Похищение ребенка каким-нибудь чужаком – наихудший кошмар любого родителя. Но, по статистике, это крайне редкое событие. На самом-то деле дети гораздо чаще рискуют стать жертвами насилия со стороны кого-то из членов семьи, за закрытыми дверями, и хотя наружный мир действительно может казаться угрожающим, правда заключается в том, что большинство чужаков – вполне приличные люди, в то время как самым опасным местом частенько оказывается родной дом.

Мужчина, который крался за шестилетним Нилом Спенсером по пустырю, слишком хорошо это понимал.

Двигаясь неслышно, параллельно пути Нила за линией кустов, он постоянно наблюдал за мальчиком. Нил шел медленно, совершенно не сознавая опасности, в которой оказался. Время от времени он пинал пыльную землю, отчего его кроссовки окутывали белые меловые облачка. Мужчина, двигаясь с куда большей осторожностью, каждый раз слышал отрывистое «пш-ш-ш!». Сам он не производил ни единого звука.

Вечер был теплым. Бо́льшую часть дня солнце жарило на всю катушку, но сейчас было уже к шести, а небо подернулось дымкой. Температура упала, и воздух окрасился в золотистый оттенок. Это был такого рода вечер, когда вы можете выйти посидеть во двор, потягивать там холодное белое вино, наблюдая за тем, как заходит солнце, и даже не подумать о том, чтобы сходить в дом за пальто или курткой, пока окончательно не стемнеет и не будет уже никакого смысла утруждаться.

Даже пустырь был красив, купаясь в янтарном свете, – клочок заросшей кустами земли, граничащий с городком под названием Фезербэнк с одной стороны и заброшенным старым карьером – с другой. Холмистая местность выглядела в основном пересохшей и мертвой, хотя тут и там виднелись плотные заросли кустов, отчего местами она напоминала лабиринт. Деревенские ребятишки иногда играли здесь, хотя это было не особо безопасно. На протяжении множества лет многие из них пытались спуститься в карьер, крутые склоны которого держались на честном слове и были готовы осыпаться в самый неподходящий момент. Городской совет ставил здесь ограды и предупреждающие знаки, но местные сходились во мнении, что этого мало. Дети все-таки находили способ пробраться за любые ограждения, в конце-то концов.

А на предупреждающие знаки они просто не обращали внимания.

Мужчина многое знал про Нила Спенсера. Он тщательно изучил мальчика и его семью, словно какой-то проект. Мальчишка плохо успевал в школе – и в учебе, и в поведении – и сильно отставал от сверстников в чтении, письме и математике. Одевали его обычно во всякие обноски. Он казался слишком взрослым для своего возраста – уже выказывал гнев и обиду по отношению к окружающему миру. В свои малые годы пользовался репутацией задиры и хулигана, но на данный момент был по-прежнему достаточно мал, чтобы люди прощали ему даже серьезные безобразия. «Это он не нарочно, – говорили в таких случаях. – Он не виноват». Дело еще не дошло до того, чтобы Нила считали лично несущим ответственность за свои действия, так что взамен людям приходилось искать какие-то иные объяснения.

Мужчина их уже нашел. Это было несложно увидеть.

Нил провел день в доме отца. Его родители разошлись, что мужчина считал для себя очень удачным. Оба были алкоголиками, ведущими беспорядочный образ жизни. И оба считали, что жить куда проще, если ребенок находится в доме другого бывшего супруга, и оба с трудом развлекали его, когда он приходил погостить. В общем и целом Нил был предоставлен самому себе, что вполне очевидно имело непосредственное отношение к той жесткости, которая, как мужчина хорошо видел, развивалась в мальчике. Нил занимал в жизни своих родителей далеко не самое первое место. И, естественно, он не был любим.

Отнюдь не впервые отец Нила был к вечеру слишком пьян, чтобы отвезти его домой к матери, а идти пешком ему было явно лень. Парню почти семь, наверняка рассудил отец, и он целыми днями прекрасно обходится и сам. Так что Нил отправился домой без всякого сопровождения.

У него все еще не было и мысли, что попадет он в совершенно другой дом. Мужчина подумал про комнату, которую уже приготовил, и постарался подавить охватившее его возбуждение.

На середине пустыря Нил вдруг остановился.

Мужчина тоже замер неподалеку, после чего выглянул сквозь заросли ежевики посмотреть, что привлекло внимание мальчика.

Под одним из кустов валялся выброшенный кем-то старый телевизор – его серый экран вздулся, но был еще цел. Мужчина наблюдал, как Нил пытливо попинал его ногой, но телевизор был слишком тяжел, чтобы сдвинуться с места. Эта штука, наверное, представлялась мальчишке чем-то из совсем другого века, с какими-то решетками и кнопками сбоку от экрана и непонятным горбом, выпирающим сзади. На другой стороне тропы валялось несколько камней. Мужчина завороженно смотрел, как Нил подходит туда, выбирает один из них, а затем со всей силы бросает в стекло.

Тук!

Громкий звук в этом обычно тихом месте. Стекло не разбилось на мелкие осколки, но камень пробил его, оставив дыру с зазубренными краями, как от выстрела. Нил подхватил следующий камень и повторил бросок, промазав на сей раз, а потом попытался еще раз. В экране появилась еще одна дыра.

Мальчишке, похоже, нравилась эта игра.

И мужчина понимал почему. Этот случайный акт разрушения очень походил на ту растущую агрессию, которую мальчишка проявлял в школе. Это была попытка нанести удар тому миру, который, казалось, был совершенно равнодушен к самому факту его существования. Это шло от желания быть увиденным. Быть замеченным. Быть любимым.

Это все, чего хочет любой ребенок, в самой глубине души.

Сердце мужчины, бьющееся теперь чаще, заболело при мысли об этом. Он бесшумно выступил из кустов позади мальчика, после чего шепотом позвал его по имени.

«Нил! Нил! Нил!»

Детектив-инспектор Пит Уиллис осторожно продвигался по пустырю, слыша, как полицейские вокруг него с регулярными интервалами выкликают имя пропавшего мальчика. В промежутках воцарялась полная тишина. Пит поднял взгляд, представив себе слова, вспархивающие в черноту над головой и растворяющиеся в ночном небе столь же бесследно, как Нил Спенсер исчез с самой планеты Земля под ним.

Он водил лучом фонарика над пыльной землей из стороны в сторону, высматривая дорогу, а равно и любые признаки мальчика. Синие спортивные штаны с трусами, футболка с эмблемой «Майнкрафт»[1], черные кроссовки, армейского стиля сумка, бутылка с водой. Тревожный вызов поступил в тот самый момент, когда инспектор усаживался за ужин, который только что старательно приготовил, и сейчас мысль о тарелке на столе, нетронутой и остывающей, отзывалась бурчанием в желудке.

Но пропал маленький мальчик, и его надо найти.

Других полицейских не было видно в темноте, но он видел лучи их фонариков, мечущиеся вокруг. Пит бросил взгляд на часы: восемь пятьдесят три вечера. День почти закончился, и хотя совсем недавно было довольно жарко, за последние пару часов температура заметно упала, и холодный воздух заставил его поежиться. Уходя из дома, в спешке он забыл прихватить куртку, а футболка представляла собой не лучшую защиту от сил природы. Старые кости тоже – ему уже пятьдесят шесть, в конце-то концов, – но в такой вечер и молодым костям приходится несладко. Особенно если ты потерялся и один-одинешенек. И ранен, скорее всего.

«Нил! Нил! Нил!»

Он добавил свой собственный голос:

– Нил!

Ничегошеньки.

Первые сорок восемь часов после исчезновения человека наиболее важны. Сообщение о пропаже мальчика поступило в семь тридцать девять вечера, примерно через полтора часа после того, как тот вышел из дома отца. Он должен был оказаться дома не позже двадцати минут седьмого, но родители практически никак не координировали свои действия касательно времени его возвращения, так что отсутствие сына обнаружилось только тогда, когда мать Нила наконец сообразила позвонить бывшему супругу. К тому времени, как в девятнадцать часов пятьдесят одну минуту полиция прибыла на пустырь, тени удлинились, и как минимум два из этих сорока восьми часов были безвозвратно потеряны. А теперь уже почти три.

Пит знал, что в подавляющем большинстве случаев пропавший ребенок достаточно быстро находится и возвращается родным. Такие происшествия делились на пять основных категорий: беспризорность; побег; ДТП или несчастный случай; похищение членом семьи; похищение не членами семьи. В данный момент закон вероятности говорил Питу, что исчезновение Нила Спенсера вызвано несчастным случаем какого-то рода и что ребенка достаточно быстро найдут. И все же чем дальше он продвигался, тем больше инстинкт подсказывал ему обратное. Вокруг сердца узлом закручивалось нехорошее чувство. Но он всегда себя так чувствовал, когда пропадал ребенок. Это ровным счетом ничего не значило. Просто всплывали на поверхность плохие воспоминания двадцатилетней давности, вытягивая за собой плохие предчувствия…

Луч его фонарика проскочил мимо чего-то серого.

Пит немедленно остановился, потом вернулся туда, где это заметил. У основания одного из кустов валялся старый телевизор с разбитым в нескольких местах экраном, словно кто-то использовал его как мишень. Секунду он внимательно смотрел на него.

– Что-то есть?

Незнакомый голос сбоку.

– Нет! – крикнул он в ответ.

Пит добрался до противоположной стороны пустыря вместе с другими полицейскими – поиски не принесли результата. После сравнительной темноты за спиной белесый свет уличных огней впереди показался странно тревожным. В воздухе висел приглушенный гул жизни, которого не было в тишине пустыря.

Через несколько секунд, решительно настроенный потратить время с максимальной пользой, инспектор развернулся и направился обратно той же дорогой, какой и пришел.

Он не совсем хорошо понимал, куда идет, но поймал себя на том, что направляется вбок – в сторону старого карьера, пролегшего вдоль одной из сторон пустыря. В темноте этот участок местности был довольно опасным, так что Пит зашагал к скоплению ярких огоньков, где собиралась приступить к работе поисковая группа, направленная к карьеру. Пока одни полицейские продвигались по краю, подсвечивая крутые склоны и выкликая имя Нила, другие сверялись с картами и готовились к спуску по неровной тропе, ведущей вниз. Двое из них подняли взгляды при его появлении.

– Сэр? – Один из них узнал его. – А я и не знал, что вы сегодня дежурите!

– Я не дежурю. – Приподняв проволоку ограды, Пит поднырнул под нее, чтобы присоединиться к ним, еще более внимательно глядя себе под ноги. – Я живу тут неподалеку.

– Да, сэр. – Патрульный явно пребывал в сомнениях.

Появление детектива-инспектора при выполнении такой достаточно рядовой задачи было действительно делом незаурядным. Набиравшую силу поисковую операцию координировала сидевшая в управлении детектив-инспектор Аманда Бек, а поисковая группа состояла в основном из рядовых полицейских. За плечами у Пита было больше лет службы, чем у любого из них, но сейчас он являлся лишь обычным членом общей команды. Пропал ребенок, а это означало, что этого ребенка нужно как можно быстрее найти. Этот патрульный, наверное, был слишком молод, чтобы помнить, кто такой Фрэнк Картер, и понять, почему ничуть не удивительно увидеть Пита Уиллиса при подобных обстоятельствах.

– Осторожней, сэр. Тут земля осыпается.

– Ладно.

И достаточно молод, чтобы считать его стариком, судя по всему. Наверняка он не видел Пита в спортзале отдела, который инспектор посещал каждое утро перед тем, как отправиться на рабочее место. Несмотря на разницу в возрасте, Пит был готов поспорить, что обставит парня на любом из тренажеров. И смотреть под ноги он тоже не забывает. Смотреть за всем – включая самого себя – было его второй натурой.

– Ладно, сэр, мы готовы спускаться. Просто докладываю.

– Я тут не командую. – Пит нацелил луч фонарика вниз, обводя им неровную землю. Доставал тот недалеко. Ложе карьера внизу представляло собой лишь огромную черную дыру. – Докладывайте детективу-инспектору Бек, не мне.

– Да, сэр.

Пит продолжал смотреть вниз, думая про Нила Спенсера. Наиболее вероятные маршруты, которые мог избрать мальчишка, были уже определены, улицы осмотрены. С большинством его друзей уже связались, – всё без толку. И на пустыре чисто. Если исчезновение мальчика действительно стало результатом несчастного случая, тогда карьер оставался единственным местом, где был смысл его искать.

И все же черный мир внизу представлялся совершенно пустым.

Пит не мог знать этого точно – по крайней мере, разумом. Но инстинкт подсказывал, что Нила Спенсера здесь не найдут.

Что, может быть, его вообще нигде не найдут.

– Так помнишь, что я тебе говорила? – спросила девчонка.

Он-то помнил, но в данный момент Джейк изо всех сил старался не обращать на нее внимания. Все другие дети в «Клубе 567»[2] высыпали во двор, играя на солнышке. До него доносились крики и шуршание футбольного мяча по асфальту, время от времени прерывающееся упругим «туп!» о стену здания. И все-таки Джейк сидел в помещении, работая над рисунком. Пусть лучше все оставят его в покое, иначе он никогда не закончит.

Не то чтобы ему не нравилось играть с этой девчонкой… Естественно, нравилось. Бо́льшую часть времени только она единственная и хотела играть с ним, и обычно он был более чем рад ее видеть. Но сегодня она была не особо настроена на игру. Вообще-то выглядела жутко серьезно, и это ему ни капельки не нравилось.

– Так помнишь?

– Да вроде.

– Скажи тогда.

Он вздохнул, отложил карандаш и посмотрел на нее. Как всегда, на ней было платьице в сине-белую клеточку, а на правой коленке красными росчерками выделялась ссадина, которая, похоже, никогда не заживала. В то время как остальные девчонки были аккуратно причесаны, с короткими волосами по плечи или завязанными на затылке в тугой хвостик, у этой они перепутанной копной свисали набок и выглядели так, будто она очень долго их не расчесывала.

По выражению ее лица сейчас было ясно, что сдаваться она не намерена, так что Джейк просто повторил то, что она ему говорила:

– Если дверь прикрыть забудешь…

Было удивительно, но он действительно все запомнил, хотя и не делал никаких специальных усилий, чтобы эти слова отложились в голове. Но по какой-то причине это произошло. Наверное, дело было в ритме. Иногда он слышал какую-нибудь песню по Си-би-би-си[3], и потом она буквально часами крутилась у него в голове. Папа называл это «ушным червяком», из-за чего Джейку представлялось, будто звуки ввинчиваются ему куда-то в висок и копошатся потом в мозгу.

Когда он закончил, девчонка с довольным видом кивнула сама себе. Джейк опять подхватил карандаш.

– А что это все хотя бы значит? – спросил он.

– Это предостережение. – Она наморщила носик. – Ну… Типа, как на всякий случай. Дети обычно говорили так, когда я была маленькой.

– Да, но что это значит?

– Это просто добрый совет, – сказала она. – В мире полным-полно плохих людей, в конце концов. Полным-полно плохих вещей. Так что хорошо про это помнить.

Джейк нахмурился и начал рисовать опять. Плохих людей! Был тут, в «Клубе 567», парнишка чуть постарше, по имени Карл, которого Джейк считал плохим. На прошлой неделе Карл прижал его к стенке, когда он строил крепость из конструктора «Лего», и встал слишком близко, громоздясь над ним, как огромная тень.

– А почему тебя всегда папа отсюда забирает? – требовательно вопросил Карл, хотя и без того знал ответ. – Потому что твоя мама умерла?

Джейк ничего не ответил.

– А как она выглядела, когда ты ее нашел?

И снова он ничего не ответил. Если не считать ночных кошмаров, Джейк никогда не думал о том, на что это было похоже – найти мамочку в тот день. У него из-за этого чудны́м образом сбивалось дыхание, воздух не шел внутрь. Но от одной мысли он все равно никак не мог избавиться, и это было знание того, что ее больше нет.

Это напомнило ему о том давно прошедшем времени, когда Джейк заглядывал в дверной проем на кухню и видел, как она разрезает большой красный перец на две половинки и вытаскивает сердцевину.

– Чудо ты мое!

Так мамочка всегда говорила, когда его видела. Она всегда его так называла. Чувство внутри, когда он вспоминал, что она мертва, было типа того звука, который издавал тот перец – словно что-то разрубается с негромким «чок!» и остается пустым.

– А мне и вправду нравится, когда ты ревешь, как младенец! – объявил Карл, а потом отошел с таким видом, будто Джейка даже не существует.

Не слишком-то весело было представлять, что мир полон таких людей, и Джейку не хотелось в это верить. Теперь он рисовал на листе бумаги круги. Силовые поля вокруг крошечных фигурок из палочек, ведущих битву на рисунке.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Джейк?

Он поднял взгляд. Это была Шэрон – одна из взрослых, работающих в «Клубе 567». Она мыла посуду в дальнем конце комнаты, но теперь подошла и наклонилась над ним, упершись ладонями в колени.

– Да, – ответил он.

– Классный рисунок.

– Он еще не закончен.

– И что это будет?

Джейк поразмыслил, как объяснить битву, которую рисует, – все эти разные стороны, которые в ней бьются, с линиями между ними и росчерками поверх тех, кто уже погиб, – но это оказалось слишком сложно.

– Просто битва.

– А ты точно не хочешь выйти на улицу и поиграть с другими детьми? Такой чудесный день!

– Нет, спасибо.

– У нас есть запасной крем от солнца. – Шерон обернулась. – И панамка где-то тут должна быть.

– Мне нужно закончить рисунок.

Она опять выпрямилась, тихонько вздохнув про себя, но с добрым выражением на лице. Шэрон беспокоилась насчет него, и хотя в этом не было нужды, он предположил, что это все равно хорошо. Джейк всегда мог понять, когда кто-то относился к нему с заботой. Часто – папа, если не считать тех моментов, когда тот терял терпение. Иногда он кричал и говорил всякие вещи вроде: «Это просто потому, что я хочу, чтобы ты поговорил со мной, – я хочу знать, что ты думаешь и чувствуешь!», и это было страшно, когда такое случалось, поскольку Джейк чувствовал, что чем-то разочаровал папу и заставил его грустить. Но он не знал, как стать другим, – не таким, как всегда.

Круг за кругом – вот еще одно силовое поле готово, линии накладываются друг на друга… Или, может, это не силовое поле, а портал? Так что эта крошечная фигурка внутри может исчезнуть с поля битвы, попасть туда, где лучше… Джейк перевернул карандаш обратной стороной и принялся старательно стирать человечка с бумажного листа.

«Ну вот. Теперь ты в безопасности, куда бы ни попал».

Как-то раз, после того как папа вышел из себя, Джейк нашел у себя на кровати записку. На ней было то, что, как он не мог не признать, оказалось очень хорошим изображением обоих, улыбающихся во весь рот, а под ним папа приписал: 

Похоже, когда я подъехал к «Клубу 567», большинство детей играли во дворе. Паркуясь, я слышал разноголосый смех. Вид у них у всех был такой счастливый – такой нормальный, – и на миг мой взгляд скользнул по ним в поисках Джейка, в надежде увидеть его среди них.

Но, естественно, моего сына там не было.

Нашел я его внутри – он сидел ко мне спиной, сгорбившись над рисунком. Сердце немного кольнуло при виде его. Джейк мал для своего возраста и из-за этой позы казался еще крошечней и уязвимей, чем обычно. Словно пытался спрятаться в картинке, лежащей перед ним.

Кто смог бы его винить? Я знал, что ему тут не нравилось, пусть даже он никогда и не возражал против поступления сюда или не жаловался на это после. Но, похоже, у меня не было выбора. Со смерти Ребекки навалилось так много непосильных для меня событий: впервые мне пришлось самому отвести его в парикмахерскую; заказывать школьную форму; беспомощно теребить упаковочную бумагу, заворачивая его рождественские подарки, потому что я ничего нормально не видел из-за слез… Бесконечный перечень. Но по какой-то причине школьные каникулы оказались самым тяжелым испытанием. Как я ни любил Джейка, у меня не было возможности проводить весь день, все дни вместе с ним. Не чувствовалось, что осталось достаточно от меня самого, чтобы заполнить все эти часы, и хотя я проклинал себя за неспособность быть тем отцом, в котором он нуждался, правда заключалась в том, что иногда мне требовалось время и для самого себя. Чтобы забыть о пропасти между нами. Чтобы не обращать внимания на мою растущую неспособность нести свалившееся на меня бремя. Чтобы была возможность сломаться и поплакать немного, зная, что он вдруг не войдет и не увидит меня.

– Привет, дружок!

Я положил руку ему на плечо. Он не поднял взгляд.

– Привет, папа.

– Ну, чем занимался?

– Да так, ничем особенным.

Плечо под моей рукой едва уловимо дернулось. Казалось, его тело едва осязаемо, почему-то даже легче и мягче ткани футболки, которая на него надета.

– Поиграл тут кое с кем.

– Кое с кем? – переспросил я.

– С одной девчонкой.

– Класс! – Я наклонился над ним и посмотрел на лист бумаги. – И порисовать успел, я гляжу…

– Нравится?

– Ну, конечно! Просто здорово.

Вообще-то я не совсем понял, что там изображено, – вроде какой-то бой, хотя было совершенно невозможно определить, где какая сторона и что вообще происходит. Джейк очень редко рисовал что-либо статичное. Его рисунки словно оживали, на бумаге разворачивалось движение, так что конечный результат напоминал какой-то фильм, где ты видишь все сцены одновременно, накладывающиеся друг на друга.

Хотя Джейк был творческой личностью, и это мне нравилось. Это оказалось одним из направлений, в котором он напоминал меня самого – той связью, что нас объединяла. Хотя правда заключалась в том, что я едва ли написал хоть слово за те десять месяцев, что прошли после смерти Ребекки.

– Мы что, переезжаем в новый дом, па?

– Да.

– Выходит, тот человек в банке послушался тебя?

– Давай просто скажем, что я проявил творческую убедительность относительно щекотливого состояния моих финансов.

– А что такое «щекотливого»?

Меня почти удивило, что он этого не знает. Давным-давно мы с Ребеккой договорились разговаривать с Джейком как со взрослым, а если он не поймет каких-то слов, мы ему объясним. Он впитывал все, как губка, и частенько это приводило к странным результатам. Но «щекотливый» не было словом, которое мне хотелось бы объяснять ему прямо сейчас.

– Это означает повод для беспокойства для меня и человека в банке, – сказал я. – Не для тебя.

– Когда переезжаем?

– Как можно скорее.

– А как мы всё перевезем?

– Наймем фургон. – Подумав про деньги, я постарался перебороть укол паники. – Или просто перекинем всё на своей машине – хорошенько упакуем и сделаем несколько ходок. Наверное, абсолютно все взять с собой не получится, но можем перебрать твои игрушки и определить, что тебе хочется оставить.

– Я хочу оставить все, что есть.

– Посмотрим, хорошо? Я не собираюсь заставлять тебя избавиться от того, от чего ты избавляться не хочешь, но из очень многих ты уже вырос. Может, какому-нибудь малышу они больше понравятся…

Джейк ничего не ответил. Наверное, из многих игрушек он и вырос, но с каждой были связаны какие-то воспоминания. Ребекка всегда была ближе к Джейку, включая и игры, и я по-прежнему мог представить ее, сидящую на коленях на полу и передвигающую фигурки и кубики. Бесконечно, прекрасно терпеливая с ним во всем, в чем мне было трудно проявлять терпение. Его игрушки были вещами, к которым она прикасалась. Чем старше они становились, тем больше оставалось на них ее отпечатков пальцев. Невидимой концентрации ее присутствия в его жизни.

– Как уже сказал, я не собираюсь заставлять тебя избавиться от того, от чего ты избавляться не хочешь.

Что напомнило мне про его Пакет для Особых Вещей. Он лежал на столе рядом с рисунком – потертая кожаная папка, размером приблизительно с книгу в твердой обложке, закрывающаяся на застежку-молнию с трех сторон. На вид она напоминала органайзер без страниц, хотя бог знает, зачем Ребекке могла такая понадобиться.

Через несколько месяцев после ее смерти я перебрал кое-какие из ее вещей. Моя жена всю свою жизнь была большой барахольщицей, при всей своей практичности, и множество всякого ее старого хлама хранилось в коробках, убранных в гараж. Однажды я вытащил кое-что и стал просматривать. Некоторые вещи, совершенно не связанные с нашей совместной жизнью, относились к ее детству. Казалось, это должно было облегчить мне задачу, – но дудки. Детство является – или должно быть – счастливым временем, и все же я знал, что эти обнадеживающие, беззаботные артефакты привели к несчастливой концовке… Я невольно расплакался. Подошел Джейк, положил ладошку мне на плечо, и когда я не отреагировал сразу же, обхватил меня своими крошечными ручками. После этого мы просмотрели некоторые из этих вещей вместе; он нашел то, чему предстояло стать Пакетом, и спросил меня, можно ли ему это взять. Конечно же, можно, ответил я. Он может взять абсолютно все, что ему захочется.

Пакет был пуст на тот момент, но Джейк сразу же начал его заполнять. Некоторые из вещей перекочевали туда из запасов Ребекки. Там были письма, фотографии, мелкие безделушки. Рисунки, которые он нарисовал, какие-то важные для него предметы… Словно «хранитель» какого-нибудь чародея – вроде черной кошки или во́рона, – Пакет редко оказывался вдали от него, и, за исключением нескольких вещей, я и понятия не имел, что находится внутри. И не стал бы смотреть, даже если б подвернулась такая возможность. Это были его Особые Вещи, в конце концов, и только он имел право ими распоряжаться…

– Ну давай, дружок, – сказал я. – Собирай свои манатки, и пошли.

Джейк сложил рисунок и вручил мне. Что бы там ни было изображено, тот явно не был достаточно важен, чтобы удостоиться чести попасть в Пакет, – который он подхватил самолично и понес к двери, где на крючке висела его бутылка с водой. Я нажал на зеленую кнопку, отпирая дверь, и обернулся. Шэрон была поглощена мытьем посуды.

– Не хочешь попрощаться? – спросил я у Джейка.

Он обернулся в дверях и с секунду выглядел грустным. Я ожидал, что он попрощается с Шэрон, но вместо этого Джейк помахал пустому столу, за которым сидел в момент моего появления.

– Пока! – крикнул он. – Обещаю, что не забуду!

И, прежде чем я успел хоть что-то сказать, поднырнул под мою руку.

В тот день, когда умерла Ребекка, Джейка забирал я.

Днем, согласно собственному писательскому расписанию, я собирался поработать, и когда Ребекка спросила, не могу ли я забрать Джейка вместо нее, моей первой реакцией было раздражение. Согласно договору, следующую книгу предстояло сдать всего лишь через несколько месяцев, и бо́льшую часть дня я провел в безуспешных попытках хоть что-нибудь написать, – в смутной надежде, что в последние полчаса работы произойдет чудо. Но вид у Ребекки был бледный и дрожащий, так что я поехал.

На обратном пути в машине я изо всех сил старался задавать Джейку вопросы, как прошел его день, и абсолютно без толку. Совершенно стандартная ситуация. Либо он не помнил, либо не хотел разговаривать. Как обычно, казалось, что он куда охотней отвечал бы Ребекке, что, в сочетании с застрявшей книгой, заставляло меня чувствовать себя еще более тревожно и неуверенно, чем обычно. Едва мы подъехали к дому, как он молнией выскочил из машины. Можно он пойдет проведать мамочку? Да, сказал я ему. «Я уверен, что ей это понравилось бы. Но она не слишком хорошо себя чувствует, так что будь с ней помягче – и не забудь снять ботинки, потому что, сам знаешь, твоя мамочка терпеть не может беспорядка».

А потом я потолкался еще немного у машины, никуда не спеша и чувствуя обычную тоску – за что ни возьмусь, все наперекосяк! Медленно потянулся к дому, выложил барахло в кухне – и тут заметил, что ботинки моего сына не сняты и не оставлены в том месте, где я потребовал. Поскольку, естественно, он меня не послушался. В доме было тихо. Я предположил, что Ребекка пошла прилечь наверху, а Джейк поднялся к ней, и что всё в полном порядке.

Не считая меня.

И лишь наконец зайдя в гостиную, я увидел, что Джейк стоит в ее дальнем конце, возле двери, ведущей на лестницу, уставившись на что-то на полу, чего мне не было видно. Он стоял неподвижно, застыв, словно загипнотизированный тем, на что смотрел. Медленно подойдя к нему, я заметил, что Джейк совершенно не двигается, только дрожит всем телом. И тут увидел Ребекку, лежащую в самом низу лестницы.

После этого – словно провал. Знаю, что увел Джейка. Знаю, что позвонил в «Скорую». Знаю, что сделал все правильные вещи. Но хоть убей не помню, как я все это делал.

И что хуже всего, хоть он мне ничего и не говорил, я уверен, что Джейк прекрасно все помнит. 

Десять месяцев спустя мы вместе прошли через кухню, где чуть ли не все свободные поверхности были уставлены тарелками и чашками, а небольшое пространство стола у стены, остававшееся на виду, покрыто пятнами и крошками. Игрушки, раскиданные по голым половицам передней комнаты, выглядели позабытыми и заброшенными. При всех моих разговорах о необходимости разобрать игрушки перед переездом, мы вроде уже пробежались по всему своему барахлу, взяли все, что нужно, и оставили остальное раскиданным, словно мусор. Уже несколько месяцев над домом словно нависала темная тень, которая со временем становилась лишь темнее, словно день, постепенно склоняющийся к вечеру. Казалось, что когда умерла Ребекка, дом наш начал понемногу рассыпаться на куски. Но что удивляться, она всегда была его сердцем…

– Можно я возьму свою картинку, папа?

Джейк уже стоял на коленях на полу, собирая раскатившиеся по углам разноцветные фломастеры.

– «Волшебный мир»?

– Ну пожалуйста!

– Да, конечно же, можно. – Я положил картинку рядом с ним. – Сэндвич с ветчиной?

– А можно лучше вкусненького?

– Давай потом.

– Хорошо.

Я расчистил немного пространства в кухне и намазал маслом два ломтя хлеба, потом вложил в сэндвич три ломтя ветчины и разрезал его на четыре части. Пытаясь прорваться сквозь депрессию.

Шаг за шагом. Продолжай двигаться.

Я не мог удержаться, чтобы не подумать о том, что произошло в «Клубе 567» – Джейк помахал на прощание пустому столу. Насколько я помню, у моего сына всегда водились воображаемые друзья того или иного рода. Он всегда был ребенком-одиночкой – было в нем что-то закрытое и интроспективное, что, казалось, отталкивало от него остальных детей. В хорошие дни я мог притворяться, будто это лишь потому, что он самодостаточен и счастлив в своей собственной голове, и твердить себе, что все это абсолютно естественно. Бо́льшую же часть времени это не доставляло мне ничего, кроме тревоги и беспокойства.

Ну почему Джейк не может быть как все другие дети?

Более «нормальным»?

Отвратительная мысль, я знаю, но мне лишь хотелось защитить его. Когда ты такой тихий одиночка, мир может быть довольно жесток, а я не хотел, чтобы Джейк прошел через то же самое, через что прошел я в его возрасте.

Неважно: до настоящего момента эти воображаемые друзья заявляли о себе практически незаметно – больше похоже на небольшие беседы, которые он вел сам с собой, – и я не был уверен, что мне нравится это новое достижение. Я ничуть не сомневался, что девчонка, с которой, по его словам, Джейк разговаривал весь день, существует лишь у него в голове. Впервые он признал нечто подобное вслух – разговаривая с кем-то перед другими людьми, – и это меня слегка напугало.

Естественно, Ребекку это ничуть не смущало. «Все нормально – просто позволь ему быть самим собой». А поскольку во многом она разбиралась гораздо лучше меня, я изо всех старался следовать ее совету. Но теперь… Теперь я терялся в догадках, не требуется ли ему реальная помощь.

Или, может, он действительно был просто самим собой.

Вот еще одна угнетающая вещь, с которой я должен был бы уметь справиться, но не знал как. Я не знал, что в такой ситуации будет правильным, или как стать ему хорошим отцом. Господи, была бы тут сейчас Ребекка!

«Как же мне тебя не хватает…»

Но лишь при одной этой мысли могли появиться слезы, так что я решительно оборвал ее и подхватил тарелку. И едва успел сделать это, как услышал из передней комнаты тихий голос Джейка:

– Да. – И тут же, словно в ответ на что-то, чего я не слышал: – Да, я знаю.

По спине у меня пробежал холодок.

Я тихонько подошел к дверям, но не стал переступать порог – просто стоял, прислушиваясь. Мне не было видно Джейка, но солнечный свет, льющийся через окно в дальнем конце комнаты, отбрасывал его тень на подушки дивана – бесформенный силуэт, даже не сразу узнаваемый, как человеческий, но немного двигающийся, словно раскачивающийся взад-вперед на коленях.

– Я помню.

Потом – несколько секунд молчания, в котором единственным звуком было биение моего сердца. Я осознал, что затаил дыхание. Когда Джейк заговорил опять, голос его звучал гораздо громче, и в нем явственно звучала тревога:

– Я не хочу им говорить!

И в этот момент я переступил через порог.

На миг я не был уверен, что именно ожидаю увидеть. Джейк сгорбился на полу в точности там, где я его и оставил; только теперь он смотрел куда-то вбок, позабыв про лежащий рядом рисунок. Я проследил за его взглядом. Никого там не было, естественно, но он так пристально смотрел на пустое место, что было легко представить чье-то присутствие в воздухе.

– Джейк? – тихонько позвал я.

Он не обернулся ко мне.

– С кем это ты там разговариваешь?

– Ни с кем.

– Но я же слышал твой голос.

И тут он слегка повернулся, опять подхватил фломастер и принялся рисовать. Я сделал еще один шажок вперед.

– Не будешь ли так добр отложить свой рисунок и ответить мне?

– Зачем?

– Потому что это важно.

– Я ни с кем не разговаривал.

– Как насчет отложить фломастер, потому что я тебя попросил?

Но он продолжал рисовать; рука его двигалась теперь энергичней, фломастер описывал отчаянные круги вокруг маленьких фигурок на бумаге.

Горечь обиды сменилась злостью. Так часто Джейк казался проблемой, которую я не в состоянии решить, и я ненавидел себя за беспомощность и безрезультативность! И в то же самое время негодовал на то, что он никогда не давал мне никакой подсказки. Никогда не делал шаг навстречу. Я ведь хотел помочь ему – хотел удостовериться, что у него все в порядке! И не чувствовал, что преуспею в этом в одиночку.

Я осознал, что слишком сильно сжимаю тарелку.

– Твой сэндвич готов.

Я поставил тарелку на диван и даже не стал смотреть, прекратит он рисовать или нет. Просто развернулся и направился обратно в кухню, где прислонился к столу и прикрыл глаза. По какой-то причине сердце гулко ухало в груди.

«Мне так тебя не хватает! – мысленно обратился я к Ребекке. – Жаль, что тебя сейчас здесь нет! По множеству причин, но в данный момент потому, что я не думаю, что справлюсь!»

Я расплакался. А и плевать. Джейк либо рисует, либо ест; сюда он не войдет. Зачем ему сюда входить – ведь здесь он увидит только меня… Так что все нормально. Мой сын вполне может иногда тихонько поговорить с людьми, которых не существует. Поскольку я говорю столь же тихо, мне тоже можно.

«Мне так тебя не хватает…» 

В тот вечер, как и всегда, я отнес Джейка в постель. Как и всегда после смерти Ребекки. Он отказывался смотреть на место, в котором увидел ее тело, цеплялся за меня, затаив дыхание и зарывшись лицом мне в плечо. Так было каждый вечер, каждое утро, каждый раз, когда ему надо было в ванную. Я понимал, почему, но он становился тяжеловат для меня, и не только в плане веса.

Оставалось лишь надеяться, что скоро все изменится.

После того как Джейк уснул, я опять спустился вниз и сел на диван с бокалом вина и своим «Айпэдом», на который загрузил информацию о нашем новом доме. Вид фотографии на веб-сайте тоже вызывал у меня беспокойство, хотя и на каком-то другом уровне.

Можно было смело сказать, что как раз Джейк и выбрал этот дом. Я оказался неспособен поначалу увидеть его привлекательные стороны. Маленький, двухэтажный, отдельно стоящий – и даже не старомодный, а просто старый, с неуловимым налетом ветхости и запустения. Но было в нем и нечто диковатое. Окна казались странно расположенными, так что было трудно с ходу представить его внутреннюю планировку, а углы скатов крыши немного различались, отчего казалось, что дом пытливо – а может, даже сердито – склоняет голову набок. Но было также и более общее ощущение, мало поддающееся описанию – некое щекотание в затылке. Короче говоря, с первого же взгляда этот дом меня несколько нервировал.

И все же с того самого момента, как Джейк его увидел, он сразу на него запал. Что-то в этом доме полностью очаровало его – до такой степени, что он даже отказался смотреть остальные.

Когда Джейк сопровождал меня на первом осмотре, его этот дом словно загипнотизировал. Я же по-прежнему не был убежден в нашем выборе. Внутри оказалось довольно просторно, но мрачновато. Пыльные шкафы и стулья, пачки старых газет, картонные коробки, драный матрас в запасной комнате на первом этаже… Владелица, пожилая миссис Ширинг, рассы́палась в извинениях – все это принадлежало жильцу, которому она сдавала дом, объяснила женщина, и к моменту заключения сделки будет убрано.

Но Джейк был тверд, как камень, так что я организовал второй осмотр, на сей раз без него. Тогда-то и начал смотреть на дом совсем другими глазами. Да, вид у него был старомодный и малость перекошенный, но это придавало ему некий дворняжечий шарм. И то, что раньше представлялось сердитым взглядом, теперь казалось просто настороженностью, словно дом когда-то в прошлом обидели, и вам следовало постараться, чтобы завоевать его доверие.

Характер, предположил я.

Даже если так, мысль о переезде ужасала меня. Вообще-то в тот день какая-то часть меня надеялась, что банковский менеджер узрит истину сквозь полуправду, которую я скормил ему о своей финансовой ситуации, и отклонит мой ипотечный запрос. Хотя теперь я чувствовал облегчение. Оглядывая переднюю комнату, полную пыльных, разрозненных остатков жизни, которая у нас некогда была, я все ясней чувствовал, что мы оба не можем продолжать жить, как жили. Какие бы трудности ни ждали впереди, нам надо валить отсюда подобру-поздорову. И как трудно ни придется мне в ближайшие месяцы, моему сыну это нужно. Нам обоим это нужно.

Нам придется все начать с нуля. Там, где Джейка не придется носить на руках вверх-вниз по лестнице. Где он сможет найти друзей, которые существуют не только у него в голове. Где я не буду видеть в каждом углу своих собственных призраков.

Теперь, опять посмотрев на фото нашего нового дома, я подумал, что каким-то странным образом он подходит и Джейку, и мне. Что, как и мы сами, это белая ворона, которой трудно вписаться в какую-либо компанию. Что мы замечательно с ним сживемся. Даже название городка звучало тепло и ободряюще.

Фезербэнк[4].

Звучало как название места, в котором мы будем в полной безопасности.

Как и Пит Уиллис, детектив-инспектор Аманда Бек хорошо знала о важности первых сорока восьми часов. Руководимой ею группе предстояло провести следующие двадцать из них за обследованием различных маршрутов, которые мог избрать Нил Спенсер, а также опросами родственников и созданием психологического портрета пропавшего мальчика. Были получены фотографии. Проанализированы его последние известные действия. А потом, на следующее утро, ровно в девять проведена пресс-конференция, где средствам массовой информации было представлено описание Нила и его одежды.

Родители Нила молчаливо сидели по бокам от Аманды, которая обратилась к возможным свидетелям с просьбой немедленно выйти на связь. Всех троих регулярно освещали вспышки фотографов. Аманда из всех сил старалась не обращать на них внимания, но чувствовала, что родители Нила болезненно реагируют на каждый ярко-белый всполох, слегка вздрагивая, как от укола.

– Просим граждан проверить гаражи и сараи на своих участках, – объявила инспектор собравшимся.

Говорить она старалась спокойно и без эмоций. Главной ее задачей на данный момент, помимо обнаружения Нила Спенсера, было смягчить страхи населения, и хотя она вряд ли могла заявить с ходу, что Нил абсолютно точно не похищен, но, по крайней мере, была вполне вправе прояснить, на чем в данный момент сосредоточено расследование.

– Наиболее вероятное объяснение заключается в том, что с Нилом произошел какого-то рода несчастный случай, – говорила Аманда. – И хотя он отсутствует уже пятнадцать часов, мы очень надеемся, что найдем его в добром здравии, и скоро.

В частных же беседах она не выказывала подобной убежденности. 

Одним из первых действий, предпринятых Амандой по возвращении в управление, после того как пресс-конференция закончилась, был приказ без лишнего шума собрать всех лиц, ранее совершавших преступления сексуального характера, и подвергнуть их основательному допросу.

На протяжении дня территория поисков расширилась. Участки проходящей через городок реки – маловероятный вариант – были протралены драгами, и начался широкомасштабный подомовой обход. Анализировались записи с камер наблюдения. Их Аманда изучила лично – на них было видно начало пути Нила, но после того как он вышел на пустырь, следы его терялись, и больше он нигде не появлялся. Где-то между двумя определенными географическими точками мальчик бесследно исчез.

Окончательно вымотанная, Аманда потерла лицо, чтобы немного взбодриться.

Полицейские вновь отправились на пустырь, на сей раз при дневном свете, и обследование карьера продолжилось.

По-прежнему нигде не было и следа Нила Спенсера.

А вот в средствах массовой информации он появлялся регулярно. В новостях постоянно показывали его фотографии, особенно часто ту, на которой он застенчиво улыбался в футбольной рубашке, – это был один из немногих нашедшихся у родителей снимков, на котором мальчик выглядел радостным. В репортажах демонстрировались схематические карты, на которых ключевые места были обведены красными кружками, а возможные маршруты выделены желтыми пунктирными линиями.

Запись пресс-конференции тоже дали в эфир. Аманда просмотрела ее на своем планшетном компьютере уже тем же вечером, в постели, и подумала, что вид у родителей Нила на экране даже еще более пришибленный, чем показалось поначалу. На дневном инструктаже она предостерегла своих сотрудников, многие из которых тоже были родителями, что, хотя обстоятельства, окружающие исчезновение Нила Спенсера, неоднозначны и противоречивы, с его матерью и отцом следует обращаться с максимальной деликатностью. Не стоило и говорить, что родители они далеко не образцовые, но Аманда не подозревала их в том, что они каким-то прямым образом вовлечены в исчезновение своего сына. Согласно полицейским досье, отец привлекался за ряд незначительных правонарушений – появления в общественных местах в пьяном виде и нарушения общественного порядка, – но ничего такого, из-за чего к нему стоило приглядеться попристальней. Матери с полицией дела иметь не приходилось. Но, что более важно, оба, похоже, были действительно всерьез потрясены случившимся. И оба обошлись без взаимных упреков, как ни трудно это было представить.

Оба искренне хотели, чтобы сын вернулся домой. 

Спала Аманда плохо и вернулась в управление ни свет ни заря. С момента исчезновения Нила прошло уже больше тридцати шести часов, и лишь считаные из них ей выпало потратить на отдых. Сидя у себя в кабинете, она размышляла о пяти категориях пропажи детей и все более приходила к весьма печальному заключению. Она не считала, что родители Нила бросили его или выгнали из дому. Если с ним произошел какой-то несчастный случай по пути домой, его уже давно нашли бы. Похищение кем-то из родственников представлялось крайне маловероятным. И хотя ничуть не исключалось, что он мог просто сбежать, она отказывалась верить, что шестилетний мальчишка мог бы так долго скрываться без денег или каких-либо припасов.

Не сводя взгляда с фото Нила Спенсера, прикнопленного к стене, Аманда прикинула вероятность самого кошмарного сценария.

Похищения кем-то, не являющимся членом семьи.

Люди в массе своей обычно считают это похищением каким-нибудь чужаком, но здесь как раз важна точность. Детей в этой категории редко похищают люди, совершенно им не известные. Чаще всего похититель уже имеет с ними какого-то рода приятельские отношения, заманивает их, как-то втирается в доверие, хотя и располагается где-то на периферии их повседневной жизни. Так что фокус расследования теперь сместился – те направления, которые на протяжении предыдущих полутора суток считались второстепенными, вышли на первый план. Друзья семьи. Семьи друзей. Более пристальное рассмотрение известных лиц, совершавших преступления сексуального характера. Интернет-активность в доме. Аманда вновь загрузила имеющиеся записи с камер наблюдения и принялась пересматривать их под другим мысленным углом, сосредоточившись теперь не столько на добыче, сколько на потенциальных хищниках, которые могли оказаться на заднем плане.

Родителей Нила опросили еще раз.

– Ваш сын не жаловался на нежелательное внимание со стороны других взрослых? – спросила Аманда. – Не упоминал ли он, что кто-то к нему пристает или пытается завязать отношения?

– Нет! – Уже сама по себе подобная мысль отца Нила крайне возмутила. – Я бы уж, елки-палки, с таким разобрался, как думаете? И вам, блин, не кажется, что я давно уже про такое упомянул бы?

Аманда вежливо улыбнулась.

– Нет, – сказала мать Нила.

Но не столь твердо.

Когда инспектор поднажала на нее, женщина признала, что действительно что-то такое припоминает. Тогда ей не пришло в голову куда-то сообщать об этом – и даже после того как Нил пропал, ведь это было так странно, так глупо, – и, во всяком случае, в тот момент она почти спала, так что едва ли даже помнит произошедшее.

Аманда вновь вежливо улыбнулась, хотя едва сдерживалась, чтобы не оторвать этой тупой тетке башку.

Через десять минут она уже поднималась в кабинет своего начальника, старшего детектива-инспектора Колина Лайонса. От усталости или от нервов, но Аманда едва унимала небольшую дрожь в ногах. Сам Лайонс тоже выглядел не лучшим образом. Он имел к расследованию самое непосредственное отношение и не хуже Аманды понимал ситуацию, с которой они с наибольшей вероятностью имеют дело. Но даже в таком случае это недавнее достижение отнюдь не было тем, что он хотел бы услышать.

– Это ни в коем случае не должно попасть в прессу, – тихо проговорил Лайонс.

– Согласна, сэр.

– А что мать? – Он вдруг поднял на нее встревоженный взгляд. – Ты предупредила ее, чтобы она никому про это не рассказывала? Вообще никому?

– Да, сэр.

«Да, мля, естественно, сэр!» Хотя Аманда сомневалась, что в этом есть необходимость. Тон некоторых публикаций и комментариев и без того был осуждающий и возмущенный, а родители Нила уже достаточно прочувствовали свою ответственность за произошедшее, чтобы намеренно взваливать на себя еще.

– Хорошо, – сказал Лайонс. – Потому что бог знает…

– Я знаю, сэр.

Откинувшись в кресле, он на несколько секунд прикрыл глаза, глубоко дыша.

– Ты в курсе про то дело?

Аманда пожала плечами. Про него вроде все в курсе. Но это не то же самое, что действительно знать.

– Не до мельчайших подробностей, – сказала она.

Лайонс открыл глаза и теперь сидел, уставившись в потолок.

– Тогда нам понадобится кое-чья помощь, – произнес он.

Сердце Аманды немного упало при этих словах. Для начала, последние два дня она работала буквально на износ, и ее особо не грела мысль о том, чтобы в данный момент делиться с кем-то наработками по делу. Во-вторых, для этого требовалось вызывать из небытия полузабытого призрака, имя которого было сейчас практически произнесено.

Фрэнк Картер.

«Шептальщик».

Бороться с людскими страхами теперь будет гораздо сложнее. Даже невозможно, если эта новая подробность выплывет наружу. Теперь им и в самом деле придется быть очень осмотрительными.

– Да, сэр.

Лайонс подхватил со стола телефон.

И таким вот образом – поскольку время, прошедшее с момента исчезновения Нила Спенсера, приближалось к критической отметке в сорок восемь часов, – детектив-инспектор Пит Уиллис оказался вновь привлечен к расследованию.

Не то что он особо хотел, чтобы его привлекали…

Пит исповедовал достаточно простую философию, которая настолько въелась в него за многие годы, что стала скорее безотчетной, чем осознанной, программой, на которой строилась вся его жизнь.

Дьявол найдет работу для праздных рук.

Дурные мысли найдут пустые головы.

Так что он старался, чтобы и руки, и голова у него были постоянно заняты. Дисциплина и установленный порядок всегда стояли у Пита на первом месте, и после безрезультатных поисков на пустыре он провел бо́льшую часть последних сорока с лишним часов, занимаясь в точности тем, чем и всегда.

Раннее утро он встретил в спортзале департамента: жимы от плеч, прокачка на латеральные крыловидные мышцы и заднюю дельту. Каждый день Пит работал над какой-то другой частью тела. Это не был вопрос тщеславия или здоровья – скорее он находил уединение и сосредоточенность, требующиеся для физических упражнений, хорошим успокаивающим и отвлекающим фактором. И после трех четвертей часа в зале частенько с удивлением обнаруживал, что его голова большей частью милосердно пуста.

Этим утром он ухитрился вообще не думать про Нила Спенсера.

Потом провел бо́льшую часть дня в своем кабинете наверху, где гора незначительных дел у него на столе представляла собой еще более эффективный отвлекающий фактор. Будучи более молодым, более импульсивным человеком, он, наверное, стремился бы к более захватывающим делам, чем те совершенно тривиальные, с которыми ему сейчас приходилось иметь дело, но в последнее время Пит больше ценил спокойствие, которое можно было найти только в скучной текучке. Захватывающие дела и возбуждение не только редки в полицейской работе, но и не сулят ничего хорошего – обычно это означает, что пострадала чья-то жизнь. Желать чего-то захватывающего означало желать зла, а Пит досыта поимел и того, и другого. Душевное спокойствие приносили угоны автомобилей, магазинные кражи, выступления на суде по бесконечным банальным правонарушениям. Они говорили, что жизнь городка, словно исправные часики, спокойно тикает дальше – больших поводов для радости нет, но и на части ничего не разваливается.

И хотя Пит и не имел прямого отношения к расследованию по делу Нила Спенсера, совсем избежать его было нереально. Бесследно исчезнув, маленький мальчик отбрасывал огромную тень, и это быстро стало самым выдающимся делом в управлении. Пит слышал, как коллеги обсуждают различные его аспекты в коридорах: где сейчас может находиться Нил, что могло с ним случиться… И его родителей, конечно. Последнюю тему обсуждали тише, и это официально не поощрялось, но он все равно постоянно это слышал – до чего же безответственно было отправить такого маленького мальчишку пешком одного. Пит слышал похожие разговоры и двадцать лет назад, поэтому быстро проходил мимо, не более расположенный обмусоливать этот вопрос сейчас, чем тогда.

Около пяти вечера он тихо сидел за своим письменным столом, уже прикидывая, чем займется вечером. Жил он один и редко с кем-либо общался помимо работы, так что его привычкой давно уже стало порыться в поваренных книгах в поисках чего-нибудь замысловатого, а потом съесть приготовленное в полном одиночестве за обеденным столом. А потом можно посмотреть какой-нибудь фильм или почитать книжку.

И, конечно же, ритуал.

Бутылка и фотография.

И все же, собрав вещи и уже почти готовый уходить, Пит осознал, что его пульс учащенно бьется. Прошлой ночью впервые за многие месяцы вернулся все тот же старый кошмар: Джейн Картер шепчет: «Вам нужно поспешить!» ему по телефону. Как ни старайся, но совершенно избежать Нила Спенсера никак невозможно, а это означало, что более темные мысли и воспоминания сейчас гораздо ближе к поверхности, чем он предпочитал их обычно держать. Так что, когда Пит натянул куртку, он не был совсем уж удивлен, когда на письменном столе зазвонил телефон. Никак нельзя было знать точно, и все-таки он каким-то образом знал.

Когда он потянулся за трубкой, рука его немного дрожала.

– Пит, – донесся из трубки голос старшего детектива-инспектора Лайонса. – Рад, что застал тебя! Поднимайся, надо коротенько переговорить. 

Подозрения подтвердились, как только он вошел в кабинет старшего детектива-инспектора. По телефону Лайонс ничего не сказал, но детектив-инспектор Аманда Бек тоже находилась здесь, сидя спиной к нему за ближайшим к двери столом. Работала она сейчас только над одним расследованием, а это означало, что имелась лишь одна причина, по которой его вызвали.

Закрывая дверь, Пит постарался сохранять спокойствие. Пытался – с особым старанием – не думать о сцене, ожидавшей его, когда он наконец добрался до пристройки Фрэнка Картера двадцать лет назад.

Лайонс широко улыбнулся. Его улыбкой можно было осветить комнату.

– Хорошо, что пришел. Присаживайся.

– Спасибо. – Пит присел рядом с Бек. – Привет, Аманда.

Бек кивнула в ответ и одарила его мимолетной улыбкой – явно уступающей по мощности мегакиловаттной улыбке старшего детектив-инспектора и едва осветившей ее собственное лицо. Пит не очень хорошо ее знал. Она была на двадцать лет моложе его, но в данный момент выглядела гораздо старше своих лет. Вымотана до предела – и нервничает вдобавок, подумал он. Может, беспокоится, что ее профессиональный авторитет оказался под угрозой и дело может уплыть у нее из рук… Он слышал, что Бек довольно амбициозна. На этот счет он мог ее успокоить. Хотя Лайонс наверняка достаточно безжалостен, чтобы снять ее с расследования, если бы счел это нужным, он никогда не передал бы дело Питу.

Они с Лайонсом были примерно ровесниками, но, несмотря на неравенство в званиях, Пит вообще-то поступил на службу на год раньше, и во многом его карьера была более пестрой. Другими словами, сейчас он вполне мог сидеть за этим письменным столом на месте Лайонса, а тот – напротив него, и, возможно, так оно и должно было быть. Но Лайонс всегда был амбициозен, в то время как Пит, сознавая, что продвижение по службе само по себе способно вызвать неизбежные конфликты и драму, имел не слишком большое желание подниматься по карьерной лестнице дальше своего нынешнего положения. Он знал, что это всегда терзало Лайонса. Когда стремишься к чему-то так сильно, как он, мало что так раздражает, как наличие под боком кого-то, кто мог бы добиться этого куда проще, но, похоже, не имеет к тому ни малейшего желания.

– Ты в курсе расследования по исчезновению Нила Спенсера? – спросил Лайонс.

– Да. Я участвовал в поисках на пустыре, еще в самый первый вечер.

Старший инспектор секунду смотрел на него – очевидно, приняв эти слова за упрек в собственный адрес.

– Я там живу совсем рядом, – добавил Пит.

Вообще-то Лайонс и сам жил примерно в том же районе, но тем не менее не прочесывал улицы в ту ночь. Правда, через секунду он кивнул сам себе. Ибо знал, что у Пита имелись собственные причины проявлять интерес к делам о пропавших детях.

– В курсе о достижениях с того момента?

«Я в курсе, что никаких достижений нет». Но такое замечание могло рикошетом отразиться на Бек, а она этого не заслуживала. Из того малого, что видел Пит, она вела расследование достойно и делала все, что могла. Если ближе к делу, то именно Бек приказала своим подчиненным не критиковать родителей, и ему это понравилось.

– Я в курсе, что Нила так и не нашли, – сказал Пит. – Несмотря на широкомасштабные поиски и расспросы.

– Какая у тебя версия?

– Я недостаточно серьезно следил за расследованием, чтобы иметь какую-то версию.

– Вот как? – Лайонса это явно удивило. – По-моему, ты говорил, что принимал участие в поисках в первую ночь…

– Это когда я думал, что его быстро найдут.

– Так что, теперь ты не думаешь, что его найдут?

– Я не знаю. Надеюсь, что найдут.

– Вообще-то я думал, что ты будешь следить за этим делом, учитывая твою историю…

Вот и первое упоминание. Первый намек.

– Может, моя история как раз и дает мне причину не следить.

– Да, могу это понять… Это было трудное время для всех нас.

В голосе Лайонса звучало сочувствие, но Пит знал, что это очередной источник взаимной обиды. Пит был тем, кто закрыл самое крупное дело в районе за последние пятьдесят лет, – и все же тем, кто завершил его в судебном порядке, оказался именно Лайонс. Расследование, вокруг которого кружил разговор, было довольно неловкой темой для обоих, причем сразу во множестве разных аспектов.

Лайонс и привел эту спираль к конечной точке.

– Также, насколько я понимаю, ты единственный, с кем Фрэнк Картер вообще станет разговаривать.

Вот оно.

Пит давненько не слышал, чтобы это имя произносили вслух, так что, наверное, это должно было как следует его встряхнуть. Но лишь вызвало на поверхность ползучий озноб, скрывавшийся до сих пор где-то внутри. Фрэнк Картер. Человек, который похитил и убил пятерых маленьких мальчиков в Фезербэнке двадцать лет назад. Человек, которого Пит в конце концов поймал. Само это имя вызывало у него такой ужас, что всегда казалось, будто его никогда нельзя произносить вслух – словно некое заклинание, способное вызвать чудище у тебя за спиной. Но хуже всего то, как прозвали его газетчики. «Шептальщик». Это основывалось на том, как Картер втирался к доверие к своим будущим жертвам – уязвимым и беспризорным детям – перед тем, как захватить их. Он тихо разговаривал с ними через окно по ночам. Это была кличка, которую сам Пит никогда не позволял себе использовать.

Ему пришлось перебороть желание немедленно выйти из кабинета.

«Ты единственный, с кем он вообще будет разговаривать».

– Да.

– Почему, как ты думаешь? – спросил Лайонс.

– Потому что ему нравится прикалываться надо мной.

– Насчет чего?

– Насчет того, что он делал тогда. Насчет того, что я так и не выяснил.

– Но он тебе про это так и не рассказал?

– Нет.

– Зачем тогда заморачиваться разговорами с ним?

Пит помедлил. Это был вопрос, который он задавал себе бессчетное число раз на протяжении многих лет. Его пугали эти встречи, и ему всегда приходилось подавлять дрожь, которую он чувствовал, усаживаясь за стол допросной в тюрьме в ожидании появления Картера. Потом он чувствовал себя сломленным, иногда на целые недели. Бывали дни, когда его вдруг начинало неконтролируемо трясти, и вечера, когда было трудно устоять перед бутылкой. По ночам Картер находил его в сновидениях – огромная, жуткая тень, заставлявшая его с криком просыпаться. Каждая встреча с этим человеком все сильней разрушала Пита.

И все же он продолжал…

– Полагаю, есть смысл надеяться, что в один прекрасный день он все же проговорится, – ответил Пит как можно небрежней. – Может, случайно выложит что-нибудь важное…

– Что-нибудь насчет того, где он зарыл тело Смита?

– Да.

– И насчет своего сообщника?

Пит ничего не ответил.

Потому что опять – вот оно.

Двадцать лет назад останки четырех пропавших мальчиков были найдены в доме Фрэнка Картера, но тело его последней жертвы, Тони Смита, так и не было обнаружено. Ни у кого не было никаких сомнений, что Картер ответственен за все пять убийств, и сам он никогда этого не отрицал. Но правдой было и то, что в деле имелся ряд совершенно очевидных нестыковок. Ничего, что могло бы оправдать этого человека, – просто небольшие болтающиеся ниточки, которые оставили расследование растрепанным и неопрятным. Предполагалось, что одно из похищений произошло в совершенно определенный временной промежуток, но у Картера на большую часть этого промежутка имелось алиби, которое не делало похищение мальчика совершенно невозможным, просто оставляло место для некоторых сомнений. Имелись свидетельские показания, хотя и не очень заслуживающие доверия, описывающие отличающихся от него людей в совершенно определенных местах. Вещественных улик в доме Картера нашлось огромное множество, и имелись устные свидетельства, которые можно было бы счесть гораздо более конкретными и надежными, но всегда оставались сомнения в том, что маньяк действовал в одиночку.

Пит не был убежден, разделяет ли он подобные сомнения, и бо́льшую часть времени просто старался закрывать глаза на такую возможность. Но сейчас он здесь явно как раз по этой причине. И, как и любой ужас, который надо встретить лицом к лицу, этот тоже предпочтительнее было бы вытащить на свет и разобраться с ним раз и навсегда. Так что Пит решил не обращать внимания на вопрос старшего детектив-инспектора и сразу перейти к делу.

– Могу я поинтересоваться, к чему весь этот разговор, сэр?

Лайонс помедлил.

– Все, что мы сейчас обсудим, не должно выйти за пределы четырех стен этого кабинета. Ясно?

– Конечно.

– Записи с камер наблюдения, которые мы имеем, предполагают, что Нил Спенсер пошел в направлении пустыря, но где-то в его пределах бесследно исчез. Поиски на данный момент не принесли никакого результата. Все места, куда он, по всей вероятности, мог случайно забрести, тщательно осмотрены. С ним не было ни друзей, ни кого-то из родственников. Естественно, мы были вынуждены рассмотреть иные варианты развития событий. Детектив-инспектор Бек?

Сидящая рядом с Питом Аманда встрепенулась. Когда она заговорила, голос ее звучал немного ершисто.

– Понятно, что все эти другие варианты мы рассматривали и с самого начала. Провели подомовые обходы. Допросили всех возможных кандидатов. Но пока это нас никуда не привело.

«Тут явно предполагается что-то еще», – подумал Пит.

– Но?..

Бек сделала глубокий вдох.

– Но я повторно опросила родителей всего час назад. Пыталась найти хоть что-нибудь, что было пропущено. Любую зацепку. И его мать сказала мне кое-что. Она не упомянула про это раньше, поскольку думала, что это просто глупо.

– Что именно?

Но даже когда Пит задал этот вопрос, то заранее знал ответ. Возможно, не дословно, но близко. На протяжении совещания фрагменты нового кошмара уверено складывались вместе в единую картину.

Пропал маленький мальчик.

Фрэнк Картер.

Сообщник.

И вот Бек добавила завершающий фрагмент:

– Несколько недель назад Нил разбудил мать посреди ночи. Сказал, что видел за окном какое-то страшное чудовище. Занавески были раздернуты, как будто он действительно выглядывал наружу, но там никого не оказалось…

Аманда ненадолго примолкла.

– Он сказал, что оно ему что-то шептало.

Когда мы забрали ключи у агента по недвижимости в Фезербэнке, Джейк был в полном восторге, хотя я чувствовал некоторое беспокойство, пока мы ехали в свой новый дом. А что, если он окажется не таким, каким запомнился мне во время осмотров? Что, если я сейчас зайду туда, и там мне решительно не понравится – или, что еще хуже, там не понравится Джейку?

Все тогда будет напрасно.

– Прекрати пинать сиденье, Джейк.

Стук сзади было прекратился, но почти сразу же начался опять. Заворачивая за угол, я вздохнул про себя. Но зато он был в восторге, что само по себе было крайне редким событием, так что я решил просто не обращать на это внимания. По крайней мере, хотя бы один из нас был счастлив.

Впрочем, день стоял замечательный. Даже в своем взвинченном состоянии я не мог не признать, что Фезербэнк, греющийся в солнечных лучах на исходе лета, был просто прекрасен. Формально это пригород, и хотя от перенаселенного городского центра нас отделяли каких-то пять миль, ощущение было такое, будто попал в деревню. Вдоль реки, на южной стороне городка, протянулись мощенные булыжником переулочки, застроенные небольшими коттеджами. Дальше к северу, в стороне от единственного ряда магазинов, круто лезли в гору улицы симпатичных домов из песчаника, и большинство тротуаров были засажены деревьями, листва которых густым шатром нависала над головой. Ехали мы с опущенными стеклами, воздух снаружи пах свежескошенной травой, и мне было слышно, как где-то звучит музыка и играют дети. Атмосфера здесь казалась совершенно безмятежной и умиротворяющей – такой же неспешной и теплой, как то ленивое утро…

Мы доехали до нашей новой улицы, представлявшей собою тихую жилую дорогу, к которой с одной стороны примыкало большое поле. По краям его тоже густо росли деревья; солнце прорезалось сквозь листву, расцвечивая траву яркими пятнами света. Я попытался представить Джейка, бегущего по нему от нашего нового дома, – футболка ярко отсвечивает на солнце… Такого же радостного, каким он был сейчас.

Нашего дома.

Наконец мы приехали.

Я зарулил на подъездную дорожку. Дом по-прежнему выглядел так же, конечно, но казалось, что здание смотрит на мир несколько по-иному. Когда я увидел его в первый раз, оно казалось неприступным и угрожающим – почти опасным, – а во второй я подумал, что у него есть характер. Теперь, всего лишь на секунду, странное расположение окон напомнило мне избитое лицо, с одним глазом, вытаращенным над сильно распухшей щекой, с проломленным и перекосившимся черепом. Я тряхнул головой, и этот образ исчез. Но жутковатое чувство осталось.

– Ну ладно, пошли, – негромко произнес я.

Когда мы выбрались из машины, день был тих и спокоен. Ни ветерка в теплом воздухе – мы оказались словно в капсуле, наполненной тишиной. Но мир тихо гудел, когда мы подходили к дому, и мне показалось, будто его окна наблюдают за нами – или же кто-то, кого просто не видно за стеклом. Повернув ключ в замке, я открыл дверь, и наружу вырвался застоявшийся воздух. Секунду он пах так, словно дом был наглухо заперт гораздо дольше, чем на самом деле; возможно даже, что-то было забыто на солнце, – но через миг в ноздрях остался лишь аромат хлорки от моющих средств.

Мы с Джейком прошли по дому, открывая двери и встроенные шкафы, включая и выключая свет, раздергивая и задергивая шторы. Наши шаги эхом отдавались внутри – не считая их, тишина была теперь полной. Но, пока мы пробирались по комнатам, меня не оставляло чувство, что мы не одни. Что здесь есть кто-то еще, скрывающийся из виду, и что если я повернусь в нужный момент, то увижу лицо, выглядывающее из дверного проема. Это было совершенно глупое, иррациональное чувство, но оно было. И его, похоже, не избежал и Джейк. Он был в восторге, быстро перебегая из комнаты в комнату, но я то и дело ловил слегка недоуменное выражение у него на лице, словно он ожидал найти что-то, чего здесь не было.

– Это будет моя комната, папа?

Да, здесь должна была быть его спальня, на втором этаже, приподнятая над козырьком снаружи, так что его окно было меньше остальных – тот самый глаз, смотрящий на поле поверх распухшей щеки.

– Да. – Я взъерошил ему волосы. – Нравится?

Он поднял на меня взгляд.

– И он действительно наш?

– Да, – отозвался я. – Наш.

И тут Джейк обнял меня за ноги – настолько внезапно, что я чуть не потерял равновесие. Это было так, словно я показал ему лучший подарок, который он когда-либо видел, и Джейк волновался, что вдруг не сумеет его сохранить. Я присел на корточки, и мы уже по-человечески обнялись. Облегчение, которое я испытал, было буквально осязаемым, и вдруг только это и стало важным. Мой сын счастлив оказаться здесь, и я только что сделал для него что-то хорошее, а все остальное неважно. Я уставился поверх его плеча на открытую дверь и лестничную площадку за ним. Если и казалось по-прежнему, что там, прямо за углом, что-то есть, я знал, что это всего лишь мое воображение.

Мы будем здесь в безопасности.

Мы будем счастливы.

И первую неделю так все и было. 

В тот момент я стоял, глядя на только что собранный книжный стеллаж и восхищаясь собственным мастерством. Умение работать руками никогда не было моей сильной стороной, но я знал, что Ребекка хотела бы, чтобы я это сделал, и я представил, как она сейчас прижимается ко мне сзади, прильнув щекой к моей спине, обнимая руками за грудь и улыбаясь своим мыслям. «Вот видишь? А говорил, не получится!» И хотя я едва успел распробовать вкус успеха, в последнее время даже такое было необычным для меня чувством, и оно мне нравилось.

Не считая, конечно, того, что я по-прежнему оставался один.

Я принялся заполнять полки. Ведь это тоже было одной из вещей, которую Ребекка обязательно сделала бы, и даже хотя в этот новый дом мы с Джейком въехали лишь сегодня, мне все равно хотелось этим гордиться. «Ты всегда раскидываешь книги, – сказала мне как-то Ребекка. – Это все равно что приманивать кота куском колбасы». Чтение было самым любимым ее занятием. Было так много теплых, умиротворяющих вечеров, когда мы уютно устраивались на разных концах дивана – я в меру сил писал на лэптопе, а она с головой уходила в роман за романом. За годы у нас накопились сотни книг, и теперь я принялся за работу по их распаковке, расставляя одну за другой по местам.

И тут дело дошло до моих собственных. Полки рядом с компьютерным столом были оставлены для экземпляров четырех моих романов, вместе с различными заграничными переводами. Выставлять их на всеобщее обозрение казалось некоторым бахвальством, но Ребекка гордилась мной и всегда на этом настаивала. Так что это был еще один жест в ее сторону – как и пустое пространство, которое я оставил на полках для книг, которые еще не написаны, но обязательно будут.

Я бросил опасливый взгляд на компьютер. Если не считать кратковременного включения, чтобы проверить, как работает вай-фай, за прошедшую неделю я практически ничего на нем не сделал. За год не написал ни строчки. Это тоже теперь изменится. Новая жизнь, новый…

Кр-к!

Какой-то скрип у меня над головой, звук единственного шага. Я поднял взгляд. Прямо над головой располагалась комната Джейка, но я оставил его играть в передней комнате, пока занимался сборкой стеллажа и распаковкой.

Я двинулся к двери и выглянул на лестницу. Никого на площадке не было. Вообще-то показалось, что весь дом вдруг погрузился в тишину и спокойствие, как будто здесь не было никакого движения вообще. Тишина буквально звенела в ушах.

– Джейк? – крикнул я наверх.

Молчание.

– Джейк?

– Папа?

Я чуть не подпрыгнул на месте. Его голос донесся из передней комнаты, прямо рядом со мной. Не сводя взгляда с площадки, я сделал шажок в сторону передней комнаты и заглянул внутрь. Мой сын сгорбился на полу спиной ко мне, что-то рисуя.

– Ты в порядке? – спросил я.

– Да. А что?

– Просто проверяю.

Я отступил назад, а потом снова несколько секунд смотрел на площадку. Там по-прежнему было тихо, но в пространстве теперь появилось странное чувство напряженности. И опять, – словно кто-то стоял, скрываясь из виду. Это было смешно, конечно же, поскольку никто не мог войти сюда без моего ведома. Дома́, бывает, скрипят. Нужно какое-то время, чтобы привыкнуть к их звукам, только и всего.

Но даже если так…

Я стал подниматься наверх медленно и осторожно, тихо ступая, подняв левую руку, готовый отразить нападение того, что выскочит на меня с той стороны. Поднялся на самый верх – и, конечно, площадка оказалась пуста. Когда я ступил в комнату Джейка, там тоже никого не оказалось. Клин дневного света падал из окна, и я хорошо видел крошечные завитки пыли, висящие в воздухе, совершенно непотревоженные.

Просто скрипит старый дом…

Я более уверенно спустился вниз, чувствуя себя полным дураком, но и с бо́льшим облегчением, чем мне хотелось бы признать. В самом низу мне пришлось обойти раскиданную на двух последних ступеньках почту. Пока ее было достаточно много – обычные документы, которые неизбежно поступают с переездом в новый дом, вместе с бессчетным числом рекламных листовок заведений, работающих навынос, и прочими бумажным спамом. Но было здесь и три нормальных письма, адресованных некоему Доминику Барнетту. На всех трех имелись пометки «Лично» или «В собственные руки».

Мне припомнилось, что предыдущая владелица, миссис Ширинг, долгие годы сдавала этот дом, и, повинуясь какому-то непонятному побуждению, я вскрыл один из конвертов. Внутри обнаружился официально зарегистрированный счет от какого-то коллекторского агентства. Мое сердце упало. Кем бы ни был этот Доминик Барнетт, он задолжал этому агентству чуть более тысячи фунтов за услуги мобильной связи. Я открыл другие письма, и они оказались тем же самым – уведомлениями о невыплаченных долгах. Я внимательно изучил подробности, нахмурившись про себя. Суммы были не очень большими, но тон писем – угрожающим. Я сказал себе, что это отнюдь не непреодолимая проблема – во всем можно разобраться за несколько телефонных звонков, – но этот переезд означал для нас с Джейком начало новой жизни. Я не ожидал, что он окажется сопряжен с необходимостью преодолевать какие-то препятствия.

– Папа?

В дверях рядом со мной появился Джейк. В одной руке он держал свой Пакет для Особых Вещей, в другой – лист бумаги.

– Ничего, если я поиграю наверху?

Я подумал про тот скрип, который услышал, и на секунду мне захотелось сказать «нет». Но опять-таки, это было просто абсурдно. Никого там не было, и это его спальня – он имел полное право играть там. Однако в тот день мы не слишком часто видели друг друга, и казалось, что если он скроется наверху, то окажется в полном одиночестве.

– Пожалуй, – проговорил я. – А можно сначала посмотреть твой рисунок?

Джейк помедлил.

– А зачем?

– Потому что мне интересно. Потому что мне хочется.

– Это личное.

Вполне разумно, и какая-то часть меня хотела отнестись к этому с уважением, но мне не нравилась мысль, что у него могут быть от меня какие-то секреты. Священный Пакет – это одно, но казалось, что если сын сейчас не покажет мне свои рисунки, тогда разделяющее нас расстояние еще больше увеличится.

– Джейк… – начал было я.

– Ну хорошо.

Он сунул мне лист. Теперь, когда его предложили, мне было уже неохота его брать.

Но я взял.

