Сибирский край — государеву землю — русские купцы и первопроходцы осваивали без малого триста лет. Медленно, порой задерживаясь на одном месте на годы, двигались они вдоль могучих рек, по степям и тайге, где добром, а где и огнём добывая себе право «сесть на землю». Но были и организованные походы, которые возглавляли царские воеводы и казацкие полковники.
Одним из таких известных и успешных царёвых людей был Яков Тухачевский. Его отряд проделал тысячекилометровый путь от Тобольска до Ачинска и Кузнецкой земли, заложив несколько важных крепостей (острогов) по рекам Западной Сибири и подчинив власти Москвы окрестные племена. О нём и его ближайших сподвижниках повествуется в новом романе известного писателя-сибиряка Валерия Туринова.
7117 год от сотворения мира[1], по летоисчислению которого когда-то, ещё до реформ Петра I, жила Московская Русь, отсчитывая начало года с первого сентября.
Октябрь месяц. Кремль. Просторный двор московских приказов. С трёх сторон он был зажат длинным двухъярусным зданием. С четвёртой стороны он выходил к Архангельскому собору и был грязным и суетным. Здесь постоянно бегали приказные, бездельно толкались мелкие служилые, у коновязей громко ругались боярские конюхи и холопы, а под окнами Судного приказа недельщики и батожники вели обычный правёж. Изредка через двор проплывала высокая горлатная шапка боярина. А впереди неё, расчищая ей путь, испуганно покрикивая, бежали холопы. И весь день здесь хлопали двери приказных палат, входили и выходили люди, занятые какими-то важными делами.
Место здесь было необычное, особенное. В этом большом двухъярусном здании сосредоточилась государственная жизнь всей Московии, невидимая и непонятная для непосвящённых. Сюда стекались отписками и челобитными значительные и мало-мальские государевы дела. Отсюда же, грамотами и указами, они разбегались по всем уголкам быстро распухающего огромного государства, стягивая его в единое целое и заставляя ритмично двигаться, чутко реагируя на малейшие изменения где-нибудь на стыке с ногаями или на подвижки калмыков. А то вдруг лихорадочно пускались догонять уже прошедшие события под Смоленском, в Диком поле или на «свейской» границе.
Большие и светлые палаты, выходящие окнами на три стороны, — на Ивановскую площадь, к Архангельскому собору и во внутренний двор — занимал Посольский приказ. Рядом с ним, в нижнем ярусе, разместился более влиятельный приказ, Разрядный. В обиходе его называли просто — «Разряд». Он ведал всякими военными делами Московского государства. Возле Разряда находился самый многочисленный по штату приказ, Поместный. Он выходил на угол всего этого приказного здания. Подьячие его, а их было за сотню, всегда были завалены делами о тяжбах, и двери палат ежедневно подпирала толпа просителей. Кучно по палатам сидели подьячие приказов помельче: Большого прихода, Разбойного, Стрелецкого, Пушкарского, Иноземного и Ямского. В них обитало по десятку, а то и меньше, совсем уже худородных подьячих[2], вся жизнь которых, с рассвета и до поздней ночи, была заперта в тесных и тёмных палатах.
Худородный грамотей начинал свою службу обычно с «молодого» подьячего. Затем он поднимался до «среднего» и «старого». Если выслуживался, то ходил «с приписью», когда ему доверяли подписывать, скреплять «по скрепам» столбцы документов. И мечтой такого подьячего было выйти в повытчики, ведать повытью, куском московской земли. И уж совсем захватывало дух, когда удавалось «сесть на стол», почувствовать под своим пером, под своей рукой, солидную территорию, подведомственную приказу.[3]
Это приказное семя, брошенное царём Иваном Грозным на благодатную русскую почву, быстро проросло, дало невиданные всходы и обильный урожай, который Россия была уже не в состоянии перемолотить за последующие века.
Приказ Казанского дворца, ведавший новыми московскими провинциями, Казанским ханством и Сибирским, располагался далее за Поместным приказом. Он тоже был на первом ярусе, занимал хоромы в торце этого здания. Окнами же он смотрел на улицу, за которой стоял двор боярина князя Фёдора Мстиславского, главы государевой думы. И там же, подле двора боярина, блестел маковками храм Николы Гостунского. Он бросался сразу в глаза, как только выглянешь в окна из приказных палат.
И вот здесь-то, в одной из комнаток приказа Казанского дворца, за своим столом сидел дьяк Семён Еуфимьев, заправляя всеми приказными делами. Дьяк был седовлас, ему уже минуло за пятьдесят, что было заметно по жиденькой копне волос, когда-то густых и тёмных. Лицо его, полноватое, изрытое грубыми морщинами, выдавало, что жизнь прошлась по нему рубцами. Глаза же его, с просинью, взирали на двоих служилых, сидевших напротив него на лавке, смущённо сжимая в руках шапки.
Один из них был большеголовый крепыш. Другой, среднего роста, был тонок в кости и казался на вид слабым. На его скуластом лице выделялись выразительные зеленоватые глаза с затаённой печалью, придавая ему вид безобидного покладистого простачка. Большеголовый, Тренька Деев, ходил сургутским пятидесятником у казаков. А тот, другой, среднего роста, Иван Пущин, был сургутским стрелецким сотником.
И вот сейчас их, сотника и пятидесятника, долго расспрашивал о Нарымском остроге дьяк. Он почему-то дотошно интересовался его постройками, как будто не было у него под рукой десятка отписок Григория Елизарова, тамошнего воеводы.
Такое, чтобы простых служилых пытал расспросами сам дьяк Еуфимьев, свояк Гришки Отрепьева, самозванца, бывшего царя, а сейчас уже покойника, бывало не часто. Поэтому они чувствовали себя неважно.
Наконец, дьяк отпустил Пущина, но ещё задержал у себя Деева.
Тренька, вспотевший от волнения, глянул на приятеля, отразив на лице, жалком и потерянном, всю тоску по воле: той, совсем рядом, что была за дверями приказа.
Иван нерешительно затоптался на месте, не зная, что делать: то ли уйти, то ли подождать его.
— Иди, иди, Пущин! — строго сказал ему дьяк. — А мы ещё потолкуем, — кивнул он головой на Треньку.
— Ладно, до постоялого! — бросил Иван приятелю и вышел из палаты.
На дворе он облегчённо вздохнул. Он всегда чувствовал себя неуютно в обществе дьяков и подьячих.
Оказавшись на свету, после тёмных палат, он зажмурился от яркого, но уже по-осеннему скупого на тепло солнца. По его лицу мягко скользнули и пробежали солнечные блики, отразившиеся от маковицы колокольни Ивана Великого. И чтобы не поймать «зайчиков», Пущин осторожно приоткрыл глаза, наклонил голову и взглянул снизу вверх на эту маковицу, словно впервые увидел этот пылающий золотым огнём факел посреди Кремля на гигантской белокаменной башне. Он же, этот факел, плыл по голубому безоблачному небу и вызывал почему-то бессознательное чувство грусти и тревоги.
Пущин любил столицу, любил так, как обычно любят её провинциалы. Всё в ней кажется им наполненным особенного смысла и предназначения, чего-то более высокого, чем их простая жизнь. Чем она была для него, он не смог бы связно объяснить даже сам себе, хотя всегда с нетерпением ожидал поездки сюда. Приехав же, он томился, не знал к чему себя приложить. Помучившись, он покидал её обычно с облегчением, чтобы вскоре затосковать вновь.
Из этого приятного расслабленного состояния его вывели громкие крики за углом приказного здания. И он увидел, что во дворе у коновязей поднялась суматоха. Боярские холопы как будто ждали этого сигнала. Они вскочили на коней, кучно двинулись со двора и скрылись за углом приказного здания.
Озадаченный этим, Иван бросился вслед за ними, завернул за угол и остановился, поражённый открывшимся зрелищем.
На площади, под колокольней, разворачивалось самое настоящее побоище. Там дико ржали кони и метались всадники. Кто-то уже летел на землю... Дрались и на мостовой, жёстко втаптывая в грязь упавших. Общая свара затягивала в свой оборот и праздных зевак...
«Так то же сшибка!» — мелькнуло у Пущина. Он догадался, что это была обычная для Москвы драка ярыжных и боярских холопов.
Об этом он уже слышал. Однако ни разу до сих нор ему не довелось воочию наблюдать её вот так близко, как сейчас. Вспомнил он и предостерегающие советы доброхотов: держаться от этого подальше. И он решил благоразумно убраться с площади.
Но в этот момент на площадь хлынули конные и пешие стрельцы. При виде их холопы и ярыжки[4] смешались в кучу. Она закрутилась водоворотом коней и людей, затем рассыпалась по кремлёвским подворьям и переулкам, точно порывом ветра смахнуло жухлую осеннюю листву.
Мимо Пущина, припав к гриве коня, пронёсся холоп с развевающейся копной светлых волос и, походя, играючи, ожёг его по лицу плёткой.
От неожиданности Иван растерялся, но тут же взметнувшаяся злоба толкнула его вслед за наглецом. Он ринулся за ним, повернул за угол приказного здания и оказался в знакомом дворе.
А там, в дальнем углу двора, к коновязям один за другим подлетали и ловко скатывались на землю холопы. И среди них был тот самый...
Иван сжал кулаки и бросился к коновязям.
Холоп обернулся в его сторону, узнал и на мгновение растерялся. Затем он решительно двинулся навстречу ему. За ним последовали его дружки. Видя, что он один, они заранее горячились от предвкушения потехи.
Злоба ослепила Ивана. Он не успел ничего сообразить, как был опрокинут на землю. Над ним кто-то тяжело засопел и крякнул: тупая боль обожгла ему грудь, перед глазами полыхнули красные круги, и он провалился в темноту...
Очнулся он не скоро, с трудом приподнялся и сел. Придерживаясь руками за какой-то забор, он встал на ноги и осмотрелся: узнал двор князя Мстиславского...
«Вот паскуды!» — мелькнуло у него, когда он сообразил, куда его затащили холопы.
Острая боль пронзила виски и отдалась во всём теле. Он поморщился, ощупал лицо, понял, что его здорово избили. Он выбрался из канавы на мостовую и снова увидел колокольню Ивана Великого. Та плыла всё также в поднебесье и блестела позолотой, равнодушная ко всему в мире и к тому, что вот только что произошло с ним, с Иваном.
И он с чего-то обозлился на Москву, на её скандальных и жадных жителей и на эту золочёную колокольню, вселенским пупком торчавшую посреди деревянных кремлёвских изб и вонючих дворовых пристроек, разбросанных вперемежку с конюшнями и теремами. Обозлился он и на усохшую зелень огородов, опоясанных сточными канавами, в одной из которых он только что валялся, брошенный туда, как паршивый пёс, московскими холопами.
Он заскрипел зубами и замотал головой. Рукавом кафтана он вытер заслезившиеся глаза и медленными шажками побрёл к колокольне. Выйдя на площадь, он обогнул обширную усадьбу, бывшую совсем недавно за боярином Никитой Годуновым, родным дядькой царя Бориса, и поплёлся вниз, к Троицким воротам.
У Кутафьей башни, за подъёмным мостом, он свернул направо и спустился на берег Неглинки. Став на раскоряку, он попробовал было дотянуться до воды. С первого раза это не удалось. Он усмехнулся, подумав, что сейчас стал похож на Дарью, жену. Та, когда была беременна, с большим животом, обычно теряла устойчивость и приобретала её по-новому, фигуристо изгибалась для баланса.
Он присел на сырые, почерневшие от времени сваи, нагнулся и зачерпнул ладошкой воды. В боку что-то резко кольнуло и тут же отпустило.
Он умылся, почистил кафтан, приободрился, подвигал плечами, чувствуя, как с каждым мгновением возвращаются силы.
Отдохнув, он выбрался назад на мостовую и пошёл по Никитской.
Стоял тёплый осенний вечер. Было сухо и по особенному тоскливо, как обычно бывает в большом городе сельскому жителю, каким он и был по натуре. Он родился и вырос в селе. Сначала это была крохотная вотчинка его родителей. Потом она приросла небольшим поместьицем: временный дар за крепкую службу его отцу, мелкому служилому, не поднявшемуся выше сотника, как и он в нынешнюю пору. Здесь же, в большом и падком на всё заморское городе, на бревенчатых мостовых которого, не ровен час, можно было и покалечиться, особенно по пьяному делу, осень выглядела совсем по-иному. И от этого, и гадкого состояния на душе сердце у него стиснула боль, и он ускорил шаг.
На постоялый двор он притащился поздно, когда уже все сургутские были в сборе.
Тренька сидел с казаками за столом, пил бражку и о чём-то оживлённо болтал с ними. Увидев его, он разинул от удивления рот, икнул и громко загоготал: «Га-га-га!.. Вы только гляньте на него, казаки, а!.. Гы-гы-гы! Вот это я понимаю! Хо-хо-хо! Как отделали-то!»
Иван бросил на него равнодушный взгляд, грубо толкнул в бок казака: «Подвинься», — и сел на лавку. Взяв из миски пирог с капустой, он стал медленно жевать его, осторожно ворочая челюстью, как старый беззубый пёс.
— Я же говорил тебе, это не Сургут, — сказал Тренька, успокаиваясь и с интересом разглядывая его разукрашенную физиономию. — Вишь, как накостыляли!.. Скажи, слава богу, не порешили. Не то мы сейчас заместо этого, — стукнул он пальцем по кляге с бражкой, — поминальную глушили бы. Ха-ха-ха! Ну и мастак же ты, встревать в разные канительки! Где это тебя так? И кто тот молодец, что отдул самого сотника! Грозу остяков и вогулов! А, Иван?.. Это тебе не киштымы! Хо-хо-хо! И не аманатов драть за косы![5]
— Ладно, будет тебе. Налей-ка лучше, — показал Иван на кружку.
Тренька налил ему. Он выпил. От выпитой бражки сразу исчезли усталость и боль. Внутри у него словно что-то оттаяло. Стало легко, и ушла неприязнь к шумному городу, с его кабаками, ярыжными, наглыми холопами и боярскими сынами, кичливыми, хотя и влачившими полуголодную жизнь в осаждённом городе.
«Что за город? — вяло подумал он. — Воры, грабители, сводники... Шиши[6], и те в городе. То появляются, то куда-то исчезают, нутром чуя добычливые места»...
Прошло два месяца. Наступил декабрь. На всё тот же двор московских приказов из приказного здания вышли трое служилых. Одеждой, грубыми обветренными лицами и свободной размашистой походкой они разительно отличались от массы ловко снующих вокруг мелких приказных людишек. И здесь, на дворе, они остановились, словно для раздумий, что делать дальше.
Двое из них были наши старые знакомые, Иван Пущин и Тренька Деев.
Тренька оскалился, широко развёл в стороны руки и шумно вздохнул:
— Ух, ты-ы! А хорошо-то здесь!.. Как же они, окаянные, проводят там всю жизнь? В этих чёртовых палатах! Так и помереть недолго!
Он толкнул плечом стоявшего рядом высокого блондина, третьего их спутника, с чертами лица, наводящими на мысль о нём, как о выходце из западных мест, откуда-то из-за Смоленска.
— А, Андрюха?
— Не мрут — как видишь.
— Только плодятся, — сказал Пущин так, будто расстраивался из-за того, что московские приказы разбухли подьячими.
— Ну, тебе-то, Иван, грех жаловаться на приказных, — пожурил Тренька его.
— Тебе тоже, — добродушно проворчал Пущин. — Это же надо — Тренька вышел в атаманы! Нам бы того, — сделал он красноречивый жест, показав, что не прочь был бы выпить. — Сё дело божье. Не так ли, Андрюха? — обернулся он к блондину и уставился на его длинный прямой нос, так и притягивающий взгляд своей изящной формой.
Андрюшка молча согласно кивнул головой.
— Ну что, служилые! Теперь домой, в Сургут, а? — спросил Тренька приятелей.
Пущин, ничего не ответив ему, обвёл взглядом приказной двор.
Приезжая сюда, в Москву, он первым делом приходил на этот двор: по делам службы. И место это было для него самым памятливым, знакомым до мелочей. За многие годы этот двор вроде бы не изменился. И всё же он каждый раз, как Иван появлялся в Москве, казался ему новым, необычным. Может быть, причиной тому была пёстрая московская жизнь. Она сразу захватывала и не оставляла ни минуты свободного времени. Потом же, далеко в Сибири, когда он вспоминал Москву, то у него в памяти, прежде всего, всплывал этот двор, а в ушах звучал, голосом басовитого дьякона, колокол Ивана Великого.
За спиной сургутских хлопнула дверь, и во двор, громко ругаясь, вышли два человека.
— Поразорили поместьице, сучьи дети! — визгливо выкрикнул полный мужчина в собольей шубе, всё ещё, по-видимому, не остыв от перебранки с дьяками. — Я же говорю ему: то ж мои людишки!..
— Дал бы подьячему, так сыск взвёл бы того же часу, — удивлённо развёл руками его спутник. — Скуп ты стал, Таврило Григорьевич, скуп! И попомни, не только дьякам, но и мне не покажешь милости, впредь за тебя докучник не буду.
— Ладно, ладно, Семён Лукич, сочтёмся, — миролюбиво сказал Таврило Григорьевич, затем вдруг резко повернулся в сторону коновязей, где кучно стояли холопы, и зычно крикнул: «Назарка, пёс!»
На сердитый окрик оттуда к нему бросился статный парень в овчинном зипуне с фасонистым воротником. Пробегая мимо сургутских, он метнул на них взгляд тёмных глаз, и в них мгновенно высветился характер сытого и наглого малого.
Иван узнал сразу же его. Кровь ударила ему в голову, и он невольно присел от слабости в ногах. Этого холопа он запомнил на всю жизнь и узнал бы из тысячи. От того столкновения с ним, вот в этом самом дворе два месяца назад, в первый день его приезда в столицу, у него навсегда осталась заметка в виде длинного шрама над бровью.
Холоп проскочил мимо служилых, подбежал к хозяину, вытянулся перед ним, дохнул морозным парком: «Слушаю, Таврило Григорьевич!»
— Ах, ты — слушать! Коня подавай, паршивец! — выругался тот, срывая на нём раздражение от посещения приказных палат. — Что стал — как дурная девка! Коня — тебе говорят!
Напуганный непонятным гневом хозяина, Назарка сорвался с места и кинулся назад, не видя от страха ничего вокруг. Холопы у коновязей встретили его насмешками. Один подставил ему подножку, а другой толкнул в бок. Назарка ловко увернулся, двинул в ответ кого-то кулаком по зубам, подскочил к игренцу и лихо взлетел ему на спину.
«А красив — проказник!» — невольно мелькнула у Треньки завистливая мысль.
Коротконогий и мешковатый он за всю свою жизнь так и не научился ездить верхом на коне. Не то чтобы совсем, а вот так — по-молодецки, как этот холоп. И его съедало страстное желание, хоть когда-нибудь складно покрасоваться в седле. Эта его слабость была известна в Сургуте всем, и служилые посмеивались над ним. Но пронять его было не так-то просто.
«Сосунок!» — мелькнуло у Пущина, когда он разглядел холопа.
И ему стало ещё обидней от мысли, что его избил какой-то щенок.
— Это же тот, скотина! — тихо процедил он сквозь зубы, глянув в сторону коновязей, откуда уже мчались сани к подъезду приказного здания, а впереди на красивом игренце пружинисто покачивался Назарка.
— То ж болярский холоп! — испуганно обернулся Тренька в сторону подъезда, где в шубе и высокой горлатке, неповоротливый и величественный, как соляной столб, стоял сокольничий Таврило Григорьевич Пушкин.
Пущин шагнул было вперёд, чтобы загородить дорогу саням и ухватить рукой под уздцы жеребца.
Но его одёрнул атаман: «Тише, Иван! Остынь, не рвись на батоги!»
Пущин выдернул шубу из рук атамана и оттолкнул его.
— Отстань! Я не девка, не хватай за подол!
— Иван, Иван, не дури! — схватил Тренька его за руки. — Андрюха, да помоги же ты ...! — выругался он, загородив Пущину дорогу. — Одумайся, чумовой! До дому же пора! Ну её, эту Москву, к бычьим потрохам! Здесь того и гляди: то ли ножом пырнут в кабаке, то ли на Пыточном зубы выбьют!
Пущин крутанулся, стараясь вырваться от него. Но Тренька, наседая на него и пытаясь удержать, обхватил его сзади за плечи. Пущин дёрнулся, но руки атамана сковали его наглухо, как замком. Под кафтаном у него хрустнула свёрнутая трубочкой грамота, и это сразу же отрезвило его.
— Пусти, — спокойно буркнул он. — Да пусти же, тебе говорят! Не трясись, бузило!.. Грамоты подавишь, старый пёс! — грубо, с нежностью в голосе, ругнулся он на атамана.
— Да хрен с тобой, делай что хочешь! — обозлился тот на него, разжал руки и отступил назад.
Иван поправил смятый кафтан, чувствуя под рукой грамоту, которую спрятал вместе с годовым жалованием в кожаный мешочек, висевший у него на шее под рубахой.
А та грамота была, пожалуй, важнее оклада. Наконец-то он получил долгожданное государево разрешение на службу в Томск, куда задумал перебраться с семьёй. Написанное же в грамоте он помнил слово в слово, так как был памятлив, в роду это у них. Бывало, прочтёт что-нибудь, и всё словно отпечатается в голове.
Государевой грамотой на день Зачатия святой Анны, бабий праздник, как говорили в ту пору, т.е. 9 декабря 1609 года с Рождества Христова, с Москвы были отпущены служилые люди: сургутского города боярский сын Иван Пущин, литвин[7] Андрюшка Иванов, казак Петрушка Павлов, да стрелец Михалко Лукьянов. Сургутским воеводам, Фёдору Васильевичу Волынскому да Ивану Владимировичу Благому, грамотой было велено тотчас же, не издержав, как только служилые приедут, отпустить незамедлительно Ивана Пущина и Андрюшку Иванова, со всеми их животами[8], к новому месту службы: в Томск, самый отдалённый и пограничный город Московского государства. И велено было в Томске служить Пущину сотником у стрельцов, а Андрюшке быть конным казаком. Казаку же Петрушке Павлову и стрельцу Михалке Лукьянову было велено государеву службу служить в Сургуте по-прежнему, по их старым окладам.
Этой осенью в Москве сургутских оказалось не мало. Одни приехали с посылками — ясаком[9], другие с челобитными и отписками. На Москву всегда ехали охотно, так как знали, что заодно получат сполна оклады, причитающиеся за прошлые годы службы.
Стрелецкий пятидесятник Тренька Деев в этом году пошёл в гору. Здесь на Москве он получил новое назначение — в атаманы «литвы и черкас». И хотя станица их в Сургуте была невелика, всего двадцать восемь человек, однако по новой должности Треньке причитался и новый оклад, и весьма немалый. За прошлый год он получил, как пятидесятник, шесть рублей без чети[10]. Получил и новый годовой оклад атамана в восемь рублей. Остальное, по государевой грамоте, восемь четей муки, одну четь крупы и одну четь толокна, приказано было воеводам выплачивать ему на месте — в Сургуте. О чём было отписано в грамоте, которую он вёз тоже с собой и дорожил ей не меньше, чем Пущин своей.
С Москвы сургутские выехали длинным обозом саней, груженных дорожными припасами и товарами, закупленными для дома по лавкам на столичных базарах. Ночью они обошли просёлками наезженную польскими разъездами, из Тушинского стана второго Лжедмитрия, дорогу на Дмитров, выбрались на Волгу и по зимнику, больше не таясь, покатили на Калязин. Оттуда, всё так же по зимнику, они добрались до Ярославля, а дальше двинулись прямо на север — на Вологду. С Вологды же начинался знакомый промышленным и служилым людишкам торный путь в далёкую Сибирь.
За неделю они добрались до Сухоны. Затем через Тотьму до Великого Устюга, и по северной Двине, по не разорённым смутой ямам, в сопровождении ямских охотников, обоз двинулся на Соль-Вычегодск. И запетляла укатанная зимняя дорога по закованной в ледяной панцырь Вычегде, среди густых тёмных пихтовых лесов, до самого устья Сысолы. В устье Сысолы зимник повернул на юг и, всё так же, по реке, пошёл на Кай-городок.
Темно зимой в приполярье: темно в тайге, темно на реке, темно ночью, утром и вечером. Только в середине дня природа чуть-чуть разлепит сонные очи, взглянет вокруг мутным взором и снова погружается в долгую зимнюю спячку.
Санный обоз, поскрипывая полозьями, медленно тащился по зимнику. На передках саней метались огни факелов, высвечивая маленькие согбенные фигурки людей. Изредка покрикивали возницы, погоняя лошадей, да из тайги доносилось сухое потрескивание деревьев, схваченных лютым морозом.
Пущин очнулся от дремоты, почувствовав, как от долгого неподвижного сидения совсем одеревенели ноги. Он вывалился из саней, вскочил и побежал рядом с ними, чтобы размяться. Согревшись, он остановился, пропустил пару возов, с ходу завалился в сани к атаману и придавил его всем телом.
Тренька ворохнулся, легко стряхнул его с себя, и чуть было не выбросил из саней.
— Ну, ты, чудило, задавишь!
— Тебя-то?!
— Испугал, ошалелый!.. Я уж подумал: не матёрый ли!
— Они подались на юг. Там раздольно... Испортятся, вот тогда уж залютуют. А сейчас по здешним местам тихо.
— Зачем тогда ямские палят огонь?
— Так веселей... Привык народ. Привычка дорогу коротит и натуру прямит.
— Завтра, почитай, до Кай-городка доберёмся! А, Иван?
— У ямского спроси, он верней скажет...
Заметив неразговорчивость приятеля, Тренька уткнулся в шубу и тоже замолчал. По натуре он был балагур и весельчак. Однако в дороге он чаще отсыпался под убаюкивающее пофыркивание лошадей. И обычно, перед тем как тронуться с ямской заставы, он плотно наедался, заваливался в сани, глубоко укутывался в шубу и отдавался во власть сонной одури и ямских проводников.
— Послушай, Тренька, а ты через Обдоры ездил?[11] — высунул Пущин из шубы нос и толкнул в бок атамана.
— Да, бывало.
— Как там?
— Таможня, что ли?
— Да.
— Туда, что Обдоры, что Тура — всё едино.
— А оттуда?
— Засекут — враз! На Обдорах люто... А у тебя что — заповедный[12]?
— Да нет, я так. А девку, аль пацана выпустят?
— Это полегче. Досматривают, но не так. Кому надо везут. И туда, и сюда. Да тебе-то что? Ты же в Томской. И теперь на всю жизнь... Там, говорят, места добрые, а?
— Хороши, пашенны...
— Да-а, повезло тебе, сотник!
Они замолчали, думая каждый о своём и прислушиваясь к тишине хмурой и мрачной северной урёмы, всё выплывающей и выплывающей навстречу им за каждым поворотом реки...
К концу Рождества обоз добрался до Бабиновской дороги. Хорошо укатанная, с широкими вырубками и исправными мостами, эта дорога сначала шла в верховья Яйвы. Затем она перевалила на Косьву, к устью Тулунока, проходила вдоль её северного берега и выходила на Кырью. Там начинался длинный подъём на Павдинский камень.
Скинув тулуп, Пущин размеренно шагал на этот затяжной подъём рядом с рыжей кобылкой, ведя её на поводу. Он, как и она, упарился и шумно дышал, хватая открытым ртом разряженный стылый воздух.
Впереди и позади него также шли за санями ездовые и лихо покрикивали на лошадей.
— Хо-хо! А ну, Кавурик, Кавурик!..
— Давай, давай!..
— Тяни, тяни, матерь твою!..
На верху перевала он остановился передохнуть и подождать Треньку: тот поднимался вслед за ним со своими возами.
— Ух, ты! Ну, кажется, всё! — тяжело сопя, облегчённо выдохнул атаман, подходя к нему. Из-под сплошной снеговой шапки на голове у него торчала заиндевелая курчавая борода и большой, побелевший от натуги нос с едва заметной горбинкой. Ему, коротконогому и грудастому, по природе не ходоку, такие пешие переходы давались тяжелее, чем другим.
— Впереди спуск! — сочувственно заглянул Пущин в тёмные влажные от усталости глаза атамана.
— А что спуск? Это не в гору! — хмыкнул Тренька.
— Да опасливей будет... Здесь катун, знаешь какой!
— Ничего, задом тормознём, пронесёт.
— Потаены береги: каженик Авдотье без надобности! Ха-ха-ха! — засмеялся Пущин.
— Э-э, дурень, что зубы скалишь! — отмахнулся Тренька. — Давай, двигай, до стана недалеко!
Сзади, напирая на них возами, загалдели казаки. Всем не терпелось скорее добраться до стана на Павде. Он был где-то там, внизу. Отсюда же, с высоты перевала, он не проглядывался, закрытый сплошным морем черневого леса с редкими белыми прогалинами, похожими на дыры в кафтане нищего.
Пущин, крепко натянув повод, осторожно двинулся на спуск рядом с кобылкой, с опаской поглядывая, как она, выбившись на подъёме из сил, с трудом удерживает гружёные сани. Но всё равно он не досмотрел за ней: на середине спуска у кобылки подсеклись передние ноги. Он же, попытаясь помочь ей, с силой потянул на себя повод и этим лишь запрокинул ей назад голову. На неё накатили сани, сшибли и увлекли вниз. Сильный рывок вырвал у него из рук повод, он не удержался на ногах, полетел вперёд и зарылся с головой в глубокий сугроб.
Передний воз Пущина, пронзительно заскрипев, покатился по крутой обледенелой дороге вниз, беспорядочно скручиваясь, сшибая и ломая всё на своём пути.
Когда Иван выбрался на дорогу, внизу, около разбитых возов, уже копошились мужики, освобождая из постромков покалеченных лошадей.
— Ну ты и слабак! — накинулся на него Тренька. — Глянь, сколько лошадей изувечил!
— Ладно тебе, атаман! — вступился ямской проводник за сотника. — Его вина тут мала. Кобылка стара уж... А ну, мужики, тягай их за лодыжки на обочину! После приеду, заберу...
Обозники посудачили об опасностях этого перевала, затем расчистили дорогу и двинулись дальше, к Павдинскому стану.
А вот и он сам. На высоком берегу Павды стояла большая, рубленая в охряпку изба. Рядом с ней громоздился сарай с сеновалом и стайка. Поодаль, на берегу реки, из-под сугробов торчала крыша бани. Над избой тоненькой струйкой поднимался вверх дым. В морозном воздухе остро пахло хлебом, щами и навозом. Крохотный ямской стан, затерявшийся в тайге, сулил тёплый и сытый ночлег.
И путники, при виде его, сразу оживились, как будто у них и не было позади тяжёлого перехода через Павдинский камень.
— Эй, есть тут кто-нибудь! — гаркнул Тренька, не по виду ловко вываливаясь из саней на снег. — Принимай гостей, хозяин!
— Лиха на тебе нет, мил человек, — ворча, выполз из избы мужик с всклокоченной бородой.
Грязный от копоти и жира, в старых катанках и дырявом однорядном зипунишке, прожжённом на спине, в тёплых, по-стариковски обвисших штанах, он был похож на обычного деревенского деда. В пустых же светло-голубых его глазах застыла ранняя скука и равнодушие к жизни.
— Принимай, принимай, дед! — подошёл к нему Пущин. — Чай, затосковал без людей-то?
— Тю! Какой я тебе дед?.. Сорок годков ещё не жил. А на сие место токмо едина тоска будет — кабы от пришлого люду упасу найти.
Подошёл проводник, за ним казаки и мужики: «Устраивай, дед!»...
— Ты что, как малой? Занимай что хошь — сё государев двор!
— Иван, бери припасы и айда за мной! — подтолкнул Тренька в спину Пущина. — Забивай места в рубленке, покуда казачки не набились!
В просторной избе было пусто и холодно. Вдоль глухой стены сплошным длинным рядом были настланы широкие нары. У маленького оконца, заволочённого тусклым бычьим пузырём, кособочился на чурбаках стол, к нему приткнулись такие же кособокие лавки. В переднем углу виднелись закопчённые образа с потухшей лампадкой и висели чёрные от сажи рушники.
Вслед за атаманом и сотником в избу шумно хлынули обозники, подняли в ней сутолоку.
Тренька ловко растолкал казаков, покидал на нары свои узлы и пихнул в спину замешкавшегося Пущина.
— Не лупись — на полу спать будешь!
Он выхватил у него из рук мешок и бросил его рядом со своими пожитками.
— Вот теперь ладушки!
В избу заглянул ямской проводник, обвёл недовольным взглядом забитые до отказа нары.
— Казаки, подводы надо поставить и лошадей пораспрягать. Они пристали не меньше нашего...
— Идём, идём! — откликнулся Пущин и стал натягивать на себя опять шубу.
— Поставь и моих, — попросил его Тренька, деловито копаясь на нарах. — А я здесь пока устрою. Не то, кабы, не занял кто.
— Добро, — буркнул Пущин и вышел вслед за проводником во двор стана.
В избе скоро все разобрались с местами, поели и улеглись по нарам.
— Эй, ямской!
— Чего тебе?
— По Чусовой-то ближе будет, аль нет?.. Эй, ямской! — позёвывая, спросил Тренька проводника, широко раскинувшись на мягком тулупе.
В жарко натопленной избе было душно и тесно от кучно, вповалку лежавших людей. Давала себя знать усталость, но вонь и клопы мешали заснуть.
— Ты что, ямской? Слышь, аль нет!
— По летнему пути может и ходче, — нехотя отозвался из темноты проводник, по-вологодски окая. — Токмо на Чусовой яму нет...
— Да там же Строгановы, — подал голос Андрюшка. — Чего лучше для яму?
Тренька не удержался, захохотал, сразу разогнав остатки сна. За ним загоготали казаки и мужики.
— Строгановы подвод не дают, — сказал Пущин «литвину», — а летом — гребцов.
Андрюшка нравился ему, нравилась в нём та обстоятельность мысли и дела, которые он подмечал у ссыльных крестьян и посадских из порубежных литовских земель. И она, эта обстоятельность, на первый взгляд, походила на глупость, вызывала порой усмешку. В этой их недалёкости, однако, как подметил Иван, проглядывала мудрость неторопливой природы, выносившей молчаливый приговор всем суетливым честолюбцам.
— Не выгодно яму быть.
— Вот — жила, — лениво процедил Тренька. — Князьком живёт...
— Именитый, — съехидничал Пущин; ему тоже не нравился богатый хозяин Чусовой.
— А за что именитость?! — почему-то распаляясь на солепромышленника, крикнул Тренька. — Повезло!.. Попался на пути Тимофеичу, да со страха и спровадил его за Камень! Отделался! Решил, пускай там кладут казаки свои головушки! Снарядил, запасу дал, зелья под вогняной бой: только иди с Чусовой! А Тимофеич возьми и повоюй царство Сибирское!.. Повезло Строгановым: за дело Тимофеича грамотки получили, жалованные, от государя! Ан, он же, государь-то, травил Тимофеича воеводами!..
— Ну, ты это брось! Про государя-то такие речи! — одёрнул Пущин приятеля. — Не ведаешь, что за сиё бывает?!
— Добре, добре, Иван! — дружелюбно отозвался Тренька, зная, что он не выдаст, не донесёт воеводам про эти их разговоры.
— Грозный величал Тимофеича князем! — парировал Пущин.
— Это когда было-то? — пробурчал Тренька. — После, как он согнал Кучума!
— Государь зря не жалует! Строгановы именитость получили за великие расходы! И нечего об этом говорить более! — твёрдо сказал Пущин.
Он вообще умилялся Тренькиной бесхребетностью. Ещё недавно тот крестил на чём свет стоит Ермака, когда ходил стрелецким пятидесятником. А сейчас, получив атаманство, встал за него горой. Вот что тут поделаешь!..
Казаки и мужики притихли, настороженно прислушиваясь к их перебранке. Такие речи они слышали не часто. Они будоражили их, вызывая неосознанное чувство страха перед властью государя.
— Спать пора, — прервал их проводник. — Дорога завтра далеча.
Разговоры в становой избе иссякли.
Какое-то время из угла, где устроился Тренька, ещё слышалось невнятное бормотание: «Именитые... Тоже мне... Острожков понастроили... Вольность дали! Промашка то, государь...»
Но и оно вскоре сменилось переливами здорового храпа.
Рядом с избой, в тёмном холодном сарае, мерно хрустели сеном лошади. Вокруг стана теснились высокие ели, было тихо и морозно. Крохотный ямской стан, занесённый сугробами, погрузился в сонное молчание долгой северной зимней ночи.
Рано утром, ещё до рассвета, обоз двинулся дальше.
В безветренной и стылой тайге далеко окрест разносится ритмичный скрип саней и громкие голоса ездовых. Обоз сургутских потащился длинной вереницей саней сначала вдоль левого берега Ляли. Не доходя устья Разсохи, он повернул на речку Мостовую.
Здесь, как обычно, остановились, сделали привал, напоили и подкормили лошадей.
— Туда пошла Тура, — показал проводник на восток. — А нам на Калачик. Там недалече и городок.
— Летом здесь дорога, похоже, пропащая? — спросил Тренька его.
— Да-а, грязна, — согласился тот. — По Туре трижды возятся и дважды бродят. Осенью лошадей плавят, так сильно зябнут... Однако скорее надо бы: к стану до Кичигов[13] дойти бы.
Под заснеженными шапками елей снова послышался ритмичный скрип саней, глухой стук копыт. И над обозом, кудрявясь, повис лёгкий парок, вырываясь из заиндевелых ноздрей уставших лошадей.
Санный обоз пересёк речку Калачик, и ямские охотники погнали лошадей, чтобы засветло добраться до жилья.
За долгую дорогу Тренька отоспался и, мучаясь от скуки, залез было в сани к Пущину. Но угрюмый вид того нагнал на него ещё большую тоску, и он перебрался к Андрюшке, чтобы там почесать язык.
Разговоры с «литвином» всегда щекотали нервы атаману от острого ощущения недозволенного, когда словно ходишь по краю обрыва, зная, что туда можно и свалиться. На его удивление литвин свободно говорил о том, чего тот же сотник избегал касаться, а если говорил, то как будто рубил топором: раз и отсёк. От этого с Пущиным было невыносимо тошно. В санях же у Андрюшки он находил понимание, и оттуда порой слышался его громкий голос, срывающийся на крик. А кричал он на того же Андрюшку. Чаще же там подолгу стояла тишина: они о чём-то доверительно судачили, понизив голоса.
В молодости Андрюшка много повидал: был у донских казаков, затем его занесло в Запороги, в ватагу Северина Наливайко. Когда же того разбил гетман Жолкевский, Андрюшка бежал под Смоленск, но там попал в плен к московитам, «в языцах», и был выслан в Сибирь. Сначала он попал на поселение в Тобольск. Потом, как не пожелавшего принять православие, его перевели в Сургут, поверстали в конные казаки. Многие его друзья по несчастью, из «литвы и черкас», во времена Годунова вышли в боярские дети. Некоторых, кому повезло, оставили служить в подмосковных городках.
— Ну и дурень же ты, Андрюха, — сказал Тренька. — Ходил бы сейчас в сынах боярских. Это же 25 алтын[14] в разницу. Разумеешь, ядрёна мать? Коли бы в десятники вышел, аль в атаманы, это же восемь рублей. Вон сколько стоит твоя матка бозка! — засмеялся он.
— Давай, иди отсюда — выкидывайся! — рассердился Андрюшка. — Влез в чужие сани и дуришь!
— Ну-ну, не буду! — миролюбиво сказал Тренька; ему ужасно не хотелось сидеть одному в холодных санях. — Знаешь сколько положили вашему Мартыну Боржевинскому, тому, что в Томской свели?
Андрюшка тяжело вздохнул, с сожалением посмотрел на него.
— Десять рублей! — поднял атаман вверх палец. — Чуешь? У меня же только восемь и шесть алтын, — с обидой в голосе добавил он.
Затем, не в состоянии долго думать об одном и том же, он засмеялся и толкнул в бок «литвина»:
— Ладно, Андрюха, споём! Что мы делим-то не своё!
Андрюшка пел охотно. Его не надо было упрашивать. Он откашлялся и затянул сначала тихо, потом всё громче и громче. Набирая силу, над санями понеслась песня: «Во-первых-то санях атаманы сами! Во-вторых-то санях ясаулы сами!»
Тренька поддержал его, залихватски подсвистывая после каждого куплета.
— А в четвёртых-то санях разбойники сами! А в пятых-то санях мошенники сами!
По всему обозу подхватили, и над заснеженной тайгой грянула по-кабацки безоглядная песня: «А в шестых-то санях Гришка с Маришкой!..»
Отзвенев, она внезапно оборвалась. Как будто слабая пташка из дальних тёплых краёв, на минуту выпущенная из клетки, она потрепетала на яром сибирском морозе и снова забилась под тёплые шубы служилых. И там, свернувшись под сердцем, она затихла, чтобы дождаться своего очередного часа.
Но разошедшегося Андрюшку уже было не остановить.
— Гамалая по Скутаре по пеклу гуляе, сам хурдыгу разбивае, кайданы ломае: вылетайте, серы птахи, на базар до паю!
— Эй, Иван, слушай, это для тебя! — крикнул Тренька Пущину, подпевая Андрюшке: «На гору конь упирается, под гору конь разбегается, эй, эй! О калину расшибается!..»
Казаки и стрельцы громко захохотали. По тайге понеслось гулкое эхо: «Хо-хо-хо!»
— Стой! Тпр-рр! — вдруг закричал проводник, придерживая бег санного обоза перед замаячившей вдали крохотной деревушкой.
— Эй, ямской, чо там?
— Чо, чо!.. Ничо!
— Мужики, матерь вашу, чо там?.. Волки!
— Эка невидаль!
Впереди на дороге, в ранних зимних сумерках, виднелось что-то бесформенное, тёмное.
Присматриваясь, проводник подъехал ближе и увидел мужика; тот стоял как-то странно — на карачках...
«Пьян, что ли?» — подумал было он, но вспомнил, что сейчас Крещенье и мужик гадает на урожай, приободрился и задорно закричал: «Эй, поберегись!»
Мужик резво вскочил, отпрыгнул в сторону и увяз в глубоком сугробе.
А мимо него вереницей понеслись сани, и путники, разгоняя кровь, завеселились.
— Штаны держи! — гаркнул Тренька.
— На хлебушек! — крикнул Пущин и бросил мужику охапку сена.
— Вот тебе и урожай!..
— Давай, давай, казаки!..
Деревушка мелькнула и осталась позади...
К Верхотурью они подъезжали уже поздно вечером.
Сначала показалось что-то тёмное, массивное и бесформенное. И это тёмное стало подниматься вверх, наползать на сумеречное вечернее небо, загораживать путникам горизонт...
Затем верхушка этой массы ощетинилась деревянной стеной, обозначились острожные наугольные башни, редкие острые пики елей.
А вон приземистые, букашками, едва различимые в темноте избёнки...
«От царя и великого князя Фёдора Ивановича государя всея Русии в Пермь Великую, в Чердынь, Василию Петровичу Головину, да Ивану Васильевичу Воейкову. В нынешнем во 106-м году, октября в 3 день писал к нам из Перми Сарыч Шестаков, да прислал городовому и острожному делу роспись городище Неромкуру, а в росписи написано: от реки от Туры по берегу крутово камени-горы от воды вверх высотою сажен з 12 и болыни, а саженьми не меряно, а та гора крута, утёс, и тово места по Туре по реке по самому берегу 60 сажен больших, и по смете де тому месту городовая стена ненадобе, потому что то место добре крепко, никоторыми делы взлести не мошно, и по их бы смете по тому месту городовая стена не надобе, потому что то место и без городовые стены всякова города крепче, разве б по тому месту велети хоромы поставить в ряд, что город же, да избы поделать, и дворы б поставить постенно; а по углам города от реки от Туры поставить наугольные башни. И как к вам ся наша грамота придёт, и вы б того места от реки от Туры по берегу разсмотрели, сколь то место крепко и мочно ль быти по тому месту от реки от Туры без городовые стены. И только будет то место крепко, и городовая стена не надобе, и вы б зделали нового города три стены, а с четвёртую сторону от реки от Туры велели поставить хоромы в стену воеводские или которые иные хоромы поставить пригодятся, которым быти в городе пригоже, только бы было постенно, да избы поделать; а городовые стены не ставили, велели бы есте от реки поставить наугольные башни для очищения с тех башен стен и за реку. Писана на Москве лета 7106-го году октября в 12 день. Подлинная за закрепою дьяка Ивана Вахрамеева».
Головин и Воейков заложили острог, поставили воеводский двор, съезжую избу, дворы служилым и попу, возвели церковку Живоначальной Троицы.
На следующий год их сменил воевода Иван Вяземский с головой Гаврилой Салмановым. Салманов же отгрохал гостиный двор, размахнулся на четыре избы и двадцать амбаров. Да не поскупился он: отстроил ещё татарский двор — остякам, вогулам и торговым, построил избу, амбар и конюшню, огородил и покрыл всё навесом. Вслед за гостиным двором появился и государев кабак.
И уже через пять годков в остроге стало ужасно тесно. А занимал он всего лишь малую толику камня-горы. Оброс он по стенам и дворами посадских и пашенных крестьян. И они, остерегаясь набега инородцев, ударили челом государю, что-де быть бы им в остроге.
На это царица Мария Григорьевна, вдова Бориса Годунова, только-только что скончавшегося, и его малолетний сын, царь Фёдор Борисович, милостиво дали наказ с закрепой дьяка Казанского дворца Нечая Фёдорова.
И острог, по этой грамоте, расширили вдвое.
Возвращаясь с Москвы южным путём, служилые никогда не пропускали верхотурский кабак. Он был как сибирский порожек. Об него спотыкались все. И он всегда был переполнен промысловиками, купцами, служилыми и гулящими, искателями приключений. Их манили за Камень вольность, простор, загадочность и богатства только что открытой земли. Края же её пока никто ещё и не ведал.
В этом кабаке и Пущин прощался с московской землицей. По ту сторону Камня оставалась его родина. Хотя и Сибирь для него уже не была чужой. Он ехал к себе домой. Был Сургут, впереди маячил Томский острог...
«Лета 7112 марта 25 дня государь царь и великий князь Борис Фёдорович всея Русии велел быти голове Гавриле Ивановичу Писемскому да Василию Тыркову на своей государевой службе вверх по Оби реке на Томи в Томской волости, для того, что бил челом государю царю и великому князю Борису Фёдоровичу всея Русии из Сибири Томской волости Тоян князь, чтобы великому государю царю и великому князю Борису Фёдоровичу всея Русии его пожаловати, велети ему быти под его царскою высокою рукою и велети быти в вотчине его в Томи поставите город, а место де в Томи угоже и пашенных де людей устроите мочно, а ясачных де людей у него триста человек, и как де город поставят и те его ясачные люди будут под государевой царской великой рукою, ясак учнут платить, а которые де и будут около того города государевы непослушники, и он Тоян учнёт про них сказывати, приводить их под государеву царскую высокую руку. А до Чат де и будет от того города ходу десять день, а до киргизского до князька до Номчи семь день, а людей у него тысяча человек, а до другого князька до Бинея до ближнего кочевья десять день, а до дальнего кочевья четыре недели, а людей у него десять тысяч человек, а до телеут дальнее кочевье пять дней, а князёк в телеутах Беяк, а людей у него тысяча человек, а до умацкого князька до Читы дальнее кочевье четырнадцать день, а людей у него триста человек, а как де и в Томи город станет и тех де городков кочевыя волости все будут под государевой царской высокой рукою и ясак с них имать мочно, а которые люди живут на томской де вершине восьми волостей, и те люди учнут в государеву казну давать ясак, да в томской же де вершине живут двести человек кузнецов, а делати доспехи и железца стрельныя и котл выкавывают. А у них два князька, Босорок да Бейдара, а до мелесскаго до Исека князьца от Томи десять день... А велено служилым людям дать им денежное и хлебное жалованье, отпустить в Сургут тотчас, а Гаврилу и Василью дождаться в Сургуте из Тобольска, из Тюмени и из Берёзова, из Пелыми служилых людей и юртовских татар и берёзовских остяков, взять в Сургуте Фёдора Головина, сургутских служилых людей и сургутских остяков и хлебные запасы, которые посланы в Томской город на запас... А идти из Сургута Обью рекою в Томскую волость с великим береженьем и сторожи и караулы около себя росписать... И велели людям своим на городовое дело лес ронити и возити и город ставити... Лес ронити лёгкий, чтобы скорее город сделати и житницы на государевы запасы велети поставить... Поставить в городе храм во имя Живоначальной Троицы да придел страстотерпцы Христовы Бориса и Глеба, а другой Фёдора Стратилата...
Сибирские земли всякие люди, жили б в царском жалованье, в покое и в тишине без всякого сумления и промыслы всякими промышляли и государю и пр. служили и прямили во всём... А в которых людях начнёт шатость и воровства, и они бы воров не укрывали и не таили... А кто на кого скажет какое воровство изменя, и сыщется до пряма, а государь тех людей велел пожаловать своим царским жалованьем и животы их и вотчины подать им, кто на кого какую измену и воровство доведёт обьявя... А которые волости и городки подошли к Томскому городу ближе Сургутского города и Нарымскаго и Кетских острогов, и волости и городки и в них князьков и мурз и остяков велеть переписать и в дань их с судом и управою и ясаком в новом Томском городе и ясачные книги тем всем волостям для справки взято в Сургут... А как город поставят... и велеть отписку и чертёж отдати в Казанской и Мещёрской дворцы дьяку Нечаю Фёдорову»...
Орудуя плечами, Тренька пробрался в дальний угол переполненного кабака. За ним протиснулись сотник и «литвин», совсем как в ледоход за белозёркой утлые шитики.
Атаман плюхнулся за стол рядом с двумя какими-то казаками.
— А ну потеснись, дай место!.. Эй, куриная башка, налей по чарке! — зычно гаркнул он целовальнику, перекрывая шум кабака.
Целовальник махнул рукой половому, и тот шустро юркнул куда-то за дверь.
Тренька положил на выскобленный до белизны деревянный стол большие сильные руки, дружелюбно улыбнулся казакам, сидевшим рядом.
— Ну, чем повеселите!
— Хе-хе, ишь ты какой прыткий: весели тебя! Чай, не девка... Сын боярской, небось? А может, сотник, аль атаман? — оценивая, оглядел его казак с окладистой чёрной бородой.
— Атаман, атаман! — самодовольно ворохнул плечами Тренька.
— То и заметно.
— А ты больно зрячий! Авось на наугольной стаивал!
— Бывало. И на приворотной[15] тоже. Ваш брат, если лютует, — прищурившись, посмотрел чернобородый на Треньку, — страсть какой прилипчивый.
— Над таким не полютуешь.
— И то верно — не дамся.
— Ты, казак, не знаешь нас, а уже ведёшь напрасные речи. Это тутошные, должно, ваши десятники.
— Может быть, может. Вижу, по роже, с далека — вон как опалило.
— Ох, казаки, как вы дерзко тут-то, в кабаке! — возмущённо бросил Пущин, которого вывел из себя развязный тон соседей по столу.
— Не токмо, на походе тоже збойливы! — засмеялся чернобородый, смело глянув ему в лицо. — А ты, случаем, не сыщик?
— Ты, начальный, расспрос бы учинил сперва, что за служилые, — спокойно сказал атаману приятель чернобородого, широкоплечий казак с изъеденным оспой лицом.
За столом назревал скандал, но в этот момент половой принёс чарки.
— А ну давай-ка ещё пару! — велел ему Тренька. — Угощаю, служилые! — хитро подмигнул он казакам, заметил, как сразу подобрели они лицом.
Если Тренька хотел, то мог, вот так сразу, расположить к себе простецкие души служилых. Но боже упаси, если он озлобится. Хотя и в злобе он никогда не доходил до забывчивости. А лютовал он обычно на ясачных, казаков и стрельцов. В присутствии же воеводы или какого-нибудь дьяка он робел, замолкал и здорово потел, от страха...
Половой снова вынырнул откуда-то с чарками, ловко сунул их под нос казакам и опять исчез где-то в чаду набитого до отказа кабака.
— Ну, казаки, не хулите, если что было сказано в обиду! — хлопнул Тренька по спине рябого. — Не малые, не скукожитесь от слова крепкого!
— Да мы ничего... — дружелюбно отозвались казаки.
— Пей, казаки, пей, чтоб всем... на зло было! Отведём душу от зелёной тоски! Пусть она, грешная, попляшет, потешится!..
Казаки выпили, крякнули, потянулись к миске с капустой.
— Вот ты не поверишь, атаман, что мы испытали, когда ходили в послах у колмака! Что испытали!.. Это... За одно это оклад положить надо бы, аль однорядку[16]. А ведь мы шиш видали от воеводы! Всё колмаку да киргизам!
— Ты, Миколка, сказывай про это, сказывай, и тебе полегчает, — обнял Тренька чернобородого и погладил его по голове, как маленького.
— Расскажи, расскажи, — поддакнул и рябой. — И сотник пускай послушает то ж...
— Ты думаешь, сотник не хаживал на иноземца! — сказал Тренька. — Не гляди, что он молчун. То у него сызмала... Вот только Дарья подпортила ему породу. Федька у него зубаст. Ох, зубаст! Во будет служба!
— Оставь Федьку, — исподлобья глянул Пущин на Деева. — То дело особое.
— Всё, Иван, всё! — качнулся Тренька к нему и приложил к губам палец: «То — молчок! Тс-сс!»
— Давай, Миколка, — повернулся и Пущин к казаку. — Скажи — как было дело.
— Я тебя зря угощал, что ли! Фи-ить! — присвистнул насмешливо Тренька над казаком.
— Ну, коли так — слушай... Было дело, послал нас воевода Иван Володимирович Мосальской к их тайшам. Проводили мы послов их, Арлая да Баучина, аж до самых юрт...
— Сколько вас хаживало-то? — перебил его Тренька.
— Ты дай рассказать! Что перешибать! Слушай, коли просил!
— Давай, давай, не буду!
— Вот так-то оно лучше. Пошёл Поспелка, да с ним мы, казаки, трое. Было то на третий день после Алексея тёплого. И пришли к их тайшам — к Изенею и Баатырю. Пришли, а Изенея уже не стало. Вместо него жёнка. И владеет всеми улусными. Зовут ту жёнку Абай. Да с ней ещё Кошевчей. Тоже тайша, большой тайша... Баба же та, Абай, злющая! И хороша! Редко у них жёнки такие, а эта ладная.
— Ну-у, не может быть! — вырвалось у рябого. — Я сколько пробовал, все дурны с лица. Не то что наши.
— Где её, нашу-то, сыщешь тут?
— Хм, купи, ежели деньги есть, — хмыкнул чернобородый. — Вон, нынче с Тары служилый уехал на Москву по воеводской посылке. Ан возьми да продай жёнку, на отъезд. Ему прибыльно и она при деле. Двенадцать рублей взял.
— Такие деньги-то и мы найдём, — ухмыльнулся рябой. — На соболишек выменяю.
— Это ты зря! Здесь таможня. Враз отберут государю в казну. Без бабы останешься! Ха-ха-ха! — захохотал Тренька.
Казаки подозрительно покосились на него и Пущина.
— Люди мы государевы, а не сыщики, — перехватив их взгляды, дружески сказал им Андрюшка. — Вот о колмаке ты сказывал здорово. Это и нам в интерес. В Томск едем.
— Далеко же вам. Месяца с два будет... Киргизы там пошаливают. Князец их, Номча, два раза побивал наших. Скотинку многую отогнал.
— Чёрный колмак подошёл и там близко.
— Так он же послов шлёт!
— Хе-хе, гляди, какой ты! Мы чуть с голоду не померли у них. Корм не давали, платье отняли. Где это видано в послах-то? Полоняники в улусах сказывали: хитрит колмак. На Имаш-озеро собирается. Побить-де наших хотят!.. В Казацкой орде люди секутся про меж себя, и они-де идут на них войной. Улусных жёнок и детей хоронят близко наших земель. Вот и заговаривают. Послов шлют, а сами нападают на нас же!..
— Коварен степняк! — поддакнул Тренька чернобородому.
— Ясачных грабят, в ясырь гонят, — вступил в разговор рябой. — Кучугуты шалят, и браты, и маты тоже. Аринцы и саянцы непослушны.
Кузнецкие татары не платят ясак. Грозят нашего брата, служилого, побивать.[17]
— Ну-ну! Мы им покажем, как побивать государевых служилых! — угрюмо пробурчал Пущин.
Казаки покосились на него, поняли, что этот не даст спуску инородцам. Но и сами они не пошли бы с ним в дальнюю землицу. С таким сотником или нос в табаке, или пропадёшь со звоном.
— Что там, на Москве-то? Государь-то кто? Больно много слухов.
— Поляк, говорят, стоит у стен. Верно аль нет? — посыпались вопросы казаков.
— Да-а, — нехотя протянул Пущин.
— А Димитрий где, государь наш?
— Да какой он государь! Вор он!
— Ну-у! Ты гляди дела-то какие! И не поймёшь ничего!
У входа в кабак послышались крики, вспыхнула какая-то возня.
Пущин приподнялся с лавки и глянул в ту сторону.
Там, у двери, двое гулящих избивали какого-то парнишку, завернув ему назад руки.
Возмущённый такой неправдой, Пущин встал из-за стола, подошёл к ним, прикрикнул:
— А ну оставь мальца, кабацкие рожи!
И, не дожидаясь, когда те отпустят свою жертву, он схватил и отшвырнул в сторону одного, затем другого. Парнишка сообразил, что это его защита, и спрятался за ним. И вовремя, так как гулящие стали угрожающе заходить с двух сторон на Пущина. Глядя на них, зашевелилась и вся кабацкая голытьба, готовая по любому поводу ввязаться в общую свалку.
Пущин услышал рядом сопение Треньки. Тут же появился Андрюшка. Подошли казаки. И гулящие, боязливо глянув на них, исчезли из кабака.
— Ну что: пошли с нами! — положил Пущин руку на плечо мальцу и подтолкнул его к столу: «Садись, служба!.. Как зовут-то?»
— Васька Окулов, сын Захарьин. Отец с матьей Васяткой кличут.
— Откуда же ты появился здесь, Васятка?
— С Тюмени, с месяц уж.
— А-а! — многозначительно протянул Пущин.
— Откуда-то убежал, — сказал Андрюшка.
— Так ли оно? — строго спросил Пущин парнишку. — Только не ври. Соврёшь — высеку. За правду — в стрельцы возьму.
— Негоже мне ходить в стрельцах, — шмыгнул носом Васятка и стал настороженно переводить взгляд с одного служилого на другого, пытаясь сообразить, шутят они или говорят всерьёз. — Лучше я так, в гулящих буду.
— И помрёшь с голоду. Или татары поймают, продадут в ясырь — бухарцам. Те оскопят и в евнухи. За их жёнками будешь доглядывать! Ха-ха-ха! — расхохотался Тренька над растерявшимся парнишкой. — Хочешь в бухарцы, а, малец?!
— Не-е, не хочу, — насупившись, пробормотал Васятка, вспомнив бухарцев.
Он видел их на торгах под Тюменью. Они очень не понравились ему. То были купцы, с сытыми флегматичными рожами и бабьими задницами. Даже летом они ходили в тёплых халатах и тюбетейках, и от них всегда несло потом. И Васятка живо представил себе, какие у них жёны: тоже, должно быть, такие же толстые и грязные. И они, жёны бухарцев, будут приставать к нему, как приставала его хозяйка, вдова Варвара — рязанская торговка, которой на два года его определил в работники отец. Но у неё он не выдержал и года, убежал сюда, в Сибирь, прослышав о ней. Там, дома на рязаньщине, говорили, что здесь много татар. А ещё больше, сказывали, свободной землицы, дескать, на всех хватит. Но не это тянуло его в Сибирь, а желание увидеть край, о котором так много говорят. Увидеть и иные разные дальние страны. Тянуло побродяжничать. Хотелось свободы, чтобы никто не помыкал, как батька или та же Варвара. Однако на воле оказалось опасно, холодно и голодно. И чтобы выжить, он пристал к этому хмельному кабацкому миру, выискивал здесь пропитание, как воробей, стерегущий в лютую стужу на зимней дороге конные обозы: свою единственную возможность дотянуть до весны.
— Тогда в стрельцы! Вот видишь, тебе некуда деваться, кроме как ехать со мной. В Томск поедем. Всё, решено, я забираю тебя! — уверенно закончил Пущин, видя, что малец совсем сдался.
— Хм, запугал я его бухарцами! — усмехнулся Тренька.
— Ничего, обвыкнет. Хорошего стрельца из него сделаю, — сказал Пущин, окинул взглядом заполненный вольными людишками кабак и подумал: «Гнать их надо отсюда подальше в Сибирь. Правильно делает государь, что набирает здесь на службу гулящих и рассылает в дальние острожки. Мало там служилых: бегут, а куда — неизвестно, как в пропасть. Всех забирает Сибирь... А тут даже церковь есть. Но разве загонишь эту гулящую жилу в храм. Не пойдёт она туда. Да-а, мало сибирский народишко ходит по церквам»...
Вспомнил он, что и сам заглядывает туда не часто. Что уж говорить о стрельцах и казаках: те не верят ни в бога, ни в чёрта. Вот разве что когда сволочная жизнь прижмёт, тогда крестятся, и то больше от страха...
Под Васятку он выправил силком у ямщика, здесь, на Верхотурье, пару саней. Тот сначала упёрся было, когда он сунул ему под нос царскую грамоту. Грамотка не взяла: до царя было далеко, до воеводы тоже не близко.
— Знаю я этого гуляку-стрельца, — хмуро сказал ямщик, отстраняя рукой грамоту. — Этот стрелец околачивается тут с осени. Не дам под него коней. Нет у тебя про это в грамотке-то, подорожной.
— Я тебе не дам! — вспылил Пущин. — Не дашь, паскуда, высеку! — сунул он плётку под нос ямщику и гаркнул: «Морда устюжская! Зажрались! Ах ты...!»
Он витиевато выругался, но ямщика не тронул, знал, что тот будет жаловаться самому воеводе. А воевода может стать за челобитчика: мало их, ямщиков, да и провожатых тоже, а государеву гоньбу вести надо. Следят за этим строго. Вот и платят им из государевой казны по 20 рублей. Хорошие деньги! И корм дают неплохой: по 12 четей ржи и овса... Он, сотник, не получает и половину этого за свою службишку...
— Разнесём, братцы, эту ядрёну... заставу по брёвнышку! — подступили сургутские со всех сторон к ямщику.
Плётка и напористость служилых подействовали сильней грамотки.
— Всё, Васятка, садись, поехали! — крикнул Пущин мальцу, крутанулся в тулуп и завалился в сани.
— Пошёл! — послышался голос ямщика.
И сразу всё ожило, зашевелилось, заскрипел под санями сухой от крещенских морозов снег.
Верховой проводник тронул коня и двинулся впереди обоза. Другой проводник, пропустив обоз, пристроился позади него. Подменяя впереди один другого, они повели его через промежуточные станы до следующего яма, до Тюмени.
Тюмень встретила сургутских колокольным перезвоном, под равномерные удары большого колокола на церкви Рождества. Ему вторили колокола на Никольской. Из острожка доносились голоса колоколов на звоннице церкви Всемилостивейшего Спаса.
Обоз пересёк речку Тюменку, обогнул угол городской стены, завернул к проезжей башне. И сани друг за другом нырнули в тёмный проём ворот. Сургутские проскочили мимо двух караульных изб, приткнувшихся тут же к городской стене, и покатили к гостиному двору. Там они покидали на снег поклажу и отпустили проводников. Те развернули обоз и погнали лошадей в ямскую слободу, что раскинулась на другом берегу крохотной речушки Тюменки.
Здесь, в Тюмени, Пущин с Тренькой представились, как положено было им, государевым служилым, в съезжей избе первому воеводе боярину Матвею Годунову. Был в избе и второй воевода, Семён Волынский. Его родной брат, Степан Волынский, стоял в эту пору в Берёзове первым воеводой. А их двоюродный брат Фёдор Волынский был воеводой в Сургуте, начальным над ними, над Пущиным и Деевым.
«Однако не похож на того», — подумал Пущин, пожимая руку Волынскому; тот оказался много моложе его и обычной наружности.
Они передали воеводам грамоту с Москвы, их не стали ни о чём расспрашивать и отпустили.
В Тюмени Пущин всегда невольно подтягивался и веселел. Да как тут не веселеть-то? Это был шумный торговый городишко. Правда, на зиму он несколько затихал. Но всё равно был полон людей, хотя постоянно в городке жило их не много. Кабака не было, а вот тюрьму построили сразу же. Так же как понаставили по городку служилые, татары, заезжие купцы и всякие инородцы лавок, прилавков, полок и амбаров. И столько, что не сыщешь в ином сибирском городишке. В Тюмени торговали все и всем...
От Тюмени до Тобольска они добрались быстро: всего за пять дней. На последнем стане, в Тарханском острожке, перед Тобольском, ямщик дал сургутским нового провожатого.
— Вот этот поведёт вас дальше. Зубарев!
Проводник запоминался сразу же. Не походил он на обычного мужика, даже для вольной Сибири. Уж очень независимо взирали на белый свет, из-под низко надвинутого на лоб малахая, угольно чёрные, со странным блеском глаза... Мужик явно был с «лешим глазом».
«Такой и порешить может, — подумал Пущин. — Дорога дальняя, присматривать надо. Задремлешь, топориком тюкнет, ограбит и скроется. И никто не найдёт его в этих краях»...
Проводник заметил, что он был всю дорогу начеку, и на прощание, уже в Тобольске, осклабился и крикнул ему: «А ты, сотник, пугливый!»
— Хе! Осторожливый! С таким, как ты, всегда надо быть на догляду!
— Пошто так?
— Дурной глаз у тебя!.. Зовут-то как?
— Ермошка.
— Ермак, значит.
— Не-е, Ермак был тут один! И потом, он-то не упустил бы тебя. Да и ты сам бы не захотел познаться с ним!
— Почему?!
— Ты опасливый, а он был смел... Ну, бывай, служилый!
Проводник наддал пятками по бокам коню, тот лениво тронулся с места, и он поскакал трусцой в Ямскую слободу.
От долгого неподвижного сидения в санях у Пущина заломило спину, и заныла старая рана. Вот так, чуть застудишь, сразу же даёт о себе знать.
На всю жизнь запомнил он того остяка, который ранил его в верхних сургутских волостях, когда ходили они на князца Воню. Много тогда они побили инородцев, а ещё больше привели ясырём в Сургут. Тот остяк, опасаясь его пищали, стрелял издали, из мощного лука. И стрела, хотя и на излёте, ударила его в сапог, пробила его рыбьим наконечником и достала до кости. Рана зажила быстро. Нога же с тех пор нет-нет да и побаливает.
Здорово задел его тот поганый остячёк. Но ничего, поплатился за это. Подстрелил он его — не до смерти. Доковылял он до него на раненой ноге, с перекошенным от боли и злобы лицом. Остяк же, увидев его, приподнялся на руках с земли, испугался его бешеного взгляда и залопотал что-то по-своему. Но он ничего уже не слышал и не видел: выхватил из ножен саблю и рубанул его по голове. Умело рубил...
Страшен он был тогда, когда усмиряли стрельцы и казаки взбунтовавшиеся остяцкие поселения. Ещё троих располосовал он окровавленной саблей, не пожалел и старуху, подвернувшуюся под горячую руку.
— Будет, пожила, — буркнул он, переступил через труп и хотел было выйти из нищенской берестяной юрты, но тут заметил круглые от ужаса глаза мальчонки, спрятавшегося за камельком под шкурами.
Выдернул он из-под шкур остячка и вытащил из юрты. Малец зверёнышем вцепился зубами ему в руку...
В другое время его участь была бы решена. Но сейчас ему повезло. Насытившись убийством, злоба ушла из сердца сотника.
И он пожалел мальца, взял с собой, зная, что тот погибнет самое большее через неделю в этом опустошённом краю посреди топкого дремучего урмана[18].
В Сургуте он продал мальчонку. Продал дёшево, так как в тот год ясырь был в городе в избытке. Да и ненадёжный это был товар. Отнимали его у служилых по указу Годунова. Тот повелел сургутскому воеводе Фёдору Лобанову-Ростовскому отпустить на родину всех пленников, ещё не крещёных, а иных, крещёных, поверстать в службу. Девок же выдать замуж за крещёных. И ещё повелел Годунов, под страхом казни, не вывозить пленников на Русь.
Вовремя тогда продал он остячка. Не прогадал. С той поры, однако, поселилась у него в сердце жалость к мальцам. Вот и в Верхотурье толкнула она его вступиться за Васятку...
Разгоняя в занемевших ногах кровь, он присел несколько раз, поднял со снега шубу, крикнул Васятке: «Стаскай припасы!» — и пошёл с Тренькой к высокому крыльцу гостиного двора.
В избе он скинул кафтан, стянул тяжёлые, подбитые мехом сапоги и устало плюхнулся на жёсткий топчан.
В тесном помещении было оживлённо и душно от горланящей ватаги обозников и терпкого запаха мужицкого пота.
И Пущину невольно вспомнилась опрятная банька рядом с его избой в Сургуте, запах берёзового веничка и чистого мягкого тела Дарьи...
— Ты что закручинился-то? — пристал к нему Тренька, увидев у него на лице тоскливое выражение.
— Рана знобит.
— Хочешь зиндовой травки? Всегда припас имею.
— Не берёт травка. Глубока рана.
— Я же без глума.
— Не гунди, дай отдохнуть! — отпихнул Иван его.
В горнице казаки и мужики шумно ели, пили и пели. Вместе с ними куролесил и Андрюшка. Затем они собрались и ушли в кабак, захватив с собой и Треньку.
Пущин не пошёл с ними. Он здорово поиздержался в Москве. Денег от жалования не осталось, зато домой он ехал с товарами.
«Не приехал бы, то и не получил бы!» — неприязненно подумал он о приказных дьяках, готовых оттянуть с выдачей жалования, урвать что-нибудь с каждого служилого.
В дальних городках служилые маются без денег часто по несколько лет. Потом, если повезёт, соберутся, вырвутся в столицу, получат всё сполна и назад. А путь до Москвы не ближний: от иных острожков добираются по полгода и более. Бывает, к тому времени то государево жалование иным уже оказывается и не нужно: мрут либо гибнут, а то безвестно пропадают; кто-то уходит ясырём в Бухарию или Персию, другие в Джунгарию; кто-то остаётся лежать в глухой тайге со стрелой в груди, позарившись на мягкую рухлядь инородцев. И не счесть стрелецких и казацких головушек, павших за первые годы походов в Сибири...
Хлопнула дверь, и в избу вошёл Васятка, таща за собой поклажу.
— Ну, как — прибрал?
— Сейчас, ещё принесу! — заторопился Васятка, глянув на сумрачное лицо сотника, и выскочил из горницы.
За две недели совместного пути от Верхотурья его отношение к Пущину резко изменилось. Если сначала он был для него просто новым человеком, интересным, то теперь он стал побаиваться его. Правда, за сотником было сытно, надёжно, но воли убавилось. И он смутно почувствовал, что теперь всё пошло совсем в иную сторону, чем туда, куда его звала натура...
На следующий день Пущин и Деев пришли на съезжий двор.
Иван махнул веником по сапогам и вошёл в воеводскую. За ним порог избы переступил и Тренька.
В просторном помещении вдоль стен тянулись лавки. В дальнем углу, в закутке, виднелся большой воеводский стол. Посередине же, прямо под матицей, стоял коротенький покатый столик, а за ним горбился дьяк Нечай Фёдоров и что-то писал, аккуратно макая в чернильницу гусиное перо.
— A-а, Пущин, здорово! — поднял он голову. — И ты здесь, — узнал он Треньку.
Сотник и атаман поздоровались с ним.
— Вы подождите, посидите, — сказал он им.
Пущин и Деев сняли шапки и сели на лавку.
В горнице было тихо. Слышался только слабый скрип пера и тяжёлое дыхание дьяка, которого, судя по его усохшему желтоватому лицу, донимала какая-то грудная хворобушка.
Закончив писать, дьяк встряхнул над бумагой песочницей, отложил в сторону перо и спросил их: «Ну что — домой, или как?»
— Домой, — сказал Тренька и кивнул головой на Пущина: «А он к новому месту».
— И куда же?
— В Томск, — нехотя ответил Пущин.
— Далече же тебя дьяки-то послали, — усмехнулся Фёдоров, и в глазах у него мелькнула тщеславная гордость за своё сословие. Вот-де каковы они, эти дьяки, неродовиты, а захотят, и пойдёт мил сын боярский, или сам князь, туда, куда пошлют. А послать могут далеко, аж на самый край государевой земли. Вот как этого сотника — в Томский острог. Это же дальше некуда. Дальше разве что в киргизы, к тому же князцу Номче, или в тунгусы.
Пущин мрачно взглянул на болезненное лицо дьяка и подумал: «Встретился бы ты мне где-нибудь в тесном закутке! В момент укоротил бы на дурную башку!»...
Дьяк заметил напряжённый взгляд сотника и сменил тему разговора. Он хорошо знал, как надо поступать, чтобы и дело делать и самому не забываться.
«Уж больно сердит этот сотник, — мелькнуло у него. — Ну да ладно, пускай будет сердитым, лишь бы исполнял государеву волю»...
— Сейчас Борис Иванович подойдёт. Грамотку тебе придётся захватить в Сургут, к Волынскому... Ох, и повезло же тебе, Пущин! От одного брата — к другому, — расплылся он улыбкой. — В Сургуте-то спокойно, а вот под Томском тревожно. Как — не боишься ли?
— Нечай Фёдорович, ты говори, да не заговаривайся, — с усилием улыбнулся Пущин.
— И я о том же — беречься надо бы! Вот и в Томск, Василию Васильевичу, отписали, чтобы бережно жил от киргизов и от колмака то ж!
— А ты думаешь, Волынский не знает, как говорить с инородцами? — спросил Тренька дьяка.
— Да знамо, знамо, что знает! — замахал тот на него руками. — Пятый годок уже в Томском! Знамо, да государь велит напоминать, чтоб урону городкам не было!
В сенях заскрипели половицы под чьими-то тяжёлыми шагами, и дверь широко распахнулась. В избу по-хозяйски уверенно вошёл тобольский воевода князь Катырев-Ростовский, а не его помощник Борис Нащокин, которого ожидал дьяк.
Стольник Иван Михайлович Катырев-Ростовский был крупным молодым мужчиной с окладистой бородой и приятным упитанным лицом. В Тобольске он был воеводой всего только второй год. И это воеводство обернулось тяжкой скорбью для его жены Татьяны Фёдоровны, дочери бывшего боярина Фёдора Романова-Юрьева, а в сию пору ростовского митрополита Филарета: та постоянно болела. А от чего — то было неведомо и лекарю. Говорит, место не по ней, холодное, болот вокруг много, вот-де та сырость и донимает её. Про то она и кашляет по осени и зимой.
И отписал Иван Михайлович об этом своему тестю в Ростов: что-де не долго она протянет тут, в этом лихом месте. Умрёт твоя единственная дочь, Фёдор Никитич. Похлопочи перед Шуйским о прощении. Ведь итак он, князь Иван Михайлович, полностью повинился перед государем. И теперь чист душой. А то-де Михалка Скопин лишнее клепал на него об измене, да на его родичей, дядьку жены, Ивана Никитича Романова, да на мужа тётки Анны, князя Ивана Троекурова. И то-де он сказал на пытке честно, что не хотел воевать, как Михалка приказывал. А к «Вору»[19] отъезжать и не помышлял, потому что «Вор» он и есть «Вор»...
Но к тому времени, как дошли эти его слёзные жалобы до Ростова, тестя там уже не было: Ростов пал, митрополита силой увезли в Тушинский стан второго Лжедмитрия, «Тушинского Вора». И князь Иван Михайлович потерял всякую надежду на скорое возвращение из воеводской ссылки. Потихоньку же всё-таки он готовился к отъезду. Часть мягкой рухляди его стряпчий уже отправил в Москву тайно с торговыми людишками, взяв с них заёмные кабалы, чтобы те ничего не утаили. Другую часть рухляди, из поминок и поборов ясачных и промысловиков, он продавал здесь, на базаре в Тобольске, переводил в деньги. Знал стольник, что на Обдорской и Верхотурской заставах таможенный голова и целовальники не досматривают деньги. Нет на то государева указа. Рухлядь же в Сибири на торгах была в цене, и не малой. И князь порой сиживал со стряпчим и прикидывал, что только серебром уже есть 800 рублей сибирского нажитка[20]. А сколько ушло за Камень!..
Князь Иван Михайлович отличался большой физической силой. И этим, а также внешне он походил на родного дядьку своей жены, Михаила Никитича Романова, умершего в ссылке в Пелыме, в сырой землянке на воде и хлебе, закованным в железо по указу Бориса Годунова.
Татьяна же Фёдоровна, когда ещё ходила в девках, была влюблена в Михаила Никитича: красивого, сильного, обаятельного и во многом похожего на своего старшего брата Фёдора. И об этой первой любви, к своему родному дядьке, она поведала Ивану Михайловичу в их медовый месяц.
Князь отнёсся к этому с пониманием и был благодарен ей за доверие и нерастраченную любовь и нежность, которые достались ему...
Вместе с воеводой в избу ворвались вихри снега, задуваемого в сенцы не на шутку разгулявшейся метелью.
— Кто такие? — строго спросил князь Пущина и Деева.
— Сургутские! — поспешно ответил дьяк за них. — А вот его послали в Томск, — показал он на Пущина.
Дьяк Нечай Фёдорович был далеко немолод. На государевой службе он ходил уже более трёх десятков лет, и всё по московским приказам. На Казанский приказ его продвинули в первый год царствования Годунова, когда тот расставлял всюду новых людей. И Нечай Фёдорович на этом приказе пересидел не только его, но и самозванца, Гришку Отрепьева. За эти годы он перевидал многих сибирских воевод. И чертежи нового острога, куда едет вот этот сотник, Томского, который всего-то недавно, шесть лет назад решили ставить, тоже положили ему на стол, прежде чем они попали к Годунову... И вот теперь, на старости лет, он угодил сюда. И тяжко ему было здесь, недобрые мысли гнетут, что уже и не выбраться ему отсюда. Тут лежать его косточкам. Тут!.. При Шуйском его перевели в приказ Новгородской чети, перетряхивая старым делом всех воевод и дьяков, дабы пообрывать воровские связи. А два года назад по государевой грамоте отправили его сюда, в Тобольск, дьяком при Катыреве: с тайным наказом досматривать за ним.[21]
Человеком Нечай Фёдорович был тёртым, характером покладист, к воеводам приноравливался быстро, знал своё место. Испугать его, как и удивить, было не просто. Да вот только не с Катыревым. С тем вышло туго... Странным был стольник. Умён, начитан. Это бы ещё полбеды. Среди воевод есть и такие. В Тобольске он сидел на воеводстве не по своей охотке и уже собирался податься на Москву, поэтому приворовывал. Не то чтобы очень, но и не меньше прежних сибирских наместников. За свою службу дьяк нагляделся всяких воевод. Но чтобы слагали вирши — такого ещё не бывало. Чудно это было. С таким дьяк сам не сталкивался и слухом не слыхивал. За собой в Тобольск стольник притащил целый короб книг. И всё пишет, пишет, а что — то неведомо. Ну, добро бы только воровал. Этим все занимаются. С Нащокиным проще: тот человек свой, понятный, как все. А этот ворует, да ещё и пишет... Разумеется, Нечай Фёдорович донёс об этой странности князя в Тайный приказ, как было велено ему. В ответ получил оттуда, что-де то стольнику за обычай, это его дело, а не дьяково, и не лез бы он к зятю Филарета, да ещё и родственнику царицы Марии Шуйской, хотя и дальнему. Получив из Москвы нагоняй, дьяк испугался и поспешил спрятать концы об этом тайном деле. Но воевода сведал про то и, в гневе, а рука-то у него тяжёлая, чуть не пришиб его. Грозился сгноить. Припомнил ему, что он, вместе с дьяком Власьевым, вёл в Казанском приказе дело тестя, Фёдора Романова, в ссылке: старался, выслужился перед Годуновым. И Нечай Фёдорович так струсил, что с той поры стал телом сдавать, хворь какая-то объявилась. А уж угодить старался во всём князю, об этом лучше и не спрашивать...
— А-а, — неопределённо протянул воевода. — Не скоро будешь там, — глянул он на Пущина. — По воде только.
Он прошёлся по избе, остановился около дьяка.
«Вот и Нечай Фёдорович мучится тоже дыханием, — подумал он, взглянув на того, возвращаясь мыслями всё к одному и тому же. — С лица пожелтел. Совсем стал колмак-колмаком. Да ему-то уже и впору скорбеть, стар уже. А Татьяна-то молода»...
— Что у тебя? — спросил он дьяка.
— Отписка готова в Томск. С Москвы грамота пришла, с Казанского.
— Давай, чти.
Дьяк взял со стола грамоту, развернул, откашлялся, хотел было читать, но затем обернулся к сотнику и атаману: «Вы идите сейчас. А ты, Пущин, завтра к вечеру придёшь. Отписку возьмёшь — Фёдору Васильевичу».
Иван и Тренька встали с лавки, нахлобучили на голову шапки и быстро вывалились из воеводской в круговерть метели, под равномерные удары часобитного, ссыльного углического колокола у церкви Всемилостивого Спаса, что стояла на торгах.
Из Тобольска сургутские выехали в приподнятом настроении. Их долгий путь близился к концу. Оставалось совсем недалеко, каких-то две недели езды.
До Аремзинской волости ямскую гоньбу вели тобольские захребетные татары. От Аремзы до Демьяновского, а затем до Самаровского яма обоз сопровождали тобольские ясачные остяки. По реке, всё так же по зимнику, до устья Иртыша они управились за шесть дней. Там они перегрузили поклажу на нарты и на собачьих упряжках, уже своих сургутских остяков, двинулись вверх по Оби. До дома было рукой подать, всего-то неделю нартами.
На огромные расстояния, по тысячу вёрст, протянулись концы сибирских ямов, увязанные в единую сеть промежуточными станами. И по ним летом и зимой, без мешкоты, гнали посыльные с грамотами. По царскому указу ехали на службу в городки воеводы, дьяки, целовальники, стрельцы и казаки. Перевозили на дощаниках и стругах хлебные государевы запасы и казну. К таким караванам, хорошо охраняемым, обычно приставали торговцы, промысловики и всякого рода мелкие служилые, дабы уберечься от лихих людишек, шаливших по дорогам ослабленной смутой Московии. Весной же и осенью связь между ямами прерывалась полностью.
Минул уже год как Дарья Пущина жила без мужа. И дело шло уже к тому, что пора было бы ему и вернуться. Волнительно было ей, предчувствие появилось у неё, что вот-вот приедет он. Ну не сегодня, так завтра. Но близко он, беспокойно ей, истома у неё, не обманывала она её.
Всё это время маяты без мужа по хозяйству ей помогала только остячка Маша. Одной-то совсем было бы трепетно. Особенно здесь, где бабы-то в редкость, а вокруг по острожку снуют одни мужики и пялятся, как голодные волки. Того и гляди грех выйдет...
Скрашивали ей одиночество лишь дети: старшая Любаша, Федька и совсем ещё крохотная Варька. Та уже и ходить начала без отца. Если бы не они, то совсем было бы невмоготу. И так по ночам не спится, всё думается: как бы дурна какого не вышло с ним на Москве. Горяч он, а оттуда недобрые вести идут... Говорят, сыскался какой-то новый царь Димитрий. С поляками пришёл. А царь Василий всё никак не управится с ним. Да это не бабьего ума дело. Но всё равно страшно. Не за себя, за него, за государя своего, за Иванушку. Кабы с ним чего-нибудь не стряслось... Вот и Варька хворает: то одно у неё, то другое. Овощи-то здесь не растут, ребятишки и болеют. Место худое, сырость окрест. Летом во двор не выглянешь — мошка жрёт. И скотинки никакой. Ездят все на собаках, как Вонины остяки. Самого-то князца уже давно нет. Седьмой годок пошёл, как стрельцы и казаки ходили на него и побили напрочь. Остяк и присмирел, ясак платит исправно. Об этом и воевода говорит... Далеко служилые ходят за ясаком, очень далеко. Месяцами добираются. Ну да это тоже не моего, бабьего, ума дело. Пускай мужики разбираются, что к чему. А вот как бы плохо с Иванушкой не стало. Воротился бы он скорее домой. И мне было бы спокойно. Да и сердце разрывается, глядя на Варьку. А что делать, чем помочь от болячек?.. Заели они малютку. Иванушка-то знает хорошие травки. Знамо, по тайге ходит, научился. А Варька уродилась болезной какой-то. Не в отца. Тот крепкий, здоровый. Правда, злой. Ну да какой мужик-то не злой? Это тогда и не мужик! Здесь хочешь не хочешь, а будешь злым. Вон, одно, что стоит ясак собирать с остяков. Того и гляди, ежели не обманут, то пустят стрелу. Да Иванушка-то осторожливый. Знает, где можно, а где нельзя силой взять, только пугнуть. Вот за это и не любят его стрельцы и казаки. Те народ безоглядный, напьются и лезут куда ни попадя. Остяки же выпьют, ну такие хорошие, словно малые дети. А наш мужик дуреет с горячего вина. Для него ежели не подраться, то и не выпить. Ну да это тоже их дело. Моё же, бабье, — Варька хворает, с припасами скудно. Скорей бы приезжал Иванушка. Вон на дворе уже и март подходит к концу. Света прибавилось. Но всё равно ночи долгие, если мужика дома нет. Да и Варька день-деньской кричит, животом мается. Ох, да когда же это всё кончится-то!.. Однако пора вставать, приготовить что-нибудь.
— Маша! — крикнула она остячку.
Маша была девица восемнадцати лет. Жила она в работницах у Пущиных с тех пор, как её, в малолетстве, увезли из родного юрта и окрестили в Сургуте.
— Вот глухая тетеря, не слышит, — пробормотала Дарья.
Она натянула сарафан и зашлёпала босыми ногами по холодному полу к полатям, где крепко спала работница, уткнувшись головой в тёплые брёвна. Бесцеремонно растолкав её, она велела топить печь.
Маша проснулась, живо соскочила с полатей. Плеснув в лицо холодной воды, она сразу разогнала остатки сна, подвязала пояском старенький цветастый сарафанчик и хлопотливо зашумела ухватами и чугунками.
А днём в ворота острожка влетели нарты. Рядом с ними, громко покрикивая на собак, бежал каюр. Затем одна за другой длинной вереницей вкатились собачьи упряжки служилых. И с нарт, под громкие крики сбегавшихся со всех сторон жителей острожка, на снег посыпались путники. Их сразу же окружили плотной толпой жители, смеясь, обнимали и о чём-то расспрашивали.
Дарья вышла во двор и встала у крыльца избы, терпеливо ожидая Ивана. Прислушиваясь, она узнала громкий бас Треньки: он прорывался даже сквозь весёлый хохот...
Пущин с трудом вырвался из толпы служилых и подъехал на нартах к своему двору. Следом за ним к избе подвернул нарты и Васятка.
— Ну, здравствуй, Дарьюшка! — с волнением протянул Иван к ней руки.
Дарья прижалась к нему, уткнулась в его меховую шубу, отдающую въевшимся запахом лошадей и собак, и, от радости, тихо, по-бабьи, расплакалась.
— Будет, будет тебе, — погладил Пущин её по голове, легонько подтолкнул к крыльцу: «Иди в дом. Что здесь стоять, пристынешь. Я управлюсь — приду»...
Он разгрузил нарты и стаскал с Васяткой в клеть припасы.
— Ну что встал, заходи, — сказал он парнишке, который нерешительно остановился перед дверью в избу. — Это теперь и твой дом...
Войдя в избу, он разделся у порога, прошёл в передний угол и сел на лавку. За ним, как привязанный, прошёл и сел рядом Васятка.
— Вот — Васятка, — представил он смущённого мальца своим домашним. — Будет жить в работниках, до стрельца... Принимайте как брата.
В избе было тепло и всё до мелочей знакомо. Со всех сторон на него глазели его родные. И он почувствовал, насколько отвык от них, так как сейчас, под их взглядами, ему стало как-то неловко, и от этого изба показалась чужой и тесной.
Семья у него была небольшая. Старшей, Любаше, было уже 14 лет. Федька был младше её на два года. Самая маленькая, Варька, появилась на свет как раз в ту пору, когда он с другими сургутскими служилыми рубил Томский городок. И тогда, на Томи, его изрядно донимала не стройка, хотя было тяжело, и стояла необычно сильная жара. Его не покидали тревожные мысли о Дарье. Уходя с караваном судов вверх по Оби, он оставил её в Сургуте чревастой. Она дохаживала последние месяцы и уже без него разрешилась Варькой. О том, что у него снова родилась девка, он узнал только через полгода, когда вернулся по зимнику в Сургут. В то лето служилым, татарам и остякам, направленным по государеву указу на строительство Томска, пришлось здорово попотеть. Работы было невпроворот. Она была тяжёлой, казалось, ей не будет конца. К тому же их подгоняли воеводы, они торопились до холодов поставить и город и острог. С полусотней стрельцов Пущин сначала рубил воеводские хоромы, ставил их глухую стену в пролёт городовой стены.
Затем Васька Тырков и Таврило Писемский, под началом которых шли все работы, придали ему в помощь берёзовских остяков и перекинули на бугры: рубить Мельничную башню. Этих остяков, 100 человек, привёл Онжа Юрьев, двоюродный брат Игичея Алачева. Игичей же, владетельный князь всех кодских остяков, только что умер. После него остались два его сына, Михаил и Лобан, но они были ещё молоды для такого дела. Поэтому всем заправлял Онжа.
Остяки не умели рубить ни избы, ни, вообще, стены, да и были плохими работниками.
И Пущин, в один из первых же дней работы с ними, поругался с Онжей. А потом, поняв, что толку от них всё равно никакого, махнул рукой и уже не обращал внимание на того же Онжу.
Затем они рубили стену на краю обрыва, круто падающего к болоту. Только к концу сентября, когда закончили основные постройки, запал и спешка пошли на убыль. С великим трудом за лето, прихватив ещё и сентябрь, они поставили городовые стены и башни, срубили государеву житницу, зелейный погреб и съезжую, поделали избы служилым, которые оставались в Томске годовалитъ. На том завершились работы в тот год...
Дарья подтолкнула к нему Любашу и Федьку: «Поздоровайтесь с отцом! Чего испугались — не укусит!»
Иван приласкал робко подошедшую к нему Любашу, повязал ей на голову платочек из адамашки, приглянувшийся ему на базаре в Москве. Из-за него он немало поторговался с прижимистым лавочником. Яркий цветастый платочек резко оттенил худенькое личико, с такими же зеленоватыми, как и у него самого, глазами и пушистыми чёрными ресницами. За год Любаша сильно вытянулась. Но он невольно обратил внимание не на это, а на болезненную бледность дочери. Она сразу бросалась в глаза, по сравнению с его руками, тёмно-коричневыми от зимнего загара, как будто он нарочно вымазал их грязью. Точно такая же белизна покрывала и лицо жены. Долгие зимние месяцы в душной тёмной избе и бессонные ночи над Варькой не прошли для неё бесследно: она заметно постарела.
В отличие от сестры, Федька выглядел ладным, крепким и был таким же загорелым, как и отец. Уже месяц он пропадал целыми днями на улице, как только установилась солнечная погода. Так что Дарья не могла сыскать его по острожку и загнать домой, а вечером ругалась, чтобы приходил хотя бы поесть. За этот месяц он поднабрался силёнок. Лицо у него стало скуластым, костлявым, совсем как у отца, а взгляд открытым, уверенным.
Дважды приглашать, подойти к отцу, Федьку не было нужды. Он и раньше не стеснялся его.
У Ивана же с сыном сложились особые отношения. Его он любил больше, чем Л юбашу и Варьку. Когда тот был совсем маленьким, он часто возился с ним. И в этих играх, подзуживая его, он сам волей-неволей приучил его к тому, что Федька стал зло, по-настоящему, царапаться и драться. При этом ещё по-детски не осознавая, что делает отцу больно. Один раз основательно досталось и Треньке, когда тот надумал было потешиться с ним.
— Ты что растишь зверёныша-то! — проворчал Тренька, зажав в ладони укушенный до крови палец, и с тех пор уже не ввязывался ни в какие забавы с Федькой.
А Иван стал настороженно поглядывать на сына. Былое безмятежное любование им исчезло. У него появилась смутная догадка, что он сделал с ним что-то такое, что уже нельзя было изменить и что обернётся недобром прежде всего для самого Федьки.
Сыну он привёз в подарок заячий малахай, купленный на московском базаре. Федька уже давно бегал зимой в драной отцовской шапке. Это было негоже. Он был уже взрослым парнишкой. В Сургуте же скорняка не было. Правда, иные служилые брались за поделки сами. Однако занятие это было морочное и шло только в охотку. На заказ никто не работал. У Пущина же к ремеслу не лежала душа. Да и времени и сил не хватало на это.
И он нахлобучил на голову сыну малахай, заранее зная, что тот окажется ему болыиеватым: он покупал его на вырост, имея при себе мерку с головы сына.
— Ничего, к зиме в самый раз будет, — легонько хлопнул он Федьку ладошкой по спине.
— Спасибо, батька, — с довольной улыбкой небрежно бросил тот и отошёл от него.
Жене Пущин привёз отрез из гамбургской настрафили на женскую верхнюю однорядку. Варьке же точно такой, как и Любаше, платочек. Не забыл он и остячку: подарил ей костяной гребешок, купленный на Тобольском рынке в лавке местного кустаря.
Подарки взбудоражили всех. В избе у Пущиных стало по-праздничному шумно и весело. Особенный же восторг вызвали красные сахарные леденцы, высыпанные Иваном из кошелька на стол. Но их Дарья сгребла тут же в кучу.
Федька заныл было, но мать цыкнула на него: «Цыц!»
Затем она оделила всех по спице, остальные же спрятала, чтобы на Пасху снова порадовать детей.
За занавеской завозилась и захныкала Варька. Иван встрепенулся и сунулся было туда, чтобы взглянуть на глазёнки младшей дочери. Но Дарья не пустила его, погнала к печке.
— Иди, отогрейся — застудишь. Иди, иди, не пущу!
И он покорно подчинился, зная, что спорить с ней было бесполезно. У его жены было особенное сочетание слезливой сварливости со стойкостью и решительностью, которые впору было бы иметь какому-нибудь мужику. Поэтому-то он всегда покидал дом со спокойной душой, уверенный, что если в его отсутствие что-нибудь случится, то она сумеет постоять и за себя, и за детей, и за их дом. Отведали эти черты характера жены Пущина и жители Сургута. Отведав же, они сторонились и не связывались с их семейством.
— Ну, как, Маша, всё хорошо, а? — столкнувшись у печки с работницей, спросил её Иван и невольно заулыбался, окинув взглядом её тонкую стройную фигуру.
Та согласно кивнула головой, не поднимая глаз и продолжая всё так же хлопотать с ухватами. Разве что руки, выдавая её волнение, засновали быстрее, беспокойнее.
При виде молодой цветущей девки у него заломило всё тело, потянуло сграбастать её, измять, от нахлынувшего желания...
И он вспомнил, как ещё в ту пору, когда Дарья носила Варьку, он овладел Машей: быстро, суматошно и грубо. И его удивило в ней то, что она была безропотно покорной, как тряпка. В голове же тогда у него мелькнуло, что случись такое с русской девкой, то та выцарапала бы ему глаза, или изошлась бы слезами, а то, чего доброго, наложила бы на себя руки. Эта же ничего, как будто так и надо было. И вот какая штуковина. Ему понравилась в остячке именно эта её покорность. Она привязала его к ней, крепче любого заговора или ворожбы... Дарья об этом догадалась быстро, но не подала виду, что знает. Она решила, пусть лучше будет так, чем он станет якшаться с грязными бабами где-нибудь в остяцких кочевьях, куда наезжал собирать ясак или отправлялся по жалобам инородцев воеводе...
К печке подошёл Васятка.
Иван обнял его за плечи, подтолкнул вперёд.
— Маша, вот привёз тебе жениха! Подходит аль нет?
Маша метнула беглый взгляд на смутившегося мальца и отвернулась.
— Ха-ха-ха! — засмеялся Иван. — Что — мал? Вот подрастёт, будет впору!
Из-за занавески вышла Дарья и недобро посмотрела на них.
— Ну, иди, что ли! Согрелся — хватит!
Под сердитым взглядом жены Иван виновато ухмыльнулся и пошёл к Варьке.
Несколько дней он не вылезал из дома: отсыпался и отъедался под непрерывный говор жены...
— Иванушка, а что тут было-то! Слухи, страх, до ужаса! Служилые-то всё стояли по караулам! И день, и ночь! Остяки и вогулы сговорились меж собой! К ним же татары, тобольские. Об измене!.. Бунт замыслили! И всё против государевых людей! Побить-де их надо! Ловить по Иртышу и Оби, и побивать! Как я напугалась тогда за тебя, думаючи, что и ты едешь там же где-то!..
— Ну-ну, и зря боишься. А про эти вести мне расскажут.
— Не-не, Иванушка, ты послушай! — заторопилась Дарья, ухватила его за рукав, видя, что он хочет уйти от неё. — Послушай, послушай! Опять эта поганая коцкая княгиня, Игичеева вдовица, всех замутила! И христианскую веру приняла, и государю прямить клялась!.. И что бабе не живётся?! — осуждающе покачала она головой.
— Хватит, Даша! — осадил он её. — Не твоего ума это дело! Не бабье!
— И я говорю — не бабье! — поспешно согласилась Дарья с тем, чтобы только не отходил он от неё, весь день всячески ублажала его, вновь и вновь заговаривала, чтобы лишний разок подойти, коснуться, истомившись от одиночества за год.
— Ты, лучше, покорми меня. В дороге-то я сильно поизмерз, оголодал. Всё не наемся никак. А про измену воеводы сыщут. Сыщут, сыщут! — повторил он, заметив недоверчивый взгляд жены. — Некуда инородцам деться. И куда побежит, коли побежит? По тайге! Так там свои же поймают и прибьют. Голодно в тайге-то...
В этот момент дверь избы широко распахнулась, и по ногам прошёлся всё ещё по-зимнему холодный апрельский воздух. На пороге выросла приземистая фигура атамана, а за его спиной замаячили ещё какие-то неясные тени.
— Принимай гостей, Иван! — гаркнул пьяным голосом Тренька и шагнул через порог.
За ним вошли Иван Кайдалов и Герасим Петров, сургутские десятники. Протиснувшись в узкую дверь, они туго забили тесное пространство около большой печи, неуклюже приподнятой на деревянной подклети.
— Что — не ждал? Хватит с бабами возиться. По охотке уважил и будет. Моя-то ничего, не сердится. Поласкал и на сегодня баста!.. Не так ли, Дарья? Ха-ха-ха! — захохотал атаман.
— Тьфу ты, срамоту-то развёл! — нарочито сердито махнула Дарья рукой на Треньку. — Хоть бы девки постыдился, — бросила она недружелюбный взгляд на остячку.
— Что ты, Дарья! — воскликнул атаман. — Эта девка видела уже всё! Вон — спытай Ивана! — весело подмигнул он Пущину, сбрасывая у двери с плеч на пол шубу.
Шагнув в избу, он словил Машу сильной короткопалой пятерней, звучно хлопнул её по заднице и смачно рассмеялся.
Пущин косо глянул на него, проворчал: «Оставь девку. Вишь, слезу вышиб».
— Ничего, не убудет! — весело оскалился тот. — Поболе поплачет — помене...!
Он отпустил Машу, прошёл в передний угол и сел на лавку за длинный стол, украшенный Федькиной резьбой, за которую Иван не раз уже давал тому подзатыльники. За ним прошли десятники.
Пущин сел с ними за стол, обвёл их взглядом. Этих людей он знал много лет, знал, кто и чего стоит, с кем можно уверенно идти за ясаком в дальние волостки или усмирять инородцев. Знал он, что стрелецкий десятник Герасим, мужик хотя и трусоватый, в деле не подведёт, стоять будет до конца в тревожные минуты. Его, по-видимому, оберегал инстинкт, как охранная грамота.
«Безголовый, даже заложить не сможет», — подумал он.
Тренька, тот храбрец, бесшабашен, порой до срамоты. Иной раз нарочно дурит. В беде, среди инородцев, или в тайге, не бросит, а вот тому же воеводе, при случае, заложит. Донесёт, да ещё выгадает себе на этом кой-какую прибыль. С ним на государевых посылках надёжно, только язык надо держать за зубами. Прежде чем брякнуть что-нибудь, особенно в сердцах, надо оглянуться — нет ли поблизости атамана, или какого-нибудь его послушника из казаков. А их он всегда имел. Ходят слухи, что он берёт посулы[22] за прибор в казаки кого попало, принимает ясаком вешних и подчернённых соболишек. Известно, за добрый поминок, что выходит государевой казне в убыток. Умеет, стервец. И всё сходит ему с рук. А оттого, что и воевода в том деле нечист...
«Ну да кто здесь не ворует?» — вяло мелькнуло у Пущина.
Казацкий десятник Иван Кайдалов только что вернулся из Кетска, где жил годовальщиком. Выглядел он усталым, осунулся, в глазах исчез прежний огонёк, но появилось что-то новое. На лице, в общем-то мужественном, проступила аскеза монашеской смиренности.
— Ну что, Иван, оклемался? — сочувственно спросил Пущин его.
— Тунгусы замаяли, — ответил десятник. — Воевать ходили. В Кетске сургутских всего два десятка. Так Елизаров собрал остяков. Зырян прислали. Князцы Киргей и Урнук пошли с нами.
— Ну-у, так вас большая сила была!
— Да... Тунгусов побили. Языков поймали зело много. В дороге от ран все померли, почитай, у нас на руках.
Странным был этот десятник. Мужик недюжинных сил. Умён к тому же был, не по чину. И службу тянет как никто иной, отменно, как мул. В походе не упустит мелочи. Надеется только на себя. Сам проверяет караулы, когда стоят станом. В опасливом месте огородится тыном. И казаков гоняет окрест: выведать всё, дабы не нарваться на засаду какого-нибудь князца, или пришедших из неведомых земель охочих пограбить государевых ясачных.
Вот эта удачливость Кайдалова и нравилась Пущину. Он стал подражать ему. И своим горбом познал, что это такое. Ломал он себя. Тяжко было, угнетало. Не по нему оказалась такая жизнь...
— Дарья, собери на стол, — попросил он жену, заметив, что гости заёрзали на лавках и стали поглядывать по сторонам. — Васятка, подай бражку!
Маша поставила на стол ржаные лепёшки, а Любаша пироги с брусникой. Дарья же подала мужикам большие деревянные кружки. А Васятка быстро юркнул за печь. Там что-то загрохотало, посыпалось.
— Осторожно! — крикнула Дарья. — Торбы завалишь!
Васятка вышел из-за печки, натужно кряхтя и прижимая к животу большую деревянную клягу, укутанную в изношенный ватный кафтан. Пошатываясь, он доковылял до голбца[23]. Ставя клягу, он не удержал её, и она глухо стукнулась о лежак. Пробку вышибло, и в лицо ему плеснулась пенная брага с острым сивушным запахом.
— Рук нет, что ли! — сердито сказал Иван. — Маша, прими! Не то оставит без браги, вахлак!
Маша живо подскочила к мальцу и оттеснила его: «Пусти — я сама»...
Васятка отошёл в сторонку, надул губы и сел на лавку вдали от всех.
Федька же точно прилип к столу. Он с малых лет тянулся к мужикам, которые приходили к отцу. И в то же время он обижался на них, что они не принимают в свой круг его, ещё губошлёпа, как обычно подтрунивали они над ним.
Дарья и Маша наполнили кружки пивом и проворно расставили их на столе.
Федька потянулся было рукой к одной из них, но Дарья шлёпнула его по затылку и тихо прошипела: «Кыш-ш!»
И Федька нехотя спрятал руки под стол, с тоской глянув на мать, недовольный, что и она считает его тоже пацаном.
— Ну что, служилые, с возвращением! — поднял кружку Иван.
Гости степенно выпили, крякнули, вытерли широкими рукавами кафтанов бороды и захрустели пирогами.
Хмельная брага разлилась огнём по жилам, и Пущину стало блаженно и легко среди друзей и родных. В избе было тихо и тепло. В печке слегка потрескивали дрова. На столе коптил жирник[24]. Его слабый огонёк испуганно дёргался от малейшего дуновения и, казалось, тянулся к людям, словно хотел поведать им о какой-то тайне, скрытой где-то за стенами вот этой неказистой избёнки...
Служилые выпили ещё, разогрелись, вспомнили былые походы в тайгу. Заговорили они и о необычной московской смуте. Её эхо докатилось и до здешних мест. Да так, что зашевелились все разом инородцы. И по Сибири пошли слухи об измене многих князьков: те, мол, и православие приняли, и крест государю целовали в верной службе... А вот, поди же ты...
Забыв обиду, Васятка придвинулся к столу. Он сел рядом с Федькой и уставился на мужиков, чтобы ничего не упустить из сказанного.
— В прошлом году, по весне, стрела ходила снова промеж остяков и вогулов. Ты ушёл на Москву уже тогда, — сказал Герасим Пущину.
— Да, слышал... Вон даже бабы знают про то.
— Ну-у, тогда дело серьёзное! — с сарказмом протянул Тренька, радуясь любой сваре с инородцами. — А ну скажи, что было! Да не упусти чего по малости!
И Герасим рассказал о случившемся в Берёзове, откуда служилые разнесли слухи о том по всем сибирским волостям.
На Петров день Тимошка и Лёвка, два берёзовских пеших казака, погрузили в лёгкий шитик запасы с оружием, покинули Берёзов и двинулись вверх по Сосьве. Ездовые собаки привычно потянули лодку, засеменили гуськом друг за дружкой.
Впереди пошёл Тимошка, придерживая на ремешке вожака. Позади него поплёлся Лёвка с длинным шестом, подправляя им бег лодки. И как обычно он завёл унылую бесконечную песню, похожую на бредни шамана, которую как всегда покорно слушал его связчик, уже немолодой казак. В Берёзовском остроге Тимошка служил со дня его постройки, привык к долгим скитаниям по тайге вот так, вдвоём с напарником, уже не тяготился этим, стал молчаливым и таким же неприхотливым, как остяки.
Затяжное весеннее половодье затопило низкие берега, изрезало их заводями и сильно сдерживало ход казаков. Поэтому им приходилось часто останавливаться, грузить в лодку собак и переправляться через широкие, залитые водой луга, уходящие далеко вглубь тайги.
Только на пятый день они добрались до места, куда были посланы воеводой.
— Кажется, пришли! — крикнул Тимошка напарнику. — Здесь они! Недалеко! Версты с две, не более!
Если бы казаки не знали этого остяцкого юрта, то прошли бы по реке, не заметили узкую протоку, заросшую тальником.
— Тимошка, погоди, не сворачивай! — попросил Лёвка связчика. Он подошёл к нему, осмотрел всё вокруг, как будто разыскивал что-то на берегу около протоки. Затем он прошёл вверх по реке, вернулся назад, сунулся было по берегу протоки, но ему преградил путь сплошной тальник, и он отступил.
— Что носишься, как пёс с отшибленным нюхом? — недоумённо уставился на него Тимошка.
Лёвка смерил снисходительным взглядом его высокую длиннорукую фигуру, по-стариковски поджал губы, что выражало у него крайнюю меру осуждения, и тихо пробормотал: «И таких-то посылают за ясаком?»
— Не понимаешь ты, Тимоха, ничего! — громко сказал он. — Может, у тебя дома так. А тут всегда нужно доглядывать. Сам пропадёшь, не за потех, и я с тобой то ж. Здесь тайга!.. Не впервой, а глупишь! Этот юрт не обойти с реки. Вишь, туда кто-то грёб на ветке. Пришёл по реке, издалека. Теперь смекаешь?
— Не-а! — растерянно отозвался Тимошка, не понимая, что от него хочет этот весёлый и, в общем-то, беспечный казак. Правда, иногда он выкидывает какие-то хитрости, вроде этой.
— Сюда в юрт пришёл кто-то. Из остяков. Один. А раз один и издалека, значит по вестям, — сказал Лёвка, вытянул худую и тонкую, как у гусака, шею, стал занимательно разглядывать Тимошку.
Тот же в упор вылупился на него, силился что-то сообразить, удивлялся смекалистости своего напарника.
— Ты подумай, Тимошка! Разве остяк пустится куда-то по дальнему пути, когда рыба идёт, самый лов?.. Только по вестям, и знатным. А вот каким, то надо выведать. Ну что — пошли?..
Они загнали в лодку собак, сели, заработав шестами, двинулись вверх по протоке.
И сразу же с двух сторон их обступил сплошной кустарник, что нависал до самой воды мелкой протоки с вязким дном, цепко хватающим за шесты. Под тальником было душно от застойного воздуха. И казаки быстро вспотели, отмахиваясь от полчищ атаковавших комаров.
Вдруг Тимошка, сидевший на носу лодки, резко полоснул шестом по воде около берега. Под шестом у него шумно всплеснулась огромная рыбина, чиркнула по поверхности воды хвостом и стремительно ушла от берега.
Тимошка, разомлевший от духоты, сонно процедил: «Щука... Жарко, по забереги стоит»...
Лодка двинулась дальше.
Тимошка снова ударил по воде шестом: на этот раз удачно. Подхватив оглушённую щуку, он бросил её на дно шитика. Дальше дело пошло веселей, и он забухал шестом, шумно вспенивая воду.
Наконец, окружающий протоку лес расступился. И они выплыли на старицу с низкими берегами, покрытыми высокой травой. Впереди, над широкой водной гладью, носились большие мартыны с серовато-чёрными отметинами на голове. Среди них сновали маленькие проворные плиски[25]. В одном месте чайки сбились кучей и устроили самый настоящий хоровод. Одна за другой они с криками резко бросались грудью вниз, выхватывали из воды рыбу и взмывали вверх, судорожными глотками пожирая её на лету.
— На малька, — сказал Тимошка. — Должно быть, окунь...
— А вон, гляди, наши! — показал Лёвка вдаль.
Там, по ходу лодки, где старица загибалась плавной дугой за травянистый отлогий берег, на терраске, недоступной для вешней воды, стояли остроконечные остяцкие юрты. Над одной из них была заметна тоненькая струйка дыма.
— Есть, не ушли! — обрадованно сказал Тимошка.
— Чего радуешься? Тебя здесь ждут? — спросил Лёвка его. — За соболями пришёл, а не к тёще на блины. Они-то не больно обрадуются.
Он отвернулся от него и тихо пробормотал: «С таким пропасть, что к бабе на печку слазить. И зачем воевода навязал мне его! Вдругорядь, в напарниках, не пойду... Хоть убей — не пойду!»
А Тимошка тем временем взял со дна шитика пищаль и выстрелил в воздух.
Звук выстрела полетел над старицей и вспугнул чаек. Они дёрнулись всей стаей, рассыпались в стороны, загалдели ещё сильнее, но быстро успокоились и опять усердно замельтешили над водой.
Из крайней юрты, должно быть, услышав выстрелы, вышли люди. Они спустились к воде и встали на берегу, приглядываясь издали к гостям.
Казаки подогнали к берегу шитик, вылезли из него и подошли к ним.
— Здорово, мужики! — задорно крикнул Тимошка, шагнул вперёд и протянул большую мозолистую лапу старому остяку с жиденькой бородкой и морщинистым, как у обезьяны, лицом.
Тот осклабился жёлтыми зубами, вяло пожал ему руку и закивал головой, приговаривая: «Здрасте, здрасте!»...
Затем он жестом пригласил гостей в юрту.
Лёвка и Тимошка протиснулись вслед за ним в узкую щель, прикрытую лосиной шкурой.
Юрта была старая, бедная и вонючая. Поверх тонких жердей она была крыта большими кусками берёзовой и пихтовой коры. В центре, в неглубокой ямке, был сооружён из камней очаг. Рядом, на лежанках, тоже из жердей, валялись потёртые оленьи шкуры, отдающие сладковатым запахом сырой кожи.
Остяки показали казакам на место у очага, сели напротив и молча уставились на них.
Скрытую настороженность хозяев Лёвка почувствовал сразу же, толкнул в бок напарника и придвинул ближе к себе пищаль... То же самое сделал и Тимошка...
Привыкнув к темноте юрты, Лёвка оглядел с любопытством остяков. Их было четверо: невысокие ростом, щуплые. Они походили больше на пацанов, чем на взрослых мужиков. На одном из них он невольно задержал взгляд. Его лицо показалось ему знакомым.
«Где-то я уже видел его, — мелькнуло у него. — Вот только где? Не здешний, это точно... Вот он-то как раз и пришёл сюда. Не обманулся я, — самодовольно подумал он. — Где же я видел-то его? Вот напасть-то! И вспомнить не могу... Хм! Так это же кодинский остяк! Голову даю на отсечение — там видел! Ясак с него брал, год назад... Приметный!»
Он показал взглядом Тимошке на остяка, шепнул: «Не здешний — с Коды». И чтобы разрядить напряжённое молчание, он завёл разговор с белоголовым стариком о деле, ради которого они пришли сюда.
— A-а, ясак, ясак, — забормотал старик.
— Да, да, отец, недоборный с вашего юрта, за прошлый год! — повысил голос Лёвка, сообразив, что тот глуховат. — Воевода послал, Волынский! — громко крикнул он, зная, что с ясачниками остяки хитрят, сваливают то на одно, то на другое, порой доводят их до рукоприкладства. А вот когда припугнёшь воеводой, дело идёт исправнее.
Ясак остяки выплатили сполна. Казаки покидали соболей в шитик, туда же забрался Тимошка. И тут Лёвка неожиданно подошёл к кодинскому остяку, захватил в кулак его рыбий кожушок и с силой притянул к себе:
— А ты пойдёшь с нами!
Остяк испугался и безвольно поплёлся за ним.
Тимошка охнул от такого оборота дела и выпрыгнул из шитика с обнажённой саблей, готовый дать остякам отпор.
Но те даже не шелохнулись, стояли, бесстрастно взирали на казаков.
— Повяжи-ка его, как бы не сбежал! — велел Тимошка напарнику.
Лёвка связал остяка, усадил его на дно лодки. И они пошли по старице назад к протоке. И до тех пор, пока с воды были видны юрты, на берегу маячила кучка остяков, с низкорослым кривоногим стариком впереди.
Казаки вышли из протоки, причалили к берегу, разбили как обычно временный стан, развели костёр, выгрузили остяка из лодки и бросили его на песок.
— Зачем же ты пришёл-то сюда, а? — спросил Лёвка его, присев рядом с ним на корточках.
Но остяк молчал, уставился в землю, не поднимал глаза.
— Что — русского языка не понимаешь! — обозлился Лёвка. — Врёшь, всё понимаешь! Знаю тебя! На Коде хорошо лопотал! А здесь разучился? А ну глянь мне в глаза, поганая образина! — крикнул он и вздёрнул вверх его голову за подбородок.
От сильного рывка у остяка лязгнули зубы, и на Лёвку испуганно глянули глаза: тёмные, упрямые...
— Да что с ним возиться, — сказал Тимошка. — Тут дело особое. Его надо свести в Берёзов. Пускай воеводы разбираются... А мы давай-ка, обшарим его. Может, у него что-нибудь есть.
Обыскав остяка, Лёвка воскликнул: «Ага!» — вытащив у него из-за пазухи короткую деревянную стрелу с железным наконечником.
— Что это?! — вытаращил Тимошка глаза на стрелу с какими-то знаками, искусно вырезанными по всему её древку.
— Знамо дело, — сказал Лёвка и стал рассматривать странную находку, которая отличалась от обычных охотничьих стрел инородцев. — Что-то... похоже... — нерешительно пробормотал он.
— А ты спытай его, — предложил Тимошка приятелю и ткнул остяка кулаком в бок: «А ну говори!»
— Не скажет, знаю я их, — сказал Лёвка, косясь взглядом на понуро стоявшего на коленках пленника. — Вот ведь какой занятный народишко: здесь — крепок, а в острожке враз станет хлипкий.
— Его сейчас надо бить, — продолжал подзуживать Тимошка приятеля.
И Лёвка увидел на его физиономии ехидную ухмылку. Тот как будто говорил ему: «Сомневаешься? Испытай, первым всё узнаешь. Воеводе покажешь службу. Испытай, испытай!»...
И на Лёвку больше всего подействовала именно эта ухмылка Тимошки. Он завернул в тряпочку стрелу и сунул в мешок.
— Значит, молчиш-шь! — подходя к остяку, тихо сказал он так, что получилось похоже на шипение змеи, которая в гневе предупреждает, что она нервничает, плохо соображает, поэтому горе тому, кто не уступит ей дорогу. — Сейчас я заставлю тебя говорить: и кто ты таков, и откуда пришёл, и что за стрела с такими шайтанами...
Он приподнял одной рукой остяка, а другой — коротким сильным ударом опрокинул его на землю. Не спеша, он снова поднял и снова уложил его. Остяка он бил долго. Но всё было напрасно. Тот так ничего и не сказал. Уморившись, Лёвка поднял с земли бесчувственного пленника и забросил в шитик.
Казаки переночевали на берегу реки, а утром, поразмыслив, двинулись назад, в Берёзов.
В острожке они сразу притащили остяка в съезжую. Там они никого не застали и пошли на двор к Юрию Стромилову, второму воеводе.
Тот, когда увидел стрелу, забеспокоился, тут же отправил одного казака к Волынскому: сообщить ему об этом. Другого же он послал наказать всем служилым о сборе в съезжей.
И на следующий день воеводская была набита людьми, в ней стало душно и шумно.
Пришёл первый воевода Степан Волынский, молодой, скуластый, в опрятном кафтане. Он снял его, бережно положил на лавку и сел за стол рядом со Стромиловым. Буркнув что-то ему, он нетерпеливо стукнул рукой по столу: «Тихо-о!» — призывая всех к порядку, чтобы начать дело.
— Товарищи, казаки принесли вот эту вещицу! — показал он стрелу. — Похоже, затевается какая-то смута! Посмотрите, что скажете?
Стрела пошла по рукам.
— Иван Мокринский знает, — сказал казачий атаман Истома Аргунов.
— Ты дело говори! — насупился Волынский. — Где сейчас твой Мокринский? На Москве! Потом на Устюг, на Чиво-озеро поедет — за железом. Вернётся по летнему пути следующего года, не раньше.
— Это же изменная стрела! — уверенно заявил Ивашка Лихачёв, опытный ясачник, знаток обычаев остяков. — Всегда ходила в прошлом, когда остяк затевал обманку!
— Одиннадцать, — пересчитал знаки Стромилов и, зевнув, машинально перекрестил свой рот, скосил глаза на Волынского.
Тот недолюбливал его вот за эту показную набожность и выговаривал ему, что он ведёт себя не по месту... «Ты воевода, при мне, и не позорь меня! А нет...!»... И тут он обычно прямил в словах, по-воеводски... А Стромилов хмурил лоб и обижался. Это он-то, и не по месту!.. Да если бы этот, Меньшого сын, Стёпка Волынский, знал, по каким службам онто, Юшка Стромилов, уже водился. Тот вон был стольником на свадьбе у Расстриги с Маринкой, и всё говорит об этом, уже надоел всем. А он-то, Юшка, ходил в приставах при после от шаха Аббаса за добрый десяток лет до того. И помалкивает о том. Встречал же он того посла ещё у Нижнего Новгорода от Посольского приказа. А тот шахский посол, Анди-бек, добивался свидания по какому-то тайному делу с государевым шурином, Борисом Годуновым. И Юшка водил посла на ту их тайную встречу... А потом, почти через год, осенью он провожал посла до Астрахани... Так что повидал он уже многое, научен...
— Да, поперёк резаны, — уточнил Ивашка и с чего-то повеселел. — Это мы! Из Сугмут-ваш[26], духи-де придут за нами!
— Калгашка точно видел такие! В годовальщиках сейчас, на Мангазее! — крикнул какой-то конопатый казак из задних рядов.
Казаки и промысловики заговорили вразнобой.
И Волынский, государев стольник, человек по натуре терпеливый, молча закачал головой, наблюдая за речистой казацкой канителью, с воспоминанием о каких-то походах, приметах и ещё бог знает о чём, что казаки приплетают всегда не к месту.
— Ладно, к делу! — остановил он их и приказал атаману: «Истома, веди остяка на допрос!»
Кочегомку, так звали остяка, а в этом он не запирался и признался ещё Лёвке, привели в съезжую. Просидев ночь в тюремной каморке, он приуныл.
Вслед за ним пришёл палач и разложил на лавке свой набор инструментов, предписанный ему по штату: щипцы, деревянные колодки, железные подвесные крючья дыбы и жаровню. Вытряхнул он из мешка ещё какие-то мелкие железки, ремешки и верёвочки.
— Готово, Степан Иванович! — доложил он Волынскому и оценивающим взглядом окинул тщедушную фигуру остяка. — Что делать с этим-то?
— Пытай, чтобы заговорил.
— Это мы разом. При мне ещё никто не запирался долго. Сейчас всё скажет: и что надо и не надо...
Палач был человеком из себя неприметным, серым, но уж больно словоохотливым. Это в Берёзове знали все и терпеливо сносили его болтовню, опасаясь, что, грешным делом, могут попасть к нему в руки, и лучше не заводить с ним вражды.
— Вот иные не думают о вашем брате, — кинул он мельком взгляд на казаков. — Им бы только получать государево жалование. А как сробит — это не их-де сторона. Сделает кое-как и вся тут. Не-е, ты так подай, чтобы самому приятно было смотреть и другим тоже. Ноздри не умеют рвать!.. Ну вот поглядите — разве это работа?! — загорячился он, показывая на Лёвку с безобразно разорванным носом. — Вот если бы ты попал ко мне, не к поляку, имел бы опрятную физиономию. Порвал бы так — видно было б, беглый. Однако и бабы от тебя б не отворачивались. Сейчас же от твоей рожи помереть можно, — ухмыльнулся он. — У-у, страшилище! Га-га!.. Поляк, он ведь не умеет мастерить, не приучен. Не то что наш брат. Вот и не искусник. Ты же позови меня и попроси. Я так сомну — нетомлёным будет. Внутри всё оборву, а снаружи новиком оставлю... Яков Борятинский засомневался, однако ж, делал ли я дело, когда пытал Басаргу. Тоже по изменному заводу. Испортил он тогда мою работу: повесил остяка. Я просил оставить. Хотел поглядеть: сколько протянет. Басарга-то был не чета нынешним, вот этим, — ткнул он пальцем в Кочегомку, который следил за каждым его движением, разглядывал странные железки, непохожие ни на охотничьи, ни на воинские, и не подозревал, что их готовят для него. — Крепкий был, терпеливый. Да и я то ж терпеливый. Вот только оплошал, поспешил, смял по-быстрому. Потом уже понял — брать его надо было с умом... Другие-то, те хлипче оказались, не моей руки товар...
Он взял большие, с длинными ручками железные щипцы, похожие на кузнецкие клещи, и, пробуя, щёлкнул ими пару раз.
От этого звука Лёвка вздрогнул, судорожно сглотнул слюну и быстро отвёл взгляд в сторону. В одно мгновение у него перед глазами пронеслось лицо палача под Полоцком, когда тот допытывался от него что-то, чего Лёвка и не знал-то никогда...
Палач завёл остяку за спину руки, надел наручи и защёлкнул замок, продолжая монотонно бубнить между делом.
— При покойном государе, Борисе Фёдоровиче, служил я у Семена Никитича, его троюродного брата, на Пыточном, — с гордостью обвёл он взглядом служилых. — Работы хватало, невпроворот. Это здесь сноровка убавилась. А при государе-то дел всегда много. В одиночку-то и не управиться. Семён Никитич любил порядок. И всё чтобы тайно было: бояре ходили через нас. Я уже не говорю о такой мелкоте, как стрельцы... Бояре-то, народ рыхлый телом. С ними работать тяжко. Остяки-то и вогулы жилисты. Его тянешь, он гнётся, ан ничего — дюжит. Вот только одну её, матушку, — ласково погладил он рукой жаровню, — не выносят. К огню не привычны... При царе Димитрии меня сослали сюда. Говорят, за боярина Александра Романова. Он приходился ему каким-то дядькой, али, бог знает, ещё кем...
Он перекинул через матицу верёвку и потянул её на себя. Руки у остяка поползли вверх, сухое смуглое тело изогнулось под потолком дугой... И вдруг остяк как-то ловко вывернул лопатки, крутанулся и свободно завис над полом на вытянутых руках.
— Ого! — восхищённо вырвалось у Лёвки, а когда он увидел досадливое выражение на лице палача, то загоготал над ним: «Гы-гы-гы!»
— Ловок, — тихо пробурчал палач. — Такие не гожи на дыбу... Жарком надо, жарком...
Он развёл в жаровне огонь, подкинул в неё древесных углей, раздул их мехами, раскалил добела и сунул жаровню под ноги остяку. Тот взвизгнул по-детски тонким голоском, дёрнулся вверх и закачался на верёвке. Тогда он опустил его вниз и усадил на лавку. Защёлкнув на ногах у него колодки, он снова пододвинул жаровню к его голым пяткам.
Только теперь до Кочегомки окончательно дошёл смысл всех приготовлений человека, который говорил тихо, ласково, и показался ему дружелюбным. Какое-то мгновение он молчал, затем по избе пронёсся животный вой: «А-аа!»
По знаку воеводы палач отставил жаровню в сторону, но так, чтобы Кочегомка видел её.
А Волынский подошёл к остяку и жёстким голосом стал допрашивать его: «Куда и за чем шёл?! От кого получил стрелу?!»
— Анна, Анна Алачева, Игичея Алачева! — запричитал Кочегомка, извиваясь всем телом и безуспешно пытаясь вытащить из колодок ноги.
— Ещё кто?! Кто ещё был на измене?! — закричал воевода так, что на высоком лбу у него выступили капли пота.
Кочегомка что-то невнятно пробормотал и замолчал.
— А ну подбавь жарку! — крикнул Волынский палачу, обозлённый упорством остяка.
Палач неспешно раздул потухшую было жаровню и опять сунул её под ноги остяку. Кочегомка заверещал, дёрнулся и глухо стукнулся головой о лавку. А по избе пополз удушливый запах палёного мяса.
— Ну, ты, деловой, языка заморишь! — неприязненно бросил Волынский палачу.
— Тю-ю! То ж от страха! Хм! Какой слабый народишко на огонь, однако... Сейчас приведу в порядок, — с виноватым видом взглянул палач на казаков.
Те, затаив дыхание, наблюдали за его работой. В серой массе лиц мелькнули сурово сдвинутые брови атамана Истомы. У Тимошки отвалилась вниз челюсть, а у Лёвки комком перекатывался кадык. Только один Стромилов безразлично взирал на привычную сцену допроса и заметно клевал носом после сытного обеда.
Палач зачерпнул из кадушки ковшиком воды и плеснул её в лицо остяку. Тот сразу же очнулся и сел на лавку.
— Кто ещё был с Игичеевой? — спокойно спросил его воевода. — И где это было? Выкладывай сам, не то будет хуже! Вот — посмотри на него! — ткнул он пальцем в сторону палача, равнодушно ожидавшего его новых указаний.
Кочегомка рассказал обо всём, сбивчиво перескакивал с одного на другое, вздрагивал и косился на палача.
Анна Игичеева ездила на Вах со своим деверем Чумейко. Потом они поехали с сургутской земли в устье Иртыша и там задержались у Таира Самарова. Анна обещала Таиру помощь своих остяков в восстании, обещала также прислать стрелу, как знак начала объединения для этого дела.
— Много говорили, много думали. О стреле говорили, о стреле думали... С Неулко и братьями говорили. Шибко думали!..
Оттуда Анна и Чумейко уехали к себе на Коду. Вскоре Неулко и Таир прислали к Чумейко стрелу с шайтанами. И её на Коду повёз Кочегомка. Затем он поехал со стрелой на Сосьву. И там его взяли казаки.
— Вот этот казак, — показал он на Лёвку. — Сильно бил. За что бил Кочегомка? Моя хорошая! Моя дети есть, жена есть, мать есть, кушать хочет. Чумейко соболя забрал. Всего забрал. Сказал, потом отдам. Когда потом? Моя потом не надо! Моя жить теперь хочет! Потом мало-мало помирай!.. Сосьва пошёл с Чумейко. Чумейко толкуй: шайтан-стрела даст знак...
— Дело ясное, — сказал Волынский и обратился к Стромилову: — Юрий Яковлевич, отряди за Чумейко служилых. Брать его надо, пока не ушёл в тунгусы. Чую, измена на нём великая. А этого, — показал он на остяка, — запереть в сидельнице. Сторожить — и крепко!
Он поднялся из-за стола, кряхтя потянулся сильным полнеющим телом.
— Всё, служилые, на сегодня хватит.
Казаки разочарованно вздохнули, только-только входя во вкус процесса допроса, и один за другим неторопливо вывались из душной избы. Собрав свой инструмент, ушёл и палач. Лёвка и Тимошка отвязали от лавки остяка и отвели в рубленку для аманатов и должников ясака. В съезжей остался Волынский с дьяком и Стромиловым. Они ещё долго корпели над отпиской в Тобольск об изменной стреле остяков.
Чумейко казаки нашли на Коде. Тот до последнего момента не подозревал, что над ним грянула беда. Она явилась к нему в виде служилых. Те грубо выволокли его из юрты, увезли в Берёзов и поставили в съезжей перед воеводой.
— Ох, старик, старик! — с огорчением вырвалось у Волынского. — В такое дело безвинно втянул многих людей.
Старого остяка припугнули палачом.
И тот сразу зашамкал беззубым ртом: «Гаврилка то ж была на шайтан-стрела»...
— А Неулко с братьей?! Говори, не то пытать будем! — сердито крикнул Стромилов, показав на палача, стоявшего наготове с инструментом.
— Да, да, и Неулко, — закивал головой старик. — Таир то ж... Таир была.
Он замолчал и замер с выражением покорности на желтоватом, иссушенном ветрами лице.
— Мороз карош был, моя Мамрук посылал, — снова заговорил он, окончательно отчаявшись остаться в живых. — Тугуманка посылал, на Обдор посылал...
Он страдальчески наморщил лицо, и голые брови переползли на середину лба, открывая тёмные, уставшие от жизни глаза: «Мамрук был, долго, долго думал. Со мной пошла».
— Не клепи на него! Хм! — ухмыльнулся Волынский. — Мамрук ездил на Москву, государю целовал крест! За это продал родного отца, сел на его место!
— С татарами тоже снюхался? — спросил Стромилов остяка.
— Моя не нюхала. А татара пошла: Зимул, абыз Бекбаулы, Клеубердей... — стал перечислять старик татар, показывать пальцами на руке.
— И куда же собрались пойти разбоем, а?
— Тоболеск, — ответил старик. — Воевать Тоболеск...
Казаки, плотно набившиеся в съезжую, захохотали: «Хо-хо-хо! Здорово!.. И когда же твоя шайтан-стрела говорила браться за оружие?»
— Моя не договорилась... Моя забыла, — печально произнёс старик и опустил голову.
— Как же ты разыграл-то их! Ха-ха-ха! — рассмеялся и Волынский. — Такую измену замыслил, а когда выступать никто не знает! Молодец, молодец старик!..
Казаки отвели Чумейко в тюрьму и посадили вместе с Кочегомкой. Волынский же отправил с этими новыми вестями посыльных в Тобольск и через Обдоры, по северной дороге, на Москву.
Восстание остяков, ещё не начавшись, было обезглавлено в зародыше.
Герасим закончил свой рассказ и замолчал. В избе стало тихо. За печкой пару раз скрипнул сверчок, как бы настраиваясь. На минуту он затих, затем бодро повёл свою размеренную трескучую песню. И от этого в избе сразу стало уютно и спокойно. На какое-то время отступили, забылись все тревожные мысли.
Ни громкие голоса, ни стук тяжёлых деревянных лавок — ничто не могло нарушить безмятежного сна Варьки. А вот эта тишина и скрип сверчка разбудили её, и она захныкала.
Дарья юркнула за занавеску, и оттуда послышался её негромкий убаюкивающий голос. Варька немного похныкала, зачмокала губами и снова затихла. Дарья отошла от неё, достала из сундука праздничный кафтан мужа и села у камелька подле печки. Прислушиваясь к голосам за столом, она принялась штопать кафтан, протёршийся на боку, где обычно у мужа висела сабля.
— Герасим, ты нынче соболевал или нет? — спросил Пущин десятника.
— По рассылкам замаялся... И зачем соболевать-то, а? — вытянул тот свою тощую шею, отчего стал ещё более длинным и нескладным. — Этой зимой ходили в верхние сургутские волостки за ясаком. И там разжились соболишками на поминки. Другой раз то ж выпало с казаками...
