…И мы решили — пусть это будет нашим приключением. Мы — это тощий Зики и коротконожка Лил.

Честно говоря, коротконожка Лил — это я. Хотя не такая уж я и толстая. Пусть только кто-нибудь скажет, например, очкарик Мум или рыжая Чет. Они-то побоялись с нами пойти. Ко-неч-но… Приключение в Городе-за-Дамбой — это вам не для слабонервненьких. И вовсе не из-за патрулей. Рыжая Чет миллион раз ходила со мной за синими грибами в Горелый лес. Другое дело пойти в Город-за-Дамбой. Боится даже Мышка, который учится в Школе для Защитников Дела и приезжает на каникулы жить у Мумовой бабки. Такая уж это штука — Город-за-Дамбой.

Зики тоже очень трусил, хотя это он рассказал мне, будто бы в Городе никто уже не был лет двести. Ну, вы сами понимаете, не могла же я туда не пойти. Ну и Зики тоже, сами понимаете, почему.

Итак, мы пошли. В целях маскировки на нас были серые комбинезончики. Если увидят патрульные, можно будет притвориться, будто мы Потерянные Дети. Такого кто угодно испугается.

Но, слава глупости, нас никто не заметил.

На всякий случай мы до самых Серых Камней молчали. Зики, дурак, за этот час совсем отвык разговаривать. Когда мы сели, чтобы сделать первый привал, он долго заикался и только потом тихонько прошипел: «И кто бы подумал, что мы идём к Городу?».

Я тем временем разглядывала дорогу, которую перерисовала со старой карты, и ничего там не узнавала. Во-первых, сразу за остановкой был нарисован маленький мост, но там росла только трава по колено и никакого моста. Зики прошипел, что это важный ориентир, и мы стали его искать. Зики раздвигал траву длинными ногами, а я — просто ладошкой. Вдруг прямо из-под Зики выскочило что-то серое, как крыса, но не бросилось на нас, а понеслось прочь. Я чуть не заорала, но Зики сказал, что это не крыса, а древний пракролик. Вот уж не думала, что зауважаю его за знания по биологии. Я села на траву, сделала восемь вдохов и выдохов, чтобы избавиться от стресса, и мы пошли дальше.

Травы было жутко много. А Зики, нет — помочь, шёл и рассуждал, что трава, наверно, такая от рождения… Нет, от радона. Хотя разве это не одно и то же? Взрослые говорят, что все мы произошли от радона… Или от урана? В общем, я запуталась немного, а тут и трава неожиданно кончилась. И пошли камни — наверно, этот самый радон.

Вдруг Зики как дёрнет меня за руку. Я как заору. А он спокойненько так говорит: «Смотри, мне липники рассказывали, что отсюда уже должно быть видно». Я как заору: «Что видно?!» Зики смотрит и тоже ничего не видит. Вернее, видит, как и я, — старую насыпь на пересохшей речке, два облезлых земляничных дерева…

Пока он глазел, я от скуки пошла проверить, не осталось ли там земляники. Смотрю — и Зики плетётся следом.

С полчаса мы ели землянику, а потом Зики сказал: «А что, если это и есть мост?»

Я так и обмерла. «Но, — говорю, — на карте же мост возле станции».

«Но карта-то старая, — отвечает Зики. — Он мог просто уйти».

И как я раньше не подумала! Только место, где трава кончается, второй раз искать было уже поздно. Солнце поднималось, и Зики пришлось наложить много веток, чтобы мы могли устроиться на ночь под земляничным деревом.

Слава глупости! Ночь прошла спокойно. Хотя что могло случиться? Ночью даже крысокролики не бегают.

Вот только мост ушёл ещё дальше, и мы не меньше часа спорили: искать его снова или плюнуть и идти дальше. Зики настоял на «плюнуть». Он и плюнул. Мы обсудили вспышку. Зики сказал, что и не петух, и не курица, слишком средне как-то он плюнул. Да, может, вы не знаете, если огонь горит вверх острым концом, мы называем это — петух, если наоборот — курица. Ну и идти надо, соответственно, налево или направо.

Но вышло ни то ни сё, и мы пошли прямо.

Через час Зики заметил, что небо как-то подозрительно посветлело. Он тронул меня за локоть. И тут — за тучами свистнуло.

«Да, — подумала я, — не хватало ещё попасть в перевёртыши».

Спасло нас только то, что я вела дневник.

Вот так и получаются Потерянные Дети: попал в перевёртыши и гадай потом, куда ушло время — вперёд тебя или назад. И гадай ещё, кто ты такой, а главное, куда ты шёл. Иначе встретишь сам себя. Бр-р…

Надо, наверное, писать подробнее. Я-то сразу все вспомнила, а Зики… Ох уж эти мужчины!