Джейку никогда раньше не удавались простые реалистичные сцены – он предпочитал свои замысловатые, разворачивающие во множестве направлений битвы, – однако сейчас он все-таки сделал такую попытку. Картинка была довольно грубой, но все же в ней узнавался вид нашего дома снаружи, напоминающий оригинальную фотографию, которая привлекла его внимание в Интернете. Джейк неплохо уловил странноватый вид дома. Кривые, детские линии придали ему несколько странный силуэт, растянув по вертикали, удлинив окна и сделав его еще больше похожим на человеческое лицо. Из входной двери-рта словно вырывался плаксивый стон.

Но особо привлек мое внимание верхний этаж. В правом окне Джейк изобразил меня, стоящего одного в моей спальне. Слева виднелся он сам в своей собственной комнате – окно было достаточно большим, чтобы показать его тело целиком. На лице сияет улыбка, а джинсы и футболка, которые были сейчас на нем, закрашены цветным мелком.

А рядом с собой в своей спальне Джейк изобразил еще какого-то человека. Маленькую девочку, черные волосы которой почти сердито свесились набок. Ее платье было усеяно синими пятнышками, оставляя остальное белым.

Красные царапинки на одной коленке.

И улыбка росчерком-птичкой.

В тот же вечер, когда Джейк принял ванну, я сел возле его постели, чтобы мы могли почитать друг другу. Он был отличный чтец, и в настоящий момент мы преодолевали «Силу трех» Дианы Уинн Джонс[5]. В детстве это была моя любимая книга, и я выбрал ее не задумываясь. Ужасная ирония названия открылась мне только потом.

Когда мы закончили предназначенную на этот вечер главу, я отложил книгу к остальным и спросил:

– Обнимашки?

Джейк без единого слова выскользнул из-под одеяла и сел боком мне на колени, обхватив меня руками за шею. Я смаковал обнимашки настолько долго, насколько смог, а потом он залез обратно в постель.

– Я люблю тебя, Джейк.

– Даже когда мы ссоримся?

– Конечно. Особенно когда мы ссоримся. Тогда это наиболее важно.

Это напомнило мне о картинке, которую я ему нарисовал – которую, как я знал, он бережно хранил. Я опустил взгляд на его Пакет для Особых Вещей, который теперь лежал под кроватью, так что если б он ночью опустил туда свою маленькую руку, то смог бы до него дотронуться. Но это в свою очередь заставило меня вспомнить тот рисунок, который он нарисовал днем. Ему не доставило большого удовольствия показывать его мне, так что в тот момент я не стал его про него расспрашивать. Но в теплом, мягком свете его спальни казалось, что сейчас можно попробовать.

– Хорошо ты нарисовал наш дом сегодня, – произнес я.

– Спасибо, папа.

– Хотя мне кое-что любопытно… Кто эта девочка в окне рядом с тобой?

Джейк прикусил губу и не ответил.

– Да ладно, – мягко произнес я. – Мне-то ты можешь сказать.

Но он опять ничего не ответил. Было ясно: что бы это ни означало, эта девочка и была причиной, по которой он не хотел мне сегодня показывать рисунок и говорить про нее тоже не желал. Но почему?

Ответ пришел мне в голову буквально через секунду:

– Это девочка из «Клуба 567»?

Джейк немного помедлил, потом кивнул.

Я сел на пятки, изо всех сил стараясь скрыть, что немного обижен. Разочарован даже. В течение последней недели все, казалось бы, было просто отлично. Мы были счастливы здесь, Джейк вроде хорошо привыкал к новому месту, и я проявлял осторожный оптимизм. И все же совершенно очевидно, что его воображаемая подруга последовала за ним и сюда. Эта мысль заставила меня слегка поежиться – мысль, что мы оставили ее в прежнем доме, и с тех пор она терпеливо преодолевала оказавшиеся между нами мили, чтобы найти нас…

– Ты по-прежнему с ней разговариваешь? – спросил я.

Джейк помотал головой.

– Ее здесь нет.

По разочарованию в его собственном голосе было ясно, что он хотел, чтобы она была здесь, и я опять почувствовал беспокойство. В том, что мой сын зациклился на ком-то, кого здесь не было, ощущалось нечто нездоровое. В то же самое время, прямо сейчас он выглядел таким удрученным и одиноким, что я почти испытал вину за то, что лишаю его друга. И, как и всегда, обиду за то, что меня ему недостаточно.

– Ну что ж, – осторожно произнес я. – Завтра ты идешь в школу. Я уверен, что там ты заведешь множество новых друзей. А тем временем я здесь. Мы здесь. Новый дом, новая жизнь.

– А здесь безопасно?

– Безопасно? – Почему он это спрашивает? – Да, конечно же.

– А дверь заперта?

– Да.

Ложь – розовая ложь – пришла автоматически. Дверь не была заперта – не думаю, чтобы я даже набросил цепочку. Но Фезербэнк – городок тихий. И, во всяком случае, сейчас только ранний вечер и везде горит свет. Да у кого хватит наглости?..

Но вид у Джейка был настолько испуганный, что я внезапно осознал расстояние между нами обоими и входной дверью. Шум, с которым наполнялась его ванна. Если кто-то прокрался в дом, пока мы были здесь, услышал бы я это?

– Не стоит об этом беспокоиться. – Я изо всех сил постарался говорить твердо. – Я никогда не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Почему ты так волнуешься?

– Тебе нужно закрыть дверь, – сказал он.

– В каком это смысле?

– Нужно держать ее запертой.

– Джейк…

– Если дверь прикрыть забудешь, скоро шепот слышать будешь.

По спине у меня побежал холодок. Джейк был явно испуган, а эту фразу он явно не сам придумал.

– Что это означает? – спросил я.

– Я не знаю.

– Где ты это слышал?

Он не ответил. Но я тут же понял, что ему и не было особой нужды отвечать.

– От той девочки?

Он кивнул, и я только покачал головой, совершенно сбитый с толку. Джейк не мог слышать странный стишок от кого-то, кого на самом деле не было. Так что, возможно, тогда в «Клубе 567» я ошибся и девочка была реальной? Наверное, Джейк просто попрощался, не заметив, что она уже ушла? Если не считать того, что, когда я вошел, за столом он был один… Тогда, должно быть, это кто-то из других детей пытался его напугать. Судя по выражению его лица в данный момент, это получилось.

– Ты в полной безопасности, Джейк. Обещаю.

– Но я не отвечаю за дверь!

– Нет, – я кивнул. – Это я за нее отвечаю. Так что беспокоиться тебе не о чем. Мне плевать, кто там тебе чего наплел. Сейчас тебе нужно слушать меня. Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Никогда.

Он слушал, по крайней мере, – хотя я не был уверен, что это его убедило.

– Я тебе обещаю. И знаешь, почему я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось? Потому что я люблю тебя. В самом деле очень люблю. Даже когда мы ссоримся.

Это вызвало буквально тень улыбки.

– Ты мне веришь? – спросил я.

Он кивнул, явно чувствуя себя немного уверенней.

– Отлично. – Я взъерошил ему волосы и встал. – Потому что это правда. Спокойной ночи, зайчик.

– Спокойной ночи, папа.

– Я поднимусь и проверю тебя через пять минут.

Выключив свет, я вышел из комнаты, а потом как можно тише спустился вниз по ступенькам. И как бы мне ни хотелось немедленно свалиться на диван, остановился у входной двери.

«Если дверь прикрыть забудешь, скоро шепот слышать будешь».

Чушь полная, конечно, где бы он это ни слышал. Но слова по-прежнему бередили меня. И точно так же, как тревожила меня мысль о той девочке, тянущейся по нашим следам сквозь страну, теперь я никак не мог выбросить из головы образ, как она сидит рядом с ним, свесив взлохмаченные волосы набок, с той странной улыбочкой на лице, и угрожающе шепчет ему в ухо какие-то страшные вещи.

В тот вечер я все-таки накинул цепочку.

Детектив-инспектор Пит Уиллис проводил выходные в нескольких милях от Фезербэнка, совершая прогулки по сельской местности и тыча посохом в густые заросли подлеска. Осматривал живые изгороди. Время от времени, когда на полях никого не было, перепрыгивал через перелазы и пробирался прямо по траве.

Любой, кому он попался бы на глаза, мог принять его за бродягу, и сам Пит полагал, что, согласно собственным целям и задачам, он таковым и являлся. Вообще-то в такие дни он намеренно думал о таких экспедициях, как просто о прогулках, возможности размять ноги – как просто о еще одном стариковском способе убить время. Двадцать лет уже прошло, в конце-то концов. И все же какая-то часть его оставалась сосредоточенной. Вместо того чтобы впитывать красоту окружающего мира, он постоянно изучал землю в поисках фрагментов костей и обрывков старой ткани.

Синие тренировочные штаны. Маленькая черная рубашка-поло.

По какой-то причине описание одежды намертво застряло в памяти.

Как бы он ни старался не думать об этом, Питу никогда не забыть того дня, когда он увидел весь тот ужас, что замарал изнутри пристройку Фрэнка Картера. Вернувшись потом в отдел, он все никак не мог отойти от увиденного. Однако когда только открыл те раздвижные двери, то, по крайней мере, испытал нечто вроде облегчения. Четыре маленьких мальчика жестоко убиты. Но даже хотя Картер на тот момент оставался на свободе, чудовище наконец получило имя – настоящее имя, а не то, каким окрестили его газетчики, – и четыре жертвы были всем, на что эта сволочь предъявила свои права.

На тот момент Пит верил, что все практически кончилось.

Но потом увидел Смитов, Миранду и Алана, сидящих в приемной. Даже сейчас он мог представить их, как наяву. Алан, в строгом костюме, сидит выпрямившись, как палка, и уставившись куда-то в пространство, руки сложены в виде сердечка у него на коленях. Руки Миранды прижаты к бедрам, она прислонилась к своему мужу, положив ему голову на плечо, ее длинные темные волосы спадают ему на грудь. Вечер еще не наступил, но вид у обоих совершенно измотанный, словно у людей в долгом путешествии, когда они пытаются, но не могут заснуть прямо где сидят.

Пропал их сын Тони.

И через двадцать лет после того дня он по-прежнему числился пропавшим.

Фрэнк Картер ухитрился пробыть в бегах еще полтора дня, прежде чем его наконец арестовали – его фургон остановили на сельской дороге почти в ста милях от Фезербэнка. Имелись вещественные улики, что Тони Смита держали в грузовом отсеке фургона, но никаких признаков тела мальчика. И хотя Картер признался, что убил Тони, он напрочь отказался открыть, где избавился от останков.

В последующие недели проводились широкомасштабные поиски по множеству возможных маршрутов, которые мог избрать Картер, и все они не привели ни к какому результату. Пит сам участвовал в нескольких таких поисковых операциях. Со временем количество участников поисков все уменьшалось, и вот теперь, двадцать лет спустя, лишь он один не оставлял этих попыток. Даже Миранда и Алан Смит куда-то переехали. Теперь они жили далеко от Фезербэнка. Если б Тони остался жив, сейчас ему было бы двадцать семь лет. Пит знал, что дочери Миранды и Алана, Клэр, родившейся в последующие смутные годы, недавно исполнилось шесть. Он ни в чем не винил Смитов, заново отстроивших свою жизнь после гибели сына, но оставался факт, что сам он никак не мог сдаться и забыть.

Пропал маленький мальчик.

Маленького мальчика нужно найти и доставить домой. 

Когда Пит сейчас возвращался в Фезербэнк, у домов, мимо которых он проезжал, был очень уютный вид. Их окна мягко светились во тьме, и он мог представить, как из-за них доносятся тихий смех и обрывки разговоров.

Люди собрались вместе, как и полагается людям.

Это вызвало у него некоторое чувство одиночества, но всегда можешь найти удовольствие там, где его ищешь, даже в такой уединенной жизни, как у него. Дорогу обрамляли огромные деревья, их листва почти терялась во тьме, оставаясь на виду лишь там, где ее касался свет уличных фонарей, разбрасывая по улице замысловатые зелено-желтые пятна, колеблющиеся вместе с ними под слабым ветерком. В Фезербэнке царили мир и покой, и было почти невозможно поверить, что некогда он стал прибежищем такой отвратительной мерзости, как Фрэнк Картер.

В конце его улицы на столбе под фонарем белела листовка – одно из множества объявлений «Внимание – розыск!», которые были развешаны в предыдущие недели родственниками Нила Спенсера: фотография мальчика, подробное описание его одежды и обращение к свидетелям выйти на связь. И снимок, и текст уже порядком выцвели под безжалостными лучами летнего солнца, так что, когда сейчас он проезжал мимо, одинокий листок напомнил ему увядшие и сморщенные цветы, оставшиеся лежать на месте какого-нибудь давнего ДТП. Пропавший мальчик начал пропадать по второму разу.

Со времени исчезновения Нила Спенсера прошло уже почти два месяца, и, несмотря на значительные ресурсы, а также сердце и душу, вложенные в расследование, сейчас полиция знала почти столько же, сколько в тот вечер, когда он пропал. Насколько мог судить Пит, Аманда Бек все делала правильно. Лишним подтверждением ее эффективности вообще-то можно было счесть и тот факт, что даже старший детектив-инспектор Лайонс, человек, постоянно следящий лишь за собственной репутацией, стоял за нее горой и оставил ответственной за ведение дела. Хотя в последнее время, когда Пит сталкивался с Амандой в коридоре, вид у нее был такой вымотанный, что он гадал, не стало ли это для нее в некотором роде наказанием.

Жаль, нельзя сказать ей, что со временем все станет проще…

После вызова в кабинет старшего детектива-инспектора Пит обговорил с Амандой некоторые аспекты первоначального расследования, но пока его привлекали к делу только поверхностно и эпизодически. Делая запрос на посещение Фрэнка Картера, он испытал знакомое чувство обреченности. Сразу представил, как будет сидеть напротив этого чудовища, которое будет обращаться с ним, как с игрушкой. Как всегда, терялся в догадках, сможет ли пройти через это – не станет ли их столкновение той каплей, которая наконец переполнит чашу терпения. И все же его страхи оказались напрасны. Впервые, насколько он помнил, его запрос на беседу с Картером закончился отказом. Так называемый Шептальщик, похоже, на сей раз решил хранить молчание.

Пит неоднократно посещал его в прошлом и готовился сделать это снова, но все же… Оказалось просто невозможно подавить чувство облегчения. Это принесло с собой чувство вины и стыда, конечно же, но он сумел убедить себя, что стыдиться нечего. Сидеть напротив Фрэнка Картера – тяжелое испытание. Это просто вредно для здоровья. А поскольку единственным связующим звеном были слова матери Нила о том, что тот якобы видел и слышал нечто за окном, не имелось никаких причин считать, что это хоть как-то поможет.

Облегчение было совершенно правильной реакцией. 

Вернувшись домой, Пит бросил ключи на стол в столовой, уже определив, что приготовит на ужин и какие программы посмотрит, чтобы заполнить несколько часов, оставшихся до сна. Завтра – опять спортзал, разбор бумажек, распределение обязанностей среди подчиненных. Все как всегда.

Но перед этим – обычный ритуал.

Открыв кухонный шкафчик, Пит вытащил бутылку водки, которую постоянно держал там, повертел ее в ладонях, прикинул на вес, ощутив, какое толстое у нее стекло – крепкий защитный слой между ним и заманчивой жидкостью внутри. Уже давным-давно он не открывал подобных бутылок, но все равно хорошо помнил приятный и успокаивающий щелчок, с которым вскрывалась винтовая крышечка.

Достал фотографию из выдвижного ящика.

А потом сел за обеденный стол, выставив перед собой бутылку и положив фотографию, и в тысячный раз задал себе все тот же вопрос:

«Хочу ли я сделать это?»

На протяжении многих лет тяга выпить приходила и уходила, но в какой-то степени присутствовала всегда. Толчком к ее пробуждению могло послужить множество совершенно банальных вещей, но бывали также времена, когда она начинала шевелиться совершенно без всякого повода, словно следуя какому-то своему собственному кривому расписанию. Бутылка частенько оставалась мертвой и бессильной, как мобильный телефон с разряженной в ноль батарейкой, но иногда вдруг что-то неожиданно вспыхивало. Прямо сейчас тяга оказалась куда сильнее, чем он мог припомнить. Вообще-то в течение последних двух месяцев бутылка разговаривала с ним все громче и громче.

«Ты только оттягиваешь неминуемое, – говорила она сейчас ему. – Зачем заставлять себя страдать?»

Бутылка была полной – это важно. Налить себе порцию из начатой бутылки было бы менее успокаивающим, чем с треском скрутить крышечку с новой. Спокойствие крылось в сознании того, что спиртного у тебя предостаточно.

Пит осторожно взялся за крышечку, соблазняя себя. Поверни чуть посильнее – защитное колечко хрустнет и сломается, и бутылка будет открыта.

«Можешь с равным успехом сдаться».

«Это заставит тебя почувствовать себя никчемным, но мы и так оба знаем, что ты как раз такой и есть».

Голос мог быть настолько же жестоким, насколько и дружеским. Играл минорные аккорды с таким же успехом, что и мажорные.

«Ты никчемный. Ты беспомощный».

«Так что открывай пузырь, не тяни».

Как и почти всегда, голос принадлежал его отцу. Старик уже давно умер, но даже по прошествии сорока лет Пит мог легко его себе представить: толстый, развалившийся на потертом кресле в пыльной передней комнате, с презрительным выражением на лице. Абсолютно ничто из того, что делал маленький Пит, его не устраивало. «Никчемный» и «беспомощный» были словами, которые он узнал рано и слышал чаще всего.

С возрастом пришло понимание, что его отец был просто маленьким человеком, разочарованным абсолютно во всем в своей жизни, а его сын представлял для него всего лишь подходящую грушу для битья, на которой он мог выместить свое раздражение от собственного пребывания во вселенной. Но это понимание пришло слишком поздно. К тому моменту послание было впитано и стало частью жизненной программы. Объективно Пит понимал, что это неправда, что никакой он не никчемный и не неудачник. Но это всегда казалось правдой. Фокус, даже если объяснить его секрет, по-прежнему выглядит убедительно.

Он поднял со стола фотографию Салли. Снимку было уже много лет, цвета со временем поблекли, словно бумага пыталась стереть образ, напечатанный на ней, и вернуться к своему первоначальному пустому состоянию. Вид у них обоих на фото такой счастливый, головы прижаты друг к другу… Снято было летним днем. Салли, казалось, так и переполнена радостью, белозубо улыбаясь солнцу, в то время как Пит лишь нерешительно кривит в улыбке плотно сжатые губы, прищуриваясь против яркого света.

«Вот что ты потерял оттого, что пил».

«Вот почему не стоит этого делать».

Он посидел так несколько минут, медленно дыша, а потом убрал бутылку с фотографией на место и принялся готовить ужин. Было легко понять, почему губительная тяга усилилась в последние несколько недель, и вот потому-то и хорошо, что его зависимость так ни к чему и не привела. «Пусть себе вспыхивает в свете недавних событий, – подумал Пит. – Пусть пользуется случаем».

«А потом пусть умрет».

В ту ночь, как и всегда, мне было трудно заснуть.

Некогда, после выхода моей новой книжки, я мог отправиться на всякие литературные мероприятия и даже время от времени скататься в рекламный тур, подписывая экземпляры своих книг для читателей. Обычно я ездил сам по себе и мог лежать потом в незнакомом гостиничном номере, скучая по семье. Мне всегда бывало трудно заснуть, когда рядом не было Ребекки.

А теперь было еще труднее, потому что больше ее никогда уже рядом не будет. Раньше, протягивая руку на холодную сторону гостиничной постели, я мог по крайней мере представить, что она делает то же самое у нас дома – что мы чувствуем хотя бы призрачное присутствие друг друга. После ее смерти, вытягивая руку в своей собственной кровати, я не чувствовал ничего, кроме холодной пустоты простыней. Возможно, новый дом и новая кровать должны были изменить это, но такого не произошло. Когда я протягивал руку в старом доме, то по крайней мере знал, что Ребекка лежала здесь когда-то.

Так что я долго ворочался без сна, тоскуя по ней. Даже если переезд сюда был верным решением, я осознавал разделявшее нас с Ребеккой расстояние куда сильнее, чем когда-либо. Это было ужасно – оставить ее там. Я постоянно представлял, как ее дух бродит по нашему старому дому, выглядывая в окна и гадая, куда запропастились ее муж и сын…

Это напомнило мне про воображаемую подругу Джейка. Маленькую девочку, которую он нарисовал. Я изо всех сил старался выгнать этот рисунок из головы и взамен сосредоточиться на том, как тихо и спокойно здесь, в Фезербэнке. Мир за задернутыми шторами тих и недвижим. Дом вокруг меня был теперь совершенно безмолвен.

Это позволило мне понемногу задремать – по крайней мере, через какое-то время. 

Звон бьющегося стекла.

Визг моей матери.

Мужские крики.

– Папа!

Я толчком проснулся от кошмарного сна, поначалу совершенно дезориентированный и смутно сознавая, что Джейк зовет меня и мне нужно что-то сделать.

– Подожди! – крикнул я в ответ.

У противоположной стороны кровати шевельнулась какая-то тень, и сердце у меня упало. Я быстро сел.

«Господи!»

– Джейк, это ты?

Маленькая тень двинулась от изножья кровати в мою сторону. На миг я не был убежден, что это вообще он, но потом Джейк оказался достаточно близко, чтобы я мог различить очертания его взъерошенной головы. Хотя лица мне не было видно. Оно полностью скрывалось в темноте, окутавшей комнату.

– Что ты тут делаешь, дружок? – Сердце по-прежнему колотилось, как бешеное – и от того, что происходило сейчас, и как пережиток кошмара, от которого я только что пробудился. – Еще рано вставать. Даже близко не пора.

– Можно мне сегодня поспать с тобой?

– Что?

Такого раньше никогда не бывало. Вообще-то мы с Ребеккой всегда проявляли в этом вопросе твердость, когда он изредка просился к нам, считая, что стоит разок дать слабину, и дальше уже все покатится как под горку.

– Мы так не делаем, Джейк. Ты знаешь это.

– Ну пожалуйста!

Я осознал, что его голос намеренно тих, словно в соседней комнате был кто-то – кто-то, кто мог нас подслушать.

– В чем дело? – спросил я.

– Я слышал шум.

– Шум?

– Там какое-то чудовище за моим окном.

Я молча сидел, вспоминая стишок, который он зачитал мне перед сном. Но там говорилось про дверь. И по-любому никто не мог оказаться за его окном. Мы на втором этаже.

– Тебе это просто приснилось, дружок.

Он помотал головой в темноте.

– Оно меня разбудило. Я подошел к окну, и оно стало громче. Я хотел открыть шторы, но слишком испугался.

«Ты увидел бы темное поле через дорогу, – подумал я. – Вот и всё». Но произнесено это было настолько серьезно, что я не смог ему такого сказать.

– Хорошо. – Я выбрался из постели. – Давай сходим посмотрим.

– Не надо, папа!

– Я не боюсь никаких чудовищ, Джейк.

Он последовал за мной в холл, где я включил свет наверху лестницы. Правда, входя в его комнату, оставил свет в ней выключенным и подошел к окну.

– А что, если там что-то есть?

– Нет там ничего, – сказал я.

– Но что, если?..

– Тогда я с этим разберусь.

– Ты набьешь ему морду?

– Вот именно. Но там ничего нету.

И все же я не чувствовал такой уверенности, какая звучала в моем голосе. Задернутые занавески выглядели угрожающе. Секунду я прислушивался, но ничего не было слышно. Просто невероятно, чтобы там кто-то был.

Я распахнул их.

Ничего. Просто косой уголок тропы и сада, за ними – пустая дорога, вдали расстилается темное пространство поля. В комнату заглядывало неясное отражение моего лица. Но больше ничего. Похоже, что весь окружающий мир мирно спал, в отличие от меня.

– Видишь? – Я изо всех сил старался говорить терпеливо. – Никого нет.

– Но было!

Я задернул занавески и присел на корточки.

– Джейк, иногда сны кажутся очень реальными. Но это не так. Как кто-то мог оказаться прямо у тебя за окном, когда до земли так далеко?

– Он мог влезть по водосточной трубе.

Я начал было отвечать, но тут же представил себе дом снаружи. Водосточная труба действительно проходила возле самого его окна. Тут в голову мне пришла совершенно дикая мысль. Если ты запер дверь на замок и на цепочку, чтобы чудовище сюда не пробралось, то что ему еще остается, кроме как вскарабкаться по трубе и попасть в дом в каком-то другом месте?

Дурь полная.

– Никого там не было, Джейк.

– Можно я сегодня посплю с тобой, папа? Ну пожалуйста!

Я тихонько вздохнул про себя. Ясно, что сейчас он не собирается спать здесь один, и либо слишком поздно, либо слишком рано спорить. Я не мог этого решить. Прямо сейчас было проще уступить.

– Хорошо. Но только сегодня. И только чтобы не вертеться.

– Спасибо, папа. – Джейк подхватил свой Пакет для Особых Вещей и последовал за мной. – Обещаю, что не буду вертеться.

– Это ты так говоришь… А как насчет перетягивания одеяла?

– Тоже не буду.

Я выключил свет в холле, и потом мы забрались в постель – Джейк туда, где должна была быть половина Ребекки.

– Пап? – позвал он. – А тебе раньше снились кошмары?

Звон бьющегося стекла.

Визг моей матери.

Мужские крики.

– Да, – отозвался я. – Думаю, что да.

– А про что они были?

Сам сон уже немного потускнел, но он был в равной степени как ночным кошмаром, так и реальным воспоминанием. Я еще ребенок, иду к двери, ведущей в крошечную кухню в доме, в котором я рос. Во сне время было уже позднее, и шум снизу разбудил меня. Я оставался в кровати, натянув на голову одеяло, с ужасной тяжестью в сердце, пытаясь делать вид, что всё в полном порядке, хоть и прекрасно знал, что это не так. Через некоторое время я прокрался на цыпочках вниз по лестнице, не желая видеть то, что там происходило, но все равно рисуя это у себя в голове и чувствуя себя совсем маленьким, перепуганным и беспомощным.

Помню, как подходил к ярко освещенной кухне из темной прихожей, слыша доносящийся оттуда шум. Голос моей матери был сердит, но тих, словно бы она думала, что я по-прежнему сплю, и желая меня от всего этого оградить, но мужской голос звучал громко, безразличный к такого рода тонкостям. Все их слова накладывались одно на другое. Я не мог разобрать, кто из них что говорит, понимал лишь, что говорили что-то дурное и что разговор развивался крещендо – стремительно приближался к чему-то ужасному.

Дверь в кухню.

Я дошел до нее как раз вовремя, чтобы увидеть искаженное злобой и ненавистью красное лицо мужчины, когда тот изо всей силы швырнул в голову матери стакан. Чтобы заметить, как она пытается увернуться, но не успевает, и услышать ее визг.

Последний раз, когда я видел своего отца.

Это было так давно, но воспоминание постоянно то и дело всплывало на поверхность. По-прежнему выкарабкивалось из покрывающей его грязной жирной земли…

– Всякие взрослые вещи, – ответил я Джейку. – Может, когда-нибудь я тебе расскажу, но это всего лишь сон. И вообще все нормально. Все всегда хорошо кончается.

– А что происходит в конце?

– Ну, ты сам, со временем.

– Я?

– Угу. – Я взъерошил ему волосы. – А теперь давай спи.

Я прикрыл глаза, и мы оба лежали молча так долго, что я уже решил, что Джейк наконец заснул опять. В какой-то момент я вытянул руку вбок и осторожно положил ее на одеяло поверх него, словно чтобы убедиться, что он все еще там. Что мы по-прежнему вместе. Моя маленькая, израненная семья…

– Шепчет, – тихо произнес Джейк.

– Что?

– Шепчет.

Его голос доносился так издалека, что я подумал, что он уже спит.

– Оно шепчет у моего окна.

«Вам нужно поспешить!»

Во сне Джейн Картер шептала ему это по телефону. Ее голос был тих и настойчив, словно она говорила самые страшные вещи на свете.

Но она все равно это сделала. Наконец-то.

Пит сидел за своим письменным столом, и его сердце глухо стучало в груди. Он множество раз разговаривал с женой Фрэнка Картера в ходе того расследования. То вдруг появлялся возле места ее работы, то якобы случайно пристраивался рядом с ней на многолюдном тротуаре, всегда стараясь не быть увиденным с ней вместе, о чем мог прознать ее муж. Как будто втайне от самого себя делал попытки превратиться в шпиона, – что, как он полагал, было недалеко от истины.

Джейн обеспечила несколько алиби для своего мужа. Она защищала его. Но после первой же встречи с ней Питу стало ясно, что она жутко боится Фрэнка, причем по веской причине, и Пит делал все возможное, чтобы обратить ее в свою веру – убедить ее, что разговор с ним не сулит ей никакой беды. Чтобы она отказалась от своих слов и поведала про мужа всю правду: «Поговорите со мной, Джейн. Я позабочусь о том, чтобы Фрэнк больше не причинил зла ни вам, ни вашему сыну».

А потом стало похоже, что она так и собирается поступить. За годы в Джейн Картер был вбит такой страх, что даже сейчас, звоня ему из дома, в котором уже не было этого мерзавца, она по-прежнему могла выдавить из себя всего лишь шепот. Смелость – это не отсутствие страха, Пит хорошо это знал. Смелости нужен страх. И вот так, даже в момент собственного адреналинового всплеска – даже когда почувствовал, что дело начинает закрываться перед ним, – он тоже осознал истинную храбрость этого звонка.

– Я вас впущу, – прошептала она, – но вам нужно поспешить. Я не знаю, сколько его не будет.

В действительности же Фрэнк Картер так никогда и не вернулся в дом. Буквально через час там уже кишмя кишели полицейские и криминалисты, а по радио поступил приказ определить местонахождение Картера и фургона, на котором тот уехал. Но в тот момент Пит действительно спешил. Поездка до дома убийцы заняла всего десять минут, но эти минуты были самыми долгими во всей его жизни. Даже заранее вызвав подкрепление, он чувствовал себя одиноким и испуганным, когда приехал туда, – словно какой-то сказочный персонаж, проникший в пещеру в момент отсутствия чудовища, но знающий, что оно может нагрянуть абсолютно в любой момент.

Внутри Пит наблюдал, как Джейн Картер трясущимися руками открывает дверь в пристройку украденным ключом. Во всем доме стояла тишина, и он чувствовал, как некая тень нависает над ними.

Замок наконец открылся.

– А теперь отойдите назад, пожалуйста, вы оба!

Джейн Картер стояла посреди кухни, ее сынишка прятался за ее ногами, когда Пит рукой в перчатке распахнул дверь.

Нет.

Поначалу – жаркий дух гниющего мяса. Он посветил внутрь фонариком – а потом увидел картинки, появляющиеся перед ним одна за другой в стремительной последовательности, словно озаряемые всполохами фотовспышки.

Нет.

Еще нет.

На миг он поднял руки, на сей раз направляя фонарик на стены. Они были выкрашены белой краской, но Картер дополнительно украсил их, намалевав в самом низу грубые травинки и порхающих над ними бабочек, словно на детском рисунке. Ближе к потолку – перекошенное подобие желтого солнца. На нем было несколькими взмахами нарисовано лицо, мертвые черные глаза которого уставились на пол внизу.

Пит проследил за направлением этого взгляда и наконец опустил луч фонарика.

Стало трудно дышать.

Он искал этих детей три месяца, и хотя всегда ожидал подобного исхода, но никогда не оставлял надежды. Однако они были здесь, лежали в этой зловонной, жаркой тьме. Четыре тела выглядели одновременно реальными и нереальными. Как живые, и при этом словно сломанные куклы, которые теперь лежали совершенно неподвижно – одежда нетронута, за исключением футболок, задранных наверх, чтобы прикрыть лица. 

Наверное, самое худшее в данном конкретном кошмаре было то, что за многие годы он настолько к нему привык, что тот даже не мешал ему спать. Лишь будильник пробудил его на следующее утро.

Пит лежал, не двигаясь, несколько секунд, стараясь успокоиться. Пытаться закрыть глаза на воспоминание было все равно что разгонять руками туман, но он напомнил себе, что все дело лишь в недавних событиях, которые опять вызвали к жизни эти кошмары, и что со временем они сойдут на нет. Выключил будильник.

«Спортзал, – подумал он. – Бумажки. Задания подчиненным. Обычная рутина».

Пит принял душ, оделся, собрал сумку для тренировки, и к тому времени, как стал спускаться вниз, чтобы приготовить кофе и легкий завтрак, мысли пришли в сравнительный порядок, а сон окончательно отступил. Это была короткая перебивка в привычном течении его жизни – только и всего. Совершенно объяснимо: когда перекапываешь почву, из-под земли освобождаются какие-то едкие испарения, но вскоре они рассеются. Тяга выпить опять ослабеет. Жизнь вернется в нормальную колею.

Набрав номер, Пит прослушал сообщение, медленно жуя очередной кусок.

И с трудом заставил себя его проглотить. Горло сжалось.

Через два месяца Фрэнк Картер наконец согласился увидеться с ним.

– Просто встань возле стены, сделай одолжение, – сказал я. – Немного правее. Нет, от меня правее. Вот так. А теперь улыбнись.

Это был первый день Джейка в его новой школе, и меня эта перспектива нервировала гораздо больше, чем его. Ну сколько раз можно заглядывать в комод, чтобы убедиться, что одежда приготовлена и все надписано? Куда я задевал его рюкзачок для учебников и бутылку с водой? Так много приходилось держать в голове, и я хотел, чтобы все для него прошло без сучка без задоринки…

– Ну можно уже пошевелиться, папа?

– Погоди.

Я держал перед собой телефон, когда Джейк стоял возле единственной пустой стены в спальне, одетый в новую школьную форму: серые брюки, белая рубашка и синий джемпер – все свеженькое и чистое, естественно, с бирками с его именем абсолютно на всем. Его улыбка была застенчивой и славной. Он выглядел таким взрослым в этой форме, но при этом настолько маленьким и беззащитным!

Я ткнул пальцем в экран еще пару раз.

– Можно посмотреть?

– Ну, конечно же, можно!

Я присел на корточки, и он прислонился к моему плечу, пока я показывал ему только что сделанные фотографии.

– Неплохо выгляжу. – Интонация у него была удивленная.

– Выглядишь по-деловому, – сказал я ему.

Так оно и было. Я постарался насладиться моментом, пусть и порядком омраченным грустью, поскольку Ребекка тоже должна была быть с нами. Как и большинство родителей, мы с ней делали снимки Джейка в первый день нового учебного года, но я недавно сменил телефон и только на этой неделе сообразил, что это значит. Все мои фотографии пропали – потерялись навсегда. Что вдвойне обидней, у меня оставался телефон Ребекки, но хотя фото были и там, мне было никак не получить к ним доступ. Целую минуту я в полном расстройстве рассматривал ее старый аппарат, подавленный тяжелой правдой ситуации. Ребекки больше не было, а это означало, что этих воспоминаний теперь не было тоже.

Попытался сказать себе, что это неважно. Что это лишь очередная жестокая шутка, которую сыграла со мной утрата, – и на общем фоне достаточно незначительная. Но все равно было жутко обидно. Казалось, что я и тут дал маху.

«Ладно, еще нащелкаем».

– Ну, пошли, дружок.

Перед уходом я сгрузил копии фоток в «облако». 

Начальная школа «Роуз-террас» представляла собой низкое, широко раскинувшееся здание, отделенное от улицы чугунной решеткой. Главная часть его, явно очень старая, выглядела весьма симпатично – единственный этаж, увенчанный ступенчатым набором разномастных двускатных крыш. На черном камне над отдельными входами были выбиты надписи «МАЛЬЧИКИ» и «ДЕВОЧКИ», хотя более новые таблички указывали, что это викторианское разделение теперь используется только чтобы разграничить различные возрастные группы[6]. Перед тем как записать сюда Джейка, мне всё показали. Внутри имелся зал с натертым паркетным полом, служивший общей рекреацией для окружающих его классов. Стены между их дверями покрывали разноцветные отпечатки маленьких рук, оставленные бывшими учениками – судя по всему, отличниками, – с датами учебы под ними.

Мы с Джейком остановились возле чугунной ограды.

– Ну, что думаешь?

– Не знаю, – замялся он.

Трудно было винить его за сомнения. Игровая площадка за оградой кишела детьми, вместе с родителями, разделившимися на группки. Был первый день нового учебного года, но все здесь – и дети, и родители в равной степени – уже хорошо знали друг друга с предыдущих двух лет, а нам с Джейком предстояло войти сюда совершеннейшими чужаками, знакомыми только друг с другом. Его старая школа была значительно больше и более анонимна. А тут все казались настолько тесно связанными между собой, отчего у меня сразу возникло чувство, что мы всегда так и будем чувствовать себя здесь посторонними… Господи, будем надеяться, что он сюда все-таки впишется!

Я слегка сжал его руку.

– Ну пошли. Будем смелей.

– Все нормально, папа.

– Это я про себя.

Шутка, но только наполовину. Оставалось всего пять минут до того, как должны были открыть двери, и я знал, что мне потребуется определенное усилие, чтобы заговорить с кем-то из других родителей и начать завязывать собственные связи. Вместо этого я прислонился к стене и стал ждать.

Джейк стоял рядом со мной, слегка пожевывая губу. Я наблюдал, как остальные дети носятся вокруг, и страстно желал, чтобы он пошел к ним и сделал попытку поиграть.

«Просто позволь ему быть самим собой», – повторял я себе.

В этом нет ничего такого, так ведь?

Наконец дверь младшей возрастной группы открылась, и оттуда вышла новая учительница Джейка с улыбкой на лице. Дети принялись строиться, размахивая рюкзачками для учебников. Поскольку это был самый первый день четверти, большинство этих рюкзачков были сейчас пусты, но только не у Джейка. Как обычно, он настоял на том, чтобы взять с собой свой Пакет для Особых Вещей.

Я передал ему рюкзачок и бутылку с водой.

– Будешь за ним присматривать, хорошо?

– Да.

Господи, я надеялся, что так и будет. Мысль о том, что эта штука может потеряться, была наверняка настолько же невыносима для меня, как и для него. Драгоценный Пакет был для моего сына эквивалентом той любимой мягкой игрушки, которую многие дети повсюду таскают с собой, прижимая к груди, и было совершенно немыслимо, чтобы он вышел из дома без него.

Мой сын уже двигался к очереди детишек.

– Я люблю тебя, Джейк, – тихонько произнес я.

– Тоже тебя люблю, папа.

Я стоял там, глядя ему вслед, пока Джейк не вошел внутрь, надеясь, что он обернется и помашет. Он этого не сделал. Хороший знак, предположил я, что он ко мне не липнет. Это показывало, что предстоящий день его не пугает и что в утешении он не нуждается.

«Пожалуйста, пожалуйста, пусть все будет хорошо!»

– Новенький, гляжу?

– Простите?

Я повернулся, увидев стоящую рядом со мной женщину. Хотя день обещал быть теплым, на ней было длинное темное пальто, руки засунуты в карманы, словно в ожидании студеного зимнего ветра. Крашеные волосы длиной по плечи пронзительно-черные, на лице – слегка насмешливое выражение.

Новенький.

– О! – сказал я. – Это вы про Джейка? Ну да, это мой сын.

– Вообще-то я имела в виду вас обоих. У вас обеспокоенный вид. Не переживайте, я уверена, что все с ним будет нормально.

– Да, я тоже уверен. Он даже не обернулся.

– Мой давно уже перестал это делать. Вообще-то, как только мы утром зашли на игровую площадку, я с равным успехом могла бы и вовсе не существовать. Обидно поначалу, но постепенно привыкаешь. На самом-то деле это хорошо. – Она пожала плечами. – Кстати, я Карен. А моего сына зовут Адам.

– Том, – представился я. – Рад познакомиться. Карен и Адам? Похоже, мне пора запоминать все эти новые имена.

Она улыбнулась.

– Это займет некоторое время. Но я уверена, что у Джейка никаких проблем не будет. Всегда трудно, когда переезжаешь в какое-то новое место, но детская компашка тут дружная. Адам поступил сюда только в середине прошлого года. Это хорошая школа.

Когда она направилась обратно к воротам, я постарался отложить имена в памяти. Карен. Адам. Она показалась довольно милой, и, наверное, мне стоило вести себя несколько более активно. Пожалуй, несмотря на все свидетельства обратного, я действительно мог стать одним из этих нормальных взрослых, которые разговаривали с другими родителями на игровой площадке.

На коротком пути пешком домой я вытащил свой телефон и надел наушники, загруженный на сей раз уже другим поводом понервничать. Я одолел лишь треть нового романа, когда умерла Ребекка, и хотя некоторые писатели жадно набрасываются на работу, только чтобы отвлечься от горестных дум, я с тех пор даже и не заглядывал в текст. Мысль о том, чтобы продолжать работать, казалась мне сейчас совершенно пустой, и я подозревал, что в итоге все это заброшу и оставлю разлагаться на жестком диске, словно некую незавершенную причуду.

В таком случае, что я буду писать?

Вернувшись домой, я включил компьютер, открыл в «Ворде» пустой документ, а потом сохранил файл под именем «плохие мысли». Я всегда поступал так, чтобы начать. Признание того факта, что начинать всегда трудно, сняло с меня некоторое психологическое напряжение. А потом, раз уж я всегда полагал, что приготовление кофе не считается просто поводом впустую потянуть время, направился в кухню, поставил на плиту чайник, а после прислонился к столу и выглянул из окна в садик позади дома.

Там стоял какой-то человек.

Он располагался ко мне спиной и вроде как тряс висячий замок гаражной двери.

«Какого хрена?!»

Я постучал по стеклу.

Человек вздрогнул и быстро обернулся. Лет за пятьдесят, низенький и грузный, с монашеским кружком седых волос на в остальном лысой голове. Одет очень аккуратно, даже франтовато – костюм с галстуком, серое пальто, шарф… Короче говоря, типаж настолько далекий от потенциального взломщика, насколько я только мог себе вообразить.

Я выразительно изобразил это свое «какого хрена?!» руками и лицом. Он секунду смотрел на меня в ответ, все еще с испуганным выражением на лице, а потом развернулся и исчез в направлении подъездной дорожки.

Я на секунду замешкался, все еще потрясенный увиденным, а потом двинулся обратно через дом, решительно настроенный встретить незваного гостя лицом к лицу и выяснить, чем он там занимался.

И едва подошел к входной двери, как зазвонил дверной звонок.

Слишком резко распахнув дверь, я обнаружил на крыльце того самого человека, стоящего с виноватым выражением на лице. Вблизи он выглядел еще большим коротышкой, чем казалось через окно.

– Я жутко извиняюсь, что побеспокоил вас… – Изъяснялся он каким-то чуть ли не протокольным тоном, в полном соответствии со старомодным костюмом, в который был одет. – Я был не в курсе, есть ли кто-нибудь дома.

«Совершенно очевидный способ узнать, есть ли кто-нибудь дома, – подумал я, – позвонить в этот хренов звонок!»

– Понятно. – Я сложил руки на груди. – Так чем могу?..

Человек неловко переступил с ноги на ногу.

– Ну, должен признать, это не совсем обычная просьба. Но дело в том, что… Этот дом. Вообще-то я вырос здесь, понимаете? Естественно, это было много лет назад, но у меня с этим домом связаны столь добрые воспоминания…

Он не договорил.

– Ясненько, – сказал я.

И стал ждать, когда этот тип продолжит. Но он просто стоял с выжидательным видом, словно уже снабдил меня достаточной информацией и было бы просто некрасиво и, наверное, даже грубо с моей стороны заставлять его высказывать все остальное.

Через секунду я не выдержал.

– Вы хотите сказать, что хотите зайти и осмотреться, или что?

Он благодарно кивнул.

– Это жутко навязчиво, я понимаю, но чрезвычайно был бы вам благодарен, если б вы позволили. Понимаете, этот дом полон для меня совершенно особенных воспоминаний…

И вновь его тон был столь нарочито формальным, что я чуть не расхохотался. Но все-таки не стал, поскольку мысль о том, чтобы впустить этого человека в мой дом, заставила меня порядком занервничать. Одет он был так прилично, а его манеры настолько абсурдно вежливы, что, казалось, это какая-то маска. Несмотря на явное отсутствие физической угрозы, человек казался опасным. Я мог запросто представить, как он втыкает в кого-то ножик, глядя тому в глаза и облизывая губы.

– Боюсь, что это невозможно.

Жеманная манера немедленно пропала, и на лице его мелькнул намек на раздражение. Кем бы ни был этот человек, но он явно привык все делать по-своему.

– Какая жуткая досада, – произнес он. – Могу я спросить почему?

– Для начала, мы только что сюда переехали. Там внутри везде коробки.

– Понятно. – Он едва заметно улыбнулся. – Может, тогда как-нибудь в другой раз?

– Вообще-то нет. Потому что я не особо расположен пускать совершенно посторонних людей в собственный дом.

– Это… крайне досадно.

– Почему вы пытались попасть в мой гараж?

– Я ничего такого не делал! – Он отступил на шаг, теперь с оскорбленным видом. – Я просто хотел разыскать вас.

– Где? В запертом гараже?

– Я не знаю, что, по-вашему, вы видели, но нет. – Он печально покачал головой. – Насколько я понимаю, налицо некая прискорбная ошибка. В самом деле крайне досадно. Может, вы все-таки передумаете?

– Не передумаю.

– Тогда простите великодушно, что пришлось вас побеспокоить.

Он развернулся и стал уходить по тропинке.

Я последовал за ним во двор, вспомнив полученные письма.

– Мистер Барнетт?

Услышав это, он сбился с шага, после чего обернулся и посмотрел на меня. Я остановился там, куда успел выйти. Теперь выражение его лица было совершенно другим. Глаза стали совершенно пустыми, и, несмотря на различие в наших габаритах, я подумал, что если он шагнет в мою сторону, то лучше уж я отступлю.

– Боюсь, что нет, – произнес он. – Прощайте.

А потом двинулся дальше и, свернув на улицу, без единого слова направился прочь. Я опять было последовал за ним, но остановился на тротуаре, не зная, преследовать его дальше по дороге или нет. Несмотря на жаркое солнце, по спине пробежал противный холодок. 

Я был настолько поглощен самим домом, что до сих пор не удосужился заглянуть в гараж. Конечно, это была не самая соблазнительная часть участка: две синие проржавевшие створки, которые едва сходились посередине, шероховатые белые стены с треснувшим оконцем сбоку… Фундамент зарос высоко вымахавшей сорной травой. Агент по недвижимости сказал мне, что в покрытии крыши использован асбест и что мне потребуется помощь специалистов, если я решу его снести, хотя вид у этого строения был такой, будто в какой-то момент оно рухнет само собой. Казалось, будто гараж притулился на задах дома, словно старый пьянчуга, нетвердо держащийся на ногах и тщетно пытающийся не завалиться набок.

Двери были заперты на висячий замок, но агент по недвижимости выдал мне ключ. Отперев замок и потянув за одну из дверей – металл противно зацарапал и заскрежетал по асфальту, – я слегка пригнулся и шагнул внутрь.

Недоверчиво огляделся. Гараж был полон всякого хлама.

Я-то думал, что когда миссис Ширинг освобождала дом после первого осмотра, то наняла какую-то транспортную фирму, чтобы вывезти старую мебель. Теперь стало ясно, что на этом она сэкономила и что весь этот утиль, воняющий плесенью и пылью, перекочевал сюда. В центре громоздились стопки картонных коробок – те, что внизу, заметно сплющились под весом верхних. Старые столы и стулья, наваленные горой вдоль одной стороны, переплелись между собой, словно какая-то деревянная головоломка. К задней стене был прислонен старый матрас, на ткани обивки которого так заметно выделялись большие бурые пятна, что он напоминал рельефную карту какого-то иного мира. Я ощутил запах застарелой гари от закопченного мангала для барбекю, стоявшего сбоку возле двери.

Вокруг стен сугробами лежали сморщенные коричневые листья. Я осторожно подвинул ногой миску со следами засохшей краски в углу – и обнаружил самого большого паука, какого когда-либо видел. Эта тварь только слегка подскочила, где сидела, явно ничуть не смущенная моим присутствием.

«Ну что ж, – подумал я, озираясь по сторонам, – спасибо вам большое, миссис Ширинг!»

Внутри было особо не развернуться, но я пробрался вперед к груде коробок и открыл одну из верхних – сырой картон едва не расползался под пальцами. Заглянув внутрь, обнаружил старые елочные игрушки. Сложенная кольцами поблекшая мишура, потерявшие блеск шары и нечто, похожее на яркие фантики на самом верху.

И тут один из этих «фантиков» взлетел мне прямо к лицу.

– Господи!

Я едва не потерял равновесие, размахивая одной рукой перед лицом – одна нога поехала по прелым листьям назад. Эта штуковина взлетела к потолку, тут же отскочила вниз и крутнулась на месте, после чего ударилась в серое стекло окна и принялась размеренно биться об него.

Туп, туп, туп. Мягчайшие, едва слышные столкновения.

Бабочка, догадался я. Какого вида, я не узнал – хотя должен признать, что мои познания в этой области не распространяются дальше белых капустниц и крапивниц.

Я осторожно приблизился к окну, где бабочка все еще колотилась о стекло, и несколько секунд наблюдал за ней, пока она наконец не уловила намек и не опустилась на облупленный подоконник, плоско расправив крылышки. Тварь была размером с только что виденного мной паука, но тот был уродливо-серый, а бабочка оказалась на удивление разноцветной. На ее крылышках с пурпурным отливом на самых кончиках играли желтые и зеленые вихри. Она была прекрасна.

Переместившись обратно к коробке, я опять заглянул внутрь и увидел еще трех бабочек, покоящихся на поверхности мишуры. Они не двигались, так что, наверное, были мертвы, но опустив взгляд, на боковой стороне самой нижней коробки в стопке я увидел еще одну – ее крылышки шевелились медленно и мягко, словно дыхание.

Я не имел ни малейшего представления, сколько они здесь пробыли или каков может быть их жизненный цикл, но, похоже, особой надежды здесь у них не было ни на что, если не считать перспективы угодить на обед к пауку. Я ощутил стремление нарушить эту сложившуюся экосистему. Оторвав сырой лоскут картона с верхней коробки, сделал попытку выгнать одну из бабочек в дверь. Бабочка, впрочем, не послушалась. Я попытался проделать то же самое с той, что у окна, но та оказалась не менее упрямой. И, несмотря на внушительные размеры, строение у них было такое эфемерное, что, казалось, они были готовы рассыпаться в пыль при малейшем прикосновении. Мне не хотелось идти на риск повредить их.

Ладно, ничего не попишешь.

– Ну что ж, ребята… – Я отбросил картонку в сторону и вытер руки о джинсы. – Я сделал все, что мог.

Похоже, оставаться более в гараже не было смысла. Что есть, то есть. Теперь очистка его – в моем длинном списке предстоящих задач, но, по крайней мере, не в числе первоочередных.

Что было в этом гараже такого, что так интересовало моего загадочного визитера? Тут явно один хлам. Но теперь, когда впечатление от нежданной встречи немного ослабло, я подумал: уж не говорил ли он и в самом деле правду, а я просто как-то не так понял то, что видел?

Выбравшись наружу, я повесил защелкнувшийся замок на место, заперев бабочек внутри. Просто удивительно, как им удается так долго выживать в столь бесплодных и негостеприимных условиях! Но, направившись назад ко входу в дом, я подумал про нас с Джейком и осознал, что на самом-то деле удивляться нечему.

Что у бабочек не было иного выбора, в конце-то концов.

Что это как раз то, что и делают все живые существа. Даже в самых жестких обстоятельствах они продолжают жить.

Комната была маленькой, но, поскольку все поверхности здесь были выкрашены в белый цвет, создавалось впечатление безграничного пространства. Ме́ста без стен. Или чего-то вне пространства и времени вообще. Пит всегда воображал, что для того, кто просматривает записи с камер наблюдения, это должно выглядеть, как сцена из какого-нибудь научно-фантастического фильма, где один человек сидит в бесконечной пустоте, в которой еще только предстоит выстроить некое виртуальное окружение.

Он провел пальцем по поверхности стола, полностью разделявшего помещение. Та слегка скрипнула. Все здесь было чисто, надраено до блеска, стерильно.

А потом в комнате опять воцарилась полная тишина.

Он ждал.

Когда предстоит встретиться лицом к лицу с чем-то ужасным, лучше встретиться с этим без задержки – каким бы плохим ни было предстоящее событие, оно все равно произойдет, и, по крайней мере, при этом не придется выносить еще и его ожидание. Фрэнк Картер хорошо понимал это. Пит посещал его по меньшей мере раз в год с момента заключения Картера в тюрьму, и этот человек всегда заставлял его ждать. Обязательно возникнет какая-нибудь пустячная задержка там, в тюремном блоке, – какое-нибудь подстроенное происшествие. Это – заявление о контроле, делающее ясным, кто из двоих мужчин действительно держит ситуацию в руках. Тот факт, что по окончании встречи именно Пит уйдет отсюда, вроде как должен был бы разубеждать в этом, но нет. Ему было нечего предложить Картеру, кроме отвлечения и развлечения. Только у одного из них было то, что требовалось другому, и оба об этом прекрасно знали.

Так что Пит ждал, как примерный мальчик.

Через несколько минут дверь в дальнем конце напротив стола отперли, и вошли два тюремных охранника, став по обе стороны от нее. Сам дверной проем оставался пустым. Чудовище, как и всегда, не спешило явить себя.

Возникло обычное чувство беспокойства, когда этот момент наступил. Пульс ускорился. Пит давно оставил попытки заготовить вопросы для этих встреч, поскольку слова неизбежно рассыпались в беспорядочную мешанину у него в голове, словно птицы, вспархивающие с дерева. Но заставил себя придать себе безучастное выражение лица и попытался, насколько возможно, сохранять спокойствие. Верх тела побаливал от утренних упражнений в спортзале.

Наконец Картер шагнул за порог.

Он был одет в бледно-голубой комбинезон, скован кандалами по рукам и ногам. По-прежнему щеголял знакомо выбритым черепом и рыжеватой козлиной бородкой. Как всегда, немного пригнулся, шаркающей походкой заходя внутрь, хотя в этом и не было никакой нужды. При росте шесть футов пять дюймов и весе в семнадцать стоунов[7] Картер и так был реально огромным человеком, но он никогда не упускал возможности выглядеть еще крупнее.

За ним вошли еще двое охранников, сопровождая его к креслу на противоположной стороне стола. Потом все четверо удалились, оставив Пита наедине с Картером. Лязг захлопнувшейся за ними двери показался ему самым громким звуком, какой он когда-либо слышал.

Картер насмешливо уставился на него.

– С добрым утречком, Питер.

– Здравствуй, Фрэнк, – сказал Пит. – Хорошо выглядишь.

– Жизнь хороша. – Картер похлопал себя по животу, отчего цепочки, соединяющие его запястья, негромко забрякали. – Реально крайне хороша.

Пит кивнул. Когда бы он ни посещал Картера, его всегда поражало, что тот, судя по его виду, не только прекрасно выживает в заключении, но и чуть ли не благоденствует тут. Похоже, бо́льшую часть времени Картер проводил в тюремном спортзале, и все же, хоть он оставался столь же физически внушительным, как и во время его ареста, нельзя было отрицать, что годы в тюрьме в некотором роде смягчили его. Вид у него был умиротворенный. Сидящий сейчас здесь, вольготно раскинув ноги и положив одну мясистую лапищу на подлокотник кресла, он вполне мог быть королем, восседающим на троне и обозревающим какого-нибудь мелкого царедворца. За пределами этих стен считалось, что Картер – опасный зверь, злобный и находящийся в состоянии войны со всем окружающим миром, но здесь, даже запертый в клетке, со своим статусом знаменитости и кружком подхалимствующих поклонников, он наконец нашел нишу, в которой смог расслабиться.

– Ты тоже неплохо выглядишь, Питер, – отозвался Картер. – Хорошо питаешься. Поддерживаешь форму, я гляжу… Как семья?

– Я не знаю, – сказал Пит. – Как твои?

В глазах Картера при этих словах мелькнула искорка. Всегда было ошибкой подкалывать этого человека, но иногда было трудно удержаться, а жена и сын Картера оказывались легкой мишенью. Пит до сих пор помнил выражение на лице Картера, когда тот прослушивал показания Джейн, транслировавшиеся в суде по видеосвязи. Этот человек, наверное, полагал, что она слишком испугана и полностью сломлена, чтобы выступать против него, но под конец она все-таки выступила, впустив Пита в пристройку и отозвав несколько алиби, которые предоставила своему мужу несколько месяцев назад. Выражение его лица в тот день очень напоминало то, которое он напустил на себя сейчас. Как ни вольготно Картер мог себя здесь чувствовать, ненависть, которую он испытывал к своей семье, так и не пошла на убыль.

Он вдруг подался вперед и произнес:

– Знаешь, прошлой ночью мне приснился совершенно невероятный сон.

Пит выдавил улыбку.

– В самом деле? Господи, Фрэнк, не думаю, что так уж хочу про него услышать.

– Вот уж нет, еще как хочешь! – Картер откинулся назад и улыбнулся сам себе. – Действительно хочешь. Поскольку там был один мальчишка, понимаешь? Смитов мальчишка. Поначалу, когда спал, я точно не знал, что это он, потому как все эти маленькие паршивцы такие одинаковые, точно? Любой из них подойдет. Плюс его рубашка была натянута ему на моську, так что мне не было видно как следует, – именно так, как я больше всего люблю. Потому что, видишь ли, я помню, что на нем было, просекаешь?

Синие тренировочные штаны. Маленькая черная рубашка-поло.

– И кто-то плакал, – продолжал Картер. – Но не он. Для начала, сейчас он уже вышел из плаксивого возраста – с этим давно покончено. И хныканье по-любому слышалось откуда-то сбоку. Так что поворачиваю я голову и замечаю там их обоих – мать и отца. Они вроде как прочухали, что я наделал с их мальчишкой, и оба всхлипывают – все их надежды и мечты пошли прахом, и, типа, что же ты, гад, натворил. – Он нахмурился. – Как там бишь их звали?

И вновь Пит ничего не ответил.

– Миранда и Алан. – Картер кивнул сам себе. – Теперь вспомнил. Они вроде тогда приходили на суд, так ведь? Ты сидел вместе с ними.

– Да.

– Точно. Так вот, Миранда и Алан плачут этими огромными слезами и смотрят на меня. «Скажи нам, где он!» Умоляют меня, просекаешь? Зрелище довольно жалкое, но мне-то пофиг, я только сразу про тебя вспоминаю, и вот думаю про себя: Питер хочет знать это тоже, и он может скоро прийти меня навестить. – Картер улыбнулся через стол. – Он ведь мой друг, точно? Я должен сделать еще одну попытку и помочь ему разрулить все эту историю. Так что я оглядываюсь вокруг более внимательно, пытаюсь просечь, где я и где мальчишка. Потому как мне никогда не удавалось этого припомнить, так ведь?

– Нет.

– И тут происходит совершенно удивительная вещь.

– В самом деле?

– В натуре удивительная. И знаешь какая?

– Ты проснулся, – сказал Пит.

Картер откинул голову назад и залился смехом, а потом со всех сил захлопал в ладоши. Цепочки дребезжали, пока он аплодировал. Когда закончил и заговорил опять, его голос вернулся к нормальной громкости, а в глазах опять появился знакомый огонек.

– Ты слишком хорошо меня знаешь, Питер. Угу, я проснулся. Стыд и позор, точно? Пожалуй, Миранде и Алану – и тебе тоже – придется порыдать немного еще.

Пит не собирался заглатывать наживку.

– Видел ты кого-нибудь еще в этом сне? – спросил он.

– Кого-нибудь еще? Типа кого?

– Ну, не знаю… Еще кого-нибудь, кто был с тобой. Кто помогал тебе, например.

Это был слишком прямолинейный подход, чтобы получить прямой же ответ, но, как и всегда, Пит тщательно наблюдал за реакцией Картера на этот вопрос. На тему потенциального сообщника тот в общем и целом всегда реагировал одинаково: иногда насмешливо, иногда утомленно, но никогда ни подтверждал, ни отрицал, что в убийствах был замешан еще один человек. На сей раз он улыбнулся сам себе, но реакция отличалась от обычной. Сегодня вопрос вызвал дополнительную напряженность.

«Он знает, почему я здесь».

– Мне было интересно, сколько времени тебе понадобится, чтобы прийти и повидать меня, – сказал Картер. – С этим новым пропавшим мальчишкой и всем прочим. Я реально удивлен, что ты тянул до сегодняшнего дня.

Пит заставил себя пожать плечами.

– А что такого, Фрэнк? Ты вообще-то у меня не в первых приоритетах. Ты провел в тюрьме достаточно долгое время, так что можно смело сказать, что в данном случае ты точно не являешься подозреваемым.

Улыбка вернулась на лицо убийцы.

– Я-то уж точно нет. Но для тебя это всегда возвращается обратно ко мне, разве не так? Всегда заканчивается там, где начинается.

– Как это прикажешь понимать?

– Как знаешь, так и понимай. Так ты что-то хотел у меня спросить?

– Твой сон, Фрэнк, как я уже сказал. Был там еще кто-то?

– Не исключено. Хотя сам знаешь, что такое сны… Они слишком быстро стираются из памяти. Какая досада, точно?

Пит секунду не сводил взгляда с Картера, оценивая его. Тому было достаточно просто узнать об исчезновении Нила Спенсера – это было во всех новостях. Хотя не знал ли Картер и что-нибудь еще? Ему явно доставляло удовольствие создавать впечатление, будто оно так, но само по себе это ровным счетом ничего не значило. Это легко могла быть просто очередная демонстрация власти, еще один способ сделать себя больше и важнее, чем на самом деле.

– Да много чего стирается, – сказал Пит. – Скандальная известность, для начала.

– Только не здесь.

– В наружном мире, по крайней мере. Люди давно про тебя забыли.

– О, я уверен, что это не так!

– Тебя довольно давно не упоминали в газетах, знаешь ли. Человек вчерашнего дня. Если вообще не позавчерашнего, вообще-то говоря – тот мальчик пропал всего два месяца назад, как ты уже сказал, и знаешь, в скольких новостных репортажах ты упоминался?

– Не знаю, Питер. Почему бы тебе не сказать?

– Ни в одном.

– Ха! Может, мне стоит начать раздавать интервью всем этим ученым и журналистам, которые постоянно об этом просят? Могу и так поступить…

Он ухмыльнулся, и тщетность ситуации больно ударила Пита. Он терпел все это абсолютно без толку – Картер ничего не знал. И все закончится точно так же, как и всегда. Он прекрасно знал, как будет чувствовать себя потом – то, как разговор с Картером вернет все назад. Вскоре тот кухонный шкафчик будет притягивать его сильней, чем когда-либо.

– Да, может, и стоило бы. – Он встал, повернулся спиной к Картеру и направился к двери. – Пока, Фрэнк.

– Их может заинтересовать шепот.

Пит остановился, уже взявшись за ручку двери. Мурашки пробежали по спине, потом распространились по рукам.

Шепот.

Нил Спенсер рассказывал своей матери, что какое-то чудовище шептало у него за окном, но эта подробность исчезновения мальчика никогда не становилась публичным достоянием и не попадала в новости. Но все равно могла как-то просочиться. Тем более что Картер вел себя куда более торжествующе, словно разыгрывая козырную карту.

Пит медленно обернулся.

Картер сидел, все так же небрежно развалившись в кресле, но теперь на лице у него было написано самодовольство. Насадил на крючок чуть больше наживки, чтобы его рыбка не уплыла… И Пит вдруг почувствовал уверенность, что упоминание про шепот вовсе не было простым предположением.

Откуда-то этот мерзавец знал.

Но откуда?

Прямо сейчас больше, чем когда-либо, нужно сохранять спокойствие. Картера подкармливает любое чувство нужды, которое он подмечает в сидящем напротив, и он уже получил достаточно, чтобы начать игру.

«Их может заинтересовать шепот».

– Что ты под этим понимаешь, Фрэнк?

– Ну, этот мальчик увидел чудовище в окне, так ведь? Которое с ним разговаривало. – Картер опять подался вперед. – Разговаривало. Очень. Тихо.

Пит попытался справиться с тоскливым раздражением, но оно, помимо воли, начало вихриться внутри него. Картер что-то знал, и пропал маленький мальчик. Его нужно найти.

– Откуда ты знаешь про шепот? – спросил он.

– А! Долго рассказывать.

– Так расскажи.

Картер улыбнулся. Улыбкой человека, которому нечего терять или приобретать, кроме боли и горя остальных.

– Ладно, расскажу, – произнес он. – Но сначала тебе придется дать мне то, чего я хочу.

– И что же это будет?

Картер откинулся назад. Теперь с лица его вдруг исчезло насмешливое выражение. На миг его глаза стали пустыми, но потом там зажглась злость, столь же видимая, как два булавочных прокола в черной бумаге, за которыми пылает огонь.

– Приведи сюда моих, – сказал он.

– Твоих?

– Эту суку и этого мелкого выблядка. Приведи их сюда и оставь меня с ними на пять минут с глазу на глаз.

Пит уставился на Картера. Секунду его переполняли гнев и бешенство, которые брызгали через стол от сидящего за ним человека. Потом Картер запрокинул голову, звякнул цепочкой на запястьях, и тишину в комнате нарушил безудержный смех. Он все смеялся, смеялся и смеялся без передышки.

– Дать ему пять минут наедине с его старой семьей? – Аманда призадумалась. – А мы вообще можем это сделать, даже чисто теоретически?

Но тут увидела выражение лица Пита.

– Я шучу, кстати.

– Я знаю.

Он сгорбился на стуле с противоположной стороны письменного стола и прикрыл глаза.

Секунду Аманда наблюдала за ним. По сравнению с прошлой встречей Пит выглядел каким-то опустошенным и пришибленным. Она не слишком хорошо знала его, конечно, и пересекались они за последние два месяца не так чтобы часто, но он поразил ее, как… да, как кто? Как человек, способный контролировать свои эмоции. И удивил превосходной физической формой для человека его возраста, конечно же. Спокойный и толковый мужик. Он едва ли потратил зря хотя бы слово, рассказывая ей про то старое дело, и был безмятежен и отстранен, даже когда показывал ей фотографии, снятые внутри пристройки Фрэнка Картера, – ужасные сцены, первым свидетелем которых стал лично. Вообще-то это было довольно страшно. Это заставило Аманду обеспокоиться, как она сама уже это выдерживает, не говоря уж о том, как будет справляться, если события станут развиваться по худшему сценарию.

«Не станут».

Разумные копы умеют отстраняться. Старший детектив-инспектор Лайонс как раз из таких, потому что это единственный способ забраться наверх – чтобы вниз тянул как можно меньший груз. Прежде чем пропал Нил Спенсер, она представляла себя такой же, как он, но теперь уже больше не была так в этом уверена. И если на первых порах Аманда подумала, что Пит Уиллис – человек спокойный и отстраненный, то его нынешний вид заставил ее пересмотреть первое впечатление. Он просто хорошо держал мир на расстоянии, подумала она, а Фрэнк Картер просто сумел подобраться к нему ближе большинства остальных.

Не так удивительно, учитывая историю, которая была у них одна на двоих, и тот факт, что одна из жертв Картера так и не была найдена – ребенок, который, по сути, пропал на дежурстве Пита. Бросив взгляд на экран компьютера, она увидела знакомое фото Нила Спенсера в футбольной рубашке. Мальчик бесследно исчез чуть более двух месяцев назад, и его отсутствие отзывалось настоящей физической болью где-то внутри нее. Неважно, как сильно она старалась не думать об этом, – чувство безысходного провала ухудшалось день ото дня. Она просто не могла представить, сколь ужасным это чувство может оказаться после двадцати лет. Ей не хотелось закончить так же, как человек, сидящий сейчас напротив нее.

«До такого не дойдет».

– Расскажи мне еще раз про версию с сообщником, – попросила она.

– Вообще-то рассказывать особо нечего. – Пит открыл глаза. – Один из свидетелей сообщил, что с Тони Смитом разговаривал какой-то пожилой человек с седыми волосами, что не соответствует описанию Картера. А потом, есть кое-какие накладки в хронологии похищений.

– Довольно зыбкая материя – эта самая хронология…

– Знаю. Иногда люди хотят, чтобы вещи оказались более сложными, чем они есть на самом деле.

– У него имелась полная возможность совершить все эти преступления без какой-либо посторонней помощи. «Бритва Оккама»[8] гласит…

– Я знаю это правило. – Пит провел рукой по волосам. – «Не следует множить сущее без необходимости». Самое простое решение, которое подходит ко всем фактам, – и есть то, которое надо избрать.

– Совершенно верно.

– И как раз это мы здесь и делаем, верно? Мы взяли своего парня, доказали, что именно он это сделал, и этого нам достаточно. Так что мы завязываем расследование бантиком, засовываем его в шкаф и движемся дальше. Дело закрыто, работа сделана. Переходим к следующему.

Аманда опять подумала про Лайонса. О подъеме наверх.

– Поскольку это то, что мы вынуждены делать, – сказала она.

– Но иногда этого недостаточно. – Пит покачал головой. – Иногда то, что выглядит простым, оказывается гораздо более сложным, и в результате что-то дополнительное упускается из виду.

– А это «дополнительное» в данном деле может включать кого-то, кто избежал ответственности за убийство?

– Кто знает… Я пытался не думать об этом на протяжении многих лет.

– По-моему, это мудро.

– Но теперь мы имеем Нила Спенсера. Мы имеем шепот и «чудовище». И мы имеем Фрэнка долбаного Картера, сидящего там и что-то про это знающего.

Аманда выждала.

– И я не знаю, что со всем этим поделать, – произнес Пит. – Картер не собирается ничего нам рассказывать. Информация про шепот никогда не попадала в прессу, а он про это знает. Его никто не посещал, кроме меня. Вся корреспонденция, которую он получает, просматривается. Так откуда же он знает?

Его тоскливое раздражение вдруг стало таким осязаемым, что ее удивило, что Пит не стукнул кулаком по столу. Но вместо этого он лишь опять покачал головой и посмотрел куда-то вбок. По крайней мере, это немного вернуло его к жизни, подумала Аманда. И это хорошо. К чертям спокойствие: она искренне верила в то, что гнев – это отличный мотиватор, и бывают времена, когда тебе нужно что-то такое, чтобы ты не останавливался. В то же самое время она могла сказать, что бо́льшая часть злости Пита была направлена внутрь – что он винил только себя за собственную неспособность добраться до правды. А вот это уже нехорошо. Она столь же искренне верила в идею о том, что чувство вины примерно настолько же непродуктивно, насколько полезны порой любые иные эмоции. Стоит тебе позволить чувству вины наложить на тебя лапы, как эта сволочь уже никогда не отпустит.

– Картер никогда не собирался нам помогать, – заметила она. – По крайней мере, по доброй воле.

– Это да.

– Сон про Тони Смита?..

Пит лишь отмахнулся.

– Обычные его штучки. Все это я уже и раньше слышал. Не сомневаюсь, что это он убил Тони и что он знает в точности, где его искать. Но он никогда не скажет. Только не тогда, когда что-то дает ему власть над нами. Надо мной.

Теперь ей было ясно, сколько отняло у Пита посещение Картера. Но, как это ни было тяжело, он все равно пошел – все-таки заставил себя пройти через это испытание, – поскольку найти Тони Смита столь многое для него значило. Но Картер обнаружил новую игру, в которую можно поиграть, и им надо было сосредоточиться на этом. И хотя она прекрасно понимала смятение Пита, оставался факт, что Тони Смит уже давно мертв, в то время как Нил Спенсер вполне мог быть еще жив.

Был жив.

– Ну что ж, сейчас у него опять есть возможность демонстрировать свою власть над нами, – сказала Аманда. – Но не забывай кое-что. Ты сказал, что пойдешь повидаться с ним на тот случай, если он вдруг случайно выдаст какую-нибудь информацию.

– Да.

– Ну, так он и ее выдал – он знает что-то, так ведь? Что не могло произойти по волшебству. Так что нам надо просто выяснить, как это получилось.

Когда Пит не ответил, она сама поразмыслила на эту тему.

Ни посетителей… Ни корреспонденции…

– А как насчет дружков в тюрьме? – спросила она.

– У него их там полным-полно.

– Что в некотором роде странно. Детоубийца, и все такое…

– В этих убийствах не было сексуальной составляющей, что немного ему помогает. А в физическом плане он по-прежнему настоящий монстр. Плюс самая большая среди них знаменитость – вся эта чушь про Шептальщика… У него там свое собственное королевство.

– Хорошо. С кем он там наиболее близок?

– Не имею ни малейшего представления.

– Но мы ведь можем выяснить, так? – Аманда подалась вперед. – Может, он получает информацию из вторых рук? Кто-то посещает кого-то из его дружков. Тот рассказывает Картеру. Картер пересказывает тебе.

Пит поразмыслил над этим. Через секунду вид у него был раздраженный самим собой – что сам до такого не додумался.

Аманда почувствовала прилив гордости – не то чтобы ей было особо нужно произвести на него впечатление, конечно же. Ей просто требовалось его мотивировать, – или, по крайней мере, хоть как-то поддержать, чтобы он не ходил столь очевидно задетым.

– Да, – произнес Пит. – Хорошая мысль.

– Так сделай это… – Тут она слегка замешкалась. – Я не в том положении, чтобы приказывать тебе, что надо делать. Но это может оказаться для нас прорывом вперед, так ведь? Если у тебя, конечно, есть время.

– У меня есть время.

Приостановившись в дверях, он сказал:

– Вот что еще… Ты говоришь, что Картер кое-что выдал – что он каким-то образом узнал про шепот.

– Верно.

– Но есть еще все та же хронология событий. Вот уже два месяца он отказывался встречаться со мной. Раньше такого никогда не случалось. И тут вдруг он передумал и хочет встречи.

– И это значит?..