— Так ты сейчас с заповедным? — спросил Пущин и заглянул в его сразу забегавшие глаза.
— Не-е! — лукаво усмехнулся тот в жиденькую бородку. — Выменял торговым. Там, в тайге.
Тренька же, спьяну, попробовал было затянуть песню.
Но Пущин осадил его: «Девку разбудишь!»
— Пускай привыкает, — сказал Тренька. — Она же у тебя за служилым будет. Сызмальства должна знать сию жизнь. Не так ли, Кайдалов? — толкнул он в бок казацкого десятника.
— Так, так, — флегматично ответил тот.
— Должна! — стукнул атаман кулаком по столу. — Кто здесь хозяин?! Кто?! Мы или они?! Это же надо понимать! Там, — махнул он неопределённо рукой куда-то, — может, и они! А тут — ни-ни!.. Когда поедешь, — повернулся он к Пущину, — мы проводим тебя. Ох, как проводим! Чтобы долго помнил сургутских!.. Говорят, в Томске службишка беспокойна! Будто здесь тихо! Брешут!
Атаман громко икнул, дёрнулся всем своим могучим корпусом. Собираясь с разбегающимися мыслями, он уставился на слабый огонёк лампадки под образами.
Тренька Деев считал себя большим удачником. Службу он начал рядовым казаком ещё при царе Фёдоре. Легко тогда жилось служилым, сытно. И те бездумные годы навсегда запали в памяти молодого казака. При Годунове он пошёл в гору: выбился в пятидесятники, за службу верную, зычную и долгую. Ох! и поколесил же он по Руси с государевыми посылками...
Восемь лет назад, было дело, снарядил его сургутский воевода Яков Борятинский приставом к нарымскому князцу Кичею; тот собрался на Москву.
К тому времени князца Пегой орды Вони уже не было в живых. Сын же его, Тайбохта Вонин, посватался к дочери Вагая, внучке Кичея. Старый Кичей подумал, подумал и наказал сыну породниться с семейством Вони. Он посчитал это для себя честью, несмотря на то, что Пегой орды, разбитой служилыми государевыми людьми, тогда уже не существовало. Но родство это вышло Кичею боком. Много, очень много пришлось претерпеть ему от сборщиков ясака Якова Борятинского. Вот из-за этого и собрался он со своими людьми в Москву: жаловаться на воеводу самому белому государю. По Сибири же в то время прошёл слух, что-де новый великий князь Борис Фёдорович, царь государь всея Русии, жалея сибирских инородцев, многим поубавил ясак. Иных он освободил от него, если пошли к нему на службу, и оклады положил — немалые. Старый Кичей подумал было об окладе, да и ясак снимут, потом верх взяло природное чувство гордости. И он выбросил эту затею из головы, но решился ехать: хотелось посмотреть на дивный город, великий и большой. Говорят, он как тот остров, что находится вверх по Оби в устье Кети, на котором уместилась вся Парабелъская орда. Народа, говорят, в том городе столько, что если собрать всех остяков по Сургуту, Берёзову и Нарыму, добавить к ним всех вогулов и татар из степей, да ещё тунгусов с киргизами, — то и тогда будет мало.
И поехал Тренька со стрельцами сопровождать до Москвы остяков. В дорогу собрались неудачно: поздно, на исходе зимы, в конце января. Тренька стал было отговариваться, что-де не время выезжать, отложить бы надо до летнего пути или на год: по зимнику оно всегда легче.
Но Борятинский не стал слушать его, цыкнул на него и приказал ехать. У воеводы был свой расчёт. Он хотел быстрее выпроводить Кичея из волости, так как среди остяков началась шатость. И с ними проще было бы расправиться без него. К тому же его обозлил этот заносчивый стрелецкий пятидесятник. И он решил наказать обоих. Чтобы и на будущее было неповадно Треньке перечить воеводе, он отправил его в конце зимы. Пускай по ненастному весеннему пути помается, поубавит силёнки и прыти.
Из Сургута Тренька выехал вне себя от злости, и в первую очередь на старого Кичея. Понесло же того на Москву именно сейчас, в самую неподходящую пору. И хотя взбесил Треньку воевода, однако испытать его лютость пришлось Кичею. Тренька понимал, что на воеводу злись не злись, от этого ничего не изменится. Это всё равно, что кусать воздух: «Гам, гам, гам!»... Всё остаётся по-прежнему. Убытку воеводе никакого от его, Тренькиной, злобы. И он отыгрался на старом Кичее. Благо, дорога до Москвы была долгая и для них тесная.
Для начала, когда они покинули Сургутский острожёк и поехали по Оби длинным караваном собачьих упряжек, Тренька отобрал у старика хороших ездовых собак и выдал ему самых захудалых. На них Кичею пришлось всё время кричать до одури и бежать рядом с нартами, чтобы не отстать от других. И он терпел и бежал, терпел тяжесть пути и ожесточение пятидесятника. О том, как несладко Кичею, выдавали его тёмные запавшие глаза и костлявое потное лицо. А на стоянках тот подолгу сидел, покачиваясь, у костра, глядел на огонь и думал, как похожа душа у русского пятидесятника на этого красного зверька: когда горит, то больше жжёт, чем греет...
Остяки, ведущие ямскую гоньбу, заметили эту обозлённость Треньки на Кичея и стали помогать старику в дороге. Они быстро определили самую сильную и выносливую упряжку, из числа доставшихся им, и подсунули её Кичею. Незаметно оставляли они старику и корм. Его Тренька раздавал всем подневно на стоянках, стараясь и в этом обделить Кичея. Всё стойко сносил Кичей. И этим ещё больше бесил Треньку.
Скоро это заметили и служилые, с которыми Тренька отправился из Сургута. Почувствовали они и затаённую враждебность остяков.
Через неделю, на подъезде к устью Иртыша, Юшка Вахрамеев заявил Дееву: «Тренька, ты брось эти штучки со стариком».
— А тебе-то что! — вспылил Тренька. — Не суй нос, куда собака!.. — отбрил он казака.
— Мне-то и есть что! Жить хочу! Глянь — остяки волками зыркают! Пришьют ночью, как щенят! Пропадать с тобой, дураком, не хочется! К Таирову месту подходим! Среди них первого изменщика!
От этой наглости казака Тренька ещё больше рассвирепел, наорал на Юшку, припугнул, что донесёт про эти его речи воеводе в Тобольске. Однако после этой перепалки он одумался, перестал донимать старика и оставшийся до Тобольска путь заботился о нём, как того требовал царский наказ.
В Тобольске князца в съезжей избе встретил воевода Фёдор Иванович Шереметев. Встретил он его по чести, приветливо, справил как надо подорожную до Москвы. Выписал он и корм остякам и служилым, выдал ещё отписки воеводам тех городов, через которые лежал путь Кичея. Всем наказал он держать его в сытости, не в нужде...
Много попетлял с воеводскими посылками Тренька по бескрайней Сибири и старой исконной Руси, прежде чем выбился в атаманы. Достигнув этого тяжкой службой, он уверовал, что только так и следует жить. Поэтому, когда он наставлял молодых стрельцов и казаков, то, бывало, порой бахвалился этим...
От Пущина гости расходились поздно. Десятники кое-как натянули шубу на захмелевшего атамана, подхватили его под руки и гурьбой вывалились из избы.
На дворе яростно залаяли собаки, почуя чужих.
— Васятка! — крикнул сотник, выйдя провожать гостей.
— Что?! — высунулся малец в дверь избы.
— Оденься и проследи, чтоб атаман дошёл до дома. Как бы в снегу, спьяну, не замёрз. Вишь, холод-то какой, — дохнул Пущин морозным парком. — Собирайся, собирайся, да поживей! Ну что стал! — прикрикнул он на мальца, видя, что тому не хочется бежать куда-то ночью и он тянет время.
— Сейчас, дядя Иван, шубейку накину! — крикнул Васятка.
Стояла тихая тёмная ночь. Ярко блестели звёзды, и был поразительно прозрачным воздух. Такие ночи бывают разве что на севере, на исходе зимы, когда долгая зимняя стужа вымораживает в воздухе влагу, и на короткое время как бы приоткрывается во вселенную незамутнённое окошко.
Пущин равнодушно глянул пьяными глазами на это мерцающее изумрудами звёздное небо и быстро заскочил в душную тёплую избу, пропахшую резким мускусным запахом от кучно живущих людей.
Весна пришла ранняя, бурная. Уже на Аринин день зажурчали ручьи. Размяк и просел снег. На речушках и болотцах появились проталины. В ложбинках, тут и там, заблестела снежница. На Сургутке, крохотной и тихой протоке, соединявшейся с Обью как раз около острога, уже проступили забереги. И тайга, оттаивая, затопила зажорной водой[27] прачечные и водопойные проруби.
По ночам же талый снег прихватывало морозом, и зернистый наст стал драть камасы[28], сапоги и ноги собакам. И в острожёк с весеннего промысла, на соболя и белку, потянулись охотники, спеша успеть до половодья.
За два дня до Егория прилетели мартышки и плиски, а за ними утки.
«Нынче река вскроется», — подумал Пущин, прислушиваясь к скрипучим голосам чаек, которые, точно обезумев, заметались над рекой.
К вечеру небо заволокло низкими облаками, упал туман и сразу потеплело. А когда на острожёк опустилась темнота, на реке что-то гулко забухало и затрещало, заставляя жителей с беспокойством вздрагивать.
Прибылая талая вода вспучила лёд и ночью вскрыла реку.
Наутро все, кто мог ходить, высыпали на берег Оби.
По реке, во всю её ширь, сплошным белым потоком шёл лёд. Над ним, противно крича, носились чайки. Они были всюду: мельтешили в воздухе, сноровисто бегали по льдинам. Жадно выхватывая из воды ошмётки нечистот и рыбы, они дрались между собой, рвали их на куски, нахально оттесняли тут же копошащихся уток.
Дарья стояла с Иваном на берегу и блаженно улыбалась, зажмурившись от яркого солнца. Подставив лицо слабому ветерку, она прислушивалась к доносившемуся с реки едва различимому шороху трущихся друг о друга льдин. Река дышала холодом, а от земли исходил какой-то сладостный дух, вызывая во всём теле приятную истому. И от этого ей ничего не хотелось, только вот так стоять бы и стоять.
— Скоро собираться, — сказал Иван, взглянул на бледное лицо жены и невольно заметил, что она странно помолодела. Разгладились и куда-то исчезли морщинки, так поразившие его, когда он вернулся из Москвы. Их раньше он как-то и не замечал у неё. А вот, поди ты, с чего-то уже посекли её лицо...
Дарья машинально кивнула головой, занятая совсем иными мыслями и чувствами. Прошедшая зима оказалась для неё тяжкой. К концу холодов она стала совсем немощной. Её часто пошатывало, без причины кружилась голова, и куда-то в темноту порой соскальзывало сознание. Вот и сейчас, чтобы ненароком не упасть, она ухватилась за рукав мужа. А около неё, в свою очередь уцепившись за её подол, стояла Любаша, тоже бледная, с синевой под глазами...
С реки Пущины уходили не спеша, когда на берегу всё ещё было полно народа.
«Будет где потолкаться», — мелькнуло у Ивана о Маше; они оставили её с Варькой, пообещав, что её сменит у люльки Любаша и она ещё успеет поглазеть со всеми на ледоход.
Они подошли к своей избе и остановились.
— Эх-х! Прикипели мы тут! — вырвалось у Ивана, с затаённым сожалением в голосе. — Привычно... В Томске-то неведомо как будет. Однако место угожее, вольготное.
— Может, на пашенку заведёмся, а? — нерешительно спросила Дарья его.
— А почему нет?! — с задором сказал он, притянул её к себе и обнял.
Дарья недоверчиво посмотрела на него. Что-то с ним случилось сегодня, каким-то выглядит другим. Ещё недавно не захотел бы и слышать ни о какой пашне. Все на службе, да на посылках. Государю прямит честью. А теперь повернул вон как. Надолго ли?.. Вот пройдёт весна, и опять станет прежним. С охоткой пустится в какой-нибудь дальний край по воеводскому наказу. Не-ет, она знает его. Не сможет он копаться в земле, сидеть около своего двора. Улетит, как только выветрится хмельной весенний дух. Ну, да она и не рассчитывает на него. Пускай живёт, как душа велит. Вот, может, Феденька выйдет иным. Если в неё, то не плохо бы, в старости будет опора...
Неторопливые мысли Дарьи прервал Герасим.
— Здорово, Иван! — громко бросил тот, подходя к Пущиным. — Здравствуй, Дарья!
Иван пожал липкую руку долговязого десятника.
У Герасима было узкое, длинное, похожее на бердыш, лицо. При ходьбе он как-то странно подпрыгивал и относился к той породе людей, которым любая пустяковая работа была в тягость. Он пыхтел и мучился оттого, что тот же Пущин исполнял играючи. Вот и сейчас по его распаренному лицу было заметно, что он спешил к нему с чем-то важным, значительным.
— Дело есть, Волынский зовёт.
— Почему спешно? — спросил Иван.
В десятники из рядовых стрельцов Герасима вывел он: вовремя намекнул как-то воеводе, по смерти Никиты Силантьева, об упалом месте, в которое сын того пока не вышел по малолетству. Поэтому Герасим ходил у него в сотне. Но только не всё было между ними ладно: оттого, что к стрельцам он был суров, требователен. А это многим было не по нраву. Не нравилось и Герасиму, хотя тот и не подавал виду.
— Отписку Фёдор Васильевич получил с Нарыма. И дюже стал хмурым.
— Из Нарыма, говоришь? — неопределённо протянул Пущин, соображая, что там может быть такое, из-за чего сразу зовут его. — Ладно, сейчас буду. Дарья, иди домой. Я к воеводе. И приготовь что-нибудь поесть. Да посытней бы, мясного. Меня по весне всегда шатает, как пьяного.
«Вот так оно и есть. Уже полетел», — разочарованно подумала Дарья и, слегка покачивая широкими бёдрами, поднялась на крыльцо вместе с Любашей и скрылась в избе.
Пущин вздохнул, почувствовав, что жена опять недовольна чем-то, и повернулся к Герасиму.
— Ну, пошли, что ли?
— Не-е, иди один! Ему ты нужен. Он сказал только ты. Я к себе. Бывай!
Десятник деловито махнул рукой ему и неуклюже заскакал к своему двору.
Двор Герасима стоял в кривом ряду изб, что протянулись вдоль острожной стены, за которой была протока, Сургутка. Та всё ещё томилась подо льдом. И от неё в острожёк заметно тянуло холодком, напоминало о прошедшей зиме. По льду же протоки, с утра до позднего вечера, катались мальчишки и с визгом замирали у большой полыньи, когда кого-нибудь случайно заносило к ней.
Этот визг, долетавший из-за стены в острожёк, разбудил у Пущина картины из его далёкого детства. И на мгновение у него что-то мелькнуло, туманное, призрачное, и исчезло. А ведь когда-то и его тоже это захватывало, как Федьку, сейчас гонявшего по льду какую-нибудь деревяшку вместе с Васяткой, уже переростком для таких забав.
От этих мыслей о мальцах на душе у него стало тепло. Из головы сразу вылетел недоброжелательный взгляд Дарьи. Он чему-то улыбнулся и направился к воеводской.
Там, в воеводской, за своим столом сидел Фёдор Волынский, средних лет неулыбчивый и серьёзный мужчина, прослывший здесь, по Сибири, дотошным и самостоятельным, прослужив в Сургуте уже три года. Тут был и второй воевода, его товарищ и помощник Иван Благой, московский боярский сын. Он был в его же годках, с подпалинкой во всегда смешливо прищуренных глазах. На длинной лавке у стены пристроился Тренька. Здесь же сидели его казаки, Высоцкий и Чечуев. Казаки только что вернулись в острожёк. Они едва успели добраться до дома по последнему зимнему пути. Выглядели они исхудалыми. Лица у них обветрили, огрубели, резко проступили глубокие морщины, похожие на трещины в скалах.
Пущин поздоровался за руку с казаками, кивнул головой Треньке, сел рядом с ним на лавку и приготовился слушать воеводу.
— Мы зачем тебя позвали-то, — сказал ему Волынский. — Отписку получили от Елизарова. Неспокойно там. Посылал он вот этих, — мельком бросил он взгляд на казаков, — с толмачом Аманаткой, за ясаком в Макуцкую волостку, на Кемские вершины и в Ямыцкую землицу. Сами-то они вдаль не пошли, побоялись. Не так ли, Васька? — спросил он Чечуева.
Казак что-то нечленораздельно забормотал и беспокойно заёрзал на лавке.
— Так ведь, Васька, так! — повысил голос воевода.
— Ах вы, сукины дети! — стал стыдить казаков и Благой. — Испугались, вместо себя послали остяков! А тем что?.. Ушли, пришли, сказали: никого не нашли!
— И поделом вам, что Елизаров гонял туда второй раз! — сердито погрозил пальцем Волынский казакам.
Он встал из-за стола и зашагал по избе: невысокого роста, с татарской бородкой, тонкими чертами лица и очень подвижный. И это было явно заметно: что сидеть ему за столом было невмоготу. На секунду он задержался подле атамана.
— Вот спроси своих, кого они нашли?.. Никого! Те ясачные подались в тунгусы! Чуешь, Тренька, куда твои казачки загнали их, а?!
— Нет, Фёдор Васильевич, — невозмутимо ответил тот, действительно не понимая, что от него хочет воевода. — Знаю только, что тунгусские людишки не платят государю ясак.
— Во-во, и не хотят! — подхватил Волынский, и глаза у него загорелись возбуждённым огоньком.
Он уже давно задумал снарядить служилых походом на Тунгуску. И, повоевав, привести под государеву руку новых князьков. Этими мыслями он поделился с двоюродным братом Василием, специально нарочным послал ему в Томск записку. Он полагал, что это дело верное, обернётся казне прибылью. Об этом братья отписали и в Москву. А там не стали возражать. Когда же дело дошло до исполнения и воеводы запросили помощь деньгами и ратными, всё пошло в обычную протяжку. Смута, скудость царской казны и разброд в Приказах делали это предприятие невыполнимым.
— В Кетск приходили с ясаком из верхних волостей князцы, — размеренным голосом начал говорить он, заложил за спину руки, продолжая всё так же ходить по съезжей.
Это было верным признаком, что он настроился на долгую скучную речь, следя за которой обычно все быстро тупели и порой сидя засыпали.
— И сказывал Урнучко, слышал-де он от своих людишек: тунгусы-де похвалялись не платить ясак и побить казаков, если придут. Номак же донёс: мол, в Мелесскую землицу, по осени, к Исеку приходил киргизский князь со своими людьми и наущал — заодно стоять и на Томск идти.
Пущин слегка тряхнул головой, чтобы не заснуть под равномерное движение воеводы.
— Тунгусов много. От Тунгусского устья, по Тунгуске-реке[29] мужиков с триста будет. И место то нам неизвестно. Вот я и думаю, если пойдут по Кети, то непременно выйдут к Нарыму...
Стараясь осмыслить слова Волынского, Пущин только сильнее погружался в сладкую полудрёму. Голос воеводы всё слабел и слабел, куда-то удалялся... И он не сразу сообразил, что тот обращается к нему. Он вздрогнул, очнулся...
— Ты скоро пойдёшь туда. И Тренька с тобой тоже. Так вот, в Нарыме через Мирона наказ от меня передашь в Кетск, Елизарову. Мы добавим ему годовальщиков. Да чтобы жил бережно. Не ровен час, придут киргизы, наделают бед... В Кетске толмачом служит Микитка Осипов. Так шёл бы он по наказу Елизарова в Мелесы, сыскать замысел киргиз.[30]
— Микитка навёл добрый извет на Басаргу, — напомнил Благой. — И ныне в том нужда немалая.
— При Якове Петровиче мы ходили на Пегую орду, — сказал Пущин, стряхнув остатки полудрёмы и собираясь поддержать воеводский замысел. — А князь-то крут был с инородцами. Повесил Басаргу и ещё десяток. Не успели и глазом моргнуть. Упредил. Так и в этом деле надо!
И у него в памяти невольно всплыло овальное лицо Борятинского, с густыми тёмными бровями и волевым подбородком. Тот пришёлся ему по душе, и он сожалел, что князь отъехал с воеводства, не отсидев положенного срока.
Волынский поднял руку и остановил его.
— Ты слушай! В Томске передашь Василию на словах, что и я так считаю. Поход нужен на Енисей, большой поход. Наказать киргиз за набеги! — жёстко проговорил он, перестал мельтешить перед служилыми и, наконец-то, сел на своё место.
Благой перекинулся с ним парой слов и тут же распорядился послать в Нарым с Тренькой опять Чечуева и Высоцкого, в наказание за прошлое.
— Иван Владимирович, то негоже! — сразу всполошились казаки, сидевшие до того с безучастным видом.
Они сообразили моментально, что у них отнимают промысловое лето, как только что пропала для промысла весна. Это здорово задевало их прожиток. А в этом они уступать воеводам не собирались, упёрлись и готовы были стоять до конца.
— Хватит скулить — наплутали, делали собой! — резко оборвал их Волынский. — Тренька, проследишь за этим! — строго сказал он Дееву и обратился к Благому: Доведи до атамана наказ!
Благой громко зачитал наказ Катырева-Ростовского.
Наказом тобольского воеводы Треньке поручалось срисовать старый Нарымский острог, что стоял на острове и был уже тесен. К тому же в половодье его часто заливало, и река, подмывая постепенно берег из года в год, подступила вплотную к его стене. Треньке нужно было досмотреть также новое место под острог и определить, подходит ли оно, как о том писал в Казанский приказ воевода Нарыма Мирон Хлопов. Чертежи и отписки велено было прислать в Тобольск, для отправки в Москву. Если же место окажется подходящим, то Хлопову и Елизарову предписывалось идти с годовальщиками и нарядом на Кецкое устье, ставить там, на раздоре[31], город.
— В подмогу сургутских пошлём, — добавил Волынский, — как по этому делу пишет Иван Михайлович.
Пущина же невольно кольнула в сердце зависть, что Треньке выгорело важное государево дело, какое ему никогда и не снилось. И это в то время, когда ему самому придётся возиться всё лето со своими домашними бабами. Он скосил глаза на атамана. Тот сидел, сурово нахмурив брови, внимательно слушал воеводу, давая понять всем своим видом, что уж он-то выполнит этот наказ, как никто иной. Казалось, в одно мгновение Тренька стал другим. И куда подевалась его сонливость-то...
— Ну, всё, служилые, подумайте над этим, — сухо закончил Благой.
Казаки встали с лавки и вышли вместе с атаманом из съезжей.
А Волынский подошёл к Пущину и дружески положил ему на плечо РУКУ— Иван, захватишь посылку от меня. В Томске передашь Василию.
— Добро, Фёдор Васильевич, — отозвался Пущин и спросил его:
Остячку-то, Машу, я возьму с собой? Как?
— Твоё дело. Только не вывози за Камень. А тут владей... Хороша у тебя девка, — признался Волынский. — Оставь мне, а? Знатную цену дам: не пожалею пятнадцать рублей!
Пущин посмотрел на него, увидел прищуренные, как у кота, глаза воеводы, понял, что хочет тот, и рассмеялся: «Ха-ха-ха! Не-е, она нужна мне самому!»
— Не хочешь — не надо! — с раздражением в голосе произнёс Волынский, не в силах сдержать себя, когда что-нибудь выходило не по нему.
Пущин почувствовал это и понял, что здорово задел воеводу, сам того не желая. Этого делать не следовало. Вздорить с воеводой было опасно. Волынские сидели на воеводстве по многим городкам в Сибири. А уж тем более в его положении, когда он, Пущин, простой сотник, уезжал от одного брата и ехал под начало другого.
— Ну, я пошёл, что ли? — сдержанно спросил он Волынского, натягивая на голову свой малахай с длинным лисьим хвостом.
— Иди, Иван, иди, — холодно ответил тот.
Церковь в Сургуте была деревянная, шатровая, с небольшой маковкой на верху. Рублена она была из сосны, без малого уже восемнадцать лет назад, и стояла у городовой стены, за которой к Оби круто падал береговой песчаный обрыв. Рядом с ней стояла колоколенка, тоже рубленая из сосны. А на ней висели два медных, позеленевших от времени колокола. От лютых морозов зимой и жаркого солнца летом брёвна порядком задубели, потрескались, и постройки обветшали раньше срока.
Внутри же, в просторном помещении, было сыро, холодно и пусто, кругом выпала грязь, с ней сургутские сжились и уже не замечали её. Впрочем, ничего иного и не могло быть. Все хорошо знали, что поп Маркел с дьячком начисто пропивают те деньги, которые приходят на церковь с Патриаршего приказа.
Прямо от двери, по правую сторону от царских ворот, находился образ Спасителя. К нему приткнулся образ Николая Чудотворца в житии. Слева же обретались образа пророка Ильи и Великомученицы Параскевы. Царские ворота стояли обычно распахнутыми настежь, и за престолом виднелся образ Пресвятой Казанской Богоматери с серебряным венцом и гривенками. Все образа были писаны масляными красками каким-то заурядным мастером. Краски давно поблекли, иконы облупились, и от этого, казалось, святые обнищали и всем своим видом невольно взывали к милосердию. В алтаре, на престоле, лежало громоздкое печатное Евангелие, обтянутое червлёным бархатом, затёртым до лысин, и оправленное медными пластинками с изображением евангелистов. В стороне, на жертвеннике, стояло медное кадило, как попало валялись почерневшие от времени оловянные сосуды, кропило, два крашеных покрова и атласный, рудо-желтого цвета воздух.
На Егория вешнего утреннюю службу в церкви правил сам поп Маркел. Ему помогал дьячок Авдюшко. У колоколенки с раннего утра старался пономарь Николка, созывая на службу тяжёлых на подъём жителей острожка...
Дарья перешагнула с Любашей через порог церкви, сунула просвирнице Акулинке полушку, взяла свечку и прошла к иконостасу. Она поставила свечку перед иконой Параскевы, перекрестилась и вместе с Любашей низко поклонилась святой.
В открытую дверь церкви одна за другой стали входить бабы. Они крестились, кланялись, ставили под образами свечки и отходили в сторонку.
К Дарье подошла Фёколка, жена пушкаря Якушки, кивнула ей головой и пристроилась рядом с ней.
Фёколка была худой, как сухая щепка, и слабой на передок, как, подшучивая, говорил о ней Иван. Соблазн же в острожке был велик. И она не противилась ему — грешила, и чем охотнее, тем чаще ходила в церковь. У неё было открытое сердце. Она могла часами выслушивать болтовню Дарьи, поддакивая ей, что ту вполне устраивало. И у них сложились особенные, по-бабьи доверительные отношения.
Со смиренным выражением на лице Дарья попыталась настроиться на службу, вслушиваясь в осипший от попоек голос дьячка, заунывно тянувшего: «Господи Иисусе, сыне божий, помилуй мя»...
Но мысли сами собой лезли ей в голову, перескакивали с одного на другое. Сначала она подумала о муже, потом о детях... Задумалась о предстоящем переезде... Чтобы отмахнуться от всего этого и почувствовать благодать, какая иной раз нисходила на неё в церкви и уносила куда-то в блаженное состояние, она легонько тряхнула головой. Но сегодня что-то мешало ей. И она стала озираться вокруг, ища причину своего раздражения. Скосив глаза, она заметила в углу церкви жену Яцко Высоцкого.
«Припёрлась!» — неприязненно подумала она о Литвинихе, сообразив, что та в очередной раз испортила ей выход в церковь.
Литвиниха была бабой грудастой, нахальной и крикливой, как сорока. В Сургуте она появилась вместе с Высоцким. Тот подцепил её где-то в Казани, откуда его, поймав как беглого, сослали сюда восемь лет назад. В острожке она быстро перессорилась со всеми бабами и вольготно зажила на своём дворе, лихо приторговывая вином, которое курила, не страшась грозы воеводы.
Двор Высоцких стоял рядом с двором Пущиных. И Дарья испытала на себе в полной мере все прелести этого соседства. Она безошибочно научилась определять по визгу и пьяной брани, что Яцко вернулся из очередной воеводской посылки и выясняет отношения с женой. Кто из них кого заводил, разобрать было невозможно, также как распознать жертву потасовки. Бывало, и Яцко выходил со двора с опухшим лицом и разбитой головой на следующий день после шумной драки.
Родом Яцко был из литовской земли, порубежной со Смоленском. В Сибирь же он угодил как и Андрюшка Иванов, когда попал в плен. Но в отличие от того, он дважды пытался бежать обратно на родину, и оба раза неудачно. Едва он перебирался за Камень, как тут же оказывался в руках стрельцов на каком-нибудь из ямских станов. Подорвав в бегах силёнки, он успокоился. Его поверстали в казаки и он стал исправно нести службу. Из последнего же побега он привёз с собой в Сургут бабу: неопределённого роду и племени, насколько обильную телом, настолько же красивую и скандальную. Никто толком не знал её имени, и все называли её просто Литвинихой.
И, порой видя её в церкви, Дарья недоумевала, верит ли та в Бога и как Он принимает её такой-то вот. Она недолюбливала её с того времени, как заметила, что Иван проходит с охоткой мимо двора Высоцких, когда идёт в воеводскую. Хотя нужды в том не было: двор Литвинихи удобнее было обойти сторонкой. Но нет же — так ходил и его приятель Тренька. Да и иные сургутские мужики сворачивали на кривую тропинку, что протоптали подле двора Литвинихи. Вот из-за этого-то и ополчились на неё все бабы. Тогда как тощей и невзрачной Фёколке всё прощалось. Ту все жалели, как жалеют на Руси убогих и нищих, которым подают кто что может, чем богаты...
За дорогу домой из церкви Дарья выговорилась с Фёколкой и сняла раздражение от встречи с Литвинихой. К себе на двор она вернулась в хорошем расположении духа.
В это время Иван тесал топором доски для сундуков, готовился в дорогу. Ему помогал Васятка. Тут же крутился Федька. Толку от него было мало, и Иван прогнал его:
— Иди, помогай мамке! Там от тебя больше проку!
— А чем он не угодил тебе?! — вступилась Дарья за сына, увидев у него на глазах слёзы.
С тех пор как у них на дворе появился Васятка, она стала замечать, что Иван больше времени проводит с ним, а не с сыном. Правда, Васятка был старше Федьки и в работе от него было больше пользы. Но всё равно она не могла смириться с тем, что тот оттесняет Федьку от отца. Федька был у них единственной надеждой, поэтому она баловала его. И тот пользовался этим во благо себе. Иван же, напротив, был строг к сыну. Он знал, что того со временем поверстают в его место, и его надо было готовить к тяготам низовой службы. Вот это-то до неё, до Дарьи, не доходило. Вернее, она понимала всё по-своему, по-бабьи. Поэтому Иван зачастую сторонился сына только из-за того, чтобы лишний раз не скандалить с ней. И вот теперь, когда у него появился помощник, это сразу всё выплыло наружу. Федька почувствовал это, тоже стал избегать его, принял сторону матери.
— Мне нужен работник, а не баловство, — не поднимая глаз, пробурчал Иван, продолжая тесать доску.
Дарья смерила сердитым взглядом две склонённые над сундуком головы, молча повернулась и пошла к избе. Вслед за ней нехотя поплёлся Федька, погрозив Васятке кулаком так, чтобы не видел отец.
У крыльца Дарья, в сердцах, пнула подвернувшуюся под ногу курицу. И та перелетела с кудахтаньем через забор.
— Чем она мешала-то тебе?! — серчая, крикнул Иван. — Птица-то бессловесная! Ты бы лучше приставила девок к работе! Мешки шить на дорогу! А то вон, как и Федька, гоняют собак по двору!..
Дарья смолчала, уловив по его голосу, что он заведётся сейчас почище её. Тогда на дворе начнётся перепалка, как у Высоцких. И Литвиниха вывалится тут же из своей избы и, как бы занятая делом, завертится подле их забора. А вот этого Дарья не вынесла бы. Уж лучше пусть он подавится своим Васяткой, чем она доставит радость этой сороке.
— Пойдём, что ли, отец велит робить, — недовольно подтолкнула она Любашу к крыльцу избы, заметив, что та не хочет уходить со двора и поминутно косит глазами в сторону Васятки, что ещё сильнее подогрело её неприязнь к мальцу.
«Скорей бы он определил его в стрельцы!» — подумала она, не зная, как выжить Васятку со двора.
Весь день Пущин и Васятка копошились во дворе, постукивали топорами, мастерили сундуки и ларчики для дальней дороги. Затем их, для крепости, женщины обошьют кожей. Стояли белые ночи, и они возились долго. Наконец, Иван закончил работу и распрямил спину.
— Всё, хватит на сегодня. Иди, отдыхай, — сказал он Васятке только тогда, когда Дарья уже давно распустила своих помощниц, Машу и Любашу.
Федька же сбежал куда-то самовольно. На двор он вернулся в сумерках и незаметно проскользнул в сараюшку. Там он отодвинул в углу половую доску и протиснулся вниз, под сруб, в укромное местечко, неизвестное никому. Он сделал его сам: вырыл под срубом яму и натаскал туда, как белка, всякого тряпья. И, бывало, он отсиживался там после грозы от матери или отца, а то просто отлынивал от работы по двору... Рядом, почти над самой его головой, за сараюшкой, кто-то тихо разговаривал. Сдерживая дыхание, чтобы не выдать себя, он осторожно вылез из своего логова, обошёл сараюшку и выглянул из-за угла.
На брёвнах, у сараюшки, сидели Васятка и Любаша и о чём-то шептались. О чём они говорили, было не слышно. И Федьке стало скучно торчать за углом, он выскочил из-за угла, запрыгал на одной ноге и завопил: «Жених и невеста — из одного теста!»
— Федька, а ну иди отсюда! — закричала на него Любаша, быстро отстраняясь от Васятки.
Федька покривлялся, подурачился и убежал. Он не стал ждать, когда в дело ввяжется Васятка, силу которого он уже испытал.
С утра Якушка никак не мог оклематься от вчерашней попойки с острожным воротником Семейкой. А напились дружки на радостях от вести, что дошла до Сургута, будто бы на подходе были суда с хлебным жалованием и их ожидали на следующий день. Отхаркивая густую вяжущую слюну, он тяжело выполз во двор и плеснул в лицо холодной воды. От этого легче не стало. И он, пошатываясь, зашёл обратно в избу, сел за стол и нехотя стал жевать квашеную капусту. Её на похмелье ему всегда давала Фёколка. Он поел, привычно обругал жену, вышел из избы и поплёлся в съезжую, куда ему было велено прийти.
На душе у него было отвратительно, ну хоть топись в Сургутке. И не оттого, что напился до крестного знамения. То дело обычное. Скверно было от жалости к самому себе. Она грызла, разъедала его изнутри, заставляла пропивать всё, вплоть до последнего кафтана. Вчера вечером он угощал дружков, дважды бегал к Литвинихе за горячим вином, отдал ей остатки хлебного запаса и даже задолжал: взял вина под новый оклад. Тот должен был вот-вот подойти из Тобольска. Вечером к нему приходил ещё кто-то из служилых. Он уже и не помнит кто. Дружков он угощал щедро. Угощал даже своего недруга — Петьку Скорняка по прозвищу Кривой, весельчака и буйного пьяницу. Скорняк, до того как его прибрали на службу в верхотурском кабаке, был гулящим, скитался по Закаменью и успел много набедокурить. Он любил прихвастнуть, сочинял всякие небылицы, собирая вокруг себя охочих до баек служилых. И вчера, напившись, он, по укоренившейся привычке подраться, побил Якушку. Это пушкарь ещё помнит. Помнит, как упал, запрокинулся назад через козлы, что стояли во дворе, задрал высоко ноги, уставился вверх и стал тупо разглядывать пустое приполярное ночное небо. И тогда у него мелькнула горькая мысль: что Петька — сволочь, любит выпить на дармовщину. А после того ещё возьмёт и побьёт, просто так, от скуки. Так он и уснул на козлах и уже не слышал, как дружки, передравшись, расползлись по своим дворам...
У съезжей Якушка нерешительно потоптался, затем потянул на себя дверь и сунул в щель голову. Приглядевшись к полумраку избы, он увидел второго воеводу и кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание.
Но Благой, не замечая его, сосредоточенно разглядывал что-то в маленькое оконце.
Пушкарь кашлянул громче. Придав осипшему голосу солидность, он поздоровался: «Доброго здравия, Иван Владимирович!»
— A-а, это ты! — обернулся воевода к нему. — Ну, заходи, заходи! Не жмись за порогом!
Якушка шагнул в съезжую и остановился посреди неё, не решаясь подходить ближе. Вместе с ним в избу ворвался холодный утренний воздух, шибанул по ней сивушным перегаром и крепким мужицким запахом.
— Опять надрался! — поморщился Благой и брезгливо отвернулся. — У-у, харя-то какая! Не стерпел!
— Да то ж не я, — просипел Якушка, отвёл взгляд от воеводы. — Упоили, воротошники... Вот те крест упоили! — быстро перекрестился он.
— Силком,поди?
— Угу!.. То не совсем. И по охотке было.
— Хочется, говоришь, — хмыкнул воевода, не удержался и рассмеялся сочным басом: «Ха-ха-ха!» — глядя на сизую физиономию пушкаря. Вволю насмеявшись, он достал платок, вытер заслезившиеся глаза.
— Ты верно сказал: иногда и хочется. И как стерпеть-то, в такой дыре, а? — спросил он пушкаря и подумал: «Дыра-то дырой, а вот здесь, за Камнем, хорошо бы подольше посидеть, пока на Москве не успокоится»...
Якушка ничего не ответил, захлопал глазами, всё также стоя посреди пустой избы и переминаясь с ноги на ногу.
— Ты не забыл, зелейная душа, о чём я толковал с тобой два дня назад? Или снова говорить?
— Ни-и, я памятливый!
— Ну, гляди. Суда на подходе. Встретить надо и вдарить. Да не вдарь раньше, и не запоздай тоже!
— Не сомневайся, Иван Владимирович. Фролов знает дело, — оскалился щербатым ртом Якушка, сообразив, что грозу пронесло стороной.
Он взбодрился, помял в руках шапку, глянул на воеводу.
— А может, два раза, а? Я ж могу. Народу веселье, и затинная истомилась. Она ведь для бою делана. А любая штуковина в деле токмо крепчает. Вот наш брат, мужик, ежели без бабы, то и не мужик более...
— Ну ты и любомудрец! — сказал Благой, внимательно приглядываясь к пушкарю. — Ладно, вдарь три раза! — согласился он, загораясь мальчишеским азартом. — Только холостыми! Не то вмажешь картечью — людишек посшибаешь! Гляди у меня! — строго погрозил он кулаком ему. — Самим тогда выстрелю!
— Иван Владимирович, соль нынче будет с Тобольску, аль не ждать? — совсем уже осмелев, спросил пушкарь воеводу.
— Соль в полоклады. И то за прошлые годы. Колмак отнял озёра. На жалование посылать из Тобольска нечего. Так и Иван Михайлович сообщает.
— А-а, — разочарованно протянул Якушка; он рассчитывал отдать Литвинихе за вино солью.
— Ладно, пошли, зелье отмерю, — подтолкнул Благой пушкаря к выходу из съезжей...
Прижимая к груди горшки с зельем, Якушка взобрался по крутой лестнице на башню, протиснулся в узкую дверь и плюхнулся рядом с затинной пищалью.[32]
После угарной пьянки бешено стучало сердце, в голове стоял сплошной звон, будто кто-то равномерно бил болванкой, загонял шпонки в брёвна сруба, когда их нанизывают друг на друга. Было тяжко и в то же время истомно от разлившейся по всему телу противной слабости.
«Вот так и подохнешь однажды... И не будет Якушки», — подумал он, и ему опять стало жаль самого себя.
Он сморщился, захлюпал носом.
«А Фёколка даже не поплачет, не вспомнит... Точно не вспомнит. Вот сука!» — привычно, со злобой, подумал он о жене; та уже давно изменяла ему: гуляла с десятником Фомкой, сначала втихую, а сейчас уже не скрывалась.
Попервоначалу Якушка хотел было проучить её. Потом плюнул, смирился, поняв, что либо его изувечит десятник, либо бросит Фёколка и уйдёт к тому же Фомке, или к какому-нибудь другому одинокому служилому. В острожке их было немало и они так и приглядывали, как бы отбить жёнку у иного зазевавшегося... Голодно было в Сибири без хлеба, голодно было без соли, голодно было без баб...
Якушка отогнал непрошеные мысли и поднялся. Постанывая от похмельной головной боли, он осмотрел затинную, любовно похлопал шершавой ладонью по гладкому холодному металлу, аккуратно смахнул со ствола пыль. В углу башни он нашёл шомпол и прошёлся взад-вперёд шаберкой по каналу ствола. Затем он опрокинул из горшков зелье в тёмную горловину пищали, туго забил туда большой пыж и высыпал остатки пороха на зелейник.
Якушка любил пушкарское дело. К нему он относился со всей серьёзностью, на какую был способен. Он понимал, что если как-нибудь не уследит, то так ахнет, что не будет ни его, Якушки, с его гнилыми потрохами, ни башни. Снесёт, может быть, и половину острога...
Он справил затинную, высунулся в узкую щель бойницы, глубоко вдохнул свежий воздух и окинул взглядом с высоты башни знакомый до мелочей острожёк.
По дворам буднично копошились бабы и бегали ребятишки. Куда-то спешили по делам служилые. Снизу, с реки, дул прохладный ветерок и раскачивал из стороны в сторону высокий столб дыма, выписывающий замысловатые зигзаги.
«То ж Яцкина жёнка палит, как труба», — мелькнуло у пушкаря.
С высоты башни отчётливо бросалось в глаза, что иные дворы совсем запустели.
И Якушке стало жаль острожёк, из которого постепенно разбегались люди. Вернулась жалость и к самому себе. Подспудно он догадывался, что отсюда ему уже никуда не уехать, здесь же и похоронят.
«Немного уж осталось», — слезливо подумал он, вспомнив вчерашнего бесёнка.
Тот появился откуда-то во время пьянки и стал донимать его. Он испугался, перекрестил его. Но маленький вертлявый обитатель преисподней, вместо того чтобы сгинуть, вызывающе завертел длинным крысиным хвостиком, показывая ему свою потёртую задницу. И Якушка затрясся от страха, заплакал, стал неистово класть на себя крестные знамения одно за другим. Так что казаки даже протрезвели: Якушка-то ни разу в жизни не перекрестил лба, порога в церковь не переступил, к тому же попу Маркелу... А тут на тебе! И Скорняк, изгоняя из него нечистую силу, окатил его холодной водой из бадейки, под громкий гогот пьяных дружков.
Всю свою жизнь Якушка бахвалился, а вот после вчерашнего сжался, притих...
«Вон и Мироха выполз, — увидел он казака, с которым гулял вчера. — Как его качает-то».
— Мироха-а! — громко крикнул он.
Казак оглянулся вокруг. Ничего не заметив, он нетвёрдой походкой двинулся дальше.
Якушка от восторга хохотнул и, разыгрывая его, рявкнул: «Стой, кащеев сын!»
Мироха остановился, медленно обернулся и глянул наверх башни, из бойницы которой торчала голова пушкаря.
— Ты что, зелейная гнида, пугаешь людей! — прорычал он и погрозил ему здоровенным кулаком, чуть меньше Якушкиной головы.
— Пошто такой злой, с утра-то? — заискивающе протянул Якушка, сообразив, что хватил лишку и казак может тяжко отделать его, несмотря на дружбу.
— Гляди у меня, вонючий козёл! — смачно сплюнул Мироха и пошёл дальше.
Якушка же быстро протиснулся сквозь узкий лаз башни, скатился по лестнице вниз и свалился на землю, обессилив от бешеных ударов сердца. Отдышавшись, он поднялся и поплёлся домой.
У двора Литвинихи его остановил громкий бабий крик и знакомый басистый голос Треньки Деева. Пушкарь повернул за угол избы и с любопытством заглянул во двор.
Там, уперев руки в бока, стояла Литвиниха. Напротив же неё взъерошился петухом атаман и кричал на неё, а та ни в чём не уступала ему.
От снедавшей его тоски и желания развлечься, пушкарь бочком вошёл во двор, прислонился к углу избы и стал с интересом наблюдать за перебранкой.
— То ж от оводу курево! — отбивалась Литвиниха от атамана.
— Я тебе дам, зараза, курево! — грозно рявкнул Тренька. — Вишь, сухмень зело велий! Затравишь острог!
— Так вода же кругом! — удивлённо уставилась Литвиниха на него.
— Что вода, что вода! — вскипел Тренька. — Припасы погорят!
— Тю-ю! Так они ещё на привозе! — воскликнула Литвиниха, затем, должно быть, что-то сообразила, подбоченилась, выставила вперёд полную грудь и, покачивая бёдрами, стала наступать на него: — А может, ты по этому делу!
— Иди ты..., дура! — взвился Тренька; в другое время он не прочь был бы потискаться с ней, а сейчас только разозлился.
Он заскрипел зубами, забегал вокруг неё. Заметив глазевшего на них Якушку, он подскочил к нему, хлопнул широкой ладонью по хлипкому организму пушкаря и толкнул его на середину двора:
— Во! Он тебе сейчас растемяшит, тетёха, что будет коль затравится зелейный!
От удара тяжёлой лапы атамана внутри у пушкаря что-то болезненно ёкнуло и отдалось тупой болью в животе, напомнив о вредной бабе, что стояла сейчас перед ним, которой он пропил всё своё жалование.
— Ты, Литвиниха, что делаешь? Меня чуток не заморила. Отойду, ей-ей отойду с твоей браги... Ведь с бадьяну она, стерва, такая злющая!
— То ж для крепости! — отмахнулась от него Литвиниха.
— Ты в убийство свела меня, — сморщился Якушка от жалости к самому себе. — А теперь острог снесёшь. Ты, баба-дура, без ведения! Зелейный запалишь — так ахнет! Острог как шиликун[33] слизнет! — присев, он выпучил глаза и широко развёл руки, чтобы нагнать на неё страха. — Бац!.. И-и нет острога! Разнесёт, всех разом! Море, ямища будет! Аж стрельница сгинет туда!..
Литвиниха расхохоталась над ужимками плюгавенького пушкаря, затем подхватила его под бока и с криком вытолкала со двора.
— А ну катись! Иди, иди! Раскумекай это своей Фёколке! Может, она забоится такого, как ты! Фомка её пужает! У того есть от чего бабе-то сробеть!
Она разошлась, в гневе подскочила и к Дееву:
— И ты пуляй за ним! Иди туда же! А ещё атаман!
Она выпихнула его со двора и, крикнув: «А чтоб тебе!», — хрястнула калиткой о прясло.
Тренька корявым жестом покрутил рукой около своей головы, показав ей этим что-то, и пошёл догонять пушкаря.
На соседнем дворе беспокойно зашумели куры, и Литвиниха, глянув туда, только сейчас заметила, что из-за забора за ней наблюдает соседка, Дарья Пущина.
— Что это он? — ехидно спросила Дарья её, поняв, что Литвиниха заметила её.
«Тут как тут!» — язвительно подумала Литвиниха.
— Не пьёт и с бабами не водится, на службе атаман! — насмешливо ответила она и скрылась в избе...
После обедни с башни ударила холостым выстрелом пушка.
Жители Сургута поняли, что означает этот сигнал, и высыпали на берег Оби.
С угловой башни острожка снова громыхнул выстрел затинной пищали, выбросившей из амбразуры столб густого тёмно-серого дыма. В ответ на берегу реки раздался дружный вопль, и с крутого песчаного яра к воде с визгом посыпались мальчишки.
Вдали, на реке, показался караван судов. Люди на берегу оживлённо затолкались. Кто-то, спьяну, крикнул: «Ура!»...
Крик подхватили десятки голосов, и вверх полетели колпаки и шапки.
На острожной башне в третий раз глухо ударила пушка.
И на берег реки тут же спустились Волынский и Благой, где их уже поджидали казацкий голова Фёдор Тугарин с Деевым и Пущиным. Подошёл и поп Маркел с тощим, как палка, дьячком Авдюшкой.
А по реке к городу шли кочи и дощаники[34]. Ветер тянул вкось по широкой долине со стороны пойменных заливных островов, надувая паруса, гнал суда вверх по течению.
На подступах к острожку там, на судах, засуетились люди, стали убирать паруса. И суда, скользя по инерции, один за другим начали подходить к пристани. Головной кочь мягко ткнулся носом в песок, с него полетели чалки. Казаки подхватили их, подтянули судно ближе к берегу.
Не дожидаясь, когда скинут сходни, первым на берег спрыгнул рослый мужик с курчавой русой бородой, иссиза-голубыми глазами и красной обветренной рожей. Широкая ферезь[35], по летнему расстёгнутая и развевающаяся на ветру, не стесняла походку сильного и уверенного в себе человека.
— Так то же Семён! — радостно закричали сургутские. — Семён, а ну иди сюда!
Но голубоглазый, помахав им рукой, подошёл прежде всего к воеводе.
— A-а, Неустроев, здорово! — протянул Волынский ему руку, добродушно проворчал: — Силищи-то у тебя на дюжину хватит, — когда тот энергично тряхнул её.
Благой похлопал Неустроева по плечу:
— Как дошёл? Как река?
— Ну, ты уж сразу за расспросные речи, — остановил Волынский его. — Дай десятнику похорошеваться с людьми. Иди, иди, — сказал он Неустроеву.
Тот обошёл стрельцов и казаков, поздоровался со всеми за руку, затем вернулся к воеводе.
— Отписка тебе, Фёдор Васильевич, от Катырева-Ростовского. И две грамоты. Одна сюда, другая в Кетск, Елизарову.
— Это потом, — остановил Волынский десятника. — Ты сейчас дело говори — народ ждёт.
Семён повернулся к служилым, увидел по глазам, что их волнует.
— Обрадовать, казаки, нечем! Соль в полоклады, и то за прошлые годы! — развёл он руками, как будто это зависело от него и он сожалеет, что подвёл их.
Сургут существовал только на государевых окладах. И его жители часто терпели нужду в хлебе и соли, которые доходили сюда с опозданием на год, а то и на два.
— Почто так, Фёдор Васильевич? Без соли в тайге негоже!.. По посылкам ты пойдёшь, что ли! — возмутились казаки и стрельцы. — Голова идёт кругом!
— Пить надо меньше! Тогда и голова будет на месте! — отрезал Благой.
— Пить нам или нет, о том государю указ чинить! Ему же от питухов[36] и в прибыток!
— Тихо! — гаркнул Тренька. — Что шумите! Дай сказать человеку! Говори, Семён! — крикнул он десятнику. — Да громче, чтобы всем слышно было! Особливо тем, у кого уши, спьяну, заложило!
Неустроев сообщил, что на соляные озёра под Тарой пришли чёрные калмыки и стеснили добычу. Не будет соли полным окладом и на следующий год. Но он обрадовал всех тем, что привёз ячмень, крупу и толокно, присланные в Тобольск из Перми и Чердыни.
— Всё, казаки, на сегодня всё! — сказал Благой, когда Семён закончил говорить. — Погалдели и хватит. Пора разгружать. Атаман разведёт по судам.
— Да ты скажи, когда будешь давать оклады? — снова прицепились к нему служилые. — Народ поиздержался, есть нечего!
— Ну-ну, так уж и нечего! — ехидно поддел казаков Пущин.
— А ты, Иван, не лезь куда не следует тебе! — раздались раздражённые голоса. — Ты ещё не власть, чтобы указы чинить!
— Спокойно, товарищи! — прикрикнул на служилых Волынский. — Вот голова[37] примет — потом раздадим! Прежде разгрузить надо!.. Тугаринов, Деев, что стоите! Дело делайте!
Тренька засуетился, стал выкрикивать служилых своей полусотни:
— Савелий, Давыд, Федька! Ко мне, сюда! Артёмка!.. Григорьев!..
Он пересчитал казаков, расставил их по местам.
— Остальные с Герасимом на подводы и в амбары! — приказал Тугаринов.
Казаки и стрельцы побросали на песок кафтаны, засучили рукава, и те, что были покрепче, полезли на суда. С них они вереницей побежали по скрипучим шатким сходням с мешками на спине. На берегу они ловко кидали их на телегу, подле которой стоял и принимал груз Тренька.
А Волынский и Благой, прихватив Неустроева, ушли с берега. Вместе с ними послушать новости ушли Пущин и поп Маркел. В воеводской все шумно расселись по-домашнему на лавках.
Волынский сразу же приступил к делу, потребовал от Неустроева:
— Давай грамотки и рассказывай.
— А что?
— Всё: как дошли, как река...
Из Тобольска, как рассказал Семён, суда вышли на Егорьев день вниз по Иртышу. Они прошли Ячин яр и за ним стали у юрта Воинкова. Там суда простояли полдня и двинулись дальше. Через две недели они подошли к устью Иртыша, к Самаровскому яму, к месту, где сливались две могучие сибирские реки и образовывали бесчисленные протоки. И там они уткнулись в берег Невулевой протоки. Затем они чуть сплавились вниз, до Шапшина яра, и встали у речки, с версту от юрта. Опасаясь великих льдов, что шли из Оби, Неустроев отвёл свой караван версты с три назад и велел причалить теперь к левой стороне Невулевой протоки. Место оказалось сорное, но суда вынуждены были простоять там четыре дня. На них ожидали, пока сойдёт лёд. Затем они прошли два дня вверх по Оби, всё по протокам, под парусами, и снова встали. Теперь их прижал в заостровке лёд. У Селнярского плёса они простояли ещё четыре дня: из-за льда, что шёл с Оби целыми горами. Потом они двинулись по Тундеревой протоке и задержались у остяков. Когда же они вышли к Бутурину плёсу, то ударил злой ветер и посрывал с некоторых кочей паруса, пошла крутая волна. Дощаники закачало, они забились в затишье у бора и только там отстоялись в непогоду...
— Хватит про это, — прервал его Волынский. — Как на Москве, что слышно?
— С Обдор-то через вас гонят на Томск! — удивлённо уставился Семён на воеводу.
— То же путь дальний, — сказал Благой. — Когда ещё доходят?
— Троицу освободили от осады. Только что до Тобольска дошло, — сообщил Семён.
Поп Маркел торопливо вскочил, перекрестился в передний угол, на икону:
— Слава тебе, Божья Матерь! Отстояли святыню православную! Наконец-то дождались светлого дня!
— Вот-вот! — выпалил Семён. — Про это и я хотел сказать: Скопин, говорят, пойдёт на Тушинский стан! Поляк и побежит от Москвы!
В съезжей сразу стало по-праздничному оживлённо. Далёкие события в Москве затрагивали многих из них.
— Да-а, знать, плохи его дела! — просиял лицом Волынский.
Он вспомнил родной двор: неброский, среднего достатка, в Занеглименье, и отца с матерью. Они жили там уже два года в осаде. Если Скопин освободил Троицу, то, значит, стоит рядом. На Москве, говорят, голодно, цены великие. Да отец-то, наверное, припрятал что-нибудь на чёрный день... Дома он не был уже три года. Васька же пятый годок сидит в Томске. С ума сойти! Эдак проведёт всю жизнь в Сибири. И нравится же... «Эх! что за порода!»... Он вспомнил, что двоюродного брата отправили на воеводство в Томск ещё при самозванце, при Гришке Отрепьеве, да так там и забыли дьяки Казанского приказа в суматохе смутного времени. И у него были все основания быть недовольным на брата за то, что тянет род к захудалости, так долго высиживая на воеводстве на самом краю государевой земли.
От нахлынувших воспоминаний его отвлекла громкая перепалка в съезжей: поп Маркел кричал на Благово, выколачивал у того полную ругу[38] за все прошлые годы себе и всему своему причту. Он распалился, напирал на то, что-де у церкви сегодня праздник: Троица ушла с осады, и за то-де полная руга будет по-божески...
— Вот это иное дело! — повеселел он, когда Благой уступил ему, чтобы только отвязаться от него. — Слышь, Авдюшко! — тряхнул он за плечо задремавшего дьячка. — Аксиньицу обрадуй!
Авдюшко очнулся и, ничего не соображая, согласно закивал головой.
Семён поднялся с лавки, заметив, что ему здесь больше делать нечего, так как все стали бурно обсуждать новости и забыли о нём.
— Ну, я пошёл, Фёдор Васильевич?
— Иди, иди! — сказал Волынский. — Спасибо за вести!
Прошло три года. По зимнему пути, по реке, в конце марта 1614 года в Томский городок прикатил промысловик Евсейка. Мужик был могучий, пил и работал за двоих, откуда родом — не сказывал, а вот привёз он с собой холопа Изотку и здоровенного дикого кота макуйли. Где он раздобыл такого дикаря, про то помалкивал, но не скрывал, что теперь, с котом-то, все соболи будут его... Таких котов в этих краях никто не видывал: с рыжими баками, круглыми ушами и длинной шерстью, как раз по здешним морозам; а ноги толстые, короткие, совсем как у киргиза. Куда такому-то, судачили в остроге, по деревьям лазить. Вот разве что по норам — тут хорош... Евсейка был силён и дремуч, а уж Изотка с лихвой взял над ним. Да и кот был под стать им: день-деньской сидит в избе, как иная бабка-приживалка, спину выгнул горбом, глядит зло — попробуй только тронь.
На весенний промысел они опоздали, до следующего, осенью, было далеко. И они, заняв избёнку, что стояла на отшибе, зажили в ней втроём. И что там была за напасть, но Евсейка побил как-то Изотку. Раз, потом другой... И заимел Изотка на хозяина тайну: думал, думал как бы проучить его, да чтобы самому остаться в сторонке. И набрёл он на задумку: стал отлавливать пташек и живых скармливать коту. А потом он посадил его в клетку и давай морить голодом. Кот аж обезумел от такой разгрузки.
Держал, держал он его в клетке, а затем ноченькой-то и выпустил...
Евсейка же свистел по ночам горлом, руладами исходился, как иная пташка... Кот и пошёл на этот свист — и хватанул его, да по самой яремной... И так, что Евсейка только ножками взбрыкнул.
Изотка, обстряпав дело, стал высаживать кота из избёнки. А тот, вкусив крови, завизжал, запрыгал, страх божий!.. Заметался чёртом по избёнке: снуют, мечутся два вражьих огонька, фыркают, как бесы, да на стенку, на потолок, да на Изотку, на Изотку-то, полосуют его когтями...
У Изотки сердечко угаром зашлось, поджилки взбрякнули.
— Брысь!.. Иуда!.. Ой! Ах!.. Чёрт!..
— Фыр-р!.. Мяу-мяу-у!.. Хр-рр!..
— Караул — режут! Помогите! — завопил Изотка.
А куда там — помогите, коль избёнка-то — в ряду крайняя.
Кот же пометался, покуролесил в избёнке и, словно домовой, сиганул в прорубленное оконце, на крышу, и был таков.
И стал он безобразить с того дня в острожке по ночам. Всех местных котов разогнал по тайге, иных же совсем загрыз. Собак запугал до смерти: на медведя ходят, а кота испугались, жмутся к людям. Не собаки стали: тьфу ты! Как с такими теперь идти в тайгу-то?
Мужики по ночам не стали спать, особливо спьяну, когда в храп тянет. Кот-то может залезть в дымоход, или ещё в какую-нибудь щель, как домовой, протиснется. Измучились от недосыпа, днём шатает без бражки... Ловили его. Да умён оказался кот, не в пример мужикам. А уж хитёр. Днём — ни-ни, только по ночам, да так жутко выводит, хоть на стенку лезь. И всё вокруг избёнки Евсейки шныряет и как будто плачет над Евсейкой, над своим хозяином... А где отсиживается днём, под каким амбаром или конюшней?.. Никто не знает...
И не выдержали в острожке. Первым из него ударился в бега Изотка: только пятки сверкнули. Знал ведь, сукин сын, какого зверя-то вызверил... По Оби побежал, за Камень, на Русь.
И стал острожек вроде бы пустеть. Иные, кого раньше по воеводской посылке, за ясаком там или ещё куда-нибудь, из острожка и не выгонишь, сейчас сами навострились, согласны были идти походом хоть на киргиз, только бы подальше от кота. Извёл, «Вражина», всех извёл. Воевода задумал было уже и на Москву отписать: просить у государя совета... Затем одумался, отставил, смекнув, что его тут же отзовут с воеводства. А как отсюда, с прибыльного соболиного края, раньше времени-то сниматься? То же себе в убыток... А тут ещё кот...
Бабы на мужиков: «Мужики вы или нет?! Он же не медведь, не волк!»...
А сами того — худеть стали.
— Да то ж не совсем кот, — со смыслом качали головами мужики.
Дарья на Федьку: «Ты не шастай вечером, по темноте-то!»
— Он по амбарам лазит, — выдал Васятка Федьку. — Кота ловит...
Федька метнул на него устрашающий взгляд и украдкой показал ему кулак.
— Я те половлю! — зашлась Дарья в крике. — Мужиков запугал, а ты — туда же!
— Мамка, я знаю, где он отсиживается днём-то, — засопел, обиделся Федька.
— Он отсидится тебе — по роже!..
Короток ещё день, короток. Но с каждым днём солнце поднимается всё выше и выше над горизонтом. Уже и пригревает. Правда, донимает сырость. Но ранняя весенняя пора проявила себя уже во всю, хотя, без сомнения, ещё будут и морозы.
Темнело. Было холодно. Федька вышел со двора и направился по тропинке в сторону ворот, что выходили на поле, на киргизскую дорогу. Он дошёл до избы бабки Фёклы и остановился. Прислушался... В острожке было тихо. Ни пьяной горластой ругани промысловиков, наезжающих к весне в добычливый пушниной год, зная его наперёд!. И уж как то?.. Приметы, приметы!.. Ни глухого перелаивания к ночи собак, пугающих невесть кого. Даже здоровенный атаманов пёс Берендей, и тот притих, опасаясь выдать коту своё укромное местечко, куда прятался на ночь. Ясно: подошло время забродить коту, раз собаки поджали хвосты, забились по норам.
— Вот, Вражина, как запугал-то! — пробормотал Федька.
В животе у него что-то смущённо заурчало, будто замурлыкал кот, и стали быстро холодеть руки и ноги. Его передёрнул озноб. Не от холода, хотя и было холодно, лязгнули зубы, как бывает, когда закупаешься летом, в жару-то, на речке...
Ко двору конного казака Ефремки Фомина он шёл не просто так, не с кондачка. Ефремка был мужиком тороватым, двор держал в исправности. Полон был зерном у него и амбар. Завёл он и заимку, затеял было бортничать, потом бросил, перешёл на пасеку. Так было прибыльнее, и не надо было таскаться по тайге. Сил хватало на всё, казак был дюжий. Вот разве что из острожка по государеву делу не поднимешь. Тут же слёзно: обнищал, меж дворов скитаюсь... Это он-то?! Ругался с ним и атаман, и воевода: ничего не помогает...
Почему Федьке запало в голову, что кот прячется у Ефремки? Он мыслил прямо, так: раз амбар большой, то и укрыться есть где...
И вот сейчас, в сумерках уже, чтобы Ефремка не подумал что-нибудь лихого, он перелез через забор и тихо позвал хозяйскую сучку:
— Карька, Карька!
Её он прикармливал несколько дней, чтобы она привыкла к нему.
Карька выползла из-под крыльца и подошла к нему за подачкой, повиливая хвостом. Федька сунул ей обглоданную кость, которую своровал из чугунка у матери. Карька взяла её, отошла от него и принялась за дело.
Он же подошёл к амбару и затаился, стараясь разобрать, что происходит в избёнке у Ефремки... Оттуда доносились какие-то голоса: спокойные, тихие...
В темноте стукнула щеколда, дверь амбара легонько скрипнула, приоткрылась.
Карька глянула на Федьку одним глазом и стала грызть свою кость дальше, как бы говоря: мол, давай, разрешаю, ты свой человек.
Федька прикрыл за собой дверь и оказался в кромешной темноте. Со всех сторон к нему подступила тишина, да такая, что стало слышно чьё-то дыхание — с хрипотцой. Он вздрогнул, испугался, но тут же сообразил: да это же он сам, ещё не отошёл от простуды... Протянув вперёд руки, чтобы не наткнуться на что-нибудь, он шагнул вперёд...
В амбаре крепко пахло дублёной кожей от лошадиной упряжи и подседельных потников, густо несло дёгтем и ещё чем-то... Солодом!.. Унюхал он и едва различимый аромат от пчелиных сот: тянуло откуда-то из-за стенки... А вот что-то зашуршало, как будто скреблись мыши... Да какие мыши! Здесь же рядом Вражина! Собаки, и те забились по щелям, мужики носа не кажут из изб... А тут — мыши!.. Нет, это он — Вражина! Федька точно знает, животом чувствует.
Он переступил ещё шаг в ту сторону, на шорох — прислушался... Всё было тихо... Нет! Опять кто-то заскрёбся!.. Когти — когти пробует! Точит, почуял, что это Федька добрался до него... Это тебе не мужики! Это Федька! Он не будет долго цацкаться с тобой...
Он сделал ещё шаг туда же — на этот звук, застыл на одной ноге, услышав, как где-то, под самыми его ногами, кто-то заскрёбся сильнее... Побалансировав на одной ноге, готовый вот-вот завалиться набок, он сделал ещё шаг вперёд и провалился куда-то вниз, вскрикнув: «А-аа!»... Не успел он испугаться, как ударился обо что-то мягкое. И это мягкое и пушистое вывернулось из-под него с таким пронзительным визгом: «Мяу-у!.. Фырр-р!» — что у Федьки на голове торчком встали волосы, он завопил: «Ма-ама-а!» — и тут же оборвал вопль, словно кто-то вбил ему в рот кляп.
Карька, напуганная этим воплем, лениво взлаяла и опять стала смачно грызть свою кость, заработанную нечестным делом...
Когда Федька не вернулся к ночи домой, Дарья завыла, хватаясь за сердце.
— Кота, кота, зараза, пошёл искать!
Иван сразу понял всё, коротко бросил Васятке: «Айда!» — и вышел из избы.
Они зажгли факелы и двинулись со двора. За ними увязалась Дарья. Сунулась было и Маша, но Иван прикрикнул на неё:
— Сиди с Варькой! Не то и эту потеряем! Тоже пойдёт искать кота!
Перво-наперво они зашли в избу к Важенке. И угодили как раз ко времени, когда атаман сидел за столом со своим семейством и ужинал при тусклом свете жирника.
— A-а, Иван, проходи! — поднялся атаман из-за стола.
— Проходите, проходите! — приветливо засуетилась и хозяйка, его жена Катерина, видя, что Пущины остановились у порога.
На дворе у атамана Васятка раньше никогда не был и впервые увидел весь его хоровод девок: мал мала меньше. Они уставились на него, именно на него, почему-то на него. И старшая, уже взрослая Зойка тоже глянула на него, опустила глаза и быстро спрятала под стол ложку, устыдившись чего-то.
Васятка отвёл взгляд от красивого, ужасно красивого лица глазастой девки, с желтоватым оттенком кожи... А нос-то! Прямой, тонкий! Как у царицы!.. Он точно знал, что у царицы нос должен быть только такой и никакой иной... И лоб — высокий, непокрытой головы. Умница! Все говорят — умница... О Боже! Что-то ударило его под сердце, он почувствовал, что краснеет, как и Зойка. И он неуклюже подался назад, за Пущина, чтобы спрятаться там, за ним, в темноте.
— Спасибо, Катерина, в следующий раз как-нибудь, — сказал Иван. — Некогда. Вишь, Важенка, дело-то какое: Федька затерялся где-то.
— Кота, кота он пошёл искать! — всхлипнула Дарья.
— Да подожди ты! — остановил её Пущин. — Может, и кота! С него станет! Да искать-то надо. Ты вот что, — обратился он к атаману, — подними казаков, обойди с ними по сараям, у дворов по Отболотной. В остроге его искать надо: в город-то он не полезет, если пошёл за котом. А я к Бурнашке. С ним обойдём до Ввозной и у киргизской стороны.
— Всё, всё, Иван, бегу! — натягивая кафтан, засуетился Важенка, забегал по избе, стал отыскивать сапоги. — Катерина, оставь — я после доем!.. А вы, глядите, из дома — ни шагу! — погрозил он пальцем своим девкам и рассмеялся: «Кот на дворе! Уж, поди, завёл, свои бредни!»...
По дворам засновали с факелами люди. В острожке стало тревожно, но и весело, шумно. Не часто терялся тут человек, в самом-то острожке, среди всего-то полусотни дворов.
Стрельцы и казаки пошли шуровать, заглядывать во все подряд сараи, амбары и подклети.
Федьку нашли быстро. Нашёл его Ефремка, когда выскочил во двор, на всполох в острожке, и увидел Карьку за делом... Знал, жлоб, что не давал он ей никакой кости. И никто из домашних не давал, да ещё с мясом. Гложет, стерва... Тут что-то не то. И дверь в амбар сбита со щеколды... Откуда-то приплёлся, прихрамывая, как инвалид, домашний кот Стёпка, помятый, будто кто-то наступил на него. Ефремка заглянул в амбар, ахнул — и со двора, да в крик!..
Во двор сразу полезли казаки: топот, смех, брань, свист. Все свои, пешие и конные, где-то уже приложились к бражке, по веселью: знакомый дух... Ну, точно! Она, шептуха Фёкла, курила, вместе с травками...
Федьку достали из погреба: квёлого, помятого, как и кот Стёпка, положили посреди двора.
Дарья завыла над ним: «Что же ты, окаянный, делаешь-то со мной! Хы-хы-хы!»
Появилась здесь и бабка Фёкла и давай бить всех по ногам клюкой, расталкивать казачков, пролезла вперёд.
Казаки в хохот: «Фёкла, тебе есть прибыток, дело!.. Зашёптывай! Да не зашиби, по темноте, его ещё раз-то! Ха-ха-ха!»
— У-у, пустельга, бесовщина!.. Хари-то, хари!.. У-у!..
Карька ощетинилась, взлаяла на неё: «Гав, гав!» — будто ворчала: «Фу-фу, нечистый принёс!» Она забегала вокруг кости: уворовать хотят, отнять, своё, выслуженное... «Гав, гав!» Ощерилась, отбиваясь от пьяных казаков, поволокла кость за амбар.
— Тащи, хорони!..
На дворе крики, гогот. Кто-то уже заглядывает в Ефремкины амбары.
Ефремка заволновался: «Эй, вашу...! Казаки, куда, куда! Не лезь туда! Нет дела там! Взял своего и вали со двора!»
— Всё, всё, Даша, ничего!.. Оклемается! — засуетился Пущин около Федьки и жены.
Казаки, горланя, повалили со двора. И по острожку, среди ночи, ударились в гулянку, совсем как на Святки.
Это падение не прошло бесследно для Федьки. И всё началось у него сразу же...
Стояла ночь, но на дворе было светло. В прорубленное под потолком оконце в избу Пущиных заглянула большая полная луна и прозрачным столбом упёрлась косо в пол. Мягкий белый свет стал пробиваться серебристой пылью в глаза Федьки и в голову, полез во все закоулки мозга...
Федька поднялся, бесшумно и легко сполз с печки и поплыл над полом на чей-то странный зов, исходящий из этого прозрачного столба... Он подплыл к нему, коснулся его руками, но там было пусто... Он коснулся его ещё раз, ещё... Свет, обволакивая его руки, заскользил, как вода, между пальцами. А он стал что-то перебирать и ловить там: тёплое, гладкое, погружался туда, как в сыпучий песок... Он беззвучно засмеялся и потянулся вперёд, готовый вот-вот кувыркнуться куда-то...
Дарья, чутко спавшая, проснулась от лёгкого шороха его ног, вскочила с постели, подбежала к нему и тихо, дрожа, спросила: «Ты что, родненький?»
Федька открыл рот и вяло промямлил: «Я хочу... Хочу туда, туда». И снова потянулся на этот зов, в этот серебристый столб...
Проснулся и Иван, помог Дарье уложить сына опять на печку. Тут же рядом он лёг и сам, чтобы Федька ненароком не скатился на пол, буркнув жене, чтобы она завтра же сходила к бабке Фёкле.
Фёкла пришла к вечеру. Она сняла у порога телогрею и села за стол. Дарья подала ей шаньги с творогом и медовуху. Медовухи Фёкла не коснулась, а шаньги аккуратно завязала в платок и спрятала в суму: «Апосля... Чичас негоже», — многозначительно ответила она на молчаливый вопрос Дарьи.
Федьку уложили на кровать. Он глянул на неуклюже серьезничавших взрослых и хихикнул. С печки, хихикнув, отозвалась Варька.
Шептуха подошла к нему, поводила ладонью над его головой. Заметив, как быстро и растерянно забегали у него из стороны в сторону глаза, она уверенно объявила: «Перехид у него, матушка!»
— Ой ты господи! — всплеснула руками Дарья, испугавшись чего-то.
Перехида она страшилась с детства, с того времени, как болел корчами и умер её младший братишка. И она боялась до ужаса этого слова, не зная и до сей поры, что это такое. Но то было что-то страшное, тёмное, своими глазами насмотрелась.
— Ты что сомлела-то? — воззрилась Фёкла на неё. — Вот намедни к Мезене кликали. Так там же была угрюмая скулка, а это тебе не перехид...
Она порылась в суме, достала из неё суровую чёрную нитку, распустила её и снова подошла к Федьке.
— Ты, милок, лежи и молчи. А мы с твоей маткой будем ладить тебя.
Что-то бормоча себе под нос, она намотала нитку на палец, кольцо в кольцо, отгрызла зубами у неё кончик и снова распустила.
— Ну, давай, что ли, Даша?
Дарья кивнула головой, придвинулась ближе к постели.
Шептуха смерила ниткой рост Федьки, с головы до пят, завязала на нитке узелок и подтолкнула в бок Дарью, которая зазевалась, наблюдая за ней.
— Ты что — забыла, чё я тебе сказывала-то!
— Ах, да!.. Что делаешь?
— Испух-переполох сымаю, — проскрипела Фёкла, смерила теперь по плечам Федьку и завязала другой узелок.
— Что делаешь? — снова спросила Дарья её.
— Испух-переполох сымаю...
Дарья подозрительно глянула на шептуху.
— Да ты же говорила, перехид, а лекаришь переполох!
— А что перехид, аль переполох, всё едино... С испугу у твоего!
Дарья прикусила язык, не зная, то ли верить Фёкле, то ли нет.
Мужики-то сказывают, что она в бражку воды подливает. Такая и обмануть может...
Шептуха смерила Федьке голову, руки и ноги, каждый раз завязывала на нитке узелки, а Дарья спрашивала её одно и то же.
А Федька лежал в сладкой полудрёме и глядел на Машу и Варьку. Те стояли тут же, рядом. Варька как открыла рот, уставившись на эту непонятную возню взрослых, так и замерла.
Притихли и Пущин с Васяткой. Иван, для строгости, хмурил лоб, как было положено хозяину. А Васятка сосредоточенно строгал подле печки ножом какую-то палку.
Фёкла промерила всего Федьку, отступила от кровати, и в полутёмной избе зашелестел её громкий шёпот:
— Выходи, переполох, с головы, с костей, с мозгу, с русых волос, с белого лица, с твоего сердца! Я заклинаю тебя на очеретах и на болотах, на густых лесах, где люди не ходят и человечий глаз не заходит!..
В избе, при последних словах шептухи, стало жутко.
И Васятке показалось, что кто-то на самом деле с лёгким шорохом покинул её, ушёл куда-то, в неизвестность. И он прислушался, занеся руку с ножом над уже готовым, маленьким осиновым колышком.
Фёкла подняла руки и, пугая кого-то, трижды взмахнула длинными костлявыми пальцами над Федькиной головой: и тот сразу же провалился в знакомый серебристо-белый туман...
Постояв с минуту в полной тишине, Фёкла скрутила нитку с узелками, подошла к двери и засунула её в маленькую дырочку в глухом дверном косяке. Ту просверлил Пущин на высоте роста Федьки, которого перед тем измерили, приставив к этому косяку. Фёкла взглядом показала Васятке на эту дырочку. И тот скоренько, раз, раз..., забил туда колышек. Затем он отломил у него кончик, торчавший из косяка, и бросил его в печку... На двери, на высоте роста Федьки, от колышка осталось едва заметное пятнышко.
— Как сей рост он перерастёт, так из него переполох уйдёт, — заговаривая колышек, пробормотала шептуха и, для верности, три раза плюнула на него.
Она отступила от двери, подошла к Дарье:
— Ну, вот и всё, милая!
В избе все сразу оживились. Варька закрыла рот, поковыряла пальцем в носу, размышляя о чём-то, затем быстренько вскарабкалась на печку. Оттуда, сверху, из-за чувала, высунулась её мордочка, совсем как у белки из дупла, с любопытством взирая на странности, происходящие в их избе.
— Ты когда зайдёшь за ячменём-то? — спросила Дарья шептуху.
— Да хоть сейчас! — заторопилась та и мигом подхватила суму, стоявшую подле кровати. — Вот я уже и приготовила!
Да-а, видно, ремесло кормит шептуху не сытно. Боится она упустить каждый приработок. А вдруг завтра придёшь, и не отдадут, коли выздоровеет?
— Осьмину, осьмину ты мне должна! — напомнила она Сотниковой жене.
«Та живёт за мужем. Вон каков он в острожке-то! Воевода первым здоровается! Пошто бы?..»
— Маша, сходи, насыпь Фёкле... А ты посиди, посиди! — сказала она шептухе, когда та побежала было за остячкой.
Как там было дело и что было причиной, шептуха ли, природа ли, но Федька перестал лунатить по ночам. Прекратил свои бредни и кот. Как и куда он исчез, никто не знал, не знает и до сей поры. В острожке по ночам опять стало тихо. Да так, что теперь от этого не стали спать и бабы и мужики, ожидая, когда же он начнёт снова. С ним — ужас, без него ещё пущий. А вдруг удумал что, вражья сила, выжидает... Прошла неделя, за ней другая... Месяц, два, вроде бы тихо...
Тут и время подошло для полей и огородов.
На Прокопьев день Пущины выехали на свою заимку, на полевые работы, свои сенокосные угодья, как и многие другие семьи служилых. И принялись за дело.
— Ох, и уморилась же я! — остановилась вскоре Дарья и бессильно опустила на землю косу. — За тобой, заполошный, и не угонишься!.. Пожалел бы свою бабу! Вот помру, кто присмотрит за тобой-то?
— А вон, хотя бы Машка! — ухмыльнулся Иван.
— Да, да, нужен ты ей! — засмеялась Дарья. — Она вон — всё на Васятку глядит... Эх ты-ы! Старичье! — снисходительно проговорила она, заметив, что это задело мужа, которого она хорошо изучила за многие годы, как тянут они, в одной-то упряжке, одну и ту же лямку.
— Ладно, пошли помаленьку дальше, — сказал Иван. — День-то разгулялся, а мы ещё вроде бы и не начинали, — окинул он взглядом широкий луг, который шёл до самой их заимки, где сейчас Васятка и Маша пропалывали ржаное поле, почему-то густо заросшее в этом году полынью.
«И откуда её нанесло-то?.. Не иначе с пустоши».
Та пустошь лежала под парами уже второй год. Кусок новины они, горбясь, подняли тяжким трудом: по низу всё было переплетено корнями. Ужас! Как на ином болоте или в тайге, где через дёрн-то и не прорубишься. Они вложили в неё много сил, прикипели к ней телом и душой.
Работу Пущины бросили тогда, когда солнце поднялось высоко, стало припекать, прихватывало дыхание, палило под рубахой. Они ушли к избушке, забились под навес, переждать жару, чтобы вечерком, по холодку, опять выйти в поле.
Иван пообедал и прилёг вздремнуть тут же, под навесом, прикрыв лицо полотенцем от надоедливых мух. Васятка и Федька ушли купаться на старицу. Дарья прибрала с Машей посуду и тоже прилегла отдохнуть.
Подрёмывая, Иван незаметно провалился в сон и даже слегка всхрапнул.
Разбудил его Васятка, тормоша за плечо так, что он даже фыркнул с испугу, как добрый конь, почуявший в тайге близкого зверя: «Фр-р!.. Что-о!»
— Дядя Ваня, заимка Митяя горит! — крикнул Васятка, видя, что он таращит со сна пустые глаза и ничего не понимает.
Уже несколько дней стояла жара, было душно, ни ветерка. И в знойной тайге, зажелтевшей задолго до осени, густо пошла паутина, повылезала всякая нечисть, сразу откуда-то взялась тьма насекомых.
«Сушь, вот и горит всё, как порох... Кто-то там, у Митяя, из домашних, набедокурил, не иначе»...
— А ну давай коней! — велел он Васятке, окончательно приходя в себя от дурманящего послеобеденного сна, и подумал, что кто бы там ни был виноват, а помогать соседям на пожаре надо.
— Батя, и я с вами! — вскричал Федька, заметив, что Васятка вывел из-под навеса только двух лошадей.
— Ты сиди тут! Кто-то же должен остаться с бабами! — отмахнулся от него Иван.
Федька чуть не ударился в рёв.
— Да возьми же ты его! — закричала Дарья на мужа. — Что ты его тыркаешь-то всё! Уж и не надоело!..
Они снова поругались. И Дарья выбила от него то, что хотела. А он уступил ей, только чтобы не видеть её такой некрасивой, как воробей-драчун с взъерошившимися перьями.
— Ладно, бери буланку! — крикнул он сыну и вскочил на гнедого. — И живо за мной, лапотники!
Васятка и Федька засучили пятками по бокам лошадок, пустились за ним, дернувшим рысью к лесу, из-за которого к небу тянулся столб дыма.
Вымахнув из березняка на паровое поле Митяя, он примерился было наддать гнедому, чтобы промять его, да и хотелось козырнуть перед соседом статью жеребца: красавца, доброго иноходца. Но тут же он передумал и остановил коня, не видя никакого движения и суеты подле избушки Митяя. Та же полыхала, потрескивала смолой. Кругом было странно безлюдно: ни самого Митяя, ни беготни его семейных и, вообще, ни души... А здесь же он, здесь был ещё сегодня утром. И чтобы Митяй-то позволил гореть своему добру, вот так запросто... Не-ет! Такого не могло бы и присниться!
Они тронули лошадей и медленно затрусили к заимке. Но ещё не доезжая до неё, он уже почувствовал, что тут случилось что-то недоброе. И действительно, подъехав к избушке, они увидели подле её крыльца пластом лежавшего Митяя, у которого из спины торчала стрела...
Иван спрыгнул с коня, наклонился над казаком: тот был мёртв. Голова у него была неестественно подвёрнута, по его лицу уже ползали мухи, один глаз косо уставился на него из-под полузакрытого века, как будто подглядывал за ним... Поодаль, у родника, лежал его сын Никола, уже взрослый парень, тоже убитый. А его жены Оксанки нигде не было видно.
Он рывком выдернул из трупа стрелу: это была киргизская стрела. Их-то он уже насмотрелся...
«Набег!» — мелькнуло у него.
И он с холодком в груди подумал, что его заимка и его родные остались целы только потому, что отсюда, от Митяева поля, к ним вела едва заметная тропа, известная не всем. А значит, киргизы, пограбив Митяя, ушли дорогой на Томск и по пути выжгут ещё не одну заимку.
Да, этого набега в остроге ждали. Давно уже будоражили жителей городка слухи о нём, доходя окольными путями от того же Абака, телеутского[39] князя. Но чтобы вот так внезапно, чтобы его проморгали отъезжие караулы на киргизской стороне, этого не ожидал никто. И сейчас это застало всех врасплох, и будет много, очень много крови.
«Предупредить! Кого ещё можно, кто ещё в поле!»...
— Васятка, скачи к Важенке! Он сейчас тоже на заимке! Передай: киргизы пришли! Набег! А мы с Федькой до своих! Забираем и в острог! Давай, Васятка, давай! Да поберегись, прошу тебя! Пошёл! — звонко хлопнул он ладонью по крупу мухорточки под малым.
Васятка подхлестнул лошадку, сорвал её в карьер под перестук в голове одной и той же мысли: «Там же Зойка!.. Зойка, Зойка!»
Ловко увёртываясь на лесной тропе от сучков, чтобы ненароком не смахнуло с седла, он понёсся в сторону заимки атамана...
— Вот напасть-то! — озабоченно вырвалось у Важенки, когда он выслушал его.
Атаман был человеком обстоятельным. Если он не взвесит всё, то не кинется никуда сломя голову.
Вот и сейчас он заходил подле избушки туда-сюда. Казалось, вот-вот он зачешет затылок от свалившихся неожиданно дум. Но если он решил, то уже действовал быстро. Видимо, взвесив всё, он подскочил к Зойке и Катерине, которые стояли тут же, молча, наблюдая за ним.
— Зойка, ты в острог, вот с ним! — кивнул головой атаман на Васятку. — А мы с маткой поскачем по заимкам! Слава богу, Катерина, что малых-то оставили дома!
Важенка даже не спрашивал жену, пойдёт она с ним или нет. Катерина была старой казачкой и в седле ни в чём не уступала мужу.
Атаман подтолкнул Зойку к Васятке:
— А ну живо: дуйте отсюда!
Зойка сорвалась с места и подбежала к лошадке, на которой сидел Васятка. Ничуть не смутившись его, она высоко задрала сарафан, так что мелькнуло голое девичье колено, и зацепилась носком за стремя.
Васятка же подхватил её за руку, рывком дёрнул вверх, и она плюхнулась позади него на широкий круп лошадки.
— Гони, гони! — крикнул атаман Васятке и бросился вместе с Катериной к лошадям, что стояли привязанными у прясла.
И Васятка увидел, как он вскинулся в седло. И тут же лихо, по-казачьи, на коня взлетела Катерина... Катерина, у которой был целый выводок детей и ей было не так уж и мало лет. А вот, поди же ты!..
«Во даёт!» — пронеслось у Васятки в голове, когда Катерина подняла на дыбы коня, развернула его на месте «свечкой» и бросила в галоп вслед за мужем.
Да-да, за мужем, атаманом, другом и возлюбленным, с которым всегда была рядом. И между ними уже давно было решено раз и навсегда, что если им будет суждено погибнуть, то только вместе. И лишь порой Баженка ворчал из-за этого: на кого-де они оставят малых-то. Но ворчал так, что Катерина видела: эта её верность для него значила много...
Васятка поддел пятками под бока мухорточки. Они поскакали по тропе сквозь осинник и выметнулись на елань, поросшую луговыми травами с редкими плакучими берёзками.
Елань словно вымерла. Хотя по свежей кошенине было заметно, что тут только что работали, звенели косы, шелестела и покорно ложилась колючими валками трава.
Копыта мухорточки глухо зацокали по утоптанной высохшей тропе, вплетаясь в заздравные песни жаворонка в вышине и зудящий гул пчёл и кузнечиков...
Васятка ускорил бег мухорточки, чтобы поскорее убраться с открытого места: опасного, неуютного, чувствуя кожей чьи-то взгляды... И тут же краем глаза он уловил какое-то движение на другом конце елани. И сразу же оттуда долетел знакомый воинственный клич: «Ы-ы-хх!»...
— Киргизы! — дохнула Зойка ему в затылок.
Он вздрогнул, почувствовав, как она прижалась к нему, упруго, грудью... У него захолонуло всё внутри и его бросило в жар.
Он ещё сильнее наддал по бокам мухорточки и отпустил повод, давая ей полную свободу.
— Пошла, пошла, милая! — подбадривая лошадку, простонал он. — Вынеси, голубушка!.. Прибавь, ещё, ещё!..
Топот копыт, дикие, с завываниями вскрики, казалось, неумолимо приближались.
Но он не оборачивался, хотя тянуло, страшно тянуло взглянуть: догонят ли?! Знал, что это собьёт с шага мухорточку. На струне она идёт, тонко: миг — сорвётся, и всё полетит кувырком.
Вот пропела одна стрела... Но, не найдя никого, врезалась в землю под самыми копытами мухорточки. За ней ещё одна. Тоже недолёт!.. Спешат степняки, боятся упустить добычу, лакомый кусочек — девку... Да и малого можно сторговать за добрую деньгу. Вон какой сильный, ловок в седле, не так просто будет сладить с таким...
— Зойка! — крикнул он. — Глянь, сколько их! Осторожней — мухорточку бы не запахать! Одним глазком, здорово не крутись! Поняла?!
— Да!
«Ох, ты!» — пронеслось в голове у него.
Только сейчас он сообразил, что она сидит спиной к преследователям, поневоле закрывает от стрел его, мужика... Позор!.. Ни повернуться, ни пересесть, ни остановиться, хотя бы на мгновение.
«Надо было сразу садить вперёд! — запоздало подумал он и чуть не заплакал от отчаяния, что вляпался в это по своему же недомыслию. — Что будет, если с ней что-то случится?! Удавлюсь, в тайгу, в бега! Как атаману-то взглянуть в глаза?.. Ну и болван же ты!» — стал честить он сам себя.
По слабому движению за спиной он догадался, что она оглянулась: быстро, ловко и легко. Так что он едва почувствовал это.
— Двое! — крикнула она ему в самое ухо. — Только двое!.. Но под ними колмацкие! — добавила она.
И он понял, что она не только хорошо разбирается в лошадях, но и этим говорит, что уйти от степняков у них нет шансов. Разве что те не осмелятся близко подходить к острогу. Или что-нибудь вспугнёт их раньше, чем они настигнут их... Да, вот-вот тут где-то пойдут крестьянские поля, а на них всегда было полно людей. Волынский-то крепко-накрепко наказал всем: за стены выходить только вооружёнными...
«Наконец-то!» — вздохнул он, когда они выскочили на уже заколосившиеся крестьянские поля.
«О-о! Господи!» — отдалось страхом у него в сердце при виде потоптанного и выгоревшего поля...
От нивы, созревающей нивы пахнуло гарью, несло бедой.
— Васятка, что делать?! — снова задышала Зойка ему в ухо, и голос у неё сорвался. — Догонят, догонят ведь!
Да, она боится, дрожит, он это чувствовал, но и крепится, надеется на него, только на него...
«О-о! Вот так!» — вдруг озарило его, он легонько потянул повод и направил мухорточку на тропу, что уходила с поля на болото, подступающее к самому городу, к крутому яру под крепостной стеной.
— Слушай, Зойка! — закричал он. — Нам от них не уйти! Сделаем так: у болота, как придержу мухорточку, скатывайся и беги в кусты! Ясно?!
— Да!.. А как ты?!
— Я за тобой! Но ты вперёд! Тропу через болото знаешь?
— Да!
— Приготовься!
Они проскочили по тропе с сотню саженей, и он резко потянул на себя повод у густо разросшегося на болоте кустарника и камыша, такой вышины, что там мог скрыться с головой и всадник.
— Прыгай! — крикнул он, когда мухорточка засучила на месте ногами, останавливаясь после бешеной гонки. И он почувствовал, как Зойка ухватилась ему за плечи руками, вскочила ногами на круп мухорточки, оттолкнулась и птицей полетела далеко в камыши...
«Вот это да-а!» — мелькнуло у него от такого лихого прыжка девки, и он краем глаза заметил, как она исчезла в камышах, а за ней прошла и тут же заглохла зелёная волна.
Он снова кинул мухорточку вперёд. А та, налегке, сразу взяла махом, выбив из тропы пыль. Он же услышал почти рядом вскрики степняков... И дзинь, дзинь! — пролетели рядом с ним одна за другой две стрелы.
Киргизы не заметили, что беглец остался один. А он повернул за следующим поворотом тропы свою лошадку и загнал её в гущу камыша. Остановив её, он ласково похлопал её по шее, припал к ней и зашептал:
— Тихо, тихо... Молчи, мухорточка... Молчи...
Мимо него пронёсся один всадник, затем другой... и третий!
«Откуда этот-то?!» — удивился он, полагая, что за ними гнались всего двое.
Он задержался ещё в укрытии и только собрался было выбраться назад на тропу, как по ней пронеслись ещё три или четыре всадника. А может быть, и больше...
«Сколько же их, боже! — теперь уже испугался он за Зойку и понял, что киргизы шныряют по всем дорогам в окрестностях городка. — Собаки! Как у себя дома! И много, раз забили все тропы. Не скрываются, ничего и никого не боятся... Где же казаки-то?!» — появилась у него тревожная мысль, что, может быть, уже и перебили всех в поле и они остались вдвоём с Зойкой. Но он тут же выбросил это из головы.
Он выждал ещё некоторое время и, больше не слыша стука копыт, тронул мухорточку, выехал на тропу и пустился по ней назад. И тут, почти у того самого места, где он бросил Зойку, он лоб в лоб столкнулся с киргизом. Тот нёсся по тропе и тоже сломя голову, не ожидая никого встретить тут... Мухорточка ударилась грудью о бахмата киргиза и сшибла его. И Васятка полетел через её голову вперёд, мельком заметив, что и киргиз тоже летит в кусты, выронив из руки кожаный щит...
Он тяжко грохнулся о землю, охнул от боли в плече, прокатился по траве, ударился о ствол какого-то дерева и замер, тяжело сопя.
«Вставай, вставай... Прихватят!» — закрутилось у него в голове.
Он поднялся на ноги и огляделся.
Неподалёку лежала мухорточка и странно трясла задними ногами. Она пыталась подняться и не в силах была сделать это с одной сломанной передней ногой. Та безобразно болталась на коже, как било у цепа. И мухорточка лишь тихо всхрапывала, да тёмными глазами косилась на него.
Ну, совсем как Митяй... Здесь же валялся и бахмат. Тому тоже, по всему было видно, уже не отойти после такой сшибки на полном скаку...
«А где этот... Пёс-то! Где?.. Сковырнулся совсем, аль затаился?» — зашарил он залитыми потом и кровью глазами вокруг, отыскивая своего «крестника».
Он нащупал рукой на поясе нож, единственное своё оружие. Вот он-то и боднул его при падении костяной ручкой под бок так, что он всё не мог отдышаться и хватал ртом воздух... Он дотащился до кустов и заглянул туда: киргиз лежал комком, как врезался головой в какую-то кочку, так и затих.
Он выполз из кустов на тропу, глянул напоследок на мухорточку, беспомощно взирающую вслед ему, смахнул слезу и, прихрамывая, затрусил туда, где бросил Зойку. Но тут он снова услышал топот копыт на тропе и врубился в камыши. Быстрее, быстрее! Живо — пока не заметили! Не то доберутся и до Зойки. Выдаст он этим девку, выдаст!.. Толстые упругие стебли хлестанули его по лицу. И он, не разбирая дороги, побежал по захлюпавшей под ногами болотной жиже. Пробежав десяток саженей, он затаился, чтобы не выдать своего укрытия.
По тропе проскакали ещё конные, и опять стало тихо.
А он отыскал в камышах знакомую тропу и пошёл через болото, на маячившие вдали башни острога. Не прошёл он по ней и самой малости, как его окликнул знакомый голос: «Васятка, это ты?!» — и из кустов высунулась Зойкина голова.
— Да, я! — обрадовался он и шагнул к ней.
Зойка выскочила из кустов, бросилась к нему, на мгновение припала и тут же, устыдившись чего-то, отстранилась и покраснела.
— Пошли! — шепнул он, схватил её за руку и потащил по болоту: туда, к острогу, где были свои и, видимо, сильно занятые делом, по тому, как часто бухали со стен пушки.
Спотыкаясь о корни и кочки, обдираясь о кусты и стебли камыша, они, наконец-то, выбрались на сухое место. И тут перед ними вырос крутой высокий яр. На верху его, по самому обрыву, шла острожная стена, и туда вела единственная узенькая глинистая тропинка. По ней в сырую погоду-то и не влезешь. Но искать её сейчас было некогда. И они полезли напрямую вверх по склону, цепляясь за редкие кустики репейника.
Они взобрались на яр и оказались перед острожной стеной. Теперь, что в одну сторону иди, что в другую, всё равно обязательно окажешься на виду у степняков, если те осадили город... Стена, высокая, из гладко оструганных брёвен, вкопанных стоймя в землю, равнодушно взирала на них, загораживая им вход в городок, как отвесная скала, без щелей, выемок и блоков.
— Эй-й! — заорал он, задрав к верху голову. — Слышит нас кто-нибудь?!
Зойка поддержала его, закричала звонко, голосисто:
— Помогите!.. Помогите-е!
В ответ — ни звука. С этой стороны, где было болото, эту стену не охраняли. За ней присматривало два или три стрельца, да и тех в такое тревожное время, скорее всего, не было тут.
И они пошли по краю обрыва до Отболотной башни, что стояла как раз посередине этой стены. Дойдя до неё, они снова покричали, надеясь, что кто-нибудь услышит их. Но всё было напрасно. Лишь на степной открытой стороне, да у реки послышалась частая ружейная и пушечная пальба.
И они поняли, что сейчас никому нет до них дела, поэтому выбираться им надо самим. И Васятка полез по углу башни, цепляясь за щели в рассохшихся брёвнах. За ним последовала и Зойка. Он добрался до амбразуры, ухватился за неё руками и глянул вниз, где была Зойка. Та, сжав зубы, с усилиями, но ползла за ним, вонзая тонкие пальчики в те же самые щели в брёвнах. На её бледном лице была написана решимость: ни за что не отстать от него.
Он повис на одной руке, протянул ей другую и прошептал: «Держись!» — чтобы не испугать её громким голосом, понимая, что отсюда просто так не упадёшь: лететь будешь в самый низ яра, к болоту, и с такой высоты, что не соберёшь и костей.
Зойка подтянулась выше, ухватилась за его руку и так, что под весом её тела у него поползла из сустава рука, которую он зашиб при падении с лошади.
— Ох!.. Быстрей, быстрей! — застонал он, чувствуя, что долго не выдержит.
Зойка ловко и быстро пробралась по нему, дотянулась до амбразуры и протиснулась сквозь неё внутрь башни. За ней туда же залез он, в изнеможении опустился на пол тут же подле стены.
Зойка села рядом с ним, прижалась к нему, тяжело дыша: «Мы сделали это, сделали!»...
Красивое большеглазое лицо, вымазанное болотной жижей, осветилось улыбкой: торжествующей, неотразимой. И она, оттаивая, расплакалась, прислонилась к нему головой. Затем она обняла его и, всхлипывая, со слезами на глазах, счастливыми и полными света, стала целовать его, неумело тыкаясь ему в лицо, и, скорее, облизывала, как телёночка.
— Я люблю тебя, люблю!.. Люблю! И всегда буду с тобой! Слышишь, всегда! Как мамка с батькой! На роду это у нас! И мне суждено!.. Куда ты, туда и я!..
А он неловко прижал её к себе и почувствовал громкий стук её сердечка под ещё слабой неразвившейся девичьей грудью. Оно стучало громко и часто, как у птички, отдаваясь во всех уголках её тела, горячего и таинственного... Эх, Васятка, Васятка! Пропала твоя головушка!..
Зойка навздыхалась, нацеловалась, прижалась к нему и затихла.
Сколько времени они просидели вот так, припав друг к другу, они не знали. От истомной неги, слепившей их вместе, они очнулись от голосов, резких и грубых. Внизу кто-то подошёл к башне, видимо, из пушкарей. Затем заскрипели ступеньки лестницы, что вела наверх, шаркнула на кожаных петлях дверь, в башню ввалился пушкарь Ивашка Корела и удивлённо воззрился на них, не ожидая встретить здесь кого-либо. По лицу у него скользнула тень глубокомыслия, и он, пытаясь что-то сообразить, ухмыльнулся: нехорошо, смазливо...
— Все на стенах, а вы тут — ишь чем занимаетесь! — сердито пробурчал он и хотел сказать ещё что-то, но лишь махнул рукой, дескать, убирайтесь, сейчас не до вас, таких...
И они покорно поднялись и покинули башню, единственного и немого свидетеля какого-то нового для них открытия.
А Пущин со своим семейством благополучно добрался до острога. За ними в ворота одна за другой загрохотали на высохшей дорожной колее подводы с малыми ребятами, девками и бабами, голосившими по убитым, которых везли тут же в телегах. Вой баб, лай собак, ржание коней и заполошные злобные крики мужиков — всё слилось в один кошмарный круговорот беды, смерчем нагрянувшей из степи.
Вслед за телегой Пущиных в острог вкатилась подвода. В ней пластом лежал и пел песни Ефремка, у которого Федька искал в амбаре кота, казак из станицы Важенки, а конём правила Акулинка, его жена.
«Когда уже успел-то? — мелькнуло у Ивана. — Этому-то — трын-трава!»
Ефремка был как всегда пьян. Он возвращался со своей пасеки, где гнал медовуху. Снимая с неё пробу, он набирался так, что всю обратную дорогу до дома голосил песни. Их он нахватался, когда казаковал на Волге, где он, было дело, промышлял с ватагой таких же, как он сам. И, по старой памяти о вольготной былой жизни в молодости, он до сих пор подцеплял в ухо золотую серьгу. Одно время он был у Зарудского, под Москвой. Затем, когда тот побежал из подмосковных таборов, Ефремка перекинулся в войско князя Дмитрия Трубецкого... Акулинку же он своровал у её родителей, в деревеньке под Вологдой, по дороге в Сибирь. Она была девкой разбитной, сильной, дерзкой. Её и воровать-то не нужно было: сама бежала с казаком. В Томске она успела нарожать ему кучу детей: двоих сыновей и трёх девок. Их надо было кормить, и Ефремка со скрипом, но всё же осел на земле. Он завёл заимку, распахал клин, откупил у конного казака Матюшки Шитова пару пчелиных семей.
Откуда у него были деньги? А деньги у него на самом деле были. Служилые это чувствовали, но не понимали, каким образом они у него не выводятся, когда государева жалования по два года и более в городке никто не видывал и в глаза. А у Ефремки всегда были монеты. Да-а! То одному богу было ведомо, да самому Ефремке...
Сколько раз ведь он ездил через таможенные заставы. Там его доглядывали, и так, что, казалось, на теле не осталось ни одного волоска, которые бы не пересчитали ему. Ан нет! Всё равно схоронил золотые: из Москвы, награбленные, когда горела та, подожжённая поляками, что засели в Кремле, отбиваясь от осадивших их казаков Зарудского, среди которых был и он, Ефремка. И здесь, в Томске, тайно от воевод и городского головы, он разменивал их от случая к случаю у заезжих купчишек. Тем же самим тоже было не к чему, чтобы об их мошне кто-нибудь знал. В общем, жил он умело, никто не ведал, откуда у него что берётся-водится.
Не догадывались на таможне целовальники взвесить Ефремку, после того уже как он прошёл досмотр... Ефремка был силён в одном деле, о коем знали только его дружки: он мог выпить разом до ведра пива или воды и тут же обратно вылить всё изо рта. А уж что говорить о том, чтобы заглотить кучу монет. Это ему было раз плюнуть. И он носил в брюхе до чети пуда золотом или серебром... Была одна беда: ходил при этом осторожно, так как позвякивали они у него там. И выдали бы они его, если бы у таможенников слух был крепче, не глохли бы от пьянок, когда в голове такой звон стоит с утра до вечера — почище колокольного... Вот если Ефремка пожрёт, то и не брякают они уже более... Поэтому-то, как только он подъезжал к таможне, так на него, по привычке уже, жор нападал... Не пожрёт — ну хоть помирай. А куда уж таскать монеты...
Купцы, что проведали этот Ефремкин дар мудрой природы, подбили его как-то, чтобы провёз через таможню золотишко: харч положили, да ещё дали на водку.
Однажды воевода пристал: «Провези да провези!»...
Согласился Ефремка. И чуть богу душу не отдал. Воевода-то, воровская рожа, перегрузил его, едва не пуд заставил глотать... И где их наворовал тут?! Ну, это его дело. А вот Ефремку-то немного удар не хватил. Воевода загрузил его под завязку так, что и корочку хлеба не сунешь в рот. И пошёл Ефремка раскорякой: как-никак, а пуд металла. Это тебе не ведро бражки... Проехал он таможню, вот так, лёжа на боку, а рядом лежал живот...
Воевода-то сказал целовальникам, дескать, это мой холоп, занемог, ноги не держат.
— Уж и не знаю, довезу ли до своего двора, до лекаря!.. Люб он мне, ой как люб!
«Как же не люб! — зло подумал Ефремка, придерживая дыхание, чтобы ненароком не кашлянуть: ведь звон пойдёт, что тебе на Масленицу. — И я бы полюбил за пуд золота кого хочешь!»
Ефремка понимал, что если поймают за этим делом, то воеводе-то ничего, он отбрешется: я-де не знал и духом не ведал, что холоп затеял воровство. А Ефремке-то каюк: это ж государево воровство. За него, по указу, сразу на плаху, или пожизненно в тюрьму, а на щёку клеймо — «вор». А что пожизненно-то? Там же год-два протянешь, не более: в сыром и холодном срубе.
Его заметили на Верхотурской таможне — примелькался. Тогда он перекинулся на Обдоры. Но и там тоже вскоре его морда приелась. Целовальники что-то подозрительно стали косить глазом на него: туда едет больным — оттуда здоровым. И уже который раз. Неспроста дело. Стали они обыскивать его, да так, что всю одежонку поснимают, прощупают, сани переворачивают, коробья трясут... И ничего нет! Чист едет!.. Но по роже видно, что не чисто. Но с рожи-то не возьмёшь десятину, не отпишешь на государя весь излишек.
Вот так Ефремка, в конце концов, сработал на таможне и на себя, покидая навсегда стародавнюю матушку-Русь и драпая с золотыми, уже своими, кровными. Купчишек он тряханул в Москве и за Камень канул, в безвестную землицу, что была без конца и края. Говорят, никто и до моря-то не доходил. А может, его и вовсе там нет?..
Так и сгинул, исчез Ефремка с казной за Камнем. Вынырнул он уже в Томске: тихо, Ефремкой назвался, с товарища своего, связчика, имя взял, когда тот в тайге нежданно умер у него на руках. Так и ушёл Терёшка, как звали его до того, в вечность. А из тайги вышел уже не Терёшка, а Ефремка, да имея за собой великую казну, которую припрятал так, что только один покойник знал и сторожил её. С собой он взял немного монет, чтобы обжиться первым делом, да завести избу с бабой. И лишь изредка наведывался он к своей таёжной кладовой и брал оттуда по самой малости, так что даже Акулинка не знала об этом. И зажил он как все, не высовывался, но и нужду не имел, медовуху пил, к табаку пристрастился. Ссыльный Лаврик, из «литвы», из пеших казаков, обучил его, как табак с бумажки носом пить. Занятно... Тайно от воеводы. Указ государев у того, говорят, в сундуке лежит: кто табак пить будет или в шар играть, не то в кости, аль шахматы, то чтобы воевода таких отлавливал и принародно бил нещадно батогами... Грозный указ!.. Раз нагрянул к нему воевода, когда Ефремка «смолил». Кто-то из своих донёс, по зависти, на его безбедное житьё; так что он едва успел сглотнуть бумажку с огоньком, и дым тоже... Воевода зашёл в избу, принюхался... Покрутился, покрутился и вышел: с нюха-то ничего не возьмёшь...
Пущин отправил Дарью и Машу домой и ушёл с Федькой на стену, где собрались все, кто мог держать в руках оружие.
— Много в поле людей-то, а? — вопросом встретил его Волынский.
— Да, почитай, все, — мрачно ответил Пущин. — Кроме тех, что на караулах.
«Вот невезение-то!» — с раздражением подумал Волынский о том, что уже и домой собрался, в Москву, смена ему едет на воеводство, а тут — набег!..
С проезжей башни бабахнула пушка куда-то поверх голов баб и девок, которые заголосили ещё сильнее в тряских телегах, всё ещё подкатывающих и подкатывающих к острогу.
— Иван, пошли кого-нибудь к пушкарям! Что они белены объелись там! Спьяну-то своих же и порешат! Собаки! — выругался воевода.
— А ну сбегай туда! — толкнул Пущин сына. — Слышал, что воевода говорит! Скажи, я им... если ещё раз ударят куда не надо! Не палить, пока все не зайдут за стены! Понял? Дуй, Федька!
Федька убежал на башню, а Пущин издали погрозил кулаком пушкарю, высунувшемуся из амбразуры башни. Тот смекнул, в чём дело, и сразу исчез с глаз.
На дороге показалась новая вереница телег. Они спешили к острогу, поднимая за собой пыль. Но эти двигались как-то странно: тихо, без воплей и криков.
Приглядевшись, Пущин увидел, что по бокам и позади телег скакали казаки во главе с Важенкой и Катериной.
«Хорошо хоть атаман-то иных уберёг!» — облегчённо подумал он о том, что вовремя послал Васятку к Важенке.
И тут же у него тревожно мелькнуло в голове: «А где же он сам-то?» — когда он не увидел среди казаков приметной фигуры малого.
«Чёрт те что! Куда же он послал-то его ещё?!» — заторопился он со стены встречать обоз беглецов, буркнув воеводе:
— Я сейчас, Василий Васильевич!
К Волынскому он вернулся вместе с атаманом.
— Ну что, Важенка, твои казачки опять моргнули по отъезжим караулам! — негодующе стал изливать воевода своё раздражение на атамане, из-за этого набега, испортившего ему под конец воеводство.
— Василий Васильевич, сейчас не до того, — сказал Пущин, заступаясь за атамана.
— А когда будет до того! Вот до того! — ткнул Волынский пальцем в сторону ворот, где мужики снимали с телег побитых и укладывали рядами в тени башни, под вой баб и девок. — Когда станете службу править как надо?! Когда! Когда половину перебьют, а остальные с перепою подохнете?! Эх вы! Сами того! — покрутил он выразительно рукой у горла. — Рыльце-то в пушку, вот и выгораживаете своих!.. Из-за одного-двух... которые перепились на караулах, сотни иных маются, поплатились головой!
Он подошёл вплотную к атаману, сжал кулаки, казалось, вот-вот ухватит его за грудки, по-мужицки.
— Сыщешь тех, что стояли в проезжей станице, и бить их кнутом, на площади! Ясно!
— Ясно, — пробормотал Важенка, взвинченный ни чуть не меньше Волынского оттого, что вина, и большая вина была на его казаках в том, что просмотрели этот приход кочевников.
Волынский покричал ещё, повозмущался и отпустил Пущина и Важенку к их служилым.
«Да хрен с ними!» — вдруг пришла к нему мысль, что это он о том, о чём думать надо в первую голову тому же атаману и сотнику, поскольку им жить тут с людьми. А ему-то что? Месяц-два, и его не будет уже тут...
Киргизы, а с ними, как потом-то выяснилось от пленных, захваченных на вылазке, были ещё и кызыльцы и керексусы10, побили в поле более двух десятков человек. Они попробовали, но безуспешно, наскоком взять [40] острог и ушли восвояси. С собой они угнали весь скот, что захватили на полях. Они не стали ввязываться в стычку, когда Пущин с Важенкой вывели своих людей против них на вылазку. И стрельцы с казаками, ожесточённые от вида многих побитых, даже баб и малых ребят, погнались за кочевниками и рубили тех, кого догоняли. Но отбить скот им не удалось: киргизы ушли к себе с добычей.
На следующее утро казаки и стрельцы вышли за стены острога и весь день собирали убитых по полям и заимкам, свозили в город, где бабы обмывали их и голосили, оплакивая целые семьи, сведённые под корень набегом.
Прошло два с половиной месяца. В Томске появился новый воевода, Таврило Юдич Хрипунов. Василий Волынский уехал в Москву стольничать при дворе царя Михаила Романова. Его брат Фёдор там же. Их старые замыслы, повоевать тунгусов, так и не сбылись. Новому великому князю пока не до того: Московия ещё не оправилась от смуты и разорения, обнищала государевой казной.
На Егория осеннего у Пущина был намечен поход большим отрядом в «Кузнецкую» землицу, чтобы обложить её ясаком, крепко подвести под государеву руку. Отряд сколачивали тяжело. Служилые только-только вернулись со своих «суземий» и «угожий»[41], где зверовали первым осенним выходом. И Хрипунов дал им неделю на отдых и сборы в поход.
Последние дни, перед походом, Дарья кормила своих мужиков до отвала. А на выход она закатила настоящий пир. И получилось совсем по-праздничному, когда Иван распечатал ещё и жбан с бражкой, что тосковала в тепле за печкой, тужилась до своего урочного часа.
— Поторите снежок-то. Растрясётесь живо. Вот тогда и вспомните мою стряпню! — ворчливо отозвалась Дарья, когда Иван заикнулся было, что она зря убивается так...
С утра на следующий день Иван и Васятка ушли в съезжую.
Федька же проснулся поздно и сразу уселся за стол, под образами, и стал доедать остатки от вчерашнего обеда. Громко чавкая, он обгладывал кости, с шумом высасывал из них мозги.
— Вкусно!.. Хм!.. Мамка, так я ж говорю, ты у нас это... За воеводу... Батька-то воевод шибко боится. Хи-хи!
— Много ты понимаешь! — обиделась Дарья за мужа. — Вон — сопли, а туда же — на батьку!
— Гы-гы! — растянул Федька рот, довольный, что зацепил мать; та всё за отца, да за отца.
Дарья недовольно покосилась на сына.
— Эх, ты-ы!
Она ничего не сказала больше, накинула телогрею и вышла из избы, чтобы перебрать в подклети толокно в дорогу мужикам. Там уже сидела за этим занятием Маша. И тут же, подле неё, крутилась Варька, укутанная в меховую кацавейку, чтобы не простыла в холодной подклети.
Время за работой летит быстро. Тем более всё молчком, да молчком, так как у Дарьи с Машей опять всё не заладилось.
Когда она вернулась назад в избу, вместе с Варькой, то от огорчения всплеснула руками и чуть было не расплакалась. Перед ней предстала печальная картина: Федька сидел всё так же за столом, но пьяный в дугу. А подле него на лавке стоял откупоренный жбан с бражкой и большая кружка, которая, было заметно, уже не раз полоскалась в нём. Дарья замечала и раньше, что Федька по-воровски прикладывается к бражке; та у них не переводилась: для гостей, да и самим иной раз, сам бог велел, повеселиться. Но чтобы вот так, в открытую, во всю ширь, да ещё нализаться, такого раньше не было. И она возмутилась, набросилась на него с бранью.
В эту минуту в избу вошла Маша и тоже обомлела оттого, что увидела.
А Федька выполз из-за стола, пьяно покачиваясь, подвалил к ней и ухватил её как-то больно ловко, сноровисто, уже по-мужицки, крепко, стал лапать и тискать.
— Машка, ты это брось — мужиков-то мне портить! — взвилась Дарья, ошарашенная тем, что её сын, ещё молокосос, а вот, поди ты, туда же...
— Мамка, не лезь! — пьяно закричал Федька. — У нас — того!.. Либовь!
— Я покажу тебе, сопляк, либовь! По ночам ещё мочишься, а туда же — либовь! А тебе, сучка, что?! Кобелей в острожке мало!..
— Дашка, так он сам, сам дороги не даёт! Хы-хы!.. Как я куда пойду — так он шасть, и за поленицу, да под подол! — захныкала Маша. — Я уж его и так, и так — коромыслом! Эвон — бык-то какой! Коромысло-то хрясь — ему кабы что!.. В тебя уродился-то! Хы-хы!..
Отбиваясь от Федьки, она вывернулась из его пьяных рук. Когда же он попытался снова поймать её, она выскочила из избы и резко захлопнула за собой дверь. Федька ринулся было за ней, но спьяну ударился лбом о дверной косяк, взвыл, закрутился волчком, замотал башкой, как медведь, угодивший под колодину, настороженную на звериной тропе, да не на него, не по его кости.
Дарья не заметила, как у него в руках оказался топор, что всегда валялся под печкой: дрова поколоть или щепок натесать. И размахивая им, он забегал по избе, одуревший от сивухи, от этой сучки Машки, от звона в голове... Словно обезумев, он стал крушить всё подряд, рубить на полный мах, уже мужицкого роста.
— Убью, убью! — завопил он, ну прямо зверь зверем, только о двух ногах, да в портах, ею чинёных перечиненных. — Машка, где ты...! — врезал он пару раз топором со всего плеча по косяку, наградившему его здоровенным синяком. Затем он рубанул по двери, за которой скрылась остячка, и пошёл, пошёл перебирать топориком всё, что встречалось на пути.
Наотмашь срубил он и занавеску. Та упала, накрыла его. А он завертелся, пытаясь сбросить её, заметался по избе огромным ситцевым платком.
— Что же ты, изверг, делаешь-то! — застонала Дарья, увёртываясь от сына; тот, сослепу, мог порешить и её. — Ситчик-то, ситчик где же достать!..
Проснулся и захныкал Гришатка, разбуженный дикими вскриками в избе: самый маленький отпрыск их семейства. Годик ещё минуло ему, родился уже здесь, в Томске. Дарья кинулась к люльке, встала подле неё, заслонила малыша, опасаясь, что хмель качнёт Федьку в эту сторону... Родился Гришатка хиленьким, весом вдвое меньше, чем родился Федька. Был он слабеньким, болезненным. Из-за этого она подтрунивала над мужем: износился-де на службе-то, всё, больше рожать не буду...
А Федька рубанул через ситчик по столу, с грохотом опрокинул лавку, отшатнулся к печке и смахнул с припечка чугунок. По избе ударило запахом свежих щей. Ошпаренный кипятком, он взревел, стал сдирать с рук горячие ошмётки капустного листа... Затем он снова засновал туда-сюда, полосуя топором ситчик... Наконец, он скинул его, остановился раскорякой посреди избы с топором, который словно прилип к его руке, тупо огляделся и осклабился.
— Мамка, дай выпить!.. В груди жгёт, вот тут!
— Я тебе дам, зараза! — вскричала Дарья и только сейчас заметила, что осталась в избе один на один с сыном: Маша куда-то ускакала за дверь, а за ней выбежала и Варька.
«Соседей, должно быть, собирают!.. Мужиков!»
— Ох ты, горе моё! Господи, да когда же ты заберёшь-то меня! Моченьки уже нет жить на этом свете! — заголосила она.
Федька уставился на неё, силясь что-то сообразить.
В этот момент дверь избы с треском распахнулась, и на пороге появился Иван. Увидев отца, Федька набычился, двинулся на него, сжимая всё так же в руке топор, взвизгнул:
— Уйди, батя! Зарублю!
— Ах ты — сосунок! — рявкнул Иван, не сводя глаз с топора в руке сына, готовый отскочить в сторону.
В избу, вслед за ним, тут же влетел Васятка, метнулся из-за его спины, сшиб с ног Федьку и вырвал у него из рук топор. В избу сразу поналезли мужики, до того нерешительно топтавшиеся подле крыльца. Они навалились на Федьку, связали его верёвками и бросили в угол. Федька что-то замычал, стал кому-то грозить...
— Лежи, лежи!.. Ишь, герой-то какой!.. На баб — с топором!
— Сотник, глянь, как он укусил палец-то! Чисто ножом полоснул!.. Варнак!..
Мужики посудачили, что вот-де какие мальцы нынче пошли — выпьет и на мать, с топором, — и разошлись по своим дворам.
А Федька поскулил, повозился и уснул в неестественной позе с затянутыми назад руками, согнутый пополам в углу подле сундука.
Проснулся он ночью, когда в избе все спали: тревожно, взвинченные после ругани и разбирательства, кто и в чём виноват. Он заплакал в темноте, снова переполошил всех в избе.
— Мамка, да развяжи ты! Руки больно, стыло! Не чую, не чую!.. Больно же, больно! Гы-гы-гы!
Дарья вскочила с постели, подбежала к нему, завозилась над крепкими мужицкими узлами.
Сзади к ней подскочил Иван:
— Не смей!
Дарья оттолкнула его с силой так, что он отлетел в сторону и расшибся о лавку, взвыл и давай честить жену:
— Ты, ты виной тому! Твоя порода! Щенок!.. — Досыта наругавшись, он забрался на полати — к Васятке.
— Дядя Ваня, пускай, — с чего-то виновато пробормотал тот, чтобы успокоить его.
В углу же, развязав Федьке руки, Дарья стала сердито шептаться о чём-то с ним. Затем она прошлёпала босыми ногами по полу, принесла и бросила ему овчинный тулуп, принесла и краюху хлеба с ковшиком кваса. И Федька, умяв хлеб, уснул.
На следующий день, проспавшись, он покрутил кудлатой башкой, утёр ладонями безобразно опухшее с похмелья лицо, ударил себя в грудь кулаком:
— Батя — всё! Зарок дал!
«Присмирел!.. Надолго ли?» — подумал Иван, с ненавистью глядя на своего непутёвого старшего сына...
Провожать служилых в поход высыпали за стены все жители Томска. На высоком яру, подле стен острога, столпились девки. Те, что были посмелее, спустились вниз и толкались вместе с бабами среди служилых. Тут же шныряли мальчишки и собаки.
Васятка заметил Зойку, та высматривала кого-то в толпе. Встретившись с ним взглядом, она смутилась, отвела глаза в сторону и успокоилась. И он догадался, что она искала его. Под шубейкой сразу стало жарко, как в парной, и руки и ноги у него одеревенели. Ему бы подойти к ней, но ни сил, ни смелости не хватило.
А Зойка?.. Ох! Зойка, Зойка!.. Она вдруг кинулась к нему, при всех-то, обняла, на секунду повисла на нём, припала, всхлипнула, чмокнула, неумело, звонко, в щёку: «Я буду ждать!»... Затем она быстро отстранилась от него, но не отошла, встала рядом, на виду у всего острога, заявляя этим всем что-то.
Да так, что Баженка даже крякнул в восхищении от дерзости своей дочери и расплылся улыбкой: вот, дескать, это по-нашему...
Такой большой отряд из острожка, пожалуй, никогда раньше-то и не выходил. Жители и не помнят, хотя походов было немало, несмотря на то что острог стоит всего-навсего одиннадцать годин. В новизну это было, поэтому его провожали с шумом, пьянками и драками.
— Ты чего, ядрёна тебя, загодя хоронишь меня!..
— Маркелка, стервец, токмо не вернись!.. Я тебе покажу тогда!..
Хрипунов подозвал к себе Пущина.
— Иван, трогай, трогай! Что стоять-то? Разбегутся ведь по избам! То забыли, да это!.. Мудрят!
Пущин подал команду десятникам, и те забегали, стали подгонять служилых.
— Важенка, давай, давай! — закричал он казацкому атаману. — Твои вперёд! За тобой еушта!
Казаки двинулись к реке, медленно, как бы нехотя, пьяно покачиваясь. Да ничего — на морозе всё быстро выветрится... Вперёд, торить лыжню, пошли самые крепкие ходоки.
— У тебя что-то неладно дома-то? Так ли? — спросил воевода Пущина.
Иван что-то неопределённо пробормотал, пожал плечами, недоумевая, с чего бы это нужно было воеводе.
— Может, отставишь поход?.. Важенка пойдёт вместо тебя, а?
— Что об этом сейчас-то говорить.
Хрипунов сочувственно глянул на него: не стал копаться в его семейных болячках. У него вон в бороду седина ударила, несподручно ему выговаривать, в отцы он ему годен.
— Пошли, — бросил Пущин Васятке, пристраиваясь к цепочке казаков.
Васятка двинулся было за ним, на мгновение задержался, оглянулся, выхватил из толпы бледное лицо Зойки с широко открытыми глазами. В них было что-то такое, от чего он замер на месте. Заметив это, Зойка порывисто дёрнулась в его сторону — и тут же бессильно уронила руки...
— Васятка, не отставай! — крикнул Пущин ему.
Васятка ещё раз бросил взгляд назад, на сплошную серую массу провожающих, и больше не увидел там Зойки. Он отвернулся и побежал вслед за своей сотней, тяжело волоча лыжи с чего-то ослабевшими ногами.
Отряд Пущина в две сотни человек, с нартами, собаками и лёгким полковым нарядом, растянулся на целую версту. Такой дальний поход, да ещё по указу с Москвы, Иван раньше-то и не водил. Поэтому к нему он подготовился тщательно, приложил немало сил. И вот теперь они шли вверх по Томи, всё вверх и вверх, торили и торили снежную целину по зимнику, оставляя позади себя укатанную дорогу, которую тут же, через день-два, занесёт, запорошит метельное ненастье.
Тайга закончилась. По берегам пошли степи. Вот круто, в одном местечке, взметнулась береговая осыпь. Она поскакала, поскакала вдоль реки, и снова потянулись низкие унылые равнинные берега, обвьюженные пластами снега, нависающего карнизами над рекой. Чем дальше от острожка, тем всё ниже и ниже становился бережок. А с него метёт, крутит, хлещет снегом, швыряет пригоршнями, и прямо в лицо, задувает под меховую одежду, лезет в щели, отыскивает и достаёт разгорячённое ходьбой жаркое тело. Да всё норовит поперёк людям: поверни человек, не пройти, размахнусь, не пущу, пропадёшь!.. Отсидись за ветром, рвущимся из-за поворота реки, да всё навстречу им, служилым. Далеко до следующей затишной сторонки. Тут река и ветер пошли бок о бок, вместе, рука об руку. По пути им, по дороге, но против человека... А жилья-то кругом — не на одну сотню вёрст — не сыщешь... Казаки и стрельцы упёрлись: плечо вперёд, друг за другом, держи, тяни нарты. Да смелей, не робей, потужимся, поломаемся: кто — кого...
Завыла пурга, не высунуться из-за мысочка: несёт, поёт, с ног валит. И Пущин разбил под берегом, в закуточке, стан. Отсиживались по шалашам из наскоро нарубленного ивняка. Его повязали стенкой, прикрыли сверху шкурами, а их ещё придавили пластами снега.
Холодно, ревёт ветер, но не тоскливо в становище. Служилые варят кипяток и кидают туда строганину, да солонину. Поедят, запьют сладкой бурдой, что вышла из солода: тепло, сытно, хмель в голове и словцо на языке. А времечко-то идёт и идёт, что добрый иноходец. Глянь — пурги нет, как не бывало.
Снова скрип лыж, поохивают нарты, взлаивают собаки, вертятся, суются под ноги: с ними морока, без них скука.
Вот и опять обвысился бережок, заугрюмел, полез вверх, понемножечку, полсажени, да ещё половина. А тут целых две... Глянь, и скалы, забытые было. Серые, пересыпанные белым снежком, что у иной бабы руки мукой в суетливую стряпню, когда вертится она день-деньской подле печки, шмыгает туда-сюда с караваями да лепёшками... Сейчас бы такую лепёшку, горяченькую, с пыла-жара. Ух-х! хороша! Да нет, тут иной жар — и тоже ломит кости, норовит ухватить за нос или куснуть за ухо. Только подставь под ветерок — сразу обелит, мазнёт, что мучицей тройного помола...
Проводником в голове отряда бежал Ивашка Тихонький, казацкий десятник. Дорогу-то он знал хорошо. Чай, хожено по ней: и вверх, и вниз по реке. Да оттуда-то бегом, чуть живой ушёл, хоть и был с казаками и еуштинскими татарами: абинцы пограбили, заказали все пути-дорожки. Отстоял только Базаяк, их князец. Чего доброго — и душу бы отняли... Пока требовал ясак: мешал, знобил, серчали, лаяли поносными словами... Как ушёл — забыли...
И вот, наконец-то, добрались они до места, куда шли.
Острожёк они рубили в устье Кондомы, на пойменном берегу, напротив высокого яра на другой стороне реки. Не острожёк, а так — тын-тыном, из жердей и брёвен. Поливая водой, они стали вязать его ледяной коркой. Выходило ладно, споро, издали крепко, с виду высоко, а внутри — хлипко.
— Хм! Иван, а ты рискуешь, — сказал Баженка. — Солнце припечёт — он и развалится.
— До весны простоит. А там пусть валится. Тепла ждать не будем. Соберём ясак и домой, — успокоил Пущин его.
Он задал работу служилым и, чтобы размяться, тоже взялся за топор, стал рубить помост для пушек. Рядом покрякивал Васятка, всаживая стальное лезвие в звенящую и мёрзлую, как лёд, древесину. Федька махал вяло, точно отбывал повинность. Ему не хватало искры. И он поминутно отвлекался, поглядывал за реку, через белую равнину, где возвышалась береговая терраса. Что там? Дальше... Подняться бы, взглянуть. Манит... Отсюда не видно. И как-то не по себе от этого. Глаз стремится к простору, а упирается в заснеженную круч, белизна которой, незаметно сливаясь, переходит в серое небо. Ни точки, ни чёрточки, ни жизни, ни человека, ни зверя. Тоскливо, хотя и белым-бело.
— Ты что раскрыл рот! — толкнул Васятка в бок Федьку. — Работай, работай... Попотей, потеши, отойдёшь тогда.
— Ладно, пусть передохнет, — сказал Пущин, чувствуя, как на раскалённом воздухе сбивается дыхание.
К ним подошёл Важенка.
— Иван, твои стрельцы опять буянят! Ну что с ними поделаешь? Строить острожёк, говорят, пусто, мимо дела. Давай-де пойдём по ясак, по улусам... Хе-хе! Так там же арачка[42]! И девки то ж уступчивы! Ха-ха-ха!.. Язви их, этих твоих!
— Твои что — лучше? — обиделся Пущин за своих стрельцов.
— Ладно, ладно! Пойдём уламывать!
Пущин бросил топор, накинул полушубок.
— А ну пойдём, — сказал он Васятке.
— А я, батя?! — вскричал Федька, с надеждой взглянув на отца.
— Ты стучи, стучи, — наставительно сказал ему Пущин. — Мал ещё туда лезть. Там и по морде может перепасть... От сей расхлябицы, — пробурчал он.
Он заранее нагонял на лицо строгость, предвидя, что придётся пособачиться со служилой стихией. Уж он-то знал, что как только отойдут казаки на версту от острога и вдохнут таёжного хмелька, так тут же болтушкой забродит в них свобода.
Пущин, Важенка и Васятка подошли к опушке леса. А там сватажились и галдели служилые, совсем как надоедливые ронжи, которые, обычно налетая откуда-то осенней порой, выдают с головой охотника всей лесной округе.
— Сотник, ты тут за воеводу — так воеводствуй! Махать топором и без тебя есть кому! Решаем: как быть с острогом!.. Сделай по-воеводски!..
— Служба, не то затеяли, — миролюбиво начал Пущин.
Казаки и стрельцы подняли голос: «Сургутский, ты кого боишься? Уж не "кузнецов" ли!.. За пару недель управимся и назад!»
— Хватит, нечего драть глотку! — осадил их Пущин; ему хватило выдержки ровно на пять минут разговора с казаками. — Велено наказом — делай! Руби и молчи! Жердь на острог, под наряд — брёвна!
«Базаяк придёт и увидит этот кавардак! — со злостью подумал он. — Как же, защитят от киргиз, коли сами не разберутся промеж себя!»
— Сёмка, Богдан, я вам не Хрипунов! — закричал он на братьев Паламошных, вечных зачинщиков смуты. — «Дон» заводите?! Андрюшка, ты что, что, тоже с этими...?! — вылупил он глаза на «литвина».
— Иван, полегче! — испугался Баженка, зная норовистость своих казаков.
Андрюшка же смущённо пожал плечами, мол, не может же он выступать против своих.
— То, сотник, твоя печаль! А я — как все!
— Ладно, казачки, принимайся, принимайся за дело, — благодушно заворчал Баженка, расплылся ухмылкой, довольный, что сотник достаточно получил от казаков. — Поскребли зубы, потачали — и хватит! Оставь на последыш — до дома, до бабы! А то чем её-то кость грызть будете?
— Ха-ха-ха! Ну, Баженка, и башка же у тебя! Вот это атаман! Учись, сотник!.. Срубим острожёк — Баженку воеводить!..
Атаман подтолкнул в бок Пущина: и тот тоже захохотал, удивляясь, с чего бы это он вдруг на казаков-то...
Служилые покричали, выдохлись, разошлись и взялись за работу. Застучали топоры, и казаки потянули из леса волоком и на санях жерди и лесины.
— Иван, Баженка! — послышались крики от острожка. — Тут до вас!.. Базаяк пришёл!
— Васятка, иди к Федьке, — велел Пущин малому. — Погляди, как он. Да полегче, не обижай, — попросил он его. Он всё время чувствовал какую-то свою вину перед сыном. И не только из-за недавнего его бузотёрства. Нет. Раньше, раньше надо было... А что надо было делать раньше, он и сам не представлял.
Он проводил Базаяка к себе в крохотную, только что срубленную избёнку и открыл флягу с водкой. Её он вёз специально для угощения князца и его родовых мужиков: если те упрутся, откажутся платить ясак.
— Как нынче зверь-то? — спросил он князца. — Добычливый год, а?
При нём, при Пущине, в этом походе толмачил молодой татарин Лучка, с глазами неглупыми и жаркими. А уж непоседлив он был и ловкий, весь перевит тугими мышцами. Сюда, в Томск, он пришёл своим хотением, откуда-то из Барабинской степи. Но пришёл он не служить, ходил вольным по Томскому острогу. И веру здесь он сменил по своему хотению. Отец Сергий принял его под своё крыло, ввёл в лоно православных. А Лучка менял легко не только веру, он был способен говорить и на многих сибирских языцах, имел тягу ко всему иноземному. И воеводы, за все эти его слабости, завлекли его на службу. Они стали гонять его толмачом с казаками по разным посылкам в иные земли, как вот, например, сейчас.
