное слово. – Они тоже существуют на самом деле?

– А как же! Существуют, только людям не показываются. Вернее, люди их больше не видят. Чтобы видеть, нужна вера. И отсутствие страха. В душах же нынешних уж и не знаю, чего больше – страха или безверия. А ты никак видел?

– Видел, – сказал Овечкин и содрогнулся. – Одного.

– Вот оно что! Чудно… неужели же это он тебя так расстроил?

– Нет… то есть да, конечно. Но дело совсем не в этом. Значит, вы в них верите?

Отшельник засмеялся.

– Трудновато было бы не верить, когда у меня тут свой живет вот уж лет четыреста!

Овечкин подпрыгнул и нервно заозирался по сторонам.

– Не бойся, не бойся, нету его сейчас. Мышковать ушел.

– Куда ушел?

– Успокойся. Никто тебя здесь не обидит. Расскажи лучше, что же тебя расстроило, если не домовой?

– Можно, я с ногами сяду? – вместо ответа спросил Овечкин, после отшельникова сообщения снова почувствовавший себя крайне неуютно.

– Садись, как хочешь, – старик с трудом сдержал смех, и Михаил Анатольевич, торопливо подобрав под себя ноги, неудобно скорчился на табуретке.

– Он меня очень напугал, – виновато сказал он в свое оправдание. – Так напугал, что я убежал из дому и боюсь возвращаться. Только не смейтесь надо мною, пожалуйста. Если б вы знали, что он мне предложил… я… я и вовсе жалею, что родился на свет!

– Вот как!

– Да… и вас вот совсем не удивляет, что я перенесся сюда из Таврического сада, а я чувствую, что схожу с ума… и все это…

Овечкин запутался и умолк. Ну, не в силах он был откровенничать, ни одному живому существу на свете не мог он поведать о том, что пережил на скамейке в Таврическом саду! Как говорить о себе такое? Отец Григорий тем временем пристально смотрел на него, и он опять отвел глаза, чувствуя, как кружится голова и как невозможность происходящего снова туманит сознание.

– Ты сказал Ловчему там, у костра, что не хочешь возвращаться к себе, – заговорил вдруг отшельник, и Михаил Анатольевич вздрогнул. Откуда он знает? – Ты убежал из дому и убежал от самого себя – так ты надеешься. Но вот он ты передо мною, и душа твоя так же пуста, как и твой покинутый дом. От себя не убежишь, сынок, это давно известно. Когда-нибудь ты должен будешь вернуться в свой дом и наполнить его жизнью и светом, изгнав пустоту и страх. Только так, и не иначе.

Захваченный врасплох очевидной осведомленностью отшельника обо всех его делах и мучительных переживаниях, Овечкин заерзал на табуретке.

– Я не могу…

– Но ты должен. Ты ведь понял, о чем я говорю?

– Да, но…

– Сейчас ты не в состоянии этого сделать, конечно. Твое бегство будет продолжаться до тех пор, пока не наполнится душа. Ты слишком долго пытался отгородиться от жизни, и потому теперь она обрушится на тебя всей своей полнотой и тяжестью. И тебе нелегко придется – не только с непривычки, но и потому, что на твою долю выпадет действительно слишком много. Может быть, ты и не выдержишь. Но тебе некуда деваться. Если выдержишь – станешь человеком. Не выдержишь – жизнь продолжится в другом месте, в другое время. Но этот урок ты усвоить должен, и ты усвоишь его, не в этой жизни, так в следующей.

Михаил Анатольевич больше уже ничему не удивлялся. Как ни странно, но он прекрасно понимал, о чем говорит отшельник. Как будто и сам уже знал все это, знал с той самой минуты, когда увидел серебряную луну в светлых небесах над спящим садом, или, может быть… он забыл, в какой именно момент своих ночных похождений ощутил вдруг близкую полноту жизни, пугающую и прекрасную, как гигантский морской вал, нависший над головой, сверкающий в солнечных лучах и готовый обрушиться и погрести его под собою. И сейчас, когда он услышал слова отшельника, воскресившие в памяти это мгновение, волосы шевельнулись у него на затылке от восторга… и страха.

Ибо сразу же вслед за тем он явственно осознал, что быть ему погребенным под всей этой красотой безвозвратно. Куда уж маленькому слабому человечку, трусливому и беспомощному…

– Я точно не выживу, – с горечью сказал он.

Отец Григорий задумчиво покачал головой.

– Как знать! Ты многого не ведаешь о себе, как и всякий другой человек. Знаешь ли ты, например, что заставило тебя прятаться от жизни целых тридцать пять лет?

Михаил Анатольевич непонимающе посмотрел на него.

– Если я был таким от рождения, откуда же я могу это знать?

– А что было до твоего рождения?

Овечкин растерялся окончательно.

– То есть? А, вы, должно быть, говорите о внутриутробном развитии… помнится, я что-то читал об этом….

Отшельник, откинув голову, от души расхохотался.

– Читать-то ты читал, не сомневаюсь. И еще не сомневаюсь, что, не проследи я за тобой, ты выйдешь из моего дома и прямиком отправишься к Ловчему с Пэком – просить, чтобы тебя пропустили в мир, о котором я тебе рассказал. К саламандрам и феям.

Михаил Анатольевич открыл было рот и тут же закрыл его снова. Он вроде бы совсем еще не думал, что будет делать, когда уйдет отсюда, но, услышав слова отшельника, понял, что именно так и собирался поступить…

– В сказку захотелось, – посмеиваясь, продолжал старик, и Овечкин густо покраснел. – Ну-ну. А говоришь, слабый и трусливый. Я ведь сказал тебе, среди всего прочего, что это опасный мир. Однако ты предпочел этого не услышать.

– Вы меня совсем запутали, отец Григорий, – пролепетал Овечкин, опуская голову.

– Отнюдь! – весело сказал отшельник. – Только ничего не выйдет, сынок. Во-первых, Ловчий с Пэком сейчас злы на тебя и ни за что и никуда не пропустят. А во-вторых, я за тобой прослежу, уж не сомневайся. Вернешься ты отсюда прямехонько в Таврический сад. И дам я тебе адресок одного выученика моего, Аркаши Каверинцева. Скажешь, что ты от меня, и он приютит тебя на первое время. А там видно будет. Пока что ложись, отдохни. До утра всего ничего осталось.

Он легко поднялся с лежанки и взял со стола керосиновую лампу.

– Пойдем, на сеновале тебя устрою.

– Погодите, – сказал обескураженный таким прозаическим окончанием разговора Михаил Анатольевич, с трудом опуская на пол отсиженные ноги. – А что же было до моего рождения?

Отшельник остановился на пороге и бросил на него насмешливый взгляд.

– Много будешь знать, скоро состаришься. Ни к чему тебе пока что это знание. Да ты мне и не поверишь, чего доброго…

– Но вы же знаете, – упрямо сказал Овечкин, уверенный, что так оно и есть. – Кто вы, отец Григорий?

Забыв о мурашках, бегающих по ногам, он, затаив дыхание, всматривался в лицо старика. В неярком свете старинного светильника тот еще более походил на волхва со своими белыми волосами, рассыпавшимися по плечам, орлиным носом и зоркими, пронзительными глазами, в которых Михаил Анатольевич, перестав бояться, отчетливо различал сейчас почти нечеловеческую остроту ума и понимания. Старик казался вышедшим из глубины веков, древним, как сам мир, сновиденным образом, и в то же время был совершенно живым, реальным и близким, пугал и притягивал. И Овечкин, словно под властью чар, не мог отвести от него взгляда.

Прямая линия рта под густыми белыми усами дрогнула и изогнулась в едва заметной улыбке.

– Отшельник я, – сказал отец Григорий, и голос его, доселе тихий и мягкий, обрел звучность и силу. – Монах, ведун. Что ты еще хочешь знать обо мне? Может статься, однажды ты снова найдешь ко мне дорогу. Тогда и поговорим. А нынче – не время. Судьба твоя ищет тебя, и завтра ты отправишься к ней навстречу, ибо медлить нельзя.

Он вдруг засмеялся.

– Не хотел бы я, чтобы все, с кем должна свести тебя судьба, явились сюда за тобою и нарушили мое уединение. Пойдем же! Ночь кончается.

Старик поднял лампу повыше и повернулся к двери. И Михаил Анатольевич, очарованный и какой-то отупевший одновременно, лишь тяжело вздохнул и покорно двинулся за ним следом.

Аркадий Степанович Каверинцев, известный в волшебных кругах под прозвищем Босоногий колдун, был действительно непревзойденным специалистом по параллельным мирам. Он был гений. Еще младенцем умел он передвигать взглядом предметы и сращивать сломанные кости простым наложением рук. Дожди он вызывал играючи и десяти лет отроду вынужден был бежать из дому, опасаясь справедливого гнева односельчан, – один из дождей, вызванный забавы для, оказался вдруг по недоразумению градом и погубил посевы. В Муромских лесах прибился маленький Аркаша к отшельнику-исихасту и обучился в молчании созерцать величие Божье, а заодно открыл и непомерную безграничность собственных возможностей. Далее судьба свела его с неким кудесником, который преподал ему основы магического искусства. Босоногий чумазый отрок в считанные месяцы превзошел этого своего учителя и, обуреваемый жаждою дальнейших знаний, отправился открывать белый свет. Границ между государствами для него не существовало. Он перезнакомился со всеми своими выдающимися современниками – философскими и мистическими умами ХV столетия. Знания их он впитал с той же скоростью, с какою губка впитывает воду. Возвратившись, однако, навестить первого своего учителя, отца Григория, обнаружил, что умнее почему-то не стал…

С чем Босоногий колдун никогда не мог совладать, так это со своим озорным и непоседливым характером. Открыв возможность проникать в параллельные миры, Аркадий Степанович побывал везде, где только мог сохранять свое физическое обличье, а где не мог – путешествовал духом. И везде он чему-то учился, а кое-где и активно участвовал в общественной жизни.

…Так было, к примеру, в Данелойне – теперь он вспомнил. В этом, одном из ближайших к Земле миров он провел несколько лет в качестве придворного мага короля айров. Воистину Данелойн был тогда Яблоневым Садом, изумительно прекрасным маленьким миром, и оба народа его, даморы и айры, превыше всего ценили красоту и поэзию и жили в полном ладу между собою. Кому-нибудь эта земля могла показаться обетованной…

Аркадий Степанович посмотрел на своего неожиданного гостя, безмятежно улыбавшегося во сне, и тяжело вздохнул. Кто мог подумать, что невинные подарки обернутся непоправимым злом? И что теперь можно сделать… либо одарить чем-нибудь и Дамор, либо вовсе изъять талисманы из обращения. Но сначала разыскать и вернуть домой пропавшую принцессу. Маэлиналь… Босоногий колдун напряг память. Кажется, по-данелойнски это означало «первоцвет». Да… женщины этого мира были не менее прекрасны, чем его яблоневые сады…

Уникальный специалист по параллельным мирам еще раз тяжко вздохнул, поднялся из-за стола и, неслышно ступая, удалился в смежную комнату – в свой рабочий кабинет.

– Антитеза здесь выражена необыкновенно изящно! – с жаром произнес Баламут Доркин и проснулся от звука собственного голоса. Он увидел над собою незнакомый потолок и растерянно сморгнул, не припоминая, как здесь оказался.

– Так-то оно так, мой юный друг, – вздохнул кто-то рядом. – Только толку нам от этого никакого.

Баламут повернул голову на подушке и увидел за столом давешнего старца, который, подперев голову рукой, с самым удрученным видом рассматривал какие-то бумаги. Сердце королевского шута подпрыгнуло и на мгновение провалилось куда-то, потому как разом вспомнилась ему прошедшая ночь, и воспоминания эти были довольно смутными и сопровождались хорошо знакомым и неприятным чувством, что наболтал он много лишнего. Проклятое вино!..

– Доброе утро, почтеннейший, – сказал он тем не менее самым бодрым голосом, на какой только был способен, и откинув одеяло, опустил на пол ноги. Так… и уснул в одежде. Хорош же он вчера был!

– Доброе утро, – рассеянно откликнулся старец. Он на секунду оторвал невидящий взор от своих бумаг и опустил его обратно, пробормотав: – Завтрак в кухне… увидишь там. И поторопись, мне нужно побеседовать с тобою.

Баламут поднялся на ноги с некоторой опаской, но никаких неприятных последствий злоупотребления алкоголем не обнаружил. Голова не болела и не кружилась, и чувствовал он себя так, словно проспал два дня и две ночи, – молодым и полным сил. Облегченно вздохнув, он отправился на поиски кухни и прочих несказанных удобств этого мира.

Старец, кажется, отрекомендовался колдуном… да, точно, так оно и было… Доркин заглянул за ближайшую дверь и сразу же обнаружил искомые удобства. Стало быть, и вино было заколдованное, размышлял он далее. В памяти всплыло блюдо с фруктами, дрожащий свет свечей… Баламут поморщился. Может, на завтрак будет что-нибудь посущественней, нежели виноград? А то известно, чем питаются колдуны – почти что воздухом…

Он вымылся по пояс холодной водой, которая лилась здесь из крана в изобилии, крепко растерся полотенцем, не без удовольствия брызнул на себя старцевым одеколоном и пошел в кухню. А там при виде накрытого стола даже остолбенел на секундочку. Этот колдун оказался всем колдунам колдун. Жареное ломтями мясо, горкою возвышавшееся на тарелке, еще источало душистый парок. Над высокою, толстого стекла кружкой шипела пенная шапка, словно пиво было только что налито. И хлеба было вдосталь, и соленые огурцы едва не вываливались из миски…

Баламут умял все, воздав должное кулинарному искусству своего гостеприимного хозяина, и когда он с сожалением приканчивал последние капли пива, босоногий старец сам явился в кухню. Он брякнулся на табуретку с видом столь встревоженным и бесприютным, что Доркин, глянув на него, чуть не поперхнулся.

– Что-нибудь случилось, почтеннейший? – испуганно осведомился он, отставляя пустую кружку.

Колдун поморщился.

– Случилось?.. Ты случился, мой юный друг. Ты и твои неприятности, каковые, похоже, стали теперь моими.

Баламут вздохнул было с облегчением, но тут же снова насторожился. Что же он все-таки успел наболтать старику? Последнее, что он отчетливо помнил, это как рассказывал про отца-нефелинца, ну, и слово «Тамрот», разумеется, неотвязно крутилось у него в голове.

Босоногий старец вдруг энергично закивал головой.

– Тамрот – вот именно! Я полночи потратил, пока его обнаружил.

– Ты нашел его?! – вскричал Баламут, забыв обо всем.

– Нашел… Тамрот, Грамель… и еще много чего интересного…

– А принцессу?

– Слишком ты торопишься, Доркин, – снова поморщился колдун. – Как я могу отыскать девушку, скажи на милость, если у меня нет ни портрета ее, ни хотя бы клочка одежды?

– А как же ты нашел Тамрот? И где он?

– Разыскать свои талисманы для меня не составляет труда, особенно когда они так близко. А вот где я его нашел – это вопрос интересный…

Старец вновь обрел неприкаянный вид, напомнив Баламуту на мгновение напроказившего мальчишку, ожидающего хорошей трепки.

– Я весь внимание, – сказал Доркин, несколько сбитый с толку отсутствием у колдуна всякого энтузиазма по поводу счастливой находки. – Надеюсь, он оказался не на дне морском? А то я, признаться, нырять не обучен.

Аркадий Степанович скорчил невразумительную гримасу, похлопал себя по бокам и извлек из кармана – не Тамрот, как было горячо вознадеялся Доркин, жадно следивший за его движениями, а всего лишь курительную трубку. Каковую он вставил в рот и немедленно запыхтел ею, словно она так и лежала в кармане уже раскуренная. Как следует окутавшись дымом, Босоногий колдун невнятно произнес:

– Об этом после. Расскажи-ка мне лучше, друг мой, все, что тебе известно о похищении вашей принцессы. Нынче ночью ты говорил много, но ни словом не обмолвился о магии. А без нее, сдается мне, дело не обошлось.

Баламут слегка покраснел. Кажется, он начал припоминать, что именно нес нынче ночью… будь проклят его болтливый язык!

– Это все твое вино, колдун, – сказал он сердито. – Из чего ты его делаешь, хотел бы я знать? И для чего люди изобретали дыбу, клещи и прочие громоздкие штуки, когда достаточно одной бутылочки твоего зелья, чтобы развязать человеку язык!

– Ближе к делу, – пропыхтел босоногий старец. – Твои личные дела меня не касаются. Я уже и забыл о них. Итак – однажды утром…

– Однажды утром… – машинально повторил Доркин. – Ах, да! Однажды утром поднялся крик. Вопили служанки, потому что принцессы Май не оказалось в опочивальне. Стража была на месте, но никто ничего не видел и не слышал. Мышь не пробегала, а уж принцесса из своих покоев тем более не выходила. Окна были заперты изнутри, никаких следов борьбы. Постель не смята, на полу у кровати – пустая шкатулка из-под талисмана. Обыскали, конечно, весь дворец, принцессы не нашли. Король созвал своих чародеев и прорицателей, повелев предварительно оцепить весь город. Чародеи чесали в затылках три дня и три ночи, а король сходил с ума. Надеюсь, я успел объяснить тебе, чем грозит Айрелойну исчезновение принцессы?.. Ну, слава Богу. Итак, на четвертый день во дворец явился хозяин постоялого двора, что расположен на главном тракте в Дамор. У этого мерзавца, видишь ли, не было времени выбраться раньше, да он еще к тому же не был уверен, что весть его действительно важна. Как оказалось, ночевали у него несколько даморских вельмож – он узнал их по говору, – с которыми была женщина, не то больная, не то опоенная сонным зельем. Лица женщины он не видал – оно было закрыто покрывалом, но та обронила платочек, на коем хозяин, подобравши, узрел королевский вензель. Он желал вернуть платочек даме, но спутники ее без разговоров намяли ему бока, платок отобрали и немедля двинулись дальше. Старый осел думал два дня, прежде чем смекнул, что дело нечисто, а может, до него наконец дошли слухи, но так или иначе, когда он принес нам эту весть, времени было потеряно изрядно. Снарядили погоню – возглавлял ее я, – но никого не догнали. Однако добрались по следу до приграничной деревни, где, на наше счастье, мальчонка, сын пастуха, был в ночном в ту самую ночь и видел всё: пятерых мужчин и женщину, и вспышку Тамрота при переходе их в другой мир. Он и показал точное место перехода. Что ж, нам пришлось вернуться, взять второй талисман – Камелон, и с его помощью мы оказались здесь. Остальное тебе, кажется, уже известно.

Баламут умолк и в волнении потянулся за кружкой, забыв, что она пуста. Босоногий колдун рассеянно глянул на стол и щелкнул пальцами. Над кружкою немедленно вздыбилась белая пена.

– Ох… – сказал королевский шут, отдергивая руку.

– Так, так, – забормотал Аркадий Степанович, не обращая внимания на его испуг. – Значит, говоришь, колдуны ваши чесали в затылке? Ну, это-то меня не удивляет…

– Напрасно ты так думаешь! – позабыв о пиве, с жаром заступился Доркин за соотечественников. – Наши колдуны совсем неплохи, Де Вайле, к примеру…

Старец небрежно отмахнулся.

– Бог с нею, с твоею Де Вайле. Следов, значит, никаких… А стража точно не спала в ту ночь?

– Я сам отбирал этих молодцов. И я сам удвоил караул незадолго до случившегося, как чувствовал… именно для того, чтобы парни могли спать по очереди, коли в этом будет нужда, – лицо Доркина исказилось болезненной гримасой. – Я за них отвечаю.

– Что ж, стало быть, я прав. Без магии дело не обошлось. Не так уж сложно, друг мой Доркин, мало-мальски умелому колдуну обвести вокруг пальца любых бравых парней и не оставить при этом следов. Будь там я, я бы, конечно, что-нибудь да нашел… но что теперь об этом. Давай рассуждать логически. Если мальчонка, сын пастуха, видел, как сюда прошли эти шестеро, значит, они прошли. Никто из них без Тамрота не мог переправить принцессу обратно. И раз все мужчины погибли здесь, и Тамрот остался здесь, стало быть, принцесса тоже где-то здесь… если только та женщина была принцессой.

– Вот и Гиб Гэлах рассуждал примерно так же, – поморщился Баламут. – Он уверен, что это была не принцесса. Ни он, ни Де Вайле не почуяли ее следа в вашем мире. Но я, признаться, с логикой не в ладах, и делай со мной что хочешь, колдун, но я уверен, что принцесса здесь.

– Разве ж я спорю, – задумчиво сказал Аркадий Степанович. – Тамрота ведь твои всеведущие спутники тоже не нашли. Но, правда, он в таком месте…

– В каком же? – не выдержал Баламут. – Не томи уже, почтеннейший!

– От Петербурга далековато, – прищурился колдун. – В Муромских лесах. Но дело даже не в этом, а в том, что он находится почему-то в доме моего учителя. А этот старый хитрец напустил, как всегда, туману вокруг своего жилья, и ничего мне там не удалось высмотреть. Поэтому придется мне туда слетать, Доркин, прямо сейчас, не откладывая, и все выяснить. Не может же отец Григорий быть замешан в похищении вашей принцессы… чертовщина какая-то!

И старец вновь сделался уныл и встревожен.

– Твой учитель тоже колдун? – спросил Баламут и стиснул зубы.

– Ну, я бы так не сказал, – Аркадий Степанович устремил тоскливый взгляд в пространство. – Он – больше, чем колдун… если ты понимаешь, конечно, о чем я говорю.

– Я пойду с тобой, – заявил Доркин.

– Ни за что!

– Но, почтеннейший…

– Никаких «но»! Ты останешься здесь и будешь ждать моего возвращения. И чтобы носа не улицу не высовывал! Не хватает мне еще тебя потом разыскивать. Ах, черт возьми, как же мне не нравится вся эта история! Нутром чую какую-то гадость, уж поверь мне! Гадость и опасность…

И Босоногий колдун поднялся из-за стола.

– Ладно. Пора.

Доркин порывисто поднялся тоже, отнюдь не намереваясь просиживать штаны, покуда его добрый хозяин лезет в неприятную историю и, возможно, прямо в лапы похитителю Маэлиналь. Однако колдун оказался куда как проворнее. Он попросту исчез, растаял в воздухе посреди кухни, оставив гостя с раскрытым от изумления ртом.

Ни за что на свете не признался бы почтенный старец, что предвидит изрядную нахлобучку от своего учителя за разгильдяйство с волшебными талисманами и не желает, естественно, тому никаких свидетелей.

Однако он не стал бы так торопиться, если бы знал, что именно в этот момент талисман Тамрот сам направляется к нему в руки. Ибо Михаил Анатольевич Овечкин уже вышел из избушки отшельника и оказался, как и было ему обещано, посреди Таврического сада. Он как раз топтался там в нерешительности – с корзиной лесных даров в одной руке и запиской для Аркадия Степановича Каверинцева в другой.

Идти Овечкину предстояло недалеко, но он стеснялся ужасно своего домашнего костюма и шлепанцев в особенности и тревожился по поводу приема, который мог оказать ему незнакомый человек, ученик отшельника. Деваться, однако, было некуда – не мог же он, в самом деле, стоять тут всю жизнь!

Михаил Анатольевич собрался с духом и отправился по указанному адресу.

И, как оказалось, тревожился он не напрасно.

Оправившись от изумления после исчезновения хозяина, Баламут Доркин взял со стола волшебную трубку, забытую колдуном, – она так и продолжала дымиться, – и вернулся в комнату, где ночевал. Там он уселся в кресло и, попыхивая трубкой, погрузился в бессмысленное созерцание развешанных по стенам шпалер. На душе у него было очень неспокойно.

В магии королевский шут не разбирался совершенно. Его учили работать языком и мечом, да и разумом его Бог не обидел, но что касается колдовства, то одной ведьмы Де Вайле было достаточно, чтобы вогнать Доркина в дрожь. К носителям тайного знания он относился с почтением, но предпочитал не иметь с ними никаких дел. Если бы не приказ короля, он и Де Вайле не взял бы с собою в чужой мир, несмотря на то, что знал ее долгие годы – а может быть, именно поэтому. Да и на что, скажите, все эти зелья и корешки, заговоры да черные кошки нужны человеку, привыкшему полагаться на твердость своей руки и остроту своего языка? Правда, нельзя отрицать, что колдунья сделала много. Если бы не Де Вайле, вряд ли они вообще сумели бы разыскать даморов в этих каменных дебрях. Если бы не Де Вайле, они не знали бы, как и шагу ступить в незнакомой стране. Де Вайле одела их с головы до ног по здешним обычаям и научила держать себя должным образом. Де Вайле находила места для ночлега и еду для поддержания сил. Да, если бы не она… И все же Доркин всякий раз отводил взгляд, когда они встречались глазами, и старался даже нечаянно не коснуться ее, оказавшись рядом.

Босоногого старца он почему-то совсем не боялся, хотя тот и успел продемонстрировать свои недюжинные возможности неоднократно. Взять эту трубку – Баламут вынул ее изо рта и оглядел со всех сторон… ни за что на свете он не прикоснулся бы ни к одному волшебному предмету, принадлежащему Де Вайле. Но старец не больно-то походил на колдуна. Не зря Баламут сравнил его нынче ночью со знакомым своим отцом-нефелинцем, который оказался способен в одиночку удержать монастырь, покинутый перепуганными монахами во время разбойничьего набега. Доркин прискакал тогда с отрядом королевских солдат, дабы укротить оголтелую банду Волка Дайена – разбойника, потерявшего всякий страх Божий и позволявшего себе нападать на богатые обители. Так они и познакомились: королевский отряд застал бешеного Волка на коленях перед святым отцом, а приспешников его – за полевыми работами. Было время сбора урожая, а монахи разбежались, и как удалось святому отцу превратить разбойников в батраков – навсегда осталось его секретом.

Баламут, тогда еще двадцатипятилетний молодец, почитал себя влюбленным и пребывал в черной меланхолии. По должности ему не полагалось ловить разбойников, но он отправился, как он думал, искать смерти, поскольку отец его избранницы, девицы из знатного рода, отказал королевскому шуту в руке своей дочери. Тогда-то он и принял решение не жениться и не продолжать династию королевских шутов. Святой отец исцелил его от меланхолии, но от гордости избавить не смог…

Он очнулся от воспоминаний и, не в силах усидеть на месте, поднялся и заходил по комнате. Четыре стены душили его, бездействие угнетало. Колдун сказал, что принцессу похитили при помощи магии… отчего же, в самом деле, никто из королевских чародеев не распознал этого, даже сама Де Вайле?

Принцесса Май… Он так надеялся, что король Фенвик включит его в свиту Маэлиналь, когда та отправится к мужу в Дамор. Она находила удовольствие в беседах с шутом, принцесса Май, ясное солнце. И все, что было нужно Доркину, – это видеть ее и знать, что иногда он ей нужен. Провести старость рядом с ней… Он любил ее и полюбил бы ее будущих детей. И кто знает – может быть, сын принцессы Май стал бы когда-нибудь королем объединенного Данелойна… Все было возможно, и все рухнуло. Где сейчас эта девушка, надежда целого мира, в чьих недобрых руках?..

В прихожей неожиданно раздался звон. Доркин замер на месте. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить о приспособлениях, которые заменяют землянам дверные молотки. Звон тем временем повторился.

Баламут крадучись вышел в прихожую и прислушался. Должен ли он открыть дверь? Босоногий старец не оставил никаких указаний. А кто может прийти в этот дом, если не колдун какой-нибудь, и что делать с этаким посетителем?

Слышно было, как за дверью кто-то топчется. Вот вздохнули тяжело… и опять загремел звонок. Любопытство превозмогло, и Доркин решился. Он отодвинул щеколду и, чуть приоткрыв дверь, выглянул наружу.

Вид человека, стоявшего на лестничной площадке, его успокоил. Достаточно было раз взглянуть в испуганное лицо этого белобрысого остолопа, чтобы понять, что к магии он никакого отношения иметь не может. Роста он был примерно одного с Доркином, а уж что касается физических данных…

– Пошел вон, – сказал Доркин, глядя на корзину в его руках. – Я ничего не покупаю.

– Ак!.. – протестующе заикнулся тот, отступив на шаг. И видя, что Баламут собирается захлопнуть дверь, торопливо добавил: – А Каверинцев – это вы?

– Не знаю я никакого Каверинцева.

Вид у белобрысого был уж больно жалок, и Баламут немного замешкался с дверью.

– Аркадий Степанович, – беспомощно сказал остолоп.

– Аркадий Степанович? – повторил Баламут. В голове у него что-то щелкнуло, и он вспомнил: «Для друзей я – Степаныч». – Босоногий колдун, что ли?

Белобрысый окончательно перепугался.

– Н-не знаю, – промямлил он. – Может, и колдун…

– Нет его дома, – сказал Доркин, глядя на него с внезапно пробудившимся чувством собственного превосходства. – Будет к вечеру, наверно. А ты чего такой пришибленный?

Посетитель безнадежно махнул рукой и попятился.

– Я пойду тогда… загляну еще раз, вечером… а вы передайте, пожалуйста, Аркадию Степановичу…

Он робко, издалека протянул Доркину корзину. То, что в ней лежало, было прикрыто кудрявыми листьями папоротника и источало мощный и сладостный лесной дух.

– Ладно, – сказал Баламут, принимая дар. – Передам. А вы уж заглядывайте, пожалуйста, не стесняйтесь!

Белобрысый еще раз махнул рукой и, сгорбившись, медленно пошел вниз по лестнице. Доркину даже стало его немного жаль. Но не впускать же в квартиру?..

Он закрыл дверь и, сердито понюхав высунувшийся из-под папоротника гриб, понес корзину в кухню. Какой-то осадок остался на душе у него после этого визита, чувство смутного недовольства собой. А если б он еще мог предположить хоть на минуту, что в кармане у пришибленного незнакомца лежал бесценный талисман Тамрот, он, верно, и вовсе проклял бы день, в который появился на свет. Ибо, как выяснилось потом, последствия этого несостоявшегося визита оказались катастрофическими. И события начали разворачиваться с угрожающей быстротой…

Михаил Анатольевич, выйдя из подъезда на улицу, остановился и растерянно захлопал глазами. Почему-то он никак не ожидал, что отшельникова ученика не окажется дома. Грубость человека, открывшего дверь, произвела, конечно, на Овечкина пренеприятное впечатление, и все же она была сущим пустяком по сравнению с тем обстоятельством, что ему нужно было теперь где-то болтаться до вечера, все в тех же опостылевших шлепанцах и без копейки денег в кармане. Хорошо еще, что в библиотеке выходной день и на работу идти не надо…

Овечкин сунул руки в карманы и неожиданно наткнулся на стеклянный кубик, о котором совсем забыл.

Кубик словно сам собою скользнул в ладонь, и Михаил Анатольевич разом вспомнил все – свечу, тропинку, надежду… На сердце у него потеплело, и невольная улыбка тронула губы. Ему ужасно захотелось посмотреть на свою находку. Но неловко было вытаскивать кубик на глазах у прохожих, которые и без того, как казалось Овечкину, иронически косились на его нелепую фигуру.

Он немного потоптался у подъезда, сжимая кубик в кармане, и вдруг рассердился на самого себя. Что такое, в самом деле? Михаил Анатольевич Овечкин отныне – человек, с которым случаются чудеса. Небось, никому тут и во сне не снилось все то, что произошло с ним за вчерашнюю ночь! Хватит стесняться. Хватит бояться. Вот сейчас он пойдет и пойдет… и найдет какой-нибудь укромный дворик, где можно будет посидеть до вечера, делая вид, будто живет он в этом доме и вышел вот так, запросто, воздухом подышать. Делов-то!

И приободрясь таким образом, Овечкин побрел вдоль по Моховой улице, с надеждой заглядывая в каждую подворотню. Однако судьба его, которой руководил отныне волшебный талисман, плевать хотела на все страхи и надежды Михаила Анатольевича и готовила ему очередную неожиданность.

Этим утром Никса Маколей, король без королевства, изгнанник и бродяга поневоле, был очень близок к тому, чтобы пасть духом.

Он только что посетил очередного шарлатана от магии, который, как выяснилось через пять минут, даже и гадать толком не умел, и вышел от него, хлопнув дверью и почти сожалея о своем благородном воспитании, не позволяющем марать руки о столь мелкого мерзавца. Выбравшись на улицу, Никса жадно глотнул чистого воздуха и быстрым шагом двинулся прочь, не выбирая направления и желая только одного – успокоиться.

Зеленые глаза его, обычно светлые и яркие, как молодая трава, потемнели от гнева и были сейчас цветом, как та же трава, только побитая морозом. В списке числилось еще несколько человек, которых следовало обойти, но Никса чувствовал, что на сегодня сыт уже по горло. Что за земля такая, что за люди? Скоро месяц, как он терпеливо обходит в этом городе тех, кто имеет наглость именовать себя колдунами, и раз за разом натыкается на обыкновенных обманщиков, только и умеющих, что пыль в глаза пускать… да кто вообще соглашается платить деньги за эти дешевые трюки? Неужели здесь совсем не разбираются в магии? Ну и ну, вот так местечко встретилось ему во вселенной!

Босоногий колдун возвратился домой к середине дня, вид имея взъерошенный и неудовлетворенный. И первое, что он спросил, внезапно явившись посреди комнаты, было:

– Ну что, пришел Овечкин?

Доркин подпрыгнул от неожиданности.

– Что?

Тут Аркадий Степанович увидал на столе корзину с грибами и резво подбежал к ней.