– Точно не знаю. Но нам нужно быть готовым к тому, что этому была какая-то причина.

Аманда не сразу поняла, на что он намекает, а потом посмотрела на фото Нила Спенсера, не желая даже думать о такой возможности.

«До такого не дойдет».

Не считая того, что Пит был прав. Прошло два месяца без единого достижения или прорыва по делу. Возможно, решение Картера говорить означало, что таковые на подходе.

В обеденное время Джейк устроился в одиночестве на скамейке на игровой площадке, наблюдая, как остальные дети носятся вокруг, разгоряченные и взопревшие. Было очень шумно, и, казалось, никто не обращал на него внимания. Начался новый учебный год, но в его классе все давно знали друг друга, и в это первое утро стало ясно, что они не особо заинтересованы познакомиться с кем-нибудь еще. Что вполне его устраивало. Джейк предпочел бы просто сидеть внутри и рисовать, но оставаться в классе на перемене не разрешалось, так что пришлось устроиться рядом с какими-то кустами, бить баклуши и ждать, когда прозвенит звонок.

«Завтра ты идешь в школу. Я уверен, что там ты заведешь множество новых друзей».

Довольно часто папа не понимал, как сильно он ошибается. Хотя, размышлял Джейк, может, все-таки понимал, поскольку в его словах звучала больше надежда, чем что-либо еще, и, может, где-то в глубине души они оба знали, что так никогда не будет. Мамочка сказала бы ему, что все это неважно, и заставила бы в это поверить. Но Джейк думал, что для папы это все-таки важно. Он сознавал, что иногда становится для него большим разочарованием.

Утро, по крайней мере, в общем и целом проходило нормально. Они изучали какие-то таблицы глагольных времен, что довольно просто, и это было хорошо. Для оценки поведения учеников в классе на стене висело нечто вроде светофора, и фамилии всех пока располагались в зеленой зоне внизу. Джордж, воспитатель, – славный парень, но вот миссис Шелли, классная руководительница, казалась действительно очень строгой, и Джейку в самом деле не хотелось в первый же день угодить в желтую зону. Подружиться он ни с кем не мог, но вести себя хорошо ему вполне под силу. В конце концов, в школе это твоя работа – делать то, что тебе говорят, заполнять ответы в бланках и не создавать какие-либо проблемы, выдумывая слишком много своих собственных вопросов.

Хруп!

Джейк вздрогнул, когда футбольный мяч врезался в кусты рядом с ним. Он уже запомнил имена всех ребят в классе, и это был Оуэн, кто мчался сейчас к нему, чтобы подобрать его. Бежал тот к мячу, но в то же время сердито смотрел на Джейка, и это заставило того подумать, что все это могло быть сделано нарочно. Если только на самом деле Оуэн просто не умеет играть в футбол.

– Извиняй, что так вышло.

– Ничего.

– Угу. Я знаю, что ничего.

Оуэн грубо выдернул мяч из кустов, все еще сердито глядя на Джейка, словно это тот был во всем виноват, а потом вразвалку двинулся прочь. Что не имело абсолютно никакого смысла. Наверное, Оуэн просто действительно дурак. Даже если так, наверное, будет лучше двигать отсюда.

– Привет, Джейк!

Он посмотрел вбок и увидел маленькую девочку, присевшую на корточки в кустах. Сердце скакнуло от облегчения, и Джейк начал приподниматься.

– Ш-ш! – Она приложила палец к губам. – Не надо.

Он опять сел. Но это было трудно. Ему хотелось прыгать и скакать на скамейке! Выглядела она в точности так же, как и всегда, в том же сине-белом платьице, с той же ссадиной на коленке, и волосы странно свисали набок.

– Просто сиди, где сидишь, – почти прошептала она. – Я не хочу, чтобы другие дети видели, как ты со мной разговариваешь.

– А почему?

– Потому что мне нельзя быть здесь.

– Да. Для начала, у тебя нету школьной формы.

– Для начала – да. – Она призадумалась. – Здорово увидеть тебя опять, Джейк! Я скучала по тебе. А ты скучал?

Он неистово закивал, но тут же заставил себя успокоиться. Вокруг были другие дети, и мяч по-прежнему стучал поблизости. Ему не хотелось выдать девочку. Но так классно ее увидеть! Правда заключалась в том, что ему очень-очень одиноко в новом доме. Папа пытался играть с ним несколько раз, но было понятно, что сердце его не занято игрой. Он мог поиграть десять минут, а потом встать и сказать, что его ногам нужен отдых, даже хотя совершенно ясно, что ему просто хочется заняться чем-нибудь другим. В то время как девочка всегда играла с ним столько, сколько ему хотелось. Джейк ждал встречи с ней все время после переезда в новый дом, но она так и не появилась.

До настоящего момента.

– Ты еще тут ни с кем не подружился? – спросила она.

– Вообще-то нет. Адам, Джош и Хасан вроде нормальные ребята. А вот Оуэн не очень.

– Оуэн просто поганец, – сказала девочка.

Джейк уставился на нее.

– Но ведь куча людей такие, правда? – быстро произнесла она. – И не все, кто ведет себя, как друзья, на самом деле друзья.

– Ну, а ты?

– Я, конечно же, друг.

– Ты придешь и поиграешь со мной опять?

– Мне хотелось бы. Но не все так просто, понимаешь?

Сердце у Джейка упало, поскольку – да, он знал, что не все так просто. Он хотел видеть ее все время, но папа не хотел, чтобы Джейк с ней разговаривал. «Я здесь. Мы здесь. Новый дом, новая жизнь», – сказал бы он.

Или, по крайней мере, Джейк хотел бы видеть ее все время, когда она не выглядит такой серьезной, как сейчас.

– Скажи мне, – произнесла девочка. – Скажи мне стишок.

– Не хочу.

– Скажи.

– Если дверь прикрыть забудешь, скоро шепот слышать будешь…

– И остальное.

Джейк прикрыл глаза.

– Если выйдешь поиграть, приготовься умирать.

– Продолжай.

Казалось, что она едва здесь.

– Коль окно открытым будет, стук в стекло тебя разбудит.

– И?..

Слово прозвучало так тихо, что казалось, что это всего лишь ветер. Джейк сглотнул. Он не хотел произносить этого, но заставил себя, произнося слова столь же тихо, как и девочка.

– Если ты совсем пропащий, за тобой придет Шептальщик.

Зазвонил звонок.

Открыв глаза, Джейк увидел перед собой детей на игровой площадке. Оуэн был там с парой ребят постарше, которых Джейк не знал. Они наблюдали за ним. Воспитатель Джордж тоже был там, с сосредоточенным выражением на лице. Через секунду дети рассмеялись, а потом направились к входным дверям, оглядываясь на него через плечо.

Джейк посмотрел вбок.

Маленькая девочка опять исчезла. 

– С кем это ты там разговаривал на перемене?

Джейку хотелось не обращать внимания на Оуэна. Им полагалось писать от руки буквы в линованных тетрадях, и ему хотелось сосредоточиться на этом – ведь это как раз то, что им было велено делать. Оуэна это явно не заботило – он перегнулся через стол и не сводил взгляда с Джейка. Тому было ясно, что Оуэн из тех ребят, которым плевать на то, что ему говорят. Он также знал, что рассказывать Оуэну про девочку было бы очень плохой мыслью. Папе не нравилось, что он с ней разговаривает, но Джейк не думал, чтобы он стал бы над ним по этому поводу потешаться. Но не сомневался, что Оуэн будет.

Так что он просто пожал плечами.

– Ни с кем.

– Нет, с кем!

– Я никого там не видел. А ты?

Оуэн немного поразмыслил над этим вопросом, после чего откинулся назад.

– Это, – произнес он, – был стул Нила.

– Какой?

– Твой стул, болван. Он был Нила.

Оуэн, похоже, разозлился, хотя опять-таки Джейк не думал, что как-то неправильно поступил. Утром миссис Шелли сама показала, кому куда сесть. Так что не похоже, чтобы он намеренно захватил стул этого самого Нила.

– Какого еще Нила?

– Он был здесь в прошлом году, – сказал Оуэн. – Его здесь больше нет, потому что кто-то его забрал. А теперь тебе достался его стул.

В образе мыслей Оуэна явно имелась какая-то ошибка.

– В прошлом году все вы были в первом классе, – сказал Джейк. – Так что никакой это не стул Нила.

– Был бы его, если б его не забрали.

– А куда он переехал?

– Никуда он не переехал. Кто-то его забрал.

Джейк не знал, что и думать… бессмыслица какая-то. Родители Нила куда-то его забрали, но он не переехал? Джейк посмотрел на Оуэна, и сердитые глаза мальчишки были явно полны темного знания того, что он отчаянно пытался передать.

– Плохой человек его забрал, – буркнул Оуэн.

– Забрал куда?

– Никто не знает. Но он сейчас мертв, а ты сидишь на его стуле.

Девочка по имени Тэбби тоже сидела за тем же столом.

– Это просто ужасно, – обратилась она к Оуэну. – Ты точно не знаешь, что Нил умер. И когда я спрашивала свою маму, она сказала, что вообще нехорошо про это говорить.

– Он умер! – Оуэн опять повернулся к Джейку и показал на стул. – Это означает, что ты следующий.

Это тоже полная бессмыслица, решил Джейк. Оуэн не продумал все как следует. Для начала, что бы ни случилось с Нилом, он никогда не сидел на этом конкретном стуле, так что непохоже, чтобы на нем лежало проклятье или еще чего.

Вдобавок существовала гораздо более реальная возможность. Та, про которую, как он знал, ему нельзя говорить, поэтому секунду сохранял молчание. Но потом вспомнил, о чем девочка говорила ему во дворе и как одиноко он себя чувствовал, и Джейк решил, что если Оуэн будет так с ним обращаться, то почему бы в ответ точно так же не обращаться с Оуэном?

– Может, это означает, что я буду последним, – сказал он.

Оуэн прищурился.

– Как это прикажешь понимать?

– Может, плохой человек будет забирать весь класс одного за другим, и всех их будут заменять новыми мальчиками и девочками. Так что это означает, что Шептальщик заберет передо мной всех вас.

Тэбби испуганно ахнула, а потом разразилась слезами.

– Ты довел Тэбби до слез, – объявил Оуэн, как нечто само собой разумеющееся. Учительница уже направлялась к их столу. – Миссис Шелли, Джейк сказал Тэбби, что Шептальщик убьет ее, как Нила, и она расстроилась!

Вот так Джейк в первый же день заработал желтую оценку по поведению.

Папа будет очень разочарован.

День прошел получше, чем я ожидал.

Восемьсот слов – это, пожалуй, довольно скудный итог, но после месяцев, за которые не было написано ни строчки, хотя бы какое-то начало.

Теперь я все это еще раз перечитывал.

Ребекка.

Тогда это было про нее. Не сам по себе сюжет, даже не начало такового на данный момент, а нечто вроде первых строк письма к ней, – и читать его было тяжело. Пришлось вытащить так много счастливых воспоминаний, и я знал, что они так и будут вылезать на поверхность, когда я продолжу, но в то же самое время, как я ни любил ее, как ни скучал по ней так, что не выразить словами, я также не мог отрицать уродливое ядро негодования, которое, как мне чувствовалось, поселилось где-то у меня внутри – горькое разочарование от того, что остался один на один с Джейком, от одиночества пустой постели. Ощущение того, что я брошен на произвол судьбы, оставлен один на один разбираться с вещами, с которыми, как мне казалось, я никогда не справлюсь. Ни в чем из этого не было ее вины, конечно же, но горе – это варево из тысячи ингредиентов, и далеко не все из них удобоваримы. Все, что я написал, было правдивым выражением лишь малой доли того, что я чувствовал.

Фундаментом, в общем и целом. У меня теперь было представление о том, про что я мог бы написать. Про некоего человека, немного похожего на меня самого, который потерял женщину, немного похожую на нее. И как ни болезненно было все это исследовать, я все-таки смог бы это сделать, двигаясь от уродства к красоте и, надеюсь, к какому-то финальному чувству решимости и принятия неизбежного. Изложение своих мыслей в виде набора букв иногда может помочь исцелиться. Я не знал, мой ли это случай, но это было нечто, хотя бы просто способствующее исцелению.

Сохранив файл, я отправился забирать Джейка.

Когда я подошел к школе, все другие родители уже выстроились вдоль стены в ожидании. Наверняка имелся строгий, хотя и неписаный этикет насчет того, где кому стоять, но день был долгий, и я решил на это наплевать. Вместо этого отыскал взглядом Карен, стоявшую в одиночестве у ворот, и просто направился к ней. Днем было заметно теплее, чем утром, но она по-прежнему была одета так, словно приготовилась к снегопаду.

– Здрасьте еще раз, – сказала она. – Как думаете, он выжил?

– Более чем уверен, что они уже позвонили бы, если б это было не так.

– Да уж, пожалуй… Как ваш день? Ну, это я так называю – день… Как ваши шесть часов свободы?

– Прошли крайне интересно, – сказал я. – Я наконец заглянул в наш новый гараж и обнаружил, что предыдущий владелец решил упрятать туда весь хлам, вместо того чтобы выбросить.

– О!.. Безобразие. Но зато как ловко!

Я рассмеялся, но только слегка. Работа забрала некоторую часть тревоги от появления незваного гостя, но теперь она опять вернулась.

– И еще какой-то тип болтался во дворе.

– А вот это уже звучит не столь весело.

– Угу. Он сказал, что вырос в этом доме, и хотел зайти посмотреть. Не думаю, что я ему поверил.

– Вы ведь его не впустили, надеюсь?

– Господи, да конечно же, нет!

– А куда вы переехали?

– На Гархольт-стрит.

– Совсем неподалеку от нас, – она кивнула. – Не в «дом ужасов», случайно?

Дом ужасов. Сердце немного упало.

– Наверное. Хотя я предпочитаю думать, что у него просто есть характер.

– О, еще как! – Она опять кивнула. – Я видела, что летом его выставили на продажу. Конечно, никаких ужасов там нет, но Адам постоянно твердит, что вид у него странноватый.

– Тогда это совершенно подходящее место для меня и Джейка.

– Я уверена, что это неправда. – Она улыбнулась, а потом оторвалась от стены, когда двери школы открылись. – Пора. Звери вырвались на свободу!

Классная руководительница Джейка вышла и встала возле двери, оглядывая родителей и вызывая через плечо одного ребенка за другим. Те торопливо выбегали друг за другом, размахивая рюкзачками и бутылками с водой. Миссис Шелли, припомнил я. Вид у нее был какой-то неумолимый. Я был уверен, что ее взгляд останавливался на мне несколько раз, но двигался дальше, прежде чем мне удавалось сказать, что я отец Джейка. Один из мальчиков – судя по всему, Адам – подбежал к нам, и Карен взъерошила ему волосы.

– Хорошо прошел день, малыш?

– Да, мам.

– Пошли тогда. – Она повернулась ко мне: – До завтра!

После того как они ушли, я еще немного выждал, пока, похоже, не остался единственным родителем, стоящим у школы. Наконец миссис Шелли поманила меня к себе. Я послушно подошел, словно подчиненный к начальнице.

– Это вы отец Джейка?

– Да.

Джейк подступил ко мне, уставившись в землю, маленький и подавленный. «О господи, – подумал я. – Что-то уже случилось».

Вот потому-то нас и оставили напоследок.

– Какие-то проблемы?

– Ничего из ряда вон выходящего, – отозвалась миссис Шелли. – Но мне все равно хотелось бы коротенько переговорить. Не хочешь рассказать отцу, что произошло, Джейк?

– Я попал в желтый квадрат, папа.

– В какой еще квадрат?

– У нас на стене висит стенд, вроде светофора, – объяснила миссис Шелли. – Для шалунов. И в результате своего сегодняшнего поведения Джейк первым из наших детей переместился в желтую зону. Так что далеко не идеальный первый день.

– А что он натворил?

– Я сказал Тэбби, что она умрет, – буркнул Джейк.

– И Оуэну тоже, – добавила миссис Шелли.

– Ну что ж… – произнес я. А потом, поскольку не мог придумать что-нибудь более вразумительного, добавил: – Вообще-то мы все когда-нибудь умрем.

На миссис Шелли это не произвело особого впечатления.

– Это не смешно, мистер Кеннеди.

– Я знаю.

– Здесь в прошлом году был один мальчик, – сказала миссис Шелли. – Нил Спенсер. Вы, наверное, встречали упоминания о нем в новостях.

Я смутно что-то такое припоминал.

– Он пропал, – сказала она.

– Ах, да…

Теперь вспомнилось. Что-то насчет того, что родители отпустили его домой одного.

– Все это крайне неприятно… – Посмотрев на Джейка, миссис Шелли нерешительно помедлила. – Нам не хотелось бы, чтобы об этом тут шли разговоры. Джейк предположил, будто кто-то из детей окажется следующим.

– Понятно. Так что он… в желтой зоне?

– На всю следующую неделю. Если переместится в красную, то будет вызван к директору школы.

Я опустил взгляд на Джейка, вид у которого был совершенно несчастный. Мне не особо нравилась мысль о том, что он будет публично опозорен на стене класса, однако в то же самое время сын меня здорово расстроил. Ну зачем он такое замутил?

– Понятно, – повторил я. – Ну что ж, я разочарован, узнав о подобном поведении, Джейк. Крайне разочарован.

Его голова упала еще ниже.

– Поговорим об этом по пути домой. – Я повернулся к миссис Шелли: – И такого больше не повторится, обещаю.

– Будем надеяться, что нет. И вот еще что. – Она подступила ближе ко мне и заговорила более тихо, хотя было ясно, что Джейку по-прежнему все слышно. – Наш воспитатель видел его на перемене и был немного обеспокоен. Он сказал, что Джейк вроде как разговаривал сам с собой.

Я прикрыл глаза, сердце окончательно упало. Господи, только не это вдобавок! Только не при всех…

Ну почему, ну почему все не может быть проще? Ну почему мы не можем просто быть как все?

– Я поговорю с ним, – пообещал я еще раз. 

Вот только Джейк отказался разговаривать со мной.

Я попытался вытянуть из него какую-то информацию по пути домой, но, будучи всякий раз встречен каменным молчанием, немного вышел из себя. Хотя даже вспылив, я понимал, что это неправильно, поскольку правда заключалась в том, что на самом-то деле сердился я вовсе не на него. Скорее на всю ситуацию в целом. Испытывал раздражение из-за того, что все шло не так хорошо, как я надеялся. Разочарование – по той причине, что его воображаемая подруга вернулась. Озабоченность тем, что могли подумать другие дети и как они будут к нему относиться. Через некоторое время я и сам погрузился в молчание, и мы шли рядом друг с другом, словно совершенно посторонние люди.

Вернувшись домой, я перебрал содержимое его рюкзачка. Пакет для Особых Вещей был там, по крайней мере. Как и кое-какое приготовленное чтение, которое показалось мне для него слишком простеньким.

– Ну что, я все испортил? – тихо произнес Джейк.

Я отложил бумаги. Он стоял возле дивана, опустив голову, и выглядел меньше, чем всегда.

– Нет, – ответил я. – Конечно же, нет.

– Но ты так думаешь.

– Я так не думаю, Джейк. Вообще-то я очень горжусь тобой.

– А я нет. Я ненавижу себя.

Услышать это от него было словно нож в сердце.

– Не говори так, – быстро сказал я, после чего опустился на колени и попробовал обнять его. Но он был абсолютно неотзывчив. – Ты не должен никогда так говорить.

– Можно я пойду порисую? – произнес он без всякого выражения.

Я сделал глубокий вдох и слегка отодвинулся. Я отчаянно пытался пробиться к нему, но было ясно, что сейчас этого не произойдет. Впрочем, мы можем поговорить об этом позже. Обязательно поговорим.

– Хорошо.

Я прошел к себе в кабинет и коснулся трекпэда, чтобы проглядеть проделанную за день работу. «Я ненавижу себя». Я запрещал ему произносить такие слова, но, если б я был окончательно честен, то это были слова, которые в последний год я довольно часто мысленно произносил, обращаясь к самому себе. Я опять ощутил, как они вертятся у меня на языке. Почему я такой неудачник? Как могу проявлять такую неспособность говорить и делать правильные вещи? Ребекка всегда говорила мне, что мы с Джейком очень похожи, так что, наверное, такие же мысли крутились сейчас в голове и у него. И хотя это могло быть правдой – то, что мы все равно любили друг друга, даже когда ссорились, – это не означало, что мы так же сильно любили самих себя.

Почему Джейк сказал такие жуткие вещи в школе? Он уже не в первый раз разговаривал сам с собой – но, конечно, дело было не в этом. Я нисколько не сомневался, что разговаривал он с той девочкой – что она в конце концов нашла нас, – и совершенно не знал, что с этим поделать. Если мой сын не способен завести настоящих друзей, то ему всегда придется полагаться на воображаемых. А если они заставляют его вести себя так, как он вел себя сегодня, наверняка это означает, что ему нужна помощь?

«Поиграй со мной».

Я поднял взгляд от экрана.

Последовало мгновение тишины, в течение которого мое сердце забилось сильнее.

Голос доносился из гостиной, но это был точно не голос Джейка. Был он какой-то хрипловатый и недобрый.

– Я не хочу.

А вот это уже точно Джейк.

Я подступил ближе к двери, напряженно вслушиваясь.

– Поиграй со мной, говорю.

– Нет.

Хотя оба голоса могли принадлежать только моему сыну, они казались такими разными, что было легко поверить: там с ним разговаривает какой-то другой ребенок. Вот разве что голос был совершенно не детский. Слишком старый и сиплый для этого. Я посмотрел на входную дверь рядом с собой. Я не запер ее, когда мы вернулись домой, и не накинул цепочку. Мог ли кто-нибудь войти в дом? Нет – я находился прямо в соседней комнате. Я бы точно услышал, если что.

– Да. Ты обязательно поиграешь со мной.

Голос звучал так, будто это была крайне заманчивая перспектива.

– Ты меня пугаешь, – произнес Джейк.

– А я и хочу напугать тебя.

На этом я наконец вошел в переднюю комнату, быстрым шагом. Джейк сидел на коленях на полу рядом со своими рисунками, глядя на меня широко раскрытыми, испуганными глазами.

Он был совсем один, но это не заставило мой пульс хоть сколько-нибудь замедлиться. Как уже случалось раньше в этом доме, возникло ощущение какого-то томительного присутствия в комнате, словно кто-то или что-то немедленно метнулось в укрытие при моем появлении.

– Джейк? – негромко произнес я.

Он с трудом сглотнул, с таким видом, будто вот-вот заплачет.

– Джейк, с кем это ты разговариваешь?

– Ни с кем.

– Но я же слышал, как ты разговариваешь! Ты делал вид, будто тут есть кто-то еще. Кто-то, кто хотел, чтобы ты с ним поиграл.

– Нет, не делал! – Вдруг он показался не столько испуганным, сколько разгневанным, словно бы я каким-то образом его подвел. – Ты всегда так говоришь, и это нечестно!

Я изумленно заморгал и лишь беспомощно застыл на месте, когда Джейк суматошно принялся запихивать бумаги в свой Пакет для Особых Вещей. Я ведь все-таки не всегда так говорю? Сын, должно быть, понял, что мне не нравится, когда он разговаривает сам с собой – что это беспокоит меня, – но это никогда не выглядело так, будто я действительно пытался ему это запретить!

Я пересек комнату и присел на диван рядом с ним.

– Джейк…

– Я иду к себе в комнату!

– Пожалуйста, не надо. Я беспокоюсь за тебя.

– Нет, не беспокоишься. Тебе вообще на меня наплевать.

– Нет, это не так!

Но он уже прошмыгнул мимо меня, направляясь к двери гостиной. Инстинкт подсказывал мне – пусть пока что идет, пусть остынет, после поговорим, – но я также хотел утешить его. Я с трудом подбирал слова.

– Я думал, тебе нравится та девочка. Я думал, ты захочешь увидеть ее снова.

– Это была не она!

– А кто же тогда?

– Это был мальчик в полу.

И с этими словами он скрылся в прихожей.

Я некоторое время продолжал сидеть, не в состоянии придумать, что бы сказать. Мальчик в полу… Я припомнил сиплый голос, которым сам с собой разговаривал Джейк. И, конечно, это было единственным объяснением тому, что я только что слышал. Но даже если так… Я чувствовал, как по спине побежали мурашки. Голос был совсем не Джейка.

«А я и хочу тебя напугать».

И тогда я опустил взгляд на пол. Хотя Джейк собрал большинство своих сокровищ, там остался единственный листок бумаги, в окружении нескольких брошенных мелков – желтого, зеленого и ярко-красного.

Я уставился на рисунок. Джейк нарисовал бабочек. Нарисовано было по-детски неточно, но все же стало совершенно ясно, что это именно те бабочки, которых я видел утром в гараже. Но это ведь совершенно невероятно, поскольку Джейк никогда не был в гараже! Я собрался было подхватить листок и изучить его более пристально, как вдруг услышал, как сын ударился в слезы.

Я вбежал обратно в прихожую в тот самый момент, когда он, всхлипывающий, появился там из моего кабинета, протолкался мимо меня и взбежал вверх по лестнице.

– Джейк…

– Оставь меня в покое! Я ненавижу тебя!

Я смотрел, как он скрывается наверху, чувствуя полную беспомощность, совершеннейшую неспособность управиться с тем, что происходило, абсолютно ничего не понимая.

Громко хлопнула дверь его спальни.

Не чувствуя под собой ног, я вошел в кабинет.

И тут увидел жуткие вещи, которые написал Ребекке на экране. Слова о том, как все тяжело без нее и как какая-то часть меня винит ее в том, что оставила меня разбираться со всем этим… Слова, которые мой сын только что прочитал. И я прикрыл глаза, начиная все слишком хорошо понимать.

Когда зазвонил телефон, Пит сидел за своим обеденным столом. Ему сейчас полагалось бы заниматься готовкой или смотреть телевизор, но кухня у него за спиной оставалась темной и холодной, а в гостиной царила тишина. Вместо этого он не сводил взгляда с бутылки и фотографии.

И не сводил уже очень давно.

Прошедший день дорого ему обошелся. Как и всегда после встреч с Картером, но на сей раз было гораздо хуже, чем обычно. Несмотря на то что Пит отмахнулся от вопроса Аманды, описание сна про Тони Смита, данное убийцей, глубоко проняло его – это было что угодно, но только не «обычные штучки» Картера. Прошлым вечером он был полон решимости напрочь забыть про Нила Спенсера, но теперь это было решительно невозможно. Дела оказались связаны. Его официально привлекли.

Но какой от него толк? День, проведенный за изучением людей, навещавших в тюрьме дружков Картера, оказался совершенно бесплодным – по крайней мере, на настоящий момент. Осталось проверить еще нескольких. Печальная правда заключалась в том, что в тюрьме у этого мерзавца оказалось больше друзей, чем имелось у Пита за ее пределами.

«Так что выпей тогда».

«Ты никчемный. Ты беспомощный. Просто выпей».

Выпить тянуло сильней, чем обычно, но Пит мог это пережить. В конце концов, он успешно сопротивлялся этому голосу в прошлом. И все же мысль о том, чтобы вернуть закрытую бутылку обратно в шкафчик, принесла с собой чувство отчаяния. Казалось, что выпивка неизбежна.

Он прижал руку к подбородку, медленно потер кожу вокруг рта и посмотрел на фотографию с собой и Салли.

Много лет назад, в попытке сражаться с разъедающим его самобичеванием, Салли посоветовала ему завести список: две колонки, одна для его положительных черт, другая для отрицательных, – так, чтобы он сам мог наглядно увидеть, насколько они уравновешивают друг друга. Это не помогло. Чувство собственной несостоятельности внедрилось слишком глубоко, чтобы быть рассеянным простой арифметикой. Она так старалась помочь ему, но под конец он обращался за помощью именно к бутылке…

И ему было хорошо видно это на фотографии. Хотя на вид оба выглядели совершенно счастливыми, все признаки были налицо. Тогда как глаза у Салли были широко раскрыты навстречу солнцу, а кожа так и светилась, сам он казался каким-то неуверенным, словно некая часть его упорно не желала пускать свет внутрь. Пит любил ее столь же глубоко, как она любила его, но дарить и принимать любовь было для него языком с иностранной грамматикой. А поскольку он был уверен, что не заслуживает такой любви, то постепенно допился то того, что действительно перестал ее заслуживать. Как и с отцом, расстояние помогло ему понять все это. Понять смысл большой битвы зачастую можно только при взгляде с неба.

Слишком поздно.

Сейчас уже столько лет прошло, но Пит все гадал, где сейчас может быть Салли и что делает. Единственным утешением была уверенность, что она должна быть счастлива где-то и что развод спас ее от жизни с ним. Мысль о том, что она где-то там, живет той жизнью, которую всегда заслуживала, поддерживала его.

«Вот что ты потерял из-за того, что пил».

«Вот почему это того не стоит».

Но, естественно, у голоса и на это был ответ, точно так же, как у него самого находились ответы абсолютно на все. Если он уже потерял большинство чудесных вещей, которые у него когда-либо были в жизни, зачем преодолевать такую пытку?

Какое это имеет значение?

Пит уставился на бутылку. И тут ощутил, как в кармане брюк завибрировал телефон. 

«Но для тебя это всегда возвращается обратно ко мне, разве не так?»

«Всегда заканчивается там, где начинается».

Слова Фрэнка Картера постоянно возвращались к Питу, когда он водил лучом фонарика по пустырю, двигаясь медленно и осторожно в самое его непроглядно черное сердце. Чувство тошноты и дурного предчувствия в груди можно было сравнить только с чувством собственной несостоятельности. Уверенности в ней. Слова Картера тогда показались небрежными и пустяковыми, но ему следовало отнестись к ним с куда большей серьезностью. Картер ничего не говорил и не делал просто так. Питу следовало распознать едва заметный смысл послания, намеренно сформулированного так, чтобы быть понятым только в ретроспективе.

Он увидел шатер и прожекторы над ним, силуэты полицейских осторожно двигались вокруг. Тошнота усилилась, и Пит почти спотыкался. «Шаг за шагом!» Два месяца назад он искал маленького мальчика, который только что пропал. Этой ночью он оказался здесь, потому что маленького мальчика нашли.

Пит помнил, как июльским вечером бросил только что приготовленный ужин остывать на столе. Сегодня вечером там осталась еще и бутылка. Если он найдет то, что, как он ожидал, должно было найтись здесь, то откроет ее, когда вернется домой.

Пит дошел до шатра и выключил фонарик – его лучу было не сравниться с мощью прожекторов, расставленных вокруг. И без того слишком много света для того, чтобы смотреть на то, что лежало в самом центре. Пит пока не был к этому готов. Отведя взгляд, он заметил старшего детектива-инспектора Лайонса, который стоял сбоку от шатра и смотрел на него в ответ, с ничего не выражающим лицом. На миг Пит вообразил, что видит вспышку презрения – «ты должен был предотвратить это!» – и опять быстро отвернулся. Взгляд его упал на телевизор с дырами в экране. И в этот момент он осознал, что рядом стоит Аманда.

– Здесь его и захватили, – произнес Пит.

– Мы этого точно не знаем.

– Зато я точно знаю, – сказал он.

Она посмотрела куда-то в темноту. Яркий свет и бурная деятельность перед ними лишь подчеркивали черноту окружающего их пустыря.

– Всегда заканчивается там, где начинается, – произнесла Аманда. – Картер именно так тебе и сказал, верно?

– Да. Мне надо было сразу уловить.

– Или мне. Это не твоя вина.

– Тогда и не твоя тоже.

– Наверное. – Она грустно улыбнулась. – Но вид у тебя такой, будто тебе это надо услышать больше, чем мне.

Он мог бы сказать, что это не так. Вид у нее был бледный и больной. В последние два месяца Пит обратил внимание, какую высокую отдачу и способности она продемонстрировала, но предполагал, что при всей своей амбициозности и расчетах на то, что дело вроде этого может поспособствовать ее карьере, Аманда не совсем хорошо понимала, что еще оно может сделать с ней самой. Он ощущал с ней сейчас какое-то странное родство. Обнаружение мертвых детей в доме Картера на какое-то время его сломало. Он знал, что Аманда работала – и надеялась – изо всех сил, как и он сам двадцать лет назад, и что в данный момент, каковы бы ни были ее ожидания, ее душа должна была представлять собой саднящую открытую рану.

Но это было не то родство, о котором следовало упоминать вслух. Ты идешь по этой дороге один. И либо преодолеваешь ее, либо нет.

Аманда медленно выдохнула.

– Этот гад знал, – произнесла она. – Разве нет?

– Да.

– Так что теперь встает вопрос: откуда знал?

– Точно не знаю. У меня пока ничего нет в этом направлении. Но по-прежнему остается достаточно длинный список тюремных дружков, которых надо проверить.

Она помедлила.

– Хочешь взглянуть на тело?

«Ты можешь выпить, когда вернешься домой».

«Я тебе разрешаю».

– Да, – отозвался Пит.

Они вместе вошли в шатер, под крышей которого рядом со старым телевизором, раскинув руки и ноги, лежал мальчик. На земле рядом с ним валялся его армейский рюкзак. Пит изо всех сил постарался воспринимать детали насколько можно более беспристрастно. Одежда определенно та же – синие тренировочные штаны и белая футболка, которая была натянута на лицо мальчика, отчего надпись на ней просвечивала с изнанки.

– Это никогда не попадало в прессу, – произнес он.

Очередная связь с Картером.

– Почти нет крови. – Пит внимательно обвел взглядом тело. – Недостаточно, во всяком случае, – не для таких ран. Он был убит в другом месте.

– Похоже на то.

– Вот отличие нашего нового человека от Картера. Картер убивал тех детей там, где я их нашел, и держал их у себя в доме. Он никогда не делал попыток избавиться от останков.

– Не считая Тони Смита.

– Думаю, ему пришлось сделать так вынужденно. А потом, это публично. – Он обвел рукой вокруг. – Тот, кто это сделал, хотел, чтобы тело обнаружили. И не просто где-нибудь. Там, где это началось, в точности как сказал мне Картер.

«Ты можешь выпить, когда вернешься домой».

– Одежда та же, в которой он пропал. Если не считать ран, похоже, что с ним довольно хорошо обращались. Явных признаков истощения не вижу.

– Еще одно отличие от Картера, – заметила Аманда.

– Да.

Пит прикрыл глаза, пытаясь все обдумать. Перед убийством Нила Спенсера два месяца где-то держали. О нем худо-бедно заботились. А потом что-то изменилось. После этого его вернули на то самое место, с которого он был похищен. «Как игрушку, – подумал Пит. – Игрушку, которую кто-то получил в подарок, а потом вернул, поскольку досыта наигрался».

– Рюкзак. – Он открыл глаза. – Бутылка с водой там?

– Да. Сейчас покажу.

Пит последовал за ней ближе к телу, но все еще сторонясь его. Рукой в перчатке Аманда открыла верхний клапан рюкзака, и он заглянул внутрь. Бутылка была там, наполненная водой наполовину. И что-то еще. Голубой кролик – игрушка из тех, которые дети берут перед сном в постель. Ее не было в списке.

– У него это было с собой?

– Сейчас пытаемся уточнить у родителей, – ответила Аманда. – Но да. Думаю, что она тоже была у него при себе, просто они не знали.

Пит медленно кивнул. Теперь он знал про Нила Спенсера все. В школе мальчик отличался деструктивным поведением. Был агрессивным. Не по годам взрослым и зачерствевшим, какими люди становятся, когда получают от жизни в основном синяки и шишки.

Но при всем этом мальчишкой шести лет от роду.

Пит заставил себя смотреть на тело мальчика, не обращая внимания на чувства, которые оно вызывало, или воспоминания, которые оно всколыхивало. Можно будет выпить, когда он доберется домой.

«Мы обязательно найдем того, кто это с тобой сделал».

А потом он повернулся и вышел, опять включив фонарик, когда вышел в темноту за прожекторами.

– Ты нам скоро понадобишься! – крикнула ему вслед Аманда.

– Я знаю. – Но сейчас Пит думал лишь о бутылке на кухонном столе и старался не сорваться на бег. – Можешь на меня рассчитывать.

Мужчина стоял, поеживаясь во тьме.

Густо-синее небо у него над головой было ясным и усеянным звездами, ночь – суровым, холодным контрастом с жарой дня, оставшегося позади. Но отнюдь не низкая температура вызывала у него дрожь. И хотя он отказывался напрямую думать о том, что сотворил днем, последствия мощного потрясения, полученного в результате его собственных действий, остались с ним, просто не на виду – забурившись куда-то глубоко под кожу.

До сегодняшнего дня он никогда никого не убивал.

До этого он лишь воображал, что готов это сделать, а гнев и ненависть, которые он ощущал в тот момент, помогли ему это пережить. Но потом это деяние оставило его в смятении и полной неуверенности в том, что же на самом деле он чувствует. Он и хохотал в этот вечер, и плакал. Содрогался от стыда и ненависти к себе, но при этом и плясал на полу ванной в бестолковом восторге. Это было просто невозможно описать! Что вполне объяснимо, предположил он. Он открыл дверь, которая теперь никогда не закроется, и испытал на себе то, что лишь немногие на планете когда-либо испытывали или испытают. Для путешествия, в которое он пустился, не существовало ни подготовительных курсов, ни туристских проспектов. Акт убийства оставил его дрейфовать в море эмоций, фарватеры и мели которого не отмечены ни на каких картах.

Теперь он медленно вдыхал холодный ночной воздух, его тело по-прежнему пело. Тут было так тихо, что он слышал шевеление воздуха, словно окружающий мир во сне выбалтывал ему свои секреты. Вдали ярко горели уличные фонари, но здесь он был так далек от их света и стоял так неподвижно, что кто-нибудь мог пройти буквально в считаных метрах и не заметить его. Хотя сам он всех видел – или чувствовал, по крайней мере. Ощущал себя на одной волне с миром. А прямо сейчас, в ранние утренние часы, мог сказать, что совершенно одинок здесь.

Замерший в ожидании.

Полный трепета.

Теперь было трудно вспомнить, насколько разозлен он был сегодня днем. В то время гнев попросту поглотил его, полыхал в груди, пока под его напором не стало перекручиваться все тело, словно марионетка, запутавшаяся в своих веревках. Голова была настолько полна ослепительного света, что, наверное, он не смог бы припомнить, что делал, даже если б очень постарался. Казалось, он вышел за пределы самого себя на какое-то время и, поступив так, позволил возникнуть чему-то еще. Если б он был верующим, было бы легко представить, будто им завладела некая потусторонняя сила. Но в такие вещи он не верил и знал: то, что завладело им в те ужасные минуты, зародилось где-то у него внутри.

Сейчас оно уже ушло – или, по крайней мере, спряталось обратно в свою пещеру. То, что ощущалось прямо в тот момент, сейчас лишь слегка отзывалось мимолетным чувством вины и неудачи. В Ниле Спенсере он нашел мятущегося ребенка, которого надо было спасти и о котором надо было заботиться, и он верил, что ему и надо этим заняться. Он поможет и воспитает Нила. Даст ему кров. Даст ему заботу.

Это никогда не было его намерением – причинить ему вред.

И два месяца это вполне получалось. Мужчина чувствовал такой покой! Присутствие мальчика и явное удовлетворение были для него что бальзам на душу. Впервые, насколько он мог припомнить, его мир ощущался не только как нечто возможное и достижимое, но и как правильное, словно порожденный некоей застарелой инфекцией нарыв внутри него наконец начал заживать.

Но, естественно, это была лишь иллюзия.

Нил всю дорогу врал ему, оттягивая время, и лишь притворялся, что счастлив. Пока, в конце концов, мужчина не был вынужден принять мысль, что та искра доброты, которую он видел в глазах мальчишки, никогда не была настоящей, что это было всего лишь надувательство и обман. С самого начала он оказался слишком наивен и доверчив. Нил Спенсер всегда был лишь змеей, вырядившейся в костюм мальчишки, и правда заключалась в том, что заслуживал он в точности того, что случилось с ним сегодня.

Сердце мужчины гулко забилось.

Он помотал головой, а потом заставил себя успокоиться, опять дышать размеренно и выбросить все подобные мысли из головы. То, что случилось сегодня, было мерзко и отвратительно. Если бы, среди всех прочих эмоций, это не принесло бы с собой также и свое собственное странное чувство гармонии и удовлетворения, все было бы ужасно и неправильно, и с этим надо было бороться. Взамен ему приходилось хвататься за умиротворяющее спокойствие предыдущих недель, какими бы фальшивыми они ни оказались. Он просто плохо выбрал, вот и всё. Нил был ошибкой, и этого больше не повторится.

Следующий мальчик будет ровно тем, что надо.

Заснуть в ту ночь оказалось труднее, чем когда-либо.

Я ничего не сумел уладить с Джейком после нашей ссоры. В то время как я мог оправдать все, что написал про Ребекку, перед самим собой, было невозможно заставить понять это семилетнего мальчишку. Для него это были всего лишь нападки на его мать. Джейк не стал мне ничего отвечать, и было непонятно, слушает ли он меня вообще. Укладываясь спать, он отказался от чтения, и я опять секунду беспомощно стоял, разрываясь между тоскливым раздражением и ненавистью к себе и отчаянной нуждой заставить его понять. Под конец я лишь легонько поцеловал его в висок, сказал, что люблю его, и пожелал спокойной ночи, надеясь, что к утру все как-нибудь образуется. Как будто так хоть когда-нибудь получалось… Завтра – это всегда новый день, но никогда нет никакой причины думать, что он окажется лучше, чем предыдущий.

Позже я лежал в своей собственной спальне, ворочаясь с боку на бок и пытаясь привести мысли в порядок. Мне было невыносимо видеть, как увеличивается разделяющее нас расстояние. Даже еще более худшим представлялся тот факт, что у меня не было ни малейшего представления, как остановить расширение этой пропасти, не говоря уже о том, чтобы вообще устранить ее. И, лежа там в темноте, я постоянно припоминал сипловатый голос, который напустил на себя Джейк, и каждый раз поеживался.

«А я и хочу тебя напугать».

Мальчик в полу.

Но, как это ни нервировало, по какой-то причине больше всего беспокоило меня не это, а нарисованные Джейком бабочки. Гараж был заперт на висячий замок. Джейк никак не мог проникнуть туда без моего ведома. И все же я снова и снова рассматривал рисунок, и узнавались они безошибочно. Каким-то образом он их видел. Но как и где?

Это просто совпадение; конечно же, по-другому и быть не может. Может, эти бабочки более распространены, чем я думал, – те, что в гараже, просто попали туда откуда-то еще, в конце-то концов. Естественно, я пытался поговорить с Джейком и насчет бабочек. И, столь же естественно, он отказался мне отвечать. В итоге постепенно, пока я метался и ворочался, пытаясь заснуть, пришло осознание того, что загадка бабочек нисходит к тому же самому, что и сама наша ссора. Мне оставалось лишь надеяться, что к утру все будет лучше.

Звон бьющегося стекла.

Визг моей матери.

Мужские крики.

«Просыпайся, Том!»

Просыпайся сейчас же!

Кто-то тряс меня за ногу.

Вздрогнув, я проснулся, пропитанный по́том; сердце молотом ухало в груди. В спальне было тихо и темно, хоть глаз выколи – все еще середина ночи. Джейк опять стоял в ногах кровати – черный силуэт на фоне черноты у него за спиной. Я потер лицо.

– Джейк? – тихо проговорил я.

Никакого ответа. Я не видел лица, но верхняя часть его тела немного двигалась из стороны в сторону, покачиваясь на ногах, как метроном. Я нахмурился.

– Ты не спишь?

И опять нет ответа. Я сел в кровати, гадая, что лучше всего сделать. Если он ходит во сне, следует ли осторожно его разбудить или же попытаться отвести его, все еще сонного, обратно в его комнату? Но тут мои глаза немного привыкли к темноте, и силуэт стал четче. С волосами у него было явно что-то не то… Они выглядели гораздо длиннее, чем им полагалось бы быть, и, казалось, свешивались набок.

И…

И кто-то шептал.

Но фигура возле дальнего конца кровати, все так же очень медленно покачивающаяся из стороны в сторону, была совершенно безмолвна. Звук, который я слышал, доносился из какого-то другого места в доме.

Я посмотрел влево. За открытой дверью спальни темнела прихожая. Она была пуста, но мне показалось, что шепот доносится откуда-то оттуда.

– Джейк…

Но когда я повернулся обратно, силуэт возле моей кровати бесследно исчез и комната была пуста.

Я потер лицо, стирая остатки сна, потом скользнул через холодную сторону постели и на цыпочках вышел в прихожую. Здесь шепот стал немного громче. Хотя я не мог разобрать ни единого слова, теперь было ясно, что я слышу два голоса: приглушенный разговор, один собеседник слегка погрубее другого. Джейк опять разговаривал сам с собой. Инстинктивно я двинулся в сторону его комнаты, но потом бросил взгляд вниз по лестнице и застыл на месте.

Мой сын был в самом низу лестницы, сидел перед входной дверью. Мягкий клин света уличного фонаря выбивался из-за края занавески в моем кабинете, сбоку, пятная его взъерошенные волосы оранжевым. Он сидел, поджав под себя ноги и прислонившись лбом к двери, одна рука прижата к косяку рядом с ней. Другая, лежащая на коленке, сжимала запасные ключи, которые я держал в ящике письменного стола в кабинете.

Я прислушался.

– Ну, я не знаю, – прошептал Джейк.

Ответом был тот более грубый голос, который я уже слышал.

– Я присмотрю за тобой, обещаю.

– Я не знаю…

– Впусти меня, Джейк.

Мой сын стал протягивать руку к двери – к ящику для писем. Тогда-то я и заметил, что тот открыт снаружи. Там виднелись чьи-то пальцы. Мое сердце скакнуло при виде их. Четыре бледных тонких пальца, раздвигающие тугие черные щетинки защитных щеток, перекрывающих щель для писем и держащие внутреннюю крышечку почтового ящика открытой.

– Впусти меня.

Джейк приложил свою маленькую ручку боком к одному из этих пальцев, и тот согнулся, чтобы погладить ее.

– Просто впусти меня.

Джейк потянулся к цепочке.

– Не двигайся! – выкрикнул я.

Это вырвалось у меня даже помимо воли, откуда-то из сердца, а не изо рта. Пальцы немедленно отдернулись назад, и ящик с лязгом захлопнулся вслед за ними. Джейк повернулся посмотреть на меня, когда я с топотом ссыпался по ступенькам к нему. Сердце гулко барабанило в груди. В самом низу я выхватил ключи у него из руки.

Сидя в той же позе, он загораживал дверь.

– Прочь! – заорал я. – Прочь!

Он неловко посторонился, отползя на четвереньках к двери кабинета. Я выдернул цепочку из паза, потом попробовал дверную ручку, которая легко повернулась – Джейк уже отпер эту долбаную хрень ключами. Дернув на себя дверь, я быстро выступил на дорожку и всмотрелся в ночь.

Насколько я мог судить, по обеим сторонам улицы никого не было. Размытая янтарная муть под уличными фонарями, тротуары пусты. Но, когда я посмотрел прямо через дорогу, мне показалось, что я вижу какую-то фигуру, поспешно убегающую через поле. Неясный силуэт, ноги, лупящие прочь через темноту.

Уже слишком далеко, чтобы догнать.

Инстинкт, тем не менее, увлек меня на подъездную дорожку, но я остановился на полпути к улице – дыхание вырвалось облачками пара в холодном ночном воздухе. Что, черт пробери, я делаю? Мне нельзя оставлять дом открытым у себя за спиной и мчаться догонять кого-то через поле! Мне нельзя оставлять Джейка на произвол судьбы, совершенно одного и без всякой защиты!

Так что я постоял там несколько секунд, всматриваясь в темноту над полем. Фигура – если там вообще была какая-то фигура – уже бесследно исчезла.

Но она точно была там!

Я постоял еще совсем немного. А потом вернулся в дом, запер дверь и позвонил в полицию.

Стоит отдать должное – двое полицейских появились у моей двери в течение десяти минут после моего звонка. А сразу после этого все стремительно покатилось под откос.

Конечно, я не мог не взять на себя некоторую долю ответственности за случившееся. Была половина пятого утра, я был вымотан, испуган и не способен мыслить связно, и объяснения, которые мне пришлось дать, в любом случае получились достаточно поверхностными. Но роли Джейка в том, что произошло, было никак не избежать.

Когда я вернулся в дом, чтобы позвонить, то нашел его в самом низу лестницы – он сидел, обхватив руками колени и спрятав в них лицо. Я уже достаточно успокоился, чтобы успокоить и его, и отнес сына в переднюю комнату, где он свернулся калачиком в углу дивана. И говорить со мной напрочь отказывался.

Я делал все возможное, чтобы скрыть раздражение и панику, которые чувствовал. Наверняка это получалось у меня не слишком хорошо.

Даже когда патрульные присоединились к нам в передней комнате, Джейк оставался в той же позиции. Я неловко присел рядом с ним. Я продолжал сознавать разделявшее нас расстояние и не сомневался, что это хорошо заметно и полицейским. Оба они – мужчина и женщина – были очень вежливы и делали необходимые в таких случаях озабоченные и понимающие лица, но женщина постоянно с любопытством посматривала на Джейка, и у меня возникло впечатление, что выражение беспокойства у нее на лице объяснялось не только тем, что я им рассказывал.

Потом полицейский сверился с записями, которые делал во время разговора.

– Джейк уже когда-нибудь ходил во сне?

– Бывало, – ответил я. – Не часто, и только до моей комнаты. Вниз таким образом он никогда еще не спускался.

Если он вообще ходил во сне, конечно же. В то время как меня успокаивала мысль, что он не собирался открыть дверь по собственной воле, я сознавал, что далеко в этом не уверен. И господи, если это было не так, то что это говорит о том, насколько мой сын ненавидит меня?

Полицейский еще что-то записал в блокноте.

– И вы не можете описать человека, которого видели?

– Нет. В тот момент он был уже довольно далеко в поле и бежал очень быстро. Было темно, и я не сумел его как следует разглядеть.

– Телосложение? Одежда?

Я покачал головой.

– Нет, к сожалению.

– А вы уверены, что это был мужчина?

– Да. Это был мужской голос – тот, который я слышал из-за двери.

– Может, Джейк что-то видел? – Полицейский посмотрел на моего сына.

Джейк по-прежнему лежал рядом со мной, свернувшись в клубок и уставившись куда-то в пространство, словно был единственным человеком во всем мире.

– Иногда дети разговаривают сами с собой.

Не та тема, в которую мне хотелось бы вдаваться.

– Нет, – произнес я. – Там определенно кто-то был. Я видел пальцы этого человека, когда он держал почтовый ящик открытым. Я слышал его. Голос был старше. Он пытался убедить Джейка открыть дверь – а тот уже собирался это сделать… Бог знает, что произошло бы, если б я вовремя не проснулся.

И тут реальность ситуации буквально обрушилась на меня. Мысленным вздором я опять увидел эту сцену и осознал, насколько близко подобралась беда. Если б меня там не оказалось, Джейка сейчас тут не было бы. Я представил себе, что вот он пропал, а полицейские сидят напротив меня уже совсем по другой причине, и ощутил полную беспомощность. Несмотря на обиду и раздражение на его поведение, мне хотелось крепко его обнять – защитить, держать к себе как можно ближе… Но я знал, что не могу. Что он мне не позволит, что даже просто видеть меня сейчас не хочет.

– Где Джейк взял ключи?

– Я оставил их в кабинете, рядом с прихожей. – Я покачал головой. – Такой ошибки я больше не допущу.

– Наверняка это будет мудро.

– Ну а ты, Джейк? – Женщина-констебль склонилась к нему с доброй улыбкой на лице. – Можешь рассказать нам что-нибудь про то, что тут произошло?

Джейк помотал головой.

– Не можешь? Почему ты оказался у двери, зайчик?

Он едва заметно пожал плечами, а потом словно отодвинулся от меня еще дальше. Женщина выпрямилась, все еще глядя на Джейка и слегка склонив голову набок. Оценивая его.

– Был еще один мужчина, – быстро произнес я. – Вчера он подходил к дому. Болтался вокруг гаража, как-то странно себя вел… Когда я столкнулся с ним, он сказал, что вырос здесь и просто хочет осмотреться.

Мужчину-полицейского это явно заинтересовало.

– Как именно вы с ним столкнулись?

– Он подошел к двери.

– Так, понятно… – Полицейский что-то черкнул в блокноте. – Можете его описать?

Я выполнил его просьбу, и он старательно все записал. Но было ясно, что человек, открыто постучавшийся в дверь, не вызвал у него большого профессионального интереса. Вдобавок мне трудно было передать, какую безотчетную тревогу вызвал у меня этот тип. С физической точки зрения ничего угрожающего в нем не было, но все равно явственно ощущалось что-то опасное.

– Нил Спенсер, – вспомнил я.

Мужчина прекратил писать.

– Простите?

– По-моему, так его звали. Мы только что сюда переехали. Но вроде пропал еще один мальчик, так ведь? Еще летом…

Оба патрульных обменялись взглядами.

– Что вам известно про Нила Спенсера? – спросил меня мужчина.

– Ничего. Просто учительница Джейка про него упоминала. Я собирался посмотреть в Интернете, но… Вечером был слишком занят. – И опять-таки мне очень не хотелось вдаваться в подробности ссоры, которая возникла у нас с Джейком. – Я работал.

Но, конечно же, я тоже зря это сказал, поскольку «работал» означает «писал», и Джейк успел прочитать написанное. Я почувствовал, как он немного сжался рядом со мной.

Раздражение опять стало брать верх.

– Я просто к тому, что все это может оказаться более тревожным, чем кажется на первый взгляд, – сказал я.

– Мистер Кеннеди…

– Кажется, вы мне не верите.

Мужчина улыбнулся. Но это была осторожная улыбка.

– Дело не в том, верим или не верим, мистер Кеннеди. Но мы можем работать только с тем, что у нас есть. – Он секунду смотрел на меня, изучая примерно так же, как его напарница по-прежнему оценивала моего сына. – Мы всё воспринимаем серьезно. Всё заносится в протокол, но, основываясь на том, что вы нам только что рассказали, в данный момент мы можем сделать не так много. Как я уже говорил, рекомендую вам держать ключи подальше от вашего сына. Соблюдать основные принципы безопасности дома. Не терять бдительности. И без всякого стеснения или промедления связываться с нами, если вы вдруг заметите на своем участке кого-то, кому здесь быть не следует.

Я покачал головой. Учитывая то, что произошло – учитывая, что кто-то пытался похитить моего сына, – такой ответ меня далеко не устроил. Я был зол на самого себя и не мог удержаться, чтобы не злиться и на Джейка. Я пытался помочь ему! А через минуту полиция уйдет, и опять останемся только мы с ним, я и он. Одни. И никто из нас не готов к нормальной жизни с другим.

– Мистер Кеннеди, – мягко произнесла женщина-констебль. – Здесь только вы с Джейком? Его мать живет в другом месте?

– Его мать умерла.

Я выпалил это слишком резко и прямолинейно, и часть злости, которую я чувствовал, показалась наружу. Похоже, это застало ее немного врасплох.

– О! Очень жаль это слышать.

– Я просто… это тяжело. И то, что здесь только что произошло, меня напугало.

И это был момент, когда Джейк возродился к жизни – наверное, подпитываемый собственной злостью. Тем, что я написал. Тем фактом, что я только что объявил о смерти его матери столь беспардонным образом. Он развернулся и медленно сел прямо, наконец посмотрев на меня, без всякого выражения. Когда он заговорил, это был какой-то шершавый, потусторонний голос, который звучал слишком старо для его лет.

– А я и хочу тебя напугать, – медленно произнес он.

Когда сработал будильник, Пит некоторое время лежал совершенно неподвижно, позволяя ему звонить с прикроватного столика. Что-то пошло не так, и нужно подготовиться. Потом волной накатила паника, едва он припомнил события прошлого вечера. Вид тела Нила Спенсера на земле пустыря. Почти лихорадочная пробежка домой после. И ободряющий вес бутылки в руке.

Щелчок, когда он скрутил крышечку.

А потом…

Наконец он открыл глаза. Яркие лучи раннего утреннего солнца уже вовсю били в окно, просачиваясь сквозь тонкие голубые занавески и падая клином на одеяло, комком собравшееся у ног. В какой-то момент этой ночью, обливаясь по́том от жары, он, должно быть, сбросил его с груди, и путаница ткани теперь казалась странно тяжелой, туго охватывая колени.

Повернув голову, он посмотрел на столик рядом с кроватью.

Бутылка стояла там. Крышечка свернута.

Но ее содержимое оставалось нетронутым – полна доверху.

Пит припомнил, как долго размышлял прошлым вечером, вновь и вновь борясь со стремлением немедленно выпить – когда оно подкатывало к нему с разных углов, когда и он сам, и голос отказывались смягчиться или уступить. Он даже принес бутылку и стакан сюда, взял с собой в кровать. И по-прежнему боролся, даже тогда.

И под конец все-таки победил.

На него волной обрушилось облегчение. Теперь он бросил взгляд на стакан. Перед тем как заснуть, Пит положил сверху фотографию Салли. Даже после всего, что произошло – всех ужасов прошлого вечера, – этого снимка и тех воспоминаний по-прежнему оказалось достаточно, чтобы не «развязать».

Он пытался не думать про день, ждущий его впереди, или про вечера, которые неминуемо наступят.

«Хватит уже!» 

Он принял душ, позавтракал. Даже без выпивки Пит чувствовал себя таким измочаленным, что подумывал обойтись без посещения спортзала. На работе первым делом намечалось общее совещание с инструктажем, и нужно было к нему подготовиться, получше ознакомившись с делом. Но Пит уже чувствовал, что и так насквозь пропитался им. Смотреть на тело Нила Спенсера на пустыре он пытался как можно более беспристрастно. Это было все равно что нацелить на него фотоаппарат, не глядя в видоискатель, – мозг все равно сам сделает снимок. Так что, если через пару часов он собирается проявить рациональный и профессиональный подход, подумал Пит, надо выгнать хотя бы часть того ужаса.

И все-таки отправился в спортзал.

После, чувствуя уже большее спокойствие, поднялся наверх. Заглянул к себе в кабинет и секунду смотрел на уютные стопки безопасных, безвредных бумаг. А потом отыскал кипу старых, вызывающих тоску и изжогу заметок, которые могли ему в скором времени понадобиться, и направился в оперативную комнату этажом выше.

Спокойствие несколько потускнело, когда Пит открыл дверь. До начала совещания оставалось еще три минуты, но помещение уже кишело полицейскими. Никто не разговаривал между собой – все лица, которые он видел, были унылы и мрачны. Большинство этих мужчин и женщин работали над этим делом с самого начала, и, каковы бы ни были расклады, каждый из них сохранял хотя бы минимальную надежду. Но теперь всем уже было известно, что обнаружили прошлым вечером.

До сегодняшнего дня ребенок считался пропавшим.

Теперь он был мертв.

Пит прислонился к стене в глубине комнаты, подмечая нацеленные на него взгляды. Это было объяснимо. Хотя его изначальное участие в расследовании ни к чему не привело, все они должны были знать, что его присутствие здесь не случайно. Он заметил сидящего неподалеку в первых рядах старшего детектива-инспектора Лайонса, который посмотрел на него в ответ. Пит на миг встретился с ним взглядом, пытаясь прочитать выражение у того на лице. Как и прошлым вечером на пустыре, ничего оно не выражало, так что Питу оставалось только теряться в догадках. Не испытывает ли этот человек странное чувство торжества? Нехорошо, что такая мысль вообще пришла в голову, но все же такое отнюдь не исключено. Несмотря на существенную разницу в карьерном росте, Пит знал, что Лайонса всегда немного задевало, что это не он сам поймал Фрэнка Картера. Недавний поворот событий означал, что в действительности дело так никогда и не было закрыто. И теперь уже Лайонс возглавлял то, что в этой партии могло оказаться эндшпилем, в то время как Пит оказался понижен до статуса обычной пешки.

Сложив руки на груди, он уставился в пол и стал ждать.

Через минуту появилась Аманда, быстро проталкиваясь через толпу коллег к первым рядам. Даже лишь мимолетно глянув на нее сбоку, Пит сразу понял, насколько она устала и издергана. Даже не переоделась – одежда та же, что и вчера, отметил он. Спала наверняка в одном из помещений дежурной смены или, что более вероятно, не спала вообще. Когда Аманда поднялась на небольшое возвышение в глубине комнаты, вид у нее был подавленный и побежденный.

– Прошу внимания всех, – произнесла она. – Все вы слышали последние новости. Вчера вечером мы получили сообщение, что на пустыре неподалеку от Гейр-лейн обнаружено тело ребенка. Отправленные туда сотрудники сразу огородили место происшествия. Личность жертвы пока официально не подтверждена, но мы считаем, что это Нил Спенсер.

Все они уже знали это, но все-таки Пит заметил, что собравшиеся сразу поникли. Эмоциональная температура в помещении заметно упала. Все молчали. Тишина, и без того казавшаяся полнейшей, словно еще больше усилилась.

– Мы также считаем, что в этом деле замешана некая третья сторона. На теле имеются значительные повреждения.

Голос Аманды почти надломился при этих словах, и Пит заметил, что она легонько моргает. Слишком тяжело для нее. При других обстоятельствах это могло быть сочтено проявлением слабости, но Пит не думал, что собравшиеся станут ее порицать. Он наблюдал, как Аманда старается взять себя в руки.

– Подробности которых, естественно, на данный момент не будут предоставлены средствам массовой информации. Место огорожено, но пресса в курсе, что мы обнаружили тело. Это все, что им полагается знать, пока мы не разберемся, что там произошло.

Одна из женщин-полицейских, сидящая возле стены, кивала каким-то своим мыслям. Пит узнал в этом действии самого себя, когда в глубочайших муках своей пагубной привычки убеждал себя не хвататься за стакан, чтобы убежать от боли.

– Тело вывезено с места преступления, вскрытие намечено провести сегодня же утром. На данный момент приблизительное время наступления смерти – где-то между пятнадцатью и семнадцатью часами предыдущего дня. Если обоснованно предположить, что это Нил Спенсер, то обнаружили его примерно в том же месте, в котором он пропал, что может оказаться существенным. Мы также считаем, что Нил был убит в каком-то другом месте – предположительно, там, где его удерживали. Будем держать кулаки за то, что криминалисты дадут нам какой-то ключ к тому, где это могло быть. А тем временем просмотрим все записи с камер наблюдения в данном районе. Посетим все дома в окру́ге. Поскольку я не потерплю, чтобы этот монстр шлялся по нашему городу незамеченным. Я этого просто не потерплю.

Аманда подняла взгляд. Несмотря на очевидную усталость и расстройство, теперь в глазах ее горел огонь.

– Все собравшиеся здесь будут работать над этим расследованием. И если даже мы были готовы к худшему, это не тот результат, на который надеялся любой из нас. Так что позвольте мне выразиться абсолютно прямо и четко: мы этого просто так не оставим. Все согласны?

Пит опять огляделся по сторонам. Несколько кивков тут и там – зал возрождался к жизни. Его восхитило это проявление чувств. Он признавал, что сейчас в них действительно была нужда, но также и помнил, как сам выступал со столь же гневными речами двадцать лет назад. И хотя в то время Пит искренне верил своим собственным словам, теперь он знал, что порой некоторые вещи не только остаются стоять на прежнем месте, – независимо от того, хотите вы этого или нет, – но иногда и преследуют вас всю жизнь.

– Мы делали все возможное, – сказала Аманда залу, – и все же не нашли Нила Спенсера вовремя. Но будьте уверены: мы обязательно найдем того, кто это с ним сделал.

И Пит мог с уверенностью сказать, что она верила в свои слова столь же пылко, как он сам двадцать лет назад. Поскольку иначе никак. Что-то страшное произошло в твое дежурство, и единственный способ облегчить боль – сделать все возможное для того, чтобы это исправить. Поймать того, кто это сделал, пока он не успел причинить вред кому-нибудь еще. Или, по крайней мере, попытаться поймать.

«Мы обязательно найдем того, кто это сделал».

Он надеялся, что это будет так.

Просто удивительно, насколько быстро жизнь может вернуться в нормальную колею, когда нет другого выхода.

После ухода полиции я решил, что ни мне, ни Джейку уже нет смысла опять ложиться спать, и в результате к половине девятого уже чувствовал себя буквально полумертвым. Заставил себя проделать обычные действия – приготовить ему завтрак и собрать в школу. После того, что произошло, это может показаться странным, но у меня не было каких-либо оправданий, чтобы держать его в доме. Вообще-то, учитывая его недавнее состояние перед полицейскими, некая ужасная часть меня просто не желала сейчас находиться рядом с ним.

Пока Джейк ел кашу, все еще отказываясь общаться со мной, я остановился в кухне, налил себе стакан воды и осушил одним махом. Я действительно не знал, что делать или что я должен чувствовать. По прошествии каких-то считаных часов события ночи уже представлялись чем-то далеким и сюрреалистичным. Должен ли я испытывать уверенность, что действительно видел то, что видел? Может, это было лишь мое воображение? Но нет, я в самом деле все это видел! Какой-нибудь отец получше меня – даже самый обычный середнячок – убедил бы полицию воспринять себя серьезно. У лучшего отца был бы сын, который разговаривает с ним, а не пакостит ему. Который смог бы понять, что я просто боялся за него и пытался его защитить!

Моя рука плотнее обхватила стакан.

«Ты – это не твой отец, Том».

Тихий голос Ребекки у меня в голове.

«Никогда про это не забывай».

Я опустил взгляд на пустой стакан у себя в руке. Я сжимал его так крепко, что побелели пальцы. И тут же вернулось то страшное воспоминание – звон бьющегося стекла, визг моей матери, – и я быстро отставил его в сторону, прежде чем не успел наделать чего-нибудь похуже. 

В четверть девятого мы с Джейком вместе отправились в школу – он тащился сбоку от меня, все еще сопротивляясь всем попыткам завязать беседу. Лишь когда мы дошли до ворот, он наконец заговорил со мной:

– Па, а кто этот Нил Спенсер?

– Я не знаю. – Несмотря на поднятую тему, я испытал облегчение, что он все-таки сам обратился ко мне. – Какой-то мальчик из Фезербэнка. По-моему, он пропал, еще в этом году, – помню, что где-то читал про это. Никто не знает, что с ним случилось.

– Оуэн говорит, что он умер.

– Этот Оуэн, похоже, просто настоящий очаровашка.

Было ясно, что Джейк собирался что-то к этому добавить, но почему-то передумал.

– Он сказал, что я сижу на стуле Нила.

– Полная дурь. Ты вовсе не получил место в этой школе только потому, что этот Нил пропал. Кто угодно мог переехать в новый дом, как мы. – Я нахмурился. – И в любом случае все они ведь были в другом классе в прошлом году, насколько я понимаю?

Джейк с любопытством посмотрел на меня.

– Двадцать восемь, – произнес он.

– Что двадцать восемь?

– Двадцать восемь детей, – сказал он. – Плюс я – двадцать девять.

– Точно. – Я совершенно не представлял, так ли это, но решил на этом вопросе не заостряться. – У них тут классы из тридцати учеников. Так что где бы ни был сейчас Нил, его стул по-прежнему ждет его.

– Как думаешь, он все-таки вернется домой?

Мы уже заходили на игровую площадку.

– Не знаю, дружок.

– А можно обнимашки, папа?

Я опустил на него взгляд. Судя по выражению его лица, нынешней ночи и утра с равным успехом могло вообще и не быть. Но ведь ему было только семь. Ссоры всегда улаживались тогда, когда этого хотелось ему, и на его условиях. Однако в тот момент я был слишком измотан, чтобы признать это.

– Ну, конечно же!

– Потому что даже когда мы ссоримся…

– Мы все равно любим друг друга. Очень сильно.

Я опустился на корточки, и показалось, что крепкие объятия немного придали мне сил. Что такие вот обнимашки очень часто и поддерживали во мне жизнь. А потом Джейк метнулся ко входу вслед за миссис Шелли, даже не обернувшись на меня напоследок. Я медленно двинулся обратно к воротам, надеясь, что сегодня он не влипнет ни в какие неприятности.

Но если влипнет…

Ладно, пусть влипает.

«Дай ему быть самим собой».

– О, привет!

Обернувшись, я увидел чуть позади себя Карен, которая прибавила шагу, чтобы меня догнать.

– Здрасьте, – отозвался я. – Как вы?

– Жду не дождусь нескольких часов тишины и покоя.

Она пристроилась рядом.

– Ну как Джейк вчера?

– Попал в желтый квадрат, – сказал я.

– Совершенно не представляю, что это означает.

Я объяснил суть этой светофорной системы. Значение и предполагаемая серьезность проступка Джейка представлялись в свете ночных событий таким пустячными, что я чуть было не рассмеялся под конец.

– Охренеть, как кошмарно, – сказала Карен.

– Вот и я так подумал.

Интересно, мелькнула у меня мысль, не наступил ли тот определенный некими неписаными правилами момент, когда оказавшиеся на школьной игровой площадке родители решают отбросить некоторую долю притворства и ругаться, как все нормальные люди. Если это был он, то меня порадовало, что я его благополучно преодолел.

– Хотя на самом-то деле это в некотором роде вроде ордена, – заметила она. – Теперь все одноклассники будут ему завидовать. Адам сказал, что у них пока не выпадало особого случая поиграть вместе.

– Джейк сказал, что Адам ему понравился, – соврал я.

– А еще он сказал, что Джейк иногда разговаривает сам с собой.

– Да, с ним такое случается. Воображаемые друзья.

– Точно, – Карен кивнула. – Целиком и полностью его понимаю и сочувствую. Некоторые из моих лучших друзей тоже воображаемые… Шучу, естественно. Но Адам прошел через это, а наверняка и я тоже, когда была маленькой. Да и вы сами, скорее всего.

Я нахмурился. Некое воспоминание вдруг вернулось ко мне.

– Мистер Ночь, – произнес я.

– Простите?

– Господи, я сто лет об этом не вспоминал! – Я провел рукой по волосам. Как же я ухитрился про это забыть? – Ну да, у меня действительно имелся воображаемый друг. Когда я был значительно моложе, то, бывало, говорил матери, что кто-то приходит в мою комнату по ночам и обнимает меня. «Мистер Ночь». Так я его называл.

– Угу… Вообще-то малость жутковато. Но дети постоянно рассказывают всякие страшилки. Целые веб-сайты посвящены этой теме. Вам стоит записать это и запостить.

– Может, так я и сделаю. – Но это напомнило мне про кое-что еще. – Джейк недавно говорил другие странные вещи. «Если дверь прикрыть забудешь, скоро шепот слышать будешь». Вы никогда такого не слышали?

– Хм-м… – Карен призадумалась. – Действительно что-то смутно знакомое, я определенно уже слышала нечто такое… По-моему, один из тех стишков, которые дети рассказывают друг другу на игровой площадке.

Вот только не на этой площадке, поскольку Джейк продекламировал его вечером перед своим первым учебным днем. Может, это действительно был самый обыкновенный детский стишок-страшилка, которого я никогда раньше не слышал, – что-то из тех телевизионных программ, которые я ему ставил, сам при этом моментально переключаясь на какие-то собственные дела и мысли.

Я вздохнул.

– Просто надеюсь, что сегодняшний день у него пройдет получше. Я беспокоюсь за него.

– Это вполне естественно. А что говорит ваша супруга?

– Она умерла в прошлом году, – ответил я. – Не совсем представляю, насколько хорошо он с этим справляется. Полагаю, это вполне объяснимо.

Карен немного помолчала.

– Мне очень жаль про это слышать.

– Спасибо. Не совсем представляю, насколько хорошо и я сам со всем этим справляюсь, если честно… Никогда не знал, хороший я отец или нет. Хотя делаю для него все, что в моих силах.

– Это тоже естественно. Уверена, что вы можете не сомневаться.

– Хотя, может, куда более серьезный вопрос – это насколько хорошо можно оценить эти мои силы.

– И опять-таки я уверена, что переживать вам на этот счет не стоит.

Карен остановилась и засунула руки в карманы. Мы подошли к перекрестку, и по нашему взаимному «языку тела» стало ясно, что дальше она собирается идти прямо, а я – повернуть вправо.

– Но, тем не менее, – произнесла Карен, – похоже, что вам обоим пришлось пережить довольно тяжелые времена. Так что я думаю – не то чтобы вы спрашивали мое мнение, я понимаю, но в жопу все эти тонкости, – что, может, вам не стоит относиться к себе столь сурово?

– Может.

– Хотя бы немножко, по крайней мере?

– Наверное.

– Легче сказать, чем сделать, я знаю. – Она взяла себя в руки, словно вздохнув сразу всем своим телом. – Но все равно. Вечером опять пересечемся. Хорошего дня!

– Вам тоже.

Я думал об этом всю оставшуюся дорогу домой. «Может, вам не стоит относиться к себе столь сурово…» Наверняка в этом была какая-то доля правды, поскольку, в конце концов, я всего лишь пробиваюсь сквозь жизнь, барахтаясь в ней в меру сил, как и любой другой, разве не так? Действительно делаю, что могу.

Но, уже дома, я все еще расхаживал по первому этажу, не особо представляя, что мне делать с самим собой. Раньше я подумывал, что было бы неплохо провести какое-то время без Джейка. Теперь же, когда дом стоял вокруг меня пустой и безмолвный, я чувствовал стремление оказаться к нему как можно ближе.

Поскольку мне было нужно, чтобы ему не грозила никакая опасность.

И я точно не вообразил себе то, что случилось ночью.