Лучка полопотал с князцом, перевёл ему, что тот говорит, зверь-то есть, да вот охотники не идут на него: боятся оставлять свои стойбища. Придут-де киргизы или колмаки: жёнку заберут, детей заберут — всё заберут. Потом соболя за них давай, белку давай... Не то, говорят, не вернём...
В избушку ввалился Бурнашка. Каким-то чутьём он точно угадал назревавшую выпивку. За ним в избушку проскользнул Васятка. Он шепнул Пущину, что с Федькой всё в порядке, тот у стрельцов, и сел рядом с ним.
Пущин налил всем водки.
— Ну — за добрую охоту! — сказал он князцу, подняв чарку.
Выпили... Базаяк, выпив, поперхнулся от огненного пития.
— Питухов и здесь разводим! Ха-ха-ха! — расхохотался Бурнашка, заметив, что князец косит глазами на клягу с водкой: очень уж хороша. Ох и хороша!..
— Теперь Кубасак никуда не денется, а? — спросил Баженка князца. — Сам видишь: царь послал многих людей. И ещё пошлёт против своих недругов.
Базаяк согласно закивал головой, стал поддакивать:
— Да, да! Моя говорил Кубасак: плохо делаешь, нехорошо... Белый царь побил Кучума. У Кучума много воинов было — мал мала стало. У тебя совсем не будет... Дай шерть[43] царю. Царь просит мало, совсем мало. Киргиз и колмак много берёт, много... Кубасак говорит — нет!.. Шибко глупый Кубасак...
Баженка был знаком с Базаяком давно. Он уже приходил сюда шесть лет назад вот так же за ясаком. Как и у Ивашки Тихонького, его поход закончился провалом. Из местных князцов никто, кроме Базаяка, не дал ни ясак, ни шерть московскому царю.
— Вернёмся, засылай, Иван, сватов, — плутовато глянул атаман на Васятку, с виду захмелев ничуть не меньше князца. — А Федьку тут оставим... Базаяк, у тебя девки-то есть?.. Девки, я говорю, девки есть! — крикнул он, видя, что тот не понимает его.
Хитёр был атаман, глазаст, нарочно притворялся пьяным. В последнее время заметил он, что его старшая дочь вроде бы худеть стала, да всё поглядывать в окошечко, к стуку двери прислушиваться: кто там и с чем пожаловал... Присуха завелась, девичья. Присуха... Да-а!.. И провожать в поход его напросилась за стены острожка, чего не делала раныпе-то никогда. Всё кого-то выглядывала, высматривала... А потом что было?.. Да что говорить — всё ясно... Ничего не ускользнуло от старого атамана, зорок у него ещё глаз. На то и атаман, чтобы дальше других видеть и всё примечать... Эх, ма-а! Вот оно как! Уже и девок выдавать пора...
Лучка перевёл слова Баженки князцу. И тот утвердительно закивал круглой головой с жёсткими прямыми и чёрными, уже с проседью волосами. Оскалившись жёлтыми зубами, он показал на пальцах, что у него есть три девки, даже три.
— Колтугу[44], колтугу!.. Карош девка! — показал он знаками, что они у него красавицы, и много у них женихов. Да и он не прочь отдать их: хлопотно, кормить надо... Пусть муж кормит.
— Девок-то воруют у вас, аль так выдают?
— Воруют...
— Ну и добре!
— Ты, Базаяк, одну отдай лучше вот за этого парня! — шутливо похлопал Пущин по спине Васятку. — Отменный зятюшка будет! На все руки мастер!
Базаяк что-то залопотал и рассмеялся, когда Лучка растолковал ему, что хочет сказать сотник.
— Он говорит — бери всех! Всех отдам такому каазык[45]!
Базаяка и его улусных напоили и проводили за ворота острожка. С неохотой покидал князец уютную и гостеприимную избушку сотника, где было ещё много, очень много водки.
— Ну, Иван, и сынка же ты слепил! — хохотнул Бурнашка, когда в избушке остались лишь свои; у него под хмельком всегда развязывался язык, будто его тянул какой-то бес; и он выбалтывал такое, отчего потом, протрезвев, готов был драть на голове волосы. — Как же за него мою единственную-то отдать? Не-е, не отдам Парашку!.. Братаны за неё знаешь что поделают с твоим Федькой, если тронет пальцем?.. Вот — то-то! И я не знаю. Но и попасть не хотел бы им в руки... В матку они. Она же, что шатун по зиме: порешит — не моргнёт!..
— Ты про что это?! — обиделся за своего сына Пущин.
Чтобы сейчас, не ко времени, не поцапаться с десятником, он снова налил водки ему и атаману. Плеснул он немного в кружку Лучке и Васятке. Выпив, он крякнул, положил руку на плечо атаману: «Славная у тебя жена, Баженка!»
— Да, да, Иван! — согласно поддакнул тот. — Такую надо ещё поискать!
— Где же ты нашёл-то её? — спросил Бурнашка. — Подскажи, может, и казаки поищут там же! Без баб-то пропадают!
— Не-е, Бурнаш, там нет больше таких! — засмеялся атаман, хитро прищурив глаза.
Баженка здорово походил на свою жену: они были парой, как два сапога. Такой же большеглазый, с прямым честолюбивым носом и чуть-чуть вытянутым лицом, он был недурен собой, и даже очень. Так что бабы заглядывались на него. Но ни одна из них в остроге, да и за его стенами, не могла бы похвастаться, что окрутила видного атамана, отбила, хотя бы на вечерок, от его Катерины. Ладно скроенный, ещё в своём возрасте статный, лихой наездник, он был любитель таких скачек, на какие даже Катерина смотрела с опаской. Он всегда что-нибудь вытворял на коне, когда обучал казаков сабельному бою или показывал, как надо уходить от поющей стрелы степняка, укрываясь на полном скаку за крупом коня.
— Почто нет? Перетаскали! Ха-ха-ха!.. Казаки сходят, найдут, приведут по такой же!
— Перетаскали не перетаскали, а нет! — благодушно потешался над ним Баженка. — Последнюю забрал я.
— Ты давай — рассказывай, — подтолкнул его в бок Пущин. — Не тяни, раз завёл.
— Ну что ж, слушай, если напросился, — начал Баженка, чтобы не отказывать сотнику. Того он уважал за характер. Жёсткий сотник был, в глаза всё скажет, но воеводе не выдаст, если что случится с казаками. Не пустой оказался сургутский. — Ты, Иван, не забыл ещё дорогу-то сюда по реке?.. И помнишь: на Оби живут вогулы?
— Да не вогулы, а какой-то непонятный народишко!
— Да, да, помнишь, — согласился атаман. — Так вот, то было года за три до того, когда Годунов сел на царство. Указы тогда пошли сюда о всяких вольностях инородцам. И вот ходил я в ту пору из Сургута по ясак. Совсем как сейчас. Только поменьше нас было. И, представь, в одном улусе я углядел Катерину. Ну, она была тогда не Катериной... А поразился я на то, что их семейство-то, а у отца с матерью она была да ещё брат, всего-навсего, уж больно отличалось от остяков и вогулов. Те-то чёрные, а они... Ну, как мы, русаки. Токмо носы попрямее. У тебя-то вон, что кулак прилепили на роже! — показал он на нос Бурнашки, не преминув подцепить его. — Ха-ха!.. А там всё аккуратненько. В общем, сам знаешь, Катерину видел не раз. И характер к тому же! Что говорить об этом. Ну и чую я: шагу оттуда не сделаю без неё!.. Да и её уговаривать не надо было... Я же был тогда ого-го! — повёл плечами атаман.
— Ха-ха-ха! — расхохотался Бурнашка. — Ты и сейчас хорош, атаман!
— Ладно, будет, будет... Так и увёз я её из улуса. Ясное дело: окрестили её Катериной. И мы обвенчались с ней тотчас у отца Маркела. Да ты знаешь его, — сказал он Пущину. — Он и тогда был уже таким: питух-питухом! Хм!.. Она рассказывала мне потом, что её дед с бабкой вроде бы пришли откуда-то с верховьев Томи... С гор откуда-то, может, и отсюда, — неопределённо повёл он рукой, показав куда-то за стены избушки. — Род, говорит, большой был. И вокруг тоже такие жили, как и они, с голубыми глазами... И рыжие, да не совсем, а вот такие, как мы... Куда все разбрелись — никто не знает. Только у них в семье сказ про то есть, что началось оттого, когда сюда пришли никанские люди[46]: волос жёсткий, вороньего крыла, и глаза — тоже...
— Да-a, Баженка, — протянул Пущин. — Странно сказываешь... А уж не выдумал ли ты? Нам на потеху!
Баженка развёл руками: мол, хочешь верь, хочешь не верь.
Он, мужик прямолинейный, не в силах был надумать такую складную байку о своей женитьбе. Да, на самом деле так и было, как он рассказывал об этом уже не раз. Правда, чем чаще он рассказывал об этом, тем всё больше вплетались в его рассказ новые детали, каких раньше не было, и, возможно, не было на самом деле. Но этого никто не замечал. Да и никого особенно не интересовало, как там было дело. Главное было в том, что атаман отхватил себе такую жену. Да ещё где? Здесь, в Сибири.
По улусам уходили отрядами в три-четыре десятка человек, взяв с собой проводниками по мужику из родичей Базаяка.
Сына Пущин оставил в острожке: не рискнул никому навязывать.
От этой воли над ним отца Федька чуть не взвыл.
«И это тогда, когда он во всём потакает Васятке, отпустил его с Бурнашкой!.. А его, Федьку, никто ни во что не ставит, все считают пацаном! Каждый, кому не лень, учит! Вон, даже этот вахлак Митька Згиба. Все в походах, а ему сидеть тут, да ещё при отце-то. Что! Для этого он тащился сюда?»...
И он бросился к Андрюшке, забегал около него, стал умолять его взять с собой.
Андрюшка поюлил было, но всё же согласился, и за эту свою мягкотелость выслушал нудный наказ Пущина:
— Присматривай... Не то налижется арачки, наскандалит, да за топор! По старой памяти!
Федька запыхтел, насупился, но смолчал, прикусил язык: уж очень не хотелось ему сидеть в острожке.
Итак, служилые разошлись.
Васятка пошёл в голове отряда, вслед за Бурнашкой. За ним потащился Лучка, а далее два десятка казаков. Они двинулись на лыжах вверх по Томи, по белой плоской заснеженной дороге. С одной стороны её тянулась широкая пойменная долина Её густо, словно щетиной, покрывал серый тальник. С другой же стороны к реке вплотную подступали отшлифованные половодьем скалы, а на верху, выше по склонам гор, чернели ельнички.
Проводником в их отряде бежал младший сын Базаяка, Озочы, бывалый охотник и меткий стрелок, хотя ещё был совсем юнец. Он всю дорогу забавлялся, бил из лука по пичужкам, что порхали, на свою беду, по берегам реки.
За два дня пути они не встретили ни малейшего намёка на жильё. Кругом была лишь одна тайга, скованная стужей и забитая снегом толщиной в сажень, а то и более.
На первое стойбище они вышли на реке Мрассу, уже в её устье, где она впадала в Томь. И там навстречу им высыпала целая свора собак. С лаем и визгом сцепились они с собаками казаков, всполошили всех улусников. Те сразу повылезали из своих полуподземных жилищ, придавленных толстыми пластами снега, из-под которых сочились хилые струйки дыма.
Улусники разогнали собак. Обступив бородатых пришельцев, они стали с любопытством ощупывать их одежду и разглядывать невиданные ими доселе самопалы и берендейки, с увешанными на них круглыми натрусками, фитильными и пулечными сумками. У каждого казака был рог для пороха и ещё всякое прочее иное, нужное в походе.
Бурнашка и Лучка собрали стариков и стали толковать с ними о том, зачем они пришли сюда. Улусники выслушали их, с натугой морща лбы, затем рассмеялись: «Нет ясак!.. Нет!»
— А ну, казаки, вываливай! — приказал Бурнашка, видя, что так дело не идёт.
Казаки разложили на снегу обменный товар, выставили водку. И торг сразу оживился: из землянок потащили меха.
Сговорив нового проводника в этом улусе, они покинули его.
Казаки поднялись далеко, очень далеко вверх по Мрассу. На четвёртый день пути они подошли к остроконечным утёсам, которые падали к реке один ниже другого, как будто семь богатырей, семь побратимов выстроились дозором.
Тут проводник остановил отряд, прошёл вперёд, к тем утёсам, и угодливым голосом что-то закричал им.
— Он умоляет хозяина этой горы Туралыг пропустить нас, — перевёл Лучка просьбу проводника. — Не бросать камни!.. Мы хорошие люди, говорит он. Худые люди идут после нас... Хм! Обманывает его!..
Проводник потолковал с хозяином горы. Видимо, он договорился с ним, успокоился и уже уверенно повёл отряд вверх по реке мимо нависающих над ней утёсов. Не прошли они и десятка вёрст, как услышали будоражащий воображение низкий гул. Он нарастал с каждым шагом вверх по реке, предупреждая, что они находятся на подступах к нижней горловине большого порога, о котором уже были наслышаны.
Здесь проводник опять остановил отряд. И казаки, устав, повалились на снег. А проводник уселся неподалёку от них, прислонился спиной к огромному камню и заунывно запел, покачиваясь из стороны в сторону.
— Он поёт, что тут было ущелье, тёмное, — заговорил Лучка, следуя за песней проводника, похожей на стенания по умершему. — Шайтан жил! Вода ходила сквозь гору, темно ходила. Люди плыли — огонь жгли... Однажды пришёл кам, очень большой кам, и говорил Ту-ээзи, хозяину горы: убери шайтана!.. Ту-ээзи сказал, отдай старуху Манак, уйдёт шайтан... Кам говорит, бери: посадил Манак на плот, завязал ей глаза... Поплыла Манак, одна, к шайтану в ущелье!.. Увидел её Ту-ээзи, восхотел, задрожал, упал горой на Манак... И сразу стало светло... И он просит Манак не плакать громко, не то проснётся Ту-ээзи, упадёт, придавит и нас тоже!..
Казаки загоготали, стали потешаться над проводником: «Не дурак, однако, твой хозяин горы-то!..»
— Ладно, казачки, пошли, пошли дальше! — приказал Бурнашка.
Казаки поднялись и потащились вслед за проводником к ущелью.
Порог встретил их рёвом волн, мечущихся по обледенелым глыбам. Река, стиснутая скалами, наполнила ущелье грохотом и заглушила все звуки. С гранитных уступов саженной высоты бросалась она вниз, разбивалась брызгами, рычала и лепила на камнях причудливые ледяные фигуры. В рваных просветах пара, клубившегося над ней, стремительно мелькала и пенилась тёмная вода. С лёгким треском взламывала она наросты льда, крутила и перемалывала шугу, всхлипывала, засасывала её в бучило и уносила под лёд. А чуть ниже по течению она опять вспенивалась из-подо льда и зарядом выплёвывала шугу на перемол в очередную горловину порога.
Семь вёрст вдоль порога по ущелью они с трудом одолели к концу дня и присмирели. Уже настороженно прислушивались они к тревожному лаю собак, напуганных стонами старухи Манак, которые, казалось, доносились и до сей поры из-под нагромождения каменных плит. И они облегчённо вздохнули лишь тогда, когда вышли из ущелья, чувствуя вязкую слабость от гула и от каких-то странных голосов. И ещё что-то долго преследовало их в тот день...
Этот улус, из родовых улусов карга-шор[47], они найти уже и не надеялись. Да вот Бурнашке как вожжа под хвост попала, что иному рысаку, упёрся: «Найдём — хоть на заморе!»... Искали, что иголку в стогу сена. Улус тот забился в такое ущелье — не приведи господи. И всего-то четыре или пять землянок, да ещё строение, похожее на лабаз...
Ведь говорил же Базаяк им: не ходите туда, там очень худое место. Пропадёшь, и то будет неведомо почему...
— Наса туда не ходит... Наса оттуда не приходит.
— Куда же деваются-то? — спросил его Баженка.
— Эрлик[48], Эрлик берёт! — показал Базаяк рукой на землю. Запомнились эти слова князца Васятке ещё тогда, на пирушке в рубленке у сотника...
Заскрипела на иссушенных морозом ремнях дверь, грубо сработанная топором и обтянутая оленьей шкурой, и Васятка протиснулся вслед за Бурнашкой в землянку. За ними в дверь вползли четыре казака. Остальные разошлись по другим землянкам.
В землянке, куда они попали, жила семья из двух мужиков и одного старика. Да ещё были две бабы: низкорослые. Сразу и не разберёшь, то ли девка-малолетка или уже баба в годках. На земляном полу копошились дети, грязные, с какими-то мелкими подозрительными язвочками на руках и лицах. В углу же покачивался на ремнях кожаный мешок, а из него торчала головка младенца.
Над очагом, в крыше, белело продолговатое отверстие для света. Он слабо проникал в это тесное и душное жилище, занесённое по самую макушку снегом.
Старик, видимо глава семьи, уставился на диковинных пришлых людей. Затем, насмотревшись на них, он сказал что-то женщинам, и те засуетились: повесили над очагом котёл и набили его мясом.
Да-а, по всему было видно, что охотничья удача не обошла сегодня стороной этот улус.
Когда мясо было готово, старик что-то пробормотал Лучке.
— Ешьте, ешьте! — перевёл тот.
Казаки без лишних уговоров придвинулись ближе к котлу.
— Отец, давай с нами, — протянул Бурнашка кусок мяса старику. Тот засмеялся, оскалил беззубый рот, покачал головой, мол, рад бы, да уже не может.
Бурнашка засопел над куском, бросая изучающие взгляды на старика.
— Зачем так далеко забрался? Тут одним медведям только жить!
Он подтолкнул в бок Лучку, чтобы тот перевёл:
— Почему не к людям?
— Моя плохой люди не хочет. Шибко худой люди есть, — заговорил старик, взирая тусклыми глазами на Бурнашку. — Моя хороший люди видал, шибко хороший!.. Когда совсем мал был... Тут болит, тут, — показал он рукой на сердце, говоря, что не может он с той поры жить среди людей. Плохо ему с ними. Почему плохо — не знает, но плохо.
— Что за люди? — насторожился Бурнашка.
Старик горестно вздохнул, подошёл к очагу, сел на чурбак, завозился, видимо, соображая, рассказывать или нет неведомым пришлым людям что-то, что для него было важным.
— Давно, очень давно, — начал он, — земля дрожал, шибко дрожал. Конь с неба упал! Большой-большой, как огненный сабля. Тайга палил, шибко палил. Яма там стал, глубокий яма — нет дна!.. Оттуда люди приходил. На китайца не похож, на колмак не похож, на тебя не похож, на зверя не похож... На кого похож? — хитро прищурил он глаза, помолчал и, торжествуя, объявил: «Ни на кого не похож! Ульгень[49] послал!.. Шибко строгий. Глядит — всё видит: тебя видит, меня видит, его видит!.. Как видит?!»
Васятка, сидевший у очага, разомлел от тепла. Тяжёлый дневной переход вымотал его. И он сидя задремал под монотонный голос старика, который слабел, затихал, куда-то удалялся, как будто улетал через крышу, в деревянную трубу, обмазанную глиной... Но вот ветер ударил назад в землянку через эту трубу. Его обдало жаром, он отшатнулся от очага и снова вернулся мыслями в землянку.
— Ой, ой умный... Кам[50] Сагыш шибко боялся его. Пошто боялся — не знал. Говорил, такой кам, не бывал такой кам — сильный кам!.. Улус ходил, ходил, потом ушёл, совсем ушёл. Куда ушёл? Никто не видал... Пропал!..
Старик закашлялся глухим грудным кашлем. Затем он набил трубку какой-то сухой травкой, прикурил угольком от очага. Его голос опять окреп, стал громче, слышнее. Он залопотал о чём-то, в ответ на заявление Бурнашки, что они пришли за ясаком.
— Всё телеут забрал, кыргыз забрал. Алманщик[51] Абака забрал: соболя, лисицу, шкуру забрал. Рыбку забрал!.. Ячмень оставил... Снова тайга, опять тязело... Худой, шибко худой люди. Кто пришёл — отдай! Пошто я отдай, отдай? Пошто ты не отдай?.. А-а! — лукавой улыбкой расплылся старик. — Тайга не хочет мала ходить. Совсем ленивый... Бери лук, собаку: соболь много-много будет, твоя будет...
— Ясак надо, старик, ясак! — не отставал Бурнашка от него.
— Пошто ясак?.. Поминка[52] — да, ясак — нет! Белый царь ясак — нет! — отрицательно замотал головой старик.
Он встал с чурбака, поковырялся в углу землянки, достал из тайника связку шкурок, подошёл к Бурнашке:
— Воевода — от карга-шор... Поминка.
Бурнашка принял с кислой миной связку плохоньких, подчернённых шкурок.
Старик стал объяснять что-то ему. Его голос становился всё тише и тише.
И Васятка, уже ничего не разбирая, услышал шум, похожий на шум тайги, когда парусят на ветру ели. И ему показалось, как старик сказал что-то о какой-то девице. Или это только показалось ему...
«Да нет же — вот она!» — вспыхнуло у него в сознании. И тут же из тёмного угла землянки выплыла девица, пошла по кругу в каком-то диковинном танце. И этот танец, её губы и тонкий гибкий стан, извиваясь ветвью хмеля, сами собой заговорили: ты придёшь, придёшь ещё ко мне...
Голос старика опять стал нарастать. И девица, скользнув лёгким призраком по землянке, растаяла прямо на глазах у Васятки: превратилась в прозрачную сизую струйку, и её вытянуло со свистом в дымовую трубу.
Вот голос старика вновь ослабел. И сразу появилась девица и стала всё так же кружиться в загадочном танце, как будто пыталась что-то выразить им, донести до него, до Васятки.
«Вот минет время, и ты придёшь, придёшь», — послышалось из тёмного угла землянки.
Она, казалось, была полна каких-то неясных теней, бродивших тут же среди казаков и вот этих хозяев, непохожих ни на абинцев, ни на телеутов: со светлыми глазами, рыжеватыми волосами и белой кожей. Она угадывалась под слоем грязи и тёмным зимним загаром.
«Как?.. Почему?» — закрутил головой Васятка, следя за стремительным полётом девицы.
«Загляни в себя... Глубже, глубже!.. Ха-ха! Не так, не так!»
Она нарисовала замысловатым взмахом руки что-то в воздухе: и в руках у неё появился бубен. Он ударился обо что-то, зазвенел и понёсся по кругу вместе с ней. Она же только едва касалась его и смеялась, по-старушечьи морща низкий лоб с наползающими на него мягкими русыми волосами...
Бурнашка толкнул Васятку в бок:
— Проснись, паря! Ты что — говоришь-то сам с собой! Ругаешься, что ли?.. Эка вон как тебя развезло в тепле-то!
— А где девка? — спросил Васятка, у которого перед глазами, слезившимися от дыма, всё ещё ярким шаром крутился бубен.
— Какая ещё девка! — захохотали над ним казаки, кучно облепившие очаг, вылавливая засаленными руками из котла куски мяса.
Васятка зашарил глазами по углам землянки, ища девицу, не в силах ничего разглядеть в зыбкой темноте, что была там, где должна была быть стенка, но, казалось, её там не было... Там была пустота. Он это чувствовал, так же как то, что там было сыро, безлюдно, холодно и полно насекомых: мокриц и кусачих пауков. Так же как у рязанской торговки Варвары в погребе, где та не раз запирала его, чтобы был податливым...
— Васятка, пожри! Чего ты воклый-то? — озабоченно глянул на него Бурнашка, заметив, что он ещё не взял ни крошки в рот. — Тащить-то тебя, болезного, некому... Давай, давай, не то казаки умнут всё!
Васятке подали кусок мяса. Он нехотя пожевал его, с пресным привкусом, всё так же уставившись в тёмный угол землянки. Оттуда потянуло чем-то знакомым: пахнуло ветерком, совсем как в майские денёчки, когда цветёт черёмуха...
«Нет — это облепиха!» — подсказал ему чей-то голос.
«Какая ещё облепиха?» — удивился Васятка.
«Ха-ха-ха! — засмеялся кто-то голосом, похожим на голос всё той же девицы. — Узнаешь, всё узнаешь!»
Васятка прикрыл глаза, держа в руке недоеденный кусок мяса, и его, подойдя, осторожно взяла у него из руки десятникова сучка Лукавка. Её Бурнашка обычно таскал всюду за собой и уверял всех, что она приносит ему удачу в походах. Без неё за стены острога он никогда не делал ни шагу. И вот затащил даже сюда, в землянку.
«Я ещё станцую перед тобой, тобо-ой...» — снова выплыла из тёмного угла всё та же девица, чем-то похожая на остячку Машу: такая же тоненькая, с чуть кривоватыми ногами и мягкими округлыми плавными формами.
«Ладно, будет тебе», — сказал Васятка, теряя интерес к девице, и погрузился в дремоту.
Зимняя ночь длинная, томительная, но и усладная после тяжёлого изнурительного мотания кряду несколько дней по заснеженной тайге. Но всё заканчивается когда-нибудь, и ночь тоже.
Васятка отдохнул хорошо. Утром он почувствовал себя вновь бодрым, словно и не было вчерашней вялости.
— Я уж подумал — заскорбеешь. Вот была бы напасть, тащить тебя ещё! — повеселел Бурнашка, когда увидел его разрумянившуюся на морозе физиономию. — Ну, казачки, с богом, дальше!
Они поднялись вверх по Мрассу ещё на один дневной переход и заночевали в следующем подвернувшемся улусе.
А что же происходило в это время в остроге, там, в устье Кондомы?
Через неделю один за другим в острожек стали возвращаться отряды. Первыми вернулись казаки, уходившие по Кондоме.
Пущин и Важенка встретили их у ворот острожка.
— Иван, вот потолкуй с ним! — вывели казаки из кучки пленённых улусников средних лет мужика, одетого в шубу на рысьем меху. — Может, здесь сговорчивым будет!
— Кызга, опять ты?! — подошёл к нему атаман.
Он узнал князца Сарачерской волостки. Шесть лет назад он тоже столкнулся с ним вот так же, как сейчас, когда тот отказался платить ясак и грозился побить казаков. Тогда Кызга был задирист, воинственно размахивал ножом перед самым носом у него, окружённого плотной толпой улусников. Таким ли будет тут, в острожке. Смел ли, а?
— A-а, Баженка! — расплылся добродушной улыбкой князец, не выказав ни малейшего смущения или страха, как будто встретил своего старого приятеля.
И это удивило атамана, он хмыкнул, строго сказал ему: «Я же говорил тебе, что приду снова за ясаком!»
— Ясак?.. Ясак! — вырвалось у Кызги так, словно он впервые услышал об этом, и не из-за этого казаки притащили его сюда в острожек. На лице у него появилось простодушное изумление и непонимание, чего же от него хотят явившиеся в его улус здоровенные бородатые казаки, со злыми глазами. Изумление сменилось невозмутимой миной, и он заговорил, жёстко:
— Нет ясак — нет!.. Моя отдал туба[53] всё! Моя не даст тебе ничего!.. Уходи, уходи в Томск! Не то худо, очень худо будет!
— Ты нас пугаешь? — мрачно спросил его Пущин. — Никуда не уйдём, пока не дашь великому государю снова шерть и ясак!
— Моя не пугать, моя хочет хорошо. Туба придёт, очень худо твоя!.. Эта — пых, пых! — вскинул руки Кызга, показывая, как сожгут их острожёк, они нигде не укроются и их побьют. — Уходи назад, уходи!
— Ладно, казаки, отберите с ним трёх его родичей, — велел Пущин казакам. — Остальных гоните в шею! Кормить их ещё здесь!.. За них и чашки ячменя не дадут, свои же!
— Я увезу тебя, Кызга, как первого изменщика, в Томск! — пригрозил Важенка князцу. — Там быстро станешь покладистым!.. Шерть давал великому государю! Почто в измене?!
— Ай-ай! атаманка, как плохо говоришь! — укоризненно покачал головой Кызга.
— Посадите его в холодную! Пусть остынет, не то горячий больно! — распорядился Пущин.
Следующими в острожек вернулись казаки из абинских стойбищ Базаяка. Уходили они не так уж и далеко, но задержались дольше всех. Они загуляли, за аракой и девками забыли про ясак. Явились они с пропитыми опухшими физиономиями, виновато глянули на атамана.
— Что это?! — возмутился тот, когда они положили перед ним облезлых соболишек, которых им, под пьяную руку, всучили улусники.
— Вот оно как!.. Эхе-хе-хе! — только и смог вымолвить Баженка, сообразив, что Базаяк надул их...
А в ночь на крещенский сочельник в острожек прибежал от Базаяка его человек, хоронясь от глаз своих же улусников. Он принёс весть, что сюда идут киргизы и телеуты: великой силой, невидали-де они такой по этим местам. К ним же ещё примкнули абинцы Кубасака, тубалары и кумандинцы[54].
Пущин и Баженка насторожились, подумали было: не пугает ли их князец, хочет выжить из своей землицы. Они закрыли ворота острожка, усилили караулы. Никого не выпуская за стены, они стали ждать, когда же вернётся последний отряд, отряд Бурнашки, затерявшийся где-то в Мрасских вершинах.
Так, в ожидании, прошёл день, за ним другой. На третий день, в полдень, за рекой, на высоком яру показалась большая группа всадников. Подошли ещё и ещё, чётко выделяясь тёмной полоской на фоне заснеженной горы.
«Неужели Базаяк натравил, заодно с ними? — засело в голове у Пущина. — Носа не кажет — испугался!»
В острожке поднялась тревога. Завозились у нарядов пушкари, засуетились десятники, стали расставлять по местам казаков и стрельцов. Готовясь к бою, служилые выставили самопалы в амбразуры острожка.
— Иван, глянь, глянь туда! — крикнул Баженка и показал на противоположную от реки сторону.
— Мать честная!.. И там, там! — заволновались казаки. — Обложили!..
По низменной пойменной равнине на острожек двигалось тысячи две всадников. Они шли плотной массой: передние торили дорогу в снежной целине, сменяя друг друга.
Стрельцы и казаки рассыпались по стене, привычно настраиваясь отбиваться со всех сторон.
Всадники же, которые были за рекой, спустились с яра, подошли к реке и спешились. Затем, видимо по сигналу, они двинулись пешими к острожку, увязая в рыхлом снегу на закованной в лёд реке.
Пушкари подпустили их ближе, на выстрел, и ударили по ним картечью. И те побежали назад, не дойдя ещё и до середины реки. Отошли и конные с противоположной стороны. Они тоже получили два заряда картечи.
Больше в этот день киргизы, а это они шли верховыми с пойменного берега, не пытались подходить к острожку. Телеуты же Абака, его куячники, месили ещё раз снег на реке, пробуя приблизиться к острожку на выстрел из лука.
На следующий день лучники Абака пошли на острожек конными, с криками: «Эх-х! Ээе-хх!.. Ы-ыхх! Хо-хо-хо!.. Эгеть-эгеть!»
Дикие вопли и завывания кочевников, ржание коней, проваливающихся по брюхо в глубокий снег, заполнили воздух над широкой речной долиной. Но не дошли лучники и до середины реки, как их снова опалило жаркое дыхание картечи. И в ту же минуту там, на реке, что-то трахнуло, гулко, мощно, как будто саданули десятки затинных пятифунтовых пищалей. Это рвануло морозом лёд на реке, сбросившей напряжение.
И кони, напуганные громовыми раскатами, понесли кочевников назад за реку. Со стороны киргизской осады стрельцы пустили в дело самопалы, и острожёк густо окутало дымом.
Остаток дня служилые просидели подле стен, зорко наблюдая за передвижкой неприятеля. Ночью же в острожек вернулся с отрядом Бурнашка. Он удачно проскочил заставы кочевников. Те не подозревали, что ещё не все служилые были в сборе.
— Ну, наконец-то! — обрадовался Пущин и обнял Васятку. — Мы уж думали: попадёте к ним в руки, придётся менять на Кызгу!.. Слава богу, пронесло!
Обескураженный своим походом, Бурнашка потряс в руках перед его лицом тощей связкой соболишек, подчернённых, негодных в государеву казну.
— И за этим тащились сюда?! Не-е, я чего-то не понимаю! На что Хрипунову вот это?
— Это для начала, — сказал Пущин. — Приучить их надо, лаской, как велит государь.
— Какой лаской? Номча их приручил! Ободрал — до нас!
— Государь велит — значит надо! — парировал Пущин. Он еле сдерживался от приступа ярости, от провала со сбором ясака, который пришлось силой выбивать из каждого улуса...
День прошёл спокойно. А ночью на той стороне реки, в стане телеутов, замелькали огни. Их было много, сотни, они рассыпались светлячками. И к реке с воинственными криками двинулся огромный поток огоньков, переливаясь как живой. Вот он докатился до берега и пошёл через реку, прямо на острожек.
Засветилась огоньками и киргизская сторона. И служилые в острожю забегали, захлопотали.
— А ну тряхните этих... шайтанщиков! — приказал Пущин пушкарям.
Те прицелились было по гудящей осиным роем орде, как вдруг вой разом оборвался, и огоньки замерли посреди реки, словно ордынцы пристыли там ко льду.
Пушкари растерялись, не понимая, что творится на реке и куда вообще-то стрелять...
Баженка подскочил к Пущину, который возился с пушкарями, выглядывая цель.
— Иван, да стреляйте, стреляйте же!
— Куда, зачем?!
Сотник и атаман забегали около пищалей, стали ругаться между собой и с пушкарями.
— Стреляйте же! — заорал атаман на пушкарей. — Пусть там хоть сам дьявол прёт! Стреляйте!..
— Куда, куда! — обозлились на него пушкари. — Вдарим в белый свет, как в копеечку! Потом сколько время-то уйдёт на зарядку! И глазом не моргнёшь, как орда будет тут как тут! Ударится об острог! Помнёт ведь, помнёт!..
Казаки и стрельцы пялились на реку, протирали глаза, пытались разглядеть, что же происходит там.
К Пущину подскочил Васятка:
— Дядя Ваня, дядя Ваня!
Пущин оттолкнул его, когда он стал дёргать его за рукав шубы:
— Отстань!
— Дядя Ваня — они бросили факелы! — вскричал Васятка, видя, что сотник не слышит его.
И Пущина сразу словно кто-то саданул по голове чурбаком...
— Батя, вон они, вон! — завопил Федька, показывая на реку, где на сером фоне неясно шевелились какие-то чёрные тени: много, очень много, и совсем близко.
— Мать честная! — вырвалось у Важенки, и он кинулся к казакам, закричал на них:
— Стреляй, стреляй! Туда вашу...!
Казаки и стрельцы засновали подле стены, вглядываясь в темноту ночи.
Пущин бросил теперь уже бесполезных пушкарей и заметался между стрельцами, стал показывать на тени, которые стремительно приближались к острожку. Казалось, вот-вот они полезут уже и через стену.
«Цок, цок!» — зацокали стрелы, втыкаясь в брёвна острожка, засвистели над головами.
И это сразу же вывело всех из замешательства.
— Ох, ты!.. Подошли, подошли! — взвыл кто-то в темноте, и тут же один за другим загрохотали самопалы. И пошло, пошло, острожёк наполнился гарью и едким запахом селитры.
Острожёк огрызнулся огнём. И кочевники побежали от самых его стен, осыпав их градом стрел.
Утром Пущин и Важенка собрали стрельцов и казаков на сходку. Те сначала говорили, потом скатились на крики, ругань, разбирали, кому-де нужны вот эти трухлявые соболишки, если тут потеряешь жизнь. Пользы: ни государю, ни воеводе, ни себе. Не уйдут киргизы просто так, караулят, чтобы показались за стенами. Против конных-то. Да их же десяток на одного нашего.
— Товарищи, посидим, посмотрим, как поведёт себя степняк. Помыслим, что делать, — предложил Пущин. — Время есть, запасы тоже...
— Сотник, а как насчёт того! — выразительно пощёлкал Федька Дека пальцем по горлу. — Помрём ведь, сидя, от тоски!
— Ты от иного помрёшь, — сказал Пущин и, заметив, как, выжидая, уставились на него служилые, добродушно осклабился:
— Из осады выйдем — водка за мной!.. Так что терпи — служба!
— Сургутский, а ты молодец! Ха-ха-ха! — захохотали казаки. — Здорово воеводишь!.. Это тебя Важенка, стало быть, подсмолил тут без нас!
— Вас бы, замокревших, самое дело подсмолить! — шутливо бросил Важенка казакам и погрозил им кулаком:
— Только сейчас, на сторожах, не спать! И смутки меж себя не чинить!
Потерпев поражение на ночном приступе, степняки одумались и уже не бросались оголтело на острожёк. Взять его оказалось не так-то просто, несмотря на малочисленность защитников. Обживаясь, они поставили шалаши. И потянулись долгие дни неясного ожидания. Так прошла неделя, за ней ещё одна. В острожке стали привыкать к постоянному шевелению в становищах кочевников и тоже зажили своими заботами.
Долго сидели в осаде служилые, очень долго. На десятой неделе, в конце марта, на Благовещение, погода выдалась с утра солнечной. Блестел, отражался, слепил глаза и громко хрустел под ногами крепкий зернистый наст. Он был такой, что в иных местах его не пробить было и палкой.
Из острожка выкатились на лыжах стрельцы и ходко побежали к становищу киргизов, дымившему кострами. За ними вышла полусотня казаков, затем ещё одна и ещё, и развёрнутыми цепочками они побежали всё туда же, на степняков.
Киргизы увидели их, бросились к лошадям, засновали по становищу, стали собираться сотнями вокруг ясаулов.
Стрельцы подкатили к ним на выстрел и ударили по ним из самопалов. Киргизы сунулись было навстречу им, но были сбиты с лошадей выстрелами подошедших казаков. Затем грохнул ещё залп и ещё. И в становище всё смешалось. Нахлёстывая лошадей, степняки бросились бежать. Их лошадки заскакали по насту, проваливались, обдирали в кровь лодыжки. Под ржание коней, крики, визг и суету, лучники Номчи стали валиться в снег вместе с лошадями, бросали их и бежали врассыпную подальше от тесноты, устроенной стрельцами и казаками. А вслед им ударили ещё залпы и ещё, да по тем, кто ещё стоял и сопротивлялся.
Русские ворвались в становище. Поджигая на ходу шалаши, они прошли по нему, повязали тех, кто ещё не успел убежать, и двинулись по широкому вспаханному сотнями копыт снежному полю. Отряд Пущина прошёл немного по следу беглецов, резко свернул в сторону, вышел на берег реки, спустился на лёд и направился вниз по Томи: домой, скорее домой, к родному городу.
Над отрядом ещё долго в тот день носился возбуждённый говорок, слышались взрывы хохота служилых, захмелевших от успешного прорыва из осады. Взвинченные стремительной схваткой, они шли, как на рысях. Усталости не было, они не останавливались, только бы оторваться от возможного преследования. За собой они тащили на нартах готовые, забитые картечью пушчонки.
«Хм! Стоящий товар!» — подумал Пущин, заметив среди большого числа пленных одетых в собольи шубы: не рядовых улусников Номчи.
— А ну проверь, все ли на месте, не потеряли ли кого-нибудь, — велел он Бурнашке.
— Иван, я уже сделал то, — сказал Баженка. — Раненых нет. А что есть, до Томска заживёт, как на собаках.
— Добре! — отозвался Пущин и только сейчас вспомнил, что в горячке вылазки не видел рядом привычной рослой фигуры малого, и озабоченно спросил сына:
— Федька, ты не видел Васятку?
— Нет! — поспешно ответил тот и так, будто ожидал этого вопроса.
Иван невольно заметил это, пристально посмотрел на него, на его нахальную физиономию.
— Стой! — закричал он, останавливая отряд.
— Что, что ещё случилось?! — подбежал к нему Баженка.
— Васятка — там... — бросил Пущин, прерывисто дыша от быстрого хода, запарившись под тяжёлой бараньей шубой.
Баженка глянул на его лицо, серое, поблекшее, и сразу всё понял, беспокойно вздохнул: «Ох, ты господи! Где же мы потеряли-то его? В киргизском становище или в острожке?»
— Поворачиваем... — побелевшими губами прошептал Пущин. — Назад! — с надрывом в голосе вырвалось у него.
И Баженка впервые увидел жалкое выражение на лице у него, того железного сотника, каким знал его ещё с той поры, как вместе с ним рубил Томский городок.
— Иван, — мягко начал он, сочувственно глядя на него, — надо, надо идти дальше... Пропал он, пропал... И мы концом пропадём...
— Куда назад! Ты что, сургутский, сдурел! — заволновались казаки. — Из-за одного малого погибать всем?! Ха-ха!.. Ищи дураков!..
— Я пойду один, — тихо сказал Пущин, затем кинул в толпу служилых: — Только с охочими!
— Иван, Иван, не козлись! — засопел Баженка и обнял его. — Жаль малого, но...
И у него даже зачесалось между лопатками от одной только мысли, что придётся обо всём рассказать дочери, своей первенькой... «Как же я посмотрю ей в глаза-то?!»...
Он сморщился, затоптался на месте, горестно выдавил из себя:
— Я пошёл бы с тобой без уговора, если бы мы были одни... Одни, чёрт возьми!
— Держись, сотник! — похлопал Бурнашка Пущина по спине. — На тебя казаки смотрят!
Пущин отвернулся от них, утёр заслезившиеся на ветру глаза, шумно высморкался и попросил Баженку:
— Давай команду... Пошли...
Отряд двинулся дальше.
И Иван засеменил за атаманом на одеревенелых ногах, почувствовав, как под шубой прошиб холодный пот. Прикипел он сердцем к малому, роднее родного тот стал ему. И у него внутри всё бунтовало против того, что бросает его и уже никогда больше не увидит.
Не знал Пущин, и не мог даже догадаться, что в суматохе, когда оставляли острожёк, Федька толкнул качающееся в острожной стене бревно. Оно упало, заскользило по обледенелой горке, сшибло с ног Васятку и ещё какого-то стрельца. Но тот тут же вскочил и, прихрамывая, побежал догонять своих, не заметив под другим концом бревна неподвижно лежавшего Васятку.
Федька же воровато оглянулся вокруг — не видел ли кто-нибудь его проделку, и тоже смылся из острожка вслед за всеми.
Очнулся Васятка в какой-то землянке, лёжа на шкурах, укрытый кучей грязного тряпья. Он попробовал было подняться, но не смог двинуть ни рукой, ни ногой: его тело валялось, колода колодой, само по себе, не подчиняясь ему.
К лежаку подошла какая-то женщина, с копной длинных мягких волос. Она положила ему на плечи руки и залопотала что-то по-своему, но так странно, что Васятка понял всё, как если бы она говорила по-русски.
— Не надо вставать. Худо будет... Костяк сломан, шибко сломан...
— Где я?.. Кто ты?
— Карга-шор... Далеко, далеко...
— А-а! — удивлённо протянул Васятка, сообразив, что снова оказался там же, на Мрассу, где-то, возможно, поблизости от улуса того старика, вещуна.
Женщина отошла от него и стала возиться подле очага. Затем она опять подошла к нему, с берестяной кружкой, из которой валил густой пар от какого-то варева. Она приподняла его голову и стала вливать ему в рот что-то тягучее, солоноватое, дурно пахнущее. От отвращения он поперхнулся, но, не в силах пошевелиться, только замотал головой.
Женщина осуждающе зацокала:
— Цо-Цо!.. Чабал, чабал... Ерем бала![55]
Затем она легонько тронула рукой его затылок, и в шею ему точно воткнули штырь. Голова перестала вертеться, он застыл с открытым ртом, и в него потекло это гадкое варево, как в жбан, с бульканьем. И он, чтобы не захлебнуться, глотал и глотал его, выпучив глаза...
Женщина вылила ему из кружки всё в рот, отошла от лежака и снова захлопотала у огня.
А Васятку прошиб озноб. Затем его бросило в жар. Внутри у него что-то заурчало, и он опять похолодел, навалилась усталость, словно он намахался топором, срубив пару лесин. Веки у него опустились вниз, глаза захлопнулись, и он уснул.
Проснулся. Снова был день. Сверху, через дымовое отверстие, упал солнечный лучик и высветил на полу пятнистого зайчика, такого ушастого и, похоже, живого. Васятка уставился на него, стал ожидать, когда он двинется. Утомлённый этим занятием, он на секунду прикрыл глаза. Когда же открыл их, то ушастик уже перескочил с толстого корня, торчавшего из земли, на кусочек какой-то затоптанной шкурки. Тогда он стал следить за ним. А тот, вот хитрец, затаился, замер, боясь выдать, что он живой. Васятка закрыл и сразу же быстро открыл глаза: зайчик всё-таки успел прыгнуть на вершок вперёд и опять замер...
«Не поймать», — вяло подумал он, устав от этого пустячного занятия, и почувствовал, как заныла шея, которую он напрягал, следя за хитрецом. Он повёл взглядом, увидел всё ту же женщину...
Ему снова насильно влили в рот всё той же гадости. И он опять стал втискиваться в своё тело, казалось, вытесняя оттуда кого-то. Оно было горячим и жгло. С таким ощущением он и забылся.
Он снова проснулся отдельно от своего тела. Скосив глаза, он увидел, что оно валяется тут же: холодное, чужое и равнодушное к нему. И ему было неприятно снова влезать в него, как в задубевшую на морозе потную рубашку. Исчез куда-то и зайчик. В землянке стоял полумрак, хотя на дворе был день. Он это чувствовал по тому, как хмурилось чем-то недовольное небо.
Сколько дней и ночей его поили какими-то гадостями, он был не в состоянии определить, как не мог бы сказать, на какой день или какую ночь просыпался, чтобы ещё раз подвергнуться всё той же пытки отвращением.
В очередной раз, когда прошло уже много-много дней, он проснулся в какой-то другой землянке. Даже не проснулся, скорее очнулся, а может быть, это был сон, странный, кем-то вроде бы навязанный... Он лежал также на топчане, но теперь уже в центре землянки, и совершенно голый. Прямо над ним, в крыше, темнело круглое дымовое отверстие, закрытое чёрным ночным небом. На полу плавал сизого цвета не то дым, не то туман или пар, и тут же были какие-то люди. Он их не видел, но они были здесь, он это чувствовал.
«Что за люди?.. Не разглядеть...»
Лежал он опять отдельно от своего тела, которое всё так же, чурбаком, валялось на топчане. По левую сторону от топчана сидела какая-то женщина, поджав под себя ноги. Она была старая, жёлтая и морщинистая, аж до безобразия! Ну истукан-истуканом!..
«Куртяк-таш — старуха-камень!» — всплыло у него в памяти когда-то в походе рассказанное Сёмкой Пеяновым о киргизах, и этой мыслью будто вышибло из ушей пробки: вся землянка наполнилась таёжными голосами. Вот заскрипел козодой, вскрикнула сойка, тотчас же взревел косолапый и тоскливо завыл волк... И тут ударил где-то, пока ещё далеко, бубен... Ещё и ещё раз, ближе, громче, сильнее, чаще и чаще удары орбы...
И Васятка, скосив глаза, увидел мечущегося по землянке маленького кудлатого человечка в звериной шкуре и красной шапке, с торчавшими в ней белыми перьями из хвоста тетёрки. И он, этот кудлатый, завывал всеми таёжными голосами и носился подле старухи. А та бесстрастно взирала на него. Он же падал, вскакивал, кувыркался, извивался и ни на мгновение не выпускал из рук бубен, посредине которого была намалёвана носатая рожа с круглыми, как пуговки, глазами и длинными, дыбом торчавшими, реденькими волосиками...
И вдруг в землянке всё заговорило: гневается, гневается кто-то на кама!
Рожа на бубне перекосилась, сморщилась, чихнула и брызнула слюной...
«Эрлик, Эрлик пришёл!» — завопил кто-то в землянке.
И тотчас же рожа на бубне оскалилась: «Крови, крови хочу!..»
Волосы на голове у Васятки зашевелились, встали дыбом, как на том же бубне, а внутри у него всё вскрикнуло: «Нет, нет!» — и сжалось в комочек, такой жалкий, студенистый, и он стал туда-сюда перекатываться...
А кам рассерчал на кого-то, швырнул бубен, и звенящий круг, чиркнув по брёвнам землянки, прилетел назад ему в руки, прямо в руки, и заходил, закрутился вокруг него, как привязанный.
Так продолжалось долго, очень долго... Наконец, кудлатый задёргался, конвульсивно, как подранок, грохнулся на пол, забился на земле и, корчась, стал грызть зубами свои руки, корни, землю... Хватанул он зубами и какую-то большую острую палку, с обожжённым концом: заглотил её, легко, быстро, как змея мышонка. Лишь на губах у него вскипела, запузырилась пена, закапала... Кам икнул, выгнулся: палка выскочила из его рта уже беленькой, чистенькой, гладко оструганной...
Откуда-то появилась девица: голая, тоненькая, бледная и красивая. И память Васятки услужливо подсказала ему всё из того же недавнего прошлого: «Кыс-таш — камень девка!»... А голышка подмигнула ему и пустилась в пляс перед старухой, позади которой из стены землянки торчал огромный, в сажень длиной, череп какого-то не то быка, не то иного зверя, с двумя клыками в добрых пять-шесть пудов весом... В остроге-то служилые говорили, что находят-де их в земле, и там, должно быть, они живут. В тайге-то их никто не видывал, и от инородцев не слыхивал, чтобы такой зверь бродил по земле...
А кам всё так же корчился на полу, хрипел и взвывал. Задёргалась и девица перед старухой. В руке у неё откуда-то появилась стрела с костяным наконечником. И она стала колоть этой стрелой кама, который затихал было уже, и так, что он опять завертелся. Тогда она сунула ему в рот стрелу — торк-торк!.. Всё глубже, глубже... И стрела исчезла у кама во рту, как исчезла там только что палка. А он даже не поперхнулся, только задвигал губами. И на них снова запузырилась пена, с чёрной кровью... Девица подхватила теперь с пола какую-то щепку и сунула её в огонь. Щепка полыхнула смолой, и девица тут же затолкала её в рот каму... Щепка зашипела, покрываясь чёрной кровавой слюной, а по землянке пополз тяжёлый смрадный дух. Старуха шевельнулась, и сразу же девица выхватила щепку изо рта кама, метнулась к Васятке — и хлоп-хлоп!.. Давай этой щепкой мазать по его лицу, норовя сунуть её ему в рот, как только что совала каму. Васятка замотал головой, но девица мазала и мазала: грубо, чем-то отталкивающим, вонючим, ужасно отвратительным, и загоняла его дух назад в его холодное тело... И Васятка, дрожа, залез туда, только чтобы укрыться от этой, какой-то ненормальной. Затем он заколотился головой о лежак, как в припадке. У него, помимо его воли, затряслись руки и ноги, в такт конвульсивным подёргиваниям кама, который корчился тут же на земле подле лежака.
Девица же упала рядом с камом на пол и тоже стала корчиться, всё быстрее и быстрее. Темп нарастал... И вдруг из кама выскочила окровавленная стрела и вошла в неё... И кам, вяло вздрагивая, начал остывать на полу. А девица вскочила на ноги, запрыгнула на лежанку, на Васятку, оседлала его кончики ног и давай толкать стрелу всё выше, выше по ногам Васятки. И он почувствовал, как по нему пошёл огонь, воспламеняя кровь там, где проходила стрела. Нет — две!.. А девица поднималась всё также выше и выше. И когда обе стрелы соединились у него где-то в низу живота, его пронзила острая боль, как будто внутри у него полыхнула смола. Он хотел закричать, но не в силах был даже открыть рот, обмазанный кровавой слюной кама, запечатавшей его, и только замычал. Он попытался спрятаться внутри самого себя от этой, бесстыжей, но там было некуда. Она же затрепетала бёдрами, совсем как та, в той странной и тёмной землянке у старика, танцуя неповторимо всё тот же танец желаний, нанизывая на какой-то невидимой нитке, совсем как шептуха на своей, нечто большее, чем простые узелки... И внутри у Васятки завращалась раскалённая стрела, нестерпимой болью выжигая что-то...
Вот зашевелилась и поднялась старуха, кинула в огонь чёрный блестящий камень, и тот быстро раскалился докрасна.
«Горюч-камень, горюч-камень!» — зазвенело в землянке...
Из очага пополз угарный дух и коснулся кама. Он судорожно выгнулся, окутываясь синеватым дымком. Задвигалась быстрее и девица: и стрела снова поползла выше. И там, где она проходила, тело у Васятки становилось гибким и податливым, словно из него вытаскивали рогатину, на которой он был насажен все эти дни.
Девица добралась до его лица, всё так же сидя на нём верхом. Она не то выталкивала из него стрелу, не то, наоборот, удерживала её внутри, не давала выскользнуть ей оттуда. В нос Васятки ударило чем-то кислым, приторным. И из глаз у него брызнули слёзы. Вот рывок девицы, ещё рывок!.. У Васятки горлом полезла пена, с кровью, совсем как у кама, и изо рта показался тупой наконечник стрелы... О Господи! Деревянный, не костяной!.. Последним усилием девица вышибла её. Стрела вылетела изо рта у Васятки, как из лука, прошла сквозь пламя костра, коротко, по-змеиному, прошипела и вонзилась в столб, в углу землянки, издав тоскующий вопль поющей боевой стрелы кочевников.
А девица обмякла, упала рядом с лежанкой, вяло подёргалась и затихла, так же как затих и кам.
Старуха кинула что-то в котёл над огнём. И оттуда, из котла, ударил пар, заходил по землянке лебедой, заволакивая всё по низу...
И Васятка увидел, как со старухи и кама лохмотьями спали одежды, и они стали быстро-быстро покрываться пухом и перьями, уменьшаясь и уменьшаясь. Затем, вспорхнув, старуха вылетела кукушкой в дымовую дыру, затянутую звёздным ночным небом. За ней последовал коростель, бормоча что-то своё. Куда и как исчезла девица, Васятка не углядел: он провалился в глубокий сон.
Проснулся он всё в той же старой, уже ставшей ему родной землянке.
Подле очага возилась всё та же женщина. Она что-то колдовала над котлом, от которого исходил ароматный запах мясного варева.
Заметив, что он проснулся, она подошла к лежаку и, смеясь, сказала ему:
— Вставай, что валяешься! День, однако!
И Васятка понял её, даже не обратив внимание, на каком языке она говорит.
Он приподнялся на лежанке всё с той же отчаянной мыслью, что не в силах будет сдвинуть с места своё тело... Но как-то легко и ловко сел, опустил с лежанки ноги. Затем он встал, выпрямился в тесной землянке и упёрся головой в потолок.
Женщина отступила от него и поманила рукой к очагу. Васятка сделал шаг, другой... подошёл к огню и присел подле него на корточки так, будто делал это, в этой самой землянке, сотни раз. Уже ничему не удивляясь, он принял из рук женщины деревянную чашку с распаренным ячменём, куда та кинула кусок разваренного с колбой мяса.
Он захрустел, разжёвывая твёрдые зёрна, и с интересом оглядел землянку. В углу он заметил торчавшую в бревне стрелу. Вчерашнюю стрелу... Он подошёл к ней, попробовал было выдернуть её. Но не тут-то было. Сидела она глубоко. Какой-то нечеловеческой силы лук загнал её туда... Ну что ж, тогда и вынимать не ему...
В этот момент сухо, с треском, скрипнула дверь, и в землянку заскочил парень. Он был высокий ростом, чуть-чуть ниже Васятки, светлокожий, с русыми волосами, широко расставленными глазами и прямым тонким носом.
«Совсем как у Зойки!» — мелькнуло у Васятки...
И он, предчувствуя, что сейчас увидит что-то необычное, резко обернулся в сторону женщины. Её до сих пор он так и не успел как следует разглядеть в полумраке, постоянно заполнявшем землянку.
Да! О-о! Господи! Перед ним стояла Зойка!.. Она и в то же время не она! Очень, очень похожа, удивительно похожа! Только старше, женственней...
«Что же это?!» — чехардой заскакали у него в голове мысли, и он непроизвольно вскрикнул:
— Зойка, ты?!
А женщина, поняв сразу же всё, рассмеялась и показала на себя пальцем: «Уренчи, Уренчи!» — затем показала на парня: «Брат — Содойбаш!»
Она не стала больше ничего говорить, а лишь сунула Содойбашу такую же чашку с зёрнами ячменя, что дала и Васятке.
— Не поел — не торопись!..
Они поели и вышли из землянки.
И вот, наконец-то, Васятка увидел то место, где оказался по воле судьбы. И этим местом был довольно большой улус из десятка полуподземных жилищ, таких же, в каком жила и Уренчи. Они вытянулись рядком вдоль широкой реки, на её высоком глинистом берегу. Напротив, на той стороне реки, возвышались горы, поросшие смешанным лесом. На этой же стороне, сразу за улусом, начиналась тёмная черневая тайга, заползая на пологий склон хребта, намного ниже, чем на противоположном берегу реки.
Васятка узнал этот улус. Они проходили здесь зимой, с Бурнашкой, когда поднимались вверх по этой реке, Мрассу. С реки зимой землянки, покрытые саженным слоем снега, были не видны. И они прошли бы мимо улуса, если бы не их проводник... Сейчас здесь было тихо, уныло, над землянками не вился дымок. Давно уже все семьи покинули улус, разбрелись по тайге, промышляли кто как может.
— Кызылъяр![56] — кивнул Содойбаш головой на это поселение.
Затем он сунул Васятке в руки огромный лук, что стоял тут же подле землянки, и быстро пошёл по тропинке, уходившей в тайгу. Он не пригласил его за собой, как будто само собой разумелось, что тот пойдёт следом. И что так надо делать человеку, несколько месяцев пролежавшему неподвижно. Вот так сразу бери лук и гони на охоту, в горы...
Уренчи легонько подтолкнула Васятку в спину, мол, давай, смелей. И он двинулся вслед за Содойбашем. Ускорив шаг, он нагнал его и пошёл за ним, за маячившей у того за спиной котомкой, из которой торчало с десяток оперённых стрел.
Содойбаш шёл быстро, вверх по логу между хребтами. А Васятка положился на своего вожатого и не стал спрашивать: куда и зачем они спешат. Он решил, что тот скажет, если придёт время.
В разгаре уже была весна. Всё распускалось. Тайга зеленела, глотнув живительной влаги от стаявшего снега, заполнилась, от крон деревьев и до кустов и ложбинок, неугомонными пернатыми её обитателями.
А они бежали и бежали по тропинке, петляющей вдоль маленькой каменистой речушки, голосистое журчание которой разносилось далеко окрест.
Васятка вскоре вспотел и почувствовал, как всё тело наливается силой. У него снова появилось желание жить. Оно росло с каждым вдохом, с каждым шагом вверх, всё выше и выше, по мере того как они поднимались по логу, казалось, бежали на зов вершин, которые, мрея вдали, влекли их к себе.
Но вот Содойбаш замедлил бег, стянул со спины лук, и уже на тетиве лежит стрела, грозит кому-то тупым деревянным наконечником...
С пихты сорвались и полетели рябчики: «Фырр-р!.. Фыр-р!» — дёргая, прерывисто, тугими крылышками.
И тут же две стрелы, одна за другой, ушли вдогон за птицами... Один комочек взъерошился на лету, захлопал вхолостую крылышками... Затем он полетел кувырком вниз, цепляясь за кусты, теряя перья... Другая же стрела ушла с тихим посвистом мимо цели.
Содойбаш покачал головой, молча осуждая себя за промах. Он подобрал добычу, и они побежали дальше, всё так же вверх и вверх по логу.
Видимо, щадя его, Содойбаш наконец-то убавил бег. И Васятка сообразил, что этот выход в тайгу, с такой дикой пробежкой, был сделан ради него. Чтобы он вновь почувствовал вкус усилий, жизни, простора, вдохнул запахи тайги. И, скорее всего, по велению той же Уренчи. По тому как, заметил Васятка, Содойбаш послушно выполнял всё, что говорила ему та.
Вот на эту-то пору, на исходе весны, Уренчи с братом исчерпали свои скудные зимние запасы. Остатки ячменя они скормили Васятке, когда тот лежал неподвижно. И подошло время потуже затянуть пояса, искать новые источники пропитания. Они навьючили на себя котомки, набитые немудрёным житейским скарбом, и покинули тесную и тёмную землянку. Досталась поклажа и здоровенному, огненного цвета псу, Апшаку, другу и помощнику Содойбаша на охоте. Перебрались они недалеко, за десяток вёрст вверх по реке: на рыбные и богатые кандыком и колбой места.
— Тут будем жить, — коротко сказала Уренчи, показав на невысокую береговую терраску.
Там, на терраске, виднелся каркас от старого шалаша, покрытого пластами пихтовой коры. По долине тянул ветерок, и пласты коры громко хлопали с противным хищным скрипом.
И этот скрип наполнил тоской сердце Васятки. Он вспомнил острог и сотника, к которому привязался как к родному, Зойку, хороводы, девок и казаков. Всё это осталось где-то далеко, казалось, в иной жизни.
— Однако, есть надо, — прервал его невесёлые мысли Содойбаш, заметив, что он стоит, опустил руки.
Они обновили шалаш, поселились в нём. И потянулись дни с раннего утра и до самой темноты забитые промыслом на реке и в тайге...
Поздние летние сумерки поглотили уединённое глухое место на берегу таёжной реки. На много вёрст кругом — ни души. Только ветер, какой-то прерывистый гул в горах, да слышнее становится к ночи говорливая река.
Васятка вернулся из бесплодных скитаний по тайге расстроенным, забрался в шалаш, повесил на стенку лук и сел у огня. Ему не удалось никого подстрелить. Попрятались даже бурундуки. Они справили свои весенние свадебные гонки и уже не приходят на свист.
За ним в шалаш залез Содойбаш. Он тоже сел тут же, подле огня, и сразу задремал, сломленный усталостью.
В этот день они закончили плести верши. Две они успели поставить ниже по реке, укрепили их прочно кольями, чтобы не снесло быстрое течение перекатистой реки. И уже завтра они надеялись на улов, ожидая с нетерпением следующий день.
Васятка уставился бездумно на огонь и, казалось, тоже задремал с открытыми глазами, как и Содойбаш.
Но Уренчи не обмануть. Она видит, что его мысли сейчас не здесь. Они там, в остроге, у Зойки, атамановой дочки. Завела та его, вскружила голову сильнее хмельного напитка. Даже абыртка[57] не в силах справиться с этим...
Она завозилась, громче зашумела, перекладывая, без надобности, туески и посуду. Как бы нечаянно она уронила котелок, в который сунула деревянную ложку, чтобы та сильнее взбрякала.
Васятка вздрогнул, обернулся к ней, увидел, что она угадала, о чём он думает.
— Уренчи, помоги, подскажи, вылечи! Свари зелья, отворотного! — взмолился он. — Видел же, своими глазами видел, как горазда ты до этого!.. Там, в землянке, у того клыкастого зверя! Злого-презлого! Как и моё горе!
— Нет от того зелья... Нет!
Она сочувственно покачала головой, погладила его по руке.
— Вот пройдёт двенадцать лун, и высохнет твоё горе. Станет совсем маленьким, как бурундук. А сейчас оно болыное-болыное, как сохатый. Задавило тебя...
Их громкие голоса разбудили Содойбаша. Он проснулся, забеспокоился, поднялся, выскочил из шалаша и сразу же вернулся назад с озабоченным выражением на лице.
— Однако, дождь будет... Сильный! Эрлик сердится! Шибко сердится. Там сердится, — показал он рукой куда-то в сторону верховьев реки.
Уренчи понимающе глянула на него, тоже озабоченно проговорила, как будто уже знала об этом:
— Худо, очень худо! Рыбак не будет богат!
Они вышли из шалаша. Действительно, по тому, как наглухо затянуло тучами сумеречное небо, было ясно: сверху реки надвигается гроза, идёт с ливневым дождём. А значит, взбухнет река и принесёт с собой беду: потащит хлам, забьёт верши. И если они уцелеют, их не сорвёт, не помнёт течением и лесинами, то всё равно рыба уйдёт от берега на глубину. И они будут голодать: в шалаше было пусто — ни крошки... Иные семьи в это время года, гонимые голодом, уйдут с берегов таких горных рек. Они уйдут к киргизам или телеутам, скотоводам, где худо-бедно всё-таки есть пища... А Содойбашу и Васятке снова придётся плести верши. Дело долгое, хлопотное, и когда ещё будет улов. Уренчи же пойдёт в лес копать кандык и собирать колбу. На той, однако, долго не протянешь. Не поймать в это время и птицы. Она уже загнездилась, попряталась, осторожничает. Нет и никакой надежды, что удастся добыть марала или сохатого...
Они вернулись назад в шалаш.
— Уренчи, это ведь ты подняла меня там? — спросил Васятка Уренчи. — У той старухи?.. И у старика была, в землянке?
Спросил он, наконец-то, её о том, о чём хотел спросить давно уже, но как-то всё тянул. Он полагал, что она расскажет сама всё, если ему надо что-то знать. В её силах было развеять все эти загадки, что грянули над ним. И он бы выбросил их из головы. Как хотел он знать и то, почему она так похожа на Зойку... И почему она, обо всём зная, ничего не рассказывает...
— Нет! — отрицательно замотала головой Уренчи. — Это ты, ты сам, — покрутила она рукой около его головы.
— Кам, кам! — показал Содойбаш на Уренчи, говоря этим, что она, мол, камлает. — Аба, её аба, шибко сильный был кам!.. Содойбаш пришёл, он говорит — стань её брат! Уренчи говорит — стань муж!
— И муж, и брат!? — удивился Васятка.
Содойбаш закивал головой, дескать, что тут непонятного.
— Аба говорит — камлать надо!.. Содойбаш говорит — нет! Уренчи говорит — да!
— Почему? — спросил Васятка. — Не хочешь — не делай!
— Э-э! — хитро протянул Содойбаш. — Твоя — да, моя — нет!.. Эрлик возьмёт!.. Меня возьмёт, её возьмёт, — показал он на Уренчи. — Многомного других возьмёт. Пока она, — кивнул он на Уренчи, — не даст Эрлику подарок! Эрлик подарки любит... Он тебя хотел, шибко хотел! — сказал он Васятке. — Уренчи говорит — нет! Эрлик говорит — дай! Туда дай, — показал он на землю. — Там темно-о!.. Уренчи говорит — туда! — показал он куда-то наверх.
И Васятка сообразил, что он имеет ввиду умерших, которых хоронят на деревьях.
— Уренчи говорит: Ульгень тебя хочет! — вскинул Содойбаш снова вверх руки. — Ульгень хочет — Уренчи отдаст. Эрлику — нет! — твёрдо произнёс Содойбаш. — Уренчи сказала — так будет!.. Шибко-шибко сильный кам!
Он показал снова на Уренчи, затем рассказал, что это у неё от Ульгеня, а тот сильнее Эрлика...
«Почему она так похожа на Зойку? — опять появилась у Васятки всё та же мысль; она оставила было его на какое-то время, вытесненная усталостью от тяжкого ежедневного труда. — Почему?»...
Прошла ночь. Утром Васятка проснулся в шалаше. Он лежал на шкурах, хотя точно помнил, что засыпал на подстилке из трав, и не на этом месте. В шалаше никого не было. Он хотел было подняться, но тут в шалаш вошла Уренчи. Она была обнажённая, полностью. Сделав ему знак рукой, чтобы он лежал, она прилегла рядом с ним и положила одну его руку себе на грудь, а другую на бедро; бёдра у неё были узкие, тугие и жаркие...
— Не думай о ней, — тихий, убаюкивающий голос, который звал его когда-то в той самой землянке у старика, певучий, прошёл, похоже, сквозь его тело, насыщая его силой, странно как-то, не по-людски... «Стань муж, стань брат!..»
«Зачем она так... — подумал он, вновь отдаваясь той полудрёме, что настойчиво и противно окутывала его, отнимала волю, и он уже не сопротивлялся ничему. — Она же знает, что я люблю Зойку!.. Только Зойку, только её, и одну», — пробормотал он, гладя податливое и жаркое женское тело, впервые вот так просто отданное ему... «Да это же Зойка! Она!» — чуть не задохнулся он от вскрика. Ему показалось, что он вскрикнул. Но он всего лишь слабо шевельнул губами, счастливый, что она тут, рядом с ним. Каким-то чудесным образом она перенеслась из далёкого острожка в этот пихтовый шалаш на пустынном берегу таёжной реки, что ворчливо бурлила на перекате вот тут совсем близко.
Сладость таинственного женского тела заглушила последние проблески его жалкого сознания, и он погрузился в тёмную невесомую пустоту и поплыл, поплыл... И плыл, плыл, затем в какой-то момент он ухнул куда-то, почувствовав, что с Уренчи произошло что-то странное, и всё исчезло: нет больше ни Зойки, ни Уренчи, ни острога и ни шалаша...
Очнулся он не скоро. Открыв глаза, он увидел лежавшую рядом на шкурах Уренчи. Она была всё так же обнажённой, как и тогда, в той землянке. Но сейчас она была необычайно изнеможённой, и вся какая-то насыщенная и бесстыдно красивая.
Он встал отдохнувший, полный силы и в то же время чувствовал опустошённость. Уренчи тоже поднялась и мягко потянулась как-то так, что не понравилось ему, но грациозно, изгибчиво, змеёй. Он вышел из шалаша. Она тоже вышла вслед за ним и стала хлопотать у очага, и так, чтобы он всё время видел её.
И Васятка глядел на неё, и её нагота не беспокоила его.
Она приготовила ему и себе отварной ячмень, из тех крох, что ещё остались у них, дала ему ещё и вяленого леща. Сама она села подле него, прямо на землю, и стала жадно поглощать свою порцию.
Пришёл Содойбаш. Васятка, голый, застыл скованным. Бросив смущённый взгляд на него, он не заметил ничего на его лице и успокоился.
Уренчи поставила перед Содойбашем берестяную чашку с ячменём и ушла на берег реки. Осторожно и брезгливо, как кошка, попробовав воду, она вошла в реку и стала мыться: неумело брызгая воду на живот и ноги.
Васятка поднялся с земли и прошёл на берег. Войдя в воду, он помыл Уренчи с головы до ног, тщательно и охотно, лаская ладонями её упругое тело. Вода была с утра ещё холодной, и он смахнул с неё серебристые капли, чтобы она не замёрзла. Но на её смугловатом теле даже не выскочил ни один пупырышек. Сам же он, пока мыл её, изрядно продрог.
Они вернулись к шалашу. Содойбаш умял всё, что ему дала Уренчи, лениво развалился тут же у костра и уставился на огонь мутными от сытости глазами.
Этот день прошёл у них в обычных заботах. Вечером из-за горы, на другом берегу реки, выползла луна. Созерцая сверху свои ночные владения и неширокую горную речную долину, она расплылась добродушной улыбкой. В долине не было ни ветерка, и на реке было тепло. Где-то в кустах, неподалёку, тявкнул соболь, выйдя на ночную охоту. Гукнула и сразу же замолчала сова. Вот луна поднялась выше, ещё выше. И тотчас же над шалашом засновали летучие мыши. Затем стремительно, призраком, бесшумно пронеслась какая-то большая птица, должно быть, спутала ночное светило с дневным... За рекой протрубил марал, отрывисто и так надрывно, как будто навсегда потерял свою подругу и горько сожалеет о том...
У костра же было тихо: спокойно спали Содойбаш и Апшак. И Васятка, тоже разомлев от тепла и усталости, положил голову на бедро Уренчи и быстро заснул прямо на земле. Впервые за многие месяцы он не думал о Зойке.
Прошло лето, за ним прошла и осень. Тайгу поразила скудная голодная зима. Повывелись зайцы, ушли куда-то олени и маралы, исчезла птица, попрятались даже мелкие грызуны.
Росомаха подошла к зимовью совсем близко. Сюда её выгнал из лесу голод. От сытных запахов, смешанных с резкой вонью человека, волнами накатывающих от землянки, у неё что-то заурчало в животе. Острая сосущая боль выгнула ей спину, и она прилегла на снег, чтобы унять её.
Но тут ветерок принёс едва уловимый запах собаки. И когда он начал усиливаться, она поняла, что её обнаружили, вскочила и бросилась прочь от зимовья.
Апшак же почуял её ещё издали, когда она была за кустарником, что вплотную подступал к зимовью. Он заволновался, заскрёб лапой дверь землянки, тихо взлаял, подавая знак Содойбашу.
Содойбаш и Васятка выскочили на его лай из землянки. Апшак вильнул хвостом, метнулся в ту сторону, куда ушла росомаха, замер, оглянулся, как бы приглашая за собой хозяина. Содойбаш пробежал за ним с десяток шагов и остановился, увидев под ногами чёткий след росомахи: та была здесь вот только что, минуту назад.
— Однако, теэкень[58] тута! — пробормотал он тихо себе под нос.
Он вернулся назад к землянке, встал на лыжи, схватил лук, крикнул Васятке: «Айда!» — и побежал за Апшаком по следу росомахи.
Васятка нагнал их не скоро. Содойбаш шёл быстро, очень быстро, выматывал гонкой зверя, самого себя и Апшака.
А росомаха, неуклюже подбрасывая тяжёлый зад, затрусила в распадок за хребтом, чтобы там запутать следы и уйти от погони. Она чуяла, что пёс увязался за ней, по тому как он взлаивал всё ближе и ближе. По снегу она шла легко на широких лапах, как на лыжах, всё время вверх и вверх, взбираясь на склон. Апшаку же пришлось тут не сладко. Рыхлый снег не держал его. Он проваливался по брюхо, рывком бросал вперёд своё пружинистое тело и снова зарывался носом в снег, всё время чуя впереди запах росомахи. Тяжко было и Содойбашу с Васяткой, бежавшими вслед за ним.
В том распадке, куда уходила росомаха, летом бежал и сварливо вспенивался шумный ручеёк. Он питался от источников на вершине хребта. За многие годы этот ручеёк, терпеливо перебирая камушек за камушком, подмыл в одном месте берег. Тот рухнул и перекрыл ему путь. И чтобы выжить, ручеёк ушёл под завал, пробил внизу его проход и через него сбрасывал избыток воды. Первые же морозы сковывали наверху наледями источники и успокаивали его до весны. И зимой в проходе было сухо и тепло.
Наткнувшись как-то раз на эту великолепную естественную нору, росомаха облюбовала её. И с тех пор она отлёживалась в ней после удачной охоты, когда сытость приятно туманит мозг и закрывает глаза. Там, под землёй, можно было всласть отоспаться, ни о чём не беспокоясь.
Вот и сейчас она добежала до знакомого укрытия, ударом лапы сбила огромную шапку снега, карнизом нависающего над ним, и нырнула под землю. С мягким вздохом карниз осел и толстым слоем закрыл вход в её убежище.
Апшак первым добрался до этого места и тут потерял её след. Не понимая, куда мог исчезнуть зверь, он засуетился, стал кидаться из стороны в сторону, торопливо рыть снег и принюхиваться: не потянет ли откуда-нибудь знакомым запахом. Оскорблённый, он заскулил, догадавшись, что его провели, залаял в стену снега, стал вызывать обидчицу, чтобы помериться с ней силой.
Вскоре прибежал Содойбаш, за ним и Васятка. Содойбаш сразу смекнул в чём дело и зацокал языком, восхищаясь сообразительностью зверя: «Ай-ай-ай! Какой хитрый, какой хитрый!»
Он стал разгребать снег над входом в убежище росомахи...
Раз-раз... — заработал рядом лапами и Апшак, начал отбрасывать назад комки снега, поскуливать и тыкаться носом в сугроб. Наконец-то он уловил резкий мускусный запах зверя.
Содойбаш отошёл к Васятке, предоставив всё дело Апшаку.
— Шибко умный теэкень, шибко! — почтительно заговорил он о звере. — Провёл Апшак! Ха-ха! — хохотнул он над своим псом, похваливая росомаху.
— Ай-ай, башка, как человек!.. Однако пакостливый, как пашлык[59]!
Апшак разрыл вход в нору и исчез в ней. Откуда-то далеко из-под земли послышалось его приглушённое взлаивание...
Содойбаш забеспокоился, когда лай, затихая, совсем пропал.
— Однако, другой должен быть! — захлопотал он, стал осматривать ручеёк, отыскивать другой вход в подземное укрытие зверя.
— Ага, тута, тута! — полез он вверх по распадку на высокий, с оползнями завал из камней, занесённых снегом.
Но он опоздал к выходу из норы. Росомаха уже успела уйти оттуда. И Содойбаш только хмыкнул, когда из норы выполз пёс и виновато взглянул на него умными, но простоватыми глазами.
И снова пошла гонка. Теперь росомаха бежала не так быстро и уверенно. Она потеряла ориентиры в этой гонке и не знала, где сейчас прятаться от преследователей. Да и уходила-то она в неведомые ей места, где каждая ложбинка и дерево были чужими, пугали новой опасностью.
И уж как тут, на их пути, оказался шатун, сам бог не ведает то... Рявкнул, выкатился он из засады, смял её, оголодав от стужи: до ужаса, до злобы... Должно быть, он караулил иного зверя, а угодила она...
Содойбаш бежал след в след за Апшаком. Васятка же отстал где-то далеко. Даже не слышно было его пыхтения и поругивания всех таёжных курмесов[60].
«Пошто он так?.. Эрлик услышит!.. Уренчи не поможет!..»
И подвернулся Содойбаш под злую лапу шатуна. Да не шатун это!.. Содойбаш чует — Эрлик это!.. Не хотел камлать?!. Вот и нашёл его Эрлик, нашёл!.. Махнул шатун и Апшака, когда сунулся было тот к нему, наперёд хозяина... Да так, что отлетел, взвизгнув, пёс: упал на снег. Но не зашиб его шатун. Не убивает апшак[61] Апшака... Заскулил пёс, пополз прочь от Эрлика... А тут вывернулся из тайги и Васятка... Не ожидал такого шатун: росомаху убил, пса покалечил, одного человека придавил, а тут другой появился. Струсил он, когда метнулся на него и пёс... Побежал, забыл о росомахе. Здорово побежал, только по кустам мелькнули пятки, а за них хватал и хватал пёс, скуля от страха и боли.
Васятка подбежал к Содойбашу. Тот лежал пластом, а рядом с ним на снегу расползалось большое алое пятно... Он перевернул его: так и есть, помял его апшак, сильно...
Содойбаш застонал, открыл глаза, посмотрел на него.
— Однако, шибко худо, — с трудом выдавил он, не договорил, закрыл глаза, потерял сознание и вяло завалился набок.
Васятка засуетился, завозился вокруг него, стал прилаживать рядом с ним его лыжи. Затем он подхватил его под руки, приподнял и потянул на лыжи... Содойбаш застонал, очнулся.
— Это хорошо, хорошо, — зашептал Васятка. — Раз болит — будешь жить...
— О-охх! — облегчённо выдохнул Содойбаш и в изнеможении откинул назад голову, когда по телу волной прокатилась острая боль и приятной истомой отдалась в ногах.
— Однако, ноги — плохо!..
— Что, однако? — участливо спросил его Васятка.
— Давай землянка... Ноги худо, однако... К Уренчи, однако, надо... Шибко, однако, надо, шибко...
— Об этом я уже подумал... А сейчас потерпи, потерпи, — поднялся Васятка с коленей, крепко сжимая в руке сыромятный ремешок, привязанный к лыжам, на которых лежал его связчик.
Он осторожно стронул с места волокушу и пошёл под гору.
По дороге к зимовью Содойбаш потерял сознание. И Васятка изрядно намучился, затаскивая в землянку тяжёлое безвольное тело. Он уложил его на топчан и сбросил потную шубу. В изнеможении опустился он на сутунок[62] и тоскливым взглядом окинул связчика. Только теперь по-настоящему он почувствовал, как зверски устал.
В землянке было тепло и тихо. В углу, под топчаном, осмелев, зашуршали мыши. Но сверчок, обычно донимавший их по ночам, молчал.
«Не к добру», — мелькнуло у Васятки.
От набиравшего к ночи силу мороза в тайге затрещали могучие кедры.
И Васятке показалось, что это закряхтела, на что-то жалуясь, та самая несчастная старуха Манак...
Видимо, чуя что-то неладное, за дверью землянки заскулил Апшак.
Васятка зажёг жирник и осмотрел Содойбаша. Тот лежал вытянувшись во весь рост, запрокинув голову с бледным восковым лицом покойника.
«Дрянь дело», — подумал он, торопливо собрался и вышел из землянки.
— Апшак, за мной! — встав на лыжи, приказал он псу и строго взглянул на него, не веря, что тот послушается его.
Но пёс подчинился и пошёл за ним. И Васятка оживился, весело крикнул ему: «А ну, брат, не отставай!» — и размеренным шагом двинулся в сторону перевала, за которым была река, стойбище и Уренчи.
На перевал он забирался долго, зигзагами, и на середине склона упёрся в крутой курумник. Проклиная свою забывчивость, он обошёл его, потерял на это уйму времени и только к полночи был наверху.
Надсадно дыша, он остановился передохнуть.
Сейчас, ночью, на перевале было тревожно и жутко наедине с горами и бездонным небом. Оно тёмным провалом сомкнулось вокруг большого бледного диска луны, скупо освещавшей на земле две крохотные песчинки, человека и собаку, на закованной стужей каменистой поверхности.
Васятка глянул на Апшака, в его тёмные раскосые глаза, вздохнул и пожаловался ему, как своему приятелю:
— Тяжело-то как, а!.. Тебе, поди, тоже не легко? Но надо, дружище. Содойбаш пропадёт... Надо!
И в эту минуту холодное тягостное безмолвие ночи нарушил далёкий волчий вой, а в нём явно слышался злобный вызов всему живому.
Васятка вздрогнул, настороженно прислушался, проворчал: «Вот этого нам только не хватало», — крикнул: «Апшак, пошли!» — и поспешно двинулся с перевала.
Приговаривая про себя: «Я от бабушка ушёл, я от дедушки ушёл, а от тебя, волк, и подавно уйду», — он заскользил накатом вниз на лыжах.
Вскоре он выскочил на поросший редким ельничком склон, ниже которого вдали уже темнела кромка леса.
С перевала снова донёсся волчий вой, но теперь гораздо ближе. И Васятка понял, что серые засекли их, пошли вдогон и теперь быстро достанут.
Нервно заскрипели оттуги на лыжах, и в такт им, набирая темп и стараясь ни о чём не думать, Васятка мерно забубнил про себя: «Вдох-выдох, вдох-выдох!»... Страха перед серыми у него не было. Он знал, что стаи здесь небольшие, из одной семьи, и обычно не нападают на людей... «Да и Апшак двоих серых стоит»...
За его спиной, совсем близко, послышался вой. И он понял, что волки вышли на их след...
Внезапно к нему пришла запоздалая мысль: «На кой лешего они залезли на перевал?»... Но тут же он догадался, что туда их затянули олени, которых они, видимо, преследовали и сами же загнали наверх. А те, должно быть, ушли от них. И он похолодел, когда до него дошло, что за ними идёт голодная, обозлённая неудачной охотой стая: жестокий и опасный противник... Его мысли лихорадочно заметались, сбиваемые нарастающим воем. И он запаниковал, рванул вперёд и не заметил, как накатил на большое серое пятно. Под ним будто кто-то скорбно вздохнул, и снег стал плавно оседать. Пытаясь за что-нибудь ухватиться, он вскинул вверх руки, но в следующее мгновение полетел куда-то вниз и, не успев испугаться, осел в сугроб, зажатый со всех сторон холодными стенками...
Он торопливо ощупал всё вокруг, простонал: «Вот осёл!»
Он догадался, что попал в обычную расщелину между скалами, каких здесь было немало.
Наверху расщелины что-то зашуршало, и ему на голову упал комок снега.
— Апшак, Апшак, это ты?! — окликнул он пса.
Тот негромко заскулил и сразу же смолк, а до него долетел еле слышимый волчий вой.
— Апшак, уходи, уходи! — закричал он, живо представив, какая сейчас разыграется наверху резня, если пёс ввяжется в драку, и зашептал: «Спасайся, дружище, спасайся!»...
В следующее мгновение рядом с расщелиной пронёсся пронзительный вой голодных глоток и сразу же оборвался...
«Ушёл», — мелькнуло у него, он присел на корточки и прислонился к ледяной стенке расщелины. От неё под шубу со спины, потянуло холодом, и он снова встал, зябко передёрнул плечами.
Наверху, приближаясь, опять послышался злобный вой. Но теперь он был с какими-то новыми нотками, словно серые были чем-то оскорблены.
И тут же над расщелиной взвизгнул звериный клубок, раздираемый ненавистью. А в его вое Васятка ясно различил хриплое рычание Апшака...
И он завопил во всё горло: «Апшак, давай, дава-ай!» — запрокинув голову к чёрной дыре, с мерцающими в ней звёздами. Его голос срезонировал в расщелине и улетел куда-то вверх. А он, охваченный с чего-то неистовым желанием рвать и крушить всё вокруг, заметался в тесном пространстве расщелины и бешено замолотил кулаками по ледяным стенкам, как будто собирался разнести их вдребезги.
Над расщелиной тем временем снова пронёсся стонущий от жажды крови клубок живых тел, с воем, с надорванностью в нём, с предчувствием скорого и неизбежного конца. И это ещё сильнее подстегнуло Васятку. Он истерично завизжал и задёргался, как там, в той землянке, у старухи... Казалось, остатки разума покинули его, словно он переселился в Апшака, стал его частичкой, отдал ему свой разум, который пёс бросил тут же на борьбу со стаей. И ему открылась удивительная картина. Он увидел всё, что творилось наверху... Вместе с псом он, увёртываясь от серых тел, кидался из стороны в сторону, молниеносно наносил удары, полосовал клыками тугую от напряжения живую плоть...
— Дай, дай этого мне!.. Сюда-а! — завопил он, инстинктом почувствовав, что за Апшаком, мах в мах, идёт большой голенастый волк с широкой сильной грудью и, казалось, вот-вот достанет его.
Он задёргался, заплясал на дне расщелины: «Да-ай!.. Я разорву ему па-асть! Это мой, мо-ой!»
И, видимо, Апшак понял его. До него дошёл его неистовый призыв. Он подчинился ему, сделал широкий круг и повёл стаю прямо на расщелину, чувствуя за собой жаркое дыхание голенастого.
Вытянувшись цепочкой, волки рвали жилы, старались достать Апшака, этого не по-собачьи умного, сильного и неутомимого врага, поразительно ускользающего из ловушек, куда они загоняли его с надеждой замкнуть кольцо и свести с ним счёты.
Всё так же, не сбавляя хода, словно он был не живым существом, а одним из курмесов Эрлика, Апшак пронёсся над расщелиной. И в последний момент у него мелькнула мысль, что он просчитался и голенастый оказался сообразительнее... Но уже в следующее мгновение за ним, где ещё секунду назад неотвязно сидел на кончике его хвоста голенастый, дохнуло пустотой...
На верху расщелины послышался шлепок, словно по ледяной стенке шваркнули большой мокрой тряпкой. И на Васятку, сбив его с ног, рухнул тяжёлый костистый волк, контуженный от сильного лобового удара. Васятка упал, тут же вскочил, придавил серого и почувствовал, как забился под ним большой и сильный зверь, приходя в сознание. Он выхватил из-за пояса нож, полоснул голенастого по горлу и ещё крепче прижал к земле выгнувшееся предсмертной судорогой тело.
Когда волк затих, Васятка встал и глубоко вдохнул полной грудью морозный воздух. Странно, необыкновенно странно к нему прилила какая-то сила. Как будто, отняв у голенастого жизнь, он всосал его кровь, жгучую, как варево, каким поила его Уренчи, и вылил свою, изношенную, в последнее время квасившую ему жизнь.
И он громко расхохотался: «Ха-ха-ха!» — поняв, что нет ничего такого на свете, что заставило бы его сидеть в этой холодной яме и дожидаться своего конца...
Апшак же, убрав главного врага, перестал хитрить. Он отвёл стаю подальше от расщелины и резко сменил тактику. Серией гигантских прыжков из стороны в сторону он увлекал за собой одного из молодых волков, круто поворачивался, рвал зубами ему горло, увёртывался от тараном идущей стаи и снова уходил вперёд размеренным махом...
Вскоре молодые волки лежали на белом склоне горы, чётко темнея пятнами на снегу.
И вот только теперь Апшак остановился, повернулся к волчице и, тяжело дыша от изнурительной борьбы, стал ждать, что она будет делать.
А старая и худая волчица растерянно замерла напротив него, настороженно уставившись на него подслеповатыми глазами.
При виде измождённой голодной волчицы у Апшака проснулся древний инстинкт рода, закон стаи, всегда выбиравший сторону самки, охраняя её в пору невзгод и бешеных брачных гонок. И подчиняясь ему, он присел на задние лапы, давая этим ей знак, что уклоняется от схватки и волчице следует уйти.
Волчица тоже хорошо знала закон жизни, закон стаи. Знала, что собака, сидевшая сейчас перед ней, с хваткой матерого волка и изощрённым, как у человека, умом, не тронет её. И она не спешила уходить с этого места, где потеряла всё. В то же время она не находила внутри себя ненависти к этому псу, только что уничтожившему весь её выводок. Он выстоял — ему жить. Иначе — жили бы они... И она неторопливо затянула прощальную песню, чтобы оплакать своих волчат. Песню, которую всегда поют матери, смывая горечь с сердца и примиряясь с судьбой. Высоко задрав голову к звёздному небу, она запела, безнадёжно взывая к какой-то высшей справедливости, запела, закрыв глаза, ничего не видя и не слыша, кроме своего полного скорби сердца. Оплакав волчат, она ещё громче взвыла по своему другу, с которым прошла много вёрст в погоне за жизнью. Не раз она с ним вступала в схватку с сильным врагом и вместе с ним же отправила в большой и жестокий мир не один выводок, своих волчат. Те, повзрослев, уходили, а он всегда был с ней... Издав под конец тоскующий вопль о своей одинокой доле, она резко оборвала песню, опустила голову и посмотрела на громадного и сильного пса. На какое-то мгновение у неё мелькнула надежда, что, может быть, он уйдёт с ней, и, может быть, у неё ещё будут волчата, такие же сильные и умные, как он, и может быть, судьба, на исходе лет, подарит ей новые радости и сытую старость. Но эта надежда сразу же погасла, как только она встретилась взглядом с глазами собаки, выросшей рядом с человеком, который дал ей то, что не в силах была дать природа. В этом взгляде пса она прочла только понимание, участие и скорбь... И она обозлилась на него, презрительно отвернулась, тяжело оторвала от снега свой тощий старческий зад и медленно побрела назад к перевалу по следам своей стаи...
А Апшак сидел и смотрел ей вслед до тех пор, пока она не превратилась в маленькую тёмную точку на белом заснеженном склоне, а затем не исчезла совсем.
Догадавшись, что произошло на верху, Васятка терпеливо ожидал конца ритуального отпевания. Он понимал, что если Апшак молчит, то значит так и надо. Он верил в этого пса, как в какое-то чудо, верил и теперь во всём полагался на него.
— Апшак, я здесь, здесь! — со слезами в голосе прокричал он, когда на краю расщелины негромко взлаял пёс. — Выручай теперь меня!.. Как? Не знаю, но надо! Содойбаш помрёт! Ты меня слышишь, Апшак?! — спросил он пса, всерьёз надеясь получить от него ответ.
Услышав имя хозяина, Апшак радостно заскулил, словно отвечал, что понял всё, но тоже не знает, как ему быть.
— Ах ты, дорогуша! — восторженно залепетал Васятка. — А может, ты пойдёшь один?! — крикнул он и замолчал, не услышав ответного поскуливания.
Притопывая на снегу, он споткнулся о труп волка, выругался: «А чтоб тебе...!»
Но тут же у него мелькнула смутная догадка, что этот зверь может здорово помочь чем-то ему.
«А ведь это удача, что он угодил сюда», — подумал он, стараясь не упустить ту самую мысль, которая уже сама просилась наружу.
— Ага, так... Вот так и только так, — громко сказал он, окончательно выстраивая цепочкой то, что нужно было сделать ему.
То, что он придумал, было настолько просто, что он боялся поверить в своё спасение. Ещё и ещё, раз за разом мысленно проигрывал он свои действия, а руки уже сами собой делали дело. Он вытащил из-за пояса нож, торопливо ощупал тело волка и начал быстро срезать непрерывной лентой влажную шкуру и сразу же прикладывать её к ледяной стенке расщелины. Дубея, превращаясь в плоскую палку и удлиняясь, лента поползла вверх...
Васятка работал споро, изредка с опаской ощупывал серого. Он боялся, что не успеет сделать всё, прежде чем тот окончательно задубеет на морозе. Он резал и резал ленту, подталкивал её вверх, волновался и не знал, удастся ли задуманное. Очень скоро ему стало казаться, что он занимается этим вечность, а лента всё никак не доставала до края расщелины. И только тогда он облегчённо вздохнул, когда почувствовал рывок вверх и понял, что Апшак ухватился за ленту зубами.
— Молодец, — тихо сказал Васятка, страшась даже громким голосом разрушить всё. — Так, хорошо, — ободрил он сам себя и заработал ножом, стал вырубать ступеньку в ледяной стене.
Он вырубил её, ухватился руками за ленту, подтянулся и сразу почувствовал, как задрожал от напряжения Апшак. Зацепившись носком за ступеньку, он расклинился в расщелине и стал быстро делать следующую. Вырубив и её, он перегруппировался, отвоевал у расщелины ещё полсажени...
Медленно поднимаясь, он дошёл до места, где закончился лёд и началась голая каменистая стенка. Ощупав в темноте гладкую вертикаль, он запаниковал и чуть было не сорвался вниз. Усилием воли он подавил страх, изогнулся ужом и с неистовостью смертника застучал ножом о камень, разбивая в кровь руки. Он долбил и долбил, по крохам углубляя ступеньку... Наконец, он вырубил её, опёрся на неё ногой и уже спокойнее стал рубить дальше...
Где-то рядом, над самой его головой, послышалось натужное дыхание пса.
Васятка сделал ещё одно усилие, и над ним раскрылось широкое звёздное небо.
— Ха-а, Апша-ак, — тихо прошептал он, увидев прямо перед собой пса, мёртвой хваткой вцепившегося в ленту.
По окостеневшему от напряжения телу волной прокатилась нежность к этому удивительному псу... Приятная усталость разжала ему руки, нога соскользнула со ступеньки и, слабо сопротивляясь чему-то, что уже неотвратимо влекло его вниз, он взмахнул руками, ещё пытаясь ухватиться за голые стенки... Затем он перевернулся и полетел вниз головой, выставив, как пловец, вперёд руки. Тяжёлое тело ударилось о дно расщелины, и он, сминаясь гармошкой, осел грудью на судорожно сжимаемый в кулаке нож...
Апшак понял, что произошло с малым, сел на краю расщелины, высоко задрал вверх голову, и над горами вновь полилась всё та же печальная песня.
Прошёл год. В Томске мало что изменилось. Вот разве что появилась другая метла: новый воевода, князь Иван Фёдорович Шаховской, а с ним второй воевода Максим Радилов.
Иван Пущин сильно сдал за этот год, постарел. Слабеть он начал быстро, после того как пропал Васятка. Скучно ему стало жить: некому было передать узнанное, накопленное опытом, тяжким трудом... Федька — тот и на полушку не ценит его.
— Что ты? Сотника только и выслужил! — бросил тот как-то ему. — Даже не голова. Не можешь, батя, не можешь! Вон, Харламов похирее тебя, а уже головой стал! В Кузнецком воеводил!.. Может, ещё пойдёт туда! Его Гришка говорит!
— Ну, мало ли что говорят!
Слова сына больно ударили его: дыхание сдавило, за грудь схватился, опёрся рукой о стол, чтобы не упасть, побледнел...
Дарья, заметив это, подскочила к Федьке и со всего размаху влепила ему оплеуху так, что у того зазвенело в ушах.
— А ну пошёл отсюда! — сорвалась она на крик. — Стервец, ещё молокосос, а всё туда же — на отца! Чтоб твои дети платили тебе тем же!
«Вот так и живём!» — с тоской подумал Иван, наблюдая за скандалом в избе, чувствуя себя разбитым ещё и из-за иного: по Важенке только-только справили сорочины... И чего-то стало не хватать в жизни... «Катерина зачахла... Ой-ой! Что стало с бабой!.. И Зойка?»
Он вздохнул, вспомнив свои былые задумки: женить Васятку на девке, что глянулась ему, и была бы добрая сноха.
«Кости да кожа остались за год, как пропал малый. Ан едва стала оправляться — как бац! и нет отца!»...
На Ильин день на воеводский двор к князю Ивану Фёдоровичу притащился троицкий поп Андрей.
— У Тояна на дворе шаманщик живёт! Филарету отпишу! — с порога закричал он, намереваясь припугнуть Шаховского немилостью патриарха — отца государя.
Знал отец Андрей, что князь Иван Фёдорович хорошо представляет, что будет, если его кляуза дойдёт до патриарха. Тогда хоть не появляйся на Москве.
«В бега, к тунгусам, или в мугалы, не то к бухарцам! Крестись в бусурманство, только там и спрячешься!» — вспомнил Шаховской недобрый нрав старого Филарета, когда-то слывшего щёголем по всей Москве Фёдора Никитича Романова-Юрьева, а вот сейчас патриарха всея Руси...
— И камень-де, сказывают, у него есть: дождь вызывает. Как-де бросит в воду — так и хлынет проливной. Рожь погубит, окаянный! — подлил масла в огонь и Радилов.
— Сатанинское дело, сатанинское! — подхватил отец Андрей. — Филарету отпишу!..
— Да я, батюшка, разве что говорю, — поморщился, как от зубной боли, Шаховской и тут же велел казаку Митрошке сбегать за сотником.
Пущин пришёл быстро, раздосадованный на попа, что тот оторвал его от дела; по дороге-то Митрошка всё выложил ему.
— Иван, давай съезди с батюшкой к Тояну. В его городище, — подкатился Шаховской к нему. — Проверь, есть ли там шаманщик, как доносят его же люди.
— Ты, князь Иван, ещё и сомневаешься?! — засуетился батюшка, подозрительно всмотрелся в воеводу. — Он веру принял, хрещёный! А тут, тут!.. — не нашёлся он что сказать, от припадка недовольства. — С шаманщиков, с бубна, вели подать брать! Сами палить станут!
— Ну-у, батюшка, ты уж скажешь! — от удивления развёл руками Шаховской. — Ладно, идите! — не выдержал он его нытья.
— Идите... идите... хрещёный!.. — выскочил отец Андрей из воеводской.
Пущин и Митрошка вышли во двор и не спешно двинулись к Водяным воротам вслед за попом, который запылил впереди них, подметая Длинными полами рясы дорогу.
Отец Андрей был не так уж и стар, но со спины было заметно, что он сильно сутулится. Видимо, его раньше времени согнула к земле тяжесть бремени, которое он сам же взвалил на себя. Он ревниво следил за своей паствой, числом-то великой, а в церковь глянешь — и прослезишься...
На службе-то все были бабы да девки. Они тянут с собой и ребят, тех, что помельче. А чуть подрастёт — тут же забывает о церкви...
«Что за проклятущий народишко?.. А что делают по улусам-то, с инородками, нехрещёными!.. Тьфу ты!.. Срамота!..»
На берегу реки они, присмотрев, столкнули в воду чью-то лодку.
— Садись, батюшка, — пригласил Пущин отца Андрея, придерживая лодку за борта, чтобы она не сыграла.
Батюшка задрал по-бабьи рясу, залез в лодку и сел на узенькую дощечку.
Пущин столкнул лодку с мелководья, запрыгнул в неё и взялся за весло, как и Митрошка, устроившийся впереди на носу лодки.
Лодка завихляла, выскочила на быстрину и ходко пошла под сильными ударами вёсел.
Отец же Андрей как ухватился обеими руками за борта лодки, так и замер, прилип к сидению, побледнел. Полуседая длинная борода у него вся размочалилась, не то от страха, не то от зноя над блестевшей под солнцем рекой, брызгавшей во все стороны отражёнными лучами.
«Ишь, как потрёпанный воробей!.. А здорово — похож! Хм!» — подумал Пущин, стал молча и зло посмеиваться про себя над ним, недовольный, что тот втянул его в эту церковную склоку с Тояном.
— Ты что, батюшка, онемел-то зараз? — иронически спросил он его. — Тут мелко, не утонешь... Да и Господь Бог поможет тебе. Не позволит же Он, чтобы Его единственный мученик в этой землице канул на дно!
— Не богохульствуй! — взвизгнул отец Андрей, весь задрожал, когда их подхватило и понесло сильное течение резко вниз и вбок, а сотник с казаком интенсивнее забили по воде вёслами.
— Да ты, кажется, и плавать-то не умеешь? — продолжал Пущин донимать его, отыгрываясь на всю катушку за украденный у него день: на дворе-то работа залегла. Уж как с ней управиться, когда Васятки-то нет...
«Хм! Опять!» — мотнул он головой, отгоняя мысли о малом, которые часто сами собой посещали его.
Они пересекли реку. Лодка уткнулась в песчаную отмель, и отец Андрей выпрыгнул за борт как ошпаренный. Тут он угодил в какую-то яму, охнул, запутался в своей длинной, промокшей рясе и чуть было не грохнулся в воду. С шумом и брызгами, как добрый вороной конь, он вынесся на песчаную косу и только там облегчённо вздохнул. Бросив подол рясы, он разгладил её, охорашиваясь, что иная девка перед смотринами.
Пущин не удержался и расхохотался над ним. Засмеялся и Митрошка. Отец Андрей, оправившись от страха, тоже хихикнул.
— Ладно, сотник, пошли! — заторопился он, опять приняв осанистый вид.
Городок Тояна стоял на высоком мысу, покрытом сосновым лесом.
С высоты этого мыса открывался красивый вид на широкую пойменную долину реки с многочисленными озерками, богатыми рыбой. А за городком, дальше от реки, начиналась тайга, и в ней было полно всякой дичи, грибов, ягод и ореха. Стоял он довольно далеко от реки, и Пущин со спутниками изрядно попотели, пока дотащились до него.
Тояна они застали у себя. Князец жил на дворе, который здорово походил на воеводский. Он отстроил его на русский манер, после того как поставили Томский городок. Себе он срубил добротную избу, поделал иные постройки, для своих дворовых. Их у него оказалось не так уж и много. И для припасов было срублено что-то подобное амбару, а подле него стоял сарай для лошадей.
— A-а, Андрейка! — расплылся улыбкой Тоян и пошёл навстречу батюшке, раскинув руки, чтобы обнять его, когда гости заявились к нему на двор.
— Изыти, сатана! — ухватил батюшка с груди крест и вскинул его перед князцом, обескураженный его простодушием.
Но Тоян как будто не слышал его, лез к нему целоваться.
Батюшку обдало волной сивушного перегара, и он поморщился, замахал руками.
— Ох, нализался-то! Грех сегодня пить! Поститься надо, забыть о скоромном! А уж тем паче — питие-то сатанинское!
Пущин усмехнулся над непритворным возмущением батюшки. Тот обычно забывает, каким на службу приходит сам-то. Порой не появляется и вовсе, в запойные дни. И тогда службу правит дьячок Нехорошка.
Батюшка ясно видел в мире зло, но только в других, и с ним усердно сражался, размахивая крестом...
— Изуитствуешь! Шаманщиков завёл! Нехристь! — накинулся он на князца.
— Андрейка, пошто обижаешь? — уставился тот на него, искренне не понимая, за что он честит его. — Моя ходит к твоя в церкву! Николу твоего любит! И тебя любит тоже, как Николу!
— Не богохульствуй, язычник! — вскипел ещё сильнее отец Андрей. — Патриарху донесу! Отлучу! Прокляну! — зашёлся он в крике и закашлялся.
— Батюшка, ты пугни его воеводой, Шаховским, — тихо подсказал ему Пущин.
Патриарха Тонн боялся так же, как Николы: и тот и другой были где-то далеко. А вот воевода был тут, рядом, он может взвинтить ясак, замучит поминками. А где их взять?.. Соболей-то убавилось в тайге, здорово убавилось. Отчего бы?.. С воеводой лучше жить в мире. Да и про Николу он зря сболтнул. Должно быть, тот очень уж сердитый, раз батюшка становится всякий раз сам не свой. Как только вспомнит его, тут же пугает патриархом. А что им пугать-то. Его Тоян не видел, не знает каков. Может быть, и страшен, раз батюшка как что, так сразу напускает на всех его курмесов...
— Выдавай шаманщика! — потребовал батюшка. — В сей момент клади сюда!.. Подать с бубна драть буду — сам запалишь!
Тоян уставился на него, соображая, что от него хочет Никола, который заведует отцом Андреем. Зачем ему шаман?.. Тот живёт смирно, тихо, воеводу побаивается...
— Тоян, — обратился к нему Пущин, — батюшка велит выдать шамана. Он живёт у тебя на дворе, водится с идолами, стучит в бубен. А ведь ты его окрестил! Не так ли?
— Цо-цо-цо! — зацокал языком князец, наконец-то, поняв из-за чего это отец Андрей накинулся на него. — Айтуган карош, очень карош! Он Николе верит, а сердце у него Ульгень забрал...
Он закачал головой, не зная, что и делать-то. Он не хотел сердить батюшку. Но и шамана ему было жалко тоже. Тот занимал его по вечерам песнями и заклинаниями, предсказывал добрую охоту его сородичам, отводил порчу от скота и лошадей, лечил его родных, близких, изгонял из них злых духов. В общем, был незаменим на дворе... А тут на тебе — отдавай.
Но батюшка добился всё же своего — шамана привели к нему.
— Ай-ай! Какой плохой, однако, Никола! — укоризненно сказал князец. — Совсем плохой!.. Тьфу-у!
— Кыш, дьявольское речить! — закрестил его крестом батюшка. — Бери, бери его! — затормошил он Пущина и Митрошку, стал подталкивать их к шаману. — Вяжи, вяжи, не то в птицу и улетит!..
Пущин чуть не поперхнулся, дивясь на батюшку, который забегал по двору, затряс длинными рукавами чёрной рясы.
«И что с ним? Службу правит — вроде бы нормальный! А как вспомнит шаманщиков — дуреет!»
А батюшка, бегая по двору, зацепился мокрой рясой за что-то и — хрясь! Упал во весь рост, плашмя, и давай материться.
«Как заправский ярыжка!»...
Пущину было невдомёк, что он был близок к истине, поражаясь, как из батюшки прёт ярыжка.
Да, на самом деле, отец у батюшки Андрея был из гулящих. Он смолоду сгинул где-то в ту пору, когда подошло время Ермаку брать Сибирь, воевать Кучума... Его мать, Полина, согрешив в девках, забеременела от красивого, но беспутного малого с лёгким изящным московским говорком, который как мёд лился из его уст. А тот, задурив ей голову, сразу же бросил её. И она, опроставшись, вскоре оказалась в монастыре. Сын же её, такой же, как отец, красивый и крикливый, остался на попечении её матери, Агафьи. Та была женщиной набожной, строгой, забористой на слова.
— Замаливать будешь свой грех — до конца жизни! — отрезала та, ссылая её в пустынь.
— Прости, матушка! — бросилась Полина со слезами в ноги матери.
— Ты, голубушка, у Бога прощения проси, а не у меня! В обитель, там тебе твой проходимец без надобности!
— Он отыщет меня, отогреет на груди своей сердце девичье! — завыла Полина.
— Да, да — искать будет! Дура!.. Нужна ты ему!..
Со временем Полина привыкла к нравам и образу жизни в пустыне, где ежедневный и тяжкий труд не оставлял силы на житейские радости. Она смирилась, почернела, высохла, обрела в душе покой и трепет перед Богом. Забыла она и то, что у неё растёт сын, нежеланный, о котором ей не напоминала и мать.
Агафья же, бабка Андрея, воспитывала его в монашеской строгости и любви к Богу. И у мальца, ещё с пелёнок, всё так перемешалось в голове, что из него вышел поп, замешанный речистым и беспутным гулящим, который по ошибке надел рясу, но не утратил вкус к жизни и крепкому вину. Его, по природе, тянуло вширь, а ряса жала, стесняла. И он, надев уже сутану, ударился по кабакам и девкам... Его сослали по указу митрополита Исидора в Тобольск: править там службу в церкви Всемилостивого Спаса, что была на торгу. Чтобы он прислушался к стонам сосланного углического колокола на этой же церкви и понял, как несладко тому, кто идёт против государевой или патриаршей воли... И отец Андрей, дабы не сойти с ума от своей неразумной породы, стал зверски пить. От вина же кровь играла ещё сильнее. Девок же и баб в Сибири можно было пересчитать по пальцам. И он, покрутившись, нашёл-таки выход... Его сослали дальше, в Сургут. Там он не задержался и полугода, как угодил в Томский городок. Дальше сослать его было некуда. И вот тут-то вся его природа выплеснулась совсем на иное. Из него вышел верный и заботливый слуга церкви, ничем не стеснённый на просторах Сибири, в полугодовом пути от патриаршей руки. И он, ссылаясь на неё, стал славно крестить ей тут направо и налево, как своей...
Батюшка ухватил одной рукой шамана за его реденькую бородёнку и поволок к лодке, молча, с крестом в другой руке. Он торжествовал, видел себя карающим мечом всех язычников, нехристей... Еретиков! Отступников и губителей православной веры, греческой, самой истинной...
— Батюшка, ты же задавишь его! — встревожился Пущин.
Он бросился вслед за ним, заметив мельком, как перекосилось болью лицо Тояна, как будто это не шамана, а его самого тащили к лодке, на суд нового бога — Николы.
«Ай-ай! Тоже кровь любит! Совсем как Эрлик!» — мелькнуло в растерянной голове старого князца: от одного бога ушёл, но оказался у такого же...
— Да постой ты..., понтейский! — выругался Пущин. У него уже поперёк горла сидело это поручение Шаховского. И он, зная батюшку, заговорил на его, доходчивом для него языке, а заодно и вспомнил какого-то его понтейского Пилата, которым тот надоел уже доброй половине жителей города.
У самой лодки он отнял у расходившегося батюшки испуганного шамана, непонимающего, что хотят делать с ним, чем он провинился; и это ли грех, что его сердцу был усладен бубен.
— А где камень-то? — спохватился Митрошка, когда в пылу раздоров они уселись было уже и в лодку.
— Чтоб тебе...! — стал честить Пущин попа, из-за которого забыли главную улику шамана, камень, интересующий не только воеводу, но и Москву. Тот успел уже отписать туда о нём и уверил дьяков в Казанском приказе, что теперь-де у государя всё будет по выбору. Хочешь — дождь, когда начнёт сохнуть рожь, а нет — так «ведро», на поход государева войска, чтобы телеги не вязли по ступицу. — Давай, дуй за ним! — велел он казаку.
Камень взять у князца оказалось не так-то просто. Тот не хотел расставаться с ним. И только когда казак пригрозил ему, что за ним приедет сам воевода, он отдал его.
В тот сумасшедший день было много шума, крика, чуть не слёз, ещё и в съезжей. Батюшка пригрозил шаману, что он поставит его завтра же в церкви перед Николой, чтобы он раскаялся да отстал бы от своих курмесов. Потом он запер пленника на ночь в тюремной избе. И только после того, успокоенный от выполненного благого дела, он ушёл к себе.
А Шаховской спрятал камень в сундук, где хранилась государева печать и книги с городовой описью. Затем он посочувствовал Пущину, озверевшему от всего этого, и отпустил его, наконец-то, уже под самый вечер.
Прошла осень и зима. Наступила весна 1621 года. Март. Позади осталась Маслёнка.
Шуршит и поскрипывает под лыжами наст. Легко и свободно катятся нарты. Бегают, мешают и крутятся под ногами собаки.
Припекает солнце. На душе тепло и отрадно. Она поёт и трёт глаза после зимней спячки.
Скоро, скоро загорится от воды лёд, и всё поплывёт.
Пущин с Федькой и тремя казаками добрались до Кузнецкого острога на другой день после «Алексея тёплого».
Первым делом они зашли в воеводскую и застали там Тимошку Боборыкина.
— A-а, привет, сотник! — сухо поздоровался тот с Пущиным. — Пришёл, стало быть.
— Да, пришёл, — сказал Иван, сразу почувствовав недоброжелательный настрой Боборыкина.
Другого приёма он здесь и не ожидал после того, что он сделал с его дядькой в Томске. Да и помнил он слова Шаховского: «Тимошка, что и его дядька Фёдор, нечист на руку! Досмотри там "соболиную казну" да проверь: сколько у ясачных взято, а сколько у него по "книгам”... Одинцами разживается, сволочь!»...
В избу заглянул казак Кириллка Малыга, из станицы Баженки, годовальщик. Увидев Пущина, он кивнул ему головой и пристал к Боборыкину.
— Тимофей Степанович, кирпич бы поделать! Печи сложить!
— Будет тебе — печи! — ухмыльнулся Боборыкин. — Бабу ещё, скажи, прислать тебе из Томска? Там их и так нет!.. Вон — иди к инородкам! Ха-ха!..
Кириллка немного потоптался в избе, понял бесполезность разговора с воеводой и ушёл.
— Вот! — подал Пущин наказ Боборыкину из Томска, от князя Шаховского. — Иван Фёдорович послал ведать служилыми!
— Хм! А мне Томск не указ! — отрезал Боборыкин. — Сами острогом стоим! Тобольским разрядом живём! И тебе бы, сотник, не встревать в нашу с князем канительку!
— Ты прочти наказ-то! — жёстко сказал Пущин. — Там велено ещё «соболиные книги» дозиратъ!
Боборыкин глянул на него, прищурился. На больших залысинах у него заблестели капельки пота, в глазах же мелькнул злобный огонёк.
И Пущин понял, что он не даст прошибить себя, будет и дальше лично владеть государевой «соболиной казной», как своей, и не подпустит к «соболиным книгам». Да и, памятуя всё, что произошло с его дядькой в Томске, он не позволит править служилыми ему, Пущину.
— Федька, иди отсюда, — тихо попросил он сына, чувствуя, что свирепеет и не хотел бы, чтобы тот видел его таким.
Федька вышел из воеводской и пошёл к избе, в которой они устроились уже на постой. Изба была грязной, тесной, с клопами, вся пропахла вяленой рыбой и неистребимым холостяцким духом.
И там, у самой избы он увидел нарты, на них сидел какой-то мужик. А подле нарт стояла женщина, инородка, но светлокожая.
«На кого же она похожа-то? — подумал он, разглядев её. — А-а!.. На Зойку! Ишь ты!»
Женщина заметила его и шагнула навстречу ему так, будто хотела загородить дорогу.
И он невольно остановился на узкой тропинке, протоптанной в глубоком снегу.
— Уренчи! — показала женщина на себя пальцем, затем на мужика:
— Содойбаш!
Тот сидел неподвижно на нартах как-то так, что Федька сразу догадался, что тот обезножил: медведь придавал, разсушка взяла... Гиблое дело для охотника!..
Федька перевёл взгляд с мужика на женщину, уставился на неё, не понимая, что она хочет от него.
— Васятка! — вдруг выпалила женщина и показала рукой куда-то туда, за спину Федьки...
От одного этого имени, имени Васятки, память о котором, казалось, за пять лет уже выветрилась у всех, у Федьки ударила в голову кровь. Он чего-то испугался и невольно обернулся, страшась, что сейчас увидит за своей спиной Васятку... Но там было пусто. Там была лишь стена острожка. За ней, вдали, виднелась ровная белая, закованная в лёд гладь реки. Она уходила куда-то вверх. Да ещё по берегу тянулись густые заросли тальника.
— Ты шибко плохой! Шибко!.. Моя всё знает! — тихо, со сдержанным гневом, сказала Уренчи.
И он понял, что эта женщина действительно знает всё: и о нём, и о Васятке, и обо всём о том... Не Васятка же рассказал ей это. Тот и сам, поди, не успел ничего сообразить... Как уж это вышло — то самому богу лишь ведомо. Но знает... И у него появилось чувство, будто вот эта женщина вывернула его наизнанку, со всеми его потаёнными мыслями. Ему стало не по себе, чего-то страшно. Он словно угодил голым на сходку, посреди острога, где почему-то полно было девок и баб...
«Ух, ты-ы!.. Дьявольщина какая-то!» — вспотел он под шубейкой, как в парной, и, несмотря на мороз, на лбу у него высыпал крупными каплями пот.
«Да что же это такое! — закрутилось у него в голове. — Испугался какой-то бабы!»
Он обозлился на самого себя за трусость и на эту женщину.
— А ну пошла отсюда! — взвизгнул он не своим голосом, выхватил из ножен саблю и замахнулся на неё:
— Прибью!
Уренчи посмотрела на него, в глаза, как-то странно, глубоко...
И у него отнялась рука... И сабля... тяжёлая... пудовая... потянулась вниз, сама собой, и уткнулась концом в снег, словно он сдавал её на милость какого-то противника, осилившего его...
— Ты шибко нехороший! — пробормотала Уренчи. — Эрлик тебя любит, шибко любит! Долго-долго будешь жить!.. Но худо! Людям худо, тайга худо, зверь худо!..
Она отвернулась от него, подошла к нартам, впряглась в них и потащила к воротам острога. Она даже не обернулась назад, где так и остался стоять Федька с бесполезным клинком, прилипшим к снегу. Только Содойбаш метнул недобрый взгляд на него: на самоуверенного и сильного боярского сына, хозяином ступившим сюда, на их землю.
А Пущин отписал Шаховскому обо всём, что происходило в остроге. Он пожаловался, что его никуда не посылают на службу. И нужда в том есть, людей-то не хватает. И он оказался в остроге не у дел... «И я тут живу ни в тех, ни в сех!..»
И Шаховской отозвал его назад, в Томск. Федьку же и отзывать не надо было. Он сам сбежал из Кузнецкого острога, вперёд отца.
В Томск Иван вернулся уже водой, по теплу.
Дарья, встретив его, посочувствовала ему, о его служебных бедах. Про это ей уже расписал, и красочно, Федька.
— Бурнашка-то на Чулым ушёл. Атаманом, острог ставить, — тихо, как бы между прочим, сообщила она.
Сидя рядом с ним на лавке, она стала перебирать подол сарафана сухими, тонкими, старчески костлявыми пальцами, с большими тёмными венами. Точь-в-точь также стеснительно теребила она подол сарафана в девках, когда, случалось, из-за чего-то тушевалась.
Она знала, что мужу будет больно услышать об этом. Так пусть уж лучше ему расскажет все неприятности она сама, чем он узнает их от кого-нибудь из чужих... Те-то со злом скажут...
— По моим следам ходят! — с горечью произнёс Иван, закашлялся, схватился за грудь.
И он вспомнил, что все силы растерял в походах. Пройдёт, бывало, первым, а никто за это и не пожалует, только себе в убыток. Вот и Дарью надорвал. Одна жила на дворе, когда его-то не бывало по полгода дома... А государевым воеводам на то наплевать...
«Харламов поставил острог на моём месте, в «кузнецах»... И вот теперь Бурнашка — тоже пошёл по моим следам, на Чулым! По следам-то — легче! Ты потори целину!.. Эх-ма! Неудача ты, неудача, сотник!.. Может, Федька иным будет? Он-то не упустит своего!»...
От этой мысли он в недоумении вскинул брови: не зная — то ли осуждать сына за нахрапистость, то ли так и надо жить. Не то другие вырвут тут же всё из рук, если не зажмёшь крепко в кулак.
«Гришка-то иной, растёт тихим, смирным. А что из того?..»
А тут ещё воевода, Шаховской, удружил. В него он поверил было... А тот обворовал местных князьков, Башламыка и Кочика с роднёй. Ходят слухи, что отнял полсотни соболей да десяток чёрных лисиц. За тех же лисиц и соболей можно было бы сторговать целый табун лошадей...
— Зойку я встретила тут, на днях, — добавила Дарья, подумав, что, может быть, это, как память о Васятке, будет приятно ему.
Зойка жила в избёнке на отшибе, где когда-то жил Евсейка, непутёвый человек. Жила она со своим мужем Данилкой Анисимовым, который сначала сватался было к Варьке.
Встретив её как-то, Дарья мысленно охнула и чуть было не прослезилась, заметив её потухший взгляд. Да, та стала баба-бабой. А давно ли ходила в девках... Настюха-то, её подружка, до сих пор цветёт, добреет пухнет, куча детей уже, мал мала меньше. У Зойки же что-то не видно и незаметно, чтобы брюхатилась. А уже который год за Данилкой... Неладно всё вышло у девки, неладно. Эх! Васятка, Васятка! Что же ты наделал-то? Сам сгинул и девку сгубил!..
«Поговаривают, в монастырь собирается... И Данилка её не против. Тому ведь тоже дети нужны... А где он, монастырь-то? Это же до Тобольска надо идти... А может, она и будет первой монашкой тут?»
Зойка, почему-то перекрестившись, низко поклонилась ей, глянула на неё своими огромными впалыми глазищами, с тёмными следами печали.
И они разошлись, унося каждая в своём сердце память об одном и том же человеке.
Прошло семь лет. Наступил 1628 год. В степи, на юг от Томска, в верхнем Приобье начались подвижки кочевников. Там подросли и оживились Кучумовичи, внуки хана Кучума. И степь откликнулась на это...
Аблайгирим подъехал с калмыцкими нукерами к кочевому становищу джагатского мурзы Тарлава, когда уже во всю разгулялся знойный летний день.
Парило. И над степью, над солончаками, мерцало и переливалось голубоватое марево. За кучкой юрт, стоявших посреди плоской равнины, металлическим блеском отливало небольшое степное озеро. За ним, вдали, виднелось ещё одно, а там, если проехать, ещё и ещё. Они были мелкие, крохотные, обильные рыбой и птицей, поросли камышом.
У войлочной юрты с конскими хвостами на высоком шестке, знаком власти мурзы, Аблайгирим и его сын Кучук спешились. Спешились и нукеры, и его два ясаула. Те самые, которые были всегда при нём, не покидали его вот уже более трёх десятков лет.
«С тех самых дней!»...
И у Аблайгирима мелькнуло расплывчато лицо деда, хана Кучума, когда он видел его в последний раз.
«Каким он был в молодости? — подумал он. — Говорят, сильным, храбрым. К концу жизни обмяк, округлился: от поражений, измены ближних, когда-то верных карачеев и ясаулов».[63]
Да и сам он уже начал стареть. Он это чувствует, на коня-то взлетает уже не так легко. Тридцать семь зим прожил, нос крупный, как и у деда, стал загибаться крючком...
«Седина появилась», — заметил он как-то...
От границ кочевий Тарлава, поделивших невидимой чертой на куски степь, его и его калмыцких нукеров сопровождали люди мурзы.
«Добрые воины, — подумал он и невольно заметил, что у мурзы были не только его люди, но и телеуты Абака. — Зачем бы?»...
Тарлав встретил его подле юрты. Гонец от Абака уже предупредил его о приходе Аблайгирима на эти земли, и он вышел навстречу ему.
Аблайгирим соскочил с коня, бросил повод уздечки в руки ясаулу и подошёл к Тарлаву.
— Здоров ли твой скот! — приветствовал он мурзу.
— Хвала аллаху, здоров! — ответил мурза, слегка поклонился ему; из-под припухлых век у него блеснули тёмные глаза, прошлись по гостю.
Тарлав оказался старше его, гладкий телом, медлительный и важный, с плоским круглым лицом и длинной реденькой бородой. Он справился у гостя, доброй ли была у него дорога, затем степенно отвёл в сторону полог юрты и пригласил его к себе.
Аблайгирим с Кучуком и ясаулами вошли в юрту и поклонились старому и слепому отцу мурзы. Тот, неподвижно сидя на кошме, обшарил их пустыми бесцветными глазами.
Завернув сюда, к джагатам, Аблайгирим не особенно-то рассчитывал на Тарлава. У того, как ему донесли, было мало людей, не то что у его тестя, телеутского князя Абака. Но тот, не отказывая ему явно в помощи, только обещал прислать сотню лучников.
«А что это?! С этим ли воевать острожки московитов!» — обозлился Аблайгирим, когда и джунгарский хан Кара-Хула пожалел воинов, дал мало, слишком мало...
И вот теперь он таскается по степи, клянчит воинов. Пришёл на поклон даже к джагатам, вот к этому мурзе... Но куда денешься — приходится. Нет силы у него.
«Дед растерял! — снова заскребла его горькая мысль, что ему ничего не досталось от когда-то громадных владений деда. — Московский забрал! Чтоб ему!.. Алчный, как гиена!»
Он мельком окинул взглядом жилище мурзы, оценивая, как тот живёт: богато ли. И что от него можно получить? А если беден — то и просить смысла нет.
Юрта была неказиста. Посреди неё, в ямке, на трёх камнях торчал котёл. Он был пустой. В нём ничего не кипело и не булькало. Напротив двери, за очагом, были видны большие, плетёные из тонкого ивняка короба, чем-то наполненные. Они пузырились, раздутые и ободранные в кочевых переходах. Тут же рядом, по одну сторону от них, стояли парбы с просом и ячменём. Над ними висели берханы. С другой стороны от коробов, на небольшом возвышении из длинных жердей, на спальном месте, валялись кучей шкуры и тряпки. Подле этого возвышения стояла русская кадушка и пара бадеек, деревянные чашки, посуда...
Гостей усадили на шкуры, брошенные около очага. Сейчас, в знойную пору, от него несло холодом осенних долгих месяцев.
В юрту вошла молодая жена Тарлава, юная дочь Абака, красавица Аначак. Вошла и его старшая жена, та присматривала за ней, за младшей женой. Женщины внесли небольшой котёл, и по юрте пополз крепкий мясной дух. Аначак достала из котла кусок грудинки, ловко отделила мясо от костей и разложила его по чашкам.
Аблайгирим вытер руки о кошму, на которой сидел, толкнул в бок сына, чтобы тот сделал то же.
— У богатых лошади растут лучше! — сказал он, принимая чашку из рук Аначак, и льстиво улыбнулся Тарлаву.
— Кушайте, дорогие гости, кушайте! — пригласил гостей Тарлав и знаками показал на чашки.
— Еда вкусна только с хозяином, садитесь и ешьте! — пригласил Аблайгирим в свою очередь хозяина.
— Чтобы кони у вас были резвы, кушайте же! — ответил Тарлав.
Аблайгирим снова пригласил его.
Тарлав, трижды отказавшись, пробормотал: «При хорошем госте и хозяин будет сыт», — подсел к нему, к широкой вместительной и полной мяса чашке, и стал быстро есть, выхватывая из чашки самые жирные куски. Наваристый бульон потёк по его рукам, густо закапал ему на сапоги...
Аблайгирим не отставал от хозяина, жадно поглощал кусок за куском, чавкал и торопливо вытирал засаленные руки о щетину жёстких чёрных волос на круглой голове.
А Аначак подкладывала и подкладывала в чашку куски. В юрту вносили всё новые и новые порции мяса. Его варили в котлах тут же, подле юрты, над большим очагом...
Наконец Аблайгирим утомился, запил мясо круто солёным бульоном. Тяжесть осевшего на колени живота откинула его назад. Сытость, застилая сознание, накренила и опрокинула юрту, и он повалился на кошму.
Аначак сунула ему под голову подушку, и он захрапел. Рядом отвалились и тоже захрапели Кучук и ясаулы. Тарлав же сладко потянулся к юной жене. Слабеющей рукой он провёл по её мягким формам, тоже отвалился от чашки на лошадиную шкуру и захрапел, как и гости...
Проснувшись, Аблайгирим запил солоноватым бульоном неприятный привкус во рту и громко икнул, разбудив всех.
В юрту снова вошла Аначак и вторая жена Тарлава. Аначак стала расставлять перед мужчинами на кошме пиалы с кумысом, сыр и ячменные лепёшки. Украдкой она бросила взгляд на Кучука: молод ещё, 16 зим всего прожил, лицо круглое, лоснится, прыщами изошло...
«Хм! Женщину не знал!.. А ест здорово!»...
Она скромно опустила глаза и удалилась из юрты бесшумной походкой.
Теперь мурза уже ничего не предлагал гостям и первым запустил руку в чашку с лепёшками.
Аблайгирим проводил долгим взглядом покачивающийся округлый стан Аначак, почувствовав, как заныло тело от желания, разбуженного жирной пищей. Взяв пиалу, он отпил слегка пьянящего напитка, отставил её в сторону и обратился к мурзе:
— Красивая у тебя жена! Много радости и утех тебе, Тарлав! И пусть не переводятся в твоей юрте дети, как и твои стада!
— Хорошее слово стоит половину лошади! — отозвался Тарлав и хитро усмехнулся; он уловил взгляд салтана, брошенный вслед Аначак.
— Абак поклон тебе шлёт, по-родственному, и как друг, хороший друг... И хочет видеть тебя на то лето в походе, против московитов, — заговорил Аблайгирим, давая понять мурзе, что он знает всё про его тайные замыслы, знает и о недавнем гонце от телеутского князя. Его-де не проведёшь, много повидал он уже за свою короткую жизнь, полную скитаний по чужим улусам.
— Изменять слову, что давал под саблей?.. Хм! Своё имя портить? — спросил Тарлав его и склонил голову, чтобы скрыть в глазах насмешку.
До того как конь салтана ступил ногой на землю его кочевий, он уже получил с гонцом весточку от своего тестя и знал, с чем тот идёт. Абак не советовал ему слушать сладкоречивого салтана, но и не заводить с ним вражду. Из-за того, из-за его спины-то, выглядывает сам тайша Кара-Хула!.. Но очень мало Кара-Хула дал Аблайгириму воинов... «Почему бы так?»... Совсем давно, ещё при Кучуме, чёрные калмыки были великими недругами его. А сейчас? Большим другом стал тайша салтану!.. «Почему бы так?»...
— Зачем изменять? Ты воинов дай, воеводам скажи: то-де без моего ведома Аблайгирим делал! Очень худой, скажи, он!.. Ха-ха-ха! — засмеялся Аблайгирим и так заливисто, что даже мрачного вида ясаул Чирючей, сидевший рядом с ним, оскалил неулыбчивое лицо, перетянутое шрамом от сабельного удара.
Тарлав удивился наивности салтана. Что? Тот считает русских воевод глупцами?.. Ошибается! Московские люди — хитрые люди...
— От воеводы придёт казак, говори: я-де не изменял великому князю, на слове твёрдо стою.
— Кто говорит одно, а делает другое?
— Хе-хе!.. Тарлав честным хочет быть перед московскими?
Мурза внимательно посмотрел на салтана. К нему приходил уже Девлеткирей, а вот теперь пришёл и этот, его брат. Но как разительно отличаются они один от другого. Старший, Аблайгирим, был сыном Ишима. А Ишим-то от третьей жены Кучума, ханыш Сюйдеджан, которая из Бухары. А Девлеткирей — сын Чувака. Тот же давно живёт при московском государе: крест ему целовал и верно служит...
Аблайгирим задержался, загостился у мурзы на целый десяток дней.
И накладно оказалось мурзе принимать его нукеров. Вон сколько их при нём-то, за добрую сотню. Корми их. За один присест коня съедают.
Но и Аблайгирим понял, что с Тарлава много не возьмёшь. Это не его тесть, живёт скудно. Да и что глядеть-то на его красавицу Аначак: во рту, сколько не говори халва, сладко не будет. А у той-то глаза на его сыне, Кучуке...
И он ушёл со своим отрядов из его становища. И тут, при уходе, шайтан дёрнул его за язык, сказать, что идёт он на устье Томи-реки, с барабинцами: повоевать-де хочет томских...
Вскоре после ухода Аблайгирима в городке Тарлава объявился десятник Васька Свияжин с конными казаками.
«Ага! — смекнул мурза. — Вести и до Томского дошли! Бурлак донёс! Ах, шакал, какой шакал!.. Тьфу! Плохой человек!» — выругался он на своего соседа, соплеменника, тоже джагатского мурзу Бурлака, верно служившего московскому государю.
Васька Свияжин был мужиком обстоятельным, толковым. Такого на мякине не проведёшь. Да и Тарлав это знает... И усадил он его и его казаков на то же место, где недавно сидел Аблайгирим. И снова гостей стала обхаживать и потчевать красавица Аначак. От сытой еды, пьянящей кумысовой арачки и вида сладкой девки Васька расчувствовался. Он сидел, ел, пил и лишь поддакивал мурзе, хитрому мурзе. Казаки тоже разомлели и с красными рожами глазели как льстивой лисицей, покачивая бёдрами, мягко, скользит по юрте красавица Аначак...
От мурзы Васька уехал уверенный, что это свой человек: государю не изменял и не изменит. А что Бурлак там говорит — то-де напраслина. Завидует он, что у Тарлава много скота и есть красавица жена, юная дочь Абака.