– Ну вот же, Овечкин принес! Где он?

– А, ты про этого остолопа? – сообразил наконец Доркин. – Почтеннейший, предупредить надо было! Я не знал, что он Овечкин, и что его по этой причине принимают в твоем доме…

Колдун оттолкнул корзину и повернулся к нему.

– Что?.. Ты хочешь сказать, что не впустил его в дом?

Доркин пожал плечами.

– Как я понял, он и не рвался войти. А услыхав, что ты колдун, и вовсе готов был бежать без оглядки.

Лицо у Аркадия Степановича вытянулось.

– Ай-я-яй! – сокрушенно вымолвил он. – Экая незадача!

– Когда бы ты предупредил меня… – начал Баламут, но босоногий старец не дослушал.

– Предупредил… я и сам не знал. Мне рассказал о нем отец Григорий! И еще полдня я потратил, пытаясь вытянуть хоть какие-то подробности, но тщетно, тщетно, друг мой…

– А талисман? – не выдержал Баламут, нисколько не интересуясь Овечкиным, однако почуяв вдруг недоброе. – Ты принес его?

– Да вот же! – горестно воскликнул старец. – У Овечкина твой талисман!

Королевский шут на мгновение утратил дар речи и обалдело уставился на него.

– Как тебя понимать, колдун? Ты же говорил, что Тамрот – у твоего учителя!

– Он и был там, вместе с Овечкиным. Нынче утром отец Григорий отправил этого молодого человека ко мне… черт побери, он же велел глаз с него не спускать! И куда пошел Овечкин?

– Кто его знает! Постой, почтеннейший… он сказал, что придет еще раз, вечером… – до Баламута дошел наконец смысл случившегося, и смуглое лицо его побледнело. – Но как к нему попал талисман?

– До вечера ждать нельзя, – сказал вместо ответа Босоногий колдун и, нервно заозиравшись, ринулся к двери в свой кабинет – единственной двери, за которую Баламуту не удалось сунуть нос, по той причине, что она была накрепко заперта. Сейчас она распахнулась сама, повинуясь легкому мановению руки хозяина, и Доркин незамедлительно кинулся следом за колдуном.

Они очутились в просторной комнате, сплошь заставленной книжными шкафами и столами со всевозможным магическим оборудованием, которое в другое время заинтересовало бы королевского шута чрезвычайно. Но не сейчас. Сейчас он больше всего на свете хотел знать, каким образом Тамрот оказался в руках у белобрысого проходимца и что из этого следует.

Аркадий Степанович остановился перед огромной картой города, висевшей на стене возле письменного стола, и Баламут, наступавший ему на пятки, нетерпеливо дернул старца за рукав.

– Не мучай меня, колдун! – вскричал он. – Что ты узнал у своего учителя?

– Немногое, – отмахнулся старец, вырвал рукав и принялся выделывать какие-то пассы перед картой, отчего та начала медленно освещаться изнутри. Доркин глянул на нее лишь мельком.

– Что именно?

Босоногий колдун вздохнул и, опустив руки, повернулся к нему.

– Сегодня ночью явился к отцу Григорию человек… этот самый Овечкин, с волшебным талисманом в кармане. Как говорит мой учитель, он нашел Тамрот в Таврическом саду и понятия не имеет, что попало к нему в руки. И теперь Овечкину грозит опасность, потому что еще кто-то, кроме нас с тобой, разыскивает Тамрот. Кто-то недобрый и очень, очень опасный. Отец Григорий велел присмотреть за Овечкиным и защитить его в случае чего, ибо, друг мой Доркин, талисман должен привести его к твоей принцессе.

Баламут отступил на шаг и невольно взялся рукою за сердце.

– Это еще почему? – глухо спросил он, раздираемый самыми противоречивыми чувствами.

– Не знаю, почему! – Колдун тоже начал терять терпение. – Старик не объяснил ничего! Прикройте Овечкина, сказал он, следите за ним, и вы найдете принцессу Айрелойна! И пока ты пристаешь ко мне с дурацкими вопросами, Овечкин гуляет где-то без всякой охраны… помолчи, сделай милость! Сейчас я отыщу его, и мы поспешим навстречу, чтобы не терять времени.

Аркадий Степанович повелительно толкнул Доркина в сторону кресла и вновь принялся помавать руками перед своей картой.

Баламут машинально опустился на подлокотник, невидящим взором следя за движениями колдуна и напряженно думая об услышанном. Значит, какой-то посторонний человек… Овечкин этот нелепый… нашел драгоценный талисман в саду, просто так, взял и нашел себе, будто ерунду какую-то… и теперь талисман должен привести его к принцессе Май. Сердце у королевского шута заныло. В Таврическом… да, кажется, именно так назывался сад, где они догнали Магида, последнего из преступных даморов. Что же это получается? Магид перед тем, как принять яд, попросту выбросил Тамрот? Ох… и Де Вайле не догадалась обшарить кусты вокруг после того, как они обыскали тело, и никто не догадался. Посланцы короля, четыре ублюдка!.. Он громко заскрежетал зубами.

– Тише, – недовольно сказал колдун, не отрывая глаз от карты. – Это тебе магия, а не хухры-мухры…

– Не понимаю я вашей магии! – взорвался Баламут. – Почему твой учитель не мог забрать талисман у этого дурака и отдать тебе? Почему?! И с какой стати его понесет к принцессе… что-то я впервые слышу о таком свойстве Тамрота!

– А это уже вовсе и не магия, – отозвался старец. – Это судьба. Слышал такое слово? И вообще, что ты знаешь о Тамроте… еще раз прошу тебя – сделай милость, заткнись! Пойди грибы поджарь, что ли…

Доркин, собиравшийся огрызнуться, вдруг передумал. Он увидел наконец, что хрупкая фигурка старца, неподвижно застывшего перед картой, выдает страшное напряжение, владеющее им, и устыдился своей несдержанности. Человек же работает, в самом деле…

Затем внимание его привлекла волшебная карта. Там было на что посмотреть. Бесчисленное множество искорок, огоньков, крохотных фейерверков самых разных цветов и оттенков двигались или стояли неподвижно вдоль светящихся пунктирных линий, изображающих цепочки домов, площади, сады и дворцы, мягко волновались сияющие бирюзовые ниточки каналов и рек… глаза у Баламута разом разбежались.

– И что ты там ищешь? – с любопытством спросил он, вытягивая шею, чтобы лучше видеть.

Колдун вздрогнул.

– Провались! – прорычал он.

И неведомая сила во мгновение ока вынесла Доркина из старцева святилища. Он не успел понять, что случилось, как обнаружил себя стоящим у кухонного стола с ножом в руке. Перед ним красовалась злополучная корзина с грибами, принесенная нынче утром таинственным Овечкиным…

Они обратили к нему удивленные взгляды. То был пожилой, седой, полноватый мужчина с гладко выбритым лицом, лучащийся благополучием и уверенностью в себе. Крепкие мясистые руки, сжимавшие баранку, были украшены массивными золотыми перстнями, взгляд пронзительных черных глаз, отражавшихся в зеркальце, цепко, по-хозяйски обшаривал пассажиров. Овечкин немедленно оробел. Что-то было в этом человеке, что приводило на ум образы виденных только в кино дореволюционных бар – уверенных хозяев жизни, привыкших к подобострастному подчинению лакеев и слуг. И голос его, вальяжный, неторопливый баритон, только усиливал это впечатление.

– Позвольте представиться, – продолжал между тем водитель. – Басуржицкий Даниил Федорович. Ваших имен я не спрашиваю, ибо, по удивительному стечению обстоятельств, уже знаю их. За что должен извиниться. Видите ли, нынче днем я был вашим соседом в ресторане, сидел за столиком рядом. Вы были заняты разговором и не заметили меня, а я явился невольным слушателем, и думаю, меня можно простить – предмет вашей беседы был чересчур увлекательным.

Никса Маколей нахмурился, а Овечкин растерянно заморгал.

– Возможно, я забыл бы о нашей встрече, – сказал Басуржицкий, наблюдая за пассажирами. – Скорее всего, забыл бы. Но по удивительному, опять же, стечению обстоятельств я был сегодня с визитом у одного своего хорошего знакомого, врача-экстрасенса, и там услышал имя, которое называли вы, господин Маколей, – Хорас.

Никса вздрогнул и впился в него глазами, мгновенно приобретшими жесткое выражение.

– Я понимаю ваши чувства, – тихо сказал Басуржицкий, не отводя своего пронзительного, гипнотического взора. – Третье удивительное стечение обстоятельств – то, что вы сели именно в мою машину, после того как я пожалел, что не увижу вас больше. Ибо мой знакомый может указать вам прямую дорогу к вашему врагу. Если хотите…

– Хочу, – коротко сказал Никса.

– Я могу отвезти вас к нему прямо сейчас. К своему знакомому, я разумею.

– Везите, – сказал Никса.

– Хорошо.

Басуржицкий притормозил, соображая маршрут, и через несколько кварталов развернул машину в противоположном направлении.

Михаил Анатольевич робко покосился на Никсу. Молодой король весь разом подобрался, от его сурового лица веяло таким напряжением, такая мощная концентрация всех жизненных сил ощущалась в нем, что бедный Овечкин чувствовал прямо-таки физическое давление этого невидимого излучения. Ясно было, что к Каверинцеву они сегодня уже не поедут. Экий неожиданный поворот событий! И вправду, удивительнейшие стечения обстоятельств… Он от всей души пожелал Никсе удачи. Может быть, тому уже начало везти? Так внезапно нашелся его враг… Михаилом Анатольевичем овладели смешанные чувства – растерянность и беспокойство за Никсу, и грусть от того, что они могут больше не встретиться, ибо король уйдет своей дорогой, оставив случайного знакомого с его скучной жизнью… Тут машина остановилась, Никса повернулся и посмотрел на него несколько потеплевшим взглядом.

– Я думаю, вам ни к чему идти со мною, – сказал он. – Поезжайте по своим делам, и если что – возвращайтесь ко мне. Адрес вы помните. Баба Вера примет вас с удовольствием. На всякий случай…

Он полез в карман и протянул Михаилу Анатольевичу пачку денег.

– На какое-то время хватит. Возьмите же!

Овечкин, покраснев до ушей, попытался было протестовать, но Никса, не слушая, положил деньги на сиденье рядом с ним и выскочил из машины. Басуржицкий вышел следом.

– Подождите немного, я сейчас вернусь. Только провожу вашего друга, – сказал он Овечкину. – К вам у меня тоже есть разговор.

И Михаил Анатольевич, смущенный и растерянный, остался в машине.

Баламут Доркин не заметил, как задремал в кресле, утомившись от ожидания и упорного молчания Босоногого колдуна, погруженного в какие-то свои магические размышления. Очнулся он от того, что Аркадий Степанович, поднявшись, с шумом отодвинул стул и скрипучим от неудовольствия голосом сказал:

– Все, больше ждать нельзя. Слетаю-ка я еще раз к отцу Григорию, хоть он и не велел его беспокоить. Ничего другого не остается.

Доркин протер глаза и уныло спросил:

– А мне что – опять сидеть тут за сторожа?

Старец фыркнул.

– Взгляну сперва на карту, – сказал он вместо ответа. – Чем черт не шутит…

Он отправился в кабинет, а Доркин, проводив его безнадежным взглядом, поплелся в кухню попить водички. Рассерженный колдун будто позабыл о том, что на свете существуют и другие напитки, а Баламут, сознавая себя кругом виноватым, не решался ему напомнить.

Но не успел он сделать и нескольких шагов, как из кабинета донесся ликующий вопль. Доркин замер на месте. И тут же последовал вопль совершенно другого содержания, отчего у королевского шута дыбом встали остатки волос. Боясь шелохнуться, он стоял столбом и беспомощно глазел на открытую дверь кабинета.

Там, за дверью, творилось что-то непонятное и устрашающее. Шипенье, свист, грохот… через порог заструился дымок ядовито-зеленого цвета, потянуло крайне неприятным запахом не то тухлых яиц, не то еще чего-то, столь же малоаппетитного. С грохотом и скрежетом босоногий старец выбежал вдруг наружу в облаке зеленого дыма, и на мгновение обалдевшему Баламуту показалось, что это не старец вовсе, а огромная ящерица, вставшая на задние лапы, с оскаленною зубастою пастью. Он весь похолодел и попятился, и тут же наваждение сгинуло. Колдун замахал руками, словно отгоняя дым, воздух и впрямь сразу очистился. Доркин увидел знакомое лицо в обрамлении пышных седых локонов и бороды, вздохнул с облегчением и утер со лба холодный пот.

Колдун просверлил его свирепым взглядом, но по сравнению с явлением зубастой ящерицы это было уже совсем не страшно.

– Все! – трагически возгласил Аркадий Степанович. – Свершилось!

Даже эта информация не заставила Баламута дрогнуть.

– Что свершилось? – спросил он звонким от облегчения голосом и почти радостно.

– Пропал Овечкин!

Баламут вскинул брови.

– Вот это новость так новость…

– Болван, – грубо отреагировал Босоногий колдун. – На этот раз он действительно пропал! Не знаю, где он был до сих пор, зато знаю, где он теперь!

– Так пошли к нему, – легко предложил Доркин, все еще не до конца понимая, о чем говорит колдун.

Тот внимательно посмотрел ему в лицо и, кажется, понял это. Во всяком случае, он с тяжелым вздохом подошел к столу и налил из неизвестно откуда взявшейся там бутылки в неизвестно откуда взявшуюся рюмку нечто золотисто-коричневое, что и поднес Баламуту, буркнув:

– Пей!

Доркин покорно глотнул поднесенное зелье и от неожиданности поперхнулся. Это было еще крепче вина, которое они пили накануне. В Данелойне не знавали напитков такой силы…

Колдун наблюдал за его конвульсиями, не делая никаких попыток помочь.

– Ну, пришел в себя? – спросил он только, когда Баламут наконец откашлялся.

Тот судорожно кивнул. Как будто и вправду все встало на места…

– А теперь слушай, – сурово сказал Аркадий Степанович. – Только что у меня на глазах излучение Тамрота, который, как тебе известно, находится у Овечкина, кануло в… ну, назовем это энергетическим облаком. Облако состоит из абсолютно чужеродной энергии, даже не знаю, откуда такая… словно ее черпали со дна адских колодцев! Я попытался проникнуть следом, но ничего, разумеется, не вышло. Поймали-таки нашего Овечкина. И боюсь я, боюсь, Доркин, что и принцесса находится там же…

Обычно задорная физиономия старца вытянулась и приобрела похоронное выражение. Он глядел в пол, когда услышал спокойный голос Баламута:

– Где это облако?

Аркадий Степанович поднял глаза и с удивлением воззрился на своего гостя.

Менее всего Баламут Доркин походил сейчас на шута. Услышав более или менее конкретную информацию и почуяв возможность действия, он совершенно преобразился. И колдун неожиданно увидел перед собою не своего дурашливого «юного друга», а немолодого уже человека, видавшего виды, познавшего страдания и закаленного ими, и знающего цену словам. Готового умереть без всякой аффектации, чтобы только выполнить порученное ему дело. Глубокие морщины на его лице говорили не столько о возрасте, сколько о многотрудной жизни, взгляд светлых ястребиных глаз был спокоен и тверд. Очень спокоен и очень тверд. Баламут стоял, слегка расставив ноги, держа руку на поясе, на рукояти кинжала, и видно было, что поза эта для него – весьма привычная.

– Где это облако?

– Да… – неопределенно сказал Аркадий Степанович. – Ты, никак, собрался идти туда с этим… оружием?

Доркин чуть помедлил с ответом.

– Возможно, тебе это кажется смешным, колдун. Но – да, я собрался идти туда с этим оружием. Во всяком случае, я умею с ним управляться.

Он подчеркнул слово «умею», и босоногий старец уставился на него с удивлением и негодованием.

– Ты что это…

– Не прими на свой счет, колдун. Просто я не раз уже замечал, что, когда бессильна магия, обыкновенная сталь приходится как нельзя более кстати.

Голос Доркина звучал примирительно, и Аркадий Степанович, фыркнув, сказал:

– Ладно. Только никуда я тебя не пущу. Тем более что местонахождение этого… облака я успел заметить весьма приблизительно. Оно мелькнуло в момент соприкосновения с излучением Тамрота и исчезло. На карте чисто и пусто.

Он еще раз покачал головой.

– Однако в тот райончик мы переселимся немедленно. Петроградская сторона не так уж велика… ночь поработаю – и отыщу его. Недурно бы еще выяснить к тому же, с кем мы имеем дело. Боюсь я, друг мой Доркин, что маг, похитивший вашу принцессу, – вовсе не человек. А если он человек, то он – колдун такой силы, что я, право, и не знаю… людям не выдержать подобного… – он невольно содрогнулся.

– Я не очень понимаю, о чем ты говоришь, почтеннейший, – мягко, но настойчиво перебил его Доркин. – Кто бы он ни был, он держит в плену принцессу… и Тамрот теперь тоже у него, так?

– Боюсь, что так…

– Не бойся, – усмехнулся королевский шут. – Делай свое дело… найди мне это место, чем бы оно ни было. Остальное я беру на себя.

– Ты спятил, – сердито сказал старец. – Тебя сотрут в порошок – ты и пикнуть не успеешь! Я и то могу стереть тебя в порошок, не сходя с места, и я это сделаю, если ты не угомонишься, хоть оно и претит моей миролюбивой натуре. Ты будешь делать только то, что я тебе скажу. Понял?!

Доркин было строптиво вздернул подбородок, но тут же и передумал.

– Понял, – кротко ответил он.

Так кротко, что Аркадий Степанович снова рассердился и нахмурился. Но возразить было нечего.

– Тогда собираемся, – буркнул он и налил себе тоже стопочку адского зелья.

До границы с Дамором оставалась еще половина пути, когда провидец Гиб Гэлах с хриплым стоном припал вдруг головою к гриве своего коня. Подъехав поближе, Де Вайле увидела, что старик находится в полуобморочном состоянии. Она покачала головой. Король Фенвик не рассчитал сил своего посланца… куда ему в столь преклонном возрасте скакать без сна и отдыха!

Она спешилась и, взяв обоих коней под уздцы, повела их к ближайшему постоялому двору. Хорошо еще, что это случилось не в чистом поле, а при въезде в селение. Выбежавший навстречу слуга помог ей снять старика с седла. В дом его пришлось нести на руках.

Де Вайле вдруг перестала торопиться. Гиб Гэлаха усадили в кресло напротив очага, и пока жена хозяина суетилась вокруг больного, смачивая уксусом виски и прочими домашними средствами приводя его в чувство, колдунья заказала обед и, расстегнув плащ, присела рядом, задумчиво наблюдая за стариком. Тот открыл наконец мутные глаза и, встретившись взглядом с Де Вайле, бессильно опустил веки.

Слова им были не нужны. Проворный кухонный мальчишка принес заказанные блюда и кувшин с подогретым вином. Де Вайле села поближе к старику, заботливо поднесла стакан к его губам. Гиб Гэлах сделал несколько глотков, и глаза его прояснились.

– Больше я тебе не спутник, – хрипло сказал он, отстраняя стакан. – Если ты станешь ждать, пока я оправлюсь, потеряешь много времени.

Она кивнула.

– Я знаю, ты умеешь больше, чем показываешь нам, – продолжал Гиб Гэлах. – Что ж, теперь руки у тебя развязаны. Оставь меня и поторопись.

Она приподняла бровь, и он поспешно отвел глаза. В лицо Де Вайле никто не мог смотреть подолгу.

– Что ты еще знаешь, провидец? – с едва различимой насмешкой в голосе спросила она.

– Не много, – сказал старик. – И это беспокоит меня. Поспеши, Де Вайле.

Она снова кивнула.

– Мои возможности и впрямь велики. Не беспокойся, я сегодня же перейду границу. И если повезет, нынче вечером я уже буду говорить с Баламутом. Все хорошо. Отдыхай.

Де Вайле придвинула к себе тарелку и рассеянно принялась за еду. Мысли ее витали где-то далеко. Гиб Гэлах же вовсе ни к чему не притронулся. Он осторожно откинулся на спинку кресла и снова закрыл глаза.

– Боюсь, мы не встретимся больше с тобою, – вдруг сказал он. – Зрение мое слабеет… не могу различить… но кого-то из нас скоро не будет в живых. Поэтому простимся, Де Вайле.

Она перестала жевать.

– Что ты видишь?

– Я вижу кровь между нами… искупительную кровь. Может статься, я не выйду уже за порог этого дома. Пора подумать о священнике. Если есть на твоей совести какой-то грех, подумай и ты об этом, Де Вайле.

– Хорошо, – сказала она, усмехнувшись. – Я подумаю. Но что такого ты мог сотворить, Гиб Гэлах, чтобы для искупления этого греха кому-то понадобилось выпускать кровь из твоего старого тела?

– Что ты знаешь обо мне? – Он открыл глаза и глянул на нее остро и проницательно, как глядел в дни своей молодости, когда еще не был провидцем, не смотрел в будущее и не имел такого вида, будто спит на ходу. – Я ведь тоже человек, такой же человек из плоти и крови, как и ты, женщина. И я любил и ненавидел, и убивал врагов. Кто знает, чья кровь вопиет сейчас к небу, требуя расплаты?

Она ничего не ответила и в свою очередь отвела взгляд.

– Хорошо, – сказала она через некоторое время. – Простимся, как положено.

Михаила Анатольевича настигла любовь, но он был весьма далек от понимания этого.

Никогда в жизни не думавший о любви, ничего не знал Овечкин ни о формах ее, ни о мгновениях ее зарождения, ни о становлении и смерти, ни о силе воздействия ее на душу человека, ни о сопутствующих ей восторгах и муках. И теория, и практика любви равно были для него terra incognita, и можно смело сказать, что прожив в сем блаженном неведении тридцать пять лет своей жизни, никогда бы не догадался Овечкин о том, что с ним теперь произошло, если бы только кому-нибудь не вздумалось открыть ему глаза. А такого человека поблизости не нашлось.

И потому, постояв в оцепенении перед открытым окном в своем новом жилище и возвратившись через какое-то время к реальности, оставался Михаил Анатольевич все в том же блаженном неведении относительно своего состояния. Одно только он знал совершенно твердо – Басуржицкий заблуждается. Его жена абсолютно здорова. Разумеется, он не мог бы сказать, на чем основывается такая его уверенность, и вряд ли рискнул бы отстаивать свое мнение перед специалистом. Но всею душою он был отныне на стороне Елены Басуржицкой и, едва придя в себя, сразу задумался, каким образом помочь девушке снять с себя клеймо сумасшествия.

Правда, он слишком мало еще знал о ней. Михаил Анатольевич скорбно покачал головой, отошел от окна и присел на кровать. Ему только предстояло познакомиться с ней поближе, услышать ее историю – а в наличии очередной удивительной истории он почему-то нисколько не сомневался – и тогда уже начинать ломать голову над выходом из положения.

А положение оказалось гораздо серьезнее, чем представлялось Овечкину, и убедился он в этом всего через несколько минут.

Когда дурман в голове окончательно рассеялся и Михаил Анатольевич снова начал мыслить трезво и ясно, все решив для себя относительно душевного здоровья Елены Басуржицкой, вспомнил он и о Никсе Маколее. И ужасно забеспокоился. Что же он тут сидит… надо позвонить хотя бы, узнать у бабы Веры, не возвратился ли король, а если возвратился, то как там у него с Хорасом? И вообще, может, сегодня ночевать тут не обязательно, и можно съездить повидаться с Никсой, заодно и поговорить…

Михаил Анатольевич решительно поднялся с кровати и направился к выходу, не предвидя никаких препятствий невинному своему желанию встретиться с другом.

Однако первое же препятствие явилось ему в виде запертой на три замка двери, ведущей из половины Елены в остальную часть квартиры. Это смутило Овечкина, но ненадолго. Он увидал кнопочку звонка на дверном косяке и, справедливо рассудив, что она предназначена для вызова кого-нибудь с той стороны, без колебаний нажал на нее.

Результата не было так долго, что даже безропотный Михаил Анатольевич потерял терпение. Он позвонил еще раз. И еще. Наконец по ту сторону двери зазвенели ключами, защелкали замками, и препятствие было устранено. Но не совсем.

Овечкин ожидал увидеть Басуржицкого, однако перед ним предстал темноволосый подросток-секретарь. И подросток этот стоял на пути, загораживая проход, и молча, без всякого выражения на лице, смотрел на Михаила Анатольевича, словно ожидая чего-то.

Михаил Анатольевич тоже подождал немного, сам не зная чего. Потом сказал:

– Мне нужно к Даниилу Федоровичу.

– Зачем? – спросил подросток, не дрогнув ни единым мускулом гладкого своего лица.

– Как, то есть, зачем? – растерялся Овечкин. – Мне нужно позвонить… да и сказать кое-что Даниилу Федоровичу!

– О чем?

– О том, что мне нужно съездить домой! Я не понимаю тебя, мальчик…

– Подождите, – сказал тот. И дверь перед носом Михаила Анатольевича вновь захлопнулась.

От удивления он даже разинул рот. Что это какие строгие тут порядки? К чему?

На этот раз ждать пришлось недолго. Михаил Анатольевич еще не успел справиться с неприятным чувством, как мальчик, явившись, жестом пригласил его выйти. И пройдя за ним по пятам через всю эту огромную квартиру, очутился наконец Овечкин в кабинете Басуржицкого, сидевшего за письменным столом с озабоченным видом. Но заботили его как будто вовсе не нужды Михаила Анатольевича.

– Что случилось? – спросил он довольно рассеянно и нетерпеливо, едва глянув в сторону своего нового служащего.

– Ничего… ничего не случилось. Мне нужно съездить домой, Даниил Федорович, – сбивчиво начал Овечкин, снова начиная робеть при виде импозантной фигуры Басуржицкого. – И телефон…

Даниил Федорович поморщился.

– Позвольте, Михаил Анатольевич, я же вас предупреждал. Контакты с внешним миром мне крайне нежелательны.

Овечкин захлопал глазами.

– Как… но я не…

– Вас предупредили. Вы дали согласие остаться в этом доме. Вы уже приступили к работе. Так чего же вы хотите? Вам что-нибудь нужно? Составьте список, отдайте секретарю, и завтра у вас будет все необходимое.

– Я… мне нужно, конечно… но я бы хотел поговорить с другом, вы же знаете!.. вы сами отправили его к этому вашему знакомому…

Басуржицкий сморщился еще сильней.

– Хорошо. Вот телефон. Звоните.

Овечкин посмотрел на аппарат, потом снова перевел взгляд на хозяина.

– Простите, – пролепетал он, совершенно сбившись с мысли. – А о чем вы меня предупредили? Я как-то запамятовал…

Басуржицкий вздохнул, нетерпеливо постучал пальцами по столу.

– Вы будете жить здесь, общаться с Еленой, еженедельно получать приличную зарплату – при одном условии: все ваши контакты с внешним миром на время работы прекращаются. С сегодняшнего дня и до дня вашего увольнения вы не будете выходить из этой квартиры. Звонки тоже нежелательны. Я не хочу, чтобы болезнь моей жены обсуждалась с кем бы то ни было за пределами моего дома. Сейчас вы, конечно, можете позвонить своему другу. Но скажете ему только, что нашли работу и в ближайшее время с ним не увидитесь. Все понятно?

Оглушенный Михаил Анатольевич кивнул. Он стоял, тупо глядя на телефонный аппарат, который пододвинул к нему Даниил Федорович, и никак не мог осознать услышанное. Когда это его предупредили?! Нет… такие условия его совсем не устраивают. Как он мог дать согласие? Он уже открыл было рот, чтобы сказать об этом. Увольнение – так увольнение. Но вдруг… образ Елены мелькнул у него перед глазами, и Овечкин замер с открытым ртом.

Если он уволится, он больше никогда не увидит Елену. Если он уволится, его место займет другой человек, который, вполне вероятно, будет считать эту девушку сумасшедшей.

– Так вы будете звонить или нет? – раздраженно спросил Басуржицкий. – Вы отвлекаете меня от дел, знаете ли!

– Да, – сказал Михаил Анатольевич, неожиданно для себя самого обретая твердость.

В конце концов, Никса Маколей – взрослый человек, который в состоянии сам о себе позаботиться. И кому нужна свобода Овечкина! Никто не ждет его за стенами этого дома, никто не станет беспокоиться о нем. А уволиться никогда не поздно.

Занятый своими мыслями, он почти машинально набрал номер телефона Никсы и застыл в ожидании. Номер не отвечал. Михаил Анатольевич нажал на рычажок и так же машинально набрал его снова.

Долгие гудки звучали совершенно безнадежно. А Басуржицкий смотрел на него исподлобья и, видимо, дождаться не мог, когда Овечкин уйдет наконец из кабинета.

– Извините, – спохватившись, сказал Михаил Анатольевич. – Никого нет. Но я очень тревожусь… Даниил Федорович, вы не могли бы позвонить вашему знакомому, к которому отвели Никсу?

Тот на мгновение вытаращился на него.

– Нет, – сказал сухо и отвел взгляд. – Не сейчас. Я занят.

– Может быть, тогда завтра?

– Завтра, завтра… Спокойной ночи.

И Басуржицкий демонстративно уткнулся в бумаги, разложенные перед ним на столе. А Овечкин был препровожден юным секретарем обратно в свою тюрьму.

Услышав слово «айр», Баламут Доркин невольно вздрогнул. В памяти его мгновенно восстановились последние события, включая удар по голове, нанесенный невидимой рукой в пустом подъезде. Столь же быстро сообразил он следом, что действительно почти добрался до цели, ибо где еще он мог находиться в данный момент, как не у таинственного похитителя принцессы Май, того неизвестного мага, что возглавлял шайку даморов. Кому другому может принадлежать этот мерзкий голосочек?!

Подумав, что притворяться мертвым не имеет более никакого смысла, он решил открыть глаза и посмотреть наконец в лицо негодяю.

Однако это оказалось не таким простым делом. Веки его словно налились свинцом, и пока Баламут совершал героическое усилие, пытаясь их разлепить, другой голос, механически-безжизненный, произнес где-то над его головою:

– Оставить его здесь?

– Разве хозяин не дал тебе указаний? – недобро промурлыкал первый голос.

«Хозяин»? Баламут приостановил свои усилия и попытался хоть что-нибудь разглядеть сквозь смеженные ресницы. Самого мага, значит, здесь нет?

Кто-то стоял над его несчастным телом, болевшим так, словно королевского шута проволокли за ноги по всем лестницам с первого на шестой этаж заколдованного дома, и этот кто-то переступил с ноги на ногу и бесстрастно сказал:

– Хозяин велел принести его сюда и спросить, знаком ли он тебе. Других указаний не было.

– Ну так оставь его и сходи за ними. Да поживей! Не желаю глядеть на твою дохлую рожу!

Неясный силуэт исчез из поля зрения Доркина, и наступила тишина. Отчего-то он испытал облегчение и вновь смежил ресницы, предавшись покою. Но недолго длился покой. Бархатный голос замурлыкал вдруг песенку о соловье, нарочито гнусаво, затем засвистел, а потом издал несколько скрежещущих звуков, столь резких, что они отозвались нестерпимой болью в голове Баламута, и тот невольно застонал. Невидимка сразу перестал скрежетать и ехидно сказал:

– Так я и знал, что ты притворяешься. Это тебе не поможет. Вставай, шут, позвени бубенчиками!

Баламут скрипнул зубами.

– Я встану, – выговорил он, с трудом разжав челюсти и еле двигая языком. – Встану, ради удовольствия свернуть тебе шею…

Руки у него оказались не связанными, ноги тоже, и Доркин, благодаря за это судьбу, кое-как перевел непослушное, ноющее каждым мускулом тело в сидячее положение. И разлепил наконец глаза.

Но никого не увидел. Обведя взглядом небольшое квадратное помещение с кирпичными стенами, кирпичным сводом и каменным полом, с узкими бойницами и довольно неуместной в темнице птичьей клеткой в углу под потолком, он убедился, что оно совершенно пусто, и удивленно поднял брови.

– Показалось, что ли?

Птичья клетка вдруг разразилась таким неприятным и резким смехом, что голова Баламута вновь отозвалась болью. Он поморщился и вперил в клетку пристальный взгляд.

Кто-то там сидел. Частые прутья мешали разглядеть как следует ее обитателя, но вроде бы это была птица. Во всяком случае, именно птичья голова приникла к просвету между прутьями и, раскрывши клюв, язвительно произнесла:

– Дурак – он и есть дурак. Где твой дурацкий колпак? Не забудь надеть его перед тем, как попытаешься свернуть мне шею!

Баламут сориентировался быстро.

– А, попугай, – пренебрежительно сказал он. – Я-то подумал…

– Сам ты попугай! – вскинулась птица, и к великому своему изумлению, Доркин разглядел две крошечные ручки, крепко обхватившие прутья.

От любопытства он даже позабыл о своем болезненном состоянии и довольно резво вскочил на ноги, отчего чуть не упал. Тело практически не гнулось, а уж ныло… Кряхтя и прихрамывая, он подошел к клетке. Обитатель ее слегка отпрянул, но продолжал держаться ручками за прутья, и Баламут увидел его во весь рост.

У него было крохотное человечье тельце с ручками и ножками, увенчанное птичьей головкой и сплошь покрытое мелкими золотистыми перьями. Пара пестрых крыльев была сложена за спиной. Круглые желтые глаза не мигая уставились на Доркина с нескрываемым вызовом.

– Кто ты? – напрочь позабыв об учтивости, восхищенно спросил Баламут.