Надо прямо автобиографию написать. Значит, так.

Мир родился, когда что-то пыхнуло. И был он страшным и очень чёрным. Потом в нем появились окошечки, где и стали жить «настоящие челы», и были ещё черные пустоши, где водились «страшные веки».

И тут я задумалась, а что же было дальше? Историю мы проходили только в минус пятом классе.

Потом, кажется, было Великое междуречие, когда… Нет, междуречие было потом. Значит, сначала возникли челы, потом была 1-я чело-веческая битва, потом 2-е остаточное сражение, потом первое, второе, шестое, восьмое и четвёртое миротрясения. И наконец, Великое междуречие, когда челов и веков осталось так мало, а может, и по другим причинам, но был заключён мир о непитаемости между владеющими речью. После этого прошло почти 2000 лет и 40 минус лет.

Мы живём в посёлке Поющая Гора. Там больше ста настоящих жителей и дюжина проявляющихся. Но у нас их не очень-то привечают. У нас много молодёжи, а она больше ценит постоянных стариков. После смерти — вообще могут выселить из дома в погреб! Так-то. Правда, дети рождаются каждый раз новые и разные. Но дети всегда бывают такими.

У меня обычная семья — один отец и две матери. А вот у Зики только отец. Наверно, отсюда все его странности: отцам трудно в одиночку производить полноценное потомство.

Учимся мы с Зики в семнадцатом классе обычной считописательной школы. Ну вот, пожалуй, и все.

…Тогда всё у них получится! А дебушка сказал, что просто будет ещё одна битва, потому что новое — это такое же старое, только хуже.

Я задумалась и не заметила, как мы снова перелистнулись. И вот тут-то мы наконец и увидели Город.

На вид Город-за-Дамбой был совершенно мёртвый. Такой, как рисуют в старых книжках: с домами из некамня (как можно жить в домах из мёртвого некамня?), с окошками в стенах (а огнёвки?), с железными крышами (их же весной мухи съедят!).

Мы с Зики взялись за руки и пошли в этот фантастический город. Разве мы могли туда не пойти?

И тут случилось, наверное, миротрясение. Потому что всё вокруг вдруг переменилось. Небо сделалось пугающе голубое, на солнце стало больно смотреть, а Город-за-Дамбой словно бы ожил: улицы наполнились странными одинаковыми существами — у всех по две руки, две ноги, и что уж совсем дико — по одной голове! Да у нашего деревенского дурачка их четыре (что ему, в общем-то, никак не помогает в жизни). Мы, конечно, видели таких примитивных уродов в древних книжках, но чтобы ВСЕ такие!

Мы долго стояли и смотрели на бедняг — они не умели летать, не могли быстро бегать без своих железных коробочек на колёсах, не могли вырастить прямо на себе одежду, им приходилось то снимать, то надевать её… Да что там одежду — они даже руку или ногу не могли отрастить… А стариков своих они морили гадким обращением и закапывали в землю. А детей — били. Правда-правда. Мы с Зики через их стены все видели.

«Ты знаешь, — сказал Зики, — по-моему, эти жуткие кошмарные штуки и есть наши предки. Просто здесь дыра между старым миром и новым. И никакого Города-за-Дамбой нету».

Конечно, он был прав. Но я все равно сказала: «Неужели мы были такие?»

«Не мы, — уточнил Зики. — Полумы. Пройдут тысячи лет, и у человеков будет столько голов и рук, сколько они хотят, и они научатся уважать жизнь в каждом камне».

«А если не научатся?» — спросила я.

«Считай, что научились. Ведь мы с тобой существуем. Даже если мы существуем вопреки их желанию — всё равно нас создали они. Они наши предки. И мы не должны осуждать их. Пусть живут».

«Конечно, пусть живут», — вздохнула я.

Да, мы могли бы стереть этот город в два плевка. Ну и что, он тысячу лет назад. Но разве можно сломать то, что не сделал?

Я подумала, что завтра, например, в этом месте может вспыхнуть война реальностей, и никто больше не найдёт дорогу в Город-за-Дамбой. Потому-то я и записала эту историю. Вдруг мы последние, кто видел предков? Они так изменили мир, что порой хочется войти в их время и тоже поменять им кое-что… Но, боюсь, никто не в силах ничего изменять в лучшую сторону. По крайней мере, в школе нас учили, что менять каждый вправе только сам себя. А по-другому — хочется, но просто не бывает.