Но только отъехали томские служилые от Тарлава, как там началась суматоха. Улусники стали спешно сворачивать юрты. Погнали гонцы по дальним пастбищам, собирать стада, всем подниматься и уходить из этих мест, пока ещё можно было уйти. Нападёт салтан на московитов, и те непременно придут сюда по его следам. А вот этого мурза не хотел. Он знал, что их вогненный бой положит немало его скота, да и людей тоже, из-за этого глупого салтана. Тот совсем лишился головы, мотаясь бездомным по степи, стал очень злым. Не к добру это. Уходить, уходить на другой берег Оби, на землю, на пастбища Абака, под его защиту.
Покинув становище мурзы, Аблайгирим направился со своими нукерами вниз по Оби. И там, в степи, он встретился с Куладой, двоюродным братом Кара-Хулы. Тот привёл с собой ещё воинов. И они вместе двинулись на Барабу, намереваясь и там тоже набрать воинов. И уже оттуда решили они пойти на Чатский городок, на городок Бурлака и Кызлана, недругов Тарлава. Те обычно доносят обо всём в Томск. Вот и сейчас в том городке сидят казаки, присланы воеводой. Да и хотел Аблайгирим отвести подозрение от Тарлава о сговоре с ним.
С ходу взять Чатский городок им не удалось. Их отпихнули залпами из самопалов казаки, осыпало и стрелами из-за частокола. Тогда они обложили его со всех сторон, но не стали подходить близко, ожидали ещё отряды чёрных калмыков, за которыми послал гонцов Кулада.
Стоял уже конец октября. В степи, сырой и пожелтевшей, сильно дождило. Неделя промелькнула быстро. И тут к городку подошли на помощь ещё казаки и стрельцы из Томска.
— Воевода, князь Пронский послал! Своего советчика, Якова Тухачевского, московского боярского сына! — донесли Аблайгириму его лазутчики из чатских.
И Аблайгирим отошёл от городка, затем ушёл на озеро Язымык. Там у него было старое, надёжное и неизвестное лишним людям убежище. Там можно было отдохнуть, собраться с силами. А через три недели он снова выступил из своего становища и пошёл через Барабу прямо на устье Томи.
Было уже начало декабря, когда они вышли к речке Бакса, что впадала в Шегарку. На Шегарке-реке болота, камыш, редколесье, места открытие, с маленькими осиновыми и берёзовыми околками. Всё сковано морозом, и конь идёт везде, где может ступить нога человека.
От устья Баксы отряд двинулся вниз по Шегарке, на улус Наргала. Сухой и рыхлый снег слегка пенился под копытами коней, и они шли ходко...
Аблайгирим задремал, покачиваясь в седле и изредка поднимая отяжелевшие веки, чтобы глянуть туда, где скрылись за осиновым околком идущие дозором калмыки... Он, казалось, прикрыл всего на одно мгновение глаза... Как тут же его вскинули в седле звуки выстрелов из самопалов... И он увидел как из-за осинового околка, загораживающего дорогу на реку, выскочили дозорные и, нахлёстывая нагайками лошадок, понеслись навстречу ему.
Кучук подскакал к нему первым и махнул рукой куда-то за лесок.
— Ата, московиты — вон там!
Вслед за ним подлетел Чирючей, затянул удила бахмату, оскалился:
— Аблай, ударить надо по ним! Всего десяток!
Аблайгирим понял его, подал знак нукерам, коротко бросил: «За мной!» — и пустил своего аргамака впереди всех.
И всадники завыли по-дикому, настраиваясь на атаку. Они вынеслась цепью за околок, полагая увидеть там небольшую кучку пеших казаков. Но перед ними!.. «О-о, аллах! Откуда они-то здесь?!»... Перед ними оказалось не менее полусотни стрельцов и казаков. Они стояли и, было заметно, ждали вот этого их наскока: готовые, с самопалами в руках.
Залп полусотни самопалов смел одним махом с коней десятка два нукеров. Визг и ржание коней, крики и выстрелы — всё смешалось в один сплошной клубок живого. Барабинцы и орчаки повернули сразу же. За ними повернули калмыки и телеуты. И все они понеслись от околка, а вслед им гремели выстрелы из самопалов.
Аблайгирим наддал своему аргамаку в бока и, прикрываемый ясаулами, тоже поскакал от этого проклятого околка. И всё время оборачивался и оборачивался он назад. Вот только сейчас, уже запоздало, он догадался, что казаки спрятали за лесом коней и теперь пошли вдогон. И видел, опять видел он, как падают и падают раненые кони вместе с седоками, его воинами. А те, кто ещё был в силах, бросают подбитых коней и всё, что было навьючено к сёдлам запасных, только чтобы вынесли они.
Весь путь отступления его небольшого отряда, преследуемого казаками и стрельцами, был усеян трупами коней и раненых. Не выдержав гонки, они падали на снег, чтобы уже никогда не подняться.
Только через неделю добрался он до своего становища, до своих юрт, что укрылись в урёмном лесу. Там же были сторожа, женщины и походные запасы. Он соскочил с коня, бросил повод в руки ясаулу и залез в юрту. Залпом осушив чашу крепкой араки, он сел подле очага на кошму, закачался из стороны в сторону и запел, как обычно пел, когда болела душа, а сказать о боли было нельзя. Воину не пристало плакать или жаловаться. У воина была только песня. И он пел её, тоскливо, но голосом твёрдым, как задубевшая одындра64, что болтается сейчас на ветру около входа в юрту, охраняя его жилище от злых духов...
— Всё завтра, всё ещё будет завтра. Путь воина ещё не истёк на земле до конца... Аллах ведёт тебя, следит, хранит и закаляет в поражениях, чтоб ты не возгордился в часы побед!..
В юрту вошёл Кучук и сел рядом с ним. Он тяжело, по-взрослому вздохнул, прикусил губу и уставился на огонёк очага. Глаза у него заслезились, и перед ним в очаге заскакали красные воины в блестящих куяках, пуская раскалённые стрелы...
Аблайгирим, понимая горечь сына, сочувственно похлопал по его коленке и прикрыл глаза. От пьянящего злого напитка по всему телу разлилось тепло. В голове у него зашумело и замелькали какие-то тени, расплывчатые лица, в ушах зазвучал говор, вздохи и смешки... Всё было как в тумане... Но вот проясняется, кто-то подходит к нему, ближе, ближе, склонился над ним... И он увидел лицо деда, обрадовался, потянулся рукой к его седой бороде...
Поджав под себя ноги, Кучум сидел на лошадиной шкуре, потёртой и старой, такой же, как он сам, и слегка кивал головой под заунывное пение акына.
Одындра — шкура старого оленя осеннего боя.
Хорошо поёт акын, но не разгладить его песням морщины печали на лице старого хана. Тяжко у него на душе, тяжко. Давит ноша, с которой он шёл по жизни последние свои сорок лет. Уже не по нему она... Снова получил он послание от Абдуллы-хана. Много у того воинов. Нет столько ни у кого. Кучум просил совсем мало: дай две тысячи нукеров... Это же капля в море! Твоих воинов, что звёзд на небе! Но Абдулла-хан...
«Хорезм воюет!» — мелькнули у него врезавшиеся в голове слова послания, которое привёз из Бухары его сын Канай, когда вернулся ни с чем от Абдуллы-хана. Он просил у Абдуллы воинов, чтобы отбить обратно своё царство у великого московского князя. Но правителю Бухары было не до него, не до хана Кучума, своего дальнего родича, Шейбанида, потерявшего свой Сибирский юрт.
— Ну что, ата? — тихо спросил Асманак его, чтобы громким голосом не спугнуть его думы.
— Да покарает его Аллах за то! — пробормотал Кучум и прижал к себе маленького внука, сына Ишима, который был теперь при нём, когда тот ушёл походом под Уфу.
Мал ещё Аблайгирим, всего пять лет минуло, совсем беспомощный, как ягнёнок. А вокруг-то, по степи, рыскают волки. Много их, очень много: калмыки, телеуты... Да и джагатам не верит старый хан. Но уже всё понимает и видит Аблай, не то что дед. Тот уже совсем слеп, да и глохнуть стал. И яркие картинки гуляют у мальца в голове, петляют по пустым закоулкам, что лисица на снегу, когда мышкует по морозу.
Раздумывает старый хан: много воинов собралось у него ныне, давно такого не бывало. Вот и караулами стоят далеко от этих мест, предупредят, если что. И много юрт стоит тут, на широком просторном лугу, где вольготно не только юртам, но и табунам коней. Да на той стороне реки скот выпасом правят его же люди. В соседней юрте его жены с детьми. Рядом ещё одна юрта. Там его сыновья и дочери, ещё маленькие, из последних, из тех, которых он не так привечал, как любимца Асманака и вот этого внука, крошку Аблая... Где-то тут, рядом, почти за стенами юрты, течёт бесшумно, плавно и грозно река. Велика здесь Обь и спокойна оттого, что нет ей равных из тех, что видел хан за свою долгую кочевую жизнь. Несёт поток воды и нет ему конца, предела... Любил он когда-то в молодости, ещё зорким, смотреть на эту силу и красоту. И, бывало, застывал где-нибудь на высоком берегу, когда выходил с кочевьем из степи, и подолгу сидел на коне. И часами глядел он, как она уходит и уходит куда-то, в неизвестность... А соколы и кречеты, с которыми он тешился!.. А что сейчас? Сейчас осталась только память, да и та с дырами, серая память. И что-то мутнеет и мутнеет в голове... Что же дальше? Зачем дальше, когда нет зримого мира, памяти и царства нет?.. Спрашивал Аллаха — за что наказываешь?.. Не отвечает!.. Молил о смерти — не даёт смерти, просил защиты — нет защиты!.. Что хочешь Ты? Что говоришь этим?.. Не даёт ответа! Оставил Он его, давно оставил! За что?.. Видно, перешёл он к белому царю! Ему служит!.. Унёс с собой Маметкул его — туда, в Москву унёс!..
По другую сторону его юрты течёт Ирмень. Тихая она, слабая. Нет в ней силы, как в Актелун, четвёртой его жене. Та родила ему сына, Моллу. Но слаб он, ушла сила, не то что внук, вот этот, что сидит сейчас с ним... Да, да, слаба Ирмень. Не смогла пройти она прямо к Оби, вильнула подле бора, что темнеет на том её берегу, и отдала свою слабость сильной... А за Обью-то степь, просторно, вольготно, как и на самой реке.
Много к нему ныне и мурз пришло. Это хорошо... Но что-то тревожит старого хана. Так не к добру, на похороны съезжаются... А кого хоронят?.. Но не его же. Он ещё постоит за себя, за жён, за детей... Вот и Алей, старший его сын, прикочевал ближе к нему. В двух днях отсюда стоит он. Его улусники тоже собирают хлеб, что посеян тут, подле берегов, на тучных землях. Каждый год, если не война, заглядывает сюда Кучум, по хлеб, по ячмень...
В юрту вошёл его внук Шагай, тоже сын Ишима: взрослый, 16 зим минуло, уже в набеги ходит. Он присел на ковёр подле него, о чём-то быстро заговорил с Асманаком, глотает слова, спешит.
«Не надо так! Береги силу! Жизнь долгая, растеряешь — не вернёшь! Это — как царство: было большое, а теперь вон, всего из десятка юрт на глухом берегу широкой холодной реки. Под одной шкурой укрыть можно... Лето ещё, хотя и на исходе, но что-то ноги мёрзнут, в сон клонит. Не видит, не слышит, а тут ещё и ноги. Да, да, стар уже... Вот и подошла моя пора...»
— Асманак, сходи, скажи Яндевлет, пусть согреет постель. Холодно что-то, устал, озяб... Отдохнуть бы надо.
Асманак вышел из юрты.
— Детей добрых рожать не может, так пусть хотя бы греет постель, — хмуро проворчал Кучум, погладил рукой мягкие волосики на головке внука, стал наставлять его: — Аблай, Аблай, расти сильным, крепким и злым!.. Не будешь злым — пропадёшь!..
Малец, под его низкий убаюкивающий голос, заснул.
— Погляди за ним, — велел он аталыку, передал ему спящего внука.
Он встал, с трудом распрямил сухое старческое тело и вышел из юрты вслед за Асманаком.
Конец августа. Стемнело. По кочевому становищу заполыхали костры. Много. Людей тоже много. Всё вокруг было спокойно. На пустом, звёздном и тёмном небе повернулся Ковшик[64], опёрся на ручку и засмотрелся на широкий Ирменский луг, запоминая последний вздох, последние мгновения Сибирского ханства.
Кочевники расползлись по юртам и кибиткам. Лишь кое-где дремлют у костра часовые, да бродят собаки, выискивая что-то. Лошади сбились кучками, табунятся к ночи. Они замерли и тоже дремлют, набирают силу, уже ненужную кочевникам: их путь земной закончился, Творцу уже не нужен, Он отпустил на волю их...
Утро. Рань. Ещё было далеко до восхода солнца, а уже громом самопалов раскололась тишина над Ирменским лугом.
И собаки, собаки! Сытые, заспавшиеся, прозевав чужаков, взвыли первыми, и врозь, да в стаю не собьются, заметались по становищу...
Андрей Воейков, московский дворянин, молодой и честолюбивый, облегчённо вздохнул. Не сорвалось, довёл он всё-таки крадом своё войско. Да так, что ни один пёс и ухом не повёл. Долго шёл он по следам Кучума, долго, да всё по степям, средь озёр, не считано рек, перекидывался бродом и вплавь, не меряно вёрст, только днищами отсчитывал. Шли неделя за неделей. Гнал он служилых, и по ночам, при луне вёл, и во мраке: на ходу ели, на ходу спали, на ходу... И набрёл, отыскал он Кучума, что иголку в стогу.
На Убе-озере захватил он татар, тобольских и тарских ясачных, которых увёл из набега Кучум. Вот они-то и донесли ему, что хан пошёл с Карасук-озера на Обь, убирать хлеб.
Карасук-озеро, Чёрное озеро, чёрная судьба... Не ушёл от неё хан...
И нагрянули боярские дети, Моисей Глебов и Федька Лопухин, с конными казаками ночью на кучумовых татар, кочевавших от хана дальним дозором за два дня от его хлебных полей. Ночью пришли они, ни одного не упустили, ни лучника, ни куячника до Кучума.
И вот наступил час его, Воейкова... Не думал он ни о чём, мыслей не было, от зверской усталости всё притупилось, залегло только одно: достать, найти... И вот теперь-то и началось...
Построил он казаков и стрельцов в два ряда. Передние палят, задние заряжают, выходят вперёд и палят... И тут же, сбоку, помогают лучники, тарские и тюменские татары.
От бора же, за рекой, заухало ответное эхо, умножило панику воинов Кучума, напустило на них страх, что обложили их со всех сторон. И погнало оно их к берегу, на гладь великой реки. Туда, где глазом другой берег не увидишь и не измеришь ширину... Куда там плыть!.. Скатились все под кручу, на песок, и к волнам...
А сверху, по тем, кто боязливо затоптался у воды, ударили стрелы, затем и самопалы. И пошло, пошло!.. Как куропаток... Не слышат, оглохли от пальбы, не видят, что тут вот рядом с ним же падает его сосед: один, другой, а там ещё и ещё...
— Где Кучум! Кучум где?! — встряхнул Воейков раненого нукера, валяющегося подле ханской юрты.
Тот что-то замычал, но толмач безнадёжно махнул на него рукой.
И Воейков забегал по стойбищу, стал хватать то одного пленного, то другого. Вытащили из юрты старика. Аталык!.. Тоже не знает! Мотает головой, не видел, дескать, пути-дороги хану не прописаны, неведомы, что и Аллаха!.. Ещё одного схватил он за грудки, в добротном ордынском кафтане: не простой, не чёрный мужик, какой-то мурзишка...
— Где хан?! Кучум где!.. Ты...!
Он обозлился: «Ах ты...! Ушёл! Неужто ушёл?!»
Какой-то нукер выстрелил из лука и слегка ранил его. Он поморщился, выдернул из плеча стрелу и, показав на пленных, коротко бросил:
— Перебить! — и заорал на казаков:
— Не тащить же эту нищету!.. Вон — бобры попались! Кому нужна собачина!
— Андрей, Андрей! — крики, громкие, призывные, ликующие. — Сюда!.. Тут весь его выводок!
— Самого ищите, самого! — заорал Воейков на Лопухина. — Выводок не уйдёт!
Он заглянул в юрту: одни женщины, ханские жены: «Хм!.. Во жеребец!»
Тут к нему казаки подтащили какого-то старика.
— Опять аталык!..
— Туда, туда пошёл хан! — махнул рукой аталык в сторону реки. — С внуком пошёл, с нукерами! Всё бросил: жён бросил, детей бросил, аталык бросил, храбрость бросил!.. Ай-ай! Какой хан стал! Смерти боится!.. Совсем его запугал московский! Тьфу-у!
Кто-то, из тех, что гнались за конниками Кучума, уходившими вдоль реки вниз, в степь, заметили на воде одинокий челнок, а в нём три едва различимые согбенные фигурки. Он прибивался к тому берегу, уже еле заметный, терялся среди зелени островов. Вот-вот исчезнет он, сгинет, и уйдёт его, Воейкова, звезда.
— Вали лес! — приказал он десятникам. — Руби плоты — и туда, туда! — резко выбросил он вперёд руку в сторону островов.
Застучали топоры, засуетились, забегали казаки: полетели брёвна под береговую круч. Плоты вязали верёвками, наскоро, только чтобы держали на плаву. Они отбились один за другим от берега. Их подхватило, понесло: плавно, несильно, слегка покачивая на слабой волне... Казаки загребли шестами, палками, туда, на острова. И вот прибились к берегу, и самопалы изготовили, попрыгали все разом на песок... А вдруг? Кто там!..
Долго плавали они, искали по островам и на том берегу... Нигде ни следа! Хан как сгинул!
Они вернулись назад, на Ирменский луг. Воейков оглядел пленных, заметил среди них сеита, махнул рукой, чтобы казаки подвели того к нему.
— Кто таков?
— Сеит, Тул-Мамет! — перевёл толмач.
— Шерть, по-вашему, по-магометански, вот тут дашь! При нём, — показал Воейков сеиту на тюменского мурзу Бекбавлуя. — Всё чтобы по совести, по правде было!.. Не то! — сердито свёл он брови на лбу. — Проследи за ним! — велел он мурзе.
Тул-Мамет забормотал, сложив молитвенно руки. Трижды повторил он что-то, умывая ладонями лицо, просветлел глазами. Видимо, он решил не искушать Аллаха и хмурого русского воеводу.
— Ну что ж, иди, Тул-Мамет! — пожал Воейков ему руку. — Вот этот пойдёт с тобой, для охраны, — похлопал он по плечу пленного татарина. — На твоей совести, перед Аллахом: приведёшь Кучума-хана или нет... Зови под государеву руку! Государь-де пожалует его: прежние вины снимет...
Тул-Мамет ушёл. Через пять дней, отдохнув, Воейков двинулся с отрядом в обратный путь. В походе и на бою с Кучумом он не потерял ни одного человека. На Ирменском же лугу остались валяться сотни трупов воинов хана... Уводил он с собой и семейство хана: детей и цариц посадили на коней. Остальные шли пешком, тут же, рядом с казаками. Воейков спешил, спешил донести эти вести до государя, до Москвы. Он знал им цену, и ещё на обратном пути, с похода, отправил с грамотами с Оми-реки гонцов на Москву, за шесть дней не доходя Тары.
А Тул-Мамет набрёл на Кучумово становище на третий день пути вниз по Оби. В лесу, хоронясь от постороннего злого глаза, стояли три неприметных серых юрты, сливаясь с пятнистым, желтеющим лесом.
Тесна юрта, набита людьми. Уныло в последнем пристанище когда-то могущественного сибирского хана, отписавшего как-то великому московскому князю, Грозному царю: «Хочешь мириться — будем мириться, а хочешь воевать — будем воевать!»
И не решился Грозный царь воевать с ним. Но пришёл простой казачий атаман и прогнал хана, дерзкого хана, с его земли...
Тут же в юрте, рядом с ханом, сидел его старший сын Алей. У него такой же круглый лоб, как у отца, прямой тонкий надменный нос. Когда-то он был сильным, а сейчас уже не тот, ему уже за пятьдесят.
«Однако и он бежал оттуда, с Ирмени!.. Как бежал — неведомо», — мелькнуло у Тул-Мамета. В его мыслях не было осуждения. Ему ли осуждать? То дело Аллаха.
— С чем пришёл, сеит? — спросил его Канай, поднял на него грустное лицо, очень, очень похожий на узбека, на свою мать, да и характером тоже.
«А та доживает свой век в Бухаре. Отпустил её Кучум домой. Стара она уже, не нужна ему... И сына зовёт она теперь к себе. Но тому по сердцу кочевая жизнь. И вот он тут, тоже пришёл к отцу, как только услышал о погроме. Пришёл он с братом Илденем, с которым и кочует вместе»...
— От русского воеводы, с Ирмени... Он велел говорить тебе, Кучум, чтобы шёл ты под руку московского царя. Царь вины твои снимет, службой пожалует, земли вернёт...
— Хе-хе!.. С этим мог бы и не приходить! — процедил сквозь зубы Алей.
Хан поднял лицо, и на Тул-Мамета глянули его глаза с печально опущенными уголками век. Обвисли щёки, уныло синел большой мясистый нос на желтовато-сером лице...
— Что об этом говорить сейчас-то, — сказал Алей.
Он, как старший из сыновей Кучума, уже примеривался к ханскому седлу, к ханской юрте. И у него не было расчёта идти под руку московского царя, когда у того сейчас там, в Москве, живёт и служит ему его брат, Абуль-хайр...
«Да туда же отправят Чепшан», — вспомнил он, что на Ирменском лугу угодила в руки московских людей вместе с его третьей женой и Чепшан, восьмая жена отца, мать Абуль-хайра... «А ему, Алею, что тогда?.. Все, все уходят туда... Ай-ай! Как оно!»
Кучум косо глянул на своих сыновей: какие они разные... Алей хитёр, Канай — вздорный, а Илдень-то — молчун... А Ишим что? С коня не слезает, всё по набегам. Вот и сейчас он ходит далеко отсюда... Много жён у него, у хана, много сыновей. И все они злые, ссорятся, порознь кочуют, разбрелись. Да-а! Некому его заменить... Как воевать с московским, если не могут договориться между собой?.. Асманак — любимец, надежда, попал в плен. Да и никто не слушался его: всяк мурза сам по себе. Вот и мать Мамет-кула повернула голову в сторону московского, уехала туда, где её сын ходит в воеводах при государе... Бежать туда же, вставать впереди всех к руке московского?.. Нет, нет! Ему ли теперь унижаться! Что нужно ему теперь-то?.. А дети! А ханство!.. Да где они? Нет ничего!.. Глаз — и тех нет!..
— Тул-Мамет, пойдёшь к воеводе, скажи: хан просит вернуть снадобья, что бухарцы везли. Конский вьюк, всего один вьюк просит хан. Сильно незрячий, бухарские корешки нужны... Да скажи: хан Иртышского берега просит у царя. Совсем немного, чем сыту быть...
— Как скажешь, великий хан! — приложил сеит к груди руку.
Кучум поморщился, подозрительно уставился подслеповатыми глазами на него, выискивая насмешку на его лице.
Но сеит смотрел на него, принимал его как великого хана.
— Великий велик и в бедах, кои ниспосылает Аллах!
К хану подковылял на коротких, толстых и кривых ножках его внук, Аблай, уселся ему на колено и потянулся ручонкой к его седой бороде.
Кучум что-то замурлыкал, потрепал внучка по вихрастой чёрной головке, обнял, прижал к себе. И у него мелькнуло в голове, как там, на Ирменском лугу, он, подхватив на руки Аблая, выбежал из юрты. И звон металла, выстрелы, крики и стоны поразили его слабеющий слух... Что-то закричали нукеры, подхватили его под руки и куда-то потащили. Кто-то попытался вырвать у него из рук малыша, мешающего ему бежать, а он вцепился в него чуть ли не ногтями, и его оставили в покое, но их обоих тащили и тащили... Они подбежали к береговому обрыву, снизу дохнула прохладой утренняя река. И не успел он задержаться на круче даже на мгновение, как полетел вниз, всё также крепко прижимая к себе малыша, поддерживаемый сильными руками... На берегу, у самой кромки воды, нукеры пихнули его к челноку... Он же сослепу оступился мимо челнока по колено в воду, держа под мышкой Аблая, вот этого, дорогого, свою кровинушку. Так и не выпустил он его из рук, таскал, не помнил себя, как таскает волчица в зубах своих детёнышей из огня... Мокрый, слепой и глухой хан... Воины не любят слабого хана, воинам не нужен слабый хан... На глазах у него выступили слёзы...
Тул-Мамет опустил голову, чтобы не видеть плачущего хана.
В юрте стало тихо.
— Что же сказать московским-то? — снова спросил Тул-Мамет хана.
Ордынская девка подала всем чашки с кумысом.
Кучум отставил чашку в сторону, посмотрел на сеита, спросил, как будто размышляя:
— За саблей к государю ехать?
Он перевёл взгляд на сыновей. Те сразу же дерзко вскинули головы, совсем как и он когда-то, когда был в гневе, и не накинуть было на него аркан, как на дикого лошака...
«Не-ет! Не дадут они сделать это, не позволят!» — мелькнуло у него.
— Не поехал я к государю своей волей, в кою пору был совсем цел. А ныне я стал глух и слеп, и безо всякого живота... Пойдёшь со мной на Ирмень, — сказал он сеиту, — воинов хоронить.
На место побоища они пришли в пятницу, на день джумы. Холодным пасмурным был день.
Над пустынным полем, заваленным трупами, громко каркая, летали вороны. В высохшей жёлтой траве мелькнула лисица. Сыто облизнув остренькую мордочку, она шмыгнула в кусты. Поодаль сидели кречеты-стервятники, кругом носились тучи мух...
Улусники взяли заступы и стали долбить глинистую береговую круч как приказал хан. Он так решил: пусть его воины лежат на просторе, на той круче, где когда-то любил стоять он сам. Пусть теперь они слушают дыхание великой реки и ветра, поющего о степи и о свободе...
— Проси — пусть Аллах примет их! — велел он Тул-Мамету.
Два дня ходил сеит за Кучумом, совершал молебны над воинами. К каждому из них подходил хан. Молча постояв, он прикладывал к груди руку, кланялся и шёл к другому...
— Взяли у меня кормильца, сына моего Асманака, — заговорил Кучум, улучив минуту, когда рядом не было никого из его сыновей. — Хотя бы у меня всех детей поймали, а один бы у меня Асманак остался, и я бы об нем ещё пожил.
Лицо у него сморщилось. Горько ему было осознавать свою зависимость от сыновей, от людей, которую он, вольный, никогда не имел над собой.
— Передай московскому, если вернёт Асманака и брата моего, Мамет-кула, пойду под его руку. Саблю положу себе на голову!.. А нет?.. Так пойду в ногаи, туда зовут. А сына своего, Каная, посылаю в Бухару, к матери его, в Шавран...
На той стороне Оби замаячила большая группа всадников. Их было много. Они подошли к берегу, остановились, замахали руками.
— Мурза пришёл, Кожбыхтай, — сообщил Алей, подойдя к отцу. — Поедешь к нему?.. Коня прислал, шубу прислал, сам пришёл!.. Зачем бы?..
Кучум посмотрел на него, промолчал.
— Закончи своё дело, Тул-Мамет, и езжай в Тоболеск, — сказал он сеиту. — Передай всё московским. Передай...
Воины помогли ему сесть на коня, и он шагом поехал вверх по реке вместе с немногими верными ему людьми. Его сыновья тоже сели на коней и разъехались в разные стороны, прочь от великой реки, за которой стояли джагаты с мурзой Кожбыхтаем: шатающиеся, коварные джагаты...
Никому не верил уже старый хан. Изменяли и изменяли ему, многие, из ближних, постоянно изменяли, с тех пор как он потерял силу. Даже верный Карача предал его, перешёл к Сеид-хану.
Степь широка, открыта, привольно на ней всяким людям. И много их бродит по ней, много худых, очень худых.
Ночь. Тихо в урёмном[65] лесу. Вздрагивает, едва мерцает в укромном закутке крохотный огонёк. Подле него дремлют два нукера, охраняя сон хана и воинов. Устали все, заснули после долгой гонки по степи. Весь день уходили они от калмыков. Те преследовали их великим числом, горя желанием посечь, отбить косяк лошадей, угнанных с их пастбищ... Ушли... И вот тут, в широкой и заросшей лесом пойме, они устроили свой крохотный стан, чтобы переночевать. Здесь же поблизости, в лощине, был спрятан табун лошадей.
Спокойно конокрадам в густом лесу. Спят. И не ведают они, что их уже выследили, по битой сакме и по дыму от костра. Ползёт он в изморози далеко по низу...
В лесу замелькали тени: бесшумно... Не хрустнет ветка, не сломается сучок, не вскрикнет и ночная птица, потревоженная чужаками... Смерть всегда гуляет тихо, незаметно и тайком, а подходит вдруг — внезапно... Кто всё думает о ней, просыпаясь, ждёт её? Лишь в постели тёплой старец... К хану же, бездомному, глухому, слеп к тому же он и лишён улусных всех, нет которым до него давно уже дела, смерть ползёт, крадётся, знает, что его оставил страх.
Тени подползли и кинулись со всех сторон на спящих — и ножами!.. Хрипы, стоны, вскрики, еле-еле, слабо, — и всё кончено совсем...
В тёмном и сыром лесу, в зарослях густых, к тому же и колючих, там оставили убитых тени, а средь них и старика: сдёрнули с него сафьяновые сапоги, сняли меховую шапку и порты...
На заре прошёлся ветер по уреме, вздрогнули испуганно осины. Он же заиграл, зашевелил остатками кудрей на седой и лысой голове, с большим мясистым носом и бесцветными незрячими глазами. Черты узбека заострились у старика, и на его лицо упали следы былой, уже давно ушедшей юности... На его землю пришло новое время, иной мир, в котором ему, старому хану, уже не было места...
Через много-много лет в эту глухую чащу случайно забрёл охотник, промышляющий лисиц. Он сгрёб в кучу растасканные зверьём по кустам обглоданные кости, вырыл яму, сбросил их туда и присыпал землёй.
А в то же время с появлением Аблайгирима на пастбищах, которые когда-то принадлежали его деду, летом в Томском городке появился московский боярский сын, Яков Тухачевский. Его прислали из Тобольска. Чудно это показалось жителям городка. Такого-то раньше и не бывало, чтобы присылали сюда московских боярских детей. Ну, воеводу там — ещё куда ни шло. Или всяких ссыльных: «литву», «черкас», пашенных крестьян, казаков или стрельцов. Но чтобы московского боярского сына... Это было в новину. И по городку поползли разные толки. Сначала, по привычке уже, записали его в ссыльные. Потом, когда приметили, что воевода, князь Пронский, говорит с ним почтительно, не как со всеми, смекнули, что тут дело не только в опале. В ином, должно быть, его предназначение.
Всё стало проясняться, когда не прошло и недели как воевода начал собирать служилых из рассылок. Это было верным предвестником похода, и большого похода. Не отпустил он и завзятых промысловиков, братьев Паламошных, Ваську и Сеньку, с их дядькой Степаном, на их лесовые «ухожья». Степан, правда, сел крестьянином на пашню, ещё при Фёдоре Боборыкине. Но по старой памяти он сам провожал племянников в походы.
Вот теперь-то всё стало по местам. Приезжий не зря тут и, знать, добрый воин, раз его нарочно пригнали с Тобольска. Он-то и поведёт, должно быть, куда-то служилых. И уж по виду он никак не сотник: ни дать ни взять голова. А то, может быть, ходил и полковым воеводой, если доверяют ему весь гарнизон Томска.
Прошёл год, и о московском боярском сыне перестали толковать. Он стал своим, таким же ссыльным, как и многие иные в остроге.
Федька шумно потопал ногами в сенцах, сбивая с сапог снег, дёрнул на себя ручку двери и переступил порог избы.
— Феденька пришёл! — просияла Матрёнка, его полюбовница, приводная жена.
С ней, с Матрёнкой, Федька жил уже два года, жил не обвенчавшись. Дело было в том, что три года назад умерла его жена, Парашка, дочь Бурнашки. Она умерла после родов, оставив ему сына Гриньку.
И как раз в ту-то пору тобольский воевода князь Андрей Хованский, племянник боярина князя Дмитрия Пожарского, разослал по сибирским городам государев указ: отловить гулящих жёнок, где сыщутся, и отправить в Енисейский острог пашенным крестьянам. Те, до того, посылали челобитную в Москву. Они жаловались самому государю, что пропадают без жёнок. И оттого хозяйство-де совсем захудало у них. Одним-то тягло на пашне немочно тянуть... Кое-каких жёнок, с трудом, но отловили в кабаках и казачьих станицах и по этапу отправили в Енисейск. Под этот указ, под эту вольность пашенным крестьянам, и служилые, уже своей волей, стали воровать по дороге в Сибирь баб и увозить их с собой. Князь Пётр Пронский, новый томский воевода, зачесал даже затылок, когда узнал, что и в Томск служилые привезли из-за Камня вдовиц. Так те назвались. Ну, раз привезли — делать нечего. Он взял у служилых «поручные», что если найдутся хозяева тех вдовиц, то служилые доставят их тотчас же к нему: для пересылки обратно домой.
Что тут началось... Ужас! Вдовицы в рёв, стали драть на себе волосы! Они ведь были рады радёшеньки, что оказались здесь, сбежав от своих муженьков. А тут на тебе: воевода грозит послать обратно... Князь Пётр — ни в какую... То велено государем!..
Прошло полгода, год, а хозяева вдовиц не объявляются. И князь Пётр тоже успокоился, как успокоились и служилые.
В ту-то пору Лучка Васильев, возвращаясь из своей очередной поездки в Москву, привёз сразу двух вдовиц. Матрёнку он продал ему, Федьке, за доброго одинца[66], а ту, что была похуже лицом, оставил себе. Потом он продал кому-то и её. Вот так Матрёнка и попала к Федьке. И он стал жить с ней...
«По киржацки», — тихо ворчал себе под нос Иван, недовольный этой новиной.
Она же, эта новина, брала своё по многим сибирским городкам. С ней начал было воевать ещё первый тобольский архиепископ Киприан. Теперь воюет уже второй — Макарий. Но воз и поныне там... В Тобольске ещё что-то выправили. А дальше дело не пошло...
С Матрёнкой не ужилась и Дарья, по первому-то, потом ничего — обвыкла. Да и не та она уже стала, чтобы за всеми и во всём приглядывать... Вот и Варька уже седьмой годок как ушла из дома. Её сосватал Ванька Павлов, конный казак. И у неё уже есть свои девки и пацан. Жизнь идёт своим чередом. Им с Иваном теперь остаётся только возиться с внуками... Да вот если Феденька так начал, то так пойдёт и дальше.
«А куда?» — думала она, прожив всю жизнь за одним Иваном. Ни разу не прельстилась она на иных мужиков, которые и виднее были его, и при богатствах, и не малых...
Дарья поставила перед сыном на стол миску с супом и подала каравай ржаного.
«Не приглядит ведь за ним, — неодобрительно подумала она о приводной снохе. — Нерасторопной какой-то бог наградил, ленивой»...
Федька отхватил ножом добрую краюху от каравая и захлюпал ложкой, как всегда торопливо проглатывая то, что давала ему мать. Он поел, облизал ложку по привычке, ещё с детства, положил её на стол, куском хлеба выскреб внутри миску и кинул его в рот. Жадно глотая, так что на шее заиграл большой кадык, он вылил в себя добрую кружку кваса, громко икнул и поднялся из-за стола.
— Батя, тут до тебя московский собирается, — заговорил он. — Хочет потолковать о походе. Кто-то ему брякнул, что ты не только «кузнецов» усмирял и на Чулым ходил, но и на Абака. Хе! Взбрешут же, а!
— Когда? — спросил Иван.
— Сегодня, вечером.
— Ты бы, отец, приоделся, — попросила Дарья мужа. — Твой кафтан я починала. Чистый.
— Ну да — ещё и саблю, скажи, подцепить!
— А что, батя, ты с саблей глядишься, — подал голос Гришка из-за печки, своего укромного местечка. Там он постоянно копался с чем-то, всегда что-то мастерил. Ему уже исполнилось шестнадцать лет. Он был невысокого роста, щуплый и глазастый.
«Какой-то нелюдимый. Живёт, как домовой, за печкой. Нет чтобы пойти на улицу, побегать, — порой думала Дарья, наблюдая, каким странным рос младший сын. — И уродился-то неизвестно в кого»...
Иван что-то побурчал, но к приходу гостей всё же надел кафтан и натянул сапоги на высоких каблуках. От этого он сразу почувствовал былую стать и уверенность. Подумав, он вынул из сундука и саблю. Туда её запрятала Дарья, после того как однажды Матрёнка сцепилась из-за чего-то с Федькой, взбрыкнула по молодому делу и ухватилась за эту саблю.
Он повертел её в руках, вынул из ножен клинок, придирчиво осмотрел его: не потускнел ли, не пошла ли ржа. Пошарив кругом глазами, он повесил саблю на стенку так, чтобы она бросилась гостю в глаза, когда того усадят за стол.
Сабля эта была не то чтобы чем-то особенным примечательна или хороша как боевой клинок. Нет. Этого содержания в неё не вложил и мастер, какой-то заурядный. Суть была в ином. Она даст ему повод, когда гость заметит её, рассказать про кое-какие походы. А затем он расскажет как ему этот клинок, в своё время, подарил тобольский воевода Фёдор Шереметев. А ныне-то он, говорят, большой боярин на Москве. Ну, подарил, разумеется, за его службу государю, от которой он, бывший сотник, теперь отставлен за увечьем...
Гости явились рано, когда на дворе было ещё светло. Они разоблачились у порога и прошли внутрь избы, где их встретил сам хозяин.
С Яковом Тухачевским, московским боярским сыном, с приездом которого год назад и разгорелся весь сыр-бор, пожаловал и воевода князь Пётр Пронский. Пришли с ними ещё Остафий Харламов и пятидесятник конных казаков Васька Свияженин, мужик под сорок лет, здоровенный, с бычьим взглядом из-подо лба.
— Вот, Пущин, к тебе, поговорить, — сказал Пронский, оглядел небогатую тесную избёнку сотника, правда, и не безбедно живущего. — Яков вскоре пойдёт опять туда, в Джагатскую землицу. Воевать государева изменника Тарлавку. И ему надо бы знать про то. Чтобы не было беды от каких-нибудь неизвестных воинских людишек.
— Да ты сперва проходи, князь Пётр, садись! И вы тоже! С порога-то о деле негоже!.. Беды-то не будет, — начал Пущин, когда гости уселись за стол и им подали бражку, а к ней вяленых лещей, добытых ещё по осени Федькой на рыбалке. — Я ходил в «кузнецы» с двумя сотнями, всего-то. А их вышло против нас — тыщь пять!.. Отбились. И не только: полон взяли многий. Слаб степняк против наших. Особливо, если ты с умом пустишь вогненный бой, — посмотрел он на Тухачевского, почему-то волнуясь и чувствуя, что на старости в груди убавилось уверенности.
Князь же Пётр получил ещё год назад вести о движении кочевников в степи и знал, что заводчиком этих подвижек был внук Кучума, царевич Аблайгирим. И воевода Кузнецкого острога, Иван Волконский, сообщил ему, что у мрасских и кондомских ясачных тоже появилась великая шатость.
— Татары говорят — тушман будет! Русские-де люди все пропадут! — ухмыльнулся Федька в свои роскошные тёмные усы, потешаясь над мужиками, над их насупленными физиономиями, над тем, как они серьёзничают, смотрят друг на друга, играют во что-то.
— Федька, перестань! — попросил Иван, поняв, что тот начал кривляться... «Всё ещё детство прёт!»...
— Тарлав силён оттого, что его тесть, Абак, за его спиной, — глубокомысленно изрёк Харламов, подправил усы, чтобы не мешали, осушил одним духом кружку бражки и откинулся спиной на стенку.
— Да, — согласился с ним Иван. — Когда Томский поставили, Баженка ходил до Абака, до его становищ. Звал князца под руку государя...
Но не пошёл тогда Абак, гордым оказался. И снова потом Баженка ездил к нему: через три года. Но Абак всё хитрил: не давал шерть, только назывался другом...
— Ещё в прошлом же Волынский и Новосильцев посылали к телеутскому князьцу Ивашку Коломну и Ваньку Петлина, вместе с Тояном.
— Это когда было-то! — протянул Харламов. — За добрых девять лет до похода Петлина в Китайское царство!
— Ишь ты, памятливый, — усмехнулся Иван. — А вот когда Тоян шерть дал Абаку, что его не удержат в Томске, и моя-де голова в его голову, тогда только поехал Абак. В Томске же клялся: быть-де ему под рукой великого государя... Ну, ты же знаешь, — обратился он к Харламову. — При Боборыкине ещё было. Немалые дары тогда получил Абак.
— Угу! — откликнулся Остафей.
— Многажды изменял! Вины свои приносил, отставал от воровства и снова изменял! Тьфу ты — не мужик! — сплюнул Пущин и глянул в лицо Тухачевскому, чтобы тот понял, с каким противником ему, возможно, придётся иметь дело.
Яков закивал головой, слушая и не слыша разговор мужиков за столом. Он нехотя мусолил деревянную кружку, потягивал пиво, что подливала ему Матрёнка.
Та же будто прилипла к нему, всё время торчала рядом. Поймав на себе его бегло брошенный взгляд, она, охорашиваясь, ворохнула пышной грудью под тесным сарафаном.
Красивого московского боярского сына не портила даже небольшая бородавка чуть ниже носа, над верхней губой, а выглядела скорее мило.
Ставя подле него на стол миску, Матрёнка игриво повела всем телом, легонько коснулась его и словно обожглась, вильнула задом...
Дарья заметила, что она вытворяет около этого видного московского мужика, молчком выругалась: «Ах, ты! Бесстыжая!» — оттеснила её в сторону и стала сама подавать гостям.
Матрёнка смерила злыми глазами её, но всё-таки отошла от гостей, встала у печки, издали, из темноты, стала наблюдать плотоядным взглядом за красивым мужиком.
«Слава богу, что Иван с Федькой-то не заметили такой срамоты!.. Ох! Что же это такое-то!» — раздражённо подумала Дарья, бегая от стола к печке.
— Мать, ты что суетишься? — удивлённо уставился Иван на неё, на то как она уж больно расторопно обхаживает гостей. — Матрёнка-то для чего?
— Да я сама, сама, — пробормотала Дарья, торопливо подавая на стол. — Сиди ты, молчи! — сердито шикнула она на мужа.
— Ну ладно, — покорно отозвался Иван, опять вернулся мыслями к разговорам о походе.
— Барабинцы с Тарлавкой сейчас заодно, и орчаки тоже, — уверенно заявил Васька Свияженин; он ходил вот только что с посылкой воеводы в степь. — И зимует он в городке, на Чингизке-реке.
— Васька, ты же говорил, что он государю прямит! — пристыдил князь Пётр его.
Васька опустил глаза: провёл Тарлавка его, провёл на своей жене, на красавице Аначак...
«И этот тоже хорош! — подумал князь Пётр о Тухачевском, скосив на него глаза. — Так промахнуться с Аблайгиримом!»
У князя Петра была причина для недовольства своим советчиком, вот этим московским боярским сыном, ссыльным из Тобольска. А теперь вот тот оказался здесь, под его началом. В прошлом году, когда тот прибыл только что сюда в Томск из Тобольска, послал он его вместе с Молчаном Лавровым на помощь Кызлану и Бурлаку под Чатский городок. Туда как раз пришёл Аблайгирим. Так что учидил-то Яков... Он взял из казны Томска хмелю десять пудов, высидел бочку вина, вроде бы для казаков там, в Чатском, отправился в поход и по дороге выпил всё вино на государевых подводах. Пришёл туда пьяным... Ну, добро бы государево дело сделал... Так нет же!.. Под Чатский городок он пришёл на рассвете и мог бы ударить сразу же по становищу Аблайгирима. Уговаривали же его Кызлан и Бурлак, да и Лавров тоже, что надо бы идти на царевича, пока тот ничего не знает, распустил коней, они пасутся... А он нет, сел в городке и запретил тому же Лаврову дело делать... «Он что — пожалел Аблайгирима!»... И вот теперь князь Пётр решил ещё раз доверить дело ему же. Для этого он специально затащил его вот к этому старому сотнику, чтобы тот послушал, как ведут дело иные, у кого оно неплохо вышло...
— У тебя, Яков, семья-то здесь вся? — спросил Пущин Тухачевского.
Он был наслышан, что тот приехал сюда с женой, сыном, ещё пацаном, Васькой зовут, и двумя, уже почти взрослыми, девками. Да к тому же, говорят, ещё есть карапуз, совсем маленький.
— Это уже другая... В Смоленске, в осаде, первая жена умерла и дети, — ровным голосом сказал Тухачевский, и на лице у него ничего не дрогнуло: видимо, уже отболели старые горести.
— А-а! — протянул Пущин, запоздало сообразив, что не надо было лезть к нему с этим.
Князь Пётр просидел весь вечер с задумчивым видом и только внимал служилым. Ему было о чём задуматься. Его воеводство напрочь было испорчено набегами калмыков на уезд, постоянными угрозами с киргизской стороны и изменами татар. Ещё по дороге в Томск, в Нарымском остроге, его ждала встречная грамота князя Козловского, которого он ехал сменить на воеводстве. Тот отписал ему об измене барабинских и теренинских князьков. Те погромили под Тарой посадские деревеньки и ушли к кочевьям Абака, связались с царевичем Аблайгиримом. И чается-де их приход на Томское устье... И князь Пётр застрял тогда в Нарыме всем своим воеводским столом. Вторым воеводой при нём был Алексей Собакин, были дьяки Сёмка Головин и Важенка Степанов, да ещё письменные головы Иван Огарёв и Никита Кафтырев. И он застрял так, что дьяк Сёмка Головин поскучал, поскучал там, да и умер... Место-то в Нарыме гиблое: то оспа, то ещё какая-нибудь зараза, и не поймёшь что такое. Два раза уже выгорал дотла острог... А сырость?.. Каждый год в мае половодьем у острога что-нибудь да снесёт. И воевода Андрей Урусов постоянно пишет оттуда: всё-де, по следующей весне острог совсем унесёт.
Князь Пётр ехал сюда из Москвы первым воеводой только что образованного Томского разряда, который выделили из Тобольского. И ему, Томскому разряду, подчинили все города и остроги по Оби и Енисею. И забот у князя Петра хватало. Вон хотя бы новый «серебряник» сыскался: оловянные деньги делает в Маковском остроге... «Ну что ты поделаешь с этими умельцами! Сажают их, но откуда-то появляются новые!»... Только-только поставили острог на Красном яру. И сразу же оттуда Андрюшка Дубенский отписал: идёт-де из-за Китайского царства какой-то неведомый царь, называет себя Чагир-хан. И, говорят, китайское царство взял, Лабинское взял, Алтын-хана повоевал, мугал воюет. И этот Чагир-хан говорит, один-де велик государь русский, да я-де другой царь. А болыне-де нас двух никого нет. Я-де неверным царям всем царь... А хочу-де пути до русских городов... «Вот наглец! Ох-хо-хо!.. Но что-то делать надо ведь!»...
Князь Пётр не пил бражку Пущина. Он пил только водку, из той, что гнали на казённом питейном погребе. Вот и сейчас ту, что он принёс с собой, поделили и выпили. Выпив чарку горькой, он закусил её Федькиным лещом. Лицо у него, одутловатое, с синими прожилками, порозовело, пошло пятнами. Князю Петру было уже под пятьдесят. У него была одышка и тяга ко всему государеву здесь, как к своему. Не уступал в этом ему и Алексашка Собакин. О дьяках и говорить не приходится. Тех из приказной избы не выгонишь домой без чарки государевой водки, а то, глядишь, примут и по три на дню... Князь Пётр пил, но и делом ведал хорошо. Таких, как водится, уважают. И служилые в Томске помалкивали о его воровстве. Да и с воеводского стола к тому же им перепадало кое-что. Вот и с Нарымским острогом он покончил решительно раз и навсегда: велел поставить его на новом крепком месте. И так он закрыл дело с переносом острога, которое волочилось без малого 18 лет, после того как его перенесли в первый раз, и Ваньку Языкова угораздило снова поставить его на водопойме... И посад подгорный здесь, в Томске, он же велел одёрнуть острогом для защиты от кочевников. И новый вестовой колокол везут взамен старого, разбитого в «сполошное» время от усердия. Он же, ведь он слёзно выпросил его. На 30 пудов... Вот и поход этот на Тарлавку он подготовил. И если он не успеет сам провести его, то новому воеводе, который приедет ему на смену, останется только взмахнуть рукой — и служилые побегут на дело.
«На Маслёнку воевод прибирают сюда, на службу в сибирские города, — завертелось у него в голове, он стал подсчитывать время приезда своего сменщика. — А на Семенов день государь указ чинит: кому и куда ехать... Вот под следующее Рождество надо ждать — подъедет»...
Двадцать лет назад, ещё при Шуйском, князь Пётр был стольником, жил на своём дворе, в Китай-городе. Сидел он на своём дворе, когда Москву осадили Трубецкой и Зарудский. За это он получил от боярской думы, за подписью её главы, князя Фёдора Мстиславского, 495 четей земли поместного оклада. Потом он взял и отъехал в Ярославль, в быстро набиравшее силу ополчение Пожарского, когда сообразил, что Мстиславский прогадал с королевичем Владиславом. Вот там-то, в ополчении Пожарского, он и столкнулся как-то вот с этим, тогда ещё смоленским боярским сыном, Яшкой Тухачевским... Трубецкой и Пожарский вошли в Москву, вместе с ним вошёл и князь Пётр. Подписав же соборную грамоту об избрании на царство Михаила Романова, он добавил к своему земельному окладу ещё 600 четей, теперь уже от государя... И тогда же, на день Апостола Варфоломея, перед своим венчанием на царство, Михаил Романов пожаловал в Золотой палате стольника князя Дмитрия Пожарского боярством...
«Эх! ма-а!.. Из стольников — да сразу в бояре!» — с завистью мелькнуло тогда у князя Петра, затерявшегося в толпе стольников и стряпчих далеко от того места, где чествовали Пожарского.
Боярство князю Дмитрию объявлял тогда думный дьяк Васильев Сыдавной, а у сказки велено было стоять сокольничему Гавриле Пушкину. Но Таврило тут же заявил, что стоять ему у сказки князю Дмитрию немочно, поскольку меньше того не бывал... Однако юный царь не растерялся, сказал, но твёрдо сказал, чтобы он стоял без места, и то велел занести в разряды... И с Казённого двора за благовещенским протопопом Кириллом, который нёс на блюде диадему, крест и шапку Мономаха, уже шёл боярин князь Пожарский и нёс скипетр, а следом державу нёс Никифор Траханиотов, тот самый, который за два десятка лет до того ставил Берёзов здесь, в Сибири... Из Золотой палаты в соборную апостольскую церковь Пречистой Богородицы скипетр доверили нести уже Дмитрию Трубецкому... А на следующий день в Грановитой палате, вспомнил князь Пётр, он, будучи всё тем же стольником, сказывал места у большого стола, за которым сидел с боярами и вчерашний стольник князь Пожарский. А среди думных, за третьим столом, сидел новый думный «Сухорукий» Кузьма из Нижнего... А он, князь Пётр, из родовитых рязанских князей, стольник, при них-то... В том же году князь Пётр ушёл по государеву указу под Смоленск, в числе других стольников, в войске князя Дмитрия Черкасского и Михалки Бутурлина. Они очистили Вязьму и Дорогобуж от польских гарнизонов. В Вязьму по указу государя на воеводство отправили Гаврилу Пушкина, а Михалка Бутурлин двинулся с полком к крепости Белой. И там, на приступе, Бутурлину снесло полчерепа ядром из пушки: кусок кости вылетел... А ему хоть бы что... Отлежался — и через год опять оказался под Смоленском... Вот уж кто чистый дьявол. С глазищами-то — шальными... Это же он, вместе с «Тушинским Вором», отсёк голову касимовскому царю Ураз-Мухаммеду...
Вот в ту пору-то, полтора десятка лет назад под Смоленском, князь Пётр снова столкнулся вот с этим Яшкой Тухачевским. С ним-то он и сидит сейчас тут, в крохотной избёнке, да к тому же у чёрта на куличках, и пьёт горькую... Заметный он, этот боярский сын, хотя и не велик родом. А куда он тогда из-под Смоленска делся, князь Пётр не знал, до сей поры не знает, и не хочет знать об этом. Скука залегла у него в сердце. Оживляется ещё, когда вот дёрнет её, горькой-то... Но что-то там, под Смоленском, этот боярский сын натворил со своим напарником, Михалкой Новосильцевым. Да так, что в осаждённую крепость поляки провели подводы с хлебом для своего гарнизона. И крепость выстояла. А ведь ещё бы немного и она пала бы... Говорят, напились они здорово, не в том месте острог поставили, и у них побили многих людей, а сами они бежали оттуда... Что там было дальше, князь Пётр не знает. Государевым указом ему велено было отправляться воеводой в Вязьму: сменить там Гаврилу Пушкина. Сменил он его, а вторым воеводой к нему приписали Михалку Белосельского... Не прошло и года, как там появилась новая напасть. Теперь на Московию двинулся походом королевич Владислав. За шапкой Мономаха пошёл, которую у него, якобы, отняли Романовы.
Черкасский и Бутурлин сразу, когда узнали о походе королевича, ушли из-под Смоленска, где их полки сидели в острожках в великой нужде и, голодая, ели кобылятину... Королевич взял Дорогобуж, и казаки и посадские стали переходить на его сторону. И князь Пётр, опасаясь, что это докатится и до него, бежал из Вязьмы вместе с Белосельским в Москву. На дворе уже был ноябрь. Королевич занял Вязьму и зазимовал там с гетманом Ходкевичем, командовавшим его войском... Перезимовали они, а в начале лета выступили из Вязьмы и вскоре осадили Можайск. Взять же его с ходу королевичу не удалось. Осада затянулась. И чтобы помочь Можайску Пожарский перешёл со своим полком из Калуги в Боровск, оттянув так на себя часть сил войска королевича. Борис Лыков воспользовался этим, в начале августа вывел из Можайска часть его гарнизона и отвёл его в Москву. И к концу лета Москва оказалась набита ратниками, и не только из Можайска, но и из иных городов, занятых королевичем... Голодные, обозлённые, без окладов, которые не могла им выплатить пустая государева казна, они устроили в городе смуту. А заводчиком её оказался вот этот боярский сын, Яшка Тухачевский с Богдашкой Тургеневым. Там-то, в Москве, князь Пётр опять столкнулся с ним и снова потерял его из вида. К тому времени ему было не до того. За то, что он бросил Вязьму, его сослали в Сибирь, в Туринский острог, а Белосельского ещё дальше — на Тюмень... Через год из польского плена вернулся в Москву Филарет Романов, отец царя. И по случаю этой царской радости многих государевых непослушников помиловали, тоже, конечно, к их радости. Вернулся домой, в Москву, и князь Пётр... Прошло немного более десяти лет, князя Петра послали на воеводство сюда, в Томск... И тут как тут снова этот боярский сын...
«Вон какими кренделями жизнь-то ходит!»...
Князь Пётр обнял за плечи Тухачевского и громко забубнил ему на ухо:
— У Абака много людей, очень много. Аблайгирим привёл ещё чёрных калмыков... И надо побить Тарлавку на Чингизке-реке. Пока он сидит там один. Врозне-то бить легче! Понятно?..
— Да, понятно! — согласился Тухачевский с ним.
— Ты как: сотником ходил, аль головой? — опять спросил Пущин его.
— Сотником. У гетмана Жолкевского в войске. Ещё 20 лет назад, — ответил Яков, внимательно глянул на него и понял, что это не произвело должного впечатления на старого сотника. — Ты слышал про такого?
Пущин поджал губы: мол, ему это ничего не говорит.
— Это коронный польский гетман, — стал объяснять Тухачевский, видя, что все в избушке стали прислушиваться. — Он разбил полки Дмитрия Шуйского, под Клушино, и ввёл в Москву польское войско... Потом, через три года, я ходил полковым головой под Смоленск.
Заметив, как тряхнул лысеющей головой и подтянулся старый сотник при его последних словах, он продолжил дальше.
— В войске князя Дмитрия Черкасского... И тот послал меня на рубеж: острог ставить. Перекрыть путь литовским людям, что подвозили хлеб в крепость, своему гарнизону: голодно там было... Послал с Михаилом Новосильцевым.
— С Новосильцевым! — вырвалось у Пущина. — Он воеводил тут, с Волынским ещё! Ишь, мир-то как тесен! Хм! — загорелся он глазами, озираясь кругом, помолодел лицом.
— Да, он рассказывал, — посмотрел Яков на Пронскою и понял по его глазам, что он всё знает про тот случай под Смоленском. Тогда под Смоленском Яков не задумывался о том, что произошло по его вине и Михаила Новосильцева. Его угнетало иное: там, на литовском рубеже, в тот ненастный день побили много его ратников, его товарищей. И он выл, пьяно матерился, глядя на горой наваленные трупы...
— Ты, Яков, поход веди скорым делом, — заговорил Пронский; ему, как воеводе, тоже надо было что-нибудь сказать в напутствие Тухачевскому. — Не то не управишься там со казаками. Вольничают тут здорово! Вот когда им дышать будет нечем — тогда дерутся зло.
Федька заелозил на лавке и махнул рукой Матрёнке, чтобы она подала на стол ещё что-нибудь. Но та, позёвывая, не заметила его знака. Она уже разочаровалась в скучном мужике, каким оказался этот красавчик: всё говорит про воинское, да про воинское...
Дарья толкнула её в бок, чтобы она не торчала хотя бы на пути, и сама подала на стол ещё брагу и с ней мясо. Всё больше сердясь на Матрёнку, она не удержала миску с мясом в руках и бухнула её прямо перед Пронским, не зная, что тот не ест мясо.
Князь Пётр маялся желудком, к концу своего воеводства позеленел лицом и держался только на водке и рыбе. Может быть, ему помогла бы шептуха Фёкла своими травками и заговорами. Но вот уже пять лет как той не стало, а другая никак не заведётся в остроге... Лекарь!.. Но тот лекарит только коней... И сейчас, в гостях, он нажимал всё время на Федькиных лещей, да ещё поставили перед ним осётра, дабы уважить его. Мясо Дарья ставила не со злого умысла, а чтобы напомнить воеводе о своей нужде. Ему же специально готовили рыбу: вяленую, чуть подсоленную, лежала и свежая, мороженая, в сенцах... «Если хочешь — Дарья приготовит», — сразу предложил Пущин воеводе, когда они уселись за стол... Но воевода отказался.
— Мать, ты дала бы хлеба, — заворчал Пущин на жену.
Дарья толкнула его в бок, показала взглядом на воеводу: мол, проси от него выдачи окладного зерна.
Пронский заметил их выразительную возню, пробормотал, что вот, дескать, с новым воеводой, с Татевым, придёт обоз с хлебом, с него и будете спрашивать.
Стемнело. Матрёнка засветила у печки жирник, поставила ещё один на стол, подле гостей. Гришка же, поев, снова ушёл в свой угол, за печку.
Харламов прислонился к тёплой бревенчатой стенке избёнки, уронил на грудь голову и задремал. Изредка он всхрапывал и тут же испуганно открывал глаза и мутным взором водил вокруг.
Васька Свияженин, от нечего делать, стал пробовать силу Федьки. Он завозился с ним за столом, стал сгибать ему руку, пытаясь положить её на стол.
Федька упёрся, а Васька нажал, выкручивая ему руку... Силён же бес... Федька покраснел, запыхтел, сопротивлялся... И вдруг он вывернулся из-под него — рывок на себя... И Васька полетел на пол, потянул за собой и его, опрокинул лавку. Так что Пущин едва успел вскочить с неё.
Федька с Васькой сцепились и покатились по полу. В тесной избёнке затрещали лавки, с грохотом попадали около печки ухваты. Там что-то загремело. Избёнка вздрогнула. Взвизгнула Матрёнка...
— Федька, Васька, да перестаньте же! — закричала на них Дарья.
Иван пересел на другую лавку: на ту, что была пришита гвоздями к стене. Сшибить её было невозможно. На ней сидели Пронский с Тухачевским.
Фигурой Федька, повзрослев, вышел не в отца, а в деда, со стороны Дарьи. Тот-то мужик был так мужик, невысок был ростом, но кряжист. Сани ворочал в одиночку. Бывало, подхватит их сзади за полозья, крякнет — хоп — и одним махом опрокинет. Да так, что сани трещат, как под иным конягой.
Пронский уставился было пустыми глазами на драчунов. Затем он стал тыкать Якову в грудь пальцем с изуродованным ногтем, что-то заговорил, вяло ворочая языком.
Из-за грохота в избёнке ничего не было слышно.
И князь Пётр повысил голос, крикнул ему, чтобы поговорил с кем-то...
— A-а! Ядновский! — понял Яков.
— Да, да, со ссыльным, «шляхтичем»!.. Не простой мужик!
Пущин тоже полез к нему же, к московскому боярскому сыну, но уже со своим советом, чтобы идти им, пешим, ранней весной, когда коню лихо будет...
— И степняк вот он тебе — тёпленький, без коня-то!
А Яков в ответ ему, криком на ухо:
— Федьку возьму сотником!.. Как на то глядишь?!
— Да ничего, справится! И я водил в его годы отряды! Только ты, Яков, — понизил Пущин голос, видя, что Федька с Васькой унялись и поднимают лавки и ухваты, раскиданные по избе, — держи его! — с силой сжал он пальцы в кулак. — Норовистый он. Всё по-своему хочет делать, а ума и навыка ещё мало... Вот и выходит всё наперекосяк!..
Наконец, Пронский поднялся с лавки, собрался уходить. За ним поднялся и Тухачевский. Он крепко пожал на прощание руку старому сотнику и обещал заглянуть ещё к нему перед походом.
Гости ушли. С ними, провожая их, вышел из избы и Федька. Иван походил по избе, бездумно прибирая поломанные пьяными мужиками вещи. Затем он снова сел за стол и стал вполуха слушать как что-то толковала Дарья с неразумной Матрёнкой. Ему ни о чём не хотелось ни думать, ни говорить. В груди поселилась тоска, к горлу подкатил комок, смочил влагой глаза. Благо, в полумраке избы это было незаметно. Ему было горько оттого, что оказался уже никому не нужен, ни на что не годен. Его же, по старинке ещё, тянуло в поход. Хотелось хотя бы на время покинуть избёнку и тесный острожёк. Душа просила простора, как и прежде, как бывало. Он ведь всё тот же. Вот только ноги уже не те. Далеко не уйдёшь, разве что верхом, по летнему пути... Но какой воевода пустит его сейчас сотником?.. Не-е! Не возьмут! А в рядовых он и сам не пойдёт. Зачем? Чтобы тот же десятник Демка Орлик, губошлёп, поизмывался над ним?.. Не-е! Этого он не даст. То ж не поход будет!.. Да и Федьке-то потом как смотреть в глаза. Тот в гору идёт, только-только в сынах боярских начал ходить, обвыкает. И уж точно скажет, что под дых влепит: «Батя, ты почто меня вниз утягиваешь? Срамоту наводишь на Пущиных!»...
Вернулся Федька и о чём-то стал препираться с Матрёнкой.
«У Федьки с Матрёнкой детей не будет, — занятая своими мыслями, подсела Дарья к мужу на лавку, наблюдая за сыном и своей нелюбимой снохой. — Надо поговорить с Иваном... Да что это изменит? Федька всё равно никого не послушает... А уж тем паче отца!»
В глубине души она радовалась, что у сына всё так повернётся. Не одобряла она его семейной новины. Правда, хотелось внучку и от сына. Но раз такое дело, то пока можно повозиться и с Варькиными, подождать, может, всё уладится и у Феденьки. Бросил бы он только эту — тёлку-то...
Матрёнка была бабой в теле, обошла в этом даже Настюху. Это было бы полбеды, да вот к тому же она была глупа. И это тоже ничего: ум-то бабе вроде бы не к чему. А вот что беда — так это её нутро: как что — так заведётся. Поколотить может, даже их, стариков. Добро, пока достаётся только одному Федьке.
«У них совсем как у Яцки Высоцкого с Литвинихой, — подумала она о своей старой соседке по Сургутскому острожку. — А уж словами несёт: тут хоть уши затыкай — и в погреб!»
Она усмехнулась, вспомнила: по старой памяти ещё, подкатил как-то раз Федька к Маше. И та отхлестала его какой-то грязной тряпкой, что попалась ей под руку. А потом вышла драка ещё и с Чеусом, её мужем: Федьке ещё раз всыпали. И скандал разнесло по всему острогу... А что тут вытворяла Матрёнка-то!.. Ужас!..
О Васятке, о малом, они уже давно забыли в их семействе. Да и зачем? С тех пор прошло добрых полтора десятка лет. Всё давно отболело, даже у Ивана. Тот вон уже перестал вспоминать о Баженке-то. Ещё как-то посокрушался, когда умерла Катерина, пережив своего атамана всего-то на пару годин... И Зойка где-то сгинула, в схимницах, говорят. А где — никто не знает.
— Эх-ха!.. Эх-ха! — хрипло дышал Яков, пуская изо рта пар и ритмично перебирая лыжами. Тяжко ему было. Он так и не привык к ним: путался, волочил ноги. Но всё же бежал, бежал в полную силу со всеми, хотя и на пределе. Время было в обрез. Он чувствовал это обострённо, достаточно повоевав уже за свою беспокойную жизнь. И чем-то она у него, порой приходила к нему мысль, стала напоминать жизнь Валуева. О ней тот, как-то раз бражничая, поведал ему. Давно уже то было, во времена Скопина, вспомнил он большого воеводу, князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Тем всегда восхищался Валуев... А вот уже нет в живых и самого Валуева, как ему поведали знакомые того... В его младшую дочь Татьяну, красавицу, Яков влюбился с первого взгляда. Увидел он как-то её и сразу отошёл сердцем. Ожил он и стал забывать свою первую жену, Матрёну: та отпустила его на волю... И он был за то благодарен Татьяне. Она вернула его к жизни, пусть и не досталась ему: вышла замуж за Никиту Карамышева. А тот, оказывается, был как-то при Валуеве вторым воеводой... «Эх-ма! Увели девку!»...
— Яков, передохнуть бы надо! — подбежал к нему Федька.
— Терпи, Фёдор, терпи, — пробормотал он, стал подбадривать его. Хотя подбадривать надо было его самого. Федька-то был свеж, как из баньки, не то что он сам. Тому, здешнему, хоть бы что, а его аж до самых кишок пронимают эти окаянные сибирские морозы. И вроде бы половина марта уже позади.
— Казаки стонут!
— Ничего: постонут — легче побегут.
Федька что-то проворчал, усмехнулся, откатил от него и дунул, ну совсем как лось, здоровущий. Вспахивая лыжами тонкую пушистую порошицу, припудрившую ночью наст, он побежал так, будто и не было у них позади двух недель изнурительного пешего перехода по закованной в лёд Оби.
К городку Тарлава, на Чингизке-реке, они подошли на исходе семнадцатого дня гонки по зимнику. Шли они с нартами, запасом зелья, картечи и медными пушками скорострелками. Городок выдавал себя ещё издали: по изрытому скотом снегу в окрестностях, куда его выгоняли на скудный подножный корм. А затем выплыл из степи и он сам, обнесённый земляным валом и деревянным тыном. Перед тыном намело огромные и твёрдые, как камень, сугробы. Ну хоть въезжай по ним на коне за стены. Оттуда, из-за стен, тянулись к небу жиденькие струйки дыма из юрт и избушек, рубленых по-русски, в охряпку... Сейчас, среди унылой зимней пустыни, городок смотрелся гостеприимно, манил, обманчиво суля тепло и сытый отдых. А вот попробуй-ка подступи. Тут же со стен ударят стрелы: «Вжиг, вжиг!»... И только считай покойников.
И не пошёл, не кинулся Тухачевский сразу на приступ.
— А ну, Бурлак, давай поглядим, что Тарлавка нагородил тут! — хлопнул он по плечу джагатского мурзу и крикнул Пущину: — Федька, ты с нами!.. Баженка, ставь лагерь! — приказал он Карташову, боярскому сыну, под началом которого была сотня стрельцов. — По-скорому, не возись! С утра на приступ... Ты, Бурлак, поведёшь своих! Тарлавка с Аблайгиримом разорили тебя! Вот и посчитаешься!
Джагатский мурза Бурлак, уже старый, но ещё в силе татарин, выступил против своего соплеменника, мурзы Тарлава, после того как тот сделал на него набег вместе с тестем Абаком. Они сожгли его городок и запасы хлеба. Побили они и многих его людей. Обозлились же они на него из-за того, что им пришлось повернуть назад, когда вести об их походе на Тоянов городок дошли вперёд их до Томска. А дошли-то они из улусов Бурлака. И воеводы послали туда казаков. И между Бурлаком и Тарлавом залегла тропа войны. Теперь Бурлак уже в свою очередь побил людей Тарлавки, а пленных привёл в Томский... Тогда была вторая половина мая. Казаки вышли в поход на стругах, а Бурлак двинулся вместе с ними вдоль реки конным ходом. На землях Тарлава, на переправе через Обь, они накрыли мурзу Казгулу. Тот был в сговоре с Тарлавкой. Бой был коротким. Казгула бежал с переправы, потеряв много убитыми от самопалов казаков. Бурлак кинулся преследовать его. Два дня шёл он по его сакме, изогнал в степи, посёк самого мурзу и его людей. Но душа болела у него. Всё ещё ходил где-то на кочевьях у своего тестя Тарлавка. И, по слухам, он сговорился с Аблайгиримом и калмыками на новый поход в землю джагатов и на Томский... Поэтому-то и пошёл Бурлак на его городок, когда дознались, что Тарлавка окопался на Чингизке: зимует, спрятался за валом и стенами, надеется отсидеться, если на него придут из Томска.
Как не торопил Яков сотников, не подгонял, а всё равно раньше, чем к полудню следующего дня, подготовиться не успели.
Позади уже был Василий тёплый, но по утрам над заснеженной степью всё также холодило, и под ногами хрустел крутой наст.
После двухнедельной гонки казаки и стрельцы с трудом поднялись с ночной промёрзлой степи на городок. И они пошли, пошли с самопалами, загорячились, толкая впереди себя нарты с огромными деревянными щитами, сшитыми из досок. И поплыли щиты по степи, как паруса над стругами... Не зря всё-таки заставил волочить доски Тухачевский из-под самого Томска... А по снегу глубоко, тяжко, истомно...
Яков остановился, вскрикнул: «Слушай меня!» — захлебнулся, харкнул: «Ха-ха!» И снова в крик: «Готовься!.. Поджигай!.. Пли!»
Стрельцы и казаки положили на щиты самопалы и ударили по городку свинцом и дымом. Назад отдало селитрой! Едко, прямо в нос...
Засвистели стрелы... Нет. Не достают, ещё далеко. А казаки подтолкнули вперёд щиты, подошли ещё ближе и снова: «Бац!»... Ударили разом, по бревенчатым стенам, по щелям, где виднелись физиономии, бледные, но храбрые: смели тех, что торчали, первых, здесь лишних...
В крепостишке крики, гомон, вопли. Женщины, дети!.. А казаки ещё туда же свинец и жар, как громом. Оттуда же стрелы, тихо, по-змеиному, с шипением: «Дзинь, дзинь!»... Не углядел, тут уже она — торчит из шубы!.. Недолёт! А если бы?.. Ужалила! Запрыгал!.. Чуть ближе, чуть выше... И всё!
— Яков! — подбежал Федька к Тухачевскому. — Бурлак жмётся позади! Ты давай его...! Ах, пёс! Своих жалеет! А может, с Тарлавкой снюхался?! По вечеру что-то зело много у них в становище бродило не ихних!
— Ладно тебе! Не углядел разве его на походе! Аблайгирим с Тарлавкой его здорово побили! Самый лютый он для них... А ты иди к своим! Сейчас подскочим ещё на пару саженей, снова ударим! Дуй, Фёдор, дуй!
Федька улыбнулся ему, этому московскому боярскому сыну. Нравился тот ему: походка, уверенность, решительный голос, тонкий изящный нос, и глаза, шальные какие-то, как у него самого. Он чувствовал свою близость по духу к этому уже немолодому мужику.
Казаки и татары остановились, затоптались на месте за щитами: ни туда, ни сюда. Из крепости летят стрелы, в ответ на свист стрел бухают самопалы туда, где мелькают за сугробами чёрные башлыки. Скок! Ударил — спрятался, скатился за брёвна, за сугроб. Не видно, не достать, не двинуться вперёд: они уже на прямом выстреле из лука... Не подставляй грудь, не то ударят десятком оперённых, калёными. Глядишь, врежут и кремешком, а то достанется и рыбьим или костяным наконечником, да всё туда, куда не надо...
Яков задёргался, занервничал, оглядывая своё невеликое войско. Затем он выхватил из рук у какого-то татарина лёгкий кожаный щит и, прикрываясь им от стрел, добежал до Харламова.
— А ну, Остафей, давай своих! Не жмитесь к доскам, что к бабам на полатях!
И они пошли по сотням: ругались, уговаривали, подталкивали, помогали тащить вперёд щиты, бодрили, смеялись над засевшими за щитами.
— Не прячься, не прячься! Достанет...!
И войско Тухачевского снова зашевелилось и двинулось к стенам. Ещё на сажень, на шажок, чуть-чуть!..
— Не надо! Не надо назад!..
— Яков!.. Яков! — снова сунулся к нему Федька, зацепился за какие-то кусты: острые, колючие, обглоданные, торчали из-под снега... Ну, точно — зайцы обкорнали...
Он споткнулся, упал, заляпал лицо снегом, вскочил, подбежал к нему.
— Яков, колмаки! На подходе! Ивашка донёс! Конные, с тыщу! А то и более! Аблайгирим пришёл!
— Кончай ныть! — прихлопнул Тухачевский ему рот ладошкой, чтобы не услышали другие, шепнул: — Пошли к Важенке... Живо!
Хоронясь от стрел, перебегая от щита к щиту, они добрались до Карташова.
— Важенка, поставь за щитами Бурлака, а сам беги с казаками навстречу колмакам! Останови, задержи, не пускай сюда, пока не возьмём Тарлавку! Не то зажмут с двух сторон, да ещё конными-то, — худо будет!.. Скорей, скорей!.. Да, вот Фёдора возьми с его казаками! — показал он на Федьку, который переминался нетерпеливо рядом, готовый бежать куда угодно, только бы не сидеть тут, за этими чёртовыми щитами.
Карташов и Пущин убежали к казакам. И там, слева от сотни Тухачевского, зашевелилась вся масса атакующих: поползли, задвигались, одни сменяли других... Сзади подтянулись, замелькали башлыки джагатов Бурлака.
Подтащили ближе на санках и пушки, пристроили прямо напротив ворот городка. Пушкари изготовились, ожидая сигнала Тухачевского, замерли над казёнками жагры, зашипели, с треском рассеивая искры.
Яков сорвал с головы ушанку и махнул ей пушкарям.
Пушчонки рявкнули, изрыгнулись огнём, ударили по воротам железными ядрами. Снова засуетились пушкари... И ещё раз дымом и гарью опалило ворота строптивого городка. А под шум и грохот вперёд рывком скакнули щиты, за ними казаки и татары Бурлака... Совсем близко ворота, но всё ещё крепки, на запорах. Но уже летят от них щепки, раз за разом, от залпов. Вот-вот рухнут...
— Подойти бы поближе, да подложить под стену два лагуна с порохом, да запалить бы! — громко забормотал Яков.
— Не подпустят! — запыхтел Харламов рядом с ним в снегу.
— Пали, ещё, ещё! — завопил Тухачевский пушкарям. — До разрухи, до разрухи!
А те упарились и взмокли, сбросили на снег шубы и сермяги. Тасуются и бегают они подле раскалённых стволов, подкидывают и подкидывают лопатами снежок на них. Он шипит на жерлах, уходит паром... И снова жагра туда, к казёнке: прижал, отскочил, зажал уши... Опалило, дохнуло гарью, громом оглушило, метнуло снежной пылью по глазам. А санки, подпрыгнув, дёрнулись назад, ударили кого-то по ногам и сшибли. И тут же вскрик!.. «Не лезь! А лезешь — так крутись! Гляди на все четыре стороны!»... Сомнут и покалечат!..
Всем жарко, тяжко, но тут же и весело, а в голове темно и тупо...
От ворот уже летят щепки, но они ещё висят на чём-то. И качаются, качаются. И никого не видно: ни у ворот, ни за ними, ни за валом, где лишь белеет снег...
Тухачевский снова замахал пушкарям ушанкой: «Стой!.. Стой!»
У пушек перестали метаться. И на округу упала тишина и загудела, отдаваясь в голове ушедшей канонадой.
— Вперёд, за мной! — закричал Тухачевский и бросился из-за щита к воротам с саблей в руке. Мельком заметил он, как повыскакивали из-за щитов тёмные фигурки и покатились рядом, сбоку, сзади, впереди него по снегу. И всё туда, к воротам, разбитым. Уже качаются они на ветру. Вот-вот, глядишь, и упадут... Нажать, ещё нажать — и упадут!
Ворота задержали штурмующих на какую-то минуту. Их раскачали всей массой и сорвали с петлёй... Они рухнули, обнажили городок. В суматохе кого-то придавили... И вскрикнул он... А там, в городке, сновали, бегали, мелькали тени. Испуг и страх везде, и вопли о пощаде. Но тут же навстречу им стрелы! Да жиденько: тук-тук... Одна, две!.. «Ах! Вы так!»... А Тарлавкины джагаты бегом туда, куда уходил с малым числом нукеров и сам мурза: строптивый, вольный, из последних вольных... И там, через ров, забитый снегом, мурза пошёл верхом по щитам из досок. За ним ещё и ещё: десяток, его нукеры... Щит проломился. И рухнул в ров один нукер, за ним другой... Из снежной глубины они полезли, срываются обратно... А кто-то кинулся назад — и угодил под сабли казаков...
Шум в городке пошёл на убыль. И теперь издали, куда убежал Карташов, явственно донеслись звуки выстрелов.
— Васька, останься здесь! — приказал Яков Свияженину. — Очисти городок от тарлавкиных! Живо!.. Детей и жёнок — не трогать!.. Я до Карташова! — крикнул он и бросился с полусотней стрельцов из городка.
Они выбежали за ворота и увидели как там, где степь подступала к сосновому бору, расползались, собирались и снова расползались, под крики и выстрелы, всадники и пешие.
Тарлав же, вырвавшись из городка, пошёл в степь, к калмыкам, которые теснили казаков Важенки. За ним ушёл Харламов с казаками. Нахлёстывая лошадок, они пошли намётом по неглубокому снегу, заметно таявшему под тёплым ветерком, дохнувшим с полуденной стороны: оттуда, где в неведомой дали цвела садами Бухара...
Яков собрал полусотню казаков и двинулся было на помощь Карташову, но тот уже отходил назад, к городку... «Слава богу, что его-то взяли!»...
Сдержать натиск более тысячи калмыков и телеутов они не смогли и, огрызаясь огнём самопалов, скрылись за стенами городка.
Казаки же с Харламовым, догнав, убили мурзу, перебили и его воинов, не дали им дойти до калмыков. Вскоре они вернулись назад.
К ночи они наскоро укрепили разбитые ворота и сели в осаду. У ворот же на помостах уже стояли пушки. Убитых на штурме казаки стаскали и сложили под соломенным навесом. Женщин и детей Яков велел согнать в одну юрту и приставить к ним стражу, стариков заперли отдельно.
Утро, морозное, туманное. Тихо подошли, подкатились под городок кочевники, облепили его со всех сторон. Их было много, конные, лучники Аблайгирима. Был там же и его брат Девлет-гирей.[67] Калмыки и телеуты, натянув на себя по два куяка, сунулись было приступом на городок, но откатились от ружейных залпов. А потом заговорили пушки, и на том всё закончилось.
Тухачевского позвали в избу, где лежали раненые. Их было много, как никогда.
Яков заглянул в глаза лекарю.
— Дотянут до Томска?
Тот отрицательно покачал головой:
— Не все.
— Яков, тебя Богдашка зовёт, «шляхтич»! — сунул нос в рубленку Федька.
— А где он?
— Как где? Лежит в соседней юрте! — отозвался лекарь, удивлённо посмотрел на воеводу... «Память отшибло, кажись?»
— Что — ранен?
— Да, и тяжело... Давай, сходи. Вот-вот отойдёт.
— Ну, пошли! — сказал Тухачевский, подхватил Федьку под руку и поволок в юрту.
Там, в юрте, подле раненых возился и как мог лекарил городовой травник Николка Косой с дьячком Нехорошкой. В поход они взяли с собой ещё и шамана, для татар, но не Айтуганку. Тот стал совсем дряхлым: плохо ходил, его не держали ноги. И он послал своего сына, немного обучив его всему, что нужно было знать шаману. Да не идёт к тому наука, жаловался как-то на сына Айтуганка воеводе. Он заглядывается на пищали и самопалы русских. Ему больше по сердцу они, воинские.
Богдашка лежал на спине, прикрытый лосиной шкурой. Из-под неё торчали его ноги: большие, неестественно скрученные, в бахилах...
«Аа-а, это же его!» — мелькнуло у Якова.
Он вспомнил, что на приступе, под самыми стенами, Богдашку и ещё двух или трёх казаков сняли лучники Тарлавки. Там, когда они подошли вплотную к воротам, вдруг зашевелились снеговые шапки... И Богдашке не повезло: его подстрелили. И он тут же угодил под ворота, тяжёлые, из брёвен. Его переломало всего ниже пояса. И Нехорошка уже доносил ему, что «шляхтич» не выживет. Может быть, в Томске кто-нибудь взялся бы, выходил. Но до Томска три недели хода, да по зимнику.
— Добрый мужик, однако, — сочувственно произнёс дьячок.
Он, Нехорошка, не раз пил медовуху со «шляхтичем» у того на дворе. Пили они по православному, до риз, так как «шляхтич» уже давно окрестился и забыл думать о возвращении на свою родину. И вот теперь он, дьячок, уже причастил Богдашку и теперь разрывался, бегал из юрты в рубленку, успокаивал, выслушивал покаяния отчаявшихся. Грехов хватало, и хватало не на одну жизнь. Казаки спешили, жили зло, не оглядывались, некогда было, только вперёд, тащили всё за собой...
— Как ты, Богдан? — спросил Яков «шляхтича».
Наклонившись над ним, он заметил, что тот лежит без кровинки в лице, уже землистом.
«Да-а! Отходит. Не жилец»...
Богдашка открыл глаза, посмотрел на него, повёл бровями, мол, что об этом говорить. Он поморгал глазами, что-то размышляя... Всю дорогу в походе он приглядывался к Тухачевскому, да ещё и раньше, в остроге, но никак не решался заговорить с московским боярским сыном. В своё время он скрыл, что был когда-то при гетмане Жолкевском, хорошо скрыл, объявил только, что был шляхтичем, из рода королевских шляхтичей. Да высоко-то не вышел рылом...
— Присядь, воевода, — попросил он Тухачевского. — Я поведаю тебе кое-что. На расставание... Из того, что и ты знаешь, по прошлому. Недолго это, но присядь. Куда спешить: Тарлавке-то конец... Я мыслями прощусь с тем, что ушло уже. Мы с тобой, оказывается, когда-то сталкивались.
Яков недоумённо повёл плечами: дескать, этого не было.
— Да, да, ты-то и не помнишь. И помнить того не следовало. А вот я тебя запомнил... Ты мужик-то видный, издали заметный... Жолкевского-то, коронного гетмана, не забыл ещё?
— Как его забудешь? Хм! — даже хмыкнул Яков от такого вопроса. — Под Царёвым-Займищем с него всё и началось для меня! Как с Валуевым он подписал договор.
— А меня при нём, пожалуй, и не приметил?
— Нет.
— Да, всё так, — согласился Богдан и усмехнулся. — Кто глядит на дворовых девок-то, подле панночки?.. Кхе-кхе! — глухо кашлянул он, придерживая рукой грудь, из которой лекарь так и не смог вытащить застрявший там наконечник стрелы: тот отломился под самый корешок. — Так вот, — продолжил он отдышавшись, слабо прижимая белой, с крупными тёмными венами рукой к груди шкуру и ознобно вздрагивая всем телом в жарко натопленной юрте. Он потерял много крови, пока его выдирали из-под ворот и тащили до юрты, и ему уже не хватало собственного тепла. Жизнь уходила из него по каплям, но он ещё цеплялся за неё. — Я служил при Жолкевском... Рассказывать не буду, что он после, как ушёл из Москвы, делал. Воевал, а воевал-то он всю жизнь... А поведаю об его последних днях. Они стоят того, чтобы о них знать. А тебе, воевода, послушать, как люди свой долг исполняют, честь блюдут... На Руси-то много о ней говорят, судятся. Но это не та честь...
Богдашка говорил медленно и долго, вспоминал что-то, что произошло где-то в неведомой Цецоре с гетманом. В жарко натопленной юрте Яков совсем сомлел с мороза, клевал носом и уже не слушал, что тот говорит... Богдашка замолчал и прикрыл глаза: не то утомился, не то потерял сознание.
Заметив это, Яков поднялся на ноги и вышел из юрты.
Кочевники не долго топтались под городком, неся ежедневные потери от вылазок казаков. Вскоре они ушли от него. Яков проверил дозорами, что те действительно ушли далеко в степи, и двинулся со своим войском назад, к Томску, всё также по зимнику. Уходя, они подожгли городок, и их ещё долго провожал столб дыма над горизонтом позади них. Убитых они везли с собой. Среди них везли они и «шляхтича» Богдашку, чтобы похоронить его в сибирской земле, далеко от его родины, которую он забыл, как и она забыла о нём.
Прошло полгода. На день Параскевы Пятницы на заимке Васьки Верхотурца, томского конного казака, всё шло буднично, неспешно и скучно. Приехал старший брат Васьки, Иван, привязал коня у сараюшки, зашёл в избу, поздоровался со всеми и уселся на лавку. Он приехал по делу, но не спешил с ним и стал говорить о промысле. Туда он собирался по первому снежку.
— Кулемки поладить надо бы... Я думаю вот что. Плохо дело-то. Рябины много уродилось. Подпортятся шкурки-то...
— Робить, Вась, я сёдня не буду! Бабий праздник! — перебив его, вдруг заявила с чего-то Настюха мужу и стала прохаживаться по избе, неопрятная и толстая, в грязном сарафане. За добрых пятнадцать лет замужества она, итак не худенькая, сильно раздобрела.
Иван замолчал и посмотрел на свояченицу... «О чём это она?»... Затем он перевёл взгляд на брата, ожидая, что тот объяснит, в чём дело.
Но Васька, флегматично пожевав длинные усы, ничего не сказал ей. Настюха была его слабостью. Он, Васька, с расписанной в пьяных драках рожей, прибранный на службу из гулящих в кабаке на Верхотурье, был удачлив. Ему ещё здорово повезло — у него есть жена. И ему ли возникать, спорить с ней.
— А в городе-то сейчас как! Батюшка Андрей ходит, поди, с иконой вокруг Троицкой. Всё вокруг да вокруг... И как-то сказал мне: «Тебе, говорит, Настюха, сам бог велел просить у него что-нибудь»... Хи-хи! — хихикнула она и зажала ладошкой рот. — Ты, Вась, не ведаешь, что я просила-то, по-молодому. Теперь и сказать стыдно! Хи-хи! Женишка!.. «Гаски» у нас были, а женишка у меня не было, — сказала она, и полные губы её дрогнули, она поджала их. — Говорят, некрасивая... А что она красивая-то?.. Вот хотя бы та же Зойка!
— Эка невидаль — женишок! — ухмыльнулся Васька в бороду, такую колючую, что Настюха обычно поёживалась и заходилась хохотом, когда он лез к ней. — Их тут вон сколько!..
Настюха сладко потянулась сытым телом:
— А как мы говаривали-то, на хороводе. Хи-хи!.. Батюшка Покров, покрой землю снежком, а меня — женишком! Хи-хи!
— Покров-то уж когда был, — благодушно отозвался Васька, с утра настроенный во всём поддакивать ей.
Настюха походила, походила по избе и взялась за работу, видя, что все копаются с чем-нибудь, и никому нет дела ни до неё, ни до святой Параскевы. Возился с чем-то даже её сын Назарка: стругал какую-то палку ножом, подаренным ему дядькой Пущиным, его крестником. Тут же в избе копошились и её маленькие девки, Нюрка и Катька, одной было пять, а другая была постарше, выглядела на девять лет.
— Однако, я пойду, — поднялся с лавки Иван. — Зима на носу, катанки нужны.
Он вышел из избы и пошёл к баньке, где бил и валял катанки на всё своё семейство. Своей вальни у него не было, и вот он выкроил время для этого дела на заимке у брата. Она отстояла недалеко от его деревеньки, всего на восемь вёрст дальше от города. В баньке было тепло. Он разделся догола по пояс и принялся за дело. Но после бессонной ночи работа шла вяло, конца её не было видно, и он мучился с этими валенками...
Васька вышел вслед за Иваном из избы, взял топор и стал ошкуривать лесины, которые завёз вместе с Иваном сюда, на заимку. Он собирался пристроить рядом с избой навес, а то, если хватит силы, поставить и конюшню.
Время шло, он тщательно тесал лесины, с удовольствием занимался хозяйственной работой, соскучившись по ней в походах и воеводских посылках. Затем он стал возиться с навесом: укрепил стропила, покрыл их соломой и всё придавил тяжёлыми слегами, чтобы не разнесло ветром. Тот уже потянул с севера, студёный, низовой. Глядишь, вот-вот ударит залпом снег и закрутит зима...
Работая, он заметил краем глаза какое-то движение на другом конце луга, там, где тянулся кустарник по берегу Большой Киргизки. Он разогнулся и посмотрел туда.
«Кто-то едет!.. Кто бы!?» — насторожился он, приглядываясь к конным.
Ехали трое, незнакомые. Ещё было заметно, что это не то киргизы, не то калмыки: по шапкам-то, да и сидят не по-казацки... «И лошади пегие»...
Он забеспокоился, глянул на баньку, где мирно, ни о чём не ведая, стучал колотушкой Иван, отбивал шерсть на катанки.
«Позвать бы надо!.. Зверовщики, с ухожий?.. Не может быть — рано ещё!»
Его заимка лежала в полутора десятках вёрст от города. И надо же было такому случиться, что угодил он с ней на большую дорогу, на торный путь из «киргиз».
«И всё из-за Ивана!» — вспомнил он, что это тот тянул его сюда: тут, дескать, веселей будет, при дороге-то... «Вот и веселимся!» — язвительно сказал он ему как-то после очередного набега степняков на Томск.
С той стороны, с киргизской, постоянно жди беды: то подожгут рубленку, то у первых угонят скотинку и коней. Уже сколько раз палили хлеб. Ну хоть караул кричи!.. Место угожее, земля жирная, уходить не хочется, а жить невозможно: того и гляди, самого побьют, или кого-нибудь из семейных.
«Да кто же это едет-то?.. Не воинские!» — немного отлегло у него от сердца, когда сообразил, что те-то по трое не ходят: десятками, а то и более, как ветром, «понизовкой», несутся, завывают по дикому.
— А ну назад! — велел он сыну, выскочившему из избы и уставившемуся на приближающихся неизвестных людей.
— Батька, я хочу поглядеть! — заканючил Назарка. — Что ты!.. Мамке скажу!
— Иди ты...! — прикрикнул Васька на мальца и силком затолкал его обратно в избу.
Пока он возился с Назаркой, незнакомцы подъехали совсем близко. И он, бросив на них взгляд, сразу же узнал Енечку, киргиза. Тот приезжал прошлым летом от Ишея в Томск, и тоже, как вот сейчас, проходил через его пашню. Миновать-то её из киргизской стороны никак невозможно было. Двоих других он не знал. Ехали они без доспехов, и это успокаивало, но на всякий случай он всё же крикнул брату: «Иван!.. А ну — поди сюда! Тут гости!»
«Гостями» они называли всех проходящих, не своих, не томских, и это уже было как отзыв на караулах: давало знак, что стоит поостеречься.
Братья вышли навстречу верховым и встали так, чтобы между ними была изгородь. Конные подъехали, что-то сказали по-своему, и слегка поклонились хозяевам.
— Здорово, Енечка! — отозвался Васька. — Опять принесло тебя?
— Плохо гостей встречаешь, Васька! — скривившись, прищурил Енечка раскосые глаза. — Ай-ай! Нехорошо!
Иван ухмыльнулся над ужимками киргиза. Засмеялся и Васька, приглядываясь к пришлым людям, затем спросил киргиза:
— Куда едешь, Енечка? В Томской нельзя без ведома воеводы! Наказ строгий! И кто вас пропустил на заставах-то?
— Пошто застава?.. Степь большой, ходи-ходи, много-много, куда хочешь!
— Ну да, у вас, у кочевников, много не находишь: живо отловите! — скороговоркой выпалил Иван, зная, что Енечка не силён в русском и половину не поймёт: ругай, как хочешь, всё равно кивает головой и скалит зубы.
— Васька, пошто много говоришь! — закричал киргиз. — Говори мало — веди к воевода, его веди! — показал он на всадника, сидевшего на пегой кобыле и одетого в ордынский армяк и баранью шубу. — Алтын-хан послал! К великому государю!
У посланника, на которого показал Енечка, было продолговатое лицо, крупные глаза, густые чёрные короткие волосы, тонкий, крючковатый, но изящный, даже красивый нос, и ещё что-то росло на подбородке.
«Совсем не мугал!» — мелькнуло у Васьки о посланнике Алтын-хана.
— А ты-то откуда? — спросил он третьего всадника.
— Чулым, Чулым! — замахал тот рукой, показывая куда-то назад, на восток, откуда они пришли. — От Вогулки! Вогулка послал! Вогулка мира хочет! Он говорит: веди алтынова и киргиза, в острог веди!..
Васька, по привычке уже, стал жевать усы, что лезли сами собой в рот, жёсткие и белёсые, выгоревшие под солнцем. Напустив на себя строгий вид, он нахмурился, как обычно делал воевода, князь Пронский, поскрёб волосатой рукой под рубахой и показал пальцем брату на пришлых: «Иван, останься здесь, с этими, с ветру!»
Затем он важно, вперевалочку, худой, с плоским задом, прошествовал в избёнку. Там он накинул на себя сермягу и снова вышел во двор, подцепляя на ходу к поясу саблю. За ним из избы выкатилась Настюха. Увидев гостей, она ойкнула: «Ой, ты, мамочка!» — испугалась, затрясла толстым задом на месте, неуклюже разворачиваясь, хотела было шмыгнуть обратно в избу, но столкнулась в дверях с Нюркой и Катькой...
А Васька пошёл степенно к лошадям, волоча ноги и покачиваясь, в мягких кожаных, без каблуков сапогах. Он взнуздал буланку, лихо вскочил в седло, строго бросил пришельцам: «Тут сидите!» — и трусцой дёрнул в сторону города.
Назад, к своей заимке, он вернулся с боярским сыном Пересветом Таракановым и десятком служилых, одетых в «цветное платье» по случаю прихода послов.
Пересвет переговорил о чём-то с послом, всё через того же Енечку, и сел на коня, собираясь уезжать с гостями в город.
— А что мне-то делать? — спросил Васька его, обескураженный, что у него уводят посла, показав тому всей этой вознёй, что он, Васька, тут ничто, всего-навсего какой-то конный казачишка, хотя и живёт при «киргизской дороге»... И зачем ему она, эта дорога, если его вот так позорят всякий раз.-
Но Тараканов лишь махнул рукой, дескать, не лезь, не до тебя.
Интерес к делам на пашне у Васьки пропал, и он стал подгонять своё семейство, чтобы собирались в город. Он знал, что сейчас там будет лихо, весело, с гулянкой и стрельбой. Его приятель, Ивашка Корела, непременно ударит из медной вестовой пушки холостыми. Захлопают затинные и на других башнях, да служилые, выстроившись, попалят из ружей для острастки, чтобы попугать кочевников многим государевым «вогненным» боем. Тот у них-то, у степняков, и не водится. А тут!.. Бах! Ба-бах!.. Да ещё, ещё, под крики и пьяную гулянку... И пойдёт, пойдёт по городу и острогу веселье. Бабы, девки и ребятишки высыпят на улицу и будут пялиться на приезжих... Какая уж тут пашня. Да и нынче Васька уже всё поделал, хватит, на зиму наработал... «А что нет — воевода выдаст окладным хлебом. Проживём!» — беспечно заявил он как-то, когда Настюха пристала к нему, чтобы он тоже просил у воеводы хлеб, как вон Сёмка-то Мезеня выклянчил недоданный.
«А ты?.. Эх ты!» — презрительно бросила она ему.
Алтынова посланника и киргизского улусного, бесшабашного Енечку, встречали за нижним острогом, в полуверсте от города. Сначала их встретили боярские дети и казаки, на конях и в доспехах. И так, в почётном сопровождении, гости вошли в нижний острог через средние ворота. И там, в нижнем остроге, от средних острожных ворот и до двора пятидесятника конных казаков Никитки Расторгуя, где уже отвели место на постой гостям, также стояли по обе стороны улицы пешие казаки с ружьями, и жилецкие и торговые. Даже гулящим велено было явиться.
И, как уже знал Васька, стали палить холостыми пушки, когда процессия прошла против Бугровых ворот верхнего острога. Стреляли из большого наряда, оглушительно. Так что над посадом и городом поплыли раскаты грома.
А у двора Никитки Расторгуя уже стояли казаки, для охраны посланника. Туда же принесли государево жалованье гостям: подённый корм и питьё.
— И чтобы ни одна нога не ступала на двор! — жёстко наказал князь Иван приставу, когда тот явился к нему по завершении этого торжества. — Понятно!
— Да, — сказал Тараканов.
— Никто чтобы и близко к посланнику не подходил: ни русские, ни бухарцы, из купчишки! Ни Чацкие татары, ни еушта!..
— Да понятно, понятно всё! — с чего-то рассердился Пересвет.
— А ты не перечь мне! — вспылил князь Иван. — Все вы тут вольные какие-то!
Он пробубнил ещё что-то тихо себе под нос, затем продолжил дальше наставлять подчинённых.
— Это же до тебя, Дружинка, касается, — показал князь Иван на толмача, Дружинку Ермолина. — Как начнёт посланник про что разговаривать или про Томский город и про иные сибирские города спрашивать, то тебе следует говорить ему, что в прежние годы Томский город приписан был к Тобольску. А ныне Томск того же разряду, что и Тобольск! И наряды присланы многие, и люди, и ружья!.. А что услышишь от алтынова посланника, то будешь докладывать вот здесь, в съезжей! Ясно?!
Он обвёл суровым взглядом всех приказных, недовольный ими.
— А говорить всё посланнику, чтобы государеву имени в почесть было! Идите! — отпустил он пристава и толмача.
И те ушли.
Прошло два дня. На день Кузьмы и Демьяна посланнику был назначен приём в съезжей.
В тот день также стоял почётный караул от съезжей избы до двора Никитки Расторгуй.
Тараканов провёл алтынова посланника и Енечку до съезжей избы, поднялся с ними на крыльцо и вошёл в избу.
Там посланника уже поджидали князь Иван Татев, его товарищ, правая рука, Семён Воейков, дьяки Яков Бутримов и Ермошка Кашин. И тут же был толмач Дружинка Ермолин.
Тараканов представил посланника.
Тот поклонился русским, затем что-то сказал.
— Давай, переводи! — велел князь Иван толмачу.
— Иван Фёдорович! — взмолился тот. — Я не знаю алтынов язык! А вот Енечка толмачить с него может!
— Хорошо, тогда говори Енечке, чтобы он толмачил с алтынова на татарский! А уже ты с татарского на русский!
Енечка, немного покуражившись, взялся толмачить.
— Алтын-хан велел спросить о государевом здоровье! — стал переводить, в свою очередь, Дружинка.
— Государь царь и великий князь Михаил Фёдорович, всея Руси самодержец и многих государств государь и обладатель, на Москве на своём царском превысочайшем престоле, дал бог, здоров! — ответил князь Иван.
И так дело пошло.
— Спроси, кто он и что приезд его? — велел князь Иван.
— Он говорит, что имя ему Байгул-бакши. А привела его сюда воля Алтын-хана!
Енечка снова что-то сказал посланнику.
Тот, уже немолодой, избороздила жизнь его лицо под ветром в степях, наморщив лоб, старался понять, что говорит киргиз. И, похоже, понимал.
— Спроси его, где ныне Алтын-хан кочует, в которых местах? И с чем пожаловал он от Алтын-хана! — велел князь Иван киргизу.
Енечка снова залопотал что-то по-монгольски.
Байгул-бакши выслушал его, затем стал что-то говорить.
— Он говорит, что Алтын-хан кочует на реке Кемчик своей ордой, — начал переводить Енечка по частям его ответ. — А сошёл со старого своего кочевья от утесненья Чагир-хановых людей. Послал же его Алтын-хан в Томский город к государевым воеводам с опасным словом: бить челом государю о том, чтобы государь пожаловал его, Алтын-хана: принял со всей его ордой под свою высокую руку и велел бы оборонить его от Чагир-хана!..
Все внимательно слушали посланника. Дьяки же наперегонки скрипели перьями, едва поспевая записывать ответы и вопросы. В избе стояла тишина. Все обратили взоры на монгола. Известия о Чагир-хане были тревожными.
— Спроси его, — снова велел князь Иван Енечке, — сколько с Алтын-ханом людей? И кто ныне кочует на его старом кочевье? И которые орды смежны с его старым кочевьем? И как далеко Кемчик от его старого кочевья и от Киргиз?
Байгул-бакши, выслушав Енечку, пустился в подробные объяснения.
— С Алтыном кочуют на Кемчике его люди, пять тыщ. А на старом кочевье кочуют три его брата: Дорзей, Курбай и Белза, и с ними четыре тыщи человек. Да неподалёку от них кочуют ещё два брата хана: Койкан и Сарыч, а с ними тысяч с восемь их же колмацкого языку людей. Кочует же Алтын от старого своего кочевья в пяти днищах, от Киргиз же в семи. А тому третий год уже, как Чагир-хан взял Китайское царство подкопом. Подвёл же подкоп под каменную стену и посреди города подкопным местом пустил воду. Город потопил и взял. И в прошлом году приходили к Алтын-хану от Чагир-хана посольством 30 человек. Да спрашивали они у Алтына: какие за вами орды есть? И нет ли ему кого сильных людей, и будет ему кто сильные есть, и чтоб Алтыну с Чагир-ханом быть на сильных в единенье. И Алтын тем Чагир-хановым послам сказал, что есть, мол, за ним государевы русские города. А в соединенье Алтын и его алтыновы люди с Чагир-ханом быть не хотят. А прислал Алтын-хан бить челом государю, чтобы государь пожаловал его, велел принять под свою высокую руку и велел бы оборонить его от Чагир-хана. А Чагир-хановых людей Алтын, даря, отпустил назад к Чагир-хану...
— Хм! — усмехнулся князь Иван на эту хитрость Алтын-хана. Тот ещё и разговора не завёл о шерти, о подданстве, а уже грозится именем государя.
Енечка же, переводя, изредка бросал взгляды на князя Татева.
И князю Ивану показалось, что киргиз хочет что-то сказать ему, чтобы он обратил внимание на вести, о которых рассказывал монгол.
— Они же, — показал Енечка на монгола. — Пошли было от Алтын-хана в Томский город в посланниках три человека. Но один разболелся в Киргизах. А как пошёл Байгул-бакши из Киргиз в Томский город, то другой его товарищ поехал назад к Алтын-хану с вестью о том, что он пошёл в Томский...
Наконец, монгол замолчал.
— Его всё сказал, — поклонился Енечка Татеву.
Князь Иван покачал головой, как будто размышляя о чём-то.
— Ну что ж, давай, Семён! — сказал он Воейкову. — Твоя очередь!
Какой ответ дать посланнику Алтын-хана они уже знали. Первые вести о Чагир-хане появились ещё при прошлом воеводе, Петре Пронском. И ещё тогда были получены инструкции из Москвы, что делать, если Алтын-хан попросит помощи или подданства у царя Михаила Фёдоровича.
Воейков сначала обратился к киргизу.
— Енечка, скажи ему, что государь царь и великий князь Михаил Фёдорович пожалует Алтын-хана: велит принять его под свою высокую царскую руку! А об оборони Алтын-хана от Чагир-хана отпишем к государю на Москву. И о том, что он, государь, укажет, и то будет ведомо Алтын-хану!
Он остановился, чтобы Енечка перевёл.
Толмачил Енечка плохо. Он не всё понимал, что говорил ему со слов воеводы Дружинка, переспрашивал, подобострастно скалясь жёлтыми зубами.
И дело двигалось медленно.
— И есть ли у тебя от Алтын-хана к государю письмо о таком деле? — спросил князь Иван монгола.
Монгол отрицательно покачал головой.
Князь Иван удивился, переглянулся со своими. Дело, с каким пришёл посланник, было очень важное, а тот пришёл с пустыми руками. Для русских, чиновных государевых людей, это было поразительно и вызывало подозрение.
Заметив удивление на лицах русских, монгол стал что-то быстро говорить Енечке.
— Он говорит, что письма с ним нет потому, что их письма прочесть русским людям не уметь, а русского письма у них прочесть некому! — также быстро перевёл киргиз.
На минуту в избе стало тихо. Надо было принимать какое-то решение.
Да, действительно, здесь можно было найти умельцев толмачить устно с разных языков, с какими сталкивались в Томском разряде, как пограничном со многими степными ордами. С переводом же писем было плохо. Ещё хуже с этим было, похоже, у тех же монголов.
— Ну, хорошо, — глубокомысленно произнёс князь Иван, поняв всё. — И какую дань государю будет давать Алтын-хан?
— О дани ему приказу нет, — перевёл Енечка ответ монгола.
— Но что же у Алтын-хана есть-то? — спросил Татев, начиная раздражаться.
Енечка переговорил с Байгул-бакши.
— У Алтын-хана много всякого узорочья, — снова стал переводить слова Енечки Дружинка. — И как воеводы пошлют к Алтын-хану государевых посланников, то Алтын-хан пришлёт своих больших посланников! И с теми посланниками будет приказ и договор о дани!..
Дело с Алтын-ханом вроде бы стало проясняться. И теперь начали выпытывать монгола о Чагир-хане: откуда тот пришёл, из какого он государства и сколько людей у него. Затем на бедного Енечку посыпались вопросы, какой веры подданные Чагир-хана и какое платье на них... И как пришёл Чагир-хан: водяным ли путём или на конях; и куда он может пойти, и как его люди бьются на бою, и где сейчас стоит он со своими людьми?
Байгул-бакши стал рассказывать дальше.
От Чагир-хана сбежали девять пленников, родом из Еушибинской земли. Язык у них, пленников, колмацкий. Земля же их, Еушибинская, смежная с Лабинской. А Лабинская земля находится по эту сторону Китайского царства. Но Чагир-хановы люди поймали семерых беглецов. А два пленника всё-таки добежали до Алтын-хана. И Алтын-хан расспрашивал их. И они рассказали, что тот Чагир-хан пришёл из-за Китайского царства, с полуденной стороны. Шёл же он подле моря сухим путём на конях. Но они не знают того, сколько Чагир-хановы люди шли: месяц или больше до Китайского царства, и как далеко их Чагир-ханова земля за Китайским царством...
Монгол сообщил новые подробности неизвестные до сих пор московским властям.
С Китайским царством была смежна не только Лабинская земля, но и Еушубинская и Жёлтые мугалы. И Чагир-хановы люди во всех этих землях побили тех людей. Чагир-хан же возит с собой зачем-то немногих лабинских людей. А первой дошла к Алтын-хану весть, что случилось с Китайским царством и с Лабинским. А люди с Чагир-ханом многие. Платье на них, сказывают, тулупы, а бой у них пищальный и лучной и копейный...
— А ну спроси у него, где сейчас Чагир-хан? — велел князь Иван Енечке. — В Китайском ли царстве или в другом месте? И как далеко от старого алтынова кочевья?..
— Те пленники сказали, что они шли до Алтын-хана месяц, — сообщил монгол. — А в ту пору Алтын-хан кочевал у озера Упсай, за Кемчиком, за полтора днища. Стоит же Чагир-хан по эту сторону Лабинской земли.
Он замолчал, не зная, следует ли сообщать что-то, что пока только надумали у Алтын-хана.
Потом он решился, стал объяснять.
— Хотят, мол, собраться вместе Алтын-хан с чёрными калмыками, с тайшами с Кайканом, Сарычем, Далаем и Контаем. Промышлять же им над тем Чагир-ханом и его людьми у гребня, у Саянова камня... Потому что проход через Саянов камень один, щелью. И кроме того места Чагир-хану к ним никак не пройти.
Переговорив ещё с монголом, в съезжей поняли, что у него выпытали всё.
Татев ещё раз напомнил дьякам, чтобы посланнику и Енечке давали государево жалованье, корм и питьё, пока они будут в Томском городе.
— А ты сам, Енечка, с чем пришёл в Томский? — спросил он киргиза. — От своих князьцов или от улусных людей? И что они с тобой приказывали? Не челобитные ли о прежних своих винах?
Енечка, когда разговор зашёл о нём, оробел.
Князь Иван, заметив его испуг, стал изводить его дальше.
— И готовы ли они прийти шертовать к государевой милости в Томский город? Молчишь!.. А может, везут государев ясак за нынешней год? Да недобыльный за прошлый!?.. И скоро ли князьцы и улусные лучшие люди будут в Томский город?
Енечка насторожился, не понимая, почему воевода повернул дело так круто в сторону от посольства Алтын-хана. И хотя он растерялся, всё же стал объясняться с воеводой.
— Пришёл только с алтыновым посланником для толмачества... А от киргизских князьцей и от улусных людей никакого приказу ни о чём со мной нет.
— Ну, ладно, раз нет — так нет! На этом сегодня всё! — сказал Татев, завершая первый день переговоров с посланником Алтын-хана.
День оказался долгим, расспросы длинными, утомительными, из-за перевода через посредника.
И князь Иван с удовольствием подумал о чарке водочки вечером дома, чтобы затем спокойно поразмыслить обо всём, что стало известно.
Прошло три дня.
Князь Иван, проболев эти три дня после попойки у попа Андрея, оправился и, наконец-то, притащился в съезжую, хотя всё ещё изнывал от коликов в животе и ломоты в костях. Князь Иван был лицом пригожий, характером мягкий. Но вот фигурой, сложением, он не вышел. Да и здоровьем тоже Бог обделил его. Он пил. А лекарь говорил, что ему то во вред... Князь Иван знал об этом, но всё равно не мог жить без чарки.
— Ишь, как надурили сивуху-то! — хрипло выдавил он.
Усевшись за стол рядом с дьяком Важенкой, он настроился вершить дела, что накопились в его отсутствие. Прежде всего, он взялся слушать Важенку. Тот стал перечислять ему что-то и показывать грамоты, которые пришли сюда, в Томский разряд... Но тут в памяти у него вдруг смутно всплыло, что он натворил что-то нехорошее по пьянке на дворе У попа Андрея. Подумав об этом, он чертыхнулся вслух:
— Чёрт возьми! Не может быть!
Служилые в избе удивлённо посмотрели на него.
«А вдруг прибил кого-нибудь!» — вспомнил он, как проводился тут, в Томске, сыск о князе Шаховском, который перепил вот также у кого-то на именинах, да нечаянно зашиб до смерти толмача... «Не рассчитал силу-то!»
Лицо у него перекосилось, он схватился за живот, попросил дьяка:
— Потом зачтёшь, невмоготу что-то! Пошли кого-нибудь до Якова, да скажи: пусть захватит своё питие!
Тухачевский отпоил его. Князю Ивану полегчало ещё и оттого, что он как бы между прочим спросил его, все ли служилые в остроге живы. На что Яков утвердительно кивнул головой. И князь Иван успокоился животом и снова взялся воеводить.
А надо бы сказать, что Тухачевский отменно лекарил. Он разбирался во всяких снадобьях и удивлял даже сведущих в этом отношении местных знатоков, пользующихся тайнами тайги, её живительной силой.
Тем временем о положении с посланником стал докладывать Тараканов.
— Ефремка научил посланника играть в зернь. И тот напрочь проигрался, чуть не до портов, — доложил он и виновато отвёл в сторону глаза. Он отвечал за безопасность посланника и приставил для этого казаков, в том числе и Ефремку. И вот теперь казаки подвели его. — Жалуется, говорит, те меха в припас были, на корм, в обратный путь.
Ефремка же, у которого Федька искал в погребе кота макуйли, был мастером не только по части выпивки, но и в разных играх. Он дулся в карты, играл в зернь. Вот только до шахмат он оказался не охотник.
— Ах, сучий сын! — взвился князь Иван. — Тащи сюда немедленно этого Ефремку! Ну что стоишь! — закричал он на Тараканова. — Пристав ты или баба! И кого на караул-то ставишь?! Думать надо!
Тараканов ушёл.
— А ты давай дальше! — сказал князь Иван дьяку, раздражённый тем, что всё здесь в городе сразу же расползается, стоит только ему чуть приболеть... «И всё, всё нужно делать самому! Ни один не пошевелится!» — молча стал возмущаться он, покрываясь красными пятнами.
— Князь Фёдор наказ прислал из Тобольска, по Енисейску, — осторожно начал Важенка, ожидая новой вспышки гнева воеводы.
— Телятевский мне не указ! Своим столом хожу! — тут же отрезал князь Иван. — Томск того же разряду, что и Тобольск! — твёрдо заявил он. — Половиной Сибири ведаю!
Выкрикнул он это с вызовом. Затем, видимо, одумался, вспомнив, что не раз уже были сыски в Москве, когда воеводы вели себя самовластно здесь, в далёкой Сибири, замахивались на власть государя.
— Что ещё там? — угрюмо спросил он дьяка, понизив голос, заметив, что тот стал как-то не по-мужски жаться, закрутил в руках ещё какие-то грамотки, и не то забыл, не то не решается говорить о них.
Важенка что-то забормотал про мугальского хана, его посланника.
— Что ты мямлишь! — сердито оборвал его князь Иван, снова повысив голос. — Говори ясно, с вымыслом!
«С вымыслом, вымыслом», — недобро подумал Важенка, зная, что князь наказывает, а сам-то живёт немысливо.
Видя, что дьяк осел от окрика, и не может ничего вымолвить, князь Иван встал из-за своего стола, подошёл к окошечку. Дохнув на слюдянку, покрытую изморозью, и, отогрев дыханием крохотный кружочек, он выглянул во двор: там, прямо перед съезжей, уже намело огромный сугроб, хотя зима ещё и не начиналась по настоящему. Ещё немного, и он закроет окошечко, придётся откапывать... Уже подходила к концу первая неделя ноября, и пора было отпускать посланника Алтын-хана. Всё что нужно выспросили у него: и об Алтын-хане, и о Чагир-хане... Вести-то о последнем уж больно тревожные. Слишком много уже повоевал всего: и Китайское царство, и Лабинское. Вот и Алтын-хан побежал от него, защиты просит... Для этого дела надо отправить кого-нибудь: проведать об условиях холопства Алтын-хана, и о Чагир-хане, как пройти до него...
— Давай на отпуск посланника! — сказал он дьяку. — Нечего ему жрать тут государев хлеб! — язвительно ухмыльнулся он.
И на следующий день в Томском городе снова с утра было оживление. Всё было также, как и в день приёма посланника. От двора Никитки Расторгуй до съезжей избы стояли служилые и всякие иные жители города. Палили пушки, стреляли ружья под громкие крики ура мальчишек. И всё также Тараканов ввёл в съезжую посланника, а с ним Енечку.
И князь Иван велел толмачить Дружинке и Енечке с посланником по-прежнему.
Посланнику сообщили, что по челобитью Алтын-хана всё отписали к государю и посылают в Москву нарочного гонца. И о том, что государь укажет, про то будет доведено до Алтын-хана. А к нему, к Алтын-хану, посылают боярского сына Казыя Карякина и с ним шесть казаков. И он бы, Алтын-хан, дал им в вожах своих людей и велел проводить их до тех мест, где ныне находится Чагир-хан, чтобы про него, про Чагир-хана, узнать подлинно.
Отпуская посланника, Татев велел дать ему государево жалованье: английское сукно.
— А тебе, Пересвет, — обратился он к Тараканову, — взять служивых 20 человек и проводить Байгалу от города за 20 вёрст!
Посланник ушёл в свою землю.
В конце этого же месяца, 30 ноября 1631 года, из Томска ушёл Казый Карякин с казаками, чтобы добраться через Киргизскую землю до Алтын-хана.
Прошло пять месяцев.
В конце мая, точнее 27 числа, 1632 года в Томском городе появился Никитка Медветчиков, конный казак, который уходил с Карякиным к Алтын-хану. Он подъехал прямо к съезжей избе.
Была уже середина дня, и князь Иван и все дьяки были на месте.
— A-а, пришли! — воскликнул Воейков.
— Да, пришли, с посланником Алтын-хана, — вяло откликнулся Никитка, уставший от долгой дороги в далёкие края.
— Ну, сейчас снова пойдёт потеха! — язвительно засмеялся Ермошка Кашин над толмачом, Дружинкой Ермолиным.
— У-у, чё скалишься! — огрызнулся тот.
— Хватит вам! — прикрикнул на них князь Иван.
— Где же Карякин-то? — спросил он казака.
— Да там же, на пашне Васьки Верхотурца. И он прислал меня, сказать про то.
Татев тут же распорядился послать туда приставом боярского сына Петра Сабанского, с ним десятника Семейку Мезеню и ещё десять человек.
— И завтра быть с посланником в городе! — велел он Сабанскому, когда того срочно нашли в городе и притащили в съезжую. — Ты сейчас гони туда и смени там Карякина. А он пусть летит сюда. Он мне нужен здесь до переговоров с алтыновыми! Да подыщите им на постой приличный двор! Не тот, Расторгуя, а получше! — дал он наказ дьякам.
Через два часа Карякин был уже в съезжей.
— Давай, рассказывай! — велел Татев ему. — А вы, — показал он на дьяков, — будете записывать за ним его речи! И без мешкоты у меня!
— Ну что ж вот как всё было по порядку, — начал Карякин. — Как пришёл я из Томска в Киргизы, то стал говорить киргизскому лучшему князьцу Ишею, что я послан из Томского города к Алтын-хану для государева дела. И дал бы он нам вожей и подводы, чтобы дойти до Алтына. А Ишей в ответ сказал: всем де вам к Алтыну идти опасно. Потому что приезжали к ним, в Киргизы, для ясаку, в прошлом году алтыновы люди. И как-де у них, в Киргизах, погромили красноярские служилые люди Иченеев улус, и в то время побили алтыновых людей трёх человек, да взяли алтыновых же 30 лошадей. И чтобы де Алтын, мстя за то, не велел учинить над вами, над государевыми людьми, какого дурна. Поэтому идти бы к Алтыну не всем, а двоим или троим. А ныне, мол, есть у нас в Киргизах алтыновы люди... И мы сошлись с теми алтыновыми людьми, которые были в Киргизах. И сказали им про себя, что мы посланы от государевых воевод к Алтыну по его присылке для великого государева дела. Алтыновы же люди сказали нам, чтобы мы шли к Алтыну вместе с ними... И по тем Ишеевым речам я воротил в Томский четырёх служивых... И шли мы на конях от Киргиз 12 дней до реки Кемчик, где Алтын кочует. И пришли в алтыново кочевье в последний день февраля. А через пять дней прислал Алтын до нас двух своих табунов и велел быть к себе. А как пришли мы к нему, то Алтын спрашивал про государево здоровье и велел нам сесть. И по наказу говорил я ему, что присылал он в Томский город к государевым воеводам посланника своего, Байгала Байсаева. И приказал ему бить челом государю о том, что Чагир-хан теснит его, Алтына. И от той тесноты вышел-де он, Алтын, со старого своего кочевья: кочует на Кемчике, от старого своего кочевья в пяти днищах. И чтобы его, Алтына, государь пожаловал: велел принять его, со всей его ордой, под свою высокую руку! Да велел бы государь оборонить его от Чагир-хана. И по его, Алтына, присылке государевы воеводы прислали к нему меня, Казыя, да служивых людей для проведыванья про Чагир-хана...
— Ну, ты уж больно подробно всё рассказываешь, — прервал его князь Иван, не настроенный на долгое сидение в съезжей. — Знаем мы всё это уже!
Обычно он давал какое-нибудь распоряжение дьякам и смывался со службы. У него были дела интереснее, чем слушать трудолюбивое сопение дьяков, скрип перьев, шепоток и смешки тех же боярских детей, всегда бездельно околачивающихся в съезжей.
— А что мы писать-то будем тогда? — спросил Ермошка. — Если не послушаем его!
— Ну, ладно, валяй! — равнодушно согласился князь Иван.
Казый тяжело вздохнул, тоже быстро устающий от длинных разговоров при написании статейных списков, и продолжил дальше.
— Алтын сказал, что он присылал Байгалу в Томский город бить челом государю о том, чтобы государь пожаловал его, принял со всей его ордой под свою высокую руку. И ныне-де он рад быть под государевой рукой в холопстве навеки... И я сказал ему, чтобы он направил в Томский город послов, своих лучших людей, и велел на том дать шерть государю за себя и за всю свою орду. А ещё бы он велел дать нам вожей и велел довести до тех мест, где кочует Чагир-хан, чтобы мне узнать про Чагир-хана подлинно... И Алтын сказал мне: о том-де он с табунами своими и со всей своей ордой передумает и кого послов своих в Томский город выберет, и то-де он скажет мне в иное время. И угостив нас, он отпустил нас в стан... Да марта в 12 день прислал он к нам Туру-табуна и велел нам быть к себе. И как мы пришли к Алтыну, он сказал нам: посылаю-де я к государевым воеводам в Томский город послов, своих улусных, Сулум-кичи Аргу, да Ерденека Касандина, да Оттархана-бакши! И объявил их нам... И я сказал Алтыну, что его послы пойдут в Томский город с моим толмачом. А мне бы он велел дать, по государеву указу, вожей. Да велел бы довести до тех мест, где ныне кочует Чагир-хан. Чтобы мне узнать, откуда Чагир-хан и какие с ним люди... И Алтын сказал, что Чагир-хан веры и языку одного с ним, с Алтыном. А по роду, мол, Чагир-хан ему, Алтыну, брат.
— Братья, говоришь! — прервал его князь Иван. — Хм! Свои — вот и дерутся! — понял он, что в мугальской земле передрались между собой родичи. И один из них, Алтын-хан, просит государя защитить его от своего же брата.
— Да, — подтвердил Карякин. — Но только нас Алтын туда не пустил, потому что Чагир-хан с ним не в дружбе: тот хотел приходить на него войной. И которые люди от Чагир-хана подъезжали к его орде, алтыновой, в подъезд, и его алтыновы люди побили всех тех Чагир-хановых. И, мстя за то, Чагир-хан велит людей его, которые будут с нами в вожах, побить! Да и вас, мол, государевых людей, с ними же побьют. И я де боюсь за то от государя опалы! А ныне Чагир-хан с воинскими своими людьми отдалел. А как будет про Чагир-хана весть, что пойдёт на меня, Алтына, войной, и я-де тогда буду об оборони бить челом государю и пришлю челобитчиков своих в Томский город.
Казый остановился, посмотрел на воеводу, мол, продолжать ли рассказывать также подробно.
Но теперь его стали торопить те же дьяки, которые тоже спешили разделаться с письмом.
— Давай, давай, Казый, дальше!
— Ну что же, ладно, — флегматично промолвил Карякин. — И вот я спрашивал Алтына: где Чагир-хан прежде кочевал и давно ли с ним, с Алтыном, раскочевался? И давно ли с ним, с Алтыном, Чагир-хан в недружбе?.. И Алтын сказал: отец-де Чагир-хана кочевал от него, Алтына, своей ордой. И как отец его умер, и он, Чагир-хан, остался мал, и начали ему делать обиды от окольных орд. И он от тех обид, покинув отцовскую орду, с невеликими людьми ушёл за моря тому лет с 15 и больше. А как-де Чагир-хан возмужал за морем, то собрался с людьми, пришёл в отцовскую орду и с теми своими и отцовой орды с людьми те свои немирные земли, от кого ему была обида, поймал, и Китайское и Лабинское царства взял. Стоит же он в Китайском царстве. И на том речь закончил... А на следующий день отпустил нас Алтын-хан: да с нами пошли его лучшие люди, чтобы великому государю дать шерть за Алтына и за всю его орду. Да будучи у Алтына в кочевье, я сверх алтыновых речей разведывал про Чагир-хана всякими мерами. И проведал, что есть в алтынове кочевье от Чагир-хана утеклец. И я велел того утеклеца призвать к себе тайно киргишенину, который в то время был у Алтына. И утеклец рассказал о Чагир-хане тоже, что и Алтын.
— Хорошо, — удовлетворённо подвёл итог князь Иван. — Вот теперь будем говорить с алтыновыми. — Давайте, везите их сюда, с пашни Васьки Верхотурца-то!
Торжественная встреча в городе посольства Алтын-хана повторилась, как и в приезд Байгалы. На нижнем остроге для посланников очистили двор Васьки Башмака, боярского сына. У того двор был богатым. И там было не зазорно держать на постое послов.
Всё так же почётным строем стояли служилые от двора Васьки Башмака до съезжей.
Сабанский ввёл посланника в съезжую и представил его князю Ивану со всем его приказом.
— Великого государя царя и великого князя Михаила Фёдоровича, всея Руси самодержца и многих государств государя и обладателя, воеводе города Томска князю Ивану Фёдоровичу Татеву с товарищами бьёт челом Алтын-хана посланник Сулумкичи с товарищами!
Посланник, что-то пробормотав по-своему, поклонился русским. Поклонились и его спутники.
На этот раз с посланником в провожатых пришёл не Енечка, а киргизский князец Кончебай.
И князь Иван велел теперь ему толмачить с посланником Алтын-хана. Тот же, в свою очередь, переводил с монгольского на татарский Дружинке. А уже Дружинка толмачил с татарского на русский, как и с Енечкой.
Сначала посланник справился от имени Алтын-хана о здоровье государя.
Татев ответил: «Дал Бог, государь царь и великий князь Михаил Фёдорович здоров!»
Посольство Алтын-хана сейчас было более представительным. С Сулумкичи Аргу, главой посольства, в напарниках был Ирденек Кисандин. С ними были два писца и ещё двое из ближнего окружения Алтына. Все были знатными людьми.
Они ударили челом государю и поднесли поминки: игреневого коня, рыжих бобров, соболей, кошлоков и доспехи. Поднесли они поминки и Татеву с Воейковым: тоже рыжих бобров, кошлоков и соболей.
Князь Иван велел принять всё это. Затем он обратился к Сулумкичи.
— С чем пришли в Томский город?
Сулумкичи стал говорить. И опять начался долгий и нудный двойной перевод.
Алтын-хан просил всё о том же: чтобы государь принял его под свою высокую руку. Он же обещал служить ему против государевых непослушников, на которых ему укажет государь.
Затем речь зашла опять о Чагир-хане: откуда он, где кочевал, что завоевал и где сейчас...
Алтыновым людям напомнили о всех разговорах с предыдущим посланником, Байгалой, о поездке к Алтын-хану Карякина, о всех переговорах и просьбах.
Сулумкичи ответил на всё. Но ничего нового в приказной избе от него не услышали.
После этого посланников заверили в государевой милости, чтобы Алтын-хан был уверен в ней и жил бы на прежнем своём кочевье. И об этом, мол, уже было отписано государю в Москву.
Наконец, переговоры пошли о шертовании. Сулумкичи сказал, что Алтын велел дать шерть за себя и за всю свою орду великому государю на том, чтобы ему, Алтыну, быть со всей своей ордой под его рукой в холопстве навеки. И сам он, Алтын-хан, даст шерть за себя и за всю свою орду великому государю Михаилу Фёдоровичу, где тот укажет.
По завершении переговоров в этот день, монголов угостили вином и мёдом. И князь Иван велел Сабанскому проводить посольских на их подворье. Распорядился также он подготовить дьякам шертовальную запись.
Через два дня алтыновых людей снова привели в съезжую, с почётом, как и в предыдущую встречу. Одетые по-праздничному, всё так же стояли боярские дети, чатцкие мурзы, конные и пешие казаки в панцирях и с ружьями. Стояли и томские посадские, приезжие торговые, пашенные крестьяне, гулящие и всякие иные люди. И алтыновы люди проследовали мимо них от двора Васьки Башмака до съезжей избы в сопровождении Сабанского.
И там, в съезжей избе, в торжественной обстановке алтыновых людей привели к шерти.
Затем им дали государево жалованье: английское красное и лазоревое сукно и красную летчину. Кому что было положено — по ранжиру.
Им объявили, что по государеву велению их отпускают к Алтын-хану. Что же касается шерти самого Алтына, то про это отписано государю в Москву. И о том государь укажет позже.
Пётр Сабанский проводил алтыновых людей до пашни Васьки Верхотурца. А двадцать казаков, провожая их, шли с ними от Томского города ещё два дня.
Дьякам же пришлось ещё не один день корпеть над статейным списком безграмотного Карякина и отпиской в Москву о переговорах с Сулумкичи. И только после того, как Бутримов, как старший дьяк, скрепил своей подписью по склейкам все листы, всех документов, то и они, дьяки, наконец-то, облегчённо вздохнули.
Через полтора месяца, после того как Сулемкечи ушёл к себе в «Мугальскую» землю, 20 июля, на Ильин день, у Томского города на пристани собралось много людей. На воде, покачиваясь, стояли три дощаника, груженные хлебом и солью, топорами и пилами, скобами, гвоздями и котлами, ядрами и зельем. На дощаниках разместились шесть десятков пеших казаков, охочих ставить острог в дальней землице.
В поход служилых уводил Фёдор Пущин. Отряд у него был невелик, не то что был у Тухачевского, но с собой он прихватил даже двух толмачей. И это уже не тот Федька, когда-то вымаливающий у Андрюшки Иванова, чтобы его взяли по ясак. Это уже боярский сын, 33 лет от роду, кое-что повидавший... Эх-х! Федька, Федька! Вот и ты вышел в люди, воеводишь! Вот она твоя удача: хватай, держи за хвост! Не то что полюбовницу, приводную жёнку Матрёнку. Ту-то он продал Ваньке Верхотурцу. А вот теперь, говорят, она у Карпушки «Чокнутого»... Да шут с ней! Это даже хорошо, что её нет...
Федька шёл туда, куда ходил год назад с Тухачевским. Но теперь он должен был пройти ещё выше по Оби, за Чингизов городок, в землицу непокорного Абака. Там ему следовало поставить острог, новый военный опорный пункт, затем объясачить, крепко подвести под государеву руку телеутов.
— Отложить бы надо, — мрачно бурчал десятник Андрюшка Дорохов, заходя по сходням на дощаник вслед за Федькой. — Хотя бы на завтра. Нельзя сегодня робить. Грех... Неудача будет: Илья накажет! Злопамятен он и глуп!
— Илья пророк — в воду скок! — захохотали казаки над Андрюшкой; они шумно, с бранью и толкотнёй, затаскивали на борт походный скарб, рассаживались на гребях, устраивались с удобством на дальний путь, весёлые, все под хмельком...
А Федька, беспечно махнув рукой, сделал выговор Андрюшке: «Батюшка благословил, а ты?! Сойдёт! Ты что — испугался бабьего пророка?»
— Батюшка... Этот батюшка благословит на что угодно, — проворчал Андрюшка, отошёл от него и встал сам за кормовое весло, чтобы вывести дощаник на стремнину.
Федька же по-хозяйски заходил по палубе, придирчиво осматривая, как уложен груз.
— А это что! — пнул он ногой в бочонок с солью. — На попа и привязать!
Осмотрев всё, он закричал десятникам на других дощаниках: «Отчаливаем!.. Отчаливаем!»
Казаки взялись за греби, суда отбились от «песка», заскрипели кормовыми вёслами, пошли, разворачиваясь и покачиваясь на слабой волне.
На берегу, в толпе провожающих, Федька заметил мать. Он как-то не обратил внимание в сутолоке до этого, что и она тоже пришла сюда, хотя и маялась ногами. Её поддерживала под руку Варька. Муж Варьки, Ванька Павлов, тоже уходил в этот поход. За подол Варьки цеплялись две её девки, малышки. А мать держала подле себя его, Федькиного сына, Гриньку. Тот же махал ему ручонкой... Федька сглотнул слюну, к горлу что-то подкатило: Гринька был похож на Парашку... Он отвернулся от них, отгоняя мысли об умершей жене...