Это вызвало укол паники. Если полиция не собирается нам помочь, то, значит, придется это сделать мне самому. Проходя по пустым комнатам, я ощутил прилив отчаяния – назойливое стремление сделать что-то, хотя я и не имел ни малейшего представления, что именно. В итоге забрел в свой кабинет. Лэптоп всю ночь простоял в спящем режиме. Я ткнул пальцем в трекпэд, и экран пробудился к жизни, открывая набранные на нем слова.

«Ребекка…»

Она-то точно знала бы, что сейчас делать, – она всегда знала. Я представил, как Ребекка сидит на полу рядом с Джейком, поджав ноги, с энтузиазмом перебирая какие-то разбросанные между ними игрушки. Или, уютно свернувшись на нашем старом диване, читает ему – его голова у нее под подбородком, а их тела так близко друг к другу, что они кажутся одним человеком. Когда бы он ни позвал ночью, Ребекка всегда уже мчалась к нему, пока я еще только просыпался. И звал он всегда маму.

Я стер слова, которые написал вчера, после чего напечатал три новых предложения.

Мне не хватает тебя.

Кажется, я теряю сына и не знаю, что делать.

Прости меня.

Секунду я таращился в экран.

Хватит.

Хватит ныть! Как бы ни было трудно, это моя задача присматривать за своим сыном, и если эти «мои силы» недостаточно эффективны, тогда их нужно удвоить.

Я опять направился к входной двери. На ней и замок, и цепочка, но этого явно недостаточно. Так что вдобавок установлю еще и защелки-блокираторы, причем повыше, чтобы Джейк не дотянулся без посторонней помощи. Датчики движения в низу лестницы. Все это легко сделать. Все это выполнимо и вполне подъемно, как бы ни грыз меня червячок неуверенности в собственных силах.

Но имелось и кое-что еще, что я мог сделать прямо сейчас, так что я переключил внимание на кипу почты, лежащую на лестнице у меня за спиной. Здесь появилось еще два письма, адресованных Доминику Барнетту, оба – извещения от коллекторских агентств. Я отнес их в кабинет, закрыл на лэптопе «Ворд» и открыл веб-браузер.

«Давай-ка посмотрим, кто ты такой, Доминик Барнетт!»

Я точно не знал, что рассчитывал найти на него в Интернете. Может, страничку в «Фейсбуке» – что-то с фотографией, которая подскажет мне, не тот ли это человек, который приходил вчера, – а если и нет, то, по крайней мере, любого рода адрес, который я могу посетить в реальном мире. Да что угодно – только бы помогло мне защитить Джейка и выяснить, что, черт побери, творится в моем новом доме!

Фотографию я нашел с первой же попытки. Доминик Барнетт не был моим загадочным гостем. Он оказался моложе, с густой иссиня-черной шевелюрой. Но снимок обнаружился вовсе не на сайте какой-нибудь социальной сети. Нет, он открылся в блоке новостей на самом верху страницы с результатами поиска: «Полиция рассматривает смерть местного жителя как убийство».

Стены комнаты словно сжались вокруг меня. Я таращился на эти слова, пока они не начали терять смысл. В доме воцарилась полная тишина, и я мог слышать тугое биение своего сердца.

И тут…

Кр-к!

Я бросил взгляд на потолок. Опять какой-то скрип – такой же, как в первый раз, словно кто-то сделал единственный осторожный шажок в комнате Джейка. По коже пробежали мурашки, когда я вспомнил, что произошло ночью, – фигуру, которую, как я вообразил, стояла в ногах моей кровати, со свешивающими набок волосами, совсем как у той девочки, которую нарисовал Джейк. Ощущение, будто меня дергают за ногу.

«Проснись, Том!»

Но, в отличие от мужчины в дверях, это было всего лишь мое воображение. Тогда я все еще наполовину спал, в конце концов. Ничего более, чем остатки ночного кошмара из прошлого, которому придали реальные очертания страхи из настоящего.

Ничего такого у меня в доме нет.

Решительно настроенный отвлечься от этого шумка, я заставил себя щелкнуть на ссылке на статью. 

«Всегда заканчивается там, где начинается», – подумала Аманда.

Она как раз просматривала записи с камер наблюдения, полученные с окружающей пустырь территории, и не удержалась, чтобы не вспомнить, как два месяца назад изучала изображения тех же самых улиц. Тогда это делалось в надежде засечь того, кто похитил Нила Спенсера. Теперь она искала того, кто вернул тело мальчика. Но пока что результат был тем же самым.

Нулевым.

«Пока рано, мы только начали», – повторяла она себе, хотя и понимала, что эта успокаивающая мыслишка – полная чушь и самообман. Откуда рано? Вообще-то на самом деле слишком поздно, чертовски поздно, в первую очередь для самого Нила Спенсера. В памяти постоянно вспыхивали яркие образы, виденные на пустыре, даже хотя мысленно задерживаться на ужасах, которые Аманда видела прошлой ночью – на том, что оказалась неспособна вовремя отыскать Нила – было абсолютно без толку. То, что надо сделать взамен, – это сосредоточиться на работе. Шаг за шагом. По одной подробности за раз. Это и есть тот способ, каким они со временем возьмут того мерзавца, который сделал все это с малолетним мальчишкой.

Еще одна вспышка.

Аманда помотала головой, а потом посмотрела вглубь комнаты, где за выделенным ему письменным столом тихо работал Пит Уиллис. После того как у нее наконец появилась возможность присесть, она ловила себя на том, что постоянно украдкой поглядывает на него. Время от времени он снимал трубку и куда-то звонил; остальное время все его внимание было полностью сфокусировано на фотографиях и бумагах перед ним. Фрэнк Картер что-то знал, и Пит внимательно изучал историю посещений его тюремных дружков и приятелей, пытаясь выяснить, не мог ли кто-нибудь из них оказаться ответственным за передачу Картеру информации из внешнего мира. Но сейчас Аманду больше занимал сам Пит.

Как он может быть таким спокойным?

Хотя она прекрасно знала, что он тоже страдает, где-то глубоко под поверхностью. Припомнила, каким он был вчера, после посещения Фрэнка Картера, а потом ночью на пустыре. Если сейчас Пит казался отстраненным, то лишь потому, что отвлекал себя точно так же, как это пыталась сделать она сама. И если ему это удавалось, то попросту по той причине, что у него в этом деле было куда больше опыта.

Аманде хотелось спросить у Пита, в чем тут секрет.

Но вместо этого она заставила себя переключить внимание на видеозаписи, уже где-то в глубине души зная, что толку не будет, – точно так же, как и два месяца назад, когда ее группа постепенно, одного за другим, опознавала и исключала из расследования людей, попавших под объективы немногочисленных камер городка. Это было крайне тоскливое занятие. Чем больше было просмотрено, тем сильней ее охватывало неверие в собственные силы и правильность выбранного пути. Но это было необходимо.

Она с трудом продиралась сквозь размытые изображения. Стоп-кадры мужчин, женщин и детей. Всех предстояло опросить, пусть даже никто из них и не видел ничего существенного. Человек, которого они искали, был для этого слишком осторожным. И то же самое с транспортными средствами. Ее убежденность во время инструктажа была искренней, и какая-то часть ее продолжала культивировать эту убежденность, но в глубине души она сознавала, что в данном случае они бессильны. Оставался непреложный факт – по Фезербэнку можно спокойно ездить, избегая камер наблюдения. Особенно если знаешь, что делаешь.

Эту мысль Аманда записала в блокнот, лежащий под рукой.

«Знание расположения камер?»

Но опять-таки – точно такую же запись она делала и два месяца назад. История повторяется.

«Всегда заканчивается там, где начинается».

Она раздраженно отбросила ручку, после чего встала и подошла туда, где работал Пит, настолько поглощенный своим занятием, что даже не заметил ее. Из принтера у него на столе одна за другой вылезали фотографии – стоп-кадры с посетителями тюрьмы. Пит сверял их с данными на экране и что-то отмечал в блокноте. На столе лежала также распечатка какой-то старой газеты. Аманда наклонила голову, чтобы прочитать заголовок.

– «Тюремная свадьба Кокстонского Каннибала»? – спросила она.

Пит вздрогнул.

– Что?

– Да я про эту статью. – Она перечитала это еще раз. – Мир никогда не перестает меня удивлять. В основном своими ужасами.

– А-а, ну да. – Пит махнул рукой на фотографии, которые успел отсортировать. – А это все его гости. Настоящее имя – Виктор Тайлер. Двадцать пять лет назад он похитил маленькую девочку. Мэри Фишер.

– Помню ее. – Аманда кивнула.

Они с ней были примерно одного возраста. И хотя Аманда не сумела представить себя лица девочки, мозг немедленно связал имя со страшными историями и зернистыми фотографиями в старых газетах. Двадцать пять лет. Трудно поверить, как давно это было и как быстро люди теряются в прошлом и забываются всем остальным миром…

– Она и сама уже могла бы выйти замуж, – сказала Аманда. – Хотя странно, правда?

– Да. – Пит вытащил из принтера очередную фотографию и секунду вглядывался в экран. – Тайлер женился пятнадцать лет назад. На некоей Луизе Диксон. Невероятно, но они до сих пор вместе. Хотя ни единой ночи вместе не провели, естественно. Но сама знаешь, как это иногда бывает… Такие люди обладают определенной привлекательностью. Романтика.

Аманда кивнула сама себе. Преступники, даже наихудшие из них, никогда не испытывают недостатка в собеседниках по переписке из внешнего мира. Для определенного сорта женщин они словно валерьянка для кошки. «Он этого не делал», – убеждают они себя. Или что он изменился – а если нет, то как раз им-то под силу оказать на него благотворное влияние. Может, некоторым из них даже нравится опасность. Для нее самой все это не имело ни малейшего смысла, но это было так.

Пит что-то написал с обратной стороны фотографии, после чего отложил ее в сторону и потянулся за другой.

– А Картер с ним в друзьях? – спросила Аманда.

– Картер был его шафером.

– М-да, представляю себе эту церемонию… Кто выходит за таких замуж? Сам сатана?

Но Пит ничего не ответил. Оторвавшись от экрана, он полностью сосредоточился на фотографии, которую только что достал из принтера. Еще кто-то из посетителей Тайлера, предположила Аманда, хотя этот снимок полностью захватил его внимание.

– Кто это?

– Норман Коллинз. – Пит поднял на нее взгляд. – Я знаю его.

– Расскажи.

Он вкратце просветил ее. Нормана Коллинза, местного жителя, допрашивали в ходе расследования двадцать лет назад – не потому, что против него имелись какие-то конкретные улики, а по причине его поведения. По описанию Пита, он представлял собой нечто вроде одного из тех уродов, которые иногда пытаются влезть в проводящееся расследование. Опытные детективы уже умеют их вычислять. Это те, что толкутся в задних рядах на пресс-конференциях и похоронах. Те, что пытаются подслушать какие-то ваши разговоры или задают слишком много вопросов. Те, что проявляют избыточный интерес или просто болтаются где-то поблизости. Поскольку, хотя подобное поведение и может объясняться просто болезненным любопытством или недостатком воспитания, именно так зачастую действуют и сами убийцы.

Но Коллинз – явно не тот случай.

– Ничего у нас на него нет, – сказал Пит. – Даже меньше, чем просто ничего, вообще-то говоря. У него железное алиби на время всех похищений. Никаких связей ни с детьми, ни с их родственниками. Вообще ни хрена. Под конец он стал просто примечанием к делу.

– И все же ты его помнишь.

Пит опять уставился на фотографию.

– Мне он никогда не нравился, – произнес он.

Наверняка это тоже была пустышка, и Аманде не хотелось поднимать свои надежды на излишнюю высоту, но при всей методичности и разуме, есть еще и такая штука, как интуиция. Если Пит до сих пор помнит этого человека, наверняка к этому его что-то подталкивало.

– И вот теперь он опять вылез, – сказала она. – Есть адрес?

Пит пощелкал по клавиатуре.

– Угу. Он по-прежнему живет там же, где и раньше.

– Хорошо. Съезди пообщайся с ним. Это наверняка ничего, но давай выясним, зачем он посещал Виктора Тайлера.

Пит еще секунду вглядывался в экран, после чего кивнул и поднялся.

Аманда направилась обратно к своему столу. Детектив-сержант Стефани Джонсон перехватила ее на полпути.

– Мэм?

– Пожалуйста, не называй меня так, Стеф. Из-за этого я чувствую себя, как чья-нибудь бабуля. Есть что-нибудь с подомового обхода?

– Пока ничего. Но вы ведь хотели знать, если вдруг что-нибудь поступит от озабоченных родителей? Сообщения о бродягах – такого вот рода…

Аманда кивнула. Мать Нила поначалу упустила кое-что важное, и Аманда не хотела, чтобы они повторили ту же ошибку.

– Есть кое-что, вызов поступил рано утром, – сказала Стеф. – Позвонил один мужчина; сказал, что кто-то находился рядом с его домом и разговаривал с его сыном.

Аманда подошла к столу Стефани и повернула экран к себе, чтобы прочитать подробности. Мальчику, о котором шла речь, было семь. Школа «Роуз-террас». Какой-то мужчина за входной дверью предположительно разговаривал с ним. Но в рапорте также упоминалось, что мальчик вел себя как-то странно, и между строк читалось, что прибывшие по вызову патрульные не восприняли сказанное всерьез.

Наверное, придется сказать им пару теплых слов.

Аманда выпрямилась и двинулась по комнате, бросая вокруг сердитые взгляды. Заметила детектива-сержанта Джона Дайсона. Вот он и сгодится – ленивый поганец просто просиживает штаны за кучей бумаг и играется со своим мобильником. Когда она подошла к нему и щелкнула пальцами у него перед физиономией, он просто уронил его на колени от неожиданности.

– Пошли со мной, – приказала она ему.

До дома миссис Ширинг – женщины, которая продала нам наш новый дом – было десять минут езды.

Я припарковался рядом с отдельно стоящим двухэтажным строением с двухскатной крышей и большой мощеной подъездной дорожкой, отделенным от тротуара металлической оградой с черным почтовым ящиком на столбе. Это был куда более престижный район Фезербэнка, чем тот, в котором теперь жили мы с Джейком – в доме, которым некогда владела и который некогда сдавала миссис Ширинг.

И в последнее время, судя по всему, Доминику Барнетту.

Просунув руку между прутьями ворот, я открыл защелку. Едва толкнул створку, как где-то внутри дома неистово залаяла собака, и шум только усилился, когда я подошел к входной двери, нажал на кнопку звонка и стал ждать. Миссис Ширинг открыла на втором звонке, но цепочку снимать не стала, присматриваясь сквозь щель. Пес крутился позади, сердито тявкая на меня, – маленький йоркширский терьер. Его мех подернулся сединой, и выглядел он таким же старым и дряхлым, как и его хозяйка.

– Да?

– Здрасьте, – сказал я. – Не знаю, помните ли вы меня, миссис Ширинг. Меня зовут Том Кеннеди. Я купил ваш дом несколько недель назад. Мы встречались пару раз, когда я его смотрел. Я был с сыном.

– Ах да. Конечно… Фу, Моррис! А ну давай назад. – Последнее было адресовано собаке. Миссис Ширинг отряхнула платье и повернулась ко мне спиной. – Простите, он очень возбудимый. Что я могу для вас сделать?

– Это насчет дома. Мне вот интересно, можно ли поговорить с вами насчет одного из предыдущих жильцов?

– Понятно…

Похоже, при этих словах она испытала некоторую неловкость, словно хорошо понимала, кого конкретно я имею в виду, и предпочла бы не обсуждать эту тему. Я решил дождаться, пока она выйдет. После нескольких секунд молчания воспитанность все-таки взяла верх над какими-то иными соображениями, и миссис Ширинг отстегнула цепочку.

– Понятно, – повторила она. – Тогда лучше заходите.

Внутри хозяйка явно засуетилась, принявшись спешно приводить в порядок одежду и волосы и рассыпаясь в извинениях за состояние дома. В чем абсолютно не было никакой нужды: дом был просто роскошный, настоящий дворец – одна только прихожая размером с мою переднюю комнату, – и безукоризненно чистый, с широкой деревянной лестницей, загибающейся полукругом ко второму этажу. Я последовал за миссис Ширинг и восторженно путающимся у меня в ногах Моррисом в уютную гостиную. Перед камином полукругом стояли два диванчика и кресло, камин был пуст и без единого пятнышка, а вдоль одной из стен стояли шкафы, за стеклянными дверцами которых виднелся тщательно расставленный на одинаковом расстоянии друг от друга хрусталь. Картины на стенах изображали сельские виды и охотничьи сцены. Фасадное окно в глубине комнаты было закрыто красными бархатными шторами, закрывающими вид на улицу.

– Дом у вас просто замечательный, – сказал я.

– Спасибо. Вообще-то он великоват для меня, особенно после того, как дети разъехались, а Дерек скончался, упокой, Господи, его душу. Но теперь-то я слишком стара, чтобы куда-то переезжать. Каждые несколько дней приходит одна девушка, прибирается тут… Жуткая роскошь, но что поделаешь? Пожалуйста, присаживайтесь.

– Благодарю вас.

– Не хотите чаю? Кофе?

– Нет, спасибо.

Я уселся. Диванчик оказался жестким и неудобным.

– Ну как вы, уже устроились? – спросила миссис Ширинг.

– Да вроде все нормально.

– Приятно слышать. – Она растроганно улыбнулась. – Знаете, я выросла в том доме и всегда хотела, чтобы под конец он достался кому-нибудь достойному. Приличной семье. Ваш сын… Джейк, если я правильно помню? Как он?

– Только что пошел в школу.

– «Роуз-террас»?

– Да.

Опять та же улыбка.

– Очень хорошая школа. Я ходила туда, когда была маленькой.

– А отпечатки ваших рук тоже есть на стене?

– Есть! – Она гордо кивнула. – Один красный, один синий.

– Здорово. Так вы сказали, что выросли на Гархольт-стрит?

– Да. После смерти моих родителей мы с Дереком сохранили его просто как вложение денег. Это была идея моего супруга, но меня не потребовалось долго уговаривать. Я всегда была в восторге от этого дома. Столько воспоминаний, знаете ли…

– Ну да, конечно. – Я подумал про человека, который болтался вокруг, и попытался сделать кое-какие подсчеты. Он был значительно моложе миссис Ширинг, но такая возможность ничуть не исключалась. – Кстати, а у вас не было ли, часом, младшего брата?

– Нет, я была единственным ребенком. Наверное, как раз поэтому так привязана к этому дому. Он был мой, понимаете? Весь мой. Я любила его. – Она вдруг слегка скривилась. – Когда я была маленькой, мои друзья его немного побаивались.

– Почему побаивались?

– О, это просто такой тип дома, по-моему. Вид у него и вправду немного странноватый, не правда ли?

– Пожалуй. – Карен вчера сказала мне практически то же самое, и в ответ я повторил те же слова, что сказал ей, хотя, честно говоря, это начинало звучать пустым звуком: – У него есть характер.

– Именно! – Миссис Ширинг была явно польщена. – Именно то, что я тоже всегда думала! Вот потому-то я так рада, что теперь он опять оказался в надежных руках.

Я это просто проглотил, поскольку сам дом не представлялся мне даже отдаленно надежным. Но, как я подозревал, кем бы ни был человек, который болтался вокруг, он явно соврал насчет того, что вырос там. И еще меня поразили некоторые ее формулировки. Теперь опять в надежных руках. И она хотела, чтобы он достался кому-нибудь достойному под конец.

– А до этого он был не в надежных руках?

Миссис Ширинг опять явно испытала неловкость.

– Вообще не особо… Просто, скажем так: в прошлом мне не очень-то сильно везло с жильцами. Но теперь это так трудно признать, верно? Люди могут показаться очень приятными, когда с ними только знакомишься. И вообще у меня никогда не было настоящих причин жаловаться. Платили вовремя. Дом содержали вполне в порядке…

Она не договорила, словно не зная, как объяснить, в чем заключались настоящие проблемы, и предпочла бы закрыть эту тему. Но, в отличие от нее, я не мог позволить себе такой роскоши.

– Но?..

– Ой, ну не знаю… У меня никогда не было против них ничего конкретного, иначе я не стала бы медлить. Просто подозрения. Что, наверное, еще какие-то люди живут в этом доме…

– Что они сдавали комнаты в субаренду?

– Да. Такие некрасивые вещи иногда случаются. – Миссис Ширинг скривилась. – В доме иногда как-то странно пахло, когда я туда заглядывала, – но, конечно, в наши дни вам нельзя делать такое без договоренности… Можете в это поверить?! Договоренность, чтобы посетить свой собственный дом! Даже просто заранее предупредить – и то мало. Единственный раз, когда я появилась там без договоренности, он меня не впустил.

– Это был, наверное, Доминик Барнетт?

Она замешкалась.

– Да. Он. Хотя тот, что до него, был не лучше. По-моему, я только что избавилась от полосы неудач с этим домом.

«Которую ты передала мне».

– Так вы в курсе, что случилось с Домиником Барнеттом? – спросил я.

– Да, конечно.

Миссис Ширинг опустила взгляд на свои руки, аккуратно и деликатно лежащие у нее на коленях, и некоторое время молчала.

– Что было, конечно, совершенно ужасно. Такой судьбы никому не пожелаешь. Но из того, что я слышала потом, он действительно вращался в тех самых кругах.

– Наркотики, – брякнул я.

Еще секунда тишины. Потом она вздохнула, словно мы говорили о каких-то аспектах окружающего мира, которые были для нее абсолютно чуждыми.

– Не было никаких свидетельств тому, что он торговал ими в моем доме. Но – да. Это было очень прискорбное дело. И я полагаю, что смогла бы найти другого жильца после его смерти, но я уже слишком стара и решила отказаться от этой затеи. Подумала, что настала пора продать дом и подвести черту. Таким образом я смогла бы дать своему старому жилищу новый шанс с кем-нибудь другим. С тем, кто сумеет распорядиться им лучшим образом, чем я в последнее время.

– Со мной и Джейком.

– Да! – Она прямо-таки расцвела при этой мысли. – С вами и вашим замечательным сынишкой! У меня были куда как более выгодные предложения, но в нынешние дни деньги не так много для меня значат, а вы оба показались мне наиболее подходящими кандидатурами. Мне нравилось думать, что мой дом перейдет молодой семье, что там опять будет играть ребенок… Мне хотелось чувствовать, что он опять может наполниться любовью и светом. Наполниться красками, как в те времена, когда я была маленькой. Я так рада слышать, что вы оба там счастливы!

Я откинулся на спинку диванчика.

Мы с Джейком не были счастливы там, конечно же, и какая-то часть меня очень разозлилась на миссис Ширинг. У меня появилось чувство, что история дома была тем, что она на самом-то деле должна была в свое время обязательно мне рассказать. Но при этом миссис Ширинг была искренне рада, словно думала, будто действительно сделала доброе дело, и я мог понять, какими мотивами она руководствовалась, выбрав нас с Джейком в качестве покупателей, вместо того чтобы…

И тут я нахмурился.

– Вы сказали, что у вас были более выгодные предложения?

– О да, и даже очень! Один человек был готов заплатить много больше запрошенной цены. – Она наморщила нос и покачала головой. – Но он мне совсем не понравился. Мало чем напоминал остальных. Вдобавок он был очень настойчив, что еще сильнее меня оттолкнуло. Не люблю, когда пристают с ножом к горлу.

Я опять подался вперед.

Кто-то приготовил предложение, значительно превосходящее запрошенную цену, и миссис Ширинг ему отказала. Он был настойчив и навязчив. И чем-то заметно выделялся.

– А этот человек… – осторожно начал я. – Как он выглядел? Он довольно маленького роста? Макушка лысая, вокруг седые волосы?..

Я показал рукой, но она уже кивала.

– Да, это он. И одет всегда с иголочки.

Тут миссис Ширинг снова скривилась, словно была обманута налетом респектабельности не более, чем я.

– Некий мистер Коллинз, – добавила она. – Норман Коллинз.

Вернувшись домой, я поставил машину и вгляделся вглубь подъездной дорожки.

Напряженно думал – или же пытался, по крайней мере. Казалось, что факты, мысли и объяснения кружатся у меня в голове, словно птицы, – достаточно медленно, чтобы их заметить, но слишком проворно, чтобы поймать за хвост.

Человека, который что-то вынюхивал вокруг дома, звали Норман Коллинз. Несмотря на все его заявления, он не вырос в этом доме, и все же по какой-то причине был готов заплатить много больше заявленной цены, чтобы приобрести его. Дом для него явно что-то значил.

Но что?

Я уставился вдоль подъездной дорожки на гараж.

Именно там ошивался Коллинз, когда я впервые заметил его. Гараж, набитый всяким хламом, вынесенным из дома перед тем, как я вселился в него, часть из которого предположительно принадлежала Доминику Барнетту. Уж не Коллинз ли скрывался прошлой ночью за дверью, уговаривая Джейка открыть ее? Если так, может, сам Джейк и не был тогда в опасности, просто Коллинзу что-то было нужно в доме?

Ключ от гаража, к примеру.

Но все размышления довели меня лишь до такого рода предположений. Выбравшись из машины, я направился к гаражу, отпер его, полностью распахнул одну из створок и подпер ее старой банкой с остатками краски.

Ступил внутрь.

Весь хлам остался на месте, конечно же: старая мебель, грязный матрас, перепутанные кипы отсыревших картонных коробок посередине. Внизу справа от меня тот же самый паук по-прежнему плел свою тугую паутину, окруженный еще большим количеством остатков насекомых, чем раньше. Бабочки, очевидно, превратились в крошечные бледные узелки на ее нитях.

Я огляделся по сторонам. Одна из бабочек так и осталась недвижимо сидеть на окне. Другая прилепилась к боку коробки с елочными игрушками, ее крылышки легонько поднимались и опадали. Они напомнили мне про рисунок Джейка – вместе с тем фактом, что он никак не мог здесь их видеть. Но это была загадка, которую я пока не сумел разгадать.

«Так что же, Норман?»

«Что ты тут искал?»

Я разгреб сухие листья ногой, чтобы расчистить пространство, потом снял коробку с игрушками на пол и принялся рыться в ней.

Чтобы перебрать все картонные коробки, у меня ушло полчаса работы – одну за другой я вываливал их содержимое на пол и раскладывал вокруг. Стоя на коленях посреди всего этого хлама, чувствовал, как каменный пол гаража ощутимо холодит ноги, словно на штанинах моих джинсов собрались сырые овалы.

Дверь гаража вдруг затрещала у меня за спиной, и, вздрогнув, я быстро обернулся. Но подъездная дорожка, ярко освещенная солнцем, была пуста. Просто теплый ветерок стукнул дверью о жестянку с краской.

Я повернулся обратно к своим находкам.

Каковых по сути не было. В коробках лежал такого рода разнообразный хлам, который вам вроде бы особо не нужен, а выбросить жалко. Для начала, все те елочные игрушки, конечно же, – вокруг меня теперь разлеглись кольца мишуры, краски которой безжизненно потускнели со временем. Журналы и газеты, не объединенные ни датами, ни названиями. Одежда, некогда аккуратно сложенная и убранная, а теперь пропахшая плесенью. Пыльные старые электрические удлинители. Не было похоже, чтобы хоть какой-то из этих предметов был намеренно спрятан – все было довольно небрежно накидано в коробки и благополучно забыто.

Я постарался перебороть раздражение. Никаких ответов.

Впрочем, мое исследование потревожили еще нескольких бабочек. Пять или шесть из них, шевеля усиками, теперь ползали по барахлу, вываленному из коробок, в то время как еще две бились о пыльное стекло. У меня на глазах та, что сидела на мишуре, взмыла в воздух, а потом метнулась мимо меня в сторону открытой двери, но тут это глупое существо сделало обратную петлю и приземлилось на полу прямо передо мной, на один из кирпичей пола.

Секунду я наблюдал за ней, опять восхитившись богатой яркой расцветкой ее крылышек. Бабочка упорно ползла по поверхности кирпичей, а потом исчезла в трещине между ними.

Я уставился в землю.

Большая секция гаражного пола передо мной была заложена разномастными строительными кирпичами, и у меня ушло не больше секунды, чтобы понять, на что я смотрю. Старая осмотровая яма, куда можно залезть, чтобы работать с машиной снизу. Она была завалена кирпичами, образующими сверху сравнительно ровную поверхность.

Я на пробу приподнял тот, по которому только что проползла бабочка. Кирпич вылез из пола, покрытый пылью и старой паутиной – бабочка упорно цеплялась за него сбоку.

На дне оставленного кирпичом углубления я углядел то, что казалось крышкой еще одной картонной коробки.

Дверь гаража у меня за спиной опять лязгнула.

«Господи!»

На сей раз я встал и вышел на подъездную дорожку проверить. Никого не было видно, но в течение последних нескольких минут солнце спряталось за тучу, снаружи заметно потемнело и похолодало. Ветер усилился. Опустив взгляд, я заметил, что все еще держу кирпич и что моя рука слегка дрожит.

Вернувшись в гараж, я отложил кирпич в сторону, а потом принялся один за другим вытаскивать из смотровой ямы остальные, постепенно открывая спрятанную под ними коробку. Она оказалась того же размера, что и остальные, но была перетянута вдоль сомкнутых створок крышки скотчем. С гулко бьющимся сердцем я вытащил ключи и выбрал тот, что с самым острым кончиком.

«Уж не это ли ты искал, Норман?»

Проведя концом ключа по запечатанной щели под скотчем, я засунул туда пальцы и оторвал картонные половинки друг от друга; треснув остатками ленты на концах, они разлепились по сторонам. Потом заглянул внутрь.

И в ту же секунду, стоя на коленях, отпрянул назад, поскольку либо не мог, либо не желал воспринять то, что увидел. Мысли метнулись к словам, которые произнес Джейк, когда разговаривал сам с собой в передней комнате. «А я и хочу тебя напугать». Когда я предположил, что воображаемая девочка вновь вошла в нашу жизнь.

Хлопнула автомобильная дверца. Обернувшись через плечо, я увидел, что в конце дорожки остановилась какая-то машина и что в мою сторону идут мужчина и женщина.

«Это не она, – сказал мне тогда мой сын. – Это мальчик в полу».

– Мистер Кеннеди? – позвала женщина.

Вместо того, чтобы ответить, я опять уставился на коробку перед собой.

На кости внутри.

На маленький череп, уставившийся на меня в ответ.

И на удивительно красивую бабочку, которая села и устроилась там, подергивая крылышками так тихо и едва заметно, словно это билось сердце спящего ребенка.

Некогда Питу уже доводилось несколько раз сталкиваться с Норманом Коллинзом, но никогда еще не выпадало случая побывать у него дома. Хотя он знал, что тот из себя представляет: достаточно большой «семи»[9], некогда принадлежавший родителям Коллинза, из которого Норман так никуда и не переехал. Долгие годы, последовавшие за смертью отца, он жил там вместе со своей матерью, а когда и та умерла, продолжал жить в доме совершенно один.

В этом, конечно, не было абсолютно ничего предосудительного, но мысль об этом вызывала у Пита некоторую тошноту. Дети обычно вырастают, переезжают и обустраивают свои собственные жизни – иное позволяет предположить некую нездоровую зависимость или несостоятельность. Возможно, это объяснялось просто тем, что Пит был уже знаком с Коллинзом. Он помнил его мягким и рыхлым, вечно потеющим, словно нечто гниющее в нем постоянно просачивалось наружу. Коллинз был из тех людей, которые, как легко представить, могут годами тщательно сохранять обстановку в спальне покойной матери или даже по-прежнему спать в ее кровати, в которую его брали с собой в детстве.

И все же, как у Пита ни вставала дыбом шерсть от общения с подобной личностью, Норман Коллинз не был сообщником Фрэнка Картера.

Впрочем, хоть какое-то утешение: замешан там в чем-нибудь Коллинз в данный момент или нет, Пит в то время не упустил его из виду. Хотя этот человек никогда официально не рассматривался в качестве подозреваемого, подозревали его еще как! Впрочем, все его алиби успешно прошли проверку. Если кто-то действительно помогал Фрэнку Картеру, то Норман Коллинз просто физически не мог быть таким человеком.

Тогда что же он делал в тюрьме?

Может, и ровным счетом ничего. Но Картер каким-то образом все же связывался с внешним миром, и когда Пит парковал машину возле дома Коллинза, то ощутил небольшое охотничье возбуждение. Лучше не предаваться излишним надеждам, конечно же, но все равно было чувство, что в данном случае они на правильном пути, пусть даже пока и непонятно, куда он приведет.

Пит подошел к дому. Маленький передний садик был неухожен и весь зарос, заполненный перепутанными космами травы, которые прилегли к земле под собственной тяжестью. Кусты возле самого крыльца оказались настолько густыми, что ему пришлось развернуться боком и продираться мимо них, чтобы пробраться к входной двери. Пит постучал. Доски под его костяшками казались слабыми и хлипкими, наполовину сгнившими. Когда-то фасад дома был выкрашен белой краской, но та с тех пор настолько облупилась, что он напомнил Питу лицо старухи, покрытое толстым слоем потрескавшихся румян.

Он собрался было постучать еще раз, когда услышал какое-то шевеление с обратной стороны двери. Она открылась, но только на цепочку. Не было слышно, чтобы ее накидывали, так что, судя по всему, Коллинз предпочитал держать свои владения надежно запертыми, даже когда сам находился дома.

– Да?

Норман Коллинз не узнал Пита, но тот достаточно хорошо его помнил. За двадцать лет тот практически не изменился, если не считать того, что монашеский кружок волос вокруг лысины покрылся сединой. Красная, покрытая возрастными крапинками голая макушка напоминала нечто воспаленное и готовое лопнуть. И даже хотя владелец дома вроде как наслаждался домашним уютом, одет он был до абсурда формально, во франтоватый костюм с жилетом.

Пит протянул ему свое удостоверение.

– Здравствуйте, мистер Коллинз. Я детектив-инспектор Питер Уиллис. Вы, должно быть, меня не помните, но несколько лет назад мы с вами вроде уже встречались.

Взгляд Коллинза метнулся с удостоверения на лицо Пита, и его выражение стало натянутым и напряженным. Ну да, все он прекрасно помнил.

– Ах да. Конечно.

Пит убрал документы.

– Можно зайти поговорить? Я постараюсь не отнять у вас слишком много времени.

Коллинз помедлил, обернувшись через плечо на темные глубины дома. Пит уже заметил бисеринки пота, появившиеся на лбу этого человека.

– Не самое удачное время… Насчет чего разговор?

– Я предпочел бы поговорить внутри, мистер Коллинз.

Он выждал. Коллинз был человек чопорный, и Пит был убежден, что он не захочет, чтобы молчание стало неловким. Через несколько секунд хозяин дома уступил.

– Ну хорошо.

Дверь захлопнулась – и тут же открылась во всю ширь. Пит ступил на грязновато-коричневый квадрат прихожей, прямо из которой вверх к теряющейся в полутьме площадке поднималась лестница. В воздухе пахло застарелостью и тленом, но ощущался и еще какой-то едва уловимый сладковатый аромат. Это напомнило ему о древних школьных партах из его детства, где открываешь крышку и сразу чувствуешь запах дерева и засохшей жевательной резинки.

– Чем могу помочь, детектив-инспектор Уиллис?

Они все еще стояли в самом низу лестницы, слишком близко друг к другу, на вкус Пита. С такого близкого расстояния он чувствовал запах Коллинза, потеющего под своим костюмом. Пит указал рукой на открытую дверь – очевидно, гостиной.

– Может, пройдем вон туда?

И вновь Коллинз замешкался.

Пит нахмурился.

«Что ты скрываешь, Норман?»

– Ну, конечно, – очнулся Коллинз. – Прошу, пожалуйста.

Он провел Пита в гостиную. Инспектор ожидал увидеть здесь полный кавардак, но комната оказалась опрятной и чистой, мебель тут была поновей и не столь старомодной, как он себе представлял. На одной стене висел большой плазменный экран, другие были покрыты картинками в рамках и какими-то небольшими застекленными коробочками.

Коллинз остановился посреди комнаты и деревянно застыл, сложив на животе сцепленные руки, словно дворецкий. Что-то в его странно официально-чопорных манерах заставило волосы на затылке Пита встать дыбом.

– Вы… вы вообще в порядке, мистер Коллинз?

– О да. – Тот коротко кивнул. – Могу я опять поинтересоваться, в чем, собственно, вопрос?

– Чуть больше двух месяцев назад вы приходили навестить заключенного по имени Виктор Тайлер в тюрьме «Уитроу».

– Было дело.

– И какова была цель этого визита?

– Поговорить с ним. Та же цель, что и при других посещениях.

– Вы уже посещали его до этого?

– Совершенно верно. Несколько раз.

Коллинз по-прежнему стоял совершенно неподвижно, словно позировал фотографу. По-прежнему вежливо улыбался.

– Могу я спросить, что именно вы обсуждали с Виктором Тайлером?

– Ну, его преступление, конечно же.

– Девочку, которую он убил?

Коллинз кивнул.

– Мэри Фишер.

– Да, я в курсе, как ее звали.

Вурдалак. Вот кого Коллинз всегда безотчетно напоминал Питу – странный маленький человечек, одержимый тем видом тьмы, которого другие инстинктивно сторонятся. Коллинз все еще стоял, улыбаясь, словно терпеливо дожидаясь, пока вопрос не будет закрыт и Пит не уберется прочь, – но улыбка была совершенно не та. Коллинз нервничает, подумал Пит. Скрывает что-то. И он осознал, что и сам начинает застывать – было какое-то неловкое отсутствие движения в комнате, – так что отошел к одной из стен, бездумно изучая картины и предметы, которые Коллинз забрал в рамки и развесил там.

Картины были странные. Вблизи стало ясно, насколько по-детски примитивны многие из них. Взгляд Пита двигался туда и сюда, по фигуркам из палочек, любительским акварелькам, а потом его внимание привлекло кое-что куда более необычное. Красная пластиковая маска чёрта – такого типа штуковина, которую можно найти в любой лавке маскарадных аксессуаров, но по какой-то причине Коллинз заключил ее в тонкий стеклянный прямоугольник и повесил на стену.

– Коллекционная вещица!

Коллинз вдруг оказался рядом с ним. Пит едва справился со стремлением вскрикнуть, но все-таки не удержался, чтобы не отступить на шаг.

– Коллекционная?

– Вот именно, – Коллинз кивнул. – Ее надевал один довольно примечательный убийца во время совершения своих преступлений. Она стоила целое состояние, но образец просто замечательный, а все подтверждающие документы в полном порядке. – Он быстро повернулся к Питу: – Всё абсолютно легально и прозрачно, могу вас заверить. Могу я вам еще чем-нибудь помочь?

Пит покачал головой, пытаясь понять смысл того, что только что сказал Коллинз. А потом осмотрел несколько остальных предметов на стене. Здесь были не только картинки, сообразил он. В нескольких рамках содержались какие-то заметки и письма. Некоторые явно представляли собой официальные документы и полицейские рапорты на бланках, в то время как другие оказались полностью рукописными, наскоро нацарапанными на дешевой бумаге для заметок.

Он махнул рукой на стену, чувствуя некоторую беспомощность.

– А… вот эти?

– Корреспонденция! – радостно объявил Коллинз. – Некоторые образцы личные, некоторые приобретены. А еще бланки и документы из уголовных дел.

Пит опять отступил подальше, на сей раз до самой середины комнаты. А потом повернулся, водя взглядом туда-сюда. Когда окончательно понял, что видит, тревожное чувство пролезло еще глубже, копошась по всему его нутру и вытягивая тепло из кожи.

Рисунки, записки, письма.

Артефакты смерти и убийства.

Он и раньше знал, что в мире есть люди, которых просто тянет приобретать такие зловещие вещицы, и что в Сети даже есть целые интернет-магазины, посвященные этой деятельности. Но ему еще никогда не доводилось стоять в самом сердце подобной коллекции. Комната вокруг него буквально дышала опасностью и страхом, – прежде всего потому, что это явно была не просто коллекция, а объект чуть ли не божественного поклонения и прославления. Чувствовалось, с каким большим уважением и почтением все эти вещи выставлялись напоказ.

Пит бросил взгляд на Нормана Коллинза, который остался стоять у стены. Теперь улыбка исчезла у того с лица, а выражение сменилось чем-то одновременно более чужеродным и змеиным. Коллинз не хотел впускать Пита и явно надеялся закруглить разговор без того, чтобы полицейский обратил внимание на картинки и украшения. Но теперь на лице у него была гордая ухмылочка – вид, который говорил, что он прекрасно знает, какой отвратительной должен был найти Пит его коллекцию, и что какая-то часть его упивается этим. Что тем самым он в каком-то роде даже выше его.

«Все абсолютно легально и прозрачно, могу вас заверить».

Так что Пит просто какое-то время неподвижно стоял, не зная, что делать, и до конца не понимая, можно ли тут сделать что-либо вообще. Но тут зазвонил мобильник инспектора, заставив его вздрогнуть. Он вытащил его и отвернулся, стараясь говорить как можно тише и плотно прижимая телефон к уху.

– Уиллис.

Это была Аманда.

– Пит? Где ты?

– Я там, где и обещал быть. – Он заметил настойчивую нотку в ее голосе. – А ты где?

– Я в одном доме на Гархольт-стрит. У нас второе тело.

– Второе?

– Да. Но эти останки значительно старше – похоже, что их прятали тут долгое время.

Пит попытался воспринять то, что только что услышал.

– Этот дом был недавно продан. – Аманда вроде как слегка задыхалась, словно она тоже пыталась все это уложить в голове. – Новый владелец обнаружил тело в коробке в гараже. Он также подал заявление, что прошлой ночью кто-то пытался похитить его сына. И этот твой человек, Норман Коллинз, – похоже, что он там недавно рыскал. Владелец его застукал. Думаю, Коллинз знал, что тело там.

Тут Пит быстро обернулся – вдруг осознав совсем рядом чье-то присутствие. Коллинз каким-то волшебным образом опять оказался почти вплотную. Теперь он стоял прямо рядом с Питом – лицо его оказалось так близко, что стали хорошо видны поры у него на лице и пустота в глазах. Воздух был просто пропитан угрозой.

– Что-нибудь еще, детектив-инспектор Уиллис? – прошептал Коллинз.

Пит с гулко бьющимся сердцем отступил на шаг.

– Задержи его, – распорядилась Аманда.

Я припарковался за улицу от школы Джейка, вскользь подумав, что это должно меня несколько приободрить – когда прямо рядом со мной в машине сидит полисмен.

Меня расстроило, что патрульные, приезжавшие утром, не восприняли моего ночного гостя и попытку похищения моего сына настолько серьезно, как следовало. Сейчас все определенно переменилось, но в этом не было ничего даже отдаленно успокаивающего. Это означало, что все действительно происходило. Это означало, что опасность, в которой находится Джейк, совершенно реальна.

Детектив-сержант Дайсон поднял взгляд.

– Уже на месте?

– Да, почти.

Он засунул мобильник в брючный карман. Дайсону было уже за пятьдесят, но он провел всю поездку от полицейского участка в полном молчании, поглощенный чем-то в своем мобильном телефоне, словно подросток.

– Ладно, – произнес сержант. – Я хочу, чтобы вы вели себя в точности как обычно. Заберите сына. Поболтайте с другими родителями, или что вы там обычно делаете. Не спешите. Я буду держать вас в поле зрения и присматривать за всеми остальными, кто там будет.

Я побарабанил пальцами по рулю.

– Детектив-инспектор Бек сказала мне, что вы уже арестовали человека, который за это ответственен.

– Точно. – Дайсон пожал плечами, и по его манере вести себя было ясно, что он просто выполняет приказ и отбывает свой номер. – Это просто мера предосторожности.

Мера предосторожности…

Это были в точности те же самые слова, которые детектив-инспектор Аманда Бек использовала в участке. После того как полиция приехала в мой дом и я показал им то, что нашел, все стало развиваться очень быстро. Нормана Коллинза уже успели задержать, из-за чего я в полной мере осознал, что могло случиться с Джейком прошлой ночью. Но теперь, когда Коллинз в камере, мой сын должен быть в безопасности.

Тогда зачем полицейский эскорт?

Просто мера предосторожности.

Это не особо успокоило меня в полицейском участке, не успокаивало и сейчас. Полиция – грамотная и мощная сила, которую стоит иметь за спиной, но все-таки почему-то казалось, что Джейк не будет в полной безопасности, пока не окажется рядом со мной. Кое-где и я могу за ним приглядывать.

Дайсон растворился у меня за спиной, когда я направился к школе, и мысль о том, что меня тайно прикрывает офицер полиции, представлялась какой-то сюрреалистической. Но тогда вообще весь день казался перевернутым с ног на голову и оторванным от реальности. При столь быстром развитии событий я до сих пор окончательно не осознал тот факт, что нашел у себя человеческие останки – скорее всего, останки ребенка. Реальность этого еще не оглушила меня. Я довольно беспристрастно дал показания в участке, где их должны были перепечатать и предоставить мне на подпись, когда я заберу Джейка. У меня до сих пор не было ни малейшего представления, что произойдет дальше.

Просто ведите себя как обычно, сказал мне Дайсон, что было совершенно невыполнимой инструкцией при данных обстоятельствах. Но когда я зашел на игровую площадку, то увидел Карен, которая прислонилась к ограде, глубоко засунув руки в карманы своего плотного пальто, и решил, что поговорить с ней будет столь же обычным делом, как и что-либо еще.

– О, привет! – сказала она. – Как дела?

– Как сажа бела.

– Ха-ха! – И только тут она как следует меня разглядела. – Хотя, похоже, это совсем не шутка, судя по вашему виду… Не слишком удачный день?

Я медленно выдохнул. В полиции мне напрямую не запретили рассказывать кому-то о событиях дня, но я подозревал, что будет все-таки мудро на эту тему помалкивать. Вдобавок, в случае чего, я совершенно не представлял, с чего начать.

– Можно сказать и так. Это были просто сумасшедшие сутки. Подробнее расскажу как-нибудь в следующий раз.

– Ну что ж, буду ждать с нетерпением. Хотя надеюсь, что у вас всё в порядке. Без обид, но вид у вас совершенно херовый… – Она призадумалась. – Хотя звучит, наверное, довольно оскорбительно, как по-вашему? Простите. Всегда я брякну что-нибудь не то… Плохая привычка.

– Все нормально. Просто не спал толком.

– Это воображаемые друзья вашего сына не давали вам покоя?

Тут уже рассмеялся я.

– Это гораздо ближе к истине, чем вы думаете!

«Мальчик в полу».

Я подумал об этих словно ржавых костях и черепе с пустыми глазницами с его украшением из зазубренных трещин. О завораживающем разноцветье бабочек, которых Джейк никогда не видел, но тем не менее нарисовал. И как бы мне ни хотелось увидеть его прямо сейчас, подобная перспектива меня слегка нервировала. Он сам меня нервировал. Мой сверхчувствительный сын, с его хождениями во сне и воображаемыми друзьями, и то, как он разговаривал с людьми, которых на самом деле не было и которые рассказывали ему страшные стишки и пытались напугать его…

Они пугали и меня тоже.

Дверь открылась. Появилась миссис Шелли, стала высматривать родителей и выкликать имена детей через плечо. Его взгляд скользнул по Карен и мне.

– Адам! – объявила она, после чего моментально переключилась на какого-то другого мальчика.

– Так-так, – произнесла Карен. – Похоже, сегодня мы опять пошли по кривой дорожке…

– После такого дня это меня ничуть не удивит.

– Иногда кажется, что ты сам ребенок, точно? В смысле, как с тобой разговаривают.

Я кивнул. Хотя не был уверен, что в настроении сегодня это терпеть.

– Во всяком случае, берегите себя, – сказала Карен, когда Адам подбежал к нам.

– Обязательно.

Я посмотрел, как они уходят, и ждал до тех пор, пока не отпустили остальных детей. По крайней мере, Дайсон получил хороший шанс принять «меры предосторожности», предположил я, – и эта мысль заставила меня самому внимательно пробежаться по лицам на игровой площадке. Некоторых родителей я стал уже узнавать, но еще не бывал здесь так часто, чтобы запомнить большинство лиц. На их взгляд, наверняка я и сам сейчас выглядел каким-то подозрительным типом.

Когда остался только Джейк, миссис Шелли поманила меня к себе. Мой сын появился сбоку от нее, снова уставившись в землю. Он выглядел таким беззащитным, что мне захотелось спасти его – просто сгрести его в охапку и унести в какое-нибудь безопасное место. Я ощутил прилив любви к нему. Может, он был слишком хрупким, чтобы быть обыкновенным, чтобы вписываться в обстановку и быть принятым… Но после всего, что случилось, что, блин, тут такого?

– Опять неприятности? – спросил я.

– Боюсь, что так. – Миссис Шелли печально улыбнулась. – Джейк сегодня попал в красную зону. И в результате ему пришлось пообщаться с мисс Уоллас, так ведь, Джейк?

Тот с несчастным видом кивнул.

– Что случилось? – спросил я.

– Он ударил другого мальчика в классе.

– О!

– Оуэн первый начал. – Голос у Джейка был такой, будто он вот-вот расплачется. – Он пытался взять мой Пакет для Особых Вещей. Я не хотел его бить.

– Да, ну что ж… – Миссис Шелли сложила руки на груди и пристально посмотрела на меня. – Для начала, я не совсем уверена, что это вообще подходящая вещь для ребенка твоего возраста, чтобы приносить в школу.

Я совершенно не представлял, что сказать. Социальные нормы предписывали мне встать на сторону взрослых; стало быть, мне следовало объяснить Джейку, что драться нехорошо и что, может, его учительница действительно права насчет Пакета. Но я не смог. Вся ситуация вдруг показалась до смешного тривиальной. Вся эта мудацкая светофорная система. Стращание встречей с мисс Уоллас. И больше всего – мысль о необходимости отчитывать Джейка из-за того, что какой-то мелкий пакостник прицепился к нему и, скорее всего, получил как раз ровно то, что и заслуживал.

Я посмотрел на своего сына, так робко стоящего рядом и наверняка ожидающего от меня выволочки, тогда как на самом деле меня так и подмывало сказать ему следующее: «Молодец! У меня самого никогда не хватало храбрости поступать так в твоем возрасте. Надеюсь, ты выдал ему по первое число!»

И все же социальные нормы победили.

– Я поговорю с ним, – пообещал я.

– Хорошо. Поскольку это отнюдь не фантастическое начало учебного года, так ведь, Джейк?

Миссис Шелли взъерошила ему волосы, и на сей раз упомянутые нормы потерпели поражение.

– Не трогайте моего сына, – встрепенулся я.

– Простите?

Она отдернула руку, словно Джейк был под током. Было в этом что-то греющее душу, даже если я брякнул это, совершенно не думая, и даже отдаленно не представлял, что скажу дальше.

– А что тут непонятного? – вопросил я. – Нельзя вставить его в эту вашу светофорную систему, а потом делать вид, будто все замечательно, и сюсюкать с ним. Честно говоря, я считаю, что просто ужасно поступать так с любым ребенком – а тем более с тем, у кого на данный момент совершено очевидные проблемы!

– Какие проблемы? – переполошилась миссис Шелли. – Если есть какие-то проблемы, то мы можем о них поговорить!

Я знал, что устраивать подобное противостояние просто глупо, но все еще ощущал некоторое удовольствие, вступившись за своего сына. Опять посмотрел на Джейка, который теперь с любопытством уставился на меня, словно не зная, чего от меня ждать. Я улыбнулся ему. Я был жутко рад, что он сумел постоять за себя. Рад, что он попытался хоть как-то изменить окружающий мир, пусть и наподдав ему как следует.

А потом опять посмотрел на миссис Шелли и сказал:

– Я обязательно поговорю с ним. Поскольку драться нехорошо. Так что у нас состоится длинное обсуждение на тему лучших способов противостояния задирам.

– Ну… Рада слышать.

– Ну вот и отлично. Все взял, дружок?

Джейк кивнул.

– Хорошо, – произнес я. – Поскольку я не думаю, что сегодня мы будем ночевать у себя в доме.

– Почему?

«Из-за мальчика в полу».

Но я этого не сказал. Самое странное было в том, что, по-моему, Джейк уже и сам знал ответ на собственный вопрос.

– Пошли, – тихонько сказал я.

«Они нашли его», – думал Пит.

«После всего этого времени».

«Они нашли Тони».

Сидя в машине, он смотрел, как в дом Нормана Коллинза входят сотрудники криминалистического отдела. На данный момент это было единственное движение на тихой улице. Несмотря на увеличивающееся присутствие полиции, журналисты еще не прибыли, а те из соседей, что сидели по домам, не показывались. Один из криминалистов остановился на крыльце, заложил руки за голову и потянулся.

Скованный наручниками и посаженный на заднее сиденье, Коллинз тоже наблюдал за разворачивающейся деятельностью.

– Не имеете права, – произнес он без всякого выражения.

– Сиди тихо, Норман.

В тесном пространстве машины запаха этого человека было не избежать, но беседовать с ним Пит решительно не намеревался. Пока ситуация еще только развивалась, на данный момент он задержал Коллинза по подозрению в скупке краденого, попросту по той причине – учитывая природу некоторых предметов в его коллекции, – что это было обвинение, которое они могли вполне успешно ему предъявить, и оно давало им законные основания для обыска в доме. Но, конечно, рассчитывали они на куда большее. И неважно, сколько у него было вопросов, – Пит не собирался подвергать дело риску, допросив Коллинза здесь и сейчас. Это нужно проделать в управлении, железно и под протокол.

– Ничего они не найдут, – произнес Коллинз.

Пит проигнорировал его. Поскольку, конечно, они уже кое-что нашли, а Коллинз, похоже, имел к этому самое непосредственное отношение. Был найден второй, более старый набор останков. Коллинз всегда был одержим Картером и его преступлениями; он посещал тюремного дружка Фрэнка Картера; он пытался пробраться в дом, в котором обнаружили второе тело. Коллинз уже знал, что тело там, – Пит был в этом совершенно убежден. Но, что более важно, хоть официальное опознание еще лишь только предстояло провести, он был также уверен, что останки принадлежат Тони Смиту.

«После двадцати лет тебя нашли».

Если отбросить все остальное в сторону, это достижение вроде должно было бы принести чувство облегчения и завершенности, поскольку он так долго искал мальчика. Ан нет. Пит не мог прекратить думать обо всех этих поисках по выходным, о прочесывании лесополос и лесных массивов за много миль отсюда, тогда как все это время Тони пролежал гораздо ближе к дому, чем кто-либо мог представить.

А это означало, что должно было иметься что-то, что он упустил из виду двадцать лет назад.

Пит опустил взгляд на планшетный компьютер, лежащий у него на коленях.

Господи, до чего хотелось сейчас выпить – и не странно ли, как это получается? Люди часто думают об алкоголе, как о буфере, смягчающем ужасы окружающего мира. Но тело Тони Смита уже обнаружено, и более чем вероятно, что человек, ответственный за убийство Нила Спенсера, уже задержан и сидит прямо сейчас у него за спиной – и все же тянуло выпить гораздо сильней, чем когда-либо. Хотя всегда находится множество причин, чтобы выпить. И всего лишь одна причина этого не делать.

«Можешь выпить потом. Хоть упейся».

Пит согласился с этим. Все средства хороши – это очень просто. На войне ты используешь любое подвернувшееся под руку оружие, чтобы выиграть какой-то отдельный бой, а после перестраиваешь боевой порядок и бьешься в следующем. И в следующем. И во всех, которые последуют.

Все средства хороши.

– Я не сделал ничего противозаконного, – настаивал Коллинз.

– Заткнись.

Пит ткнул пальцем в экран планшета. Этого не избежать: надо выяснить, что он упустил все эти годы назад и почему. И дом на Гархольт-стрит, в котором обнаружили останки Тони, был тем самым местом, с которого следовало начать.

Инспектор внимательно просмотрел имеющиеся сведения. До недавнего времени домом владела женщина по имени Энн Ширинг. Она унаследовала его от родителей, но не жила в нем несколько десятков лет – сдавала его все эти годы разным людям.

Имелся достаточно длинный их список, но Пит предположил, что жильцов до 1997 года, когда Фрэнк Картер совершил свои убийства, можно исключить. В то время в доме жил некий Джулиан Симпсон; он снял его за четыре года до этого, и договор аренды длился до 2008 года. Открыв на планшете новую вкладку, Пит задействовал поиск и выяснил, что в этот год Симпсон умер от рака, в возрасте семидесяти лет. Щелкнул на возврат. Следующим жильцом стал человек по имени Доминик Барнетт, который занимал дом вплоть до нынешнего года.

Доминик Барнетт.

Пит нахмурился. Имя явно было знакомым. После нового поиска он понял почему, хотя сам это дело не вел. Барнетт представлял собой незначительную фигуру преступного мира, замешанную в наркоторговле и вымогательстве, известную полиции, но сочтенную по большому счету слишком мелкой сошкой. Зарегистрированных приводов за последние десять лет не имелось – но, естественно, это не означало, что он вел честный образ жизни, и никто даже отдаленно не удивился, когда Барнетта нашли убитым. Орудие убийства – молоток с частичными пальцевыми отпечатками – было успешно обнаружено, но совпадений по базе данных не нашлось. В ходе последующего расследования найти вероятного подозреваемого так и не удалось. Но широкую публику, по крайней мере, успокоили. Несмотря на отсутствие ареста, полиция убедила всех, что это было единичное целенаправленное деяние, и любой, умеющий читать между строк, наверняка смог бы интуитивно догадаться, что за этим кроется.

Кто с мечом живет, тот от меча и погибнет.

В той степени, в которой Пит тогда уделял внимание этому делу, он пришел к тому же самому выводу. Но теперь у него возникли определенные сомнения. Наркотики оставались наиболее вероятным мотивом убийства, но Барнетт жил в доме, в котором были спрятаны человеческие останки, и представлялось невероятным, чтобы он об этом не знал. Предполагало ли это какой-либо иной мотив?

Пит поднял взгляд и некоторое время наблюдал за Норманом Коллинзом в зеркало заднего вида. Тот без всякого выражения смотрел на свой дом через боковое стекло.

Было три человека, о которых стоило поразмыслить: Джулиан Симпсон и Доминик Барнетт – оба жили в том доме, – а также Норман, который, похоже, был в курсе, что там спрятано. Какова связь между этими тремя? Что происходило двадцать лет назад и за время, прошедшее с тех пор?

Пит загрузил на планшет карту Фезербэнка.

Гархольт-стрит представляла собой естественный маршрут между местом похищения Тони Смита и направлением, в котором сбежал Фрэнк Картер. В то время материальные улики позволили установить, что Тони находился в принадлежащем Картеру транспортном средстве, – но если Картер каким-то образом и узнал, что в его собственном доме проводится обыск, он вполне мог избавиться от тела на Гархольт-стрит перед тем, как удариться в бега. Тогда там жил Джулиан Симпсон.

Питу не требовалось сверяться с материалами по делу, чтобы знать, что в то время Симпсон не попадал в сферу внимания расследования. Все, что касалось известных знакомых Картера, было тщательно проверено. Имени Симпсона среди них не было.

И все же…

Во время тех похищений Симпсону было порядка пятидесяти, и это означало, что его возраст совпадал с противоречивым описанием, данным в одном из свидетельских показаний. Может, он и был сообщником Картера. Если так, должна быть какая-то связь между этими двумя людьми, пусть даже косвенная, которую Пит не обнаружил.

Тяжело ударило чувство собственной несостоятельности.

«Ты должен был найти его гораздо раньше!»

Что бы он сделал или не сделал, это все равно был его собственный промах. Он знал, что найдет способ так все повернуть, что вина ляжет только на него. Но чувство осталось.

Никчемности.

Беспомощности.

«Ты можешь выпить потом».

Зазвонил его телефон – опять Аманда.

– Уиллис, – ответил он. – Я все еще возле дома Коллинза. Скоро поеду обратно.

– Как проходит обыск?

– По плану.

Он бросил взгляд на дом, зная, что именно на нем должно быть сосредоточено его внимание. Прямо сейчас приоритетным делом было прижать Коллинза за соучастие, а не выяснять, что сам Пит упустил или не упустил двадцать лет назад. Разбор полетов можно устроить позже.

– Хорошо, – сказала ему Аманда. – У меня тут владелец дома и его сын, и нужно, чтобы кто-то мне с ними помог. Типа как пристроил их куда-нибудь на ночь. Такие вот дела.

Пит нахмурился про себя. Это было задание из серии «подай-принеси», и он понял, что из этого следует: Аманда и станет тем, кто возьмет на себя допрос Нормана Коллинза. Но, возможно, так лучше. Яснее. Они не хотят рисковать его прошлой историей с человеком, который может оказаться центральной фигурой нынешнего расследования. Ответы на его вопросы в свое время поступят, но ему не стоит быть тем, кто их задаст. Пит завел мотор.

– Уже еду.

– Мужика зовут Том Кеннеди, – сообщила Аманда. – Сына – Джейк. Зарегистрируй сначала Коллинза, а потом займись ими – они сейчас в одном из помещений для отдыха в дежурке.

Секунду Пит никак не реагировал. Его свободная рука лежала на руле. Уставившись на нее, он заметил, как она начинает дрожать.

– Пит? – произнесла Аманда. – Ты еще здесь?

– Да. Уже еду.

Отключившись от линии, он бросил телефон на пассажирское сиденье. Но вместо того чтобы тронуться с места, вырубил мотор и опять подхватил планшет. Он слишком затерялся в прошлом, чтобы думать о настоящем. Даже не подумал про человека, который владеет тем домом в настоящий момент…

Опять оплошал, как всегда.

Пит пролистал рапорт, гадая, уж не ослышался ли, разговаривая с Амандой. Но вот оно.

Том Кеннеди.

Наконец-то. Имя, которое он прекрасно знал.

– Они нашли его, пап? – спросил Джейк.

Я расхаживал взад и вперед по комнате в полицейском участке, дожидаясь, пока детектив-инспектор Аманда Бек принесет мне на подпись мои показания, но слова моего сына заставили меня резко остановиться.

Он сидел на стуле, который был слишком велик для него, слегка болтая ногами, перед нетронутой бутылочкой апельсинового «Фрут-шута»[10]. Последнее было презентом от детектива-сержанта Дайсона, когда мы приехали. Мне вроде должны были принести кофе, однако мы проторчали здесь уже двадцать минут, но кофе, видно, застрял там же, где и Бек. Мы с Джейком особо не разговаривали между собой. Я не знал, что сказать ему прямо сейчас, и расхаживал по комнате, скорее чтобы хоть чем-то заполнить тишину, оглушительную, как в открытом космосе.

«Они нашли его, пап?»

Теперь я подошел и опустился перед ним на корточки.

– Да. Они нашли человека, который приходил к нашему дому.

– Я не то имел в виду.

«Мальчик в полу».

Секунду я не сводил глаз со своего сына, но он смотрел на меня в ответ без всякого видимого страха или озабоченности. Удивительно, что Джейк мог воспринимать все, что происходило, совершенно спокойно, словно все это было совершенно нормально – будто мы говорили про какого-то мальчика, играющего в прятки, а не о человеческих останках, которые пролежали в полу нашего гаража бог знает сколько времени и о которых он совершенно не мог знать.

Это было то, о чем нам нельзя было разговаривать. По крайней мере, здесь и сейчас. Мои показания полиции были честными, но не совсем полными. Я не стал упоминать про рисунки бабочек или рассказывать, как Джейк говорил про мальчика в полу. Я и сам не знал почему, если не считать того, что и сам не мог этого понять, и поскольку хотел защитить своего сына. Такая ноша по плечу не всякому взрослому, не говоря уже о семилетнем ребенке.

– Да, Джейк, – сказал я. – Это как раз то, что ты имел в виду. О’кей? Это серьезно.

Он задумался.

– О’кей.

– Про другое поговорим позже. – Я встал, осознав, что сказал недостаточно и что он заслуживает знать больше. – Но да, они нашли его.

«Я его нашел».

– Это хорошо, – сказал Джейк. – Он немного меня пугал.

– Я знаю.

– Хотя не думаю, что это он нарочно. – Джейк нахмурился. – По-моему, ему было просто больно и одиноко, и из-за этого он стал немножко злым. Но они нашли его, так что теперь ему не так одиноко, так ведь? Он может пойти домой. Так что он не будет больше злиться.

– Это просто твое воображение, Джейк.

– Нет, не воображение.

– Позже про это поговорим. Хорошо?

Я обвел его серьезным взглядом, как всегда пытался, когда хотел подвести черту под разговором. Обычно это не имело над ним никакой власти, и буквально через минуту кто-то из нас уже мог накричать на другого, но сегодня он просто кивнул. Потом крутанулся на стуле, подхватил свой сок и принялся пить с самым беззаботным видом.

Дверь у меня за спиной открылась. Обернувшись, я увидел входящего детектива-сержанта Дайсона, несшего две чашки с кофе. Он придержал дверь спиной, и через порог решительно шагнула детектив-инспектор Бек. Она помахивала бумагами и выглядела такой же усталой, каким чувствовал себя сейчас я, – человеком, которому предстоит переделать миллион дел, и решительно настроенным выполнить каждое из них лично.

– Мистер Кеннеди, – сказала она. – Прошу прощения, что пришлось подождать. О… Это, должно быть, Джейк.

Все еще увлеченный «Фрут-шутом», мой сын проигнорировал ее.

– Джейк, – окликнул я его. – Может, все-таки поздороваешься?

– Здрасьте.

Я опять повернулся к Бек:

– Тяжелый был день.

– Целиком и полностью понимаю. Это и в самом деле должно быть для него странно. – Она наклонилась к нему, несколько неуклюже упершись руками в колени, словно бы точно не зная, как полагается говорить с ребенком. – Ты бывал когда-нибудь раньше в полицейском участке, Джейк?

Он помотал головой, но ничего не ответил.

– Ну ладно. – Инспектор неловко хохотнула, после чего выпрямилась. – Будем надеяться, это в первый и в последний раз. В общем, так, мистер Кеннеди, у меня тут ваши показания. Прочитайте, пожалуйста, убедитесь, что довольны изложенным, и подпишите. И вот ваш кофе заодно.

– Спасибо.

Дайсон передал мне чашку, и, отхлебывая из нее, я просмотрел лежащий на столе документ. В нем содержались мои объяснения касательно Нормана Коллинза – то, что миссис Ширинг рассказывала мне про него и Доминика Барнетта, – и про человека, шептавшего Джейку через дверь прошлой ночью. Все это привело меня к мысли обследовать гараж, в котором Коллинз явно что-то искал. Именно потому и таким вот образом я и обнаружил там человеческие останки.

Я бросил взгляд на Джейка, который теперь дотягивал через трубочку последние капли «Фрут-шута» – сок клокотал на самом дне, – а потом поставил подпись на последней странице.

– Боюсь, что вам нельзя будет сегодня вечером попасть домой, – сказала детектив-инспектор Бек.

– Ладно.

– Не исключено, что и завтра вечером тоже. Естественно, мы будем рады предоставить вам обоим альтернативное размещение на этот период времени. У нас тут поблизости дом-убежище для свидетелей.

Моя ручка замерла над подписью.

– Нам что, требуется убежище?

– Конечно же, нет, – поспешно ответила она. – Это просто помещение, которое мы можем использовать. Но я оставлю вас со своим коллегой, детективом-инспектором Уиллисом, он вам все подробно расскажет. Он должен быть здесь с минуты на минуту, и тогда я от вас наконец отвяжусь. Впрочем, он уже здесь.

Дверь открылась, и вошел какой-то человек.

– Пит, – произнесла Бек. – Это Том и Джейк Кеннеди.

Я уставился на вошедшего – и все остальное вокруг словно померкло. Прошло столько времени, и годы были добры к нему, но хотя он выглядел более стройным и более здоровым на вид, чем я помню, взрослые меняются гораздо меньше, чем дети, и я по-прежнему узнал его. Укол узнавания в сердце, за которым последовала сотня похороненных воспоминаний, немедленно распустившихся и расцветших у меня в голове.

И он тоже меня узнал. Еще бы. К настоящему моменту он уже должен был знать мое имя и подготовиться к этому. Когда он подходил ко мне, весь такой профессиональный и официальный, я воображал, что никто больше не заметит кислое выражение у него на лице.

Звон бьющегося стекла.

Визг моей матери.

– Мистер Кеннеди, – произнес мой отец.

Ну просто очень бестолковый день, подумал Джейк.

Для начала, он жутко устал – в том была вина того, что произошло ночью, хотя и не слишком-то много удавалось припомнить. В тот момент он был полусонный. Но тогда он был еще и очень зол на папу за то, что тот написал, и когда появилась полиция, а папа сказал, что мама умерла, как будто это ровным счетом ничего не значило, он вышел из себя. Получилось нехорошо, но он просто не смог удержаться.

Впрочем, в течение дня злость ослабла, и это было бестолково само по себе. И потом, иногда ссоры таяли как дым, стоило наступить утру. Хотя в классе он чувствовал себя жутко одиноким и хотел обнять папу еще раз, сказать, что он просит прощения, и услышать, как папа говорит ему, что вообще-то и он тоже…

Казалось, что тогда все стало бы лучше.

А потом Оуэн сделал то, что сделал, так что и Джейк не остался в стороне, и в результате пришлось познакомиться с кабинетом мисс Уоллас. Все это было бы не так плохо само по себе, если б не две большие причины. Одной было то, что Пакет для Особых Вещей остался в классе, а в результате вполне мог оказаться под властью злобного Оуэна, что было совершенно невыносимой мыслью.

– Не будешь так добр на меня посмотреть? – Мисс Уоллас пришлось сказать это дважды, поскольку Джейк не мог отвести взгляда от закрытой двери кабинета.

И причина номер два: он знал, что папа будет очень разочарован и обозлен на него за то, что опять попал в неприятности, из чего следовало, что все не улучшится достаточно долгое время. А может, и вообще не улучшится, при таком-то раскладе.

Может, папа даже напишет ужасные слова и про него тоже.

Джейк подозревал, что папе это точно хочется.

Но потом, когда он вернулся в класс, Пакет оставался лежать нетронутым, и ему пришло в голову, что, наверное, стоит почаще бить людей. Забирая его, папа ни капельки не злился. Вообще-то он даже спорил с миссис Шелли! Что было определенно смело, подумал Джейк. Но! Что более важно, папа был на его стороне. Даже если он и не высказал это прямо, Джейк мог уверенно сказать, что это так. Даже хотя он и не получил обычных обнимашек, вообще-то все выглядело столь же хорошо, как и с обнимашками.

А теперь они оказались в полицейском участке.

Поначалу это было классно, поскольку оказалось действительно довольно интересно, особенно когда все были очень приветливы с ним, но теперь он уже созрел поскорей уйти отсюда. А потом еще произошла одна штука – вошел новый полисмен, – и все еще больше запуталось, а все из-за того, как повел себя папа. С другими полицейскими у него все было нормально, но теперь вид у него был бледный и испуганный – словно он сидел в классе за партой, а этот новый полисмен был кем-то вроде миссис Шелли.

Но если хорошенько подумать, так и этому новому полисмену тоже явно было неловко. Когда женщина-офицер ушла, унося подписанное папой заявление, и дверь закрылась за ней, тогда атмосфера в комнате действительно стала очень странной. Было так, будто в ней разлился какой-то клей, который удерживал всех на месте.

Потом новый полисмен медленно подошел к нему и опустил на него взгляд.

– Ты, должно быть, Джейк? – спросил он.

– Да. – В конце концов, это ведь была правда? – Я Джейк.

На губах у мужчины появилась улыбка, но какая-то странная. У него было лицо, которое выглядело так, словно оно могло быть действительно добрым, но прямо сейчас улыбка была беспокойная. Через секунду он протянул руку, так что Джейк пожал ее – так делают вежливые люди. Рука была большая и теплая, а пожатие – очень мягким.

– Рад познакомиться, Джейк. Можешь называть меня Пит.

– Здрасьте, Пит, – сказал Джейк. – Тоже рад познакомиться. А почему нам нельзя поехать домой? Один из других полицейских сказал папе, что нам нельзя.

Пит нахмурился и присел перед ним на корточки, а потом вгляделся в его лицо, словно там скрывался какой-то важный секрет. Джейк открыто посмотрел на него в ответ, чтобы показать, что он ничего не скрывает. Никаких тут секретов, мистер.

– Все это очень сложно, – ответил Пит. – Нам нужно кое с чем поработать в вашем доме, для расследования.

– Из-за мальчика в полу?

– Да.

Тут Пит искоса глянул на папу, и Джейк вспомнил, что ему не полагалось этого говорить. Но, если честно, атмосфера в комнате была такой непонятной, что было легко забыть про подобные вещи.

– Я сказал ему, что именно нашел, – сказал папа.

– А откуда вы знали, что это именно мальчик?

Папа остался просто стоять, но вид у него стал такой, будто он угодил в какую-то ловушку – словно хотел двинуться вперед или назад, но забыл, как полагается двигать телом. У Джейка возникло неловкое чувство, что если папа все-таки вспомнит, как надо двигаться, то двинется вперед – причем довольно агрессивно.

– Я не знал, – отрывисто ответил папа. – Я сказал «тело». Он, должно быть, ослышался.

– Да, это так, – поспешно добавил Джейк. Ему не хотелось, чтобы папа кого-нибудь стукнул, особенно полисмена, поскольку прямо сейчас вид у него был такой, будто он действительно может.

Пит медленно поднялся.

– Ладно… Ну хорошо, давайте разберемся с кое-какими практическими вопросами. Вас только двое?

– Да, – ответил папа.

– А мать Джейка?..

Вид у папы по-прежнему был крайне сердитый.

– Моя жена умерла в прошлом году.

– Простите. Наверное, это было очень тяжело для вас.

– У нас все нормально.

– Я вижу.

Нич-чего не понятно! Джейку захотелось замотать головой. А теперь уже Пит, похоже, не мог посмотреть на папу! Но Пит ведь полисмен, а это означает, что он главный, разве не так?