Косточки тонких пальчиков, сжимавших металл, тут же побелели от напряжения.

– Не твое дело, – отрезало удивительное существо и лязгнуло клювом.

– Чудо какое, – продолжал Баламут, в упоении таращась на него. – Не странно, что тебя держат в клетке. Животное с таким милым нравом, должно быть, опасно выпускать на волю.

Судя по ярости, вспыхнувшей в желтых глазах, существо это, будь оно сейчас на воле, с удовольствием оставило бы без глаз Баламута. Оно прошипело сквозь сжатый клюв голосом, утратившим всякую бархатность:

– Ты тоже в клетке, человек, не забывай об этом! Послушаю я, как ты запоешь лет через двадцать, если, конечно, тебя не прикончат за ненадобностью!

– Вот именно, – сказал Доркин и утратил всякий интерес к чудному созданию.

Он неторопливо отошел от клетки и принялся внимательно разглядывать место заточения, переходя от бойницы к бойнице и массируя на ходу мышцы рук. Они болели уже не как после избиения, а как после сильного перенапряжения.

За первой бойницей, далеко внизу, взору его предстал осенний лес, в золоте и багрянце, слегка почерневший от дождей. Он тянулся во все стороны до самого горизонта. Небо было укрыто иссиня-черными тучами, и в незастекленное оконце веяло холодом и сыростью. Баламут смерил взглядом ширину бойницы и вздохнул. Увы, в нее не протиснулся бы и трехлетний ребенок.

Он повернулся и направился к другой стене, делая вид, что не замечает ненавидящего взгляда, которым провожал его обитатель клетки. Когда же шут с разочарованным видом отошел от второй бойницы, за которой увидел тот же самый пейзаж, человечек-птица презрительно фыркнул.

– Не сбежишь, – промурлыкал он вслед Доркину, не скрывая злорадства. – Никуда не денешься, дурак. И стражу обольстить тебе не удастся, как ты, возможно, надеешься. На здешних молодцов не действуют остроты, над которыми смеются короли.

– Мне и самому давно уже не до смеха, – равнодушно заметил Баламут. – А ты, похоже, немало обо мне знаешь.

Он приник к следующей бойнице.

– Я знаю все! – гордо заявила невыносимая тварь.

– И поэтому ты здесь?

Баламут пытался просунуть хотя бы голову в узкую щель, ибо за ней можно было разглядеть кое-что поинтересней – кусочек крыши, над которой возвышалась башня, – но голова и та не пролезала. Должно быть, поэтому вопрос его прозвучал совсем уж безразлично.

– Да, будь ты проклят! – раздражившись, крикнул человечек-птица. – Поэтому я здесь!

– Что ж, это, должно быть, весьма захватывающая история.

Доркин стряхнул пыль с ушей и направился к последней бойнице, даже не глянув в сторону клетки. Рядом с нею находилась дверь, окованная железом, и судя по виду из окошка, вела она непосредственно на крышу. Некоторое время Доркин обозревал этот вид – просторная крыша, с четырьмя башнями по углам, покрытая черепицей. Больше ничего. Затем он без всякой надежды потрогал дверь, вздохнул и отвернулся.

– Ни табуреточки, ни хотя бы горсточки соломы, – горестно сказал он, пристраиваясь на полу у стены. – Добрый у тебя хозяин. Щедрый и гостеприимный.

Ответом ему послужило холодное молчание.

– И кормит он своих постояльцев, похоже, желчью и ядом, – продолжал Баламут, поудобнее вытягивая ноги. – Но ты выжил, как я погляжу, на таком рационе. Может, и я выживу.

– Недолго тебе осталось жить, – злорадно сообщили из клетки. – Полагаю, денька три, не больше.

– Что ж, значит, мне повезло. В иных случаях лучше быть убитым за ненадобностью. Тебе-то, как погляжу, не пошло на пользу твое всезнайство. Или, может, я не прав, и ты всем доволен? Ты состоишь в шпионах у своего хозяина или просто служишь ему источником знаний?

– Я в плену, как и ты, – оскорбленно напомнил пернатый человечек и скрестил ручки на груди.

– Да? И как же ты попал к нему в плен?

Ответом было весьма ядовитое:

– А ты?

– По глупости, – после некоторого размышления ответил Баламут. – И от чрезмерной самонадеянности.

Человечек-птица смерил его недоверчивым взглядом.

– И ты так легко признаешься в этом?

– А что же еще остается делать? – Баламут усмехнулся. – Ужели врать, что причиной моего пленения послужила моя необыкновенная осмотрительность? То-то было бы странно! Нет, и на старуху бывает проруха…

– А коварство врага? – сердито осведомился его собеседник. – А сети, сплетенные с применением соблазна?..

– Конечно! – с готовностью подхватил Баламут. – Это само собой! И все же самый мудрый из мудрых и самый осторожный из осторожных может однажды зазеваться, и ничего постыдного в этом нет.

Человечек-птица немного помолчал.

– Ты и вправду так считаешь?

– Ну… себя я, конечно, не могу назвать мудрейшим из мудрых, – признал Баламут. – Но я знавал таковых. И своими глазами видел, как достойнейшие мужи клевали на приманку, потому что враг сумел воспользоваться их слабостью.

Он не стал говорить своему озлобленному товарищу по несчастью, кто именно готовил эти приманки и кто клевал на них, и с любопытством ждал ответа. Удивительный человечек интересовал его в данный момент гораздо больше, чем все, что находилось за пределами башни, ибо выбраться отсюда он покуда не видел возможности. И чутье говорило ему, что единственный, на кого можно возложить хоть какие-то надежды, и есть этот сварливый крылатый малютка. Разговоры с ним, однако, требовали определенного искусства. Все знает, ишь ты! Похоже, одного только не знал – что попадет в клетку. «На его месте, пожалуй, я бы тоже взбесился», – подумал Доркин, бросив на чудесное существо короткий взгляд искоса.

Сварливый малютка задумался надолго.

– Трудно поверить, что тот, кто все знает, способен с открытыми глазами войти в ловушку, – неохотно сказал он наконец. – Но так случилось… должно быть, ты прав, дурак.

Баламут поморщился. Обращение «дурак» ему совсем не нравилось. Однако препираться из-за этого не хотелось, особенно когда только-только забрезжила надежда на взаимопонимание.

– Все знать – никому не под силу, – задумчиво сказал он. – Означает ли твое утверждение, что ты знаешь прошлое и будущее и можешь проникать в мысли других и видеть события, разворачивающиеся вдали от тебя?

– И это, и еще многое другое, – серьезно отвечал крылатый человечек. – Я из племени чатури, вещих птиц. В нашем мире хотя бы увидеть одного из нас – и то почитается великим счастьем. А уж чести говорить с нами удостаиваются лишь избранные, те, на кого указывают боги. Да и им мы не открываем всего, что знаем, ибо мы происходим от райских птиц, и приказывать нам не может никто!

Доркин обдумал слышанное и сказал почтительно:

– Прости меня за дерзость, вещий чатури. Я не знал… в нашем мире о вас и не слыхивали.

В желтых глазах засветилась подозрительность, но на этот раз чатури сдержался.

– Ладно, прощаю.

– Расскажи мне о том, кто держит нас в плену. Мое невежество простирается так далеко, что я даже этого не знаю.

Баламут высказал свою просьбу так смиренно, как только мог. Но номер не удался. Крылатый человечек фыркнул и ядовито ответил:

– Мои знания стоят дорого, шут.

На сей раз сдержаться пришлось Баламуту. Он призвал на помощь все свое самообладание и мирно поинтересовался:

– Чего же ты хочешь в качестве платы за ответ на такой простой вопрос?

– Я хочу только одного – свободы, – с неожиданной яростью сказал чатури, вцепляясь ручками в прутья клетки. – Но не в твоей власти, человек, дать мне ее.

– Давно ты в плену?

– Давно. Тебя еще не было на свете, когда он ухитрился поймать меня. И с тех пор, все эти долгие годы, он дразнит меня обещаниями отпустить на свободу после того, как я отвечу еще на один, всегда еще на один вопрос… и вырвав из меня ответ, смеется надо мною.

Чатури разжал ручки и отвернулся. Два крыла дивной расцветки – алой, белой, черной, золотой, синей, серебряной – взметнулись и укрыли его с головою. И столько человеческого отчаяния было в этом жесте, что сердце Баламута дрогнуло.

– Прости меня, – сказал он, на сей раз вполне искренне. – Если бы я мог, я подарил бы тебе свободу прямо сейчас.

С этими словами он поднялся на ноги и, приблизившись к клетке, принялся разглядывать ее. Дверцы там не было никакой. А прутья, когда он попытался коснуться их, отбросили его руку, как внезапно распрямившаяся пружина.

– Клетка зачарована, – не поворачиваясь, глухо сказал чатури. – Оставь.

Баламут машинально потянулся за кинжалом и обнаружил его на месте, за голенищем сапога. Это на секундочку отвлекло его.

– Что за тупица стражник! Не обыскать, оставить кинжал… Однако посмотрим, может быть, все-таки существует способ снять эти чары, – пробормотал он себе под нос, обнажая лезвие и любовно поглаживая его.

– О, да! – саркастически воскликнул чатури, опуская крылья и поворачиваясь к Доркину. – Этот способ очень прост, человек. Кровь… когда она брызнет из твоего сердца на прутья, металл растворится, и я обрету свободу. Ты готов пожертвовать жизнью ради меня?

Доркин невольно отшатнулся. Птичьи глаза засветились мрачным удовлетворением.

– Отойди от греха, – горько и насмешливо сказал чатури. – Вдруг эти чары таковы, что кинжал твой оживет и сам…

Баламут поспешно отступил от клетки.

– Кстати, должен тебе заметить, – тут же ехидно добавил чатури, – что стражник не тупица. Оружие твое бесполезно, ибо ты никого здесь не сможешь убить им, кроме себя самого.

– Это еще почему?

– А потому, – охотно объяснила ядовитая тварь, – что стражники здесь – не живые существа из плоти и крови. Они – порождения нематериальной энергии и неуязвимы для материального оружия.

– Святой Паприк! – воскликнул Баламут. – Что за чертовщина! Какая энергия? Ты можешь говорить понятней?

– Не могу, – с удовольствием сказал чатури. – Будь рад и этому.

Баламут несколько секунд смотрел на него в упор, испытывая нестерпимое желание свернуть-таки ему шею, потом кое-как взял себя в руки.

– Благодарю. Если все остальные твои знания столь же неприятны, то у меня, пожалуй, больше не будет к тебе вопросов.

Он резко отвернулся, отошел от клетки и вновь уселся на пол. И чтобы успокоиться, принялся полировать лезвие кинжала подолом рубахи.

Чатури некоторое время наблюдал за ним молча. Потом принялся насвистывать на разные голоса, довольно мелодично и приятно, но Доркин упорно не обращал на него внимания. Вдоволь наполировавшись, он полюбовался своей работой, затем спрятал кинжал и со вздохом растянулся во весь рост на полу. И как только он закрыл глаза, демонстрируя желание заснуть, проклятая вещая птица заговорила.

– Ты, кажется, хотел знать, у кого мы в плену? Что ж, покуда он забыл о тебе и к нам не торопится стража с дальнейшими указаниями, я, пожалуй, кое-что тебе расскажу. Не слишком много, поскольку ты не отмечен богами, зато бесплатно…

– Ну да, – с некоторой растерянностью произнес Овечкин. – Я так и думал… то есть…

Только сейчас он понял, что действительно так и думал все это время. Он понял, кого ему напоминала Елена Басуржицкая – своим достоинством, манерой держать себя, аристократизмом, ощущавшимся в каждом ее жесте и слове. Разумеется, Никсу Маколея! Бессознательная привычка к власти делала их обоих такими одинаково спокойными, непринужденными в любой обстановке и безупречно владеющими собой. И поняв это, в тот же миг сообразил Михаил Анатольевич, что он должен делать. Он посмотрел на обеих женщин, не без волнения ожидавших его реакции, и улыбнулся.

– Я знал это, принцесса, – сказал он. – И если мне удастся выбраться отсюда, мы обойдемся без милиции. Расскажите мне все. Как вы попали к этому негодяю?

– Меня усыпили каким-то снадобьем, – сказала Маэлиналь. – По-видимому, у меня было предчувствие… как было оно и у Баламута Доркина, любимого советника моего отца. За день до случившегося он приказал удвоить стражу у моих покоев, хотя ничто не предвещало несчастья. До свадьбы оставалось два месяца, все готовились к празднеству… я весь день примеряла наряды… но когда я собиралась уже лечь спать, мне вдруг захотелось взглянуть на свой талисман. Меня как-то необычно клонило в сон, пламя свечей казалось тусклым, а может, я почувствовала грусть при мысли, что скоро расстанусь с отчим домом, но я подумала, что Тамрот успокоит меня. Я вынула талисман из шкатулки, и в тот же миг рука моя ослабела, шкатулка упала на пол, и я едва успела зажать Тамрот в кулаке, как потеряла сознание. Больше я ничего не помню и не знаю. Очнулась уже здесь, в этом доме. Басуржицкий сказал мне, что я больна и лишь воображаю себя принцессой… в доказательство он провез меня на машине – так называется этот экипаж? – по вашему городу. Конечно, я была испугана… никогда прежде мне не приходилось бывать в других мирах. Но я поняла, в чем дело, – ведь при мне был Тамрот, когда меня похищали, Тамрот, который и помог похитителям уйти из Данелойна на Землю! Очнувшись, я, конечно, не нашла при себе талисмана. Басуржицкий заявил, что не знает о нем ничего, что это моя болезненная фантазия. Он стал поить меня какими-то лекарствами, от которых мутилось в голове, утверждал, что я его жена… возможно, он и вправду свел бы меня с ума. Но на мое счастье, сиделка, которую он нанял, Фируза, – она нежно прикоснулась к руке девушки, – поверила мне и встала на мою сторону. Она выбрасывала лекарства Басуржицкого и давала мне другие. Она же объяснила, насколько безнадежно мое положение. Но я спокойна – я уверена, что меня ищут. Из-за моего похищения в Данелойне может начаться война, и, конечно, отец мой не станет сидеть сложа руки. Рано или поздно меня найдут.

Она доверчиво поглядела на Овечкина.

– Но я рада, Михаил Анатольевич, что и вы поверили мне. И благодарю вас за желание помочь, хотя, право же, это бесполезно.

У Михаила Анатольевича непривычно сжалось сердце. Бедный ребенок… может быть, она и права, может быть, ее действительно ищут. Но найдут ли? Он обменялся быстрым взглядом с Фирузой и заметил тревогу в глазах сиделки, из чего сделал вывод, что та вполне разделяет его сомнения.

– Значит, вы ничего не знаете, – задумчиво сказал он. – Ни того, кто именно вас похитил, ни того, зачем вы нужны Басуржицкому. Он ли главный распорядитель в этом темном деле или просто исполняет чью-то волю? Для чего вас похитили? И сколько времени продлится ваше пребывание здесь? Видите, сколько вопросов!

Глаза принцессы потемнели.

– Да. Я спрашивала себя об этом. Мне кажется, что единственной причиной похищения может быть чье-то желание расстроить мою свадьбу с принцем Ковином и тем самым развязать новую войну между айрами и даморами. А в таком случае мне не причинят вреда. Меня продержат здесь ровно столько, сколько нужно… пока не начнется война. И Басуржицкий, скорей всего, только исполнитель.

– Однако он уже пытался причинить вам вред. Свести с ума…

– Да…

– Поэтому мы должны что-то предпринять.

Михаил Анатольевич поднялся со скамеечки возле фонтана, где они сидели втроем, и прошелся туда-сюда по дорожке.

– Я все-таки приложу все усилия, чтобы выйти отсюда, – сказал он, поворачиваясь к Маэлиналь. – Конечно, в милицию я не пойду… я пойду к своему другу. Если с ним все в порядке – вы будете спасены, принцесса. Он не только вытащит вас от Басуржицкого, он поможет вам даже вернуться в Данелойн.

– Как?..

– У него есть талисман, подобный вашему. Никса Маколей и сам – не из этого мира и попал сюда благодаря… забыл, как его талисман называется. Отражатель, кажется, и еще как-то. Так что самое главное – выйти отсюда. Очень я сомневаюсь, что Басуржицкий позволит мне просто взять и уволиться…

– А зачем он вообще вас нанял? – неожиданно спросила Фируза.

До этого она сидела молча, и временами Овечкин вовсе забывал о ее присутствии. Пока он глядел на принцессу Май, все казалось ему возможным. Трудным, но возможным. И побег отсюда, и освобождение царственной пленницы, и возвращение ее домой… Но вопрос, который задала Фируза, разом вернул Михаила Анатольевича к реальности. Он вспомнил все, о чем думал накануне ночью, свою детективную версию и вопрос, который так и остался без ответа. Именно этот вопрос.

– Не знаю, – сказал он растерянно. – Все это очень странно…

Девушки смотрели на него и ждали объяснения. Но он ничего не мог им сказать. Что за важная персона такая этот Овечкин, если Басуржицкий затевает целую интригу, дабы нанять его на работу? Может, конечно, это его обычная манера…

– А как наняли вас, Фируза? – спросил он.

– Я увидела объявление в газете. Позвонила, встретилась с Даниилом Федоровичем, он задал мне обычные вопросы – образование, опыт работы и тому подобное. Сказал, что я подхожу. Вот и все. Назавтра мне было объявлено, что я не имею права выходить из дома, пока не уволюсь.

– Вас это удивило?

– Еще бы!

– Вы не пытались уволиться сразу?

– Нет… Честно признаться, мне очень нужны были деньги. Басуржицкий сулил много. Я подумала, что условия бывают всякие, в том числе и странные, и согласилась, тем более, что он сказал – это ненадолго. Месяца на три… Ну, а потом мы подружились с Май.

Михаил Анатольевич задумался. Что ж, девушку наняли вполне обычным путем. Значит, с ним и вправду что-то не то… но стоит ли говорить об этом? Женщины и без того испуганы. И совершенно беспомощны. Пока не появился Овечкин – какой-никакой, но все-таки мужчина, – они и вовсе ничего не могли сделать. Он хоть знает, к кому обратиться, если… Вот именно – если! Сердце у него снова сжалось, но он постарался улыбнуться.

– Не знаю, зачем я понадобился Басуржицкому. Может, он решил, что вы заскучали?! Но как бы там ни было, я думаю, это скоро разъяснится. Пока же – давайте подумаем. Если меня не уволят, каким образом можно сбежать отсюда?

Ни до чего они не додумались. К вечеру у Михаила Анатольевича разболелась голова, и он почти рад был уединиться у себя в комнате в ожидании ужина. Ему чертовски не хотелось выглядеть перед женщинами таким же беспомощным, как они сами. Но выхода и вправду не было. Все трое не могли выйти за пределы своей половины квартиры никуда, кроме как в оранжерею. Путь из окон на крышу был заказан – отсутствовал карниз, по которому можно было бы добраться до водосточной трубы, например, да и водосточных труб на стене не наблюдалось. Чему в глубине души Овечкин был даже рад, ибо при одной только мысли о подобном подвиге у него кружилась голова и подгибались коленки. Так что выйти из квартиры можно было лишь одним способом – через входную дверь. А стало быть, нужно добиваться разговора с Басуржицким, хотя бы для того, чтобы оказаться поблизости от этой двери. А там – что Бог даст.

Овечкин не сомневался, что разговор об увольнении выйдет очень коротким. Басуржицкий скажет «нет» и отправит его восвояси. Подраться с ним Михаил Анатольевич был бы очень не прочь, да вот беда – он никогда в жизни не дрался. В исходе боя тоже можно было не сомневаться.

Голова болела, и был Михаил Анатольевич весьма противен себе самому. Он решил плеснуть в лицо холодной водички, отправился в ванную, и там его осенило. В зеркале он разглядел начавшую пробиваться на щеках белесую щетину, всполошился, что проходил целый день небритым, и тут только вспомнил, что Басуржицкий говорил о списке необходимых вещей, который нужно было передать секретарю. Бритва, например, ну и там еще… Овечкин застыл перед зеркалом, сообразив вдруг открывающиеся возможности. Во-первых, бумага и карандаш – можно накидать из окна записок с просьбой позвонить Никсе Маколею и с изложением вкратце бедственного своего положения. Во-вторых, если секретарь, к примеру, отведет его к Даниилу Федоровичу составлять список – а на это можно и напроситься под предлогом еще одного телефонного звонка, – то он окажется в кабинете, в непосредственной близости от вожделенного выхода. И вдруг подвернется случай… если быть очень смирным… если быть очень покорным Овечкиным…

Это была мысль! Это было хоть что-то. И когда хладнокровный юный секретарь появился в дверях со своим вечным подносом, Михаил Анатольевич, робея и заикаясь, напомнил ему о списке.

– Здесь нет ни бумаги, ни ручки, – сказал он, с трепетом ожидая ответа.

Секретарь кивнул и удалился. Вернувшись же забрать поднос, он бесстрастно сообщил Овечкину, что списком можно будет заняться завтра с утра.

И Михаил Анатольевич провел еще одну почти бессонную ночь, холодея при мысли о третьей, неучтенной возможности – секретарь придет сюда, сядет рядом и будет ждать. А потом унесет список. И начинай думать заново!

Едва он глянул на это помещение, как шарахнулся обратно к дверям и, ничего не соображая, с белым от ужаса лицом, принялся ломиться в них, но это было совершенно бесполезно. Через некоторое время он осел на пол, закрывая лицо руками и боясь даже нечаянно снова увидеть то, что здесь находилось. Сердце его колотилось так, словно пыталось вырваться из грудной клетки своего хозяина, как сам Овечкин только что – из вивария.

Ничего более страшного он в жизни своей не видел. Никаких зверей, как следовало ожидать от вивария, тут не было и в помине. Тут стояло несколько столов, на которых лежали люди – Михаил Анатольевич боялся даже про себя произнести слово «трупы», – кое-как прикрытые простынями. А вдоль стен стояли тоже люди, и это было страшнее всего. Они стояли, как живые, и глаза у них блестели, но были они неживыми, как восковые фигуры. Однако восковыми фигурами они не были…

Михаил Анатольевич чувствовал себя на грани помешательства. На сей раз – настоящего. Это было чересчур. Он хотел бы сейчас упасть в обморок или даже умереть от разрыва сердца, только бы не сидеть тут с ними. Что угодно… Однако Михаил Анатольевич знать не знал и ведать не ведал, что он уже не прежний Овечкин, которого действительно вынесли бы отсюда вперед ногами, и ему еще только предстояло в этом удостовериться.

Пока он сидел на полу, отчаянно зажмурившись и для верности прикрывая глаза руками, рассудок его, защищаясь от перегрузки, уже заработал и принялся раскручивать в обратном порядке события последнего часа. И добрался-таки до того момента, когда психиатр Басуржицкий произнес слова, оставшиеся тогда не понятыми Михаилом Анатольевичем. «Экземпляры, которые вы мне поставляете… они же не люди!» В эти слова рассудок теперь вцепился и начал настойчиво вдалбливать их в помутившееся сознание своего хозяина. И мало-помалу значение этих слов дошло до Овечкина, и ужас начал отступать.

Правда, нескоро еще решился Михаил Анатольевич отвести руки от лица и открыть глаза. И все-таки он это сделал, в конце концов, и содрогнулся, увидев их снова. Но сознание на этот раз осталось ясным. Еще через какое-то время он даже поднялся на ставшие ватными ноги и заставил себя, холодея от омерзения, подойти поближе к одному изних. Куклы?.. но во всем подобные людям! Они следили за ним блестящими живыми глазами, только что не шевелились. Зато зашевелились волосы на голове у Овечкина, едва он представил себя с ними наедине ночью. А вдруг по ночам они оживают…

Ночью! Он вспомнил о том, что ожидается ночью, и проклятые куклы в тот же миг стали ему безразличны. Ночью этот тип, отобравший у него Тамрот, явится разыгрывать какой-то спектакль с похищением Маэлиналь, а Басуржицкий будет ему помогать. Михаилу Анатольевичу стало дурно, едва он представил себе незнакомца с резиновым лицом рядом с принцессой… и куда он собирается ее забрать?!

Этого нельзя было допустить. И нельзя было терять времени.

Михаил Анатольевич ринулся к окну – единственному месту, которое могло служить хоть каким-то выходом. Сейчас он, пожалуй, решился бы даже пробираться по карнизу на крышу. Но окно оказалось забранным решеткой. Овечкин некоторое время тупо смотрел на нее, не понимая, потом застонал. Этого следовало ожидать. Ему не выйти из проклятой квартиры. И все-таки это надо сделать. Надо привести сюда Маколея. И пусть малютка-секретарь кидается на него, а мы посмотрим…

Он уселся на пол под окном и принялся перебирать в уме все, что было известно ему из книг о безвыходных ситуациях. Сидел долго и понял – единственное, что остается, это оглушить секретаря, когда тот придет его кормить. В виварии имелся подходящий стульчик с железными ножками. И хотя Михаила Анатольевича всего передергивало при одном только представлении, как он обрушит сей предмет на голову живого человека, он все-таки вооружился им и занял позицию поближе к двери. Главное было – не думать, а действовать.

Так он ждал еще довольно долго, прежде чем сообразил, что кормить его, похоже, никто и не собирается. Время обеда давно миновало, и дело, пожалуй, близилось к ужину. Есть Михаилу Анатольевичу не хотелось вовсе, но он забеспокоился. И правда, зачем его кормить, если они собираются не то убить его, не то подвергнуть каким-то экспериментам?

Он затравленно огляделся по сторонам, не зная, что еще можно придумать. Куклы стояли вокруг и косились на него до ужаса живыми глазами. Время уходило. Оставалось только выгрызать зубами дыру в стене…

И тут он увидел ее и не поверил своим глазам – дверь в боковой стене, наполовину загороженную шкафчиком с хирургическими инструментами. Вторую половину – почему Овечкин так долго не мог ее заметить – закрывал один из этих, самый жуткий, с полуулыбочкой на лице, в чью сторону Михаил Анатольевич все это время попросту старался не смотреть. Смотреть на него было, прямо скажем, невозможно. Но теперь у Овечкина не было времени давать разыгрываться своему воображению. Весь поглощенный вспыхнувшей отчаянной надеждой, он закрыл глаза, стиснул зубы и пошел вперед, вытянув руки и внушая себе, что надо перенести с места на место портновский манекен. Только и всего.

Он проделал это, не открывая глаз. «Манекен» оказался ужасно тяжелым, ужасно холодным… В конце концов Михаил Анатольевич его уронил. Раздался грохот. Кажется, упало заодно еще несколько, но он не стал оглядываться. Последним препятствием оставался шкафчик, и его удалось отодвинуть без особого труда. Затаив дыхание, Михаил Анатольевич взялся за дверную ручку, нажал… и дверь отворилась.

Он очутился в смежном помещении, являвшемся, по-видимому, лабораторией Басуржицкого, и испытал невероятное облегчение, когда все эти кошмарные существа оказались отделены от него стеной. Только сейчас он понял, как все-таки угнетало его их присутствие. Зато колбы и пробирки, штативы и реторты выглядели после них добрыми друзьями, и весь строгий научный облик лаборатории немедленно привел Михаила Анатольевича в собранное и деловое состояние. Он кинулся искать выход из лаборатории, и – о, чудо! – эта дверь тоже оказалась не заперта.

Михаил Анатольевич осторожно выглянул в коридор – никого, вышел крадучись и, прислонясь к стеночке, вытер пот со лба. Теперь что?.. в одном конце коридора виднелась дверь, ведущая в приемную Басуржицкого, где наверняка сидел чертов секретарь, а в другом – еще одна.

Неизвестно, куда она вела, ибо уж она-то оказалась запертой. Тем не менее Овечкин все свои надежды возложил именно на нее и принялся исследовать накладной замок. Специалистом по замкам он отнюдь не был, однако при виде винтиков, коими тот крепился к двери, даже он сообразил, что всякий винт можно отвинтить. И даже вспомнил про шкафчик с хирургическими инструментами, где можно было отыскать для этой цели что-нибудь подходящее. Он собрал все свое мужество и вернулся в «виварий». Отыскал нужный инструмент, догадался прихватить с собой тот самый стул с железными ножками, чтобы заблокировать ручку второй двери, откуда мог вломиться секретарь, заслышав подозрительный шум. И приступил к делу.

Если бы всего несколько дней назад кто-нибудь сказал Овечкину, что он способен на столь разумные и отважные действия, он не то что не поверил бы, а скорее, даже и не понял бы, о чем идет речь. Однако сейчас, вместо того чтобы лежать в обмороке среди «экземпляров» Басуржицкого, он корпел над дверным замком, и у него что-то получалось. Он отвинтил все, что можно было отвинтить. А то, что не отвинчивалось, а держалось и цеплялось, препятствуя его выходу на свободу, он одним рывком выдрал с корнем. Шум при этом, конечно, получился немалый и очень подозрительный. Но когда бешено запрыгал стул на дверях в другом конце коридора, свидетельствуя о бдительности секретаря, перед Михаилом Анатольевичем уже открылся долгожданный, невозможный, прекрасный и несомненный путь на волю. Ибо за этой дверью оказался черный ход.

Михаил Анатольевич швырнул на пол все, что держал в руках, и побежал вниз по лестнице еще резвей, чем когда-то от домового. Он не думал о том, что совершил все-таки этот немыслимый поступок – побег, не думал о погоне и пережитом ужасе. Он думал об одном – только бы Никса оказался дома. Только бы успеть до ночи!

Расставшись с цыганкой, Никса Маколей поспешил домой. Но не до отдыха ему было и не до спокойного сна. Молодой король надеялся, что за время его отсутствия Миша Овечкин мог позвонить, а то и вовсе вернуться домой… очень ему не хотелось верить странной цыганке. Ибо та под конец разговора и на цыганку-то не больно походила, забыв про положенные ей по роли ухватки и выражения. И почему, в конце концов, он должен был ей верить? Зачем Хорасу Овечкин? Если только из-за талисмана…

Выходило так, что пути их с Овечкиным и Хорасом удивительным образом переплетались. Ведь не мог же в самом деле Хорас, столько времени скрывавшийся, вдруг взять да обнаружить себя, похищая Овечкина из-под носа у Никсы, если у него не было на то серьезной причины!

Он все еще надеялся, что это не так, что цыганка наврала. Однако когда он добрался до дому и баба Вера сказала, что никаких известий не было, Никса совсем пал духом. Ничего не оставалось, кроме как ждать сомнительных вестей от старой женщины с невероятно безобразным лицом и взглядом, который невозможно вынести. Да… никакая она не цыганка. При воспоминании о ее взгляде бестрепетный воин невольно ежился. Трудно было объяснить, в чем заключалась отвращающая сила этих глаз. Но мнились они двумя провалами в бездну, откуда нет возврата…

Молодой король довольно долго расхаживал по комнате, не находя себе места, и наконец не раздеваясь бросился на кровать, чтобы дать отдых хотя бы усталому телу, если не голове. На душе было тяжко. Никаких следов Хораса, а Овечкин… при мысли о том, что этот маленький кроткий человек, столь простодушный и добрый, мог оказаться в руках у проклятого чародея, Никсе делалось совсем худо. А вдруг все-таки сам Никса тому виною, вдруг Хорас прибрал Овечкина лишь потому, что тот мог на самом деле каким-то образом помочь Никсе в его поисках?!..

Он только закрыл глаза, надеясь отвлечься от тягостных мыслей и заснуть, как раздался звонок в дверь, прозвучавший в этот поздний час словно гром небесный. Никса даже подскочил от неожиданности. И сразу же позвонили еще раз. За тонкой стеной заскрипели пружины – добрая старушка-хозяйка заворочалась на своей кровати, и Никса заторопился открыть, пока она не проснулась.

Он распахнул дверь и увидел Овечкина.

– Слава Господу! – на радостях воскликнул Маколей в полный голос, позабыв о позднем часе. – Это вы!

Он попятился, пропуская Овечкина в прихожую. И радость его немедленно сменилась растерянностью и тревогой. Ибо выглядел Михаил Анатольевич так, словно сбежал с того света и был преследуем по пятам всеми псами преисподней.

В глазах у Михаила Анатольевича горели диковатые огоньки, взгляд его блуждал. Михаил Анатольевич осунулся. Михаил Анатольевич оброс короткой разбойничьей щетиной. Он и ростом сделался как-то чуточку выше…

– Вы дома! – выпалил он вместо приветствия. – Идемте со мной, побыстрее, умоляю вас… я все расскажу по дороге. У вас есть деньги на такси?

– Есть, – коротко сказал Никса, сразу подобравшись и приготовившись к действию.

– Возьмите какое-нибудь оружие, – потребовал Овечкин, ввергнув этим Никсу в состояние крайнего изумления. Но решив, что удивляться не время, молодой король быстро проверил, на месте ли стилет – единственное, что можно было спрятать под одеждой, – и сунул в карман пачку денег.

– Скорее!

Михаил Анатольевич развернулся и ринулся обратно на улицу. Маколей помчался следом.

В то же мгновение все вокруг преобразилось. Исчезли хрустальные люстры, перевернутая и раскиданная антикварная мебель, ковры и канделябры, огромная роскошная гостиная сжалась в небольшую убогую комнатушку, слабо освещенную одинокой лампочкой под пыльным стеклянным абажуром в центре потолка. Никса ошеломленно захлопал глазами, и тут пронзительно завизжал кто-то в углу:

– Нет, не-е-ет! Не может быть!