Сторонкой от толпы стояли группой начальные люди города. На этих проводах воеводу князя Ивана Татева заменил Семён Воейков. Сам же князь Иван разболелся. Два дня назад он хватил под грибки лишку водочки с успенским игуменом Евстратием. Игумену-то ничего, привычен, а воевода слёг. Подле Семена Воейкова как всегда околачивался дьяк Ермошка Кашин, не дурак выпить. С ним Федька не раз закладывал. И тут же был батюшка Андрей, только что отслуживший молебен на проводы Федькиного отряда, и, видно было, что он мучился на трезвую голову под солнцепёком. Среди них был и Тухачевский с его, Федькиным, отцом. Тот о чём-то беседовал с Яковом. Изредка он вяло поводил рукой вслед судам, с утра уже дёрнув бражки и от этого став разговорчивым.
И вот только сейчас Федьке пришла в голову ревнивая мысль: почему московского боярского сына оставляют в городе? Пожалуй, в телеуты послали бы его, но почему-то оставили...
«Да ничего! — успокоил он сам себя. — Я ещё покажу! Видел же, как тот делает в походе!»
А вон там показалась Матрёнка...
«Принесло же её!» — мелькнуло у него.
Матрёнка выскочила впереди всех баб, сунулась к воде, остановилась, робко вскинула вверх руку, махнула ему, Федьке, и тут же опустила её, точно устыдясь чего-то... А за ней из толпы выплыла фигура Карпушки, «Чокнутого». Он дёрнул её за сарафан и потащил с берега, под насмешливые крики баб... Матрёнка обернулась ещё раз в сторону дощаников, и на лице у неё мелькнула жалкая потерянная улыбка...
— Вот сволочи! — тихонько выругался Федька и отвернулся от пристани, чтобы не видеть, как скалятся бабы и мужики над Матрёнкой, которую продал «Чокнутому» Ванька Верхотурец.
Суда развернулись и пошли вниз по реке. И Федька, сразу же забыв про Матрёнку, прошёл на корму дощаника, уселся там и стал смотреть, как уплывают и уплывают назад «пески», знакомые, родные очертания острога и высокой Троицкой колокольни. Всё уходило куда-то назад и растворялось в полуденной летней мерцающей дымке, навевая почему-то грусть.
Вечером того же дня, когда Федька ушёл в поход, Матрёнка истопила баньку, как велел ей Карпушка. Когда угарный дух выветрился из баньки, Карпушка притащил туда жбан с бражкой и надолго засел там. Сначала он пил, потом помылся и снова стал пить... Матрёнка, обеспокоенная его долгим отсутствием, заглянула в баньку, поняла, что с ним дело нескорое, разделась и тоже помылась.
— Ну, ты же угоришь тут!.. Пойдёшь домой-то? — спросила она его.
Карпушка косо глянул на неё шальными распаренными глазами из-под опухших век и громко икнул. Волосатая грудь у него подскочила, спустила воздух: «И-икк, и-икк!»
— Вот Феденька тоже так же сидел, сидел, — заговорила Матрёнка, стала перебирать пальцами на пышном животе складки, скатывая с них не отмывшуюся грязь, — да и уморился...
Она не закончила свою мысль, замерла, почувствовав, как в чистой баньке от Карпушки пахнуло терпким потом, и догадалась, что это значит...
— Федька-а! — тяжело задышал Карпушка, взревел: — Опя-ать Федька! — и потянулся рукой к ней, к Матрёнке, голенькой и беззащитной... Глаза у него выкатились, остекленели, и он забормотал своё: — Ту-ту, курва!.. Ту-ту, курва!... — Голова его задёргалась из стороны в сторону...
Матрёнка отшатнулась от него и больно ударилась спиной о кадушку с водой. В тесной баньке некуда было деться, негде спрятаться. И Карпушкины руки достали её и стукнули головой о брёвна стенки. Из глаз у неё брызнули искры, она вскрикнула...
Карпушка бил её долго, до устали, пока не утомился. Поначалу она кричала, но вскоре выдохлась, и только постанывала, постанывала...
А он вытер рукой пот с лица и прошлёпал босыми ногами до двери. Там он нашарил в темноте жбан с бражкой, припал к нему, стал судорожно глотать хмельную влагу. Утолив жажду, он обернулся и глянул на Матрёнку. Та куском теста переломилась через лавку. Вверх бесстыдно задрался её огромный розовый зад... Он постоял, глядя на этот зад, икнул и стал что-то отыскивать, пьяно тараща глаза по углам баньки. Увидев ожог[68], он взял его, повертел в руках, словно о чём-то раздумывал, затем приставил ожог к шее Матрёнки и на секунду замер... Его рука не знала, что делать... И вдруг он стукнул по нему ладошкой... Ожог проскочил долотом сквозь шею Матрёнки и припечатал её к лавке, как иголкой большое насекомое... Сильное бабье тело дёрнулось, из шеи брызнула кровь прямо на него, на лицо и на грудь, на его волосатые худые ноги. И он брезгливо запрыгал, стряхивая её... Остановился, замер. Его взгляд, пустой и тёмный, скользнул с кадушки на полок, на очаг, лавку, Матрёнку, тронутую зелёной сыростью шайку, и снова на полок, кадушку, очаг... Он забормотал опять: «Ту-ту, курва!.. Ту-ту, курва!»...
Где-то за стенками баньки взлаяла собака. Карпушка вздрогнул, закрутил башкой, наткнулся взглядом на свою одежонку, жалко обвисшую от жары на деревянных шпеньках, вбитых в брёвна баньки. Он сдёрнул её со стены, лихорадочно напялил на себя, выскочил из баньки и пошёл, тупо глядя перед собой. Он не озирался, точно страшился наткнуться на что-то или вынырнуть из своего странного, приятного и бездумного мирка. В него он обычно погружался, когда вот так напивался. Он шёл куда-то, не соображая, куда и зачем идёт, и бормотал всё тоже: «Ту-ту, курва!.. Ту-ту, курва!» — спотыкаясь о какие-то колдобины, неясно расплывающиеся перед глазами в сумеречной летней тиши.
Через неделю после ухода Пущина в поход к песчаной отмели у Томского городка пристали дощаники. Они пришли из Тобольска. С них бросили чалки, положили сходни, и на берег сошли путники. Среди них на песок ступил и молодой человек, лет тридцати пяти от роду, в светло-коричневом кафтане, без шапки. И ветер, речная понизовка, слегка взъерошил его длинные жиденькие волосики, падающие ему на лицо, загорелое от длительного путешествия. Он был поджарым и сильным, судя по тому, как он ловко сбежал с дощаника по сходням. На нём были тёмные, неопределённого цвета шаровары и сапоги из яловой кожи: тяжёлые, ноские, как раз впору на дальнюю дорогу. Лицо у него было невыразительное, глаза голубые, выглядел же он обычным дьяком, ну дьяк как дьяк или подьячий. Да, так. Он на самом деле был подьячим. За ним на берег сошла маленького роста женщина, его жена. А следом его холоп стащил на берег какой-то тюк, бросил его на песок и побежал назад, за следующим, стал таскать ещё и ещё... И все они были какие-то увесистые, так что он сгибался под их тяжестью.
- Дружинка! — поздоровался молодой человек за руку со всеми томскими, что оказались тут на берегу. — Огарков!.. Подьячим к вам! На службу!..
— A-а! Дружинка, привет! — подошёл к нему подьячий Ермошка Кашин, оказавшийся случайно на пристани. — И ты здесь? — промолвил он, многозначительно, намекая на что-то. — Как там Москва? Что делается в Поместном?
— Да ничего не изменилось с тех пор, как ты ушёл оттуда!
— Ну, ладно — устраивайся! — сказал Ермошка. — А потом покажись Татеву-то!
Он махнул на прощание рукой Огаркову и ушёл с пристани.
А на следующий день Татев вызвал к себе в съезжую Тухачевского. Там, помимо него, сидели уже дьяк Важенка Степанов и подьячий Ермошка.
— Ты, Яков, с кем пойдёшь-то в «мугалы»? — спросил его князь Иван. — Из подьячих советую взять вот его, — показал он на Ермошку.
— А как ты без него-то? — спросил Тухачевский воеводу, чтобы отказаться от Ермошки, но и не обидеть его, дружка Федьки Пущина. С ним он выпивал не раз, но в дальнюю землицу не пошёл бы.
— Обойдусь!
— Нет, лучше московский. Тот новый, Дружинка... Разбитной. Такой в походе нужен: за себя постоит, спуску никому не даст и цацкаться не придётся.
Татев задумчиво почесал затылок. Затем он рассказал, что Дружинка не случайно здесь, не просто так. Он сослан за то, что сошёлся на кулачках с воеводой, с Петькой Корсаковым, на службе, когда ходил писчиком при нём. Вот как бы и ему от этого придурка беды не вышло.
— Ничего, обломаю!
Князь Иван показал на Степанова, мол, послушай.
— Вместе за столом в Поместном сидели, — сказал Важенка. — Я его как облупленного знаю. Не советую брать.
Яков промолчал.
— Моё дело предупредить, — равнодушно вздохнул князь Иван. — А раз согласен, так и отпишем в Казанский.
Разлад на судах Пущина начался на третий день после того, когда они, выйдя в Обь, миновали Уртамский острог. Первым из-за чего-то начал задираться и отказался следовать в фарватере Путинского дощаника Исайко Бык, десятник пеших казаков. Его Федька взял с собой верховодить над одним из дощаников.
Федька обозлился было поначалу, но потом махнул на него рукой, зная, что тот всё равно никуда не денется, и пошёл вверх двумя дощаниками. А дощаник Исайки пересёк реку, двинулся вдоль противоположного берега. Но там он угодил в матёрую воду, стремнину, прижавшую его к другому берегу, и стал всё больше и больше отставать от них.
Дело близилось к вечеру, по реке потянуло сильным попутным ветром. И суда побежали вверх по реке без вёсел, под одними парусами. А за ними, за кормой, из-за горизонта стала выползать сплошная синева, закрывая полнеба. Надвигалась гроза, ветер крепчал, суда шли ходко. И Федька не спешил приставать к берегу, всё гнал и гнал вверх по реке и радовался, что ударил попутный «сиверок». Наконец, не выдержал и он этого бега наперегонки с грозой и приказал чалить к берегу.
Но не успели они пристать к берегу, как шквальный порыв ветра, да ещё с дождём, приподнял их дощаники и чуть не выбросил на берег какого-то острова, покрытого лишь одним низкорослым тальником.
Казаки посыпались с дощаников и забегали, перетаскивая самое ценное на берег. А ветер валил их с ног и ходил ходуном по острову, пригибал до самой земли тальник, рвал из рук казаков палатки. И они, обессилив в борьбе с ним, кое-как накинули парусину поверх кустов и залезли под неё: мокрые, дрожа и проклиная непогоду и Пущина...
— Ты же видел — гроза идёт!.. А всё гнал и гнал! — неслось со всех сторон на Федьку.
А он лишь огрызался...
Ночь они провели скверно под холодными и сырыми палатками. Утром они обнаружили к тому же, что подмочили муку, сухари и иные припасы. И на Федьку стал роптать даже десятник Андрюшка, покладистый и спокойный малый: «Надо бы постоять, просушиться!»
Третий их дощаник где-то затерялся в грозу. И Федька ругался на казаков, поносил и Исайку... А тут ещё сунулся к нему под горячую руку с этой пустяковиной Андрюшка. И он зло оборвал его: «Ну да — стоять ещё будем! На палубе просуши! Не мне тебя учить!»
— Просуши, просуши, — заворчал десятник, отходя от него.
Казаки расселись было на бортах дощаников, отогреваясь на солнце после ненастной ночи.
Но Федька закричал на них: «Вперёд, вперёд! Нечего сидеть...!»
Суда отчалили от острова. Мозолистые руки налегли на вёсла, запели свою песню уключины. Лёгкий «сиверок» хлопнул парусом, развернул его и запутался в нём. Затрещала, заныла мачта, дощаник накренился, запахал носом волны, тяжело пошёл против течения. А ветер стал опять бросать в лицо казакам брызги, и они разлетались искрами под солнцем в это ясное, хотя и прохладное, утро, бодрили казаков, довольных, что осталась позади вчерашняя гроза, ненастье злое.
Они прошли какой-то очередной остров. Тут река заузилась, и они, наконец-то, увидели третий дощаник. Он выскочил невдалеке из-за острова и тоже шёл под парусом, спешил вперёд, а казаки на нём во все глаза высматривали на реке своих... Увидели!.. Призывно замахали шапками... И вскрики!.. Прерывисто!.. Вот что-то непонятное вдруг покатилось над рекой... А с Путинского дощаника в ответ им прозвучало тоже эхо, и в нём восторг, что, мол, нашлись и те, которые ушли из каравана самовольно, за что наказаны ночной грозой и одиночеством.
У Федьки отлегло от сердца: весь отряд опять был в сборе... Но — ох! — и задаст же он трёпку Исайке за эту наглость... Как смеет он! Ведь Татев поставил его, указом из Москвы, воеводить в этом походе!.. А этот, охламон, решил, что раз Федька ему дружок, то уже и вольничать может!.. «Дудки! Я покажу тебе — кто здесь ведёт поход!»...
— А ну зови сюда Исайку! Живо! — приказал он Ивашке Юрьеву, который нёс службу своим горлом: когда нужно было докричаться до кого-нибудь на дощаниках.
Ивашка набрал полную грудь воздуха и завыл: «Ого-го-оо!»
Над широкой рекой понеслось что-то нечленораздельное, как будто вздохнули разом старушонки, переохиваясь: «Ох, ох... Ох!»... Вот-де она, жизнь-то: тяжёлая, грешная, не по ним она уже...
Оттуда же, с обоих дощаников, разноголосно откликнулись свои крикуны: «Эге-е-хе-хе-е!»
— Слу-уша-ай! — заголосил Ивашка, приставив ладони ко рту. — Слуша-ай воеводу-у! Давай сюда-а!.. Совет держа-ать!
На дощаниках завозились, подтянули ближе к бортам челноки. В них уселись казаки, и челноки один за другим подошли к дощанику Пущина. Десятники вскарабкались на борт. Федька уселся с ними у мачты. Вокруг них собрались казаки и стрельцы, ожидая разговора.
— Ты, Бык, брось вольничать! — сразу жёстко заявил Федька Исайке. — Я поставлен верховодить! И не позволю ломать поход!
— А почто ты верховодишь сам собой?! — подняли на него голос казаки. — Давай «круг»!
— Я дам вам — «круг»! За поход я отвечаю! И молчите, делайте что велю!..
Но казаки стояли на своём. Поругались с ним даже десятники и уехали к себе. Однако всё же их дощаники встали за его дощаником. И они двинулись дальше по реке, кособочась под ветром, порывами налетавшим с берега. И снова пошли они под парусом при попутном ветре. Гребцы подняли вёсла, уселись отдыхать на палубе и затянули заунывную, без конца и начала песню. И она потекла с дощаника на воду, закачалась на волнах, поплыла к другим дощаникам и там, подхваченная, упала снова за борт, чтобы вернуться назад и пойти вширь, по сторонам, до берегов полноводной сибирской реки.
В этот день они прошли много вёрст, не опуская гребей в воду. Лишь гнулось и постанывало на поворотах кормовое весло, а в него упирался, потел весь день Ивашка Юрьев, по прозвищу Москвитин, ловкач водить суда под парусом. Он щурил чёрные глаза на улыбчивом лице, выискивал одному ему ведомый путь на реке, и густая борода его топорщилась, выдавая самоуверенный и дерзкий характер.
На двадцатый день хода они миновали Чатский городок. Сейчас, летом, Федька с трудом узнавал берега. Всё изменилось, выглядело по-иному, чем год назад зимой, когда они гнали здесь по реке спешным делом на Тарлавку. Кругом была зелень. Серый песок на косах сменялся береговыми кручами, а кручи, быстро падая, уступали место длинным косам. Здесь ветер затих. И несколько дней они шли на одних вёслах. Установилась тишь, ни ветерка. И лишь гудел со звоном зной, над степью, над рекой, и негде было от него укрыться. Рубаху только сполоснёшь в воде, глядишь, уже просохла, и снова за борт её, она полощется... И казаки гребли, на вёсла налегали, сопели глухо и роптали, что, дескать, постоять бы надо, что жилы-то мотать, тут надорвёшься. Как драться будем мы потом? Если придёт кочевник... И так шли день, и два, и больше. Одно и то же окружало их безмолвие степи. И лишь порой шумнёт под ясным небом гром, прокатятся порывы ветра, согнут степной кустарник до земли, и снова станет та же тишина, таинственная и дразнящая. А то дохнет откуда-то настоем терпких трав. Глядишь, появится вдали какая-то полоска: не на земле и не на небе... А вот вся степь покрылась вдруг сухими травами. Три дня назад ещё играла сочной зеленью, просилась под косу, сейчас же умирает... Но, наконец-то, дунул ветерок, как сквознячок в трубе, погнал дощаники он по реке, как в колее заезженной.
С левой руки в Обь впала большая река, с широкой пойменной низиной. Иня — «Телеутская межа». До Чингизки-реки, до Тарлавкина городка ещё было далеко, не менее десяти дней хода на вёслах при доброй погоде.
Но всё проходит, прошли и эти десять дней. У Чингизки-реки, где они ползали год назад по заснеженной степи под Тарлавкиным городком, они высадились на берег. Федька с казаками прошёл к городищу. Его тянуло взглянуть на это место ещё раз.
Городок полностью выгорел. Среди буйной степной зелени торчали остатки всё тех же ворот, и всё также косо висели они, едва держались... Глубокий ров, в который при бегстве падали нукеры, завалился, зарос густой и жгучей крапивой. Исчезли полностью юрты, как будто их слизнули, а от избушек виднелись лишь кое-где обгорелые остовы. Повсюду валялись кучи камней от очагов и кости сгоревших в адском огне коров и лошадей.
От городка несло ужасным смрадом.
И у Федьки что-то заурчало в животе, накатила тошнота, он зажался, чтобы не дышать, крикнул казакам: «Ладно, пошли назад!» — и заспешил на берег.
Но казаки ещё долго копались в пепелище, в надежде найти хоть какие-нибудь железки, которые потом в остроге кузнецы перекуют на поделки, до зарезу нужные в хозяйстве. В Сибирь, по городкам, железо везли из-за Камня. И оно выходило тут дороже хлеба, и за каждой железкой гонялись.
Но вот все вернулись на суда. Отчалили. Гребцы сели опять на вёсла, и дощаники, слегка поскрипывая уключинами, снова потащились вверх по реке.
Палило полуденное солнце. Над рекой подул южный жаркий ветерок, и всё время навстречу дощаникам. Казаки убрали паруса. И дальше дощаники пошли на гребях, как перебежкой от острова к острову, прячась за ними от ветра.
На отдых они остановились у какого-то очередного острова. Казаки, высадившись на песок, прошлись с неводом вдоль берега. Места тут оказались богатые рыбой. Они снова отчалили, и тут же на борту дощаников те, кто был не на вёслах, весело, с шутками и перебранкой стали пластать и солить нельму и муксуна для «провеса» под солнцем, на ветерке.
Федька, довольный, что всё идёт хорошо, как надо, встал на носу дощаника, чувствуя, как ходит, слегка покачивается под ногами палуба. Скрестив на груди руки, он вперил свой взор вперёд, на реку, на медленно наплывающие на них берега, и представил себя на месте Ермака. О нём ему ещё в детстве рассказывал отец. Но, вообще-то, отец не восхищался знаменитым казачьим атаманом... Вот впереди показался ещё один остров, с длинными песчаными косами, с набегающими на них мелкими волнами... Нет! Тут было даже несколько островов, и от этого было непонятно, где же здесь основное русло... Что ждёт их дальше, впереди?..
Он задумался и не заметил как что-то зашуршало под днищем дощаника, и он как-то странно запищал, резко затормозил свой бег... И тут же внезапно, ему, Федьке, в спину, последовал удар, сильный, и тотчас же будто кто-то дёрнул его по ногам. И он, нелепо взмахнув руками, полетел с дощаника в воду, а следом за ним и казак, сбивший его с ног.
Федька бухнулся в воду, как был в одежде и при оружии, ударился плечом о дно так, что спёрло дыхание, и он невольно разинул рот и чуть было не захлебнулся... Вынырнув, он встал... Тут оказалось мелко, всего-то по пояс. Но вид у него был дурацкий: мутная вода стекала с него, а в глазах было темно, как там, в сарае у Ефремки. И вдруг что-то полыхнуло у него в голове, искрами... И он невольно вскрикнул, но из горла с брызгами и песком вырвалось лишь что-то нечленораздельное: «Ух-ха!.. Хо-ха! Кха-кха!»... И он стал плеваться тут же рядом с дощаником, севшим на мель. А около него барахтался Костька, сбивший его, и вскидывал вверх руки так, будто тонул. Вокруг же дощаника копошились на мели в воде ещё несколько казаков, которых тоже ударом снесло с палубы.
Федька отфыркался, как лошак, угодивший случайно в воду, вышиб из залитых водой ушей пробки и услышал, как на дощаниках гогочут казаки: «Го-го-го!»
Широко разевая рот, гоготал и Исайка Бык, сотрясаясь своим могучим торсом. А рядом с ним, с Исайкой, скалился зубами толмач, мундусец Тайтан, этот: «Собачий сын!»... Его Федька невзлюбил сразу почему-то, ещё в городе, когда воевода подбирал ему для похода людей.
Федька ухватил за шиворот Костьку, поставил его на ноги, хлопнул ладошкой по его хлипкой спине, выколачивая из него воду... Сплюнув песок, набившийся в рот, он уцепился руками за борт дощаника, подтянулся было на руках, но не осилил тяжести мокрой одежды и полных воды сапог, свалился назад в воду, зло прорычал: «Да помогите же!»
Его подхватили под руки и затянули на дощаник. Он плюхнулся тут же на палубу, стянул сапоги, ругаясь, вылил из них воду. Затем он поднялся, прошлёпал босыми ногами до кормчего, до Назарки. Тот тоже скалил зубы, пересмеивался с казаками с других дощаников, кинувших рядом якоря. И это ещё сильнее обозлило Федьку. Он двинул Назарку по зубам кулаком. Своим-то... И тот рухнул мешком на палубу с разбитым лицом... Федька поднял его: «Су-ука! Дощаник сгубил! Убью!»... Его рука вскинулась снова, и Назарка был бы не жилец после второго его удара, но на Федькиной руке повисли сразу несколько казаков. И это спасло Назарку. Он выпал из его рук и быстренько, хоп!.. хоп!.. отполз с кормы между ног казаков, которые прикрыли его. Федька задёргался, замычал, совсем как припадочный, на губах у него, от прикушенного при падении языка, выступила кровавая пена... Подёргавшись, он успокоился, проворчал: «Ладно!.. Отпускай!» — ворохнул плечами, сбросил с себя казаков... И у него даже зачесались кулаки, потянуло съездить по зубам и мундусцу. Тот же, затесавшись среди казаков, ехидно с ухмылкой кривил рот над ним, над Федькой... «Однако, воевода-а!»
Скандал затих быстро. Но они ещё долго возились, пока не стянули на глубину дощаник.
— По местам! — закричал Федька, когда дощаник опять закачался на волнах.
Через три дня хода от Чингизова городка река повернула на восток. И тут, у одинокой скалы на берегу, они увидели трёх всадников. При появлении дощаников всадники замахали руками, призывая их подойти к берегу.
С десятком казаков Федька высадился на берег. Конники уже спешились и ждали их, показывая этим свои мирные намерения. Федька подошёл к ним с казаками и Айдаром, толмачом. Они поздоровались. Конники заговорили, и Айдар стал переводить, что то-де телеуты, их послал Абак: мол, до него дошли вести, что служилые из Томска идут в его землю, ставить острог; и он-де говорит, что тут по реке живут его люди, бедные, рыбу ловят, и с них взять нечего; а он-де, Абак, никакого задора не чинил с томскими людьми, государю не изменял, и то-де они замыслили недобро...
Федька выслушал толмача и заявил:
— Я делаю то по государеву наказу! — толкнул в бок Айдара:
— Растолмач им!.. — Приметив по одежонке, что это люди невеликие, он не стал больше говорить с ними. — Каждый будет подходить и говорить мне: выполнять указ государя или нет! Хм!
Он пренебрежительно махнул на них рукой и ушёл с казаками обратно на дощаники. А телеуты сели на коней и вскоре скрылись из вида, ушли от реки куда-то в степь.
По такой мелочи Федька не стал даже собирать «круг». Его казаки всё-таки выбили у него на время похода. Они отчалили, пошли дальше и два дня шли всё время «навстречь солнца». Потом река опять начала крутить зигзагами, потянулись низинные берега, местами заболоченные. А кругом была всё та же степь и степь. Лишь с левой стороны вдали изредка возникали и снова исчезали редкие тёмные хвойные околки.
На очередную ночёвку они пристали как обычно к острову, отделённому от берега широкой протокой. На острове засветились огни, он ожил, по кустам засновали казаки, оглядывая место своего временного обитания.
Закаты солнца на степной реке всегда волнуют, как только краски разольются по небосводу, когда над кручью берега скользнёт последний луч. Затем придёт прохлада в тёплый круг казачьего костра, а вверх потянет дым, потом он стелется и по низу ползёт куда-то. И томно на реке становится, и тихо, и плакать хочется, и петь...
За вечером и ночь приходит быстро в степь. Вот только что струился свет, казалось, вечен он. Но нет, уже темно, и хоть глаза коли.
Вот в эту пору, сидя у костра, и вечеряют казаки. А с берега летят ночные мотыльки, и на огонь, на свет, к нему, что тянет. Не ведают они, что он ещё и жжёт и смерть несёт в себе.
Вон там, вдали, блеснул всполох. Беззвучно озаряется вся степь. И жуть как будто опустилась вслед за тем на всю округу... И ждёшь чего-то странного. Ночная степь гудит порой, когда молчать, по-видимому, ей невмоготу уже. А утром? Утром снова ей первый луч, и всё кругом становится открытым и просится назойливо в глаза, как нагота у древних дев, привычная для всех: их щит, и дар, их сила, и несчастье.
Ночь. Темно и тихо над рекой. В дозоры казаки разошлись парами. Кондрашка Разиня, придя в дозор к протоке, зевнул, пробормотал: «Сперва я, а потом ты», — уткнулся головой в тёплый песок и сразу захрапел. А его напарник, Ванька Москвитин, уселся сторожем и поначалу стал было ко всему прислушиваться. Но вскоре он заклевал носом, борясь привычно с дремотой. Да вот силёнки было явно мало у него, против неё... А время-то в дозоре тянется и тянется, до ужаса как медленно... Он тряхнул головой, когда неподалёку капризно заскрипел о чём-то козодой. Он пропустил мимо ушей его знакомый крик... Но вдруг он встрепенулся!.. Там, за протокой, как будто кто-то проскакал на коне: шёл ощупью, и глухо отдалась на это темнота. И сразу же вспорхнули с шумом потревоженные какие-то ночные пташки. И уже звонко, пронзительно и зло, прокричал всё тот же козодой.
Ванька толкнул в бок Разиню, и тот, спросонья, что-то забурчал. Но он прихлопнул ему ладошкой рот и зашипел на ухо: «Тихо, тихо... Там кто-то есть»... Разиня пожевал губами, закрыл рот, оттолкнул его руку. Раздвинув пошире кусты, он высунул голову наружу из их засады и прислушался.
Вот где-то тут, совсем рядом, закачался и слабо зашумел под ветром тальничок... Затем раздался громкий всплеск какой-то крупной рыбы... Издали, приглушённый расстоянием, донёсся протяжный волчий вой...
И снова на том берегу простучали копыта коней, но теперь ночные всадники ехали шагом.
Разиня всё понял и убежал к стану. Обратно он вернулся с Пущиным и десятниками.
— Тихо, — велел всем Федька и прислушался, наклонив одно ухо к воде.
Все замерли, затаили дыхание, стали слушать... Но кругом было тихо: ни шороха, ни всплеска...
Казакам быстро надоела эта затайка, и они зашевелились. Федька тоже бросил это занятие и заворчал на дозорных: «Лунатить надо меньше!»
Но тут вновь из-за протоки донёсся всё тот же стук копыт коней, похожий на то, когда едут, спешат куда-то всадники, и немалой массой... «Тук-тук-тук!» — глухо и далеко по ночной поре разнёсся стук копыт. И снова всадники ушли куда-то в степь.
Вот теперь-то Федька засуетился, велел Разине бежать к становищу, будить казаков и тащить их сюда с самопалами. Когда тот вернулся, он расставил казаков вдоль берега протоки, велел снарядить самопалы и ждать его сигнала. Он был уверен, что любопытные ночные гости непременно появятся вновь, и приказал, стреляя, взять чуть выше береговой кручи. Он решил сразу проучить степняков, чтобы больше не смели и близко подходить к его стану.
Ждать пришлось недолго. Ночные гости явились теперь немалым числом, так что уже не надо было даже прислушиваться, чтобы разобрать шум и стук копыт на том берегу. И когда Федька рявкнул: «Пали!» — казаки ударили разом из десятка самопалов. Ночной пустынный берег острова прорезали огненные молнии, и воздух над протокой раскололся от грохота. Здесь будто громыхнуло грозой безоблачное ночное небо, раскатисто, усиленное зеркальной гладью реки... На той же стороне протоки ночная тишина всколыхнулась диким ржанием коней и гулким топотом копыт... Быстро, быстро уходили прочь отсюда массой какие-то конники...
Когда всё улеглось, Федька сменил караульных и ушёл с казаками к становищу. Больше в эту ночь вблизи их острова никто не появлялся. А утром, сплавав за протоку, они обнаружили там труп кобылы и множество следов от копыт табуна одичавших лошадей, которых, видимо, гоняла по степи стая волков.
Тайтан, мельком глянув на следы табуна, прищурился, и в глазах у него блеснули искорки смеха: «Кхе-кхе... Однако, воевода-а!»
Федька сжал зубы: мундусец уже достал его этим — «воевода-а!»...
Об этом ночном происшествии все быстро забыли и больше не вспоминали, кроме Федьки.
Минуло ещё десять дней всё такого же хода на вёслах вверх по реке, с ночёвками на островах. Кругом по берегам всё так же шли безлюдные места: ни юрты, ни дыма от костра, и не услышать стук копыт по берегам. И только порой появится вдруг беркут в вышине, начнёт парить над степью, над рекой, высматривая что-то, затем уходит не спеша куда-то... А вон там, глянь, на берег вышли на водопой олени. Увидев на реке людей, они испуганно шарахнулись назад в кусты. А поздним тёплым вечерком, откуда ни возьмись, на берегу вдруг появились зайцы... Вот снялась стайка уток с очередной протоки, и, вспенивая воду за собой, они пошли на взлёт, поднялись и строем унеслись куда-то от реки.
За эти дни появлялись и оставались позади одна за другой речки, впадавшие в Обь: все они были маленькие, пересыхающие в знойную пору.
Но вот пойма реки стала шире, везде пошли протоки, все протоки и старицы, предвестники большой реки... И, наконец-то, она — Чумыш! «Светлая вода»... Неширок Чумыш, не шире Томи, не полноводнее, но глубже, а уж как он меандрит, извивается, ну точь-в-точь как змея... Тут, в устье Чумыша, чуть выше по Оби, в сотне саженей, они присмотрели остров: на нём и заночевали.
Это был последний день августа, день Куприяна. Ночи стали уже холодными. Зажелтел лист, вот-вот начнёт облетать, и оголится лес.
На следующий день дощаники двинулись всё так же вверх по реке на вёслах. Вёрст через десять резко влево ушёл узкий рукав. Они же пошли вправо. Вскоре дно обмелело, и течение совсем замедлилось. Они обогнули круглый остров, и за ним открылся вид на широкие безлесные сухие лога. Они тянулись далеко по берегу, насколько хватал взгляд... Так прошли они ещё два дня вверх по реке. На очередную ночёвку встали на большом острове. На нём посередине оказалось озерко. Там было полно уток, да всё молодняк, уже встал на крыло... Пугнёшь, поднимутся, чуть-чуть пройдут и снова хлоп на воду.
— Не-е! Только из лука! Самопалы не трогать! — приказал Федька. — Распугаете всё тут!
Казаки ушли на озерко. Кое-кто ушёл посмотреть, что же там дальше-то, вдоль узкой протоки, густо заросшей кустами. Вскоре все вернулись и принесли до полусотни крякушек.
Утром следующего дня они снялись с острова и пошли дальше. Хотя и слабо пригревало утреннее солнышко, но на палубе стало тепло, и Федька задремал под равномерное поскрипывание уключин и слабое журчание набегавшей под днище дощаника воды... И вдруг он почувствовал будто что-то ударило ему в плечо, да так сильно, точно укусила оса сквозь толстый кафтан... Он вздрогнул, мгновенно проснулся от вскрика гребцов и ошалело повёл мутными глазами по сторонам, не понимая из-за чего переполох, и тут же схватился рукой за плечо... Из его кафтана торчала стрела. Ещё две стрелы торчали рядом из палубы дощаника. А в воздухе слышался знакомый посвист стрел кочевников. Они, цокая, вонзались в борта дощаника. Иные, при недолётах, падали в воду... Казаки бросили вёсла, прикрылись кожаными щитами от стрел, летевших из прибрежного тальника... Федька вскочил на ноги и, выдирая из кафтана стрелу, закричал пушкарям, уже возившимся с пищалями на корме и на носу: «Пали! Пали!»...
По береговому тальнику ударили картечью. Над рекой взметнулся дым, а вместе с ним пищали выплюнули огонь. Весь тальник посекло свинцом. По нему пошли волны: кто-то стремительно убегал оттуда... А вслед им с кормы ударила ещё одна пищаль, затем раздался третий выстрел...
На втором дощанике поднялась тревога, там заработали вёсла, и он заспешил на помощь своим. Третий дощаник отвернул от противоположного берега и, пересекая стремнину, тоже двинулся к ним. Вскоре дощаники собрались вместе и бросили якоря. Переговорив «кругом», Федька дал команду идти дальше вверх по реке, но внимательно оглядывать берега, чтобы их больше не застали врасплох. Забыли, забыли они за время спокойного плавания об опасности... Через пару вёрст река пошла крутой излучиной, и показался длиннющий плёс. Он тянулся на целую версту. На исходе плёса, где река вновь начала изгибаться, вдали от берега, подле соснового бора, они заметили большую группу всадников. Их было человек двадцать. Они стояли и наблюдали за рекой, за ними, за дощаниками.
Когда дощаники поравнялись с ними, Федька распорядился бросить якоря, не подходя близко к берегу.
— А ну спроси, кто такие! Да зови сюда, потолковать надо! — велел он Тайтану.
Тайтан что-то прокричал по-телеутски всадникам.
Те зашевелились, трое из них спешились и подошли ближе к берегу. Они, тоже остерегаясь, остановились на некотором расстоянии от воды и что-то крикнули толмачу по-калмыцки.
— Почему языком чёрных колмаков говоришь?! — рассердился Тайтан, поняв, что те хитрят.
— Скажи, я-де вас знаю! — приказал Федька толмачу. — Придумай что-нибудь! Вон, мол, рожи-то знакомые. Вы-де Изелбей с Илчедеем, да с вами Курамак...
Федька помнил наказ воеводы: если столкнётся с калмыками, то задора бы с ними не чинил, а телеутов попрекал бы шертью государю. И сейчас ему нужно было исхитриться, чтобы эти всадники выдали себя, проговорились бы кто они такие на самом деле.
Тайтан снова закричал по-телеутски переговорщикам, как приказал ему Федька. И те, было заметно, поняли его.
— Растолкуй: негоже, мол, обстреливать томских людей, — велел Федька толмачу. — Почему хлеб-соль государя забыли! И зови сюда, на дощаники!
Тайтан закричал что-то по-телеутски незнакомцам. С берега прокричали своё.
— Они говорят, что у вас-де есть лодки, а у нас нет, и зовут к себе! — перевёл Тайтан ответ переговорщиков.
Казаки на дощаниках притихли, вслушиваясь в эту перекличку толмача не то с калмыками, не то с телеутами. У всех у них под рукой были самопалы, а вновь снаряженные пищали глядели жерлами на берег.
— Почему государевы люди хотят воевать телесцев, наших людей! — опять донеслось с берега по-калмыцки.
«Задираются, в драку лезут, — тихо забормотал Федька себе под нос. — Если дойдёт до того — туго же им придётся!»
Тайтан закричал ещё что-то переговорщикам по-телеутски. Те в ответ что-то показали ему жестами и пошли обратно к своим лошадям. Вскочив на них, они присоединились к остальным всадникам, и вся ватага неспешно, шагом двинулась вдоль кромки соснового бора и вскоре скрылась из виду.
Два дня дощаники простояли здесь на якорях, не подходя к берегу. Федька несколько раз собирал «круг». И за это время много что было сказано.
На третий день ранним утром Федька, проснувшись, вылез из спального мешка и уселся на корме дощаника. На реке было холодно. И он, нахохлившись, обвёл тоскливым взглядом густой высокий кустарник и заросли пожелтевшей черёмухи, скрывавшей от глаз берег. По воде стелился, полз клочковатый туман. Сквозь него прорывались лучи скупого осеннего солнца. Казаки валялись на дощаниках, отогревались после холодной ночи. Кто-то из них уже зашевелился, встал, что-то полощет за бортом. Но остальные пока лежат и судачат.
— Если он проявил себя, то жди большого всполоха.
— Да, степняк горяч сперва-то, по запалу, когда в наскок идёт.
— Да наскоком-то и бабу не зарядишь... А куда ему до казаков!
— Надо идти дальше?.. Колмак ружей боится!
— Ну и что?..
Федька продрог за ночь, и от этого его голова ничего не соображала. Его тянуло выпить, согреться, почувствовать, как ходит в жилах кровь. Но пить было нечего. Всё, что они взяли с собой, уже давно было выпито. Сейчас же ему надо было на что-то решиться. За поход, поставит он или нет острог, отвечать ему, и за людей, если потеряет, тоже ему держать ответ перед воеводой. А тот непременно отпишет в Москву, свалит всё на него... У Абака тысяча человек, а к ним ещё чёрные калмыки. Поставить острог не дадут: пожгут и всех побьют...
Рядом с ним уселся Андрюшка. Он уныло повесил нос, на усах и бороде у него заблестела роса.
— Однако, воевода-а, идти надо, дальше надо, — послышался из кучно валяющихся на палубе казаков булькающий голос Тайтана. Заложив за щёку щепотку «колмацкого шара», он, причмокивая, сосал его, изредка покашливал: «Кхе-кхе..!»
«Куда он толкает? — мелькнуло у Федьки в голове. — Не иначе сызменничать надумал!.. Айдар-то в их языке не силён! А этот же свой, их, мундусец!.. И что им там наболтал?»
В остроге Федька не замечал, чтобы мундусец баловался табаком. А тут откуда-то у него появился этот «шар»... «Припрятал, вонючка!»...
Заметил Федька, что и казаки тоже, втихую, против государева указа, жуют табак, а то, глядишь, иной раз ветерок подносит знакомый запах... «Смолят!»... А от кого несёт, тут-то, на реке, — неведомо. Не с берега же...
— Заткнись! — прикрикнул он на мундусца. — Всё — поворачиваем! Идём домой! Протяните разок невод по плёсу, и уходим!.. Домо-ой!
Он поднялся на ноги: посыпались его команды казакам и кашеварам. Он снова стал воеводить. Приняв какое-либо решение, он обычно уже не оглядывался ни на что.
Казаки повеселели, зашевелились.
После полудня дощаники снялись с якорей и ходко, под парусом, с попутным ветерком, побежали вниз по реке.
На ночь они стали на якорях вдали от берега. Посреди ночи Федька проснулся и тихонько толкнул в бок Андрюшку, приложил к губам палец: «Тс-с!»... Показав ему, мол, давай за мной, он пробрался среди вповалку спавших казаков до мундусца. Зажав ему рукой рот, он легко поднял его, маленького и сухонького, и поволок к борту, кивнув головой Андрюшке, чтобы подхватил того за ноги, которыми тот, сопротивляясь, цеплялся за палубу и за казаков... Он подтащил к борту толмача, слегка стукнул его кулаком по голове, чтобы он ненароком не вякнул, и столкнул его в воду.
Раздался негромкий всплеск, течение подхватило толмача, понесло вдоль борта дощаника, и он исчез в темноте.
«Выплывет ли?»...
Ночь была холодная, до берега было далеко, к тому же здесь повсюду крутила водовороты в глубоких бочагах могучая сибирская река.
Утром Федька отправил Андрюшку с двумя казаками, и Костьку, который разболелся, в челноке скорым ходом до Томска с вестью, что они идут назад. Он был уверен, что Андрюшка не сболтнёт там ничего лишнего воеводе. Сам же, для отвода глаз, он полдня искал с казаками мундусца по берегам.
Новый воевода Томска, князь Никита Егупов-Черкасский, за срыв похода наорал на Федьку, когда он предстал перед ним... Что вот-де он прошлялся пару месяцев где-то с тремя дощаниками, да с шестью десятками казаков, отпетых лоботрясов. Вон сколько денег поели из казны. А что сделали?.. Острог не поставил, как было велено государевым указом, и то теперь дойдёт до Сибирского приказа, и жди грозы, и немалой, хотя и ведает им князь Дмитрий Черкасский, его дальний родственник. По-родственному тот и послал его сюда, за нажитком. А он вот так отблагодарил его...
«Ушёл в поход — был один воевода, вернулся — уже другой! — молча злился Федька на воеводу, чтобы было не так обидно. — Как их быстро меняют!.. Всё равно не помогает — воруют!»
— Иди, пиши статейный! — грубо бросил князь Никита под конец потока брани, который вылил на него.
Федька вышел из съезжей избы и тут, подле крыльца, столкнулся с Тухачевским.
Яков пожал ему руку:
— Привет, Фёдор!
Федька, с распаренной красной физиономией, что-то пробурчал в ответ, не глядя на него.
И Яков догадался, что произошло у воеводы. Сделав вид, что ничего не заметил, он заговорил о своём посольстве к Алтын-хану, которое сорвалось из-за князя Татева, как бы говоря этим, что и ему насолили воеводы тоже.
Федька уже слышал, что в его отсутствие из Москвы пришла грамота с наказом отправить Тухачевского в «мугалы», к Алтын-хану, для приведения его под государеву руку, по челобитью Алтын-ханова посланника Байгул-бакши. Но после того как в мае вернулся из «мугал» Карякин с посланником хана Сулемкечи, который шертовал за хана тут, в Томске, князь Иван своей воеводской властью решил, что этого достаточно. И как только из Москвы пришла грамота о посольстве Тухачевского, он сразу же отписал ответ, что в том-де уже нет нужды. А вот прибыл новый воевода, князь Никита, и всё поворачивает по своему и таскает его, Якова, что ни день, к себе в воеводскую.
— Ну, мне туда, — кивнул головой Яков на дверь в съезжую, когда Федька немного успокоился, и с лица у него сползла краска. Он хлопнул его по плечу: «Не отчаивайся!» — поднялся на крыльцо и скрылся за дверью.
Дома Федьку встретил вопрошающим взглядом отец. А мать, заметив его затравленный вид, засуетилась подле печки, живо поставила на стол перед ним немудрёный ужин. За стол к нему подсел и отец. Он посопел, не глядя на него, встал из-за стола, полез за печку, достал жбан с бражкой, налил ему и себе. К ним подсел и Гришка, заскочивший со двора, где он потел над самострелами. Время перевалило за половину сентября, наступило бабье лето, и подошла самая пора идти на «сохатого». И когда Федька, только-только вернувшись, тут же собрался зверовать и обещал взять с собой Гришку, то он вызвался поделать самострелы. Ну а кто лучше Гришки-то может что-либо смастерить... У Федьки же была своя «солянка», на которой он добывал по осени двух или трёх «сохатых». На «солянке» была «сидьба», да к тому же он на зверовых тропах, на подходе к «солянке», ставил самострелы. Вот эти-то самострелы сейчас и готовил Гришка. Лук он делал мощным, под тетиву пустил те же лосиные жилы, из добытых в прошлом зверей, и долго полировал тяжёлую деревянную стрелу, чтобы она смогла насквозь прошить зверя. Тогда он уже не уйдёт далеко. Гришка даже сам невольно поёжился оттого, какой мощной убойной силы получился у него лук, с железным, «лопаточкой», наконечником стрелы.
Иван налил бражки и младшему сыну. Они выпили.
— Ох, какая же она, стерва, крепкая-то! — пробормотал Иван, подтёр усы. — Перестояла...
Он помолчал, ожидая, что Федька, может быть, расскажет сам всё: и о походе, и о разговоре у воеводы. Он догадывался, что Федька сплоховал в походе, и сплоховал по-большому, так что князь Никита даже позеленел, когда Андрюшка принёс ему весть, что Пущин возвращается из телеутской земли. Тут как не крути, а провал был полный, да ещё с расходом казённых денег, с которыми здесь и так туго. Воеводу понять можно: ему теперь выкручиваться перед Москвой.
Федька, выпив, оттаял сердцем от воеводских матюгов, которые князь Никита натолкал ему полный рот. К нему подошёл Гринька. Он приласкал его, рассказал отцу как всё было в походе. Теперь перед родными он ничего не утаил. Утаил он только то, как расправился с толмачом. Отец выслушал его, вздохнул, сочувственно похлопал по плечу. Это было верным признаком, что он на его стороне и хорошо его понимает: воеводе легко кричать здесь, в съезжей...
— Утёк?! — удивился отец, когда Федька сказал, что мундусец сбежал к своим, к телеутам. — Не может быть! Такой мужик! Я его прибрал в службу! Так он звал меня всё время воеводой... С растяжкой так: «Воевода-а!»... Уж очень уважал! А про тебя говорил: «Кароший воевода-а растёт!»
Федька открыл рот и уставился на отца. Только теперь он понял всё, что-то шамкнул и быстро захлопнул рот, чтобы не выдать себя.
А Дарья сидела и слушала мужиков, терпеливо ожидала, когда они выговорятся. У неё для Федьки тоже было нерадостное известие.
— Матрёнка померла, — тихо промолвила она, когда за столом, наконец-то, наступила тишина.
— Как так?! — встрепенулся Федька; это известие легонько кольнуло его в сердце; всё-таки Матрёнка была не совсем безразлична ему и от двух лет жизни с ней просто так не отмахнёшься... И вот, оказывается, её теперь нет. Только что была, молодая, сильная, здоровая баба... И он крепко прижал к себе Гриньку, которого два года нянчила Матрёнка, и тот привязался к ней.
— Чокнутый угробил её! — отрывисто бросил Иван и рассказал, как всё было.
Он тоже недолюбливал бывшую приводную жену сына, но ничего не говорил ему, не то что Дарья. Да и вообще не одобрял он ту жизнь, какую вёл Федька. И всё из-за баб. Хотя их тут было не много, но Федькины похождения были известны всем. И его за это казаки уже побили как-то, здорово. Но он, шальной, с ним ли справиться, этим ли унимать, всё за то же...
— Ну и что воевода?! — дёрнул Федька большим кадыком, сглотнув мокрый комок, когда отец рассказал, что увидели люди в баньке.
— Велел бить Карпушку кнутом! — проворчал Гришка. — В Тобольск его увезли, к монахам...
Дарья подсела к Федьке на лавку и, виновато, не поднимая глаз, налила ему и себе бражки.
Иван покачал головой: «Ну-у, мать!» — налил бражки себе и Гришке.
Они выпили за упокой души рабы божий Матрёнки...
Пожевав пирог с брусникой, Федька успокоился, рассказал, что только что встретил Тухачевского, и тот всё же собирается в «мугальскую» землю.
— Яков-то дойдёт! И я пошёл бы тоже, в его-то годы! — загорелись глаза у Ивана. — Ванька Петлин дошёл до Китайского царства! А Яков-то дальше уйдёт! Такой мужик! Грамотен, зело грамотен! Вон, Ермошку заткнёт за пояс! А ведь тот-то дьяк!
Лицо у Федьки перекосила гримаса зависти.
«Ишь как задело-то! — подумал Иван. — Это хорошо. Надо его иногда и холодной водицей окатить, чтобы остыл, не горячился сам, не палил других»...
— Вот ты опя-атъ! — протянул Федька, когда отец снова начал говорить всё о том же: что бы он делал в молодые годы, куда бы пошёл, да на что бы решился. — Да никуда бы ты не пошёл! Пошёл бы туда — куда послал бы воевода!
По статейному списку Карякина, поданному им 11 ноября 1632 года в Сибирском приказе, и шертованию Сулумкичи, в Москве приняли решение. И 10 апреля 1633 года вышел указ государя об отправлении к Алтын-хану послом Якова Тухачевского и с ним подьячего Дружинки Огаркова. Указ и соответствующая ему грамота, о приведения к шерти Алтын-хана, были отправлены из Москвы в Томск. Но туда они пришли только в конце октября. С шертной грамотой пришло и государево жалование хану, которого великий князь Михаил Фёдорович милостиво принимал под свою высокую руку.
И князь Никита, вызвав к себе Тухачевского и Огаркова, объявил им государеву волю.
— Опальный будет ведать мной? — пренебрежительно глянул Дружинка на Тухачевского, на этого, ладно скроенного боярского сына, и ухмыльнулся.
У него, у Дружинки, было костлявое лицо и выпуклый обтянутый сухой кожей лоб. И когда он улыбался, то словно кому-то одалживал что-то. Ухмыльнулся — отдай полушку...
— Никита Иванович, то негоже! — запротестовал он, и реденькая бородёнка у него затряслась, казалось, тоже недовольная этим. Он ощерился, обнажив мелкие некрасивые зубы, и ехидно хихикнул прямо в лицо Якову: «Хи-хи! Ты грамоте-то обучен?»
Яков вздёрнул голову, прищурился, посмотрел на него, но смолчал.
«Вот хорёк!» — мелькнуло у него; так он окрестил уже подьячего.
— Пойдёшь по государеву указу! — хмуро сказал князь Никита. — Для того и прислан с Тобольску!.. А компанию подбирать тебе никто не будет! Ишь ты каков!
У князя Никиты Егупова-Черкасского, мужика крутого и своевольного, этот подьячий уже сидел в печёнках. Тот достал его сразу же. Ещё князь Никита только-только ступил на песчаный берег у Томска, своего удельного воеводства, как к нему тут же прилип этот подьячий, стал тыкать ему в лицо прошлыми государевыми грамотами: против них-де князь Иван Татев всё делал, не по государевым указам...
— Я тут государь! — отрезал тогда князь Никита. — Над тобой государь! И тебе бы молчать!
Но подьячий, ох подьячий...
И князь Никита не выдержал как-то, схватил его за бородёнку и дёрнул: чуть не выдрал клок, отпихнул его от себя, брезгливо вытер о кафтан руки и велел казакам отвести его в тюрьму.
— Будешь ещё лезть куда не следует, отпишу в Сибирский приказ, что ты покрал у князя Ивана из казны деньги! — пригрозил он ему. — До конца своих дней тут подьячитъ будешь!
Дружинка присмирел, больше не донимал его, но стал наскакивать на боярских детей, спускал свою желчь на них.
— Какое тебе дело — опальный я или нет! Вот дам по роже — вмиг станешь сам опальным! — равнодушно проговорил Яков, не принимая всерьёз этого «хорька». — Батогами тебя не били? А надо бы, чтобы мятым стал!
— Ладно, иди отсюда! — велел князь Никита подьячему. — А ты задержись, — попросил он Якова.
Огарков ушёл.
Князь же Никита стал, наедине, подробно объяснять Якову всё, что касалось посольства.
— Как сказано государевым указом, с тобой пойдут шесть человек томских казаков и толмач. И велено дать вам жалованье. Тебе, Яков, оклад сполна и подмоги против окладу! А казакам и толмачу вперёд на следующий год оклады их сполна да подмоги против их окладов вдвое... А как будешь там, у Алтына, то нужно сделать то, что не сделал Карякин: проведать про Чагир-хана! И чтобы Алтын дал своих людей, провожатыми. И всё, всё расспрашивай: почему Алтын сошёл с ордой со своего старого кочевья. Да где кочуют его братья. И много ли с ним самим людей. И про Чагир-хана тоже самое!.. Потом надо поехать и проведывать всё про того чёртова Чагир-хана! Ну, короче, не первый раз, сам знаешь как!.. И всё это описать, да послать сюда нарочным... И как потом вернёшься сам, то статейный и чертёж тех земель за тобой же. Всё это велено отослать в Москву!.. И самое главное: чаять ли приходу тех многих воинских людей на наши сибирские города! И ещё немаловажное... Из Москвы пишут, если Алтын-хан начнёт говорить, что он не хочет быть под государевой рукой в холопстве! То надо настоять на том! Чтобы он дал шерть, быть ему, со всей его ордой, под высокой государевой рукой в прямом холопстве навеки!.. Ясно!?.
— Да, ясно.
— Но и это ещё не всё. Если он упрётся и будет говорить, что он против прямого холопства. И на том будет крепко стоять. Тогда говорить, чтобы он был в подданных государя! И на том шерть дал!.. Вот теперь всё, — подвёл итог князь Никита, отпуская Якова. — Да поостерегись там, в дороге-то, особливо под Кузнецком, — посоветовал он ему.
Следует сказать, что в Томском разряде было тревожно. Только что, в сентябре, на Кузнецкий уезд приходили набегом киргизские люди. Это были алтысарцы, с князьком Бектен Нояном. Они угнали лошадей, что были на выпасе. Пограбили они ещё и ясачных. Да из Красноярска тамошний воевода Никита Карамышев тоже отписал, что нагрянули под острог многие воинские люди: и киргизы, и тубинцы, а среди них были и алтыновы. Они пожгли хлеб, что лежал в скирдах, поворовали скот, кого-то побили из жителей острога, застав их в поле.
Красноярскому острогу, называемому также ещё Качинским, не везло, пожалуй, с самого первого дня его постройки. Постройку его закончили на день боголепного Преображения Господня 1628 года от Рождества Христова, или, как ещё говорят в народе, на «Середний Спас», т.е. 6 августа. А ещё до того, через два дня после «Бориса и Глеба», т.е. 26 июля, на него, на недостроенный, уже приходили в куяках и с лучным боем качинские и аринские татары, пытаясь помешать строительству. Срубили его в Тюлькиной землице. Был там в своё время князец Тюлька. Его землицу русские окрестили также Качинской, по речке Кача — Изыр-су, как её называли татары. Себя же они называли изыр-кичи, т.е. люди, живущие на реке Изыр. Она впадала слева в Енисей ниже высокого яра из красной глины. Этот же яр больно запал в глаза Андрею Дубенскому, боярскому сыну, посланному проведать под новый острог угожее место в верховьях Енисея.
Куячников тех, разумеется, побили. И качинцы и аринцы побежали со своих рек в «киргизы», под их защиту. Однако вскоре они вернулись на свои прежние охотничьи угодья: в «киргизах» оказалось не сладко. Да и родные места потянули. Повинились они новому государю и обещали исправно платить ясак в новый острог.
Но не оправдал Качинский острог надежд московских властей на прибыль. Ясачного населения в его окрестностях оказалось немного, да и с тех киргизы и тубинцы собирали на себя ясак и не желали просто так отдавать их пришлым московским людям. А тут ещё последние ясачные, и те разбежались, иных же силой увели с собой киргизы и тубинцы. И бедные качинцы и аринцы давали ясак и тем и другим. Точнее, их стригли со всех сторон: с севера — московские люди, с запада — киргизы, на востоке были буряты, с юга же приходили тубинцы, а то и алтыновы люди. И как не грозил, не шумел на качинских князьков воевода Никита Карамышев, чтобы не давали они ничего киргизам, а давали бы только в острог, но всё оставалось по-прежнему: острог-то был вон где, а киргизы всюду.
А ведь вначале всё вроде бы пошло у острога добром, в согласии, мирно с немирными воинскими киргизскими людьми. К тому же острог оказался у них за хребтом и сильно беспокоил. Так что поначалу они дали от себя даже сто соболей ясака, того ясака, собираемого с тех же самых ясачных волостей, куда ходили и государевы ясачники. Но не долго длились любовь и согласие между киргизами и острогом.
Как-то в посылке за ясаком к саянцам трое служилых и толмач пали от рук тубинцев. Воевода Красноярского острога, к тому времени уже Архип Акинфов, послал туда атамана Дементия Злобина с казаками. Атаман предложил через посланника тубинскому князьку Кояну, чтобы он отстал от воровства, пришёл в острог и принёс бы свои вины. Но никуда не пошёл Коян. И когда Злобин вызвал его на переговоры, в чистом поле вместо переговоров произошла стычка между двумя отрядами. Лучшие люди Кояна на той стычке попали в плен, а среди них оказался и сын князька. И тех пленных привели в острог. Но им каким-то образом удалось бежать из него. Однако за стенами острога им не повезло: их словили качинцы и передали обратно воеводе. И Акинфов, не долго думая, велел их повесить. Дело было зимой. А уже летом под острог пришли с тубинцами и киргизы, чтобы отомстить за смерть своих соплеменников. Они отогнали у качинцев лошадей и скот и увели с собой тех, кого успели захватить по улусам. В ответ на это всё тот же атаман Злобин с отрядом служилых пришёл в киргизскую землицу, погромил улусы князька Икинея, заводчика нападения, и захватил в плен его лучших людей. Попала к нему в руки и жена князька и его сын Атаяк. И атаман привёл их в острог заложниками.
В то же время из Томска ходил в Корюковскую волость, порубежную с киргизами, ещё по заданию князя Пронского, наш старый знакомый Васька Верхотурец. И Васька посылал оттуда тамошнего князька Иштеняка в киргизскую землю: проведать, нет ли какого злого умысла у киргиз насчёт государевых острогов и ясачных. Но Васька провалил задание Пронского. Он просидел в улусе Иштеняка вхолостую. Это было как раз тогда, когда киргизы собрались идти под Красноярский острог. А чтобы это не дошло до Томска, они силой увели с собой в набег и Иштеняка. И тот вернулся к Ваське, когда всё уже было позади.
Вот с тех пор-то и началась вражда между киргизами и служилыми Красноярского острога. А надо бы отметить, что сначала гарнизон острога был большим, и чтобы обеспечить его хлебом, приходилось возить его из Томска по рекам через Маковский волок, да ещё по первому водяному пути, «не упустя воды». Это требовало немалых усилий, времени и много людей. Что стоило преодолеть хотя бы один только Казачинский порог. Этот порог проходили за неделю, не меньше, суда прежде легчали, а уже затем таскали запасы берегом. И служилые в Красноярском остроге зачастую оставались без хлеба и голодали, так как у пашенных крестьян, которых всё же успели завести под острогом, хлеб палили кочевники, чуть ли не каждый год в набегах. У Енисейских воевод и служилых, да и у промышленных людишек, проходивших через Енисейск, был свой резон избавиться от Качинского острога, поскольку тот перенял у них немалую часть соболиной казны, что выходило им в убыток. И в Москву пошли челобитные из острога, а к ним ещё и от воевод из Енисейска, чтобы свести тот острог совсем или оставить там зимовье человек на сорок: для сбора ясака.
Из Москвы дали на это добро. И половину служилых вместе с попом, дьяконом и церковным строением перевели в Енисейск. И тут сразу же объявилась иная беда: теми служилыми, что остались, невозможно было оборонить ни пашенных крестьян, ни ясачных, ни доставить хлеб из Енисейска, так как в этом случае не оставалось никого на защиту самого острога. Но опаснее всего было то, что кочевники, проведав об ослаблении острога, пошли в набеги на ясачные волости. И князь Пётр Пронский немедля отписал об этом в Москву, поспешившую неосмотрительно откликнуться на жалобы енисейских и качинских служилых, преследовавших свои, далеко не бескорыстные цели.
Вскоре в Москве тоже поняли, что не одним только размером ясака ценится положение Красноярского острога, и стали спешно исправлять ошибку. Во вновь оживший острог тут же вернули обратно служилых, и туда же был направлен первый из Москвы новый воевода Никита Карамышев, прибытие которого в Нарым ожидали в начале июня.
Вот тогда-то Тухачевский, узнав об этом, выпросил у князя Ивана Татева разрешение съездить в Нарым, чтобы передать там Карамышеву наказ из Томского разряда. Он тешил себя тайной надеждой встретить там Татьяну. Что-то толкало его на то, чтобы увидеть её ещё раз и всё окончательно разрешить для себя.
И он встретил её. Как-никак Нарым острог маленький. Встретил он её у воеводской, где Карамышев остановился со своим семейством. Татьяна вышла из избы за водой, к колодцу, с ведром, вместе с девочкой лет десяти... Сразу-то её он не признал, по девочке только: та уж больно здорово походила на ту Татьяну, какой он знал её ещё в девках, когда несколько раз был на дворе у Валуева... А сейчас?..
Он поздоровался. Она остановилась и ответила ему. Девочка, при чужом взрослом, придвинулась ближе к ней и уцепилась за её руку. Как видно было, уж больно робким растёт человечек... В этом-то мире!..
Перед ним была женщина с развившимися формами. Глаза, и те, казалось, изменились, стали холодными и строгими. Да, это была уже не та девица, угловатая и впечатлительная, какой запомнилась ему и какой он был увлечён в своё время. В ней что-то появилось, и это что-то портило её... «Обабилась!» — с печалью подумал он.
Эта женщина, сейчас стоявшая перед ним, уже не волновала его, да вряд ли взволновала бы вообще. Сытая и спокойная жизнь за небезбедным удачливым московским дворянином, приехавшим сюда на воеводство, что-то сделала с ней, что-то отняла у неё...
«Всё, теперь можно идти и в мугалы!» — с иронией подумал он.
Говорить, к сожалению, было не о чем. Он спросил её что-то об её отце. Она ответила и вопросительно посмотрела на него.
— А я вот тут... — замялся он и дёрнул рукой, как будто хотел показать на что-то вокруг. — Давно уже...
— Я знаю, — ответила она и снова замолчала.
— Ну ладно, я пойду, — сказал он, заметив, что казаки и бабы, проходившие мимо, глазеют на них.
— До свидания, — промолвила она, не трогаясь с места, но и было заметно, что с облегчением прерывает эту встречу.
Он слегка наклонил голову, прощаясь с ней, и пошёл, неестественно двигая руками, как деревянный, чувствуя спиной, что она глядит вслед ему...
Он передал Никите Карамышеву наказ Татева. И через два дня тот уплыл на дощанике со своим семейством вверх по Кети до Маковского острога, чтобы затем перебраться волоком на Кемь, по ней лодкой дойти до Енисейска. Оттуда же им нужно было добираться вверх по Енисею на дощанике до Красноярского острога. Тот, как и Кузнецкий острог, оказался порубежным постом на краю государевой земли, соприкасаясь с бесчисленными племенами и ордами кочевников, примитивными государственными образованиями. Они непрерывно возникали в великом поясе степей и тут же исчезали, уходя в забвение веков.
А князь Никита перестал спать ночами, всё думал, как доставить это государево жалование Алтын-хану. Земля-то Алтынова лежала за киргизами, а те переняли все дороги туда. И он писал не раз уже на Москву, что миновать их земли никак «немочно». Думал он, думал, а потом взял и велел собрать у себя в разрядной избе боярских детей и атаманов... «Пусть теперь они думают!»...
Служилые пришли и расселись по лавкам. Изба заполнилась быстро. Мест всем на лавках не хватило, и многие встали у стен. К Якову подсел на лавку Андрюшка Просовецкий с «литвином» Осташкой Михалевским.
В избу ввалился, слегка покачиваясь и, было видно, хмельной, Федька Пущин. Он глянул по рядам служилых, заметил, что около Якова место занято, отошёл от двери и присел рядом с Лучкой Васильевым. Пожав ему руку, он заговорил о чём-то с ним, поглядывая на Якова, как будто хотел показать этим, что надо бы потолковать после сходки.
Федька томился без большого дела и рассчитывал, что в этом ему поможет Яков.
Да-а! Как не надеялась Дарья, что он пойдёт в неё, а вышел-то он весь в отца, тоже не мог сидеть дома.
Они, боярские дети и атаманы, а также татарский и городовой головы, сидели, думали и, ругаясь, договорились до похода на киргизских князьков Табуна и Ишея, до того, чтобы устроить большую шкоту им, пущим заводчикам всех набегов под Красноярский острог.
А что до жалования хану, то также сообща условились: послать к хану сначала двух казаков, через Кузнецкий острог; и толмача взять оттуда же, хотя бы того же Какайку, подгородного кузнецкого татарина. И пусть-де они высмотрят дорогу до кочевий Алтын-хана, да известят его о государевом жаловании. Да прислал бы хан своих людей, чтобы не вышло на дороге никакой порухи тому великому жалованию. Пусть-де порадеет и сам хан за ту государеву милость.
— Пока не проведаем путь до мугал, никуда не пойдёшь! — твёрдо заявил князь Никита Тухачевскому в конце сходки и распустил служилых.
Федька, выйдя из разрядной, бросил Лучку, кинулся за Тухачевским, догнал его и пошёл рядом.
— Яков, возьми меня с собой, а? — просительно заглянул он сбоку ему в лицо.
Тухачевский остановился.
— Фёдор, это же не от меня зависит!.. Ну, я скажу князю Никите, — стал объясняться он с ним, заметив умоляющее выражение у него на лице. — Но обещать ничего не могу.
— Хорошо, хорошо, договорились! — обрадовался Федька, прощаясь, сунул ему руку, заторопился, чтобы он не передумал, и тут же свернул в какой-то первый попавшийся переулок.
— Не-ет! Пущин не пойдёт с тобой! — сразу же отказал князь Никита, когда Яков заикнулся было о просьбе Федьки. — Он такой же лихой, как и этот подьячий..! — уже по привычке стал ругаться он, стоило ему только вспомнить Огаркова. — Но один ты с ним, этим василиском, не справишься! А вот Пущин натолкнул на мысль. Тебе там нужен помощник.
— Давай тогда Лучку Васильева?
— Вот этот подойдёт! — согласился князь Никита. — Он уже бывал и в мугалах, у Алтын-хана, их язык смыслит.
Лучка Васильев уже ходил двадцать лет назад толмачом в «мугалы» с Васькой Тюменцем. Он хорошо знал и калмыков, поднаторел и в их языке. Сопровождал он с атаманом Ванькой Белоголовым и калмыцких послов в Москву. И посольское дело было ему не дальнее. А лет десять назад его поверстали боярским сыном, за его заслуги. И вот такой-то человек был для Якова больше нужен, чем кто-либо иной. И он не стал упорствовать насчёт Федьки. Лучка же, обжившись в Томске, присмотрел себе здесь и жену. Он и Васька Бурнашов поделили двух сестёр, дочерей атамана Ивана Белоголова. И у Лучки уже были сын и девка. Отец же Васьки, Бурнашка Никонов, отчаянная голова, погиб в джагатах вместе со своей сучкой Лукавкой. Та подвела его на сей раз: не принесла ему удачи. Он погиб в городке мурзы Бурлака, когда к тому приступил Аблайгирим, как раз в год неудачного похода туда Тухачевского.
И вот по этому делу-то, с Алтын-ханом, первого декабря в Кузнецкий острог ушли два казака, Ивашка Игнатьев и Стёпка Кокшар.
А вскоре из Томска с большим отрядом служилых выступил Андрей Просовецкий. Вместе с ним в поход на киргиз ушли джагаты с Бурлаком. Часть войска Просовецкий нарядил конными, остальные были пешие казаки на лыжах. Он вышел в поход в начале декабря, когда уже прочно стали реки, но снега были ещё невелики. Отряд Просовецкого, которого князь Никита поставил войсковым головой, двинулся «сухим» путём, по степям, как обычно ходили в «киргизы». От Томска мимо Киргизки, на Турунтаев улус, через три дня они пересекли по льду Китат в его устье, где он впадает в Яю, затем в десяти верстах выше устья Китата перешли саму Яю и двинулись по дороге, идущей то лесом, то заснеженной степью. Впереди шли лыжники. Они торили дорогу. А следом на санях везли пушки, припасы и снаряжение. Ещё через неделю они добралась до Кии у Баимского улуса. Там они разбили табор и два дня отдыхали и подкармливали лошадей. И только через месяц они вышли на Итат, в двадцати верстах от Чулыма. И здесь, на берегу Итата, Просовецкий соединился с отрядом служилых из Красноярского острога, которых прислал Никита Карамышев.
От Итата они пошли на юг, через два дня пересекли Урюп, а ещё через два дня вышли на Белое озеро. И там, в киргизском улусе, они захватили «языка» и выведали у него, что Ишей и Табун стоят в улусах на Черном Июсе, и до них конного хода всего два дня. На Черном Июсе отряд Просовецкого скрытно встал за горами. Здесь Просовецкий собрал совет, и служилые с джагатами договорились ударить по улусам ночью. Но Просовецкий передумал, разрешил своей властью казакам и джагатам пойти на улусы, не дожидаясь ночи. И те напали на улусы, стали грабить их. Увидев же табуны коней, они пустились в загон за киргизами, зашарили по их брошенным юртам... Киргизы оправились от замешательства и, в свою очередь, напали на рассыпавшихся по улусам казаков и джагатов и многих побили. Когда эта весть дошла до войска, конные казаки бросились на помощь своим, оставив с обозом и пушками одних лишь пеших казаков. Прошло немного времени и на этих пеших казаков, обойдя их за горами, нагрянули с тыла несколько сот конных киргизов. Казаки укрылись за санями и стали отстреливаться. В это же время Просовецкий с конными казаками и джагатами, стеснённый киргизами, тоже укрепился на ночь табором. Ночь прошла спокойно. Наутро киргизы снова атаковали пеших и конных, укрывшихся в таборах... Четыре дня Просовецкий отбивался от многих конных, налетающих со всех сторон на его таборы. На помощь киргизам подошли ещё сотни четыре куячников, в которых казаки сразу же признали «мугалов», алтыновых людей. И всё это скопище заступило отряду Просовецкого дорогу, с намерением не выпустить его из Киргизской земли. Теперь ничего не оставалось, как только идти на вылазку и пробиваться через них. Отряд, прорываясь, обратил в бегство киргиз, затем и «мугалов» и пошёл обратно на Ужум, далее на Урюп, чтобы поскорее выйти из негостеприимной земли киргизов, преследуемый всю дорогу многочисленной ордой конных.
На Итате томские разделились с красноярскими служилыми и направились к себе домой. И только в конце марта Просовецкий вернулся со своим отрядом в Томск. В это же время из «мугал» по последнему зимнему пути вернулся Ивашка Игнатьев с алтыновыми людьми, Койдой Олга Колочен-тарханом и Бутачи. Стёпку же Кокшара удержали в «мугалах» как заложника. Безопасный для доставки государева жалования путь до «мугал» вроде бы стал проглядываться.
А в середине апреля, ещё до вскрытия рек, в Томск из Москвы успели дойти кое-какие грамоты. И среди них была одна, с радостной для Просовецкого вестью: его помиловали и разрешили вернуться из Сибири.
Двор Андрюшки Просовецкого на проводах заполнили боярские дети, атаманы и казаки. Пришёл к нему и Яков. Тяжело и горько было у него на душе. Он не знал, когда же и над его головой воссияет милость государя, и он тоже уедет отсюда. И завидовал он, здорово завидовал Просовецкому. Весь день сидели они на дворе, пили водку, которую притащил Федька Пущин из своих тайных «заводов», где он гнал её, жевали вяленую щуку, да какую-то уж больно здоровущую и жёсткую, как старый лапоть. Спели они на расставание и песню, которую Яков слышал когда-то в далёкие годы от донских казаков вот этого Андрюшки, известного атамана Просовецкого. Её часто пели в таборах под Москвой, где Просовецкий стоял вместе с Зарудским. Тут же стоял табором князь Дмитрий Трубецкой... А Яков?.. Яков в то время сидел в осаде, в Кремле, вместе с поляками и Валуевым. И однажды, ещё в самом начале осады, было дело: послал пан Гонсевский, наместник только что избранного государем королевича Владислава в Москве, полк Валуева под Великие Луки, на вот этого Андрюшку Просовецкого. Тот шёл на Москву с казаками, с тем же Зарудским. Но Андрюшка побил Валуева. И они бежали назад в Москву. Вот это-то Яков запомнил отлично...
Он обнял Андрея на прощание, и они расстались. Андрей поехал на запад, в Москву. А он, Яков, ушёл через две недели и сам из Томска, но только на восток, послом к Алтын-хану.
Посольство Якова стало подниматься вверх по Томи до Кузнецкого острога на дощаниках: где на гребях, а где-то, на быстринках, дощаники тянули бечевой. Вместе с Яковом, с его караваном, ушёл из Томска и человек Алтын-хана, Койда, неопределённого возраста монгол. И Яков, понимая, что от Койды тоже зависит, будет ли удачным его посольство, сразу же подкатился к нему, поднёс ему подарком нож в кожаном чехле, украшенный двумя пластинками из серебра, угостил водкой.
— То не велено наказом! — тут же вскипел Дружинка, противясь его вольностям из-за того, что тот делает всё не в совете с ним.
Яков не стал связываться с ним, полагая, что он поноет и перестанет. И на следующей стоянке, вечером, он с Лучкой подхватили под руки Койду и потащили его куда-то из круга костра, в темноту летней ночи, подальше с глаз подьячего.
Дружинка заметил всё же это. Поёрзав на шкуре, на которой сидел у своего костра вместе со своими холопами, он наигранно зевнул: «Эх-ха!.. Однако, пора спать», — поднялся на ноги, расслабленной походкой пошёл к палатке... Но шагнув в темноту от костра, он юркнул в сторону и бесшумно пробежал несколько шагов туда, куда только что ушёл Яков с Койдой. Остановился. Прислушался... Из темноты, ниже по реке от того места, где стояли дощаники, послышались негромкие голоса: там кто-то говорил... Да, так и есть! Это голос Якова... А вот что-то говорит Лучка... Переводит Койде... Дружинка, едва дыша, сделал пару шагов туда, к неясным теням, маячившим на фоне поблескивающей под луной реки, замер, прислушался... Всё тот же невнятный говорок... «О чём же это они?»... Он присмотрелся, стараясь разглядеть, что они делают...
А там, за мыском, на берегу реки мерцал огонёк крохотного костра, невидимый с дощаников. Вокруг костра сидели четыре человека на разогретой дневным жарким солнцем и ещё не остывшей гальке.
«A-а, с ними ещё и толмач... Что-то говорят?.. Неслышно... Вон Яков наливает водку, подал чарку Койде... А Лучка подносит ему солёный огурчик... Хм! Спаивают!»
Койда был желтолицый, и было непонятно, то ли молод, а может стар...
«Да хрен с ним! Все едины на рожу!» — разозлился Дружинка на Койду из-за того, что тот пьёт с Яковом, без него...
А Яков по приятельски похлопал Койду по плечу: «Пей, Койда! Братом будешь!.. Как по-мугальски брат, а?» — спросил он толмача.
— Да, да! — смеётся Койда и щурит глаза; свет от костра блестит на его круглой физиономии. Он выпил, отвёл руку Лучки с огурцом, взял солёную осетринку, стал жевать...
Дружинка сглотнул слюну и подвинулся немного вперёд, чтобы слышнее было. Из-под его ноги выскользнула галька, покатилась, загремела... Сердце у него ёкнуло и сжалось.
Голоса мгновенно оборвались. И не успел он перевести дух, как перед ним из темноты выросла чья-то фигура, кто-то схватил его за кафтан, рванул к себе, и он увидел перед самым своим носом расплывчатое лицо Тухачевского.
— Ты что тут делаешь?! — прошипел Яков ему в лицо, дохнув на него сивухой. — Подслушиваешь!.. Ах ты, вонючка! — замахнулся он на него кулаком, но затем, передумав, потащил его к костру.
— Меня приписали к тебе в товарищи!.. И бить меня по государеву указу не указано! — завопил Дружинка, стараясь освободиться из его сильных рук, волочась за ним и с шумом загребая ногами береговую гальку.
Рядом с ними замаячили ещё две фигуры, толмача и Лучки. Подбежали от костров и казаки, встревоженные поднятым шумом.
— Пошёл вон, поганая чернильница...! — оттолкнул Яков его от себя.
Увидев потрёпанного, с испуганной физиономией подьячего, казаки рассмеялись и, тихонько поругиваясь, вернулись назад к дощанику, стали готовиться ко сну. Но шум на берегу всё ещё не утихал, и какой уж тут был сон.
— Воеводе отпишу, про твои тайны с послом! — оправившись от страха, закричал Дружинка. — Против государева указа-то!
Яков снова замахнулся на него кулаком. Дружинка отскочил от него и, под насмешливыми взглядами казаков, побежал трусцой к своему костру...
Князь Никита отправил Тухачевского в поход так, чтобы до Кузнецкого острога он дошёл вместе с годовальщиками, три десятка их шли туда на смену. Таким образом он обезопасил государеву казну.
Из Кузнецкого острога Койда ушёл к себе в «Мугальскую» землю на следующий же день, как они пришли в острог. Он ушёл с двумя казаками, Сёмкой Щепоткиным и Ванькой Кудровым. Захватили они с собой и толмача Какайку, подгородного кузнецкого татарина, дошлого в «мугальском» языке.
Отправив этих гонцов к Алтын-хану, Яков стал готовиться к дальнему походу туда же вместе с государевой казной. Но тут снова появилось непредвиденное, всё упёрлось в покупку лошадей. Дело было в том, что в прошлом году алтысарцы и телеуты в набеге поворовали под Кузнецком табуны лошадей. И лошади сильно вздорожали в остроге. Поэтому Яков, посчитав деньги, что выделил ему на поход князь Никита, и подумав, всё же решил дождаться калмыцкого пригона. Правда, ждать пришлось недолго. Табун калмыки пригнали на торги через месяц. Казаки походили вокруг тех лошадок, заглядывали им в зубы, похваливали... Но они были дороговаты, и казаки выбрали из них всего восемь... Холки-то у калмыцких лошадок не особенно высоки, но шея сухая, мускулистая, голень сильная, копыта маленькие, очень прочные, грудная клетка и бёдра широкие. Такие лошадки не подведут на горных тропах. Ещё пятнадцать лошадок они закупили у местных татар, подешевле. Разумеется, они были невелики ростом, шеи мясистые, круп короткий и пологий. Такие хорошо подходят только для степей, и чем-то напоминают киргизских лошадок. К тому же среди них много было пегих, тогда как у калмыков были одномастные, в основном белые.
Лучка, прогнав на одной «калмычке» вокруг табуна, спрыгнул с лошадки подле Якова.
— А ход-то — плавный! — удовлетворённо сказал он.
— Эх, аргамачка бы сейчас, красавца! — мечтательно воскликнул Яков и потянулся всем телом. — Да размяться бы на нём!
— Ну-у, аргамак вдвое дороже! А не прослужит и того, что вот эта! — ласково похлопал Лучка по холке невзрачной «калмычки».
Пока они вот так коротали время в Кузнецком остроге, в августе из Томска пришёл к ним наказ князя Никиты. И Яков, прочитав его, отправил его со своим холопом Елизаркой к Дружинке на двор, где стоял тот.
Елизарка был у Якова дворовым холопом, его бессменным спутником во всех разъездах. Он был родом из Нижнего Новгорода, уже в годках, примерно таких же, что и Яков. Но он был одинок. Родственников у него, как и жены, не было. И он, бобыльствуя, всю жизнь провёл в скитаниях по московской земле, где для него никак не находилось место. Точнее, для него вообще его не было. Ну, забыл Господь Бог о нём. Что поделаешь, бывает... С густой сивой бородой и такой же шевелюрой, весь витой телом, как вяленая вобла или гончий пёс, незнающий и минуты покоя, но с улыбчивым лицом, изъеденным сеткой морщин, он был для Якова отменным приятелем за чаркой водки.
И вот Елизарка пришёл на двор, где стоял подьячий со своими людьми, передал ему бумагу от князя Никиты и поручение Якова, чтобы Дружинка подготовил и отдал бы ему, Якову, роспись лошадей: что и кому за что заплачено.
— Казаки покупают лошадей. И Яков говорит, надо оформить всё. Служилые едут в Томск, с ними Яков и передаст роспись.
Дружинка согласно кивнул головой, и Елизарка ушёл.
Через два дня Елизарка пришёл к нему за конской росписью. Дружинка, встретив его на дворе, развёл руками:
— Я приболел, не мог сделать-то... Так и передай Якову!
Елизарка смолчал, обвёл взглядом его двор. На дворе у Дружинки что-то подозрительно много было подгородных абинцев. И все они были хмельные, качаются, того и гляди попадают...
В посольском отряде все знали, что перед уходом в это посольство Дружинка слёзно вымолил у князя Никиты, чтобы тот разрешил ему высидеть водки: на дорогу, дескать, «мугэльских» людей хочет попоить, для государева дела.
«Вот и навысиживал, попоил... Ах, пёс!»
— Высидок продаёт, торгует себе в прибыль, — сказал Елизарка Тухачевскому, вернувшись от подьячего с пустыми руками, без росписи.
Кое-кого Дружинка, оказывается, припоил и из служилых, с умыслом конечно же. Десятник конных казаков Сёмка Мезеня пил его водку и молчал, когда казаки поругивали подьячего. Но и его что-то проняло. Он покряхтел, как-никак жалко отказываться от водки, но всё-таки махнул на неё рукой и заявился вечерком к Якову на двор, попозднее, когда стало темно. Яков был наслышан о его странном товариществе с подьячим и подозревал, чем тот приманил его к себе. По его виноватой физиономии он догадался, что десятник тут неспроста. Без лишних слов он налил ему чарку водки, а Елизарка подал десятнику солёных грибков.
Мезеня выпил чарку, крякнул, закусил.
— Яков, Дружинка помышляет на государеву казну. За чаркой поведал. Говорит, не тот товарищ-де мне попался. А то бы можно было мне нажить, да и вам, казакам, по зипуну вышло бы, у такой-то казны... Наш брат, подьячие, что ходят в Крым аль в Кизылбаши, подменяют лучших соболей, и на том имеют по пятисот и штисот рублёв! Вот так и говорил. Мой грех, Яков, не хочу быть в опале из-за такого плута!
— Ха-ха-ха! — расхохотался Яков. — Каков!.. Вот так «хорёк»! Сам себя, по дурости, и выдал! Ха-ха-ха!
Довольный от такой новости, он налил десятнику ещё чарку и отпустил его. В этот день он отписал князю Никите про все затеи Дружинки, ничего не утаив. Отписать-то отписал, обезопасил себя челобитной, за казной стал приглядывать, своих холопов, Елизарку и Ваську, ставил подле вьюков с казной, когда сам отлучался со двора. Не доверял он даже Лучке: а вдруг тот в совете с подьячим. А уж казаков опасался — пуще всего. Эта братия, что и подьячий, за нажиток, за чарку водки, глядишь, не то сделают... Да вот житья и самому не стало...
Прошло два месяца, как они пришли в острог. Жизнь в остроге текла медленно и однообразно. Яков сходил с воеводой острожка Хононевым на изюбря. Загнать, правда, того им не удалось, зато они раздобыли пару косуль, вернулись в острожёк. Яков ушёл к Хононеву, на его воеводский двор, да там и заночевал, набравшись с устатку водочки... Утром, едва открыв глаза, он вскочил и побежал к себе, опасаясь, что за время его отсутствия вдруг что-нибудь да случилось с казной, и тихонько ругался, злился на себя за то, что угораздило же его согласиться пойти с таким подьячим в посольство.
А тут ещё грянуло сполошное время...
В начале сентября до острожка дошли вести, что опять идут в набег многие воинские люди. И Хононев тотчас же прислал к Якову на двор казака с вестью, чтобы он забрал из табуна государевых лошадей, да кормили бы их посольские по своим дворам: табунщик-то отказался отвечать за них.
Яков понял, что ему не открутиться от этих новых забот, нужно было что-то делать, и он пошёл на двор к Хононеву.
— Фёдор, отдай тех лошадок крестьянам, и те бы кормили их по дворам, — попросил он его.
Хононев почесал затылок, покачал головой с чего-то.
— Эх, Яков, Яков!..
Затем он всё же собрал крестьян на сходку и велел им разобрать посольских лошадей по дворам. Но те ни в какую: помирают на государевой пашне, не в тягло... Хононев и просил, и умолял, и угрожал... Наконец, он уломал их, чтобы взяли хотя бы тех лошадок, которые пойдут под государевой казной.
— Всего-то четыре! — удивился Яков упрямству здешних крестьян и беспомощности воеводы. — Хм, однако!
И он опять послал Елизарку к Дружинке с наказом, чтобы тот пришёл и отобрал себе лошадей, положенных ему по росписи, да взял бы их на свой двор кормить, пока не минет сполошное время.
Елизарка вернулся со двора Дружинки ни с чем: подьячий отказался что-либо делать.
— Опять его двор полон хмельных! — сообщил Елизарка; он сам был не прочь выпить при случае, однако не опускался до торговли водкой. — Спаивает, на соболей меняет товар, что привёз безвестно в Томской!.. Откуда?
— Из Тобольску! Не до государева дела ему! За нажитком приехал!
Два дня лошади Дружинки бродили беспризорно по острогу: они отощали, бока у них подвело, глядишь, ещё дня три и упадут с голоду. Служилые в остроге качали головами: за что же так скотинка-то мается...
Яков выругался, велел Елизарке загнать тех лошадей к себе на двор и кормить вместе со своими лошадьми, траву покупать для них за свои деньги.
В остроге и в посольском отряде на подьячего стали поглядывать косо, ожидали, что же он выкинет ещё-то.
Наконец, за два дня до Воздвижения в острог вернулся Ивашка Кудров с Койдой. С ними пришли ещё два тархана и два улусника. Сёмка Щепоткин же остался в «мугалах» заложником.
В воеводской избе посланцев хана приняли Яков и Дружинка. Тут же был Хононев и толмач. Яков объявил тарханам о великом жаловании, которое они везут Алтын-хану от государя Михаила Фёдоровича.
Посланцы хана выслушали его. Затем заговорил Шубачин-тархан, из ближних хана.
— Алтын-хан, меньшой брат великого государя, рад его государеву жалованию! — зачастил толмач, едва поспевая за ним.
— Постой, постой! — остановил Яков тархана. — Алтын-хан не меньшой брат великому государю, а холоп его! И за него шерть дал в Томском его человек, Сулумкичи Аргу, что быть-де ему в холопстве! И то слово ты сказал невежливое: что Алтын-хан меньшой брат великому государю, когда он назвался его холопом!
Тархан выслушал толмача, заохал, заговорил, дескать, то он обмолвился простотой своей, первый раз в послах к московскому государю, и за то невежливое слово пусть не взыщут с него.
— И где же ты слышал такое невежливое слово? У Алтын-хана? — спросил Яков Шубачина.
— Нет,нет! Такого слова у Алтын-хана и у табунов не слыхивал! А только слышал, что Алтын-хан говаривал: рад-де я государеву жалованию!..
Подозрительно было это, не обмолвкой, Яков понял это сразу же. Но делать было нечего. Он переговорил с прибывшими и стал собираться, чтобы идти до Киргизской земли, где их дожидались люди Алтын-хана, посланные навстречу им с лошадьми. А лошадей нужно было много, так как посольство Якова состояло, кроме Лучки, Дружинки и толмача Федьки, ещё из десятка конных казаков во главе с Сёмкой Мезеней. А у Якова и Дружинки было ещё по два холопа. И на всех нужно было вести съестные припасы и походное снаряжение.
Из Кузнецкого острога Яков вышел со своим посольством и тарханами за два дня до «Михайлова чуда» и пошёл вверх по Томи. Они двинулись тем же известным, исхоженным путём, каким когда-то шёл Ивашка Петлин, и где когда-то ходил по ясак Бурнашка Никонов со своим отрядом, и где навсегда остался наш Васятка. А сейчас в этом посольстве вместе с Яковом в «мугальскую» землю шёл сын Бурнашки, Васька Бурнашов, конный казак.
Пока они добирались до Киргизской земли, товар у Дружинки странно увеличивался в объёме, по мере того как они проходили всё больше и больше улусов. Он загрузил им всех своих коней, с которыми вышел из Кузнецка. В Киргизской земле он прихватил ещё пару киргизских подвод. Этого, видимо, оказалось мало, и он подступил к Якову.
— Дай лошадь! Не то идти мне пешком! И то на тебе будет перед князем Никитой, что я шёл позором пеш!
— Вы гляньте только, что вытворяет! — возмутился Яков, призывая казаков послушать речи подьячего.
Казаки обступили их. Тут же оказались и киргизы, что-то залопотали.
— Ругаются! — махнул рукой толмач, глянув на Якова.
— Ай-ай, какой плут у государя, однако! — закачал головой Койда.
— Не дам лошадь! — сказал Яков подьячему. — Куда хочешь иди! Хоть назад — в Томский!
Он приказал всем подниматься и выходить в путь, не обращать внимание на скулёж подьячего. Прикрикнул он и на обоих его холопов: «Пошли, пошли! Не останавливайтесь, не глядите на него!»
Отряд снялся с места. Конники вытянулись цепочкой по узкой извилистой тропе, и вскоре последний из них скрылся из вида.
Дружинка, сообразив, что все его угрозы прошли впустую, растерялся, когда остался один среди диких людей. И он забегал по юртам, стал ругать киргизов и одновременно выпрашивать у них коня. Видя, что никто не двинется с места без подачки, он выхватил из сумки кусок крашенины, замахал им, забегал, закричал: «Мал, мал!»[69] Наконец, он сторговал буланую кобылку, порченую, неспособную ожеребиться, которую ему подсунули киргизы. Взгромоздившись на неё, он трусцой дёрнул вдогон за отрядом, ругая во всё горло лошадку, московского боярского сына, киргиз, хана и ещё кого-то...
— Ты, поганец, если будешь ещё безобразничать, то я выпорю тебя! — погрозил Яков ему плёткой, когда Дружинка догнал их посольский караван.
Несколько дней в отряде у них было тихо. Они ехали по берегу какой-то горной реки, где не было никаких улусов. Торговать было не с кем. Поэтому Дружинка ехал спокойно. Переправлялись же они на бродах. Их было много. Конная тропа часто перекидывалась с одного берега на другой, хотя причины для этого вроде бы не было. Так что вскоре эти броды порядком надоели им. Снова и снова приходилось им преодолевать один и тот же поток, который бурлил и плевался белой пеной.
Они ехали цепочкой. У каждого сзади шла на поводу лошадь с вьюками. К бродам они подходили по очереди.
А вот ещё один.
Яков направился за проводником к броду, легонько постукивая плёткой по бокам лошадки: «Но-но, голубушка!.. Пошла, пошла!»
— Эгеть, эгеть! — слышались впереди него гортанные крики проводника, понукающего своего коня.
Переправившись, Яков остановился и обернулся к реке. Там за ним переходили брод его холопы. Елизарка прошёл удачно, за ним двинулся и Васька, его второй холоп. Он нанял его здесь, в Томске.
— Елизарка, помоги! — велел Яков холопу.
Елизарка сунулся было к реке, но в этот момент савраска, что шёл с вьюками позади Васьки, подсёкся задними ногами. Пытаясь удержаться на стремнине под ударами волн, он шарахнулся в сторону, и верёвка, связывающая лошадей, натянулась. Лошадка под Васькой остановилась, упёрлась ногами и задрожала от натуги. Васька подхлестнул её плёткой, она рванула вперёд... Раз, ещё раз! Сильный рывок!.. И навьюченный савраска поднялся на ноги и шустро побежал на берег. Повод ослаб, и лошадки одна за другой вынеслись на галечник и всхрапнули, стряхивая холодную воду, и так дружно, как будто чихнули.
— Эк вас, однако! — усмехнулся Яков.
Вслед за ними переправились казаки. Последним переходил брод Васька Бурнашов. Посреди реки его лошадка споткнулась и повалилась в воду. Так что Васька едва успел спрыгнуть с неё. Поток подхватил их, потащил, они закрутились на воде. Вьюки, ухнув в воду, закачались поплавками, связанные между собой, и понеслись вниз по реке, набухая и медленно оседая в воду. Васька испугался, заорал на лошадку, цепляясь за неё: «Ах ты, зараза!.. Гадюка!»
Лучка подъехал к Якову и стал наблюдать вместе с ним за барахтающимся в реке Бурнашом.
— Помоги, — сказал Яков, не понимая, почему тот равнодушно смотрит, как река мочалит его свояка.
— Выплывет, — почему-то со злобой процедил сквозь зубы Лучка.
Яков глянул на него, смолчал.
Бурнашкину лошадь выловили, выловили из реки и его подмоченные вьюки. И отряд двинулся дальше, не дожидаясь, когда переправится Дружинка со своими холопами. Те только-только подходили к броду целым караваном из десятка лошадей: три лошади Дружинке было положено по росписи, на двух киргизских, пегих и низкорослых, ехали его холопы, да вели двух в поводу, а ещё трёх он прикупил. И на всех лошадках были какие-то тюки, неизвестно с чем-то.
Яков уже не раз спрашивал его на стоянках: «Зачем, Дружинка, везёшь так много? И что везёшь? Не велено идти с товарами-то!»...
И он тут же нарывался на очередной лай подьячего. С досады махнув рукой, он отходил от него. Он уже не знал, что делать с ним: пробовал увещевать, грозился побить, отнять всех лошадей, отписать обо всём воеводе... Ничего не помогало...
Уже наступил октябрь. Леса покрылись желтизной. Осень, чудесная была здесь осень. Обрызнула она долины бурым цветом. А выше, там, где небо мерилось с горами силой, серели некогда цветущие луга. И резче проступили голубые ели, изящные, бесспорно, и вряд ли что-нибудь сравнилось здесь бы с ними.
Тут всё для Якова повсюду было ново. И даже ветер, что зло гудел в долине.
А горы шли всё круче, круче, всё ближе и ближе подступали к реке. Долина стала уже, совсем исчезли кусты. Лишайником и мхом все камни обросли, и осыпается щебёнка под ногами лошадей...
— Скоро перевал! — крикнул толмач Тухачевскому, переведя слова Койды, который показал плёткой куда-то вверх по реке, на приметные вершины хребта.
Тропа, широкая, избитая копытами, стала карабкаться вновь змейкой вверх, затем спустилась вниз, вдоль речки побежала, петляя, как заблудшая овца. Она бежала и бежала, о камни спотыкалась, и вдруг — хоп!.. Упёрлась вроде бы в скалу... Но нет. Здесь место старое, истоптано вокруг, вполне подходит для ночной стоянки. Кострища, остатки шалашей, и к водопою спуск ведёт. Нет ветра тут, торчат остроконечные каркасы юрт из высохших жердей, их кто-то обтягивал корой берёзы...
И вот уже шумит стоянка у реки. Костры пылают, слышен говор, изредка и смех. Устало бродят кони на поляне и щиплют скудную посохшую траву.
Дружинка стал со своими людьми отдельно, в стороне от всех. И Яков, довольный, что тот не будет торчать у него перед глазами, приказал своим холопам: «Давайте, готовьте что-нибудь пожрать!» — а сам, прихватив с собой толмача, прошёл с ним к костру монголов.
— Такие переправы ещё будут или нет? — усаживаясь у их костра, спросил он второго тархана, Баатура.
Тот глянул на него, что-то коротко бросил.
— Ты что, болен? — спросил Яков его, заметив, что он как-то странно прижимает руку к правому боку.
Баатур закивал головой, скривил в улыбке плоское лицо. Он тоже искупался в этот день на переправе, как и Бурнаш.
— А ну покажи, — попросил Яков его и уложил тут же подле костра на землю. Пощупав у него живот, он промычал: «Мда-а!» Затем он прошёл к своему костру, повозился в одном из вьюков, достал скляницу, завёрнутую в тряпочку, накапал из неё в чашку несколько капель тягучей, светло-жёлтой жидкости. Закупорив скляницу, он снова тщательно обмотал её тряпочкой и спрятал во вьюк. Налив в чашку кипятку из котелка, он размешал палочкой получившуюся смесь и вернулся к костру монголов.
Мощный ядрёный запах, расползаясь вокруг, оживил всех у костра.
Монголы зашевелились, зацокали языками: «Ай-ай!.. Карош!»
Яков подал Баатуру чашку: «На — пей!»
— Пей, пей, не бойся! — добродушно засмеялся он, заметив как тот недоверчиво глядит на чашку. — Сразу легче станет!
Толмач перевёл его слова и тоже засмеялся над монголом. Баатур, заметно мучимый жаждой, растянул в улыбке сухой рот, взял у Якова чашку и высосал из неё питие.
— А ну-ка теперь приляг, — велел Яков ему.
Монгол снова лёг спиной на кошму. Яков задрал у него на животе рубаху, плавно поводил ладонью по тому месту, на которое жаловался тот.
— Теперь всё! К утру будешь здоров!
— Хм! Где ты научился этому? — хмыкнул Лучка; он тоже притащился за ним к костру монголов и наблюдал как Яков лекарит.
— Поживёшь с моё — научишься! — сказал Яков, подхватил его под руку и потащил к своему костру.
К утру боли у Баатура прошли. И он, неуклюже переваливаясь на коротких и толстых ногах, подковылял к Якову, поклонился: «Карош, карош!» — и сунул ему в руки шкурку соболя...
На одной из стоянок к Дружинке подошёл Мезеня и стал выговаривать ему: «Не гони лошадей! То лошади государевы! Заморил уже киргизскую вон какой тяжестью?!»... Осмотрев его вьюки, он стал ощупывать их: «Что там? Товар-то заповедный!»...
Дружинка даже весь побелел от такого издевательства десятника. Он припаивал его, думал, что тот будет заодно с ним, а тот взял да и продал его Якову. И он, обозлившись на него, выхватил из-за пояса нож и подскочил к нему: «Убью, сморчок!»
— Во чокнутый! — пробормотал Мезеня, боязливо отходя от него.
Когда отряд снялся со стоянки и двинулся дальше, Мезеня, поразмышляв что-то, подъехал к Тухачевскому.
— Яков, подьячий торгует по улусам, — сообщил он ему. — Меха скупает за вино, да настрафиль откуда-то у него!.. Ох, беда будет! И откуда таких присылают?!
— С Москвы!
— Что — там все такие?
— Хватает!..
Вот так и проходил у них день за днём.
За месяц пути от Кузнецкого острога, как раз на день Артемия, они добрались до реки Кемчик. Здесь начинались земли Алтын-хана. Туда хан уже прислал им корм, провожатых и коней. Но только ещё через полмесяца они оказались в улусе Чечен-хатун, матери хана. Там их встретили ближние Чечен-хатун и поселили в катагаре.
Катагар, это такая юрта для знатных гостей. Она самая добротная и уютная, с решетчатыми стенами, круглая, просторная, крытая войлочными кошмами. Пол тоже устилали войлоком. Посреди юрты был как обычно очаг. За очагом, на невысоком помосте из жердей, находилась постель из толстого слоя кошм. Там же были подушки, набитые шерстью, и горой валялись ещё какие-то шкуры.
Яков, войдя в катагар, в первый момент, со степи, с чистого морозного воздуха, чуть было не задохнулся от густого сизого дыма и запаха горелого кизяка. А в этом дыму, как ему показалось, бродили, словно призраки, какие-то неясные тени. Глаза у него сразу заслезились, к горлу подкатила тошнота. Он закашлялся, чувствуя, что не в силах будет прожить здесь и дня. Но дня через три он всё же привык к дыму, хотя так и не смог привыкнуть к блохам. Те, как только укладываешься спать и укрываешься шкурами, чтобы согреться, и под ними становится тепло, сразу оживают и начинают пировать до утра. И от этого каждый день, казалось, длился вечно, сменяясь ещё более мучительной ночью.
Через неделю в улус матери приехал со своих дальних кочевий Алтын-хан с полутора десятком своих ближних.
В горах уже лежал снег. Тонким слоем снега запорошило землю и здесь, на пастбищах, на реке Теси, где стояла на кочевье Чечен-хатун.
Пол в юрте хана, куда ввели Якова и Дружинку, был покрыт не кошмами, а коврами. На стенах висели полотнища с какими-то знаками. Как догадался Яков, это были знаки власти хана. Слева, над кожаными торбами, которые, к его удивлению, были даже в ханской юрте, на широкой доске рассыпались рядком глиняные фигурки Будды. Они, различные по высоте и размерам, были изготовлены мастерски.
В юрте хана плавал всё тот же сизый дымок, было тепло, и стояла всё та же вонь от кизяка.
Алтын-хан сидел напротив двери. По правую сторону от него сидели лабинцы, с непокрытыми головами, бритыми наголо. А далее, с обеих сторон, устроились табуны и тарханы[70]. Алтын-хан сидел на простом коврике, чуть выше других, поджав под себя ноги и положив на колени руки. Лицо у него было крупное, жёлтое, без морщин. На голове торчала круглая шапка, отороченная мехом чёрной лисицы. На ногах были надеты мягкие кожаные сапоги без каблуков. Серый ордынский кафтан мало отличался от кафтанов других, его ближних. Только пояс, отделанный металлическими бляхами, да нож, висевший на нём, украшенный камнями, выдавали, что это иная персона.
Яков представил хану своё посольство. А Табун Биюнт, который накануне заходил к ним в катагар и приглашал к хану, спросил его о здоровье великого государя. Яков ответил. Вот только после этого Дружинка подошёл к хану и подал ему жалованную грамоту государя. Хан принял её сидя, показал им рукой, чтобы послы сели. Якова с подьячим и толмачом отвели к двери и усадили ниже всех лабинцев и алтыновых людей...
«Не очень-то почётно», — подумал Яков, но смолчал, уселся рядом с Дружинкой, зная, что тот обязательно донесёт об этом воеводе.
Когда ему разрешили говорить, он начал издалека. Он напомнил хану, как в прошлом он посылал своих людей к великому государю, чтобы тот принял его под свою руку, да оборонил бы от Чагир-хана; и как его посланцы дали за него шерть, чтобы быть ему, хану, в холопстве у великого государя. И государь милостиво принял его под свою руку, указал ему кочевать со всей своей ордой на прежнем его кочевье, а на государевы земли не хаживать. А дани с него, сказал, брать на себя столько, сколько ему «дати мочно». И на том государь велел ему, Алтын-хану, шертовать за себя и за всю свою орду. И по государеву указу присланы они из Томска для того шертования... Да как он, Алтын-хан, шертует, то государь и великий князь Михаил Фёдорович тотчас же пожалует его своим царским жалованием.
Яков закончил длинную и утомительную речь, запомнив её по наказной грамоте.
— Да, я посылал своих людей к государю, — заговорил хан, отвечая ему. — Чтобы они били челом о принятии меня под руку государя. И поведали бы о Чагир-хане!.. Но чтобы мне самому, своей душой шертовать?.. То я не приказывал!
Яков уловил на лице у хана что-то похожее на удивление, которое тот пытался изобразить. Хан взирал на него, улыбался сквозь лёгкий дымок, что тянулся от очага, и по-приятельски щурил узкие глаза...
«Что-то иное жгут», — мелькнуло у Якова. Он уже надышался вот этого чего-то иного так, что заломило в висках. Он привык было уже к вони того кизяка, каким топили катагар. А тут, оказывается, жгут всякое. Он сидел и терпел, тоже улыбался хану и незаметно втягивал ртом свежий воздух, который сочился от двери, старался не дышать носом...
— И велел шертовать за себя и всю орду лучшим своим людям. А того у нас не повелось, чтобы самому мне шертовать. Людям же своим в Томском не приказывал шертовать за себя и за всю свою орду. То воеводы велели делать им поневоле. Давали хлеб с ножа, да стояли над шеей с саблей... В нашей вере крепкая шерть — пьют золото!
Яков понял, что хан изворачивается, отказывается от своих прежних слов, и теперь его посольству грозил провал. А он-то надеялся, что справит это посольство, и государь помилует его. Итак, он здесь, в Сибири, уже без малого пятнадцать лет живёт в опале...
— Бил челом государю, а шертовать не хочешь? — спросил он хана. — Говоришь, шерть дадут твои люди, за тебя!.. Кому верить в твоей земле, если даже твоё слово стало лживым?..
«От государской милости отбегает, собака!» — начал злиться он.
Хан, выслушав толмача, забеспокоился, двинул рукой, как будто его кто-то укусил под лопаткой.
— Бог меня разори со всей моей ордой, если моё слово лживо! — воскликнул он, мгновенно потерял осанистость, да так, что Федька, толмач, тоже непроизвольно передёрнул плечами, возбуждаясь от его речей и тёмных глаз с неведомыми мыслями. — Я того не приказывал, чтобы самому мне шертовать!.. А ныне Чагир-хан убит от уртусского хана!..
«Вот это иное дело! Сам бы и признавался!» — подумал Яков, что сейчас всё окончательно стало ясно, хотя он и знал уже, что Чагир-хан убит. Об этом ему тайно поведал Койда, да сказал ещё, что теперь-то Алтын-хан иным будет с ними...
«Да, не зря поил Койду!»
Этот первый же день встречи с ханом оказался нелёгким. А потом пошло ещё хуже. На следующий день в катагар заявились двоюродный брат хана, Дурала-тархан, и два его табуна, два зятя, Биюнт и Тайчин, ещё молодые люди. Пройдя в катагар, они молчком уселись у очага. Яков и Дружинка сели напротив них. Лучка с казаками тоже подсели ближе к очагу так, чтобы была какая-то хоть видимость почётных мест у гостей.
Дурала был полный, с проседью в густой шевелюре чёрных волос и с покатыми женскими плечами. Он сразу же заявил Якову: «Хан велел нести к нему государево жалование!»
— И не мыслите об этом! — запротестовал Яков. — До шерти то государево жалование не велено нести!
— Да отдать бы вам кыштымов, что прежде платили ясак отцу Алтын-хана! — гнул своё Дурала.
— И кто же они? Хм! — усмехнулся Яков.
— Джагаты, абинцы, качинцы...
— И еуштинцы? — ехидно спросил Яков тархана.
Тот смолчал, а табуны, ещё молодые и горячие, закивали головами, о чём-то затараторили...
— То мимо нашего посольства! — не стал слушать Яков их. — Пустые разговоры!
Гости посидели ещё немного и ушли. Но не минуло и часа, как они снова заявились всё с тем же. Трижды в тот день табуны приходили к ним, и всё жёстче и жёстче говорили: «Не понесёте жалование — поедете назад с ним, да одни, и без корма!»
Яков выдержал это давление силой. А хан понял, что наскоком упрямого посла не взять, и уехал из улуса своей матери к себе на кочевья. Якову же он передал, что пусть теперь ждёт, пока он не придёт со всем своим улусом.
Наступила поздняя осень, подошла середина ноября. В степи выпал снег и загуляли ветры. Чтобы не сидеть в уютной гостевой юрте, где были дым, вонь, блохи и засаленные подушки, набитые шерстью, Яков целыми днями шатался по улусу между юрт, хотя и было холодно.
Через два дня после отъезда хана в катагар пришёл ордынец, посланный матерью хана.
— Чечен-хатун велела принести русские диковинки, какие у вас есть, дабы порадовать её глаза и сердце!
И они понесли от себя подарки хатун. Яков поднёс матери хана четыре аршина ярко-малинового цвета настрафили, восемь аршин миткали, позолоченный серебряный перстень с финифтью, десять золотников шёлка, два оловянных блюда, братину, четыре позолоченных оловянных достакана, позолоченную оловянную тарелку, сто листов бумаги и уздечку с посеребрёнными пряжками. Дружинка поднёс ей от себя ковёр, восемь аршин крашенины, небольшое оловянное блюдо, братину и три позолоченных оловянных достакана. Лучка же поднёс зелёную однорядку, бархатное полукафтанье, четыре гривны денег и епанчю. А казаки поднесли малиновый зипун, сукно английское, по четыре аршина малинового сукна и зелёной настрафили, большое оловянное блюдо и полтора рубля денег.
Из юрты хатун сама не вышла к послам, и дары приняла её дочь.
Время тянется медленно в чужом краю, где не к чему себя приложить, некуда податься. И Яков, изнывая от безделья, не отказывал, если его просили кого-нибудь полечить. Но такое было редко. Простые улусники боялись порчи от него, от пришлого.
Минуло ещё две недели. Как-то раз в катагар пришёл Убайшин, дворовый человек Чечен-хатун, и пригласил его пройти к нему вместе с толмачом.
Якова провели в юрту, светлую и холодную, с широко открытым дымовым отверстием. Заранее зная, что ему предстоит, он приготовил всё ещё у себя в катагаре. И здесь он сразу достал из кожаного мешочка скляницу, поставил её рядом с Манзи, тоже дворовым человеком хатун, велел ему лечь на спину и присел на корточки рядом с ним.
— Открой глаза и не закрывай... Не бойся... Да не бойся же ты! — засмеялся он.
Левый глаз монгола, подернутый тонкой плёнкой с бельмом посередине, закрывающим зрачок, глянул на него жалостливо и просительно.
Яков осторожно оттянул пальцами веко больного глаза и капнул несколько капель из склянки. Манзи отдёрнул голову от его руки и захлопал глазами.
— Во-во, давай, давай! — подбодрил Яков его.
Он поднялся с корточек, закрыл пробкой скляницу и опять спрятал её в мешочек.
— Завтра ещё приду. Дней через пять будешь соколом глядеть!
Он попрощался со всеми в юрте, глазевшими на него, на его странное камлание, и вышел на свежий воздух вместе с Убайшином. Тот же ходил теперь за ним как привязанный, после того как его сноха, мучаясь «бесовой игрой» при родах, легко разродилась, когда Яков дал ей какого-то пития. Она родила крепкого и здорового мальчика, и тут же, при Якове, его назвали Якшагул. Да и самого его, Убайшина, Яков избавил от коликов в животе. И тот теперь таскался за ним, повторяя всем улусникам: «Содном, содном!»[71]
За три недели Чечен-хатун дважды сменила кочевье и, наконец, остановилась улусом на речке Чаган Барбасы. Вот сюда-то, к своей матери, снова приехал Алтын-хан. В тот же день к посольским в катагар заявились табуны всё с тем же требованием.
— А не понесёте государево жалование, то хан прикажет взять его насильно, нечестью, да пошлёт под Томск и иные города своих людей войной!.. С тех земель ясак брал ещё отец Алтын-хана! Отдавайте их!..
Толмач перевёл угрожающую речь табунов.
— Те безумные слова говорили бы малым детям, а не нам, холопам государя! — ответил Яков; он понял, что началась всё та же игра на запугивание. — За такие невежливые слова государь здесь, в Мугалъской земле, разорит хана со всей ордой! От Чагир-хана-то на Кемчике только и сыскивали место! А хотите на государевых людей ходить! — язвительно бросил он в лицо табунам.
«Люди хоть и немалые, но под ханом сидят, что велит — делают!» — понимал Яков, откуда всё идёт.
В это время в катагар вошёл Дурала-тархан. Он прошёл к очагу, уселся рядом с табунами, мельком переглянулся с ними. Помолчал...
— Сказывал ты, Дружинка, — обратился он к подьячему, — едучи сюда, что везёшь Алтын-хану многие свои дары, помимо государевых. Да такие, что уморил ты под теми товарами двух киргизских лошадей и у Чечен-хатун верблюда... И ныне продаёшь те товары улусным, мимо хана! Не продавай ничего, пока не поднесёшь государево жалование хану! — резко заявил он, перевёл взгляд с подьячего на него, на посла, на Якова.
— Выкупать ясырей привёз, а не Алтын-хану! — обозлился Дружинка. Он испугался, что его оберут, вскочил на ноги, нахохлился как петух.
— Силком возьмёте хоть один волос, не быть вам в Томском, всех пограбят!..
Яков толкнул в бок сидевшего рядом толмача, подал ему знак, чтобы он не переводил эту брань подьячего.
Монголы переглянулись, поднялись на ноги: они догадались, и без перевода, что здесь происходит.
— Нохой![72] — тихо буркнул тархан и заковылял из юрты впереди табунов.
— Ты погубишь казну и всех нас из-за своих бездельных товаров! — набросился Яков на подьячего, когда монголы ушли.
— И это говоришь ты — Маринкин выблядок! Казаки Расстригины выблудили тебя, опального, у Маринки с Ивашкой Зарудским! — вдруг зашёлся в крике Дружинка, с пеной на губах.
— Брендит!.. Сдурел, совсем сдурел! — чего-то испугался Яков.
— Видел, видел я, как ты ходил почасту к жёнке Дуралы в юрту! Да всё затемно!.. Хи-хи! — дрянненько хихикнул Дружинка.
Яков схватил его за грудки, прижал к стенке юрты, задышал ему в лицо:
— Я тебя.., здесь закопаю! Пешком домой пойдёшь!.. С кем встречаюсь?! С кем надо! Государеву делу прибыток сыскиваю! А ты что?.. Воняешь только! Саблю о такую... бороду марать жалко! — смерил он презрительным взглядом его куцую бородёнку.
— Бородой ума не меряют! — с силой оттолкнул Дружинка его. Он не был слабаком, хотя и провёл многие годы за бумагами, и мог постоять за себя.
В юрте стало тихо. Сёмка Щепотка с чего-то кашлянул пересохшим горлом и быстренько дёрнул крепкой хорзы[73], которую поднесла им хатун. До сих пор притронуться к ней никто не решался. Они опасались, что в неё могли подмешать какое-нибудь зелье. Но после такого, что творилось у них в юрте, хотелось выпить...
— Хм, казаки, а пить-то можно!
Казаки, видя, что Сёмка остался жив, тоже потянулись к бурдюку с водкой. Тем временем холопы натолкали полный котёл баранины. Сварили. И все, выпив водки, засопели над мясом. Не успели они поесть, как опять пришли всё те же табуны. Но теперь они не стали садиться, похоже, настроенные на скорый разговор.
— Алтын-хан послал говорить вам: чтобы вы не кручинились на те слова! Он хотел изведать вашу крепость, насколько твёрдо стоите в государевом слове! А войной идти и не думал: зрить государя-то не может, не только идти на государевы города!
— Вот это иное дело, — проворчал Яков.
— И сказывал Алтын-хан, что за него шерть дадут его лучшие люди. А заупрямитесь, не понесёте жалование, и о том хан велит отписать государю, что то делали против его указа!.. И подвод, и корма вам не будет!
«Опять...!» — стал закипать Яков, обрадовавшийся было, что, наконец-то, ордынцы одумались. Разглядывая стоявшего напротив табуна Биюнта, низкого ростом, но крепкого, широкого, с мощной грудной клеткой, одетого в баранью шубу и сильно потевшего в тёплой юрте, он всё искал, чем бы пронять хана, чтобы тот перестал тиранить их...
— Переведи им, — сказал Яков толмачу. — Пусть Алтын-хан пошлёт своих людей в Москву, и они скажут это там, самому государю!..
В этот день табуны ушли из катагара также ни с чем.
Прошло ещё два дня. На сей раз от хана пришёл сам Дурала и велел идти к хану. Яков с Дружинкой и толмачом подчинились, вышли из катагара и направились было к юрте хана, но куячники хана повернули их назад, за жалованием. И Яков, поняв, что это может продолжаться до бесконечности, велел казакам взять жалование и нести к хану.
— Дружинка, запишешь в статейном, что то делаем неволей! — раздражённо бросил он подьячему и приказал толмачу: «А ты, Федька, переведи этим, узкоглазым, тоже!»
И они принесли хану в юрту вещи, присланные государем, и подали их ему по росписи.
Хан сразу же стал рассматривать подарки. Сначала он повертел в руках позолоченные кубки, затем взял большую, тоже позолоченную братину. Глянув в её дно, отразившее искажённо его физиономию, он улыбнулся чему-то. Когда же ему подали тесак, оправленный серебром и позолотой, с чеканкой, украшенный яхонтами и бирюзой, он тут же отставил всё остальное в сторону. Схватив его, он вскочил с коврика, выбежал на середину юрты, выдернул из ножен клинок и замахал, закрутил им над головой, ловко и умело, завеселился как мальчишка и что-то, довольный, забормотал...
— Дадут, дадут мои люди шерть, — перевёл толмач его бормотание Якову.
«Хм, однако!» — молча хмыкнул Яков, наблюдая за детскими ужимками и прыжками седовласого хана.
А хан натешился, вложил клинок в ножны. Подцепив тесак на пояс, он уселся на своё место. Его глаза, чёрные как уголь, возбуждённо блестели. Больше в этот день он не расставался с тесаком. На сукно, атлас и иные вещи он бросил равнодушный взгляд. Взяв один из поднесённых ему кубков, он протянул его своему улуснику, Манзи, и тот наполнил его кумысом. Хан выпил его, успокоился, поднялся с коврика, небрежно бросил послам: «Вот они дадут шерть, на отпуске», — кивнул головой на тарханов и табунов и жестом показал, что отпускает послов.
Дружинка возмутился и пихнул в бок толмача, чтобы тот указал хану на невежество перед послами государя, холопство которого он домогался.
Но Яков схватил подьячего за кафтан и потащил его из юрты. С другой стороны Дружинку подхватил под руку Лучка. Они выволокли его из юрты и бросили тут же в снег.
— Ты, дурак, не у себя дома, не в Томском! — закричал Яков на подьячего. — Тут свои обычаи!.. На размычку[74] угодишь, чучело!
Дружинка поднялся, сгрёб с лица снег, аккуратно стряхнул его с кафтана, зло глянул на Якова, на Лучку и пошёл один к катагару.
Получив государево жалование, хан выклянчил у послов к тому же и пищали, а у казаков взял их чуть ли не силой. Вытянув из послов всё, что можно было вытянуть, он забыл про шерть и уехал опять на кочевья.
— Думу думать — так ответил толмачу Дурала-тархан, когда Яков справился у него, куда подевался хан-то.
— Слово хана совсем маленьким стало, лживо стало! — упрекнул Яков тархана, полагая, что это дойдёт до Алтын-хана.
— Ай-ай! Какой, однако, люди у государя! — перевёл толмач слова тархана. — Ждать не может... Хан говорит — жди! Ты жди!
Дурала ушёл, а жизнь в катагаре потекла своим обычным чередом, от скандала к скандалу...
— Дружинка, откуда у тебя такие вьюки! Что в них? Государевы лошади попадали под ними!.. Улусники-то ещё не знают, таких как ты: кто сначала подарит — тот после обдерёт! — поддел Лучка подьячего, на которого у него уже давно чесался язык.
Дружинка странно взвизгнул, как заяц, учуявший волка, и кинулся на него с ножом: «Я зарежу тебя, зарежу! Ты заодно с опальным! И сам в опалу хочешь! Приеду в Томской — воеводе отпишу! В Москве у меня по приказам свои люди! Будет вам лихо от государя!»
На крик подьячего прибежал Яков. Он в это время гостил у Биюнта, когда туда дошла весть, что у посольских что-то опять не в порядке.
Картина в катагаре была ужасной. Дружинка, дрожа всем телом, наскакивал с ножом на Лучку... А казаки настороженно поглядывали на его холопов, готовые ко всему, не зная, что те будут делать, когда их хозяин, бегая по юрте за Лучкой, вопил им: «Режьте их, режьте! То государевы изменники!»
Яков, опасаясь большой драки, закричал на холопа Дружинки: «Филька, ты-то хоть не встревай! Твой хозяин того: совсем уже сбрендил!»
— Ты прельстил его, ты! — вдруг перекинулся Дружинка на Якова, затем подскочил к казакам. — А на вас пущу порчу! Что в мыслях ваших — всё ведаю, вс!.. «Златая чепь» у меня — по ней ваши думы читаю!
Казаки присмирели, смущённо глядя на него... «Ишь, чем пугает-то!»
— И у ваших жён естество покраду! Владеть буду!.. И про жёнку твою, — вонзил он злой взгляд в Якова, — и про дочеришки твои все тайны ведаю, естество...! — грязно прошёлся он насчёт его семейных.
— Опять сдурел! Доколе таких подьячих будут слать с Москвы! Невелик человек, да опасен! — загалдели казаки.
Яков же не выдержал такого и врезал подьячему по роже. Дружинка клацнул зубами, прикусил язык и замолчал.
В этот момент в катагар вбежал Уйбашин и что-то быстро залопотал.
— Он говорит, Чечен-хатун послала! — стал переводить толмач. — Сказать, почему так ругаетесь, государя почасту вспоминаете! Мы имя его слышим только, и то нам страшно! А вы-то на ножах режетесь, да про него кричите, людей моих пугаете!..
Казаки, выслушав монгола, захохотали, оправились от нервной встряски.
А Яков, бросив выяснять отношения с Дружинкой, обнял за плечи Уйбашина и поскорее увёл его из катагара. Немного проводив его, он попросил передать хатун, что у них то делается не по злому умыслу, а такие-де они есть люди, но обещал, что шуметь больше не будут.
На Рождество в улусе Чечен-хатун появился лаба Мерген-ланза. Хан был ещё в отъезде, на своих кочевьях, и лаба первым делом пришёл к послам в катагар.
Сёмка Щепотка, проживший у лабы без малого пять недель до их прихода сюда, уже рассказал Якову, что тот чуть ли не каждый день молился за здоровье государя, как ему толмачил Какайка. А Какайка, тоже ещё тот тип, как только появился в улусе Чечен-хатун, тотчас же нашёл себе жёнку в одной из юрт и безвылазно жил у неё. В катагар он заглядывал только тогда, когда там было тихо, и томские не ругались между собой. Он тоже рассказал, что лаба на их стороне, а лабу-то очень уважает хан и не ослушается его.
Войдя в катагар, лаба прежде всего поклонился Будде, глиняная фигурка которого торчала на полке, над торбами.
Об этой фигурке посольские уже и забыли как-то, забыли, что на них день и ночь с полки бесстрастно взирает большими глазами-миндалинами божок. Он скрестил ноги, сидит, да ещё надул круглые щёки, гладкотелый, упитанный как мальчик, равнодушный к тому, что делают здесь чужаки.
Поклонившись Будде, лаба прошёл к очагу и сел справа от него. Круглое, жёлтое, морщинистое и умное, но с лукавинкой лицо повернулось к Якову...
В тот день разговор у них был долгим.
Мерген-ланза обещал уломать хана.
— Хан портит своё лицо, — согласился он, смерив изучающим взглядом простоватого на вид посла. — Я же пойду с тобой до Москвы, до государя. Хочу увидеть его очи, прежде чем умру... Да проведав у государя путь, хочу сходить в землю Иерусалимскую...
— Китайское царство взял?! — удивлённо полезли вверх у него брови, наползая на голый череп, когда Яков спросил его, как-де Чагир-хан взял Китайское царство: подкопом, или водой вытопил. Он скептически поджал губы. — Он и зреть не смел на него!.. Сильное царство, ох, сильное! — уважительно сказал он.
Лаба ушёл. Казаки стали укладываться спать, и вскоре в разных концах тесного помещения переливами заплескался здоровый мужицкий храп.
Яков улёгся тоже. Хотелось спать, но почему-то он никак не мог заснуть, ворочался, вспоминал разговор с лабой и разглядывал через дымовое отверстие юрты кусочек звёздного неба...
Время, должно быть, минуло за полночь, когда сквозь это отверстие вдруг пробился слабый лучик лунного света, пронзил сизый качающийся дымок и упал на Будду. И глиняная фигурка, выкрашенная в жёлтый цвет, ещё сильнее пожелтела в этом лунном свете. И Якову показалось, что Будда ожил и слегка двинул рукой, словно собирался поднять её... «Лаба сказал — так и будет!» — произнесли его губы, и тут же сухим треском затрещал в очаге кизяк, от него потянуло вонью, и тонкая струйка дыма поползла к Будде. Вот она коснулась его, извиваясь, окутала его глиняную головку... «Лаба сказал — так и будет!» — снова затрещало, но теперь уже в голове у Якова, и так, будто кто-то произнёс это тут, рядом, вслух. И он толкнул в бок Лучку: «Ты что бормочешь-то!»
Лучка спросонья испуганно промычал:
— A-а!.. Что, что?!
— Ты что бормочешь?
— Отстань, ничего не бормочу, — проворчал Лучка, повернулся на другой бок и сразу же опять засопел, противно, всхлипами втягивая в себя воздух в душной, с вонью юрте, набитой телами двух десятков нажравшихся на ночь мужиков, спящих вповалку на шкурах, полных насекомых... Вот кто-то проснулся, тихонько ругается, чешется, невмоготу, ворочается и снова засыпает...
Яков глянул всё туда же, на полочку, но там было пусто: бледный лучик отполз в сторону, и Будда словно растворился в темноте...
Своё слово Мерген-ланза сдержал. Не прошло и недели, как в улусе матери снова появился Алтын-хан. И посла тут же пригласили к нему в юрту.
Якова, Дружинку и Лучку с толмачом усадили вблизи очага, на почётном месте. В юрте было полно тарханов и табунов. Все сидели, молчали, курили трубки, и так мудрствовали целыми днями не думая...
Два улусника внесли в юрту большой котёл с мясом.
— Ешьте! — пригласил хан послов.
— Говорил, шерть дашь, а сам есть заставляешь! — поднял голос Яков, которого уже окончательно достали хитрые уловки хана.
— Ешьте, потом велю своим людям дать за меня шерть, — сказал хан. — По нашей вере есть перед шертью не запрещается... Пития у меня нет, а мясом богаты... Ешьте!
Куски мяса пошли по рукам тарханов и табунов, попали и к посольским. Когда котёл опустел, хан вытер засаленные руки о кошму, поднялся, что-то буркнул тарханам и вышел из юрты. Лучка прошептал Якову, что, мол, хан сказал своим: «Начинайте!»...
В этот день послам пришлось пройти ещё через многое. Начали с того, что Яков измельчил крохотный кусочек золота и растолок его в какой-то грязной ступке. Для верности он растёр его ещё и пестиком, высыпал готовый порошок в вино и размешал. Получилась желтоватого цвета смесь, пить которую он сам не согласился бы ни за что в ином месте.
А тем временем Дружинка поставил перед собой табунов и стал говорить им шертную запись, составленную в Москве каким-то головастым дьяком. Она была витиеватая, длинная и бестолковая. Зачитывал он её с простойкой, слово в слово, чтобы толмач успевал переводить... Заметив, что табуны ничего не понимают, совсем как тот же Будда в катагаре, взирающий свысока на них, Дружинка рассердился на толмача и Лучку: «Почему они у вас молчат!»...
И опять началась перепалка между Лучкой и Дружинкой.
Яков не выдержал их препирательства.
— Постой, Лучка, не надо так! Тех подьячих на Москве, что пишут такое, сюда бы! В мугальском языке и слов таких не найдёшь, а ты велишь повторять за тобой эту небылицу, в которой сам ты, Дружинка, не всё понимаешь!
Он встал рядом с Лучкой и табунами и приказал толмачу: «А ну говори им, чтобы им, табунам, шерть дать за себя и за Алтын-хана, да за всю их орду! Да быть бы им, мугальским людям, в дружбе с государевыми людьми, да жениться бы им на русских бабах, а русским — у мугальских! Да с торгами ходить под государевы остроги и города безбоязно! Вот на том они, табуны, и давали бы шерть!»
С питием после шерти тоже не заладилось, когда Яков подал чашу Биюнту: «Пей!»
Но тот отрицательно закачал головой, что-то быстро затараторил.
— Он говорит, если будет пить первым, то быть Алтын-хану старшим братом государя! — перевёл толмач.
Что он несёт, что несёт! — завопил Дружинка, схватился за свои жиденькие волосики, заметался по юрте и закричал на толмача: «Лай его, непотребно лай!»
Яков выругался про себя: «Вот...!» — и на подьячего, и на табунов, затем посмотрел на лабу. Тот сидел среди тарханов и бесстрастно взирал на всё происходящее.
«Нет чтобы помочь!»
— Шерть ты даёшь, и пить ты должен, а не я! — стал он объяснять Биюнту, как следует приносить клятву.
Но табуны упёрлись, стояли на своём. Затем они ушли к хану за советом. Вскоре от хана пришёл улусник и передал Якову: «Хан говорит, табуны боятся пить одни, потому что приходили в прошлом послы от Чагир-хана и перепортили тут его людей на питие».
Яков развёл руками, удивляясь, чего тут было больше: дикости, хитрости или подозрительности кочевников.
Наконец, сошлись на том, что пить они будут по очереди.
Яков поднёс чашу первому Биюнту, и тот глотнул вина. Яков же только приложил к губам чашу, сделал вид, что пьёт. Затем он подал вино Номче, потом Дружинке, Дурале и Лучке. Со своими он уговорился, чтобы они тоже делали вид, что пьют...
Когда с питием было покончено, то теперь заговорил лаба. Обращаясь к табунам, он пригрозил им: «Если нарушите шерть — то золото выйдет у вас боком!»
На этом закончился их очередной день посольства. К себе в катагар Яков притащился усталый, вымотанный. Но всё-таки он был несколько бодрее, чем прежде, и радовался, что, наконец-то, хан дал шерть. Правда, не так как было записано в наказе, но дал... Он прошёл в катагар, подошёл к полочке, к Будде, и погладил его по головке: «Молодец! С тобой, оказывается, можно договориться»...
И снова потянулись долгие, пустые, ничем не заполненные дни: хан не давал им дань и не отпускал домой.
— Куда Яков ушёл? — спросил Дружинка Щепотку, заметив, что как-то подозрительно быстро молчком собрался и скрылся из юрты Тухачевский, прихватив с собой Лучку.
— Куда, куда!.. На кудыкину гору! Зачем тебе знать, где посол ходит! Его власть!
— И моя тоже! — вскрикнул Дружинка, обозлился, что уже даже казаки указывают ему, перечат, и всё делают напротив, по научению того же Якова.
Тухачевский вернулся в этот вечер поздно. А Дружинка, дожидаясь его прихода, долго сидел и клевал носом, но так и не дождался, уснул. Утром же, проснувшись, он первым делом выпихнул из катагара своего холопа Фильку, чтобы тот походил по улусу и тайком разузнал: где же были вечером Тухачевский с Лучкой.
Филька вернулся не скоро и развёл руками: он так ничего и не выяснил.
Дружинка обозлился и набросился на него с кулаками: «Где ты шлялся, паршивый пёс!» — сшиб его с ног и стал топтать сапогами.
В юрте поднялся шум, и началась очередная свалка. Щепотка тут же выбежал из юрты, чтобы разыскать Якова; тот снова ушёл куда-то. Но он не нашёл его, притащил в катагар Лучку.
— Да не бей ты его! — заорал Лучка на подьячего и стал отнимать у него Фильку.
— Мой человек, что хочу — то и делаю! — зашёлся в крике Дружинка, сообразив только сейчас, что поднося хану свои дары, он не получит и того, что они стоили, и оказался в убытке... «Хан, этот нищий и жадный хан ограбил его!» — с обидой засело у него...
Филька же, прикрывая руками голову, завопил, что Яков ходил к роженице, дворовая баба Чечен-хатун чуть не умерла от родов: «Яковлево питие помогло!.. Только и помогло!.. Только и помогло!» — повторял он как заведённый...
И это, что его холоп выгораживает Якова, ещё сильнее обозлило Дружинку. Яков, оказывается, прикормил не только «мугалов», но и его холопов, того же Фильку, который глядит ему в рот...
Как раз в этот момент в юрте появился Яков. Он кинулся к Дружинке и перехватил его руку с плёткой: «Убьёшь ведь! Чем малый-то провинился?!»
— Ты приворожил! Против меня людей моих ставишь!
— Дурак ты, Дружинка, а ещё лезешь в дьяки!
— Я всё в статейном отпишу, что ты шертью не радел! Потакал мугальским! Не лекарить прислан!
— А ты, ты! Я говорил тебе, напиши статейный, как шертовали люди Алтын-хана за него! Что делается тут, сам ведаешь! А что останется бумага — продадим на хвосты, государю в прибыток!
— Ты мне не указ: писать мне статейный или нет!
— А-а! — протянул Яков, догадавшись почему тот не пишет статейный. — Продал, продал бумагу! Три «хвоста» за лист, говорил, дают! Так сколько же ты «хвостов» наворовал?!.. Всю распродал для своей бездельной корысти!
— Это ты мечтовником пришёл сюда! Расстригин мечтовник! Расстрига ожил и тебя сюда послал, мать твою! За опалу ведь, за опалу тут!
Полякам, Расстригиным полякам норовил!.. Кутухту прикормил и моих холопов прельстил!
— Не от Расстриги послан, а от государя Михаила Фёдоровича! — непонятно почему-то стал отпираться Яков от нахрапистых обвинений подьячего. — Дружинка, ты как «Чокнутый»!
— Да, да! Это ты сам племянник Карпушки!
— Лучка, казаки, слушайте, слушайте его речи! — подскочил Яков к казакам. — Потом в Томском князю Никите скажете! Чтобы он держал там ответ!
Он уже был и не рад, что согласился идти сюда с Огарковым. А ещё угораздило его припугнуть того по дороге. Словом-то его, оказывается, не возьмёшь. Побить только, да так, чтобы проучить раз и навсегда. Он намекнул как-то об этом казакам, и те, улучив момент, побили подьячего, накрыв его кошмой, чтобы не видел кто бьёт... Но и это не пошло впрок тому.
Тимошка Серебреник, пожилой и степенный казак, покачал головой.