– Мы можем организовать вам размещение, но вам там может не понравиться. У вас есть какие-то родственники, у которых вы предпочли бы остановиться?

– Нет, – сказал папа. – Мои родители оба умерли.

Пит замешкался.

– Ну да… Тоже жаль про это слышать.

– Все нормально.

И тут папа шагнул вперед.

Джейк затаил дыхание.

Теперь казалось, что папе хочется кого-нибудь стукнуть, но он не собирается этого делать.

– Это было уже очень давно.

– Ну да. – Пит сделал глубокий вдох, но все еще не смотрел на папу. Просто уставился в стенку, и Джейку показалось, что он вдруг стал гораздо старее, чем был, когда только вошел в комнату. – В таком случае организуем вам на это время какое-нибудь жилье.

– Да, это было бы неплохо.

– И я уверен, что вам понадобятся кое-какие вещи. Я могу съездить с вами в ваш дом, если хотите, и вы сможете забрать то, что вам обоим может быть нужно. Смену одежды и прочее.

– Вам обязательно ехать с нами?

– Да. Увы. Это место преступления. Мне нужно отметить все, что взято.

– Ладно. Хотя ситуация далеко не идеальная, согласны?

– Я знаю. – Пит наконец посмотрел на папу. – Сожалею.

Папа пожал плечами, все еще сверкая глазами.

– Ладно, ничего не попишешь. Так что давайте поскорей со всем этим разделаемся, годится? Джейк, тебе нужно хорошенько подумать, какие игрушки ты хочешь взять с собой, хорошо?

– Хорошо.

Но Джейк смотрел куда-то между ними – между папой и Питом, – и по-прежнему никто не двигался, словно никто не знал, что, черт побери, делать дальше, и Джейк решил, что если он сам ничего не сделает, то и все остальные тоже. Так что Джейк с решительным стуком поставил на стол пустую бутылочку от «Фрут-шута».

– Всё для рисования, папа, – объявил он. – Больше мне ничего не надо.

Маленькие торжества ужасных дней. Тебе нужно держаться за них, думала Аманда, усаживаясь за стол в допросной напротив Нормана Коллинза. После тех кошмаров, на которые она насмотрелась прошлой ночью, и собственной несостоятельности, которую чувствовала, не найдя Нила Спенсера вовремя, она наконец-то ощутила небольшой прилив сил. А часто маленькие победы – это вообще все, что у тебя есть.

– Прошу прощения за перерыв, Норман, – сказала она. – Давайте продолжим.

– В самом деле. Давайте побыстрей придем к какому-то логическому заключению, хорошо?

– Совершенно с вами согласна. – Аманда вежливо улыбнулась. – Так и поступим.

Коллинз сложил руки на груди, слегка ухмыляясь. Это ее не удивило. Едва бросив на него первый взгляд, она в точности поняла, что имел в виду Пит, когда говорил, что в этом человеке есть что-то жутковатое. Задержанный был из тех людей, увидев которых, вы инстинктивно перейдете на противоположную сторону улицы, только чтобы избежать встречи. Ей вдруг пришло в голову, что утрированная официальность его наряда – это нечто вроде маскарада, попытка придать респектабельность, неспособная скрыть мерзость внутри. И по его манерам было ясно, что он чувствует себя обособленным от остальных людей. Превосходит их даже.

После двадцати минут допроса, в ходе которого у Коллинза каждый раз находился ответ на любой вопрос, какой она только ни задавала, у него все еще имелись все причины ощущать над ней превосходство. Но потом, постучав, в комнату заглянула Стеф, и Аманда объявила перерыв. Теперь же она вновь потянулась через стол, включила записывающее оборудование и наговорила необходимую вступительную информацию.

Сидящий перед ней Коллинз театрально вздохнул себе под нос.

Теперь она опустила взгляд на лист бумаги, который принесла с собой. Будет большим удовольствием стереть эту гаденькую улыбочку с физиономии жутковатого мерзавца!

Хотя сначала о главном.

– Мистер Коллинз, – произнесла она. – Для полной ясности давайте по-быстрому пробежимся по темам, которые мы уже успели осветить. В июле нынешнего года вы посетили Виктора Тайлера в тюрьме «Уитроу». Какова была цель вашего визита?

– Я испытываю интерес к преступлениям. В определенных кругах считаюсь в некотором роде экспертом. Мне было интересно поговорить с мистером Тайлером о его деяниях. Во многом в том же ключе, я уверен, как полиция разговаривала с ним все эти годы.

«Вот уж не совсем в том же», – подумала Аманда.

– В ваших беседах вы касались Фрэнка Картера?

– Нисколько.

– Были ли вы в курсе, что Тайлер дружен с Картером?

– Отнюдь.

– Вообще-то странно. Вы ведь такой эксперт, и все такое…

– Никто не может знать абсолютно все, – улыбнулся Коллинз.

Аманда была уверена, что он лжет, но разговор между Коллинзом и Тайлером не записывался, и она никак не могла этого доказать.

– Ладно, – инспектор кивнула. – Ваше местонахождение днем и вечером в воскресенье тридцатого мая нынешнего года, в тот вечер, когда похитили Нила Спенсера?

– Я уже вам говорил. Бо́льшую часть дня я пробыл у себя дома. Позже дошел пешком до Таун-стрит и поужинал в ресторане.

– Хорошо, что вы так четко всё помните.

Коллинз пожал плечами:

– Я – человек привычки. Это было воскресенье. Когда моя мать была еще жива, мы ходили вместе. Теперь хожу один.

Аманда кивнула сама себе. Владелец ресторана подтвердил это, из чего следовало, что у Коллинза, похоже, железное алиби на тот период времени, в течение которого мог быть похищен Нил Спенсер. И хотя обыск у него в доме еще продолжался, сотрудники полиции пока не нашли ничего позволяющего предположить, что Нил вообще там когда-либо бывал. Коллинз, как она была уверена, был каким-то образом по уши замешан в том, что происходило, но в данный момент, похоже, в случае с похищением Нила Спенсера предъявить ему было нечего.

– Дом номер тринадцать по Гархольт-стрит, – произнесла она.

– Да?

– Вы пытались приобрести этот участок.

– Именно так. Он был выставлен на продажу. Не могу понять, почему это считается преступлением.

– Я такого не говорила.

– Дом был выставлен на продажу. Я прожил там, где живу сейчас, уже достаточно долгое время, и, похоже, настала мне пора немного расправить крылья. Завести свое собственное гнездо, так сказать.

– А когда продавец вам отказал, вы все равно стали тайно шататься поблизости.

Коллинз покачал головой.

– Это совершенно не так.

– Мистер Кеннеди заявляет, что вы пытались взломать его гараж.

– Он просто все неправильно понял.

– Гараж, в котором обнаружили останки ребенка.

Тут Аманда не могла не отдать Коллинзу должное. И пусть у нее не было никаких сомнений в том, что он был хорошо осведомлен, что там было обнаружено, он не забыл хотя бы притворно удивиться. Это даже отдаленно не выглядело убедительно, но тем не менее.

– Какой… какой кошмар, – почти что выдохнул он.

– Не уверена, что верю вам, Норман.

– Я ничего про это не знал. – Он нахмурился. – А вы не говорили с продавцом? Наверняка должны были.

– В данный момент мне больше хочется знать, по какой причине именно вы были так заинтересованы в этом доме.

– А я уже вам говорил: не было такого. Этот мистер… Кеннеди, так, вроде? Он ошибся. Я даже близко не был возле его собственности.

Аманда уставилась на него, а Коллинз непоколебимо уставился на нее в ответ. Слово одного против слова другого. Даже если выйдет устроить официальное опознание среди внешне похожих людей и Кеннеди опознает Коллинза, она сомневалась, что одного этого будет достаточно, чтобы предъявить официальное обвинение. Но на данный момент они никак не могли доказать, что он знал про человеческие останки в гараже – это, увы, непреложный факт. И, судя по всему, к похищению Нила Спенсера он тоже не имеет никакого отношения. Учитывая кое-какие предметы из его коллекции, можно в лучшем случае попробовать предъявить ему скупку краденого, да и то не факт.

И самодовольный гаденыш это прекрасно знал.

Или думал, что знает.

Аманда опять опустила взгляд на лист бумаги, который принесла ей Стеф, – результаты сверки с базой пальцевых отпечатков, взятых у Нормана Коллинза сразу после того, как его доставили в участок. И хотя перспектива повесить на него Нила Спенсера по-прежнему была непроглядно далека, Аманда, тем не менее, ощутила знакомую дрожь. Она жила ради таких моментов, как этот. Жаль, что Пита сейчас нет рядом, чтобы разделить его с ней… Бог свидетель, он заслуживает, чтобы тоже это почувствовать!

– Мистер Коллинз, – начала она. – Не могли бы вы рассказать мне, где находились вечером во вторник, четвертого июля нынешнего года?

Коллинз замешкался.

– Простите?

Аманда выждала, по-прежнему глядя на лист перед собой. Это, по крайней мере, привлекло его внимание. Очевидно, он предвидел дополнительные вопросы, связанные с его деятельностью в день похищения Нила Спенсера, где, как он считал, уверенно стоит обеими ногами на твердой почве. Но теперь Аманда знала, что эта новая дата оказалась огромной черной ямой у него под ногами.

– Не уверен, что припоминаю, – осторожно проговорил Коллинз.

– Тогда разрешите, я вам слегка помогу. Вы находились на территории Холлингбекского лесного массива?

– Вообще-то не думаю.

– Ну, по крайней мере, ваши пальцы там были. Значит, и все остальное тоже?

– Я не…

– Ваши пальцевые отпечатки были обнаружены на молотке, который использовался для убийства Доминика Барнетта в тот вечер.

Аманда подняла взгляд, с удовлетворением заметив капли пота, набухающие на лбу Коллинза. Самодовольный, надменный тип – но которого легко сбить с курса, когда дело до этого доходит. Было интересно наблюдать, как он мысленно перебирает возможные варианты в поисках выхода и постепенно осознает, что у него гораздо более серьезные проблемы, чем ему казалось.

– Отказываюсь отвечать, – произнес Коллинз.

Аманда покачала головой. Это было его право, конечно же, но эта фраза всегда ее бесила. «У вас нет права хранить молчание», – всегда хотелось ей сказать людям. А прямо сейчас ей требовалось, чтобы Коллинз принял на себя ответственность за то, что сделал, а не прятался в нору. Поскольку на кону стояли и другие жизни.

– В данный момент в ваших интересах рассказать мне все, что вам известно, Норман. – Она положила обе руки на стол перед собой и постаралась выглядеть более понимающе, чем чувствовала себя на самом деле. – И не только в ваших интересах, вообще-то. Вы утверждаете, что не имеете никакого отношения к похищению Нила Спенсера. Если вы говорите правду, это означает, что убийца по-прежнему где-то среди нас.

– Отказываюсь отвечать.

– И если мы его не найдем, этот человек убьет еще каких-нибудь детей. По-моему, вы знаете об этом человеке гораздо больше, чем утверждаете.

Коллинз с совершенно бледным лицом уставился на нее. Аманда не думала, что когда-нибудь видела, как человек плавится с такой быстротой или с такой скоростью падает из гордой самоуверенной позы в лужу, полную слезливой жалости к себе.

– Отказываюсь отвечать, – прошептал он.

– Норман…

– Мне нужен адвокат.

– Ну что ж, мы определенно можем это организовать. – Аманда быстро встала, не побеспокоившись скрыть злобу, которую чувствовала. И отвращение. – Может, тогда до вас наконец дойдет, в какую беду вы действительно влипли и что сотрудничество с нами – это лучший шанс, какой у вас только есть!

– Отказываюсь отвечать.

– Угу, я это уже слышала.

Маленькие победы.

Но официально задерживая Нормана Коллинза по подозрению в убийстве Доминика Барнетта, Аманда думала обо всем, что только что сказала. Если он сообщил правду насчет того, что не убивал Нила Спенсера, тогда детоубийца по-прежнему на свободе – а это значит, что еще один маленький мальчик может погибнуть в ее дежурство.

В голове опять промелькнул образ Нила Спенсера на земле пустыря прошлой ночью, и любой душевный подъем, который она ощутила бы при других обстоятельствах, испарился без следа.

Маленькая победа оказалась не слишком-то хороша.

За время моего отсутствия полицейских в доме заметно прибавилось. Подъехав, мы увидели две легковушки и фургон, припаркованные у въезда. На огороженной лентой подъездной дорожке работали полисмены и эксперты-криминалисты. Похоже, что основное внимание было сосредоточено на гараже, но двое патрульных стояли на тротуаре, перекрывая доступ на весь участок. Вдобавок, входная дверь дома была настежь распахнута – довольно неподобающее зрелище по возвращении домой, усиливающее впечатление беспардонности и несправедливости.

Я остановился за другими автомобилями. Машина моего отца проехала мимо и пристроилась сразу передо мной.

Не отца, напомнил я себе.

Детектива-инспектора Уиллиса.

Совсем ни к чему было признавать его как кого-то еще, так ведь? И если не считать того, как он тогда присел на корточки и посмотрел на Джейка, не имелось никаких признаков тому, что ему тоже хотелось это признавать. Такая ситуация меня более чем устраивала.

Шок уже немного притупился, но только таким образом, как сразу после первых толчков землетрясения наступает несколько мгновений тишины – перед тем, как послышатся визг и истошные вопли. Я по-прежнему хорошо помнил, что ощутил тогда в полицейском участке – вот мой отец стоит там, обернувшись на меня, признавая меня. Мысленно я сразу отпрыгнул в то далекое время, когда последний раз видел его, и сразу почувствовал себя маленьким и бессильным. Я словно целиком перенесся туда. Страх и тревога. Желание съежиться, стать как можно меньше, чтобы он меня не заметил. Но потом подступил гнев. У него, черт побери, не было никакого права разговаривать с моим сыном! А после – обида. То, что он вот так вошел в мою жизнь – да еще и в положении, дающем ему какую-то власть надо мной, – казалось столь глубоко несправедливым, что я почти не мог этого вынести.

– С тобой все хорошо, папа?

– Все нормально, дружок.

Я уставился на автомобиль передо мной. На человека на водительском сиденье.

«Это детектив-инспектор Пит Уиллис, – напомнил я себе, – и он ровным счетом ничего для тебя не значит».

«Вообще ничего».

Ну да, если только я сам ему не позволю.

– Ладно, – произнес я. – Давай-ка побыстрей со всем этим развяжемся.

Он встретил нас возле ограждения, показал свое удостоверение стоящим там патрульным, а потом без единого слова провел нас в дом. Обида нахлынула вновь. Мне, блин, оказывается, нужно его разрешение, чтобы попасть в свой собственный дом! Показалось унижением входить вслед за ним внутрь, словно маленькому мальчику, который должен делать то, что велят взрослые. И все это ощущалось гораздо хуже, поскольку сам он, похоже, был ко всему этому совершенно безразличен.

У него была папка с зажимом и авторучка.

– Мне нужно знать, что тут ваше, а что уже было здесь, когда вы сюда въехали, и до чего вы не дотрагивались.

– Все тут мое, – ответил я. – И миссис Ширинг все равно делала уборку во всех комнатах.

– Мы свяжемся с ней, не волнуйтесь.

– А я и не волнуюсь.

Мы проходили из комнаты в комнату, собирая предметы первой необходимости. Туалетные принадлежности. Одежду для Джейка и для меня. Несколько игрушек из его комнаты. Меня буквально обжигало, когда всякий раз приходилось спрашивать разрешения у своего отца, но он лишь кивал и отмечал взятое, и под конец я перестал спрашивать. Если он и обратил на это внимание, то не стал об этом упоминать. Честно говоря, он едва ли вообще смотрел на меня все это время. Интересно, думал я, о чем он может думать или что чувствовать. Но тут же постарался выбросить эту мысль из головы, поскольку это совершенно не имело значения.

Закончили мы в моем кабинете внизу.

– Мне нужен мой лэптоп… – начал было я, но Джейк меня перебил:

– А кого папа нашел в гараже? Это был Нил Спенсер?

Мой отец явно немного замешкался.

– Нет. Эти останки намного старше.

– А чьи они?

– Ну, строго между нами, я думаю, что это останки другого маленького мальчика. Того, который пропал очень давно.

– Насколько давно?

– Двадцать лет назад.

– Ого! – Джейк примолк, пытаясь уложить в голове такой внушительный отрезок времени.

– Да. И я надеюсь, что это так, поскольку с тех самых пор все так его и ищу.

Джейка его слова явно восхитили, словно это было некое достоинство, и мне это решительно не понравилось. Мне не хотелось, чтобы его вообще заинтересовал этот человек, не говоря уже о том, чтобы производить на него впечатление.

– Я уже почти сдался. – Мой отец печально улыбнулся. – Это всегда было для меня очень важно. Каждый должен в конце концов попасть домой, как думаешь?

– Можно мне взять это, детектив-инспектор Уиллис? – Я принялся отсоединять лэптоп от розетки, желая поскорее свернуть этот разговор. – Мне он нужен для работы.

– Да. – Он отвернулся от нас обоих. – Конечно же, можно. 

«Убежище для свидетелей» представляло собой обычную квартиру над книжным магазином в конце Таун-стрит. Она не особо привлекательно смотрелась с улицы – и даже еще менее, когда Уиллис провел нас внутрь.

Лестница привела нас от парадной на площадку, на которую выходили четыре двери. Вели они в гостиную, ванную с туалетом, кухню и комнатку с двумя односпальными кроватями – все это с самым минимумом прочей меблировки. Единственными признаками того, что квартира использовалась полицией, а не сдавалась по дешевке, были камера наблюдения, неприметно пристроившаяся на одной из стен, тревожные кнопки во всех помещениях и внушительный набор мощных засовов с внутренней стороны входной двери.

– Прошу прощения, что вам придется спать в одной комнате.

Уиллис вошел в спальню, неся простыни и одеяла, которые он вытащил из сушильного шкафа в ванной. Я распаковал нашу одежду и сложил ее стопками на верху старого деревянного комода, для начала смахнув с него плотный налет пыли. В квартире явно давно не прибирались, и у меня даже зачесались лицо и руки.

– Все нормально, – сказал я.

– Понимаю, тесновато. Иногда мы используем ее для свидетелей, но это в основном женщины с детьми. – Мне показалось, что последует продолжение, но он тут же покачал головой. – Обычно они хотят спать в одной комнате.

– Домашнее насилие, я полагаю?

Мой отец не ответил, но натянутая атмосфера между нами на градус усилилась, и я понял, что удар достиг цели. То, что было между нами, оставалось невысказанным, но при этом становилось громче, как иногда громче может стать тишина.

– Все нормально, – повторил я. – Долго мы тут пробудем?

– Не думаю, что больше суток или двух. Может, даже еще меньше. Хотя это потенциально крупное дело. Нам нужно убедиться, что мы ничего не упустили.

– Думаете, Нила Спенсера убил тот человек, которого вы арестовали?

– Не исключено. Как я уже говорил, по-моему, останки, найденные в вашем доме, – с похожего преступления. Всегда были предположения, что у Фрэнка Картера – тогдашнего убийцы – был какого-то рода сообщник. Норман Коллинз никогда официально не считался подозреваемым, но он проявлял слишком уж большой интерес к этому делу. Я никогда не считал, что он напрямую замешан, но…

– Но?..

– Может, я и ошибался.

– Угу, пожалуй, что и ошибались.

Мой отец промолчал. Понимание того, что я могу опять причинить ему боль, принесло нечто вроде приятной дрожи, но совсем маленькой, разочаровывающей. Вид у него слишком измотанный, и он явно не в своей тарелке. Наверное, прямо сейчас чувствует себя столь же беспомощно, как и я…

– Ладно.

Мы перешли обратно в гостиную, где Джейк, сидя на полу на коленях, уже что-то рисовал. Здесь были диван и кресло, маленький столик на колесиках и старый телевизор с путаницей кабелей сзади, шатко пристроившийся на деревянном комоде. Все это место казалось совершенно простывшим и продуваемым насквозь. Я постарался не думать о том, что происходило сейчас в нашем доме – нашем настоящем доме. Какие бы проблемы он нам ни подсовывал, они казались раем по сравнению со всем этим.

«Но ты с этим разберешься. И скоро все закончится».

И Пит Уиллис скоро уберется из моей жизни.

– Ладно, оставляю вас тут, – произнес он. – Приятно было познакомиться, Джейк.

– Тоже был рад познакомиться, Пит, – отозвался мой сын, не поднимая взгляд от рисунка. – Спасибо за эту замечательную квартиру.

Тот замешкался.

– Всегда пожалуйста.

Выйдя на площадку, я прикрыл дверь гостиной. Здесь было окно, но уже вечерело, и света оно давало мало. Уиллис, казалось, не хотел уходить, так что некоторое время мы стояли в полутьме, его лицо практически скрывалось в тени.

– У вас есть все необходимое? – произнес он наконец.

– Думаю, что да.

– Джейк, похоже, замечательный парнишка.

– Да, – сказал я. – Это точно.

– Творческая личность. Прямо как вы.

Я не ответил. От молчания между нами звенело в ушах. Насколько можно было судить в этом неверном свете, Уиллис, похоже, уже жалел о произнесенных словах. Но тут он объяснился:

– Я видел в доме книги, которые вы написали.

– А раньше вы не знали?

Он покачал головой.

– Я думал, что тебе должно быть интересно, – сказал я. – Может, ты искал меня, или еще чего.

– А ты меня искал?

– Нет, но это другое дело.

Едва сказав это, я сразу возненавидел себя, поскольку это признавало все тот же баланс сил – мысль о том, что это его задача присматривать за мной, волноваться за меня, заботиться обо мне, а не как-то иначе. Я не хотел, чтобы он вообразил, будто это так. Это не было так. Он был для меня никем.

– Давным-давно, – проговорил отец, – я решил, что будет лучше держаться подальше от твоей жизни. Мы с твоей матерью так между собой решили.

– Это можно подать и по-другому.

– Наверное. Но я подаю так. И я сдержал слово. Это не всегда было просто. Я часто сомневался. Но из лучших…

Он не договорил, вдруг показавшись еще слабее.

«Избавь меня от своих жалостливых самокопаний!»

Но я не произнес этого вслух. Что бы мой отец ни натворил в прошлом, он явно сильно изменился с тех пор. Теперь он не выглядел и не пах, как алкоголик. Он был в хорошей физической форме. И, несмотря на то что он выглядел совершенно измотанным, был в нем какой-то дух спокойствия. Я еще раз напомнил себе, что мы с этим человеком совершенно чужие друг другу. Мы не отец и сын. И мы не враги.

Мы никто.

Он отвел взгляд к окну, за которым медленно умирал день.

– Салли… Твоя мать, то есть. Что с ней случилось?

Звон бьющегося стекла.

Визг моей матери.

Я подумал о том, что произошло после. Как она изо всех сил старалась поставить меня на ноги, невзирая на все трудности, с которыми сталкивалась как мать-одиночка. О боли и бесславии ее смерти. Как и смерти Ребекки, которая ушла слишком молодой, задолго до того, как она или я заслуживали такой потери.

– Она умерла, – сказал я ему.

Он промолчал. На миг мне показалось, что это его сломало. Но он тут же взял себя в руки.

– Когда?

– А это уже не твое дело.

Злость в моем голове удивила меня – но явно не моего отца. Он стоял там, поглощая силу удара. Наконец тихо произнес:

– Да. Наверное, да.

А потом он двинулся вниз по лестнице ко входной двери. Я посмотрел ему вслед. И на половине его пути вниз заговорил снова, негромко, но так, чтобы он услышал.

– Знаешь, я помню ту последнюю ночь. Ночь перед тем, как ты ушел. Когда в последний раз видел меня. Помню, насколько ты был пьян. Какое красное у тебя было лицо. Что ты сделал. Как бросил в нее стаканом. Как она закричала.

Он остановился на ступеньке и неподвижно застыл.

– Я все это помню, – продолжал я. – И как ты смеешь теперь про нее спрашивать?

Он не ответил.

А потом тихо продолжил спускаться по лестнице, оставив меня лишь с тошнотворным чувством в животе и гневным стуком сердца.

Выйдя из дома-убежища и сев за руль, Пит слишком быстро погнал по пустынным улицам, направляясь прямиком домой. Кухонный шкафчик звал его, и он собирался сдаться перед ним. Теперь, когда решение было принято, тяга выпить стала сильнее, чем когда-либо, и казалось, что вся его жизнь зависит от того, насколько скоро он туда доберется.

Оказавшись дома, Пит запер дверь и задернул занавески. Дом вокруг него был тих и неподвижен, и, хотя он уже стоял в нем, казался столь же пустым, как и до его появления. Поскольку, в конце концов, что он к нему добавил? Пит оглядел спартанскую меблировку передней комнаты. Она была такая же по всему дому – каждый уголок пространства настолько же аскетичен и тщательно организован. Правда была в том, что он годами жил в пустом доме. Скудным подобием жизни, которой едва живут, избегая жизни реальной, – не менее печальным от того, что оно опрятное и чистое.

Пустой. Бесцельный.

Никчемный.

Голос победно ликовал. Пит стоял на месте, медленно дыша и сознавая, как гулко бьется сердце. Но он бывал в такой ситуации уже множество раз, и именно так все это всегда и происходило. Когда позыв выпить становился слишком сильным, поддержать его могло что угодно. Любое событие или наблюдение, хорошее или плохое, могло быть развернуто и подогнано к месту.

Но все это полное вранье.

«Ты все это уже проходил».

«Ты справишься».

Тяга примолкла на миг, но тут же вновь принялась громогласно завывать где-то в голове, осознав хитрость, за которую Пит пытался ухватиться. Он позволил ей привезти себя домой на автопилоте, разрешил ей поверить, что готов сдаться, но теперь время опять самому взяться за руль.

Боль вихрем закручивалась у него в груди, бурлящая и невыносимая.

«Ты все это уже проходил».

«Ты справишься».

Стол. Бутылка и фотография.

Сегодня он добавил еще и стакан и после секундного промедления открыл бутылку и налил в него водки на два пальца. Поскольку почему бы и нет? Либо он выпьет, либо не выпьет. Плевать, сколько он уже проехал по этой дороге, – важно, доедет ли до конца.

Пискнул его телефон. Подобрав его, Пит увидел сообщение от Аманды, которая посвящала его в подробности допроса Нормана Коллинза. Похоже, что того получится привлечь за убийство Доминика Барнетта, но ситуация с Нилом Спенсером более туманна, и Коллинз решил прибегнуть к помощи адвоката.

«Думаете, Нила Спенсера убил тот человек, которого вы арестовали?» – спрашивал тогда Том.

Не исключено, ответил он, – и было совершенно ясно, что Коллинз действительно каким-то образом в этом замешан. Но если похитил и убил Нила не он, это означало, что настоящий убийца до сих пор на свободе. Любое облегчение, которое Пит мог испытать после ареста Коллинза, при этой мысли улетучилось без следа – столь же неотвратимо и безоговорочно, как двадцать лет назад, когда он увидел в приемной управления Миранду и Алана Смитов и понял, что кошмар далеко не позади.

Теперь это не должно было быть его проблемой. Том – его сын, хотя и давно покинутый, и обозначившийся конфликт интересов означает, что завтра ему надо поговорить с Амандой и взять отвод от расследования. Пит полагал, что это уже и само по себе принесет облегчение – сбросить с плеч подобную ношу. И все же, будучи глубоко в него затянутым – вынужденный опять противостоять Картеру и смотреть на тело Нила Спенсера на пустыре прошлой ночью, – он хотел довести дело до конца, какими бы тяжелыми ни могли оказаться для него последствия.

Отложив телефон в сторону, Пит уставился на стакан, пытаясь проанализировать, что чувствует, опять увидев Тома после стольких лет. Эта встреча должна была потрясти его до основания, но все же он чувствовал странное спокойствие. За все эти годы чувство отцовства только притуплялось – подобно тому, что он когда-то учил в школе, но потом в жизни не пригодилось. Воспоминания о Салли не настолько перехлестывали болевой порог, чтобы стать невыносимыми, но Тома он просто-таки невероятно подвел, и Пит изо всех сил старался никогда не думать об этом. Было лучше не иметь абсолютно никакого отношения к жизни сына, и когда бы он ни ловил себя на том, что пытается представить, каким человеком сейчас мог бы стать Том, то всегда старался поскорей отбросить такие мысли прочь. Касаться их было слишком горячо.

Но теперь он знал.

У него не было никакого права думать о себе как об отце, но было невозможно не оценить мужчину, которого он встретил сегодня днем. Писатель. Что вполне объяснимо, конечно же. Том даже в раннем детстве был творческой натурой – постоянно сочинял всякие истории, за лихо закрученными сюжетами которых Пит не всегда мог поспеть, или разыгрывал хитроумные сценарии с участием своих игрушек. Джейк, похоже, во многом такой же, каким был Том в его возрасте, – столь же восприимчивый и сообразительный ребенок. Из того малого, что удалось узнать Питу, становилось ясно, что Том порядком пострадал от трудностей и трагедий в своей жизни, но все же успешно растил Джейка в одиночку. Едва ли приходилось сомневаться, что его сын вырастет в достойного человека.

Не в кого-то там никчемного. Не беспомощного, не портача.

Что хорошо.

Пит провел пальцем по ободку стакана. Очень хорошо, что Тому удалось успешно преодолеть несчастное детство, которое он ему предоставил. Хорошо, что он отстранился от жизни Тома, прежде чем отравил ее еще сильнее, чем уже успел. Потому что было ясно, что еще как успел. Даже после столь долгого срока Том помнил. Нанесенный Питом удар был слишком страшен, чтобы сразу испариться из памяти.

«Я помню ту последнюю ночь».

Пит до сих пор мог представить себе ненависть и отвращение на лице сына, когда тот произносил эти слова. Подхватил стакан. Поставил его обратно. Хотя все это не совсем справедливо, так ведь? Он заслуживал неприятия и отвращения – он более чем хорошо это сознавал, – но вот ненависть еще надо заслужить. Когда Салли с Томом ушли от него, Пит пил уже практически постоянно и его дни и ночи слились в один довольно размытый образ, но тот конкретный вечер он помнил абсолютно ясно и четко. Описание Томом того, что произошло, было совершенно невероятным.

А это важно?

Наверное, нет. Если воспоминание его сына и не буквально соответствовало истине, то, подобно представлению самого Пита о собственной несостоятельности, по-видимому, хотя бы казалось достаточной истиной, и это была та истина, которая в конце концов и имеет значение.

Он посмотрел на знакомую фотографию себя с Салли. Снимок был сделан, когда Тома не было еще и в проекте, но Питу казалось, что при желании можно было разглядеть знание надвигающегося отцовства в выражении лица изображенного на нем молодого человека. Прищур против солнца. Неуверенная полуулыбка, которая будто вот-вот исчезнет. Словно мужчина на фото уже знал, что готов совершить непоправимую ошибку и все потерять.

А у Салли все равно такой счастливый вид!

Он потерял ее уже давным-давно, но лелеял фантазию, что она по-прежнему живет где-то, ведет спокойную, полную любви жизнь. Лелеял, поддерживая в себе отчаянную веру, что его собственная потеря стала приобретением для нее и для Тома. Но теперь он знал правду. Не было никакого приобретения. Салли умерла.

Пит снова подхватил стакан, но на сей раз задержал его в руке, наблюдая, как прозрачная жидкость маслянисто клубится внутри. Она выглядит так невинно, пока не сделаешь это, – почти как обычная вода, пока не шевельнешь стакан и не увидишь скрывающуюся внутри туманную муть.

Он все это уже проходил. Он сможет это пережить.

Но зачем трудиться?

Пит обвел взглядом комнату, опять взвешивая пустоту своего существования. Здесь не было ничего, предназначенного для него. Он – человек, сделанный из воздуха. Жизнь без веса. Не было ничего хорошего в его прошлом, что можно было бы спасти, и нет ничего в будущем, что стоило сохранять.

Только все это неправда, так ведь? Убийца Нила Спенсера по-прежнему может гулять на свободе. Если убийство мальчика произрастает из каких-то прошлых косяков Пита, тогда это его обязанность все исправить, какие бы личные последствия это ни вызвало. Нравится ему это или нет, но он опять вернулся в старый кошмар, и нужно окончательно разделаться с ним, даже если это окончательно сломает его. Да, имеется конфликт интересов, но если он будет соблюдать осторожность, то, наверное, никто никогда и не узнает. Пит сомневался, чтобы Том когда-либо пожелал распространяться про их отдаленную историю.

Вот хотя бы одна причина оставаться трезвым.

А еще…

«Спасибо за эту замечательную квартиру».

Пит улыбнулся, припомнив недавно сказанные слова Джейка. Немного странно было такое слышать, но все равно забавно. Он забавный ребенок. Замечательный ребенок. С творческой жилкой. С характером. Хотя наверняка тоже глаз да глаз нужен, как тогда за Томом временами.

Пит позволил себе подумать про Джейка еще немного. Сумел представить, как сидит и разговаривает с мальчишкой. Играет с ним, точно так же, как мог бы – и должен был – играть с Томом, когда тот был маленьким. Глупо это все, конечно же. Ничего тут нет. Через пару дней его участие в жизни этих двоих закончится, и он наверняка их больше никогда не увидит.

Но даже если так, Пит решил, что пить не будет.

По крайней мере, сегодня.

Легко со всей силы швырнуть стакан, конечно же. Всегда легко это сделать. Вместо этого он встал, прошел в кухню и медленно вылил его в раковину. Смотрел, как жидкость ускользает в слив, а вместе с ним и тяга из груди, когда он опять подумал про Джейка и ощутил нечто, чего не испытывал уже многие годы. Для этого не было никаких причин. Не было смысла.

Но все же она была.

Надежда.

На следующее утро, подбрасывая Джейка до школы, я по-прежнему тихонько поражался, как хорошо он приспособился к нашим новым обстоятельствам. Прошлым вечером в доме-убежище завалился спать без единой жалобы, оставив меня сидеть в передней комнате наедине с лэптопом и собственными мыслями. Когда я, наконец, тоже отправился спать, то посмотрел на него, лежащего в кровати, и его лицо выглядело таким умиротворенным, что я подивился, не спокойней ли ему на самом деле здесь, чем в нашем новом доме. Интересно, что такое ему снилось, какие мечты крутились у него в голове?

Но тогда я вообще часто думал об этом.

Что касается меня самого, то даже при всей усталости в незнакомом окружении было гораздо труднее заснуть, чем обычно, так что оказалось большим облегчением, когда утром он вел себя хорошо и был нормально управляем. Наверное, рассматривал все это как некое увлекательное приключение. Какова бы ни была причина, я был благодарен этому. Я был настолько измотан и настолько на взводе, что сильно сомневался в своей готовности к каким-то настоящим испытаниям.

Мы доехали до школы, и я проводил его на игровую площадку.

– Ты как, дружок?

– Нормально, папа.

– Ну вот и отлично. Давай беги. – Я вручил ему бутылку с водой и рюкзачок. – Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Он двинулся к дверям, размахивая рюкзачком у ноги. Там поджидала миссис Шелли. У меня не было никакого разговора с Джейком, как я обещал. Оставалось лишь надеяться, что сегодня все для него пройдет проще – или, по крайней мере, он никого не стукнет по носу.

– А вид-то у вас по-прежнему хреновый.

Карен пристроилась на ходу рядом со мной, когда я выходил через ворота на улицу. На ней было все то же толстое пальто, несмотря на теплое утро.

– Вчера вы беспокоились, не оскорбили ли меня этими словами.

– Угу, но ведь это было не так, правда? – Она пожала плечами. – Сегодня, на свежую голову, я решила, что ничего страшного.

– Тогда вы наверняка спали получше, чем я.

– Да уж вижу. – Она затолкала руки в карманы. – Что думаете делать? Как насчет по кофейку, или вам надо бежать и уставать где-то в другом месте?

Я пребывал в сомнениях. Делать мне было решительно нечего. Я сказал своему отцу, что лэптоп мне нужен для работы, но вероятность того, что в подобном состоянии я создам что-нибудь путное, практически равнялась нулю. Скорее всего, сегодня оставалось лишь просто толочь воду в ступе в смутной надежде на то, что со временем на горизонте появится какая-нибудь земля – просто убивать время, попросту говоря, – и при виде Карен я решил, что в жизни есть и более подходящие дни для подобных занятий.

– С удовольствием, – сказал я. – Было бы классно.

Мы двинулись пешком по главной дороге, где она провела меня мимо небольшого углового магазинчика и городского почтамта к кафешке под названием «Счастливый свин». На витринных стеклах были нарисованы зеленые луга, за которыми просвечивал деревенского вида интерьер с тесно поставленными деревянными столиками, словно на какой-нибудь фермерской кухне.

– Малость претенциозно. – Карен толкнула входную дверь, и звякнул колокольчик. – Но кофе очень даже ничего.

– Пока в нем есть кофеин.

Пахло действительно аппетитно. Сделав заказ у стойки, мы подождали его, стоя почти вплотную друг к другу в неловком молчании, не заговаривая и ожидая, когда заговорит другой. Потом отнесли свои чашки за свободный столик и уселись.

Карен стряхнула с плеч пальто. На ней были белая блузка и синие джинсы, и я подивился, какой стройной она выглядит без всех этих защитных доспехов. А были ли это защитные доспехи? Не исключено, подумал я. На запястьях у нее болталась путаница деревянных колец, которые с клацаньем опустились вниз, когда Карен подняла руки к голове и убрала волосы назад, завязав их в свободный хвостик.

– Итак, – начала она. – Что с вами все-таки происходит?

– Долгая история. Сколько вы хотите узнать?

– Ой, да всё!

Я поразмыслил над этим. Как писатель, среди всего прочего я всегда был убежден, что не стоит излагать свои сюжеты, пока они не закончены. Если вы это сделаете, будет меньше побудительных мотивов записать их. Это примерно как с той историей, которая поначалу просто напрашивается, чтобы ее в том или ином виде рассказали, – чем чаще ее пересказываешь, тем меньше интереса она вызывает у тебя самого.

Так что с этой мыслью в голове я решил рассказать Карен все.

Ну, или почти все, во всяком случае.

Она уже знала про хлам у меня в гараже и визит человека, который оказался Норманом Коллинзом, но почти удавшееся похищение Джейка посреди ночи заставило ее поднять брови. Потом настал черед того, что я узнал от миссис Ширинг, и событий, которые разворачивались вчера. Обнаружения тела. Дома-убежища.

И, в довершение всего прочего, моего отца.

До сих пор у меня создавалось впечатление, что Карен – дамочка довольно фривольная: тяготеет к сарказму и игривым приколам. Но к тому моменту, как я закончил свой рассказ, вид у нее был потрясенный и чертовски серьезный.

– Вот блин! – негромко произнесла она. – Никаких подробностей прессе пока не предоставили – только что на участке найдены какие-то человеческие останки. Я и подумать не могла, что это у вас…

– По-моему, сейчас они не расположены раскрывать свои карты. Из того, что я смог понять, они считают, что это останки мальчика по имени Тони Смит. Одной из жертв Фрэнка Картера.

– Бедные его родители! – Карен покачала головой. – Двадцать лет… Хотя могу предположить, что после такого долгого времени они должны были знать. Может, для них это даже какое-то облегчение, что все наконец закончилось…

Я припомнил слова своего отца.

– Каждый должен в конце концов попасть домой.

Карен смотрела куда-то в сторону. Казалось, что она хочет еще меня порасспросить, но по какой-то причине не уверена, следует ли это делать.

– Этот человек, которого они арестовали… – произнесла она.

– Норман Коллинз.

– Да, Норман Коллинз. А он-то откуда знал?

– Не знаю. Судя по всему, он всегда интересовался этим делом. – Я отпил кофе. – Мой отец вроде думает, что все это время он был сообщником Картера.

– И также убил Нила Спенсера?

– Не уверен.

– Надеюсь, что так… Ну, – тут же поправилась она, – в смысле, жутко так говорить, но, по крайней мере, это помогло им прижать мерзавца. Господи, если б вы не проснулись…

– Знаю. Даже думать не хочу об этом.

– Блин, какой кошмар!

Это было так – но, конечно же, нежелание думать об этом не означало, что я мог заставить себя прекратить.

– Я прочитал про него вчера вечером, – сказал я. – Про Картера, в смысле. Не особо приятное чтение, но, пожалуй, мне нужно было знать. Шептальщик. Некоторые подробности просто ужасны.

Карен кивнула.

– «Если дверь прикрыть забудешь, скоро шепот слышать будешь…» Я спросила у Адама, после того как вы про это упомянули. Это такой детский стишок. Он никогда не слышал про Картера, естественно, но, полагаю, изначально это про него. Передается из уст в уста.

– Предостережение насчет чего-то вроде Черной Руки или Подкроватного Монстра.

– Угу. Только самого настоящего.

Я подумал про стишок. Адам слышал его, не понимая, что он означает, и, может, тот уже распространился далеко за пределы Фезербэнка. Такого рода страшилки частенько ходят среди ребятишек, так что, наверное, кто-то из детей в старой школе Джейка повторял его, и вот так тот его и выучил.

Да, все должно быть примерно так, конечно же. Та маленькая девочка не могла его научить, поскольку она не настоящая.

Но это не объясняло бабочек. Или мальчика в полу.

Карен словно прочитала мои мысли.

– А что Джейк? Как он со всем этим справляется?

– Нормально, по-моему. – Я пожал плечами, хотя и несколько беспомощно. – Я не знаю. Мы с ним… нам иногда трудно говорить друг с другом. Он не самый простой ребенок.

– Такого не бывает, – сказала Карен.

– А я не самый простой из взрослых.

– То же самое. Хотя как насчет вас? Довольно странно, наверное, увидеть отца после столь долгого времени. У вас что, действительно все это время не было с ним никакого контакта?

– Абсолютно никакого. Моя мать ушла со мной, когда поняла, что с нее хватит. С тех пор я его не видел.

– Хватит?

– Пьянства, – сказал я. – Распускания рук…

Но тут же прикусил язык. Было проще объяснить это так, чем вдаваться в подробности, но правда заключалась в том, что, помимо той финальной ночи, я вообще-то не помню, чтобы отец когда-нибудь поднимал руку на нее или на меня. Пил – да, хотя на самом-то деле в то время я этого до конца не понимал; просто знал, что он постоянно был на что-то зол, что целыми днями где-то пропадал, что денег не хватало, что родители жестоко ссорились. И хорошо помню обиженное возмущение и горечь, которые он буквально излучал – висящее в воздухе чувство угрозы, словно что-то плохое могло произойти абсолютно в любой момент. Помню, что был испуган. Но настоящее рукоприкладство – это, пожалуй, преувеличение.

– Жаль это слышать, – сказала Карен.

Я опять пожал плечами, чувствуя себя окончательно неловко.

– Спасибо. Но да, действительно было странно увидеть его. Я помню отца, конечно, но он не такой, каким был. Теперь он не похож на пьянчугу. Все его манеры, похоже, совершенно переменились. Стал рассудительней, спокойней…

– Люди меняются.

– Да, согласен. И это хорошо, впрочем. Теперь мы оба совершенно разные люди. Я больше не ребенок. А он на самом-то деле мне не отец. Это вообще не имеет значения.

– Не убеждена, что верю вам.

– Ну, что есть, то есть.

– Наверное. – Карен допила кофе и принялась натягивать пальто. – Боюсь, что на этой печальной ноте я вынуждена вас покинуть.

– Надо идти и уставать в каком-то другом месте?

– Нет, я хорошо выспалась, не забыли?

– Верно. – Я бездумно закручивал ложечкой остатки кофе в своей чашке. Похоже, Карен не была расположена рассказывать мне, чем занимается, и мне пришло в голову, что я едва ли вообще хоть что-то про нее знаю. – Мы провели все это время, разговаривая только обо мне, вы заметили? По-моему, это нечестно.

– Потому что вы гораздо более интересный человек, чем я, особенно в данный момент. Наверное, это то, о чем вы можете написать в какой-нибудь своей книге.

– Может, и напишу.

– Ах да, простите… Я вас «погуглила». – На миг вид у нее стал смущенный. – Я хорошо умею искать. Только не говорите никому.

– Ваш секрет в полной безопасности.

– Рада это слышать. – Карен примолкла, словно хотела сказать что-то еще. Но потом помотала головой, явно передумав. – Еще увидимся?

– Обязательно. Берегите себя.

Когда она ушла, я доцедил последние капли кофе, гадая, что же она только что собиралась сказать. А также обдумывая тот факт, что она искала меня через «Гугл». К чему бы это?

И было ли что-то неправильное в том, что мне это на самом деле понравилось?

– Вы тут уже всё, лапочка?

Мужчина помотал головой, на миг не совсем понимая, где он и что у него спрашивают. А потом увидел улыбающуюся ему официантку, опустил взгляд на столик и понял, что давно допил свой кофе.

– Да. – Он откинулся на спинку стула. – Простите, задумался.

Она опять улыбнулась, забирая его пустую чашку.

– Принести еще что-нибудь?

– Может, чуть позже.

У него не было намерения ничего заказывать, но пусть даже кафешка была полупуста, имело смысл вести себя вежливо и соблюдать общественные нормы. Ему не хотелось, чтобы его запомнили только из-за того, что он злоупотребил местным гостеприимством. Ему не хотелось, чтобы его вообще запомнили.

Обычно это удавалось ему более чем хорошо – хотя правда заключалась в том, что люди сами упрощали ему задачу. Создавалось впечатление, что слишком многие из них окончательно затерялись в шуме бытия, бредя по жизни, как лунатики, совершенно безразличные к миру вокруг себя. Загипнотизированные своими мобильными телефонами. Не обращающие внимания на проходящих мимо. Люди эгоистичны и равнодушны и практически не замечают того, что находится на периферии. Если ты ничем не выделяешься, то так же быстро и бесследно исчезнешь из их мыслей, как какой-нибудь сон.

Он не сводил взгляд с Тома Кеннеди, сидящего в двух столиках от него.

Кеннеди располагался к нему спиной, и теперь, когда эта женщина ушла, мужчина мог смотреть на него сколько угодно. Пока она оставалась там, лицом к нему, он прихлебывал кофе и делал вид, будто уткнулся в свой телефон, делая себя ничем не примечательной частью обстановки кафе. Но все это время тщательно прислушивался, конечно же. Разговоры перемешиваются между собой, если ты им позволяешь, создавая непроницаемый фоновый гул, но если хорошенько сосредоточиться, то можно вычленить нужный и без проблем следить за ним. Все, что для этого требуется, – полная концентрация. Как тонкая настройка радиоприемника, когда исчезают помехи и ты слышишь чистый сигнал.

Как прав он был, подумал он сейчас.

«Нам иногда трудно говорить друг с другом».

«Он не самый простой ребенок».

Ну что ж, мужчина все больше убеждался, что под его-то заботой Джейк действительно расцветет. Он даст мальчику дом, которого тот заслуживает, окружит любовью и вниманием, в которых тот так нуждался. А тогда и он сам почувствует себя исцеленным и цельным.

А если нет…

У времени есть свойство притуплять ощущения. Он поймал себя на мысли, что теперь гораздо проще думать о том, что он сотворил с Нилом Спенсером. Лихорадочная дрожь, которую он испытывал потом, с тех пор давно растаяла, и теперь он мог управляться с воспоминаниями куда как более беспристрастно – вообще-то это почти доставляло удовольствие. Поскольку, по правде сказать, мальчишка этого заслуживал, верно? А если и были моменты умиротворения и счастья в течение прошедших двух месяцев, когда абсолютно все казалось чудесным, то ощущение спокойствия и собственной правоты, которое несло в себе послевкусие того последнего дня, тоже по-своему дарило чувство уюта.

Но нет.

До этого не дойдет.

Том Кеннеди встал и направился к дверям. Мужчина уставился в свой телефон, наугад тыча пальцем в экран, когда Кеннеди проходил мимо.

Мужчина посидел еще несколько секунд, размышляя о других вещах, которые удалось услышать. Кто такой Норман Коллинз? Имя было совершенно ему незнакомо. Один из тех остальных, предположил он, но у него не было ни малейшего предположения, почему Коллинза сейчас арестовали. Впрочем, это его вполне устраивало. Внимание полиции будет отвлечено. Кеннеди будет не столь настороже. Из чего следовало, что ему всего лишь нужно выбрать правильный момент, и все будет просто замечательно.

Он поднялся.

Чем сильнее шум, чем проще по-тихому ускользнуть, оставшись незамеченным.

«Я так долго тебя искал!»

Выбравшись из машины, Пит направился к больнице и спустился на лифте в подвал, где базировалось городское отделение судебной медицины. Одна стенка лифта была зеркальной, и он выглядел в ней вроде вполне нормально. Казался даже совершенно спокойным. Какие-то детали внутри могут быть сломаны, но снаружи он сейчас как аккуратно запакованный подарок, который загремит, только если его случайно встряхнуть.

На самом же деле Пит не мог припомнить, чтобы когда-нибудь вообще ожидал чего-нибудь с такой томительной тревогой.

Он целых двадцать лет искал Тони Смита. Иногда даже закрадывалась подспудная мыслишка: уж не поддерживало ли его все это время отсутствие мальчика – не давало ли оно ему чувство цели и причину продолжать жить и работать? И неважно, насколько старательно он пытался не думать об этом, – это дело для него никогда не было закрыто.

Так что Пит не мог оставаться в стороне, когда это действительно произошло.

Он просто ненавидел эти патологоанатомические операционные, всегда ненавидел. Запах антисептика никогда в достаточной мере не скрывал лежащую в основе трупную вонь, а режущий глаза свет и сверкающие металлические поверхности лишь подчеркивали пятнистую мраморность тел, выставленных там напоказ. Смерть была здесь осязаемой – выложенной, словно мясо на прилавок, и совершенно прозаичной. Эти помещения ассоциировались с килограммами и градусами, и пружинными канцелярскими планшетами, исчерканными химическими и биологическими формулами – всем таким холодным и клинически беспристрастным. Каждый раз, бывая здесь, Пит сознавал, что большинство важных составляющих человеческой жизни – эмоции, характер, опыт – блистательно отсутствовали.

Патологоанатом, Крис Дейл, подвел его к каталке на дальнем конце помещения. Следуя за этим человеком, Пит чувствовал легкость и дурноту, едва перебарывая стремление повернуть назад.

– А вот и наш мальчик.

Дейл говорил негромко. Он был известен всему управлению своими совершенно бесцеремонными и пренебрежительными манерами, когда дело доходило до общения с полицией, оставляя свое уважение для тех, кого всегда именовал своими пациентами.

«Наш мальчик».

По тому, как Дейл сказал это, было ясно, что останки теперь под его покровительством. Что унижения, которым они подверглись, уже позади, и что теперь за ними будут бережно присматривать.

«Наш мальчик», – подумал Пит.

Кости были выложены в форме маленького ребенка, но время отделило многие из них, и не осталось ни клочка плоти. За долгие годы Пит повидал достаточно много скелетов. Каким-то образом смотреть на них было проще, чем на недавно погибших людей, – те больше напоминали человеческие существа, но, в своей жутковатой неподвижности, почему-то нет. И все же реальность всегда попадала в цель: тот факт, что люди умирают, и после короткого периода времени остаются лишь объекты, кости, что-то лишь немногим большее, чем разрозненный набор бездушных предметов, брошенных там, где они упали.

– Полное посмертное исследование пока только предстоит, – сообщил Дейл. – Его намечено провести позже. Что я могу сказать вам прямо сейчас, так это что перед нами останки ребенка мужского пола, которому на момент смерти было около шести лет. Причину смерти на данный момент не могу назвать даже предположительно – может, мы этого вообще никогда и не выясним, он мертв уже достаточно продолжительное время.

– Двадцать лет?

– Не исключено. – Дейл помедлил, зная, о чем именно спрашивает Пит, а потом показал рукой на вторую каталку по соседству. – Здесь у нас есть также дополнительные предметы, собранные на месте обнаружения останков. Включая и коробку, конечно же, – скелет был привезен сюда в ней, чтобы предохранить его от повреждений. Под костями имелась одежда.

Пит придвинулся на шажок ближе. Одежда была старой и затянута паутиной, но Дейл и его команда осторожно извлекли ее, и теперь она лежала той же нетронутой, аккуратно сложенной стопкой, в какую и была некогда уложена. Ему не потребовалось перебирать ее, чтобы понять, что там, в этой стопке.

Синие тренировочные штаны. Маленькая черная рубашка-поло.

Он повернулся и опять посмотрел на останки. Дело ни на секунду не отпускало его все эти годы, и все же впервые он увидел Тони Смита в реальной жизни. До настоящего момента имелись только фотографии мальчика, навеки застывшего во времени. Сложись все чуть-чуть по-другому, и сегодня Пит вполне мог разминуться с двадцатишестилетним Тони Смитом где-нибудь на улице, даже никогда не слыша этого имени. Он уставился вниз на маленький сломанный каркас, некогда поддерживающий и содержащий в себе человеческое существо, вместе со всеми изначальными возможностями того, кем оно могло бы стать.

«Все их надежды и мечты пошли прахом, и, типа, что же ты, гад, натворил».

Пит вытолкал слова Фрэнка Картера из головы и несколько секунд молча стоял, опустив взгляд, желая проникнуться величием момента. Но только вот почти сразу осознал, что никакого величия тут нет, что его здесь не более, чем присутствия самого Тони Смита в этом пустом панцире из костей, лежащих на каталке. Пропавший мальчик так долго держал Пита на орбите, что вся его жизнь вращалась вокруг загадки местонахождения Тони. Центр притяжения исчез, и все же его траектория осталась прежней.

– В коробке мы еще нашли несколько вот таких, – добавил Дейл.

Повернувшись, Пит увидел, как патологоанатом наклонился вперед, держа руки в карманах и заглядывая в картонную коробку, в которой нашли Тони Смита. Придвинувшись ближе, инспектор разглядел, что внимание эксперта сосредоточено на бабочке, застрявшей в паутине внутри. Бабочка была явно мертва, но разноцветный рисунок у нее на крылышках оставался четким и ярким.

– Трупная моль, – произнес Пит.

– Вот уж не думал, что вы поклонник бабочек, детектив.

– Видел однажды документальный фильм по телику. – Пит пожал плечами. Он всегда считал, что смотрит телевизор и читает, только чтобы попросту убить время, и был несколько удивлен сам собой, обнаружив, что кое-какие знания все-таки застряли в голове. – Надо же как-то заполнить столько пустых вечеров…

– Надо думать.

Пит порылся в памяти в поисках подробностей. Этот вид бабочек водился в стране, но встречался сравнительно редко. Программа, которую он когда-то смотрел, была посвящена команде эксцентричных людей, прочесывающих поля и лесополосы в попытках обнаружить таких вот бабочек. Под конец они все-таки нашли один экземпляр[11]. «Трупную моль» привлекает мертвечина. Сам Пит никогда их не видел, но с тех пор как посмотрел фильм, поймал себя на том, что более внимательно изучает проселочные дороги и лесополосы, в которых ведет свои поиски по выходным, гадая, не может ли их присутствие обеспечить какое-то указание на то, что он ищет в нужном месте.

В кармане у него зажужжал телефон. Вытащив его, он обнаружил сообщение от Аманды. Быстро прочитал: новые сведения по делу. После ночи в камере Норман Коллинз, похоже, пересмотрел свою отказную позицию и теперь был готов поговорить с ними. Она хотела, чтобы Пит вернулся как можно скорее.

Он убрал телефон, но немного помедлил, глядя на картонную коробку перед собой. Она была скреплена нахлестывающимися друг на друга полосами коричневого скотча: контейнер явно заклеивали, открывали заново и опять заклеивали много раз на протяжении многих лет. Коробку теперь предстояло отправить в криминалистическую лабораторию в надежде обнаружить отпечатки пальцев. Взгляд Пита перемещался теперь по ее поверхности, рисуя невидимые руки, прикасавшиеся к ней все эти годы. Он представил себе людей, поглаживающих по ней пальцами, словно картон – это суррогатная кожа, вмещающая кости, что таятся внутри.

Мечта коллекционера определенного сорта.

На миг он подумал, не воображали ли себе такие люди биение сердца. Или же они упивались отсутствием такового?

Усевшись напротив Аманды и Пита в допросной, адвокат Нормана Коллинза тяжело вздохнул.

– Мой клиент готов сделать признание в убийстве Доминика Барнетта, – объявил он. – Но он категорически отрицает любое участие в похищении и убийстве Нила Спенсера.

Аманда выжидающе посмотрела на него.

– Однако мой клиент готов сделать полное и чистосердечное заявление относительно своей осведомленности об останках, обнаруженных вчера на Гархольт-стрит. У него нет желания, чтобы вы тратили на него свои ресурсы, потенциально подвергая опасности какого-то другого ребенка, и он уверен, что имеющие у него сведения помогут вам определить личность человека, действительно ответственного за данное преступление.

– Что мы весьма высоко оценим.

Аманда вежливо улыбнулась, хотя могла сразу распознать, когда ей несут пургу, едва ее услышав. Безмолвно сидящий на противоположной стороне стола Коллинз словно уменьшился в размерах и выглядел совершенно пришибленным. Он не был человеком, созданным для тюрьмы, и ночь в камере напрочь стерла самодовольство, которое он демонстрировал тут вчера. Тот факт, что Коллинз наконец собрался заговорить, не принес ей большого удовольствия, поскольку его мотивом были собственные интересы, а не желание спасти чьи-то жизни. Никакими добрыми побуждениями тут и не пахло: у него попросту было время осознать, что разговор с ними – возможность изложить свою сторону истории – может в ближайшей перспективе принести ему пользу. Что он, скорее всего, будет лучше выглядеть в их глазах, если будет сотрудничать и выкажет желание помочь.

Но теперь не время выказывать отвращение. Особенно если он действительно может помочь.

Она откинулась на стуле.

– Итак, рассказывайте, Норман.

– Не знаю, с чего и начать…

– Вы знали, что останки Тони Смита находятся в доме, так ведь? Давайте с этого и начнем.

Коллинз несколько секунд молчал, уставившись на разделяющий их стол и собираясь с духом. Аманда бросила взгляд на Пита, сидящего рядом с ней, и увидела, что он сделал то же самое. Она беспокоилась за него. Вид у него был еще более подавленный, чем обычно, и после приезда в отдел он едва обменялся с ней парой слов. Казалось, что он вот-вот соберется что-то сказать ей, но по какой-то причине сдерживается. Аманда знала, насколько ему сейчас тяжело. Он приехал прямо с осмотра того, что почти наверняка было останками Тони Смита, мальчика, которого он так долго искал, и теперь ему предстояло услышать правду про то, как все это происходило столько лет назад. Эти годы, может, и закалили его на поверхности, но ей даже не хотелось думать обо всех его старых глубинных ранах, которые в любой момент были готовы вскрыться вновь.

– Я понимаю, что вы думаете о моем увлечении, – тихо проговорил Коллинз.

Аманда опять переключила внимание на него.

– И понимаю, что многие могут про них подумать. Но остается тот факт, что я очень уважаемый человек в своей области. И за долгие годы приобрел репутацию очень грамотного коллекционера.

Коллекционера.

В его устах это прозвучало совершенно безобидно – даже респектабельно, – но она сама видела, что представляет собой его коллекция. Какого рода человека может тянуть к материалу, за приобретением которого он провел столько лет? Аманда представила себе, как Коллинз и люди, подобные ему, словно крысы, снуют по темному подбрюшью Интернета. Заключают сделки, строят планы. Грызут провода общества. Когда теперь Коллинз поднял на нее взгляд, брезгливость, которую она испытывала, должно быть, совершенно ясно отразилась у нее на лице.

– Вообще-то это ничем не отличается от того, чем могут увлекаться другие люди, – произнес он оборонительным тоном. – Я давным-давно выяснил, что мое хобби рассматривается большинством как весьма своеобразное, а у некоторых и вовсе вызывает омерзение. Но за все эти годы я убедительно доказал свою надежность как делового партнера, что обеспечило мне доступ к более важным предметам, чем остальным.

– Вы – серьезный дилер?

– Серьезный дилер серьезных вещей. – Он облизал губы. – И, как и в любом другом таком деле, здесь есть и открытые торговые площадки, а есть и только для своих. Мой интерес к делу Шептальщика был хорошо известен как раз в последних. И вот несколько лет назад меня поставили в известность, что мне может открыться некий совершенно новый… опыт, скажем так. При том условии, что я буду готов хорошо заплатить, естественно.

– И в чем же заключался этот «опыт»?

Коллинз секунду смотрел на нее, а потом ответил, как будто это была самая естественная вещь во всем мире:

– Провести время с Тони Смитом, конечно же.

Секунда тишины.

– Каким образом? – спросила Аманда.

– Первым делом мне было велено посетить Виктора Тайлера в тюрьме. Все было организовано через Тайлера. Фрэнк Картер знал об этом, но у него не было интереса быть замешанным напрямую самому. Процедура заключалась в том, что Тайлер должен был подвергнуть проверке людей, приходящих к нему. К своему удовольствию, я легко прошел такую проверку. После перечисления средств супруге Тайлера я был направлен по одному известному адресу. – Коллинз скривился. – Меня не удивило, что меня послали к Джулиану Симпсону.

– По какой причине?

– Он был весьма нечистоплотный тип. Никакой личной гигиены. Ну, и тут не всё на месте. – Коллинз постучал себя по лбу. – Люди обычно потешались над ним, но вообще-то на самом деле все его побаивались. Этого дома тоже. Довольно странного вида место, вам не кажется? Помню, что дети подначивали друг друга залезть в сад. Фотографировались там, и все такое. Даже задолго до этого – когда я еще был ребенком – люди думали, что это местный дом ужасов.

Аманда опять бросила взгляд на Пита. Лицо его было непроницаемо, но она могла представить, о чем он сейчас думает. В то время имя Джулиана Симпсона никогда не всплывало в деле. Полиции ничего не было известно ни про этого человека, ни про его страшноватый дом. И это было вполне объяснимо. Люди вроде Симпсона есть в каждой густонаселенной местности, и их репутация среди юного поколения вовсе не обязательно основывается на чем-нибудь осязаемом – и простирается явно не до той степени, когда может чем-то насторожить взрослых.

Но неважно – она знала, что Пит все равно будет винить только себя.

– Что произошло дальше?

– Я пришел в дом на Гархольт-стрит, – продолжал Коллинз. – После того как выплатил еще некоторую сумму Симпсону, мне велели подождать в комнате на первом этаже. Через какое-то время он вернулся с запечатанной картонной коробкой. Осторожно разрезал скотч, открыл. И там… там он и был.

– Для протокола, Норман?

– Тони Смит.

Аманда едва заставила себя задать следующий вопрос:

– И что вы сделали с останками Тони?

– Что сделал?! – Коллинз был искренне изумлен. – Да ничего я с ними не делал! Я не чудовище какое-нибудь – не то что некоторые! И я не хотел бы повредить столь ценный экспонат, даже если бы мне разрешили. Нет, я просто стоял там. Отдавал дань уважения. Впитывал атмосферу. Вам, наверное, это трудно понять, но это были одни из самых ярких часов в моей жизни.

«О господи!» – подумала Аманда.

Он сейчас напоминал человека, вспоминающего какую-то потерянную любовь.

Из всех сценариев, которые она могла себе вообразить, его ответ был одновременно и самым банальным, и самым ужасающим. Время, проведенное с телом убитого мальчика, явно ассоциировалось для него с неким религиозным опытом, и Аманде просто не приходило в голову что-нибудь более жуткое, чем представить его стоящим там и верящим, что у него есть какая-то особенная связь с прискорбными останками в коробке у него под ногами.

Пит рядом с ней медленно подался вперед.

– Вы сказали: «не то что некоторые».

Как тяжело ему все это ни далось, голос сейчас у него был просто усталый – усталостью, которая шла откуда-то из самой глубины души, подумала Аманда.

– Кто эти «некоторые», Норман? Что они делали?

Коллинз сглотнул.

– Это было после того, как Доминик Барнетт взял дело на себя – после смерти Джулиана. Я думал, они с ним друзья, но у Барнетта не было той степени уважения. Все под его присмотром пошло наперекосяк.

– И именно потому вы его и убили? – спросила Аманда.

– Чтобы защитить экспонат! И Барнетт не дал бы мне больше доступа – не после того последнего раза. Тони надо было содержать в безопасности.

– Расскажите нам про этих «некоторых», Норман, – терпеливо напомнил Пит.

– Это было после того, как там стал командовать Барнетт. – Коллинз немного помедлил. – За годы я побывал там несколько раз, но для меня это всегда было одно и то же. Я отдавал дань уважения и хотел побыть наедине с Тони. Но стоило взяться за дело Барнетту, как там стали появляться и другие. И они относились к останкам далеко не с таким уважением, как я.

– Что они делали?

– Я ничего не видел, – сказал Коллинз. – Я ушел – мне это было отвратительно. А Барнетт отказался вернуть деньги. Даже насмехался надо мной. Но что я мог поделать?

– Почему это вызвало у вас отвращение? – спросил Пит.

– В последний вечер, когда я туда приходил, там было еще пять или шесть человек. Все были явно в каком-то нездоровом предвкушении. Самые разные типы – честно говоря, вы бы удивились, – и у меня создалось впечатление, что кое-кто из них приехал очень издалека. Все мы были совершенно незнакомы друг с другом. Но было ясно, что интересы у некоторых из них совсем другие, чем у меня. – Коллинз опять сглотнул. – Барнетт принес в эту комнату матрас. Вставил внутрь красную лампочку. Это было…

– Секс? – подсказала Аманда.

– Да. Думаю, что да. – Коллинз покачал головой и уставился в стол, словно это было за пределами даже его разумения. – Только не с телом – друг с другом. Но и это было омерзительно. Я никогда не смог бы участвовать в чем-нибудь таком.

– Так что вы ушли?

– Да. Когда я бывал там раньше, это было словно прийти в церковь. Тихо, благостно… Я чувствовал присутствие Бога. Но на сей раз, с этой лампочкой, с этими людьми…

Он опять не договорил.

– Норман?

Наконец Коллинз поднял взгляд.

– Это было все равно что оказаться в аду. 

– Ты ему веришь? – спросила Аманда.

Они опять вернулись в комнату оперативного состава. Пит прислонился к своему письменному столу, напряженно всматриваясь в полученные с камер наблюдения снимки людей, долгие годы посещавших в тюрьме Виктора Тайлера. Ее собственный взгляд тоже скользнул по ним. Здесь были и мужчины, и женщины. И молодые, и старые.

«Самые разные типы, – сказал им Коллинз. – Честно говоря, вы бы удивились».

– Я уверен, что Коллинз не убивал Нила Спенсера. – Пит махнул рукой над фотографиями. – Но что касается вот этих…

И тут же погрузился в молчание, выражая то же самое неверие, которое чувствовала она сама. В ходе своей полицейской карьеры Аманда насмотрелась достаточно ужасов, чтобы способность людей к жестокости ее больше не шокировала. Находясь на местах преступлений и дорожных аварий, она часто наблюдала, как собирается толпа зевак или проезжающие мимо автомобили замедляют ход, чтобы хотя бы одним глазком посмотреть на исковерканные человеческие тела. Она понимала притягательность смерти. Но только не такого рода.

– А ты знаешь, почему его прозвали Шептальщиком? – негромко спросил Пит.

– Из-за Роджера Хилла.

– Верно. – Он медленно кивнул. – Роджер был первой жертвой Картера. В семейном доме тогда был ремонт, и перед тем, как его похитили, Роджер сказал родителям, будто слышал, как кто-то шепчет у него под окном. У Картера была фирма по сооружению строительных лесов, которая там работала. Это было первое, что привлекло к нему наше внимание.

– Приманивал жертву. Втирался в доверие.

– Да. У Картера там была такая возможность, но странная вещь: родители всех остальных мальчиков заявляли, что их дети тоже слышали шепот. В тех случаях не имелось явной связи с Картером, но они все равно слышали шепот.

– Может, и в самом деле слышали.

– Может, и так. Или, наверное, дело было просто в прозвище, что появилось тогда в газетах, которое и отложилось у людей в голове… Кто знает? Как бы там ни было, оно прилипло. Шептальщик. Я всегда ненавидел эту кличку.

Аманда выждала.

– Потому что я хотел, чтобы про него забыли, понимаешь? Я не хотел, чтобы у него был титул. Но прямо сейчас, похоже, оно идеально ему подходит. Поскольку все это время он шептал. А люди – эти люди – слушали.

Взмахом руки Пит раскинул по столу фотографии.

– И я думаю, что кто-то из них слушал внимательней остальных.

Аманда опять посмотрела на снимки. А он прав, подумала она. Из всего, что сказал Коллинз, было ясно, что многие личности перед ней теперь уже достаточно далеко зашли по дороге, ведущей к отъявленному злу. И не было преувеличением считать, что кто-то из них – притягиваемый все дальше и дальше шепотом Фрэнка Картера – прошел по этой дороге гораздо дальше остальных. Большинство из этих людей были просто прихлебателями зла, но один из них представлял собой нечто худшее.

Ученика.

Где-то среди этих людей, подумала она, они и найдут убийцу Нила Спенсера.

После того как вечером Джейк отправился спать, я расположился в передней комнате дома-убежища со стаканом белого вина и лэптопом.

Даже по-прежнему пытаясь уложить в голове события последних нескольких дней, я, тем не менее, сознавал, что мне нужно писать. Это казалось невероятным при нынешних обстоятельствах, но денег, которые у меня еще оставались, не хватит навечно. И что более важно, казалось необходимым просто работать хотя бы над чем-нибудь – не только чтобы отвлечься от происходящего, но и потому, что так было всегда. В этом я весь. Это было то, что мне требовалось вернуть.

«Ребекка».

Я стер все, что уже написал, и уставился на ее имя. Когда-то мой замысел заключался в том, чтобы описать свои чувства и верить в то, что некое повествование со временем проглянет из тумана. Но было трудно понять мои чувства прямо сейчас, не говоря уже о том, чтобы перевести их во что-то такое простое, как напечатанные слова.

Мысли сами собой набрели на то, что утром в кафе сказала Карен: «Наверное, это то, о чем вы можете написать в какой-нибудь своей книге». И на тот факт, что она искала меня в Интернете. Я знал, какие чувства это у меня вызывает, поскольку опять ощутил небольшой всплеск приятного возбуждения. Я ее интересовал. Привлекал ли я ее? Да. Я просто не был уверен, что мне это можно. Посмотрел на имя Ребекки на экране. Приятное возбуждение исчезло, сменившись чувством вины.

Ребекка.

Я принялся быстро печатать.

Я точно знаю, как бы ты на это посмотрела, поскольку ты всегда была гораздо практичней меня. Тебе бы хотелось, чтобы моя жизнь продолжалась. Ты бы хотела, чтобы я был счастлив. Тебе было бы горько, но ты сказала бы мне, что так устроена жизнь. Вообще-то, скорее всего, ты сказала бы мне: «Не будь, блин, таким дураком!»

Но дело в том, что я не уверен, что пока готов тебя отпустить.

Может, это я сам чувствую, что не имею права на счастье. Что не заслуживаю…

В дверь позвонили.

Я закрыл лэптоп и направился вниз, опасаясь, как бы звонок не зазвенел еще раз и не разбудил Джейка. У самой двери слегка потер глаза, благодарный себе, что не успел расплакаться. И даже еще больше обрадовался этому обстоятельству, когда открыл дверь и увидел стоящего за ней своего отца.

– Детектив-инспектор Уиллис! – сказал я.

Он коротко кивнул.

– Можно войти?

– Джейк спит.

– Я так и понял. Но это ненадолго. И я не буду шуметь, обещаю. Просто хотел посвятить тебя в то, как идут дела.

Какая-то часть меня не желала впускать его, но это было слишком по-детски – и потом, он ведь полицейский. Когда все это закончится, я никогда больше его не увижу. Тот факт, что он выглядел таким пришибленным, почти заискивающим, тоже помог. Вообще-то мне казалось, что прямо сейчас из нас двоих как раз я обладаю большей властью. Я открыл дверь шире.

– Ладно.

Отец проследовал за мной наверх в переднюю комнату.

– Мы закончили с осмотром, – сказал он. – Завтра утром вы с Джейком можете вернуться домой.

– Это хорошо. А что там Норман Коллинз?

– Мы предъявили ему официальное обвинение в убийстве Доминика Барнетта. Он признал, что останки в доме принадлежат одной из жертв Картера, которую мы так и не нашли. Тони Смиту. Коллинз все время был в курсе.

– Каким образом?

– Долгая история. Подробности сейчас не имеют значения.

– Разве?.. Хорошо, тогда что там насчет Нила Спенсера? Попытки похитить Джейка?

– Мы над этим работаем.

– Крайне утешительно. – Я подхватил свой бокал с вином и отпил. – О, простите – где же мои хорошие манеры? Не желаете бокал?

– Я не пью.

– А было дело.

– Вот потому-то и не пью сейчас. Одни люди могут с этим справиться, другие – нет. Мне понадобилось какое-то время, чтобы это осознать. Я думаю, что ты человек, который может.

– Да.

Он вздохнул.

– А еще я думаю, что из-за всего, что произошло за все эти годы, тебе должно было прийтись ох как тяжело. Но ты, похоже, человек, способный много с чем отлично управиться. Это хорошо. Я очень этому рад.

Мне захотелось это оспорить. Не только то, какое он в принципе имел право судить обо мне, но и эти слова сами по себе. Он жестоко ошибался – я вообще ни с чем не способен управиться и не управляю своей жизнью вообще! Но, конечно, я никак не мог выказать перед своим отцом хотя бы самую малую толику слабости, так что ничего не сказал.

– Как бы там ни было, – произнес он. – Да. Я выпивал. Для этого было множество причин – причин, а не оправданий. Тогда мне много чего не удавалось.