Король отшатнулся, ничего не понимая, споткнулся о валявшийся позади стул, отшвырнул его ногою и попятился к двери. Визг в углу перешел в нечленораздельные рыдания, и, приглядевшись, Никса увидел, что это неистовствует хозяин бывшей великолепной квартиры, обманутый, видимо, во всех ожиданиях. Психиатр Басуржицкий извивался в своих путах, катаясь по полу, то ли пытаясь освободиться, то ли просто предаваясь отчаянию. Мальчик же секретарь лежал совершенно неподвижно и не подавал признаков жизни.

Но Никсе было не до них. Чародей опять обошел его, и на этот раз – откровенно посмеялся над ним и забрал с собою людей… В последней надежде король бросился на середину комнаты – туда, где стояли перед исчезновением Овечкин и девушки и где, возможно, находилось место перехода в другой мир, в котором снова скрылся от него Хорас.

Но Грамель не сработал.

Никса остался, где был, и тусклая лампочка по-прежнему освещала убогую комнатку, а в ушах звенело от неумолчных воплей Басуржицкого.

– Дьявол! – в отчаянии вскричал Маколей. – Неужели это сам дьявол?! Куда же он делся теперь?

Казалось, никто уже и никогда не ответит ему на этот вопрос. Ничего нельзя было сделать… от бессильной ярости у него перехватило дыхание.

И тут совершенно неожиданно в дверях произошло какое-то движение, и в комнату стремительно влетел человек.

– Опоздал! – на ходу вскричал он, всплескивая руками. – Опять опоздал!

Он быстро завертел головою, оценивая обстановку, узрел Маколея и подбежал к нему. То был невысокий, щуплый старичок с пышной седой бородою и стоявшей вокруг головы облаком шевелюрой. Ноги его были босы.

– Вы были здесь, вы… – Тут он запнулся и удивленно вытаращился на Никсу. – Грамель?.. но позвольте…

– Кто вы такой? – с излишней резкостью спросил Маколей, пытаясь заглушить стенания психиатра и не зная, на ком и на чем выместить ярость.

– Я-то? – переспросил старик и приосанился. – Я – Босоногий колдун. А вы… позвольте… ну да, Таквала! Господи, вас-то как сюда занесло, ваше величество?

Никса растерялся. Старика этого он не встречал никогда в жизни, ни в одном из миров, смело мог бы в этом поклясться. Откуда же тот его знает?

Старик, не дожидаясь ответа, раздраженно сказал:

– Темнотища какая… и кто там визжит, как свинья недорезанная?

В тот же миг, как по волшебству, Басуржицкий умолк. Тишина наступила так внезапно, что оба невольно повернулись к нему. И замерли от неожиданности, потому что над телом Басуржицкого стояла склонившись еще одна фигура, которой доселе не было в комнате, фигура, закутанная в темный плащ и выглядевшая довольно зловеще.

– Умер, – глухо произнесла эта фигура, медленно выпрямилась и откинула с головы капюшон.

Многомудрый колдун и закаленный в боях и странствиях воин – оба вздрогнули и отвели глаза от ее лица.

– Ба, – сказала женщина с тихим смешком. – Вот мы и встретились, король, не дождавшись завтрашнего дня. Немного я опоздала… а ты куда же смотрел, красавчик?

Никса не поверил своим глазам. Но это была она, цыганка… голос принадлежал ей, хотя лица он ни за что не узнал бы.

– Сударыня, – горячо вскричал он, позабыв о старике и бросаясь к ней, – вы все-таки напали на его след! Заклинаю вас всем святым, скажите, где он теперь? Как мне попасть туда?

– Кого ты имеешь в виду – блондина или брюнета? – насмешливо отвечала она. – Оба оказались в одном месте, как я и говорила, не так ли? Только место это теперь не здесь! Но мы не одни, король… похоже, тут присутствует еще один человек, желающий свести счеты со злым духом, обездолившим твое королевство!

– Присутствую, – подтвердил босоногий старец. – И желаю… но позвольте представиться – Каверинцев Аркадий Степанович. А вы, сударыня…

– Меня зовут Де Вайле, старик, – небрежно бросила она и собиралась что-то добавить, когда Босоногий колдун и Никса Маколей вскрикнули одновременно:

– Де Вайле?..

– Каверинцев?

Несмотря на поздний час, в эту ночь в крепости Хораса никто не спал.

Баламут Доркин, стоявший возле бойницы и безнадежно взиравший на лесной пейзаж, где ничего не происходило – даже листва не трепетала на ветру, – длинно вздохнул и сказал:

– Я потерял уже счет времени. Здесь что, всегда одно и то же время суток?

– Конечно, – сварливо отозвался из клетки чатури. – Одно и то же время суток, одно и то же время года, одна и та же погода!

– Но почему?

– Это искусственный мир, созданный Хорасом. Чему удивляться? Крохотный воздушный пузырь… иллюзия, висящая в пустоте между мирами, замкнутое пространство, где можно ходить только по кругу. Лопни этот пузырь – и мы тут же умрем, ибо окажемся в вакууме, в пограничной прослойке. Для начала задохнемся, а потом тела наши сожжет энергия, не терпящая органической материи…

– Ох, и весело тебя слушать, – поморщившись, сказал Баламут. – Не мог бы ты поговорить о чем-нибудь другом?

– Ну, извини, – саркастически сказал крылатый человечек. – Ты сам задал вопрос. А уж мы чем богаты, тем и рады. Что до меня, то я с большим удовольствием помолчу.

– Не молчи, – тут же взмолился Доркин. – А то я, кажется, скоро сойду с ума. Зачем он меня тут держит… все отдал бы, чтобы узнать!

Чатури ехидно захихикал и раскашлялся. Баламут бросил в его сторону ненавидящий взгляд. Проклятый всезнайка выдавал сведения по крохам, и то не по доброте душевной, а единственно для поддержания разговора. К тому же более неприятного собеседника Доркин за всю свою жизнь не знавал – ехидство и заносчивость вещей птицы переходили всякие разумные границы. Королевский шут наслушался покамест только великого количества оскорблений, полезной же информации практически не получил никакой. Что толку было знать, что Хорас принадлежит к племени голодных духов, если чатури отказывался ответить даже, здесь ли прячет сей мерзавец принцессу Маэлиналь!

Однако он не терял надежды. Чатури нуждался в слушателе и уж если начинал говорить, то говорил много…

– Знать бы хоть, сколько еще сидеть, – пробормотал Доркин себе под нос.

Чатури встрепенулся.

– Могу тебя порадовать. Ты выйдешь отсюда не позднее, чем через двенадцать часов.

Баламут замер, боясь вспугнуть неожиданное откровение.

– Наступающий день решит многое, – небрежным тоном добавил чатури и умолк.

– Что именно?

– Узнаешь в свое время.

Баламут не выдержал. Он повернулся к клетке, готовый броситься на нее с кулаками, но в этот момент загремели замки, и дверь с гулким скрежетом начала отворяться. Так же резко он повернулся к выходу.

Тупоумный стражник, приносивший им еду и похожий более на деревянного истукана, нежели на человека, показался на пороге, таща кого-то за собою. Новый пленник не сопротивлялся – просто не держали ноги, и стражник бесцеремонно бросил его, словно мешок с картошкой, на пол у стены. Затем, не сказавши ни слова, вышел и запер дверь.

Баламут всмотрелся в пленника и ахнул, узнав белесые кудряшки и испуганный взгляд, преследовавшие его до сих пор с неотвязностью нечистой совести.

– Овечкин!

Тот вскинул голову и, в свою очередь узнав Баламута, удивленно распахнул глаза. Баламут бросился к нему и, присев на корточки, крепко схватил за плечи.

– Ты… ты же должен быть с принцессой! Где она?

– Принцесса? Откуда вы ее знаете? – Михаил Анатольевич сделал попытку высвободиться, но сил не хватило. – Не трясите меня!

– Буду трясти, ты, недоумок, собачье отродье! Что ты сделал с Тамротом? Он у тебя?

Овечкин только обалдело смотрел на Доркина и ничего не отвечал.

– Нет у него Тамрота, – подал голос чатури, с интересом наблюдавший за этой сценой. – Не тряси его, Баламут, в самом деле, а то еще помрет со страху!

– Что он сделал с Тамротом?

Баламут адресовал вопрос чатури, продолжая прожигать Овечкина яростным взором.

– Не мельтеши, дурак, – нетерпеливо сказала вещая птица. – Тамрот – у Хораса… не так ли, Овечкин?

Михаил Анатольевич с ужасом посмотрел на клетку.

– Куда я попал? – пролепетал он. – Кто вы такие?

Чатури разразился пронзительным клекочущим смехом, а Доркин снова крепко встряхнул Овечкина за плечи.

– Спрашивать будешь после! Ты видел принцессу Май? Говори же!

– Видел, – покорно отвечал Михаил Анатольевич.

– Когда? Где?

– Здесь, только что… да оставьте же меня наконец!

Кроткий Овечкин неожиданно для самого себя рассердился. Все произошло так стремительно – он не успел еще опомниться от пережитого потрясения, и душу его снедала сильнейшая тревога за принцессу Маэлиналь. Едва они очутились в этом мрачном, похожем на каземат доме – а как это произошло, Михаил Анатольевич так и не понял, – его грубо оторвали от обеих девушек и поволокли куда-то вверх по винтовой лестнице. Перед глазами у него еще стояли бледное лицо принцессы и полный ужаса взгляд малышки Фирузы, которым она провожала его, ноги не держали, и вообще все тело отказывалось слушаться… а тут накидывается этот носатый ястреб! Ему-то какое дело до принцессы?

Михаил Анатольевич сжал губы и решительным движением сбросил со своих плеч руки королевского шута. Доркин от неожиданности едва не опрокинулся на спину.

– Ого! – язвительно сказал у них над головами чатури. – Ягненок показывает когти… редкая порода!

Баламут не удержался от усмешки.

– Скажи ему, кто ты такой, – продолжал чатури. – Пусть поостынет, а то я прямо опасаюсь за твою жизнь, Баламут!

– Ладно, скажу. Только я очень хотел бы узнать сначала, кто он сам такой, этот Овечкин, подбирающий чужие талисманы и сующий нос не в свои дела!

– Он бедный маленький простачок, – ехидным карличьим голоском проговорил чатури, – и влез в эти дела по неведению. Но будь с ним повежливее, Баламут, он сделался ныне доверенным лицом твоей госпожи…

– Что?!

Михаил Анатольевич хмуро посмотрел на птичью клетку и сказал:

– Перестаньте. Это не предмет для шуток.

Затем перевел полный неодобрения взгляд на Баламута.

– Я не знаю, какое вы имеете отношение к принцессе и по какому праву задаете мне вопросы о ней. Но если вы ей друг – знайте, она в беде! И сейчас она совсем беззащитна. А вы бросаетесь тут на меня…

Волнение придало Овечкину сил, и он поднялся на ноги. Доркин тоже вскочил, сжав кулаки.

– Чатури, – глухо позвал он, не сводя с Овечкина глаз. – Он говорит правду?

– Чистую правду, – с удовольствием подтвердил тот. – Но как он тебя, а? Не в бровь, а в глаз! Я бы сказал, что из вас двоих он более заслуживает рыцарского звания.

Михаил Анатольевич коротко простонал и отвернулся. Баламут, немного поколебавшись, шагнул к нему и тронул за плечо.

– Извини. Расскажи мне все, – тихо попросил он. – Я – друг принцессы Май… шут и советник ее отца, Баламут Доркин. Можешь мне верить.

– Доркин? – Михаил Анатольевич вздрогнул и обернулся. – Она говорила о вас!

– Ну вот, видишь, – Доркин кое-как совладал с внезапным приливом чувств. – Где она… как ты встретился с нею?

Принцесса Маэлиналь и ее верная спутница Фируза были препровождены стражей в парадные покои, мрачность которых едва ли могли скрасить ковры, устилавшие каменные полы, и огромный, ярко пылавший камин, занимавший почти полстены.

Девушки встали подле камина, принцесса выпрямила спину, вновь обретая королевскую осанку и величие. Фируза, глядя на нее, попыталась приободриться тоже. Маэлиналь улыбнулась ей.

– Что ж, друг мой, кажется, сейчас мы наконец все узнаем, – спокойно сказала она.

– Разве ты не боишься, Май?

– Боюсь, конечно, – отвечала принцесса и слегка повела плечами, словно ей сделалось зябко.

Фируза посмотрела на нее с невольным восхищением. Только легкая бледность и выдавала внутреннее напряжение Маэлиналь… а у нее самой от страха дрожали руки и ноги.

– Ты думаешь, он… это чудовище, – сказала она, содрогнувшись, – и есть тот, кто затеял твое похищение из Данелойна?

– Возможно. Надеюсь, он не заставит нас долго ждать.

Принцесса гордо вскинула голову, и в этот момент появился похититель, действительно, не заставивший себя ждать.

Он появился внезапно, незаметно, словно выступив из-за высокой спинки одного из стульев, выстроенных полукругом перед камином, и мановением руки отпустил стражников, маячивших посреди зала подобно каменным изваяниям. Выглядел он уже не как Никса Маколей – то был худощавый темноволосый мужчина с лицом неприятно-подвижным, хотя довольно привлекательным, но девушки, отчего-то ни на секунду не усомнившись в том, кто скрывается под этим обличьем, невольно вздрогнули.

Глаза Хораса быстро, оценивающе пробежались по всей стройной фигуре Маэлиналь, лицо его выразило одобрение, по губам скользнула нервная дерганая усмешка. На Фирузу он, всецело сосредоточившись на своей главной добыче, не обратил ровным счетом никакого внимания, как будто ее здесь и не было. Принцесса же под его взглядом застыла на месте, и лицо ее обратилось в ничего не выражающую бесстрастную маску.

– Итак, – начал Хорас мягким голосом, – маскарад мой, к сожалению, провалился, и настало время для откровенного разговора. Может быть, вы присядете, принцесса?.. сейчас принесут фрукты, вино. Вам наверняка захочется подкрепить свои силы – час поздний, вы устали… нет? Как пожелаете. Я думал позаботиться о вас – я-то не знаю усталости, а вам пришлось вынести немало волнений…

Он улыбнулся и небрежно оперся на спинку стула, возле которого стоял.

– Я взял бы на себя смелость посоветовать вам расслабиться, ваше высочество. Понимаю, королевское достоинство, и все такое прочее, но право же, нам предпочтительнее сразу оставить церемонии. Отныне мы – близкие люди, а скоро станем еще ближе. И чем меньше условностей будет между нами, тем лучше.

Ответом ему было еще более окаменевшее лицо принцессы, что, казалось, позабавило его. Улыбка Хораса стала шире.

– Не понимаете. Что ж, я буду краток и перейду прямо к делу. Я собираюсь жениться на вас, принцесса, в ближайшие три дня. Возможно, уже завтра. И, конечно, мне хотелось бы получить ваше добровольное согласие – не потому, что я не могу без него обойтись, а во имя тех долгих лет, которые я намерен прожить с вами в мире и взаимопонимании. Вы достойны любви и самого лучшего отношения, моя дорогая. Вы красивы, умны – я знаю это, ибо наблюдал за вами всю вашу жизнь, с самого рождения, – а потому должны понять, как важно для нас прийти к взаимопониманию с самого начала.

– Я вообще не собираюсь понимать, о чем вы говорите, сударь, – сказала Маэлиналь холодно, почти не разжимая губ. – О какой женитьбе может идти речь? Вы не можете жениться на мне, ибо я – нареченная невеста даморского принца Ковина, и не могу выйти замуж ни за кого, кроме человека, которому дала слово.

Насмешливая улыбка по-прежнему кривила губы Хораса.

– И вы так серьезно относитесь к этому вздору? Нареченная невеста… даморский принц… опомнитесь, сударыня! Где даморский принц? Где вы? Кто стоит перед вами?

– Я в плену, – сухо сообщила ему принцесса. – А передо мной стоит негодяй, для которого не существует понятий чести и благородства.

Фируза нервно схватила ее за руку, а Хорас едва сдержал смех.

– О! Не существует, это вы заметили верно. Но послушайте… Сейчас вы в плену, конечно, но завтра же плен ваш может обернуться свободой, масштабов которой вы даже представить себе не можете, дорогая Маэлиналь!

Он оттолкнулся от спинки стула, выпрямился, и насмешливое выражение на его лице мгновенно сменилось почти фанатичной серьезностью.

– Я – тот, кто стоит выше всех принцев и королей, владеющих жалкими клочками земли по разным закоулкам Вселенной! Сила моя превосходит силы всех армий мира. И я предлагаю вам царство, с которым ничто не может сравниться, и власть, которой ничто не может противостоять, – саму Вселенную и могущество вольного духа! Я…

Он умолк, потому что принцесса подняла руку.

– Вы слишком щедры, – холодно сказала она. – Может, вы и вправду так всемогущи, сударь, но я – всего лишь слабая женщина, и с меня довольно жалкого клочка земли под названием Айрелойн, а также сознания того, что брак мой с ничтожным принцем дарует спокойствие и мир нашим подданным. Благодарю вас, но я отказываюсь от вашего предложения.

Хорас некоторое время смотрел на нее молча, потом медленно, недобро улыбнулся.

– Неужели? Что ж, я могу поверить, что истинного честолюбия вы лишены. Жаль, но поговорим тогда о другом, моя маленькая принцесса, – о вашей душе… о вашем сердце. Я, разумеется, видел принца Ковина. Он очень похож на своего отца, короля Редрика, завистливого и мелочного человека, коего отнюдь не красят недостаток ума и вечная подозрительность. Я сказал бы даже, что он – вылитая копия своего отца. Сможете ли вы полюбить его, принцесса Май, вы – чудо среди женщин, в одном только имени которой сливается дыхание весны со сладостью лесной ягоды? Подумайте, любовь…

И вновь принцесса перебила его.

– Любовь – не предмет обсуждения для тех, кто правит государствами, – сказала она торопливо – может быть, чуть-чуть слишком торопливо.

– Неужели? – повторил Хорас с той же недоброй улыбкой. – Неужели? А между тем я видел кое-что… я видел ваши глаза, когда вы смотрели на меня… на того меня, кем я буду, может быть, уже завтра!

Глаза принцессы чуть сузились, и в них мелькнуло беспокойное непонимание. Фируза же, которая трепеща слушала весь этот разговор, уставилась на Хораса с откровенным недоумением.

– Да, – продолжал тот, наслаждаясь произведенным, хотя и не слишком ярким эффектом. – Возможно, уже завтра я навсегда приобрету образ молодого короля, при виде которого вы, принцесса, кажется, забыли на время о слове, данном принцу Ковину, и об управлении государством… И это будет не ложное обличье, в каком я стою сейчас перед вами, нет, это будет подлинная плоть – крепкие сильные мускулы, теплая кожа, живые уста и нежные руки… и все это может быть вашим, о, моя красавица! И никто и никогда не сможет упрекнуть вас в нарушении обещания. Стоит только забыть свою глупую честь, и я подарю вам любовь, которой вы еще не знали… вы ведь еще не любили, Маэлиналь, правда?

Подлинное беспокойство проскользнуло на этот раз в его голосе. Но принцесса как будто не слышала ничего, глядя на собеседника с ужасом.

– Не понимаю… вы – сам дьявол?

– Вы никого не любили, Маэлиналь? – повторил Хорас несколько резче. – Меня заверили, что это так… что ни один мужчина еще не касался вас. Это слишком важно для меня!

– Замолчите, – в негодовании сказала принцесса, отворачиваясь. – Как… как вы смеете!

– Я смею все, сударыня…

– Оставьте этот ужасный разговор! – Она снова повернулась к нему, и глаза ее метнули молнии. – Вы не получите моего согласия, какое бы обличье вы ни приняли, хотя бы и ангельское. Я скорее умру, чем стану вашей женой!

– Вот как. Что ж, я сказал уже, что могу обойтись и без вашего согласия. Жаль… вы казались мне куда более живым человеком, состоящим не из одних только кодексов чести. Пожалуй, из вас выйдет слишком холодная жена. Хотя это придает мне уверенности в том, что чистоту вы сохранили…

– Избавьте меня от ваших гнусностей, сударь! Я не желаю больше говорить с вами. Уверены вы можете быть лишь в одном – брачное ложе станет для меня ложем смерти, ибо у меня остановится сердце от одного только отвращения к вам, еще до того, как вы успеете меня коснуться!

Хорас непочтительно оскалился.

– Не думаю, чтобы зеленоглазый король был вам так уж противен, любовь моя! И умереть я вам не дам, не надейтесь.

– Мне нет дела ни до каких королей! Я возненавижу любого, кто встанет между мною и моим королевством, ибо благополучие Айрелойна – единственная цель моей жизни. Я – принцесса айров, и, может быть, вы лучше поймете, что это значит, если я скажу, что даже и самый безродный айр с радостью умрет за свою страну!

Хорас все смотрел на нее и улыбался, и в улыбке его неожиданно появилось что-то такое, отчего принцесса вдруг запнулась и побледнела еще больше.

– Ах, как вы ошибаетесь, дорогая моя, – сказал он почти нежно. – Я, например, знаю кое-кого, и даже из не слишком безродных айров, кто продаст весь ваш Айрелойн с потрохами, и не так уж много запросит… продаст, продаст! Но не будем об этом.

Лицо его исказила нетерпеливая гримаса.

– Раз уж вам недоступен язык нежных чувств, поговорим по-деловому, радость моего сердца. Итак, вас заботит только благополучие Айрелойна? Очень хорошо. Поторгуемся.

Быстрым движением он вынул из кармана и показал на ладони маленький стеклянный кубик с яркой искоркой внутри.

– Узнаете? Да, это Тамрот, – и Хорас любовно провел пальцем по одной из граней талисмана. – Его хотели украсть… но от моих глаз ничто не укроется. Я готов вернуть его вашему отцу, чтобы тот передал его Дамору в качестве откупа за невесту. Я готов также всячески содействовать в деле восстановления мира между вашими государствами. Приложу все усилия – только ради того, чтобы вы взошли на брачное ложе с минимальным отвращением, сударыня. Оцените мое благородство. Я ведь могу применить силу и применю ее в конце концов, если вы не образумитесь… но мне хочется видеть вашу улыбку. Что делать? У меня тоже есть свои слабости. Если же вам кажется, что плата за улыбку слишком мала, тогда прошу рассмотреть и другую возможность. Если вы рассердите меня в день нашей свадьбы, я сотру с лица земли весь Айрелойн… да и даморов на всякий случай не пощажу. Никса Маколей, тот молодой король, что готовится нынче к безнадежному бою со мной, хорошо знает, как я умею это делать. Он потерял свое королевство, а завтра потеряет и жизнь. Итак, принцесса… благополучие Айрелойна с этой минуты всецело в ваших руках. Выбирайте. Все, чего я хочу, – это чтобы вы не умерли на брачном ложе от разрыва сердца… чтобы повременили с этим хотя бы денька три. И, возможно, если брак наш так и не принесет нам обоим должного удовлетворения, я даже отпущу вас домой… чуть погодя. Думайте. Я не требую ответа немедленно. Хотя о чем тут думать, если на карту поставлено всего несколько минут не таких уж неприятных ощущений… всего лишь утрата личной чести – против благополучия любимого королевства!

Принцесса Май как будто хотела что-то сказать, но вдруг пошатнулась, и лицо ее залила смертельная бледность. Хорас тут же услужливо подскочил к ней и помог сесть. Прикосновение его привело девушку в себя быстрее любого другого средства, и, оттолкнув холодную, неприятно мягкую – словно бескостную – руку демона, она снова гордо выпрямилась.

– Хорошо, – сказала она. – Вы вернете Тамрот моему отцу и объясните ему, как могло произойти такое, что принцесса айров отказалась от своего слова. Вы принесете мне доказательство того, что в Данелойне царит мир. И я… и вы получите от меня то, чего домогаетесь.

Фируза ахнула и зажала рот рукою, умоляюще глядя на принцессу, но та смотрела прямо перед собой, и прекрасные карие глаза ее были сейчас совершенно пусты.

– Я знал, что в конце концов мы договоримся, – довольно сказал Хорас. – Я доверяю вашему слову. И от души надеюсь, что уже через несколько дней брак наш перестанет казаться вам такой уж неприятностью…

– Избавьте меня от продолжения разговора, – тихо произнесла Маэлиналь. – Я очень устала. Могу я удалиться?

– Конечно, милая.

Хорас, скрестив на груди руки, встал перед нею и тем самым вынудил посмотреть на себя. Это оказало живительное воздействие – лицо принцессы дрогнуло, и в пустых глазах появилось осмысленное выражение – бесконечной брезгливости.

– Сейчас я позову слуг, и вас проводят в ваши покои, – заботливо сказал Хорас, словно не замечая этого. – Есть ли у вас какие-нибудь вопросы или пожелания?

– Да, – принцесса легко поднялась на ноги и отошла от него подальше. – Что вы сделали с человеком, который пытался защитить нас… которого похитили вместе с нами?

– Что я сделал с ним? Ничего, – Хорас недоуменно выпятил нижнюю губу. – Он находится здесь же, цел и невредим.

Принцесса вскинула голову.

– Я хочу видеть его, и немедленно. Хочу, чтобы он отныне был при мне. Вы позволите мне, я надеюсь, иметь свою свиту?

– Свиту? Ну, конечно… Но для чего, позвольте спросить, вам понадобился в вашей свите мужчина?

Маэлиналь непонимающе посмотрела на него.

– Меня беспокоит судьба этого человека, – ответила она. – Он добр и честен… и слишком слаб, чтобы защититься от вашего гостеприимства.

Лицо Хораса неожиданно передернулось.

– Если вы, – сказал он с дикой усмешкой, очевидно не обратив никакого внимания на ее последние слова, – если вы собираетесь подарить ему свою благосклонность, чтобы избавиться от моих домогательств, – я не советую вам этого делать, принцесса. Я уже сказал вам, как это важно для меня. И если вы обманете меня, он умрет у вас на глазах страшной смертью, и вы тысячу раз пожалеете о своем поступке. Потому что следом такой же смертью умрете и вы.

Принцесса закусила губу.

– Вы сумасшедший, сударь, – после секундной паузы холодно ответила она. – И ваши грязные соображения не должны меня касаться. Я всего лишь хочу быть уверена, что с этим человеком, пока он здесь, ничего не случится. И еще я хочу быть уверена, что в день нашей с вами… свадьбы и он, и моя подруга благополучно вернутся домой.

– Нет! – не сдержавшись, воскликнула Фируза, но на нее по-прежнему никто не обратил внимания.

– Конечно, конечно, – с язвительной вежливостью произнес Хорас. – Я вас предупредил, принцесса. И вашему слову я верю, как я уже сказал. Извините мне такую естественную в моем положении несдержанность. Сейчас его приведут.

Он обернулся и подал знак стражнику, стоявшему у дверей. Тот приблизился, выслушал приказание и удалился.

Фируза тем временем придвинулась к принцессе и горячо зашептала:

– Зачем ты согласилась, Май? Неужели ты ему веришь? Он ведь лжет, каждое его слово – ложь!..

Та не успела ничего ответить, ибо Хорас уже повернулся к ним и окинул обеих сумрачным взглядом.

– Да, я забыл предупредить еще об одном – на тот случай, если подобная мысль придет кому-нибудь в голову, – побег отсюда невозможен. Выбравшись из дому, вы будете кружить по лесу, пока не вернетесь обратно. Эта местность зачарована. Так что лучше всего вам смириться, сударыня, и с легким сердцем готовиться к свадьбе.

Маэлиналь ничего не ответила, только еще выше подняла голову, выжидающе глядя в сторону двери.

Через несколько минут, прошедших в полном молчании, на пороге в сопровождении стражника появился растерянно озирающийся по сторонам Овечкин. И при виде принцессы лицо его озарилось выражением такого самозабвенного счастья, что у царственной пленницы невольно екнуло сердце.

Фируза рядом с нею прерывисто вздохнула. А Хорас беспокойно шевельнулся и, обратив к Маэлиналь искривленное болезненной гримасой лицо, напомнил с неприкрытой угрозой в голосе:

– Я верю вашему слову, благородная принцесса!

– Как вы себя чувствуете, Михаил Анатольевич? – заботливо спросила принцесса Май, едва они остались втроем в отведенных для нее покоях. – Где вы были, как обращались с вами?

Ее учили в первую очередь заботиться не о себе, а о своих подданных. Овечкин, растроганный, посмотрел на нее.

– Я в полном порядке, принцесса. И должен вам кое-что рассказать. В башне, куда меня поместили, заперт Баламут Доркин, ваш друг…

– Баламут? – в глазах Маэлиналь внезапно засветилась отчаянная надежда. – Он тоже здесь? О… я завтра же потребую, чтобы освободили и его… благодарю вас за добрую весть!

Тут же она и сообразила всю тщетность своей надежды. Закусила губу, глаза потухли.

– О чем я говорю! Он так же беспомощен тут, как и мы. И все же – он сумел разыскать меня. Я сделаю для него все, что смогу. Если Хорас…

Овечкин вздрогнул.

– Хорас! Выслушайте меня внимательно, принцесса. Я знаю, что нужно от вас Хорасу, от вас и от Никсы Маколея…

И он торопливо пересказал все услышанное в башне от вещей птицы. Невеселый это был рассказ, ибо не оставлял никакой надежды на благополучный исход дела, но Михаил Анатольевич чувствовал себя не в праве скрыть от принцессы, что ее ожидает в том случае, если Никса Маколей проиграет бой. А тот должен был проиграть…

– Только вы можете закрепить связь духа Хораса с человеческим телом, вы и никакая другая женщина. Так сказал чатури. От чатури Хорас и узнал об этом страшном способе стать человеком. Практически вы подарите ему бессмертие, если… если…

– Я поняла вас, Михаил Анатольевич, – безжизненным голосом произнесла принцесса Май. – У нас уже был разговор с Хорасом.

– И что же… что вы ответили ему?

– Я дала свое согласие.

– Как… – только и сказал Овечкин.

– Он бессовестно шантажировал ее! – взорвалась Фируза, доселе молчавшая. – Он угрожал уничтожить весь Данелойн, как он поступил с Таквалой! Верите ли, Михаил Анатольевич, если бы он был человеком, которого можно убить, я сама убила бы его на месте. Если бы вы слышали, как он говорил с ней! Подонок…

Принцесса Май вскинула голову и обвела обоих гордым и спокойным взглядом.

– Как бы там ни было, я намерена сдержать слово. Если он не получит от меня то, чего хочет, он уничтожит Данелойн, как он и сказал. Все остальное было ложью, я знаю, но в этом он не солгал. От судьбы не уйдешь… мне придется сделать это. Но потом… Долго я не проживу. Но если успею, я спасу по крайней мере вас и Баламута Доркина. Я заставлю Хораса отпустить вас.

– Ни за что! – пылко сказал Михаил Анатольевич.

И умолк. Маэлиналь только глянула на него, и этого было достаточно, чтобы понять, что все возражения бессмысленны. Фируза тоже удрученно молчала.

Выхода из положения не было никакого. Хорас, обладая талисманом, неизбежно должен был победить Маколея и добиться своего. Принцесса была обречена. И говорить больше было не о чем.

Некоторое время еще они сидели молча, потом принцесса сказала:

– Фируза, проводи меня, пожалуйста. Простите, но я должна отдохнуть.

Девушки удалились в опочивальню.

Овечкин остался один со своими нелегкими думами.

Выйдя из дому, Босоногий колдун, Де Вайле и Никса Маколей приблизились к той самой подворотне, возле которой молодой король впервые встретил Овечкина, принятого им за чародея. Вспомнив об этом, Никса невольно присвистнул. Так вот куда они едва не вошли в тот раз! Прямехонько в убежище Хораса. И если бы Михаил Анатольевич, перепугавшись с непривычки, не кинулся обратно, Бог знает, как могли на самом деле развернуться события…

Он покачал головой, и сердце его болезненно сжалось. Угодил-таки Овечкин к Хорасу…

Все трое вступили под арку, и колдун с колдуньей приступили к своей таинственной работе по открыванию невидимых дверей. Со стороны это никак не выглядело – они просто стояли молча посреди подворотни с напряженными, сосредоточенными лицами. Никса, чуть в стороне, ждал, рассматривая открывавшийся по ту сторону арки маленький уютный дворик с детской площадкой посередине, обсаженной невысокими кустиками. Белая ночь заливала его своим холодным серебристым сиянием, и отчетливо виднелся в песочнице позабытый каким-то малышом совок.

Мирный вид этот неожиданно подернулся странной плывущей завесой тумана и как будто медленно стек – в никуда. За полукружием арки так же медленно встал лес, одетый осенней листвою, над которым нависало сумеречно-грозовое небо…

Аркадий Степанович дернул Никсу за рукав.

– Быстрее…

И, выйдя из оцепенения, король торопливо шагнул вслед за своими спутниками в этот лес.

Город исчез. Деревья окружили их со всех сторон.

Совсем неподалеку они расступались, открывая расчищенный участок, в центре которого высилось массивное здание из красного кирпича – крепость с квадратными башнями по всем четырем углам, с узкими окнами-бойницами, тяжелая и угрюмая, подстать грозовым небесам. В окрестностях не было видно ни одной живой души.

Они стояли и молча смотрели на это здание, и глухая, какая-то липкая тишина обступала их плотным облаком, ложась на сердце тяжестью и лишая воли и желания двигаться. Наконец Босоногий колдун, словно очнувшись, озабоченно сказал:

– Удачно же мы вышли… да еще и встали тут столбами! Можно не сомневаться, что он нас уже рассмотрел и пересчитал.