— От того Расстриги земля русская гибла. И тебе бы, Дружинка, от таких слов не запираться перед воеводой...
Дружинка опомнился, сообразив, что наговорил лишнего, закрутил глазами по сторонам, натыкаясь на враждебные взгляды казаков.
— Да то я называл матерь Семкину! — подскочил он к Щепотке и заюлил около него.
Щепотка отстранился от него, подозрительно глядя на его подобострастно заблестевшую физиономию: «У меня матка не умирала, за Камнем живёт! И в расстригах не хаживала!»
— Мугальская, я говорю, мать твою, Щепотка, расстрига!
— Да нет у меня в мугалах матери расстриги! — возмутился Щепотка, сбитый с толку, не понимая, о чём говорит подьячий.
Дружинка махнул рукой, бросил безнадёжного казака и метнулся к Тухачевскому: «А ты что: за государево дело тут стараешься, от чистого сердца?! Ха-ха-ха! — расхохотался он ему в лицо. — Казаки, не верьте ему!.. Он за вашу службу, за ваши тяготы, хочет, чтобы государь снял опалу с него, вернул в Москву!»
Яков позеленел: подьячий угодил точно в цель, в его тайные думы. Уж как он догадался о том, сам бог то ведает, но попал... И он заметил, что казаки как-то странно зашевелились, стараясь не глядеть на него. Они шли сюда, терпели нужду, холод и голод, когда он уверял их, что они делают то для государя, для «Рассей»... А вот оказывается «Рассея»-то у них разная: у него там, в Москве, при государе близко, а у них здесь... Да-а, здорово подпортил Дружинка ему напоследок дружбу с казаками.
Отпуская Тухачевского от себя, Алтын-хан поднёс дань государю и одарил всех посольских. От хана Яков получил коня со сбруей и седлом, баранью шубу, наручи, шапку на рысьем меху и улусную девку со всей одежонкой. Такие же дары поднесла ему Чечен-хатун, да ещё в придачу дала сапоги, красную лисицу и кота макуйли, точно такого же, как был у Евсейки, непутёвого человека. Дружинка, получив, как и ожидал, намного меньше того, что подносил хану, взбесился и велел холопам отбить от катагара подаренного ему коня, тут же продал кому-то и свою девку, стал ругать хана и хатун. Тогда табуны прислали ему двух коней и растолковали толмачу, что если бы он был не от великого государя, то быть бы ему на «размычке».
— Такого плута мы ещё не видывали! — возмущались улусники...
Была уже середина января, когда Тухачевский двинулся в обратный путь. Вместе с ним Алтын-хан отправил и своих послов на Москву. А провожать их до Киргизской землицы пошли куячники. Через неделю они добрались до кочевий Мерген-ланзы и задержались у него. Лаба тоже поднёс от себя дань государю, одарил и послов, собрался сам и поехал с ними по наказу хана. Хан велел ему взять киргизских князьков в Томск, чтобы они шертовали там государю, как его подданные.
Из улуса Мерген-ланзы Дружинка уехал со своими холопами раньше всех, сразу же, не стал дожидаться, когда соберётся лаба, да ещё намолится на дальнюю дорогу. Дружинка торопился скорее покинуть эту землицу, где его могли обобрать в любое время.
Лаба посмотрел вслед его каравану лошадей, покачал головой: «Худой конь любит впереди бежать!»
Яков от души расхохотался, обнял лабу, с которым в последнее время сдружился. И они опять уединились в юрте, засели пить арзу[75] и беседовать о болячках людей, в чём оба были знатоками.
Они нагнали Дружинку через два дня. Путь до киргиз был не ближний, опасный. Поэтому Дружинка особо и не спешил отрываться от них. Только так — пугал...
Уже подходила к концу зима, и великие снега преградили им путь. И у Дружинки как-то за один день пали разом две лошади. И на ночной стоянке он натурально завыл, сидя у костра прямо на снегу.
Казаки повздыхали, видя, как он убивается, о чём-то поговорили и улеглись спать. А утром Сёмка подошёл к костру подьячего, смущённо помял в руках мохнатки[76] и пробормотал: «Мы тут порешили... Поклажу поделили меж себя и лошадь тебе дадим. В Томском вернёшь».
Дружинка благодарно улыбнулся ему и согласно кивнул головой. И весь этот день он по-приятельски ехал рядом с Сёмкой, расписывал ему всякие небылицы, каких нахватался в Москве от подьячих, ходивших в посольствах в разные страны.
— А вот, Сёмка, жила в земле египетской царица, Клеопатра. Красоты — неписаной! И был у неё цесарь. А у них сын, но мал умер. Цесарь вернулся в Рим, а там его бояре убили!..
— Стало быть, как Расстригу? Это ж надо! И у Маринки тоже был сын? — удивлённо вскинул брови казак, силясь что-то сообразить.
-Да.
— А причём здесь Яков-то? — насторожился Сёмка.
Дружинка неопределённо пожал плечами и вдруг перескочил на иное, спросил его:
— Почему казаки-то за него? — намекая на Якова.
— А нам Лучка говорил, что он тоже был казаком, и за службу его в мугалах с Васькой Тюменцем стал боярским сыном. А за эту службу, и вы-де будете в боярских детях...
Дружинка как-то странно всхлипнул, словно заглотил язык, сунул бороду в рот и прикусил её, чтобы не расхохотаться над простодушными казаками.
А на следующий день Сёмка, едучи рядом с ним и слушая всё те же его рассказы, улучил момент, когда подьячий закрыл рот, заговорил, доверительно наклонившись к нему: «Дружинка, когда мы ходим по посылкам, и что там про меж нас плохое бывает, о том воеводам не сказываем. И про Расстригу умолчим... А тебе бы с Яковом мириться, да статейный свой, против его, не писать бы»...
— Э-э! Вон ты куда! Лживое дело Якова покрыть хотите! Не выйдет! — загорячился Дружинка, обозлившись, что казаки провели его с лошадью. Он натянул повод лошадки, остановился, не желая ехать дальше с казаком.
— Верни коня! — насупил брови Сёмка.
— Сам же сказал — в Томском! Хи-хи! — ехидно хихикнул Дружинка.
Сёмка презрительно сплюнул, проворчал: «Ну и змей же!» — и отъехал от него.
За дорогу до Киргизской земли они потеряли тридцать пять лошадей: всех тех, что были подарены ханом и его матерью. А государевых коней Дружинка загнал под товарами в первую очередь. Подаренные Якову кони попадали в снегах, шуба оказалась ветхая. Жёнку он продал в первом попавшемся улусе, обе девки умерли в дороге. Их одежонку, которая была мала для его девок, он тоже продал, а кота вёз с собой, гадая, куда бы его сбыть. И в Томске он с удовольствием продал его Федьке Пущину, у которого аж загорелись глаза, когда он увидел такого же самого кота макуйли, памятного для него.
Они застряли в Киргизской землице, у князька Ишея, на целых четыре недели, дожидаясь, когда сойдёт снег.
Тесна и вонюча юрта, но и тепло в ней, а со степи-то, с мороза, кажется даже уютно.
Яков с Лучкой и толмачом сидели и ели мясо в юрте у хозяина улуса, князька Ишея. Старый Номча уже давно умер. Теперь его сын Ишей верховодит вместо него над киргизскими князьками, которых он собрал у себя по случаю приезда послов. Они тоже сидят в юрте, едят со всеми мясо, смотрят на лабу, на Якова, на послов Алтын-хана, Дархана и Урала.
После мяса улусные девки поднесли гостям чашки с кумысом. Яков, приняв чашку из рук девки, заглянул в неё: в чашке плавали какие-то волосы, длинные, чёрные, и даже мелкие клочки шерсти. Его всего передёрнуло, но он всё-таки улыбнулся Ишею, поднёс ко рту чашку. Незаметно сунув в неё два пальца, он прикрыл глаза, чтобы не видеть, что пьёт, и стал высасывать сквозь пальцы кисловатый напиток, боясь, что если откроет глаза, то его тут же вырвет... Выпив, он поставил чашку на кошму и торопливо вытер о кафтан пальцы с прилипшими к ним жёсткими волосами. Он догадался, что это от той кобылы, которая стояла привязанной подле юрты, видимо, только что подоенной специально для них, уважаемых гостей...
Затем, после кумыса, улусная девка подала Ишею трубку и уголёк из очага. Ишей раскурил трубку, затянулся, пустил струйку дыма под потолок юрты и передал трубку Якову.
Яков сделал вид, что затянулся, тоже пыхнул тонкой стройкой, передал трубку дальше по кругу, поперхнулся и закашлялся как заядлый курильщик.
Отказаться от трубки было нельзя, как растолковал ему толмач: то-де примут за неуважение к роду, к улусу, где принимают тебя, и где ты ел со всеми из одного котла мясо. Подумают, что умыслил зло, напустишь порчу на скот...
Трубка обошла три раза круг и вернулась назад к Ишею. Он пустил последний раз струйку под потолок юрты, выгоняя дымом злых духов, которые заявились сюда вместе с чужаками, и погасил трубку.
Лаба заговорил о чём-то с Ишеем. Тот закивал головой, но было заметно, что они не понимают друг друга. Ишей в чём-то не соглашался с лабой...
А Яков, усталый, стал подрёмывать, уже не чувствуя своих ног, на которых сидел. Он так и не привык к этой дьявольски неудобной позе. И обычно после таких сидений он не мог ходить полдня. Сквозь дремотно опущенные веки он видел, что и князьки тоже стали качать отрицательно головами на все уговоры лабы, не подчиняясь воле Алтын-хана. И у него с сожалением проскользнуло в голове: «В Томск не поедут!» — когда он заметил, как опечалилось лицо у лабы...
Выйдя с ним из юрты, Яков тоже посетовал на киргизов, которые каждый год разоряют ясачные волости.
— Люди дикие: сказать не может, писать не может, — согласился лаба, и в его голосе мелькнула желчь.
— А что может?
Лаба пожевал сухими тёмными губами, не решаясь откровенничать с ним, но нет, всё-таки сказал: «Воевать может!»
Простившись с ним, Яков, Лучка и толмач пошли к юрте, в которой остановились все посольские. Но не дошли они до неё, как по дороге их встретил Мезеня.
— Дружинка своровал у мугал барана и мясо спрятал в своих вьюках, — уже как-то буднично сообщил он об очередной выходке подьячего. — Мугалы хотят повязать ему на шею ремень и так вести до Томска. Да отобрали у него котёл!.. Выручай его! Хм! — ехидно хмыкнул он.
Яков молча повернулся и пошёл с Мезеней и толмачом назад, к юрте лабы. Переговорив с лабой, он упросил его, чтобы его люди отпустили подьячего и вернули ему котёл: как-никак ему, да и его холопам, есть-то надо...
В конце марта, перед самым их уходом от киргизов, у подьячего куда-то сгинули на выпасе лошади. Они кормились на прошлогодней траве, на взгорках, по проталинам. Их искали, но не нашли. И Дружинка накричал на Якова, что это он покрал его лошадей и отдал лабе, грозился, что им, послам от хана, в Томске будет худо... Когда это дошло до лабы, он посокрушался, покачал головой и решил не идти в Томск, несмотря на все уговоры Якова.
— Послушай меня, послушай! В Томске ему будет наказание! За всё! — заверял он лабу, старался уломать его: ему было жаль расставаться с ним.
Вскоре киргизы всё же нашли лошадей Дружинки, привели в улус и вернули ему.
Обиженный выходками подьячего, лаба написал на него челобитную и отдал её своим людям, которых снарядил в Москву к государю. Тех он направил с особой челобитной от себя. Просил он в ней ещё и о том, чтобы государь пожаловал его Киргизской землицей, с дикими людьми. Затем он собрал с них, с диких, ясак и уехал назад в Алтынханову землю.
И Яков понял, что тот, говоря о государевых очах и об Иерусалиме, просто заговаривал ему зубы. На самом же деле он ехал сюда за ясаком.
«Ах ты! И этот туда же — землицу ему дай, и диких людишек!»
Хотя лаба стоял близко к Богу, но у него тоже, как оказалось, был свой корыстный расчёт.
По дороге из Киргизской земли, в улусе на реке Кие, Дружинка опять не поладил с улусниками: стал требовать себе сверх меры лошадей. Яков не выдержал больше такого, бросил подьячего там одного и ушёл на Томск, захватив с собой его холопов. Но Дружника и на этот раз выкрутился. Он сторговал в улусе лошадку и шёл двенадцать дней за отрядом Якова, по его следам, хоронясь от глаз казаков. Он опасался, что они устроят ему какое-нибудь дурное дело на весенней полой воде... Через три дня у него закончились все припасы, и он стал собирать по дороге какую-то уже проросшую зелень. Он жевал её, пресную, иной раз кислую, и от этого ещё сильнее мучился от голода. Однажды ему повезло, он подбил палкой любопытного бурундука, неосторожно прибежавшего на его свист. Он содрал с него шкурку, насадил его на палку и стал жарить, поворачивая над огнём и вздрагивая, когда в ладошку... И его словно укололо иголкой. Но он тут же слизнул каплю языком и проглотил густой комок голодный слюны... Однако чаще ему попадались только мыши. И он с хрустом разжёвывал с костями крохотный подгорелый комочек мяса — всё, что оставалось от добычи, после того как он зажаривал её над костром. С жалостью наблюдал он, как она усыхает, по мере того как жарится. Попив воды из какой-нибудь лужицы, он заворачивался в шубу, ложился на потник подле костра и забывался чутким сном до рассвета. И даже во сне он прислушивался, не всхрапнёт ли испуганно кобылка, привязанная рядом к дереву, почуя серых, тоже голодавших в эту пору по весне.
Васька Паламошный и Гришка Серебреник, посланные князем Никитой искать его на реке Кие, набрели на него почти что рядом с Томском, в двадцати верстах. Ещё издали заметили они едущего навстречу им на исхудалой кляче какого-то измождённого странника, с всклокоченными реденькими волосами на непокрытой голове. Завидев казаков, тот странник вяло повёл рукой в их сторону, и когда они подъехали к нему, он прохрипел сухими белыми губами: «Хлеба-а!»...
А в Томске с возвращением Тухачевского, да ещё с посольством Алтын-хана, дела сразу же закрутились спешным порядком. В их оборот был втянут и Федька.
Он переступил порог разрядной избы, куда почему-то срочно вызвали его, прислав к нему на двор Гришку Тюменца, и увидел там князя Никиту и дьяка Андрюшку Строева. Тут же стоял, сутулясь, Яков. Рядом с ним был и Лучка. В общем, изба была полна своими, служилыми. Тюменец всю дорогу отмалчивался и ничего не сболтнул, как Федька не пытался выведать у него, зачем его по скорому тянут в разряд. И гадая, что его там ожидает, он был настороже. Но когда он увидел хитро улыбающуюся физиономию дьяка, то понял, что ничего худого этот вызов ему не сулит.
Он пришёл как раз тогда, когда князь Никита раздавал последние указания: «Ты, Пётр, — ткнул он пальцем в Сабанского и затем показал на Старкова, — сдай послов Василию! Всё как положено! И пора отправляться! Государево дело не терпит! Не то я вам!» — шутливо погрозил он им пальцем.
— Где Пущин? — вдруг громко крикнул он, оглядывая по головам боярских детей и атаманов.
— Здесь я! — откликнулся Федька и, раздвинув служилых, протиснулся вперёд, к нему.
Князь Никита дружески положил ему на плечо руку, обнял, оттащил подальше от других служилых, в свой угол, к воеводскому столу.
— Ты повезёшь статейный Якова, да и Огаркова тоже. И там, на Москве, зайдёшь ко мне на двор: посылку передашь, — тихо заговорил он, дружелюбно скалясь.
Ну что на это мог ответить Федька. Ведь не поймёшь, где тут наказ, а где всего лишь просьба об услуге. Но услуга-то всегда дороже ценится. К тому же это услуга воеводе, и отказать никак нельзя.
Федька порывисто дёрнулся и сразу же зажался, скрыл свой восторг за безразличным видом, как будто такие посылки он получал каждый день.
— Сделаю, Никита Иванович, сделаю! — сухо сказал он, заметив льстивый взгляд воеводы.
«Как что-то в прибыток, так сразу напрашиваются в друзья», — стало в тоже время и обидно ему.
Голоса позади них притихли: служилые навострили уши, стараясь угадать, о чём воевода там, в своём углу, шепчется с Федькой, которого он не особо и привечал-то. А Федька, язви его, таков мужик, никак он пойдёт на мировую первым. В нём всё ещё сидели те матюги, которыми князь Никита наградил его после похода по Оби.
Они вернулись назад ко всем.
И тут же дьяк, потирая руками, тоже заулыбался: «Ну, Пущин, повезло же тебе!»
Федька пожал плечами, мол, неведомо, повезло или нет.
— Копылов ушёл в киргизы, — стал всё подробно объяснять ему дьяк. — Старков с Лучкой отправятся с послами до Москвы. Поэтому со статейным погонишь ты!
— Ну что — рад? — спросил Яков его, подойдя к нему.
Федька смущённо улыбнулся. А почему не радоваться, когда он едет туда впервой, а наслышан о Москве от отца. И ох, как наслышан. Тот частенько что-нибудь да скажет про неё, вспомнит о чём-нибудь, что там было.
«Хм, для дела поил дьяка!» — подумал он, довольный, что его затраты окупились. Он обычно сразу же знакомился с новым дьяком, появляющимся здесь, в Томске, зная, что дьяки народ слабый на выпивку. Вот и с Андрюшкой также вышло. Дьяк-то, глядишь, при случае что-то подскажет нужное воеводе о тебе.
— С тобой Тюменец и Щепотка поедут, — сообщил Тухачевский. — Ты там, говорил, ни разу не был. Вот и посмотришь, походишь, увидишь, как живёт народ. Не то что здесь, в этом... углу! — беззлобно высказался он об остроге.
В его голосе послышалась тоска по далёкому краю, где когда-то он жил, и куда его, как ссыльного, пока не пускали. Хотя, почитай, все казаки из его посольства едут туда, чтобы получить награды за вот эту службу в «мугалах» под его началом, которую, что лукавить-то, вытянул он один...
— Казну соболиную ещё прихватишь, в Казанском отдашь! — зачем-то нарочито громко сказал дьяк Федьке.
И Федька понял, что и тот имеет на его счёт какие-то свои виды, а уж какие они — ясно.
«Знать, что-то нужно будет протащить через таможню на Обдорах»...
Федька ушёл из разрядной избы вместе с Тухачевским. Они двинулись к острогу, на свои дворы, тихонько переговариваясь о деле, которое случилось в отсутствии Якова, взбудоражив всех жителей не только Томска.
— Когда Гробовецкий-то уехал? — спросил Яков о боярском сыне «литовского» списка, с которым он был в приятельских отношениях.
— Да вот за неделю до твоего прихода! По воде ушёл... Повезло мужику! Князь Никита собрался уже было повесить его! А тут хоп! Указ от государя: отпустить в Москву всю «литву», взятую в плен под Смоленском... Размен вязней[77]!
Яков с сожалением вздохнул.
— Хорошо, что тебя-то здесь не было, — продолжил дальше Федька. — А то клепанул бы кто-нибудь, тот же Дружинка. И что было бы?.. Ты уже слышал, что «литва» задумала тут!.. Тимошка Смольнянин донёс на них. А все знают, что ты-то тоже смольнянин... Ведь поговаривают иные, что «литва» тебе-то недалеко.
Яков манерно поджал губы, слушая его...
А дело это, ставшее известным не только в Томске, началось как. В августе позапрошлого года в Томск прибыла партия пленной «литвы», большая, сто пятьдесят человек. Это были отголоски смоленского похода: литовские, немецкие люди, жиды и черкасы. Их поверстали здесь в пешие и конные казаки, многих посадили на пашню, пахать землю на государя. А вот Михалка Гробовецкий попал в боярские дети и сблизился с Яковом, по службе... Вместе со «староверстанной литвой» их набралось в городе свыше двухсот человек: материал горючий, опасный, шаткий. Вскоре после прибытия в ссылку небольшая группа их стала собираться на дворе Ивана Краснопольского, тоже из «староверстанной литвы». Они сидели по вечерам, пили, вспоминали далёкие родные места и как-то набрели на мысль: не вернуться ли им на родину своей волей. Быстро пришли и к мысли, что это можно сделать, если захватить острог и перебить служилых, а заодно и воевод с дьяками, чтобы не было погони. Поскольку здесь все знали, какова была погоня за тем же Первушкой Шершнем, при побеге его с сообщниками, когда они везли хлеб из Тобольска сюда, в Томск.
— А идти решили конным ходом по степи, мимо Тары. Затем на Волгу. И уже оттуда пробиваться в Литву. Не так как Первушка-то! Тот пошёл по воде и пропал... По доносу Тимошки князь Никита провёл дознание, с палачом. А кто у Стёпки-то Ермолина запирался? Тот выведал заводчиков дела! Да двенадцать человек повесили! Краснопольского тоже! Своего холопа, «литвина» Зиновия, не пожалел князь Никита!..
— Спасибо, Фёдор! — прощаясь у своего двора, пожал Яков руку Федьке, раздумывая о том, о чём только что рассказал ему тот.
Из ворот его двора, встречать его, тут же выскочил пацан лет двенадцати, его старший сын Васька, а за ним выкатился ещё и карапуз. Подбежав к отцу, карапуз уцепился ручонками за его штаны. Яков подхватил его на руки, прижал к себе и пошёл к избе.
На Обдорской таможенной заставе, на пути в Москву, у Федьки взяли ту посылку дьяка, шесть соболей. Опечатав её государевой печатью, дьяк полагал, что на таможне печати снимут и казну заберут у Федьки. И не просчитался он, зная, что таможенники люди дошлые, родной матери не поверят. Так что Федька, бросив таможенникам эту отвлекающую кость, провёз «одинцов» дьяка и князя Никиты и отдал в Москве кому надо. А уж как он их провёз, на то у него были свои тайны, которыми с ним поделился как-то Ефремка, богатый на разные уловки.
В Москве, в Посольском приказе Федька отдал статейные списки, ему велели зайти через несколько дней и отпустили. Не теряя время, он сразу же пошёл в Казанский приказ. Там ему сказали, чтобы он взял грамоты в Томский разряд и невеликую денежную казну, её выпросил князь Никита на ремонт старых городовых башен. Да ещё жаловался князь Никита, что и острог обветшал: как послов-то принимать без урона чести государя. Но в приказе и обрадовали Федьку тем, что он получит свой оклад за прошлый год.
— Да за этот. Кроме того, и за следующий. Наперёд выдадим. Князь Никита надумал послать тебя походом в киргизы, — сообщил ему подьячий.
Так Федька походил по приказам, обзавёлся монетами и пошёл гулять по Москве.
Несколько дней он ходил по столице раскрыв рот, как оглушённый. Поразила она его, да и по ногам, по карману ударила: кабаков-то полно, не то что в Томске, где всё под надзором воеводы. Водки высидеть надо — к нему, к воеводе, да ещё поминком ударить надо. А тут заходи в любой кабак и пей сколько влезет. И воеводских глаз рядом нет. Казаки тоже не будут тыкать в лицо: ты-де высиживаешь тайком водку, а почему нам-то нельзя... Государь запретил?.. Так он что, сам-то, не пьёт?..
Федька так и сделал: сунулся в кабак и попался. Что-то ему подлили там в водку, заметив по его роже, что он из дальних мест, вахлак, его-де и обобрать сам бог велел... Очнулся он на улице, в ином каком-то месте. Голова такая, что и не помнит, где находился тот кабак, хоть убей, не помнит... «Что же это за зелье-то такое в московских кабаках!.. Хорошо ещё не уморили насмерть. А то бы никто и не нашёл, прибылого-то, с государевой окраинной земли!»
Схватился он первым делом за гамалейку.
«Цела, тут!» — отлегло у него от сердца.
— Ах — сволочи! — выругался он, когда, сняв её с шеи, обнаружил, что она пуста: вычистили всё, до последней полушки.
«Слава богу, что тут не все деньги-то были!» — мелькнуло у него; и он вспомнил, что предупреждал ведь его Лучка: не брал бы он с собой много денег, если пойдёт в кабак.
«Целковым отделался! — подумал он. — То ж за раз пропил пять пудов хлеба!.. Бочку водки высидел бы! Ух, ты! Так и без штанов оставят!»
Он вспомнил, что отца также учили здесь уму-разуму. Полегчало — не один он, оказывается, такой разиня.
«Ты там по кабакам-то ходи, да камень за пазухой держи!» — говаривал отец, когда, бывало, откровенничал долгими зимними вечерами при свете жирника, попивая свою бражку. Вспоминал отец и про государя Василия Шуйского, которого ему довелось как-то видеть, когда тот шествовал на молебен в Архангельский собор...
Но Москва оказалась на самом деле не такой, как её описывал отец и какой представлял её Федька. Внешне многое было похоже. Но она выглядела суетливой, грязной, по дождю-то совсем непролазной. Больше же всего поразило его то, что она оказалась хитрой, обманчивой. И не поймёшь какая она настоящая-то...
Правда, слушая отца, Федька и не догадывался, да и мысли у него не было такой, что тот плетёт всё это. Тогда как, действительно, отцу ни разу не довелось видеть ни одного царя, хотя и наезжал он в Москву ещё при Годунове, затем и при Расстриге. Неудачник — ну что поделаешь. Это Тренька, счастливчик, видел царя. Повезло же, стервецу. Хотя Иван подозревал, что тот мог соврать. Ну, брякнул, нечистый попутал, а потом духу не хватило отказаться от своих слов... Говорит, царь был.
— А какой?
— Ну что ты пристал! Да не всё равно какой! — обычно отбивался Тренька от приятеля.
— Не разевай рот, деревня! Это тебе не хрен в пятку! — шутил, бывало, и Ефремка, тоже обучившийся где-то тут разным житейским хитростям, пригодившимся ему на бескрайних землях простоватой Руси...
Сходил Федька и к Покровскому собору[78], как советовал отец, и заглянул с его высокой паперти в ров под кремлёвской стеной... Глубина, говорил отец, аж голова идёт кругом! За шапку схватишься!.. Федька тоже заглянул в пропасть. Там, на дне, катился поток мутной грязной воды Неглинки.
«И что батя нашёл в этом? Хм!» — удивился он, навидавшись за свою не так уж и долгую жизнь таких обрывов и пропастей, куда этой-то. Вон хотя бы под Кузнецким острогом. А что говорить о пути в «мугалы», как рассказывал Яков.
А вот отчего Федька ахнул, так это от Кремля. Поразила его и семиверхая башня в стене Белого города, что стояла на углу Покровских ворот. А перед часами над Спасскими воротами он проторчал полдня, слушая как они отбивают час за часом, и ползут, ползут под «солнце» буковки... Вот подползает очередная «зело», часы бьют шесть ударов и замолкают на «цельный» час... И Федька, коротая этот час, побежал по Торговым рядам. Там он долго блуждал по ним, пока не набрёл в старом Москательном ряду, за Варваркой, на то, что его просил купить Тухачевский. Тот записал для памяти на бумажке название какого-то зелья, не то заморского варева для своих лечебных снадобий. Выскочив из рядов у Мытного двора, он глянул издали на часы и побежал обратно туда, чтобы послушать их очередной бой... В тот день он полностью отоварился покупками для дома, для своих родных. Побегал он и в Ирошном ряду, присмотрел и купил несколько сафьяновых кож. Он прикинул, что их можно будет продать на обратном пути в том же Сургуте или Нарыме, выгадать немалую прибыль, а кое-что оставить себе: потачать новые сапоги.
Через неделю, как ему и велели, он явился в Посольский приказ и долго торчал там в коридорчике, пока его не провели в комнатку, где сидели всего два дьяка. И те стали расспрашивать его о чём-то из статейных списков, о чём он ничего и не знал-то. Один из них, с жёлтым лицом, уже в годках, и не малых, седой и лысый, оказался Фёдором Лихачёвым, думным дьяком Посольского приказа. Дьяк, тот, что был поменьше рангом, расспросил его, вывел в коридорчик, строгим голосом сказал ему: «Подожди часок!» — и скрылся за дверью, что вела куда-то в лабиринты приказных палат.
И Федька остался один. Скучая, он стал ходить взад-вперёд по коридорчику, тёмному и грязному, полагая, что дьяк вот-вот придёт. Но время шло, а тот всё не появлялся. Тогда он стал разглядывать стены и потолок коридорчика, провожал взглядом каждого проходящего тут человека. Надоело и это... Он стал вспоминать свои походы, всё по порядку, начиная с того самого, ещё с Васяткой. Сейчас у него уже ничего не шевельнулось в груди. Да-а, забылось... Ну и ладно. Мало ли что было... Вспомнил почему-то Матрёнку...
Дьяк появился только в конце дня, под вечер, и уставился на него: «А ты что — всё ещё здесь!»
Федька чуть не взвыл от такого!.. Повернулся и выскочил из приказа, голодный, злой и усталый, проторчав весь день на ногах в тёмном коридорчике... «Ну-у и московский часок!»
Походил Федька, погулял по Москве, и скучно ему стало. Уж почему — неведомо, но скучно. Деваться-то некуда, кроме как в кабак, где его уже раз обчистили.
Лучка заметил, что Федька стал хандрить, и предложил ему сходить к вдовице, что жила в соседнем дворе, через переулок. А надо сказать, что Лучка Васильев с Васькой Старковым, да ещё трое казаков, ходивших с Яковом в «мугалы», привезли сюда тех самых алтыновых послов. Они выехали из Томска на полмесяца раньше Федьки, но прибыли в Москву на месяц позже, вот только что на днях. Их задержали под Москвой, пока в Посольском приказе не получили статейные списки, а также копии переведённых грамот Алтын-хана и Мерген-ланзы, челобитные того и другого на Огаркова. Вот их-то как раз и привёз Федька. И только ознакомившись со всеми этими документами, в Посольском приказе определили по какому разряду принимать послов Алтын-хана.
И все они, томские, встретились уже здесь. Приезжая сюда, в Москву, они обычно останавливались у хозяина этого двора, Ермошки, в переулке на Тверской. Хозяйка готовила им еду, они платили за стол и за ночлег. Так выходило им дешевле, чем если бы они жили на государевом постоялом дворе, который откупал какой-то купец гостиной сотни. Двор Ермошки находился рядом с маленькой деревянной церковкой святой Ирины, как раз напротив двора князя Григория Константиновича Волконского. Тот умер в прошлом году, как поведал им всё тот же Ермошка, а теперь-де там живёт его сын Иван.
Жили они все в одной избе, для их оравы тесной. Но даже в ней Лучка продолжал разминаться чуть ли не каждый день. Вот и сейчас он присел два раза на полу. Затем он потянулся всем телом, покряхтел, но всё же достал руками пятки. Он, оказывается, наплёл в своё время в Томске дьякам, что он из Барабы. На самом же деле он был отсюда, с Руси, долго скитался со скоморохами, ещё мальцом-татарчонком. И те, выкручивая его и сгибая, заставляли его пролезать в обруч, не цепляясь головой. И ту скоморошью науку он помнил до сих пор. Не для обруча, конечно, делал он это сейчас, а согревал кости, как говорил его бывший хозяин. Эту свою науку он пытался как-то донести и до Федьки. Но тот попробовал раз-другой и бросил. Федька согревал кости по иному...
Вернулись из кабака казаки, ввалились в горницу, нетвёрдо ступая и покачиваясь.
Сёмка Щепотка, громко икнув, запел, трубой: «В кругу молодец гуляет, себе пару выбирает: Лизавету — для совету, а Настасью — для согласью!»...
Гришка Тюменец, ещё молодой мужик, подхватил: «Эх-ха! Холодать, холодать, что-то стало холодать! Нам до Томского по зимнику скакать!»... Он хотел было пройтись по горнице вприсядку, но не совладал с ногами и грохнулся на пол.
Казаки пьяно загоготали.
А Лучка, размявшись, подсел на лавку к Федьке и стал уговаривать его насчёт вдовицы, которая жила в избёнке, что стояла через переулок. Та избёнка была крохотная, похожая на избушку на курьих ножках.
Даже Федьку, привычного к тесным зимовьям в тайге, она удивляла. И он всякий раз останавливался перед ней в раздумье, когда выходил со двора Ермошки, и его взгляд невольно упирался в эту избёнку. И тут же из избёнки обычно выбегала девка, такая видная и ладная из себя, и назойливо зыркала глазами в его сторону, но как бы случайно. И Лучка сразу углядел в этом всё, что надо... А то, что она была девкой, не бабой, Лучка побился бы об заклад. И была что надо, молода, мила, и телом бог не обидел; да и глазки блестят, в них умишко сквозит, не соня, как бывшая Федькина зазноба, Матрёнка. Та тёлкой всегда сонно таращила белки на свет и просыпалась только в баньке, когда Федька начинал шалить с ней, да так, что в каменке голыши позвякивали... И вот в этой-то избёнке жила та девка, жила с вдовицей, её матерью, женщиной и сейчас выглядевшей миловидно. А в молодости, определённо, была недурна, и даже очень, судя по тому, что перешло от неё к дочери: глазастой, белокурой, с маленьким изящным ртом, тёмными чётко очерченными бровями и естественным лёгким румянцем, подчёркивающим породистость.
А её мать, как говорили злые соседские языки, была «вдовицей»... Правда, никто из соседей, ныне живущих с ней рядом, не знал, что эта вдовица была любовницей польского ротмистра, отца девицы, сидевшего в осаде в Кремле, и оставившего вот так свой след тут, на земле гостеприимных московитов. И, слава богу, что не знали... Имя того ротмистра история забыла, забыла его и Мария, как звали вдовицу. А дочь об этом не хотела и знать. Молодости-то всё равно, откуда она родом, где оборвались её корни.
И уж как там подкатился Лучка к вдовице, а он но этому делу был горазд, мужик без смущения: выгонят в дверь — лезет в окошко, хотя и был татарином. К счастью, крещёный... И не первый раз наезжал он сюда, в Москву, знал, что тут и как. Но столковался он с вдовицей, пообещал, что приведёт боярского сына, на которого заглядывается её дочь, приведёт к ним в избушку, как бы на смотрины. Купил он вдовицу, намекнув ей, что Федька не только боярский сын, но уже и воеводил, да и, вообще, такой ещё покажет себя. Будет-де её дочь дворянкой, на то у него особый нюх. И она сама должна это понимать и не мешать счастью дочери. А там, глядишь, и её заберут в Сибирь.
Вдовица ужаснулась: «В Сибирь! Тамжеодни ссыльные!»... Это прочно засело у неё в голове, поскольку и ротмистр её сгинул где-то там же.
Но Лучка успокоил её, сказав, что там есть и другие, и даже баб можно найти, при случае, среди инородок... Ну, про баб он, конечно, зря, вот так прямо-то. Пусть её дочь думает, что она будет там единственной...
— Верочка, ты бы угостила молодцов пирожками, что наготовила сама-то, — подсказала Мария дочери, потерявшейся при гостях; та перегорела, дожидаясь этой минуточки.
Девица бойко забегала по избёнке, проворно собрала угощение. На столе появились горячие пирожки, свежие, только что из печки. Затем она выскочила за дверь, в подклеть, тёмную и прохладную, где хранилось зерно и разные соления. Оттуда она вернулась с большим ковшиком крепкой медовухи, да такой, что Лучка, глотнув, крякнул от удовольствия: «Ай да, хозяюшка!» Однако смотрел он не на девицу. Он не сводил восторженных глаз с вдовицы, с её пышных форм, выпирающих из-под сарафана, когда она, помогая дочери, нарочито двигалась так, чтобы показать всю себя...
Федька покосился на Лучку, на то, как тот голодным котом рыскает глазами за вдовицей. Он уже начал злиться на него. Тот притащился сюда для своего дела, а тут, оказывается, вяжет ему девку... Но нет же, не только вдовицу обхаживает, так он ещё пялится и на девицу, как на свою.
Они сидели с вдовицей, пили медовуху, жевали пироги и похваливали девицу. А та старалась услужить им, то так, то эдак подскакивала к Федьке, слегка задевала его: то рукой, то бедром, в тесной избёнке-то. Но так, чтобы Федька думал, что это из-за тесноты, когда её жаркая рука вдруг касалась его... Да-а, от матери ей передались не только формы, которые обещали развиться и дальше.
И Федька, странно для него, почему-то опьянел от слабой медовухи, а от девицы и подавно. Лучка же с вдовицей как-то отдалились от них, на другой конец избёнки, и там зажурчали разговоры. А девица оказалась рядом с Федькой на лавке. И Федька не нашёл ничего лучшего, как только брякнуть ей, спьяну-то: «Ты поедешь со мной, а?»
— А куда? — тихим вздохом спросила та и зарделась, ожидая уже такого предложения. Сердечко у неё застучало, и она шёпотом заговорила о чём-то, о каком-то молодце, которого ждала, и он-де явится в один прекрасный день, обязательно солнечный, яркий, как крашеная маковка на вон той церковке, что стоит за переулком, и будет он сильным, смелым и красивым, подхватит её на руки и унесёт её за синие моря, за высокие горы, за далёкие долы... Ну, может быть, не за синие моря, поскольку не знала, где эти моря и какие они, хотя и представляла их такими же синими-пресиними, как кафтан у соседа Ермошки. А вот за далёкие горы — это да. Этот боярский сын как раз оттуда, как слышала она, из-за Камня. А он-то, говорят, протянулся от одного моря до другого. Вот только она запамятовала какого. Да и высокий тот Камень-то, очень высокий. Мужики говорят об этом на базарах, что, дескать, «навстречь солнца» он...
Федька послушал её, послушал, тараща на неё пьяные глаза и не понимая, что происходит. Затем он почесал за ухом и отчаянно вскрикнул: «То не про меня! Ей-богу, не про меня!»... Да так, что вдовица вздрогнула, а Лучка неодобрительно покосился на него.
— Верочка, ты проводила бы гостя! — с чего-то забеспокоилась, попросила Мария девицу. — Ночь на дворе, темно: не дай бог, оступится!
Вера накинула на голову платок и вышла в сенцы впереди Федьки, озадаченного тем, почему его-то выпроваживают, когда Лучка остаётся там... Вера завозилась в сенцах с щеколдой, почему-то долго отыскивая её... И Федька мгновенно сообразил всё, сграбастал её, в одном сарафанчике-то, прижал к стенке, общупал... Она задышала, горячо, прерывисто, прижимаясь к нему... Федьки в голову ударила кровь, руки скользнули по её бёдрам... Девица стала извиваться, как будто-то старалась высвободиться из его рук, но всё-таки прижималась к нему и горячо сопела и сопела, как и он...
— Ты поедешь... Поедешь со мной?..
— Да, да! — жаркий вздох, где-то внизу, ему в грудь. — Хоть на край государевой земли!..
Она гибким изворотом, змеёй, вывернулась из-под него, и как будто растворилась здесь, рядом, в знакомой ей темноте... Федька зашарил руками в пустоте, чтобы поймать её... Но тут легонько скрипнула дверь. Кто-то чмокнул его в щёку, хихикнул. Его вытолкали за дверь. Упала щеколда... И он оказался на дворе один...
Тут же вывалился из избушки и Лучка. Он подхватил под руку его, одуревшего от всего этого, потащил на их постоялый двор и чему-то посмеивался в свою густую цыганистую бородку. Он был явно доволен смотринами, теперь уже уверенный, что Федька не уедет один из Москвы... «Прилип, как муха к смоле! Ха-ха!»
«Ох, и девка!.. Ну и девка!» — засело в голове у Федьки; он ошалел от такого вечера, уже готовый ради этой девки на всё.
Вообще, странной была эта дружба Федьки и Лучки. Более непохожих людей, пожалуй, трудно было бы найти. Но они дружили, и кто за кого держался, либо удачливый Лучка, либо всюду сующий свой нос Федька, тут надо было крепко подумать, прежде чем сказать. Федька, задиристый и вспыльчивый, не прочь был покуражиться, да и подраться, если подвернётся свалка. И природа как будто отметила эту его черту: у него был короткий, точно обрубленный нос, как у бульдога, походка вразвалку, но нога твёрдая, уж где ступил, не сшибёшь, а руки-то...
А Лучка внешне был смугловат и уж очень умный и непоседливый. Ведь только-только что приехал он сюда, как сразу же подал государю челобитную. В ней он просил, чтобы отпустили его проведать Китайское царство, как проведал его когда-то Ванька Петлин. В этой челобитной он писал также, что уже договорился с лабой Мерген-ланзой: тот обещал проводить его туда, до Китайского царства... А у государя-де они, распинался он в челобитной, не просят ничего на подъём в дорогу, то-де лаба возьмёт на себя, было бы только государево повеление. А прибыль от них государевой казне будет великая, поскольку соболи там дороги, а каменья разные и алмазы там у всякого. А что государь им в оклады положит, о том — как государю бог известит... На это путешествие он подбил и Сёмку Щепотку, сказав тому, что они уйдут ещё дальше Ваньки Петлина, туда, где, как говорил лаба, водятся алмазы в реках. И Сёмка поверил, что они привезут из Китайского царства всяких узоречий. На радостях он закатился в кабак и чуть не пропил там всё своё невеликое государево жалование, спаивал полкабака и кричал, зачем-де ему это жалование, если вот-вот появятся у них цветные каменья, и они станут богаты. Погуляв по кабакам с Тюменцем, Сёмка вернулся на постоялый двор хмельной, весёлый и щедрый.
Федьке же то Китайское царство совсем не нужно было. У него была заимка. Там он гнал водку и тайно от воеводы менял её на соболей по киргизским и остяцким улусам, куда уже давно протоптал дорожку, известную лишь одному ему.
На следующий день, когда томские собрались уходить со двора по своим делам, Ермошка, хозяин двора, как-то бочком притиснулся к Федьке.
— Ты, однако, паря, того... — заикаясь, пробормотал он. — Не бери дочь худой матери-то...
Федька поначалу не сообразил, о чём это он, уставился на него. Затем он догадался, рассмеялся и похлопал его по плечу:
— Лошадь по зубам выбирают, а не по заднице!
— Во-во, то лошадь, а не девку, — пробурчал Ермошка, удивляясь самонадеянности этого боярского сына, родом откуда-то из неведомых сибирских земель...
И уж кто кого в тот вечер у вдовицы охмурил, то было неважно. Важно было то, что Федька ехал домой не один, а с новой женой. Он был удачлив, самоуверен, впереди у него была ещё целая жизнь в краю, где никто не стеснял его, не мешал жить так, как желала его душа. Это он только что понял в Москве, где всем было тесно. Отец его возил из Москвы грамоты и оклады, а он, Федька, везёт к тому же ещё и жену... «Во, батя! А ты говорил: Федька ни на что не годен!»...
Дело же Огаркова долго волочилось в Томске, пока не был получен из Москвы указ на челобитные Алтын-хана и Мерген-ланзы об оскорблении их подьячим. По этому указу было велено бить Дружинку кнутом в присутствии алтыновых людей, вернувшихся к тому времени в Томск из Москвы. Указ гласил: за воровство и простоту в посольском деле. Затем Дружинку посадили ещё на два года в тюрьму, здесь же в Томске.
В Томск Федька вернулся в конце января. И первым делом он заявился к воеводе. На крыльце съезжей он отряхнул мохнатками снег на сапогах, ввалился в сенцы и тут, в полумраке, столкнулся с кем-то. И этот кто-то, выскочивший из избы, хлопнул его по плечу: «Здорово, Фёдор!»
— A-а, Иван, и ты здесь! — узнал он десятника пеших казаков Ивана Москвитина.
— Иди, иди! Там ждут тебя! — вышел в сенцы и Харламов, необычно сутулясь и с таким видом, словно был чем-то доволен и торопился остаться один.
— Что ты путаешься под ногами-то! — дружелюбно толкнул Федька в спину Москвитина, на ходу пожал ему руку, боднул головой ещё кого-то, столкнувшись с ним в дверях, и чья-то сабля звякнула о притолоку двери...
Переступив порог, он зачерпнул ковшиком воды из кадушки, стоявшей тут же у двери. Выдув её залпом, он бросил обратно ковшик на крышку кадушки и, вытирая усы, громко икнул. Он был с похмелья, в груди горел огонь, и он залил его холодной водой.
Вслед за ним в избу вошёл денщик Давыдка с деревянной бадейкой полной воды.
— Чё ты, как лошадь-то! — заворчал он на него.
Федька ещё раз икнул, уже нарочно, и хлопнул его по спине: «Работай, служба!»
Загремев бадейкой, Давыдка вылил воду в кадушку и скрылся опять за дверью.
А надо бы заметить, что эта съезжая, в которой вершились все городские дела, была огромной пятистенной избой, перешитой досками на маленькие закутки. В одном из них находилась каморка дьяка. Рядом в своём закутке громоздился внушительных размеров воеводский стол. В следующем закутке сидели подьячие. А ещё в одном — казначей. Там хранилась городская казна и книги: расходные, окладные и списочные служилых. И была ещё большая комната для сбора войсковой старшины города, в которую вот сейчас-то и вступил Федька.
Он громко поздоровался со всеми: «Здорово, атаманы!» — снял шапку и сел на лавку подле оконца, рядом с Тухачевским. Тот машинально пожал ему руку, весь поглощённый вниманием к тому, что говорил Копылов воеводе, князю Ромодановскому.
Митька Копылов служил атаманом пеших казаков. Он был ровесником Федьки. Службу он начал когда-то, уже давным-давно, простым пешим казаком. Сюда же он перебрался из Тобольска полтора десятка лет назад со своим отцом и вскоре стал десятником. Затем он поднялся выше — на ступеньку пятидесятника. И вот теперь он атаман. У него был свой двор, красавица жена. Он привёз её из Москвы, тоже как и Федька. Отец же его был когда-то дворовым холопом боярина Ивана Романова, родного дядьки царя. И сюда, в Сибирь, он бежал, спасаясь от погрома Борисом Годуновым семейства Романовых. Вон когда было это дело-то, три с половиной десятка лет назад... И даже внешне Митька был чем-то похож на Федьку: такой же крепкий и упрямый. Но он не страдал запоями, как Федька.
— А на той Вилее-реке никто из служилых не бывал! — горячился Митька, видя как равнодушно слушает его воевода. — И государю ясак не собирал! А река, говорят, велика! От Вилее-реки же плыть по Лене до Северее-реки недели четыре аль пять! И места добре богаты зверем! И то выйдет казне в великую прибыль!..
— Откуда такие слухи? — подозрительно поглядел Ромодановский на него, озадаченный азартным огнём, горевшим в глазах этого, вроде бы всегда уравновешенного атамана.
Князь Иван Ромодановский приехал сюда, на воеводство, не службу служить, а за сибирским нажитком, как и все другие воеводы, с которыми он добирался из Москвы. Да и был он ещё слишком молод для такого дела, какое предлагал вот этот атаман.
— Тазовские служилые, с Мангазеи, сказывали! — ответил Копылов. — Федька Скиба, с дружками!
Он недавно вернулся из Енисейска. Туда он ездил с посылкой ещё прежнего воеводы Томска, князя Никиты. И там он столкнулся с пришедшими туда с низовьев Енисея мангазейскими годовальщиками, которые и сообщили ему о той реке. Тем же, в свою очередь, рассказали об этой реке промысловики, что соболевали на той реке и там, на Вилее-реке, поставили зимовье, одёрнули его острогом.
— И берут с тамошних инородцев ясак промысловики, опричь государевых людей!..
— Ладно, ладно, Митрий! — отмахнулся от него князь Иван. — Ты же летом только из киргиз! И опять походом?! Успеем, поговорим о твоей Вилее!.. Хе-хе! Какие вы тут, однако! — обвёл он насмешливым взглядом томских служилых. — Давай — кому тут нечего делать — отваливайте! Без вас голова идёт кругом!
Казаки нехотя поднялись с лавок, на которых расселись было вдоль стенок съезжей и травили, от безделья, небылицы. Толкаясь, они вышли во двор.
Дослушать, чем же закончился этот разговор воеводы с атаманом, Федьке не дал всё тот же Ванька Москвитин. Он вытащил его из съезжей по делу с куплей деревеньки на протоке Иштан. Ту Федьке предложил татарин Тюзум из Горбуновского улуса. И тот как раз сейчас припёрся не ко времени в острог со своей продажей. Делать было нечего. И Федька, проклиная татарина, выскочил из съезжей и бросился к себе на двор, где его дожидался Тюзумка. Он переговорил с ним и побежал назад. Но служилые уже расходились из съезжей. И он столкнулся с Копыловым и Тухачевским, когда те выходили от воеводы.
— Ну, как Ромодановский? — спросил он атамана, переводя дыхание после запальной спешки.
— Дал добро! — помахал атаман в воздухе наказной памятью; он получил только что её от дьяка и теперь думал, что дело было за малым. Подобрал он уже и 50 казаков. И те ждали тоже вот этого разрешения воеводы, чтобы сняться и двинуться в дальний путь.
Федька с сожалением покачал головой. Но он был и рад, что не пойдёт в этот год ни в какую воеводскую посылку. Дело было в том, что была уже беременна его новая жена, Верка. А он хотел иметь ещё пацана. Чтобы Гриньке был братишка, такой же, как и у него брат Гришка. Но Верке хотелось иметь девку. Она уже и назвала её Фенькой. Почему-то ей запало в голову именно это имя. А так звали Литвиниху. Об этом он узнал уже после отъезда из Сургута. Да и его мать, Дарья, всё ещё не могла забыть свою соседку, часто вспоминала её...
— Пойдём, Фёдор! — обнял его Яков. — Мы своё сделали! Теперь пусть бегают молодые! — шутливо заворчал он.
— Ну-ну, вы-то — старичье! — заухмылялся Копылов над ними; он был доволен, что выбил из князя Ивана этот поход на неведомую реку Вилею... «А может, и до Сиверее дойдём!» — почему-то мелькнуло у него... У него, у атамана, было два сына и три дочери; их нужно было кормить, и он рассчитывал вернуться с той реки с большими мехами.
Они разошлись по своим дворам от воеводской по дорожкам, протоптанным в глубоком снегу. Яков и Федька свернули в сторону Отболотной башни, где стоял двор Тухачевского неподалёку от двора Пущиных.
Размышляя о Копылове, Федька вернулся домой. Он догадывался, зачем атаман стремился туда. В новых, необъясаченных местах можно было выколотить с инородцев все меха, в казну же сдать только часть. Вон как быстро на это откликнулись казаки-то, да все пешие, полунищие, как тот же Ивашка Москвитин или Афонька Немчин. Конных-то на это поднять не так просто. И что там делать тому же Ваньке Коломне? Тот здесь торгует хлебом, с воеводой всё проворачивает, а прибыток они делят между собой. На это иные помалкивают, однако знают, что там доходы-то громадные. Ему, Федьке, с его водкой, что он гонит тайком на заимке и сбывает тем же инородцам, и не снились такие доходы. Сам воевода, князь Иван, вот только что приехал, а уже мудрит с хлебом: тянет с выдачей служилым того хлеба, что пришёл в оклады... Ведь ясно же для чего. Ждёт, чтобы он вздорожал. Тогда Коломиец и иные его подельники будут продавать свой хлеб, втридорога...
Через год Якова помиловали, и он уехал со своим семейством в Москву. В Москве его, разумеется, никто не ждал, и ему предстояло начинать свою жизнь там заново. Правда, не совсем на пустом месте. Кое-что он получил за службу в той же ссылке. По указу государя ему было дано сто четей поместной земли да в перелоге два раза по столько же. Он съездил в своё новое владение, сельцо Рождественское, осмотрел поместье, сменил там приказчика, временно поставил на его место своего холопа Елизарку; велел ему проследить, чтобы крестьяне отремонтировали жилой дом. Он собирался переехать туда, если не удастся снять приличный двор в Москве. Вспомнил он, что Пронский советовал заглянуть к нему, если у него будут какие-нибудь тяготы первое время в Москве. Он так и сделал, узнав, что князь Пётр вернулся с воеводства из Вязьмы, всё из той же Вязьмы, куда дьяки упорно посылали его воеводой вот уже без малого четверть века.
Князь Пётр жил на своём дворе. Этот двор переходил у князей Пронских из поколения в поколение, и достался ему ещё от деда, князя Ивана, по прозвищу Шемяка. По московским меркам двор был большим: на нём стояли две хоромины, в одной жил князь Пётр, в другой — его старший сын, князь Михаил. Хоромина князя Петра заметно отличалась от более скромного жилья князя Михаила; последний недавно вернулся из крепости Терек, где был воеводой, а сейчас служил в приказе Сбора десятой деньги.
«На что же ставил-то?» — подумал Яков, обходя хоромы вслед за князем Петром, когда тот, хвастаясь, стал показывать ему свои владения.
Двор Пронского стоял в Белом городе, в сотне саженей от Китайгородской стены. Фасадом он выходил на Большую Фроловку, рядом с Английским двором. Справа к нему межевалась Георгиевская церковь, а задними холопскими постройками он упирался в стены Златоустовского монастыря. Сама хоромина громоздилась в два яруса. На верхний ярус вело крыльцо с двумя рундуками. Рундук шёл и вокруг хоромины по верхнему ярусу: просторный, не менее сажени шириной, с витиевато точёными балясами, покрытый шатровым навесом для ската воды. А внутри хором были комнаты. Яков насчитал их не менее семи. Между ними были холодные сени, забранные в косяк красным тёсом, в сенях были окончины. Были также ещё обхожие сени, какие-то двери, всюду двери, должно быть, вели в чуланы или в летние спаленки... Вот тут куда-то ведут ещё двери, и там двери, плотно закрытые...
И он догадался, что там женская половина хором, а может быть, комната младшего сына Пронского, стольника князя Ивана.
— Узнаешь? — спросил князь Пётр, показав на голову марала с изящными рогами, что висела на стене, когда они вошли в самую дальнюю из комнат на верхнем ярусе.
Яков кивнул головой. Того марала князь Пётр подстрелил на солянке Федьки Пущина, куда они закатились как-то целой ватагой на охоту. Там они напились, затем орали, распугали всю живность в округе. И тот марал, должно быть, ошалев от такого, дурачком прискакал сам по тропе на солянку прямо под дуло мушкета князя Петра. При этом он, с перепугу, оборвал все Гришкины самострелы, да как-то так, что ни одна стрела не достала его. Все они куда-то поулетали. И Гришка искал их весь следующий день, ругался, но так и не нашёл.
— Шайтан унёс! — хохотал над ним утром Лучка, тоже ходивший «на марала». Так называли они выездки на охоту только для того, чтобы напиться за стенами города, подальше от глаз казаков, которым воевода запрещал гнать водку. Покуролесив, покричав вволю на всю тайгу, они обычно отдыхали от изнурительной жизни в тесном городке, где никуда и ни от кого невозможно было скрыться... Князь Пётр в тот раз до полночи бил в барабаны, которые притащил с собой из съезжей. А Федька полез под этот трескучий грохот зачем-то на крышу зимовья, сорвался и трахнулся о землю: угодил на лесину и здорово зашибся. Так что Матрёнка после той охоты неделю ставила ему на спину примочки. А князь Пётр, проверяя новенький топор, только что поделанный ему в кузнице, спьяну срубил не ту лесину, которую ему велел завалить Федька. А та почему-то мешала ему. И она, упав, снесла у Федьки лабаз с солью, где лежал хлеб, да ещё рыба, заготовленная для кулемок, на соболей; те, оказывается, зимой, голодая, здорово идут и на такую приманку, как рыба... Того марала они освежевали, отрубили у него голову, а Гришка взялся поделать из неё чучело и поднёс его князю Петру как раз на отъезд того с воеводства...
— Да-а, хорошо послужили! — предаваясь воспоминаниям, прохаживался князь Пётр вокруг стола, наблюдая как дворовый холоп расставляет чарки с водкой и закуску.
Холоп снарядил стол и вышел из комнаты.
— Ну, давай, Яков, за твой приезд! И чтобы не попадал больше в опалу! — поднял чарку князь Пётр. — Уж я-то знаю, что это такое! Мы оба с тобой опальные! — улыбнулся он ему.
Они выпили, закусили.
Яков рассказал о своих последних годах службы в Томске после отъезда оттуда Пронского. Потом они сходили в баньку, её князь Пётр велел истопить для гостя, вернулись назад в горенку и снова сели за стол.
От Пронского он ушёл под вечер. Князь Пётр стал было уговаривать его остаться ночевать: куда, мол, ты пойдёшь такой, когда тебя качает, как дощаник на крутой волне. Но он, вспомнив, что дома его ждёт Аксинья с детьми, всё же пошёл...
Князь Пётр, как и обещал, присмотрел ему довольно приличный двор, а хозяин недорого сдал его. К тому же он оказался неподалёку от двора Пронского, в Китай-городе, на Покровке, в Пробойном переулке. Двор был маленький: всего 10 саженей в ширину и 15 в длину. Но Якова устраивала цена, и они поселились там, со временем собираясь перебраться в поместную деревеньку.
Прошёл год. Яков жил всё так же на Покровке. Аксинья родила ещё одного пацана. Его назвали Оськой. Их девки уже повырастали. И Яков выдал старшую, Машеньку, за боярского сына Семена Алексеева. А другую его дочь, Акулинку, сосватал Федька Бессонов, стрелецкий сотник. У того был свой двор в слободе, что раскинулась за Сретенскими воротами Белого города. Девки получили приданое и ушли из дома. Унесли они с собой и лишние заботы и расходы. И теперь у них с Аксиньей остались лишь одни пацаны. Их же стало теперь у Якова четверо. Двое, Гришка и Гаврюшка, родились в Сибири, а Васька здесь, в Москве, ещё до ссылки. Он стал совсем взрослым, его пора было определять на службу — 16 годков стукнуло. Ко двору, конечно, он рылом не вышел...
«А чем он хуже других! — подумал Яков, вспомнив, что у него есть князь Пётр. — Может, в жильцы хотя бы протолкнёт!»
Он наведался в гости к Г1 ронскому. И вскоре Васька на самом деле попал ко дворцу, стал ходить там самым нижним чином — в жильцах. Рослый, симпатичный и безусый, он недурно смотрелся в ряду таких же, как он сам, мелких московских дворян, несущих службу на крыльце дворца. Ставили их и по рундукам на приёмах не очень знатных гонцов и посланников, от того же Алтын-хана или калмыцких тайшей. Стал он частенько ночевать и во дворце, в сторожках или спаленках. А там поговаривали, что на походе, мол, он будет рядом с государем... Ваське купили новые сапоги. Их они выбирали долго, вдвоём, в сапожном ряду на торгах. Затем они плюнули на это, отыскали крохотную лавочку подле Китайгородской стены. Там сапоги оказались не хуже, чем в Торговом ряду, но были дешевле. Кафтан Ваське выдали из дворцовой казны. И тот как будто шили специально под него: тёмно-зелёный, с широкими синими нашивками, суживающийся в талии, и с узкими рукавами, как раз по Васькиной фигуре. И Васька, смущаясь, поворачивался из стороны в сторону, когда мать, охая, стала разглядывать на нём обновку. За неё Яков заплатил целый рубль в государеву казну, да ещё пятнадцать алтын за сапоги и пять за шапку... Да-а! Васькин выход в жильцы стоил немалых денег. Но зато он теперь был при дворе государя. А это много значило.
— Ну, мамка, хватит тебе! — отмахнулся Васька, сконфуженно поджимая губы, заметив, что Гаврюшка и Гришка, младшие его братишки, таращат на него глаза, не узнают его, ещё вчера обычного дворового верзилу, который не прочь был поиграть с ними. А теперь?..
Перед ними стоял какой-то чужой и уж больно строгий служилый. На него даже мать глядела робко, не верила своим глазам, что это её сын, и ещё не так давно она качала его в зыбке, как сейчас качает того же Оську.
— Кхе, кхе! — поперхнулся Яков, тоже смущаясь чего-то, глядя на своего сына: статного и пригожего, как девка. Тот куда-то сразу будто отдалился от него. А теперь и рука-то не поднимется дать ему подзатыльник, как бывало, если уж слишком что-нибудь вытворял.
В общем, жизнь у них стала понемножку налаживаться.
Как-то зимой, в начале февраля, Якова вызвали в Сибирский приказ. Там его встретил какой-то подьячий, ещё молодой и чем-то похожий на Огаркова.
«Да они все здесь одинаковые! Худосочные, серые, бледные, как поганки, и злые!» — мелькнуло у него.
Подьячий повёл его куда-то заплёванным и тёмным коридорчиком, да таким узким, что вдвоём-то в нём невозможно было разойтись. И они вошли в прилично убранную комнатку, где сидел дьяк Фёдор Панов. И там дьяк и подьячий долго и подробно расспрашивали его о Киргизской земле. Затем дьяк провёл его в комнату, где стоял длинный стол, накрытый голубой скатертью, а на нём возвышались на тонких ножках изящные медные канделябры на четыре свечки, лежали какие-то толстые книги, стояла пара чернильниц, рядом с ними валялись гусиные перья. Вдоль стола с двух сторон протянулись две лавки с резными спинками. В комнате было два больших окна с мелкой сеткой перекладин. Они глубоко вдавались в толстую стенку и смотрели на колокольню Ивана Великого. Тут же на поставце торчал красивый сундучок с множеством металлических обоек, видимо, предназначенный для хранения грамот и приказной казны. В глухой стенке была ниша, а из неё выглядывали книги: толстые, громоздкие, оправленные в кожаные переплёты с медными застёжками. Была в комнате, в переднем углу, и божница. Но ни лампадки, ни рушников не было — всё было строго по указу государя.
Якова уже обо всём выспросил дьяк Фёдор Панов, а подьячий Петрушка Стеншин, тот, который встретил его, записал его речи. И вот теперь его привели сюда, поскольку его хотел видеть и расспросить сам боярин князь Борис Михайлович Лыков, глава Сибирского приказа.
Вот за этим-то длинным роскошным столом и сидел Лыков. Он сидел один и что-то писал, наклонив голову и осторожно макая в чернильницу перо, и, должно быть, слишком уж тайное, если не доверил писать даже ни одному из преданных ему дьяков.
«Наверное, самому государю!» — подумал Яков.
Князю Борису было уже под семьдесят, а может быть и больше. Борода у него была уже вся седая, но шевелюра, впрочем, тоже седая, была ещё густой, а на лице до сих пор сохранились смугловатые пятна от некогда румяных щёк. Он был среднего роста, что угадывалось даже сейчас, когда он сидел, и было незаметно, чтобы его мучила полнота...
«Совсем не изменился», — подумал Яков, не видевший Лыкова уже более 20 лет, ещё с Можайска...
Да, князь Борис всё ещё выглядел бодрым, хотя и провёл полную тревог жизнь, военных походов. Последние же четверть века он ходил в походы только «своим набатом». А сколько было у него столкновений в боярской думе со своими противниками... Он был женат на Анастасии, самой младшей сестре патриарха Филарета Романова, родной тётки государя Михаила Фёдоровича. И сейчас, как родственник царя, уже на закате своих дней, он благоденствовал.
Князь Борис поднял голову на скрип двери. Глянув изучающим взглядом на Якова, он кивнул головой дьяку, чтобы садились за стол напротив. Затем он аккуратно положил рядом с чернильницей перо, отодвинул в сторону недописанную бумагу, облегчённо вздохнул и ворохнул сухими плечами.
— Ну, рассказывай! — велел он Якову.
Яков повторил ещё раз всё то же, что уже было записано подьячим: как был в «киргизах», когда ходил к Алтын-хану, и что знает всех тамошних князьков в лицо, а также все дороги в той землице...
— Пронский говорил, что воевода ты знатный. Вот и распиши всё на бумаге: что потребно для похода в ту Киргизскую землю. Чтобы поставить там город, да оборонить его как следует. Ясно? — спросил его князь Борис.
Но Яков, вместо того чтобы ответить ему, с чего-то стал говорить не то, что хотел вначале-то: «В Томском из иноземных полков много служилых, которым сидеть на коне за обычай! А вот пищалей нет, кузня не справляется, железо по Сибири дорого!»...
— Постой, постой! — оборвал его Лыков. — Я же тебе сказал: напиши, потом говорить будем! Теперь понял, по лицу вижу, что понял! — добродушно улыбнулся он Тухачевскому, заметив, что тот волнуется и краснеет, как юноша. — Что напишешь, отдашь вот ему, — показал он на дьяка. — Иди, воевода, иди!
Чтобы составить нужную роспись, Якову дали в помощь всё того же Петрушку Стеншина. И он стал приходить в Сибирский приказ чуть ли не каждый день и по долгу просиживал там с подьячим. Он подсчитывал всё, что нужно было для похода, чем быть людям сыту, как одеть их, вооружить, да прикидывал, сколько время займёт поход, высчитывая дни по известному ему исходу из земли Алтын-хана. Память у него была хорошая. Она не подводила его.
— Киргизы ходят на войну конные, с копьями, в куяках, человек с 500. Да к ним ещё человек 500 с луками. А биться с ними пешим невозможно!.. И походу быть конными, — растолковывал он подьячему. — И воинский наряд всякий должен быть на пять рот, не менее...
Подьячему было лет под тридцать, но он уже приволакивал ноги при ходьбе, как-то по-стариковски шаркал ими. Однако малым он оказался любознательным, вот только улыбался скупо, когда Яков смеялся над чем-нибудь. Но слушал он его терпеливо, если его заносило, и он пускался куда-то в сторону от дел похода, рассказывал о жизни в кочевом стойбище «мугал» или у тех же киргизов. И хотя Стеншин слыл среди подьячих молчуном, говорил он чётко, выверял каждое слово. Это Яков почувствовал сразу же, а потом узнал, что из-за вот этого качества он только что, в июне, был приставом у литовского посланника Теофила Шемберека.
— Да-а, ещё запиши: пятьсот дротиков, да сбруй со сто, карабинов, да шпаг со сто, знамён 600!..
— А прапоры? Ты говорил: столько же прапоров.
— Пиши пятьсот! Сколько русских служилых! А татарам не нужно... И того: пять рот конных, по сотне в каждой... Да знамя мне, чтоб заметно было киргизам. На почесть государева воеводы! И два прапора... Вот ещё, пока помню, запиши, Петька, чтобы отпустили из Тобольска литаврщиков и трубачей с их нарядами.
Подьячий, подняв свои записи, стал перечислять всех служилых по Томску: «Сорок боярских детей, два атамана, двести конных казаков, да семьдесят вёрстанных служилых татар с мурзами....... Он хотел было заняться служилыми из Тюмени, но Яков отмахнулся, дескать, то подождёт, и снова вернулся к походу.
— Сто пищалей немецких добрых надо, сто лат с шишаками, шесть знамён киндячных, разных цветов, по ротам... Чуть не забыл — пятьсот барабанов, малых!
— А их-то зачем?
— Киргизские лошади страшатся, не приучены к барабанному бою!..
Наконец, все бумаги были готовы. Петька показал их Панову, а тот, просмотрев их, отнёс всё Лыкову. Князь Борис почитал их, посидел над ними, задумался: воевода запрашивал много, такого войска в Сибири ещё не собирали ни на один поход. Но это же киргизы. Уже четверть века они не дают никому покоя даже здесь, в Москве: что ни грамота, то всё о них, о набегах, о разорении пашенных крестьян и ясачных... Да и Тухачевский правильно пишет, что и прибыль будет немалая после того, как поставят острог в центре Киргизской землицы: больше, мол, они уже не придут к Томску и Красноярску, да и под Кузнецк, и под иные остроги.
С этими бумагами и отправился князь Борис на приём к государю. Доложив ему о походе Тухачевского в Киргизы, он перешёл затем к ещё одному больному делу.
— От Алтын-хана, государь, прибыли нет, одни убытки! — заявил он. — Только лошадей и служилых гоняем! Ни киргиз смирить, ни дань какую следует взять с него невозможно! Худо живёт, сам у всех протает! — безнадёжно махнул он рукой.
Михаил Фёдорович принимал его у себя в государевой комнатке посемейному. Сидел он со своими ближними за одним столом, в домашней камиловке[79], с накинутой поверх рубахи просторной однорядкой.
Великому князю было уже сорок два года. Он был тучен, малоподвижен и страдал одышкой. Однако густая короткая чёрная бородка на полноватом лице делала его моложе своих лет. В кругу близких, беседуя, он обычно по-простецки бросал улыбчивые взгляды на них из-под тёмных и длинных ресниц, которые впору было бы иметь какой-нибудь писаной красавице, смущая почему-то этим всех...
— Что ни грамота, то всё что-нибудь да просит. Золото, серебра просит, жемчуга и разных каменьев! — поддержал Лыкова князь Иван Черкасский, двоюродный брат царя по матери.
Когда-то, в юные годы, князь Иван был вольнодумцем. Он даже водил дружбу с холопами. А среди них первым его дружком был Гришка Отрепьев, в ту пору дворовый приказчик Черкасских. За это князь Иван и поплатился: был сослан Годуновым в Нижний. Сейчас ему уже под шестьдесят. Он уже давно не тот, стал сед, умудрён в делах и держал в своих руках многие приказы: Большой казны, Стрелецкий, Иноземный. А было время и Аптекарский ходил под ним.
— В прошлом году, государь, послано Алтын-хану 500 листов красного золота, — отыскав среди бумаг памятку, стал перечислять князь Борис посланное хану, — 500 листов двойного золота, 600 листов серебра, 30 золотых червонцев, да жемчуга 40 золотников, а к тому же 800 каменьев зелёных, 100 каменьев лазоревых, два фунта янтаря, государь!
— Князь Борис, ты уж помолчи об атласах, сукнах и камках-то! — усмехнулся Михаил Фёдорович над свойственником, над его мелочностью, развившейся у него на старости лет.
— Да лабе Мерген-ланзе послано вполовину от того, — всё же закончил своё князь Борис.
В зрелых годах у него появился и ещё, кроме мелочности, один недуг — упрямство. И зная это, все в комнате невольно заулыбались. А князь Борис невозмутимо повёл бровями и стал перекладывать на столе бумаги, с какими явился на доклад. Но и было заметно, что он обиделся, не поднимает глаз.
— Он ещё и доктора просит с разными зельями! Фыр-рр! — фыркнул Никита Одоевский. — Как будто они водятся здесь! Да и кто туда, из немцев-то, поедет! Ха-ха! — засмеялся он. — Представьте, немца там! Ха-ха-ха!
Князь Никита был старшим сыном боярина Ивана Никитича Одоевского. И это он, старший Одоевский, Иван Никитич, в прошлом, вот уже более 23 лет назад, разгромил под Воронежом мятежного Зарудского. Потом, через год, он доставил из Астрахани и его самого в Москву пленным вместе с Мариной Мнишек и её четырёхлетним сыном.
Князь Никита достал из-за пояса платок и вытер красное, вспотевшее лицо. Он был ровесником царя, такой же был жизнерадостный и смешливый, его товарищ по молодости и потехам на Ловчем дворе.
— Ух! Ну и удружил Алтын-хан! Кха-кха! — метнул он взгляд в сторону своего тестя, Фёдора Шереметева, заметив, что тот смотрит неодобрительно на него, давая понять ему, чтобы он вёл себя при царе по месту. Князь Никита был вынужден оглядываться на него.
Его тесть был человеком суровым и желчным, к тому же он стоял во главе правительства. Фёдор Иванович Шереметев тоже находился в родственных связях с царём. Он был женат на княжне Ирине Борисовне Черкасской, двоюродной сестре царя, родной сестре вон того князя Ивана Черкасского.
И уже не раз тесть намекал ему, князю Никите, что вот уйдёт, мол, князь Лыков на покой, и ты-де займёшь его место. Но надо бы показать себя перед царём-то... Да и в товарищах-де ты у царя не хаживал...
— Он пишет в грамотах, чтобы ты, государь, направил к нему послом Тухачевского, — с расстановкой, солидно заговорил Шереметев, как и подобало в его возрасте и положении первого боярина в государстве. В этом он подражал, не замечая сам того, уже давно покойному князю Фёдору Ивановичу Мстиславскому. И он даже стал походить на него внешне: в походке, медленной и важной. Значительность явилась во всей его фигуре, жестах и словах. Замашкам же того и мелким привычкам он придал свой штрих. И взгляд был у него из-под бровей и никуда, сквозь собеседника смотрел, его не видел, будь то боярин в думе, дьяк или простой дворовый холоп. — Тот приглянулся ему чем-то, — повернул он опять разговор в деловое русло, недовольный, что все зубоскалят и попусту тратят время.
— Нет, Тухачевский нужен мне! — сразу же запротестовал князь Борис, на его старческих щеках проступил румянец. Он мгновенно скинул маску обиженного, испугался, что у него отнимут задуманное и начатое дело, на которое он ухлопал уже много сил.
— Ладно, оставим тебе твоего Тухачевского! Ха-ха-ха! — засмеялся Михаил Фёдорович на его горячность, одарив его благосклонным взглядом из-под густых ресниц. — За него ходатайствует и Пронский! Уж вы его поделите как-нибудь! А то у двух нянек дитя всегда беспризорное!
— Пищального мастера и кожевников ему подавай ещё! Каков, а! — промолвил с возмущением, молчавший до сих пор Иван Романов, дядька царя.
— Да! Не перечтёшь всего, что просит! — не сдержался и скатился на сердитый тон теперь уже и князь Борис на всё те же просьбы Алтын-хана. — А дань?.. Соболишки худы, и те, государь, берёт с твоих же ясачных! Хм! А что обещает — и малую долю не выполнит!
— Да, с ним вышла промашка, — согласился Михаил Фёдорович. — Пусть гоняет коней на торги под наши города, и на том его хватит!
— И его ближние тоже попрошайничают в грамотах! — подлил ещё больше масла в огонь Шереметев. Он уже договорился с Лыковым настроить царя на то, чтобы тот вынес это дело на боярскую думу, а там бы отказали Алтын-хану. И то, что уходит к хану на жалование, можно будет пустить на вот такое дело, как поход Тухачевского. От него ожидали больше прибыли.
Вот так они, собравшиеся, вершили дела государства «семьёй». Или, как ходили разговоры в народе, они держались «кикой»...
Время клонилось уже к вечеру, темнело, когда Яков вышел как обычно из приказных палат, где он просидел полдня всё с тем же Петькой Стеншиным. Он направился к выходу со двора и тут в сумерках столкнулся с каким-то малым.
— Дружинка?! — невольно вырвалось у него; он сразу узнал суховатую фигуру подьячего и его жиденькую бородку, обрамленную собольими хвостами меховой шапки.
Огарков остановился, посмотрел на него, не выказав ни малейшего удивления. Его бесцветные глаза спокойно взирали на него, на Якова, и ничего не выражали.
Яков хотел было протянуть ему руку, но передумал, заметив его холодный взгляд.
— Ну, как? — смущённо спросил он его.
Дружинка пожал плечами как-то так, будто хотел что-то стряхнуть с себя, шагнул в сторону, обошёл его, загораживающего ему дорогу, и также молча двинулся к зданию, где находился Поместный приказ.
Яков проводил взглядом его сутуловатую фигуру и пошёл по Спасской улице к выходу из Кремля.
Дома он рассказал Аксинье об этой встрече. Та выслушала его и посочувствовала жене Дружинки, маленькой и робкой женщине. Ту редко видели в Томске-то на улице.
А он, чтобы забыть встречу с подьячим, разбередившую в нём воспоминания о Сибири, стал описывать ей хоромы князя Петра.
— Может, и мы будем жить когда-нибудь так? А, Яша? — спросила вдруг Аксинья его.
— Нет, никогда.
Прежде чем Тухачевский успел покинуть Москву, уже был запущен механизм государевой машины. Из приказов по городам полетели грамоты, а следом за ними отправились князь Фёдор Хилков и дьяк Василий Яковлев до Переславля-Залесского. Потом им предстояло ехать до Ярославля, далее по Сухоне и Вычегде, затем через Кай-городок и Урал до Тобольска, тем обычным путём по рекам, каким ездили в Сибирь. Им надо было собрать с двенадцати городов царёву повинность: по 10 лат с города, по 10 шишаков, мушкетов, и всего того, что потребно было войску Тухачевского. Всё это доставить в Тобольск и отдать Тухачевскому по росписи. Для похода Яков запросил из Тобольска 300 боярских детей и казаков и 100 служилых татар. Он брал и с Тары 100 человек, ещё 200 служилых обязана была поставить ему Тюмень. А в Томске, когда он туда прибудет с войском, его должны были ждать 200 человек, готовые к дальнему походу. Велено было присоединиться к нему также небольшому числу служилых из Кузнецкого острога, всего 20 человек, и 50 из Красноярска уже на пути в Киргизскую землю. Князь Борис дал добро и на то, чтобы Тухачевский сам определил место, где поставит острог. Лишь бы то место было крепкое и прибыльное государевой казне. По совету Якова же был принят маршрут похода и время выхода из Томска: мимо Кузнецка, далее через Чойские горы, по последнему зимнему пути, когда киргизам на конях некуда будет бежать, как то советовал ему Федькин отец, старый сотник.
Государевым указом Якова назначили вторым воеводой на Тару, к Василию Чеглокову, и ему следовало отправиться из Москвы сразу же за князем Хилковым. Приехав же на Тару, он должен был принять по описи город от Фёдора Борятинского. По новой должности, воеводской, он получил и солидную прибавку к своему окладу: ещё 200 четей поместной земли, и этим обрадовал Аксинью. А перед самым отъездом он снял для своих домашних новый двор, в два раза больше прежнего.
В тот год как раз происходила смена воевод по всем сибирским городам. И в Сибирь один за другим потянулись длинные санные обозы с припасами и холопами. Новые воеводы ехали с семьями, тащили за собой кучами родственников, чтобы там расставить их на прибыльные места, где был погуще сибирский нажиток. И такие их переезды обычно наполняли города, села и ямы стонами и проклятиями по всему сибирскому тракту, вдоль пути следования воеводских обозов. И мало отличались они от переезда того же князя Михаила Темкина-Ростовского, когда тот, едучи на воеводство, только в одном яме на Сухоне доправил силком сверх положенных ему 20 подвод, ещё 16 на себя, да кормовых денег сверх того на 60 своих дворовых. А за ним проследовали обозы князей Фёдора Борятинского, Андрея Волконского, Данилы Гагарина, стольника Бориса Пушкина и других воевод. И они ни в чём не уступали тому же Темкину-Ростовскому, отличившемуся на Устюге Великом. Тот ночью, по пьянке, вместе со своими холопами, ломал у горожан ворота, грабил дворы, бил посадских и их жён чеканами и плетьми. И в городе, как при нашествии татар, среди ночи набатно ударили во все колокола... И обошлись те «проводы» государевых воевод только одному яму в 68 рублей. Такие деньжищи тот же Федька Пущин не получил бы и за восемь лет тяжкой службы. А до воеводских обозов прошёл этап «переведенцев» из 500 холмогорских стрельцов с семьями, которых посылали на службу в Тюмень. И они по дороге опустошили Сольвычегодские посады и деревеньки. Да по каждому году шли ещё в Сибирь этапы ссыльных. Так что посадские и крестьяне, заслышав об очередном этапе или смене воевод, тут же отравляли малых, девок, жён и скот по деревням и заимкам, подальше от сибирского тракта, чтобы они пересидели там, пока не схлынет поток служилых государевых людишек.
В Таре, на воеводстве, Яков, должен был задержаться только на время, на недолго, пока не соберёт там всех ратных, в тот же год летом. Поэтому он и не тащил за собой семью, как обычно делали воеводы, когда уезжали на место службы в Сибирь.
Аксинья же так и не привыкла к долгим расставаниям с ним за всю их совместную, дёрганую кочевую жизнь. Всё равно каждый раз проводы были нелёгкими, с надрывом. Она знала характер мужа, его нетерпение ко всякому лживому делу, и опасалась, что из-за этого он где-нибудь попадёт в беду. А сейчас к тому же у неё было предчувствие, что он уезжает надолго. Двумя годами тут не обойдёшься, как уверял он её.
Провожая его, она вышла во двор с Гришкой и Гаврюшкой. За ними вышел и Васька, встал рядом с матерью, в своём нарядном кафтане, надев его специально на проводы отца. Он стоял и хлюпал на холоде носом, подтирая его рукавом кафтана. Гаврюшка и Гришка ещё не понимали, что происходит, почему у взрослых такие серьёзные и кислые лица, и почему плачет мать, вытирает передником слёзы. И они тоже насупились было, готовые вот-вот разреветься. Но тут во двор выскочила маленькая и вертлявая сучка Чернушка, заскулила, забегала вокруг них. И они сразу забыли обо всём, бросились за ней, падая и барахтаясь с визгом в снегу вместе с Чернушкой. А та прыгала, играла, хватала их за шубейки, трепала под восторженные крики мальцов.
Яков подхватил на руки Гаврюшку, когда тот проносился мимо него, прижал к себе, чмокнул в розовую щёчку, опустил на землю, схватил Гришку, тоже чмокнул, поддал ему под зад лёгкого шлепка. И тот побежал за Чернушкой, вытирая ручонкой замусоленную отцом щёчку.
Глядя на малышей, которые тут же и забыли о нём, Яков вздохнул, подошёл к Ваське, обнял его.
— Ты здесь за старшего! Приглядывай за двором и никого не давай в обиду, жилец!
С дочерьми он простился раньше, ходил к ним в гости. Старшая Маша недавно родила сына Тишку, а младшая ходила беременной, вот-вот должна была разродиться. И им обеим сейчас было не до него, и они попрощались с ним сухо.
Васька ничего не ответил и скривил рот, чтобы не пустить слезу. Он хотел ехать с отцом, но Яков, когда об отъезде всё было окончательно решено, сразу же твёрдо заявил ему:
— Службу начал — служи! Держись за место! Не всякого при дворце, из таких, как мы, увидишь!
Он обнял Аксинью, и она, как не крепилась, всё же всплакнула. Яков ласково, похлопал её по спине: «Ну, будет, будет!.. Через два года вернусь! Всего-то!»
Он отошёл от неё, крикнул холопу: «Елизарка, поехали!» — и направился к саням, подле которых стоял тот, готовый к дальней дороге. Подвернув длинные полы шубы за кушак, чтобы удобно было шагать, он подхватил под уздцы лошадку у передней подводы, прикрикнул на неё: «А ну давай! Но-но!» — и пошёл со двора, ведя её в поводу. А за ним двинулся Елизарка со второй подводой. За ней потянулся и весь их обоз ещё из пяти саней, гружёных запасами на дальнюю дорогу, и с двумя холопами, нанятых Яковом на время похода.
Яков бросил последний взгляд назад, туда, где стояли его домочадцы, помахал им рукой, заметив, как трепещет и взлетает платочек Аксиньи, а сын смотрит вслед ему, сурово сдвинув брови, и услышал всё тот же детский визг и заливистый лай Чернушки.
Он повернул с подводой за угол ворот, и всё скрылось с глаз.
С Москвы он выехал вместе с князем Пронским. Того тоже отправили на воеводство в Сибирь, но теперь уже в Тобольск, на смену буйному князю Михаилу Темкину-Ростовскому. Князь Пётр уезжал с дочерью и женой, княгиней Марией, с родственниками и холопами. Он с трудом разместил всё, что брал с собой, на трёх десятках государевых подвод. На воеводство он ехал на четыре года, поэтому собрался основательно. Он вёз с собой 40 четей муки, круп и толокна, 40 полот мяса, 20 вёдер вина, семь пудов коровьего масла, 20 пудов мёда; везли холсты, сермяжное сукно, полно было юфтей и всяких иных вещей, нужных для жизни на воеводском дворе. И Яков, со своими семью подводами, выглядел по сравнению с ним бедным казачишкой.
К их обозу пристал ещё со своим обозом новый тюменский воевода, князь Григорий Борятинский, молодой человек с живым взглядом, непоседливый и шумный. И Яков, зная, что указ-то указом, но и от воеводы зависит, сколько он получит с той же Тюмени служилых на поход, за дорогу познакомился с ним поближе за чаркой водки. Тем более что он ехал на Тару принимать там город от его брата Фёдора. Ехал с ними и новый томский воевода, князь Иван Лобанов-Ростовский, хмурый и нелюдимый мужик. Подходить к нему Яков не решился, но как-то на одном из ямов припоил водкой второго воеводу Томска, Ивана Кобыльского, и сообщил ему, что к осени он придёт туда, в Томск, со своей ратью.
Их обозы шли не спешно, и в пути, уже в самом Кай-городке, их нагнал длинный обоз не менее чем из трёхсот подвод, набитых казаками. По всему было видно, что он тоже шёл в Сибирь. Казаки посыпались с саней, столпились около передней подводы, вокруг малого лет за тридцать, похоже, старшого в этом обозе. Тот что-то сказал им, они отошли от него и стали разгружать подводы.
Яков подошёл к этому малому, тоже сбрасывающему вместе с казаками тут же на снег с подвод какие-то вьюки.
— Куда идёшь с такой ватагой-то? — спросил он его, буркнул: «Тухачевский!» — и сунул ему руку.
Старшой был намного моложе его, крепкий, с твёрдыми узловатыми пальцами. Их силу Яков почувствовал сразу же, здороваясь с ним. У него было невыразительное заурядное лицо, но в глазах метался какой-то шальной огонёк.
— Василий Поярков! — пожал ему руку незнакомец. — На Лену, в Якутский острог, город ставить.
— А-а! — понимающе промолвил Яков. — Не иначе походом куда-то собрался?
Поярков согласно кивнул головой.
— А ну пойдём, Василий, ко мне, я угощу тебя! — потянул Яков за собой его к своему обозу, не в силах пройти мимо нового человека, не выпытав из него чего-нибудь интересного.
Они уселись тут же у ямской избы на сани, выпили водки. Она всегда была у Якова про запас, разговорились. И новый его приятель поведал ему, что особым указом государя послали их в Якутск, чтобы оттуда идти ему походом на Алдан, затем перекинуться волоком на Чию и выйти на великую реку Чирколе.[80]
— На той Чирколе-реке гора есть, а из неё серебро прёт! И та река, говорят, к морю ходит...
— Да-а! — вырвалось у Якова, поражённого размахом похода, выпавшего на долю вот этого невзрачного обыкновенного письменного головы. — Повезло тебе, Василий!
Поярков занятно растянул рот, осклабился: «Не говори гоп — пока не перепрыгнешь!»
Попутчики оказались развесёлыми и беспокойными, и по первому-то времени с ними было интересно идти одним обозом. Но потом их буйные пьяные загулы и раздоры из-за подвод на ямских заставах изрядно надоели всем. И Яков, и князь Пётр, да и другие воеводы, на святых весьма не походили: и пили, и ругались, и скандалили с ямщиками. Но им, как оказалось, было далеко до казаков, вот этих казаков, неизвестно где набранных, но уж точно сосланных туда, в Якутск, на службу. В Тобольске этот этап казаков догнал новый воевода Якутска Пётр Головин, под начало которого они как раз и шли. Путь им предстоял ещё не близкий. Они, почитай, его ещё и не начинали. Не надеялись они добраться до своего места службы и следующей зимой, поэтому всегда были готовы остановиться там, где их прижмёт непогода.
В Тобольске Яков расстался с Поярковым и задержался у Пронскою. Он решил подождать князя Хилкова. А заодно он хотел узнать у Пронскою, сколько служилых получит от него.
— Подожди, приму город, тогда и скажу точно! — ответил на эту его просьбу князь Пётр.
В Тобольск все обозы пришли под самый ледоход, едва успели до вскрытия рек. И вольные казаки Пояркова, дожидаясь схода льда, загуляли на целую неделю на кормовые деньги города. Но этого оказалось мало. И они стали вышибать из посадских водку, втравливать во всякие бесчинства и драки здешних казаков.
Но, наконец-то, настал день, Головин и Поярков погрузились со своими казаками на суда. По государеву указу они захватили с собой ещё две с половиной сотни человек из Тобольска. Отчалив, они пошли вниз по Иртышу длинным караваном из четырёх десятков дощаников.
— Ну, слава богу! — облегчённо вздохнул князь Пётр, провожая хмурым взглядом их, выйдя за город к пристани вместе с Яковом. Он хотел убедиться сам лично в том, что развесёлый этап уходит.
— От такой гоньбы не только ямщики заскучают! — сокрушённо покачал он головой. Теперь заботы о ямской гоньбе по тобольскому тракту ложились на него, о той гоньбе, на которую когда-то рвались многие из-за немалых денег, а сейчас стали бежать с неё вот из-за таких проходов служилых и ссыльных.
Через неделю в Тобольск пришёл Хилков с собранным войсковым нарядом. К тому времени Пронский принял город, проверил наличность служилых и вызвал к себе Тухачевского.
— Разбежалась сукины дети как узнали о походе! — развёл он руками. — Ну что поделаешь! Я ли тебе не в помощь! Вот...! — стал он костить казаков, ненавидя их с тех пор, как на него и на Якова, ещё в Томске, подал извет конный казак Тимошка Иванов: что они-де, вдвоём, неведомо куда девали два пуда хмелю. — Тут с Хилковым из Москвы пришёл Ванька Рукин! Здешний боярский сынишко, отпетый негодяй! Ты гляди, он пойдёт с тобой в поход! Да у него советчик ещё есть, десятник Ивашка Мисайлов, ведомый вор: бит не единожды кнутом здесь на площади!
— Ничего, обломаю рога! — уверенно заявил Яков.
— Ты уже наломался с Огарковым! Пхы-пхы! — насмешливо пыхнул в бороду князь Пётр, зная всю историю с подьячим из уст самого же Якова...
Итак, Яков простился с ним и уехал на Тару. Там он принял город по описи от Фёдора Борятинского и начал готовиться к походу. Он провёл смотр служилых, проверил снаряжение и коней, выдал казакам хлебные оклады из государевых запасов, познакомился с боярскими детьми. Но ближе всех по духу ему пришёлся ротмистр Иван Снятовский, из староссыльной «литвы», сильный и смелый, с крупным носом и квадратным лбом. В его физиономии, во всей внешности, уж больно много было простецкого и честного. И Яков рассказал ему как-то о своей «мугальской» службе и о том, что был помилован за неё. Ротмистр не остался в долгу и признался ему за чаркой водки, что хотел бы тоже вернуться на родину. За это он был готов правдой служить государеву делу в этом походе.
— Яков, не подведу! Будь спокоен за меня! — пожимая ему руку, заверил ротмистр его в тот день и шепнул, что у него на примете есть свой человек, «иноземец» Стёпка Голынский.
Так у Якова появился на поход ещё один преданный человек, помимо Елизарки и тех двух холопов, которых он нанял.
В начале лета, когда уже подошла пора выступать в поход, Яков стал волноваться: что-то не слышно было о подходе служилых из других городов. А тут ещё получил он от князя Петра весточку, что казаки из Тобольска и Тюмени ударили челобитной царю об окладах за прошлый год. Без них-де, как отписали челобитчики, подняться им в поход никак невозможно. И князь Пётр, успокаивая его, посетовал, что всё придётся отложить до следующей весны.
Зима промелькнула быстро. К весне план похода зимой уже был пересмотрен по его же, Якова, совету. Он предложил Москве другой план. По новому плану хлебные запасы из Томска следовало отправить на дощаниках по Чулыму. А конным предстояло идти летом до каменного киргизского городка. Тот же городок стоит как раз посреди той землицы. Идти же в поход летом, поскольку Чойские горы, как верно говорят казаки из Томска, зимой с санным обозом не пройти.
Но служилые из Тобольска и Тюмени пришли в Тару только в конце августа. Да пришло-то их намного меньше от запросных. И уже здесь, в Таре, Яков не досчитался двухсот человек от тех, что были положены ему по государеву указу.
— Иван, ты бездельно шёл по сё место целых пять недель! — возмутился он и подступил вплотную к Рукину, когда тот, наконец-то, заявился в съезжую. Уже минуло два дня, как тот привёл сюда тобольских казаков, а к нему пришёл вот только что. И у него аж зачесались кулаки, казалось, ещё немного и он прибьёт его, вот этого стрелецкого сотника. — От Тобольска хода сюда всего-то две недели, с простойкой!
— Ты, воевода, здесь новый, а мы живём тут, и не надо так с нами! He-то захромаешь на оба копыта!
— Ты угрожаешь мне?!
Рукин промолчал, подтянул порты, низко свисающие под тяжестью пояса, увешанного оружием, сплюнул сквозь зубы и вышел из съезжей, провожаемый гневным взглядом Якова.
От такой наглости сотника даже всегда выдержанный Чеглоков, и тот сердито хмыкнул: «Хм, однако!»
На следующий день Яков построил всё своё войско, провёл перекличку служилых по спискам и приказал быть готовыми выступить в поход. Он прошёлся перед своим войском, осматривая его, хотел было распустить сотни, но тут из рядов тюменских служилых вышел десятник Стёпка Распопа и протянул ему бумагу.
— Что тебе?! — сердито спросил его Яков; он уже знал, что приготовили ему тюменские казаки, как донесли ему свои, тарские служилые.
Челобитная!..
— Засунь её себе в...!
Ряды казаков дрогнули, по плацу прокатился ропот: «Не возьмёшь — и нам не служить! Не пойдём с тобой!»
Чеглоков затоптался рядом с Тухачевским на месте, но ничего не сказал. Он не хотел ссориться с казаками.
— Яков, возьми, — тихо шепнул он ему.
Поколебавшись, Яков всё же взял у десятника челобитную и распустил сотни. В съезжей он прочитал вслух челобитную и расхохотался здесь же, при Чеглокове. Тот, заражаясь от него, тоже засмеялся, хотя, скорее всего, им обоим нужно было бы плакать. Казаки жаловались, что лошади их истомны, зимняя одежонка у них поисхудилась, хлебные запасы они не получили и, вообще, писали они, лучше отложить поход до весны, до тепла...
Ох уж эти челобитные. Якову ли не знать все хитрости, что кроются за ними.
— Ладно, отправь на Москву, — велел он дьяку.
Разумеется, он и не собирался дожидаться ответа на челобитную и дал команду выступать в поход. Служилые подчинились, и его войско двинулось на восток, на Барабинскую степь.
Первая группа казаков бежала из его войска уже на третий день, вечером. Беглецы заявились в Тару, но Чеглоков тут же выставил их из города, угрожая государевой опалой, если они не вернутся назад к Тухачевскому. Но те не для того бежали, чтобы поворачивать назад. Они отошли недалеко от Тары и стали лагерем.
На четвёртый день пути, утром в стане тарских служилых, с которыми шёл сам Яков, поднялась тревога. Яков выскочил из своей палатки и увидел, что казаки, чем-то возбуждённые, столпились у телег и рогаток. Он посмотрел туда, куда смотрели они, и увидел необычную процессию тобольских служилых.
Те направлялись к ним со знаменем, как на плацу... Степь будоражил пустой неслаженный барабанный бой.
После вчерашнего дождя всё вокруг развезло.
И тобольские казаки, скользя по грязи, ругались и гоготали, но настырно поглядывали в сторону его, Якова, палатки.
А впереди всех тобольских вышагивал всё тот же десятник Стёпка Распопа, в заячьей шапке, лихо сдвинутой на затылок. Влажная голубая рубашка, расшитая витиеватыми узорами, с закатанными по локоть рукавами, прилипнув, облегала его могучий торс. И он, в шароварах, заправленных в сапоги, с саблей и ножом за широким поясом, был похож на «черкашенина», а не на государева служилого.
— Такой «Дон» заведёт где угодно! — процедил Яков сквозь зубы.
Тобольские подошли вплотную к палаткам тарских казаков и закричали: «Воевода, давай на "круг"! Не прячься за служилыми!»
Яков раздвинул тарских казаков, вышел вперёд и встал перед тобольскими.
— Воевода, поворачивай назад! Не пойдём, глядя на зиму!..
Яков поднял руку, призывая их к тишине, выждал, когда замолчат отпетые крикуны.
— Никто и никуда не повернёт! По государеву указу идёте! А пущим ворам, что перечат государеву указу, быть в Томске повешенными!
Вокруг его роты быстро собралось всё войско. Служилые стояли, молчали и наблюдали за его перепалкой с Распопой. Яков заметил, что многие тобольские казаки, из тех, что были уже в годках, косо поглядывали на Распопу, на своего же, и на других заводчиков. Они, старые и умудрённые, знали, что такое выступать против воли государя. Она, та воля, найдёт их, непременно найдёт, будет искать до тех пор, пока они ходят по земле, всё время будет висеть над ними, как меч над головой. Да к тому же им было уже что терять. Они обжились здесь, завели заимки, «ухожья», и бежать в ту же «литву», как подбивали их заводчики, или в «калмыки» резона у них не было никакого.
Тобольские казаки, видя, что казаки из других городов встретили их вольность холодно, убавили нахрапистость, и злость пошла у них на убыль. Раскачка войска не удалась. И Распопа с казаками вернулся к себе, под насмешки тарских служилых.
Войско снялось с ночлега и двинулось дальше. Несколько дней все роты шли обычным порядком. Позади осталась Барабинская степь. Там к Якову присоединились барабинские татары, тоже приписанные к его войску на этот поход. Впереди вот-вот должна была появиться Обь.
Уже подошёл конец сентября. Ночи стали тёмные. И вот в одну из таких тёмных ночей, хотя и вызвездило небо, по станам казаков замелькали какие-то тени... Тихо... Всё тихо... И лишь шуршит пожухлая трава под чьими-то ногами... И снова тени... Шепоток... А вот опять о чём-то говорят... Пошли неясные какие-то две, три или четыре тени к барабинским татарам...
Среди ночи Якова разбудил Елизарка и зашептал, что Рукин и Распопа, а с ними ещё и Мисайлов, ходят по станам татар и подговаривают их бежать из лагеря. Перед этим же сделать всполох, разогнать табун лошадей Тухачевского, чтобы воевода не мог пуститься за ними в погоню.
— И тобольские уже садятся на коней!..
Яков вскочил с кошмы, натянул кафтан и выбежал из палатки. Вскоре тарские казаки уже седлали коней. И когда это дошло до Рукина, тот понял, что побег сорвался.
Утром Яков вызвал к себе Рукина. Тот побоялся войти к нему в палатку, остаться с ним наедине, уже наслышанный, что этот воевода может и по морде дать, если его взвинтят, а если пьян, глядишь, и покалечит. Он стоял перед ним, поигрывал короткой нагайкой, как будто предупреждал его, что постоит за себя.
— Зачем шатался ночью по станам?! — подошёл Яков к нему и, обозлённый на него, потянулся к нему рукой, чтобы ухватить его за грудки.
— Да я же караулы усиливал! — невольно отступив от него, ответил Рукин, бросил взгляд на казаков, столпившихся вокруг них, читая на их лицах поддержку. — Колмаки близко ходят! Вдруг коней отгонят!
Яков выругался: «Мерзавец...! В Томске — посажу!»
— А ну позови Етигеря! — велел он своему тарскому казаку сбегать за барабинским мурзой для очной ставки, тут же, при всех.
Явился мурза. Не зная, что происходит здесь между воеводой и сотником, он откровенно рассказал, что Рукин приходил к нему ночью. Но он с ним ни о чём не договаривался, а наоборот, следил за ним и его советчиком, Мисайловым, чтобы они не убежали.
Яков понял, что сейчас тут ему не дознаться про это дело, да ещё при такой шатости войска. Он приказал сниматься с ночёвки и двигаться дальше. Тобольским же казакам он велел встать впереди всего войска и идти на виду у него.
А в это время Распопа воспользовался моментом, тем, что Рукин отвлёк Якова, поднял своих тюменских казаков. Они вскочили на коней и дёрнули галопом назад по дороге, по которой шли сюда. За его десятком увязались ещё десятка два казаков, охваченных порывом бегства своих дружков.
Яков не решился догонять их, заметив, что казаки в стане Рукина держат осёдланными лошадей и собираются либо разбежаться, либо ударить по его казакам, если он надумает преследовать беглецов.
Стоял конец бабьего лета. Подошёл день Покрова. Лист облетел уже. Степь стала серой. И было сыро, зарядил дождь, и что ни день, то моросил.
Вот в такое-то время конное войско Тухачевского и длинный обоз из телег, груженных продовольствием и снаряжением, растянувшийся на целую версту, наконец-то, подошли к Оби, к известному месту переправы.
В этом месте Обь была узкая, а течение спокойное. Тут же была и мелкая протока. Она ползла, как вьюн, вдоль главного русла реки. Здесь её переходили бродом. Вот тут-то и расположились сотни лагерем на берегу реки, чтобы поделать лодки и плоты для переправы.
Яков вызвал к себе Мисайлова, велел ему сходить с казаками на другой берег и провести разведку. Он рассчитывал таким образом разделить советчиков Рукина. Но десятник отказался, насмешливо глядя ему в лицо.
— В Томске посажу в тюрьму...! — пригрозил Яков ему.
— Ты пугать будешь меня?! — наскочил на него Мисайлов. — Про твоё воровство в Томском сыщут! Ведь панцирями торговал в дороге! И самопалы продавал колмакам!
Как Яков выдержал эту наглость, одному богу известно. Остановило его то, что нужно было готовить переправу, да и Томск уже был близко. И за реку, вместо Мисайлова, на разведку ушли тарские казаки с «литвином», ротмистром Снятовским. Тому Яков стал доверять, после того как его человек, Стёпка Голынский, донёс на тобольских казаков, когда те собрались бежать, той самой ночью.
Войско Тухачевского переправилось через Обь. Не прошло и недели как оно вступило в Томск.
Расчёт Якова на помощь томских воевод не оправдался. Судьба приготовила ему очередной сюрприз. По дороге на своё воеводство умер новый томский воевода, князь Иван Лобанов-Ростовский, человек суровый, нарочно посланный из Москвы навести порядок на государевой «украине». Он умер в Нарыме, где почему-то не повезло и другим из тех, кто проезжал его, едучи на службу... Место такое. Не он один... И в Томске как раз в ту пору, когда Яков пришёл туда со своим войском, сидел на воеводстве только один Иван Кобыльский, второй воевода. И власть в городе, покладистая, как и он сам, не горела желанием ввязываться в склоки со служилыми, которых привёл Тухачевский.
— Это твоё дело, что ты не поладил с ними! — сразу же открестился Кобыльский от всех его болячек, как только Яков изложил всё ему в разрядной избе, и они выпили водки, привезённой Яковом. — Яков, ну ты пойми меня! — заходил он вокруг него и стал подталкивать его к выходу из разрядной.
— Мне надо домой! — заторопился он, когда они вышли во двор.
— Да ты хотя бы приди на смотр! — вцепился в него Яков, видя, что тот просто хочет отделаться от него.
Кобыльский жеманно повёл плечами, что-то тихо пробурчал, затем отчаянно крикнул: «Ладно — буду!» — и припустился от него бегом к своей избе, вприпрыжку, по-козлиному.
Яков презрительно присвистнул вслед ему, поняв, что от него толку не будет: «Зря поил! Этот не Койда: выпьет и не поможет!»
Но он ещё не знал всего. Зимой, когда казаки везли санями с Тюмени хлебные запасы его войску, они оплошкой заморозили их под Нарымом. Перед тем же, там, в Тюмени, они встретились с Рукиным и поверили его «воровским» речам. А Рукин только что вернулся в свой город Тюмень с Москвы. В Москве же он слышал о подготовке похода Тухачевского. Вот он-то и распустил слух, что, дескать, вот-вот подойдёт государева грамота и поход отменят. Он божился, что, мол, то слышал от самого князя Федьки Хилкова: пил-де с ним на его дворе. А Хилкову-то дали наказ собрать для войска Тухачевского по городам воинское снаряжение. И уж кто лучше, чем князь Хилков Федька, знает про всё...
Об этом казаки наивно повинились перед Кобыльским, когда тот учинил сыск по этому делу.
И сейчас он убегал от Якова, чтобы хоть немного оттянуть неприятный разговор об этом и о том, что поход зимой теперь явно сорвался.
На следующий день Яков вывел все сотни за стены острога в поле, на киргизскую сторону. На смотр его войска Кобыльский явился со всеми приказными и атаманами. Он нарочно притащил их сюда, чтобы мешались, и не было времени для разговора с Яковом.
Яков проверил наличность людей в сотнях, отметил сбежавших.
— Обо всех этих изменниках будет отписано их воеводам по городам и в Москву, государю! — жёстко заявил он всему своему войску.
— А теперь ты, Мисайлов, выйди из строя! — приказал он строптивому десятнику.
Тот вышел из заднего ряда тюменских казаков, куда затесался, чтобы воевода не увидел его, надеясь, что он не вспомнит о нём.
— Подальше, подальше! Не жмись к казакам — ты же не баба!
Мисайлов сделал ещё несколько шагов вперёд и остановился.
— Расскажи, как ты матерно лаял своего войскового воеводу, да возвёл поклёп: будто я продавал джагатам панцири и самопалы! Говори, говори! Что — оглох?! — повысил голос Яков на десятника, молчком переминающегося с ноги на ногу.
Мисайлов что-то проворчал, затем громко закричал:
— Напраслина это, воевода! Не говорил я ничего такого!..
Яков, видя, что от него ничего не добьёшься, приказал выйти из строя Рукину. Здесь, на плацу, перед всем войском, тот повёл себя не лучше десятника.
«Хм! Отопрутся — от всего!» — обозлился Яков, вспылил и приказал:
— Посадить в тюрьму!
Но казаки опять зароптали, и он отступил, распустил их. В тот же день он отправил к джагатам Сёмку Щепоткина, зная его и веря, что тот не подведёт, сделает как надо.
Из «джагат» на его зов приехал Бурлак; он тоже уходил с ним в этот поход. Яков встретил его радушно, поздоровался, обнял.
— Кто старое помянет, тому глаз вон! — засмеялся он, намекая на то, как десять лет назад они поругались на походе из-за Аблайгирима, под Чатским городком. Упустил тогда Яков салтана, его вина была в том, что тот ещё целых пять лет тревожил набегами государевы украинные городки. И сейчас он признался в том Бурлаку, покаялся: «Да, было!»
Он снова вывел за стены острога своё войско.
По-настоящему пришла осенняя распутица. И за острогом уныло гляделись пустые огороды и поля, бродили табуны коней и стада коров.
День был пасмурный. Сотни построились всё на том же месте, стояли вольно.
— Кто продавал оружие твоим людям? — спросил Кобыльский мурзу и показал на Тухачевского: «Он?»
Бурлак отрицательно покачал головой.
— Не воевода, казак продавал!.. Примета — с носу резаный! Шишак продавал, мушкет продавал!
Яков велел снова выйти из строя Мисайлову и Рукину. Десятник подчинялся сразу, а Рукин сначала помялся, зло глядя на него, на Якова, но затем всё-таки вышел вперёд.
— Да, да, этот! — показал мурза на десятника, а затем и на Рукина. — И его тоже!
Мисайлов опять стал отпираться от всего.
— Какой нехороший, однако! Цо-цо! — зацокал языком мурза.
Десятника тут же на поле взяли приказные Кобыльского, чтобы посадить в тюрьму. Но когда Яков велел туда же отвести и Рукина, то казаки из Тобольска подняли шум.
— Воевода, сади всех! Не дадим сотника в обиду!.. Воровал?! А кто здесь не ворует! Ты что ли не воровством живёшь!..
Яков хорошо знал эту круговую поруку служилой мелкоты, знал, как она быстро перекидывается и на другие сотни. Даже томские казаки, с которыми он месил грязь и снег не в одном походе и полагался на их поддержку, и те, заметно было, зашатались, готовые качнуться на сторону своих, казаков, хотя бы и из другого города.
— Московский, ты велишь делать всё по правде! А сам?.. С Петькой Пронским гнал водку здесь, да торговал ей! А нам-де — нельзя!..
— Яков, не трогай их, — тихо зашептал Кобыльский ему.
Ну да! — отозвался Яков. — У тебя-то одна забота: поскорее выпихнуть меня из города! А во что мне обойдётся твоя послабка?!
Он так и не нашёл поддержки у сильников города.
После смотра служилые подали ему новую челобитную. В ней были всё те же слёзные жалобы: клячишки-де их попадали в дороге, идучи до Томска, сами они пообносились, хлеб поодолжали у служилых в городе по дворам, чтобы не помереть с голоду. А он-де ныне тут в цене: недород... И эта челобитная ушла в Москву. Вместе с ней Яков отправил туда же отписку о том, как было на самом деле на переходе из Тары до Томска и о продаже оружия. Отписал он и о бегстве из войска казаков, и о том, что воеводы в Томске потакают тем «ворам», не помогают ему управиться с ними, а принимают такие же челобитные от своих, томских.
На это Кобыльский решил оправдаться перед Москвой. Он вызвал к себе одного из таких томских челобитчиков и стал допрашивать его при Якове.
— Никитка, и ты меж дворов скитаешься, в конец погибаешь?! Ты же, сукин сын, здесь живёшь! Заимка у тебя вот-вот лопнет от запасов хлеба и водки! — стал возмущаться он, дал казаку затрещину и, с чувством исполненного долга, выгнал его из разрядной.
— А тут ещё Старкову, когда он ходил в Мугальскую землю, — обратился он теперь к Якову, — твой друг Алтын-хан вместо соболей подсунул какой-то травки! Чтоб ему...! — прошёлся он насчёт Алтын-хана. — Какой-то чай!.. Меня в Москве за неё прибьют! И оттуда пишут: строго-настрого наказать всем, чтобы больше не возили ту траву, тот чай! Что у государя травы своей нет!..
Яков ничего не сказал ему, ушёл от него; травка, какой-то чай, его не интересовала. Ему надо было заниматься делом: он уже распорядился строить дощаники, готовить их к весне, чтобы спустить на воду сразу же после схода льда.
Была уже поздняя осень, но снег ещё не выпал. В лесу было сухо, пахло прелой листвой. От вида поблекшей природы тянуло унынием и холодом.
Зимовье Пущина стояло далеко в стороне от торных дорог, за шестьдесят вёрст от города, на небольшой речке Юксе, впадавшей в Яю. Добираться туда надо было верхом, на коне, полдня, не меньше. Место было пустынное, зверь был не пуган, да и никто из городских не забредал туда. Зверовщиков-сезонников же не интересовали такие места. Они шли дальше, на Енисей и Лену, за большой пушниной, за великим прибытком, отмахивая в один конец по тысячу вёрст, уходили не на один год.
Путь на зимовье Федьки лежал сначала по берегу Киргизки, затем по её притоку, Мутной речке, а уже с неё переваливали в верховья Юксы.
К себе на зимовье Федька притащил целую ватагу мужиков. Спутав коней, они выгнали их пастись на поляну, что была за ручьём, неподалёку от зимовья.
Яков захватил с собой Снятовского. С ними напросился ещё и Кобыльский. В общем, сватажилисъ, собрались по старому, как бывало когда-то ещё при князе Пронском. На сей раз барабаны притащил с собой Яков; благо, у него их было в войске несколько сот, так что грохот можно было поднять до небес. Но не хватало, как вскоре стало ясно, не барабанов, а самого Пронского, его заводного характера, его выдумок. Кобыльский на его место, по этой части, явно не тянул. Был далеко не тот, не было у него княжеского размаха...
Избушка Федьки стояла на высокой береговой терраске, которой заканчивался падающий к реке склон сопки. Перед избушкой, на маленькой уютной полянке, был вкопан в землю стол, а рядом чернело кострище. На берег реки, к воде, вели ступеньки лестницы, вырубленной в крутом глинистом склоне, поросшим высоким тальником и словно забором отгораживающим поляну от реки. Починив когда-то разбитый Пронским лабаз, Федька срубил здесь же крохотную баньку. Она темнела под соснами, что окаймляли поляну со стороны ручья, впадавшего тут же в речку. Выглядела она прелестно, и невольно тянуло подойти к ней, полюбоваться, заглянуть туда, в её нутро, тёмное и жаркое, когда оно было разогрето.
Гришка сразу же занялся костром. Федька принялся тоже за какие-то хозяйственные дела. А Яков подхватил деревянную бадейку и сбежал по ступенькам к реке. Выскочив на галечник, он замер, поражённый открывшимся видом, хотя и был здесь в прошлом уже не раз.
Перед ним предстала красивая и в то же время угрюмая река. Вырываясь вверху из-за крутого поворота, она, неширокая, да и неглубокая в этом месте, плавной дугой изгибалась около избушки и шла вниз, к скалам прижима, видневшимся вдали. Там она отражалась от них и уходила куда-то дальше вниз, всё вниз и вниз...
Он стоял и не в силах был оторвать от неё взгляд... В голову полезли всякие мысли, для него необычные своей простотой и нелепостью... «Неужели всё это было уже тогда, когда я приезжал сюда? Вот эта река, скалы, тайга, темнеющее, чуть-чуть розоватое небо!.. И эта, словно игрушечная, избушка! Неужели всё это было до того, есть сейчас и будет после меня?»... Он заволновался, почувствовав, как теряет что-то, что-то уходит и не вернётся. У него появилось странное напряжение, в нём будто проснулся древний инстинкт, предупреждая о какой-то опасности, которая вот-вот грянет на самом деле, как только окончательно померкнет свет, наступит темнота, и всё живое замрёт в тревожном оцепенении... Ему стало отчего-то неуютно. Он поёжился, поспешно зачерпнул бадейкой воды и поднялся обратно к избушке.
— Ох и красотища! — выпалил он, поставил бадейку рядом с костром и плюхнулся на узкую лавочку подле стола.
— Да, места красивые, — отозвался Кобыльский. — Фёдор знал, где ставить зимовье! — похлопал он по плечу Федьку.
— Случайно это, — сказал Федька. — Ну, давайте пожрём! — предложил он. — Ноченька-то долгая!
Они уселись за стол и плотно поели. Кобыльский молчком показал ротмистру глазами на флягу с водкой.
— Ни-ни! — остановил их Федька. — Чтобы духу не было! Потом!..
Яков, поев, встал с лавочки и снова спустился к реке. Туда его потянуло всё то же беспокойство и мысль, что вот-вот ему откроется что-то, и он что-то поймёт из того, что было...
Но странное дело: теперь река выглядела блёклой, как будто постарела, резко проступили отталкивающие черты дикости. Она словно озлобилась.
«Что же изменилось?» — с удивлением подумал он, озирая темнеющее небо, реку и тайгу.
Он стоял, а время шло...
— Яков, где ты?! — вдруг послышался от избушки голос Федьки.
— Иду! — откликнулся он и вздохнул, выбрасывая из головы эти ненужные сейчас мысли.
Они снарядились и разошлись на солянки. Их у Федьки стало уже две. Они отстояли одна от другой на расстоянии в пару вёрст, чтобы не пугать выстрелами зверя на соседней солянке. Сидьбу на новой солянке, настил на столбах, сделал Гришка, а Федька дал ему только задание, как и что сделать. Сам Федька ушёл с Кобыльским на старую солянку. Якова и Снятовского до нового места проводил Гришка.
Вечер был холодный. Небо уже вызвездило, когда они добрались до солянки, хотя ещё было рано.
Яков и Снятовский залезли на сидьбу и улеглись на свежерубленый лапник. Его терпкий смолистый запах перебивал все остальные запахи.
Всё делали молчком, быстро, старались не шуметь.
Гришка проследил, чтобы они устроились как надо. Затем он вернулся назад, к избушке. Он не был любителем ни стрельбы, ни охоты, а сюда выезжал за компанию. К тому же по ночной сырости, особенно на заре, на него обычно накатывал кашель. Не в силах терпеть, он глухо перхался и пыхтел на сидке, мучил, изводил этим своего напарника. И он не рвался на сидку, а делал своё дело: днём настораживал на тропе самострелы, посыпал всё чебрецом, где ходил, чтобы отбить все свои запахи. И на том его охота заканчивалась. Но зато он любил повозиться у костра, ловко свежевал добычу. А к уходу с зимовья он топил баньку, опрыскивал её внутри кваском и доставал венички, заготовленные ещё с лета.
Яков улёгся сначала на живот. Но вскоре у него заныла поясница. Он перевернулся на спину и уставился вверх... И небо, звёздное, без облачка, свалилось на него, прикрыло куполом его, на этой крошечной сидьбе, вот в этом центре мироздания, чтоб не упал он в пустоту... Голова у него закружилась, и он заблудился там, среди звёзд... Но вот осмысленнее взор его всё больше становился... И стал отыскивать знакомое он там, на небе... И вот нашёл, почти над самой головой, огромный «Ковшик». Тот успокоил его взгляд. И он стал наблюдать за ним, за окружением его, за тем, как тот медленно, ужасно медленно стал поворачиваться вокруг своей ручки, словно собрался зачерпнуть все звёзды, как из колодца тёмного... И поворачивается, поворачивается он, отмеривает время, часы, и ожидания чего-то... Но нет, в тот ковшик ничего не попадает...
Они просидели всю ночь впустую. Не пришёл их сохатый. Им не повезло, хотя вокруг солянки были видны свежие следы. Похоже, он приходил до того. И было заметно, что это был одинокий, отшельник, пугливый, значит... Осенняя ночная холодная тайга далеко разносит звуки... Вот где-то подал голос зверь, печально, трубно... Так и есть — это лось... Но не идёт он сюда. Видно, удача на этот раз ушла на сидку Федьки с Кобыльским. Оттуда, за полночь, с их стороны донёсся глухой выстрел, затем ещё один... И больше в ту ночь у них ничего не случилось.
Они вернулись к зимовью. Там Гришка уже готовил на костре добычу. Федька с Кобыльским рубили дрова, разминаясь перед банькой. Та уже дымилась у ручейка, где Федька устроил и запруду для купания.
Перекусив, они немного поговорили. К тому времени подоспела уже и банька. И первыми в неё ушли удачливые добытчики. Затем настал черёд Якова с ротмистром. Ротмистр оказался охочим до русской баньки, любил похлестаться веничком в парке. Первый заход с ним Яков выдержал, но всё же не до конца, выскочил из баньки и упал в запруду. Холодная вода тут же пружинисто вытолкала его, и он, заохав, побежал назад в баньку. Ротмистр был мужиком здоровым и снова полез на полок, захлестал веничком по своим розовым бокам. Яков же уселся на полу, не в силах больше терпеть адский жар. Такие заходы, по несколько раз, были уже не по нему. Да и что-то в последнее время у него стало пошаливать сердце. Нет-нет да и напомнит о себе...
— Ты как угодил-то сюда? — спросил он Снятовского.
— Ох, Яков, долго рассказывать!.. С приходом Владислава!.. Ух-х!.. Ха-ха!.. Ты же помнишь!..
Ротмистр, наконец-то, спустился с полка. Зачерпнув ковшиком холодной воды из кадушки, он плеснул ей в лицо, зафыркал: «Фырр!.. Фырр!.. Ох-х, ох-х!» — сел рядом с ним на пол.
— Вот тогда и попал... Поначалу отправили в Пелым. Затем, когда поверстали в боярские дети, перевели в Тару. Ну, остальное — как у всех...
Они вышли из баньки и присели подле неё на брёвнышко. Банька стояла в густом соснячке. И всякая вещь тут, пресыщенная запахом смолы, жила по-особенному. Вон ветка в полудрёме наклонилась и млеет, засыпает; кустарник, мох, трава благоухали, и было сыро, легко дышалось, тянуло птицею взлететь. Казалось, встань, взмахни руками и полетишь... Над этой вот избушкой, таёжными увалами, и всё туда, к большой реке, к острогу...
Яков встряхнул головой... «Какой же из тебя летун!» — язвительно мелькнуло у него...
Посидев, они остыли, оделись и пошли к избушке.
Там Гришка уже приготовил оленину, и все собрались за столом. После бессонной ночи и жаркой парной Яков, хватив разом кружку водки, быстро опьянел. Да и другие были тоже не лучше.
Ротмистр же пристал зачем-то к Федьке: «И ты дотащил его один?» — намекая на подбитого марала.
— Хм! Да тут же рядом! — отозвался Гришка. — Это для него потеха! Вот как-то раз он шёл три дня по следу за подранком. Извёл!.. Тогда была работа! — восхищённо посмотрел он на брата, на его приземистую и сильную фигуру, и в его глазах мелькнуло ещё что-то, помимо восхищения и, видимо, даже желания самого Гришки.
И Яков уловил это что-то в его взгляде...
Они, Федька и Гришка, два брата, разительно отличались. Гришка, хилый, с впалой грудью, похожий на тень от Федьки, сторонился людей, а в присутствии брата как будто линял.
— Ну, Фёдор, ты и бегаешь! — добродушно улыбаясь, заговорил Яков, обнял Федьку. — Тебе можно жить без коня! Ха-ха-ха!.. Во-о! Пойдём на «тунгусские камни»! Сейчас! — предложил он.
— А-а! — протянул Федька. — «Тунгусские камни»: два, как сундуки, белые!.. Шаманы водят там вокруг них свои дела!
— Ты видел их?! — спросил Яков.
— А как же! Отсюда вёрст пятьдесят, не более!
— Поедем, съездим, — заплетающимся языком пролепетал Кобыльский.
И Федька, пьяно икнув, согласился: «Для тебя, Иван, всё сделаю!»
В голове у него смутно забрезжила мысль, что надо бы седлать лошадей, раз об этом просит воевода. И он поднялся из-за стола, покачнулся, хотел было шагнуть вперёд, чтобы куда-то идти, но запнулся о лавку и упал на землю, что-то пьяно бурча.
Гришка поднял его и усадил снова на лавку.
— Куда тебе — ехать ещё! — стряхнул он с него прилипшие сырые листья и мелкие щепки, которыми была усыпана поляна вокруг избушки.
Они напились, им было уже не до «тунгусских камней», и вскоре уснули. К вечеру они проснулись, поели и снова разошлись по солянкам.
Ротмистр, придя на сидьбу, сразу же завалился на лапник, буркнул Якову: «Ты как хочешь, а я спать», — и вскоре уже спал. Он за последние дни здорово устал, и ему хватило всего одной ночи, чтобы досыта получить удовольствие от охоты.
Яков же улёгся рядом с ним, и опять его потянуло на созерцание...
Большая луна, мелькающая между редкими облаками, то погружала всё в темноту, то освещала окрестности синевато бледным светом. От этого всё вокруг казалось безжизненным, мёртвым, и было жутко от чего-то, глядя на тайгу, наполненную прорехами, провалами из темноты... И там, в этих провалах, не было ни дна, ни края, ни души...
Якову стало с чего-то тоскливо и одиноко, хотя рядом, слегка вздрагивая во сне, спал ротмистр.
Он перевернулся обратно на живот, чтобы не видеть эту пугающую бездну, и тут же услышал лёгкий треск в той стороне, где была солянка... Там как будто треснула сухая ветка под чьей-то неосторожной ногой... И тотчас же луна услужливо озарила на минуту вокруг всё тем же своим бледным светом.
Яков вгляделся туда, в ту сторону, откуда послышался треск, но ничего не заметил подозрительного.
Облака пошли чаще, выхватывая на мгновения куски тайги... И снова послышался лёгкий треск, всё оттуда же, где никого не было... Но вот луна открылась полностью и осветила всю солянку.
И Яков увидел там, на краю опушки, два застывших изваяния!.. Да, да! Это были два изваяния, два призрака... Парализованные лунным светом...
Он, красавец, замер на месте, гордо, с вызовом вскинув голову... Она же слегка поводила ушами, настороженно прислушиваясь.
И хотя ружьё у Якова было под рукой, и ствол смотрел в ту сторону, но он забыл обо всём на свете... Ни разу ещё в жизни не видел он вот такого: двух спаянных сердец, соединённых природой в одну тайну!..
Марал смотрел куда-то вперёд и был, как видно, настроен воинственно... А его подружка-то!.. О Боже! Сама пугливость явилась на солянку!..
И Якову показалось, что маралуха посмотрела в его сторону: немного вверх, на сидьбу, где сейчас тихо посапывал ничего не подозревающий об этом явлении ротмистр.
И почему-то у него в памяти всплыла первая жена, покойница Матрёна, и давно уже умершие его дети от неё, его родной Смоленск... И опять у него перед глазами появился его младший брат Матвейка, тоже давно ушедший из этого мира.
И не поднялась у него рука разделить вот эту пару...
Луна снова исчезла, стало темно, хоть глаз коли... Когда же она опять бесшумно заполнила светом полынью между облаками, то там, где только что стояла эта пара, уже никого не было... Всё это мелькнуло как сон, как тень...
И Яков, чтобы не закричать от какой-то странной боли, сдавившей тисками грудь, уткнулся лицом в свеженарубленный лапник и стал жадно вдыхать его терпкий смолянистый запах, чувст вуя, как он необыкновенно пьянит, а по телу пробегает мелкая дрожь.
Ротмистр так и проспал всю ночь. Уже под самое утро, когда только-только забрезжило, Яков тоже уткнулся от усталости головой в хвойные ветки и задремал всего лишь на мгновение...
Проснулся он, когда в его сознание вошёл какой-то необычный звук. Он вздрогнул, вскинул голову, и его глаза тут же вонзились в представшую перед ним картину... В предрассветной мгле, напротив их сидьбы, на ветках громадной ели стоял глухарь, а рядом с ним присела курочка. Похоже, ноги не держали её от вида его, красавца, и, должно быть, мастера петь заливные песни... Ах, как же она смотрела-то на него, на петуха, который голову свою ведь потерял, и пел, пел песню, увлекая ей подругу простодушную, рулады выводил, пускался в трескотню, там будто щёлкали сверчки... И щёлкал, щёлкал он, а вот и зашипел, словно весь выдохся в любви...
Проснулся, разбуженный этой же песней, и ротмистр, открыл рот, увидев тоже эту парочку.
Яков приложил к губам палец, чтобы он не шумел. Затем он махнул рукой, мол, не надо, чёрт с ним, когда ротмистр кивнул головой на дробовик, лежавший тут же рядом с ними, захваченный ими на всякий случай.
Ротмистр был человеком без лишних, мешающих жить эмоций. Ему, как видно, быстро надоело эта созерцание, он сладко зевнул и показал пальцами Якову: мол, раз тебе не хочется трогать птиц, то хотя бы давай сваливать отсюда, ночь-то прошла без дела.
Они сползли задом с сидьбы, прячась за ветками сосны, чтобы не спугнуть эту парочку, и ушли с солянки.
Этой ночью опять повезло Федьке и Кобыльскому. Они завалили кабаргу, редкую для этих мест гостью. Вывозили её на лошади к избушке по тропе, за много лет протоптанной Федькой вдоль его плашек, настораживаемых зимой на соболя. Эти плашки расположились цепочкой, на расстоянии друг от друга в два-три десятка саженей по склону горы. Цепочка эта начиналась неподалёку от избушки, тянулась на несколько вёрст огромной петлёй и заканчивалась тоже у избушки. Сколько плашек у него было? Федька пробовал сосчитать как-то раз их, но сбился со счёта и плюнул на это занятие. Он знал только, что их было где-то за две сотни...
Уезжали они с зимовья тоже скучно. Не было князя Петра, некому было гнать лошадей по узким таёжным тропинкам, залихватски гикать во всё горло, да с барабанным боем, как будто он вёл за собой ратников. Успокаивались они обычно за версту от людных мест и из тайги выезжали степенно, как настоящие зверовщики, показывая этим, что боятся разгневать хозяина тайги... Но они-то сами знали, как хамят в его владениях. Ни князю Петру, ни тому же Федьке или Якову, тот хозяин не мог ничего поделать. Они сидели на государевых окладах, и промысловая удача не задевала их.
Яков вспомнил князя Петра, почувствовал, что к горлу с чего-то подкатил комок. И он, всё ещё под впечатлением от ночного видения, ударил в барабан, притороченный к седлу, выбил размеренную дробь, разгоняя скуку у других. Здорово!.. Научился, в своё время, под Смоленском, в войске князя Дмитрия Черкасского.
«Трр-аа, трр-аа!.. Тра-та-та!» — понеслось для здешних мест чужое эхо, расшибаясь о сосны, путаясь в густых зарослях черёмушника и распугивая всю живность этой странной для здешних мест новизной.
Снятовский наддал каблуками по бокам своей лошадки, отпустил повод, по-молодецки взвыл, подражая шведским рейтарам, идущим в атаку: «Аа-а!..»... За ним припустился Федька, затем и Кобыльский. Даже Гришка затрусил следом на своём вялом жеребчике, который сразу раскачался из стороны в сторону, да так, что, казалось, размахом его низко отвисшего живота вот-вот его же самого и выбросит с тропы; у него что-то внутри ёкнуло, ухнула утроба, испустив смрадный дух, и он затрусил... А казалось — не сможет.
С сосны сорвалась перепуганная этим шумом летяга, мелькнула тенью над головой Якова, далеко спланировала, шлёпнулась на крону пихты и исчезла там среди веток.
На широкую утоптанную дорогу, петляющую по берегу Киргизки, они, угомонившись, выехали шагом.
К зиме в Томске появился новый воевода, князь Семён Мосальский-Клобуков. Он сразу взялся рьяно помогать Тухачевскому и здорово удружил ему: послал на «киргизский рубеж» всё того же Ваньку Верхотурца, чтобы тот уговорил Ишея не помогать «воровским» киргизским князькам. И весть о походе Тухачевского дошла до киргиз, почитай, за целый год.
А к весне из Москвы на челобитные казаков пришёл ответ: воеводам Томска разрешили выдать казакам хлеб из городских запасов. Казаки получили его, но тут же ударили новой челобитной о денежном жаловании из Томской казны. Получив и его, они снова написали челобитную, что «собирались было в поход... друг у друга занимали... одолжали... поднимались на государеву службу... обнищали... И опять они стали ждать, теперь уже жалования, которое, по слухам, шло из Тобольска... В общем, они обосновались в Томске надолго, и выгнать их в поход оказалось не так-то просто.
Но всё же это удалось.
Из Томска Яков выступил всей своей конной ратью как раз на день Акулины. Перед этим он отправил хлебные запасы для своего войска на дощаниках водой, вверх по Чулыму. С ними ушёл томский боярский сын Васька Прокофьев с четырьмя десятками служилых.
И повёл Яков свою рать «сухим» путём, каким уже ходил однажды, когда возвращался из «мугал». У Баимского улуса, на перевозе через Кию, где он когда-то бросил одного бедного Дружинку, он встретил Ивашку Грызова: тот шёл с калмыцкими послами от Курчак-тайши.
Яков затащил его к себе в палатку, налил ему чарку.
Грызов выпил её, солидно, по киржацки скупо. Кашлянув, он потянулся к закуске, всё также степенно, будто осмысливал каждое своё движение.
— Яков, мы прошли киргизскую землицу, — наконец, заговорил он. — И знать бы тебе: там собралось с тыщу киргизских куячников. Да за Омахан-рекой стоят маторцы и тубинцы, напротив устья Уйбата... Плавиться думают на сю сторону, к киргизам на помощь.
Он многозначительно посмотрел на него, почесал затылок заскорузлыми пальцами.
— Зря Верхотурец ездил... Ишей не пойдёт против своих... Ты не надейся на это.
— Ладно, Иван, понял, — сказал Яков. — Ты оставь мне своего вожа, Кулачку-то. До Томска дойдёшь и без него.
Иван Грызов, томский конный казак, ходил в «киргизы» почти что каждый год. Он хорошо знал, что там творится, и к его словам следовало прислушаться. Да Яков и сам понимал, что лучше не заводить задора с Ишеем, попытаться всё уладить миром, уговорить его не чинить им препоны. Всё равно острожек они поставят, когда на то вышел государев указ.
Грызов ушёл с послами в Томск. А Яков свернул свой лагерь и двинулся в «киргизы». Они переправились через Урюпу, миновали Божье озеро, вышли к слиянию Чёрного и Белого Июса. Где-то слева от них, вдали, осталось озеро Иткуль, а затем и каменный городок на Туиме. С притока Белого Июса, быстрой, изумительно красивой речки Улень, они перевалили в верховья Уйбата.
Вперёд, вниз по Уйбату, ушли разъезды казаков. По их следам двинулось и всё войско. Тайга закончилась, и потянулась степь.
Была середина июля, макушка лета. Стояла жара, степь парила. Мерцало зыбко марево над ней. Войско же Якова шло и шло, без остановки, поднимая за собой пыльный шлейф. А сам Яков ехал впереди всех на коне, держал при себе проводника, смотрел на реку, на вроде бы знакомый путь. Но сейчас он не узнавал этих мест, хотя когда-то здесь он провёл много дней в улусе гостем у Ишея...
Ближе к вечеру они столкнулись с одним из своих разъездов: тот возвращался с низовьев Уйбата.
— Киргизы стоят улусами совсем близко, — донесли казаки Якову. — Распустили табуны, и надо бы поспешить на них...
— К утру выйдем, на заре ударим, прихватим спящих! — загорячились они.
— Никуда ночью не пойдём! — резко осадил их Яков, когда и сотники, подняв голос, поддержали казаков. Он приказал остановиться, готовить еду, пустить на выпас коней и, вообще, отдыхать до утра.
Утром его войско снялось с ночлега и двинулось дальше. К первому улусу они подошли, когда во всю разгулялся день. К тому времени киргизы, навьючив верблюдов и коней, уже снялись улусом и пошли к Абакан-реке. Две сотни конных, которых пустил Яков на киргиз, не смогли наскоком сбить их и отошли назад. Тогда он пустил ещё две сотни, теперь уже тюменских и томских. Но и их удар оказался недостаточным, чтобы сломить киргизов, заставить их побежать или пойти на переговоры.