– Быть хорошим мужем, например.

– Да.

– И отцом.

– И это тоже. Со всей вытекающей из этого ответственностью. Я никогда не знал, как быть отцом. И никогда не хотел им быть. А ты был трудным ребенком – правда, стало попроще, когда ты стал чуть постарше. Ты всегда был творческой натурой. Даже тогда придумывал всякие истории.

Я такого припомнить не мог.

– Да ну?

– Да. Ты был очень восприимчивым. Джейк, похоже, во многом похож на тебя.

– Джейк слишком уж восприимчивый, по-моему.

Мой отец покачал головой.

– Такого не бывает.

– Нет, бывает, и это значительно усложняет жизнь. – Я подумал про всех друзей, которых так и не завел, или которые сами не завели дружбы со мной. – И ты не знаешь, тебя там не было.

– Да, не было. И, как я уже говорил, из лучших побуждений.

– Ну что ж, тогда мы хоть в чем-то можем согласиться.

На этом, казалось, уже больше не осталось, что сказать. Он повернулся, словно бы собираясь уходить, но тут замешкался и через секунду опять посмотрел на меня.

– Но я тут хорошенько подумал насчет того, что ты говорил вчера вечером. Насчет того, что я бросил в твою мать стаканом перед уходом.

– И?..

– Не мог ты такого видеть, – сказал он. – Этого не было. Тебя даже не было в доме в тот вечер. Ты ночевал в гостях у какого-то приятеля из школы.

Я собрался было что-то сказать, но сразу остановился. Настал уже мой черед замешкаться. Первой безотчетной мыслью было, что отец лжет – иначе и быть не может, поскольку я совершенно четко помню тот вечер! И что у меня не было никаких приятелей. Но в чем тогда действительно правда? И кем бы ни был некогда мой отец, мне не представлялось, что теперь он стал лжецом. Вообще-то, как бы мне ни хотелось допускать такое, он производил впечатление человека, который стал скрупулезно честен в отношении собственных ошибок. Наверное, с годами ему это было необходимо.

Я еще раз прокрутил это воспоминание у себя в голове.

Звон бьющегося стекла.

Крики отца.

Визг моей матери.

Я видел этот образ у себя в голове абсолютно четко, но не мог ли я ошибаться? Эта картинка была куда более живой и яркой, чем остальные детские воспоминания, которые приходили мне в голову. Не слишком ли живой и яркой она была? Могла ли это быть скорее эмоция, чем реальное воспоминание? Квинтэссенция того, что я чувствовал, а не какое-то конкретное событие, которое действительно имело место?

– Хотя, надо сказать, в общем и целом все примерно так и произошло, – тихо произнес мой отец. – К моему глубочайшему стыду, именно это я и сделал. Я не бросал стакан в нее, поскольку самая глупость заключалась в том, что злился я как раз на стакан. Но это было достаточно близко.

– Я помню, что видел это!

– Не знаю. Может, Салли тебе рассказала…

– Она никогда не говорила про тебя ничего плохого. – Я покачал головой. – Ты ведь знаешь это, так? Даже после всего.

Отец печально улыбнулся. Было ясно, что да, он мог в это поверить, и это напомнило ему, как много он потерял.

– Тогда не знаю, – сказал он. – Но я хотел сказать тебе еще кое-что, хотя не знаю, имеет ли это сейчас какое-то значение. Не особо, но все же. Ты сказал, что это был последний раз, когда я тебя видел. Это тоже не так.

Я развел руками.

– Очевидно…

– Я имею в виду тогда. Твоя мать указала мне на дверь, и это было только к лучшему. Я уважаю ее решение. Я почти испытал облегчение, если честно, – или, по крайней мере, мне казалось, что я этого заслуживаю. Но были времена потом – перед тем, как вы вместе переехали, – когда, если я был трезв, Салли опять впускала меня в дом. Она не хотела расстраивать тебя или вызывать какую-то неловкость, и я тоже. Так что все это случалось только после того, как тебя укладывали спать. Я мог зайти в комнату, в которой ты спал, и легонько обнять тебя. Ты никогда не просыпался. Ты никогда про это не знал. Но я делал это.

Я молча стоял на месте. Поскольку опять не поверил, что мой отец лжет, и его слова потрясли меня. Мне припомнился Мистер Ночь, мой воображаемый друг в детстве. Человек-невидимка, который входил в мою комнату ночью и обнимал меня, пока я крепко спал. Хуже того, я прекрасно помню, насколько приятно это было, какое уютное спокойствие дарило. Как не было чем-то, что пугало меня. И каким обделенным я некоторое время себя чувствовал, когда Мистер Ночь исчез из моей жизни, словно я потерял какую-то важную часть себя самого.

– Я не оправдываюсь, – произнес мой отец. – Я просто хотел, чтобы ты знал, что все было сложно. Я был сложным. Прости.

– Ладно.

И тут уже действительно не осталось, что еще сказать.

Он начал спускаться вниз по лестнице, а я был все еще слишком потрясен, чтобы сделать что-либо иное, кроме как просто выпустить его за дверь.

На следующее утро я постарался, чтобы Джейк был готов раньше, чем обычно, и мы с ним успели заскочить домой перед тем, как я отвезу его в школу. Мой отец уже ожидал нас на улице в своей машине. Когда мы подошли к нему, он опустил стекло и сказал:

– Привет!

– Доброе утро, Пит, – солидно отозвался Джейк. – Как ваши дела?

При этих словах лицо моего отца чуть осветилось – его явно позабавил официальный тон, который мой сын иногда на себя напускал. Ответил он в том же духе:

– Премного благодарен, у меня все хорошо. А как ты, Джейк?

– Нормально. Было интересно пожить здесь, но я жду не дождусь, когда мы попадем домой.

– Могу представить.

– Но так, чтобы в школу не надо было идти.

– Это я тоже могу представить. Но школа – это очень важно.

– Да, – сказал Джейк. – Наверное.

Мой отец на это было рассмеялся, но тут же бросил на меня взгляд и поджал губы. Наверное, он думал, что общение с Джейком в таком стиле раздражает меня. Однако странная вещь: вчера в полиции это действительно было так, а сейчас – практически нет. Мне всегда нравилось, когда Джейку удавалось произвести впечатление на людей – это заставляло меня гордиться им. Глупо так думать, конечно же, – он был самостоятельной личностью, а не каким-то дополнением ко мне, – но это чувство всегда присутствовало, и, если что, в случае с моим отцом оказалось сильней, чем обычно. Я не совсем понимал почему. Мне хотелось ткнуть его носом в несостоявшееся отцовство или же это было некое бессознательное стремление произвести на него впечатление? Мне не слишком нравилось то, что оба варианта могли сказать обо мне.

– Там и встретимся. – Я отвернулся. – Пошли, Джейк!

Ехать было недалеко, но при утренних пробках добрались мы не слишком быстро. Джейк, сидевший на заднем сиденье, бесцельно пинал пассажирское кресло и насвистывал под нос какой-то мотивчик. Я то и дело поглядывал в зеркало заднего вида и видел его, наклонившего голову и всматривающегося через боковое стекло так, как он это обычно делал – словно совершенно не понимал открывающийся за ним внешний мир, но все-таки испытывал к нему некоторый интерес.

– Пап, а почему тебе не нравится Пит?

– Ты хотел сказать, детектив-инспектор Уиллис. – Я свернул на нашу улицу. – Дело не в том, что он мне нравится или не нравится. Я просто его не знаю. Он – полицейский, а не какой-то там друг.

– Хотя он дружелюбный. А вот мне он нравится.

– Ты тоже его совсем не знаешь.

– Но если ты не знаешь его и он тебе не нравится, то почему он и мне должен не нравиться, раз я его тоже не знаю?

Я чувствовал себя слишком измотанным для подобной словесной эквилибристики.

– Дело не в том, что он мне не нравится…

Джейк ничего не ответил, а у меня не было ни малейшего желания развивать эту тему. Дети очень хорошо чувствуют эмоциональную атмосферу, а мой сын даже еще более восприимчив, чем большинство его сверстников. Наверняка ему было ясно, что я говорю неправду.

И все же, действительно ли это была неправда? Наш вчерашний разговор остался со мной, и, наверное, как раз по этой причине было проще отождествлять себя с моим отцом – видеть в нем человека, который, как и я, находит отцовство делом сложным. Однако он уже не был тем человеком, которого я помнил с детства.

Сколько требуется времени, и насколько человеку надо измениться, прежде чем тот, кого ты всю жизнь ненавидел, уйдет и сменится кем-то новым? Пит теперь был кем-то другим.

Я не мог сказать, что он мне не нравится. Дело было в том, что я совсем его не знал. 

Когда мы подъехали к дому, там больше уже не было никаких признаков полицейской деятельности – даже оградительную ленту и ту убрали. Огромной толпы журналистов, которую я опасался увидеть, тоже не было – лишь небольшая группка людей, переговаривающихся между собой. Когда я остановил машину на подъездной дорожке, вид у них был не особо заинтересованный. Впрочем, в отличие от Джейка.

– Нас покажут по телевизору? – восторженно воскликнул он.

– Ни в коем случае.

– О…

Всю дорогу Пит держался у нас в хвосте. Остановив машину позади и чуть сбоку от нашей, он быстро выбрался из нее. Репортеры потянулись к нему, и я повернулся посмотреть, как он с ними разговаривает.

– Что происходит, папа?

– Обожди.

Джейк тоже изо всех сил вытягивал шею.

– А это не… – начал было он.

– Вот бля…

После этого в машине на секунду воцарилось молчание. Я уставился на небольшую группку, окружившую моего отца, смутно сознавая, что он вежливо улыбается им, что-то объясняет, примирительно пожимая плечами, и что некоторые из репортеров кивают в ответ. Но мое внимание было сосредоточенно на одном из них в особенности.

– Ты сказал слово на букву «Б», папа! – Джейк произнес это так, словно пребывал в полнейшем ужасе.

– Да, сказал. – Я отвернулся от Карен, стоящей среди репортеров с блокнотом в руке. – И да. Это мама Адама там стоит. 

– А нас покажут по телику, Пит? – спросил Джейк.

Я закрыл за нами входную дверь и накинул цепочку.

– Ты уже спрашивал, Джейк. Нет, не покажут.

– А я просто еще и у Пита спрашиваю.

– Нет, – сказал тот. – Тебя не покажут. Как и сказал тебе папа. Я как раз об этом разговаривал с людьми на улице. Они – репортеры, так что им интересно, что тут происходит, но я напомнил им, что вы оба не имеете к этому абсолютно никакого отношения.

– Типа как немножко имеем, – сказал Джейк.

– Ну, разве что немножко. Но не по-настоящему. Если б ты знал больше или был ближе замешан, тогда другое дело.

При этих словах я стрельнул в Джейка взглядом, надеясь, что по выражению моего лица он догадается, что сейчас не время распространяться про мальчика в полу. Сын глянул на меня в ответ и кивнул, но не собирался так легко оставлять тему.

– Это ведь папа его нашел!

– Да, – Пит кивнул. – Но этой информацией с теми людьми не делились. С их точки зрения, вы оба на самом-то деле не являетесь частью этой истории. По-моему, лучше так все и оставить.

– Ладно… – Джейк был явно разочарован. – Можно мне пойти посмотреть, что они тут делали?

– Конечно.

Он исчез наверху. Мы с Питом выжидательно застыли возле входной двери.

– Я совершенно серьезно, – сказал он мне через секунду. – Тебе нечего волноваться. Журналисты не захотят навредить судебному разбирательству. Конечно, я не могу запретить тебе общаться с ними, но все, что им известно, это что здесь обнаружены человеческие останки, и я не думаю, что ты вызовешь у них интерес. И они будут очень деликатны насчет Джейка.

Я кивнул, чувствуя себя совершенно отвратно. Может, только это пресса и знала официально, но вчера я столько всего выложил Карен, что трудно было и припомнить в подробностях. Она знала про ночного гостя, пытавшегося похитить Джейка. Знала тот факт, что именно я обнаружил тело. Что Пит – мой отец, отец-алкоголик и домашний драчун. И я наверняка наговорил еще много чего, что сейчас даже не могу восстановить в памяти.

«Я хорошо умею искать», – сказала тогда Карен.

В тот момент это был просто дружеский разговор – я не сознавал, что выкладываю все долбаному репортеру!

И это было обидно.

Она должна была мне сказать. Казалось, что она чувствует ко мне искренний интерес, но теперь я был далеко не столь в этом уверен. С одной стороны, Карен никак не могла заранее знать, что я как-то связан с этим делом. Но с другой – на протяжении всего нашего разговора ни разу не дала повода предположить, что на самом-то деле она не тот человек, которому мне следовало все это выкладывать.

Мой отец нахмурился.

– С тобой все нормально?

– Да.

Но оценить ущерб, нанесенный той беседой, еще только неизбежно предстояло. Пока же рассказывать про нее отцу я ни в коем случае не собирался.

– Мы тут в безопасности? – спросил я.

– Да. Нормана Коллинза в любом случае в ближайшее время не выпустят, но даже если вдруг такое и случится, здесь его больше ничего не интересует. Равно как и всех остальных.

– Остальных?

Отец замешкался.

– Людей всегда интересовал этот дом. Коллинз сказал мне, что в этом районе его прозвали «домом ужасов». Дети подначивали друг друга пролезть на участок. Фотографировались тут и все такое.

– Дом ужасов… Меня уже достало такое слышать.

– Да это просто детские страшилки, – попытался успокоить меня Пит. – Останков Тони Смита здесь больше нет. Это было все, что интересовало Коллинза. Не ты и не Джейк.

Не я и не Джейк. Но мыслями я постоянно возвращался к тому моменту, когда в тот вечер увидел Джейка в самом низу лестницы, разговаривающего с каким-то мужчиной через щель почтового ящика. Я не мог в точности воспроизвести слова, которые слышал, но запомнилось достаточно, чтобы понять, что тот пытался убедить Джейка открыть дверь, а я далеко не был убежден, что интересовали его исключительно ключи от гаража.

– А как насчет Нила Спенсера? – спросил я. – Коллинзу предъявили обвинение в его убийстве?

– Нет. Но у нас есть сразу несколько подозреваемых. Есть прогресс, и, поверь мне, я ни в коем случае не позволил бы вам обоим вернуться сюда, если б не думал, что тут вы в полной безопасности.

– Ты все равно не смог бы мне помешать.

– Да. – Он отвернулся. – Но я наверняка стал бы настаивать, особенно с учетом того, что здесь живет Джейк. Похищение Нила Спенсера было спонтанным – он гулял совершенно один. Это не тот человек, который жаждет внимания. Тебе определенно стоит получше присматривать за Джейком, но нет причин думать, что вам с ним грозит какая-то опасность.

Звучала ли в этих словах полная убежденность? Я далеко не был в этом уверен, но «прочитать» отца сегодня было нелегко. Вид у него был здорово измотанный. Когда я первый раз увидел его, было ясно, что он в хорошей физической форме, – но сегодня действительно выглядел на свой возраст.

– Устало выглядишь, – заметил я.

Отец кивнул.

– В самом деле устал. И мне придется сделать то, чего я отнюдь не ждал с нетерпением.

– Что именно?

– Неважно, – просто ответил он. – Важно то, что надо сделать.

Все это дело взяло с него свою дань, осознал я, и это было совершенно ясно по всему его поведению. «Важно то, что надо сделать». Теперь я видел перед собой человека, словно придавленного какой-то тяжкой ношей и изо всех сил пытающегося с ней справиться. Выглядел он так, как я часто ощущал самого себя.

– Моя мать, – вдруг произнес я.

Отец опять посмотрел на меня и выждал, не задавая никаких вопросов.

– Она умерла, – сказал я.

– Ты мне уже говорил.

– Ты сказал, что хочешь знать, что у нас происходило. Жизнь у нее была сложная, но она была очень хорошим человеком. Я не мог бы желать лучшего родителя. Это был рак. Она не заслуживала того, что с ней случилось, но она не страдала. Это произошло очень быстро.

Это была ложь – смерть моей матери была долгой и мучительной, – и я не понимал, почему сказал именно так. Никакой священный долг не требовал от меня дарить Питу душевное спокойствие или облегчать боль и чувство вины, которые он испытывал. И все же какая-то часть меня с удовлетворением отметила, что навалившийся на него вес вроде немного отпустил.

– Когда?

– Пять лет назад.

– Так Джейк ее еще застал?

– Да. Он ее не помнит. Но да.

– Ну что ж, рад слышать хотя бы это.

На секунду наступила тишина. Но тут Джейк ссыпался к нам по ступенькам, и мы оба одновременно чуть отпрянули друг от друга, словно между нами вдруг лопнула какая-то туго натянутая нить, притягивающая нас друг к другу.

– Все в точности как было, папа. – В голосе Джейка звучало чуть ли не подозрение.

– При обысках мы всегда соблюдаем аккуратность, – объяснил Пит. – И всегда прибираемся за собой.

– Качество, достойное восхищения.

Джейк повернулся и убежал обратно в переднюю комнату.

Пит покачал головой.

– Да, парень с характером.

– Угу. Он такой.

– Буду держать в курсе всех новостей, – сказал он. – Но пока, вдруг если что потребуется – я имею в виду, абсолютно что угодно, – то вот мои координаты.

– Спасибо.

Я посмотрел, как мой отец идет по дорожке к воротам, слегка кивая головой, и покрутил визитку в пальцах. Когда он сел в машину, я глянул на собравшихся за ней репортеров. Большинство из них уже разъехались. Я изучил лица оставшихся, высматривая Карен.

Но ее уже там не было.

«Это в последний раз, – повторял себе Пит. – Помни об этом».

Эта мысль являлась тем, за что можно было держаться, пока он сидел в ярко-белой допросной тюрьме, ожидая появления чудовища. За долгие годы Пит побывал здесь множество раз, и каждая такая встреча оставляла его потрясенным. Но после сегодняшнего дня у него больше не будет никаких причин сюда возвращаться. Тони Смит – всегда главный центр внимания этих посещений в прошлом – уже найден, и если Фрэнк Картер откажется говорить про человека, которого они сейчас ищут, то Пит уже принял решение выйти из этой комнаты и даже не оглядываться. И больше никогда не страдать от мерзкого послевкусия, вызванного нахождением в присутствии Картера.

«Это в последний раз».

Мысль помогала, но лишь немного. Казалось, что воздух в объятой тишиной комнате наполнен тягостным ожиданием и угрозой, а запертая дверь на дальнем конце словно дрожит от злобы. Поскольку Картер наверняка тоже знал, что это, скорее всего, их последняя встреча, и Пит был уверен, что тот расположен сделать ее максимально запоминающейся. До нынешнего момента страх перед этими встречами-стычками гнездился лишь в сфере разума и эмоций. В физическом смысле Пит никогда раньше Картера не опасался. Но прямо сейчас был только рад ширине стола, разделяющего комнату, и крепости оков, надетых на этого человека. Он даже гадал, не были ли все эти часы, проведенные в спортзале, некой подсознательной подготовкой на случай, если подобный момент все же настанет.

Сердце скакнуло, когда он услышал, как отпирают дверь.

«Сохраняй спокойствие!»

Разворачивался обычный, давно заведенный порядок: первыми зашли охранники; Картер тянул время. Пит постарался укрепить себя, сосредоточившись на конверте, принесенном с собой и лежащем теперь на столе перед ним. Он не сводил с него глаз и ждал, не обращая внимания на громадного мужчину, который наконец вошел в двери и тяжело уселся напротив него. Давай-ка разок поменяемся ролями – Картер может подождать. Пит хранил молчание, пока охранники не удалились и он не услышал, как закрылась дверь. И лишь тогда поднял взгляд.

Картер тоже уставился на конверт, с любопытством на лице.

– Ты написал мне письмо, Пит?

Инспектор не ответил.

– А я вот частенько подумывал тебе написать. – Картер поднял на него взгляд и улыбнулся. – Тебе это понравилось бы?

Пит подавил охватившую его было дрожь. Крайне маловероятно, чтобы Картер сумел добыть его домашний адрес напрямую, но мысль о получении даже переадресованного письма была совершенно невыносимой.

И вновь он ничего не сказал.

Картер неодобрительно покачал головой.

– Я уже говорил тебе в прошлый раз, Питер. Вся проблема – в тебе, понимаешь? Я делаю огромные усилия, чтобы поговорить с тобой. Я прохожу по всем этим длиннющим коридорам, чтобы что-то сообщить тебе и быть полезным. Но иногда кажется, что ты меня вообще не слушаешь.

– Кончается там, где начинается, – произнес Пит. – Теперь я это понимаю.

– Малость поздновато для Нила Спенсера, впрочем.

– То, в чем я заинтересован, так это как ты узнал, Фрэнк.

– И, как я уже сказал, это и есть твоя основная проблема. – Картер откинулся назад. Стул под его весом жалобно скрипнул. – Ты не слушаешь. Честно говоря, какое мне дело до какого-то сраного мальца? Это даже не то, что я имел в виду.

– Не то?

– Совсем не то. – Он опять подался вперед, внезапно куда более энергично и с куда более цепким взглядом, и Пит едва переборол стремление отпрянуть. – Эй, тут другое! Помнишь, как ты говорил, будто люди во внешнем мире совершенно забыли меня?

Пит покопался в памяти, потом кивнул.

– Ты сказал мне, что это не так.

– Верно. Ха-ха! И теперь-то до тебя дошло, насколько я понимаю? Дошло, как жестоко ты ошибался. Поскольку все это время там оставалась целая куча людей, про которых ты не знал и которые до сих пор испытывают ко мне неподдельный интерес.

На этих словах глаза Картера вспыхнули. Пит мог только представить, какое удовольствие он должен был получать все эти годы, зная, что у него есть фанаты вроде Нормана Коллинза, посещающие дом, в котором были спрятаны останки Тони Смита, и почитающие это место, словно некое святилище. Даже больше того, удовольствие ему должен был доставлять уже тот факт, что все это время Пит был об этом ни сном ни духом – знание о том, что пока тот безуспешно искал пропавшего ребенка, другие находили его совершенно легко.

– Да, Фрэнк. Я ошибался. Теперь я это знаю. И я уверен, что вся эта ситуация тебе крайне льстит. Ну как же – Шептальщик! – Он скривился. – Живая легенда!

Картер ухмыльнулся.

– По целому ряду направлений.

– Так давай, расскажи про какие-нибудь другие.

Картер ничего не сказал, но опустил взгляд на конверт, и улыбка его стала шире. Он явно не собирался купиться и рассказывать про убийцу Нила Спенсера. Пит знал, что если он собирается хоть что-нибудь выяснить, то нужно читать между строк, а это означало, что нужно постоянно поддерживать разговор. И хотя Картер мог намеренно подпускать тумана относительно некоторых тем, Пит был уверен, что он должен быть более чем счастлив поговорить о посетителях дома за все эти годы – по крайней мере, теперь, когда это уже не секрет.

– Ладно, – сказал Пит. – Почему именно Виктор Тайлер?

– О, Вик – хороший человек.

– Довольно интересная характеристика. Но что я вообще-то имел в виду, так это почему понадобился посредник, чтобы все это организовать?

– Не слишком-то хорошо быть слишком доступным, правда, Питер? – Картер покачал головой. – Если б любой мог узреть бога, сколько людей заморачивались бы ходить в церковь? Лучше держать некоторую дистанцию. Для них тоже, естественно. Безопасней. Насколько я понимаю, ты проверил всех моих посетителей за все эти годы?

– Я – единственный человек, который тебя посещал.

– И это большая честь, так ведь? – Он расхохотался.

– А как насчет денег?

– А что там с ними?

– Тайлеру платили – или, по крайней мере, его жене. Симпсону тоже, а после него и Барнетту. Но не тебе.

– А меня что, так волнуют деньги? – Картер был явно оскорблен. – Все, что мне надо от жизни, теперь достается бесплатно. Вик… Как я уже сказал, он хороший человек, достойный человек. И Джулиан тоже делал мне доброе дело. Это лишь справедливо, что им следовало получать что-то за свои труды. Никогда не знал Барнетта, да и он мне вообще-то до лампочки. Но это хорошо, что все эти люди платили за посещение такого места. Они, блин, просто обязаны были платить! Я ведь этого стою, разве не так?

– Нет.

Картер опять расхохотался.

– Может, после того, как ты всех их арестуешь, они даже попадут сюда, ко мне. Это будет для них реально круто, так ведь? Готов поспорить, это им очень понравится.

«Не настолько, насколько тебе», – подумал Пит.

Взяв конверт, он вытащил из него фотографии, которые принес с собой: тонкую пачку стоп-кадров с камер наблюдения, запечатлевших посетителей, которых Виктор Тайлер принимал все эти годы. Изображение Нормана Коллинза было на самом верху, и он осторожно придвинул его по столу к Картеру.

– Узнаешь этого человека?

Картер едва бросил на него взгляд.

– Нет.

Вторая фотография.

– А этого?

– Да не знаю я никого из этих мудаков, Питер! – Картер закатил глаза. – Сколько раз тебе повторять? Ты просто не слушаешь. Хочешь знать, что это за публика, – иди спроси Вика.

– Обязательно.

Вообще-то они с Амандой уже допросили Тайлера час назад, и тот существенно меньше наслаждался ситуацией, чем, судя по всему, Картер. Он был зол и сотрудничать отказался. Пит подумал, что это вполне объяснимо, учитывая то, что его супруга тоже во всем этом замешана, но молчание не могло спасти обоих. Равно как и посетителей, которых они уже опознали, – среди которых, как Пит был уверен, им и предстояло найти убийцу Нила Спенсера и которых тем временем разыскивали и опрашивали.

Всех, за исключением одного.

Пит двинул по столу еще одну фотографию. На ней был изображен довольно молодой человек – на вид лет под тридцать или чуть за тридцать. Средний рост и телосложение. Черные очки. Каштановые волосы по плечи. Тайлера он посетил несколько раз, последний раз за неделю до того, как был убит Нил Спенсер.

– Ну, а этого вот человека?

Картер даже не посмотрел на снимок. Он смотрел на Пита и улыбался.

– Именно этот тебя как раз и интересует, так?

Пит не ответил.

– Ты такой предсказуемый, Питер. Такой очевидный. Ты смягчил меня этими двумя, а потом резко подсунул того, кто для тебя важен, чтобы посмотреть на мою реакцию. Это ведь и есть ваш парень, так? Или, по крайней мере, ты думаешь, что ваш?

– Ты очень умен, Фрэнк. Так узнаешь этого человека?

Еще секунду Картер неотрывно смотрел на него в ответ. Но даже при этом его скованные наручниками руки вытянулись вперед и подвинули фотографию ближе. Это движение было каким-то сверхъестественным, словно эти руки управлялись чем-то отдельным от всего его остального тела. Голова не двигалась. Выражение лица не изменилось.

Потом Картер опустил взгляд на фотографию.

– Ага, – негромко произнес он, внимательно изучая изображение.

Пит смотрел, как огромная грудная клетка сидящего напротив человека вздымается и опадает, когда тот, размеренно дыша, всматривался в детали.

– Расскажи мне про этого человека, Питер, – произнес Картер.

– Я больше заинтересован в том, что известно тебе.

Пит ждал, пока он закончит. Через какое-то время Картер поднял взгляд, после чего толстенным пальцем постукал по фотографии.

– Этот тип поумней остальных, точно? Воспользовался при посещении придуманным именем, но подтвердил его какими-то документами. Ты их уже проверил и теперь знаешь, что они ненастоящие.

Это было так. Во время своих посещений мужчина предъявлял удостоверение личности с фотографией: имя-фамилия – Лиам Адамс, возраст – двадцать девять лет, живет с родителями в тридцати милях от Фезербэнка. Сотрудники полиции, первым делом приехавшие по указанному адресу в то утро, встретили лишь полное недоумение – а потом ужас – на лицах родителей Лиама.

Поскольку их сын скончался больше десяти лет назад.

– Давай дальше, – сказал Пит Картеру.

– Ты знаешь, насколько просто купить новые личные данные, Питер? Гораздо проще, чем ты можешь себе представить. И, как я уже сказал, он чертовски башковитый, этот парень. Если ты хочешь передать послание кому-то в наши дни, то иначе просто никак, согласен? Вот этот на фото, – Картер понизил голос, – это человек, для которого главным словом является слово «забота».

– Расскажи мне про него поподробней, Фрэнк.

Но вместо того, чтобы ответить, тот опять на несколько секунд уставился на фотографию, внимательно изучая ее. Словно смотрел на того, о ком был много наслышан, и на кого теперь любопытно наконец-то взглянуть. Но потом вдруг громко шмыгнул носом, внезапно потеряв интерес к тому, что видел, и отодвинул снимок обратно через стол.

– Я сказал тебе все, что знал.

– Я тебе не верю.

– И, как я уже говорил, это твоя обычная проблема.

Картер улыбнулся ему, но теперь его глаза абсолютно ничего не выражали.

– Ты просто не слушаешь, Питер. 

Пит не давал волю своему раздражению, пока не вернулся в машину, где его дожидалась Аманда. Забравшись на пассажирское сиденье, он громко захлопнул дверцу, и фотографии, которые инспектор держал в руке, посыпались на коврик под ногами.

– Блин!

Наклонившись, Пит собрал их, хотя только одна из них была действительно важной. После того как затолкал остальные в конверт, эту он оставил, положив перед собой на колени. Человек с именем и фамилией умершего подростка, в черных очках и с каштановыми волосами, которые легко могли быть маскарадом или к настоящему моменту могли быть изменены. Этот человек мог оказаться почти что любого возраста. Мог быть почти что кем угодно.

– Насколько я поняла, – произнесла Аманда, – Картер не отличался излишней общительностью?

– Был, как всегда, очарователен.

Пит провел рукой по волосам, злясь на самого себя. Да, последний раз, – и он его пережил. Но, как и всегда, вышел он после разговора с пустыми руками, даже хотя Картер явно что-то знал.

– Говнюк, – проговорил он.

– Рассказывай, – потребовала Аманда.

Секунду Пит собирался с мыслями, после чего в подробностях изложил содержание беседы. Мысль о том, что он не слушал Картера, была полной чушью – естественно, он его слушал! Каждый разговор с Картером буквально впитывался в него. Слова, в противоположность поту, просачивались внутрь, оставляя его склизким и липким внутри.

Когда он закончил, Аманда задумалась.

– Думаешь, Картер знает, кто это такой?

– Не готов сказать. – Пит опустил взгляд на фотографию. – Наверное. Но он определенно что-то про него знает. А может, и не знает – просто получает удовольствие, наблюдая, как я барахтаюсь, пытаясь понять смысл каждого его сраного слова.

– Ты ругаешься больше обычного, Пит.

– Я злюсь.

«Ты просто не слушаешь».

– Давай еще раз пробежимся по всему этому, – терпеливо произнесла Аманда. – Не по этому визиту. По предыдущему. Так он сказал, что ты не слушаешь, так?

Пит замешкался, пытаясь припомнить.

– Все кончается там, где начинается, – произнес он. – Все началось на пустыре, так что Нила Спенсера изначально должны были вернуть туда. Вот разве что Картер сказал, что он не это имел в виду.

– Так что же он тогда имел в виду?

– А кто его знает… – Питу захотелось беспомощно поднять руки. – Потом был этот сон про Тони Смита. Но, думаю, никакого сна не было. Он просто сочинил его, чтобы лишний раз подразнить меня.

Аманда на несколько секунд погрузилась в молчание.

– Но даже если так, – наконец произнесла она, – то он сочинил его определенным образом. И ты сам сказал, зачем вообще к нему ходишь. Ты всегда надеялся, что когда-нибудь он безотчетно проболтается.

Пит приготовился возразить, но она была права. Если этого сна на самом деле не было, тогда Картер должен был наколдовать его сам, предпочтя описать все так, как он это сделал. И не исключено, что в какие-то прорехи здесь прокралась и некая доля правды.

Пит опять покопался в памяти.

– Он не был уверен, что это Тони.

– В этом сне?

– Да, – Пит кивнул. – На голову мальчика была натянута футболка, так что он как следует не разглядел лица. Он сказал, что это было сделано так, как ему всегда нравилось.

– В точности как с Нилом Спенсером.

– Да.

– Ничего из этого не выдавалось на публику. – Аманда горестно покачала головой. – А Картер – садист. Тогда почему ему не хотелось видеть лица своих жертв?

У Пита не нашлось на это ответа. Картер всегда отказывался обсуждать свои мотивы. И хотя во всех убийствах никогда не было очевидной сексуальной составляющей, Аманда была права: он жестоко мучил тех детей и явно был садистом. А что касается того, зачем он прикрывал лица своих жертв, тому могло быть бессчетное множество возможных объяснений. Если спросить пятерых разных профайлеров[12] – а они в свое время это сделали, – то получишь пять разных ответов. Наверное, так было проще физически контролировать поведение жертв. Или чтобы приглушить их крики. Или дезориентировать их. Напугать. Помешать им видеть его. Помешать ему видеть их. Одна из причин, по которой профайлинг – это на самом деле чушь собачья, заключается в том, что у разных преступников почти всегда совершенно разные причины для абсолютно одного и того же поведения, и…

Пит замер.

– Все эти паршивцы такие одинаковые, – тихо проговорил он.

– Что?

– Это то, что мне сказал Картер. – Он нахмурился. – Что-то в этом роде, во всяком случае. Когда он говорил насчет того, кого из детей видел в этом сне. «Все эти маленькие паршивцы такие одинаковые. Любой из них подойдет».

– Так-так, продолжай!

Но Пит опять погрузился в молчание, пытаясь обдумать выводы и чувствуя, что некое понимание вдруг оказалось в пределах досягаемости. Картеру было неважно, кого мучить. Больше того, он вообще не хотел видеть лица своих жертв.

Но почему?

Чтобы помешать себе видеть их.

Было ли это потому, что ему хотелось представлять на их месте кого-то другого? Пит опять надолго опустил взгляд на фотографию – на человека, который мог оказаться кем угодно – и припомнил странное выражение на лице у Картера. Совершенно невольно человек на фото вызвал у него любопытство. И опять-таки это было так, словно Картер смотрел на того, кто очень давно его интересовал, но кого только сейчас наконец увидел. Это заставило Пита подумать о кое-чем еще. Как он сам старательно пытался не думать про Тома все эти годы и все же поймал себя на том, что просто не мог не оценить его, когда они в конце концов встретились. И хотя что-то мимолетно знакомое осталось, насколько все же этот мужчина отличался от маленького мальчишки, которого он помнил.

Поскольку дети так быстро меняются…

«Я рассказал тебе все, что знал».

И вот теперь Пит припомнил другого ребенка. Еще одного малолетнего мальчика – маленького, испуганного и изможденного, – прячущегося за ногой своей матери, когда Пит отпирал дверь пристройки Фрэнка Картера.

Маленького мальчика, которому сейчас уже должно быть где-то под тридцать.

«Приведи сюда моих, – припомнил Пит. – Эту суку и этого мелкого выблядка».

Он поднял взгляд на Аманду, наконец охваченный пониманием.

– Так вот чего я не слушал!

Прямо перед обедом послышался стук в дверь.

Я поднял взгляд от лэптопа. Самое первое, что я сделал после того, как забросил Джейка в школу, это «погуглил» Карен. Ее оказалось очень просто найти: подпись Карен Шау стояла под сотнями интернет-версий статей местной газеты, включая и те, в которой шла речь про похищение и убийство Нила Спенсера. Я прочитал все до единой с усиливающимся тошнотворным чувством в желудке, вызванным не только страхом за то, что она может написать дальше – все эти сугубо личные подробности, которые я выложил ей вчера в кафе, – но также и довольно четким ощущением, что меня попросту предали. Я позволил себе вообразить, будто совершенно искренне ее интересую, и теперь чувствовал себя полнейшим дураком, словно стал жертвой банального мошенничества.

Стук послышался опять – тихий, осторожный звук, словно стоящий за дверью так до конца и не решил, хочет ли он, чтобы я его услышал. И, по-моему, я знал, кого там увижу. Отложив лэптоп в сторону, я отправился к двери.

Ну конечно же Карен, стоит у меня на крыльце.

Я прислонился к стене, сложив руки на груди.

– У вас там микрофон?

Я кивнул на ее тяжелое пальто. Она поморщилась.

– Можно зайти на минутку?

– С какой целью?

– Я просто… хочу все объяснить. Это ненадолго.

– В этом нет нужды.

– А по-моему, есть.

Вид у нее был сокрушенный – даже пристыженный, – но я вспомнил слова своей матери, что объяснения и извинения почти всегда нужнее тем, кто их приносит, и почувствовал сильное стремление сказать Карен, что если ей хочется облегчить душу, то мое присутствие при этом не требуется. Однако ее очевидная ранимость в данный момент оказалась столь разительным контрастом к ее манере вести себя во время наших предыдущих встреч, что я просто не смог. Похоже, она делала это, поскольку это действительно имело для нее значение.

Я отлепился от стены.

– Ну хорошо.

Мы прошли в переднюю комнату. Какая-то часть меня была слегка смущена состоянием этого места: рядом с лэптопом на диване – пустая тарелка, оставшаяся после завтрака, фломастеры и рисунки Джейка по-прежнему раскиданы по полу. Но я не собирался извиняться перед Карен за беспорядок. Да плевать, что она там может подумать! Вот до нынешнего утра я бы извинился – не было смысла сейчас это отрицать. Глупо, но это так.

Она остановилась в дальнем конце комнаты, все еще облаченная в свое толстое пальто, словно бы в неуверенности, пригласили ее или нет.

– Не желаете что-нибудь выпить?

Она покачала головой.

– Я просто хотела объясниться насчет сегодняшнего утра. Я знаю, как это могло выглядеть.

– Я не совсем понимаю, как это выглядело. Или что думать.

– Простите. Надо было мне сразу сказать.

– Да.

– И я почти это сделала. Можете мне не поверить, но я действительно корила себя вчера утром. В смысле, в кафе – все то время, пока вы мне все это рассказывали.

– Но вы меня не остановили.

– Ну, вы типа как не дали мне шанса. – На этом она рискнула слегка улыбнуться – отголосок той Карен, которую я больше привык видеть. – Честно говоря, казалось, что вам очень многое требовалось снять с души, и в тот момент я была только рада оказаться полезной. Хотя больно было слышать все это как журналисту.

– Да ну?

– Угу. Потому что я знала, что не могу ничего из этого использовать.

– Я уверен, что могли.

– Вообще-то, да – в том смысле, что все это официально не относилось к категории «не для печати»; так что думаю, что да, могла бы. Но это было бы нечестно по отношению к вам с Джейком. Я не стала бы подкладывать вам такую поганку. Это скорее вопрос личной этики, чем профессиональной.

– Ну-ну.

– И это просто охренительная невезуха, честно говоря. – Она издала горький смешок. – Самый громкий сюжет в округе с тех самых пор, как я сюда переехала, и у меня есть источник, которого нет ни у кого из акул… А я не могу его использовать!

Я ничего не ответил. Она и вправду этим не воспользовалась – по крайней мере, пока. Ее самая последняя статья была выложена в Сеть этим утром, и содержала она те же самые основные сведения, что и другие новостные публикации. То, что я ей тогда успел рассказать, располагалось гораздо выше и за пределами того, что уже было широко известно, являясь при этом весьма очевидной частью темы, которую она вела. Но как ни велик был соблазн, пока Карен ничего из этого не опубликовала. Верил ли я ей сейчас, когда она сказала, что и не станет? Я решил, что да.

– Вы разговаривали с кем-нибудь из остальных? – спросила она.

– Нет. – Я собрался было последовать линии своего отца, отговорившись своим полным невежеством по данному вопросу, но это была бы совершенно бессмысленная ложь при данных обстоятельствах. – Остальные достаточно быстро разошлись. Было несколько звонков по стационарному телефону, но я не брал трубку.

– Да, это здорово раздражает.

– Я все равно никогда не отвечаю на звонки по этому телефону.

– Да, я тоже не очень люблю телефоны.

– Тем более что никто мне обычно и не звонит.

Не совсем шутка, но Карен улыбнулась. И это хорошо, подумал я. Чем дольше мы говорили, тем тише и спокойней становилась беседа, и часть повисшего в комнате напряга рассеялась без следа. Для меня стало чуть ли не сюрпризом, каким облегчением это оказалось.

– Но они, наверное, не оставят попыток? – спросил я.

– Это зависит от того, что сейчас происходит. По своему опыту могу сказать, что, если они так и не оставят вас в покое, есть смысл все-таки поговорить с кем-нибудь из них. – Карен подняла руки. – Не обязательно со мной. Вообще-то, как бы ни убивали меня такие слова, какая-то часть меня предпочитает, чтобы это была не я.

– Почему?

– Потому что мы почти что друзья, Том, и из-за этого мне трудно быть объективной. Как я уже сказала, я здорово отпинала себя за вчера. Вы ведь и вправду понимаете, что я не затащила вас пить кофе только из-за того, что хотела что-то разнюхать для газеты? Это оказалось полным сюрпризом – то, что вы рассказали. Откуда мне было знать это заранее? Но дело в том, что стоит раз получить где-то материал, как интерес заметно падает… Хотя посмотрим, как будет складываться дальше.

Я поразмыслил над этим.

– Но я могу поговорить и с вами?

– Да, можете. И знаете что? Независимо от всего этого, было бы классно еще как-нибудь выпить кофейку, как думаете?

– Может, тогда я сумею накопать какой-нибудь компромат на вас.

Карен улыбнулась.

– Ну да. Может, и сумеете.

Я подумал над этим.

– Точно не хотите остаться и что-нибудь выпить?

– Увы, да – тогда я не просто пыталась спасти лицо. И сейчас мне тоже действительно пора бежать. – Она собралась уже направиться к выходу, но тут ей внезапно что-то пришло в голову. – А как насчет сегодня вечером? Я наверняка могу попросить маму посидеть с Адамом. Может, сходим куда-нибудь выпить или еще что?

«Маму посидеть с Адамом».

Не мужа, не партнера.

Предполагалось, я уже пришел к заключению, что она не замужем, и теперь я не был уверен, было ли это подтверждение намеренным или случайным. Тем не менее, мне очень хотелось сказать «да». Господи, как чудесно было бы сходить куда-нибудь с женщиной! Уже и не помню, когда это случалось последний раз. Но даже больше того: я осознал, что очень хочу сходить куда-нибудь именно с ней. Что провел целое утро, чувствуя себя обиженным и обманутым по вполне очевидной причине.

Но, естественно, это было совершенно исключено.

– У меня наверняка будут сложности с нянькой, – сказал я.

– Точно. Я вам найду. Секундочку. – Карен сунула руку в карман и вытащила визитную карточку. – Я тут сообразила, что у вас нет никаких моих данных. Тут все координаты. Если они вам нужны, в смысле.

Да, еще как нужны!

– Спасибо. – Я взял визитку. – У меня, к сожалению, нету.

– Фигня. Просто киньте мне эсэмэску, и я получу ваш номер.

– Ну конечно. Действительно фигня.

Она приостановилась у входной двери.

– Как сегодня Джейк?

– На удивление хорошо, – сказал я. – Просто не могу представить насколько.

– Зато я могу. Как я уже говорила, вы слишком суровы к самому себе.

А потом Карен двинулась по дорожке на улицу. Секунду я смотрел, как она уходит, а потом опустил взгляд на визитку в руке. Размышляя. Это была уже вторая визитная карточка, которую я получил сегодня, и обе были по-своему необычны. Но, господи, выбраться куда-нибудь с Карен было бы просто здорово! Вроде самая обычная вещь, которую делают люди; так почему бы не поступить таким же образом и мне?

Едва вернувшись в переднюю комнату, я вытащил телефон и еще раз очень основательно обдумал ситуацию.

Медля. Пребывая в нерешительности.

«Просто киньте мне эсэмэску, и я получу ваш номер».

В результате это было не первое сообщение, которое я отправил.

Когда они вернулись в отдел, в оперативной комнате кипела бурная деятельность. Хотя большинство сотрудников продолжали заниматься уже существующими вопросами, небольшая группа из них сосредоточилась на ключевой задаче – розыске сына Фрэнка Картера, Фрэнсиса, и эта новость всех словно гальванизировала. Вспыхнувшая с новой силой энергия в комнате была буквально осязаемой. После двух месяцев хождения кругами и отслеживания бесплодных зацепок казалось, что перед ними открылась новая прямая дорога.

Хотя вовсе необязательно она куда-нибудь приведет, напоминала себе Аманда. Всегда лучше не позволять надежде вознести тебя слишком высоко.

Но это всегда так трудно…

– Мимо, – произнес Пит.

Он добавил еще один листок бумаги к внушительной стопке на столе между ними.

– Мимо, – отозвалась Аманда, добавляя туда свой собственный.

После суда и вынесения приговора Фрэнку Картеру Фрэнсис и его мать сразу переехали и по причине постыдности дела получили новые личные данные – возможность начать жизнь с чистого листа, новую жизнь, над которой не будет довлеть мрачная тень чудовища, с которым они некогда сосуществовали. Джейн Картер стала Джейн Паркер; Фрэнсис стал Дэвидом. После этого оба совершенно бесследно исчезли. Это были самые обычные, широко распространенные имена, что, вероятно, и стало причиной, по которой их выбрали. Задача, стоящая сейчас перед Амандой и Питом, заключалась в том, чтобы найти нужного Дэвида Паркера среди тысяч других обладателей этого имени, проживающих в стране.

Следующий листок. Этому Дэвиду Паркеру уже сорок пять. Тому, которого они искали, должно быть двадцать семь.

– Мимо, – произнесла она.

И так все и продолжалось.

Они перебирали имена в основном в молчании. Пит полностью сосредоточился на страничках перед собой, и Аманда предположила, что эта сосредоточенность просто была его способом отвлечься от тягостных дум. Разговор с Фрэнком Картером должен был потрясти его так же, как и остальных, но теперь возникла и дополнительная напряженность. Пит встречал сына Картера, когда Фрэнсис был совсем ребенком. Он успешно спас мальчишку. Зная Пита настолько, насколько она начинала его узнавать, было легко представить, что сейчас творится у него в голове. Он наверняка должен задавать себе жесткие вопросы. А что, если какие-то действия Пита в то время заронили зерно, которое выросло в этот новый ужас? Что, если, несмотря на все его лучшие намерения, в этом была какая-то его вина?

– Мы не можем с полной уверенностью утверждать, что Фрэнсис замешан во всем этом, – напомнила она.

– Да. – Пит добавил к бумажной стопке еще один листок.

Аманда вздохнула про себя, расстроенная тем, что ничего, что она могла бы сказать прямо сейчас, не спасло бы Пита от его мыслей. Но то, что она сказала, полностью соответствовало действительности. Сколь бы ужасному воспитанию ни подвергся в свое время Фрэнсис Картер, она видела множество людей с ужасным, полным насилия детством за плечами, которые выросли совершенно достойными людьми. Путей выхода из ада такое же великое множество, как и самих людей, и подавляющее большинство сумели благополучно вырваться.

Также она была достаточно хорошо осведомлена о том первом расследовании, чтобы понимать: Пит не сделал ничего неправильного – он работал над этим делом столь же упорно, как мог кто-нибудь другой, пусть даже порой и заходя слишком далеко в своем неуклонном преследовании Джейн Картер. Он следовал своей интуиции, сосредоточившись на Фрэнке Картере, и со временем все-таки прижал этого человека. И, хотя ему не удалось в свое время спасти Тони Смита, невозможно спасти абсолютно всех. Всегда есть ошибки, которых вовремя не замечаешь.

И, думая про Нила Спенсера, Аманда знала, что и сама должна придерживаться такого подхода. Ей не хотелось верить, что вещи, которые ты упустил – те, по которым у тебя даже не было случая нанести удар, – могут придавливать тебя настолько, что грозят утопить с головой.

Она вновь вернулась к бумагам, неуклонно продвигаясь по списку Дэвидов Паркеров.

– Мимо.

Стопка между ними все росла.

– Мимо.

Слова складывались в предсказуемый шаблон. «Мимо. Мимо. Мимо». И лишь когда она отложила еще три листка подряд, то заметила, что Пит сохраняет молчание гораздо дольше, чем следовало бы. Она с надеждой подняла на него взгляд, но тут поняла, что он перестал уделять внимание формулярам на столе. Вместо этого в руках у него был мобильный телефон, и он на него неотрывно глядел.

– Что? – спросила она.

– Ничего.

И все же тут явно было что-то не то. Вообще-то она не совсем верила собственным глазам. Поскольку Пит, похоже, улыбался! Действительно ли так? Это было едва заметное выражение, но она осознала, что даже такого у него никогда не видела. Он ведь всегда такой суровый и серьезный – такой мрачный, словно дом, владелец которого упорно не желает зажигать свет. Но прямо сейчас, казалось, одна из комнат слегка осветилась. Эсэмэска, предположила Аманда. Может, от женщины? Ну, или мужчины – она практически ничего не знала о его личной жизни. Но неважно: ей понравилось видеть это незнакомое выражение у него на лице. Это был желанный прорыв напряженности, к которой она начала привыкать и которая вызывала у нее беспокойство за него.

Ей очень не хотелось, чтобы этот новый свет вдруг угас.

– Что? – повторила Аманда, на сей раз более подначивающим тоном.

– Просто кое-кто интересуется, свободен ли я сегодня вечером. – Он положил телефон на стол, и улыбка тут же исчезла. – Совершенно очевидно, что нет.

– Не говори ерунды.

Пит недоуменно посмотрел на нее.

– Я серьезно, – сказала она ему. – Формально говоря, это мое дело, а не твое. Я пробуду здесь столько, сколько потребуется, но слушай: в конце рабочего дня ты отправляешься домой.

– Нет.

– Да. И можешь делать что угодно, когда доберешься туда. Я буду держать тебя в курсе, если что.

– Это должен быть я.

– Нисколько. Даже если мы найдем нужного Дэвида Паркера, у нас нет ни малейшего представления, как он тут может быть замешан, и даже замешан ли вообще. Предстоит просто беседа. И мне кажется, что будет лучше и для него, и для тебя, если этим займется кто-нибудь другой. Я знаю, как много это дело для тебя значит, но нельзя жить прошлым, Пит. Другие вещи тоже имеют значение. – Она мотнула головой на его телефон. – Иногда нужно оставлять дела за дверью в конце рабочего дня. Понимаешь, о чем я?

Он секунду молчал, и ей показалось, что он опять собирается возразить. Но тут Пит кивнул.

– Нельзя жить прошлым, – повторил он. – Тут ты права. Гораздо более права, чем можешь себе представить.

– О, я знаю, насколько я права! Уж поверь мне.

Он улыбнулся.

– Ну, тогда ладно.

Потом он опять подхватил телефон и принялся немного неуклюже набирать ответ, словно получал не так много эсэмэсок и не привык отправлять ответные сообщения. Или, может, нервничал конкретно насчет этой. Неважно, она была жутко рада за него. На лице его опять возникла едва заметная улыбка, и было приятно это видеть. Знать, что это возможно.

«Ожил», – осознала Аманда, наблюдая за ним. Вот что это было.

После всего, через что он прошел, Пит казался человеком, который наконец чего-то с нетерпением ждет.

Я договорился с отцом, что он подъедет к семи часам вечера, и он оказался настолько пунктуальным, что мне подумалось, уж не приехал ли он заранее и не сидел на улице в ожидании назначенного времени. Возможно, из уважения ко мне – от мысли, что если он допущен в мою с Джейком жизнь, то это должно произойти в точности на моих условиях, – но вообще-то мне казалось, что почти наверняка он такой абсолютно со всеми. Человек, для которого важна дисциплина.

Отец был аккуратно одет в костюмные брюки и рубашку, словно приехал прямо с работы, но вид у него был свежим, а волосы – слегка сырыми, так что он явно первым делом принял душ и переоделся. Пахло от него тоже чистотой. Когда он проходил вслед за мной в дом, я понял, что подсознательно это проверяю. Если он по-прежнему пьет, то явно приложился бы к бутылке сразу после работы, и я успел бы вовремя свернуть все это мероприятие.

Джейк сидел на коленях на полу в передней комнате, сгорбившись над каким-то рисунком.

– Пит пришел, – сообщил я ему.

– Здрасьте, Пит.

– Может, хотя бы для виду посмотришь на нас?

Джейк еле слышно вздохнул, но закрыл колпачком фломастер, которым только что водил по бумаге. Его пальцы были измазаны чернилами.

– Здрасьте, Пит, – повторил он.

Мой отец улыбнулся.

– Добрый вечер, Джейк. Спасибо, что разрешил мне немного присмотреть за тобой сегодня вечерком.

– Не за что.

– Мы оба очень благодарны, – сказал я. – Это на пару часов самое большее.

– Да сколько бы ни понадобилось. Я взял с собой чтиво.

Я бросил взгляд на пухлую книгу в мягкой обложке, которую он держал в руках. Обложку не было видно целиком, чтобы прочитать заглавие, но я заметил на ней черно-белую фотографию Уинстона Черчилля. Это был тот самый почтенный, увесистый том, который я не так давно едва осилил и сам, что заставило меня почувствовать смущение. Мой отец трансформировался, и физически, и психологически, в этого довольно впечатляющего человека. Я невольно почувствовал, что по сравнению с ним выгляжу довольно бледно.

Глупо, конечно.

«Вы слишком суровы к себе».

Мой отец положил книгу на диван.

– Покажете мне, где тут что?

– Вы же тут уже были.

– В другом качестве, – сказал он. – Это ваш дом. Я предпочел бы услышать это от вас.

– Хорошо. Мы только на секундочку заглянем наверх, Джейк.

– Да, я знаю.

Он уже опять что-то рисовал. Я двинулся впереди отца на второй этаж, показав ему, где находятся ванная и комната Джейка.

– Обычно он принимает ванну, но сегодня вполне можно обойтись без этого, – сказал я. – Где-то через полчасика можно его укладывать. Пижама на одеяле. Его книга вон там. Обычно мы прочитываем главку перед тем, как гасить свет, и одолели уже почти половину.

Мой отец озадаченно оглядел обложку.

– «Сила трех»?

– Ну да, Диана Уинн Джонс. Пожалуй, Джейку еще рановато, но ему нравится.

– Это нормально.

– И, как уже говорил, я ненадолго.

– Предстоит что-то приятное?

Я замешкался.

– Просто выпьем по рюмочке с приятельницей.

Мне не хотелось вдаваться в какие-либо подробности помимо этого. Для начала, это казалось чем-то подростковым – признать, что мне предстоит то, что может рассматриваться как свидание. Конечно, мы с моим отцом пропустили весь этот неловкий период моего взросления, так что, наверное, было вполне естественно чувствовать себя сейчас малость непривычно. У нас никогда не было возможности выработать свой собственный язык, чтобы обсуждать подобные темы – или же избегать их.

– Уверен, что это будет приятно, – сказал он.

– Да.

Я тоже так думал, и это вызвало еще одно подростковое чувство – бабочек в животе. Не то чтобы это было настоящее свидание, конечно же. Было бы глупо рассматривать этот вечер в качестве такового. Чтобы зря не разочаровываться. И у нас обоих дома оставались дети, так что непохоже, чтобы что-то действительно могло произойти. Как, черт побери, люди ухитряются это делать, во всяком случае? Я так давно ни с кем не встречался, что мог с таким же успехом действительно быть подростком.

Бабочки.

Это напомнило мне, что я не запер входную дверь, впустив в дом отца. Полная дурь, конечно, но приятное возбуждение немедленно сменилось легким уколом страха.

– Ну ладно, – сказал я. – Пошли обратно вниз.

Потолок поскрипывал, когда папа с Питом ходили наверху. Насколько Джейк мог судить, они разговаривали, пусть он и не мог разобрать слова. Хотя ясно, что про него – инструкции, как укладывать его спать и все прочее. Это устраивало. Ему хотелось как можно скорее отправиться в кровать.

Потому что он очень ждал, когда этот день наконец закончится.

В этом-то и вся прелесть сна. Он типа как все стирает.

Ссоры, тревоги, что хочешь.

Ты можешь быть напуган или расстроен чем-нибудь, и тебе кажется, что не сможешь заснуть, но в какой-то момент это все-таки происходит, а когда утром просыпаешься, этих чувств какое-то время нет как нет, как грозы, которая прошла за ночь. Или, наверное, это примерно как тебя усыпляют перед серьезной операцией. Такое иногда случается, папа ему уже говорил. Врачи тебя усыпляют, и ты пропускаешь все эти страшные вещи, которые им приходится делать, а потом просыпаешься как ни в чем не бывало.

Прямо сейчас Джейк хотел, чтобы ушел страх.

Хотя «страх» – в данном случае не совсем подходящее слово. Когда боишься, то обычно боишься чего-то конкретного – типа что тебя будут за что-нибудь ругать, – но то, что он чувствовал, было больше похоже на птицу, которая никак не может нигде сесть. С самого утра его не оставляло смутное ощущение, будто должно произойти что-то плохое, но так и непонятно, что именно. Хотя, если Джейк и был сейчас в чем-то твердо уверен, так это в том, что он очень не хочет, чтобы папа вечером куда-нибудь уходил.

Но это чувство было ненастоящим, так что чем раньше он отправится спать, тем лучше. Может, он и боится – или как там еще назвать это чувство, – но когда проснется утром, папа уже вернется домой, и все опять будет хорошо.

– Нет, ты правильно боишься.

Джейк вздрогнул.

Девочка сидела рядом с ним, далеко выставив перед собой растопыренные ноги. Он не видел ее с того самого первого учебного дня в школе, и все же косые росчерки ссадин у нее на коленке по-прежнему выглядели красными и сырыми, а волосы, как и всегда, беспорядочной копной свешивались набок. По ее лицу он мог сказать, как и в тот раз, что она не в настроении поиграть с ним – что она тоже знает что-то плохое. Вид у нее был еще больше испуганный, чем у него самого.

– Ему нельзя уходить, – произнесла она.

Джейк опять опустил взгляд на свой рисунок. Он знал, что девочка ненастоящая, как и это чувство. Пусть даже она казалась настоящей. Даже если он отчаянно хотел, чтобы это было так.

– Ничего плохого не произойдет, – прошептал Джейк.

– Нет, произойдет! Сам знаешь, что произойдет.

Он помотал головой. Было важно вести себя разумно и по-взрослому, поскольку папа полагался на то, что он будет хорошим мальчиком. Так что он продолжил трудиться над рисунком, словно ее тут на самом деле не было. Что, конечно, именно так и было.

Но он все равно чувствовал ее ожесточенное раздражение.

– Ты не хочешь, чтобы он с ней встречался, – сказала она.

Джейк продолжал рисовать.

– Ты ведь не хочешь, чтобы она заменила маму?

Джейк прекратил рисовать.

Нет, естественно, он этого не хотел. Но такого ведь не случится, верно? Хотя нельзя отрицать, что в папином поведении все-таки было что-то странное, когда он говорил о том, что произойдет сегодня вечером. И опять-таки: это чувство было слишком неопределенным, чтобы точно его назвать, но все и впрямь казалось немного утерявшим равновесие и каким-то не таким, словно имелось что-то, о чем ему не говорили. Но никто не сможет заменить маму. И папа тоже этого не хочет.

Но потом Джейк вспомнил то, что написал папа.

Хотя они ведь уже говорили об этом, разве не так? Как и всё в книгах, это тоже не по-настоящему. А потом, папа в последнее время такой грустный, и, может, это сможет ему помочь… Это очень важно. Джейку нужно позволить папе быть папой, чтобы он опять смог стать самим собой и для Джейка тоже.

Нужно быть храбрым.

Через секунду девочка положила руку ему на плечо; неподатливая копна ее волос пружинисто щекотнула шею.

– Мне так страшно, – тихонько проговорила она. – Не отпускай его, Джейк!

Она собралась было сказать что-то еще, но тут он услышал на лестнице тяжелые шаги, и девочка бесследно исчезла.

Когда мы спустились вниз, Джейк по-прежнему сидел на полу над своим рисунком. Но теперь перестал рисовать и просто смотрел куда-то в пространство. Вообще-то вид у него был такой, будто он вот-вот расплачется. Я подошел к нему и присел рядом на корточки.

– Ты в порядке, дружок?

Он кивнул, но я ему не поверил.

– В чем дело?

– Ни в чем.

– Хм-м. – Я нахмурился. – Не уверен, что на сей раз тебе верю. Ты волнуешься насчет вечера?

Он замешкался.

– Может, совсем чуточку.

– Ну что ж, вполне объяснимо. Но все будет хорошо. Честно говоря, я думал, что тебе давно хочется для разнообразия провести время с кем-нибудь еще.

Тут он посмотрел на меня, и, хотя он по-прежнему казался таким маленьким и хрупким, я не думал, что когда-нибудь видел у него на лице такое взрослое выражение.

– Ты думаешь, я не хочу быть с тобой? – спросил он.

– Да ладно, Джейк! Брось!

Я немного подвинулся, чтобы он мог присесть мне на колено для обнимашек. Сын влез на меня, а потом прижался ко мне всем своим маленьким тельцем.

– Нисколько не думаю! Я вовсе не это имел в виду.

Только вот все-таки такое было. Что-то в этом роде, во всяком случае. Один из моих самых больших страхов после смерти Ребекки заключался в том, что я не смогу установить с ним связь. Что мы чужие друг другу. И какой-то части меня действительно казалось, что, наверное, ему лучше без меня и без моих неуклюжих попыток стать отцом – что когда он идет к школе, даже ни разу не обернувшись, это как раз то, что он все время чувствует.

Это заставило меня поразмыслить, не думает ли Джейк то же самое про меня. Может, мои планы на вечер вызвали у него чувство, что я не хочу быть с ним. Что я записал его в «Клуб 567», поскольку хочу от него избавиться. И хотя мне действительно требовались мои собственные пространство и время, ничто не могло быть столь же далеко от истины.

Как все это печально, подумал я. Что мы оба чувствуем одно и то же. Оба стараемся встретиться посередине, но почему-то промахиваемся мимо друг друга…

– И я тоже хочу быть с тобой, – сказал я. – Я совсем ненадолго, обещаю.

Он сжал меня чуть крепче.

– А тебе обязательно идти?

Я сделал глубокий вдох.

Ответ, полагаю, предполагался отрицательный – нет, совсем необязательно, – и мне не хотелось уходить, если это так сильно его расстраивает.

– Не обязательно, – сказал я. – Но все будет хорошо, обещаю. Скоро ты пойдешь в кроватку, заснешь, а когда проснешься, я уже опять буду дома.

Джейк хранил молчание, размышляя над тем, что я ему только что сказал. Но все это время его тревога словно ползком пробиралась и в меня. Какое-то дурное предчувствие. Опасение, почти что внезапный страх – что может произойти что-то плохое. Это было глупо, и не имелось ровно никаких причин так думать. Но даже если так, я могу остаться дома, и уже почти собрался ему об этом сказать, но сын кивнул, прежде чем у меня появилась такая возможность.

– Ладно.

– Ну вот и отлично, – облегченно произнес я. – Очень хорошо. Я люблю тебя, Джейк.

– Я тоже тебя люблю, папа.

Он выпутался из моих объятий, и я встал. Мой отец все это время терпеливо стоял у двери, и я подошел к нему.

– Джейк в порядке?

– Да. Все с ним будет нормально. Но если вдруг возникнут какие-то проблемы, у тебя есть мой мобильный номер.

– Есть. Но все будет хорошо. Просто непривычная для него ситуация, думаю. – Он немного повысил голос: – Но мы с тобой замечательно поладим, Джейк! Будешь вести себя со мной хорошо?

Джейк, который опять что-то рисовал, согласно кивнул.

Я секунду наблюдал за ним, сгорбившимся на полу и поглощенным своим рисунком, и вдруг почувствовал совершенно неописуемый прилив любви к нему. Но такой, что перерос в решимость. Нам предстоит вернуться на правильный путь, нам обоим. Все будет хорошо. Я хочу быть с ним, он хочет быть со мной, и каким-то образом промежду собой мы найдем способ, чтобы это получилось.

– Пару часов, – опять сказал я своему отцу. – Максимум.

– Почти приехали, – объявил детектив-сержант Дайсон.

– Знаю, – сказала ему Аманда.

Она посадила Дайсона за руль, только чтобы хотя бы на час оторвать его от мобильного телефона. Они уже были в пятидесяти милях от Фезербэнка, двигаясь вдоль края большого университетского кампуса. И, свернув за угол, оказались в районе, явно представляющим собой самое сердце студенческой жизни города. Все дома – из красного кирпича, прилепились друг к другу на узеньких улочках. Каждый – по меньшей мере в три или четыре этажа. Жили в них группами по пять-шесть человек, или же кое-где сдавались одноместные комнаты, образуя сообщества случайных чужаков, которые так и оставались чужаками. Квадратная миля разрозненных людей. Место, в котором можно легко и дешево исчезнуть с глаз долой.

Именно это место Дэвид Паркер, некогда известный как Фрэнсис Картер, и избрал своим домом.

Удостоверение личности подходило практически по всем статьям: нужный возраст, очень близкое визуальное соответствие телосложению человека, посещавшего Виктора Тайлера в тюрьме… Они нашли его за час до того, как Питу надо было уходить, что Аманду поначалу обеспокоило – она боялась, что он может отменить какую-то свою прежнюю договоренность и будет настаивать на своем участии. И, насколько она могла судить, ему действительно хотелось. Но вместо этого он спокойно наблюдал, как Аманда договаривается с местным отделом полиции перед посещением адреса, а когда ему настала пора уходить, то без всяких пререканий ушел – просто пожелал ей удачи и попросил держать в курсе любых достижений. Ей показалось, что, окончательно приняв решение, он даже испытал некоторое облечение.

Вот если б она сама могла про себя сказать такое – какая-то часть ее испытывала сильное желание, чтобы в данный момент Пит оставался рядом с ней. Поскольку, хотя все, что они говорили у себя в отделе, по-прежнему соответствовало истине – у них не имелось никаких конкретных свидетельств, что Фрэнсис Картер может быть вообще хоть как-то замешан в этом деле, – она все равно интуитивно чувствовала, что это так. Некое покалывание в животе, нечто среднее между страхом и восторгом. Оно подсказывало ей, что она очень близко. Что-то должно произойти, и ей нужно быть настороже и наготове, когда это случится.

Свернув за угол, Дайсон начал спускаться с крутого склона холма. Каждый дом здесь располагался ниже предыдущего, так что ряд крыш выделялся на темнеющем небе, словно зубья пилы. Фрэнсис Картер – или Дэвид Паркер – снимал двухкомнатную квартиру с одной спальней в цокольном этаже большого студенческого общежития.

Это подходило?

Кое в чем вроде да, хотя кое в чем и нет. Если Паркер – это их человек, ему наверняка требуется отдельное жилье, для скрытности. Но в то же самое время смог бы он действительно два месяца держать здесь ребенка так, чтобы этого никто не заметил? Или Нила держали в каком-то другом месте?

Автомобиль замедлил ход.

«Скоро ты это выяснишь».

Дайсон припарковался под уличным фонарем, который, казалось, до предела выбелил мир, полный красок, и они оба выбрались из машины. Дом был пятиэтажный и словно едва втиснулся между двумя соседними зданиями. Никаких огней на фасаде. Перед ним пролегала низкая кирпичная стена с проржавевшими чугунными воротами, которые Аманда тихонько открыла, прежде чем ступить на ведущую ко входу дорожку. Слева от нее темнел разросшийся неухоженный садик, слишком маленький и никудышный, чтобы кто-нибудь взялся привести его в порядок, и виднелось крутое крыльцо, поднимающееся к входной двери. Но сразу за садиком вниз, ниже уровня земли, уходил второй набор ступенек – в тесный проход, в который можно было только-только втиснуться в одиночку. С верхней ступеньки Аманде было видно переднее окно. Дверь в квартиру Паркера, очевидно, располагалась прямо под основным входом, скрытая из виду.

Аманда первой спустилась вниз – садик медленно поднимался слева от нее, сменившись кирпичной стеной, отбрасывающей на ступеньки густую тень. Воздух был здесь заметно холоднее – казалось, будто спускаешься в могилу. Окно чернело грязным квадратом с паутиной по углам. Дверь Паркера практически полностью скрывалась в тени.

Она сильно постучала и крикнула:

– Мистер Паркер? Дэвид Паркер?

Нет ответа.

Выждав несколько секунд, постучала еще раз.

– Дэвид? – позвала она. – Вы тут?

И вновь ничего, кроме тишины. Дайсон, стоявший рядом с ней, пытался рассмотреть хоть что-то сквозь грязное стекло, прикрыв глаза сбоку руками.

– Ни черта не видно! – Он отодвинулся от замызганной оконной рамы. – И что теперь будем делать?

Аманда взялась за дверную ручку и с удивлением обнаружила, что та поворачивается. Дверь слегка приоткрылась. В ту же секунду из квартиры вырвался густой запах какой-то гнили.

– Довольно небезопасно оставлять дверь незапертой, в таком-то райончике, – заметил Дайсон.

Стоял он не настолько близко к двери, чтобы тоже учуять мерзкий запашок. «Да, совершенно небезопасно», – подумала Аманда, но только, пожалуй, не в том смысле, который вкладывал он. В комнате за дверью было хоть глаз выколи, и пощипывание в животе стало еще ощутимей, чем прежде. Оно подсказывало, что внутри их поджидает нечто опасное.

– Не расслабляйся, – бросила она Дайсону.

А потом вытащила фонарик и осторожно ступила внутрь, прикрывая рот и нос рукавом пальто, а другой рукой медленно обводя лучом комнату перед собой. В воздухе висело столько пыли, что, казалось, в свете фонарика вихрем закручивается песок. Обведя лучом вокруг, Аманда мельком углядела всякий хлам: древнюю ободранную мебель; кучки старой одежды, разбросанные по вытертому ковру; какие-то бумаги, раскиданные по поверхности шаткого деревянного стола. На стенах и потолке расплывались разводы сырости. Вдоль стены справа располагалась кухонная зона, и когда Аманда целенаправленно провела лучом фонарика по грязным тарелкам и кастрюлям, то увидела, как что-то там задвигалось, отбрасывая огромные тени перед тем, как быстро удрать и исчезнуть из виду.

– Фрэнсис? – позвала она.

Но было ясно, что здесь больше никто не живет. Квартира брошена. Кто-то вышел отсюда, не озаботившись запереть за собой дверь, и с тех пор не возвращался. Она подергала вверх-вниз рычажок выключателя рядом с собой. Ничего. Может, арендная плата и была выплачена за год вперед, но явно не «коммуналка».

Дайсон остановился рядом с ней.

– Господи!

– Стой тут! – приказала она.

А потом опасливо двинулась сквозь хлам, разбросанный по комнате. В глубине виднелись две двери. Открыв одну из них, Аманда обнаружила ванную комнату, и, подвигав лучом фонарика по сторонам, едва сдержала тошноту. Воняло здесь гораздо сильнее, чем в передней комнате. Раковина у дальней стены была наполовину заполнена застоявшейся водой, рядом на полу валялись перекрученные сырые полотенца, покрытые пятнышками плесени.

Прикрыв дверь, она двинулась к соседней. Эта должна была вести в спальню. Мысленно приготовившись к тому, что могла там увидеть, Аманда повернула ручку, толкнула дверь от себя и посветила фонариком внутрь.

– Есть что-нибудь?

Пропустив вопрос Дайсона мимо ушей, она осторожно переступила через порог.

Здесь в воздухе тоже висела пыль, но стало ясно, что эта комната пребывала не в таком забросе, как вся остальная квартира. Ковер был мягким и на вид поновее, чем вся остальная обстановка. Хотя здесь не имелось никакой мебели, по оставшимся на ковре отпечаткам можно было догадаться, где что когда-то стояло: большой вдавленный прямоугольник был оставлен, судя по всему, чем-то вроде комода; одинокий квадрат – чем-то, о чем она могла только гадать; четыре маленьких квадратика, отстоящие достаточно далеко друг от друга, могли быть следами от ножек длинного стола, придвинутого к самой стене. Они были тоже достаточно глубоко вдавлены – на столе, очевидно, лежало что-то довольно тяжелое.

А вот очевидных следов от кровати не имелось.

Но тут она что-то заметила и быстро переместила луч фонарика обратно к дальней стене. Аманда могла сказать, что по сравнению со всей остальной квартирой та была покрашена относительно недавно, причем не просто покрашена, но еще и приукрашена. У самого плинтуса кто-то добавил старательно выполненную роспись. Прямо из самого пола словно росли острые стебельки травы, с разбросанными там и сям простенькими цветочками и парящими над ними пчелками и бабочками.

Она сразу припомнила фотографии, сделанные в пристройке Фрэнка Картера.

«Мама дорогая!»

Аманда медленно подняла луч фонарика повыше.

Из-под самого потолка, выпучив свои черные глаза, на нее в ответ таращилось злобно ухмыляющееся солнце.

«Твоему папе очень нравились эти книги, когда он был маленьким».

Пит чуть не произнес это вслух, когда опустился на колени рядом с кроватью Джейка и подхватил книгу. Свет в спальне был такой приглушенный, а Джейк казался таким крошечным, лежа под одеялом, что на миг он словно перенесся в совершенно другое время. Вспомнил, как читал Тому, когда тот был мальчишкой. Книги Дианы Уинн Джонс были у его сына в числе самых любимых.

«Сила трех». Он не мог припомнить содержание, но сразу узнал обложку и ощутил в кончиках пальцев покалывание, когда прикоснулся к ней. Это было очень старое издание. Обложка загнулась по краям, а корешок настолько истрепался, что заглавие почти скрывалось в паутине трещин. Уж не тот ли это экземпляр, который он сам читал столько лет назад? Да, наверняка тот самый, подумал Пит. Том сохранил его и теперь читал своему собственному сыну. Не только сам сюжет прошел сквозь время, от отца к сыну, но и те самые бумажные страницы, что содержали его.