Он оглянулся.

– Ба… а женщина-то оказалась сообразительнее меня!

Никса тоже оглянулся. Де Вайле рядом не было.

– Где она?

– Кто же ее знает, – развел руками колдун. – Может, висит листочком на этом вот дереве. Молодец, ничего не скажешь. А я – шляпа. Ну к чему, скажите на милость, Хорасу знать, что вы тут не одни, ваше величество! Ох… ну, ладно, каяться поздно. Думаю я, мой юный друг, что нам имеет смысл разбить лагерь в этом лесочке да поразмыслить над своими дальнейшими действиями.

Никса Маколей бросил последний взгляд на убежище Хораса и решительно повернулся к нему спиной.

– Пойдемте.

Хорас лишь мельком глянул на вошедшую принцессу и сразу снова отвернулся к окну, всматриваясь в тонкую струйку дыма, поднимавшуюся к небесам из близлежащей рощи. Так, стоя к Маэлиналь спиной, он и выслушал просьбу выпустить из заточения Баламута Доркина. А выслушав, решительно покачал головой.

– Нет, принцесса. Этого вашего придворного я отпустить не могу. Он – человек опасный. А мне сейчас не до того, чтобы присматривать за ним. Может быть, после… когда я уже стану вашим супругом, и он не посмеет покуситься на избранника своей госпожи.

Он наконец отвернулся от окна и бросил, ухмыляясь:

– Да и тогда я прежде хорошенько подумаю.

Принцесса Маэлиналь, стараясь не подавать вида, как огорчил ее отказ, холодно спросила:

– Могу ли я в таком случае хотя бы повидаться с ним?

Хорас окинул девушку восхищенным взглядом, от которого по телу ее побежали мурашки.

– Как вы прекрасны сегодня!.. Нет, любовь моя, и это мне не угодно.

– Но могу я, по крайней мере, убедиться в том, что он еще жив?!

– Вчера еще был жив, как вам должен был доложить ваш верный паж. Так отчего бы ему не быть живым и сегодня? Не настаивайте, Май. Мне, право, нынче не до женских капризов.

Лицо принцессы совершенно окаменело.

– Могу представить, сударь. Если вам до свадьбы уже не до женских капризов, то что же будет после?

– После… о, после! – оторвавшись от своего наблюдательного поста, он стремительно приблизился к ней, и девушка едва удержалась, чтобы не отшатнуться. – Блаженное после! Я весь буду ваш, принцесса, и уверяю вас, вы сможете вертеть мною, как захотите… во всяком случае, на первых порах.

Он, усмехаясь, заглянул ей в глаза.

– Вы бледнеете, моя дорогая. Волнуетесь, как бы ни старались это скрыть. Пора бы вам уже привыкнуть к этой мысли. Времени осталось совсем мало.

Хорас показал в сторону окна.

– Он уже здесь, красавец Маколей! Мы встретимся сегодня же. И вы должны понять – я сам волнуюсь. Я трепещу в предвкушении чудного мгновенья, когда исполнится мое заветнейшее желание. И мне хочется даже оттянуть этот миг, наслаждаясь… а заодно заставить поволноваться Маколея. Ему это не пойдет на пользу.

Принцесса, однако, всем своим видом выказывала полное безразличие к участи молодого короля.

– Я в последний раз прошу вас, сударь, – отпустите Доркина.

– Нет, – отрезал Хорас, перестав улыбаться. – Мне не нужны интриги за моей спиной в самый неподходящий момент.

– Я запрещу ему вмешиваться во что бы то ни было…

– Я верю вашему слову, принцесса, но не настолько. Вы не можете не желать мне поражения.

Он умолк и некоторое время, не отрываясь, смотрел в глаза Маэлиналь. Неожиданно на лицо его легла тень, взгляд сделался глубоким и печальным – взглядом бесконечно измученного человека. Брови сошлись на переносице, скорбная складка пролегла у рта, плечи опустились… преображение было столь полным, что пораженная принцесса на миг забыла, кто стоит перед ней, и не сознавала ничего, кроме полноты страдания, носимого в душе этим существом, словно тяжкое бремя.

– Ведь это так, – тихо сказал Хорас. – Смешно было бы думать иначе. Откуда вам знать, что это такое – быть отверженным и среди людей, и среди собственных сородичей, откуда вам знать, что такое вечно неутоленное желание и зависть, и злоба… и страх. Ваш страх передо мною – ничто в сравнении с тем страхом, который я ношу в себе, страхом так никогда и не узнать, что такое истинная жизнь и все то, что вы называете радостью! Быть сотворенным – кем-то, когда-то – в виде существа нечистого, угрюмого и полного страшной, ни к чему не применимой силы – зачем? Вот вопрос, на который я боюсь никогда не узнать ответа. Вы не можете меня любить, принцесса, но если бы вы знали, насколько я не могу любить вас, вы бы ужаснулись. Я – порождение тьмы и хаоса, но и во тьме, и в хаосе существует некое подобие покоя, некая самодостаточность, и даже в этой малости мне отказано – я обречен на неистовое стремление ко всему тому, чего я не знаю, чего мне знать не дано. Судите меня, если можете, вы – чистое и гордое человеческое дитя, дитя того, кого вы называете Богом! Я – не Его дитя. У меня своя дорога, и я пройду по ней до конца.

Он вскинул голову, и по лицу его вновь пробежала уродующая гримаса нетерпеливого желания, сменившаяся обычной неприятной и насмешливой улыбкой.

– Вам меня не понять. Идите к себе, сударыня. Из окна вашей спальни прекрасный вид… надеюсь, вы получите удовольствие, наблюдая за ходом сражения.

И Хорас отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Принцесса же Маэлиналь, действительно не понявшая и половины из сказанного, но испуганная и ошеломленная, опустилась на ближайшее кресло, чувствуя себя не в силах сделать ни шагу.

Баламут Доркин, не веря своим ушам, смотрел на чатури, и кулаки его медленно сжимались.

– И ты молчал столько времени! Ах, птичка… чтоб тебе провалиться!

– Я не хотел снова оставаться один, – покаянно забормотал чатури. – Я все врал, будто ты мне надоел. Ты мне нравишься. Хорас все равно не дал бы тебе уйти… а я так долго сидел тут в одиночестве!

– Мало! – без малейшего сострадания рявкнул Баламут. – Будь моя воля, я бросил бы тебя в подвал, в колодец… шею бы тебе свернул вот этими руками! Столько времени потеряно!

Он потряс перед клеткой стиснутыми кулаками и, не находя больше слов, да и не желая терять ни минуты, кинулся к железной двери, на ходу вынимая кинжал из ножен. Он постучал в нее сначала рукояткой кинжала, затем, повернувшись спиной, принялся колотить ногою. Дверь отзывалась гулким грохотом.

Чатури следил за ним, припав к прутьям клетки, и в круглых глазах его светилась тоска.

– Такая безделица, – выплевывал сквозь зубы Баламут, без устали работая ногой, – такая вшивая чепуха! И я сидел тут дурак дураком… ну, подожди, птичка! Я еще доберусь до тебя… я тебе крылышки пообрываю, перышки повыщипываю!

– Никто тебя не слышит, – жалобно сказал чатури, улучив паузу между ударами. – Они далеко внизу…

– К черту!

– Подожди, Баламут, нам скоро принесут еду…

– Заткнись!

Доркину все-таки пришлось остановиться, чтобы перевести дух. И в этот момент загремели отпираемые замки.

Лицо королевского шута мгновенно просветлело. Прежде чем открылась дверь, он быстрым движением полоснул кинжалом по своей левой руке от локтя до кисти. И угрожающе поднял перед собой окровавленное лезвие.

Чатури тоненько, по-птичьи, вскрикнул и отшатнулся в глубину клетки.

Появившийся в дверях стражник с подносом в руках застыл как вкопанный при виде кинжала, мелькнувшего в воздухе в нескольких сантиметрах от его лица.

– Ну, – скалясь, сказал Баламут. – Как тебе это нравится?

Он засмеялся коротким возбужденным смехом.

– Пошел вон, быстро!

И стражник медленно начал отступать, глядя на кинжал так, словно был совершенно загипнотизирован видом крови. Он запнулся о порог, едва не упал и начал пятиться быстрее, ибо Баламут двинулся за ним, продолжая держать кинжал в непосредственной близости от его лица и по-прежнему зловеще скалясь. И, когда они оказались на крыше, Доркин метнул кинжал не целясь.

– На тебе!

Стражник закричал, но крик тут же оборвался. Ибо не успело лезвие, вымазанное кровью, коснуться его груди, как мощная фигура с квадратными плечами вспыхнула сверху донизу синевато-бледным пламенем и растаяла в нем меньше, чем через секунду. Кинжал, пролетев насквозь, упал и заскользил по черепице, и Баламут едва успел, прыгнув, как кошка, подхватить его на самом краю крыши.

Еле удержавшись сам, он поспешно отступил от края, выпрямился и незамедлительно заново вымазал лезвие своей кровью, сочившейся из узкого пореза на руке. Ибо именно таково было безотказное и единственное средство против нежити, прислуживавшей Хорасу, – живая человеческая кровь. Она убивала их мгновенно. И этот-то нехитрый секрет проклятая вещая птица замалчивала до последнего!

– Уж не знаю, как он вообще решился расстаться с ним, – проворчал Доркин, разглядывая лезвие. – Можно было бы подумать, что в нем проснулась совесть… если б она у него была, эта совесть!

Тут он услышал жалобный зов чатури, донесшийся из-за распахнутой двери их бывшей общей тюрьмы.

– Баламут!

Но Доркин только стиснул зубы и настороженно огляделся.

Крыша была пуста, ни следа ни осталось от караулившего их верзилы с безмозглой головой, кроме подноса да раскиданных мисок. Неподалеку от входа в башню темнел круглый люк. Под ним была винтовая лестница, ведущая вниз, но спускаться туда Баламуту совсем не хотелось. Он окинул взглядом далеко простиравшиеся окрестности – лес, лес и лес… дымок от чьего-то костра. Кто бы это мог быть?

Он осторожно приблизился к краю крыши, вытянул шею и уставился из-под руки в сторону дыма. Что-то там смутно белело между деревьев, похожее на шатер, и вроде бы двигался кто-то… Баламут напряг глаза, прищурился изо всех сил. Сердце у него екнуло. Там были люди, и один из них – словно бы с пышным серым шарфом, обмотанным вокруг головы… неужели?

Он судорожно оглянулся на люк. Спокойно, спокойно… в одном чатури прав – спускаться туда практически бессмысленно. От стражи, положим, можно отбиться – ее распугает один только вид крови, но есть еще Хорас, и вряд ли Хорас сейчас мирно спит в своей кровати… если он вообще когда-нибудь спит. И хорошо, если это исчадие ада всего лишь закинет его обратно в башню, а то как пришибет на месте… И Баламут осторожно двинулся вдоль края крыши, страстно желая отыскать хоть какую-то возможность спуститься с нее, минуя Хораса.

Но почти сразу же стало понятно ему, что без веревки и крюка дело это немыслимое – черепичный скат сильно выдавался наружу, и нечего было и думать о том, чтобы повиснув на краю, дотянуться до какого-нибудь окна или хоть до кирпичной кладки стен. И водосточные трубы отчего-то не были предусмотрены в конструкции сего здания. Да и веревка, будь она под рукой, понадобилась бы весьма приличная. Сколько тут этажей, Доркин не знал, но прекрасно видел, что земля очень далеко…

Покусывая губы, он все же обошел крышу по периметру, не преминув обследовать остальные три башни, громоздившиеся по углам, и убедился, что толку от них не больше, чем от той, где сидели они с чатури. Единственными ходами вниз были люки в самой крыше, но все они, кроме первого, были закрыты тяжелыми железными крышками, запертыми изнутри на засовы.

Так он воротился туда, откуда начал. Из башни не доносилось ни звука – коварный чатури, должно быть, предавался отчаянию.

Что ж, ничего другого не оставалось. Баламут взглянул на кинжал. Кровь на нем уже подсохла. Он, поморщившись, расширил порез на руке и, обновив таким образом оружие, решительно шагнул к люку.

И в этот момент до слуха его неожиданно донесся звук рога, трубившего вызов. Баламут порывисто вскинул голову, и то, что он увидел, заставило его замереть на месте.

Из-за деревьев на расчищенную площадь перед крепостью вышел белоснежный конь, покрытый алым с золотом чепраком, неся на себе седока – незнакомого стройного воина в легкой кольчуге и в шлеме, тускло отблескивавших серебром под сумеречным небом этого мира вечной осени. Шлем не закрывал лица, и воин поднес рог к губам и протрубил еще раз. Держась чуть поодаль, следом за ним из лесу появился пеший человек. И всмотревшись в него, Баламут Доркин на сей раз без всяких сомнений узнал Босоногого колдуна.

Он все понял сразу и подался вперед, отчаянно желая каким-нибудь чудом оказаться сейчас рядом со старцем. Ибо это было чистое безумие… стало быть, рыцарь и есть тот самый Никса Маколей, который ничего не знает про уготованную ему участь… колдун провел-таки его сюда, желая помочь, но спасти они никого не смогут!

Доркин повернулся и в последней надежде ринулся в башню.

При его появлении чатури встрепенулся.

– Послушай, ты, – грозно сказал Баламут, останавливаясь перед клеткой. – Ты молчал, сукин сын, ладно… Я прощу тебе это! Только скажи, как мне спуститься с крыши… немедленно, сейчас! Если ты хоть что-то знаешь – не мешкай! Дорога каждая секунда… не молчи, ради всего святого!

Чатури всхорохорился было, но, видно, и сам понял, что дело не терпит отлагательства. Вызывающее выражение в круглых желтых глазах сменилось беспокойством. Он открыл клюв, но то, что он сказал, прозвучало для Доркина полной неожиданностью. Более того – издевательством.

– Прыгай, Баламут!

Доркин отшатнулся. Мгновение он смотрел на чатури, затем, не сказав ни слова, повернулся и выбежал вон.

Ему хотелось рычать от ярости.

Но всадник уже в третий раз подносил к губам рог. И Доркин решился. Он подбежал к краю крыши и свистнул в три пальца с такой оглушительной силой, что, водись в этом лесу птицы, они сорвались бы со своих мест все до единой. Птиц, однако, здесь не было. Зато конь под молодым королем тревожно вскинул голову и захрапел, а Босоногий колдун даже подскочил на месте. Затем почтенный старец тоже вскинул голову и устремил взгляд из-под руки на крышу крепости, безошибочно определив, откуда донесся свист. И при виде Баламута подскочил еще раз. Он отчаянно замахал руками, и Доркин, не зная, что могут означать сии телодвижения, решил все-таки, что без помощи старец его не оставит. Он набрал в грудь воздуху, зажмурился, выругался и прыгнул.

Уже в полете, похолодев с головы до ног, он подумал, что в жизни не совершал большей глупости. И весь напрягся, пытаясь подтянуть ноги к животу и готовясь к последнему страшному удару о землю. Ветер свистел в ушах… но тут что-то случилось. Как бывает во сне, когда вдруг начинаешь падать в бездну, стремительно кружась, и просыпаешься, сильно вздрогнув всем телом… так и Баламут, содрогнувшись, открыл глаза и обнаружил, что стоит на земле. Никакого удара он не почувствовал вовсе, и хотя ноги держали его не слишком уверенно, однако обе были целы. Голова кружилась, белый всадник с колдуном виделись маленькими, словно находились на краю земли. Доркин с трудом заставил себя сделать первый шаг, а затем побежал им навстречу.

Услышав боевой рог, принцесса Маэлиналь вздрогнула и невольным движением приложила руку к сердцу. Хорас припал к окну вплотную.

– Как он спешит!

Демон на мгновение оглянулся на принцессу, и при виде его лица, искаженного нечестивой радостью, ей сделалось совсем дурно.

– Ничего, подождет!

Он снова уткнулся в окно. А Маэлиналь дрожащими губами беззвучно зашептала слова молитвы.

Рог прозвучал второй раз. Хорас не шевельнулся.

Ей очень хотелось уйти отсюда, но она не в состоянии была сдвинуться с места. Кровь стучала в висках, и все, что она сейчас могла, – это просить, чтобы молодой король опомнился, ушел, отказался от боя. Хотя бы отсрочки!.. пусть Хорас ищет его и не может найти!

И тут Хорас внезапно отпрянул от окна.

– Идите к себе, – резко сказал он, глядя на принцессу без тени обычной насмешливости, скорее даже злобно. – Время настало. Черт… как я не подумал, что проклятая птица может проболтаться!

Он стремительными шагами вышел из комнаты, как будто забыв о Маэлиналь. Но нет – на смену ему тотчас явились стражники, готовые сопровождать принцессу до ее покоев.

Что-то произошло, поняла она, что-то, непредусмотренное злым духом, и робкая надежда проснулась в ее сердце. И как ни мала была эта надежда, она придала девушке силы подняться и поспешить к себе.

В покои свои она почти вбежала, не заботясь о королевском достоинстве. Фируза и Овечкин, уже стоявшие у окна, забранного решеткой, повернули к ней взволнованные лица и поспешно расступились, уступая место. Приникнув к окну, принцесса Маэлиналь увидела медленно движущегося белого всадника, ожидающего ответа на свой вызов. Поодаль от него, на краю предназначенного для ристалища поля, стояли еще два человека. Но всмотрелась ли она в их лица и узнала ли своего верного друга Баламута, вырвавшегося таки из заточения, осталось неизвестным, ибо она не проронила ни звука…

Маколей готовился уже протрубить в третий раз, когда услышал пронзительный свист и предостерегающий крик Босоногого колдуна. Он отвел руку и успел увидеть головокружительный прыжок Баламута – весьма странный прыжок, с резким замедлением падения в метре от земли, – и, не зная, друг это или враг, схватился за меч.

Босоногий колдун кинулся было навстречу Доркину, но, спохватившись, остановился и поднял руки в магическом жесте, защищая королевского шута от могущего последовать в спину удара.

– Это свой, Никса, – задыхаясь от напряжения, бросил он молодому королю. – Погодите трубить!

Баламут Доркин принялся кричать еще на бегу:

– Колдун, поворачивай назад! Назад… останови этого самоубийцу!

Аркадий Степанович все-таки пробежал несколько шагов, приобнял его на мгновение, но тут же, схватив за руку, оттащил в сторону с пути белого коня.

– Поздно, пожалуй, – сердито сказал он. – Что случилось?

Смотрел он при этом мимо Баламута, в сторону крепости Хораса, и Никса Маколей смотрел туда же. Баламут оглянулся.

Черная кованая решетка, закрывавшая арку проезда в центре здания, медленно расходилась.

– Нельзя ему драться, колдун! – отчаянно выкрикнул Доркин. – Хорас победит… выслушай же меня! Он – из мира голодных духов и собирается вселиться в человеческое тело… в его тело! – Он ткнул рукою в сторону Маколея. – И у него есть камень стау!

Баламут добился своего – босоногий старец, позабыв о раздвигающейся решетке, повернулся к нему.

– Камень стау! – выдохнул он. – Господи, спаси и помилуй!

Все краски сбежали с его лица, и он бросил испуганный взгляд на Никсу Маколея. Тот, словно не слыша ничего, по-прежнему не отводил глаз от ворот.

– Никса!

– Поздно, – лаконично ответил молодой король и крепче сжал рукоять меча.

– Следи за его свободной рукой! – крикнул старец. – Ты понял – за свободной рукой! Не давай ему ничего бросить в тебя! Не думай о его рогах… пропади все пропадом… следи за рукой!

– Я понял.

И Маколей, сжав губы, двинул коня вперед. Босоногий колдун и Доркин уставились на ворота.

Из-под арки медленно выехал всадник в черных латах, на черном коне. Нагрудную пластину его панциря украшало нанесенное белой фосфоресцирующей краской изображение смерти с косою – изображение мастерское, невольно притягивающее взгляд.

Босоногий колдун сплюнул и отвернулся.

– Я же говорил, – с тоскою и отвращением сказал он. – Любитель театральных эффектов…

Будь Хорас обычным человеком, отнюдь не уверенным в исходе боя, его, пожалуй, могло бы смутить ставшее вдруг совершенно безмятежным выражение лица молодого короля. На губах Никсы Маколея заиграла даже беззаботная улыбка, словно он выехал всего лишь поразмяться в дружеском поединке. И под улыбкою этой, в сдержанности его движений, в искрящихся весельем глазах таилась такая угроза, что насторожился бы всякий, даже очень уверенный в себе человек.

Но Хорас обычным человеком не был, в оценке сил своего противника не нуждался, и потому ничто его не насторожило. Тем неожиданней явилось для него нападение, ибо Маколей вдруг резко пришпорил своего коня и бросился вперед, презрев все вступительные церемониалы битвы. И улыбка молодого короля стала страшной, когда с первых же секунд обнаружилось, что кем бы там ни был Хорас – духом или не духом, – но мечом по сравнению с Никсой он владеет неважно. Будь он обычным человеком, с ним было бы кончено в полминуты.

Меч Маколея был, казалось, повсюду вокруг него, обратившись в сверкающий вихрь. Автоматически начав защищаться и отступая, Хорас сразу же пропустил несколько страшных ударов, которые, впрочем, не причинили ему ни малейшего вреда, разрубив только латы и беспрепятственно пройдя сквозь нематериальную плоть. В числе их был и удар по голове, смявший вороненый шлем, магический удар, которого должен был дожидаться Босоногий колдун.

Однако и Аркадия Степановича стремительная атака молодого короля захватила врасплох, и он замешкался в удивлении, ибо давненько не видывал ничего подобного на своем долгом веку. Перед ним был истинный мастер меча, владеющий не только сложнейшими приемами этого искусства, но и умеющий вводить себя перед боем в то единственное состояние духа, которое безотказно дарует победу. Только равный мастер мог бы устоять перед ним… или бессмертный.

Баламут Доркин попросту застыл в восхищении, позабыв обо всем напрочь при виде столь великолепного зрелища. Каждое движение Маколея было настолько прекрасным в своей точности, словно рука его и меч были единым целым, и даже конь под ним следовал ритму и грации наносимых ударов, слившись со своим всадником и его оружием в одно немыслимое существо. И только когда Баламут начал неистово орать, приветствуя каждый выпад короля, Босоногий колдун очнулся и вспомнил о собственной роли в этом трагическом спектакле, обреченном на провал. Он увидел вмятину на шлеме Хораса – глубина ее явственно свидетельствовала о нечеловеческой сущности владельца, ибо человек ударом такой силы был бы сразу сметен с коня, – и, обругав себя, полностью сосредоточился на ожидании следующего удара.

Казалось, у Хораса не было ни единого шанса – ни убить Маколея, ни бросить в него камень стау. То есть бросить-то камень он, конечно, мог, но вот попасть… Демону потребовалось некоторое время, чтобы понять это. И тут же следом он понял, что Никса знает о камне стау. Со своею по-прежнему пугающе-безмятежной улыбкой Маколей стерег его левую руку, и ясно было, что при первой же попытке броска камень улетит, отбитый мечом, в неизвестном направлении. Но Маколей не просто стерег его руку. Хорас, опомнившись от первоначального ошеломления, обнаружил, что тот попеременно целит ему то в голову, то в левый кулак, пытаясь выбить камень, раз уж отрубить руку невозможно. Оставалось только парировать удары, поскольку о нападении нечего было и думать. Позволить себе такую роскошь, как убить Маколея, Хорас не мог, и молодой король знал это, а промахнуться, бросая камень, было слишком рискованно. Но на стороне Хораса было время… рано или поздно смертный должен устать. И тогда… Подумав об этом, демон усмехнулся и позволил себе слегка расслабиться.

И тут же получил удар в голову, показавший ему, что расслабляться не следует. Ибо в самый момент прикосновения меча к шлему Хорас ощутил магическое воздействие и понял, зачем король тратит силы на эти заведомо бессмысленные попытки. Продолжая защищаться, он быстрым взглядом окинул окрестности поля и без труда определил источник воздействия – хилый старичок с седою бородой, стоявший на краю площади, был магом. И заклинания его были довольно сильны. Они не могли остановить Хораса, но ослабить могли. И ему пришлось начать защищаться всерьез.

Вскоре после этого Аркадий Степанович, убедившись, что заклинания его на Хораса почти не действуют, обнаружил новую беду. Демон начал применять контр-заклинания, направленные на Маколея и предназначенные для того, чтобы сковать движения молодого короля. Уже и конь под Никсою споткнулся несколько раз… Босоногий колдун немедленно бросил все свои силы на защиту Маколея от вражеских чар.

Видимо, именно это и переполнило чашу. Небо давно уже потемнело над сражающимися, воздух сгустился и потрескивал слабыми электрическими разрядами, на что, впрочем, никто не обращал внимания, кроме Босоногого колдуна. Но тут мощный взрыв потряс землю под ногами, вокруг обоих всадников полыхнуло ослепительное сияние, сопровождавшееся страшным грохотом и заставившее зажмуриться всех зрителей. Аркадий Степанович, не слышный в этом грохоте, вскрикнул от ужаса. Ибо то взорвались, не выдержав напряжения противостояния, оба талисмана – Грамель и Тамрот. Силой взрыва всадников сбросило с коней и разметало в разные стороны. И на какое-то мгновение свет дня сменился кромешной мглою…

Когда тьма рассеялась, Хорас и Никса были уже на ногах и озирались в поисках друг друга. Но дух легче перенес внезапное потрясение, чем человек из плоти и крови. И прежде чем молодой король нашел глазами своего врага, тот уже метнул камень стау, роковой камень, долженствующий разлучить его душу с телом.

Босоногий колдун закричал в голос и кинулся вперед, простирая руки в защищающем жесте. Но Маколей и сам все-таки успел. Сверкнул клинок его меча, камень отлетел в сторону, и Никса бросился к нему. Хорас только зловеще оскалился, а Босоногий колдун снова отчаянно закричал:

– Не трогай! Не прикасайся к нему!

Никса, опомнившись, отдернул руку от камня, как от ядовитой змеи, и резко выпрямился. Лицо его было мертвенно-бледным, и кровь выступала между звеньями разорванной на груди кольчуги.

Хорас, лишившийся всех своих лат, разлетевшихся при взрыве талисмана, ухмыляясь, медленно приближался к нему, поигрывая мечом. Никса ответил ему все еще безмятежной улыбкой и поднял свое оружие.

Клинки, скрестившись, зазвенели.

– Как жаль, что ты ранен! – участливо сказал Хорас под этот звон.

Дыхание демона было совершенно ровным, голос звучал спокойно, как у неторопливо прогуливающегося человека. Никсе пришлось приложить немалое усилие, чтобы ответить столь же ровно.

– Не сожалей – тебе не придется ухаживать за мною.

Хорас насмешливо поднял брови.

– Ты так уверен в этом?

Он без труда отвел очередной выпад, направленный в голову, и сделал шаг вперед. Маколей перехватил свой клинок второй рукою за лезвие и с силой отбросил Хораса обратно.

– Живым ты меня не получишь, – сказал он с ослепительной улыбкой, ничем не выдавая своей усталости.

– Посмотрим, – ухмыльнулся тот.

Очнулся он только через несколько часов, несмотря на все усилия окружающих привести его в чувство, очнулся, испытывая страшную тоску, словно передавшуюся ему от демона, и закричал в ужасе при виде склонившегося над ним незнакомого лица – лица жуткого и прекрасного одновременно в совершенной законченности своего уродства.

То была Де Вайле, но Овечкин этого не знал. Потрясенному рассудку его представилось, что он уже в аду, чего заслужил несомненно… но вот за какой проступок?.. Этого он вспомнить не мог и не хотел.

Потом он увидел встревоженное, милое личико Фирузы и испытал некоторое облегчение. Девушка поднесла Михаилу Анатольевичу стакан с душистым и горьким питьем, он покорно выпил все до дна, и сознание его постепенно начало проясняться.

…Конечно, никакой это был не ад. Овечкин обнаружил себя полусидящим на кровати с подложенными под спину подушками, в красно-кирпичном мрачном покое с зарешеченными окнами, и с некоторым усилием припомнил, что это – крепость Хораса. И женщина со столь напугавшим его лицом уже не казалась ему обитательницей адских угодий, хотя впечатление производила все-таки не слишком приятное. Она протянула руку, коснулась тыльной стороной ладони его лба, отчего Михаил Анатольевич вздрогнул, и затем, кивнув головой, сказала:

– Что ж, он в порядке. Или почти в порядке. Пойду помогу старику.

И вышла из комнаты.

– Кто это? – спросил Овечкин, глядя ей вслед.

– Де Вайле, колдунья, – неохотно ответила Фируза. – Как вы себя чувствуете, Михаил Анатольевич?

– Хорошо, спасибо… Откуда она взялась?

– Была здесь все время – так она говорит. Она – из друзей принцессы и собиралась помочь ей бежать от Хораса, если… ну, когда все кончилось бы. И для этого ей надо было оставаться невидимкой. Михаил Анатольевич…

– Что?

Он отвлекся наконец от созерцания двери, через которую удалилась Де Вайле, и посмотрел на девушку. И увидел, что она улыбается, а глаза полны слез и светятся каким-то незнакомым светом.

– Что с вами, Фируза? Почему вы плачете?

Она не успела ответить, потому что дверь опять отворилась, и вошла принцесса Маэлиналь в сопровождении Баламута Доркина, вошла торопливо, на ходу протягивая руки к Михаилу Анатольевичу.

Он поспешно вскочил с кровати ей навстречу. Голова у него сильно закружилась при этом, но Михаил Анатольевич устоял, и руки их встретились. Что за черт… глаза принцессы тоже были полны слез и тоже сияли… Овечкин смешался и поочередно поцеловал обе ее руки, и это получилось у него довольно ловко, поскольку он совершенно не соображал, что делает.

– Позвольте мне поблагодарить вас, Михаил Анатольевич, – пылко начала принцесса, и в этот момент он вспомнил, что произошло и что он сделал.

Они уже всё знали. Голова у него закружилась еще сильней, и он крепче сжал руки принцессы, чтобы не упасть. Он не хотел вспоминать… само сознание его не желало возвращаться к воспоминанию о последнем жутком видении. Он зажмурился и покачал головой, в которой начался какой-то звон, и почти не слышал, что говорит ему Маэлиналь.

Принцесса, впрочем, и сама как будто не вполне понимала, что говорит.

– …Мы все обязаны вам! И не думайте, мы не оставим вас здесь одного… как вы решились на это!.. и никому ничего не сказали… должно быть, вам было очень страшно!

– Нет, нет, – механически пробормотал Овечкин, уловив слово «страшно», – это, право, пустяки…

– …Мы вас не оставим, с нами два мага – неужели они не найдут способа снять эти ужасные чары?! Найдут, безусловно, и тогда… О, в Данелойне вы всегда будете желанным гостем… но что я говорю – там у вас будет все, чего душа пожелает! Отец щедро вознаградит вас, а моя благодарность пребудет с вами вовеки…

Михаил Анатольевич изнемог совершенно. Тут внезапно кто-то кинулся ему на грудь, вклинившись между ним и принцессой, и Овечкин испуганно отшатнулся, выпустив руки Маэлиналь. Не сразу он понял, что это чатури. А тот, раскинув пестрые, сверкающие крылья, вцепился крохотными ручонками в его майку и возопил:

– Я не обманулся в тебе, ягненочек!

Михаил Анатольевич принужденно засмеялся.

– Благодаря тебе и я обрел свободу! Демон сгинул, чары рухнули. И я буду не я, если не помогу тебе в свою очередь. Ну, и всем нам заодно. Знаешь ли ты, что спас нас дважды? Если бы тебе не пришло в голову посмотреть в окно, когда ты читал заклинание, из всего этого мира уцелела бы лишь та комнатка, где ты находился, а все остальное сгинуло бы вместе с Хорасом!

Овечкин побледнел, ибо при имени Хораса его охватила леденящая дрожь.

– Я буду денно и нощно молить богов, чтобы они послали мне знания о том, как помочь тебе! – закончил чатури.

– Да, ты молодец! – тут же подхватил Баламут Доркин, одобрительно глядя на Овечкина. – Я, признаться, не ожидал от тебя такого…

Времени никто не считал, да и как это можно было сделать? Ни дня, ни ночи здесь не существовало – вечно пасмурное небо, укрытое грозовыми тучами, из которых, однако, не проливалось ни капли дождя, дарило постоянные сумерки. Невольные обитатели крепости Хораса в ожидании Босоногого колдуна вели жизнь рассеянную, заполненную лишь прогулками по сырому, неуютному лесу да разговорами у камина, где непрерывно поддерживался огонь. В качестве общей гостиной они выбрали небольшую комнату, которую легче было прогреть и просушить, трапезничали в ней и сидели у огня – когда все вместе, когда компаниями из двух-трех собеседников. И состав этих компаний определился довольно быстро.

Едва Никса Маколей, выздоравливавший с чудодейственной быстротой, начал вставать, как сделалось вполне ясно, чье общество он предпочитает. И ни у кого не было сомнений, по какой причине молодой король меняется в лице, стоит только появиться принцессе Маэлиналь. Лицо его светлело, глаза начинали сиять, и именно он ввел в обиход частые прогулки по лесу, первым предложив себя в спутники принцессе. До этого никого особенно не тянуло выходить из дому, ибо прелести в промозглом воздухе и сырой почве под ногами почему-то никто не находил.