Яков хорошо запомнил один разговор в Москве с князем Лыковым. Тот советовал ему поладить с киргизами мирным путём, но если это не удастся, тогда идти на них всей силой... И вот эта тягучая тактика, похоже, сыграла на руку Ишею. Приказав обозникам ставить лагерь, Яков бросил всех остальных за киргизами. Они нагнали их, когда Ишей и Ичей уже перешли Уйбат. Всё войско Тухачевского, ударив разом в сотни барабанов, покатилось в атаку на улусников, отходивших вниз по Уйбату под прикрытием куячников. Верблюды и лошади, напуганные необычным для этих мест дробным боем, шарахнулись и понеслись, поднимая пыль и сшибая всё на своём пути. Крики, визг, рёв верблюдов и ржание коней огласили степь... Казаки, пользуясь паникой, смяли куячников и легко овладели табуном коней и стадом верблюдов. Отягощённые добычей, они стали отходить к своему лагерю. Но теперь киргизы, в свою очередь, напали на казаков, отбили назад часть своего табуна и повисли на них, потащились у них на хвосте... Да, не зря их преследовали киргизы, добыча, оказалась богатой: стадо верблюдов в 150 голов, да в два раза больше табун лошадей, за сотню пленных, а среди них жёны и дети Ишея и других князьков; много попало к ним соболей и разной одежонки.
По пятам казаков киргизы пришли под лагерь Якова и остановились вдали. Затем с их стороны послышались крики, там замахали руками, подавая какие-то знаки.
— Еголак, сходи туда! — велел Яков джагатскому мурзе. — Там у Ишея, говоришь, твой брат? Вот и зови его сюда, на переговоры!
Он всё ещё надеялся повернуть дело с Ишеем в мирную колею. Ведь тот вот только что потерял убитыми свыше 70 человек, а сколько пленными, да ещё большой табун коней. Это должно было остановить его, образумить.
Вскоре Еголак вернулся назад со своим братом, Алтыбаем. Разговор с посланцем Ишея был недолгим. Яков наказал ему передать, чтобы Ишей сам приехал на встречу с ним.
— Скажи, что я помню его старую дружбу и не желаю больше проливать кровь! Всё! Иди, Еголак, проводи его!
За этот день Яков потерял убитыми двоих боярских детей и одиннадцать казаков. Много оказалось у него и раненых. И он уже стал колебаться, подумывать, правильно ли сделал, не дав казакам погромить улусы Ишея ночью.
К вечеру куячники Ишея подошли ближе к их лагерю и встали неподалёку от него. И казаки насели на Якова, стали уговаривать его, чтобы разрешил ударить по ним. Но он не отпустил их и на сей раз, пригрозил:
— Ослушаетесь — за каждого ясыря, за лошадь или корову, буду драть с жалования!
И этим он обозлил, вконец, казаков. Первыми у его палатки объявились томские. Они больше всех потеряли в этот день убитыми. Яков вышел к ним, постоял, послушал их злобные крики, не выдержал, заорал на рыжего томского казака, заводчика смуты: «Мухоплев, что тебе-то надо!»
Этого рыжего казака он знал уже давно: тот был беглым, из вологодских крестьян. Всё лицо у него было покрыто веснушками, как будто было засижено мухами. За это он и получил своё прозвище. А то его звали ещё хлеще, «Мухосран». Прозвище настолько прилипло к нему, что он и сам писался под ним в «именных росписях» служилых, в «раздаточных» книгах жалования и в других документах воеводского управления. Хотя изначально он был записан много лет назад, ещё в крестьянстве, как Васька Иванов сын Сухоплева, о чём он даже сам, порой, забывал.
Заметил Яков, что сюда же приволокся и прячется за спинами других и Гришка Пущин.
«Ишь ты! И этот, худосочный, а туда же!»
Но томские оказались не такими настырными, как тобольские. Хорошо ещё среди них не было их заводилы, Рукина. Тот напился как-то в Томске и умер. Избавил тем самым от себя Якова.
Но и на этот раз всё прошло мирно. Казаки поругались и разбрелись по своим палаткам уже в темноте.
Весь следующий день Яков ожидал, что Ишей начнёт переговоры, раз подошёл сюда со всеми своими людьми. И он понял, как просчитался, когда на другое утро они обнаружили, что к Ишею подошли маторцы и тубинцы, переправившиеся из-за Абакана.
Приступ кочевников на его лагерь был неожиданным, стремительным и мощным: дико завывая, более 700 куячников пошли на него с двух сторон, осыпали его градом стрел... Залпы самопалов из-за рогаток и телег посшибали с коней на землю с десяток кочевников, и они откатились от лагеря. Больше в атаку кочевники не пошли, но переняли дорогу к верховьям Уйбата, к горам, куда ещё мог отступить Яков со своим войском.
— Воевода, пора отходить в крепкое место! — забеспокоились сотники. — Здесь негде огородиться!
Да, действительно, по берегам Уйбата тянулась степь, одна лишь степь, и лишь где-то там, вдали, виднелись редкие околки.
Яков распорядился погрузить ясырь и захваченную добычу на верблюдов, а половине казаков велел спешиться и встать в строй с мушкетами. Но казаки с атаманами и сотниками стояли хмурыми, не двигались, не глядели на него. Тогда он сам пошёл по рядам служилых, подтолкнул одного, другого:
— Мухосран, давай — прыгай с коня!.. И ты, Гришка, тоже! — подошёл он в первую очередь к вчерашним крикунам, чтобы наказать их: пусть потопают пешком.
Казаки всё же встали с мушкетами за верблюдами и, прикрываясь ими с двух сторон, пошли пешим ходом прямо на куячников, загородивших им дорогу. Те сразу же загарцевали, стали пускать стрелы в их сторону.
В ответ казаки открыли огонь из-за верблюдов. И передние ряды куячников слетели с коней. Остальные рассыпались по степи, ушли галопом за пределы выстрелов и там, вдали, снова затасовались, собираясь в кучки.
Три дня поднимались они вверх по левому берегу Уйбата, отстреливаясь от кочевников. И все эти три дня куячники появлялись то с одной стороны, то с другой, скакали на виду у них, шли позади, а то прятались по оврагам, надеясь на какую-нибудь оплошку казаков.
Колонна Тухачевского, из каравана верблюдов, табуна коней и обоза, вытянулась более чем на версту. Внешне она казалась уязвимой, но кочевники так и не смогли ничего с ней поделать. И вот на четвёртый день она добралась до верховьев Уйбата. Впереди начиналась тайга. Совсем близко была развилка дорог, где слева в Уйбат впадала речка Бюра, и там шла дорога на север, в Кизылы. Другая дорога, протоптанная вдоль Уйбата, уводила на перевал. За ним брала начало речка Терен-су, впадавшая в Томь, а та несла свои воды под Кузнецкий острог и далее к их родному Томску.
Ишей, видя, что Тухачевский ускользает от него, послал к нему своего улусного, известного всем в Томске Енечку.
— С чем пришёл, Енечка? — весело встретили его казаки, обступили как старого знакомого, задёргали за потёртый ордынский армячок.
— Ишей хочет говорить с тобой! — сказал Енечка Якову, настороженно поглядывая раскосыми глазами на казаков, на этих пропащих, изворотливых, умелых воевать. — Одного тебя хочет! Толмача возьми — выезжай в поле!
— Ладно, передай: согласен! — похлопал Яков оробевшего киргиза по спине и выпроводил его из лагеря.
Он взял с собой толмача и выехал на встречу с Ишеем.
— Яков, верни детей, жён верни, улусных верни! — взмолился князец. — Всех уговорю — шерть дать!.. Е1е продавай, не крести! Вспомни — трубку курил! Мирно надо, шибко мирно!..
Вид у него был далеко не тот воинственный, каким он был всего четыре дня назад. Его медное лицо просительно скривилось, потускнели тёмные лукавые глаза, и он весь даже перекосился в седле.
— А ты миром встретил? И сколько клятв давал в прошлом: не ходить в набеги!.. Лёгкое слово твоё! Что ветер в степи!
Но Ишей не слышал его, твердил всё то же, бормотал, как шаман, призывал Эрлика и его курмесов на головы русских казаков: «Эрлик придёт — худо будет!»
— Оставь его! — отмахнулся Яков, раздражаясь на этот пустой разговор и на Шея, который не хотел уступать, не умел, не знал, что это такое, и сейчас его обещания — просто уловка; известно, во что обходится тому, кто поверит киргизам на слово...
Ишей, видя, что воевода не верит ему, взмолился: «С улусом пойдём, с тобой пойдём, в Саяны пойдём, острог будешь ставить!»
Яков отрицательно покачал головой.
«Он шёлковый, пока заложники в руках!.. Хитёр! Ведь там, в Саянах, вдали от острожков, всех перебьют!»
— Пустил бы я казаков на твои улусы ночью, когда они просились, и они бы высекли всех твоих, под чистую! — зло закричал Яков. — Вот этого ты не понимаешь! И не верю я тебе! Переведи ему! — велел он толмачу. — И поехали: всё и так ясно!
Он вернулся в свой лагерь. А на следующий день по лагерю разнеслась весть: «Московский хочет отдать ясырь Ишею!»... И в лагере полыхнуло волнение...
Ясырь, мягкая рухлядь, кони и скот — всё считалось, по неписаным законам, добычей казаков, если было захвачено ими на бою. И сейчас воевода посягал на эту их добычу — вёл с Ишеем о ней разговор, как проболтался об этом тот же толмач — только из-за того, что ему нужно было поставить здесь острог. Но вот острог-то им, здешним казакам, был тут как раз и не нужен. Им нужна была свободная от чьей-либо власти порубежная земля. На ней они, вдали от воеводских глаз, торговали водкой и заповедными товарами, разживались у ясачных мехами, сваливая его недоборы на тех же киргизов. И у них не было желания ставить сейчас острог, когда они захватили огромный кусок ясыря, отяготились добычей.
Первыми возмутились тобольские казаки. Послышались крики и среди кузнецких казаков: что тут-де, рядом, есть дорога на их острог, крепкая, дойдут без оплошки. И Яков понял, что сейчас вся масса казаков, подстрекаемая горластыми, побежит туда. И он быстро вывел из лагеря своих тарских казаков и перекрыл ими дорогу. Тобольские же и тюменские казаки, а за ними и татары, заметались по лагерю, стали хватать с телег награбленную рухлядь, вьючили её на лошадей, во всю ругая воеводу.
Яков бросился туда, к ним. Заметив среди этой массы Бурлака, он закричал ему, надеясь на его помощь: «Бурлак — одумайся!»... Но того, как волной, подхватил людской поток и потащил тоже за собой. Яков сорвал голос и уже не слышал сам себя в сплошных криках, злобной брани и ржании коней. Заметил он, что вместе со всеми побежали и те, кому он доверял... А среди них был и Гришка Пущин...
— Будешь писать на нас?! Ха-ха-ха! — раздался рядом с ним насмешливый голос, мелькнуло рябое лицо Мухоплева, он тряхнул рыжими кудрями. — Пиши, пиши! Ты и раньше писал! А что из того!
Хохот, крики, издевательства, плевки в его сторону... И вся эта масса двинулась на его жиденькое оцепление, без труда смяла его. И он увидел, как подводы, груженные награбленным, устремились на кузнецкую дорогу, гремя котлами, пищалями, железными наручами, увлекая за собой и тарских казаков из его оцепления... Вскоре всё это скрылось из вида...
Яков ещё какое-то время продолжал всё также возмущённо махать руками вслед беглецам. Наконец, он опустил их и окинул подавленным взглядом опустевший лагерь.
«Почему он-то здесь?» — подумал он, заметив ротмистра Снятовского, и прислонился к телеге, с которой беглецы стащили всю рухлядь.
И вдруг он почувствовал, что какая-то сила сдавила ему грудь, прихватила сердце и потянула вниз... Он побледнел, присел на какой-то вьюк тут же рядом с телегой.
— Елизарка, подойди сюда, — тихо позвал он своего холопа, собиравшего вместе с другими его холопами опрокинутые на землю котлы и вьюки с крупой. — Позови-ка ротмистра, — попросил он его, сам не в силах даже громко говорить.
Пока Елизарка ходил, он отдышался. И когда Снятовский подошёл к нему, он велел грузить всё на коней и уходить отсюда.
— Да никого же не осталось! — удивлённо воскликнул ротмистр. — Твои холопы, да вон ещё те! — показал он на лагерь, где копошились четыре или пять серых фигурок, что-то собирали на земле, вытоптанной так, будто здесь пронёсся табун диких лошадей.
— Иван, если Ишей узнает, что мы остались одни, то сам понимаешь, что будет! Давай-ка уходить отсюда поскорее! — забеспокоился Яков.
Они повязали на коней только самое ценное, бросили лагерь и двинулись дорогой на каменный киргизский городок. Его Яков помнил ещё по прошлому. Через пять дней он подошёл со своим крохотным отрядом к озеру Иткуль и там стал в месте, где была назначена встреча с Прокофьевым. Тот должен был подойти туда по Чулыму на дощаниках с хлебными запасами.
У озера он простоял впустую два дня, снялся и пошёл дальше вниз по Белому Июсу. Подспудно он был уже готов ко всему. И этот очередной удар он встретил, не дрогнув сердцем. На Урюпе он распрощался со Снятовским. Его он отправил с добычей в Томск, а сам со своими холопами срубил плот и поплыл Чулымом до Мелесского острога.
За девять дней он добрался до острога. Туда в это время только-только подошёл на судах Прокофьев.
Яков был уже на пределе, как сжатая пружина: тронь, и ударит, прибьёт любого, если кто-то вякнет наперекор ему.
По осунувшемуся, почерневшему лицу и тёмным жутким глазам воеводы Прокофьев догадался обо всём. И у него хватило ума ни о чём не расспрашивать его.
Казаки молча погрузили всё необходимое на два дощаника. И Яков, взяв с собой сорок человек, вышел на следующий же день из Мелесского острога вверх по Чулыму. Тоскливо прошёл весь их путь по реке на дощаниках. Яков проводил целые дни в полном молчании и лишь изредка отдавал короткие команды... И только через неделю осмелился Сёмка Щепоткин как-то подойти к нему на стоянке, когда он сидел на берегу реки, тупо уставившись на воду.
— Ну что, Сёмка? — похлопал он казака по его тугой мощной шее, которой тот обычно бахвалился, и он как-то пытался согнуть её ещё в «мугалах», но так и не согнул. — Опять со мной в походе?
— Ивашка Павлов ещё тут, Федькин зять, — улыбнулся щербатым ртом Сёмка.
— Да, заметил, — бросил Яков, отвернулся от него и снова стал смотреть на реку, на заходящее багровое солнце. И почему-то вспомнилось ему вот такое же багровое солнце, когда он сидел с братом Матвейкой на краю рва под стенами осаждённой Смоленской крепости. Тот же только что огорошил его известием о смерти его жены Матрёнки и матери. А он не знал тогда, что видит и его-то в последний раз... «Прошло тридцать лет, а солнце всё такое же!» — почему-то удивлённо подумал он...
«И эти бы сбежали тоже!» — возвращаясь мыслями из прошлого опять сюда, на берег таёжной реки, посмотрел он на казаков, с которыми когда-то ходил к Алтын-хану. Сбежал ведь только что от него тот же Гришка Пущин, хотя не раз ходили на «солянку» его брата, вместе пили. И тот, бывало, чуть не клялся ему в дружбе до самой смерти... «А вот потянуло наживой — и всё забыл!»
— Иди, иди, не видишь, что ли: человеку не до тебя! — сердито заворчал откуда-то появившийся Елизарка, отгоняя от хозяина казака.
«Сломали мужика!» — сочувственно покачал головой сердобольный Сёмка, отходя от воеводы.
До слияния Чёрного и Белого Июсов дощаники шли четыре недели. Затем ещё пять дней они поднимались по Белому Июсу до озера Сызырым, где Яков присмотрел место под острог.
После того жёсткого разговора с Яковом, Ишей удручённым отъехал к своим. Затем он откочевал со всеми киргизскими князьками далеко на юг, в степи. Он даже не мог предположить, что в лагере русских может быть что-нибудь такое, что произошло. И маленькому отряду казаков никто не мешал ставить острог. Но не хватало рук, поджимало время, на носу была зима. И Яков сам становился рядом с казаками, брал в руки топор и махал им с утра до вечера: заваливал и ошкуривал лесины, таскал на горбу брёвна, делал углы в охряпку и вечером падал без сил на лежак.
Острог срубили с большой проезжей башней. Поставили они ещё башню со стороны бора, из которого таскали на себе лес на постройку. Зелейный погреб и амбар они устроили в подклети третьей башни, срубленной тоже на углу острожка. Ни на что другое у них не хватило уже сил. И они решили зазимовать так, поселившись в башнях, на верхних ярусах. К зиме один дощаник они волоком перетащили с реки за стены острога, а доски и скобы с другого дощаника пустили в дело. На большой башне они снарядили две пушки со свинцовой картечью. А та башня, что была у бора, ощерилась туда, на тёмный бор, медным жерлом другой пушки, выглядывавшим из амбразуры.
И когда встал Ачинский острог, ожил и Яков, оправился, почувствовал опять во всём теле силу, прошла хандра, вернулась уверенность и злость... И в Москву, в Томск и Тобольск пошли его отписки о «воровстве» казаков в походе, непослушании, бегстве из «киргиз» и о его оскорблении, как воеводы. Он писал, чтобы прислали служилых, сменили тех, кто ставил острог. Жаловался он и на то, что в остроге осталось всего полторы чети ржаной муки и две чети толокна в казённую меру; да людей совсем нет, и если придут киргизы, то в напуск посылать некого.
К зиме в острожек из Томска пришли годовальщики, всего восемь человек, и привезли хлеб. Казаки в острожке приободрились, а Яков послал в Томск, к Мосальскому, Афоньку Черкасова: он просил хлебное жалование служилым на следующий год. Князь Семён сразу же откликнулся на это. Он собрал в съезжей два десятка казаков и дал им команду идти с обозом в острожек. Но те тут же, в съезжей, скопом заявили, что к Якову не пойдут до указа из Москвы, куда тот писал на них об измене, послав с грамотой своего человека, ротмистра Снятовского.
У тех же, кто сбежал от Тухачевского, по дороге в Томск попадали все верблюды. Потеряли они и табун лошадей. В пути у них поумирали многие пленные, а довезли они в полной сохранности только меха, пищали и наручи. Всё это они поделили между собой, и на круг вышло у них на брата по 12 рублей. При этом о тех, кто пошёл на дощаниках с хлебными запасами, никто и не вспомнил. И строители Ачинского острога послали челобитную государю на своих товарищей: надули, мол, те их, условились-де они на войсковом круге, что получат тоже свой пай из добычи. И только на том-де они согласилась везти хлебные запасы.
Заявившись в Томск, те беглецы подали челобитную и в ней расписали о своей службе на бою с киргизами. И когда, мол, воевода ушёл от них неведомо куда, захватив с собой всю мягкую рухлядь и ясырь, то им, бедным, ничего не оставалось, как только сбрести в Кузнецкий острог, чтобы не быть побитыми от киргиз. И снова, плачась об оскудении на государевой службе в «киргизах», они стали просить жалование. По этой челобитной Пронский послал из Тобольска в Томск тобольским, тюменским и тарским казакам их хлебные оклады за этот год и на год вперёд. Беглецы получили их и, когда князь Семён велел им возвращаться обратно к Тухачевскому, подали новую челобитную, в которой отписали, что служить государю рады, но к Якову идти им «немочно»...
К этому времени из Тобольска пришло денежное жалование, и беглецы, получив и его вперёд, снова принялись за старое: служить-де в «киргизах» согласны, опричь с Яковом.
Тогда князь Семён с Кобыльским собрали беглецов у съезжей и объявили им, чтобы они сами выбрали голов, под началом которых согласны были идти.
— Не-е, то нам не за обычай! — стали отнекиваться казаки, раскусив сразу уловку воевод. — Пусть государь укажет воеводу!.. Снятовского подождём — с грамотой!.. До весны!..
— Мухоплев, и ты, Ивашка, за обычай вам или нет, а пойдёте туда...! — сорвался князь Семён на угрозы, заметив, что кричать-то стали не меньше тобольских, чужаков, свои же, томские: этот рыжий и его дружок, Ивашка Володимерец, мужик уже в годках, а всё ещё не выйдет из «гулящих» никак...
Казаки и воеводы разошлись со сходки обозлёнными.
Вскоре из Тобольска подошёл новый караван дощаников с зерном. По дороге до Томска часть хлеба казаки распродали, а что-то дали в долг остякам, и оклады пришли не полными.
— Не дадим Афоньке везти хлеб к Якову, пока сами не получим причитающийся! — заявили беглецы.
«Оклады выбили за два года вперёд, а не служили и месяца!» — весь кипел внутри князь Семён, распаляя себя на то, чтобы отписать всё Тухачевскому, устроившему, по его мнению, тут, в его городе, со своим войском смятение... «Присланы воевать с киргизами, а сидят в городе!»
Зима прошла в дёрганой переписке томских воевод с Тобольском, служилые из разряда которого заварили все эти беды.
В начале июня в Томск вернулся из Москвы ротмистр Снятовский. В тот же день он объявился в съезжей и подал Мосальскому царскую грамоту.
Князь Семён, взяв её, удивился: грамота была мятая, подозрительно жёлтого цвета, с разводами...
— Ты что спал на ней и...! — брезгливо отбросил он грамоту на стол дьяку Митьке Жеребилову.
Митька, перед которым упала эта жёлтая царская грамота, тоже отстранился от неё.
Ротмистр замялся, смущённо пожевал губами и признался, что он утопил её в Оби...
Он торопился с Москвы, зная, что Яков сидит в острожке и надеется на него. Позади остался уже Сургут, до Томска было рукой подать. И он, как-то расслабившись, выпил с казаками водки, уселся на борт дощаника, подставил тёплому майскому солнышку лицо и прикрыл глаза. В этот момент дощаник качнуло на волне, и он полетел в воду. И грамота, что была всегда при нём в плотном кожаном мешочке, выпала у него из-за пазухи, булькнула и камнем ушла на дно. Спьяну, он сразу же нырнул за ней, но холодная весенняя вода тут же отрезвила его. Пришлось, уже с дороги, пройдя от Сургута вверх по Оби два дня, возвращаться обратно туда в одиночку на челноке. В Сургуте он выпросил у воеводы сеть и двух казаков и вернулся назад на злополучное место. И целый день казаки забрасывали сеть, таскали её вдоль плёса, пока не выловили грамоту. Он опять вернулся в Сургут. Там грамоту высушили, снова опечатали. И только после этого он двинулся дальше...
Ротмистр закончил свою исповедь, закрыл рот, почувствовав в съезжей необычную тишину. Все молчали, как бывает, когда зимой войдёшь в избу: с мороза-то губы пристыли, язык не шевелится, и не можешь произнести ни словечка...
И в этой полной тишине жалобно заскрипела лавка под тяжестью дородного тела князя Семена, осевшего на неё, чтобы ненароком не упасть на пол. Затем он уронил голову на свой воеводский стол и начал елозить по нему длинной жёсткой бородой, как будто чистил его... И вдруг он загоготал: «Го-го-го!» — придерживая руками на большом животе пояс, чтобы не свалились штаны.
Кобыльский же грохнул по столу волосатым кулачищем и тоже захохотал басом, удивительным для его клокочущей жилистой груди. А дьяк Митька Жеребилов стал катать по столу горемычную царскую грамоту неопределённого цвета, беззвучно открывая и закрывая рот, как будто силился что-то выдавить из себя, но не мог...
Засмеялись и казаки, случайно оказавшиеся в съезжей, сидя на лавках у двери.
Ротмистр же, постояв посреди избы со спокойным выражением на лице от осознания честно выполненного дела — довёз всё-таки царскую грамот, так нужную Якову, — отошёл к казакам и сел рядом с ними на лавку.
В той грамоте, привезённой ротмистром, указом государя было предписано воеводам Томска выявить из числа служилых пущих заводчиков мятежного дела. Затем бить их кнутом, посадить в тюрьму до нового указа, а остальных отправить с Кобыльским в Ачинский острог.
Кобыльский пришёл к Тухачевскому в разгар лета, в конце июля, и привёл с собой 660 человек служилых. Это были те, кто ещё не успел сбежать из Томска. Он принял у него по росписи острог, сменил его, и Яков уехал в Томск с теми, с кем зимовал.
Перед отъездом Якова из Томска Федька затащил его к себе на двор. Он чувствовал и какую-то свою вину в том, что сотворили служилые с московским дворянином из-за того, что тот был не как они, не такой, не походил на них чем-то. Да и за Гришку ему было тоже неловко. Добро ещё того опять погнали туда, в Ачинск. А то бы они схватились тут, подумал он, зная характер Якова.
Они уселись во дворе за стол, быстренько накрытый по-летнему Веркой. К ним вышел во двор и Иван, натянув сейчас, летом, телогрею и валенки. Он был уже весь белый, с седой реденькой бородой, но с тёмным загорелым лицом. Вообще-то, он был ещё крепок, во всю ходил с косой в деревеньке у Федьки, на его лугах, на той самой протоке Иштан.
Яков обнял старого сотника по-приятельски. Они похлопали друг друга по спине, приговаривая: «Хорош, хорош!»
Иван присел с ними на лавочку, за ветхий треногий стол, что стоял уже как старый дед с палочкой. Федька налил ему водки. Он выпил с ними, стал обсасывать беззубым ртом солёного подлещика, зачмокал, как младенец, пустыми дёснами, странно покачивая головой... Как-то раз он хотел починить крышу, она протекала, полез на неё по лестнице и неудачно, сорвался, упал и сильно ударился головой о землю. Вот с тех пор она и закачалась, жить и работать не мешает, но качается. Хорошо ещё, что не угодил на брёвна, которые Федька завёз на починку избы.
Посидев с ними, он встал, проворчал как напутствие гостю: «Удачи тебе, воевода!»... Голос у него дрогнул, смялся.
Яков ещё раз обнял его, уже старого и высохшего стрелецкого сотника.
А он отвернулся от него и скоренько зашаркал валенками по настилу к избе, чтобы не показывать свои глаза посторонним. К старости, ослабев, он стал тосковать. Ему казалось, что все покидают его, вокруг остаётся только пустота. Но эту пустоту вытаптывал сам же он, не замечая этого. Он топтался в ней, пытался заполнить её, суетился, а она не становилась оттого меньше, как на плацу, где жить, на вытоптанном, было невозможно.
Они же, Федька и Яков, ещё сидели долго и пили. Всё как-то не получался разговор... И Яков, под конец, перед тем как расстаться, откровенно по мужицки сурово резанул Федьке правду-матку в глаза.
— Хреновый у тебя брат, Фёдор! Он продаст ещё тебя когда-нибудь!
Стояло начало сентября, но ещё было тепло и сухо. У Якова, уставшего от всего и опустошённого, на душе было тоскливо, и его быстро развезло от выпивки на солнце.
— Однако, пора! — подхватил его под руки Елизарка, видя, что он созрел, никуда сам не уйдёт и уже устраивается прикорнуть на лавке тут же, на дворе.
Федька помог ему поднять захмелевшего Якова, и они потащили его к воеводской, где тому выделили закуток, чтобы было где переночевать. Елизарка всегда был рядом с Яковом, под рукой, возился с ним как с маленьким, когда он вот так, бывало, прилично набирался.
В Таре Яков задержался недолго: уехал сначала в Тобольск, там встретился с Пронским. Тот обещал ему поддержку, если с ним будет что-то недоброе за историю с этим походом. И он уехал дальше, в Москву, куда его вызвали по сыску дела о его походе.
В Москве его дело затянулось надолго. К тому времени закончился срок его воеводства в Таре, и он уже не вернулся туда.
Во время жизни в ссылке его тянуло в Москву, думалось, приедет, заживёт как все: будет время заняться семьёй, двором, а теперь ещё и поместьем; оно тоже требовало внимания и сил. Но вот появилось то долгожданное время. Он целыми днями оказался предоставленным самому себе и затосковал. Непонятное что-то навалилось на него, всё вроде бы есть: и семья, и поместье, и время... А вот хоть караул кричи от тоски и ещё от чего-то...
Аксинья, видя, как сохнет, мается муж, пропадает без этих чёртовых походов, киргизов и калмыков, повздыхала и посоветовала ему сходить к Пронскому. Князь Пётр тоже вернулся уже с воеводства из Тобольска и стал, как поговаривают, вхож во дворец, к самому государю, и может чем-то поддержать его, Якова.
— Я уж тут сама как-нибудь управлюсь с детьми, — опустила она голову, чтобы не показывать мужу глаза и в них тоску от частой жизни в одиночку. — Да, мне не легко тут одной! — вырвалось у неё, она всхлипнула, вытерла ладошкой лицо, подняла голову: — Всё, Яша, я больше не буду, не смотри на меня так! — торопливо проговорила она, заметив глубокую складку у него на лбу.
— Нет, теперь поедем вместе! — твёрдо заявил он. — Возьмём и Ваську. Нечего ему тут...
Он запнулся, хотел было что-то сказать о службе сына при дворе, но не сказал.
Князь Пётр снова помог ему. А может быть, тут время сыграло на руку ему: в ночь с 12 на 13 июля 1645 года, на день собора Архангела Гавриила, скончался первый царь Романов. И его сын, юный государь Алексей Михайлович, как положено было всем новым правителям, простил все прегрешения своим подданным.
«Сколько же я пережил царей-то? — подумал Яков, посчитал: — Этот уже пятый!.. А если прибавить и Фёдора, то — шестой!» — вспомнил он, что, когда ему было всего двенадцать лет умер царь Фёдор, боголюбивый, и его мать, женщина сердобольная, тогда сильно плакала; о других же не убивалась...
Через год, стараниями всё того же князя Петра, его прибрали указом государя воеводой в далёкую северную пушную столицу Сибири, в «златокипящую» Мангазею, на смену князю Ухтомскому. Но только ещё через год он смог выехать туда со всем своим семейством и неизменным холопом Елизаркой. Там он рассчитывал пробыть обычный воеводский срок в четыре года.
До Мангазеи они добирались через Обдорский городок. Там они погрузились на судно и шли в караване таких же судов сначала Обью, затем Обской губой, или как прозвали её за беспредельные размеры и непостоянный нрав лихие ушкуйники «морем Мангазейским». Потом они двинулись вверх по Тазу, где их сопровождали в пути белые ночи и всё та же тундра, серая и невзрачная, и лишь редко росли по берегам чахлые деревца. Строевой лес, сосна и ель, начался под самой Мангазеей. Туда они добрались только в первых числах августа. А когда они ступили на берег, то время комарья, мошки и всякой нечисти уже прошло.
Город его нового воеводства стоял на правом берегу реки Таз и выглядел, к его приятному удивлению, большим, ничуть не меньше Томска, а уж тем паче Тары. Сначала, идущих с низу по реке, встречает крепость на невысоком возвышении. Она протянулась одной стеной по берегу на три десятка саженей. А там, за крепостной стеной, скрывался его воеводский двор, съезжая изба, тюрьма и караулка. Из-за стены должны были выглядывать и маковки Троицкой соборной церкви, но почему-то были не видны. Дальше же, за крепостью, тянулся пустырь. На нём стояли ещё две церковки: Успенская, как раз напротив проезжей крепостной Спасской башни, и Михаила Малеина, заступника всех сибиряков, почитаемого ими больше всех других святых за простоту в обличье и мягкий взгляд. За церковками, по берегу реки, раскинулся посад, открытый всем ветрам. Всё здесь продувалось ветром по долине, низменной и заболоченной. А за посадом была песчаная коса, затем речушка Осетровка. И где-то там, Яков знал уже, намного выше по Тазу в него впадала речка Волочанка. Она брала начало из озера. Туда все шли на судах, потом по волоку тащились на другую Волочанку-речку. А та несла всех путников до Туруханки, которая, подхватив в свою очередь их, долго крутила на поворотах всех жаждущих пушнины, чтобы в конце вбросить в могучий Енисей.
«Вот и накаркал тебе Жеребцов!» — сойдя на берег, вспомнил Яков о том, как странно сбылись слова окольничего, когда-то брошенные ему вроде бы вскользь в осаждённом Троице-Сергиевом монастыре...
И хотя издали, с реки, крепость смотрелась внушительно, вблизи она производила удручающее впечатление. Пять лет назад по ней прокатился опустошительный пожар и выжег воеводский двор. Сгорела и Троицкая церковь. Прогорели и рухнули также две крепостные стены. Уцелела только караулка и тюрьма. После пожара кое-как подладили съезжую, но она была и так ветхой. Давыдовская башня, которую в своё время возводил Давыд Жеребцов, уцелела, хотя рядом с ней полностью выгорел воеводский двор.
Ещё в Москве князь Пётр предупреждал его, что там было кое-что порушено на сшибке воевод, Андрея Палицына и Григория Кокорева, да был-де ещё пожар. Посадские и зверовщики как-то ещё обжились мало-мальски. А вот гостиный двор и государевы амбары как были разрушены обстрелом из крепостных пушек воеводой Григорием Кокоревым засевшего там своего товарища, воеводу Андрея Палицына, так разрушенными стоят и до сих пор... И Яков вспомнил, что видел, давным-давно, того самого Андрея ещё под Смоленском, в стане короля, в числе посольских с его дядькой, Авраамием Палицыным, келарем Троице-Сергиевского монастыря. Выглядел человек как человек. А вот на тебе!.. До чего же доводят распри между первым и вторым воеводой... «Хорошо, что я-то здесь один!» — подумал он, что правильно сделал и не согласился иметь рядом второго воеводу, которого ему навязывали в Сибирском приказе.
На всё это, что они увидели, Аксинья не сказала ему ничего. Но он видел, что она тоже не ожидала такого. Она ехала, думала устроить двор как двор, а тут, оказывается, придётся жить на посаде, на чужом дворе, на чужом месте. Правда, хозяева двора были приятные люди, отдали им большой жилой дом, сами же переселились в избу поменьше, тут же на дворе. Двор этот Якову снимала казна. Привёз он с собой из Москвы ещё и грамоту, из Сибирского приказа, не от Лыкова. Прошёл уже год как тот умер, его место занял князь Никита Одоевский. А в той грамоте предписывалось отстроить в крепости в первую очередь воеводский двор...
Васька обошёл с Гришкой и Гаврюшкой их новое жильё.
— Славно, жить можно! — решительно заявил он, чтобы поддержать отца, которому, как он заметил, нелегко было начинать вот с этого воеводство.
Он, Васька, его старший сын, прослужив пять лет при государевом дворе, сильно повзрослел. И, что было приятно видеть Якову, он стал не по годам деловым, серьёзным.
Аксинья же только улыбнулась, глядя на детей, с каким ликованием те радуются всему, и не важно было им, где и как жить...
Яков принял у князя Петра Ухтомского город, за неделю обошёл крепость и посад, провёл смотр своему невеликому гарнизону. Весь его гарнизон состоял из полусотни стрельцов, набранных из здешних промышленных и гулящих людишек. Заглянул он и в Успенскую церковь на службу к попу Нефеду. До другой церквушки на посаде, Михаила Малеина, у него не дошли ноги. К его ведению относилось и Туруханское зимовье, с приказчиком из которого он надеялся встретиться ещё этой осенью.
В городе, на посаде, стоял кабак и ещё две торговые бани. И там, в кабаке и бане, играли в зернь. Карточные игры были тоже на ходу: всё это шло в откуп охочим. Казна имела здесь большой доход с проезжих: на промысел и с промысла миновать этот городок было невозможно. Процветало тут на посаде и всякое ремесло. И тем же таможенникам дел хватало на всех, на два десятка человек. Здесь на восток, на промыслы, текли товары. Оттуда же, с Енисея и Лены, рекою шла пушнина. И в кабаке, и в тех же банях, в играх в зернь и карты, тут многие оставили своё добро, добытое тяжёлым трудом за тысячу вёрст отсюда.
В один из первых его дней воеводства к Якову на двор заявились посадские во главе с Емелькой Чичканом и Тренькой Мозолькой, местными торговыми воротилами. Мужики не мялись долго. Они по-деловому подошли к знакомству с новым воеводой: поднесли ему внушительных размеров синий штоф с водкой. Штоф был изящным, с белыми и красными полосками, которые винтом опутали его. Тут же были две стеклянные, на тонких ножках рюмочки. Это был обычный, хитрый ход посадских и торговых, для проверки, для стыковки с новым воеводой: если пьёт, тогда спокойны они были.
Яков выпил с ними водки. Мужики, откупщики кабака и баней, поднаторевшие в делах с воеводами, сразу же определили — воевода свой человек.
После этого визита, Яков приказал стрельцам притащить в съезжую тех, мошна которых выдерживала до двадцати и более покручников. Таких оказалось немало, и стрельцы забили ими съезжую, а к ним ещё и откупщиками и посадскими.
Якову были нужны эти зажиточные мужики. Он задумал содрать с них десятую деньгу, отстроить, конечно, не за один год, воеводский двор и поднять крепость: заделать острогом сгоревшие стены. Поэтому, зачитав собравшимся об этом царскую грамоту, он напрямую заявил им: «Миром строить надо!»
— Не-е, воевода, сё государево дело! — отрицательно закачали головами мужики. — Ставь казной! Стрельцами!
— Таможню возьми: бездельных, корыстных! — стали зубоскалить зверовщики.
— Вот Дёмка придёт из Туруханска — тогда и поговорим! — сослались торговые на Шишкина, известного всем здешним старого пройдоху, приказного тобольского стола; тот уже четвёртый год ведал Туруханским зимовьем.
Яков насторожился: вот с ним-то, с тем пока ещё неведомым для него Шишкиным, он и надеялся встретиться вскоре.
С мужиками он так и не договорился, на том и разошлись ни с чем. А дальше — больше. Собрал он опять их, и получилось то же самое. И те, с мошной, снова: вот, дескать, придёт Дёмка, он скажет своё слово... И Яков, не видя ещё ни разу приказчика, уже был зол на него.
— Ничего, Яша, зато мы вместе, — тихо говорила Аксинья, успокаивая его вечерами дома, когда он приходил из воеводской сумрачным. — Всё образуется, как-нибудь...
Но он видел её глаза, и ему казалось, что они укоряли его, словно говорили: притащил бог знает куда, и живём, как цыгане... А выйдешь из дома — кругом посадские и торговые, прижимистые, несговорчивые...
Прошло полтора месяца, как он приехал сюда. В середине сентября выпал снег и стало примораживать.
В один из таких, уже по зимнему холодных дней Яков притащился в съезжую рано, чтобы, пока там ещё никто не появился, посидеть одному. С самого утра у него болело всё тело, а на душе было скверно. Вчера он опять полаялся с купцами, обозлился, напился и уже с нетерпением ожидал этого сукиного сына, Дёмку, на которого всё сваливали мужики.
Крохотное оконце в съезжей затянуло изморозью. В избе было полутемно и пусто. И странно, но одиночество не помогало, не успокаивало, как бывало раньше.
«Хоть бы сверчок запел!» — мелькнуло у него, и снова всё о том же. — И где этот мерзавец Дёмка!»...
Вспомнилось ему почему-то детство, речка. Они, мальчишки, валяются на жаркой песчаной косе, греются после купания... А вот перед его мысленным взором появилась Матрёнка, его первая жена, какой он увидел её когда-то впервые в соседнем поместье, у Васьки Бестужева, под Смоленском... Он хотел вспомнить свои походы и сражения, в которых участвовал, но не смог выжать из памяти ничего: их там как будто и не было. А ведь половина его жизни прошла в них...
Он тяжело вздохнул, нагнулся, чтобы открыть казённый сундук: из глаз у него брызнули искры, сердце учащённо забилось и вдруг сжалось, остановилось, сильная боль ударила его по груди... Он распрямился, посидел, отдышался. Затем он достал всё-таки из сундука грамоты, бумагу и чернильницу с пером, разложил всё это на столе перед собой. Подьячего у него не было, и его работу приходилось делать ему самому.
«Да это и хорошо, что его нет», — подумал он, встал, хотел было пройтись по избе...
Но в этот момент в сенцах забухали чьи-то ножищи: видимо, пришлый стряхивал снег. Затем дверь в съезжую распахнулась, и в избу уверенно ввалился какой-то человек в собольей шубе, и в первый момент показался огромным, великим. Но когда он скинул шубу, перед Яковом предстало плюгавенькое существо, здорово похожее на Дружинку, с таким же въедливым взглядом бесцветных глаз и жиденькой бородкой...
— Приказчик Дёмка, для разговора от мира, по твоему делу! — ехидно оскалил вошедший рот с гнилыми зубами...
И у Якова, при виде приказчика, ну точь-в-точь Дружинки, вылитого, всё поплыло перед глазами и завертелось, собираясь в гигантский круг. И он, этот круг, — раз! — и замкнулся, там что-то сцепилось, как в обруче, с нахлёстом... И у него в голове замелькало: Дружинка, киргизы, мугалы, Алтын-хан... Распопа... И какая-то сила, и вот этот второй Дружинка, что предстал сейчас перед ним, потянули его опять всё на тот же круг, по-новому: ... киргизы, мугалы... И он, Яков, неминуемо вот-вот снова завертится, побежит по кругу и будет бежать и бежать, как та же белка в колесе, у скоморохов в Москве, на Торговом ряду...
«Всё сначала?!. Нет! Нет!» — полыхнуло у него в мозгу, и он почувствовал, как ему опять прихватило грудь, сильнее, чем тогда в киргизах... Но и на этот раз он не упал, осторожно присел на лавку, за свой воеводский стол, откинул на стенку голову, прикрыл глаза, чтобы немного, хотя бы чуточку передохнуть, и задремал, слыша шепелявый говорок приказчика, прорывающийся сквозь зубы... Голос куда-то удалялся, слабел, а вот и исчез, совсем...
«Может быть, ушёл?» — обрадовался он, хотел было приподнять веки, но не смог...
А Дёмка, заметив, что воевода вроде бы задремал и не слушает его, подошёл к нему и тронул его за плечо. Голова воеводы безвольно мотнулась и упала ему на грудь...
Он так и умер, сидя за своим воеводским столом здесь, в этом северном краю, где впервые в жизни почувствовал себя независимым ни от кого. Но вот пришёл приказчик и разрушил его иллюзию.
Его сына Василия служилые в Мангазее пытались было посадить на воеводство, на место отца. Но торговые и посадские, которым Яков успел уже встать костью в горле за свои шесть недель воеводства, взяли над ними верх. Из Тобольска по их челобитью, что, дескать, сын Якова молод ещё для такого, на воеводство прислали Андрея Секерина. Но и тот вскоре тоже умер, и его срок на воеводстве досиживал его сын, тоже Андрей.
Аксинья же с Василием и холопами увезли тело Якова из Мангазеи и похоронили его в поместной деревеньке. О ней он мечтал во время опалы в Сибири, и получил-то её только под конец жизни, теша себя напрасной надеждой, что когда-нибудь за его службу она станет вотчинкой, родовым имением, перейдёт к его сыновьям.
Поместья Якова остались за его вдовой, Аксиньей, пока она была жива. И она вырастила и поставила на ноги своих малышей, в чём нашла поддержку первое время у холопа Елизарки. Но и тот недолго задержался на этом свете после Якова: как верный пёс он вскоре последовал за ним.
День был обычным, каким бывает здесь, под Томском, в конце марта. Солнце, снег и небо было голубым. Но на торгах, на площади, уныло было, не по-весеннему, в толпе людей, собравшихся зачем-то как на обедню или войсковой смотр. Их было много: казаки, миряне, инородцы... А вон и сыщики, пришли как на какой-то праздник.
Но Федька ничего не видел вокруг. Ни на кого он не смотрел. В груди засела боль от оскорбления, душила злость, чего-то он боялся в то же время, хотя стоял среди своих советчиков, дружков. Они держались отдельно, кучкой, как будто бы уже и не были среди своих же, городских... Он, Федька, был первым среди них, был заводилой. И вот теперь он тоже первый...
Подьячий зачитал указ государя: бить кнутом на козлах, на торгах, заводчиков «воровской» приказной избы. Затем он выкрикнул его: «Фёдор Пущин!»
И Федька выступил вперёд. С боку к нему подошёл Лучка, и тут же рядом оказался Ванька, муж Варьки, чтобы проводить его. Но он отстранил их руки, когда они хотели было поддержать его, чтобы подвести к палачу, к бессменному Стёпке Ермолину, в общем-то, неплохому малому, когда был не при деле-то...
Он подошёл к лавке сам, один. Следом за ним всё же подошёл и Лучка.
— Ты, сухорукий, полегче его... — попросил он палача.
— Я то делаю по указу государя! — огрызнулся Стёпка, нахмурился, злой оттого, что приходится творить расправу над своими же, с кем не раз пил, а вот теперь был вынужден исполнять государеву волю.
— Делать-то можно по-разному!
Стёпка косо глянул на него. И Лучка, невольно моргнув под его взглядом, отступил в сторону.
А Федька снял рубаху, чтобы её не испортили, и улёгся на лавку. Его руки привязали к лавке... И вот свистнул бич, и спину обожгло огнём... Но он не вскрикнул, лишь губу прикусил...
Сколько было ударов, он не считал, молчал, и снова лишь молчал, как будто проглотил язык. Кругами тёмными и красными расцвеченный поплыл перед его глазами весь белый свет...
Затем его подняли с лавки и оттащили в сторону Лучка и Ванька. Там же Гринька и Танька приняли его на руки. Танька накинула на него рубашку, стыдливо прикрывая исполосованную спину мужа... И спину Федьки снова обожгло, теперь уже своим прикосновением рубаха. Он поёжился, пробормотал: «Пошли», — и побрёл до своей избы, поддерживаемый с двух сторон женой и сыном.
Там же, дома, их соседка, старая Пелагея, мать Сеньки Паламошного, принесла медвежьего сала.
— Давай-ка, милок, я повыхаживаю тебя, — добродушно промолвила она, подойдя к лежаку, на котором он валялся. — Рука-то у меня мягкая, отхвораешь скоренько. И дня не пройдёт, как встанешь.
Она смазала ему спину салом. И он так и уснул, лёжа пластом на животе, измученный, когда огонь стал гаснуть на его спине.
За неделю Федька отлежался. Не от побоев, конечно, валялся он так долго. И раньше он был бит, да ещё крепче этого. Но не так, как сейчас на площади, перед съезжей-то, с позором... И ушла от него вера в справедливого государя... Рубцы на спине, как говорят те, кто уже знает это, останутся навсегда. А на сердце, на душе?.. О-о, это похуже, чем кнут! После кнута, глядишь, отдышишься, а вот когда внутри что-то вынут, затем говорят: «Дыши, живи!»... Да как тут жить-то...
С утра, на первый день апреля, он запряг коня в сани, так как всё ещё не мог сидеть верхом, и молчком выехал со двора, под причитания Таньки, допытывающейся, куда это он собрался опять искать что-нибудь на свою голову. За воротами острога он повернул в сторону Большой Киргизки. День был ясный и располагал к созерцанию красот окрестностей и первых шалостей весны. Но он ничего не замечал... Да, пошатнулась у него вера в справедливого государя, зело пошатнулась. А как самому-то устоять? Когда веры нет, опора рухнула куда-то, как в той же баньке, на зимовье, когда сгнила крыша. Недолго вынесла она жару внутри и холода снаружи: завалилась, разрушила очаг и полку, переломала лавки. Вот так и у него сейчас как будто кто-то с хрустом сломал костяк у веры... Да, Федька воровал, обманывал, играл на темноте ясачных, на этом корысть свою имел немалую. А в этом ему большой помощницей была Танька, подругой верной оказалась... Вспоминая прошлое, перебирая его и пытаясь найти в нём опору, оправдывая себя, он не заметил, как добрался до Большой Киргизки, пересёк её по льду, выехал на крутой бережок, проехал через сосновый бор по хорошо укатанной санями дороге и выехал на просторную поляну, которой заканчивался мыс.
Этот мыс с одной стороны был ограничен Большой Киргизкой, с другой же стороны это место падало крутым яром к берегу Томи. С двух других сторон его окружал боровой лес. Вот здесь-то, в восьми верстах от города, в устье Киргизки, на этой поляне и взгромоздился своими постройками Богородице-Алексеевский монастырь, в простонародье именуемый ещё как Усть-Киргизский Алексеевский. И отсюда, с этого крутого и высокого мыска, открывался живописнейший вид на широкую пойму Томи, её берега, заливные луга и маячившую где-то там, в голубой дымке, тайгу, сейчас покрытую снегом.
«Да-а, отхватили монахи кусочек райского местечка! — ехидно подумал он. — Вот что значит стоять близко к Богу!»
Однако сейчас Федьке было не до красот, не до реки и не до этого монастыря. За его высокими, рублеными из неотёсанных брёвен стенами возвышался трёхпрестольный храм, в честь трёх икон: Казанской Богородицы, святых мучеников Фрола и Лавра и преподобного Алексея, Божьего человека.
Вокруг монастыря, кроме острога, были ещё ров и вал...
«Что у иной крепости! Это же надо!» — удивлялся Федька всякий раз, когда бывал здесь.
Уже два десятка лет земля на две версты вверх по Киргизке и на версту по берегу Томи принадлежала монастырю по жалованной грамоте ещё царя Михаила Фёдоровича: эту грамоту монахи выпросили у него. С монастырского невода не брал государь и пошлин тоже. С тех пор монахи обжились, завели овощной огород, сенные угодья, приличным стадом выгоняли на поскотину коров, быков и коз. Разводили и продавали они также коней, как своих, так и пожертвованных богомольцами.
Ворота святой обители были наглухо закрыты. Здесь неприветливо встречали гостей.
Но Федька был тут свой человек и знал уже, что и к чему. Он выбрался из саней у ворот и застучал рукояткой сабли по толстым тесовым доскам: «Эге-ей, хозяева! Что днём-то запёрлись!»
Ему открыли. Угрюмого вида молодой послушник оглядел его с ног до головы серьёзным взглядом.
— Чего пялишься! — пробурчал Федька, отстранил его с дороги и уверенно прошёл за ворота на монастырский двор, ведя за собой коня. — Где отец Ефрем?!
Но послушник молчал: лишь холодно взирал на Федьку худой и аскетизмом вымученный его лик.
— Фёдор! — послышался голос от избушки, которая служила трапезной, и оттуда к нему засеменил игумен, снег чистый, без пылинки, подметая полами длинной рясы.
Федька оставил свою подводу послушнику и пошёл навстречу игумену. Подойдя к нему, он поздоровался с ним, но голову пред ним он не склонил, а только крепким рукопожатием сжал его сухую ладонь.
Вообще-то, Федька верил в Бога. Но его наместников здесь, на земле, он не уважал и не поставил бы и алтынника на эту братию, которую он, кажется, в Сибири всю перепоил. А трезвенников сюда Господь, по-видимому, просто послать забыл.
Отец Ефрем почему-то обрадовался его приходу и сразу же потянул его к себе, в свою келейку, взахлёб попискивая от удовольствия: — Что ты там с ним говорил-то? Ха-ха!.. Он же глухонемой! Ха-ха!
— А-а! — равнодушно протянул Федька, заходя вслед за ним в его чертоги.
Отец Ефрем был намного старше Федьки, но здоровьем и силой Бог не обидел его, он был ещё крепок. Когда-то Ефрем ходил в казаках. Федька был тогда ещё пацаном. Да и как ему забыть кота макуйли и Ефремкин погреб, где он искал того кота...
— Что, и сюда за котом? — засмеялся отец Ефрем, начиная всякий раз с этого при их встрече.
Федька заворчал, мол, ладно, будет тебе...
— Я зачем пришёл-то до тебя, — начал он. — Ты слышал, поди, уже, что высылают меня, на вечно. В Якутск!.. Поэтому я тут всё продаю. Обители же отпишу свою деревеньку, что на протоке Иштан, в дар. И коли будет нужда, приду хром, слеп, аль скорбен, так было бы где преклонить голову напоследок, в сём божьем доме!.. Так что, Ефрем, давай оформляй вкладную. Зови келаря!
Отец Ефрем засуетился. Не часто делали вклады в его обитель. А тут на тебе! Уже другой вклад за неделю, и всё от тех, из ссыльных.
«Это хорошо! Побольше бы!.. А чего побольше бы?.. Вкладов или ссыльных, битых государем!»...
Он отмахнулся от этой нехорошей мысли. Важнее было то, что он слышал. А слышал он, что место у Федьки там доброе, курья богата рыбой, и луг на острове с сенокосными угодьями...
Пришёл келарь Иона. Вкладную запись оформили быстро. И Федька тут же приложил к ней свою руку.
— Ты что на Пролубницу-то[81] пришёл? — спросил отец Ефрем Федьку, вопросительно заглянув ему в глаза. — Она же, матушка, покровительница всем раскаявшимся, блудникам и блудницам... Хи-хи-хи! — захихикал он, потирая руки, затем потащил Федьку из игуменской к трапезной, маленькой рубленой избушке, уютно убранной внутри.
— Пойдём, там выпьем, — тихо зашептал он Федьке и оглянулся на келейную. — Здесь грех, грех!
— Да?! — удивлённо вскинул Федька вверх брови, думая, что Ефремка разыгрывает его. Уж он-то знал его хорошо.
На мгновение он задумался, затем засмеялся:
— Ладно, брось заливать! Ты вот заходи как-нибудь. Отменную настоечку моя Танька настояла на чернике. Ох, зараза, и добрая же получилась!
Он выпил с игуменом водки. Они разговорились. Ефремка почему-то вспомнил прошлое, как он попал в игумены, из казаков-то...
— Скучно жить, Федька, стало! — признался он. — Что ни день, всё то же.
— А тут?
— Э-э, тут иное! Вот встанешь утром рано-рано — и всё уже осмыслено! А там что?..
Ефремка постригся давно, уже более четверти века назад. Толчком к этому послужила смерть его детей. Они умерли как-то разом, в поветрие. А затем было ещё и бегство его жены, Акулинки, с каким-то казаком. По слухам, та живёт и по сей день за тем казаком в Красноярском остроге. Но постригся он не из-за того, что потерял её.
— Вроде любви, аль там, как говорят, прилепился к ней, как репей к заднице. Хи-хи! Не-е!
Тут было иное. Подумал он, покумекал, и набрёл на мысль, что всё здесь, в здешнем мире, в том числе и служилом, тлен, самый настоящий. И скучно ему стало от этой мысли... А что будет с тем кладом его таёжным? Если умрёт сам, то прахом пойдёт: ни себе, ни людям. А то, ещё чего доброго, достанется какому-нибудь лихому человеку... Куда не кинешь мысли — везде плохо... Помаялся он вот так, помаялся и пошёл в обитель Успения Пресвятой Богородицы. Но вклад принёс туда малый, чтобы не искушать старцев. По себе знал: как увидит золото или серебро, так дуреет... Постригся он и вроде бы попервоначалу-то, ничего... А потом пригляделся... Мать честная! Там то же самое, что у казаков, только прикрыто чёрной скуфейкой. И стало ему жалко даже того малого вклада, что принёс в обитель... Старцы-то оказались слабы, по мирскому жили, не в обители, на посаде, да в деревеньках, благо, по Сибири баб мало было...
— Одно слово — что старцы!.. Двое из их братии как-то раз не поделили жёнку: служилый в заклад оставил, к государю собрался. Так порезались ножами! Слава богу, не до смерти...
Пожил он в обители, и стало ему опять скучно: не то место, душа не принимает. А тут ещё грамота пришла от Макария, от архиепископа.
— Из Тобольску! Да всё бы ничего: и раньше грамоты ругательные приходили о не старческом житье-бытье в обители. Но вот с грамотой приехал и новый игумен, Феодосий, порядки привёз!.. Прежний-то, Евстратий, под стать был нашим старцам. А старцы-то, свой брат, казаки, гулящие в прошлом, да промысловики. Народ отпетый. Землю пахать, или там ещё что-нибудь: ни-ни!.. И разбежались. Обитель запустела. И игумен уехал назад, в Тобольск, оттуда же куда-то на Русь святую...
И старец Ефрем основал новую, Алексеевскую обитель, поднял её. Но как раньше он был безмерно расточительным, так сейчас, к концу жизни, стал скуп, очень скуп, был рад каждому дарителю, хотя обитель не бедствовала.
Федька уже знал, что поднять монастырь на вклады новопостригшихся братьев было невозможно. Оттого, что соберутся в складчину нищие, вместе они не станут богаче. Тут было что-то иное... Вот это загадка!.. Государь же не даст денег на подъём неизвестному строителю. И патриарх тоже, правда, благословение — может быть. Но с одного благословения стены-то не выросли ещё нигде.
— Откуда деньги-то, серебро? — спросил Федька игумена.
— Кхе-кхе!.. Бог помог!
Ефремка ухмыльнулся. На его лице, уже подернутом густой сеткой мелких морщинок, всё также по-молодому блеснули глаза пройдохи, изведавшего многое в жизни.
Федька обнял на прощание уже усыхавшую старческую фигуру игумена и ушёл из монастыря, похлопав по плечу сторожившего у ворот всё того же немого послушника, похожего на дневную тень, доживавшую свои последние мгновения перед закатом солнца.
Кумарский острог стоял на левом берегу Амура, в сотне саженей от воды, на невысокой терраске, недоступной половодью. Река здесь была широкой. На полверсты, не меньше расстилалась она тёмной гладью перед острогом. Напротив же острога, на другом берегу, вздымались каменные утёсы, похожие на глинобитные стены, покрытые зелёным мхом, лишайником и лесом, кустарником местами обросли.
Сюда, на Амур, в Кумарский острог, Федька пришёл со своим полком на двух дощаниках. Полк у него был невелик, всего-то пять десятков казаков, все из Якутска. Кроме того, с ним был ещё Гринька со своим дружком Потапкой, толмач, он же и проводник Сёмка Чистый и, разумеется, Акарка. Взял он сюда с собой и своего холопа Пахомку.
Стоял душный летний полдень. Куда-то спешили облака, желтели скалы у реки, всё те же скалы. Над ними пара серых кречетов ходила. Они печально кого-то звали, словно потеряли тут своё гнездо.
Федька подал команду, и дощаники повернули к берегу, нацелились туда, где на плотбище копошились десятка три мужиков: тесали доски, брусья... И там же белели кокорами новенькие заложенные суда, похожие на скелеты гигантских рыб. Горой лежали оструганные доски, весь берег был завален щепками. А в десятке саженей от плотбища на громадных валунах рос свежий сруб, неизвестным назначением путая мысли всем, взиравшим на него.
На берегу, по пристани и плотбищу, торчали реденько кусты, а дальше виднелся небольшой луг, за ним круто в гору уходила тайга. Там стоял стеной судовой лес, вполне годный и для острога. Чуть выше по течению справа в Амур впадала небольшая река Кумара. Широкой дельтой разбрелась она, расставила на пойме наносные острова. Она текла отдельно своей струёй вдоль берега Амура, не смешиваясь долго с мутной водой большой реки... О, диво! И тут цвела, оказывается, родная, всем милая черёмуха...
Люди на плотбище заметили издали на реке знакомые очертания дощаников, бросили работу и заспешили на пристань. А от острога, направляясь на берег, уже шли мужики, крутые и лохматые. И озабоченно присматривались они к тем, кого сюда послал им случай.
Да, здесь настороженным всегда был человек, здесь много вольных гуляло шайками по ничейной и пустынной реке, явившись неведомо откуда и зачем сюда...
Дощаники подошли к берегу. Казаки попрыгали на песчаную отмель, засуетились, закрепляя чалки за брёвна, глубоко вкопанные в песок.
Федька тоже махнул одним прыжком через борт дощаника на берег, споткнулся о какую-то корягу, торчавшую из песка, еле удержался на ногах и выругался: «Вот чёрт!»... Оправив на себе кафтан, он подошёл со своим десятником вплотную к людям, которые уже столпились около их дощаника.
— Фёдор Пущин, боярский сын, из Якутска, от Лодыжинского! — представился он плотного сложения мужику, выступившему вперёд других к нему, и, как он догадался, старшего здесь.
— Степанов, Онуфрий, приказной! — пожал ему руку тот, чем-то похожий на Треньку Деева. Того Федька помнил очень смутно, ещё мальчишкой был. Сургутский атаман в своё время нравился ему, своей весёлостью, неряшливой одеждой. А как он одевался-то, в зеленовато-грязный кафтан, похоже, вышедший из-под руки какого-то умельца доморощенного в Тюмени, прослывшей на всю Сибирь своими хитрыми подельщиками и торговцами.
— О-о, Пётр, и ты здесь! — удивился Федька и расплылся широкой улыбкой, когда узнал в мужике, стоявшим позади Степанова, Бекетова; тот каким-то образом попал сюда из Енисейска.
Он шагнул к нему, обнял его, заметил, как засветились у него глаза.
Бекетов о чём-то спросил его, и Федька, обрадованный встречей с ним, ответил и тут же стал распоряжаться.
— Выгружайте всё и к ночи перетаскайте в острог! — велел он своим десятникам. — А ты, Онуфрий, дай команду поставить моих людей по избам, — попросил он Степанова.
— Пойдём сначала ко мне, поговорим, — сказал тот.
На него, на Онуфрия Степанова, скорый командный голос Федьки не произвёл должного впечатления. Он был из тех, на которых кричи, хоть надрывай пуп, а он всё равно будет делать то, что положил себе на ум.
Федька похлопал по спине Гриньку: «Давай, займись и ты разгрузкой!» — и пошёл с Бекетовым, переговариваясь о чём-то с ним, вслед за Степановым, который двинулся со своими казаками к острогу.
— Ну и наворочали же вы! Ха-ха-ха! — расхохотался он, оглядывая следы сражения по пути к острогу, когда Бекетов стал рассказывать ему, как их острог осадило богдойское войско. А он, слушая его, от возбуждения подталкивал его кулаком в бок. Был конец мая, стояла жара, Бекетов был одет в простую рубашку, и кулак Федьки всякий раз натыкался на его бицепсы, которыми тот умело прикрывался от него.
Следы осады на берегу уже смыло половодьем. И сейчас ничего не напоминало о том, что два месяца назад здесь ходили на приступ. Но ближе к острогу ещё не всё исчезло... Вон там валяется до сей поры какое-то тряпьё, и брёвна обгорелые лежат. Лились потоки смолы горящей здесь... А вот тут, похоже, сломанные копья. Кругом виднелись головешки, а дальше, как горох, рассыпанные камни, но не понятно было, куда же их метали: в крепость или из неё...
— Ого! — невольно вырвалось у Федьки, когда они подошли к острогу, и он увидел, что тут соорудили казаки.
Такого крепкого орешка ему ещё не приходилось встречать. Вокруг острога тянулся ров шириной в две сажени, да на сажень уходил он в глубину. Брёвна острога стояли на валу, а по углам острога торчали быки. У рва, точь-в-точь как и в Якутске, зло топорщился «чеснок» навстречу всякому, кто пожелал бы сунуться под стены. Ещё «чеснок» из наконечников стрел, поделанных как ёжики, был рассыпан всюду под осенней листвой, словно там на самом деле несметным числом попрятались ёжики, чтобы колоть каждого, кто пожелает наступить ногой на них... Наверху же, на стенах, болтались на ветру, как плоские скелеты, богдойские знамёна, захваченные под крепостью на приступах и изодранные огнём из пушек, а ветер доделывал лишь начатое казаками... К воротам вели мостки через глубокий ров. Ворота были небольшие, вырубленные под двухъярусной башней. А в башне виднелись щели для стрельбы из самопалов по тем, кто станет подступать назойливо к воротам. Сейчас ворота были закрыты, их охраняла стража, и они сухо завизжали на петлях, впустили всех за крепостные стены и сразу же захлопнулись опять.
Внутри, посреди крепости, стоял высокий раскат[82], а на нём были видны полковые пушки. Саму крепость казаки возвели с двойными стенами. Между ними они засыпали хрящ, песок с мелкой галькой, и утрамбовали его. Первый же мороз схватил сырой песок, и он стал крепче стойкого гранита. Все стены у крепости были сплошь побиты ядрами: похоже, летели стрижами щепки тут из брёвен. Но раны те уже исчезли, запеклись, смолою затекли под жарким солнцем... А вон в стене до сей поры сидит железное ядро, меж брёвен вклинилось, торчит как бородавка...
В избе, куда они вошли, стоял на двух ножках стол, прибитый к стене, а к нему прижалась лавочка. На столе лежал, как малый сирота, кусочек чёрствого хлеба, со следами зубов. И там же стояла походная чернильница, валялась потрёпанная кожаная сумка, из неё торчали листы пожелтевшей мятой бумаги. На столе были разбросаны ещё чёрные перья, похоже, выдернутые из хвоста глухаря, но для письма вполне пригодные... В остроге не было подьячего. И Степанов сам корпел над отписками... А среди всего этого добра лежал кусок солёной рыбы... «А-а, это же таймень!.. Нет, вроде бы калуга!»... И мухи, тучи мух облепили стол, летают, вьются нагло и жужжат... Ещё на столе, подле чернильницы, блестел медный жирник, и в избушке стояла вонь от заправленного в него рыбьего жира... Над столом же, под потолком, светились два маленьких оконца. Пол, из грубо отёсанных досок, цеплялся каждому за каблуки, всем подставлял подножки: глядишь, вслепую тут же и споткнёшься. Нога, однако, привыкает быстро, на ощупь ходит...
Бекетов смахнул рукой со стола мух. Расчётливо отломив крохотный кусочек от высохшей краюхи хлеба, он вцепился зубами в огромный кусок солёного тайменя. Жуя и облизываясь, он забурчал что-то, показывая знаками Федьке на стол, на рыбу, чтобы он не мешкал, брал и ел, если голоден с дороги.
Степанов молча последовал за ним.
Приход сюда нежданных гостей застал их как раз за этой трапезой. И они, бросив всё, побежали на берег.
На худом лице Бекетова желваками заходили скулы, и резко обозначились морщины. Он молча сунул руку в бочонок, что стоял тут же сбоку у стола и вытащил оттуда за хвост солёного линка. Густой рассол закапал на пол и прочертил дорожку по столу, куда он небрежно бросил линка. Пластанув его ножом, он протянул кусок Федьке:
— Давай, жри! Потом поговорим!
Федька взял рыбу и стал жевать. Они поели стоя, затем уже уселись. Степанов сел на лавочку, Бекетов устроился на чурбаке у очага, а Федьке показали на лежак. Он сел, немного огляделся... Стол, скамейка, лежаки — всё было рублено тут наскоро и грубо. Массивные, тяжеловесные, как кряжистые мужики из седой былинной старины, горбатые и неуклюжие, но крепкие, они вросли, казалось, в стены сруба. В углу избы валялись горой наручи, копья, куяки, три сулицы, рогатина, а на стене висела сабля. И там же самопал валялся, два шомпола и шлем стальной. К тому же с козырьком он был и ещё целый, но помятый. Как видно, он уже бывал во многих драках. На берендейке болтался мешочек тощий и рог для пороха, тот был пустой. К ней прицепилась ещё наструска круглая и пулечная сумка.
— Что смотришь? — спросил его Бекетов, встал с чурбака и подошёл к стенке. — Она пустая! — похлопал он рукой по пулечной сумке; та сморщилась и хлюпнула противно, как будто спазмами схватило горло у злобного быка. — Свинца нет, пороха — кот наплакал! С чем выходить за стены, если опять придут богдойские?..
Сам он, Бекетов, попал сюда случайно. Три года назад по наказу енисейского воеводы Афанасия Пашкова он вышел из Енисейска в поход с сотней казаков. И пошли они на судах вверх по Ангаре, всё вверх и вверх. Позади у них осталась Ангара и озеро Байкал, Удинский острог и Селенга, река большая. Они свернули в её правый приток, он назывался Хилок. Здесь они купили у инородцев лошадей и пошли дальше по Хилку на судах уже конной тягой. А когда, наконец-то, они добрались до верховьев Хилка, то увидели там большие озёра. Из одного из них как раз и брала начало вот та самая река Хилок, по которой они пришли.
И проводник, бурят, показав на озеро, восторженно вскричал с чего-то, забыв свою природную сдержанность: «Эргэнэ, Эргэнэ!»[83]
Стоял уже конец сентября, пошли дожди, и слякоть развезло по берегам, вот-вот нагрянут холода: погода торопила Бекетова. И он, оставив половину казаков рубить острог около этого озера, пошёл с остальными к перевалу через хребет.
— Цо-цо! — зацокал бурят, когда они, с трудом, всё же взобрались на перевал с лошадьми, ведя их в поводу. — Однако, Ябленни-Дабан![84]
— Яблоневый? Ишь ты! А где они тут! — стали зубоскалить казаки, рассупонивая вьючных лошадей, чтобы дать им отдых после тяжёлого подъёма.
Отсюда, с высоты перевала, они осмотрелись. Там, позади, откуда они пришли, была видна долина, их тяжкий путь. Перед ними же, по другую сторону перевала, расстилалась неведомая для них страна: терялись горы в дымке, кругом была тайга и скалы; вон змейкой вьются речки, убегая с хребта за горизонт.
Отдохнув, они спустились с перевала и долго ехали вдоль какой-то речки вниз по течению её. Эта речка вывела их к другой речке, а через несколько дней они вышли и на большую реку.
— Енгида, — почтительно поклонился проводник этой реке, поклонился он и маячившим вдали гольцам: «Енга, енга!» — и стал объяснять на пальцах Бекетову, что эта река берёт начало с гольцов, поэтому и называется «Гольцовая»...
Здесь, на Ингоде, как русские перекрестили её позже на свой лад, они срубили плоты и поплыли вниз по ней. Но не прошли они по ней и десятка вёрст как наткнулись на сплошное ледяное поле. Дальше вниз по реке всё было забито льдом: осеннюю шугу уже сковал мороз. Пришла зима. Пришёл и конец водному пути. И казаки спешно соорудили тут же на берегу небольшое зимовье. Отсюда Бекетов послал Максимку Урасова с казаками на лошадях вниз по Ингоде, чтобы он заложил на Силькаре-реке[85] острог. Сам же он вернулся обратно на озеро Эргэнэ.
Урасов добрался за восемь дней до Силькари и там срубил с казаками маленький острожек, как раз напротив устья речки Нерчи[86], и с этой вестью он отправил к Бекетову гонца.
Построив острожек, Урасов съездил в улус к местному даурскому князьку Гантемуру. Тот принял казаков приветливо, их угостили кумысом. Князец выслушал Максимку, когда тот сказал ему, что они намерены пахать тут землю и растить хлеб, и добродушно покивал головой, как будто одобрял их начинание. И казаки уехали от него успокоенными, что завели с соседом дружбу.
Пришла весна и тепло, земля парила, просилась под руку соха. И казаки провели запашку под Нерчинским острожком: посеяли ячмень и немного ржицы, всё это оторвав от своих скудных запасов.
А Бекетов, получив известие Урасова, ушёл с озера Иргень, оставив там только два десятка человек. Он забрал по дороге казаков из зимовья на Ингоде, поделал там же плоты и приплыл со всем своим отрядом к Нерчинскому острожку в конце мая, когда Максимка с казаками уже отсеялись на своём первом поле здесь, в Забайкалье.
Лето выдалось тёплое, хлеб вырос тучный, заколосился. И в эту пору, под самое жнивье, дауры князька Гантемура потоптали конями хлебные поля, а что не смогли потоптать, то пожгли. Все их улусы снялись с родовых своих кочевий и ушли на юг, за Шилку, в богдойскую землю, под власть хана.
— Вот сволочь! — выругался Бекетов, вспомнив коварство князька, которому поверили казаки.
Федька, понимая его, покачал головой, рассказал, что его тоже надували инородцы не раз вот также. Но теперь он учёный, уже не верит никому. Прошло то время, нет уже того Федьки. В каждом встречном он видел теперь только то, насколько можно было обобрать его. Он пришёл к простой истине, что если не обманет он, то непременно обманут его самого... Жизнь как будто раскололась пополам и, вроде бы, сразу стала проще... «Или ты — или тебя!»...
Бекетов помолчал, подвигал машинально саблю в ножнах, глядя на него и ожидая, когда он кончит говорить, и стал рассказывать дальше...
Им грозил на Нерче голод, и он отправил казаков вниз по Шилке, на великую реку Амур: промышлять там хлеб. К тому времени Максимка Урасов, его правая рука, помощник во всех делах, уже давно ушёл с его отписками в обратный путь, до Енисейска, до воеводы Афанасия Пашкова. Тот ждал вестей от него, от Бекетова, собирал рать, запасы и дощаники на дальний путь, в землю Амурскую... Но недолго выдержал Бекетов бессмысленной сидки в пустом острожке. Он бросил его и поплыл тоже вслед за своими казаками, искать Степанова в земле дючеров.
Силькарь-река — узкая, сопровождает путников подолгу крутыми скалами, обрывистыми берегами, как будто от благодушия желает зажать их в своих объятиях. Течением быстрым несёт услужливо она плоты. Нрав добрый у неё, пороги не в её характере, хотя стремнинами пугает часто.
Степанов как раз поднимался со своим войском с низовьем Амура, от устья Шингала[87]. Там, на Шингале, он потерпел неудачу при добыче хлеба: богдойские войска вынудили его уйти оттуда. Тогда он пошёл вверх по Амуру на судах и встретился на реке со служилыми Бекетова. А вскоре к нему пришёл на плотах с казаками и сам атаман. Переговорив, они решили добывать дальше хлеб сообща и встать на зимовку тоже одним лагерем, устроив где-нибудь в крепком месте острожек.
— Ну, об остальном догадываешься сам, — сказал Бекетов Федьке. — Как-то поймали мы одного никанского мужика. Так он в расспросе сказал, что в устье Шингала пришло богдойское войско: великое, тысячи две, крепь ставят, против нас... Ох, а драки тут стоят!.. Но кое-что хлебного всё-таки здесь, на реке, мы сыскали. С тем и зимовали... А дальше знаешь: богдойские сюда подошли, на восемь цветов знамёна!..
— А где Ванька Похабов?
— Опять по Байкалу ходит! — ухмыльнулся с чего-то Бекетов. — Он же из Енисейска-то, от Пашкова, смылся ведь!
— Давайте к делу, — прервал Степанов их толки. — Ты с чем пришёл? — спросил он Федьку. — И где твой наказ?
Федька полез за пазуху, достал изрядно помятую бумажку и протянул её ему.
Степанов взял наказную память, стал медленно читать её вслух по слогам.
Сам Федька читал не лучше Степанова. Отец его, ещё когда Федька был пацаном, вдолбил ему в голову кое-какую грамоту... «Без азбуки ты, Федька, в сотники, или в полковые, не выйдешь!» — наставлял он его... И Федька здорово запомнил это, хотя еле-еле освоил писанину, чего нельзя было сказать о Гриньке. На того он плюнул и не стал тиранить его, как в своё время этим изводил его покойный отец.
Степанов прочёл воеводский наказ и вернул его Федьке.
— Ну что ж, служи на Аргуне-реке, как Лодыжинский отписал! А вот с хлебом... Хм! — замялся он, подтёр ладошкой нос и показал на засохшую корочку на столе, которую они с Бекетовым, похоже, оставили ещё на раз поесть. — Тут сами оголодали. Вон, видишь, что жуём!
— Какой хлеб, Фёдор! Ха-ха-ха! — расхохотался Бекетов, и его твёрдый подбородок растянулся в плоский блин, выдавая натуру уязвимую, а в голубых глазах заскакали искорки. — Сами ходили на Шингал, на хлебные места! И хлеб тот на исходе!.. По Амуру богдойские пожгли деревни, а дючеров и дауров угнали!.. Ярофейка напакостил тут, — стрельнул он взглядом на Онуфрия, оценивая, как тот воспримет это поношение своего бывшего атамана. На что Степанов никак не отреагировал. Как видно, у них на этот счёт злые споры были уже позади. — Всех дючерских по рекам распугал, край запустошил! А где теперь взять хлеб-то?.. Я уже не говорю о ясаке! Хлеб запасаем дракой!
— И вожей дать не могу. Нет их, — снова вступил в разговор Онуфрий.
— Разбежались все, как узнали, что ты идёшь сюда! — обнял Бекетов Федьку, похлопал его по плечу. — A-а!.. Хм!.. Хи-хи!..
Федька не обиделся, но сбросил его руку со своего плеча, усмехнулся.
— Ох, Пётр, Пётр! Ты же заткнёшь самого Уварова за пояс! А куда уж Похабову-то до тебя! — сказал он, намекая на что-то, известное только им двоим.
И Бекетов почему-то засмущался, задвигал руками, не зная, куда их приложить, отошёл от него, собрал в горсть крошки со стола, бросил их в рот, глубоко вздохнул и поперхнулся: «Кха-кха!.. Тьфу ты, не в то горло пошло!»
— Во! Видишь, в два горла жрёт хлеб! — съязвил Степанов. — Как тут напасёшься!
Он встал с лавки, прошёлся по тесной избёнке, остановился подле стола, окинул его равнодушным взором.
— На рыбу нажимай! — посоветовал он Федьке. — И птицу пусть ловят твои казачки... Силками, силками!
Когда-то Онуфрий зарабатывал на жизнь себе кузнечным ремеслом, и жаром подле горна его палило долго. Вот от того-то борода и закурчавилась у него, пошла колечками крутыми, а медное лицо с тех пор так и не побелело. От этого цыганщина в нём проступила. И вот за это своё бывшее ремесло он и получил прозвище «Кузнец». Под ним его знали не только на Амуре, но и далеко по всей Сибири...
— А пороха и свинца дашь? — опросил Федька его.
Онуфрий не ответил ему, стал рассуждать вслух.
— Свои головы нечем сберечь, не только идти войной куда-то... А как острог, государеву казну отстоять, если заново явятся богдойские?..
«Ну, так и есть — зажилит!» — решил Федька.
— Ты, говоришь, срубил острожёк на Аргуне? — обратился Онуфрий к нему. — И там малых людей оставил. Пойдёшь туда?
Федька согласно кивнул головой.
— А нет, так те сплывут сюда, если побоятся там зимовать.
Онуфрий поджал губы, бросил на него равнодушный взгляд.
По Амуру бродило много промысловиков, небольшими ватагами, по пять-десять человек. Они кормились чем придётся, добывали пушнину у дючеров и дауров, спускались в низовье реки к гилякам, в места особенно богатые мехами. И многие из них бесследно исчезли на этих просторах. Смерть здесь была не в редкость, с ней свыклись, и жалость притупилась, и никого уже не трогала судьба бродяг.
Сам же Онуфрий пришёл сюда, на Амур, с ватагой Ерофейки Хабарова три года назад. В ней он был не из последних: товарищем, советчиком атамана, его правой рукой. В походах он показал себя по-деловому, заправлял добычей хлеба и умело собирал с инородцев ясак. А два года назад здесь объявился с Москвы, посланный Сибирским приказом, московский дворянин Дмитрий Зиновьев. Он шёл маршрутом через Якутск, рекой Олёкмой, и на Тугирском волоке срубил острог. Там он оставил 50 казаков с войсковой казной: он вёз свинец и 80 пудов пороха даурскому войску Хабарова. Оттуда же, с волока, он пошёл с сотней казаков дальше и встретился с ватагой Ерофейки в устье Джеи[88]. С собой он привёз ещё наградные золотые: то было государево жалование служилым за подвиги на только что завоёванной земле. И 300 человек из ватаги Ерофейки получили по золотому, наградному. Зиновьев пробыл на реке всего лишь месяц. Но за этот месяц он успел поссориться с Ерофейкой, когда тот отказался подчиниться ему и потребовал от него наказ, государеву грамоту на то, что он должен верховодить на этой реке. Московский дворянин вспылил, таскал за бороду лихого амурского атамана. Затем, забрав его с собой, он поехал из Даур обратно на Москву. А на Амуре он поставил приказным вот его, Онуфрия, дал ему на то наказ, чтобы он управлял всей рекой. Та объявлялась отныне вотчиной московского царя. На обратном пути, на Тугирском волоке, Зиновьев приказал Ерофейке надёжно потаить в тайге весь порох и свинец, что он вёз даурскому войску. Ерофейка спрятал войсковую казну, а вместе с ней и серпы, косы, железо и уклад, которые забросил сюда со своей ватагой. Он собирался на берегах этой реки, на новых землях, завести пашню... Но амурский атаман завоевался. Добывать хлеб, да и те же меха, войной оказалось проще... А тут ещё Зиновьев появился... И так Зиновьев увёз Хабарова в Москву. Там атамана обласкали, наградили, но на Амур уже не пустили. Его отправили в Илимский острог, воеводой, где отважный атаман, любитель сибирской вольницы, вскоре зачах на сытой службе у государя. Он, как степной беркут, засиделся в клетке на насесте, куда всегда засунут кусок мяса: летать не надо было и когти незачем точить... Онуфрий же, после ухода Зиновьева с Амура, собрал войсковой круг, и на нём решили идти вниз по Амуру: на Шингал-реку, чтобы запастись там хлебом. Они разжились хлебом на зиму и сплыли дальше, на низ Амура. Там они срубили острог и зазимовали недалеко от поселений гиляков.
Весной же, как только вскрылась река, они пошли на больших стругах вверх по Амуру и на устье Шингала встретили ватагу из 50 казаков с атаманом. Те тоже зимовали на Амуре и при этом собрали небольшой ясак.
— И вот поплыли мы весной-то, — стал рассказывать их атаман. — Да на реке столкнулись с двумя казачками. Те плыли на плотике, он неказистым был... А были разухабисты, навеселе! Хотя ни хлеба, ни хмеля не было у них. Их сюда, с волока, послал Зиновьев с наказной памятью тебе, Онуфрий... Вот эти! — вытолкнул атаман вперёд двух казаков.
Казаки выглядели неважно: синевой подернутые худые лица, трясущиеся руки, туповатый и в то же время воспалённый взгляд выдавали их пристрастие к каким-то здешним травкам, из тех, что дурят голову...
— Так ты Степанов?! — спросил один из них, недоверчиво оглядывая простоватого на вид Онуфрия.
— Да! — пробурчал тот.
— Наказная память тебе! От Зиновьева!..
Онуфрий взял у казака столбец, перетянутый суровой ниткой и опечатанный сургучом. Прочитал.
Зиновьев приказывал ему готовить запасы хлеба на «больших людей», на пять-шесть тысяч человек, которые придут сюда войском.
— А где остальные? — спросил их Онуфрий. — Тут же, по наказной-то, вас должно быть восемь!
— Какой-то травки нализались и того... — понуро пробормотал казак. — Утопли...
— Вот гадёныш! — выругался Онуфрий, когда казаки заявили ему, что ни пороха, ни свинца московский дворянин так и не прислал.
И он стал в сердцах честить казаков.
— На хрена вы мне сдались тут! Хлеба у самих нет!..
Затем он успокоился и принял их всех в своё амурское войско... Что поделаешь. Наказ надо было выполнять. И он собрал на круг ясаулов. Те тоже поругались, поговорили и высказались за поход на Шингал, реку хлебную, богатую.
К тому времени край по Амуру обезлюдил. Поля запустели, селения, которые ещё не разорили казаки, сожгли сами же дючеры и дауры. Собрав все свои пожитки, они ушли в богдойскую землю. А тех, кто не захотел покидать родные обжитые места, насильно угнали маньжуры. И казакам грозил голод, хотя их войско было невеликое, всего каких-то шесть сотен человек. А что уж говорить о том, чтобы делать запасы на «больших людей»... Но на Шингале, куда они пришли, они столкнулись с богдойским войском. И по началу-то они вышибли на берег с судов богдойских ратников. Те стали в крепком месте, укрылись за валами и турами, отстреливаясь из пищалей. Вскоре к ним подошли конные маньжуры... На приступах, на драках, немало поранило казаков. А тут ещё порох и свинец пришли к исходу.
Да-а, вспоминал тогда Онуфрий недобрым словом московского дворянина, который оставил его без пороха и свинца...
С Шингала они, не побитые, но ничего и не выиграв, убрались без хлеба, пошли вверх по Амуру и на пути опять встретили плоты со служилыми, уже вот его, Бекетова...
— У меня одно судёнышко наскочило на корягу, подпорчено, бежит. Есть у тебя умельцы: подшить его? — спросил Федька Бекетова.
— Есть, плотничают что надо. Спроси Артёмку Петриловского. У него в станице Корела есть, он за старшего у них.
В избу, приоткрыв дверь, сунул вихрастую голову Гринька.
— Батя, казаки пошли богдойский стан шарпать!
В его голосе слышалась обида. Федька оставил его вместо себя, но Гриньку казаки не брали в ум, как они говорили, подтрунивая над ним. А он обижался, порой злился. Казакам же только это и нужно было.
— Там нечего уже искать, всё потаскали! — сказал Онуфрий. — А тех богдойских, которых не сожгли они же сами, мы всех закопали. Не по христиански то, чтобы их костями баловался зверь.
Гринькина голова поторчала ещё немного в двери, что-то соображая, затем исчезла.
— Пойдём, я покажу тебе острог, — предложил Бекетов Федьке, поднялся с топчана, на который улёгся было поверх накиданного какого-то тряпья и шкур. Там же валялась застаревшая якутская парка с залысинами и, разинув глубокую горловину, спальный мешок из медвежьей шкуры.
Федька глянул на Степанова. Но тот смолчал, давая этим понять, чтобы он делал то, что хочет. И он вышел вслед за Бекетовым из избы. Они прошли до раската и поднялись наверх.
Раскат — высокий сруб с помостом наверху — был покрыт шатровой крышей. На нём стояли полковые пушки для боя на все четыре стороны. С его высоты открывался вид на реку, на берег на той стороне её, он был скалистый, и на богдойский лагерь. Его остатки были заметны издали и сейчас. А к нему, вон глянь-ка, цепочкой двинулись казаки из полка Федьки... Река здесь поворачивала влево, уходила от поймы Кумары, от её широкой дельты и островов, которые та намыла за многие века великого труда. По половодьям здесь, на тихих плёсах, Амур оставлял всё: кусты, деревья, всякий хлам, всё то, что не нравилось ему, мешало жить и течь...
— Вон там и там они стояли! — показал Бекетов вниз и вверх по реке. — Берег тоже отняли, суда пожгли!.. Дючеры их накликали и пришли вместе с ними!
Что было здесь два месяца назад?.. Два месяца назад Амур ещё лежал закованным в полусаженный лёд. Март. Весной уже дохнуло на реке. Но где-то далеко ещё была она. Однако ветер приносил уже известия о ней. Тянул теплом откуда-то он с юга, с пустыни Гоби, с великой, жаркой стороны. Оттуда же всегда бегут и облака колечками, никак не остановятся. И солнце, весь день солнце, глаза слепит, и небо синевой расходится. А к ночи снова холод, сухой, но робкий был уже.
В тот день, 13 марта, день, незанятый ещё никаким святым, с утра два десятка казаков выползли из лачуг, своих ночлежек, а попросту избёнок. День был будний, трудовой. И казакам в остроге не сиделось. И они двинулись вверх по реке, туда, где заготавливали строевой лес. Там, выше по реке, он рос недалеко от берега, и его удобно было сплавлять оттуда плотами. Его там валили, обрубали сучья, укладывали брёвнами в бунты, и так оставляли до вскрытия реки... Казаки пошли гуськом, неспешно, экономя силы: и смачно захрустел, сухариком, под ними наст. Вот скрылся первый из них за мыском, которым падала к реке хребтина, поросшая густым и тёмным лесом... За ним скрылся другой и третий... И вскоре все они исчезли с глаз.
А Бекетов, провожая их взглядом с башни острога, не знал тогда, что видит этих казаков в последний раз. Спустя некоторое время он залез опять на раскат и стал наблюдать за всей округой. Его томило какое-то недоброе предчувствие...
Да, всё так и вышло. В полдень на сторожевой вышке вдруг загудел набатный колокол. В остроге забегали казаки, полезли на стены с мушкетами и самопалами, стали готовиться к какой-то неизвестной драке, и спешно наряжали пушки на раскате.
На башне у ворот Бекетов оказался первым. Взлетев наверх её, он взглянул, что же делается вокруг-то!
За ним прибежал и Степанов.
— Вон там, вон, вон! Смотри!.. Идут!..
— Ах, мать честная, казаков прихватят в лесу! — заныл кто-то рядом с Бекетовым.
Бекетов прицыкнул на крикунов: «Да замолчите же!» — и стал пристально вглядываться вдаль, вверх по реке, где показалась первая колонна богдойского войска, за ней ещё и ещё... Их было много, они шли по сотням, над ними трепетали знамёна разноцветные... «Уже отрезали путь к острогу лесорубам!»... Колонна шла и по льду, вниз по реке, под скалами на том берегу... «Ох, не достанут до них наши пушки-то!»... Всё это говорило о том, что войско берёт острог в кольцо, заходит с тыла... Уже ставят лагерь выше по реке, за тем самым мыском, куда ушли их лесорубы. Там угадывалась какая-то суета, слышались крики и звон металла...
Да, там, далеко от острога в лесу, богдойские ратники частью перебили казаков, кого-то поймали и увели в свой лагерь. Оттуда их вывели на видное из острога место... И длинный меч, кривой, тяжёлый, блеснул на солнце в руках палача... И с плеч слетела первая голова... За ней — другая полетела...
— Кого там?!. Не разглядеть! — сердито забурчал Онуфрий.
— Михалка Барабан!
— Да, похоже!
Бекетов скатился с башни по ступенькам, забегал по острогу, стал набирать охочих на вылазку. И вскоре два десятка казаков трусцой выбежали из острога вслед за ним. Но тут его нагнал Онуфрий и схватил за кафтан.
— Никуда не пойдёшь! Ты что — сдурел!
Бекетов метнул на него злой взгляд из-под железной шапки и воинственно вздёрнул бороду... Но вспышка гнева прошла быстро, и они, задиристо потолкав друг друга плечами, опять поднялись на башню.
А казаки, охотники до драки, побежали по мокрому снегу. Он к полудню слипался, пластами к подошвам приставал, и было тяжело в доспехах. И они побежали туда, где, встречая их, уже стояли жутко стройные ряды, как будто там водили хороводы куклы... Вот казаки сцепились с богдойскими... Их было мало, чтобы отбить своих. И они стали отходить, поволокли вслед за собой хвост из преследователей... У самой крепости те бросили цепляться за них, когда по ним со стен ударили из самопалов. И богдойские сразу побежали, гремя тяжёлыми железными щитами. А вслед им тявкнули медные пушки, но не металлом, камнями их осыпали... В тот раз в острог вернулись не все казаки. И с той поры больше не стало на берегах реки затишья: обстрел, каждый день обстрел.
Но только через неделю начался штурм. Ещё было раннее утро, а уже пушки загрохотали как-то по-особенному.
— Они, богдойские, не спят, что ли! — ругались казаки, влезая сонными на стены.
Первыми забили батареи снизу реки, установленные за полторы сотни саженей. К ним добавили залпы и пушки из-за шанцев, сверху реки... А тут, о-о! Господи! В крепость полетели ядра откуда-то из-за реки.
— Это же надо — такая даль!
— Они что — за две версты берут? Куда против них нашим-то пушчонкам: они и за две сотни саженей не тянут!..
В остроге не сразу догадались, откуда же из-за реки пошёл обстрел.
— Вон с той скалы!.. Вон, вон дымок! На камне вышибло!
— Так до него саженей за штисот!.. Вот так палят!
Четверо суток днём и ночью грохотала канонада. В острог летели ядра, трещали деревянные столбы, утробно ухали башни, когда по ним полосовали ядра, вышибая из них щепки...
— Да всё это с разными хитростями. Они пустили в ход и зажигательные стрелы, с какими-то своими письменами.
— То нашим-то и не понять, — ворчали казаки...
— Слава богу! — вздохнул Бекетов. — Надоумил он нас. В остроге-то мы выкопали глубокий колодец. Да от него отвели желоба под стены и подавали туда воду. Смольём запаслись и бочки с песком на стенах нарядили...
На пятый день канонада стихла, и сразу на приступ пошли штурмовые отряды. Подойдя к «чесноку», что был подле рва, богдойские прикрылись огромными деревянными щитами, которые катили на колёсах. И тут же, тоже на колёсах, подкатили лестницы, а в руках у воинов-куячников замелькали крючья. Тащили они с собой и пороховые заряды. И вновь за стены полетели горящие стрелы.
— Ох, и навидались же мы всяких осадных премудростей! Куда там — нашим-то! Казак ведь горлом берёт, да хваткой! А у них все послушные, бегут рядами, как за маткой поросята! Ха-ха!.. Да-а! Драка-то у них учёная!
А из острога, из верхнего и нижнего боев, да и с быков тоже, ударили по штурмующим из самопалов. Затем казаки пошли на вылазку и положили на том приступе немало богдойских.
— Они таскали потом их из-под стен крючьями!
На вылазке казаки захватили две пушки, порох, ядра и многие хитрости для боя.
— Да ещё языков словили!..
И пленные рассказали, что сюда, под острог, войско привёл маньжурский князь Тугудай, по прозвищу Ещер. Рассказали они также и то, что здесь собралось 10 тысяч конных и пеших.
— А полки-то у них на разные цвета, — почесав затылок, продолжил Бекетов, удивляясь богдойским выдумкам. — Послушай, Федька, а не отписать ли о том государю: дескать, не завести ли и у нас полки цветные. Знамя у роты жёлтое — и куяки биты на жёлтой камке, а ежели красное, то и куяки на красной камке! Ещё белое знамя ходило и синее тоже... И порохом, свинцом богаты. А мы что?.. Всякую пульку бережёшь, как родную жёнку! Ха-ха-ха! Глядишь, последняя, и негде будет взять! Ты скажешь: инородки? Так они же на раз!.. С богдойскими пришли дауры, никаны, солоны и... Как их!.. A-а, баруты!.. Это дючеры навели богдойских на нас. Не хотим-де, говорят, под царской рукой быть!
Он остановился, не стал дальше говорить о царе, заглянул в лицо Федьке. Он знал о доносе на Похабова, ещё в ту пору, когда Федька приезжал в Енисейск от князя Щербатого, и подозревал, что в этом деле Федька замешан тоже. И сейчас он осторожничал, хотя и в дружбе был с ним, но до конца не открывался...
Двадцать дней стояли маньжурские полки под острогом. И даже ночью они ходили на приступы, ходили с порохом и соломой, чтобы поджечь стены.
— А мы смолье жгли на козах, по ночам стояли на сторожах. И как, бывало, запалим, пламя-то пустим под небо, да осветим всю округу! Тут они и побегут в темноту, как тараканы!.. И тащат, тащат крючьями, своих-то, побитых! Страсть, сколько мы положили их!.. И что ни день в их становищах пылают костры. Они, по своей басурманской вере, сжигали их. А иные так и остались под острогом...
На четвёртый день апреля, когда до вскрытия рек оставались считанные дни, маньжурское войско внезапно ушло от острога. Как пришли полки строем, так и ушли строем.
— Потом уже, когда они ушли, нам самим пришлось убирать их убитых. Похоронили по христиански... Да как побежали они, то пометали пороховые заряды в воду и одежду пожгли, куяки многие с убитых тоже. Заразы, должно быть, опасались. А может, то по их вере... И огненные припасы верховые нашли у них в станах. А среди них зажигательные заряды в длинных мешках, саженей по двадцать, толщиной в оглоблю!.. Вот, видишь, как готовились!
Казаки несколько дней бродили вокруг острога и по станам маньжуров, собрали сотни две ядер, высушили трофейный порох. И невеликое войско Степанова опять вооружилось.
А захваченные на вылазке казаками железные пищали и верховые заряды с китайскими надписями никто здесь не смог прочесть. И Степанов отправил их с вестовыми казаками в Москву.
Бекетов обнял Федьку за плечи.
— Ладно, Фёдор, хватит об этом! Пошли к Онуфрию. Он хочет слышать ответ, как нам быть далее.
Они спустились с раската.
Острог жил неспешно, своей будничной суетой: стучали топоры; за башней, угловой, размеренно и громко вскрикивали: «Эх-х — раз!.. Ещё раз!.. Взяли!»... И там трещало дерево, раскалывалось с треском. И дымом от костров несло и гарью, от смолы и брёвен. Их готовили взамен разбитых в острожной стене, чтоб закопать их там в землю. И тут же бегали собаки, но не скулили, держали за зубами языки, не раз уже битые за лай пустой, всполошный. Палило солнце, жарко было. Откуда-то тянуло запахом черёмухи цветущей. И берёза... Как много было тут берёзы! На берегу же всё так же мастерили что-то плотники, помахивая ритмично топорами, а то расчётливо вонзали сталь в податливое дерево... Хак!.. Хак!.. Стук топоров летел куда-то за реку, там пропадал под скалами, по щелям расползался... А вот здесь, у костра, копошится инородка. Похоже, она из дючерских, трофей их здешний. А казаки, тут все голодные, пялятся на неё, на бабу безобразную... На всех башнях, сторожевых, торчат по казаку. То караульные, и от безделья маются они: порой кричат, а то смеются, зубоскалят над всей ленивою вознёй за стенами острога. Вот там, около жилой избы, на щепках дровяных валяется казак, не то охочий. Как видно, нанюхался он травки, теперь не скоро очнётся от дурмана тяжкого... Ватага здешняя без хлеба жила, и водку здесь не гнали, к иному пристрастились... В остроге все избушки крохотные, нарублены в них были только нары. Вповалку спали все, и было тесно, вонь, но жить, однако, можно было. Подле избушек стояли козлы, рогатые, по-русски сделаны, из лиственницы, чтоб не гнили. И там усердно трудились казаки со скобелями, белела голая сырая древесина. Один казак, пристроив артельную напарью, усердно сверлит отверстия под шнеки в заготовках, похоже, для судовых снастей...
Бекетов и Пущин вернулись в избу, к Степанову. Там появился ещё какой-то атаман, среднего роста, чубатый и серьёзный лицом.
— Артёмка! — представился он и крепко пожал Федьке руку так, что он сразу почувствовал его силу.
— Вот у него, в станице, Корела, — кивнул головой Степанов на атамана.
Артёмка Петриловский числился служилым по Якутску. Минул уже четвёртый год, как он пришёл сюда, на Амур, задолго до того как появился Федька в Якутске. И Федька лично не был знаком с ним.
— Ну что — сделают? — спросил он атамана.
— Да, но надо время.
Федька почесал бороду, пораскинул умом и предложил Онуфрию, чтобы тот принял его полк под своё начало. Степанов согласился. Они ударили по рукам, и Федька ушёл к своим казакам. Поев, что ему оставил кашевар, он взял с собой Гриньку и Потапку и пошёл с ними на берег Амура. Там они искупалась. Он уселся с парнями на бережок и, отдыхая, стал слушать их рассказы о заброшенном богдойском лагере, прищурившись, глядел на реку, как серебрится она, играет под солнцем пёстрой рябью.
Так качалась его служба на Амуре, под началом Степанова.
Однако, пробыв в остроге неделю, он передумал, решил вернуться обратно в Якутск. Что поделаешь! Обстоятельства... Хлеба Онуфрий не дал ему, вожей тоже не было из тех, кто бы знал Аргунь. И всё получилось так, что не задалась его служба там. А тут ещё и казаки, прослышав, что он настроился уходить отсюда, сразу же подали Онуфрию челобитную.
— Нужда, не подняться, оголодали, не осилим дальний путь! Послужим здесь государю!..
Федька не стал их уговаривать, собрал, построил, походил перед ними.
— Фёдор, оставь нас здесь, не тащи за собой! — послышались голоса из строя.
Федька хмурым глазом стрельнул по рядам казаков, и они сразу замолчали.
— На походе я указ вам! — заговорил он. — Это так! Но без хлеба неволить не стану!.. Кто хочет идти со мной — выйти из строя!
Из строя несмело выступили четверо казаков. К ним присоединились и Гринька с Потапкой.
— Сёмка, ты пойдёшь со мной! — категорически заявил Федька толмачу, Семёну Петрову, по прозвищу Чистый.
Сёмка был чем-то похож на Акарку. Он был такой же щуплый и скуластый, выносливый, как и тот, но светлоглазый. Да и спал-то он чудно, так же как и тот: свернувшись калачиком в той же лодке или у костра прямо на земле, сунув под голову какой-нибудь чурбак. Утром перекусит какой-нибудь сушёной рыбы и в путь. Вот только тяжести осилить он не мог, не то что Федька... О нём Федьке ещё в Томске рассказывал Ванька Москвитин, когда вернулся с Дамского моря...
— Надёжный мужик! — запали у него в памяти слова Москвитина.
Сёмка числился на государевой службе в Якутске. Человеком он был послушным: куда пошлют — идёт. Как и у тунгуса — бродячья жизнь сидела у него в крови. В своё время его взял с собой Поярков в поход сюда, на Амур. Затем он попал и в поход Шелковникова. А вот сейчас он оказался здесь уже и с ним, с Федькой.
Сёмка замялся было, не решаясь ослушаться его, полкового сотника, но и заметно было, что уж очень не хотелось ему сейчас подниматься в дальнюю дорогу. Его тянуло погулять по Амуру, просто так, от души. Она просила простора, тесно было ей в стенах острога... У казаков-то была причина проще, понятней. Тем хотелось пограбить даурские улусы, сходить в набег на дючеров или тех же гиляков, в низовья Амура, в ещё нехоженые места, где иноземцы ещё не ведают, что такое ясак. Никто из них не хотел уходить отсюда без добычи... Но Сёмка подчинился сотнику: он знал, что если ослушается, тогда хоть не появляйся в Якутске. Да и не только там. Этот боярский сын найдёт его, достанет и здесь, на Амуре. Ну, хоть беги к тому же богдойскому...
Вслед за Сёмкой из строя вышли ещё два казака и встали рядом с Федькой.
— Ладно, Фёдор, я дам тебе ещё, — сказал Степанов, видя, что никто больше из Пущинского полка не намерен уходить обратно отсюда. — У меня, из амурских, есть охочие до дома.
Федька согласился с таким разделом служилых. Ему было всё равно, кто из них останется здесь. Ему нужно было с десяток человек, чтобы уверенно дойти до Якутска.
— Остальных я отписываю! Будете ходить вот под ним! — похлопал он рукой по плечу Онуфрия. — А теперь — разойдись! — приказал он своему полку. — А вы, — повернулся он к тем, кого уводил с собой, — готовтесь! Через два дня уходим! Пошли, Онуфрий!
Федька никогда не упускал случая покомандовать, если оказывался перед своей ровней, и даже если тот стоял над ним. Как вот сейчас этот приказной Кумарского острога, воеводство которого здесь было полное по наказной памяти того же Зиновьева. Онуфрий же, по натуре молчаливый, был из тех мужиков, о которых говорят, что они с лешим глазом. Истинно «Кузнец»!.. Не зря считают, что он был силён колдовать, с таким-то глазом на всё годен... Острог отстоял от лихой богдойской силы. Для этого надо уметь волховать. Отвёл ведь он, ведун, богдойским разум. Вот и побежали они, проторчав тут бесполезно два десятка дней, побросали наряды, порох, куяки и ядра, бежали как будто в страхе, от чародейства... Что же он может-то?..
— Тьфу ты, чёрт! — сплюнул Федька от этих дурацких мыслей.
— Ты что? — уставился на него Онуфрий. — Сильно худо трезвому? — участливо спросил он его, глянув на него своим лешим глазом.
«Ох, ты — опять! — молча пронеслось у Федьки, он почувствовал, что с головой у него снова творится что-то неладное: ему показалось, что это не "Кузнец" глянул на него, а шептуха, старая Фёкла. — Не сбрендить бы!»...
Онуфрий выдал в тот день каждому, кто уходил с Федькой, по большой гривенке пороха и по гривенке свинца.
— Более не могу! — отрезал он. Да и то, что дал, он отмеривал щепотками.
Пятеро казаков из отряда Федьки поменялись местами с амурскими казаками Степанова, желающими вернуться в Якутск. Так Федька набрал десяток человек и с ними через два дня собрался уходить из Кумарского острога. На берегу Амура Бекетов обнял его на прощание, дружески, подбадривая, подмигнул: «В Енисейске будешь — заходи!»
Федька буркнул: «Ладно!» — подтянул повыше голенища сапог, залез в лодку, махнул рукой казакам, столпившимся на берегу. Те подхватили нос их лодки, чуть приподняли и оттолкнули от берега.
По долине реки снизу дул попутный ветерок, и на лодке сразу же подняли парус. Казаки налегли на вёсла, и лодка неторопливо, как бы раздумывая, не остаться ли тут, у острога, чем отправляться в неведомую даль, потащилась всё-таки туда, куда её направил усевшийся на корме Федька. Подруливая веслом, чтобы лодка не рыскала по реке, следуя порывам ветра, и не выскочила на стремнину, он повёл её ближе к берегу, где лоснился плёс, и не было крутой волны.
Три недели поднимался их дощаник вверх по Амуру. И каждый день давался им тяжким трудом. На реке было знойно, и казаки потели на гребях. До Урки оставалось меньше недели хода...
Как-то раз они пристали на ночёвку к острову. Он был крохотным и весь просматривался, ершисто вылезал со дна реки гигантскими плитами. На них когда-то давным-давно половодьем нанесло ила, с берегов надуло семян, пошла трава, появился кустарник, вырос невысокий лес и приютил сейчас вот их. И каменные плиты, разогретые солнцем, щедро отдавали всю ночь своё тепло. А утром, собираясь уже покидать остров, они увидели на берегу большую массу вооружённых всадников.
Было свежо. Прохлада ещё не отпустила с ночи землю. Зернистой росой выпала она на камень, смочила гальку и песок, как серебром усыпала деревья и траву, та холодила и влагой чистила всем без разбора запылённые вчерашним зноем сапоги.
— Дауры! — засопел Потапка, взглянул на конников, затем на Федьку. — Всё, теперь будут пасти. Не дадут сойти на берег...
Амурские казаки, присоединившиеся к Федьке, стали гадать, что будут делать дауры. И у них выходило, что избавиться от них, от их назойливости, не так-то просто. И они договорились до того, что их надо бы разогнать выстрелами, проучить, чтобы и близко не смели подходить к реке, к ним, казакам, когда они идут по ней. А нет — так сплыть назад, вниз. Не отвяжутся они теперь до самой Урки. Там же, на узкой и мелкой речке, здорово напакостят, устроят где-нибудь засаду, и непременно достанут до лодки из своих поганых луков...
— Ладно, хватит! — оборвал Федька их. — Идём дальше! И никаких отходов!
Прошли сутки, двое, трое. А по берегу всё также патрулём скакали конники. Они беспечно гарцевали, гоняли рысью или шагом шли и что-то там по-своему кричали, бросая выразительные жесты в сторону реки. Когда же скалы подступали к берегу, тесня и зажимая реку, они куда-то исчезали, чтобы потом вновь появиться на виду, показывая кучке казаков в лодке всю свою силу. И крики с берега, чужие, дикие, гортанные, слух грызли под ржание и визг коней.
Федька два дня сидел и сам правил на корме, под этот шум назойливый по берегам, и хмурил лоб, взирал на казаков с Амура, которых навязал ему Онуфрий... Они, он видел, тянули в сторону Якутска, чтобы оттуда разбежаться по своим домам: кто в Тобольск, а кто-то, вон тот же хотя бы Деригла, из Туринского острога сюда заброшен оказался государевым указом... Но, наконец, не выдержал и он, ругнулся, гаркнул в берега, по скалам крик его разнёсся. Налёг всем телом он на весло, повёл на разворот дощаник, и описал на воде гигантский круг. Вот хлопнул парус, затем опал как тряпка, ударил по голове кого-то...
Зачерпнув ладошкой воды за бортом, Федька побрызгал ей на разгорячённое лицо: вроде бы стало прохладнее... А мысли снова всё те же, Танька, изба, а не шалаш или палатка, закрутились в его голове, толкали под руку, тянули повернуть назад...
Вниз по течению их дощаник полетел как на крыльях. И они шли от зари и до зари, прихватывали и ночи светлые. Дауры вскоре бросили преследовать их, отстали, загнав впустую своих коней.
В Кумарском остроге Федька не застал ни Степанова, ни Бекетова, не оказалось там и его полковых служилых. Все они ушли вниз по Амуру, на Шингал, в набег на хлебные места. Как раз уже и август подошёл к концу. В остроге осталось только с полусотню сторожевых казаков, да ещё при них был пушкарь с пушкой. И Федька, не задерживаясь, поплыл дальше вниз по Амуру. После Джеи, реки немаленькой, пошли низинные, все заливные берега. Долина там ударилась с чего-то вширь, ушла в размах, и горы где-то потерялись вдалеке. Не видно было их, лишь пойма широкая была одна. Везде и всюду виднелись острова песчаные. Всё ивняком и травами здесь поросло. И журавлей было полно по топям заливным: взлетают важно, неторопливо, как следует хозяевам всех здешних мест...
На тихих заводях, бесчисленных протоках, несметно, косяками, ходили утки. То молодая поросль уже встала на крыло, зигзагами фигуры чертит над водой.
Степанова и Бекетова он догнал в устье Шингала, на песчаном острове, на котором Степанов разместил своё войско.
Онуфрий, встретив его, не удивился, но подозрительно взглянул на него своим шальным глазом, тем, коричневым, зелёным же глядел совсем в иную сторону.
— Почто вернулся? — пожимая ему руку, спросил он его. — Сам же говорил: иду на волок!
— Дауры не пустили, — ответил Федька, не обескураженный его холодным приёмом.
— A-а! Ну, тогда зимовать тут придётся, — протянул Бекетов. Он был рад, что Федька вернулся назад.
— А это кто ещё? — спросил Онуфрий, показав на тунгусов, которых в это время как раз высаживали из дощаника Гринька с Потапкой. — Кого погромил-то? — пытливо заглянул он в глаза Федьке.
— Да никого не погромил! — вскипел Федька, обозлившийся из-за того, что Онуфрий сразу же углядел всё... «Вот косоглазый барбос!»...
Они стали препираться. Федька ещё цеплялся за что-то, хотя и знал, что «Кузнец» ничего против него личного не имеет. Но отписать воеводе он отпишет, что, мол, Пущин опять захватил каких-то инородцев и, похоже, из тех, которые откупились пушниной от государевых служилых. Вернее, они стали уже государевыми ясачными.
— Ты, Онуфрий, тут власть! — повернул он надело, смирившись с тем, что с полоном придётся расстаться. — И вот тебе челобитная от меня и моих казаков! Послужим здесь, пока не разживёмся хлебом!
— Мы идём на Шингал, — заговорил Степанов, и таким тоном, что его невольно слушали; умел он это, умел. — И давай условимся: добудем хлеб — пойдёшь на Аргунь-реку, на службу, в свой острог, что ты поставил там... В устье, говоришь, поставил?
Федька молча кивнул головой. Сейчас у него пропало всякое желание снова идти вверх по Амуру, за пять сотен вёрст, да там же столько ещё до Олёкмы, через волок, и ещё с тысячу вёрст по Олёкме. Куда же ему сейчас такие концы. Без хлеба вообще не пройдёшь и дня. Когда он доберётся туда? Разве что глубокой осенью, под заморозки, когда станет река. Не зимовать же на волоке, без запасов, на одной добыче, что перепадёт в тайге... Он не стал ничего больше говорить Онуфрию. Тот понимал отлично всё и так, сам побывал в таких вот переделках.
Войско Степанова запаслось вяленой рыбой. И на десятке дощаников они двинулись вверх по Шингалу, вдоль низинных берегов, поросших кустарником. Тут были луга и буераки, островки и редкие берёзовые околки. Осину жалкую здесь тоже можно было встретить. Затем пошли одиночные дубы, развесистые и тупые, и снова аралия, тальник, трава, а дальше, вон видно, и болота. Куда не глянешь — везде одно и то же.
Войско разделилось на отряды. И они разбрелись по протокам, стали отыскивать поселения дючеров. По этим местам обитали и шингалы, те тоже сеяли, растили хлеб.
Был конец августа, уже везде пожали хлеб, и вот на этот «сноп» как раз и пришли казаки.
Дощаник Федьки бесшумно скользил по извилистой протоке. Она, широкая, но мелкая, тянулась и тянулась... Уже которую версту отмерили они по ней... А вон уходят от неё куда-то рукава, все узкие и с топким дном. Пожалуй, там дощаник не протиснется... Вот здесь пошёл рукав пошире, тут островок, за ним другой. И так верста за верстой тащился их дощаник вверх по реке вдоль берегов безлюдных, по тихим и глухим местам. Порою выходили они на мелководье, и стебли шильника, цепляясь за вёсла, бег лодки тормозили, ужасно им надоедали... И был момент, они не рассчитали и с ходу врезались в массу хвоща, да так, что только треск пошёл щелчками, когда дощаник стал подминать его... Что делается там, на берегу? Не видно было... Вдоль берега тянулся тут тростник и преграждал им взор... Но вот откуда-то дохнуло вроде бы бадьяном: там, видно, травы перезрели, что высохли впустую на корню...
Федька, стоявший у мачты, поднял руку, подал знак гребцам, чтобы сушили вёсла, а кормчий правил ближе к берегу, туда, откуда доносился галдёж большущей стаи птиц.
«Да, так и есть — грачи!.. Жируют... Значит, где-то здесь селение. И непременно хлеб уже убрали, попрятали по тайникам»...
Сюда Степанов пришёл уже не в первый раз. А он-то знает, где искать зерно. Вот разве что они прозевали дозоры шингалов, те остались уже позади и здесь их непременно встретят.
«Как дорогих гостей!» — с сарказмом подумал Федька.
По его команде казаки приготовились, взяли ружья в руки и стали настороженно обшаривать глазами каждый кустик и деревцо на берегу: не качнётся ли тальник от чьего-то неверного движения... «Тут не кочевники. Эти злее, дерутся за своё добро!»...
Федька высадил на берег дозором Потапку и Гриньку, и те, спрыгнув на песок, скрылись в кустах. Казаки легонько налегли на вёсла, и дощаник медленно пошёл дальше вдоль берега... Вскоре дозорные вернулись на берег и замахали руками. Дощаник подвернул к ним и уткнулся в песок.
— Вон там поселение, — доложил Потапка Федьке. — Но в округе всё тихо! Людей не видно, дыма тоже! Не лают и собаки...
Федька велел четверым казакам сидеть на вёслах и сторожить дощаник, а остальным приказал: «Пойдёте со мной!»
Подхватив рогатину, он двинулся впереди своего отряда, пошёл прямо, продираясь через густой орешник, затем началась сплошь аралия. Тут же повсюду висел мелкий дикий виноград и лез на глаза.
Он сорвал гроздь, покрупнее, бросил несколько ягод в рот и сморщился.
— А кислый-то!.. Тьфу-у! — сплюнул он.
Но вот откуда-то потянуло запахом липы... Да, значит, поблизости есть обширные сухие луга, где сам бог велел заводить пашню... А вон дубовая рощица, и там, похоже, деревня дючеров... Ох, ты! Да тут же можно запутаться в лианах лимонника. И он стал прорубать саблей дорогу сквозь его заросли. И гроздья красных ягод брызнули росой кровавою на землю...
— Потапка, останься с Ивашкой, наберите, заварим, — велел он казакам. — Питьё будет что надо. Так говорит Онуфрий...
Поселение оказалось пустым: оно было брошено вот только что, перед их приходом. Ещё дышали теплом очаги, и впопыхах тут побросали вещи, валяются повсюду на истоптанной земле.
— Искать! — приказал Федька.
Он разделил отряд на несколько частей, и они разбрелись по разным сторонам.
Гринька ушёл с двумя казаками к дубовой рощице, куда вела приметная тропинка. Затем они свернули с неё, пошли цепочкой через колючий кустарник, переплетённый хмелем... Вот впереди вдруг мелькнула серая тень, и кто-то скрылся в зарослях... Гринька метнулся туда, догнал беглеца, сбил с ног, навалился на него и придавил к земле. А тот, тщедушный и маленький, завизжал под ним и стал кусаться... На помощь к нему подоспели казаки, они связали пленника и притащили в деревню, к Федьке.
А тот сидел в это время на чурбаке подле очага у одной из хижин и что-то жевал, причмокивая, как будто пробовал на вкус.
— Корешок — знакомый, — пробормотал он на вопросительные взгляды казаков. — О нём один даур сказывал мне... Пца-пца!.. — зачмокал он опять языком. — Жень-шень, сказывал, называют его.
Корешок был странный, похожий на кикимору, с длинными руками, они ветвились на концах щупальцами; ноги у кикиморы были тонкие, как у аиста, но у неё не было головы, похоже, её отпластали ножом.
Оглядев пленника, которого притащили казаки, Федька сплюнул жвачку.
— Сёмка, поговори с ним! — велел он толмачу.
— Фёдор, да ты что! Этот, вишь, шингал! Вон какой тощий! А я по ихнему не мыслю!.. Кхе-кхе! — закашлялся он, хватаясь за грудь; он начал здесь с чего-то сдавать, и уже стал похож на вот этого пленника.
— Ты, болван, всё дуришь какую-то травку! — накинулся Федька на него с бранью. — А где иного толмача возьмём, коли помрёшь!
Он накричал на него, что сам бы поговорил с этим шингалом, если бы знал хоть какой-то их язык. Ведь это не киргизы, не татары. С теми-то легче говорить...
— Акарка, давай тогда ты! — приказал он тунгусу. — Ты сойдёшь среди них за своего и знать должен их язык! Пусть скажет — куда девали хлеб!
Тем временем казаки привязали пленника к столбу. И Акарка начал лопотать о чём-то с ним и вскоре до чего-то договорился, шингал заулыбался. Но когда разговор зашёл о хлебе, то он погрустнел, и снова пропала память у него.
И Федька понял, что разговор у них пошёл по кругу.
— Моя его не слышит! — отчего-то искренне возмутился Акарка и начал ругаться по-тунгуски, затем ещё на каком-то языке. Но шингал лишь мотал головой и что-то твердил одно и то же... И Акарка отдал его казакам. Те не стали его бить, а просто подвесили за ноги вниз головой на толстой ветке дуба. Сами же они пошли рыскать по всему селению, высматривая вокруг него подозрительные тропинки, заглядывали во все ямы, накопанные подле хижин. Деревня была бедная. Они не нашли в хижинах ничего, что было бы ценным для них. Бросив пустые поиски, они вернулись назад и увидели, что шингал висит всё так же вниз головой и деловито, с видимым удовольствием ковыряет у себя в носу... От такого оскорбления казаки обозлились и разожгли под ним костёр. Вот уже тогда-то он взвыл и тут же рассказал всё. Казаки нашли хлеб, выгребли из ям всё без остатка, стаскали его на дощаник, подожгли деревню и пошли дальше по реке, выискивая по протокам другие поселения.
Они запаслись хлебом и вернулись обратно в устье Шингала, в свой лагерь на том же острове.
— Ну, Фёдор, давай — иди на Аргунь. Хлеб есть, заправился сполна. И забирай всех своих, — заявил Онуфрий Пущину, когда полки получили все свои хлебные оклады.
— Онуфрий, я ничего не говорю: ты власть в этом краю. И вот тебе моё слово: идти нам вверх невмочь! Перезимуем тут, послужим на низу Амура! — засопел Федька, готовый и возразить, и поскандалить, даже если «Кузнец» упрётся, и бочком подвинулся вплотную к нему.
Степанов глянул на него всё так же подозрительно, отступил на шаг от него, пробормотал, соглашаясь с ним: «Я не отговариваю!»... Он понимал отлично, как и Федька, сейчас грубо напиравший на него, что тот будет на Аргуни только глубокой осенью, скорее всего, увидит голое место. Дауры ведь не оставили, поди, целым его острог, брошенный там, сожгли его, наверное, и разорили.
С острова они снялись всей судовой ратью и поплыли вниз по Амуру длинным караваном дощаников, пугая своей грозной силой живущие по берегам племена. Позади остались улусы дючеров. Потом начались поселения гиляков. И вскоре они подошли к Косогирскому острогу. Его когда-то основал ещё Поярков и зимовал в нём. И они решили тоже зимовать в этом остроге.
В тот же день Степанов вызвал к себе Федьку и его толмача, Сёмку Чистого.
— Сёмка, давай, показывай: где тут захоронки! Да не жмись ты! — потребовал он от толмача. — Всё равно то пойдёт прахом, если не возьмём! Сам-то ты не вынесешь отсюда ничего!
И Сёмка раскололся... В захоронке оказалось оружие, оставленное Поярковым от павших у него казаков. Была там же и соболиная казна, тщательно упакованная. Но это не спасло её. Пролежав в земле два десятка лет, она полностью сгнила.
— Вот — видишь! — наставительно сказал Бекетов толмачу.
— Эх, что за дурачье! — воскликнул Федька. — Ни себе ни людям!
Он возмущался, хотя сам тоже, бывало, не раз прятал на заимке заповедный товар. И в то же время он подозревал, что толмач не всё показал.
«Что-то да утаил, для себя», — вспомнил он, что тот очень не хотел уходить с Амура; и он решил как-нибудь потрясти его, выколотить из него те захоронки, чтобы поделился...
Степанов оставил здесь сотню казаков чинить острог и ещё срубить несколько просторных избёнок, чтобы теснота не задушила их зимой. С остальными казаками он сплыл на дощаниках вниз, дальше в землю гиляков. Сюда он пришёл не случайно. Его прельстила не удобная зимовка, и не то, что ещё весной дауры донесли ему в Кумарский острог, что-де сорокой слух прошёл по всей тайге, мол, гиляки побили тех русских, которые шли на Амур зимой с Ламского моря... Всё было проще. Земля гиляков была богата пушниной. Была она богата и серебром тоже. О нём ходило много слухов среди тунгусов. Вон и Акарка говорил, что есть-де гора на Чирколе-реке, из неё выходит серебро, есть-де и золото, а за ним-де приходят никанские и богдойские люди и крепко-де сторожат ту гору...
На поселение гиляков Федька вышел со своими казаками в двух верстах от русла реки. На глинистом взгорке виднелись землянки, крытые брёвнами. Половина из них оказались пустыми: многие жители разбежались при их подходе к селению.
Казаки разбрелись по землянкам и стали шарить по ним. В поселении не было ни зёрнышка. Казаки не нашли даже завалящего ячменя. Гиляки жили только рыбой, да ещё тем, что им давала тайга.
Федька присмотрел себе землянку почище, посветлее, попросторней, и устроился в ней сам. Он уселся в землянке на лежак и стал ждать, когда будет готова рыба. Он был голоден, но терпеливо наблюдал, как подле очага возится молодая гилячка, забрасывает в огромный котёл рыбу. Гринька и Потапка тоже залезли в землянку вместе с ним. Не отпускал Федька от себя и Акарку: тот всегда был нужен ему. И Акарка, мужик любознательный, присев на камень у очага, о чём-то сразу замурлыкал с гилячкой. И, видимо, та поняла его, выхватила прямо из котла огромный кусок калуги и кинула ему. Акарка поймал на лету кусок и заплясал на месте, обжигаясь и перекидывая его с руки на руку.
Гилячка же, поковыряв пальцем в носу, облизала его, залезла торопливо рукой к себе куда-то под толстые кожаные штаны, что-то яростно почесала там. Затем она подскочила к котлу, выхватила из него другой кусок рыбы и сунула его теперь в руки Федьке...
Федьку чуть не стошнило от одного только вида её рук, но голод закрыл ему глаза на всё...
Не успел он поесть, как появились казаки и впихнули в землянку какого-то человека.
— Вот, Фёдор! Он, говорят, сынишка их князька!
Федька, продолжая есть, стал рассматривать этого малого, какого-то больно жалкого. В землянку залезли ещё казаки, а с ними и Сёмка. Они привели несколько мужичков из этого же поселения и поставили перед ним ещё одного пленника. Это был тунгус, он был такой же маленький и щуплый, как и сынишка князца. Из сбивчивых и злых выкриков казаков Федька понял, что они нашли по землянкам и в тайных ямах немало казачьих вещиц: там были самопалы, берендейки, натруски, пулечные сумки, и даже нательным оловянным крестиком играл малыш в одной из землянок.
— Это гиляки! Побили казаков, обобрали их!
— Уже и поделили всё между собой!..
— Федька, пытать будешь, однако? — промычал забитым ртом Акарка, торопливо доедая рыбу, поняв, что ему сейчас не дадут как следует поесть. Он заглотил разом без остатка то, что ещё кинула ему гилячка, сплюнул и бодро икнул, показывая Федьке, что готов.
— А этот кто такой? — спросил Федька о втором пленнике, вытер о шкуру, на которой сидел, засаленные пальцы и отодвинул от себя гилячку; та подошла к нему опять с рыбой.
— Тунгус!
Акарка о чём-то спросил тунгуса.
— Он — Широнка! Он шёл с Ламы! Казаков, однако, вёл! — сказал он.
Да, действительно, сюда, на Амур, шли казаки. Дело было зимой, и между гольцами, на перевале, они угодили в засаду. Место там было открытое, всё было на виду, и они не ожидали засады. И когда их осыпало стрелами, они замешкались с самопалами: те отсырели на морозе, впустую высекли искру. И казаки, уже пораненные, ещё долго отбивались саблями от гиляков...
— Он, — показал Акарка на Широнку, — чистый нет, однако!
— Да мне-то что, грязный он или чистый! — вспылил Федька, сообразив, что Акарка опять за свои какие-то штучки, что, мол, раз Широнка угодил в плен к гилякам, то уже не будет чистым в этой жизни.
А Широнка смиренно взирал на Федьку, скалил зубы, наклонив маленькую чёрную головку, и прислушивался к речам русских. Он ничего не понимал, но видел, как вздрагивали гиляки, когда Федька, ведя розыск, повышал голос, расспрашивая об их воровстве.
Допрос же Федька начал с того самого сынишки, уже помятого казаками, поэтому тот сам, без запугивания, стал всё выкладывать.
— Он говорит: то сделали не они, а из кхала Нгэлэ[89], — стал переводить Акарка. Язык гиляков он понимал ещё хуже, чем дючеров, и во всю помогал себе жестами...
— А он откуда, из каких таких гиляков? — спросил Федька его. — Пытай, пытай, чтобы заговорил! Да спроси, про серебро-то!
Поев, он стал орудовать в зубах какой-то щепкой, выковыривая оттуда застрявшие мелкие рыбьи косточки, и старался не глядеть на грязную гилячку сейчас-то, уже сытым.
Но тут в дело вмешался Сёмка. Он отодвинул в сторону Акарку, стал о чём-то говорить с пленником, а тот, как видно было, всё юлил, прикидывался, что не понимает о чём это он.
Наконец, Сёмка оставил его в покое.
— Гиляк не выдаст своих родичей! А сам он с Гульмахунчи!
— Что ещё за Гульмахунча?
— Протока, однако. Там кхал его живёт, однако, — показал Акарка на гиляка. — Заячья протока.
— Заячья, говоришь, — поднялся Федька с лежака. Лежак был жёстким, из жердей, и он изрядно отсидел зад, по ногам забегали мурашки, и он прошёлся, разминаясь, по землянке.
— Нгэлэ, нгэлэ, — повторил он, пробуя новое слово на язык, подошёл вплотную к мужичкам, нахмурился, пересчитал их: «Один, два...! Не сыщите, кто побил казаков, — я повещу вас!» — вынес он им свой приговор.
Он велел казакам, чтобы аманатов увели и крепко сторожили, а по улусам с вестью о том, что он повесит аманатов, отпустил одного заложника. И гиляки выдали десяток каких-то своих, плюгавеньких и маленьких, похожих на подростков.
На следующий день казаки стали сгонять в кучу всех гиляков из поселения. Один какой-то из них заартачился было, не захотел идти. Его вытянули плёткой, попало ещё и другому. Тогда все остальные сбежались в круг. И здесь, на площади поселения, Федька велел тех, у кого нашли ворованные вещи, бить кнутом, как предписано было государевым указом на такие случаи.
Казаки соорудили на скорую руку козлы, и у них получилось совсем как у съезжей в том же Якутске, для воеводского правежа. Они растянули на козлах первого, из виновных, привязали ему руки.
Потапка, а Федька дал ему волю в этом деле, вытянул бичом гиляка по спине, по рёбрам, выпиравшим из-под тонкой кожицы. Гиляк взвизгнул, как от щекотки. И тут же какой-то пёс ответно взвыл и кинулся на Потапку... Но Гринька перенял его, насадил на рогатину, и пёс затрепыхался, оскалил зубы, завизжал, стал извиваться, беспомощно засучил лапами в воздухе.
Из гиляков же никто не раскрыл даже рта: они равнодушно глядели на руки палача...
«Ай-ай! Как, однако, худо!» — воскликнул лишь какой-то старик, слова которого Федьке услужливо перевёл Акарка.
Потапка пошёл весь в свою мать, не в отца. Васька-то был так себе, средним, а этот — гора-горой, и впрямь медведь, силён как зверь. И тунгусы, а здесь на Амуре и гиляки, взирали на него с почтением, иной раз со страхом. К тому же таких, а он был, как и его отец, рыжим и с голубыми глазами, в этих краях никогда не видели. Он сходил у местных инородцев за лесного духа, и они чуть ли не падали перед ним на колени. Всякий же раз, завидев его, они подносили ему подарки: то мясо, то рыбу, порой, кидали какие-то кусочки, объедки всякие... От этого Потапка зверел, бросался на них, но они смиренно сносили его тумаки.
У Федьки же была на этот счёт задумка: он хотел, чтобы казаки спустили на том свою злость... «Обозлены, натворят ещё что-нибудь сверх меры!»... И в то же время гиляки примут наказание от Потапки, как от своего таёжного духа. Не он, Федька, а дух гневается на них.
Когда были избиты кнутом все, кому положено было быть битым, Федька велел двоих гиляков вздёрнуть на берёзе... Но тотчас же их лесной дух, Потапка, вступился с чего-то за них. И Федька плюнул на это дело, прекратил возню с этим судом. Он затеял его по воеводскому образцу в Томске, как когда-то был избит на козлах и сам. Ему уже изрядно и самому надоело вершить суд над этими безропотными существами. Его не оставляло чувство, что он связался с кем-то не тем, как с какими-то пацанами... Ему, Федьке, скучно жилось и тут, хотелось чего-нибудь пошире, чтобы потянуло силой... «А здесь что? И драки-то приличной нет!»...
Ночью, после этого разбирательства, Федька проснулся с чего-то. В землянке было темно. У него болела голова, но странно, такого не бывало даже с похмелья, во рту же было сухо, его мучила жажда. Он хотел было встать с лежака и, поднимаясь, угодил рукой во что-то мягкое, и это мягкое противно засопело... Он ощупал всё вокруг себя и понял, что рядом лежит какая-то баба, тёплая, податливая... Она тоже проснулась, зашевелилась, на него пахнуло духом немытой бабьей плоти...
— Тьфу ты! Грязная-то какая!
Он поднялся, засветил жирник и огляделся: из темноты, с лежака, на него таращилась гилячка, вроде бы та, вчерашняя...
«Хотя хрен их разберёт тут!.. Акарка же заигрывал с ней? Почему же она оказалась у меня-то под боком?»
У него трещала голова. Он ничего не мог сообразить. Сейчас ему было не до бабы.
«Чем-то опоили, что ли?» — вспомнил он, что вечером в землянку приходил тот самый, возмутившийся старик, гиляк, и он, от скуки, долго говорил с ним о чём-то, что с трудом переводил тот же Акарка. Старик угостил его каким-то корешком, уж очень похожим на корешки, что он видел на Шингале, тот самый, вроде бы жень-шень. И Федька, одурев с чего-то, дёрнул вместе со стариком водки и закусил тем корешком...
Гилячка тоже поднялась с лежака. Заметив его ищущий взгляд, она принесла откуда-то из тёмного угла землянки деревянный черпак с какой-то жидкостью и протянула ему.
«Опять!» — пронеслось в голове у Федьки, он обозлился и вышиб у неё из рук черпак.
Гилячка спокойно поглядела на него, как на маленького, отошла к лежаку и снова улеглась на него.
— Батя, тебе что? — послышался голос Гриньки с лежака из другого конца землянки.
— Где вода-то?! — зло прорычал Федька.
— Да вот тут, подойди!
Федька подошёл к его лежаку и, в полумраке, стоявшем в землянке, разглядел, что там же спит и Акарка; из-под шкур торчали ноги и других казаков, и тут же виднелись несколько чёрных взлохмаченных головок гилячек: все спали вповалку, на жердях, покрытых шкурами...
Гринька встал, сунул ему в руки ковшик с водой: «На!»
Федька взял ковшик, постоял, раздумывая: Гринька был ещё прыщавым, по девкам не ходил даже в остроге... А тут на тебе!.. Он напился, вернулся на свой лежак и завалился рядом с гилячкой. Та уже вовсю сопела носом, изредка, по-детски наивно попискивая во сне... Федька отвернулся от неё к стенке, откуда тянуло холодком и свежестью, и можно было дышать, и вскоре опять уснул.
Утром он нашёл того, вчерашнего старика и схватил его за грудки: «Ты, образина, что дал-то вчера мне!»
— Сильный, шибко сильный! — стал переводить Акарка лепет старика.