Пит испытывал чувство настоящего чуда, глядя на них.

«Твоему папе очень нравились эти книги, когда он был маленьким».

Но он вовремя остановил себя, прежде чем успел произнести это вслух. Джейк понятия не имеет об их родственных узах, но не дело Пита раскрывать этот секрет. Ни сейчас, ни в обозримом будущем. Категорически. Это совершенно нормально. Если ему хочется претендовать на то, что с годами он изменился и что теперь он уже не тот ужасный отец из худших воспоминаний Тома, то вряд ли стоит вытаскивать на свет и любые воспоминания получше.

Если того человека больше нет, то он должен уйти целиком. А на его месте пусть появится кто-то совсем новый.

– Ну что ж… – Из-за полутьмы в комнате голос его звучал тихо и мягко. – На чем мы остановились? 

Потом Пит молча сидел внизу – прихваченная из дома книга оставалась пока нетронутой. Теплоту, которую ощущал наверху, он принес с собой вниз и теперь хотел какое-то время просто ее впитывать.

Он так давно похоронил себя во всяких отвлекающих факторах… Использовал книги и телевизор – тоже в некотором роде ритуал, – как способ щелкнуть пальцами где-то в стороне от своего собственного разума, чтобы отвлечь его и не дать перевести взгляд в более опасном направлении. Но теперь Пит чувствовал себя совершенно по-другому. Голоса, которые изводили его, молчали. Тяга выпить сегодня не оживала. Хотя он по-прежнему мог ее чувствовать, примерно как дымок от потушенной свечи, фитилек которой продолжает тлеть, но огня и яркого света уже нет.

Было так чудесно читать Джейку! Мальчишка был тих и внимателен, а потом, через страницу-другую, захотел почитать ему сам. И пусть он кое-где спотыкался, стало ясно, что словарный запас у него впечатляющий. И было просто невозможно не ощутить тихое спокойствие комнаты. Как бы Пит ни испортил детство Тома, но своему сыну ничего такого явно не передал.

Через пятнадцать минут Пит еще раз заглянул к Джейку и убедился, что мальчик крепко спит. Немного постоял рядом, восхищаясь, насколько умиротворяюще тот выглядит во сне.

«Вот что ты потерял из-за того, что пил!»

Он столько раз повторял себе это, глядя на фотографию Салли и мысленно скользя по самому краю воспоминаний о той жизни, которой лишился… Чаще всего этого было достаточно, но иногда нет, и эти последние месяцы оказались тяжелейшим из всех испытаний. Каким-то чудом он удержался. Сейчас, опустив взгляд на Джейка, Пит был несказанно этому рад, словно ухитрился увернуться от шальной пули. И хоть будущее представлялось неопределенным, но оно все-таки было.

«Посмотри, что ты обрел, потому что бросил!»

Эта мысль была гораздо светлее. Есть большая разница между сожалением и облегчением, между холодным очагом, полным мертвого серого пепла, и огнем, который продолжает гореть. Он не терял этого. Может, он даже до конца это и не обрел. Но и не потерял.

Вернувшись вниз, он все-таки немного почитал, хотя постоянно отвлекался на мысли о расследовании и то и дело вытаскивал телефон проверить, нет ли каких-нибудь новостей. Ничего пока не было. Вроде бы Аманда должна была уже давно побывать там, а Фрэнсис Картер – либо сидеть в камере, либо на допросе, и он надеялся, что все так и есть. Если она слишком занята, чтобы держать его в курсе дела, то эта излишняя занятость – в правильном направлении.

Фрэнсис Картер.

Пит помнил парнишку совершенно четко. Хотя, конечно, Фрэнсис Картер теперь совершенно другая личность: взрослый мужчина, сформировавшийся из того малолетнего мальчика, но отличный от него. Двадцать лет назад Пит лишь считаное число раз вскользь пересекался с ребенком Картера – основная часть опросов требовала участия специально обученных сотрудников. Фрэнсис тогда был маленьким, бледным и забитым, сидел, уставившись в стол полуприкрытыми глазами, и давал в основном односложные ответы. Масштабы травмы, полученной в результате жизни с таким отцом, буквально бросались в глаза. Это был беззащитный ребенок, прошедший через ад.

Теперь к Питу вновь вернулись слова Картера.

«Рубашка была натянута ему на моську, так что мне не было видно как следует, – именно так, как я больше всего люблю».

Все дети были для него одинаковыми – любой сойдет. И ему не хотелось видеть их лица. Но почему? Не объяснялось ли это тем, размышлял Пит, что Картер хотел представить на месте жертв своего собственного сына? Мальчика, которого он не мог тронуть без риска быть пойманным, и свою ненависть к которому перенес на совершенно других детей?

В этот момент Пит вдруг неподвижно застыл, будто боясь пошевелиться.

Если это так, то что ребенок может чувствовать в ответ на такое? Какова будет его реакция? Ощущение, что он совершенно никчемный и тоже заслуживает смерти, скорее всего. Чувство вины за жизни, потерянные у него в доме. Искреннее стремление загладить вину. Желание помочь детям вроде него, поскольку таким образом он сможет исцелить и себя.

«Это человек, для которого главным словом является слово “забота”».

Это Картер сказал про человека на фотографии, которую Пит ему показывал.

Улыбаясь ему.

«Ты просто не слушаешь, Питер!»

Нила Спенсера где-то удерживали целых два месяца, но выглядел он достаточно хорошо для столь долгого срока. Кто-то заботился о нем – до тех пор, пока что-то пошло не так, вследствие чего Нила убили, а его тело подбросили в точности на то же место, в котором похитили. Пит припомнил, что пришло ему в голову в ту ночь, когда тело мальчика нашли на пустыре. Что кто-то вернул подарок, с которым уже наигрался. Теперь он представлял себе это по-другому.

Может, это больше походило на сорвавшийся эксперимент.

В ту же секунду сверху вдруг донесся истошный крик Джейка.

Мы договорились встретиться с Карен в пабе в нескольких улицах от моего дома, неподалеку от школы. Заведение было сугубо местное, не принадлежащее к какой-то из больших сетей, называлось попросту «Фезербэнк», и, подходя туда, я чувствовал себя более чем неловко. Вечер был теплым, и за выставленными на открытую веранду столиками оказалось полно народу. Насколько удалось разглядеть через большие окна, внутри тоже было не протолкнуться. Прямо как тогда, когда я первый раз зашел с Джейком на игровую площадку перед школой, показалось, что я вхожу туда, где все друг друга знают, а я тут совершенно чужой и никогда своим не стану.

Заметив Карен возле бара, я принялся прокладывать путь сквозь скопление горячих тел и взрывы смеха. Сегодня ее тяжелого пальто нигде не было видно. На ней были джинсы и белый верх. Остановившись рядом с ней, я почувствовал, что еще сильнее нервничаю.

– Привет! – крикнул я сквозь шум и гам.

– Привет-привет! – Она улыбнулась мне, после чего наклонилась поближе и произнесла: – А вы вовремя. Что вам взять?

Я обвел взглядом ближайшие краны и выбрал что-то наугад. Она расплатилась, передала мне кружку и двинулась от стойки, кивнув мне, чтобы следовал за ней сквозь толпу вглубь паба. Пробираясь вслед за ней, я думал, уж не переоценил ли этот вечер – может, она просто собиралась познакомить меня с какими-то своими друзьями… Но прямо за баром обнаружилась вторая дверь, и Карен протолкалась сквозь нее в еще один открытый закуток, на сей раз упрятанный на задах паба и окруженный деревьями. Здесь имелись круглые столики, расставленные прямо на траве, и небольшая игровая зона, где несколько детишек лазали по низеньким веревочным мостам, пока их родители выпивали поблизости. Здесь было не так многолюдно, и Карен провела меня к свободному столику на дальнем конце.

– Мы могли взять с собой детей, – заметил я.

– Если б сошли с ума, то да. – Она уселась. – Учитывая то, что полная безответственность вам несвойственна, полагаю, вы нашли кого-нибудь, чтобы посидеть с Джейком?

Я сел рядом с ней.

– Да. С ним остался отец.

– Ого! – Она удивленно заморгала. – После того, что вы мне говорили, это может показаться несколько странным…

– Ну да, ситуация не совсем обычная. Я не мог нормально его попросить, но… Ладно. Мне очень хотелось наконец куда-нибудь выбраться, так что лопай, что дают.

Она подняла брови.

Я покраснел.

– Это я про него, а не про вас.

– Ха! Все это тоже не для печати, кстати. – Карен положила ладонь на мою руку и задержала ее там на пару секунд дольше, чем требовалось. – В любом случае я рада, что вы пришли, – добавила она.

– Я тоже.

– Ваше здоровье.

Мы чокнулись кружками.

– Итак, выходит, у вас на его счет никаких опасений?

– Насчет отца? – Я помотал головой. – Нет, честно говоря. Не в такой степени. Сам не пойму, что я по этому поводу чувствую, сказать по правде. Это не какое-то там постоянное явление. Да и вообще никакое не явление, на самом-то деле.

– Да. Вполне разумный подход. Люди слишком много беспокоятся о природе каких-то явлений. Иногда лучше просто плыть по течению. Ну, а как Джейк к этому отнесся?

– О, ему-то он наверняка нравится больше, чем я.

– Уверена, что это не так.

Я вспомнил, каким Джейк был прямо перед моим уходом, и постарался перебороть чувство вины, вызванное этой картинкой.

– Наверное, – произнес я.

Отпил из кружки. Какая-то часть меня по-прежнему оставалась на взводе, но теперь я сознавал, что это не имело никакого отношения к совместному времяпрепровождению с Карен. Вообще-то удивительно, каким расслабленным я теперь себя чувствовал, оказавшись здесь, и насколько естественно было сидеть совсем рядом с ней – немного ближе, чем обычно сидят просто добрые знакомые. Нет, нервничал я из-за того, что по-прежнему беспокоился за Джейка. Было очень трудно выбросить мысли о нем из головы. Трудно стряхнуть интуитивное чувство, что как бы сильно мне ни хотелось оказаться здесь, гораздо важнее для меня сейчас находиться совсем в другом месте.

Я еще раз отхлебнул пива и приказал себе не быть дураком.

– Вы сказали, что за Адамом мама присматривает?

– Угу.

Закатив глаза, Карен принялась излагать мне свою ситуацию. Она переехала в Фезербэнк в прошлом году, выбрав это пригородное местечко, практически деревню, поскольку здесь жила ее мать. Хотя между ними никогда не было большой любви, эта женщина хорошо относилась к Адаму, и Карен решила, что, пока она опять не встанет на ноги, дополнительная поддержка ей не помешает.

– А отец Адама не где-то в пределах видимости?

– А вы думаете, я бы сидела сейчас с вами, если б это было так?

Карен улыбнулась. Я малость беспомощно пожал плечами, и она не стала меня мучить.

– Нет, не в пределах. И, может, это не слишком-то хорошо для Адама, но иногда детям так лучше, даже если они не всегда это на данный момент понимают. Брайан – это мой бывший… скажем так, в некотором смысле вроде вашего отца. Во многих смыслах.

Она отпила из своей кружки, и, хотя молчание не стало неловким, все равно казалось вполне естественным на этом данную конкретную тему оставить. Некоторые разговоры требуют ожидания, особенно если непонятно, стоит ли их вообще заводить. Я тем временем наблюдал, как детишки лазают по игровым сооружениям в дальнем конце садика. Вечер уже вступил в свои права. Заметно стемнело, в свете фонарей среди деревьев вокруг нас кружила мошкара.

Но было по-прежнему тепло. По-прежнему чудесно.

Вот разве…

Теперь я смотрел в другом направлении. Мой внутренний компас уже определил, в какой стороне находится мой дом, и вообще я находился не настолько уж далеко от Джейка: наверняка всего лишь в нескольких сотнях метров, если по прямой. Но казалось, что жутко далеко. И, опять обернувшись на играющих детей, я вдруг подумал, что не просто заметно стемнело – что сам свет почему-то кажется каким-то не таким. Что все вокруг в каком-то странном беспорядке и тревожном смятении.

– Ах да, – нарушила молчание Карен, запуская руку в сумочку. – Только что вспомнила. У меня тут есть кое-что. Я немного стесняюсь, но, может, подпишете?

Моя самая последняя книга. При виде ее мне вспомнилось, как сильно я отстаю от любых мыслимых сроков, и это вызвало у меня легкую панику. Но это явно надлежало рассматривать как попытку сделать мне приятное – равно как наверняка и слегка подколоть, – так что я выдавил улыбку.

– Конечно!

Она вручила мне ручку. Я открыл книгу на титульной странице и начал писать.

«Для Карен».

Остановился в нерешительности. Никак не мог придумать, что бы еще написать.

«Очень рад, что нам довелось познакомиться. Надеюсь, вы не сочтете, что это полное говно».

Когда подписываешь людям книги, некоторые предпочитают прочесть, что вы там им написали, только у себя дома. Оттягивают, так сказать, приятный момент. Карен к таковым не относилась. Сразу рассмеялась, увидев, что я написал.

– Вот уж точно не сочту! Хотя что заставляет вас думать, что я собираюсь ее прочесть? Это будет выставлено прямиком на «И-бэй»[13], старина.

– Что просто отлично, хотя я пока не стал бы планировать ваш выход на пенсию.

– Спокуха!

Вокруг стало еще темней. Я опять осмотрел игровую зону и увидел стоящую там маленькую девочку в сине-белом платьице, которая неотрывно смотрела на меня. Наши глаза на миг встретились, и все остальное в садике словно растворилось, ушло на задний план. А потом она сверкнула зубками и убежала к одному из веревочных мостов, преследуемая еще одной заливающейся смехом девчонкой.

Я помотал головой.

– С вами все в порядке? – спросила Карен.

– Да.

– Хм-м… Не уверена, что верю вам. Это все из-за Джейка?

– Думаю, что да.

– Волнуетесь за него?

– Ну да, самую малость.

– Могу вас понять. – Карен сочувственно улыбнулась. – Со мной было то же самое, когда я стала оставлять Адама с мамой. Словно что-то так и тянет вас вернуться домой, натягивается в такую струнку, что, кажется, вот-вот порвется. Эта нужда поскорей вернуться где-то внутри.

Я кивнул, хотя это казалось чем-то куда бо́льшим. Ощущение внутри было таким, будто на этой туго натянутой струнке тяжко повисло нечто ужасное. Но, наверное, я просто излишне драматично воспринял то, что она только что описала.

– И это нормально, – добавила Карен. – Честно. По первости. Давайте просто допьем все это, вы сможете вернуться домой, а потом, может, еще как-нибудь разок повторим. Исходя из того, конечно, что вы не против.

– Я определенно не против.

– Ну вот и отлично.

Она смотрела на меня, мы оба не отводили взгляда, и пространство между нами казалось обремененным этой перспективой. Я осознал, что это как раз тот момент, когда можно наклониться вперед для поцелуя, и что, если я это сделаю, она наклонится ко мне тоже. Что мы оба прикроем глаза, когда наши губы встретятся, и что поцелуй будет эфемерным, как дыхание. Я также знал, что если не сделаю этого, одному из нас придется отвернуться. Но вот он, момент, и мы оба это знали, и на каком-то этапе это произойдет опять.

«А прямо сейчас чем плохо?»

И я уже совсем собрался сделать это, когда вдруг зазвонил мой телефон.

Это было днем, и они с папой возвращались из школы. В тот день недели его обычно забирала мама, поскольку считалось, что у папы это рабочий день, но на сей раз сложилось по-другому.

Папа писал всякие истории, чтобы зарабатывать на жизнь, и люди платили ему, чтобы прочитать их, и сам Джейк лично считал, что это просто исключительно круто. И папа иногда с этим соглашался – да, мол, есть такое дело. Для начала, ему не надо было надевать костюм, каждый день ходить в офис и выслушивать там от других, что ему надо делать, как многим другим родителям. Но это было еще и тяжело, поскольку вроде как такая работа – далеко не для всякого.

Джейк не знал всех тонкостей, но смутно сознавал, что в одном вопросе это вызывало между его родителями некоторые трения – задача возить его в школу и из школы в основном выпадала папе, из чего следовало, что он не поспевал написать достаточно много историй. Решение заключалось в том, что мама стала забирать его почаще. Но тут вдруг появился папа и сказал, что мама неважно себя чувствует, так что он был вынужден приехать вместо нее.

Именно так он и выразился. Был вынужден приехать вместо нее.

– А у нее все хорошо? – спросил Джейк.

– Все нормально, – сказал папа. – У нее просто немножко голова кружилась, когда она вернулась с работы, так что она решила прилечь.

Джейк поверил ему, поскольку, конечно же, с мамой всегда все хорошо. Но вид у папы был какой-то более напряженный, чем обычно, и Джейк терялся в догадках, уж не нынешняя ли его история пошла даже хуже, чем обычно, и поэтому тот факт, что пришлось забирать Джейка, оказался… Ну, в общем… Как сказать «вишенка на торте», но только наоборот?

Джейк часто чувствовал, что представляет собой проблему для папы. Что все было бы куда проще, если б его не было рядом.

И в машине папа задавал обычные вопросы – как прошел день, как что было, чем он занимался… И, тоже как обычно, Джейк изо всех сил старался на них не отвечать. Ничего особо восхитительного сказать было нечего, и он по-любому не думал, что папу вообще все это как-то интересует.

Они припарковались у дома.

– Можно я пойду проведать мамочку?

Он почти ожидал, что папа скажет «нет», хотя и точно не знал почему, – может, потому, что это было как раз то, что Джейку действительно хотелось сделать, так что папа мог сказать «нет», просто чтобы испортить ему удовольствие. Но это оказалось не слишком справедливо, поскольку тот просто улыбнулся и взъерошил ему волосы.

– Конечно, дружок. Только сильно к ней не приставай, хорошо?

– Не буду.

Дверь была отперта, и он ворвался в дом, не сняв ботинок. Это было то, за что мама его всегда ругала, поскольку любила в доме чистоту и порядок, но они не были грязные или еще чего, а ему хотелось поскорей увидеть ее и поднять ей настроение. Пробежав через кухню, он метнулся в переднюю комнату.

И тут же остановился.

Поскольку что-то было не так. Занавески на дальнем конце комнаты были раздернуты, и из окна углом падал дневной свет, освещая половину комнаты. Она выглядела мирно, и все было очень неподвижно и тихо. Но в этом-то и вся беда. Даже когда кто-то от тебя прячется, ты всегда можешь понять, что он где-то тут, поскольку люди занимают пространство и это типа как-то изменяет давление. Но прямо сейчас дом вообще таким не казался.

Казался совершенно пустым.

Папа по-прежнему оставался на улице – наверное, делал что-то с машиной. Джейк медленно прошел через переднюю комнату, но казалось, будто это комната проходит назад мимо него. Тишина была такой громадной и плотной, что, казалось, он может стукнуться об нее и набить шишку, если не будет поосторожней.

Дверь сбоку от окна была открыта. Она вела на небольшую площадку перед лестницей. Когда Джейк подступил ближе, то ему становилось видно все больше и больше.

Матовое стекло на задней двери.

Единственным звуком был стук его собственного сердца.

Белые обои.

Он приближался так медленно, что уже едва двигался.

Деревянные перила на перекрученных узлами чугунных стойках.

Он опустил взгляд на пол.

Мамочка… 

– Папа!

Джейк выкрикнул это слово, даже не успев как следует проснуться. А потом с головой забился под одеяло и выкрикнул его еще раз. Его маленькое сердечко сумасшедше колотилось в груди. Ему еще не снились кошмары после переезда из старого дома, и, хотя этот сон прошел, оставшийся после него страх оказался гораздо сильнее, чем всегда.

Он выждал.

Он совершенно не представлял, сколько сейчас времени или сколько он проспал, но наверняка достаточно долго, чтобы папа уже был дома? Через секунду Джейк услышал торопливые шаги, поднимающиеся по ступенькам.

Он рискнул высунуть голову из-под одеяла. Свет в холле по-прежнему горел, и из-за порога вытянулась длинная тень, когда кто-то появился в дверях.

– Эй, – тихонько позвал мужской голос. – В чем дело?

Пит, вспомнил Джейк. Ему вполне нравился Пит, но оставался тот факт, что он – это не папа, а именно папа был тем, кого ему хотелось и было очень нужно увидеть прямо сейчас.

Пит был очень старый, но он присел возле кровати, поджав ноги, одним быстрым решительным движением.

– Что стряслось?

– Мне приснился плохой сон. А где папа?

– Он еще не пришел… Да, плохие сны – это просто ужасно. А про что он был?

Джейк помотал головой. Он даже папе никогда не рассказывал, про что был тот кошмар, и сомневался, что вообще когда-нибудь расскажет.

– Ну хорошо. – Пит кивнул сам себе. – Знаешь, мне тоже снятся плохие сны. Довольно часто, честно признаться. Но вообще-то я думаю, что это вполне нормально, если они тебе снятся.

– Почему же это может быть нормально?

– А потому, что иногда с нами случаются действительно плохие вещи, и нам не хочется про них думать, так что они закапываются глубоко в голову.

– Как дождевые червяки?

– Думаю, что примерно так, да. Но со временем они все-таки вылезают на поверхность. А плохие сны – это, наверное, способ, каким наш мозг с этим разбирается. Разбивает все это на все более мелкие и мелкие кусочки, пока в конце концов ничего не останется.

Джейк поразмыслил над этим. Кошмар напугал его еще сильней, чем обычно, так что казалось, что его мозг скорее строит что-то, а не разбивает в мелкую пыль. Но зато сон всегда обрывался в один и тот же момент, прежде чем он успевал четко припомнить, как увидел лежащую на полу маму. Может, Пит прав. Наверное, его собственный мозг был настолько напуган, что перед таким зрелищем ему пришлось возвести мощную стену, чтобы не разрушиться самому.

– Хотя я понимаю, что от этого нисколько не легче, – добавил Пит. – Но знаешь что? Никакой кошмар никогда, вообще никогда не может причинить тебе вред. Тут нечего бояться.

– Я это знаю, – сказал Джейк. – Но все равно хочу папу.

– Он вернется совсем скоро, точно могу тебе сказать.

– Мне он нужен сейчас. – С возвращением кошмарного сна, вкупе со слышанным раньше предостережением девочки, Джейк был более чем уверен: что-то не так. – Можете ему позвонить и попросить вернуться домой?

Пит некоторое время молчал.

– Ну пожалуйста! – взмолился Джейк. – Он не будет против.

– Я знаю, что не будет, – согласился Пит, вытаскивая мобильный телефон.

Джейк опасливо наблюдал, как тот пролистывает список контактов, нажимает пальцем в экран и подносит телефон к уху.

Внизу открылась входная дверь.

– Ага, а вот и твой папа! – Пит сбросил звонок. – Думаю, что теперь всё в порядке. Потерпишь минутку, пока я не спущусь и не приведу его сюда?

«Нет, – подумал Джейк, – не потерплю!» Ему даже секунду не хотелось оставаться тут одному в темноте. Но, по крайней мере, папа уже дома, и при этой мысли он ощутил прилив облегчения.

– Ладно.

Пит встал и вышел из комнаты. Джейк услышал, как скрипят под его ногами ступеньки, и потом – как он зовет папу по имени.

Джейк не сводил глаз с уголка освещенного коридора за дверью спальни, изо всех сил прислушиваясь. Несколько секунд ничего, кроме тишины. А потом он услышал что-то, что не смог опознать. Какое-то движение, словно двигали мебель. И голоса – только звуки вместо слов, словно ты изо всех сил пытаешься что-то сделать и от натуги издаешь такой вот шум.

Снова громкий звук. Упало что-то тяжелое.

А потом опять тишина.

Джейк подумал, не позвать ли папу, но почему-то сердце опять сильно застучало в груди, так же сильно, как когда он только очнулся от кошмарного сна, и тишина стала такой звенящей, что, казалось, он опять вернулся в тот кошмар, вновь оказался в их старой передней комнате…

Он выжидающе уставился в пустой коридор.

Через несколько секунд – новый звук. Опять шаги на лестнице. Кто-то поднимался, но так медленно и осторожно, словно тоже боялся тишины.

И тут кто-то шепотом позвал его по имени.

– Я просто уверена, что всё в полном порядке!

Торопясь вслед за мной, Карен постаралась, чтобы это прозвучало как можно более жизнерадостно. И, вне всяких сомнений, она была права – я почти наверняка переборщил со своим беспокойством, шагая так быстро, что она едва за мной поспевала. Карен отправилась со мной, даже не обсуждая этого. Но если б не она, я, наверное, сейчас уже бежал бы. Поскольку, хотя она была права и, скорее всего, беспокоиться не о чем, я по-прежнему чувствовал это сердцем. Уверенность в том, что случилось что-то совершенно ужасное.

Выхватив телефон, я попытался еще раз набрать отца. Он звонил мне тогда в пабе, но звонок оборвался, прежде чем я успел ответить. А это означало, что что-то действительно произошло. Но когда я попробовал перезвонить, он не взял трубку.

Теперь из моего телефона слышался гудок за гудком.

Отец не отвечал.

– Черт!

Я оборвал звонок, когда мы подошли к началу нашей улицы. Может, он нажал на мой номер по ошибке, или передумал – решил, что звонить не стоит… Но я помнил, насколько безукоризненно вежливым и деликатным он был до этого, и как вроде даже тихонько радовался, что его попросили присмотреть за Джейком и допустили к нашей с ним жизни, пусть даже и самым краешком. Он не стал бы звонить мне просто так. Если только это действительно не было что-то важное.

Поле справа от нас почти полностью скрывалось в вечернем мраке. Похоже, сейчас там никого не было, но уже слишком стемнело, чтобы видеть его дальний конец. Я даже еще больше прибавил шагу, сознавая, что представляюсь Карен полным психом. Но меня начала охватывать самая настоящая паника, какой бы иррациональной она ни была, и это было важнее.

«Джейк…»

Я почти подбежал к подъездной дорожке.

Входная дверь была открыта, на землю перед ней падал косой луч света.

«Если дверь закрыть забудешь…»

И тут я действительно перешел на бег.

– Том…

Я подбежал к двери, но тут вдруг остановился у самого порога. Доски крыльца были все истоптаны кровавыми следами.

– Джейк? – крикнул я внутрь.

Карен уже успела догнать меня.

– Что… О боже!

Я заглянул вправо, в переднюю комнату. Зрелище, которое меня там ожидало, не имело вообще никакого смысла. Мой отец лежал на боку спиной ко мне, поджав ноги, прямо на полу под окном, почти как будто просто уснул. Но повсюду вокруг него была кровь. Я помотал головой. Весь его бок был залит кровью. Дальше она лужей скопилась вокруг его головы. Он был совершенно неподвижен. И на миг, не способный постичь увиденное, я тоже.

Карен рядом со мной резко втянула воздух сквозь зубы. Я слегка повернулся и увидел, как она стремительно бледнеет. Ее глаза широко раскрылись, и она прижимала руку ко рту.

«Джейк», – подумал я.

– Том…

Но после этого я уже абсолютно ничего не слышал, поскольку мысль о сыне опять возродила меня к жизни, побудила к действию, словно удар электрического тока. Развернувшись, я ринулся мимо нее прямо к лестнице, так быстро, как только мог. Молясь про себя. Думая: «Ну пожалуйста!»

– Джейк!

На верхней площадке тоже была кровь, втоптанная в ковер тем, кто учинил все это зверство внизу. Кто напал на моего отца, а потом поднялся сюда, в…

Комнату моего сына.

Я ступил внутрь. Одеяло было аккуратно сложено в ногах кровати. Джейка здесь не было. Никого здесь не было. Я стоял там несколько секунд, застыв на месте. Страх множеством острых иголочек впивался в кожу.

Внизу Карен уже держала возле уха телефон и лихорадочно сыпала словами. «Скорую». Полицию. Срочно. Мешанина слов, которые в тот момент не имели для меня никакого смысла. Казалось, что мой разум полностью выключился – словно череп вдруг открылся и выставил мозг напоказ безбрежному, непостижимому калейдоскопу ужаса.

На подгибающихся ногах я подошел к кровати.

Джейк пропал. Но это совершенно невозможно, поскольку Джейк никак не мог пропасть!

Все это не происходит на самом деле!

Пакет для Особых Вещей валялся на полу возле кровати. И вот когда я подобрал его, зная, что Джейк никуда не мог отправиться без него по доброй воле, тогда реальность происходящего ударила меня в полную силу.

Пакет здесь, а Джейка нет.

Все это не кошмарный сон. Все это действительно происходит.

Мой сын пропал.

Я попытался крикнуть, но крик застрял где-то в груди.

Первые сорок восемь часов после исчезновения ребенка наиболее критичны.

Когда пропал Нил Спенсер, первые два часа из них прошли совсем зазря, поскольку никто даже еще и не понял, что он исчез. В случае с Джейком Кеннеди поиски начались в считаные минуты после того, как его отец вместе со своей приятельницей вернулся домой. В этот момент Аманда и Дайсон находились в отделении полиции в пятидесяти милях от места происшествия и поехали обратно как можно быстрей.

Оказавшись у дома Тома Кеннеди, инспектор бросила взгляд на часы. Самое начало одиннадцатого вечера. Вся машина, задействованная для поисков ребенка, уже пришла в движение. Странного вида дом был ярко освещен и полон занятых делом людей – по задернутым занавескам двигались тени, а на улице по обе стороны от него сотрудники полиции поднимались к дверям, расспрашивая соседей. Над полем за дорогой метались лучи ручных фонарей. Снимались показания; собирались записи с камер наблюдения; люди обыскивали местность.

При других обстоятельствах Пит был бы сейчас в одной из поисковых групп. Но не в этот вечер, конечно же… Пытаясь сохранять спокойствие, Аманда вытащила телефон и позвонила в больницу, чтобы узнать последние новости, после чего как могла беспристрастно их выслушала. Пит был по-прежнему без сознания, в критическом состоянии. Господи! Она вспомнила, какой крепкий он мужчина для своего возраста, но сейчас, похоже, это обстоятельство не играло особой роли. Наверное, по какой-то причине Пит потерял бдительность и был пойман врасплох – помимо пары-тройки оборонительных ранений, получил несколько ножевых ударов в бок, шею и голову. Нападение было совершено с нанесением избыточных повреждений, как выражаются судебные медики – явная попытка убийства, и предстоящие часы должны были показать, насколько она оказалась успешной. Аманде сообщили, что шансы на то, что он переживет ночь, крайне малы. Ей оставалось лишь надеяться, что его физическая подготовка сослужит ему службу там, где от нее не оказалось проку пару часов назад.

«Ты справишься, Пит!» – подумала она.

Он прорвется. Не может не прорваться!

Положив телефон, Аманда быстро проверила, нет ли каких-либо важных изменений в материалах дела, выложенных в Сеть. Пока никаких достижений. Ее коллеги уже сняли показания с Тома Кеннеди и женщины, с которой он провел вечер, Карен Шау. Аманда сразу узнала эти имя и фамилию – Шау была местным репортером уголовной хроники. Судя по их показаниям, они просто встретились, чтобы дружески посидеть в пабе. Их дети учились в одном классе, так что, наверное, этим все и исчерпывалось, но Аманда надеялась, что для всех будет лучше, если Шау окажется более порядочной, чем большинство ее коллег. Особенно сейчас.

Поскольку инспектор до сих пор не понимала, почему Пит вообще оказался в этом доме.

Она помнила, как он на глазах оживился, читая полученное сообщение, а потом быстро куда-то засобирался. В тот момент Аманда заподозрила, что его ждет какого-то рода свидание. В действительности так, наверное, и было, – но чем бы это ни оказалось, оставался тот факт, что Пит имел непосредственное отношение к расследуемому делу и не мог находиться здесь не по службе. Это было бы нарушением профессиональных правил, писаных и неписаных.

И что беспокоило ее больше всего, так это сознание того, что именно она достаточно настойчиво его к этому и подтолкнула. Хотела, чтобы он был счастлив. Если б она не надавила на него, он до сих пор был бы жив…

«Но он до сих пор жив!»

Оставалось лишь цепляться за эту мысль. Прежде всего и прямо сейчас ей нужно оставаться профессиональной и сосредоточенной. Нельзя позволять эмоциям взять верх. Чувству вины. Страху. Злости. Стоит им вырваться на свободу, как любая из них сорвется с места, увлекая за собой остальных, словно собачью стаю. И в этом не будет абсолютно ничего хорошего.

Пит до сих пор жив.

Джейк Кеннеди до сих пор жив.

Аманда не собиралась терять никого из них. Но оставался только один человек, который мог дать хоть какой-то ключ к тому, что здесь произошло.

Так что, в конце концов, она закрыла папку с документами по делу и выбралась из машины. 

Внутри дома Аманда аккуратно обошла россыпь пятен свернувшейся крови внизу лестницы, а потом осторожно вошла в переднюю комнату, приготовившись к зрелищу, которое, как она знала, там ее ожидало.

Здесь уже работали несколько экспертов-криминалистов, измеряя, беря образцы и фотографируя, но инспектор постаралась абстрагироваться от них, сосредоточившись взамен на опрокинутом кофейном столике и, неизбежно, на крови, заляпавшей мебель и лужами собравшейся на полу. Ее было так много, что она чувствовала ее запах в воздухе. За годы службы ей доводилось видеть зрелища и похуже, но знание того, что здесь напали на Пита, означало: то, что она видит теперь, просто невозможно принять.

Секунду Аманда наблюдала за экспертами. Криминалисты работали настолько скрупулезно и въедливо, что, казалось, комната уже рассматривается как место убийства. Словно все здесь уже знали правду, которую ей еще только предстояло постичь.

Она прошла в запасную комнату. Стены были уставлены книжными стеллажами, на полу стояло несколько еще нераспакованных коробок. Между ними взад и вперед расхаживал Том Кеннеди, следуя какому-то замысловатому маршруту – точно так же, как какое-нибудь животное неустанно шаркает лапами по полу зарешеченного вольера. Карен Шау сидела в кресле за компьютерным столом, одной рукой придерживая себя за локоть, а другую прижимая ко рту, уставившись в пол.

Заметив Аманду, Том резко остановился. Она узнала выражение у него на лице. Люди управляются с подобными ситуациями по-разному – одни с почти неестественным спокойствием, другие пытаются отвлечься движением и какой-то деятельностью, – но в любом случае поведение обусловлено переключением психической энергии на какой-то другой объект. В данный момент Том Кеннеди явно пребывал в панике и был не в силах удержать ее в себе. Если он не мог двигаться в направлении своего сына, то тогда ему требовалось просто хоть куда-нибудь двигаться. Как только он остановился, все его тело пробила крупная дрожь.

– Том, – обратилась к нему Аманда, – я знаю, как вам тяжело. Я знаю, что для вас это просто ужасно. Но мне нужно, чтобы вы меня послушали, и еще мне нужно, чтобы вы мне верили. Мы обязательно найдем Джейка. Я обещаю.

Кеннеди лишь уставился на нее в ответ. Было совершенно ясно, что он ей нисколько не верит и что, наверное, это не то обещание, которое она сможет сдержать. Но Аманда все равно говорила совершенно искренне. В ней горела решимость. Она не остановится, не будет отдыхать, пока не найдет Джейка и не поймает человека, который его похитил. Того, кто перед этим похитил Нила Спенсера. Того, кто так серьезно ранил Пита.

«Я больше не потеряю ребенка в свое дежурство!»

– Мы уверены, что знаем, кто его похитил, и мы обязательно его найдем. Как я уже сказала, даю вам слово. Каждый имеющийся в наличии сотрудник полиции нацелен на то, чтобы выследить этого человека и найти вашего сына. Мы обязательно вернем его домой в целости и сохранности.

– Кто он?

– Прямо сейчас не могу вам этого сказать.

– Мой сын с ним совсем один.

Аманда могла сказать по его лицу, что в данный момент он представляет себе самые кошмарные варианты развития событий – что в голове у него разворачивается целая череда наихудших воображаемых ужасов.

– Я знаю, это очень тяжело, Том, – сказала она. – Но я также хочу, чтобы вы помнили: скорее всего, это тот же самый человек, который похитил Нила Спенсера, а поначалу о Ниле хорошо заботились.

– А потом убили.

У нее не нашлось на это ответа. Вместо этого она подумала про заброшенную квартиру, в которой побывала несколько часов назад, и про то, как Фрэнсис Картер воссоздал оформление пристройки своего отца. Он, должно быть, видел все ее ужасы, будучи ребенком, и казалось, что он никогда на самом деле и не сбежал из той комнаты – что какая-то часть его осталась запертой там навсегда, неспособная выбраться. Да, какое-то время он действительно заботился о Ниле Спенсере. Но потом вдруг возник какой-то темный импульс, и не было причин думать, что в случае с Джейком он сдержит его хоть сколько-нибудь успешней, чем с Нилом. Вообще-то, скорее всего, наоборот – стоит плотине прорваться, как убийцы вроде него проявляют склонность ускориться.

Но она не была готова озвучить эту мысль прямо сейчас.

Том, естественно, не мог позволить себе такой роскоши.

– Почему Джейк?

– Мы точно не знаем.

Отчаяние в его вопросе ей было тоже хорошо знакомо. Столкнувшись лицом к лицу с трагедией и ужасом, вполне естественно искать объяснения: причины, почему трагедию нельзя было предотвратить – это помогает облегчить боль; или способы, какими можно было бы избежать всего этого ужаса – а вот это уже лишь бередит чувство вины.

– Мы уверены, что подозреваемый испытывал интерес к этому дому – такой же, как у Нормана Коллинза. Весьма вероятно, он выяснил, что ваш сын живет здесь, и наверняка в результате этого выбрал его в качестве своей цели.

– Зафиксировался на нем, вы хотите сказать?

– Да.

Несколько секунд гнетущей тишины.

– Как он? – спросил Том.

Аманда поначалу подумала, что он по-прежнему имеет в виду Джейка, но потом сообразила, что Том неотрывно смотрит куда-то мимо нее в сторону передней комнаты, и поняла, что он спрашивает про Пита.

– Он в реанимации, – сказала она. – Это последнее, что я слышала. Состояние критическое, но… В общем, Пит – настоящий боец. Если кто-нибудь и сможет выкарабкаться, так это он.

Том кивнул сам себе, словно это в какой-то мере резонировало с его собственными мыслями. Что было полной бессмыслицей, поскольку он едва знал Пита. Но тут она опять припомнила, каким довольным выглядел Пит днем. Как внезапно ожил.

– Почему он был здесь? – спросила она. – Его здесь не должно было быть.

– Он сидел с Джейком.

– А почему именно Пит?

Том погрузился в молчание. Она наблюдала за ним. Было ясно, что он пребывает в раздумьях, что ей сказать, и тщательно выбирает слова. И вдруг Аманда осознала, что уже видела и это выражение лица тоже. Этот наклон головы. Угол подбородка. Серьезность во взгляде. Стоя сейчас перед ней с изнуренным лицом, освещенным сверху светом люстры, Том Кеннеди выглядел почти что в точности как Пит.

«Господи!» – подумала она.

Но потом он покачал головой, немного сдвинулся, и сходство пропало.

– Он оставил мне свою визитку. Сказал, что если нам что-то понадобится, чтобы я позвонил. И они с Джейком… В общем, он Джейку понравился. Они оба друг другу понравились.

Несколько сбивчивое объяснение подошло к концу, но Аманда по-прежнему не сводила с Тома внимательного взгляда. Хотя она вроде больше не видела прямого сходства, но точно не вообразила себе это. Можно было бы дожать его, но инспектор решила, что это не так важно – по крайней мере, на данный момент. Если она не ошиблась, с выводами можно будет разобраться и позже.

Прямо же сейчас, по правде сказать, ей нужно как можно быстрее вернуться в отдел и сделать все возможное, чтобы выполнить свое обещание.

– Ладно, – произнесла она. – Дальше произойдет следующее: я отсюда уеду, а когда найду вашего сына, то сразу привезу его домой.

– А мне что делать?

Аманда бросила взгляд через плечо на переднюю комнату. И без лишних слов было ясно, что Том не сможет переночевать в этом доме.

– А у вас нет в этом районе каких-нибудь родственников?

– Нет.

– Вы можете поехать ко мне, – вмешалась Карен. – Это совершенно не проблема.

До сих пор она не произнесла ни слова.

Аманда посмотрела на нее.

– Точно не проблема?

– Да.

По выражению лица журналистки она могла сказать, что та хорошо сознает серьезность ситуации. Том некоторое время молчал, обдумывая предложение. Несмотря на свое настороженное отношение к Карен, Аманда просто молилась, чтобы он согласился. Конечно, можно было бы опять определить его в дом-убежище, но это сулило дополнительную головную боль. И было ясно, что ему тоже хочется ответить согласием – что он человек на грани коллапса, – и Аманда решила его немного к этому подтолкнуть.

– Ну ладно тогда. – Она протянула свою визитную карточку. – Здесь все мои координаты. Прямой телефон. В любом случае я первым делом прямо с утра пришлю вам сотрудника по контактам с родственниками. Но на данный момент, если вам что-нибудь понадобится, звоните мне напрямую. У меня тоже есть ваш номер. Если будут какие-то новые сведения, в том числе и про Пита, вы в ту же минуту узнаете об этом от меня.

Она чуть помедлила, после чего немного понизила голос:

– В ту же, блин, долбаную минуту, Том. Обещаю.

День угас, и ночь была прохладной.

Мужчина стоял на подъездной дорожке, грея руки о чашку с кофе. Входная дверь его дома у него за спиной была открыта, внутри – темно и тихо. Вокруг стояла такая тишина, что, казалось, можно услышать, как пар поднимается над кружкой.

Он поселился на глухой улочке сомнительного района, в нескольких милях от собственно Фезербэнка – частично по финансовым соображениям, но в основном ради уединения. Один из соседних домов пустовал, а обитатели другого крайне редко высовывали нос на улицу, даже когда не пьянствовали. Кусты по бокам от дорожки сильно разрослись, скрывая его приходы и уходы, а автомобильное движение на улице практически отсутствовало. Улица была не из тех, куда приезжаешь целенаправленно или по которым добираешься куда-то еще. Проще говоря, такого плана место, куда все обычно стараются не соваться даже при очень большой нужде.

Фрэнсису нравилось думать, что его присутствие здесь этому тоже способствовало. Что если вдруг кого-то сюда случайно и занесет, то такой человек на каком-то первобытном уровне сразу сообразит, что лучше здесь не задерживаться.

Во многом как бывший дом Джейка Кеннеди, раз уж на то пошло.

«Дом ужасов».

Мужчина припомнил это чудовищное строение из своего собственного детства. Похоже, большинству детей было хорошо известно, что это место опасно, хотя никто и не знал почему. Одни говорили, что этот дом проклят; другие уверяли, что здесь некогда жил бывший убийца. Совершенно без всяких оснований, конечно же, – все объяснялось исключительно тем, как он выглядел. Если б они не подходили к Фрэнсису с тем же менталитетом, он сумел бы объяснить им настоящую причину, по которой этот дом представлял собой угрозу. Но рассказывать об этом было некому.

Казалось, это было сто лет назад. Он терялся в догадках, отыскала ли уже полиция остатки его прошлой жизни. Если и так, то это неважно – он не оставил после себя практически ничего, кроме пыли. Он помнил, как легко это было – насколько просто стать другим человеком, если очень захочется… Приобрести новые личные данные у какого-то типа в шестидесяти милях к югу отсюда стоило меньше тысячи фунтов. С тех самых пор он старательно возводил вокруг себя защитный панцирь, позволяющий ему начать трансформацию: словно гусеница, которая в конце концов вылезает из своего кокона совершенно новым существом – энергичным, сильным и неузнаваемым.

Но все-таки какие-то следы испуганного, ненавидимого мальчишки, каким он был когда-то, остались. Его уже много лет не звали Фрэнсисом, но в мыслях он по-прежнему называл себя так. Он мог припомнить, как отец заставлял его смотреть на то, что делал с теми мальчиками. По выражению на его лице Фрэнсис очень хорошо понимал, что этот человек всей душой ненавидит его и что он сделал бы с ним то же самое, если б мог. Мальчики, которых убивал отец, были лишь заменителем того ребенка, которого он презирал больше всего на свете. Фрэнсис всегда хорошо сознавал, насколько он сам бесполезен и отвратителен.

Он не мог спасти мальчиков, которых тот убивал много лет назад, равно как и не мог предложить помощь или утешение ребенку, которым некогда был сам. Но он мог загладить свою вину. Поскольку в мире было так много детей вроде него и было еще не поздно спасти и защитить их…

Они с Джейком будут жить душа в душу.

Фрэнсис отхлебнул кофе, а потом поднял взгляд в ночное небо с его бессмысленными схемами созвездий. Мысли сами собой набрели на то, что совсем недавно произошло в доме у него за спиной. Кожа еще пела от приятного трепета, и он знал, что ощущение это из тех, что его разум должен старательно избегать. Поскольку, пусть он и заранее знал, что тот вечер перерастет в прямое физическое столкновение, было просто удивительно, насколько естественно все получилось, когда до этого дошло дело. Один раз ему уже довелось убивать, и будет легко убить еще раз. Это было так, словно то, что он заставил себя сделать с Нилом, превратилось внутри него в некий ключ, отпирающий желания, о которых раньше он имел лишь самое смутное представление.

Ну разве это было плохо?

Кофе выплеснулся ему на руку, и, опустив взгляд, он заметил, что рука немного дрожит.

Мужчина заставил себя успокоиться.

Но какая-то часть его этого совсем не хотела. Теперь было гораздо проще вспоминать, что он сделал с Нилом Спенсером, и Фрэнсис не мог отрицать, что сам акт убийства доставил ему удовольствие. Он просто боялся признать это до настоящего момента. Мысленно вернувшись назад, он мог представить, что его отец находился при этом вместе с ним.

Наблюдая.

Одобрительно кивая то и дело.

«Теперь-то ты понял, так ведь, Фрэнсис?»

Да. Теперь он понял, почему отец его так ненавидел. За то, что действительно был таким бесполезным созданием. Но сейчас-то он не такой! Интересно, на что это было бы похоже – заглянуть сейчас отцу прямо в глаза? Простили ли бы они друг друга за то, чем некогда были, – в свете того, чем они с тех пор стали?

«Я такой же, как ты, видишь?»

«Теперь тебе больше не надо меня ненавидеть».

Фрэнсис помотал головой. Господи боже, о чем это он думает? То, что случилось с Нилом, было ошибкой! Сейчас нужно как следует сосредоточиться – ведь отныне у него есть Джейк, о котором нужно заботиться.

Бережно охранять. Любить.

Поскольку это то, чего хотят и в чем нуждаются все дети без исключения, так ведь? Быть объектом любви и восхищения своих родителей. Сердце сжалось при этой мысли.

Они хотят этого больше всего на свете.

Отхлебнув оставшийся на дне кружки кофе, Фрэнсис скривился. Тот давно остыл, так что он выплеснул его в сорняки возле крыльца, а потом вернулся в дом, покинув безмолвный мир снаружи ради безмолвного мира внутри.

Время пожелать мальчику спокойной ночи.

«Больше никаких ошибок!»

И все же, когда он стал подниматься наверх, к Джейку, то никак не мог выбросить из головы убийство Нила Спенсера и то, как он себя после него почувствовал.

«Я такой же, как ты, видишь?»

И подумалось: наверное, это была не такая уж и ужасная ошибка, в конце-то концов…

Когда просыпаешься от кошмарного сна, все вроде уже должно быть нормально.

Но только не так, как теперь.

Когда Джейк первый раз открыл глаза, то был совершенно сбит с толку. В комнате – слишком светло. Горел свет, и это было неправильно. И тут он осознал, что спальня вообще не его, а какого-то другого ребенка, что тоже неправильно. Но в голове все так путалось, что Джейк никак не мог ничего понять, кроме того, что в сердце все туже затягивается узел этой неправильности. Обстановка плавала вокруг него, когда он сел в кровати. И тут память вновь вернулась к нему, а узел в груди закрутился еще туже, сковывая все тело паникой.

Ему полагалось быть дома. И он там был. Но потом по лестнице стал подниматься какой-то человек, зашел в комнату, и что-то прижалось к его лицу. А потом…

Ничего.

До тех пор, пока он не проснулся здесь.

Это было, наверное, минут десять назад. Поначалу подумалось, что это еще один кошмарный сон – новый, – поскольку это определенно казалось лишь кошмарным сном. Но Джейк знал, даже перед тем как съежиться в отчаянии, что для сна все слишком уж реально. Страх слишком уж силен. Если б он спал, то сейчас это должно было бы его уже разбудить. Он припомнил, как слышал про человека, который похитил и убил Нила Спенсера, и подумал: может, это все-таки и в самом деле кошмарный сон – просто не такого типа, от которого сразу пробуждаешься? В мире полно плохих людей. Полно плохих снов, которые не всегда приходят, только когда ты спишь…

Тут он бросил взгляд в сторону.

Та девочка опять была с ним!

– А ты…

– Ш-ш! Разговаривай потише. – Оглядев маленькую комнатку, она нервно сглотнула. – Нельзя, чтобы он знал, что я здесь.

Чего, конечно же, на самом деле не было – в глубине души Джейк хорошо это знал. Но был так рад видеть ее, что не собирался про это думать. Впрочем, она права. Не будет ничего хорошего, если этот человек услышит, как он с кем-то разговаривает. Это будет…

– Действительно плохо? – прошептал Джейк.

Она с серьезным видом кивнула.

– Где я? – спросил он.

– Я не знаю, где ты, Джейк. Ты там, где ты есть, и как раз поэтому и я здесь тоже.

– Потому что ты не бросишь меня?

– Я никогда тебя не брошу. Вообще никогда. – Она опять огляделась по сторонам. – И сделаю все, что смогу, чтобы помочь тебе, но я не сумею тебя защитить. Это очень серьезная ситуация. Ты ведь и сам это понимаешь, так ведь? Все это совершенно ненормально.

Джейк кивнул. Все не так, он не в безопасности. И вдруг он почувствовал, что все это уж слишком.

– Я хочу к папе.

Может, это прозвучало и жалко, но когда эти слова вырвались, он уже не мог остановиться. Так что шептал их снова и снова, а потом расплакался, думая, что если очень-очень чего-то хочешь, то так все и будет. Но не было, впрочем. Казалось, что папа сейчас настолько далеко, что их разделяет целый мир.

– Пожалуйста, постарайся не шуметь. – Она положила ему руку на плечо. – Тебе нужно быть храбрым.

– Я хочу к папе!

– Он найдет тебя. Я знаю, что обязательно найдет.

– Хочу к папе!

– Да ладно тебе, Джейк. Прошу тебя! – Ее рука сжалась у него на плече, одновременно и утешающе, и испуганно. – Мне нужно, чтобы ты успокоился.

Он постарался прекратить плакать.

– Так-то лучше.

Девочка убрала руку и на секунду умолкла, прислушиваясь.

– По-моему, пока все нормально. Так что первое, что нам нужно сделать, это как можно больше выяснить про то, где мы находимся. Поскольку это может подсказать нам, как отсюда выбраться. Лады?

Джейк кивнул. Он был все еще испуган, но говорила она совершенно разумные вещи.

Он встал и оглядел комнату.

Одна из стен поднималась только до высоты груди, прежде чем начинала заваливаться внутрь – типа как крыша, и это означало, что он, скорее всего, на чердаке. Джейк никогда раньше не бывал на чердаках. Всегда представлял их темными, пыльными местами с голыми досками на полу, картонными коробками и пауками, но этот был аккуратно застелен ковром, а стены выкрашены в ярко-белый цвет с нарисованной внизу травкой и кружащими над ней пчелками и бабочками. Было бы классно, если б не резкий свет от голой лампочки в потолке, который придавал всему этому какую-то нереальную достоверность, словно эти рисунки могли в любой момент ожить. Возле наклонной стены стоял открытый сундук, полный мягких игрушек. Возле другой – небольшой одежный шкаф. Джейк глянул через плечо. На кровати – постельное белье с картинками из «Трансформеров», на вид старое и потрепанное.

Так что он в какой-то другой детской. Если не считать того, что выглядела она как-то странно и неправдоподобно, словно никогда не предназначалась для того, чтобы в ней жил настоящий мальчик.

В противоположной стене виднелась дверь. Джейк подошел к ней и нервно толкнул от себя. Маленький унитаз, раковина. Полотенце на вешалке в виде кольца, мыло в мыльнице. Он опять закрыл дверь. Развернувшись, увидел узкий коридорчик, уходящий из одного угла комнаты, но совсем коротенький, заканчивающийся еще одной стеной. Джейк зашел в него и оказался на верхней площадке погруженной во тьму лестницы. В самом низу ее виднелась закрытая дверь.

Деревянный поручень вдоль стены…

Джейк быстро отступил назад, прежде чем успел как следует разглядеть обстановку под лестницей. Забежал обратно в комнату и упал на кровать.

«Нет, нет, нет!»

Лестница выглядела почти точно так же, как в их старом доме.

А это означало, что ему нельзя смотреть на…

Теперь сердце колотилось слишком быстро. Казалось, что он задыхается.

– Сядь, Джейк!

Он даже этого не мог сделать!

– Все нормально, – мягко проговорила девочка. – Просто дыши.

Джейк закрыл глаза и всерьез сосредоточился. Поначалу это было трудно, но когда воздух стал поступать в легкие, пульс начал замедляться.

– Сядь.

Он сделал, как велено, и тут она опять положила руку ему на плечо, не произнося ничего, кроме каких-то тихих, успокаивающих звуков. Когда дыхание опять наладилось, девочка убрала руку, но по-прежнему ничего не говорила. Джейк понимал, что она хочет, чтобы он спустился и попробовал открыть дверь, но абсолютно никак не мог этого сделать. Никогда. Лестница была запретной зоной. И неважно, даже если…

– Она наверняка все равно закрыта, – сказала девочка.

Джейк кивнул, почувствовав облегчение, – да, она права, и это означает, что ему не нужно спускаться туда. Хотя вдруг этот человек его заставит? Даже просто подумать страшно. Слишком страшно. Сам он не сможет, а Джейк не думал, что этот человек отнесет его на руках.

– Помнишь, что твой папа написал тебе в тот раз? – спросила девочка.

– Да.

– Тогда скажи это.

– «Даже когда ссоримся, мы все равно очень сильно любим друг друга».

– Верно, – она кивнула. – Но этот человек, он не такой.

– В каком это смысле?

– Я думаю, что все, что нам надо сейчас делать, это вести себя очень-очень хорошо. Мне не кажется, что ты можешь позволить себе тут какие-то ссоры.

Она права, подумал Джейк. Если он будет здесь плохо себя вести, то это будет не так, как с папой, где через какое-то время все опять было хорошо. Он подумал, что если как-то разозлит Шептальщика, то ничем хорошим это действительно не закончится.

Девочка вдруг резко встала.

– Быстро в кровать! Быстро!

Вид у нее был такой испуганный, что он понял: нет времени спрашивать почему. Отдернув одеяло, Джейк забрался в постель. Едва улегшись в странную маленькую кроватку, услышал, как где-то внизу в замке поворачивается ключ.

Человек поднимался к нему.

– Закрой глаза! – настойчиво произнесла она. – Сделай вид, что спишь.

Джейк крепко зажмурил глаза. Обычно было легко притворяться, будто спишь, – дома он постоянно так делал, поскольку знал, что папа будет постоянно проверять, не проснулся ли он, так что не хотелось создавать ему сложностей. Здесь это оказалось труднее, но, прислушиваясь к скрипу ступенек, он заставил себя дышать медленно и размеренно, так, как дышат спящие люди, и немного расслабить веки, поскольку спящие никогда их крепко не зажмуривают, и тут…

И тут этот человек уже оказался в комнате.

Джейку было слышно, как тот тихо дышит, а потом ощутил его, как некую ужасную притягивающую массу, совсем рядом с собой. Кожа на лице вдруг зачесалась, и он понял, что этот человек стоит прямо возле кровати, глядя на него сверху вниз. Разглядывает его. Джейк упорно держал глаза закрытыми. Если он спит, то не сможет плохо себя вести, так ведь? Нет никакого риска затеять ссору. Он отправился баиньки как примерный мальчик, даже без приказа.

Несколько секунд тишины.

– Ты только посмотри, – прошептал человек.

Его голос был полон изумления, словно по какой-то причине он и не рассчитывал увидеть здесь маленького мальчика. Джейк заставил себя не вздрогнуть, когда прядка волос скользнула по его лицу.

– Какое совершенство!

Голос вроде знакомый? Джейку так показалось, но он не был в этом уверен. И не собирался открывать глаза, чтобы это выяснить. Человек выпрямился, а потом тихонько отошел в сторону.

– Я буду присматривать за тобой, Джейк.

Послышался щелчок, и темнота перед закрытыми глазами сгустилась.

– Теперь ты в безопасности. Я обещаю.

Когда человек двинулся назад к лестнице, Джейк продолжал дышать медленно и размеренно, а потом дверь закрылась опять, и в замке повернулся ключ. Но даже тогда не осмелился открыть глаза. Думал о том, что девочка сказала про папу. Что тот обязательно найдет его.

«Даже когда ссоримся, мы все равно очень сильно любим друг друга».

Он верил в это. Это была одна из причин, отчего на самом деле неважно, что иногда они ссорились. Папа любил его и хотел, чтобы он был в безопасности, и как бы сильно они оба ни могли разозлиться, потом всегда оказывались вместе, как будто вовсе ничего и не произошло.

Но существовала также и некая маленькая часть его, которая знала, что он делает папину жизнь действительно очень сложной. Что часто от него больше дерготни, чем помощи. Он подумал о том, как папа отправился сегодня провести вечер без него. И гадал, где папа может находиться прямо сейчас, и не чувствует ли он радость от того, что Джейк больше его не дергает.

Нет!

Папа обязательно найдет его.

Наконец Джейк открыл глаза. Комната теперь была беспросветно черной, если не считать девочки, которая стояла возле кровати, словно залитая светом. Сияла она ярко, как пламя свечи, но свет не покидал ее очертаний и не распространялся по крошечной чердачной комнатке.

– Что будем делать, Джейк? – прошептала она.

– Я не знаю.

– Какими мы будем?

И вот теперь он понял.

– Храбрыми, – прошептал Джейк в ответ. – Мы будем храбрыми.

Я рывком проснулся, абсолютно дезориентированный и сбитый с толку окружающей обстановкой. Комната вокруг меня была темной, незнакомой и полной странных теней. Где я? Я совершенно этого не представлял – знал лишь, что не должен тут находиться. И, где бы это ни было, я должен быть в каком-то другом месте, мне отчаянно требуется…

Передняя комната Карен.

Теперь я вспомнил. Пропал Джейк.

Секунду я сидел на диване совершенно неподвижно, сердце гулко колотилось в груди.

Моего сына похитили.

Мысль казалась совершенно нереальной, но я знал, что это так, и щупальца паники, которые она принесла с собой, вызвали резкий выброс адреналина, окончательно стряхнув остатки сна. Как я ухитрился заснуть в таком состоянии? Я чувствовал себя высосанным без остатка, но ужас, прямо сейчас гудящий где-то внутри меня, уже казался почти невыносимым. Наверное, я был настолько измотан и сломлен, что тело на какое-то время просто отключилось.

Глянул на экран телефона. Около шести утра, так что спал я недолго. Карен отправилась спать достаточно рано. Поначалу она выражала твердое намерение оставаться со мной в ожидании новостей, но тоже была настолько выжата вечерними событиями, что я в конце концов убедил ее: хотя бы кому-то из нас надо немного отдохнуть. Прежде чем подняться наверх, она велела мне разбудить ее, если что-нибудь выяснится. Текстовых сообщений или пропущенных звонков с того момента не было. Ситуация не изменилась.

Если не считать того, что Джейк провел с тем, кто его похитил, еще несколько часов.

Я встал, щелкнул выключателем лампы и принялся расхаживать взад и вперед по комнате. Если б я не двигался, то чувства накрыли бы меня с головой. Болезненная нужда быть рядом с Джейком постоянно разбивалась об осознание того, что я не могу дотянуться до него, и от напряжения при этой мысли сердце перекрученной тряпкой сжималось в груди.

Я постоянно представлял себе его лицо, столь живо и ярко, что, прикрыв глаза, мог чуть ли не наяву вообразить, как протягиваю руку и касаюсь его мягкой щеки. Я знал, что сейчас ему наверняка до смерти страшно. Что он чувствует растерянность, ошеломление и испуг. Теряется в догадках, где я сейчас и почему до сих пор его не нашел.

Если он вообще еще мог хоть что-нибудь чувствовать…

Я помотал головой. Нельзя так думать! Вчера вечером детектив-инспектор Бек сказала мне, что они обязательно найдут его, и ничего не остается, кроме как верить ей. Поскольку, если нет – если он уже мертв, – тогда за этими пределами меня больше ничего не ждет. Это будет конец света: удар молотом в самую голову жизни, который вдребезги разобьет все связные мысли. Останется только шипение помех, как в расстроенном радиоприемнике.

«Нет, он жив!»

Я представил, как сын зовет меня, и что я каким-то образом слышу этот зов в своем сердце. Но это не казалось игрой воображения – звучало скорее как его настоящий голос, взывающий ко мне на длине волны, на которую я почти, но не совсем настроился. Он жив! Я никак не мог этого знать. Но в последнее время происходило столько необъяснимых вещей, так что действительно ли это настолько невероятно?

Неважно, пусть даже и так.

Он жив. Я мог по-прежнему ощущать его, так что иначе и быть не может.

Так что я сформировал ответ у себя в голове, ясно и четко, а потом забросил его во вселенную, насколько было сил, в надежде, что это послание дойдет до него. Что, может, он тоже получит его своим сердцем и ощутит заложенную в этих словах правду.

«Я люблю тебя, Джейк».

«И я обязательно тебя найду». 

Вскоре после этого дом начал пробуждаться к жизни.

Карен уже сказала мне, чтобы я брал в кухне все, на что глаз ляжет. Прислонившись к стойке, я пил черный кофе и наблюдал, как постепенно разгорается тлеющий на горизонте рассвет, когда над головой заскрипели половицы. Я опять включил чайник. Через несколько минут в кухню спустилась Карен, уже одетая по-уличному, но по-прежнему выглядящая усталой.

– Есть что-нибудь? – сразу спросила она.

Я покачал головой.

– Вы им не звонили?

– Пока нет. – Что-то меня останавливало. Во-первых, если я не буду их постоянно дергать, они смогут полностью сосредоточиться на поисках Джейка. Во-вторых, это также означало, что мне не придется услышать то, чего я не хочу слышать. – Собираюсь, но если бы что-нибудь произошло, они уже наверняка сами позвонили бы.

Щелкнув, отключился чайник. Карен высыпала в кружку ложку растворимого кофе.

– А что вы сказали Адаму?

– Ничего. Он знает, что вы здесь и спите на диване, но больше я ему ничего не говорила.

– Постараюсь не путаться у вас под ногами.

– В этом абсолютно нет нужды.

Даже если так, я остался в кухне, когда спустился Адам. Карен приготовила ему завтрак, и он съел его перед включенным телевизором в передней комнате. За окном кухни на глазах светлело. Новое утро. Я вполуха прислушивался к бормотанию телевизора в соседней комнате, поражаясь тому, что жизнь по-прежнему продолжается. Как это всегда и происходит. Это изумляет только тогда, когда теряешь и оставляешь позади какую-то часть самого себя.

Перед тем как уйти вместе с Адамом, Карен вручила мне ключ.

– В какое время придет этот сотрудник по связям с родственниками? – спросила она.

– Не знаю.

Карен тронула меня за руку.

– Все-таки позвоните им, Том.

– Обязательно.

Она секунду смотрела на меня, с опечаленным и серьезным видом, а потом потянулась и поцеловала в щеку.

– Я возьму машину. Скоро вернусь.

– Хорошо.

Когда входная дверь закрылась, я опять повалился на диван. Телефон был со мной, и да, можно было позвонить в полицию, но я был уверен, что детектив-инспектор Бек обязательно сама позвонила бы, если б были какие-то новости, а мне не хотелось, чтобы мне говорили то, что я и без того знаю.

Что Джейк по-прежнему неизвестно где.

Что он по-прежнему в опасности.

Так что вместо телефона я потянулся за предметом, который прихватил с собой из дома. Пакетом для Особых Вещей своего сына.

Даже если я не могу находиться рядом с ним физически, можно придумать способ, чтобы, по крайней мере, хотя бы почувствовать себя ближе к нему. Я хорошо сознавал весомость и важность того, что держал в руках. Джейк никогда не говорил мне, что нельзя заглядывать внутрь, но это и не требовалось. Его коллекция предназначалась только для него, а не для меня. Он уже достаточно взрослый, чтобы иметь какие-то собственные секреты. Так что, как ни любопытно мне временами становилось, я никогда не нарушал его доверия.

«Прости меня, Джейк».

Я расстегнул застежку.

«Мне просто нужно почувствовать, что ты рядом».

Когда Фрэнсис проснулся, в доме было тихо.

Некоторое время он совершенно неподвижно лежал в кровати, глядя в потолок и прислушиваясь. Вообще ни звука. Никакого движения, какое удалось бы засечь. Но он чувствовал присутствие мальчика прямо у себя над головой, и потому дом не казался совершенно пустым. В нем ощущалась какая-то энергия.

«Там наверху ребенок».

Мир и покой ободряли, поскольку, конечно же, иначе и быть не могло. Это означало, что Джейк понял ситуацию и доволен ею. Наверное, он даже в восторге от того, что оказался в новом доме.

Фрэнсис мысленно вернулся к тому, насколько легко мальчик освоился здесь – уже уютно спал, когда он поднялся его проведать. С Нилом Спенсером поначалу было так много криков и слез, что даже с теми соседями, которые у него были и которых не было, Фрэнсис только порадовался, что снабдил стены чердака надежной звукоизоляцией. С Нилом он был крайне терпелив, списав этот период на детскую истерику, хотя теперь-то понимал, что парень был плох с самого начала, и не имелось ни единого шанса, что все закончится каким-то иным образом.

Наверное, Джейк действительно совсем другой.

«Ошибаешься, Фрэнсис».

Голос отца.

«Все они одинаковы».

«Все эти сволочные маленькие паршивцы, от которых под конец одно лишь сплошное разочарование».

Может, это и так, но сейчас он постарался выбросить эту мысль из головы. Нужно дать Джейку шанс. Даже близко не так много шансов, как он давал Нилу Спенсеру, естественно, но хотя бы возможность опять обрести радость и по достоинству оценить счастливый дом, где за ним станут присматривать и где о нем будут реально заботиться.

Фрэнсис отправился в душ, что всегда заставляло его почувствовать себя беззащитным. С закрытой дверью и за шумом льющейся воды невозможно услышать, что творится во всем остальном доме, и когда он закрывал глаза, то мог представить, как нечто вползает в ванную комнату и встает прямо за занавеской душа. Быстро смыв с лица мыльную пену и открыв глаза, он посмотрел, как вода ускользает в слив. Ему пришлось дать волю этому «нечто», поимев дело с Нилом. Можно будет дать и еще разок, если до этого дойдет.

«Ты сам знаешь, чего тебе хочется сделать».

Сердце забилось слишком быстро.

Внизу он приготовил себе кофе и завтрак, сделал телефонный звонок, без которого в такой ситуации было не обойтись, а потом занялся приготовлением еды для Джейка. Рукавом смахнул с кухонной стойки крошки, засунул в тостер два крампета[14]. Оба лежалые, с крапинками плесени по краям, но сойдет. Фрэнсис не имел ни малейшего представления, какие напитки предпочитал Джейк, но сбоку стояла открытая бутылочка апельсинового «Фрут-шута», та самая, которую не довелось допить Нилу, так что и это сойдет тоже.

Пусть все идет по плану. По крайней мере, пока.

Он отнес тарелку и пластиковую бутылочку наверх, где остановился на лестничной площадке, прижав ухо к чердачной двери.

Тишина.

Но тут же одолели сомнения. Показалось, будто слышит что-то. Джейк шепчется там с кем-то? Если и так, то настолько тихо, что слов не разобрать. Невозможно даже понять, что происходит.

Фрэнсис тщательно прислушался.

Тишина.

Потом вроде опять шепот.

Волосы на затылке стали подниматься дыбом. Больше ведь здесь никого нет – никого, с кем Джейк мог бы разговаривать, – и все же Фрэнсис испытал иррациональный страх, что такое действительно могло быть. Что, притащив ребенка в этот дом, он притащил вместе с ним что-то еще? Что-то опасное…

«Может, он разговаривает с Нилом».

Но это, конечно же, полная глупость – Фрэнсис не верил в призраков. Ребенком он мог иногда подкрасться к двери отцовской пристройки и представить, как кто-то из тех мальчиков стоит возле нее с другой стороны, прозрачный и бледный, терпеливо дожидаясь чего-то. Бывали даже моменты, когда ему казалось, будто он слышит его дыхание сквозь доски. Но ничего такого в действительности не было. Призраки существуют только у тебя в голове. Они говорят посредством тебя, а не с тобой.

Открыв дверь, Фрэнсис осторожно перешагнул через порог, не желая напугать ребенка. Но шепот резко оборвался, и это обеспокоило его. Ему не нравилась мысль, что у Джейка могут быть какие-то секреты от него.

Мальчик сидел на кровати, положив руки на колени, и Фрэнсис, по крайней мере, был рад видеть, что тот уже самостоятельно оделся, выбрав вещи, которые он заготовил в комоде. А вот то, что сундук с игрушками выглядел совершенно нетронутым, обрадовало его куда меньше. Они что, недостаточно хороши или как? Фрэнсис хранил их уже достаточно долгое время, и они очень многое для него значили – мальчишка должен быть жутко благодарен за возможность поиграть с ними! Он поискал взглядом пижаму, в которой привез Джейка, и увидел, что она аккуратной стопкой сложена на кровати. Это хорошо. Пригодится, когда потом настанет момент вернуть мальчика назад.

– Доброе утро, Джейк! – жизнерадостно произнес он. – Вижу, что ты уже оделся.

– Доброе утро. Я не смог найти свою школьную форму.

– По-моему, ты можешь позволить себе немного посидеть дома.

Джейк кивнул.

– Это здорово. А потом папа меня заберет?

– Ну, это довольно сложный вопрос. – Фрэнсис подошел к кровати. Мальчик сохранял просто какое-то сверхъестественное спокойствие. – И, по-моему, не тот, которым стоит забивать себе голову в настоящий момент. Все, что тебе надо знать, это что теперь ты в полной безопасности.

– Ладно.

– И что я буду за тобой присматривать.

– Спасибо.

– А с кем это ты сейчас разговаривал?

Мальчишка явно смутился.

– Ни с кем.

– Нет, я слышал. Так кто это был?

– Никто.

Фрэнсис внезапно ощутил стремление изо всех сил ударить мальчика по лицу.

– В этом доме не принято врать, Джейк.

– Я не вру. – Парень отвел взгляд в сторону, и на миг у Фрэнсиса возникло странное чувство, будто он слышит голос, которого здесь на самом деле нет. – Может, я разговаривал сам с собой… Простите, если что. Иногда такое случается, когда я о чем-нибудь думаю. Отвлекаюсь.

Фрэнсис сохранял молчание, обдумывая ответ. В этом и впрямь имелась какая-то толика смысла. Он и сам иногда мог затеряться в собственных мечтаниях. Это означало, что Джейк во многом похож на него самого, и это в определенной степени хорошо, поскольку понятно, что надо будет исправить.

– Потом поработаем над этим вместе, – сказал он. – Держи, я принес тебе завтрак.

Джейк послушно взял тарелку и бутылочку и без напоминаний поблагодарил, что тоже очень хорошо. Скорее всего, где-то его уже научили элементарной вежливости. Но при этом он просто смотрел на то, что теперь держал в руках, и не приступал к еде. Плесень заметил, догадался Фрэнсис. Ясно, что ему это не по нутру.

А вот самому Фрэнсису в детстве такое было еще как по нутру.

– Ты что, не голоден, Джейк?

– Пока нет.

– Тебе нужно есть, если ты хочешь вырасти большим и сильным. – Фрэнсис терпеливо улыбнулся. – Чем хочешь заняться потом?

– Ну, не знаю… Может, немножко порисовать.

– Это запросто! Я тебе помогу.

Джейк улыбнулся.

– Спасибо.

Но потом он произнес имя Фрэнсиса, и тот совершенно неподвижно застыл на месте. Мальчишка узнал его, конечно же, но в хорошем доме нет места фамильярности. Ребенку нужна дисциплина. Это вопиющее неуважение к старшим.

– Сэр, – добавил Фрэнсис. – Именно так ты будешь ко мне обращаться. Понятно?

Джейк кивнул.

– Потому что в этом доме принято выказывать уважение к старшим. Тоже понятно?

Джейк кивнул еще раз.

– И ценить то, что они для нас делают. – Фрэнсис махнул на тарелку. – Я так старался, готовил… Съешь все это, будь добр.

На миг сверхъестественное спокойствие на лице Джейка куда-то девалось, и вид у мальчишки стал такой, будто он вот-вот расплачется. Он опять смотрел куда-то в сторону.

Фрэнсис прижал к бедру сжатый кулак.

«Только попробуй хотя бы разок меня не послушаться! – подумал он. – Хотя бы разок».

Но тут Джейк опять посмотрел на него, все с тем же безмятежным видом, и взял один из крампетов. При ярком освещении плесень по краю действительно была очень хорошо видна.

– Да, – произнес он. – Сэр.

С чувством, будто совершаю некое святотатство, я открыл Пакет и принялся просматривать его содержимое.