Когда же принцесса в самой куртуазной и изысканной манере приняла предложение и у них с Никсой вошло в обыкновение часами прогуливаться вдали от посторонних глаз, ведя оживленные беседы, Баламут Доркин сделался не в меру раздражителен и угрюм и изъявил желание поохотиться. Чатури поднял его на смех, напомнив, что в здешних охотничьих угодьях не сыскать даже воробья, и тогда Баламут скрепя сердце обратился к Де Вайле с просьбой сотворить для него какую-нибудь дичь, да посвирепее. Ибо, сказал он, безделье угнетает его чрезвычайно, а от сырости и от вечной конкуренции с ядовитой птицей даже его профессиональные навыки грозят обратиться в прах.

Колдунья смерила шута с ног до головы холодным проницательным взором и предложила немедля переправить его в Данелойн, где навалом и дичи, и ясного солнца, и никакой конкуренции. Чатури горячо поддержал это предложение, добавив, правда, что отправится в Данелойн вместе с Доркином, поскольку мечтает об этом с той самой минуты, когда познакомился с ним. Баламут насупился и ничего не ответил.

Но с тех пор тоже стал выходить на прогулки, и чатури неизменно сопровождал его, то сидя на плече, то разминая крылья в полете над верхушками спящих мертвым сном вечно желтых деревьев.

Веселее королевский шут от этого не стал. Напротив, он делался все более мрачен и даже слегка осунулся. В те недолгие часы, когда временные пленники искусственного Хорасова мира собирались вместе у камина, он сидел все больше молча и без улыбки слушал язвительные остроты и болтовню чатури, как будто полностью принявшего на себя шутовские обязанности.

Мрачность его прямо-таки бросалась в глаза. И Михаил Анатольевич, частенько озабоченно посматривавший в его сторону, но не решавшийся подойти, сказал однажды Фирузе:

– Что-то творится с нашим Баламутом. Вы заметили?

Они к тому времени тоже начали выходить на прогулки вдвоем, находя в обществе друг друга немало удовольствия.

– Трудно было бы не заметить, – отозвалась девушка и при этом как-то странно посмотрела на Овечкина.

Он машинально предложил ей руку, занятый своими мыслями, и, неторопливо шагая в ногу, они вошли под своды леса. Михаил Анатольевич тяжело вздохнул.

– Должно быть, он очень скучает. И все из-за меня! Поверьте, я совсем не хотел и не хочу, чтобы ради меня вы все здесь томились. Ведь Аркадий Степанович обещал помочь, и этого вполне достаточно!

– При чем тут вы? – не совсем вежливо перебила его Фируза.

Он удивленно посмотрел на нее.

– Но… как же…

– Неужели вы и впрямь столь невинны, Михаил Анатольевич, что так-таки ничего не понимаете?

– Что я должен понимать?

Она покачала головой.

– Вы-то сами… но скажите мне, пожалуйста… я знаю, Никса Маколей – ваш друг, конечно, и все-таки…

Фируза закусила губу, не решаясь продолжать.

– О чем вы? – недоумевая спросил Овечкин.

– Разве вы не видите, что ему очень нравится принцесса Май? – выпалила она наконец и залилась краской.

– А!

Овечкин понял, и лицо его прояснилось.

– Конечно, вижу. Но это же хорошо! Я был бы рад, если бы… мы же все знаем, что ее должны выдать замуж без любви, по расчету, по каким-то там политическим соображениям, это просто ужасно! А Никса – замечательная пара для нее. Разве вы считаете иначе?

Фируза смотрела на него, открыв рот.

– Не так все просто, – сказала она. – Но вы… как вы можете так легко говорить об этом?

Михаил Анатольевич отвернул лицо в сторону и несколько помедлил с ответом.

– Не знаю, почему это вас удивляет, – неохотно сказал он. – Неужели вы могли подумать хоть на секунду, что я… что мне… что я мог бы настолько забыться, чтобы вообразить… разумеется, нет.

На последних словах голос его окреп.

– Я стал много думать теперь – как никогда раньше! – со смешком признался он. – И вот что я понял: в книгу моей жизни затесалась совершенно сказочная глава. Я никогда не забуду ее, никогда не забуду Маэлиналь, но я и во сне не мог бы помыслить, что сказка будет продолжаться вечно. Нет, Фируза. Жизнь принцессы не имеет ко мне никакого отношения. Я никогда не побываю в Данелойне и никогда больше не увижу ее. Поэтому я был бы рад вспоминать их обоих – принцессу и короля – и знать, что где-то в ином мире они счастливы вдвоем. Ведь у сказки должен быть счастливый конец! Но это не моя сказка. Я в ней – всего лишь случайный персонаж.

– Может быть, – с сомнением протянула Фируза. – Но Баламут Доркин – всяко не случайный.

– Баламут?..

Михаил Анатольевич даже остановился. Лицо его вспыхнуло, ибо он вдруг понял, что она имеет в виду, и от внезапного проникновения в чужую тайну ему сделалось ужасно неловко.

– Вот оно что, – смущенно пробормотал он. – Бедняга…

– Но я рада за вас, – Фируза порывисто прильнула к нему и сразу отстранилась, тоже краснея. – Я не думала, что вы так хорошо это воспринимаете.

– Как же иначе, – сказал не совсем еще опомнившийся Овечкин. – Разве вы думаете по-другому? Мы-то с вами вернемся в Петербург… если я вернусь, конечно…

– Вернетесь, – убежденно сказала девушка. – Обязательно! И мы с вами будем друзьями, вы помните об этом?

Она еще больше покраснела, и всякий более проницательный, чем Михаил Анатольевич, человек мигом догадался бы, что с дружбой этой что-то не совсем ладно. Но Овечкин только кивнул и радостно улыбнулся.

– Конечно!

Босоногий колдун возвратился на следующий «день» после этого разговора и принес, к несказанному облегчению Баламута, заново изготовленный талисман, точное подобие Тамрота-Поворачивателя. Теперь уж время мучений для королевского шута должно было закончиться, так или иначе, и чем бы оно ни кончилось, все было лучше беспомощного томительного ожидания беды. Он воспрянул духом, обретя наконец союзника, ибо нимало не сомневался в том, что почтенный старец примет его сторону и в случае надобности призовет принцессу к порядку.

Ибо не все обрадовались возвращению колдуна. Ревнивый глаз Баламута приметил, что при виде Аркадия Степановича принцесса Май побледнела и едва сумела скрыть весьма неуместное огорчение, а молодой король впал в глубокую задумчивость. Беда еще не миновала. И Доркин держался настороже.

Сам Аркадий Степанович был ни грустен, ни весел. Когда все собрались, он объявил, что хотя талисман ему и удалось изготовить в рекордные сроки, однако в деле освобождения Овечкина от чар он пока не преуспел. Сведения о магических заклинаниях такого рода в библиотеках колдунов, разумеется, имелись, но были крайне скудны, и мало против каких заклинаний существовали контрчары. Ибо мало кто решался рисковать своей свободой ради того, чтобы изгнать голодного духа из мира людей, и не исключено, что эти рискнувшие так и пребывали до сих пор пленниками разных неизвестных мест. Короче говоря, эта область знаний была практически не изучена ввиду как раз их неудобоваримости и неприемлемости…

Босоногий колдун сурово посмотрел на чатури, и тот, потупясь, пробормотал, что боги открыли ему это заклинание, как единственный способ совладать с Хорасом. Так что он не виноват. Дух духу – рознь, а Хорас был довольно-таки страшноват, чего уж греха таить…

Овечкин, слушая их, пытался улыбаться. Когда он решался на свой геройский поступок, он почему-то не думал о последствиях, во всяком случае, ему казалось, что он готов ко всему. Плен – так плен. Но сейчас, когда страхи были позади и никому ничего не угрожало, и все принимали такое участие в его судьбе, мысль о том, чтобы остаться в этом мире до конца жизни одному, повергала его в трепет. Он никому не говорил об этом, потому что чувствовал себя отчасти еще и виноватым, причиняя окружающим столько беспокойства. Но переживать – переживал.

Весть огорчила всех. Фируза судорожно сжимала кулачки под столом, боясь взглянуть на Михаила Анатольевича. Но Аркадий Степанович сказал в утешение, что огорчаться рано, надежда еще не потеряна. У него просто не было времени побывать, например, у знакомых восточных магов, специалистов по всяческим духам и джиннам, да и мало ли еще у кого!..

– Так что унывать пока не будем, – бодренько заключил он. – Но вот что я хочу сказать – история эта может затянуться. А у некоторых из присутствующих здесь имеются весьма срочные дела.

Он посмотрел на Никсу Маколея.

– Я вижу, вы уже вполне оправились, ваше величество. Таквала ждет…

– Да, – откликнулся тот. – Ведь чары Хораса должны были рассеяться, и, стало быть, подданные мои на месте и изрядно недоумевают по поводу исчезновения своего короля. Пора домой…

Никса бросил короткий взгляд в сторону Маэлиналь, но та смотрела прямо перед собою.

– И никому из вас нет смысла больше ждать, – решительно заявил старец. – Поэтому поступим так – сначала я провожу в Таквалу Маколея, это не займет много времени. Затем, когда я вернусь, мы с остальными отправимся в Данелойн… там придется задержаться чуть дольше, ведь надо же разобраться наконец со всеми этими войнами и талисманами. Но вы не волнуйтесь, Мишенька, я буду к вам наведываться и делом вашим заниматься параллельно. Да, у нас же еще Фирузочка…

– Обо мне не беспокойтесь! – торопливо сказала та. – Я пока останусь здесь, с Михаилом Анатольевичем. Дома меня никто не ждет, дел никаких… а ему все-таки будет не так одиноко.

Овечкин попытался было протестовать, но все так обрадовались решению Фирузы, словно она сняла немалый груз с их совести. Да и ему, признаться, стало значительно легче…

На том и порешили. Босоногий колдун готов был немедленно отправляться с Маколеем в Таквалу, но тот, замявшись, попросил небольшой отсрочки. И когда, встав из-за стола, все начали расходиться, он подошел к принцессе Май и пригласил ее на прогулку.

Бледные щеки Маэлиналь слегка порозовели, а сердце внимательно наблюдавшего за обоими Баламута Доркина ухнуло в пятки. Он не мог быть спокоен до последней минуты.

Некоторое время Баламут стоял на коленях, стиснув зубы и не отрывая тяжелого взгляда от неподвижного тела на полу. Затем медленно поднялся и, обратившись к Овечкину, буркнул:

– Пойдем вынесем ее отсюда, друг. Дабы не отравляла нас далее своим присутствием…

Принцесса заплакала.

Растерянный Михаил Анатольевич безропотно помог вынести закутанное в плащ тело Де Вайле из дому в лес. Шли в полном молчании, и в лесу Доркин вырыл неглубокую могилу, торопясь избавиться от предательницы, и они наспех забросали ее землей.

– Сгинешь вместе с этим миром, когда Овечкин выберется отсюда, и так тебе и надо – чтобы и следа не осталось! – угрюмо произнес Доркин в качестве надгробной речи, разравнивая землю ногой. – Представить только – связаться с этой тварью Хорасом, своими руками навлечь столько бед! Никогда бы не подумал…

Он запнулся, вспомнив последнее предсказание колдуньи насчет принцессы. Овечкин подумал о том же, и они коротко переглянулись. «Много крови прольется еще из-за нее в Данелойне…»

– Хотел бы я знать, о каком Черном Хозяине она говорила, – безрадостно пробормотал Баламут. – Может, наврала со злости? Ладно, пошли отсюда.

И они отправились обратно в дом, чувствуя немалую тяжесть на сердце, ибо оба помнили о том, что перед лицом смерти не принято лгать.

В крепости их встретил безутешный чатури, очнувшийся наконец от своего пьяного забытья. Узнав о происшедшем, он принялся рвать перья у себя на голове, причитая:

– Я же знал, знал! Боги изъявили намерение говорить со мною, и они открыли мне всю правду, а я!.. Еще двести лет не прикоснусь к вину, будь оно проклято!

– Я тебя предупреждал, – безжалостно сказал Баламут. – Скажи спасибо, что я все-таки успел вовремя и принцесса уцелела, не то не жить бы и тебе.

– Никогда более! – покаянно проскрипел чатури. – Пятьсот лет не буду пить!

– И правильно! – сказал Баламут. – Расскажи-ка лучше, что именно открыли тебе твои боги. Что за Черный Хозяин объявился вдруг в Данелойне?

– Расскажу… Только не очень-то я помню. Открыли они многое, но я… Ладно. Два незримых властителя не от мира сего существуют у вас в Данелойне – Черный и Белый. Объявились они не вдруг, а были всегда, от сотворения вашего мира. Они не враждуют между собой, так, худо-бедно делят власть. Рождение же принцессы Маэлиналь с ее магическим даром нарушило существующее равновесие сил. И не только потому, что она внушает исключительно благородные чувства даже негодяям и подлецам, делая из них чуть ли не святых…

– Не паясничай! – перебил его Доркин, стискивая зубы.

– Ах, простите. Короче говоря, как всякий светлый дар, эта ее способность пришлась весьма не по душе и не по зубам Черному Хозяину. Чтобы не тратить силы, решил он убрать принцессу из Данелойна – пускай, мол, нарушает равновесие где-нибудь в другом месте. Ибо если она останется в вашем мире, ему придется строить множество козней, и не жить ей спокойно никогда… ее будут похищать, из-за нее будут убивать. Я должен огорчить тебя, Доркин. Из вас четверых, кого король Фенвик отправил на поиски принцессы, в живых остался ты один. Гиб Гэлах умер, Де Вайле – сам знаешь, и Соловья Лена тоже нет больше. Принц Ковин, оскорбленный тем, что тот приехал предлагать ему принцессу Альтиу вместо прекрасной Маэлиналь, приказал убить вашего лучшего поэта ночью, из-за угла… И это только начало страстей, которые будут разыгрываться из-за вашей принцессы. И для вас, и для нее было бы спокойней, если бы… если…

Чатури вдруг запнулся.

– Вот тут я подзабыл, – смущенно признался он. – Боги сказали, что только одно может спасти ее и дать ей возможность быть счастливой… но я не помню, что именно.

– Скотина! – в сердцах сказал Баламут. – Ладно, рассказывай дальше. Но постарайся вспомнить потом!..

– Дальше… Но это, собственно, и все. Они предупредили о том, что Де Вайле попытается убить принцессу, чтобы не допустить ее возвращения в Данелойн. Черный Хозяин, которому колдунья на самом деле верно служила половину своей жизни, обещал ей открыть за это некое тайное знание, дающее необыкновенную силу и власть над законами природы. Вот она и хотела…

– А боги не сказали тебе, где можно найти этого Черного Хозяина?

– Нет. А если бы и сказали – неужели ты думаешь, Баламут, что его можно убить или изгнать из Данелойна?

– Можно было бы попробовать…

– Увы, мой друг, лучше и не пробовать. Он – часть вашего мира, так же, как и Белый Хозяин, и без них обоих, как и без кого-то одного из них, Данелойн просто прекратит свое существование.

После этих слов Баламут Доркин впал в мрачную задумчивость. А Овечкин, молча сидевший у очага на протяжении всего рассказа чатури, тихо сказал:

– Странно мне что-то… Ведь если дар принцессы пробуждает в мужчинах только благородные чувства, с нею и из-за нее не должно происходить ничего подобного. И принц Ковин…

Не договорив, он покачал головой и спросил у чатури:

– Как же вы забыли самое главное? Что может спасти принцессу Май?

– Ну, забыл, – вещая птица строптиво вздернула головку. – Сам не рад! Убейте меня теперь!

Тут вошла Фируза, и все повернулись к ней.

– Как она… как ее высочество? – с болью в голосе спросил Баламут.

– Кажется, заснула, – отвечала девушка, озабоченно качая головой. – Ужас-то какой! Старая ведьма совсем расстроила ее своими пророчествами. Как будто без того не хватало…

Она осеклась, а Баламут топнул ногой.

– Не знаю, что и делать! Хоть не возвращайся в Данелойн!..

– Почему это? – спросил Босоногий колдун, внезапно появляясь посреди комнаты.

Чатури с пронзительным криком метнулся в угол, а остальные вздрогнули от неожиданности.

– Ну, – сияя, сказал Аркадий Степанович, – вот и я! Все готовы в путь? Или вы тут так обжились, что и домой не хотите?

– Ох, колдун! Если б ты знал!

И Баламут, крепко обнявшись с ним, быстро рассказал, что случилось в отсутствие колдуна.

Аркадий Степанович, однако, нисколько не удивился. Он лишь озабоченно поскреб в затылке и кивнул:

– Обычная история! На самом деле у каждого мира есть свои два хозяина, как их там ни назови – белым и черным, или ангелом и чертом, или созидателем и разрушителем. И у каждого хозяина есть свои служители. Вот и Де Вайле поддалась искушению… жаль, жаль. Такие способности! Впрочем, она не первая. И не последняя. А принцесса ваша – она, конечно… нарушает. Ибо знамя ее – благородство, кредо ее – честь, сущность ее – любовь… м-да, даже я, кажется, становлюсь поэтом… Молодец, Доркин, не оплошал. Я от тебя, правда, и не ожидал ничего другого. Однако, как бы там ни было, а нам нужно в Данелойн. И потому мы собираемся и отправляемся немедленно. Там разберемся, какие такие хозяева… Не опасайся, Баламут, – пока я с вами, ни похищений, ни покушений уж точно не будет!

Вчетвером они вышли из крепости, и призрачный охотник остановился на поле перед аркой, к чему-то принюхиваясь и прислушиваясь. Затем махнул рукой:

– Туда!

И они зашагали в указанном направлении, в лес. Ловчий возглавлял процессию, а Пэк бежал рядом с Овечкиным и Фирузой на четырех лапах, совсем как настоящая ящерица, только янтарного цвета и размером с фокстерьера. Изящное гибкое тельце его слабо мерцало в сумеречном свете дня.

Волшебная Стража – рассказывал он по пути, – охранявшая ворота между мирами, была учреждена не так давно Великим Советом мудрецов из разных миров. О существовании этого Совета знали не многие из людей – лишь те, кто постигал высшую магию, либо же, усердно работая над собой, добивался небывалых высот духа. И из этих немногих лишь кое-кто удостаивался чести стать его членом. А в Стражу мудрецы решили набирать только представителей волшебного, иноматериального племени, существующего почти в каждом мире, – духов, призраков, эльфов да гномов, существ неуязвимых и не знающих истощения и усталости.

Сами же ворота между мирами, по словам Пэка, представляли собой естественные дыры в пространстве и времени, разделяющих эти самые миры, и нуждались они в охране по той простой причине, что провалиться в них мог совершенно нечаянно любой человек или зверь, даже не подозревающий об их существовании. Что и происходило время от времени, вызывая всевозможные недоразумения, а порою и серьезные неприятности – мало ли какое дьявольское или просто дикое создание может внезапно вывалиться неизвестно откуда! Учреждение Стражи положило конец подобным случайностям, и все проходы между мирами охранялись с тех пор самым тщательным образом. Не всегда даже и сведущий человек или волшебник мог получить разрешение пересечь границу – по закону, принятому Советом, он должен был иметь на то весьма уважительную причину. Стражники обладали широкими полномочиями, но малейшая недобросовестность в исполнении ими своих обязанностей наказывалась весьма сурово.

Однако талисманы, изготовляемые некоторыми хитроумными магами, давали им возможность открывать временные проходы в границах и шастать, где вздумается, минуя Стражу. Аркадий Степанович Каверинцев, например, был весьма искусным мастером в этом деле. Его талисманы пользовались широкой известностью в волшебных кругах задолго до учреждения Стражи. И с подобными нарушениями закона бороться было практически невозможно, ибо для чего же тогда и существует магия?..

Слушая Пэка, они успели зайти глубоко в лес. Ловчий все продолжал принюхиваться, выбирая нужное направление. И на вопрос Овечкина, что он ищет, охотник ответил загадочно:

– Самое тонкое место.

Ничего не поняв, Михаил Анатольевич покосился на Фирузу. Та шла насупившись, спрятав руки в карманы жакета, и вид у нее был такой, словно ей совершенно все равно, куда идти, и никакие волшебные стражи ее вовсе не интересуют. Овечкин чуть приотстал, поравнялся с нею и тихо спросил:

– Может, напрасно вы так, Фирузочка? Ну зачем вам, действительно, идти с нами, посудите здраво?

– А вам зачем? – огрызнулась она.

Михаил Анатольевич поежился.

– Мне что здесь пропадать, что там – и вправду все едино. А вы еще так молоды, вам…

– Отстаньте от меня, Михаил Анатольевич, – сквозь зубы сказала девушка. – Хочу и иду, и не ваше дело!

Он пожал плечами и, в очередной раз провалившись ногою в лужу, тихонько чертыхнулся. В сандалиях у него уже хлюпало – Ловчий вел их через лес напролом, игнорируя все препятствия. Конечно, ему-то что – сапоги по колено! А Пэк так и вовсе – бежит почти что по воздуху, едва касается лапками земли…

Горестные земные мысли полезли вдруг в голову Овечкину – и носки-то у него уже мокрые, и провизии-то они с собой не захватили, а путь наверняка неблизкий, и вообще – все наспех, разве так решаются важные дела? А Босоногий колдун вернется, никого не застанет – что он подумает? Под ложечкой неприятно засосало, и очень захотелось повернуть обратно, пока не поздно. Но именно в этот момент Ловчий резко остановился, поворотился кругом, еще раз принюхался и удовлетворенно заявил:

– Здесь!

Сердце у Михаила Анатольевича екнуло. Он нервно огляделся по сторонам – место это как будто ничем не отличалось от всех прочих мест в лесу. Те же мертвые деревья, та же жухлая листва под ногами…

Далее события начали развиваться с исключительной быстротой. Охотник сделал рукою широкое круговое движение и негромко произнес какое-то непонятное слово. И тут началась такая круговерть и свистопляска, что все мысли улетучились из несчастной головы Михаила Анатольевича. Его как будто завертело в сушильном барабане гигантской стиральной машины, с диким звоном и искрами из глаз, понесло куда-то, оторвав от земли… он пытался за что-нибудь ухватиться, но руки скользили по невидимой гладкой поверхности, и в довершение всего из-за непрерывных вспышек перед глазами он перестал видеть своих спутников. Его затошнило, душу обуял ужас, но, к счастью, тут же все и кончилось. Михаил Анатольевич вновь ощутил твердую почву под ногами, и хотя его еще шатало, но звон и сверкание прекратились. Спутники вновь оказались рядом – Фируза, такая же ошеломленная, как и он сам, хватающая ртом воздух, и Ловчий с Пэком, спокойные и невозмутимые, будто ничего не произошло. Кое-как переведя дух, Овечкин огляделся.

Вокруг ничего не было. Он зажмурился на секундочку, потом снова открыл глаза. Вокруг было неописуемое ничто. Бесцветная пустота. На чем ноги стояли – непонятно. У него опять закружилась голова, и он спросил слабым голосом, борясь с дурнотой:

– Где мы?

– У ворот, – ответил Ловчий. – Сейчас выйдет стражник.

Голоса их звучали глухо, едва различимо.

– А где же эти… ворота?

– Напряги воображение, – нетерпеливо сказал охотник. – Нужны тебе ворота – так увидь их!

Михаил Анатольевич некоторое время соображал, что тот имеет в виду, потом послушно напряг воображение. Даже глаза снова зажмурил для большего эффекта. Он знал только одно место, где находились ворота в другой мир, и попытался представить себе именно его. И что-то такое получилось… Во всяком случае, открыв глаза, он увидел то, что уже видел однажды ночью в Муромских лесах – поляну, окаймленную елями, костер, ночное небо, усеянное звездами. Под ногами была трава. В воздухе витал терпкий, живой запах леса и дыма.

А у костра сидел человек. Чем-то он был похож на Ловчего и одет так же, в брезентовый плащ и высокие сапоги, – по-видимому, воображение у Михаила Анатольевича было все-таки не очень развито… Но в отличие от призрачного охотника у этого человека имелось лицо, и лицо это производило приятное впечатление – здешний стражник приветливо улыбался, хотя и смотрел на них весьма пристально.

– Здравствуйте, – первым заговорил он. – Какие гости!

– Привет, – отозвался Ловчий, подходя поближе.

– Привет, коллега, – пискнул Пэк и без приглашения юркнул в костер.

Стражник поднял брови и вопросительно поглядел на Ловчего.

– Мы тоже из Стражи, – пояснил тот, усаживаясь на землю у костра. – А это с нами – парочка смертных.

– Вижу, – сказал стражник. – И что же вам понадобилось у ворот темного мира?

– Да пройти в них, братец, только и всего, – весело сказал Ловчий, и оба они засмеялись, как над доброю шуткой. Пэк присоединил к их смеху свой серебряный колокольчик.

Михаил Анатольевич осмелел, взял за руку застывшую, как изваяние, Фирузу и подвел к костру. Стражник лишь мельком посмотрел на них и вновь обратил к Ловчему уже несмеющийся взор.

– Ну, – сказал он, – объяснись, приятель!

Вместо ответа охотник вынул из кармана плаща плоскую металлическую пластинку, выточенную в форме многолучевой звезды, блеснувшую золотом в свете костра, и протянул ему на ладони. Стражник, не прикасаясь, некоторое время пристально всматривался в нее, затем кивнул.

– Ладно. Тебя и саламандру могу пропустить. А смертных…

– Ради него идем, – Ловчий указал на Овечкина. – Как сопровождающие. На нем заклятие лежит, которое можно снять только в вашем темном мире. Он, видишь ли, беглую душу – самого Хораса – обратно заточил.

Стражник повернул голову и на несколько секунд вперил свой пристальный взор в Михаила Анатольевича. И Овечкину сделалось вдруг ужасно неуютно и ужасно захотелось, чтобы тот отправил его вон отсюда, сейчас же, и никогда и никуда не пропускал. Но стражник вновь медленно кивнул, и лицо его помрачнело.

– Значит, это ты вернул его, – сказал он. – Смелый ты, однако, человек. Связаться с Хорасом… Что ж, попытай счастья. Я попробую дать ему знать, что ты идешь.

Михаил Анатольевич только глубоко вздохнул, не зная, радоваться ему или же лечь и умереть сразу, не дожидаясь продолжения путешествия. Отчего-то он начал чувствовать себя марионеткой, за которую решают другие. Но, может, это было и хорошо. Сам он вряд ли бы на что-то решился…

Стражник тем временем повернулся к Фирузе.

– Девчонка сама увязалась, – торопливо сказал Ловчий. – Нечего ей там делать, и предупреждали ее…

Стражник молчал и все смотрел на Фирузу. А та под его взглядом хмурилась, ежилась, но глаз не отводила. Наконец он открыл рот:

– Что скажешь, девушка?

– Пропусти… что я еще могу сказать?

– Зачем?

– Ну, надо мне! – хмуро сказала Фируза.

– Надо? Это не причина. Видишь ли, милая…

– Сейчас расплачусь, – пригрозила она, и голубые глаза ее действительно тут же наполнились слезами.

– Это не поможет, – сказал стражник. – Если я начну пропускать в преддверие ада каждую плачущую женщину, меня не то что уволят… даже не могу тебе сказать, что со мной сделают. Попробуй все-таки объяснить, зачем тебе туда понадобилось. Возможно, я сочту причину серьезной, хотя ничего не обещаю. Пять минут на размышления…

Тут Ловчий насмешливо хмыкнул, и Фируза неожиданно взорвалась.

– Подите вы все к черту с вашими пятью минутами! – закричала она, вскакивая на ноги. – Я говорю, что мне надо – значит, надо! Я не знаю, зачем! И ничего не могу объяснить. Вы… вы тут все такие крутые, такие умные… а у меня, может быть, предчувствие! Ну, что я могу еще сказать?..

– Предчу-увствие, – протянул стражник, сверля ее взглядом. – Предчувствия бывают разные. Ну-ка, милая, вытри глаза, успокойся. Сядь пряменько… вот так. И скажи мне – что же такое ты предчувствуешь? Сосредоточься…

Фируза молчала, тихонько всхлипывая. И тут Пэк сказал:

– А вдруг она права?

Огненная ящерка обвела вопросительным взглядом всех присутствующих и нерешительно добавила:

– Мне вот тоже что-то такое сейчас показалось…

Стражник не отвечал, продолжая пристально рассматривать девушку. Она еще раз всхлипнула, шмыгнула носом, подняла голову и взглянула на него неожиданно твердо.

– Я, может быть, тоже виновата перед Хорасом! Почему Михаил Анатольевич один должен отвечать? В конце концов, брошка была моя!

– Какая брошка? – не понял стражник.

– Какая? Та самая! Без нее он ничего и сделать бы не смог!

Овечкин тоже не сразу понял, о чем она говорит, и недоуменно вытаращил на нее глаза.

– Ну же, Михаил Анатольевич! – сердито сказала Фируза. – Не притворяйтесь дураком. Брошку я вам дала для этого вашего заклятия или кто? Черта с два вы нашли бы что-нибудь другое в этой поганой крепости!

Он еще таращил глаза, когда вдруг залился колокольчиком Пэк. Ловчий тоже захохотал. Тут и до него дошло, и Овечкин невольно заулыбался.

Один только стражник не смеялся. И когда ему объяснили, о какой брошке идет речь, он даже не улыбнулся. Прищурясь, все смотрел на Фирузу, о чем-то размышляя, и та уже начала снова потихонечку всхлипывать, когда он наконец заговорил.

– Иди, – сказал неохотно. – Не знаю, в чем тут дело, но чувствую… Под мою ответственность.

И, услышав такую крамольную речь, призрачный охотник, как ни странно, только кивнул и вполне миролюбивым тоном предложил немедленно трогаться в путь.

А Михаил Анатольевич похолодел с головы до пят и тут же позабыл о разыгрывавшейся только что, не вполне для него понятной сцене, поскольку предчувствие скорого конца снова овладело его смятенной душой…

Как выглядели эти ворота между мирами на самом деле, Михаил Анатольевич так и не понял. Они поднялись на ноги, и вдруг все исчезло. Не стало ни поляны, ни костра, ни стражника. Вновь воцарилась неописуемая пустота кругом, с тою лишь разницей, что теперь прямо перед четырьмя путниками маячило блекло-синее свечение в виде облачка неопределенной формы. И в это облачко незамедлительно шагнул Ловчий, сделав приглашающий за собою жест.

– Скорее, – пискнул Пэк, и Михаил Анатольевич покорно шагнул следом за охотником.

Он ничего не почувствовал. Но в следующую секунду уже обнаружил себя стоящим на дне утлой лодочки, мерно покачивавшейся на воде. Лодка едва-едва была рассчитана на четверых, и Ловчий занял место на корме, держа в руках неизвестно откуда взявшееся ветхое весло.

Михаил Анатольевич огляделся по сторонам. И с неодолимой силой на него вдруг нахлынуло ощущение, что все это он уже когда-то видел.

Они находились в узком проходе меж громоздившихся уступами угрюмых грязно-серых скал. Кое-где в них темнели отверстия – норы не норы, пещеры не пещеры. За бортами стыла неподвижная черная вода, по которой медленно, с усилием, словно она была густой, как масло, субстанцией, расходились круги от их качавшейся лодки. Высоко над головами во тьме угадывался неровный пещерный свод. И то ли от этого свода, то ли от скал, то ли от воды, а может, от всего сразу исходил неверный, призрачный, мертвенный свет, едва позволявший разглядеть, что проход впереди поворачивает и исчезает среди скал. Михаил Анатольевич невольно покачал головой. Определенно, он уже был здесь, он видел это место… но в каких страшных снах?!

Тем временем в лодку из ниоткуда шагнула Фируза, и следом змейкой проскользнул Пэк, сразу озарив собою, как факелом, все близлежащее пространство.

– Батюшки, – потрясенно сказала девушка, так же, как Овечкин, озираясь по сторонам. – Откуда лодка-то взялась? Ждали нас тут, что ли?

Пэк повернул к ней точеную головку с ярко горящими глазами.

– И лодка – не лодка, и все вокруг – совсем не то, чем кажется, – сообщил он. – Не так все просто. Я, например, никакой лодки не вижу.

– А что же ты видишь?

– Оу! – воскликнула огненная ящерка. – Этого я, пожалуй, не смогу тебе рассказать. Слишком уж по-разному устроены у нас глаза. Но предупреждаю вас обоих – зрению своему не доверяйте! Доверьтесь скорее чутью – так оно будет надежней.

– Ну что, поехали? – подал голос Ловчий. – Болтать можно и по дороге. Мы, конечно, можем и здесь подождать Хораса, разницы никакой. Но двигаться все-таки как-то веселее.

Овечкин встряхнул головой, пытаясь прийти в себя.

– Поехали, – вяло откликнулся он. – Может, и вправду станет повеселей…

Ловчий погрузил весло в воду, и лодка медленно, неохотно стронулась с места.

Овечкин и Фируза примостились рядышком на единственной скамеечке и затихли, подавленно поглядывая по сторонам.

От всего здесь исходило ощущение невнятной, неопределенной угрозы. Под водою, казалось, таились какие-то жуткие чудовища, готовые выпрыгнуть в любой момент, хотя ни тени движения нельзя было разглядеть в ее непроницаемой черноте. Но оттуда, из глубины, как и из отверстий в скалах, как и с высот неразличимого свода, казалось, тысячи глаз следят за пришельцами, глаз недобрых, голодных и жадных.

– А вы видите лодку, Михаил Анатольевич? – тихо спросила Фируза, вздрагивая и прижимаясь к нему потеснее. – Или тоже что-то другое?

Овечкин приобнял ее, и от ощущения живого человеческого тепла под рукой ему стало чуточку легче.

– Вижу лодку. И скалы, и черную воду…

– А там, у ворот? Сначала не было ничего, а потом появилось…

Овечкин, немного смущаясь, потому что Пэк повернул голову, прислушиваясь к разговору, рассказал о своей попытке представить себе эти ворота и о том, что у него получилось.

– А я видела другое, – задумчиво сказала Фируза. – Со страху, наверно. Стражник был весь в латах и сиял так, что глазам больно… Сам росту громадного, и по бокам две кавказские овчарки. Ужас!..

– Так оно и бывает, – вмешался Пэк. – То, что лежит за пределами человеческого физического зрения, люди видят по-разному, в зависимости от своих страхов и желаний. А кто-то и вовсе ничего не видит…

Овечкин машинально кивал головой.

– У меня такое ощущение, будто я уже был здесь когда-то, – он повел рукой, – во сне, что ли… не пойму.

– Может, и был, – сказал Пэк. – В каких-нибудь посмертных странствиях.

Михаил Анатольевич вздрогнул.

– Что?

– Мало ли где носится душа, пока не воплотится снова, – замогильным голосом продолжал Пэк. – Вам, смертным, об этом знать не положено.

Овечкину сделалось совсем не по себе. Не положено – и не положено, и не хотелось ему сейчас знать ничего этакого. Он и без того с минуты на минуту ждал страшной смерти…

– Уймитесь, молодой человек, – строго сказала саламандре Фируза, словно почувствовав его состояние. – Освещаете дорогу – вот и освещайте себе!

Позади тихонько засмеялся Ловчий. Пэк надулся, испустил волну света в два раза ярче обычного и отвернулся, недовольно сопя.

Некоторое время плыли молча, тишину нарушал только глухой плеск воды. Как вдруг Ловчий перестал грести, выпрямился, прислушался и напряженно сказал:

– Кто-то приближается. Пэк, приготовься. А вы, смертные, сидите тихо.

Фируза испуганно прижалась к Овечкину, и он обнял ее покрепче. И в эту минуту все страхи его неожиданно исчезли, и впал Михаил Анатольевич в какое-то фаталистическое спокойствие. Сердце его забилось на удивление ровно, и он почувствовал себя готовым со спокойным достоинством принять все, что ему еще осталось в этой жизни. Так было надо – откуда-то он это знал. Он поднял голову и обвел взглядом окрестности, но никаких изменений в окружающем пейзаже не заметил.

А затем… чей-то ужасающий стон заполнил собою все пространство, заставил звенеть барабанные перепонки, и скалы содрогнулись, отвечая на него горестным эхом. Казалось, застонал сразу весь этот темный мир, невыносимо резанув по хрупким человеческим нервам и заставив людей сжаться в комок… и внезапно наступил полный мрак. Ничего не стало видно, кроме Пэка, сиявшего на носу лодки сгустком живого янтарного света.

Едва стон начал затихать, как Ловчий поднес руку ко рту и откликнулся столь же мощным по силе переливом охотничьего рога, отчего опять содрогнулись скалы и эхо заметалось среди мрачных уступов. Фируза зажала уши руками и пригнула голову к коленям. Сам полуоглохший, Овечкин похлопал ее по плечу, пытаясь подбодрить.

Тут новые звуки огласили собою подземное царство – как будто кто-то заговорил, но ни слова нельзя было разобрать. Ловчий бросил весло, поднес ко рту обе руки и ответил подобным же образом, на каком-то нечеловеческом языке. А Пэк вдруг воссиял с почти солнечной яркостью, и сияние это приобрело форму многолучевой звезды, вроде той, что Ловчий показывал стражнику у ворот.

Затем повторился жуткий стон, и когда и он, и отголоски его затихли, тьма рассеялась, и все вокруг приобрело прежний вид. Ловчий облегченно вздохнул, а Пэк убавил яркость свечения до обычной и устало растянулся на носу.

– Все в порядке, – сказал призрачный охотник Овечкину. – Хорас уже знает. Только что-то он не торопится нам навстречу… а мне лично тут уже порядком наскучило. Ну, ладно, едем дальше…

Какое-то время Овечкин безмолвно стоял перед Хорасом, не в силах отвести глаз. Ему было холодно, очень холодно, но страха он по-прежнему не испытывал. Наоборот, грозное создание тьмы, представшее перед ним в своем истинном обличье, внушало благоговейный трепет, почти восторг и… сострадание. Михаил Анатольевич не мог, конечно, знать, насколько истинным было это теперешнее обличье. Возможно, и оно было всего лишь иллюзией – преломлением, как говорил Пэк, сквозь призму несовершенного физического зрения и человеческих желаний и страхов того облика, который невозможно ни увидеть, ни описать ни на каком земном языке. Ведь Овечкин видел перед собою хотя и необыкновенно величественного, но все же человека, каковым Хорас на самом деле не являлся. Человек этот был трагически красив – облик его вызывал в памяти образ звездной ночи, а на лице лежала печать неизбывного страдания. И хотя Овечкин в полной мере ощущал исходившую от него эманацию безмерной силы и могущества, однако он отчего-то был уверен, что существо это не желает ему зла. И с новой остротой Михаил Анатольевич вдруг почувствовал себя виноватым. Он мало что знал о Хорасе, но в эту минуту понял со всей ясностью, что умудрился встать на пути чужого великого стремления, такого страстного желания, что всей его глубины и безмерности он даже представить себе не мог, и тем самым обрек живое существо на муки столь же неизмеримой глубины и силы. И обратный эффект волшебного заклинания, понял он, таил в себе вполне справедливое возмездие…

Пока Овечкин стоял и думал обо всем этом, глядя на Хораса, ему даже захотелось плакать. Он не стал дожидаться, пока тот заговорит, и торопливо произнес первое, что пришло в голову:

– Прости меня, Хорас. Я не мог поступить иначе. Постарайся понять…

Голос у него дрогнул и сорвался.

– Я хотел бы понять, – после некоторой паузы медленно, низким голосом отозвался дух, и от звучания этого голоса, казалось, завибрировал сам воздух.

Михаила Анатольевича пробрала непроизвольная дрожь. Но не от страха – вибрация эта пронизала насквозь все его существо.

– Когда я услышал, что ты идешь, первым моим желанием было – убить тебя, – продолжал Хорас. – Но удивление мое было так велико, что я решил повременить с этим. Я хочу знать, что привело тебя ко мне. Что тебе нужно?

– Прощение, – сказал Овечкин.

Он был абсолютно искренен. Ибо только сейчас понял, что все это время его действительно томило сознание причиненного зла – с той самой минуты, когда он увидел последний взгляд демона, – и чувства этого ничто не могло заглушить до конца.

– Я не умею прощать, – задумчиво произнес Хорас. – Но если под прощением ты разумеешь, что я не должен желать твоей смерти, то я, в общем-то, уже и не желаю ее. Я знаю, что ты и так наказан за то, что сделал, и смерть была бы для тебя только избавлением. Как и для меня. А сейчас мы оба – пленники, и это вполне справедливо.

– Да, конечно, – ответил Овечкин, чувствуя себя глубоко несчастным.

Хорас немного помолчал.

– Мне кажется, я уже где-то видел тебя, человек. Но не могу вспомнить… Могли мы встречаться раньше?

– Вряд ли…

– Ну да, вряд ли ты можешь помнить. Ты был тогда кем-то другим. Счастливец!

Михаил Анатольевич озадаченно молчал.

Что-то они говорили совсем не о том. Но просить Хораса снять заклятие представлялось сейчас Михаилу Анатольевичу совершенно неуместным и невозможным. Он вдруг с новой силой почувствовал себя маленьким, ничтожным и глупым человечком, который по чистой случайности ввязался в дела великих, непостижимых существ. И такой конец жизни был, на его взгляд, вполне достоин ее начала – прозябание до гроба среди болот и тишины мертвого леса… Пора было возвращаться. Он не мог заставить себя обратиться к Хорасу ни с какой просьбой.

– И все же, – сказал вдруг дух после долгой паузы, в течение которой не сводил с Овечкина немигающего взора. Все тело Михаила Анатольевича опять затрепетало в ответ на вибрацию его голоса. – Попытайся объяснить мне, смертный, как ты решился на это?

– На что – на это?

– Как ты решился прочесть заклинание, зная, что навеки лишишься свободы? Или, может быть, ты не знал?

– Знал, – неохотно ответил Овечкин. – Но тогда это казалось мне неважным. Я хотел, чтобы Маколей остался жив… и чтобы принцесса была свободна.

– Ты хотел этого больше, чем собственной свободы?

– Я не очень-то задумывался, – признался Михаил Анатольевич. – Может, плохо себе представлял… Но я поступил бы так еще раз и еще раз… даже и теперь, прости. Понимаешь… никому, кроме меня, не нужна моя свобода. И вообще, моя жизнь пока еще никому не принесла радости…

– Радости, – медленно повторил Хорас, и оба вновь умолкли.

Молчание длилось долго. Холодный ветер свистел в ушах, и Овечкин совсем закоченел. Говорить как будто было больше не о чем, но Хорас стоял в глубокой задумчивости, и казалось неудобным прерывать его размышления. Он терпеливо ждал, переминаясь с ноги на ногу, когда же демон его отпустит. И наконец тот снова заговорил:

– Наверное, мне никогда не понять, как можно жертвовать собою ради других. А хотелось бы… Послушай, смертный… возможно, ты еще можешь помочь мне. И тем самым помочь себе самому. Хочешь ли ты этого?

Овечкин встрепенулся.

– Конечно. Но как?

– Я – бессмертный дух. Но моя жизнь тоже, как ты выразился, не приносит никому радости… в том числе и мне самому. Главным образом мне самому, ибо до других мне нет дела. Я хотел бы умереть, перейти в иное состояние. Но не знаю, как это сделать. И если ты найдешь способ убить меня и убьешь – ты обретешь свободу от заклятия. И я наконец обрету свободу. Стану кем-то или чем-то другим… все равно, только бы не тем, что я есть сейчас… сделай же это, человек!

– Боже милосердный, – в ужасе сказал Овечкин. – Как же я могу?..

– Может быть, это всего лишь легенда, – продолжал Хорас, не обращая внимания на его потрясенность. – Но старые духи рассказывают, что где-то во Вселенной существует мир – зеркальное отражение нашего. Там живут наши двойники… и где-то там должен быть Хорас, который не хочет ничего, ибо он сыт изначально, как сыты все духи того мира.

Голос демона упал почти до шепота.

– Они всегда спят или грезят наяву… и не страдают, ибо не испытывают желаний. Они безмятежно счастливы, и невозможно заставить кого-то из них захотеть чего бы то ни было. Но, как говорят старые духи, если бы это удалось… если бы тебе удалось уговорить того Хораса встретиться со мною на границе наших миров, чтобы мы с ним могли слиться воедино… мы могли бы умереть оба и родиться заново… стать цельным существом, обладающим и светлой, и темной сторонами. Но никто не знает, как отыскать этот мир. Может, это и вправду всего лишь сказка для утешения вечно голодной души. Но для меня, да и для тебя, человек, это – единственная надежда. Я хочу умереть, так помоги же мне!

Овечкин лишь беспомощно смотрел на него, не зная, что ответить. Мир голодных духов, мир сытых духов… убить Хораса… да что же это такое?!

– Я, конечно, мог бы попробовать отыскать мир, о котором ты говоришь, – выдавил он наконец. – Но ведь я связан заклятием, и мне нет другой дороги, кроме как обратно в твою крепость. Как же мне действовать?

– У тебя сильные друзья, – сумрачно ответил Хорас. – Я больше ничего не могу сказать. Найди способ убить меня – и ты будешь свободен. Я прошу тебя об этом. Но если не хочешь… Прощай.

И Михаил Анатольевич не успел опомниться, как оказался снова сидящим в лодке, качавшейся на черной воде. Одной рукой он обнимал Фирузу, голова спящей девушки покоилась у него на плече, саламандра и Ловчий встревоженно смотрели на него. А на выступе скалы не было никого, словно бы он и сам только что спал и безумный разговор с Хорасом, требующим для себя смерти, ему всего лишь приснился…

– Нет, нет и нет! – решительно заявил Овечкин. – Я не хочу и не буду этого делать. Плывем обратно.

– Ты с ума сошел, колдун! – с досадой воскликнул Пэк. – Сколько можно объяснять – он же сам просит тебя об этом! Подумай хорошенько своей дурацкой башкой – он действительно хочет умереть! Да и кто бы не захотел на его месте?

Саламандра бегло огляделась по сторонам и содрогнулась всем телом.

– И ты, как проживешь в болоте годик, захочешь…

– Ни за что! – сказал Михаил Анатольевич еще решительней. – Это он от отчаяния, а на самом деле…

– А на самом деле – что ты можешь предложить ему взамен, смертный? – холодно спросил Ловчий. – Ну-ка, успокойся да и подумай, действительно, хорошенько. Только попытайся представить себе…

– Не хочу и представлять. Никто не может желать себе смерти по доброй воле. Да даже если б я и поверил в это – я не могу, своими руками…

– Никто не заставляет тебя убивать его своими руками. Выполни его просьбу, только и всего, постарайся отыскать мир, о котором он говорил. Сделай все, что можешь, а там будет видно. Может, еще ничего и не получится… я, например, слыхом не слыхивал ни о каких сытых духах.

– И я не слыхал, – сказал Пэк. – Скорей всего, это и вправду просто местная легенда. Но, с другой стороны, никакая легенда не произрастает на пустом месте. Что-то такое должно быть…

– Они правы, Михаил Анатольевич, – робко заметила Фируза. Она уже проснулась к этому времени и чувствовала себя полной идиоткой, оттого что проспала самое главное – встречу с Хорасом. Хорошо еще, что все обошлось, и Овечкин вернулся с этой встречи живым и невредимым… а уж остальное казалось ей вовсе не страшным.

Овечкин хмуро посмотрел на нее.

– Правы… я и сам понимаю. Но я не могу, не хочу…

– Но ведь он просит вас об этом!

– Вот мы и вернулись к тому, с чего начали, – пробормотал Пэк и сердито забарабанил пальцами по борту лодки.

Некоторое время все молчали, не глядя друг на друга. Потом Ловчий тяжело вздохнул и сказал:

– Ладно. Поплывем обратно. Может, по-своему и ты прав, Овечкин. Но я хочу сказать тебе вот что – не все в твоей жизни зависит сейчас от твоего желания. У тебя на самом деле нет выбора. Так говорил отец Григорий, и это его слова я повторяю – тебя ведет судьба. И пока ты не пройдешь через все, что тебе ею уготовано, выбора у тебя нет. Ты можешь сейчас отказаться выполнить просьбу Хораса, и мы вернем тебя туда, где ты обречен находиться. И, может быть, ты даже спокойно проживешь там какое-то время. Но потом ты вспомнишь кое-что из того, что тебе говорили и о чем тебя предупреждали. Может быть, вернется твой Босоногий колдун и скажет тебе то же самое. И мы или кто-то другой снова поведет тебя этими же путями… От твоих поступков сейчас зависит участь той, которая тебе всего дороже, – ты, кажется, забыл об этом? И ты выбираешь бездействие только потому, что ты, видишь ли, никогда в жизни никого не убивал. Да то, что ты уже сделал Хорасу, для него хуже и страшнее смерти во сто крат! Как объяснить тебе это – я не знаю. Плывем обратно.

Он взялся за весло и с силой погрузил его в воду.

– Подождите, – уныло сказал Овечкин. – А где искать этих… сытых духов, вы знаете?..

На этот раз все было иначе.

Сам процесс выхода прошел без неприятных ощущений, только слегка закружились головы у Фирузы и Овечкина, и почти сразу пещерный полумрак сменился знакомой уже бесцветной пустотой, а та – видением самых настоящих ворот. Ворота эти стояли посреди неширокой тропинки, по правую руку от которой тянулись, насколько видел глаз, зеленые луга, а по левую голубело бескрайнее озеро. И казалось, что ворота стоят тут вовсе ни за чем, поскольку открыты они были нараспашку, и по другую их сторону были те же самые луга и озеро, что и по ту, куда вышли путники. Высоко в небе сияло солнце, где-то заливался жаворонок, и было тепло, даже жарко.

Упершись спинами в столбы ворот, сидели в зеленой траве два человека, молодых и светловолосых, утомленных, по-видимому, жарою и нисколько не похожих на стражников, и с любопытством смотрели на нежданных визитеров. Они даже не шелохнулись, когда путники направились к ним. И такое спокойствие стало понятным уже через несколько шагов, когда всех четверых внезапно остановила невидимая, но весьма прочная стена, о которую Михаил Анатольевич, шагая устало и небрежно, даже слегка ударился коленом.

Ловчий чертыхнулся и поманил к себе стражников. Те опять же не сдвинулись с места, только переглянулись и лениво улыбнулись друг другу.

– Уходите, ребятки, – сказал один из них, обращаясь к путникам. – Бесполезно.

Голос его был слышен вполне отчетливо, невзирая на разделявшую их стену.

– Что значит – бесполезно? – сердито осведомился Ловчий. – Поговорить-то можно?

– О чем?

– Информация нам нужна. Ишь, расселись! Службу-то знаете?

– Ну, знаем. Только и вопросы ваши знаем наизусть. Спрашивайте у своих, кто тут уже побывал.

– У каких это своих? – удивился призрачный охотник.

– В год партии три-четыре прорывается к воротам. Надоели. Сказано же – бесполезно!

– А! – сказал вдруг Пэк. – Они же нас за голодных духов принимают! Ты что, Ловчий, очумел? Удостоверение предъяви!

Охотник хлопнул себя по лбу, полез в карман за магической пластинкой. И при виде звезды стражники наконец зашевелились. Один из них встал, подошел поближе, всмотрелся в «удостоверение».

– Надо же! – удивленно сказал он. – Каким это вас ветром? И от каких ворот?

– Сейчас расскажем, – Ловчий оглянулся на своих спутников. – Тут с нами двое людей… отдохнуть бы им надо. Заморились совсем.

– Проходите, – стражник коснулся рукою невидимой стены, и та исчезла. – Вы что же, провели бедняжек через эту живодерню? Тогда неудивительно…

Овечкин и Фируза и вправду еле держались на ногах. Выйдя к воротам, они не в силах были вымолвить ни слова, потому что только сейчас, увидев солнце и вдохнув чистого воздуха, оба почувствовали, как давила на них угрожающая атмосфера подземелья, пусть даже и напали там на них всего однажды. Здесь они были в безопасности, и ощущение этой безопасности сказалось мгновенно. Все страхи казались оставшимися навеки позади, обоих неудержимо потянуло в сон, так что руки и ноги практически отнимались. И, шагнув за стену, они без сил опустились на землю.

– Поешьте сначала, – заботливо сказал стражник, видя, что глаза у них закрываются сами собой.

Фируза только махнула рукой и уютно свернулась клубочком прямо в густой траве. А Михаил Анатольевич еще сделал попытку сжевать протянутый ему бутерброд, необыкновенно вкусный, и попил чего-то непонятного из красивой стеклянной кружки, да так и заснул с недоеденным куском в руке. Земля казалась мягкой, как пуховая перина, солнце грело, как прикосновение нежной материнской руки…

Волшебная Стража позаботилась о них. Под обоими откуда ни возьмись оказалось по матрацу, а над головами раскинулся пестрый тент, защищавший от солнца. После чего четыре стражника уселись в кружок и завели свой разговор.

– …человек он непростой, – указал Ловчий на Овечкина. – Похоже, колдун не из последних. Наш Великий Отшельник ничего нам не объяснил, но уж судя по тому, какое внимание он ему уделяет – взялся даже покараулить за нас ворота, покуда мы с ним тут носимся, – можно предполагать что угодно. Не наше дело, конечно, но очень любопытно!.. Однако к делу. Спасая принцессу, этот самый Овечкин зачаровал и вернул обратно в мир голодных духов некоего Хораса – слышали, быть может? Лет триста тому назад какой-то колдун вот так же выпустил Хораса на волю – не совладал с заклинаниями, и с тех пор этот голубчик успел изрядно покуролесить по всем мирам. Ну, сидит теперь дома, и сидеть бы ему там вечно! Однако беда в том, что на Овечкина легло обратное заклятие – ему не выйти за пределы искусственного мира, сотворенного Хорасом для себя в качестве убежища. Отец Григорий желает ему помочь. Послал вот нас, провели мы Овечкина к Хорасу. И тот, гадина, заявил, что только его смерть освободит Овечкина от заклятия. Найди, мол, способ убить меня, бессмертного, и будешь свободен. Ни больше, ни меньше. Вот, собственно, мы к вам за тем и пожаловали. У кого бы поспрошать? Хорас дал нам путеводную ниточку, но кто ее знает… вы слышали когда-нибудь о мире сытых духов?

Стражники светлого мира дружно помотали головами.

– Бред какой-то, – сказал один. – Хотя, может, они так трансформировали представление о нас?

– Вряд ли. По словам Хораса, никто из них не знает туда пути. А к вам, сами говорите, протоптали дорожку, раз прорываются время от времени к воротам.

– Надо посылать запрос, – задумчиво сказал второй стражник. – У нас таких сведений нет. А при чем тут сытые духи?

– Ну, Хорас говорит, они будто бы могут сливаться со своими двойниками – сытые и голодные, – и получается в результате что-то среднее, нормальное, так сказать.

– Любопытная версия… И куда потом отправляется это «среднее»?

– Вот уж черт его знает, – пожал плечами Ловчий.

– Сказка, – решительно сказал первый из стражников. – Либо нечто подобное произошло один раз, и так давно, что об этом уже все позабыли. При сотворении мира…

– Все может быть. Но как бы там ни было, разузнать надо. Вы уж постарайтесь, ребятки, – просительно сказал Ловчий. – Мы подождем. За ворота нам не нужно – Овечкину туда в любом случае не пройти… так что посидим здесь.

– Ладно, – второй стражник поднялся на ноги. – Дело ваше необычное, так что обращусь я сразу в Центральный Архив. Есть у меня там хорошие знакомые…

Он шагнул за ворота и исчез, растворился в возникшем на мгновение золотистом тумане.

Призрачный охотник отложил весло, поднес обе руки ко рту, и, как это уже было однажды, своды и скалы подземного мира огласились звуками охотничьего рога и бесконечными перекатами мощного эха. Через несколько мгновений ему ответил тоскливый вой, и Фируза снова, не выдержав, прикрыла уши руками и сжалась в комочек, пригибая голову к коленям. Сгустилась тьма…

Овечкин терпеливо пережидал время таинственных переговоров Ловчего, почти не слыша всего этого ужасающего шума. С того момента, как он понял, что отправится-таки в Данелойн и увидит принцессу Май, всем его существом непрерывно владело спокойное, уверенное возбуждение, и все, что ему приходилось делать, он делал почти автоматически. Нужно было прожить отрезок жизни, отделявший его от встречи с принцессой, и Михаил Анатольевич покорно проживал его, не задумываясь более ни над чем. Он был готов ко всему. Как он прежде фаталистически ожидал смерти от руки Хораса, так же он теперь фаталистически относился к тому, что ему еще предстояло здесь совершить. Слава Богу, времени по его подсчетам это должно было занять не много.

Переговоры закончились, и вновь стало тихо.

– Подождем здесь? – спросил Ловчий, присаживаясь на корму. – Думаю, на этот раз он явится быстро.

Пэк сидел на задних лапках у самого борта и, понуря голову, бездумно смотрел в черную воду.

– Может, и так, – пробормотал он себе под нос. – Только сдается мне, без приключений на этот раз не обойдется. Так легко нам отсюда не выбраться. Пока Хорас жив, он нас худо-бедно прикрывает, а без него…

Он повернул голову.

– Не лучше ли нам, охотник, заранее подобраться поближе к выходу? Что-то мне неохота опять отбиваться от всяких тварей ползучих!

– Ты прав, – согласился Ловчий. – Поплыли. В любом случае время сэкономим.

Он снова поднялся на ноги и взялся за весло. Но не успел сделать и нескольких гребков, как Овечкин вскинул голову и устремил на скалы пристальный взгляд. Знакомое уже жжение в затылке предупредило его, и Михаил Анатольевич сразу разглядел среди скальных нагромождений того, кого ожидал увидеть. Он поспешно поднялся навстречу Хорасу.

Никто из его спутников не успел и слова сказать – все произошло, как в прошлый раз. Невидимая рука выхватила его из лодки, и они вновь оказались с Хорасом один на один в обжигающе холодном черном пространстве, где ветер свистел в ушах. И дух, как и тогда, стоял, скрестив на груди руки и уставясь на него немигающим взором. Только Овечкин чувствовал себя теперь совершенно иначе.

Сострадание, которое вызывал у него Хорас, приобрело какой-то иной смысл. И почтительного трепета он уже больше не испытывал. Странным образом Михаил Анатольевич чувствовал себя чуть ли не на равных с бессмертным могучим духом, а вернее сказать, его попросту не беспокоило, кто из них дух, а кто – слабое и хрупкое смертное существо. Он думал только о том, что ждет его в Данелойне. От Хораса зависело, как скоро он сможет попасть туда. И, подчинившись раз и навсегда ведущей его непонятной, но могущественной силе, Овечкин понимал теперь со всей отчетливостью, как ничтожны были до сих пор его сомнения и страхи и как глупы и неуместны жалость и желание сохранить жизнь Хорасу. Стоявшее перед ним существо жаждало не смерти, но освобождения, и жаждало его с не меньшим нетерпением, чем сам Михаил Анатольевич жаждал оказаться в Данелойне и сделать то, что от него требуется, повинуясь все той же неведомой воле. Так было надо. Внешний призыв слился с внутренним устремлением, и это оказалось сильнее всего, что он раньше называл своими желаниями.

Он улыбнулся Хорасу. И достал из кармана «яйцо». И был вознагражден за свое понимание внезапно расцветшей на лице демона улыбкой – не улыбкой даже, а сиянием радости, пробившимся сквозь маску страдания, как солнечный свет – сквозь тучи.

– Ты принес его, – сказал Хорас благоговейным шепотом, но не сделал ни шага, ни движения навстречу.

– Да, – бестрепетно ответил Овечкин. – Возьми.

Он протянул «яйцо» демону, но тот покачал головой и отступил на шаг.

– Только ты, – сказал Хорас. – Доведи дело до конца.

Михаил Анатольевич помедлил, соображая. Потом вздохнул и легко раздавил в руке скорлупу, бывшую до этого твердой и прочной, как камень. Она рассыпалась в пыль, пыль мгновенно унес ветер, и на ладони осталась лежать игла. Он поднял ее двумя пальцами другой руки.

Хорас, не отрываясь, следил за его действиями, и стройную высокую фигуру демона начала сотрясать дрожь. Михаил Анатольевич поднял голову, и они встретились глазами. Демон чуть заметно кивнул. Овечкин вздохнул еще раз и, продолжая смотреть в глаза Хорасу, одним резким движением переломил иглу.

…И ничего не произошло. Он увидел только выражение безмерного облегчения на лице Хораса, машинально бросил обломки на землю и тоже отступил на шаг.

– Благодарю тебя, – улыбаясь, сказал Хорас. – Ты все-таки сделал это!

Овечкин непонимающе сдвинул брови.

– Что я сделал? Ведь ты жив?..

– Ну да! – весело отозвался демон. – Пока.

И, видя, что Овечкин по-прежнему не понимает, пояснил:

– Ты сделал меня уязвимым. Таким же смертным, как ты!

Он шагнул к Михаилу Анатольевичу и взял его за руку.

– Потрогай… ощути – это больше не бесплотная энергия! Это материя, которую можно разрушить, можно уничтожить!

Овечкин и впрямь ощутил вполне материальное пожатие крепкой теплой руки. Это, впрочем, ничего для него не прояснило, но Хорас тут же добавил:

– Теперь смерть для меня – это вопрос, возможно, нескольких часов. В нашем-то мире!

– А! – сказал Овечкин. – Ну, что ж. Наверно, мне надо за тебя порадоваться…

– Радуйся за себя. Я не заставлю тебя долго ждать! – ликующе пообещал демон. – Благодарю еще раз. Прощай… теперь уже навсегда!

Он повернулся и стремительно побежал вверх по скалам, легко перепрыгивая с уступа на уступ, и черный плащ, как крылья, развевался у него за спиной. В одно мгновение он скрылся из глаз, и Михаил Анатольевич остался один, слегка ошарашенный, поскольку представлял себе смерть Хораса совершенно по-другому. Но как бы там ни было, а его задача здесь выполнена. Несколько часов, сказал Хорас… через несколько часов он будет свободен. И его ждет дорога в Данелойн.

Он обернулся. Вместе с Хорасом исчез и замкнутый круг непостижимого черного пространства, где гулял холодный ветер. Скалы за спиной Овечкина спускались к самой воде, и он увидел далеко внизу лодку с тремя крохотными фигурками, одна из которых светилась янтарным теплым огонечком. На душе у него потеплело. Его ждали друзья. И, как это ни странно, но, кажется, он и впрямь сделал одно существо на этом свете счастливым… ценой, которую он еще вчера считал страшной. А сегодня…

Михаил Анатольевич снова вздохнул, смерил взглядом расстояние до воды, покачал головой – на этот раз Хорас забыл вернуть его на место, на радостях, должно быть, – и неуклюже принялся пробираться вниз среди угрюмых камней и расщелин.

– Ну вот, видишь! А ты боялся, – сказал Ловчий, выслушав краткий отчет о встрече. – Он и сам найдет свою смерть. И уж коли он так ее хочет, он действительно не заставит тебя долго ждать. Все, выбираемся отсюда, да поскорее. Пэк чует недоброе, да и я, признаться…

Он настороженно огляделся по сторонам и принялся грести, пытаясь придать лодке максимальную скорость. Пэк застыл на своем месте и, как чуткая сторожевая собака, почти незаметно поводил носом из стороны в сторону. Фируза нашла руку Овечкина, крепко сжала ее своей ручкой, пытаясь выразить то ли сочувствие, то ли одобрение. Михаил Анатольевич не понял, но ответил благодарным пожатием. Сейчас, на обратном пути, чувствовал он себя значительно лучше – словно гора свалилась с плеч, да и на спутников своих смотрел он теперь другими глазами. Что-то изменилось в нем… Пэк и Ловчий больше не казались ему безжалостными существами не от мира сего, не способными понимать обычные человеческие чувства. Что призрачный охотник, энергичный мастер на все руки, что саламандра, забавное, веселое и нервное существо – оба они стали для него своими. Про себя он так и назвал их сейчас – друзьями. А про Фирузу и говорить нечего. Сейчас, когда душу не снедал более мучительный страх скорой и ужасной смерти, он прекрасно понимал, что одно только присутствие человека еще более слабого, чем он сам, – женщины, придавало ему сил и мужества и помогало держаться. Он был ужасно благодарен всем троим за то, что они настояли на своем и практически заставили его пройти через этот кошмар. Все теперь было позади, а впереди ждал Данелойн.

Михаил Анатольевич был близок к эйфории. Ему не хотелось ничего говорить, ибо он боялся расчувствоваться не на шутку, и потому он сидел молча и, тихонько перебирая пальчики Фирузы, смотрел в пол. И решительно ничего не замечал – ни настороженности Ловчего и Пэка, ни напряженности девушки, которая, хотя тоже испытывала облегчение, однако от эйфории, в отличие от него, была весьма далека. Спутники его тоже хранили молчание, и так они плыли довольно долго, пока Овечкину наконец не наскучило молчать. Он поднял голову и обнаружил, что лодка движется гораздо быстрее, чем раньше. А оглянувшись на Ловчего, заметил, что тот гребет изо всех сил, борясь с сопротивлением вязкой, густой воды. И припомнил тут Михаил Анатольевич объяснения охотника относительно того, каким образом стражники отыскивают ворота. В прошлый раз он слушал невнимательно, но все же понял, что время и место не имеют особого значения, а стало быть, и расстояние, и скорость тоже ни при чем. Зачем же охотник так усердно разгоняет лодку?

Он уже открыл рот, собираясь задать вопрос, но тут Ловчий внезапно перестал грести и выпрямился.

– Уф-ф, – с великим облегчением в голосе произнес он. – Кажется, пронесло. Приехали.

Он небрежно швырнул весло за борт.

– Вставайте, выходим!

Михаил Анатольевич и Фируза, помогая друг другу, не без труда поднялись со скамеечки – ноги затекли, и Пэк шмыгнул поближе к ним, покинув свой наблюдательный пост.

Тут-то и грянул гром – когда до спасительного исхода оставалось каких-нибудь несколько секунд.

Никто не успел глазом моргнуть. От ближайшего утеса внезапно отделилась жуткого вида тварь – нечто среднее между летучей мышью и птеродактилем, с четырьмя когтистыми лапами, да еще и с руками. Раскинув широкие перепончатые крылья, она бесшумной молнией ринулась к лодке, одним крылом задела Ловчего, сбросив его в воду, а вторым сбила с ног Овечкина, который, по счастью, свалился на дно лодки, а не за борт, и стремительно взмыла вверх, под своды подземного мира, унося в своих омерзительных объятиях Фирузу. И слабый жалобный крик девушки донесся до них откуда-то издалека, когда чудовище уже скрылось из глаз.