Здесь обнаружился целый набор бумаг, фотографий и мелких безделиц, многие из которых накладывались на мое собственное прошлое и воспоминания. Первым делом мне попался на глаза яркий браслетик, растянутый в месте пластиковой застежки, когда Ребекка стащила его с руки, вместо того чтобы просто разрезать. Он был с музыкального фестиваля, на котором мы побывали в ранние дни наших отношений, когда Джейка еще даже и в проекте не было. Тогда мы с Ребеккой жили в палатках с друзьями – с которыми в последующие годы нас постепенно развела в разные стороны жизнь, – и провели выходные за выпивкой и танцами, не обращая внимания на дождь и холод. Мы были молоды и беззаботны, и теперь этот браслетик казался чем-то вроде талисмана из лучших времен.

«Отличный выбор, Джейк!»

Я сразу узнал и маленький коричневый пакетик, и все перед глазами немного расплылось, когда я открыл его и вытряхнул содержимое себе на ладонь. Зуб, такой невероятно крошечный, что, казалось, дохнешь на него – и улетит. Это был первый молочный зуб, который потерял Джейк, вскоре после смерти Ребекки. В тот вечер я сунул деньги ему под подушку, вместе с запиской от зубной феи – мол, она хочет, чтобы он хранил этот зуб, поскольку тот особенный. Я больше не видел его до настоящего момента.

Я осторожно убрал зуб обратно в пакетик, а потом развернул сложенный листок бумаги, который оказался той картинкой, которую я для него нарисовал: грубой попыткой изобразить нас обоих, стоящих бок о бок, с подписью внизу.

«Даже когда ссоримся, мы все равно очень сильно любим друг друга».

При виде ее на глазах невольно выступили слезы. За годы было так много ссор и споров… Мы оба настолько похожи, и все же нам никак не удавалось понять друг друга. Мы оба тянулись друг к другу, но всегда почему-то промахивались. Но, господи, это ведь правда! Я никогда даже на долю секунду не переставал любить его. Я так сильно его любил! И очень надеялся, что, где бы Джейк сейчас ни находился, он это знает.

Я перебрал другие предметы. Они явно представляли для него священную ценность, но кое-что представляло для меня полнейшую загадку. Обнаружились еще несколько листков бумаги, и хотя некоторые из них были вполне объяснимы – вроде одного из немногих приглашений в гости, которые он успел получить, – большинство оказалось для меня совершенно непостижимо. Были здесь какие-то выцветшие билеты и чеки, записочки, второпях нацарапанные Ребеккой, – все настолько пустяковое и ни с чем не связанное, что я не мог даже отдаленно вообразить, почему Джейк торжественно отнес их к числу особенных. Может, как раз их маленькие размеры и явная незначительность и были тем, что в первую очередь его привлекло. Это были взрослые штучки, расшифровать которые у него пока не хватало опыта. Но его мать все-таки озаботилась их сохранить, так что, наверное, если он изучал их достаточно долго, то мог лучше понять ее.

Потом значительно более старый листок бумаги – вырванный из пружинного блокнота, так что один край был здорово растрепанным. Развернув его, я сразу же узнал почерк Ребекки. Какой-то записанный ею стишок – очевидно, в подростковые годы, судя по тому, как выцвели чернила. Я принялся читать его.

– Помедленней, пожалуйста, – терпеливо произнесла Аманда. – Так что, говорите, вы нашли?

Она работала без продыха всю ночь, и вот теперь – стрелки часов подбирались уже к девяти утра – могла в полной мере прочувствовать каждую минуту этой ночи. Тело и разум были измотаны выше всякого предела. Кости ныли, в голове царил полный кавардак. Меньше всего ей сейчас требовалось, чтобы Том Кеннеди нес ей по телефону какую-то пургу, особенно когда он находился в таком же растрепанном состоянии, какое чувствовала она сама.

– Да говорю же! – почти кричал он. – Рисунок!

– Рисунок бабочки?

– Да!

– Вас не затруднит успокоиться и внятно объяснить мне, что все это значит?

– Он был у Джейка, в его Пакете для Особых Вещей!

– В каком-каком пакете?

– Он собирает всякие вещи – хранит их. Вещи, которые лично для него имеют какое-то значение. Рисунок был среди них. Это одна из бабочек, которые были в гараже.

– Так-так…

Аманда оглядела колышущуюся перед глазами комнату оперативников. Сейчас, казалось, в ней творился такой же хаос, что и у нее в голове. «Сосредоточься!» Есть какой-то рисунок бабочки. Он явно имеет какое-то значение для Тома Кеннеди, но ей до сих пор не просечь почему.

– Это Джейк ее нарисовал?

– Нет! В том-то и дело. Картинка слишком хорошо проработанная. Похоже, рисовал кто-то взрослый. Хотя Джейк тоже их рисовал, вечером после самого первого дня в школе. По-моему, кто-то дал ему ее скопировать. Иначе где бы он мог их увидеть? Они ведь были в гараже, верно?

– Ну да, в гараже…

– Так что он должен был видеть их в каком-то другом месте! И наверняка так оно и было. Кто-то нарисовал ему эту бабочку. Кто-то, кто их сам видел!

– Кто-то, кто побывал в вашем гараже?

– Или в доме. Это ведь то, что вы сами говорили? Что были еще люди, вроде Нормана Коллинза, которые знали, что тело находится там. Что человек, который, по-вашему, похитил Джейка, – кто-то из этих людей.

Аманда немного помолчала, обдумывая услышанное. Да, именно так они и считали. И хотя открытие Кеннеди наверняка ничего не значило, прошедшая ночь не принесла ровным счетом ничего, за что можно было бы ухватиться.

– Кто это нарисовал? – спросила она.

– Не знаю. На вид рисунок недавний, так что, думаю, наверное, кто-то из школы. Джейк принес его домой после первого учебного дня, вот потому-то и стал его копировать.

Из школы.

За время, последовавшее за исчезновением Нила Спенсера, они переговорили абсолютно со всеми, кто в той или иной степени контактировал с мальчиком, включая и преподавательский состав. Но подозрений ничто не вызвало. И, конечно же, Джейк успел походить в школу лишь какие-то несколько дней. Этот рисунок – если предположить, что он вообще имел какое-то значение, – мог взяться откуда угодно.

– Но точно вы не знаете?

– Нет, – сказал Том. – Но есть и кое-что еще. В тот вечером Джейк разговаривал с кем-то, кого там не было. Понимаете, с ним такое случается. У него какие-то воображаемые друзья. Только на сей раз то, что он сказал, было «мальчик в полу». Так что как он мог об этом знать, равно как и про бабочек, только если кто-то ему не рассказал?

– Ну, не знаю…

Она едва подавила побуждение заметить, что все это может быть попросту совпадением, а если даже и нет, то не имеется ровно никаких причин сосредотачивать внимание на школе. Взамен Аманда повернула разговор к тому, что на данный момент являлось куда, блин, более неотложным вопросом.

– А вы не подумали упомянуть об этом раньше?

В трубке наступила тишина. Наверное, это был удар ниже пояса: у человека пропал сын, в конце-то концов, и важность некоторых вещей можно осознать только задним числом. Рисунки и воображаемые друзья. Взрослые не всегда достаточно внимательно прислушиваются к детям. Но если бы Том Кеннеди рассказал им все это раньше и если бы она прислушалась к его словам, тогда сейчас все могло оказаться совсем по-другому. Она не сидела бы тут, вымотанная до предела, с Питом в больнице и Джейком неизвестно где. Но выгнать из голоса обвиняющие нотки так до конца и не вышло.

– Том? Так почему вы ничего не сказали?

– Я не знал, что это означает, – отозвался он.

– Ну что ж, это может и совсем ничего не означать, но… Ой, блин, повисите на трубочке!

На экране ее телефона появилось экстренное уведомление. Аманда открыла сообщение. Лиз Бамбер, сотрудник по связям с родственниками, только что приехала к дому Карен Шау, но никто не открывает дверь. Аманда нахмурилась и покрепче прижала телефон к уху. Теперь, когда Том перестал говорить, ей был слышен шум уличного движения на заднем плане.

– Где вы? – спросила она его.

– По пути к школе.

«Господи!» Она резко подалась вперед.

– Не делайте этого, прошу вас!

– Но…

– Никаких «но»! Это не поможет.

Прикрыв глаза, Аманда потерла лоб. Что, блин, он себе думает? Если не считать того, что у него пропал сын и что сейчас он вообще не способен думать должным образом…

– Послушайте меня! – произнесла она. – Прямо сейчас послушайте. Мне нужно, чтобы вы вернулись в дом Карен Шау. Там вас ожидает наша сотрудница, сержант Лиз Бамбер. Я хочу попросить ее привезти вас в отдел. Там мы сможем обсудить этот рисунок. Лады?

Ответа не последовало. Аманда могла представить, как он все это обдумывает. Разрывается между стремлением помочь Джейку и властностью в ее голосе.

– Том?.. Пожалуйста, не ухудшайте ситуацию.

– Ладно.

Он отключился.

«Черт бы все это побрал!» Аманда не могла точно сказать, поверила ему или нет, но полагала, что прямо сейчас все равно ничего не могла бы с этим поделать. Быстро набрала Лиз сообщение с инструкциями, а потом откинулась в кресле и попыталась втереть в лицо хотя бы чуточку жизни.

На ее стол лег еще один рапорт. Опять открыв глаза, она обнаружила очередные совершенно бесполезные свидетельские показания. Никто из соседей ничего не видел и не слышал. Фрэнсис Картер – или Дэвид Паркер, или как там он еще сейчас себя называет – каким-то образом попал в дом, совершил попытку убийства хорошо подготовленного сотрудника полиции, похитил ребенка и бесследно исчез, ухитрившись не привлечь к себе абсолютно никакого внимания. Просто дьявольское везение. В самом буквальном смысле дьявольское.

Хотя дело не просто в везении, конечно же. Двадцать лет назад он был слабым, беззащитным маленьким мальчиком, но ясно, что за прошедшие с тех пор годы Фрэнсис вырос в обозленного на весь белый свет, настороженного и опасного мужчину. Того, кто отлично умеет передвигаться так, чтобы его никто не видел и не слышал.

Она вздохнула.

Ладно, школа так школа, наудачу.

«Глянем еще разок».

«Мне нужно, чтобы вы вернулись в дом Карен Шау».

На миг показалось, что так и надо поступить. В конце концов, детектив-инспектор Бек – это полиция, а инстинкт подсказывал мне, что надо все-таки делать то, что велит полиция. И ее слова больно меня укололи. Помимо всего прочего, в чем я успел напортачить, я еще и много чего не сообщил полиции, и то, что в тот момент я просто пытался защитить Джейка, нисколько не умаляло того факта, что я вполне мог все это предотвратить.

А это означало, что пропал он из-за меня.

В свете этого нельзя было винить детектива-инспектора Бек за то, что не восприняла меня всерьез, но она не видела того, что нарисовал Джейк. Кто-то дал ему рисунок, чтобы он его скопировал, и сделал это совсем недавно.

Так почему же Джейк сохранил его?

Чего в нем такого особенного?

Я припомнил, что произошло потом в тот первый день. Нашу ссору. Слова, которые он прочитал на экране моего компьютера. Пролегшую между нами пропасть. Я мог придумать лишь одно объяснение тому, почему в результате рисунок оказался в его Пакете для Особых Вещей, и заключалось оно в том, что Джейк решил сохранить его, поскольку кто-то выказал ему доброту и поддержку, которых он не дождался от меня.

И это была мысль, которая и приняла за меня решение. 

Я добрался до школы как раз вовремя. Двери были еще открыты, а на игровой площадке по-прежнему толклись несколько родителей с детьми. Я подумывал сразу направиться в офис – да вообще-то, так и поступил бы, – но от остальных школьных помещений его отделяла дверь с кодовым замком. Ладно, попробуем изнутри, а в случае чего прорвемся прямиком в классную комнату Джейка, если понадобится.

С гулко бьющимся сердцем я пробежал через ворота, прямо мимо Карен, которая как раз направлялась к выходу.

– Том…

– Минуту!

Возле открытой двери стояла миссис Шелли, оставшиеся дети цепочкой тянулись внутрь мимо нее. При виде меня она явно встревожилась. Могу представить, какой безумный был у меня вид.

– Мистер Кеннеди…

– Кто это нарисовал? – Развернув листок бумаги, я сунул ей рисунок бабочки чуть ли не под нос. – Кто нарисовал?

– Я не…

– Джейк пропал! – выкрикнул я. – Вы понимаете? Кто-то похитил моего сына. Джейк принес эту картинку домой после первого дня в школе! Мне нужно знать, кто ее нарисовал.

Она лишь покачала головой. Я вывалил на нее слишком много информации, чтобы ее можно было сразу переварить, и едва сдерживал побуждение ухватить ее за грудки и как следует встряхнуть – чтобы поняла, насколько это важно. А потом осознал, что рядом со мной стоит Карен, мягко положившая ладонь мне на руку.

– Том… Постарайтесь успокоиться.

– Я абсолютно спокоен! – Не сводя пронзительного взгляда с миссис Шелли, я постучал пальцем по изображению бабочки. – Кто нарисовал это для Джейка? Кто-то из учителей? Вы сами?

– Да не знаю я! – Она явно струхнула – я ее напугал. – Я не уверена. Может, это Джордж…

Мои пальцы еще сильней сжались на бумажном листке.

– Джордж?

– Это один из наших воспитателей. Но…

– Он сейчас здесь?

– Должен быть.

Она на секунду обернулась через плечо, но мне больше и не потребовалось, чтобы прорваться в коридор у нее за спиной.

– Мистер Кеннеди!!!

– Том…

Я проигнорировал обеих, бросив быстрый взгляд вбок, в сторону гардероба, где дети из класса Джейка вешали свои вещи – где сейчас полагалось находиться и самому Джейку, – а потом бросился бегом, свернув за угол и оказавшись в центральной рекреации, которая была полна детей, тянувшихся к классным комнатам по всем четырем сторонам. Пробравшись между ними, остановился посередине. Просторный зал кружился вокруг меня, пока я лихорадочно вертел головой, не зная, где тут класс Джейка и где может находиться этот Джордж. В глубине души я понимал, что нарушил все мыслимые правила и такое мне даром не пройдет, но это не имело никакого значения. Поскольку, если я не найду Джейка, моя жизнь все равно закончится, а если Джордж здесь, тогда он ничего не мог сделать моему…

Адам.

Я узнал сына Карен, который положил свою бутылку с водой на тележку на дальнем конце холла, после чего зашел в одну из дверей. Я бросился туда, заметив какую-то дамочку из администраторов и пожилого мужчину, дворника, быстро направлявшихся по дальнему коридору в сторону рекреации. Миссис Шелли, должно быть, вызвала подкрепление. Человек, ворвавшийся в школу, вполне заслуживал такого внимания, предположил я.

– Мистер Кеннеди! – выкрикнула администраторша.

Но я успел добежать до двери класса раньше них и быстро влетел внутрь, хотя у меня все-таки хватило ума не расталкивать по дороге детей перед собой. Классная комната представляла собой настоящую какофонию красок – окрашенные в желтый цвет стены украшали чуть ли не сотни затянутых в прозрачный пластик листков: арифметические таблицы, картинки с фруктами и цифрами, маленькие мультяшные фигурки, выполняющие какие-то действия, с подписанным внизу родом их занятий… Я оглядел море маленьких столов и стульчиков, выискивая кого-нибудь из взрослых. На дальнем конце класса стояла пожилая женщина, ошеломленно глядя на меня и сжимая пружинный планшет с прицепленным к нему классным журналом, но больше никаких взрослых я не видел.

И тут я почувствовал на плече чью-то руку.

Повернувшись, увидел стоящего рядом с собой пожилого дворника с твердым выражением на лице.

– Вам сюда нельзя.

– Ладно.

Я попытался перебороть стремление сразу стряхнуть его руку. В этом не было смысла – Джорджа все равно тут не было. Но раздражение от осознания этого заставило меня все равно вырваться.

– Ну вот и хорошо.

За пределами классной комнаты дворник демонстративно закрыл дверь. Миссис Шелли уже спешила ко мне, сжимая в руке телефон. Интересно, подумал я, не успела ли она уже вызвать полицию. Если так, то на сей раз они воспримут меня всерьез.

– Мистер Кеннеди…

– Я знаю. Мне сюда нельзя.

– Посторонним вход воспрещен.

– Тогда засуньте меня в желтый квадрат.

Она начала было что-то говорить, но вдруг остановилась. Что бы она сейчас ни чувствовала, но вид у нее сейчас был в первую очередь озабоченный.

– Так вы сказали, что Джейк пропал?

– Да, – кивнул я. – Кто-то вчера вечером похитил его.

– Простите. Я просто не могла представить… Теперь-то мне ясно, насколько вы расстроены.

Я далеко не был в этом уверен. Теперь паника казалась проводом под высоким напряжением, упрятанным куда-то внутри меня.

– Мне нужно найти Джорджа, – сказал я.

– Его здесь нет.

Это администраторша. Она стояла, сложив руки на груди, и выглядела далеко не столь всепрощающе, как миссис Шелли.

– А где он?

– Насколько я понимаю, дома. Недавно он звонил, сказал, что приболел.

Тревога заметно усилилась, поскольку это явно не могло быть простым совпадением. Это означало, что прямо сейчас Джейк у него.

– Где он живет?

– Я не имею права раскрывать личные данные сотрудников.

Я подумал, не стоит ли гордо промаршировать прямо мимо нее и ввалиться в учительскую. Дворник стоял рядом, перекрывая дорогу, но это был дядька лет шестидесяти с гаком, и в драке я точно его одолел бы, если б попытался. Потом были бы полиция и обвинения, на которые пришлось бы отвечать, но все это имело смысл только если мне удастся продержаться в учительской достаточно долго, чтобы обыскать шкафы и найти информацию, которая мне требовалась. Но если не выйдет, толку от всего этого для меня будет шиш. И для Джейка тоже, если в итоге я окажусь за решеткой.

– А полиции дадите? – спросил я.

– Конечно.

Развернувшись, я направился через холл, той же дорогой, какой пришел. Они последовали за мной, дабы убедиться, что я действительно ухожу. Едва я вышел на улицу, как дверь у меня за спиной захлопнулась, а в замке повернулся ключ. Теперь игровая площадка была практически пуста, но Карен поджидала меня у ворот с встревоженным выражением на лице.

– Слава яйцам, – буркнула она. – Вы знаете, что нельзя, чтобы вас сейчас арестовали?

– Мне нужно найти его.

– Этого Джорджа? Кто он вообще такой?

– Классный воспитатель. Он кое-что нарисовал для Джейка, чтобы тот скопировал, – бабочку. Одну из тех, которую нашли вместе с телом мальчика в гараже.

Вид у Карен был явно скептический. И, послушав сам себя, я ее за это не винил. Но, как и в случае с Бек, невозможно заставить других людей понять. Тот, кто похитил Джейка, знал об останках, так что вполне мог знать и про бабочек, и про мальчика в полу. Мой сын не был экстрасенсом. Он просто беззащитный и одинокий, и должен был узнать обо всех этих вещах от кого-то еще. От кого-то, у кого был к нему доступ.

От кого-то, у кого есть доступ к нему прямо сейчас.

– А что полиция? – спросила Карен.

– Они мне тоже не верят.

Она вздохнула.

– Знаю, – сказал я. – Но я прав, Карен. И мне нужно найти Джейка. Мне невыносима мысль, что кто-то может причинить ему вред. О том, что он сейчас без меня. О том, что это я во всем виноват. Мне очень нужно найти его!

Она секунду помолчала, обдумывая мои слова. А потом, снова вздохнув, произнесла:

– Джордж Сондерс. Это единственный Джордж, указанный на веб-сайте школы. Я добыла его адрес, пока вы были внутри.

– О боже!

– Я ведь уже говорила, – сказала она. – Я очень хорошо умею искать.

– Не думаю, что тебе стоит это рисовать.

Девочка явно нервничала. Расхаживала взад и вперед по тесной чердачной комнатенке. То и дело останавливалась, чтобы опустить взгляд на его работу. До настоящего момента она ничего не говорила, но это было, пока Джейк рисовал дом с пышным садом – то, что от него и ожидалось, – копируя мудреную сцену, которую подсунул ему Джордж. Прежде чем он сдался и взамен стал рисовать бой.

Один за другим на бумаге появлялись круги.

Силовые поля. Или порталы. Он так до конца и не решил, что именно, да это и неважно. Что-то либо для защиты, либо для побега – и то, и другое сойдет. Что угодно, только бы оказаться в безопасности или ускользнуть отсюда, – от Джорджа, от того жуткого присутствия, которое, как он чуть ли не кожей чувствовал, незримо пульсировало в самом низу лестницы. Он даже точно не знал, запер ли Джордж дверь, когда уходил, и подумал было, что девочка хочет, чтобы он осторожно прокрался вниз и проверил. Исключено. Даже если путь ко входной двери свободен, никак не…

– Пожалуйста, прекрати, Джейк.

И он прекратил. Рука настолько сильно дрожала, что Джейк едва мог удержать фломастер. Он давил на него так сильно, что портал стал прорываться сквозь бумагу.

– Я нарисовал так хорошо, как мог, – сказал он. – У меня не получается.

Джордж выдал ему для работы четыре листа, и три он уже использовал, пытаясь скопировать картинку с домом и садом. Но она оказалась слишком сложной. Какая-то часть его предполагала, что Джордж сделал это нарочно – что это нечто вроде теста или контрольной, примерно как тот отвратительный завтрак. С контрольными в школе всегда можно догадаться: учителя сами хотят, чтобы ты все успешно выполнил; но он не думал, что Джордж вообще такого хочет. Когда в тот самый первый день миссис Шелли поместила его в желтую зону, Джейку показалось, что на самом-то деле ей этого не хочется. Но с Джорджем было чувство, будто он ищет просто-таки любого повода, чтобы засунуть его прямиком в красную.

Так что Джейк старался. Старался изо всех сил. А когда остался последний лист, стал рисовать бой. Разве плохо быть креативным, так ведь?

Папе всегда нравились его рисунки.

Но Джейк не хотел думать про папу прямо сейчас. Принялся рисовать дальше. Круг за кругом. Может, девочка и права, но теперь уже поздно останавливаться. Только это и не давало прорваться панике, даже хотя рука вроде совершенно не слушалась. Так что, может, в конце концов это уже и есть паника…

У подножия лестницы открылась дверь.

Круг за кругом.

Звук поднимающихся шагов.

И тут на бумаге скопилось так много чернил, что она прорвалась. Фигурка исчезла.

«Ну вот, теперь ты в безопасности», – подумал Джейк.

И тут в комнату вошел Джордж.

Он улыбался, но все это было сплошное притворство. Джейку показалось, будто Джордж нацепил на себя какую-то маскарадную маску, только очень неудобную и не по размеру, и единственное, чего ему сейчас хочется сделать – это как можно скорее ее сорвать. Джейку не хотелось смотреть на то, что могло оказаться под ней. Он встал, сердце его дрожало так же сильно, как и все остальное тело.

– Ну-с! – Джордж двинулся к нему. – Давай-ка посмотрим, что ты нарисовал.

Остановился совсем близко. Увидел рисунок.

Улыбка исчезла.

– А это еще что за херня?

Джейк заморгал, услышав дурное слово. И в этот момент понял, что в глазах у него слезы. Он разнюнился, даже сам того не заметив, и желание окончательно отпустить тормоза – сломаться и начать всхлипывать, – накрыло его чуть ли не с головой. Остановило его лишь выражение на лице Джорджа. Ему не требуются настоящие эмоции. Если Джейк сломается, Джордж попросту выждет, пока он не закончит, а потом даст ему настоящий повод для слез.

– Я разве это просил нарисовать?!

– Покажи ему остальные, – быстро подсказала девочка.

Джейк потер глаза, а потом указал на рисунки, которые ему было велено сделать.

«Я хочу к папе».

Слова вскипали внутри него, угрожая вырваться наружу.

– Я очень старался, – сказал он. – У меня не получается.

Джордж опустил взгляд, без всякого выражения на лице изучая рисунки. На несколько секунд в комнате воцарилось молчание, воздух буквально гудел от напряжения.

– Недостаточно хорошо.

Несмотря ни на что, комментарий уязвил Джейка. Он знал, что рисовальщик из него не из лучших, но папа всегда говорил, что рисунки ему все равно нравятся, поскольку…

– Я старался.

– Нет, Джейк. Ты явно не старался. Поскольку ты просто сдался, так ведь? У тебя был еще один лист, чтобы попрактиковаться, но вместо этого ты решил накалякать… вот это. – Джордж презрительно махнул рукой на сцену битвы. – Вещи в этом доме стоят денег. Мы не можем пускать их псу под хвост.

– Попроси прощения, – тихонько подсказала девочка.

– Простите, сэр.

– Извинений тут недостаточно, Джейк. Совсем недостаточно.

Джордж совершенно мертвым взглядом уставился на него сверху вниз. Похоже, что он изо всех сил пытался обрести контроль над собой, поскольку руки у него дрожали. И Джейк знал, что рисунки – это только повод. Где-то глубоко внутри Джорджу хотелось злиться на него. А руки дрожали, поскольку он пытался решить, достаточен ли для этого проступок.

И наконец решил.

– Так что ты будешь строго наказан.

И тут Джордж совершенно неподвижно застыл. Маска слетела прочь. Джейк увидел, как вся доброта и любезность спадают с него, словно до сих пор он только притворялся, – будто избавиться от них столь же легко, как стянуть с себя футболку. Перед ним стояло чудовище.

И он остался с ним один на один.

И оно собиралось напасть на него.

Джейк попятился, пока не уперся икрами в маленькую кроватку.

– Я хочу к папе.

– Что?

– К папе! Я хочу к папе!

Джордж стал придвигаться ближе, но тут Джейк вздрогнул от звона будильника где-то в доме внизу, и Джордж замер на месте. Очень медленно повернул голову и уставился в сторону лестницы. Но сам уже всем телом навис над Джейком.

Это не будильник, сообразил Джейк.

Кто-то звонил в дверь.

На втором этаже, кипя от ярости, Фрэнсис быстро нырнул в свою спальню и натянул белый купальный халат. Он ведь вроде приболел, в конце-то концов! Даже заставил себя успокоиться, чтобы скрыть злобу, которую чувствовал. Хотя лучше держать ее поближе к поверхности. Под рукой. Может понадобиться.

Хренов звонок!

По-прежнему трещит. Фрэнсис стал спускаться вниз. Это вряд ли полиция, решил он. Если хоть что-то привело их к его двери, появление полицейских было бы обставлено куда менее вежливо. Он заглянул в глазок – звонок по-прежнему громко и беспрерывно заливался над самым ухом. В глазке виднелся выпученный линзой вид на крыльцо и сад, и он увидел приникшего к кнопке звонка Тома Кеннеди, с выражением дикой решимости на лице. Фрэнсис слегка отпрянул. Как, мля, этот Кеннеди его нашел? Что привело сюда его, а не полицию?

И зачем он вообще хочет получить своего сына назад?

Фрэнсис отступил от двери. Нет нужды открывать – наверняка Кеннеди скоро уберется. Полное безумие думать, что этот человек может проторчать здесь хоть сколько-нибудь дольше.

И все же звонок продолжал трезвонить без умолку.

Фрэнсис еще раз подумал про выражение лица стоящего за дверью – может, Кеннеди просто сошел с ума? Если потеря ребенка, особенно столь вопиюще беспризорного, вообще может сделать такое с человеком…

Или, может, он неправильно оценил ситуацию?

Фрэнсис прижался лбом к двери, в считаных дюймах от человека снаружи, чувствуя присутствие Кеннеди в виде зудящего покалывания в передней части черепа. Было ли такое возможно, чтобы Джейка действительно любили, в конце концов? Чтобы его отцу он был настолько небезразличен, что это довело его до такой крайности? При этой мысли внутри Фрэнсиса вспыхнуло чувство потери и безнадежности. Будет несправедливо, если это так. Все это абсолютно несправедливо. Маленькие мальчики ни для кого не могут столько значить. Он давно это знал, где-то в глубине души, а теперь был в этом совершенно уверен. Они совершенно никчемные. Они не заслуживают ничего, кроме…

Звонок продолжал заливаться.

– Ну ладно! – громко выкрикнул Фрэнсис.

Кеннеди, должно быть, услышал его, но ничуть не смягчился. Фрэнсис быстро сходил в кухню, взял с сушилки маленький острый нож и опустил его в карман халата. Наконец звон прекратился. Фрэнсис затолкал чувство потери подальше и опять вызвал ярость, просто стараясь, чтобы она не показывалась на виду.

«Избавься от него».

«Разберись с мальчишкой».

А потом он нацепил на себя свое лучшее лицо и двинулся обратно к двери.

– Ну ладно!

Я был настолько удивлен, услышав голос из-за двери, что даже забыл отпустить кнопку звонка.

Я уже и не думал, что мне кто-нибудь откроет. На тот момент у меня не было никаких мыслей, куда еще можно пойти и что еще сделать. Даже точно не знал, сколько уже тут простоял. Просто сосредоточился на этом звонке, словно, с силой вдавливая кнопку, мог каким-то образом спасти Джейка.

Отступив назад, я обернулся и посмотрел на Карен, ожидавшую в машине, встревоженно наблюдая за мной и прижав телефон к уху. Она настояла на том, чтобы позвонить в полицию, и я предоставил ей иметь дело с детективом-инспектором Бек. Теперь она неотрывно смотрела на меня в ответ, покачивая головой.

Я опять повернулся к двери, совершенно не представляя, что произойдет дальше. С того самого момента, когда я открыл джейков Пакет для Особых Вещей, мой организм молотил на одном адреналине, и теперь, оказавшись здесь, я и понятия не имел, что, черт побери, скажу Джорджу Сондерсу, или даже что в принципе собираюсь предпринять.

Ключ в замке.

В памяти опять промелькнул образ моего отца вчера вечером. Нанесенные ему раны. Он был крепким, способным постоять за себя человеком, и все же тот, кто на него напал, достаточно легко его одолел. Отец не был вооружен, и, судя по всему, его застали врасплох, но все равно… От меня-то какой будет толк?

Этот момент я как следует не обдумал.

Дверь открылась.

Я ожидал, что откроется она на цепочку, не позволяя даже полностью разглядеть Сондерса – может, он разве что робко высунет из-за нее нос. Но он распахнул ее во всю ширь и совершенно уверенно, и, увидев его, я даже отпрянул. Внешность у него оказалась по всем меркам абсолютно заурядная, и хотя я предполагал, что ему должно уже быть около тридцати, выглядел он значительно моложе. Было в нем что-то мягкое, чуть ли не детское. Не думаю, что когда-нибудь видел кого-то, столь же безобидного на вид.

– Джордж Сондерс? – спросил я.

Он сонно кивнул, а потом потуже закутался в белый купальный халат. Его черные волосы были всклокочены и неухожены, а выражение лица говорило о том, что он буквально только что проснулся и одновременно изумлен и слегка раздражен появлением незваного гостя.

– Вы работаете в школе «Роуз-террас», так?

Он присмотрелся ко мне.

– Угу. Так.

– Мой сын в нее ходит. По-моему, вы можете у него преподавать.

– О!.. Вообще-то нет, я не преподаю. Я просто воспитатель.

– Третий класс. Джейк Кеннеди.

– Точно… Ну да, по-моему, он из моего класса… То есть, я хотел сказать, это вам надо с его учительницей поговорить. – Он нахмурился, но больше от сонного недоумения, чем от подозрительности, словно эта мысль только что пришла ему в голову. – И, конечно же, там, в школе. Как вы вообще раздобыли мой адрес?

Я посмотрел на него. Его лицо было бледным, и он слегка поеживался, несмотря на жаркое утро. Вид у него был действительно больной. И да, немного обеспокоенный моим появлением, но явно не чрезмерно озабоченный тем, что перед ним стою именно я. Просто выказывающий некоторую неловкость от того, что кто-то из родителей заявился к нему на порог.

– Вообще-то это не насчет учебы, – сказал я.

– А насчет чего тогда?

– Джейк пропал.

Сондерс непонимающе помотал головой.

– Кто-то похитил его, – сообщил я. – Точно так же, как Нила Спенсера.

– О боже! – Он выглядел совершенно искренне пораженным. – Я так сожалею… А когда это?..

– Вчера вечером.

– О боже, – повторил он, а потом прикрыл глаза и потер лоб. – Какой ужас. Ужас! Я не так часто общаюсь с Джейком, но он, кажется, такой чудесный ребенок…

«Не кажется», – подумал я.

Но я также обратил внимание, что Сондерс использует настоящее время, и начал сомневаться в своих недавних подозрениях. Свидетельство, которое привело меня сюда, было не толще листка бумаги, и во плоти Сондерс выглядел как человек, кто не обидит и мухи. Даже просто не сможет обидеть. И новость о похищении Джейка его вроде совершенно искренне удивила – стоящий передо мной был явно выбит из колеи.

Я вытянул руку с рисунком бабочки.

– Это вы ему нарисовали?

Сондерс присмотрелся.

– Нет. Никогда этого раньше не видел.

– Так, выходит, это не вы?

– Не я.

Он сделал шажок назад. Дрожащей рукой я держал рисунок прямо у него перед носом, и он отреагировал в точности так, как это сделал бы любой, столкнувшийся с типом вроде меня на собственном пороге.

– А как насчет мальчика в полу? – спросил я.

– Что?

– Мальчика в полу.

Он уставился на меня, теперь уже явно до смерти перепуганный. Это был тот тип страха, который происходит от постепенного осознания того, что вас в чем-то обвиняют. И если Сондерс просто изображал его, то актер он просто феноменальный.

«Это ошибка», – промелькнула у меня в голове.

Но даже если так…

– Джейк! – выкрикнул я в дверь поверх его плеча.

– Да что вы себе…

Я приник к дверному косяку, теперь уже почти грудь в грудь с Сондерсом, и выкрикнул еще раз:

– Джейк!!!

Нет ответа.

После нескольких секунд тишины Сондерс сглотнул. С таким трудом, что мне это даже было слышно.

– Мистер… Кеннеди?

– Да.

– Я могу понять, насколько вы расстроены. Правда, могу. Но вы меня пугаете. Я не знаю, что происходит, и вообще-то думаю, что вам пора уходить.

Я посмотрел на него. Страх у него в глазах был совершенно очевиден, и мне показалось, что страх самый настоящий. Он неподвижно застыл, неловко сгорбившись и вжав голову в плечи. Он был явно из тех робких людей, которых можно заставить съежиться, просто повысив голос, и, похоже я в этом почти преуспел.

Сондерс говорил правду.

Джейка здесь нет, и я…

Я помотал головой, сам отступая на шаг.

Облом. Полнейший облом. Было большой ошибкой являться сюда. Надо поступить, как велено, – вернуться в дом Карен, пока окончательно не наломал дров. Прежде чем я не просрал еще больше, чем уже успел.

– Прошу прощения, – выговорил я.

– Мистер Кеннеди…

– Прошу прощения. Уже ухожу.

«Жди здесь!»

А какой у него выбор? Никакого.

Джейк сел на кровати, вцепившись в край обеими руками. Уходя, Джордж запер дверь в низу лестницы. Тогда звонок все еще звонил. Звон продолжался еще минуту или около того, прежде чем наконец прекратиться, и Джейк предположил, что Джордж, наверное, открыл и, скорее всего, все еще разговаривал с тем, кто стоял перед входной дверью. Иначе он уже давно вернулся бы. Чтобы сделать то, что собирался сделать перед тем, как кто-то позвонил…

«А может, и нет, если я буду хорошо себя вести», – подумал Джейк.

Может, если он будет послушно ждать здесь, Джорджу он опять понравится.

– Ты ведь знаешь, что это не так, Джейк.

Он повернул голову. Девочка сидела на кровати рядышком с ним, и лицо у нее опять было очень серьезное. Но теперь оно было другое. Испуганное, но полное тихой решимости.

– Это плохой человек, – сказала она, – и он хочет сделать с тобой что-то очень плохое. И он сделает с тобой что-то плохое, если ты ему позволишь.

Джейку захотелось заплакать.

– Но как же я его остановлю?

Она мягко улыбнулась, словно они оба прекрасно знали ответ на этот вопрос. «Нет, нет, нет!» Джейк бросил взгляд в угол комнаты, где начинался коротенький коридорчик, ведущий к лестнице. Он ни за какие коврижки не мог туда спуститься! Не мог оказаться лицом к лицу с тем, что могло ожидать внизу.

– Я не могу!

– Но что, если это папа там у дверей?

Это было в точности то, о чем Джейк едва ли даже осмеливаться подумать. Что, может, папа действительно хочет найти его, в конце концов, и каким-то образом уже нашел, и что он сейчас там, внизу.

Надежда совсем призрачная, но…

– Папа может подняться сюда и забрать меня.

– Только если знает, что ты тут. Он может точно не знать. – Она подумала над своими словами. – Может, тебе нужно встретить его на полпути…

Джейк помотал головой. Это уже слишком.

– Я не могу туда спуститься.

Секунду девочка молчала.

– Расскажи мне про тот страшный сон, – тихонько попросила она.

Джейк закрыл глаза.

– Он ведь про то, как ты нашел маму?

– Да.

– И ты никогда раньше его никому не рассказывал, даже папе. Потому что тебе слишком страшно. Но сейчас ты можешь рассказать мне.

– Не могу.

– Нет, можешь, – прошептала она. – Я тебе помогу. Ты входишь в переднюю комнату, и весь дом вроде как совершенно пустой. Папы там нет, так ведь? Он еще на улице. Так что ты идешь через переднюю комнату совсем один.

– Не надо! – произнес Джейк.

– Светит солнце.

Он крепко зажмурился, но и это не помогло. Ясно припомнился косой луч солнечного света, падающий из заднего окна их бывшего дома.

– Ты идешь совсем медленно, поскольку чувствуешь: что-то не так. Чего-то не хватает. Почему-то ты это уже знаешь.

И теперь он ясно увидел заднюю дверь, стену, перила.

Все проявлялось ступенчато.

И тут…

– И тут ты видишь ее, – сказала девочка. – Так ведь?

Это был не сон, так что не было абсолютно никаких шансов проснуться и остановить появление возникающих перед глазами образов. Да, он увидел маму. Она лежала на нижних ступеньках лестницы – голова повернута набок, щека прижата к ковру. Лицо совершенно бледное, даже слегка голубоватое, глаза закрыты. Это был инфаркт, сказал ему потом папа, что не имело никакого смысла, поскольку такое бывает только со стариками и старушками. Но папа сказал, что такое случается и с молодыми людьми – наверное, когда сердце у них слишком…

Но тут папа не договорил и расплакался. Они оба тогда расплакались.

Но это было потом. В тот момент Джейк просто стоял там, понимая, что то, что он видит, находится за пределами его разумения, поскольку чувства окончательно взяли над ним верх.

– Я увидел ее, – произнес он.

– И?..

– И это была мама.

Просто мама. Не какое-нибудь чудовище. Чудовищность была лишь в том, какие чувства это у него тогда вызвало и что это означало. В тот момент казалось, что какая-то часть его лежала там вместо нее, и у него никогда не найдется слов, чтобы описать мир эмоций, взорвавшийся внутри него, – такой же огромный и всеобъемлющий, как Большой Взрыв, создавший Вселенную.

Но это была просто мама. Не нужно ее бояться.

– Теперь нам надо спуститься вниз. – Девочка положила руку ему на плечо. – Там нет ничего страшного.

Открыв глаза, Джейк посмотрел на нее. Она была все еще здесь, почему-то еще более реальная, чем когда-либо, и он не думал, чтобы когда-нибудь видел кого-то, кто так сильно его любил.

– А ты пойдешь вместе со мной? – спросил он.

Она улыбнулась.

– Конечно, пойду. Всегда, чудо ты мое!

А потом встала и протянула к нему руки, помогая подняться на ноги.

– Так какими мы будем? – спросила она. 65

– Прошу прощения. Уже ухожу.

Я и сам точно не знал, у кого прошу прощения. У Сондерса, наверное – за то, что завалился к нему домой, обвинял его, пугал без каких-то веских доказательств. Но просьба простить была также и гораздо глубже всего этого. Я обращался с ней к Джейку. К Ребекке. Даже к себе самому. Каким-то образом я всех нас подвел.

Я оглянулся на Карен. Она все еще прижимала телефон к уху, но опять покачала мне головой.

– Послушайте, – опасливо произнес Сондерс. – Все нормально. Как я уже сказал, я понимаю, что вы расстроены. И не могу представить, каково это – через такое пройти. Но…

Он не договорил.

– Знаю, – сказал я.

– Буду только рад пообщаться с полицией. И надеюсь, что вы его найдете. Вашего сына. Надеюсь, что все это какая-то ошибка.

– Спасибо.

Я кивнул и совсем было собрался направиться обратно к машине, когда вдруг услышал какой-то шум, доносящийся откуда-то из дома у меня за спиной. Я застыл. А потом опять повернулся к Сондерсу. Некий приглушенный гул, и кто-то кричал, но так смутно, что едва было слышно.

Сондерс тоже его услышал. Едва я повернулся к нему спиной, как выражение его лица совершенно переменилось, и он больше не выглядел ни особо больным, ни мягкотелым, ни безобидным. Словно человеческий облик был только лишь маскарадом, а теперь маска упала, и я оказался лицом к лицу с какой-то мерзкой инопланетной тварью.

Он стал быстро закрывать дверь.

– Джейк!

Я взлетел на крыльцо как раз вовремя, чтобы просунуть ногу в щель. Дверь болезненно ударила меня сбоку по колену, но, не обращая внимания на боль, я навалился на нее всем своим весом, одной рукой пытаясь нащупать ручку изнутри, а потом уперся спиной в косяк и надавил на дверь изо всех сил. Сондерс пыхтел с обратной стороны, выдавливая ее обратно на меня. Но я был крупнее его, и внезапный выплеск адреналина добавил мне веса.

Джейк где-то внутри дома, и, если я не доберусь до него, тогда Сондерс обязательно убьет его! Я знал, что Сондерс никуда не сбежит. Не станет и пытаться. Но если у него получится удержать меня снаружи, он по-прежнему может причинить вред моему сыну.

– Джейк!

Внезапно сопротивление ослабло.

Сондерс, очевидно, отпрянул назад. Дверь резко распахнулась, с треском ударившись о стенку, и я пулей влетел в прихожую, наполовину врезавшись, наполовину свалившись на него. Он от души врезал мне в бок, когда я столкнулся с ним, а потом, спотыкаясь, повалился назад, и мы тяжело рухнули на пол – я сверху, его голова повернута набок к полу, мое правое предплечье косо придавливает ему подбородок. Левая рука пришпилила его правую руку к половицам за локоть. Он выгнулся всем телом наверх, пытаясь стряхнуть меня, но я был крупней его и вдруг обрел уверенность, что сумею его удержать.

Но тут он опять рванулся наверх, толкнув меня грудью, и я почувствовал его руку у себя на боку, куда он попытался меня довольно слабо ударить, и я отметил боль в этом месте. Не какую-то накрывающую с головой, но тошнотворную и жуткую. Глубокую, внутреннюю, какую-то неправильную. Бросив взгляд вниз, я увидел, что он по-прежнему прижимает крепко сжатый кулак мне к боку, и тут же его белый купальный халат стал на глазах пропитываться кровью.

Лезвие ножа, который он сжимал в руке, застряло где-то внутри меня, и когда он стал приподниматься на меня, визжа от ярости, весь мой собственный мир возопил вместе с ним.

– Джейк!!!

Даже не знаю, выкрикнул я это или просто подумал.

Сондерс скалил зубы в каких-то дюймах от моего лица, брызжа слюной и пытаясь укусить меня. Я продолжал из последних сил придавливать его к полу, картинка перед глазами стала разваливаться на отдельные фрагменты с крошечными звездочками по краям. А потом, когда он рванулся еще раз, лезвие дернулось вместе с ним, и эти звездочки разом взорвались. Если я сейчас его отпущу, он убьет меня, а потом убьет Джейка, так что я придавил его еще сильнее, и нож двинулся еще раз, и этот звездный взрыв размылся в ослепительно белый свет, который постепенно заполнил все поле зрения. Но мне нельзя его отпускать! Так и буду держать его, пока он меня убивает!

«Джейк».

Еле слышный гул и крики по-прежнему доносились откуда-то сверху. Теперь я мог разобрать слова. Мой сын был там, и он меня звал.

«Джейк».

Звездочки исчезли, когда белый свет затопил меня с головой.

«Прости».

У адреналина есть способ тебя разбудить.

«Фрэнсис Картер», – подумала Аманда.

Или Дэвид Паркер, или как он там сейчас себя еще называет.

Вернувшись в отдел, она перешерстила весь список школьных работников, выискивая мужчину возрастом около тридцати лет. Всего здесь работали четверо мужчин, включая дворника, и только один из них лишь примерно подходил по возрасту. Джорджу Сондерсу было двадцать четыре, в то время как Фрэнсису Картеру сейчас должно было быть двадцать семь. Но когда дело доходит до покупки поддельных личных данных, возраст должен совпадать лишь приблизительно.

Сондерса уже опрашивали после исчезновения Нила Спенсера, и в ходе беседы никаких тревожных звоночков не прозвучало. Аманда перечитала протокол. Сондерс производил впечатление хорошо образованного человека и был весьма убедителен. На время похищения алиби у него не имелось, но в этом не было ничего удивительного. Никаких приводов в полицию. Вообще никаких настораживающих признаков. Предъявить нечего.

Если только не считать того, что настоящий Джордж Сондерс умер три года назад.

Когда Аманда въехала на указанную в документах улицу, сомнения практически рассеялись. Она припарковалась в верхней точке подъема, за пределами участка, выглядящего совершенно заброшенным, немного проехав за нужный ей дом, после чего за ней почти сразу остановился фургон, а еще два полицейских автомобиля, подкатившие с разных сторон, заняли позиции чуть ниже по склону. Все старались держаться вне прямой видимости из дома, так что если бы прямо сейчас Сондерс выглянул из окна, то не увидел бы ничего подозрительного. Это было важно. Меньше всего им требовалось, чтобы он забаррикадировался внутри, а им пришлось разруливать ситуацию с заложником.

Хотя вряд ли до этого дойдет, подумала Аманда. Если загнать его в угол, Сондерс просто убьет Джейка Кеннеди.

Ее телефон то и дело звонил всю дорогу. Теперь она его достала. Пять пропущенных звонков. Первые три – с какого-то неизвестного номера. Четвертый – из больницы. Это означало, что есть какие-то новости про Пита.

Внутри нее что-то угасло. Она припомнила, как решительно была настроена вчера вечером – что не потеряет Пита и что обязательно найдет Джейка Кеннеди. До чего же глупо было так думать! Но сейчас Аманда постаралась затолкать эти чувства подальше, взяв себя в руки, поскольку на данный момент решение хотя бы одной из поставленных задач было ей по-прежнему подвластно.

«Я больше не потеряю ребенка в свое дежурство!»

Аманда выбралась из машины.

На улице было тихо. Она казалась совершенно пустынной – отдаленная часть городка, медленно умирающая во сне. Аманда услышала, как с лязгом открывается сдвижная дверь фургона, а потом – стук сапог об асфальт. Ниже по склону сотрудники собирались на тротуаре. План заключался в том, что она пойдет первой, с виду совершенно одна, и попытается вынудить Фрэнсиса открыть дверь и впустить ее в дом. В этот момент все быстро придет в движение, и за какие-то секунды он будет взят.

Но тут Аманда увидела машину Карен Шау, припаркованную впереди. Двигаясь по улице, она осознала, что дверь в дом Джорджа Сондерса открыта, и перешла на бег.

– Всем вперед!

Через передний садик, по дорожке, а потом в открытую дверь, за которой открылось нечто вроде прихожей. Там – мешанина тел на полу, повсюду кровь, но с ходу не понять, кто ранен, а кто нет.

– Помогите мне, пожалуйста!

Это Карен Шау. Аманда двинулась к ней. Та стояла коленом на руке Фрэнсиса Картера, не давая ее поднять или сдвинуть. Лежащий между ними Том Кеннеди придавливал того всем своим весом. Картер был намертво прижат к полу и, зажмурившись от усилий, отчаянно пытался двинуться, хотя веса обоих было достаточно, чтобы удерживать его на месте.

Откуда-то сверху Аманда услышала неясный гул и крики.

– Папа! Папа!

Полицейские быстро протолкались мимо нее, от десятка тел сразу стало тесно.

– Не двигайте его! – выкрикнула Карен. – У него ножевое!

Аманда ясно видела кровавое пятно, расплывающееся по белому купальному халату Картера. Том Кеннеди был совершенно неподвижен. Она не могла сказать, жив он еще или нет.

Если она и его сегодня потеряет…

– Папа! Папа!

А вот с этим, по крайней мере, она все еще могла разобраться.

Аманда бросилась вверх по лестнице.

Пит слышал, что перед смертью вся твоя жизнь пролетает у тебя перед глазами.

Теперь он понимал, что это действительно так, – но, естественно, такое постоянно происходит и пока ты жив. До чего же быстро все летит, подумал он. В детстве его изумляла продолжительность жизни бабочек и мошек – некоторые из них жили считаные дни или даже часы, и это просто не укладывалось в голове. Но теперь он понял, что это правдиво абсолютно для всего на свете – просто как посмотреть. Годы накапливались все быстрей и быстрей, словно друзья, держащие друг друга за руки в бесконечно расширяющемся хороводе, кружась все стремительней и стремительней по мере приближения полуночи. А потом вдруг враз все останавливалось.

Начинало бежать назад.

Пролетая перед глазами, как сейчас у него.

Он смотрел вниз на ребенка, мирно спящего в комнате, едва освещенной мягким светом с лестницы. Маленький мальчик лежал на боку, его волосы свесились назад за ухо, одна рука сжимает другую перед лицом. Полная тишина и спокойствие. Ребенок, теплый и любимый, спал в полной безопасности и без всякого страха. Старая книга с распахнутыми страницами лежала на полу возле кровати.

«Твоему папе очень нравились эти книги, когда он был маленьким».

А потом – тихое сельское шоссе. Лето, все кругом цветет. Он озирается по сторонам, прищуриваясь. Живые изгороди по сторонам от асфальта расцвечены яркими красками и полны жизни, а деревья тянутся своими ветками друг к другу над головой, их листва образует шатер, окрашивающий мир во все оттенки лимона и лайма. Над полями порхают бабочки. До чего же здесь красиво! Он был слишком зациклен на чем-то другом, чтобы заметить это раньше, – слишком поглощен тем, чтобы высматривать, а не просто смотреть. Теперь он видел это так ясно, что терялся в догадках, как же это он мог быть таким упертым на чем-то другом, чтобы все это пропустить…

Вот – опять будто вспышка – сцена столь отвратительная, что разум отказывается ее воспринимать. Он слышит гнусавое гудение мух, бесцельно мечущихся в багровом, словно залитая вином скатерть, воздухе, видит злобное солнце, которое таращится на детей на полу, которые теперь вовсе не дети, а потом почему-то время стало милосердно откатываться назад все быстрей и быстрей. Он отступает назад. Дверь захлопывается. Щелкает замок.

Никому нельзя заглядывать в ад даже одним глазком.

Но нет нужды когда-нибудь опять заглядывать внутрь.

Потом – пляж. Песок под ногами мягкий и мелкий, будто шелковый, горячий от ярко-белого солнца, которое словно полностью заполнило собой небо над головой. Прямо перед ним море – пена из серебряных перьев. Женщина сидит рядом с ним так близко, что он может почувствовать, как тонкий пушок на ее голой руке щекочет его кожу. В другой вытянутой руке она держит фотоаппарат, нацеленный на них обоих. Он изо всех сил старается улыбаться, щурясь на солнечный свет. Как он был счастлив в тот момент – тогда он этого не сознавал, но это было так… Он так сильно ее любил, но по какой-то причине никогда не знал, как это выразить. Сейчас знает – это же совсем просто! Когда щелкнул фотоаппарат, он повернул голову, чтобы посмотреть на женщину, и дал себе разрешение прочувствовать эти слова, а также произнести их.

«Я люблю тебя».

Она улыбнулась ему.

А вот – дом. Неуклюжий, уродливый и буквально пропитанный ненавистью – во многом как и тот человек, который, как он знал, обитал в нем, – и хотя ему очень не хочется туда заходить, у него нет выбора. Он совсем маленький – теперь уже опять ребенок, – и это его дом. Входная дверь противно скрипит, ковер под ногами выдыхает клубы пыли. Воздух густой и серый от обиды. В передней комнате возле горящего камина сидит в кресле желчный пожилой мужчина; его огромное пузо так выпирает из-под грязного джемпера, что лежит у него на бедрах. На лице мужчины злобная ухмылочка. Она на нем всегда, есть повод или нет.

Что он за разочарование! Мужчина давно понял, насколько он никчемный, и что бы Пит ни делал, все это всегда недостаточно хорошо.

Но это неправда.

«Ты не знаешь меня», – думает он.

«И никогда не знал».

В детстве его отец был для него языком, на котором он не умел разговаривать, но теперь-то он знал его в совершенстве. Этот человек хотел, чтобы он был кем-то другим, и это сбивало с толку. Но теперь он мог прочитать книгу своего отца целиком и знал, что ничего из этого никогда не имело отношения к нему самому. Его собственная книга – совершенно отдельная, и всегда такой была. Ему всегда всего-то надо было быть самим собой, и просто потребовалось время – слишком много времени, – чтобы понять это.

Вот детская спальня, крошечная, без единого окна, всего лишь вдвое шире узкой кровати.

Он лежит, глубоко вдыхая вдруг странно знакомый запах простыней и подушки. Дополнительное одеялко, в которое он так любил уютно заворачиваться ребенком, заткнуто под матрас. Он инстинктивно тянется за ним, сворачивает уголок мягкой ткани в руке, подносит к лицу, закрывает глаза и делает вдох.

Это конец, понимает он. Узел его жизни развязался и пролег перед ним, словно ковровая дорожка, и теперь он совершенно ясно увидел и понял эту жизнь, все в ней стало столь очевидно теперь, задним числом.

Жаль, что нельзя прожить ее еще раз.

Вот открывается дверь. На Пита косо падает свет из облупленного коридора, а потом в комнату нерешительно входит какой-то другой человек, двигаясь медленно и осторожно, слегка прихрамывая, словно он ранен, а тело не совсем хорошо его слушается. Человек подходит к кровати и с трудом опускается рядом с ней на колени.

Посмотрев какое-то время на спящего Пита и явно пребывая в сомнениях, человек наконец принимает окончательное решение. Наклоняется над Питом и обнимает его так крепко, как только может.

И даже хотя Пит уже затерялся в куда более глубоких снах, он чувствует эти объятия, или, по крайней мере, воображает, что чувствует, и на миг ощущает, что понят и прощен. Будто наконец замкнулся круг или нашлось что-то давно потерянное.

Словно какая-то недостающая часть его наконец встала на место.

Когда Аманда приехала домой, там ее ждало письмо, но она не стала сразу его открывать.

По штемпелю тюрьмы «Уитроу» было совершенно ясно, от кого оно могло быть, а ей не хотелось прямо сейчас столкнуться с ним лицом к лицу. Фрэнк Картер двадцать лет преследовал Пита – насмехался над ним, играл с ним, – и будь она проклята, если собирается читать, как он ликует в день смерти Пита! Хотя, конечно же, вряд ли Картер об этом знал, посылая письмо. Впрочем, этот человек, похоже, всегда обо всем узнаёт каким-то образом…

Да и пошел он в жопу. У нее есть другие, более важные дела.

Оставив письмо лежать на кухонном столе, Аманда налила себе изрядную порцию вина и подняла бокал.

– За тебя, Пит, – тихонько произнесла она. – Доброго пути!

А потом совершенно невольно расплакалась – что было просто дико и невообразимо. У нее никогда не было привычки разводить сопли. Аманда всегда гордилась своим спокойствием и хладнокровием. Но сейчас-то рядом все равно никого не было, так что она решила дать себе волю. Сразу стало лучше. Через какое-то время она осознала, что плачет даже не по Питу – просто позволяет всем эмоциям последних нескольких месяцев вырваться наружу.

Хотя да, по Питу. Но и по Нилу Спенсеру. По Тому и Джейку Кеннеди.

По всему этому.

Это было так, словно она задержала дыхание на несколько недель, и теперь эти всхлипы были теми живительными глубокими вдохами, в которых она так отчаянно нуждалась.

Допив вино, Аманда налила себе еще бокал.

Поговорив с Томом и сознавая, что именно делает, она подумала, что напиться сейчас – это наверняка не то, чего Питу в данный момент хотелось бы. Но он бы все равно понял. Вообще-то она даже могла представить себе понимающий взгляд, который он бросил бы на нее, увидев ее такой, – это был бы в точности такой же взгляд, который он иногда бросал на нее в других ситуациях. Взгляд, который говорит: «Ну да, я тоже все это проходил, и мне все понятно, но это ведь не то, что сейчас стоит обсуждать, точно?»

Он бы понял, это да. Дело Шептальщика отобрало двадцать лет его жизни. После всего, что произошло, как представляла себе Аманда, это могло в итоге сделать с ней то же самое, если б она не была осторожна. Хотя, наверное, это нормально – может, даже так, как и должно быть. Некоторые расследования остаются с тобой, глубоко вонзив в тебя свои когти и продолжая упорно висеть на тебе, и постоянно приходится волочить их за собой, сколь упорно ты ни стараешься от них избавиться. Раньше Аманда всегда воображала, будто невосприимчива к чему-то такому – что будет неуклонно карабкаться наверх, подобно Лайонсу, и никакая тяжелая ноша, как у Пита, не будет тянуть ее вниз, – но теперь-то знала себя немного получше. Это то, что ей предстоит тащить на себе достаточно долгое время. Такой вот разновидностью копа она оказалась. Совершенно не хладнокровной и не здравомыслящей.

Ну так и будь такой.

Прикончив бокал, Аманда налила следующий.

Конечно же, есть и положительные моменты, за которые можно уцепиться, и важно так и поступать, несмотря ни на что. Джейка Кеннеди вовремя нашли. Фрэнсис Картер в тюрьме. А сама она навсегда останется тем, кто его поймал. Она работала на износ, делала все, что могла, и никто не может сказать, что она хоть в чем-то оказалась не на высоте. Когда пробил час, она с толком использовала каждую его долбаную секунду…

Через какое-то время Аманда набралась решимости и все-таки открыла письмо. К тому моменту она была уже достаточно пьяна, чтобы не придавать любым словам Фрэнка Картера особого значения. Да кто он вообще такой? Пусть этот урод пишет что его душе угодно! Его слова будут просто отскакивать от нее – он по-прежнему останется гнить там же, где и сейчас, а она по-прежнему будет здесь. Это не как с Питом. Картеру нечем ее зацепить. И уж тем более обидеть.

Единственный листок бумаги, почти совершенно пустой.

А потом слова, написанные Картером:

Если Питер по-прежнему может слышать, скажите ему спасибо.

Фрэнсис сидел в своей камере и ждал.

Он провел эти две недели в тюрьме в состоянии предчувствия чего-то неизбежного, и вот сегодня в мире словно что-то щелкнуло, и он понял: час пробил. После отбоя терпеливо сидел в темноте на своей койке, все еще полностью одетый, положив руки на колени. Прислушивался к металлическому эху и воплям других заключенных, постепенно стихающим вокруг него. Почти невидяще таращился на грубую кирпичную стену напротив.

Ждал.

Он взрослый, он не боится.

Хотя они хорошенько постарались, чтобы это было не так, конечно же. Когда его только привезли в тюрьму, охранники вели себя вполне профессионально, но при этом либо не могли, либо просто не желали скрывать свою ненависть к нему. В конце концов, Фрэнсис убил маленького мальчика и – пожалуй, в их глазах это было даже еще хуже, – офицера полиции. Досмотр тела был чрезвычайно грубым. Поскольку он находился под следствием, то его якобы должны были отделить от уже осужденных заключенных, но дверь его камеры постоянно с лязгом и звоном сотрясалась от пинков и ударов, а из коридора перед ней доносились злобные шепотки и угрозы. Помимо нерегулярных окриков с требованиями прекратить, охранники делали вид, что им все уже осточертело, и практически ничего не предпринимали, чтобы этому помешать. Фрэнсису казалось, что это им нравится.

Ну и пусть.

Он ждал. В камере было тепло, но по коже бегали мурашки, а тело слегка тряслось. Но вовсе не от страха.

Потому что он взрослый человек. Он не боится.

Первый раз он увидел своего отца неделю назад, в тюремной столовой. Даже во время приема пищи Фрэнсиса держали подальше от остальных заключенных, так что он сидел за столом в полном одиночестве, а охранник наблюдал, как он ест ту дрянь, которую ему скармливали. Фрэнсис думал, что они специально дают ему всякие отбросы, но если дело было в этом, то шутка не удалась. Ему приходилось есть и кое-что похуже. И он пережил куда более грубое обращение, чем это. Поднося ко рту ложку простывшего водянистого картофельного пюре, Фрэнсис уже в сотый раз повторял себе, что это просто тест. Контрольная. Что бы они в него ни бросали, он вытерпит. Он получит то, что…

И тут он повернул голову и увидел своего отца.

Фрэнк Картер вошел в двери столовой, словно тюрьма принадлежала ему целиком, слегка пригнувшись, – и сразу же словно заполнил собой весь зал. Человек-гора. Охранники, в большинстве своем ниже его на голову, держались на почтительном расстоянии. По бокам его сопровождала группка других заключенных, все в оранжевых тюремных комбинезонах, но его отец сразу выделялся среди них – явный лидер этой группы. На вид он словно и не состарился совсем. Отец представлялся Фрэнсису почти неестественно крупным и могучим, как будто, если б захотел, мог проломиться прямо сквозь стены тюрьмы и появиться с другой стороны абсолютно невредимым, лишь засыпанным кирпичной пылью.

Как будто абсолютно все было ему по плечу.

– Не копайся, Картер. – Охранник пихнул его в спину.

Фрэнсис опять стал есть пюре, думая, что вскоре этот человек может пожалеть о своем поступке. Поскольку его отец – настоящий король здесь, и это делало Фрэнсиса членом королевской семьи. Пока он ел, украдкой бросал взгляды на стол, где его отец восседал перед своими придворными. Заключенные смеялись, но они располагались слишком далеко от Фрэнсиса, чтобы он мог услышать сквозь прочий шум, о чем они говорят. Правда, его отец не смеялся. И хотя Фрэнсису казалось, что остальные время от времени посматривают в его сторону, но только не его отец. Нет, Фрэнк Картер просто быстро ел, время от времени промакивая бороду салфеткой, но в остальном же неотрывно смотрел прямо перед собой, работая челюстями, словно в голове у него прокручивалось какое-то серьезное деловое предприятие.

– Я сказал, не копайся!

В последующие дни у Фрэнсиса выпадали случаи опять увидеть Картера, но каждый раз это было одно и то же. Он каждый раз впечатлял своими габаритами – всегда башней возвышался над остальными фигурами вокруг него, словно отец в окружении собственных детей. И каждый раз словно совершенно и не подозревал о существовании Фрэнсиса. В отличие от кружка прилипал вокруг него, он даже ни разу и не посмотрел в его сторону. Но Фрэнсис постоянно чувствовал его. Лежа по ночам совсем один в своей камере, ощущал чуть ли не осязаемое присутствие своего отца, пульсирующее где-то сразу за пределами досягаемости, за толстой дверью и стальными переходами.

Предчувствие неуклонно нарастало, пока сегодня он не понял, что момент настал.

«Я взрослый человек, – думал сейчас Фрэнсис. – И я не боюсь».

В тюрьме, как и всегда в это время, воцарилась тишина. Кое-откуда еще доносились отдаленные шумы, но в его собственной камере было так тихо, что он мог слышать собственное дыхание.

Он ждал.

И ждал.

Пока, наконец, не услышал приближающие по проходу шаги, звучащие одновременно и опасливо, и радостно-возбужденно. Фрэнсис встал, прислушиваясь теперь более внимательно; сердце учащенно забилось в надежде. Там был не один человек. Негромкий смешок, за которым последовало шиканье. Звякнули ключи. Это имело смысл – у его отца тут есть доступ ко всему, чего ему захочется.

Но было в этом шуме и еще что-то почти издевательское.

За дверью камеры кто-то прошептал его имя:

«Фрэнс-сис-с…»

И тут она открылась.

В камеру ступил Фрэнк Картер – гора человеческой плоти почти полностью заполнила дверной проем. Света только-только хватало, чтобы Фрэнк мог различить лицо своего отца, увидеть выражение на нем, и…

Он вновь стал ребенком.

И перепугался до чертиков.

Поскольку Фрэнсис слишком хорошо помнил выражение на лице своего отца. Оно всегда появлялось на нем, когда он ночью входил в комнату Фрэнсиса и приказывал встать и спуститься вниз, поскольку там надо было кое на что посмотреть. Ненависть и отвращение, которые Фрэнсис видел на этом лице, тогда по необходимости сдерживались и были направлены на других в его доме. Но здесь и сейчас, наконец, уже больше не было нужды сдерживаться.

«Помогите!» – подумал он.

Но рядом не было никого, кто мог бы ему помочь. Не больше, чем все эти годы назад. Некого звать, кто мог бы прийти на выручку.

И никогда не было.

Шептальщик медленно приближался к нему. Трясущимися руками Фрэнсис полез вниз, взялся за подол своей футболки.

А потом полностью натянул ее себе на лицо.

– Па, ты вообще в порядке?

– А?

Я помотал головой. Я сидел у кровати Джейка, держа «Силу трех», раскрытую на последней странице, и уставившись в пространство. Мы только что дочитали книгу, и тут меня вдруг накрыло. Потерялся в собственных мыслях.

– В полном порядке, – ответил я.

Судя по выражению лица Джейка, он мне нисколько не поверил – и, конечно же, был прав. Я был далеко не в порядке. Но мне не хотелось рассказывать ему, как я последний раз увидел своего отца в больнице в тот день. Со временем, наверное, расскажу, но он по-прежнему столького не знал, а я не был уверен, что у меня найдутся слова, способные объяснить хотя бы что-то из всего этого или заставить его понять.

В этом смысле абсолютно ничего не изменилось.

– Да просто эта книга… – Я закрыл ее и задумчиво провел рукой по обложке. – Я не читал ее с тех самых пор, как был мальчишкой, и, наверное, она вызвала какие-то воспоминания… Немножко заставила меня почувствовать, что я опять твоего возраста.

– Вообще не могу поверить, что когда-то ты был моего возраста!

Я рассмеялся.

– Трудно поверить, говоришь? Обнимашки?

Джейк откинул одеяло, а потом выбрался из постели. Я отложил книгу, когда он влез мне на колено.

– Аккуратней!

– Прости, папа.

– Да ничего. Просто напоминаю.

Прошло уже около двух недель с тех пор, как я получил раны от рук Джорджа Сондерса – человека, которого, как я теперь знал, некогда звали Фрэнсис Картер. Я до сих пор точно не знаю, насколько был близок к смерти в тот день. Многого из этого даже толком не помню. Бо́льшая часть того, что произошло в то утро, совершенно размылась, словно охватившая меня тогда паника все это стерла и не позволила сохранить в памяти. Первый день в больнице – примерно то же самое: моя жизнь лишь медленно вплывала в фокус. Теперь я остался с повязками поперек одного бока, неспособностью как следует перенести вес на ногу с этой стороны и пригоршней впечатлений, представляющих собой едва ли нечто большее, чем отрывочные воспоминания о приснившемся во сне: Джейк истошно зовет меня; охватившее меня отчаяние; необходимость во что бы то ни стало добраться до него.

Тот факт, что я был готов умереть ради него.

Теперь он обнял меня, совсем легонько. Но все равно мне пришлось сделать все возможное, чтобы не поморщиться. Я был рад, что не нужен ему, чтобы носить его по лестнице на руках в этом доме. После всего, что случилось, я волновался, что он будет бояться еще сильнее, чем всегда, и что это поведение – боязнь лестницы – может вернуться; но правда заключалась в том, что он управился с ужасами того дня гораздо лучше, чем я себе воображал. Наверное, даже лучше меня самого.

Я обнял его в ответ так крепко, как только смог. Это было все, что я когда-либо мог сделать. А потом, когда Джейк забрался обратно в постель, остановился в дверях, секунду наблюдая за ним. Он выглядел таким умиротворенным, теплым и защищенным, с Пакетом для Особых Вещей, лежащим на полу рядом с ним… Я не стал говорить ему, что заглядывал в него тем утром, или что я там нашел, или правду про маленькую девочку. Это тоже было то – по крайней мере, на данный момент, – для чего у меня не было подходящих слов.

– Спокойной ночи, дружок. Люблю тебя.

Он зевнул.

– Тоже тебя люблю, папа.

Лестница пока давалась мне трудновато, так что, выключив свет, я на какое-то время зашел в свою собственную комнату, чтобы дождаться, пока он уснет. Сел на кровать и открыл свой лэптоп, переключив внимание на самый последний файл и перечитав, что там написано.

Ребекка!

Я точно знаю, как бы ты на это посмотрела, поскольку ты всегда была гораздо практичней меня. Тебе бы хотелось, чтобы моя жизнь продолжалась. Ты бы хотела, чтобы я был счастлив…

И так далее. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, что я написал, поскольку я не прикасался к этому документу с той самой заключительной ночи в доме-убежище, после которой, казалось, прошла целая жизнь. Это было насчет Карен – какую вину я ощущал за то, что испытываю к ней какие-то чувства. Это тоже казалось чем-то очень далеким. Она приходила навещать меня в больницу. Отводила Джейка в школу вместо меня и помогала присматривать за ним, пока я постепенно восстанавливался. Близость между нами росла. Случившееся сблизило нас, но также и сбило с более предсказуемой колеи, и тот поцелуй пока так и не случился. Но я по-прежнему мог чувствовать его где-то поблизости… ожидающего своего часа.

«Ты бы хотела, чтобы я был счастлив».

Да.

Я стер весь текст, за исключением имени Ребекки.

До этого моим намерением было написать про свою жизнь с Ребеккой, про горе, которое принесла мне ее смерть, и про то, как потеря ее отразилась на всей моей жизни. Мне все еще хотелось сделать это, поскольку, казалось, что бы я ни написал, она всегда была важной частью этого. Она не закончилась, когда закончилась ее жизнь, потому что, даже если не принимать во внимание существование ду́хов и призраков, это просто не то, как устроен мир. Но теперь я сознавал, что здесь крылось нечто куда большее и что я хочу обо всем этом написать. Правду обо всем, что произошло.

Про Мистера Ночь.

Мальчика в полу.

Бабочек.

Девчушку в странном платьице.

И про Шептальщика, конечно же.

Это была устрашающая перспектива, поскольку все это была такая мешанина, и имелось так много всего, чего я не знал и, наверное, никогда и не узнаю… Но опять-таки я не был уверен, что все это само по себе представляло собой проблему. Правда о чем-либо может заключаться и в чувстве всего этого, не только в фактах.

Я уставился на экран.

«Ребекка».

Лишь одно слово, и даже это было неправильно. Мы с Джейком переехали в этот дом, чтобы начать новую жизнь, и, хотя Ребекка была неотъемлемой частью истории, я понял, что это не должно быть про нее. В том-то все и дело. Фокус моего внимания сейчас следовало переместить в другое место.

Я стер ее имя. Помедлил, потом напечатал:

Джейк!

Мне так много надо тебе рассказать, но у нас с тобой никогда не получалось нормально поговорить друг с другом, верно?

Так что лучше я тебе напишу.

И тут вдруг услышал шепот Джейка.

Я сидел совершенно неподвижно, прислушиваясь к тишине, которой сменился шепот и которая теперь, казалось, заполнила дом куда более зловеще, чем раньше. Секунды тикали – достаточно долго, чтобы я поверил, что просто себе это вообразил.

Но тут он послышался снова.

В своей комнате на другой стороне холла Джейк тихонько с кем-то разговаривал.

Я отложил лэптоп в сторону и осторожно поднялся, а потом направился в холл, стараясь ступать как можно тише. Сердце немного упало. За последние две недели не было вообще никаких признаков той девочки или мальчика в полу, и хотя я был только рад позволить Джейку быть самим собой, но все равно испытал облегчение. Меня отнюдь не вдохновляла вероятность того, что сейчас они могут вернуться.

Я остановился в холле, прислушиваясь.

– Ладно, – прошептал Джейк. – Спокойной ночи!

А потом ничего.

Я выждал еще немного, но было ясно, что беседа окончена. Еще через несколько секунд прошел через холл и ступил в его комнату. Из-за спины у меня падало достаточно света, чтобы увидеть, что Джейк совершенно неподвижно лежит в кровати, совсем один.

Я придвинулся ближе и шепнул:

– Джейк?

– Да, па?

Голос его звучал едва слышно.

– С кем это ты только что разговаривал?

Но ответа не последовало, не считая того, что одеяло на нем слегка поднималось и опадало, и размеренного звука его дыхания. Наверное, он почти заснул, подумал я, и разговаривал сам с собой.

Я получше подоткнул ему одеяло и собрался было направиться обратно к двери, как он заговорил опять:

– Твой папа читал тебе эту книгу, когда ты был маленьким.

Какое-то время я ничего не говорил. Просто смотрел вниз на Джейка, лежащего спиной ко мне. Тишина теперь стала звенящей. Комната вдруг показалась более холодной, чем раньше, и по спине у меня побежали мурашки.

«Да, – подумал я. – Наверняка читал».

Хотя это прозвучало не как вопрос, а Джейк никак не мог этого знать. Я даже сам не помню, чтобы такое было. Но, конечно же, я уже говорил ему, что в детстве эта книга была у меня в числе самых любимых, так что, скорее всего, он просто вывел из этого вполне естественное заключение. Это вовсе необязательно что-то значило.

– Да, читал. – Я оглядел пустую комнату. – А почему ты это сказал?

Но мой сын уже крепко спал.