У входа в пещеру они ненадолго задержались. Михаил Анатольевич с недоумением поглядел на узкий проход, в который протиснуться мог разве только Пэк, но никак не все остальные. Однако для Хораса, как оказалось, это не составляло проблемы, и Овечкин приобрел новый головокружительный опыт…

Демон взмахнул плащом, осенив на мгновенье своих спутников, и исчез. Вернее, на месте его вдруг появилось крохотное крылатое существо, похожее на летучую мышь, и существо это беспрепятственно влетело в пещеру. А затем то же самое произошло с саламандрой, и Михаил Анатольевич, испытав на миг какие-то странные ощущения, которых даже не успел осмыслить, вдруг обнаружил, что сам взмахивает крыльями и летит следом за Пэком и что узкий проход разросся для него чуть ли не до размеров самого подземного мира. Дыхание перехватило, мысли разбежались, но освоился он тем не менее на удивление быстро. Несколько минут он даже упивался совершенно новым, восхитительным переживанием полета, пока не вспомнил, куда и зачем они летят. После этого ему стало безразлично, в каком облике он ныне пребывает и каким способом передвигается.

В пещере было совершенно темно, но Михаил Анатольевич ориентировался прекрасно. Он не видел ни своих спутников, ни стен, ни свода, ноощущал их безошибочно и ни на секунду не затруднился бы отличить в этом мраке живое существо от мертвого камня. Откуда-то из глубины его нового тела постоянно расходились волны, отражавшиеся от каждого предмета и возвращавшиеся к нему, обогатившись информацией об окружающем мире. Окружающий мир тоже непрерывно пульсировал, и у каждого предмета был свой ритм пульсации и определенная интенсивность. Отчего-то Овечкина нисколько не удивляло, когда это он успел научиться отличать один вид пульсации от другого. Его теперешнее восприятие мира казалось ему совершенно естественным. И чем дольше длился полет в тесном, прихотливо изгибающемся каменном тоннеле, тем меньше он чувствовал себя человеком, постепенно сливаясь психически с тем существом, которым сейчас был. Пещера незаметно становилась для него родным домом, дарующим защиту, тепло и даже пищу – в ней кишмя кишели совсем уж мелкие твари, которые, заслышав полет четырех хищников, в панике распластывались по стенам и забивались в самые микроскопические щели. Овечкин сглотнул слюну, вернее, произвел то рефлекторное движение, которое было свойственно его новому телу, – не до охоты сейчас… Тут же он и спохватился. О чем это он думает?! Угасающее человеческое сознание забило тревогу, и Овечкин испуганно закричал:

– Ловчий! Пэк! Вы меня слышите?

Ни звука он и сам не услышал. Но до него докатилась ответная волна, в которой ощущалось беспокойство, и двое спутников поспешили приблизиться. Овечкину сразу сделалось легче. Они как будто поняли, что с ним происходит: он единственный среди них был человеком, состоявшим из плоти и крови, и перевоплощение в чужеродное существо таило действительную и серьезную опасность для его психики. Сами-то иноматериальные существа – призрак и саламандра, не говоря уж о Хорасе, – полностью сохраняли свое сознание в любом обличье. И, как могли, они пришли к нему на помощь. В голове у Михаила Анатольевича отчетливо сформировалась явившаяся извне мысль: «Думай о девушке!» Он ухватился за нее, как за соломинку. Воспоминание о Фирузе бередило и ранило, и тревога эта и впрямь помогла на какое-то время его личности удержаться в человеческих рамках.

Однако долго так продолжаться не могло. Сил у не тренированного в этой области Овечкина было маловато. Все четверо понеслись на предельной скорости, рискуя не рассчитать расстояние и не вписаться в очередной поворот, и как раз тогда, когда сознание у него стало окончательно мутиться, узкий проход завершился сравнительно просторным провалом, дна у которого как будто не было вовсе. Они вылетели на открытое место, Хорас решительно устремился вниз, в бездну, и приземлился на выступе, где места хватало ровно на четверых человек. Они метнулись следом за ним и встали на ноги на тесной площадке уже в своем настоящем обличье.

Овечкин без сил привалился к стене. Ноги и руки дрожали, глаза не видели вовсе ничего, в ушах звенело, а сердце билось, как проклятое, в самом горле, не давая дышать. Но он вновь стал самим собой, Михаилом Анатольевичем Овечкиным, библиотекарем из Санкт-Петербурга, тридцати пяти лет отроду, и это было так прекрасно, что впервые в жизни он был счастлив оттого, что является именно тем, кто есть, и простил себе разом все былые грехи.

Сквозь шум в ушах до него донесся голос Хораса:

– Ждите меня здесь.

Вслед за тем демон с треском обрушился с площадки вниз, в пропасть. Овечкин открыл глаза и увидел слабое янтарное мерцание, исходившее от саламандры. Пэк сидел перед ним на задних лапах, вытянувшись во всю длину своего огненного тельца, и с беспокойством заглядывал снизу в лицо.

– Очухался? – заботливо спросил он.

Овечкин кивнул. Ноги, правда, не очень держали его, и он соскользнул по стене на пол и опустился на корточки.

Ловчий стоял на краю площадки, глядя в кромешную тьму провала.

– Надеюсь, этот бездельник не задумал сыграть с нами злую шутку, – сурово сказал он, ни к кому не обращаясь. – Самим нам отсюда не выбраться.

Михаил Анатольевич хотел запротестовать – он верил Хорасу, но сил у него не было даже на то, чтобы открыть рот.

– Он вернется, – сказал Пэк. – Что ты! Наш Овечкин – парень не промах. Нашел, на какой струнке сыграть!

«Наш…» Михаилу Анатольевичу стало смешно и вместе с тем удивительно приятно на душе. Неужели и он сделался для них своим? По телу разлилось тепло, он обнаружил, что слабость отступает и силы возвращаются. Будто и не было никакого трудного перелета в чужом обличье!

Ловчий между тем достал свою волшебную флягу, и все трое сделали по глотку, после чего Овечкин почувствовал себя и вовсе готовым к дальнейшим подвигам и даже поднялся на ноги.

Он осторожно подошел к краю и заглянул вниз. Ничего не было видно, кроме кромешной тьмы. Но где-то там, в неизмеримой глубине и мраке нарождался звук, похожий на свист крыльев, и звук этот постепенно приближался.

– Кажется, кто-то летит, – неуверенно сказал Михаил Анатольевич и вытянул шею, пытаясь что-нибудь разглядеть. В тот же миг он отшатнулся и едва не сорвался с площадки, потому что прямо из тьмы перед ним вынырнул Хорас – крылатое, сияющее, черное и прекрасное порождение бездны, воздушное и стремительное, как вихрь. Демон, распластав крылья, завис в воздухе возле площадки и несколько мгновений молча обводил взглядом всех троих. Потом сказал:

– Жива еще ваша девушка. Как ни странно…

Ловчий резко вскинул голову.

– Какого же черта ты тащил нас в эту нору, если не знал, жива она или нет!

– Пять минут назад была жива, – невозмутимо отвечал Хорас. – Но могла перестать жить в любую секунду. У нас и сейчас времени не много! Антальи и тессы передрались из-за нее – свара еще продолжается, и я не рискнул соваться в самую свалку. Нам нужно успеть к тому моменту, когда определится победитель.

Михаил Анатольевич дернулся было к нему и беспомощно заозирался по сторонам, не понимая, как они будут продолжать путь. Не очень-то ему хотелось снова превращаться в неведомо какую тварь. Но Хорас, как оказалось, все предусмотрел.

– Я тут слегка приручил одну анталью, – ухмыляясь, сказал он. – Поди сюда, крошка!

Он поднял правую руку. Снизу медленно выплыло крылатое чудовище, в точности такое же, как то, что утащило Фирузу. Только морду его покрывала синевато светящаяся сетка, не позволяющая открыть пасть, и такой же сеткой были спутаны все шесть конечностей. Глаза горели яростью, из пасти текла слюна, и при одном взгляде на это страшилище и при мысли о том, что несчастная девушка побывала в подобных лапах, Овечкина замутило.

– Кое-чему я научился за время странствий, – продолжал Хорас, скаля зубы. – Экипаж подан. Садитесь, пожалуйста!

Первым, как всегда, на спину антальи юркнул Пэк, и вдвоем с Хорасом они помогли перебраться туда же сильно побледневшему Михаилу Анатольевичу.

– Мне-то ни к чему, – буркнул Ловчий, меряя взглядом злобное исчадие тьмы. – Но для страховки…

Он ловко перепрыгнул с площадки на спину чудовища, в ту же секунду Хорас снова ринулся вниз, в мрак провала, и анталья последовала за ним, как привязанная.

Летела она на удивление ровно, без толчков и рывков, и держаться на ней было совсем нетрудно. Хорас чуть замедлил полет и поравнялся со спутниками.

– С победителем говорить буду я, – предупредил он. – И что бы я ни говорил – молчите. Вы мои пленники, и я буду требовать украденную часть моей добычи, понятно? У меня в нашем мире недурная репутация, – он снова ухмыльнулся, – меня боятся. И если они еще не прознали, что меня может теперь разорвать на части любая здешняя козявка, девчонку мы отобьем. Правда, я думаю, что они уже знают. Слухи разносятся мгновенно…

Анталья яростно зашипела и изогнула шею, пытаясь дотянуться до Хораса, но он лишь расхохотался и ударил ее синим лучом, вырвавшимся из его правой ладони.

– Я же сказал, что научился кое-чему, тварь! И прежде чем меня разорвут на части, я успею покалечить немало народу!

Овечкин похолодел. До него только теперь стало доходить, что все обитатели мира голодных духов бессмертны и неуязвимы. И что с чудовищем, на котором они сейчас стремительно падали в бездну, можно было совладать только с помощью магии, но отнюдь не меча или даже огнестрельного оружия. Он вспомнил бой Маколея с Хорасом и поежился. Отступать было некуда.

В Яблоневом Саду, в прекрасном Данелойне, события между тем развивались своим чередом.

– Дело швах! – выпалил Босоногий колдун вместо приветствия, вбегая в кабинет короля Фенвика.

Почтенный старец, только что возвратившийся из поездки в Дамор, выглядел очень расстроенным и весьма непочтительно забыл поклониться при входе. Но государь, впившийся в него взглядом, даже не вспомнил о нарушении этикета.

– Что, ужель они не согласны? – рявкнул он.

Аркадий Степанович скорбно покачал головой.

– Ни в какую! Подавай им принцессу Май, и все тут. Никаких талисманов не хотят! Король Редрик еще согласился бы, я думаю, но принц Ковин спит и видит, как женится наконец на Маэлиналь, и ни о чем другом слышать не хочет. А Соловей Лен, согласно донесению городской стражи, убит ночными бандитами в пьяной драке, и доказать, что это было сделано по приказанию принца, невозможно…

Король вцепился обеими руками в свою густую русую шевелюру и с силой дернул себя за волосы.

– Бедная моя девочка, – горестно сказал он. – Но что же делать? Мы не можем нарушить слово… Колдун, ты предложил им все, о чем мы договаривались?

– Все, и даже больше того, – устало ответил старец. – Разве что райскую гурию не вызвался украсть для принца взамен Маэлиналь. Да он бы на нее и не посмотрел…

Король Фенвик повернулся к Баламуту Доркину, с самого утра торчавшему у него в кабинете.

– Ты слышал? Теперь ты оставишь меня в покое? Твой друг сделал все, что можно. И не думай, что отцовское сердце болит меньше твоего!

– Она умрет, государь, – тихо сказал Баламут. – Она уже едва жива…

Королевский шут изрядно похудел за последнюю неделю. Ястребиные черты его лица сделались еще резче, остатки черных волос вокруг лысины обильно подернулись сединой. И полагающееся ему по должности одеяние – черный камзол с широким красным воротником, вырезанным острыми углами, и панталоны с разноцветными штанинами, желтой и зеленой, – никак не вязалось с его угрюмым видом.

– Ты предлагаешь войну? – холодно вопросил король. – Хуже того – ты предлагаешь нарушить слово?!

Доркин понурился.

– Нет.

– Тогда ступай отсюда. У меня хлопот выше головы. Через две недели состоится свадьба. Ступайте оба! И чтобы я больше не видел этих похоронных мин!

В голосе короля Фенвика зазвенел металл, и Доркин с Босоногим колдуном поспешно удалились из кабинета.

Они въезжали в Дамор порознь, в разное время и разными дорогами. Босоногий колдун, Баламут Доркин и Пэк, провернув гигантскую работу по подготовке, собрались в столице на заранее намеченном постоялом дворе и ждали там приезда главного действующего лица. А Овечкин с Фирузой и Ловчим тем временем неторопливо ехали в наемном экипаже, вживаясь в атмосферу и проникаясь духом мира, уроженцев которого им предстояло изображать.

Михаилу Анатольевичу нравилось здесь. Нравились кривые тесные средневековые улочки, нравились задиристые молодые дворяне, разряженные в пух и прах и шатающиеся по улицам при шпагах, нравились осанистые солидные купцы с хитрыми глазами, шумные пестрые рынки, горожанки в чепцах и фартуках, корзины с овощами и рыбой, ржание лошадей… даже вонючие сточные канавы нравились ему! А за городом – бесконечные яблоневые сады, уютные села, постоялые дворы… Лето в Данелойне только начиналось, и воздух, не отравленный никакими бензинами и газами, был упоительно свеж и чист. Цветущие луга, пшеничные поля, ветви деревьев, отягощенные зелеными еще, но изобильными плодами, – все радовало глаз. И чувствовал себя Овечкин прекрасно, несмотря на то что очень волновался. Узкие, обтягивающие панталоны и кафтан с пышными рукавами сидели на нем замечательно, остроносые башмаки с бантами были чрезвычайно удобны, а уж шляпа с перьями просто приводила его в восторг. Он и сам от себя не ожидал, что так легко и с таким удовольствием воспримет правила здешней жизни. Под руководством Баламута он научился куртуазному говору, поклонам, манере обращаться с ниже- и вышестоящими, а впрочем, они особенно и не вникали в тонкости, поскольку было решено, что этот «принц Ковин» воспитывался в глуши, в монастыре и вырос книжным червем, превзойдя многие науки. И позволительны ему были некоторая неловкость и неуклюжесть…

Фируза в роли его жены тоже была очаровательна. И ей здешняя мода оказалась удивительно к лицу. Когда Михаил Анатольевич глядел на ее круглое личико, обрамленное накрахмаленными оборочками чепца, который полагалось носить замужним женщинам, он откровенно любовался своей спутницей – просто глаз не оторвать!

Они обвенчались по всем правилам под бдительным присмотром Баламута. Ничего другого не оставалось. Впрочем, Аркадий Степанович их несколько успокоил тем, что на Земле брак этот будет считаться недействительным. Зато здесь документ о бракосочетании давал полную гарантию, что никакая королевская власть и никакие государственные интересы не принудят Михаила Анатольевича жениться на принцессе Маэлиналь. И ее верному стражу спокойнее…

Ловчий изображал свиту и единственного друга подставного принца, посвященного в тайну его рождения. По такому случаю он обзавелся человеческим лицом и выглядел сейчас приятным пожилым господином – по придуманной ими легенде был он небогатым помещиком из дальней захолустной области, и именно у него в доме новорожденный «принц» возрастал до семи лет, пока не был определен на обучение в монастырь. Темный длиннополый кафтан, сафьяновые сапоги, бакенбарды – все в нем говорило о добропорядочности, скромной, умеренной жизни и внушало безусловное доверие.

Они везли с собой шкатулку с бумагами, в числе коих было собственноручно написанное придворной дамой по имени Сандомелия признание в том, что тридцать лет назад, прекрасным летним днем, час в час с королевой Дамора, она родила от короля Редрика незаконного сына, который и был незаметно подложен ее сподручниками в колыбель новорожденного принца. Сама она собиралась в это время ехать по приказанию королевы в монастырь и уехала – с маленьким принцем. Содеяно же таковое было ею из ревности к королеве. В монастыре она пребывала до сих пор и, почуяв близость смерти, решила покаяться и возвратить королю Дамора его законного наследника. Дама сия и впрямь существовала на белом свете и действительно находилась в данное время в монастыре – один Бог знает, каких трудов стоило Босоногому колдуну ее разыскать. Ему повезло. Как оказалось, бывшая фрейлина королевы Сандомелия обладала незаурядным чувством юмора и, кроме того, не прочь была хоть как-то насолить ее величеству в отместку за свою загубленную жизнь. Она хихикала, сочиняя признание, и обещала подтвердить написанное перед любым гонцом, присланным королем, да хоть и перед самим Редриком! Ее верная служанка также обещала сыграть роль одной из тех самых сподручных, что подменивали принца. И коряво нацарапанное признание этой служанки лежало в заветной шкатулке. Кроме того, было там фальшивое свидетельство о рождении Михаила Анатольевича, то бишь дворянского сына, – отец не указан, а мать, бывшая фрейлина, ныне монахиня, дала ему гордое имя Тайрик. По обычаям Данелойна имена, заканчивавшиеся на «рик» и «вик», давались, как правило, лишь королям и дворянам из высшего сословия, ибо означали эти приставки на разных диалектах именно «король».

В столице путников ждал Аркадий Степанович с подкупленной престарелой кормилицей и бабкой-повитухой наготове и с историей о родимом пятне, которое нашлось на правом плече у Михаила Анатольевича и которое якобы имелось у подлинного принца в момент рождения, а у нынешнего принца Ковина отсутствовало.

По уверениям Баламута Доркина, этого было вполне достаточно, чтобы затеять тяжбу и даже выиграть ее.

До злосчастной свадьбы оставалось всего неделя. Но они уже въезжали в столицу Дамора, носившую тоже весьма гордое название – Тарикоэгойн, что означало в переводе «колыбель королей», – каковое название сами даморы давным-давно сократили до Тагона, что ничего не означало, но было куда удобнее для произношения.

Овечкин волновался ужасно. Но ведь и настоящий принц на его месте, собираясь заявить о своих правах, наверное, волновался бы не меньше. Тем он себя и утешал.

Два дня до приезда Сандомелии растянулись на целую вечность. Овечкин и Ловчий сидели безвылазно в своих покоях под надежной охраной и боялись лишний раз открыть рот, дабы нечаянным словом не выдать себя, – ведь помещение могло прослушиваться, да наверняка и прослушивалось. Пэк один раз навестил их, глубокой ночью, вскарабкавшись в виде все той же крохотной ящерки по наружной стене здания. И забравшись поочередно под одеяло к одному и к другому, на ухо нашептал им последние новости – о том, что королева Дамора на стороне самозванца и что Босоногий колдун готовит последний, решительный удар, долженствующий развеять все сомнения.

Напряжение, однако, не отпускало Михаила Анатольевича, ибо, как бы ни повернулось дело, до конца было еще далеко. Пока что он справился неплохо, и Ловчий выразил ему свое восхищение, воздев кверху сразу два больших пальца. Но ожидание в полном бездействии очень нервировало. Боясь выпасть из роли, он заставлял себя думать только о том, примут ли его в конце концов король с королевой, и сочинял фальшивые воспоминания о своей прошлой жизни в тихом монастыре. Чисто интуитивно он нашел самый подходящий для своего характера образ мнимого принца – замкнутого, но сентиментального и пылкого человека, отнюдь не рвущегося к власти, однако готового принять на себя это нелегкое бремя, раз уж нельзя иначе. Он был философом и фаталистом, этот Тайрик, и очень хотел жить со всеми в мире. Королева, кажется, разгадала его игру, но она была умна, очень умна, и – несчастна. И она была на его стороне. Михаил Анатольевич немножко удивлялся сам себе и своим неожиданным способностям. Чего только не сокрыто в человеке до поры до времени!

О принцессе Май он старался не думать. Принц Тайрик был с нею не знаком. А Михаил Анатольевич Овечкин так и не видел ее ни разу после своего прибытия в Данелойн. Принцессу не стали посвящать в заговор, дабы не внушать ей надежд, которые могли и не оправдаться, и бедняжка все еще готовилась к роковой свадьбе…

Как принц Тайрик он с нежностью думал о своей жене, которая трепеща дожидалась на постоялом дворе разрешения дела и которая в случае удачи могла стать когда-нибудь молодой королевой Дамора. О ней пока еще речи не заходило – этот сюрприз приберегался для царственных родителей напоследок…

Беспокойная ночь опустилась на Тагон, столицу Дамора. Задул сильный ветер, горячий, тревожный, не только не разогнавший остатки дневного зноя, но как будто еще больше сгустивший их. Он хлопал ставнями, гремел черепицей на крышах, стучал вывесками, и мало кто из горожан сумел забыться в эту ночь крепким безмятежным сном. Тех, кто спал, мучили кошмары, а кто не спал – терзался дневными заботами, подступившими вдруг с удвоенной неотвязностью и представшими в совершенно неразрешимом виде…

Михаил Анатольевич относился к числу тех, кто не спал в эту ночь. Но в отличие от прочих, он был спокоен. Он ждал.

Ближе к полуночи он поднялся с кровати, на которой лежал не раздеваясь, и вышел на балкон.

Внизу шумел сад, верхушки деревьев волновались, как море в шторм, и листья терлись друг о друга, издавая странный, дребезжащий, какой-то жестяной шорох. Овечкин оперся на каменную балюстраду, вдохнул всей грудью горячий воздух. Камень под его руками тоже был горячим, не остывшим после дневного зноя. Ветер трепал волосы, бил в лицо, не принося свежести, а напротив, как будто прилипая к коже. Но Михаил Анатольевич ни на что не обращал внимания. Он был поглощен ожиданием, зная неведомо откуда, что внезапное озарение его должно подтвердиться нынешней ночью. И ждал он без всякого нетерпения, с тихой грустью перебирая в памяти то немногое хорошее, что было у него в этой жизни. Матушка, книги. Красота Маэлиналь, преданность Фирузы. Одобрение друзей, которые появились так поздно… Он любовно вспомнил каждого и мысленно попрощался с ними. Книга его жизни, не имевшая начала, все-таки должна была оборваться на середине. Но зато…

– Появился переплет, – негромко сказал кто-то у него за спиной, насмешливо, но как будто даже и с участием.

Звук этого голоса слился с дребезжащим шорохом листвы и вряд ли мог быть услышан кем-нибудь, кроме Овечкина, который ждал его услышать.

Михаил Анатольевич кивнул не оборачиваясь. Он знал, что никого не увидит.

– Это не так уж и важно, – пробормотал он.

– А что же важно для тебя?

– Важно то, что я могу еще что-то сделать для тех, кого люблю.

– И ты, разумеется, это сделаешь.

Овечкин снова кивнул.

– Я только хочу быть уверен в том, что это действительно последнее необходимое действие. Что это – счастливый конец. Ты ведь не станешь препятствовать мне?

– Не стану, – согласился голос. – Принцесса Май уйдет из Данелойна, и мне это, в общем, только на руку, если не считать незначительных деталей. Но я свое наверстаю, так или иначе. А за принцессу можешь быть спокоен. Кровь смоет все.

– Кровь смоет все, – одними губами повторил Михаил Анатольевич.

Вот теперь он и вправду мог быть спокоен. Наконец все встало на места.

Михаил Анатольевич проснулся оттого, что почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.

Он неохотно приоткрыл глаза и увидел чатури, сидевшего на спинке кровати у него в ногах.

– Привет, ягненочек, – тут же затараторила вещая птица. – Извини, что потревожил твой сон. Но ты ведь и так дрыхнешь целыми днями! А после обеда прошло уже два часа!

– Привет, – со вздохом отозвался Овечкин. – Вообще-то, говорят, выздоравливающим спать полезно.

– Врач сказал, что завтра тебе уже можно будет встать, – авторитетно заявил чатури. – Так что ничего, перебьешься!

Овечкин вздохнул еще раз и сладко потянулся под одеялом. Спорить с этим настырным болтуном не имело смысла, хотя Михаил Анатольевич и поспал бы с удовольствием еще часика два.

Выздоравливать было приятно. Королева Дамора не изменила отношения к самозваному сыну и, узнав причину и все подробности заговора, отвела покои на своей половине дворца и для Овечкина, и для Баламута, пригласив к ним лучших придворных врачей. Оба были окружены ее неусыпными заботами, имели прекрасный уход, а уж про роскошь обстановки и говорить было нечего. Под таким пуховым одеялом, под каким покоился нынче Овечкин, сон наплывал сам собою…

– Я пришел поведать тебе новости, – сказал чатури. – Что происходит в Данелойне, например…

Михаил Анатольевич отмахнулся.

– Я и так знаю, что происходит в Данелойне.

– Ну да, ну да, – язвительно заскрипел чатури. – Ты же теперь стал у нас таким умным! Даже как-то неловко называть тебя ягненочком…

Овечкин разулыбался.

– Есть у меня и другая фамилия, против моей куда как героическая! – сказал он. – Впредь можешь звать меня Овцовым.

Чатури некоторое время молча таращил на него свои желтые круглые глаза, потом захихикал.

– Понял… Однако должен сказать тебе, Овцов, что, как бы ты ни был умен, а кое о чем ты не ведаешь, и никогда тебе не догадаться, если не я!

– Может, мне лучше и не знать этого? – осторожно осведомился Овечкин, уже постигший некоторые тонкости в искусстве разговора с капризной птицей.

Чатури немедленно надулся.

– Может быть!.. Мне просто жаль девушку. Сама она тебе не скажет, а ты, тупица, так и не поймешь ничего, хоть сто лет проживи!

– О какой девушке речь?

– О такой, – ехидно ответил чатури. – Твой номер не прошел. Кстати сказать, сегодня утром к королю Фенвику приехал твой друг, Никса Маколей. Он получил родительское благословение, преисполнен, разумеется, благодарности и ждет не дождется, когда вы с Баламутом вернетесь наконец в Айрелойн. Свадьбу решили отложить до вашего полного выздоровления.

– Я рад, – просто сказал Овечкин. – Как Доркин-то… что врачи говорят?

– Неплохо. Босоногий колдун сделал все, что мог, так что он ненамного отстает от тебя. Даже спит всего на час больше!

– Он спас меня, – Овечкин посмотрел в потолок. – Я и сам сделал бы для него все, что можно…

Чатури вдруг беспокойно завозился, задвигался туда-сюда по спинке кровати и вперил в Овечкина встревоженный взгляд.

– Вообще-то я пришел посоветоваться с тобой насчет Доркина. Не знаю, право…

Он умолк, а Михаил Анатольевич уставился на него с любопытством. Нечасто вещую птицу приходилось видеть в состоянии растерянности!

– Что-то случилось?

– Да не то чтобы…

Чатури опять замолчал, отвел взгляд и, нахохлившись, принялся вертеть головой, словно высматривая что-то в разных углах комнаты. Овечкин не выдержал.

– Ты пришел мучить меня загадками? Постыдились бы, птица, волновать больного! То девушка какая-то, то вовсе не пойми что!

– Ладно, – неохотно сказал чатури. – Понимаешь, открылось мне знание… и сдается, Доркин был прав, когда говорил, что от знаний моих одни неприятности. Я хотел помочь ему, а выходит что-то такое…

Он тяжело вздохнул.

– Я пришел к тебе за советом, потому что ты… ну, в общем, я тебе доверяю.

– Благодарствую, – нетерпеливо сказал Овечкин. – Нельзя ли ближе к делу?

Чатури еще немного повздыхал, помялся и наконец решился.

– Ладно, слушай. Когда Доркин… ну, ты помнишь, он с ума сходил из-за принцессы – еще тебя жениться заставил! Теперь-то понятно, почему он так себя вел, но тогда… Мне очень хотелось помочь ему. И я спросил у богов – что может отвлечь его от этой несчастной любви? Боги долго молчали и ответили мне только сегодня ночью. То, что они сказали, способно отвлечь кого угодно от чего угодно, но я не понимаю, что делать с этим теперь. Говорить ли Доркину? Вот в чем вопрос!

– Если ты объяснишь мне, в чем дело, – сказал измученный долгой преамбулой Овечкин, – я, может быть, и сумею что-нибудь посоветовать!

– Он изменился, – трагически заявил чатури, словно не слыша. – Он больше не страдает. И я не хочу заставлять его страдать снова.

– Тогда мой совет тебе – и не заставляй!

– Но я не могу держать свое знание при себе!

– Открой его мне, – окончательно потеряв терпение, потребовал Михаил Анатольевич. – И проваливай… не заставляй страдать и меня!

– Ты тоже изменился, – чатури поглядел на него искоса. – Вернее, стал наконец самим собой… что ж, слушай меня внимательно. Ты, может быть, не знаешь, но когда-то, давным-давно, Баламут Доркин дал клятву не жениться и не родить сына, который продолжил бы семейную традицию и сделался, в свою очередь, королевским шутом. Однако все клятвы бесполезны, коль судьбе вздумается подшутить над нами, и вышло так, что больше двадцати лет назад у него родился сын, о котором он ничего не знает. Ужасна судьба этого мальчика… матерью его была ни больше ни меньше, как сама колдунья Де Вайле! Случилось так, что она влюбилась в Баламута – в те времена, когда еще была способна на какие-то человеческие чувства, – но он не глядел в ее сторону, да и кто осудил бы его за это?! Тогда она, желая познать все-таки радости любви, приняла обличье молоденькой хорошенькой девицы и однажды, когда Баламут был в изрядном подпитии, соблазнила его. Но и колдовство ей не помогло, и на следующее утро он забыл о ней, как забывал о многих хорошеньких девицах. Колдунья же не забыла и не простила ему этого. После той ночи она понесла и в положенное время родила сына. Ничего не сказав Баламуту и никому другому, она отнесла ребенка в лес – единственное дитя, когда-либо рожденное ею! – и бросила там, на съедение диким зверям. Женщина с волчьим сердцем!.. Однако вопреки ее желанию мальчик чудесным образом уцелел. Ныне он уже взрослый. И самое главное – месть Де Вайле все-таки удалась. Он собирается стать шутом, как и его отец! Если Баламут узнает об этом, горе его будет беспредельно. Вот что открыли мне боги…

Чатури подавленно умолк.

– А где же этот мальчик теперь? – спросил Михаил Анатольевич, пораженный ужасным рассказом.

– Боги не сказали. Он где-то в Данелойне, при дворе одного из знатных баронов. Баламут сможет узнать сына только, когда увидит, ибо тот чрезвычайно похож на него самого. Вот и все, что мне известно, и что делать с этим – я не знаю.

– Конечно, надо сказать Баламуту! – решительно заявил Овечкин. – Он должен узнать обо всем. И поступить по своему разумению.

Он так взволновался, что даже сел и спустил ноги с кровати, забыв о своей ране.

– И если ты этого не сделаешь, то сделаю я!

– Сделает, сделает, – сказал Аркадий Степанович, внезапно появляясь в комнате Овечкина. – Извините, я тут немножко подслушал… Ну-ка, ложитесь, голубчик, нечего вскакивать. Для вас это дело десятое. Мы как-нибудь сами разберемся… но какая же подлая тварь! Даже перед смертью ничего не сказала о сыне!

– Да она, небось, и думать забыла! – с горечью воскликнул чатури.

Михаил Анатольевич внезапно помрачнел. Он улегся обратно в постель, безропотно позволил Босоногому колдуну осмотреть себя и выслушал похвалу своему состоянию, не произнеся при этом ни слова. И когда колдун ушел в соседние покои осматривать Баламута, он продолжал лежать молча, глядя в потолок над собою.

Чатури долго еще ворчал что-то себе под нос, то ругая Де Вайле, то сетуя на богов, посылающих ему столь неудобоваримые знания. Потом закрыл клюв и некоторое время молча глазел на Овечкина. И, так и не дождавшись ни слова, ни движения с его стороны, вкрадчиво заворковал:

– Необъяснимая депрессия! А ведь я знаю, о чем ты сейчас думаешь!

– Ни о чем я не думаю, – буркнул Михаил Анатольевич. – Сплю я…

– Не бери в голову, ягненочек, – сказал чатури. – Ты гораздо лучше, чем тебе представляется. Что было, то прошло…

– Сгинь!

– Не сгину. И лучшим доказательством тому служит уважение, которое к тебе питают все, кто знает тебя сейчас. Уважение и благодарность. И любовь. Да-да, любовь, нечего морщиться! Девчонка помирает из-за тебя, а тебе и невдомек, все носишься со своими угрызениями…

– Какая девчонка?

– А много ли ты их знаешь? Не считая принцессы Май, конечно…

Овечкин повернул голову к чатури. Лицо его вдруг прояснилось, глаза заблестели.

– Вот оно что, – тихо, задумчиво сказал он. – Да… ты прав, чатури, я и впрямь тупица…

– Ах! – вскричал тот, в притворном расстройстве обхватывая голову своими крохотными ручками. – Проговорился! Проболтался! Или нет… ты хитростью выманил у меня ее имя!

– Спасибо, – сказал Михаил Анатольевич. – Теперь я знаю, что мне делать с грузом, который ношу в себе…

И тихо, счастливо засмеялся.

Уже на следующий день после свадьбы принцессы, не дожидаясь ее отбытия в Таквалу, Баламут Доркин попрощался с Овечкиным, Фирузой и Босоногим колдуном. Потрясенный услышанным от чатури, он собрался на поиски сына, дабы не допустить для него повторения своей судьбы, и эта новая печаль, добавив еще седины в некогда черные, как смоль, волосы, гнала его в дорогу безотлагательно. Пути их лежали в разные стороны – колдун должен был проводить на Землю своих соотечественников, после чего, впрочем, обещал присоединиться к Баламуту, чтобы помочь в поисках. Себе под нос почтенный старец ворчал, что привычка к подслушиванию до добра не доводит и что ему, кажется, суждено всю жизнь теперь провести в Данелойне, ибо одно дело здесь так и влечет за собой другое…

Для Михаила же Анатольевича Овечкина приключения подошли к концу. Завершился странный, безумный, сказочный отрезок его жизни, и ныне ему предстояло предсказанное Великим Отшельником возвращение домой, возвращение, которого он уже не боялся.