Старик с восхищением глядел на него, ничуть не испугался его напора.
— Карош, карош!.. Ты карош — дети карош!.. Меня нету — она нету, — показал он на гилячку, которая вышла в этот момент из землянки. — Дети нету! Совсем плохо, однако!
Это-то Федька с трудом, но понял.
«Вот поганцы!.. Приняли за какого-то бугая!»
— Чем опоил-то, собака! — взбесился он.
— Собака?.. Собака! — с чего-то обрадовался и закивал головой старик, что-то громко крикнул в сторону соседней землянки.
Оттуда сразу же выполз гиляк, щуплый, на коротких ножках. Не то он был ещё юн, не то уже совсем стар, с лицом, обтянутым сухой и тонкой кожицей.
Старик что-то сказал ему.
И мужичок тут же исчез обратно в землянке. Оттуда он выкатился с кожаным ремешком в руках, засуетился, отлавливая одну из собак, шнырявших среди землянок. Поймав какую-то, видимо, ту, которая была нужна ему, так как гонялся именно за ней, он подтащил её на ремешке к старику.
Старик о чём-то заговорил с Федькой, из чего он понял только, что тот считает его теперь своим сородичем.
— Ах ты — тестюшка сыскался!.. — продолжал возмущаться Федька.
А тем временем старик махнул рукой мужичонке, и тот, подтянув к себе упирающегося пса, всадил ему прямо под сердце нож. Затем он быстро выхватил нож и, припав губами к свежей ране пса, стал пить его кровь...
От такого зверства Федьку передёрнуло всего. Он лязгнул зубами, замолчал, но всё же наблюдал за происходящим, судорожно сглатывая противную слюну и гадая, чем же закончится всё это.
Пёс же заскулил, стараясь вырваться из рук гиляка, конвульсивно задёргал лапами. Но его мучитель, ловко зажав его голову под мышкой, чтобы он не достал его зубами, продолжал своё варварское дело: сосал и сосал, причмокивая, как младенец у материнской груди. И пёс прямо на глазах обмяк, как пузырь, из которого выпустили воздух, и быстро затих...
Гиляк, высосав из него всю кровь, сплюнул большой кровавый сгусток и положил пса на землю между стариком и Федькой. И старик, показав на уже дохлого пса, выразительно, помогая пальцами, объяснил Федьке, что они теперь связаны кровной клятвой до конца своих дней...
Из того улуса Федька убрался в тот же день, и уже не заглядывал туда больше никогда, а если было нужно, то посылал за ясаком казаков. Те же, уходя в тот улус, обычно втихомолку посмеивались над ним.
Федька вернулся с отрядом в Косогирский острожек и привёз с собой Широнку. Степанов и Бекетов уже были там. Они прочесали тоже другие поселения гиляков и наказали виновных, у кого нашли пожитки убитых казаков.
Зима в Косогирском острожке прошла спокойно. Они не голодали: к зиме навялили много рыбы, ходили промыслом и на диких оленей; кабаны, оказалось, водилась тоже здесь.
Амур вскрылся в первых числах мая. Весенним половодьем затопило пойменные острова, и лишь торчали всюду из воды деревья. Мутным потоком, ужасной ширины, катилась река и несла, несла лёд... Но он сошёл быстро.
От высохшей земли повеяло теплом, а вместе с ним проснулся хмель в головах у казаков. И Федька тоже надышался им: он собрался идти с ними на низ Амура.
Степанов, узнав об этом, вызвал его к себе в избу.
— Фёдор, я тебе не враг, но Лодыжинскому отпишу, — по-дружески предупредил он его, спрятал от него глаза, стал копошиться что-то в своих вещах, без надобности перекладывать с места на место доспехи. — Ну, казаки-то рвутся туда ясно зачем: «Дон» хотят завести на Амуре!.. А ты-то? У тебя ведь в Якутске жена, дочь с зятем! Говорил, что уже внуки появились! Выкинь эту дурь из головы!
Федька считал почему-то «Кузнеца» тупее, а тот... «Вот, дьявол, догадался!»
— Да, да! — как будто прочитал его мысли Онуфрий, потряс пальцем у него перед лицом. — Ты верно мыслишь: богатством весь Амур не стоит земли гиляков! Глянь, такой казны я не собирал в жизни ещё ни разу! Сто двадцать сороковок[90], а чёрные лисы, выдры!.. И всё за один заход!
Что правда, то правда, не своеволие тянуло Федьку на море. Он не хотел уходить отсюда по другой причине. И Онуфрий точно угадал это.
— Хм!.. Казаки задурили от иного, — просипел Бекетов, помогая Онуфрию отговорить Федьку от задуманного. Бекетов сипел, он не оправился ещё полностью от ранения в горло: его чуть было не подстрелил до смерти какой-то шальной гиляк из засады, вот только что, весной уже. — Тот хмель сшибёт кого угодно!
«Как, они — в одну дуду!» — подумал Федька, подозревая, что они хотят просто-напросто выжить его отсюда, чтобы не было лишних глаз; казаки-то будут молчать о воровстве...
Он поскорее ушёл из избушки Онуфрия, чувствуя, как в груди накапливается злость. Он боялся, что она толкнёт его на что-нибудь, потом сам же схватится за голову руками. Тут уже будет не до моря. Но до ночи он всё же сорвался, накричал не за что на своих казаков. И уже в сумерках он ещё долго таскался по острожку, не в состоянии уснуть, нарочно загонял себя в усталость. Затем он плюхнулся на свой лежак в тесной избёнке, рядом с Гринькой, где вповалку валялись на сплошных нарах казаки. И ещё долго он не мог уснуть, ворочался, толкая в бок Гриньку, так что тот осерчал на него.
— Батя, да перестань ты! Дай поспать — устал я!
Гринька отвернулся от него и уснул.
Вскоре и на Федьку накатил сон, похожий больше на полудрёму, а он всё ещё о чём-то ругался и ругался с Онуфрием: что он пойдёт на низ, на море, там соберёт добрый ясак... Но тут откуда-то появилась Танька и взмолила его: «Феденька, хватит! Хватит! На что тебе столько-то?!»... И сразу же исчезла... Затем всплыло лицо Васятки. Он не тревожил давно уже его... «Почто бы здесь, сейчас-то?»... Лицо, всё такое же молодое, исказилось, и Васятка зашептал каким-то сладким голоском, но не своим: «Останься... Останься — ещё возьмёшь!.. Богат, как князь Осип, будешь!.. Ещё, ещё!..»... И вдруг он тоже исчез... Его, Федьку, кто-то сильно тряс за плечо...
— Батя, батя, ты что! — склонился над ним Гринька; в полумраке избушки его лицо неузнаваемо серело. — Что ты: ещё да ещё!.. Чего тебе ещё?!
Сердце у Федьки стучало, как молот по той же наковаленке, когда тут, в лагере, изредка брался Онуфрий за старое своё ремесло. Тот, разминаясь, бывало, помогал войсковому кузнецу, чинил самопалы или оттягивал затупившиеся сабли... Федька провёл ладошкой по лбу, противно липкому... «Что же это я съел-то?»... Кряхтя, он поднялся с лежака.
— Ладно, всё хорошо, — проворчал он, протащился до двери, где стоял жбан с водой, загремел ковшиком, напился, вернулся назад, улёгся снова рядом с Гринькой.
— Спи! — сказал он, чувствуя его молчаливое вопросительное сопение. — Всё, хватит, довольно!.. Мамка велит возвращаться назад...
Из Косогирского острожка он ушёл со своими казаками вверх по Амуру, взяв с собой двадцать человек. Река уже смирилась отчасти и буйно обросла зеленью по берегам, стыдливо скрывая следы своего недавнего разгула в половодье... Вон там остров, ещё один прошли, а плёсы длинные, песок, кусты, и снова вода и острова который день всё тянутся, плывут навстречу и остаются позади... Вот новый остров выползает из-за поворота реки... Нет! Это не остров, на этот раз обознались они...
— Смотрите, что-то валяется на косе! — показал Потапка вперёд, на берег, где темнели, узнавались очертания знакомые.
Они причалили. И здесь они увидели останки большого дощаника, двенадцати саженей в длину, на восемь гребей, с парусом. И тут же, неподалёку, валялась маленькая барка. Дощаник глубоко осел в песок. Его задняя корга, треснувшая, торчала вверх, заметно было, что кто-то рубил её топором. И шакша погорела, а на ней всё ещё болталась крохотная дверца и скрипела, трескуче, раскачиваясь на ветру... А вон там вьются дроги, как будто змеи выползают из песка; сопец обломан был, он костью выпирал из когда-то живого тела судна.
На этом судне плыло человек тридцать, не меньше. Так где же они сейчас?.. Погибли, побиты дючерами, или удалось им скрыться, уйти в тайгу. И где-нибудь сейчас пробираются они по тропам на Тугирский волок. А то, может быть, связали плот и сплыли вниз куда-нибудь... Никто уже на это не ответит...
Они поплыли дальше. Но теперь казаки часто высаживались на берег, как только замечали намёки на улус где-нибудь поблизости от реки. И там, по хижинам и заброшенным юртам, они находили куяки, наручи, а как-то раз вытащили из-под юрты ружьё и мелкие вещицы от скарба казаков.
— Вот, глянь! — выполз из хижины Сёмка и показал Федьке ладунку из-под пороха.
Тут подошёл и Потапка. Он нашёл саблю, а Гринька — рогатину, поковки чисто русской. Не спутаешь её с восточной джидой и ни с монгольской пикой, протазаном или серповидным богдыханским тесаком.
Наконец Федьке надоело шнырять по заброшенным поселениям и он приказал казакам:
— Хватит! Дальше идём без остановок!
Он выдержал свой приказ, хотя и было ещё много соблазнов по берегам.
На устье Шингала они расположились на месте их прошлой стоянки, в тех же шалашах, где амурские казаки жили каждое лето, когда приходили сюда на хлебный промысел. Вскоре подошёл туда же со всем амурским войском Степанов, а с ним и Бекетов. Онуфрий пригласил к себе в палатку Федьку, сделал вид, что между ними не было никакой размолвки, обсудил с ним, что им делать дальше.
— Об этом стоит подумать! — озадачил он и Бекетова.
Да, действительно, дело было в том, что, поднимаясь вверх по Амуру, они видели по берегам лишь одно сплошное запустение: брошенные поля, сгоревшие поселения, все дючеры ушли куда-то. И здесь, на устье Шингала, картина была та же.
Федька, довольный тем, что Онуфрий первым пошёл на мировую, согласился, когда тот предложил ему сходить вместе с Бекетовым и посмотреть, что же там такое, на самом-то Шингале.
Вверх по Шингалу он пошёл со своим отрядом на двух дощаниках. А впереди него ушёл Бекетов тоже на двух дощаниках. И где бы ни проходили они, где бы ни приставали к берегам, знакомым по прошлому лету, везде было одно и то же. Селения были пустыми, все пожжены, сорняк гулял лишь на полях и давил на корню все всходы добрых злаков, потерянных по осени в уборку... Вороны, галки, да ещё какие-то крикуны летали, носились и каркали над брошенными поселениями.
Четыре дня поднимались они вверх по Шингалу. Уныло, безлюдно было, тревога наползала на дощаники из тучных зарослей по берегам... И они, поймав случайно шингала, вернулись на свой остров, всё рассказали Степанову: хлеб, в прошлом изобилием страдавшим краю, не был посеян этой весной... А пленный рассказал им, что всех дючеров с Амура и низовьев Шингала свёл в богдойскую землю князец Сугудай. Селения же их и поля он пожог, оставил после себя пустынную землю, чтобы выморить голодом отсюда пришлых казаков.
— Свинца и пороха нет. Хлеба не будет тоже. На рыбе не прожить другую зиму, — стал перечислять Бекетов, загибая пальцы.
— Ладно, Пётр, хватит! — остановил Онуфрий его. — Разбирать, описывать соболиную казну некогда, повезёшь так. Я дам лишь общую роспись... А ты, Фёдор, иди-ка на Аргунь! Мне кормить нечем твоих людей. Сами завоем вот-вот от голода.
В палатку вошёл Макарка, денщик Степанова, слегка сгибаясь под тяжестью жбана, который бережно нёс в руках, как хрупкого младенца. Онуфрий показал пальцем ему в угол палатки. И Макарка осторожно поставил жбан на осиновые жёрдочки, вытер мокрые руки о штаны, подождал, когда Онуфрий скажет что-нибудь.
— Рыбы-то принеси! — проворчал тот.
Макарка вышел из палатки. И тут же в палатку тихо вошёл Пахомка. Его сюда никто не звал, а он сразу вломился по-свойски... Пахомка, холоп Федьки, был отменным нахалом. И Федька хватил уже с ним немало забот и раскаивался, что когда-то согласился взять его к себе холопом.
— Что тебе? — сердито проворчал он. — Иди отсюда!
Пахомка хотел было что-то сказать, но лишь прошёлся глазами по столу, на котором уже стояли кружки под брагу, а дух крепкой сивухи дурманил голову и щекотал в горле. Он сглотнул слюну, облизнулся, как голодный кот, и также тихо выскользнул из палатки.
— Ну и ну! — промолвил Бекетов, переглянулся с Федькой, показывая этим, что, дескать, мои-то холопы совсем не такие.
— Откуда это у тебя? — спросил Федька о бражке Онуфрия, ничего не ответив на насмешку Бекетова. — В прошлом, кажись, и не было!
— Хмель есть, а казаки добыли какой-то ягоды у натков. Забродили бражку. Ничего: гадость, но пить можно.
Он ухмыльнулся в полуседые усы, налил всем бражки, приложился к ней, попробовал на вкус.
Пришёл Макарка, принёс солёной рыбы и немного хлеба, поставил на стол красную икру в чашке и ушёл.
— Давай, мужики! — поднял кружку Онуфрий. — Дорога дальняя у вас, глядите — осторожно там. А ты, Пётр, сам знаешь, великую казну везёшь! Не балуй... Федьке-то я ничего не говорю, — по доброму прищурил он один глаз, тот, что был коричневым. — Он всё равно никого не послушает... А ты в Бога-то веришь? — спросил он неожиданно его.
— Ну ты вспомнил про что! — удивился Федька. — Вот — глянь! — торопливо вытащил он из-за пазухи крестик: уж это-то пусть «Кузнец» не шьёт ему.
— Кха, кха! — кашлянул Онуфрий, взмахнул кружкой. — Всё ясно! Пей!
Он припал к бражке, выпил, подтёр мокрые усы ладошкой и шумно вздохнул, расплылся добродушной улыбкой.
Онуфрий характером был мягок, и не по своей воле оказался он первым воеводой на Амуре. Ему бы заняться каким-нибудь ремеслом, и он копался бы день-деньской и был бы всем доволен. А так приходится только воевать и воевать, и жизнь свою ухлопать на это, не его дело...
— Ты, Пётр, возьмёшь с собой 50 человек из своих, остальные останутся здесь... А тебе, Фёдор, хватит и двадцати.
Федька обиделся, но смолчал: ему и эти-то не нужны были.
— И ещё вот что, мужики, — продолжил дальше Онуфрий, — скажите казакам, чтобы сюда не возвращались. Видите, как тут с хлебом и порохом. Я и сам подумываю: не уйти ли отсюда... Фёдор, проводишь его до Урки, — показал он на Бекетова, — и иди на Аргунь... Баба твоя подождёт тебя ещё годик...
Всем войском Степанов ещё шёл с ними до Джеи. А уже с Джеи Бекетов и Пущин ушли надень Марии Магдалины со своими отрядами вверх по Амуру. А в это же самое время, за какие-то всего четыре дня до этого, из далёкого Енисейска, наконец-то, выступила большая царская рать в 600 человек походом на Амур, на соединение со Степановым. Её повёл енисейский воевода Афанасий Пашков, на 200 дощаниках, с пушками, огромным запасом хлеба, пороха и свинца. Суда двинулись вверх по Ангаре, чтобы, как было задумано Пашковым, в устье Илима разделиться на два каравана. Одному из них, с основными запасами, предстояло идти кружным, но надёжным путём через Илимский волок, затем по Лене и Олёкме, перевалить через Тугирский волок и по Урке спуститься на Амур. Сам же Пашков пошёл с войском дорогой Бекетова, через Байкал, туда, к его Нерчинскому острогу. Увозил с собой крутой енисейский воевода в Нерчинск, в ссылку по государеву указу, и знаменитого московского протопопа Аввакума со всем его семейством, первого забайкальского ссыльного. К Нерчинску, сожжённому, к его останкам, Пашков добрался только в начале следующего лета. К тому времени Степанова уже не было на Амуре. Судьба его войска была печальной. Онуфрий не осмелился покинуть Амур без царского указа на то. Через месяц, после того как Бекетов и Пущин ушли от него, он двинулся на поиски хлеба, сплыл по Амуру на Шингал и пошёл вверх по нему ещё выше, чем они ходили в прошлые года. И там он столкнулся с сильным маньжурским войском. Сам он был убит на бою, а его войско рассеяно. Часть казаков, кому удалось уйти с Шингала, сплыли в низовья Амура и где-то затерялись на бескрайних таёжных просторах...
Бекетов простился с Федькой в устье Урки и пошёл вверх по ней. Федька же задержался там со своими казаками, проторчал сутки, споря с ними из-за того, что казаки отказались идти без хлеба служить на Аргунь. Федька, для вида, поругался с ними, затем плюнул тоже на Аргунь, хотя и знал, что услышит в Якутске от воеводы. Запальные речи будут, всё равно будут, хоть бы поставил он там острог или не поставил. Лодыжинский найдёт к чему придраться.
И они пошли на дощанике бечевой вверх по Урке на Тугирский волок, вдогон за Бекетовым. Стоял уже конец августа, время у них было в обрез, дай бог, хотя бы проскочить на Олёкме пороги по высокой осенней воде.
До Тугирского волока они добралась к середине сентября и только там нагнали Бекетова. В горах уже стояла поздняя осень. По дороге, когда они тащили бечевой дощаник, Сёмка Чистый, их толмач, сорвался с берега и ухнул в холодную осеннюю воду. Сгоряча, как был распаренным, он ещё таскал в тот день с казаками бечеву, а ночью слёг с сильным жаром... Они довезли его до Тугирского зимовья, он был уже в горячке, часто бредил и всё вспоминал свои былые походы по этим местам.
— С Ванькой-то, Москвитиным, я ходил впервой по тем рекам, что текут на Ламу...
— Сволочь он, твой Ванька Москвитин, оказался! — проворчал Федька себе под нос, но так, чтобы не слышал толмач.
— За то и Поярков взял меня сюда, на Мамур, — бормотал Сёмка. — Вот теперь я сошёл с тобой на низ, — глянул он на Федьку, шепча сухими воспалёнными губами, — где Поярков ходил...
Бекетов, ввалившийся в это время в избушку, где остановился Федька, стал успокаивать толмача: «Ну, ты ещё придёшь сюда! И не раз!»...
— А что ты зачастил-то сюда? — спросил Федька Сёмку.
— Не знаю, — тяжело задышав, ответил тот. — Но тянет, тянет... А что — не ведомо! Вот здесь только и живу... Поярков-то ходил тут шибко злым. С норовом мужик, не чета вам... Люто погулял! Ярофейка не уступал тоже ни в чём ему...
Гринька принёс толмачу чашку парного мяса, из косули, подстреленной вот только что казаками. Но Сёмка отрицательно покачал головой.
Бекетов заворчал на него:
— Ты пожри! Не то тащить не будем! Оставим здесь, в зимовье, со сторожами!
Федька же, вспомнив о казне Хабарова, отошёл от постели толмача к сторожам, стал допытываться у них: «Где Ярофейка спрятал порох-то?»
Сторожами в зимовье жили три казака. Зиновьев оставил на волоке десятерых. Но пятеро из них вскоре сбежали в Якутск от нужды, а двое пошли как-то на охоту, на сохатого, и сгинули в тайге, уже полгода как прошло...
— Ни слуху! — почесал затылок Алёшка, молодой казак, с голубыми глазами. Он пришёл в Сибирь охочим откуда-то из-за Камня, сначала в Тобольск, потом очутился в Якутске, и вот торчит теперь уже два года на волоке. Но он не унывал и был доволен всем, что ни день, то бегал в горы и охотился на косуль. — Я обшарил всю тайгу, в двух днищах отсюда, и ни следа... Шайтаны тут водятся! Может, они в уговоре с ними? Ха-ха-ха! — прыснул он заразительным детским смехом так, что даже заулыбались пожилые озверевшие от походов казаки.
В это время к лежаку толмача бочком подошёл Акарка и быстро сунул в руку Сёмке какой-то камушек, да такой горячий, что Сёмка невольно вскрикнул:
— Ах ты, болван тунгусский!
Он швырнул камушек на землю, покраснел, дёрнулся, пытаясь вскочить с лежака, чтобы проучить нахала, к тому же добродушно ухмыляющегося прямо ему в лицо.
Акарке же вот это и надо было. Он проворно отскочил от лежака, рассчитывая, что Сёмка бросится за ним вдогонку, забудет все свои хвори...
Но Сёмка, сделав отчаянное усилие, чтобы подняться, опять повалился на лежак.
Акарка подскочил обратно к нему.
— Пошто не бежал! Курмес, однако, тута! — горячо затараторил он, показал на лежак, на котором валялся Сёмка. — Бежать, шибко бежать! Лежать — однако, тебя нет!
— Да отстань ты! — отмахнулся Сёмка от него. — Мамур держит! Знать, тут остаться суждено, — страдальчески промолвил он. — А ты со своими курмесами!.. Мне не до них, итак хватает боли...
Он завозился на лежаке и сморщился. По лицу у него прокатилась слезинка и затерялась в клочковатой бороде. Он утёр ладошкой глаза, вздохнул легко, как будто решился на что-то, тихонько сказал по-тунгусски что-то так, чтобы понял только один Акарка. И тот оскалился, закивал головой, поняв его желание, чтобы его дух, освобождённый, бродил здесь по горам, вселившись в зверя...
— Апашка тебя ждёт! — вдруг страстно заурчал тунгус. — Шибко умный! Ходи, ходи надо... Моя — тебя проводи!
— Как это проводишь?! — вскинулся Федька, заподозрив что-то неладное, что может сотворить с толмачом тунгус, а ему, Федьке, потом отвечай за Сёмку перед воеводой. — Не подходи к нему! — погрозил он Акарке кулаком. — Вдарю — сам полетишь к своим курмесам на шабаш! Ишь, чего удумал: последнего толмача извести! Ты что плетёшь тут всякие загадки!
Он выгнал его из избушки, затем ушёл и сам из неё, с головой забитой мыслями об уходе с зимовья как можно скорее. Каждый день задержки грозил им ледоставом там, где-нибудь не доходя Якутска. И, вместо того, чтобы плыть, не зная забот, им придётся тащиться пешими по берегу реки, топча тропу в снегу. Да ещё в свежем, только-только что запорошившим тайгу. Из-под него остро и грубо будут торчать корни, валежины и камни, они будут путать шаг и предательски подталкивать в наледь.
Ночью и весь следующий день Сёмка бредил. У него поднялся жар, он весь горел, и никакие заклинания Акарки не помогли ему. Он слабел, угасал прямо на глазах. И казаки видели, что он уже не жилец. И поутру, третьего дня, его нашли холодным.
— Он прошёл здесь первым, пускай лежит здесь тоже первым! — сказал Федька, стоя подле могилы, куда казаки опустили толмача, завернув его в мешковину. Он бросил горсть земли в яму, перекрестил её вместо попа: «Пусть будет пухом тебе земля Амурская!» — и пошёл к зимовью. Пора было выступать, ему было не до того, не до похорон очередного служилого, которых он перехоронил уже немало в дальних походах.
Бекетов ушёл первым со своими людьми вниз по Тугиру на двух плотах. Федька же воспользовался старым дощаником, на котором пришёл сюда из Якутска: его заново проконопатили и просмолили казаки.
По Тугиру они прошли спокойно. Там кое-где лишь попадались перекаты. Пороги начались на Олёкме, когда они миновали устье речки Хани, впадавшей в Олёкму слева. А версты через три их встретил первый порог, «Сырлыр». И тут они получили своё первое крещение, когда прошли скалу «Нос шамана». Горбатым стариком торчала та скала у реки. Как лезвием она вонзилась в облака, плывущие над ней чуть-чуть не задевая её, вот этот непонятный знак природы. Вокруг же, у подножия скалы, шумела тайга. Всё шло уже к закату, и небо багровело, сквозь тучи брызгало лучами солнце... И этот «Нос шамана». Зачем и кто поставил тут его... И странно было: отсюда начинались все пороги на реке. Она же, словно чего-то опасаясь, вильнула влево здесь, ударилась с размаху всем своим потоком о скалы, рассудок потеряла и на полторы сотни вёрст, буквально, озверела.
— Тута пойдём шибко скоро! — засмеялся Акарка, глядя преданными карими глазами на Федьку. — Однако, тута киндигира, злые люди! — повёл он рукой вокруг, показывая на окрестности реки, предупреждая Федьку об опасности.
— Ты их знаешь? — спросил он его.
Акарка закивал головой, стукнул себя кулачком в сухую грудь.
— Ибдери, ибдери!
Заметив вопросительную мину на лице у него, он виноватым голосом пробормотал:
— К жене пришёл, от своих ушёл, к киндигира пришёл!
Он опустил голову, стыдясь своего низкого падения в глазах сородичей, пренебрежительно глядевших на «ибдери», по-русски — бедняка, такого, который не в силах был даже заплатить калым за жену: всего-то десяток оленей. Он не привёл жену в свою юрту, ушёл сам к ней, к её родичам, попал в неволю к ним... От смущения, однако, он оправился быстро, посчитав, что уже в меру раскрыл свой позор. Да и в своей природной беспечности он был не в состоянии долго предаваться горестям.
Акарка был робок. Даже среди своих добродушных соплеменников он отличался робостью, поэтому прилепился к служилым. От них, бородатых и угрюмых, тянуло силой, которой не было у него самого: от их облика и глаз, больших и злых, казалось, что всевидящих. А голос!.. Если гаркнет, то, смотришь, шишки с кедра валятся, и стукоток разносится по всей тайге... А что уж говорить об их пищалях, самопалах, пушках... И он ходил журавликом, когда встречался где-нибудь с тунгусами, или им подворачивался вдруг якут, и на него взирал с почтением, когда он шёл впереди отряда казаков. И он ловил такие взгляды. А те, его сородичи, по простоте своей, не ведали, что спутники его гоняли их гордеца, как мальчика по всем посылкам... Но он сносил всё это только ради вот таких мгновений, чтобы увидеть глаза своих завистливых сородичей... Да, он был таким: изгоем, нищим. Но в редкие минуты своей пропащей жизни отхватывал он вот так куски скупого счастья... Он был не глуп и понимал, что вернуться к своим теперь уже не сможет, его раскусят быстро там, поймут, что он всё тот же, голодранец... «Эй, ибдери! — услышит снова он тогда. — Эге-ей!»...
— Акарка, ты не веришь в Бога? — пристали казаки к тунгусу, заметив, что на его груди болтается только кожаный мешочек и не видно было креста. Они, изнывая от трезвости и безделья, старались завести его, чтобы он начал ругаться по-своему. Уж очень занятно выходило у него, когда он, ругаясь, мешал русские и свои, тунгусские, слова.
— А где крест?! — удивился Федька, тоже как-то не замечая раньше этого.
Акарка замялся, потом сунул руку за пазуху и достал маленький оловянный крестик, висевший тоже на кожаном ремешке вместе с мешочком.
— Что здесь у тебя? — требовательно спросил Федька его и бесцеремонно дёрнул за ремешок.
Ремешок оборвался, и из мешочка на дно дощаника вывалился медвежий клык, который Акарка выменял когда-то на целого соболя у тунгуса Кичига, своего друга по прошлому. Выпала оттуда ещё какая-то сморщенная почерневшая сухая кожица, и такая твёрдая, что уже и не гнулась.
Федька встряхнул мешочек. И из него выпала ещё лапка коршуна и какой-то прозрачный камушек, чудного цвета, похожего на вечерний закат солнца, с фиолетовыми полосками и с густыми насыщенными тонами. Взглянув на Акарку, на его невинную физиономию, он захохотал.
Тунгус уже давно крестился, стал «чистым», но всё равно носил старые тунгусские обереги: боялся он духов тайги, а пуще смерти — воды. Ни разу в жизни он не искупался в ней. И когда в Якутске батюшка крестил его, то лишь побрызгал слегка его святой водицей.
Акарка же, вот надо же каков мужик, не верил он новому богу и при себе всегда имел надёжных старых таёжных духов. Они исправно служили много веков его народу и готовы были угодить без лишних проволочек, когда откупишься от них щедрым подарком. Не дашь — разгневаются, уйдёт тогда охотничья удача...
«Ну, хоть бы до Якутска дотянул!» — разобравшись с тунгусом, стал злиться Федька почему-то на толмача, на Сёмку.
Затем он уселся на корме дощаника и вцепился в рулевое весло. Он сам брался за него, когда их подстерегали на реке опасные моменты. Здесь нужна была его сила, как раз то было впору только ей. И он почему-то вспомнил про Витимские пороги. О них ему в Енисейске рассказывал Максимка Перфильев. Те-то были покруче вот этих... «Там только чокнутый пойдёт!» — вспомнил он слова атамана, который так и не прошёл вверх по Витиму. И тогда стали искать новый путь в неизвестные землицы: открыли алданский путь, затем и вот этот, олёкминский. И перед русскими предстал новый край, Амурский, необозримый... И почему-то тут же у него в памяти всплыла Матрёнка, которую угробил «Чокнутый»... «Ту-ту, курва!»...
— Тьфу ты пропасть! — выругался он; как раз сейчас, не ко времени, покойница напомнила с чего-то ему о себе.
Река пошла круто влево. Вот из-за скалы показался порог, и дощаник потянуло туда, в его горловину. Вперёд глядели казаки, а там повсюду были буруны и камни, вода о скалы билась, ей тесно было в берегах... И ледяные брызги... Конца всему не видно было...
— О-о, Господи! — закрестились казаки, вдруг сразу стали набожными.
В бою, на драке, если сгинешь — ничего. А так, в студёной воде, пропадать было подло, не по-христиански...
— Он что же, окаянный, не кончится!.. Акарка, да что же ты, бес, молчишь! — обозлились казаки на проводника.
— Тунгусы ходят по тайге и рек не знают! — прокричал Федька.
— Сёмка по ней ходил! Говорил, вёрст полтораста так будет!
— Да кто мерил здесь эти вёрсты! Что ни порог, то всё с версту, глядишь и три! И злющие, собаки!
— Вот сволочь, Сёмка-то, нет чтобы помереть за порогами!..
— Негоже так о покойнике! Накликаешь беду!
— Да тут не в Бога, в дьявола поверишь! Ха-ха-ха! — расхохотался Потапка.
— Ты, Мухосран, как чернокнижник! Шамана боишься, а Бога — нет! — зло поддел его Пахомка.
— Мухоплев я, рожа! — возмутился Потапка. — Запомни, бродяга!
— Ты всегда будешь Мухосраном! — припечатал его, как заклеймил, Пахомка и не испугался, когда увидел, что Потапка ворохнул плечами.
Потапка был здоровый, но добродушный, не злой и не задиристый, а даже трусоватый. Он прятался за спины казаков, когда ему грозила какая-нибудь опасность.
Пахомка знал эту слабость его и издевался всячески над ним...
Не успели они прийти в себя от одного порога, как уже снова впереди река пошла бурунчиками, а вон уже и завихрений полно...
— Да сколько же их...!
— Кончайте! — рявкнул Федька на Потапку и своего холопа. — Гляди — в порог несёт опять! Штаны промочишь, сукин сын! — закричал он Пахомке. — Вишь, что вздумали: счёты тут сводить!.. На берег — и ломайтесь там!.. — и чуть не прикусил он язык от удара под днище, под коргу...
И их дощаник стремительно пошёл на разворот, его потащило боком по реке.
Тут ширина была между камнями всего в каких-то семь саженей... И, казалось, сейчас река заткнёт их судёнышком свою рокочущую пасть... Все казаки попадали на дно дощаника, цепляясь за то, что попадалось под руку... Волна хлестнула через борт, всех окатила ледяными брызгами... Ещё мгновение... и потянуло их сквозь узкую щель между камнями... Поток пронёс стремительно дощаник ещё с версту и выплюнул на плёс, на тишину. Река здесь увлекла их дальше, покачивая смиренно на волнах, как будто бы прощения просила за свой минутный гнев.
Дощаник и плоты, что шли впереди него, двинулись дальше, всё тем же неспешным ходом, и через две версты они подошли к ещё одному порогу...
— Бёс-Урях! — с чего-то вскрикнул вдруг Акарка, от страха выпучил глаза при виде нового порога, хотя тот был коротеньким и неопасным.
Да, там их слегка лишь покачало. И казаки, позубоскалив насчёт этого беса, сели в лодку и пошли к берегу, на промысел, за дичью.
— Смотрите, не отстаньте! — предупредил Федька их.
До следующих двух порогов было не менее десятка вёрст. Они шли один за другим. Вдоль берега там тянулись высокие скалы.
Их, эти скалы, Федька запомнил почему-то, когда шёл с отрядом два года назад вверх по этой реке, направляясь на Амур. И сейчас, бросив на брёвна кусок оленьей шкуры, он улёгся на спину, закинул руки за голову и только теперь почувствовал, как сильно устал. Заныла спина, и напомнила о себе старая рана. Его зашибли ещё на походе с Яковом Тухачевским в Джагатах, когда они побили Тарлавку... И почему-то ему вспомнилось, что когда он бесславно вернулся из похода по Оби, то Петька Сабанский той же зимой ушёл вверх по Томи, через Кузнецкий острог по реке Мрассу. Затем он добрался до большого озера, Алтын-коль[91], там объясачил телесов, но тоже ушёл оттуда, не поставив острога... «А ведь тоже сплоховал!» — со злорадством мелькнуло у него, что не везёт не только ему. Но чудно рассказывал Сабанский про то озеро. На зиму-то, как оказалось, оно не замерзает, хотя там, в горах, стоят сильные морозы... Вода прозрачная, вспомнил он, и необычно зелёная... Потом он вспомнил ещё, что Абак прислал под нажимом воевод в Томск сыновей Тарлава, своих внуков, Итегменя и Тоймаса. Тех приняли на государеву службу, и они стали ходить служилыми мурзами... «С великими окладами царь вернул им вотчины их отца», — с завистью подумал он, что вотчинка-то это не оклад или поместье там, к примеру... А на следующий уже год Остафей Харламов и Итегмень ездили послами к тому же Абаку...
Его мысли скользнули дальше: в памяти всплыло лицо отца, затем мелькнула Любаша, старшая сестра, всё такая же юная, отроковица... Исчезла и она, и его мысли провалились куда-то глубже... Под мерное и лёгкое покачивание стружка на волнах он задремал... Но вот неожиданно в сознание, сквозь полуприкрытые ресницы, брызнуло лучами солнце, и всё чудно заиграло в его голове, мелькнула сетка каких-то мелких разноцветий быстрой строчкой, затем пошли штрихи и замысловатая рябь, и всё стало быстро удаляться куда-то... И он провалился в какой-то необычный сон, тот всё подходил и подходил, но никак не начинался... И вдруг его тело выгнулось пружиной, упёрлось в доски головой и пятками, и так замерло, как мощный дубовый лук... Вот-вот, казалось, выстрелит... Затем дуга ударила о доски всей тяжестью разжатых мускул, стала упруго биться о брусья и о доски... А следом затрещали вёсла, и весь дощаник задрожал, как будто ударился о камни... Глаза у Федьки закатились, и он забился, пуская пузырями кровавую пену, и замычал утробно, как бык, всё тело его тяжко застонало. Ломала его, страшно ломала какая-то неведомая сила...
Гринька крикнул казакам: «Держите его!» — упал на него, обхватил и прижал к доскам, чтобы не молотил он головой и всем телом о дно дощаника... Казаки, помогая ему, налегли на Федьку: придавили его ноги и кулаки; те заходили ходко и шили слепо пустоту, сбивая до крови костяшки, стучали по дощанику и судорожно хватали всё... А Федьку била и била о доски всё та же злая сила. И казаки едва удерживали её скопом. Корёжила она их сотника, ломала... Вот Гринька изловчился, уселся верхом на эту силу, вцепился в доски и оказался как на скакуне... Подпрыгнул раз, другой, слетел с него... Но нет — опять плашмя упал он на него, всей силой прижимая к доскам... Так продолжалось долго. Казаки вспотели, ругались, Бога вспоминали... Тут подхлестнул всем нервы новый вскрик: «Порог!»... И все метнулись по своим местам, за вёсла ухватились и шесты... Там, впереди, вновь вспенилась река. Здесь лишь спасёт чутьё. Никто не знает, чем же грозит им новый скат крутой воды по каменным уступам... Подводная гряда, очередная, осталась позади, но там валун, а вон скала...
— Ох! Расшибёмся об неё!
— Сейчас вот только не хватало этого!..
На судне хрипы, стоны, вскрики и брань разносится на весь простор реки. Под шум порога, над водой, сплошь мрак наполз на Федьку... Припадок бьёт его, падучая, вопит он, но вопль его зажат: он прикусил язык, лишь пена с кровью льётся изо рта...
И тут же носятся стрижи, мелькают над водой, досадливо свистят. Над ними в вышине канюк вдруг появился, белея на груди полосками. Он, редкостной породы, крупный сильный хищник, зачем-то стал ходить кругами над скалой и закричал пронзительно, противно, как будто бы отпугивал врагов от своего гнезда...
Скалы слева, скалы справа, вон там, на хребте, сосняк топорщится, как хвост у петуха сердитого... Скалы, ещё скалы, тёмные и серые, и зеленью облеплены со всех сторон. А вот тут, на скале, торчит угрюмая сосна... Какой шайтан занёс туда её? Ведь ей не выжить наверху, где ветру и морозам всё открыто. Да, жизнь зацепилась там за камень, зло раздирает скалы... Река пробила здесь когда-то себе ложе, и рухнула скала в поток, прогромыхало эхо, волна всплеснулась, на берег выкинуло щепки, кусты, валёжины, смолой заросшую кору, и лёгким челноком та закачалась на волнах — и это всё снесло потоком вниз куда-то...
Просыпался Федька медленно и долго. Сознание светлело, затем опять что-то тускло мерцало у него в голове. Похуже чем с похмелья дрожали руки, и слабость разливалась по всем суставам, жилам... И он всё никак не мог понять чего-то... «Вроде бы не пил, — мелькнуло у него. — О Боже!»... Всё тело так болело, как будто вздули его прилично в драке: спина и голова, и скулы... Мозги, и те свалилась в сторону куда-то, язык распух, забил весь рот, словно туда засунули ему кусок вонючей пакли.
— Что такое... — едва выдавил он.
— Падучая! — нагнулся Пахомка над ним. — Ты, Фёдор, зашибся где-то, видно, здорово. Ох, тебя и потрепало же!
— Ну что, дядя Федя, стало легче? — подошёл к нему Потапка, а из-за его фигуры выглянула и улыбнулась рожица Акарки, блестя природной желтизной.
— Кто там? — спросил Федька, тяжело поднимая руку, и показал на небо, где взад-вперёд нервно ходила какая-то большая птица.
— Канюк! Видишь, у него тупая голова, крыло изрезано, торчит вперёд, как у орла.
— М-мм! — промычал Федька, борясь с сонливостью и не желая ей, всесильной, уступать; но нет, не справился он с ней, вновь провалился в темноту.
Гринька сел рядом с ним, а казаки встали по своим местам, опять схватились за шесты и вёсла, готовые ко всяким скверностям, какие сулила неизвестная, порогами богатая река.
По берегам же всё так же шли скалы и кручи, всё хвойным лесом заросло. Тут были кедры, пихты, сосны. Изредка, глядишь, мелькнёт берёзки нежной зелень. И сопки тянутся напрасно к небу, хотят коснуться облаков, а те бегут причудливо над лесом и рекой. Душистой хвоей здесь благоухают берега, и тени, серые какие-то, скользят в воде.
А то воображение вдруг вырисовывает из скал башни родного всем острога... Затем река, зигзагом резким, безжалостно рассыпала чудесную картину эту, а вот подсовывает, похоже, голову собаки... И пошло, пошло: орёл вон там раскрыл свой хищный клюв, а здесь, всем кажется, что из скалы наружу вылезает великан. Но это не тунгус, скорей всего татарин бородатый; там круча, напротив же широкий плёс из мелкой гальки, и валуны торчат по берегу, словно на лежбище верблюды отдыхают после странствий по даурским горам, унылым и горбатым... Олень застыл на одиноком и крутом утёсе. Как он туда забрался — то не понять умом...
Гринька просидел около отца, следил за ним и созерцал окрестности до самого вечера, пока они не пристали к берегу. И когда дощаник зашуршал днищем о галечник на плёсе, Федька сразу очнулся. Всё ещё не вникая, что же происходит с ним, он повёл мерклым взором и помотал головой, отгоняя какой-то дурной хмель в ней, и чем-то вроде бы забитой. Она не болела, но безнадёжно было что-то с ней. А вот скулы ныли, и не ворочался язык. Он засопел, пробурчал, чтобы Потапка распоряжался за него, поднялся на ноги, покачиваясь, как на волнах, сошёл на берег.
Присев на обросший мхом валун, он стал бездумно следить за тем, как копошатся казаки на берегу.
Казаки тем временем сняли с дощаника припасы и снаряжение. Кто-то уже нарубил жердин, их затёсывают, втыкают в землю рогатки вокруг становища, одёргивая наглухо его, чтобы от леса никто не смог подобраться к ним ночью. Костры уже пылают, поставлены палатки. Все при деле, суетятся, и терпкий дух людского жилья явился на тихий берег реки таёжной.
— Однако, Федька, туда надо, — подошёл Акарка к нему и показал на лежанку подле костра, устроенную им из еловых веток, накрытых оленьей шкурой.
Федька перебрался на лежанку, улёгся, засопел. Гринька, поколдовав с чем-то у костра, подал ему кружку с каким-то отваром, по запаху похожим на травки. Он насобирал их здесь же, побродив в лесу, вплотную подступавшему к реке. Тёмная чаща тут начиналась сразу за галечником.
Федька взял кружку и выпил какой-то напиток с горьковатым привкусом; он разил ароматом золотого корешка... «Где это Гринька уже сыскал-то его!»... По телу заструилось тепло, и он опять закачался на волнах. Но нет, это был не привычный хмель. Тот бьёт по голове, подводит ноги, а то встряхнёт так, словно кнутом протянет... Сейчас же ему стало блаженно: слабость возвращала силу, по крохам, медленно, помалу...
Акарка перехватил его взгляд, брошенный на тёмный хвойный лес, стеной стоявший рядом, догадался о его мыслях и отрицательно покачал головой.
— Киндигир туда ушёл! — показал он рукой куда-то вниз по реке. — Далеко ушёл, шибко далеко!.. Малагир тозе далеко, далеко! Пошто боисься? Пусто тайга, шибко пусто!
Он зачмокал языком, показывая всем своим видом, что доволен этим, не встретит бывших своих сородичей.
— Дядя Федя, на — пожри! — протянул Потапка Федьке чашку ухи из свежей рыбы.
Оказывается, казаки успели распустить сеть, прошлись по плёсу, наловили рыбы и уже выпотрошили её, развесили сушить на ветерке. Приготовили они и наваристую уху, её крутой запах поплыл над плёсом... Уху сделали двойной, из сига. И казаки, сидя на берегу реки, стали набивать животы, оголодав, как псы, на гребях от тяжёлой работы.
Тут же с ними рядом встал и Бекетов. Уже в сумерках, устроив себе палатку, он пришёл к Федькиному костру и уселся на лесину, на которую Пахомка услужливо постелил ему чей-то потёртый кожушок.
— Ты знаешь, Фёдор, вот я, — начал он, подвигал палкой в костре головешки, вверх полетели искры, снова занялось и слабо запырхало пламя; он знал, что случилось с Федькой, и, считая, что сейчас самым добрым лекарем будет разговор о чём-нибудь постороннем, пустился в воспоминания; а вспомнить, благо, было что ему.
Как и Федька, он начал службу рано, с пятнадцати лет, стрельцом в Твери. Там служил и его отец, Иван Бекетов сын Андрея, в стрелецком полку, по городовому дворовому списку. Но уже через три года молодой стрелец Петька Бекетов оказался в Сибири, в Енисейске, и там он сразу же отличился. Вскоре он стал сотником, хотя ему не было ещё и двадцати лет. В тот год, когда Петька стал сотником, а год тот был 1628-й от Рождества Христова, Енисейский казачий атаман Максимка Перфильев срубил на устье Илима острог, оставил там годовальщиков и отправился в конце мая обратно в Енисейск по Ангаре. И на речке Рыбной, в низовьях Ангары, его отряду из двадцати человек переняли дорогу тунгусы. Две сотни лучников вышли против них, на лодках, да ещё обложили всё по берегам. Их привёл тунгусский князец Тасей, вместе со своими братьями и их улусами. С такой силой атаман не решился биться и сплыл в Енисейск. Тамошний же воевода, Василий Аргамаков, обеспокоился, что тунгусские князьки закроют напрочь им Ангару, и послал сразу же туда Петьку Бекетова. Молодой сотник с казаками и стрельцами разбил в том походе отряды тунгусов, построил на той речке Рыбинский острог и принудил всех князьков платить опять ясак, тем самым открыл путь по Ангаре на восток. И с тех пор этот путь уже не прерывался для русских землепроходцев... В том же году Бекетов ушёл с отрядом служилых по Ангаре ещё выше Илима и на устье Оки, в земле «братских»[92] людей, заложил острог. Он посадил там на землю четверых крестьян, пахать государеву пашню, вернулся в Енисейск и подал Аргамакову отписку. В ней он сообщал, что там, под тем Братским острогом, земли угожие и места хватит на две сотни крестьянских дворов, и те тяглецы-де прокормят сами служилых острожка...
Он зашевелился, поднялся на ноги, расстелил кожушок прямо на земле, улёгся удобно на него. Подперев рукой голову, он стал рассказывать дальше, глядя на огонь, изредка вскидывая глаза на Федьку, чтобы посмотреть, не задремал ли тот от его монотонных речей.
— Послали меня как-то в якуты: зимовье там завести, ясак собирать по тем местам... Сплыл я вниз по Линз[93] и средь их улусов поставил острог. На левом берегу, как раз напротив Мамыхова улуса, на горе Чабыдал. Крепостишка получилась маленькая. Её одёрнули частоколом, срубили избы, съезжую, зелейную, ну, конечно, и баньку...
У соседнего костра с чего-то закопошился Акарка возле котла, затем вдруг выхватил из него кусок мяса и кинул его в костёр... Жир затрещал, и розоватое пламя метнулось по головешкам. Вверх пыхнул синий язычок: костёр как будто ответил что-то тунгусу... И тотчас же в нос ударило тошнотным запахом: горело мясо... Акарка забормотал что-то по-своему, кивая головой шипящим синим язычкам, как будто разговаривал он с ними...
— Ты что делаешь, сукин сын! — рассердился Бекетов. — Самим жрать нечего, а ты харчишь своих курмесов! У тебя вон сколько их — пропасть! На всех не напасёшься!
— Ай-ай, Петька, как, однако! Моя говорит: тоу-ама[94] — дай зверя! Тебе дай!..
Бекетов отвернулся от Акарки и сердито ткнул палкой в костёр.
— Ай-ай! Его больно — его помирай! — воскликнул тунгус и поёжился, как будто это в него, а не в костёр, воткнул палку хмурый русский атаман.
Федька вяло усмехнулся: «Оставь его»...
А тунгус, успокаивая своего тоу-ама, уселся подле костра и повёл заунывную песню без слов, затянул в нос: «Хн-нн!.. Хн-нн!..» Долгая, бесконечная она была, а он слегка покачивался всем корпусом, не сводя взгляда с огня. Как заколдованный он вперил в него карие глаза, в них засветились, заиграли огоньки. И всё тот же один звук мерно лился и лился, всё так же в нос. Но песня, всего лишь из одного слога, хватала за сердце, тянула куда-то вверх, куда нет входа душам на земле... Придыхания незаметно сменяли одно другое: «Хн-нн!.. Хн-нн!..» И непонятно было, когда же он закончит свою песню без слов... Да, возможно, никогда, если его никто не остановит... Но вот дыхание у Акарки стало слабеть, а он всё тянул и не сдавался... И вдруг последовал шумный всхлип, потом он громко икнул, и бесконечный полёт таёжной фантазии остановился.
Казаки о чём-то загалдели вокруг тунгуса у соседнего костра.
А Бекетов вздохнул и стал рассказывать Федьке дальше о своей жизни. О ней, о жизни, дома, по избам никто не говорит. Речь о ней заводят и вспоминают вот так, под небом, когда открыты всей вселенной, чувствуя себя беспомощными перед ней, как будто бы раздетыми, и тянет найти опору в чём-нибудь.
Там, на Лене, он прослужил со своими казаками два года и вернулся назад в Енисейск, когда их сменили новые годовальщики. Тот Ленский острог, что заложил он, простоял всего два года: его заливало по весне полой водой. И казачий атаман Иван Галкин, приятель и сосед Бекетова по Енисейску, отбывая свой срок приказчиком после него на Лене, перенёс острог на новое место, на полсотни вёрст выше по реке, на том же, правом берегу.
— С тех пор он и стал Якутском...
Едва он перевёл дух от службы в Якутской земле, как его опять послали туда же, на Лену. Там он срубил в устье Олёкмы острожёк, чтобы перехватывать промышленных людишек, которые уходили вверх по Олёкме на промыслы. В Якутск же на обратном пути с промыслов они не заглядывали, обходили таможенных сборщиков стороной. В новом острожке он завёл, прежде всего, таможню, и с тех пор та стала контролировать весь поток пушнины с Олёкмы, прежде чем ему уйти вверх по Лене и далее, уже беспошлинно, исчезнуть где-то...
Бекетов замолчал, о чём-то соображая, затем заговорил снова.
— С промышленных, покручников, десятиной на Олёкминской таможенной заставе берут в два раза больше, чем с ясачных мехами!.. Вот где деньги-то государевы зарыты!
— Судные ещё, — прохрипел Федька.
— Да, да!
Послал его как-то воевода проведать путь по Витиму. И только там, под Витимскими порогами, он понял, почему Максимка Перфильев не смог пройти вверх по той реке.
— Таких порогов, Фёдор, я не видал в жизни никогда!..
Зима. Февраль, 1640 год от Рождества Христова. Трескучими морозами на Лене никого не удивишь. И в эту-то пору в Якутске, где он, Петька Бекетов, был приказчиком, заведовал острогом, объявился Парфён Ходырев.
— И говорит: «Тебя, дескать, сменяю! В Москву поедешь, Петька! Ох, и счастливчик же ты!»
— Хм, счастливчик! — саркастически проворчал он.
Он сдал острог по описи, простился со всеми казаками своего полка. Весь списочный состав служилых из трёх десятков человек оказался в наличии... А среди них на третьем месте значился пеший казак Сёмка Дежнев...
— Казак приметный, ростом вышел... Ну ты что не помнишь его? — заметил он недоумённый взгляд Федьки. — Ещё такой: узколобый и носатый! А упорный, как баран! Лет 10 ходил у меня в казаках. Его вон Сёмка, покойник, хорошо знал! — не ко времени, на ночь, вспомнил он покойного толмача.
— A-а! Помню, помню! Его нет сейчас в Якутске. Лодыжинский сказывал, что он сидит на Анадыре, зверя добывает. Промышленники, что ходили туда, говорят, он там нашёл заморный зуб, уж больно много. Нажился! Теперь его не стянешь оттуда... И где-то по морю Студёному долго шатался, где чухчи живут...
Бекетов покивал головой и стал рассказывать дальше.
— Так вот, приехал я в Енисейск, получил подорожную. А уже на другую зиму был в Москве.
И там, в столице, он застрял надолго. Место казачьего головы в Енисейске, а на него он претендовал, отдали Богдану Болкошину, енисейскому боярскому сыну.
— А Богдан-то уже в годках, увечен, немощен! Куда ходить ему в походы-то?! — недоумённо вскинул он вверх брови, глядя на Федьку, ища у него поддержки своим мыслям. — Вон — ему сподручней приказное дело у пашенных... А там, в Сибирском приказе, был подьячий Стеншин, мой тёзка, тоже Петька. Вот сволочь... чернильница!
— Яков, Тухачевский, о нём сказывал, — слабо шевельнул рукой Федька, прерывая его.
— Да, да — тот! Он потом в Якутске два срока подъячил!.. Так вот я ему и говорю: Богдан на то уже и не годен! А он такой, что вон твой Пахомка, — кивнул он головой на холопа, который отошёл в это время от костра. — Тут же мне: на коне, мол, пойдёт! Ведь знает, бумажная блоха, что конями казаки не ходят здесь в поход: нартами, на лодках, да всё пешими!.. Ну, думаю, пошшокотал бы я тебя кулаком, под девятое ребро! Встреться ты мне в ином месте!
Он встал, разминаясь, подбросил в костёр дров, улёгся опять на кожушок, уставился на звёздное небо и снова заговорил:
— Казаки помогли, мои, енисейские. Они привезли в ту пору соболиную казну. Так и их подьячий не стал слушать, потянул всех аж к боярину, Борису Лыкову! То дело вершить верхом!.. Казаки и там не сробели: сказали, что-де Богдану привычней за пашенными быть... Хм! Боярин-то посмеялся и дал отмашку! Подьячий враз и заткнулся!
Из Москвы Бекетов уехал уже с назначением казачьим головой по Енисейску с окладом в 20 рублей, да хлеба 20 четей, а к ним 6 пудов соли. В награду за служебные его труды ему выдали ещё отрез английского сукна. Получил он в Москве и государеву грамоту. А в ней ему было велено устроить в Братском остроге пашенных крестьян. И они бы, как говорила грамота, обрабатывали гарнизон служилых острога, о чём он писал более 10 лет назад, но его не услышали тогда. Приказное дело двигалось туго...
— Ну, ты знаешь как!
— Да, тоже был в Москве... У государя! — с сарказмом произнёс Федька.
Бекетов посмотрел на него, но ничего не сказал. Он знал его ссылку и все «награды», какие получил Федька, его дело по Томску, слух о котором дошёл не только до Енисейска... И он стал рассказывать о своей службе дальше...
Но вскоре Федька заметил, как Бекетов зевнул и замолчал, видимо, устав. Он тоже устал от его рассказов, ему не хотелось ни говорить, ни шевелиться. И он, уронив голову на мешок, предусмотрительно сунутый ему под голову Гринькой, стал слушать разговоры казаков у соседнего костра, чувствуя, как тянет за кафтан каким-то необычным, беспокоящим теплом, не греющим, как песня бродячего тунгуса без слов.
А оттуда, от соседнего костра, где сидел тунгус среди казаков, долетало, обрывками... «Хромая, били... Кушать не имела»... Он, Акарка, оказывается, пожалел какую-то женщину...
Акарка рассказывал всё как-то просто, буднично, а казаки таращили на него во всю глаза.
— Долго, долго шёл, в юрту пришёл... Смотрю — дед сидит.
— Ты откуда пришёл?
— Я говорю, за женой пришёл. Говорю, у тебя девка есть? Она увидела своё тело... А он — ты завтра пойдёшь. Сказал ей: мясо вари, с мужем ешь... Поели, вышли, помочились, в юрту вошли, под одной шкурой спали. На утро вместе уехали...
— И всё? Ты так и женился! Ха-ха-ха! — захохотали казаки над ним.
Акарка же, серьёзный и тихий, сидел у костра и, не слушая их, слегка покачивался и теребил тонкими пальцами ремешок, на котором болтался его борёлак[95]. Играл он с болванчиком своим. А он, этот болванчик, упрямец деревянный, всё время поворачивался мордочкой к огню, как будто стремился туда, чтобы сгореть...
Казаки повеселились, оставили Акарку в покое и стали укладываться на ночь, кряхтя, растягивали натруженные спины...
Бекетов ушёл к себе.
Гринька подал Федьке чашку с икрой тайменя, который угодил в сеть казаков. Мелкая, зернистая и круто солёная, она подкрепила у Федьки силы. И он, пробурчав, чтобы не забыли караулы, повернулся на бок, подставил спину огню и уснул прямо здесь, у костра.
На становище опустилась тишина. Лишь изредка над тайгой проносился какой-то хрип, отзвуком неземным, далёким; едва заметно тлел костёр, а подле него о чём-то шептались сторожа... Над речкой выплыла луна. Ершисто вверх торчали скалы, над ними в вышине мерцали звёзды. Ночное небо бороздили облака, то тёмные, густые, а то и рваные, с просветами. Река дышала холодом, а от костра теплом тянуло: здесь был таёжный мир, загадок полный...
На следующий день Федька был уже в порядке и как всегда хмурым. Злой и неразговорчивый, он опять встал во главе своего отряда.
Утром Бекетов первым снялся с ночёвки и ушёл на своих плотах вниз по реке.
А Федьку за собой потянул Акарка к той странной скале, похожей на голову хищной птицы. Они поднялись вверх по крутой звериной тропе к подножию скалы. Вблизи, однако, она выглядела совсем не так, как ожидалось: была обычной скалой, растрескалась, бесформенная глыба, такое же, как и везде, горное нагромождение... Но тунгус, видимо, так не считал. Он подошёл к ели, которая, прячась от солнца, росла в тени скалы, и подвязал к её ветке лоскуток тряпки от Федькиной одежды. Тут же, для вящей надёжности своей просьбы, он расстался и со своим борёлаком: повесил его тоже на ветке за старый кожаный ремешок.
— Теренга, теренга[96] — дай Федьке силу! — крикнул он скале и прислушался к шуму, доносившемуся откуда-то между скал, вроде бы сверху, где гулял ветер над хребтом, пуская сюда, через щели в скалах, свои отголоски.
И Федька явственно услышал, как скала ответила на зов тунгуса... «Силу-у... силу-у!» — затихая, как от натуги... Он вздрогнул и поёжился... Постояв и послушав эту песню ветра в таёжных горах, он усмехнулся, сказал тунгусу: «Ладно, пошли обратно!» — и двинулся вниз по тропинке к реке, слыша за спиной лёгкие шаги своего ангела-хранителя.
Они спустились обратно к лагерю.
— Это зря не растёт, — показал Акарка на сухой пень, остатки когда-то мощной берёзы, а сейчас, как гнилой зуб, из земли торчал лишь этот пень. Но жизнь в нём не заглохла, из него упорно пробивалась новая берёзка.
Акарка вынул из чехла нож, взмахнул им, и лезвие безжалостно срезало тонкую талию белоснежной красавицы. Двумя взмахами ножа он отсёк всё лишнее. И перед глазами Федьки предстал крохотный человечек, с руками, ногами и что-то похожее на голову тоже было при нём.
— Борёлак, — буднично промолвил Акарка, сдирая острым лезвием кору с человечка; он поскрёб его ещё немного ножом, очищая от коры, чтоб гладким был и голеньким. Затем он подвесил его на ремешке к поясу, где у него всегда болтался нож, а теперь появился новый борёлак, его таёжный покровитель.
А Федька отошёл от него к дощанику, взял валяющуюся там на дне нельму, уселся тут же рядом с Акаркой на огромный валун на берегу реки. Порезав рыбу ножом, он густо посолил её, стал есть сырой, протянул кусок и Акарке. Но тот, покачав отрицательно головой, почему-то стал серьёзным.
— Ты что? — спросил Федька его.
— Слушаю: река говорит, тайга говорит!
— И что говорит?
— Э-э! — хитро заулыбался Акарка. — Что говорит — то не говорит!..
Федька понял, что тот опять что-то мудрит по-своему. Поев, он подошёл к воде и глянул на своё отражение. Он заметно огрубел, сильно оброс... Дома, хотя бы изредка, но он подстригал бороду. Сейчас же, в походе, было не до того... Щёки у него ввалились, нос заострился...
«Совсем как у покойницы», — почему-то всплыло у него в памяти лицо матери, лежавшей в гробу...
Он тряхнул головой, опять уселся на валун и хлопнул ладошкой по его шершавому и холодному боку, как будто проверял его на крепость. Ему было почему-то тоскливо. Раньше он никогда ни о чём не задумывался, жил как выходило. Хандра пришла в последнее время. И вот сейчас, когда было не до неё.
К нему подошёл Гринька.
— Батя, чё мы сегодня-то задержались?! — спросил он его.
— А тебе что — хочется гнать? — посмотрел он на сына и, не дожидаясь ответа, поднялся с валуна. — Ну, тогда пошли!
На реке было пусто. Они начали собираться в путь. Но в это время из-за поворота реки, пройдя шиверу, показался плот.
А в том, что это был плот, а не сносный лес, который порой несла река, сомнений не было. Но откуда он здесь. Ведь в округе на многие сотни вёрст не было ни одного топора, кроме русского, который мог бы повалить лес.
— Потапка — догнать и проверить! — крикнул Федька десятнику.
Казаки попрыгали в челнок, ударили по воде вёслами и понеслись вдогон за странно пустым плотом, на котором никого не было.
Следом за ними снялись со стоянки и остальные, их понесло на дощанике снова вниз по реке. А Федька всё время оборачивался и оборачивался назад, пока была видна скала, так здорово похожая на хищную птицу, чувствуя, что внутри снова просыпается вкус к жизни: захотелось жрать, и нестерпимо.
Может быть, помогла эта просьба Акарки, а может быть, верх взяла Федькина природа, но он быстро оклемался от того внезапного припадка, стал веселее, и злоба ушла из головы. Он снова шутил с казаками, ел из котла со всеми, и ложкой, бывало, по лбу от него перепадало тем, кто расшатывал войсковой круг и начинал с чего-то задираться на своих же казаков.
В общем, он снова верховодил на походе, держал всех в строгости и правду-матку быстро наводил своим отцовским кулаком.
Они проплыли с полсотни вёрст. Но кто их, вёрсты, мерит здесь. По дням считают расстояние, версты же прикидывают лишь на глазок, а тяжесть пути отсчитывают пройденными порогами.
Было уже начало октября. Но на реке, в узкой долине, всё ещё было тепло, и нередко солнышко баловало их своим появлением.
Федька полулежал в дощанике, на досках, подле кормчего. Сегодня очередь была сидеть на весле Мишке, казаку из Туринского острога. А на носу дощаника торчал Потапка и поглядывал вперёд, чтобы их судёнышко ненароком не наскочило на камень или какую-нибудь корягу, которые частенько несла река.
Тепло. Казаки млели от безделья и разбавляли скуку разговорами.
Вдруг на носу вскричал Потапка: «Вон — человек!» — и вскинул руку, показывая вперёд, на берег, где за поворотом реки открылся широкий плёс.
Да, там, на плёсе, темнела точкой фигурка человека, спешащего куда-то вниз по реке. Он их не видел, не замечал, назад не оборачивался...
— А ну давай, крути ближе к берегу! — велел Федька кормчему и поднялся с доски, уже изрядно отлежав бока на ней; но лень и тёплый день под солнцем томили, и не хотелось шевелиться.
Дощаник, покачиваясь слабо на волне, скосил свой путь, стал подбираться ближе к берегу. Вот выбился он из стрежня, из быстрины, на тишь под плёсом вышел, нацелился на одинокого бродягу, заходя со спины вдогонку ему.
Они подошли к бродяге совсем близко. А тот всё не замечал их и прытко бежал вдоль берега.
— Эге-ей! — громко крикнул Федька беглецу, подставив ладони рупором ко рту, да так, что бедняга споткнулся на ровном месте, когда сзади на него накатился сердитый окрик, сбил шаг размеренного бега.
И тот встал и быстро оглянулся, зашарил глазами по реке... Прошло какое-то мгновение, и по его лицу скользнуло тенью облегчение, когда он рассмотрел дощаник и на нём бородатых людей... Он заулыбался и крикнул им в ответ: «Эге-ей!.. Эй-эй!» — призывно замахал руками, пошёл неторопливо к берегу, как-то странно волоча ноги, хотя вот только что оленем нёсся... Подойдя к кромке воды, он стал дожидаться их.
— Откуда и куда идёшь? — спросил Потапка бродягу, когда они посадили его на дощаник, отчалили, поплыли дальше.
А тот, гулящий, не спутаешь ни с кем иным, бросил на него взгляд проницательных глаз, заулыбался, понял, что перед ним малой, ответил снисходительно: «С Витима!» — и тряхнул жёсткими кудрями.
— С Витима, говоришь? Что-то не похож ты на витимского!
— А ты будто знаешь их! — ехидно скривил рот бродяга, отвернулся от него и больше не удостоил его даже взглядом.
— Ты как перевалил через хребет-то? — подозрительно посмотрел Федька на него, на его одежду: такими, в добротной одежонке, пройдя несчётно вёрст, не выходят из тайги, полазив по звериным тропам.
— По Чаре сплыл, на плотике, — отозвался кудрявый и как-то странно дёрнул головой, как будто что-то мешало ей свободно двигаться. За плечами у него висела котомка, с какими и казаки уходят в походы тоже. Из-под потёртого ергачка, грубо сшитого из шкуры дикой козы, выглядывала холщовая рубаха с замысловатым узором по воротнику. Его мощная грудь, как у медведя, мерно поднималась и опускалась. Он весь был сбитым, как лось неутомимым, глядел угрюмо он на казаков, заметив их обшаривающие взгляды. Казалось, готов он был вот-вот метнуться из дощаника туда, в свою стихию, в ледяную воду...
«Хм! Как зверь!» — мелькнуло у Федьки; такими он обычно восхищался.
Да, этот бродяга был как зверь, как волк без стаи или барсук: свою нору по жизни он в одиночку рыл.
Тот же стоял перед ним и ухмылялся во всю рожу. А она, обветренная, чёрная, вся грязью, бородою заросла, скрывала лик истинный его. И не поймёшь его, то ли он русский, то ли татарин. Его выдавала только копна волос соломенного цвета, взлохмачена была, давно не ведала она ни ножниц, ни ножа.
— Кто же ты таков и откуда будешь? — спросил Федька его.
— Шатунец — моё прозвание! — похваляясь, произнёс тот и оскалился зубами. — Мне лес — что отец, а тёмная ноченька, как родная доченька!
— Ну что же садись, Шатунец! — похлопал Федька ладошкой по доскам дощаника рядом с собой. — Садись, садись!.. Вон ты как высох на дороге-то, — заметил он его подтянутые щёки.
Незнакомец сел по-татарски, на ноги, достал холщовый мешочек из-за пазухи, развязал его, подцепил щепотку измельчённого табака и сунул его в нос, чихнул... И так, что слёзы покатились по щекам, и он блаженно растянул в улыбке рот, утёрся ладошкой. Спрятав мешочек опять за пазуху, он взглянул на Федьку влажными весёлыми глазами, прозрачными, как у младенца.
— Ну, слушаю тебя, боярский сын!
Федька недоумённо уставился на него.
— Кто это тебе сказал, что я боярский сын? — повёл он косо глазом на своих казаков, выискивая средь них неявных болтунов.
А бродяга загадочно молчал, переживал счастливую минуту. Затем он ткнул корявым пальцем в Федьку.
— По Енисейску помню тебя! Ведь ты же был там, у Уварова, когда заложили Ваньку Похабова! Ха-ха! — и осветился весь он изнутри, как вор, поймавший вора.
— A-а, так ты с Похабовым таскался, должно быть, по Байкалу! И не иначе сбежал от него! Хм!.. Ты знаешь, что волен я тебя, по воеводскому наказу, заковать в цепь и на расправу отвезти! Вот будет тебе тогда: ха-ха! — передразнил Федька его, не двигаясь с места, разомлев под солнцем, и зная, что тот не сбежит никуда от него.
Бродяга тоже, видно, знал это хорошо, и не было даже намёка, чтобы он хотел сбежать из-за такого пустяка: ни там, на берегу, когда они только-только заметили его, тем более на дощанике, в кольце из казаков... Да, Федька, бывало, раньше гонялся за беглыми из Сибири, и ему приходилось иной раз по два-три месяца идти по их следам. И если им, служилым, выпадала охотка, то уж непременно настигали они беглецов: по всем сибирским рекам шли, за Камень переваливали вслед за ними. И порой тогда лишь опускали руки, когда те исчезали где-нибудь в Литве или подавались в ногайскую степь...
— Когра-а! — вдруг взвился вопль Потапки на носу дощаника. — Табань, табань налево!
На корме налегли на рулевое весло, и греби заработали во всю, отводя их ветхое судёнышко от столкновения с корягой, стремительно несущейся вниз по реке.
Бродяга плыл с ними до вечера и на ночь устроился с ними тоже. Он разулся подле костра, кинул сапоги сушить к огню поближе. Но ергачишко свой он так и не снял, как не снимал его весь день, хотя стояла теплынь, не снял его и сейчас у костра, чтобы просушить на ночь... На следующий день он поплыл с ними дальше, и с ними жевал он сушёную рыбу, которой угощали его казаки. Смеялся и шутил он, травил им байки витиеватые. А казаки дружно хохотали вместе с ним. Бродяга разошёлся, вскочил на ноги, стал крендели, коленца выделывать замысловато... И тут кто-то, шутя, подставил ему подножку: споткнулся он, упал в гущу казаков, на доски... Из-под ергачка у него вдруг выскользнул наружу кожаный мешочек, висевший на шее у него. Тугой бечёвкой он затянут был, затёртый и объёмистый. Бечёвка лопнула, в мешочке что-то глухо звякнуло... И на дно дощаника упал обкатанный водой камушек, и звонко стукнулся он о сухое дерево...
— Что это? — быстро поднял его Потапка и завертел в руках, рассматривая с интересом.
А камушек, увесистый, хотя заляпан грязью был, блеснул одним бочком на солнце: ярко, жгуче, желтизной... И взгляды всех вдруг вперились в него, и на мгновение дощаник объяла тишина... Но вот казаки странно засопели. Огонь всё тот же, жёлтый, теперь в глазах их пробежал, зажёг нутро... Дощаник тут подпрыгнул вдруг на волне, и всех качнуло прямо на бродягу...
«Самородок!» — муть опалила и мозги у Федьки. Всю жизнь ходил он по тайге, но прятала, как иод полой, она: «Сквалыга!» — вот дар такой... А только слышал он о редких находках, скрутивших шальную жизнь многим вольным людям... «А тут на тебе!.. Поднесла — и кому же! Откуда он?! Где он нашёл его!»...
— Где?! — хрипло выдохнул он, схватил добытчика, счастливца, за рубаху и притянул его к себе. И ветхая рубаха, вся потом просоленая, затрещала и поползла...
Бродяга рванулся из его рук, забился, растерявшись от его напора. Но руки Федьки, тёмные, шершавые, уже тянулись сами собой к мешочку на шее у него...
Но тут раздался вскрик Потапки: «Порог!»
Всё на реке смутилось сразу... И это замешательство спасло таёжных дебрей друга: за борт перевалился он, мелькнули стоптанные сапоги, раздался шумный всплеск, и под водою он исчез...
Дощаник же понесло в водовороты. Все кинулись на вёсла, по своим местам, ругая, на чём свет стоит, бродягу, беглеца. А Федька схватился обеими руками за голову, затем метнулся к кормовому веслу и, помогая Гриньке, налёг на него, повёл дощаник через волны. Но какая-то сила тянула его, тянула оглянуться назад, туда, где только что за борт упал жалкий обрубок его балованной мечты... И обернулся он на миг, и его взгляд выхватил там, в полусотне саженей, на пьяных волнах голову бродяги: тот грёб усиленно руками, стремился к берегу... Но тут раздался новый вскрик Потапки, и Федька на минуту забыл про беглеца. А когда он обернулся снова, то голова искателя удачи уже прилипла к валуну у берега... Ещё мгновение, на берег выметнулась мокрая фигура и дёрнула к лесу, в тяжёлом мерном шаге таща набухшие водой сапоги, с каким-то странным подскоком.
Пока Федька ругался и кричал на казаков, там, на плёсе, уже простыл бродяги след. И когда он снова обернулся назад, то лишь качались там кусты, отмечая путь удачливого беглеца.
— Ушёл! — взвыл он, запомнив, кажется, теперь на всю оставшуюся жизнь тугую гамалейку таёжного скитальца, тяжёлую, увесистую, и ремешок на загорелой бычьей шеи.
Они проскочили очередной порог. Услужливо побрызгал он холодной водой на их горячие, как будто только что с похмелья лица. Поток понёс их дальше вниз уже спокойно. С каждой верстой всё ближе, ближе были они к дому.
Полторы сотни вёрст сплошных порогов они прошли за пять дней: и все были пороги, шиверы и перекаты, затем опять пороги. Шли только днём, когда было светло, а к вечеру у берега уже торчали их судёнышки. Они разбивали лагерь, на ночь ставили косые острожки, и до самого утра бодрствовали караулы.
И вот, наконец-то, они пошли тихой водой. Исчезли даже перекаты, остались позади и высокие скальные горы. Река не так уже крутила, зигзагами и поворотами намного обеднела, глубокой стала, обходительной и терпеливой. По берегам, однако, было всё то же: тайга и плёсы длинные, кругом были видны валежины. Здесь чистоту река наводит лишь весной, в разгул, в стихию, в половодье.
Прошло два года как Федька вернулся с Амура. За это время Лодыжинский особенно не беспокоил его, посылал лишь с небольшими поручениями в ближние тунгусские стойбища. И Федька отдохнул от похода на Амур, даже стал матереть, покрылся жирком.
На это Танька, посмеиваясь, сразу же заявила, что это он взялся-то, выходить в воеводы.
— Брошу тебя! Ты же на мужика не стал походить! Живот отрастил!..
Но Федька понимал, что она говорит так из-за того, что радуется, видя его каждый вечер дома. К тому же он основательно отстроил с Гринькой и зятем, Иваном, свой двор, собственный, чем-то даже похожий на бывший двор в Томске. И они, Пущины, стали вроде бы прорастать здесь, на новом для них месте, хотя всё ещё не теряли надежду вернуться в Томск.
И как-то в середине лета, когда Якутск накрыла обычная в это время года жара, его вызвал к себе Лодыжинский. Воевода встретил его в съезжей по-хозяйски, вышел из своей каморки, поздоровался с ним за руку. И Федька понял, что он станет просить сейчас что-нибудь неприятное для него, для Федьки.
— Фёдор, надо снова идти в Дауры. Найти там Ярофейкины захоронки, — начал Лодыжинский, когда они уселись в его каморке, заговорил так, будто они толковали об этом уже не раз. — Такая служба! Надо! Что поделаешь!..
— Михаил Семёнович, отставь меня от этих захоронок! — запротестовал Федька. — Где он сховал тот порох и свинец, пусть сам и ищет!
— Для того и посылаю! Езжай, езжай сначала в Илимск! Хватай этого мерзавца и тащи на волок! Он там, на Амуре, нагадил, а мне расхлёбывай! — завёлся Лодыжинский, обозлённый на Хабарова за то, что тот получил государеву награду за поход на Амур. И ревность, зависть защемила ему сердце. — А надо бы его, стервеца, кнутом бить нещадно, на площади! Что натворил там-то! Запустошил землю! Все инородцы разбежались с реки, место задичало! Прибыли государевой никакой! Хлеба взять негде, поля поросли травой, и голодно, голодно там!
— Казаки, что годовалят на Тугирском, ничего не знают про те захоронки! Спрашивал я их, пытал! А уж где мне-то искать?!
— Ладно, Фёдор, ты мужик крепкий, государево битьё не свалило тебя, — сказал Лодыжинский. — Осилишь и это... Сделаешь, Фёдор, сделаешь...
Уже спокойнее стал уламывать он его, заметив, что Федька раскис и вот-вот согласится опять тащиться туда же, на Тугирский волок, на Амур, откуда недавно пришёл, ещё и двух лет не минуло.
— А Степанов-то, весть дошла, пропал там со всем своим полком, — сообщил Лодыжинский. — Где-то на Шингале богдойские перебили всех. Мало спаслось. И те, говорят, побежали на низ Амура, в землю гиляков. Это Петриловский отписал. Да ты, кажется, встречал его там?
— Да.
— Может, морем, через Ламу выйдут? Что говорить-то, ты сам знаешь ту землицу!
— Да, весь Амур не стоит земли гиляков! — глубокомысленно повторил Федька когда-то сказанное Степановым, нарочно поддакивая воеводе с расчётом, что он, может быть, смягчится и пошлёт туда кого-нибудь другого, того же Матюшку Ярыгина: за то, что вывел в сыны боярские.
— Хватит, Фёдор! — остановил Лодыжинский его, когда он заговорил было об этом. — Ты вот что! Как только найдёшь захоронки, вези на Амур, Пашкову!
В воеводскую клетушку зашёл дьяк Тонково, прошёл вперёд и сел на лавку подле воеводского стола. Он переглянулся с Федькой, поздоровался с ним кивком головы, взял со стола зачем-то гусиное перо, повертел его в руках, положил на место, что-то пробормотал Лодыжинскому и стал слушать его разговор с Федькой.
Прошло немного времени и сюда же притащился Иван, старший сын Лодыжинского. Это был здоровый мужик, весь в отца, такой же, с барственным видом на полнеющем лице. Ему было уже за тридцать. Сюда он приехал вместе с женой и детьми. И Лодыжинский старший любил своих внуков до изнеможения, со страстью пожилого человека, разочарованного в людях, по жизни растерявшего друзей. И смысл его существования замкнулся теперь на своих, родных кровинушках.
— Ты что здесь сидишь? — грубовато опросил он дьяка.
— А что же я буду делать! — отозвался тот.
— Так!..
Лодыжинский младший не договорил. А Тонково переглянулся с воеводой, и тот покивал молча головой. И дьяк, посидев ещё немного, вышел из клетушки.
— Иди, он тебе всё скажет, — велел воевода сыну, намекая на что-то.
И тот вышел тоже из его клетушки.
Весь этот короткий разговор, непонятный для Федьки, прошёл быстро, так что он даже не сообразил, что же было решено вот только что при нём.
Дело же было в том, что дьяк вместе с воеводой и его сынком, этим бугаём, как называл Федька мысленно воеводского последыша, проделывали здесь всякое по части ясака. Они брали мзду за прибор в служилые и за отправку приказчиком годовалить в зимовье. И сам Федька тоже давал воеводе и дьяку мехами, а то, бывало, давал и деньгами, зная, что там, при сборе соболей с ясачных, покроет те расходы вдесятеро. А дьяк ещё, известное дело, держал винный откуп за собой. Но заправлял тем откупом сынок Лодыжинского. На таможне тоже были свояки у воеводы. И судные деньги, немалые, уходили туда же к ним, к воеводе и дьяку. А они-то, судные, больше будут даже ясака и десятины с промышленных. Так воевода же плачется ещё и в Москву: оттуда просит деньги, на помощь, на прибор, мол, служилых. Да и крепостишка, дескать, одряхлела...
Фёдору Тонково было уже за 50, он был чуть-чуть моложе его, Федьки. Но не похож он был на тех дьяков, сутулых, землистых лицом и слабых, как тени, которых Федька видел по приказам в Москве. Этому-то, пожалуй, дай в руки палицу, да выпусти на драку, так он уложит в одиночку иное войско. Не обидел бог его силушкой. За что, по слухам, пустив в ход свои кулаки, когда был дьяком приказа Казанского дворца, он и угодил сюда. И вот теперь, после стольких лет, почитай, второй срок воеводства Лодыжинского перевалил за половину, он не хочет уезжать отсюда: приноровился тут...
«Воруют! Здорово воруют!» — подумал Федька, завидуя тому, как это ловко было поставлено воеводой и дьяком.
— Ну всё, Фёдор! — сказал Лодыжинский, наконец-то, отпуская его из воеводской. — Собирайся! От государева указа не сбежишь!.. Хе-хе! Давай! Два дня на сборы!
Федька вздохнул, поднялся с лавки, рука потянулась было сама собой почесать затылок, но он остановил её, кивнул головой воеводе и вышел от него.
Стояла вторая половина июля, на дворе было жарко, невыносимо душно. Такого не бывало даже в Томске. Не освежала воздух и близкая река. А в такую погоду Федька чувствовал себя обычно неважно, болела, кружилась голова. Старая Фёкла, шептуха, так и не вылечила его до конца. И он, прикрыв шлыком голову от палящих лучей солнца, пошёл, слегка пошатываясь, как подвыпивший, к воротам крепости, к себе на двор.
До Илимского острога он добрался водой. И как всегда вместе со своими постоянными помощниками: Акаркой и сучкой Куделькой; ту он завёл, как когда-то завёл себе Лукавку покойный Бурнашка. Сначала они шли по Лене на вёслах, а где-то, если не давала быстрина, они с Акаркой тащили лодку бечевой вдоль берега. Кудельку он жалел и никогда не нагружал упряжкой. В устье Муки они наняли предприимчивых мужичков, и те перетащили лошадьми их лодку через волок. С волока же они свалились в устье Туры, а уже оттуда спустились ещё 50 вёрст по Илиму до устья Идирмы. И вот он, Илимский острог.
Их челнок уткнулся носом в каменистый берег, который круто поднимался вверх, а на нём стояли амбары торговых и промышленных людишек.
Акарка сварил в котелке вяленых окуньков, и они перекусили тут же на берегу у костра.
— Что... Иного нет? — пробурчал Федька под конец обеда, вдоволь наплевавшись костлявой рыбой, запил её ухой, но всё так же остался голодным.
— А цыво?.. Ты есь?
Федька промолчал, увидев искреннюю наивность на физиономии тунгуса.
Оставив Кудельку сторожить челнок, они пошли к острогу, когда на церковке за его стенами отбили в колокол очередной урочный час.
Было уже за полдень. Местные жители уже давно копошился на пристани. У амбаров какие-то тёмные фигуры, сбросив кафтаны и засучив рукава, таскали на горбу мешки и вьюки. Затем очередь дошла до бочек и всякой рухляди.
Острог был маленьким. Внутри всё было как на ладони, видны были все постройки, усмотришь сразу общую картину. И было тихо и как-то беспечно: у церковки, над башней, у изб и даже у сторожевой каморки. Вот только деревянные мостки скрипели жалобно под Федькой, когда он шёл, переставляя неуклюже ноги, отсидев их за долгую дорогу в тесном челноке.
«Не то что Якутск!» — подумал он с какой-то даже гордостью о своём новом месте службы, сравнивая его вот с этим убогим и крохотным острогом, в который они вошли с Акаркой через единственную проезжую башню. И почему-то вспомнил он далёкий Ачинский острог, поставленный когда-то Тухачевским.
— Мда-а! Яков, Яков! — промычал он себе под нос...
Сама приказная изба, хлипкая и низенькая, с покатой крышей, позеленевшей от сырости, была срублена из тонких бревёшек и походила на сморщенную старушонку. И здесь же, внутри острога, бродили чьи-то осёдланные лошади и щипали скудную траву. У крыльца приказной стояла лавка, на ней сидели два мужика, низко надвинув колпаки на лоб, скрывая свои лица. Встретив глазами Федьку, они также глазами проводили его до самой двери.
В приказной же, за широким столом на толстых ножках, сидел грузный мужик. И даже сидя он выглядел высоким, с длинными и мощными руками. Его тёмного цвета волосы, несмотря уже на возраст всё ещё густые, затягивал ремешок, как у иного-то мастерового, только что отошедшего от наковаленки. Короткая бородка, усы свисали вниз, сосредоточен взгляд, нос у него был длинный, продолговатое лицо. Руки он положил на стол и сцепил пальцы, как будто задумался о чём-то и слушал собеседника, сидевшего с ним рядом за столом. Тот же, второй, его товарищ, упёр в подбородок кулачок, блестел залысинами, и был похож на подьячего. И Федька понял, что вот этот-то, рослый, и есть хозяин Илимска, Ерофейка Хабаров.
Когда Федька вошёл в приказную, то рослый, не меняя позы, скосил на него глаза, остановился взглядом на его лице. И Федька невольно переглянулся с ним, прошёл вперёд и протянул ему руку: «Пущин, Фёдор!»
Рослый какое-то время смотрел на него, затем нехотя пожал сухой и узкой ладонью его лапищу и буркнул: «Ярко!»
Федька поздоровался за руку и с подьячим. Остальным служилым в избе он кинул своё обычное: «Здорово, казаки!» — не слушая в ответ что промычали те ему.
Хабаров повёл плавно головой, как томная баба, показывая ему на лавку подле стола, мол, садись.
И он сел напротив него.
Ерофейка ещё несколько секунд нахально разглядывал его, словно изучал, кто он таков...
«Свалился на мою беду!» — так было написано на его лице.
— Ну что? — промолвил он. — Опять Лодыжинской?
«Как он узнал, что я из Якутска?» — удивился Федька, но не подал вида, что озадачен этим.
— Да, — ответил он и объяснил, по какому делу пришёл.
Ерофейка сразу погрустнел, лениво подвигал плечами, зачем-то подёргал бородку и встал. Походив по избе, он пригладил ладошкой волосы, присел было на лавку, но тут же снова встал.
— Не поеду я туда, — сказал он и вдруг сорвался на крик. — Один..., по миру пустил! Другой указывает! А что мне?!
— Но Лодыжинский... — начал было Федька.
— Да погоди ты! — поморщился Ерофейка. — Лодыжинской, Лодыжинской! Нечего мне там делать! Сам найдёшь! Там, в Косой пади! Казаки, что годовалят на волоке, покажут её... Там есть густой ельничек. Место приметное. Издали видно. Найдёшь затесину, от неё отсчитай на полдень пять саженей... Неглубоко, на полсажень копай. Сруб в яме...
— Ярко, не крути! Велено тебя тащить туда!
— Найдёшь, найдёшь, Фёдор! Это легче, чем бабу в темноте! Хи-хи! — ухмыльнулся Ерофейка и похлопал его по плечу: «Мужик ты здоровый, без меня управишься!»
— А кто ещё знает про ту захоронку?
— Ну, казаки, что были там со мной! Втроём рубили. Топчило, да этот ещё... Паруня! И всё.
— А где они сейчас?
— Паруня там же, на Шингале, убит... А Топчило затерялся где-то по низу Амура...
Федька тяжело вздохнул. Дело, что навязал ему Лодыжинский, оборачивалось для него морокой. Ерофейка отказывался напрочь ехать на Тугирский волок, а его люди, с кем он прятал железо и порох, где-то сгинули на Амуре.
— Фёдор, да не расстраивайся ты! — расхаживая по избе, вдруг загудел басом Хабаров. — Отыщешь! Пашкову скажи, Ярко-де поклон шлёт!
Прозвучало это ядовито. Федька уже слышал кое-что об его отношении с Пашковым, бывшим воеводой Енисейска, под которым ходил Илимский острог.
— С Пашковым многие ушли, — подал голос и подьячий.
— Да-а, мало не все в Дауры побежали, за прибытком, — апатично согласился Хабаров.
— Так ты же и ответчик! Ха-ха-ха! — рассмеялся Федька. — Почто ходил туда, открыл ту землицу? Хе-хе! Ярко, сё воеводы наказ!
— Не поеду я никуда! — заворчал опять Ерофейка. — Хм! А что мне Лодыжинской! Под Енисейском хожу! Ишь!..
От возмущения он ожил, глаза у него сверкнули по-молодому. И он, уже тучный, с отёчным от пьянок лицом, заходил тяжело по комнате, как кабан нескладно ворочая квадратным туловищем. Походив, поворчав, он снова плюхнул своё вялое тело на лавку. Та возмущённо скрипнула от такой бесцеремонности. А он, словно успокаивая её, скособочившись, стукнул по ней кулаком...
В тот день, после их разговора в приказной, Ерофейка затащил его к себе домой в гости. Двор Ерофейки стоял тут же, неподалёку от приказной. Амбары, а их на дворе было два, упирались в острожную стену. Стояла на дворе и лавка, большая, а в ней усердствовал какой-то работник, таскал в неё что-то из амбара: поскрипывали двери на петлях, раскачиваясь под ветерком, и так тонко, словно пели какие-то пташки в кустах: «Пи-и!.. Пи-и!»... На дворе стояли две избы, в одну из них Ерофейка тут же отправил своих детей, чтобы не мешались при гостях.
Клава, жена Ерофейки, оказалась полной противоположностью своему великому и громоздкому мужу: она была невысокая, ещё стройная и миловидная.
И Федька заметил, как робко поглядывала она на своего грозного мужа, торопливо исполняя все его повеления.
— Клавка, угощай дальнего гостя! Из Якутска!
Та тут же подала мясо на стол, где уже красовался глиняный кувшин с медовухой, стояла склянка с водкой и была всякая рыба: стерлядка, кус-куч... А нельма-то! Жир так и тёк с неё и капал.
Клава хотела было подать на стол ещё что-то, но Ерофейка махнул рукой, мол, достаточно и этого. Но она всё же сбегала куда-то в сенцы, принесла и поставила на стол топлёное коровье масло.
— И коров завели?! — удивился Федька, хотя уже видел их под острогом. Места здесь оказались угожие.
Они как-то не заметили, что Акарка уселся первым за столом и стал жевать всё подряд: мясо и рыба шли в него одновременно. Он даже не жевал, а глотал всё...
— Во даёт! — восхищённо вырвалось у Ерофейки, когда Акарка стал наворачивать ложкой и топлёное масло, отправляя его прямо в рот и смачно облизываясь, как кот, дорвавшийся до сметаны.
И не успели они позубоскалить над тунгусом, как всё масло со стола исчезло в его утробе.
Клава уставилась на него с испугом, ожидая, что ему вот-вот станет дурно, после того как он только что умял почти три гривенки масла. Но Акарка даже бровью не повёл, зевнул, погладил свой живот, всё такой же впалый, как у старика, и опять зарыскал голодными глазами по столу.
— Ха-ха-ха! — расхохотался Ерофейка над тунгусом и толкнул в плечо Федьку. — Откуда ты его, такого-то, добыл!
Федька ухмыльнулся и смолчал.
Появился на столе и глухарь, запечённый целиком в глинобитной печи. Крепкий дух жаркого ударил по избе. И Федька невольно сглотнул голодную слюну.
Они выпили по чарке горькой, закусили. Затем выпили ещё по одной. Разговорились. У Ерофейки здесь была пашня, заимка, а также зимовье, где промышляли в сезон его покручники. Он жил сытно, но скучно. Он вспомнил свой поход по Амуру. И Федька поддакивал ему, когда он говорил о знакомых им обоим местах. Они оживились, с чего-то стали пробовать силу друг друга в руках, кто кого уложит на стол, затем рассмеялись, когда Акарка вдруг испугался чего-то: «Однако — не надо!»
Рассказал Ерофейка и о том, как его ограбил прежний воевода в Якутске, Пётр Головин, когда он жил там. Из-за этого он и подался на Амур, сколотив артель охочих добытчиков. Он рассказывал, и его глаза светились нежностью, когда он поглядывал на свою жену. А маленькая женщина всё суетилась и суетилась. Ей помогала работница, они сновали от печи к столу.
— Давай, Фёдор, нажимай! — подбадривал Ерофейка его. — Из дому-то, поди, с недели три!.. Клавка, накладывай, накладывай и этому! — тыкал он пальцем в его сторону. — А не только тому! Ха-ха! — смеялся он над тунгусом, который жевал не переставая. — Ты оставь на завтра-то хоть немного!
— Моя кушать хочет, — тут же отвечал на это Акарка.
— А вот послушайте-ка, послушайте! — вдруг быстро и горячо заговорила Клава воркующим голоском, когда Ерофейка показал ей, к её удовольствию, на место рядом с собой, и она присела на краешек лавки, как голубка на ветку, готовая вспорхнуть в любое мгновение и улететь всё туда же, к печке. — Тут у нас казак сшёл как-то на покос. День-деньской робил. И захотелось ему заночевать там же! И вот он спит, а одним глазком-то поглядывает. А култук узок. Ельник кругом! И тёмный! Жуть днём-то! А ночь, луна ходит! И вот слышит он, что кто-то притопал, с-под ельника. А работник его спит, храп под матицу! А у него знику нету! За стеной-то кто-то зашебуршал!.. Он и вышел, глянул — никого!.. Тажно ляг — опять! Он вышел с ружжом. И тут кто-то сбежал в тот ельник... Однакось, не стрелил!..
Федька захохотал: «Ха-ха-ха! А что же не выстрелил! То же был медведь!»
— Не-е, то не медведь! — перекрестилась Клава, боязливо посмотрела в тёмный угол за печью. — И убить его не мочно! Токмо медной пулей, отлитой из креста!
— Кто тебе крест-то, святое дело, даст? — засомневался Ерофейка, выслушав, похоже, уже не раз рассказанное.
Они выпили ещё, закусили. И Хабаров, быстро насытившийся, затянул песню, сильно, басом, тягучую, как реки, по которым он ходил по своей жизни. И Федька, безголосый Федька тоже подхватил её. Им помогла своим тонким нежным голоском Клава. Она раскраснелась, с высокой грудью и всё ещё изящной статью она была мила, и взор невольно тянулся к ней...
И Федьке показалось в её лице что-то знакомое. Где-то он уже видел её, в далёком прошлом, это лицо сидело в нём, впечаталось помимо его воли... «А-а! — пронзила его догадка. — Так то ж она, Зойка, Васяткина зазноба! Но молода ещё!»... Васятку он уже и не мог вспомнить, каким тот был четыре десятка лет назад, а вот её с чего-то вспомнил...
За столом они засиделись долго. И уснул-то Федька тут же, на лавке, куда Клава кинула ему какой-то старый Ерофейкин тулупчик. Акарка же ушёл спать на берег реки, к лодке, и в ней привычно свернулся калачиком на какой-то шкуре, рядом с Куделькой.
На Тугирский волок Федька попал только к началу весны следующего года, по ещё зимнему пути. Команда с ним была невелика, двадцать семь человек, среди них десятником был Андрюшка Щербак, да ещё незаменимый и верный его Акарка.
Зимник размяк, по берегам Олёкмы уже местами сошёл снег, темнела чёрными плешинами земля. Но по утрам на реке ещё хрустел под лыжами наст. Груз, снаряжение и провизию, они тащили за собой на нартах. С утра они обычно закидывали лямку на плечо и вперёд, гуськом всё по тому же льду. Лёд на реке был ещё крепким, казалось, не скоро тронется, не видно было ни одной полыньи, хотя к полудню блестела, играла под апрельским солнцем снежница, прозрачная и чистая, на белой, гладкой, изо льда дороге. Но Федька уже знал обманчивость вот этой тверди на порожистой реке. Сегодня крепок ещё лёд, а завтра река как будто вздрогнет и сбросит с себя уже ненужный покров и замутится свободно волнами.
Но вот под ногами, наконец-то, твёрдая и тёмная земля, когда они, не искушая судьбу, оставили лёд и пошли берегом... А тепло-то как! И дух истомный прёт от земли, от прошлогодней травки и от камней, нагретых солнцем. Всё, всё тянулось к солнцу, к свету, томилось жаждой новизны... Вон зелень уже лезет из земли на тёплых бугорках, поют какие-то там пташки, защёлкали дрозды в лесу... Вскрик хищной птицы!.. В ответ ворона каркнула сердито хриплым басом, как будто ругнулся пьяный мужичок... По соснам ветерок прошёлся, вот отразилось от скалы обманчивое эхо, словно насмешливо и зло пролаял кто-то там. Везде и всюду журчит, течёт, ревёт в ручьях вешнёвка, бранчливая и грязная, плюётся холодком... А вот вдруг камнепад напомнил о себе: прошёлся через лес, кусты сшибает, сечёт стволы деревьев, рубцами, шрамами путь отмечает свой. И отозвался лес на этот гул обвала тревожно, криками... Но вскоре всё пошло своим неспешным чередом, опять лес занялся собой...
В том логу, на который указал Ерофейка, они искали, но не нашли ни пороха, ни свинца.
— Продал, продал, сукин сын! — ругался, также как и Лодыжинский, теперь и Федька на Ерофейку, обозлённый, что притащился сюда напрасно, впустую из-за этой захоронки. Да, они нашли кое-что. Но так, по мелочёвке: серпы да ещё железо.
— Основную захоронку кто-то уже свёз, и давно, — глубокомысленно заявил Андрюшка, оглядывая выкопанную яму, в которой торчал вместительный и даже не присыпанный землёй сруб, уже заплесневевший в сырой яме за те шесть лет, как его тут поставили. Похоже, забирали всё в спешке.
И Федька вспомнил слова Лодыжинского: «Пороху и свинца пудов с восемьдесят! Шутишь! — поднял тот вверх указательный палец, чтобы Федька понял всю важность дела. — Не один полк вооружить можно!»...
— Ватагой, только ватагой! — сказал Андрюшка, подтверждая мысли Федьки, что такой груз могла поднять только целая артель.
Реки вскрылись и по ту сторону хребта. И Федька не стал дожидаться, когда спадёт вода. Он опасался, что тогда им придётся тащиться по мелководью на перекатах, к тому же на стареньком дощанике, который они нашли за волоком, где обычно оставляли в потайном месте свои суда служилые, возвращающиеся с Амура.
И они поплыли.
В Нерчинске их, разумеется, никто не ждал, тем паче такой ранней порой.
— Вот! — показал Федька на крохи, что они нашли на волоке, после того как он представился Пашкову.
— И всё?! — удивился тот, разглядывая то, что притащили казаки и свалили у крыльца воеводской, как-то странно помотал рукой и тоже стал возмущаться, вспоминая Хабарова: — Поганец!.. Что натворил-то...!
Пашков был злой, и было заметно, что он был с похмелья. Чуть выше ростом его, Федьки, ещё молодой, кудрявый, он смотрел на него неулыбчивыми тёмными глазами, подернутыми плёнкой равнодушия...
На следующий день Федька зашёл снова к нему в воеводскую. Пашков был уже трезвым, только мешки в складку под глазами выдавали его пристрастие.
Они поговорили ещё немного о делах. Затем Пашков неожиданно предложил ему:
— Хочешь поглядеть на попа? Ссыльный, Аввакум, государев злодей и изменник!
О-о, как это было сказано! Государев злодей и изменник!.. Воевода будто представлял ему необычную, дорогую и бесценную свою вещицу.
— Да я сам ссыльный, — отказался от этого Федька. — И видел я его уже.
Вот только что, по дороге сюда, он столкнулся, действительно, со странного вида человеком: тот был в длинной рясешке, старенькой и жалкой, и сам был жалким.
Чудно гляделся он, поп, вот здесь, на краю государевой земли, среди одних служилых, да отпетых добытчиков.
Аввакум посмотрел только на него, на Федьку, не обратив внимания на его казаков и на Акарку. Взгляд у него был острым, невысказанное что-то взирало из глубины его глаз. Во всей его фигуре, худой, но крепкой, сквозила напряжённость. Лицо же было покрыто загаром, а на его голове сидел чёрный шлык, как бабья кика, помятый, похоже, кто-то сунул его под голову, когда ложился спать.
Сам Федька уже и забыл, когда крестил свой лоб последний раз. И тут рука не поднялась, когда на него положил крестное знамение Аввакум. Но он остановился и уставился на него.
А тот, перекрестив его, стоял и тоже смотрел на него, словно ждал от него какого-то ответного действия.
В этот момент из балагана, где, по-видимому, ютился этот поп, выскочил мальчуган лет десяти, и ещё один, чуть старше. За ними оттуда появилась и женщина.
«Попадья!» — сразу же смекнул Федька по тому, как был повязан на ней чёрный платок, и по её зажатым движениям; она была ещё молода, но увядание от горестей уже схватило её за горло...
— Прошка, не балуй! — крикнула она одному мальцу, тому, который, по виду, был младшим.
— Да это не я! Это Ванька, Ванька задирается! — вскричал тоненьким голоском малец, гоняясь за тем, что был постарше.
А протопоп, постояв ещё немного, ожидая, похоже, что Федька скажет что-нибудь, и, не дождавшись, кивнул ему головой. И в этом кивке, как показалось Федьке, мелькнула робость безвинно пострадавшего, уже не верящего в благость людей и лишь по привычке исполненного почтения к ним. Он повернулся и пошёл к своим домочадцам. Со спины он выглядел стройным, как ретивый конь он держал прямо стан, хотя и устало волочил в больших бахилах ноги. И всё та же рясешка, обтрёпанная и грязная, полоскалась тряпкой на его измождённой фигуре, подметая за ним на тропинке пыль.
А Федька с чего-то глядел и глядел вслед поповскому семейству, надеясь, что поп обернётся и что-нибудь скажет ему ещё, а не только вот это, дежурное: «Бог с тобой, сын мой!»...
Затем он пошёл тоже по своим делам, к Пашкову. Тот готовил для него отписку Лодыжинскому о его деле на волоке.
«С этим чёртовым Ерофейкиным порохом!» — стал злиться он почему-то от этой встречи с московским попом.
Пашков, как сразу же понял Федька, ненавидел Аввакума, всячески издевался над ним и его семейством. Но вот так, при нём, при Федьке, при постороннем, у него просыпалось что-то похожее на гордость своим необычным узником. Есть-де что ему показать заезжим, похвалиться государевым злодеем и изменником...
— Сущий бес! Аввакумом зовут! Он, сказывают, был чуть ли не при самом государе! В милостивых ходил! А пострадал, молвит, за правду господню!
Федька криво усмехнулся, вспомнив, что тоже был допущен к руке царя. И царь обещал проявить милость к просьбам их, служилых. И вот теперь он, Федька, здесь по милости всё той же царской руки. И московский поп, сосланный, по слухам, самим патриархом Никоном, его не трогал, не занимал. Он на себе познал ту милость, царёву правду. Она осталась навсегда рубцами от плетей на его спине и сильно расходилась с его правдой.
— Сослан? Знать за дело! — зло вынес он свой приговор тому попу только из-за того, что тот не захотел даже поговорить с ним, тут же сбежал от него к своему семейству.
— Ох, и здоров же он говорить! И всё по Писанию! — продолжал восхищаться воевода своим ссыльным, и нервным тиком вздрагивали его припухшие от попоек веки. — А хочешь поговорить с ним?
— Да на хрен он мне сдался-то! — отбивался Федька от любезностей воеводы, повторял: «Я сам ссыльный!» — и слушал его со скучающим видом.
Пашков вскоре угомонился. Приняв от него по описи то, что он привёз с волока, он отпустил его.
И Федька отплыл со своей командой из Нерчинска. И пошли они вниз по Силькаре на вёслах, а если был попутный ветер, то парус гнал их дощаник. И так проходил день за днём... А как-то раз на ночь они встали на песчаной косе, её продувало ветерком, спасителем от комаров и гнуса.
Смеркалось. Стояла теплынь. В разгар уже вошло лето. Казаки, поев, сидели у костра, лениво подсмеивались над тунгусом и наблюдали, как где-то далеко вверх по реке сверкают зарницы... Одна, потом другая... И всё в полной тишине... Да, их нагоняла гроза... Нагонит ли?..
Кругом было безлюдно, проснулись, застрекотали, запели по-своему цикады в лесу недалеко от реки.
И вдруг Куделька насторожилась, торчком поставив уши, колечком загнут хвост, но не рычит. Она уже стара, мудра, лай заполошный ей неведом, стоит, уставилась глазами на кусты, куда вела еле заметная звериная тропа...
И в этот момент оттуда, раздвинув палкой кусты, вышел какой-то человек: он был худой и весь косматый... И как-то странно свистнул он. И Куделька... О-о, эта Куделька, верная Федькина Куделька!..
Она завиляла хвостом так, словно увидела его, Федьку, своего хозяина.
Федька обиделся за это на неё, но не прикрикнул, ожидая, что будет дальше.
А незнакомец уверенно направился к их костру, как будто его тут ждали. Подойдя, он поздоровался по-русски, но необычно, произносил с усилием, словно забытые, слова родного языка.
Казаки вразнобой ответили ему и подвинулись, давая место у костра.
Незнакомец сел, мельком бросил взгляд на Федьку, сразу же, похоже, выделил его из других, догадавшись, что он-то и есть тут над всеми старший.
Акарка подал ему остатки рыбы, которую хотели было уже отдать Кудельке. Пришелец взял её и стал есть. И хотя было заметно, что он был голоден, но он не жадничал, не хватал рыбу, а стал есть сдержанно.
Странник поел.
— Праведных искал, мил человек, — забулькал горлом он, когда Федька пристал к нему с расспросами.
«На монаха не похож», — подумал Федька, соображая, что делать с ним: отпустить или отвезти к воеводе, в Якутск... «Вот зараза пристала какая-то!» — заскрёб он своими корявыми пальцами зудящую голову и вспомнил, что когда годовалил приказным в Эджиганске[97], то приехал как-то с Гринькой в стойбище к князцу Тойбыхтаю, за ясаком, и насторожился, увидев, что там творится: в тундру пришла какая-то болезнь... «Мрут! Не ко времени принесло! Уж не оспа ли?»... Они с Гринькой не стали ночевать тогда у Тойбыхтая, уехали сразу, как только взяли с него поминки, разумеется, за следующий год.
«Поп тот заразил, что ли?» — стал рассматривать он и свои руки, которые покрылись какими-то красными пятнами и даже появились язвочки, когда обычно начинались у него в детстве по весне цыпки.
— И куда же ты ходил? Где это такие праведные-то завелись? — насмешливо оглядел он странника. — Уж не среди попов ли? Так тех праведников мы знаем очень хорошо! Хе-хе! — стал потешаться он над ним, над его поисками чего-то, на чём, похоже, и заморился, что было видно по его личине.
Странник посмотрел на него. Взгляд был у него жаркий, совсем как юноша горел он, хотя морщины избороздили его лоб и щёки. Истратил он, как видно, уже немало лет своих на этом свете... Да-а, странник этот был чудной, ни на кого непохожий в сибирских краях. Где сохранил он так свой дух? Откуда он идёт, куда теперь направил он свои стопы? Искал он чистоты и правды где-то там, на стороне. Нашёл ли?..
— Ходил я в землю Лабинскую, — заговорил он. — И там познал их веру.
— Лабинская земля вон где, а ты вот тут! — удивился Федька, не поверив ему.
— И зелья изучил все их, — не слушая его, продолжил странник. — Теперь тебе, сын мой, готов помочь.
Он мельком глянул на Федькины язвочки, и так, будто бы видел их уже не раз, достал из котомки кожаный мешочек, разрисованный непонятными узорами.
«А может, это письмена? — подумал Федька. — Бог знает, шлялся где. Познался с народами какими-то»...
Недоверчиво разглядывал он его.
А странник развернул свой мешочек и вынул из него бумажный пакетик, он весь лоснился, как будто маслом истекал.
— Тебе вот это нужно. Давай я смажу язвочки твои. К утру исчезнет всё.
Федька погрозил ему кулаком: «Гляди, ежели что!» — помялся, но всё-таки подставил ему свои руки, вспомнив, что Яков тоже порой удивлял всех своими снадобьями, каких не водилось и у лекарей. И сейчас у странника был такой же пакетик, как и у Якова...
На следующее утро Федька проснулся с таким знакомым чувством, как будто дёрнул он вечером заморского питья из винограда, и руки не чесались у него, а грудь легко вздымалась, и была ясной голова. Он вспомнил вчерашнего странника, быстро вскочил с лежанки у костра и стал отыскивать глазами среди казаков приметную фигуру: седого как лунь, с молодыми очами старика. Нигде не видя его, он забеспокоился и крикнул Андрюшке:
— А где монах-то?! Сбежал что ли?
— Да нет! Ушёл поутру, рано-рано!
Он вспомнил всё, что говорил и делал странник, и быстро глянул на свои руки, на кулаки, уже привычно сжавшиеся, как то бывало всякий раз, когда его оставляли в дураках... Но на его руках не было ни единой язвочки, лишь кое-где ещё угадывались их следы и исчезали прямо на глазах.
— Однако, — пробормотал он, успокаиваясь, и вскоре уже забыл о страннике, занятый привычными делами.
Через два дня они достигли устья Урки и пошли вверх по ней бечевой. Стоял уже конец июля, времени у них было достаточно, чтобы дождаться большой воды и проскочить на Олёкме пороги.
Минуло 5 лет, наступил 1665 год.
Река Юдома, неширокая, шумливая была не в меру. Хотя порогами не славилась она, лишь пенилась на перекатах и шла промеж хребтов, а не металась куда попало, там не искала проходов между гор. А что уж говорить о Горбни, её притоке. Та мелкою была и шиверистой. Вот здесь-то, в её устье, где она впадала в Юдому, на левом берегу стояло казачье зимовье.
Зимовье встало господином над рекой. И видно было далеко его кольцо высоких острых стен. А в нём стояли две жилые избы с нагороднями. Из верхнего проруба избёнок тянутся дымки, вихляясь к небу тонко струйками. Здесь запахом жилья насыщена долина вся. И есть амбар для промысловых нужд, да ещё клеть холодная под колпаком. Пушнину там добытчики хранили. И всё тут было одернуто как надо тыном. Он острым был, щетинился, и опоясывал терраски пятачок. Сама терраска крохотной была. Здесь склон горы когда-то сполз, терраску он соорудил, а в низ, к реке, он истощился мелкой каменистой россыпью. Ворот знакомый скрип здесь душу радует, уставшую в походах изнурительных по рекам в ненастье и жару, с бечёвкой в натруженных руках.
Сюда, в зимовье перед подъёмом по Горбни, Федька пришёл со своим полком. Всё тех же 50 служилых он вёл с собой. Среди них были и свои, томские, хотя бы тот же Андрюшка Щербак или Потапка Мухоилев: они были десятниками при нём.
Шли бечевой они по рекам, тянули вверх по течению дощаники со снаряжением, крупой и хлебом, и солью тоже запаслись. Гружёные судёнышки скребли по дну речушек на мелких перекатах и вверх едва ползли. А казаки потели, ворчали на сотника привычно, виня в своих бедах его лишь одного. Вот он, мол, вытащил из дома их, а там ведь залегли дела, и бабы их остались там же...
Из Якутска Федька вышел на Средний спас, в Спасову пятницу. Хотя даже воевода, стольник Иван Голенищев-Кутузов, написав ему наказ именно на этот день, отговаривал его выходить тотчас же, мол, подожди денёк-другой.
— Что же писал тогда! — сплюнул Федька на приказной пол.
— А ты не ерепенься, не ерепенься! — рассердился Кутузов. — Иди, исполняй! — жестом показал он ему на дверь из своей воеводской комнатки.
Федька сплюнул ещё раз и ушёл оттуда...
И вот он тут, в зимовье, когда уже и лист упал, и желтизною пёстрой покрылись горы, кусты, деревья и мох на кочках. Вершины кедров закачались на ветру, присели низко ели, подолом ветви распустив, как бабы на току, готовясь к морозам и снежку.
Да-да, стояла осень, вода упала, все реки обмелели. И дальше вверх по реке водой уже было не пройти. Здесь закончился их водный путь. Здесь разгрузили они дощаники на берег, в амбар, в подклеть же всё ценное снесли.
— Рубить берёзу! Готовить нарты! — приказал Федька десятникам.
И застучали топоры в лесу на следующий же день: валили там берёзу.
Полсотни нарт, не меньше надо было.
— Куда это? — остановил Федька Гриньку и Потапку, заметив, что дружки, закинув за спину котомки, потянулись ещё и за самопалами. И он прикрикнул на них: «Положи!»
— Батя, ну ты что! — заупрямился было Гринька.
Но Федька отобрал у него оружие.
— Пойдёте по делу!
— Куда это?
— Куда надо! — отрезал он.
Он собирался пополнить запас провизии мясом и на это дело уже выделил охотников. Как раз настал сезон, уже олени шли в леса, на юг перекочёвывали, от моря дальше. Их большие стада заметны были вдалеке. Они шли тропами по верхам сопок. Обычно впереди шествовал вожак, матёрый, старый, сильный, с огромными рогами, за ним же шёл поток молодняка и самок.
— Берите десяток казаков с собой и дуйте! — приказал Федька им, даже не слушая их.
И Гринька с Потапкой смирились и покинули зимовье с казаками. Выше по реке они рассредоточились и пошли редкой цепочкой через лес, поднимаясь по склону гор всё выше и выше. Они шли и шли, но кругом было тихо: ни вскрика, ни сигнала о замеченных стадах... Их выход оказался напрасным. Повсюду на звериных тропах было много следов, но стада уже прошли дня два-три назад, до их прихода сюда.
— Ладно, хотя бы добудем куропаток, каменюшек! — велел Гринька казакам.
И они разбрелись в разные стороны по склонам гор.
Стоял конец сентября. Всё уже снег припорошил в горах, лёг тонким слоем, но вниз, в долину, он не пришёл ещё. А каменюшки уже сменили серое перо на белое, пора настала. Да мать-природа подвела их: снег по низу растаял вскоре, и на фоне грязно-жёлтых камней они стали далеко видны и уязвимы.
Приятели, бродя по склонам гор, зашли в распадок. Светило солнце, хотя и скупо одаряло теплом землю, грядами вдаль тянулись горы. Тоскливо было... Потапка присел на валежину и замурлыкал что-то себе под нос. И Гринька присел тоже рядом с ним. У него гудели ноги от ходьбы по косогору, и было истомно отчего-то...
— Вон глянь — каменюшки! — толкнул его в бок Потапка.
Да, там был целый выводок, сплошь белое перо, торопятся, бегут по камушкам курумника. Вспорхнёт одна-другая вдруг и крылышками пару раз взмахнёт, и вновь бежит, бежит... А вот весь выводок внезапно встал, по-видимому, их заметили. И замерли они, высматривают, головки вскинули все вверх. Но больше любопытства в позах их, чем страха.
Вот, кажется, бери руками их.
И Потапка приладился к луку.
— Не-е, не так! — остановил Гринька его.
Он закинул за спину самопал, который всё же выклянчил у отца, срезал ножом тонкий прутик, поиграл им, гибким как бич, и двинулся за выводком. Куропатки побежали от него, но не взлетают, лишь ловко семенят, перебегают с камушка на камушек всё так же.
А Гринька шёл, шёл за ними, но вот он вдруг быстро сунулся к ним и выкинул вперёд свой прутик... Взмах резкий, подсекающий, как саблей... Хлоп! Одной!.. И шея, тонкая у той, свернулась набок. Она упала, точно споткнулась об острый камушек, затрепетала и крылышками судорожно бьёт, уже не в силах приподняться с земли... Все остальные уходят неторопливо и даже не стремятся улетать.
— Вот так! — нравоучительно промолвил Гринька, подражая тоном отцу. — А ты — из лука-а! — ехидно протянул он.
— Ну-у, сила! — восхищённо заключил Потапка, уже поигрывая своим прутиком, которым обзавёлся. — А вот глянь, глянь как я!
Он тоже прыгнул вперёд, за тем же выводком, с десяток курочек и петушков там было, и его прутик смахнул ещё одну головку...
Так развлекаясь и бездельничая, они набили куропаток и, когда ноша за плечами стала оттягивать котомки, вернулись назад к зимовью. Там уже собрались все казаки, шумели, веселились.
Гринька и Потапка кинули свою добычу под ноги кашевару и отошли от костра.
В толкучке же, посреди двора зимовья, отплясывал Оська, лихой казак, чернявый как цыган. Сверкали белки глаз его, он щерился в улыбке, страстно, весь грязный, в порванной рубахе.
— Эх-х!.. Геть, геть! — вскидывал он руки вверх и крутился, извиваясь тонким станом, вот-вот, казалось, сломается, изящный, стройный. — Тройку, тройку серых, серо-пегих лошадей!.. Эх-ма!..
И вдруг он вырвал из рук у Гриньки самопал и... Бах! — выстрел в воздух откинул от него всех казаков. Но сразу же оправились они от этой его выходки и с бранью, смехом, шутками набросились все на него: «Ну, ты, леший!..»
Но Оська не остановился, всё так же лихо отплясывал теперь уже с самопалом в руках.
— Ты что порох-то жжёшь! — вскипел выскочивший из избы на этот выстрел Федька. Он испугался, что началась драка между казаками. Подбежав к Оське, он ударил его по зубам кулаком.
Удар был сильным. Он сшиб с ног Оську. Тот упал, стукнулся головой о камень и взвыл ещё сильнее, растеряв всю удаль сразу. И было странно видеть его, верзилу, в драках злого, так жалко сникшего от одного удара.
— Ты чё, сотник! Чё-е! — заканючил Оська, размазывая по разбитому лицу кровь; она текла капала с усов и бороды. — Воеводе!.. Челобитную!..
— Пиши, пиши! — закричал Федька, горя желанием ещё разочек врезать кому-нибудь. У него играла в жилах кровь. Казаки, их вольница, уходили из-под его руки. Разозлил же его не этот выстрел, а то, что казаки свалили за день и ошкурили всего несколько берёзок, и даже замочить не замочили. Теперь пропадёт день и завтра. Пока ещё подойдёт берёза, а её надо ещё стругать, гнуть, сушить, и лишь затем вязать нарты. Дело с этим пошло с самого начала из рук вон плохо. Ну, хоть убейся... А им бы только хохотать да у костра плясать под визг вот этого шута, Оськи, чубатого какого-то...
«С Дона, что ли?» — порой приходило на ум ему; он всех чубатых относил к донцам.
— Вы что! Зимовать надумали здесь! — накинулся он на притихших казаков, поглядывавших с сочувствием на побитого Оську. — Завтра же за дело! — погрозил он им кулаком. — Всем! Нечего отсиживаться по избам! Не бабы!
Это был веский, испытанный им довод. Да ещё кулак.
А Оська всё так же не поднимался с земли. Он уже знал, что если встанет, то сотник непременно опять сшибёт с ног. Надо просто лежать, пока у того дурная кровь не выйдет из башки... «Припадочный, с падучей!»... Все казаки говорят. Опасный! Ещё порешит, в минуту тёмную.
— А ты где шляешься?! — набросился вдруг Федька с упрёками на Потапку, как будто не знал, что тот ходил вот только что на охоту. — Почто десятку распустил!
11отапка округлил глаза, но промолчал. Он побоялся, что сам ляжет тут же рядом с Оськой, отвёл глаза от злого взгляда сотника, смущённый чем-то...
В тот вечер Федька навёл порядок в полку, по-своему. Так что на следующий день уже с рассветом казаки ушли в лес рубить ещё берёзу. Застучали дружно топоры и в самом зимовье, запылали костры, в котлах стали парить берёзу, затем гнуть, натягивая на чурбаки, чтобы сушить полозья. В ход пошли долбёжки, тесла и стамески, буравчиками прошивали в нахлёстках дыры, а кто-то, из умельцев, стругал уже копылья.
В душной избе, полной мужиков, Федька так и не выспался, не отдохнул, хотя и проснулся, когда она была уже пуста. Он выполз из неё наружу. И только там, на дворе, он немного ожил, прошёлся по двору, придирчиво оглядел, как трудятся казаки. После вчерашнего его кулачного нравоучения дело пошло ходко. Он поел тут же у костра, подле кашевара, и спустился вместе с Гринькой к реке. По реке уже шла шуга, и было стыло. Вода была холодная, прозрачная и быстрая.
Он умылся, разогнал остатки сна. В его годы такие походы уже не прельщали его. Сейчас, к концу жизни, он стал похож на тунгусов, стал такой же сухой, как был когда-то в юности, и жилистый. Верёвками извили мускулы всё его тело... А как же! Вот пусть с его походит кто-нибудь по землям, тогда таким же будет... «Совсем тунгусом стал!» — бывало, шутила Танька. О том, что он когда-то походил на воеводу, она уже забыла... Да, он, Федька, тоже стал скитальцем, бродягой, как тунгус...
Задумчиво постояв, глядя на реку, он решился, разделся, побрызгал водой на спину, похрюкал в удовольствие от колких иголок, забегавших по телу от леденящего ветерка, что тянул между гор здесь по узкой долине. Совсем как под кнутом палача, на козлах, загорелось тело, и загудела в жилах кровь... Ох, как же холодило всё внутри у него. Он долго, целых три месяца уже не брал в рот хмельного. Это было удивительно. И даже Танька глядела озабоченно на него: уж не болен ли... Такого не видела она ещё ни разу, чтобы Федька стал трезвенником вдруг с чего-то.
Гринька подал ему рубаху и кафтан. Он быстренько напялил на себя одежду. И они пошли к зимовью, вверх по тропинке. А за ними катились вниз камушки, вырываясь из-под ног, шуршали и прыгали, как крохотные зайчики, друг друга обгоняя.
Но вот подошло время, его полк снялся с зимовья, и они двинулись вверх по Горбни. Уже повсюду выпал снег и даже здесь, в долине, лёг плотным слоем, и не скользит уже обманчиво нога. И запыхтели казаки, теперь потянув вверх по долине нарты, всё также бечевой. Поругиваются между собой они уже привычно, но так, всё это для потехи, чтобы тем время скоротать до отдыха, привала. Прошли до Щёк, где скалы тесно сжали речку. А там вода ушла уже под лёд, и только полыньи, большие, тёмные, ещё остались по стремнине, и в них река никак не успокоится. Проход был узким в этом месте летом. Он шёл по берегу, у самой кромки воды. Но здесь они не задержались. А вот через три дня пути, у Поворотной речки, Федька дал отдых своему полку на целый день. Потом, через пять дней пути, дошли они и до порога. Опасен не был он даже летом. Сейчас же он плешивым стал. Покрылся весь он полыньями, а с них парок вверх поднимался. И там же камни, на них сосульки, кругом обледенело всё, и слабый шум доносится оттуда, поёт там хор стремнины... Но вот и этот шум остался где-то позади. А они всё шли и шли и нарты за собой тянули.
Через десяток дней пути от устья Горбни полк Федьки вышел на зимовье промышленных людишек. Да, да, уже сюда забрались вольные ватаги, гонимые разживой... Вон там валяются горою плашки... Здесь пастями, похоже, добывали зверя, с собаками ходили: до сей поры видны обглоданные кости. В зимовье срублена была всего одна изба, да ещё клеть под промысловую добычу. Всё здесь уже просело, застарело, готовилось вот-вот и завалиться... И Федька задержался тут на один день, дал отдых людям. Но когда они собрались двинуться дальше, то тут же их пурга остановила. Это была первая пурга с начала зимы. К тому же оказалась она злая, закрыла все дороги. Метёт, поёт и кружит, кидает колким снегом, и всё в лицо, в лицо... И казаки засели по палаткам и суслом, забродившим, грелись... Но вот опять мороз ударил, пурга тотчас же сникла.
Федька вылез из своего мехового мешка, в котором обычно спал в походах, и выполз из палатки, огляделся.
Рассвет вот-вот заявит о себе... Снег под ногами заскрипел, как верный признак морозов долгих, парок рванулся изо рта, и сразу борода заиндевела.
А подле костра уже суетился Бузан, их кашевар, кормилец и надежда.
— Ну, как? — спросил Федька его.
— Да ничего!..
Но вот от котла пахнуло сытным духом... И казаки зашевелились сразу и тоже стали выползать на божий свет... Да, только так их можно было ещё поднять.
И вскоре шум всплеснулся снова. Едят и тут же собираются опять в дорогу казаки, палатки свёртывают. Всё делается на ходу, на нарты грузят снаряжение, ругаются, а то смеются.
— Сотник, а сотник, ты снова передом пойдёшь, аль задом? — закрутился Оська вокруг Федьки, подобострастно скаля зубы после того побоя.
— Задом, задом! — доброжелательно похлопал Федька по его спине, отечески проявляя так себя к тем, кого кулак его уже касался. Надрав кому-нибудь зубы, он потом сам же в том и раскаивался, и жалость накатывала на него к побитому им же... Ну не сдержался, не стерпел. А кто стерпит такое на его-то месте?.. Так он обычно оправдывал себя.
Они поднялись, двинулись всё так же лыжным ходом, не прощаясь со своим временным пристанищем, зимовьем промышленных людишек. Как много было их уже в пути по их служилой жизни, они уже и не считали: переночуют, встанут и снова в путь-дорогу...
К самому волоку они подошли только ещё через десяток дней пути. Тропа, она угадывалась даже под снегом, пошла зигзагами и вверх, всё вверх. И казаки сильнее закряхтели, ругались, тянули лямками всё те же нарты. Порой трещала бечева на поворотах узкой тропы, когда виражом закладывала та вдруг круто вверх, где снег сдувался ветром... А вон там скалы оголились, как будто злясь на них, на казаков, которым дома не сидится. Жгла плечи бечева, врезалась в тело, отметинами так отсчитывала пройденные вёрсты. А вот тропа пошла с чего-то вдруг распадком. Немного вроде стало легче. Но ненадолго. Вон снова там подъём...
Через два дня показалась и Кривая Лука, излучина в верховьях крохотной речушки, и даже не речушки, а ручейка какого-то без имени...
Ещё день хода... И вот, наконец-то, он, Юдомский Крест!
Да, да, там, на вершине горы, возвышался огромный крест. Стоял над перевалом он, был рублен из сосны, грубый, тяжёлый и массивный. Он виден был издалека всем путникам, идущим этим волоком на море Дамское. Здесь пролегал известный всем путь. Была широкая тропа, вся вспахана копытами оленей. Вела она одних скитальцев на восток, встречь солнца, других закаты манили за собой с чего-то. По ней ходили все: оленные тунгусы, кочуя к морю, то подаваясь дальше от него в тайгу и горы; ходили казаки московского царя, а то и робкий юкагир мелькнёт на перевале, ведя с собой цепочкою оленей. Всех их встречал и провожал вот этот Крест, безмолвно стоя на вершине. Он издали тянул к себе всех путников. Одних он успокаивал, вселяя стойкость в усталые их души. Тогда уверенней ступала их нога на землю здесь, в этом неведомом пока краю. Другим же, наоборот, тревожил сердце он, сулил им перемены с приходом сюда непрошеных людей...
И здесь, на перевале под Крестом, Федька тоже дал отдых казакам ещё на один день. Затем их путь пошёл на Ламу. Ещё неделя хода, вот это уже точно знали казаки.
— Неделя до моря, до острога!..
Когда же они спустились в верховья Урака, то там, в речной долине, пошли глубоким снегом. Вот там-то запотели все. Путь торный здесь никто ведь не готовил им.
Потапка шёл, пыхтел, роняя с носа капли пота. Он был здоровяком, но не выносливым.
— Крепись, крепись, старина! — шутливо подбадривал Гринька изредка его, скользя легко на лыжах. Бежал он впереди него. Но когда тот начинал отставать и этим растягивал цепочку казаков, и те спускали ругань на него, на своего десятника, тогда он бежал позади него, и так хотелось ему, порой, помочь приятелю, чтобы быстрее переставлял тот свои ноги длинные... Вот так они и шли.
В Охотском остроге полк Федьки встретили с восторгом казаки, которые годовалили там. А как же: ведь смена им пришла.
— Ну, слава богу! — расплылся улыбкой Евдоким Козицын, казацкий пятидесятник, ведавший острогом, стискивая в крепком пожатии Федькину лапищу. — А то пишу, пишу Кутузову не в меру! Без подьячего-то! Сам за него! По нужде ради! Давай, принимай острог!
И он прищурил голубоватые глаза, хитринка в них мелькнула, мол, знаю, всё знаю... О чём вот только?.. Он, безбородый и с овальным лицом, походил на молодицу. Но ростом он был выше Федьки и жилистей, чем он.
Так молча отметил Федька про себя. Хотя он не раз видел его в Якутске, но как-то бог не сводил их вот так вплотную, как сейчас.
— Погоди! Дай отдохнуть! На море Дамское сходить! А то сразу же — принимай!
— Да наглядишься! Ещё надоест! Замёрзло оно!
— Не-не! — запротестовал Федька, зверски уставший. Ему сейчас было не до того, не до приёмки острога. Его, острог-то, он уже окинул одним глазом и заметил, что строить его ещё да строить. Козицын уже начал было переделывать его, заложил новый, перенеся ближе к морю, в семи верстах от устья Охоты. Но на этом всё и остановилось...
Река Охота здесь, у моря, сноровила. Она вильнула, пошла зигзагом, от моря, от его волн косой отгородилась. Сейчас она была закована и где-то дышит тяжко подо льдом. А по весне каждый год в половодье она зло затопляла весь острог. Поэтому Козицын и перенёс его на место повыше.
Уже на следующий день Федька всё же осмотрел острог, обошёл вокруг него вместе с Козицыным.
Охотский острог был небольшим. В одну сторону он протянулся на 17 саженей, как раз от проезжей башни до приказной избы. В другую же сторону он был мерой в 8 саженей, всё от той же башни до амбара. Сама башня была с четырьмя амбразурами, на два житья, под ней же были и ворота. В городовой стене стоял ещё амбар, он был о двух житиях, да с нагороднями.
Федька зашёл в этот амбар: там оказалась государева казна. Он споткнулся о парусину. Здесь же, под ногами, кучкой лежали молотки, наковаленка, тесла и греби... Всё было свалено как попало и ржавело... Он выругался сквозь зубы: теперь за всё это отвечать ему.
«Хлам!» — подумал он, вышел из амбара и огляделся.
Вон там, по виду, караульня. Рядом с ней стоит поварная изба для казаков. И тут же две избы под аманатов. На них видны висячие замки с пробоинами и уключинами. Значит, там кто-то сейчас сидит. Избу для казаков тоже легко было узнать по грязи вокруг неё. Вон выполз из неё казак, шатается, не то он пьян, не то спросонья... В другую сторону от поварной избы стояла третья изба. Та чистенькой была. Всем сразу становилось ясно, что в ней живут одни лишь приказные. И там же ему, Федьке, суждено было провести несколько лет в этом остроге... От башни шла острожная стена, она была косая и срублена не полностью. В ней был пролом, а здесь вот не хватает целого пролёта... Да, острог дырявым был...
И Федька, сняв шапку, почесал свою кудлатую макушку, раздумывая, что делать сейчас. Летом, само собой, придётся строиться. А зиму надо бы прожить. Пятидесятник, похоже, острогом не радел и спрос с него малый. Сдаст, сбросит с себя бремя. Ему же, Федьке, потом отвечай за недоделки.
— Ладно, принимаю! — согласился он.
Они ударили по рукам. И Федька не стал обходить далее свои новые владения. Тем паче, что Евдоким оставался здесь с ним на неопределённое время, служить под его началом: до весны, до водного пути. Оставался он из-за того, что по тундре пополз слушок от стойбища к стойбищу, что, дескать, прикочевали ближе к Ламе кугирские оленные люди, нехорошие люди. И собираются, мол, они побить казаков, когда те пойдут из острога, зная, что пойдут они с великой соболиной казной.
Прошла неделя новой Федькиной приказной службы. К концу близился ноябрь.
С утра на Егория осеннего было морозно. Федька сидел в приказной избе с Козицыным и разбирал с ним текущие дела. Они заели их. Было плохо с кормами: с чего-то тунгусы стали меньше возить рыбы; а с хлебом, как не крути, до лета не дотянуть теперь, когда в остроге стало в два раза больше ртов. И строиться бы надо, завозить лес по зимнему пути. Но потом они решили плавить его летом... И по ясак ходить бы надо... В общем, куда ни кинь, везде дела, и сами по себе они не идут, без приказного-то указа...
Возле избы послышались какие-то голоса и приглушённый шум. Вот кто-то потоптался в сенцах, сбивая с валенок снег. И в избу вошёл Потапка, с мороза весь заиндевелый: из-под меховой шапки торчали рыжие кудри и блестели глаза, мягкие, но и упрямые.
— Дядя Федя, тут пришли! — показал он кивком головы назад, на дверь. — Зелемей со своими!
— У тебя что — инородцы вот так запросто ходят по острогу? — спросил Федька пятидесятника.
Евдоким пожал плечами, мол, что в этом такого.
Потапка же, сняв шапку, поправил кудри, затем снова одел её.
— Ну, что делать-то?
— Что, что! — заворчал Федька, недовольный тем, что острог был проходным двором.
— Ладно, пусти! — велел он.
Потапка вышел из избы и через минуту вернулся. С ним вместе в избу вошли трое тунгусов: маленького роста, они ничем не отличались от Акарки, были такие же сухонькие и желтоватые. Но один среди них всё же был выше ростом своих спутников и шире в кости. И в нём не заметно было той робости, что въелась в того же Акарку. Его высокий лоб не скрывал капюшон парки, откинутый назад, и карие глаза взирали на чужаков из глубины большого черепа. В нём было что-то от юкагира: воинственное и злое...
Сам же Акарка был как обычно рядом с Федькой. Он всегда толмачил для него. И вот сейчас, что-то хрюкнув по-своему, он сразу же заговорил с этим неробким ламутом.
— Зелемей, он так говорит, — перевёл Акарка и весь из себя стал дуться, напуская серьёзность на свою полудетскую мордашку.
Но Зелемея, лучшего из здешних осёдлых ламутов, в остроге все знали хорошо, его и представлять не надо было. Тот же Евдоким рассказал уже всё о нём Федьке.
«Обманно слово его! Хитрый!» — вспомнил Федька слова Козицына и переглянулся с ним. И тот кивнул в знак согласия ему головой, как бы напомнил об этом.
— Моя твоя не знает! — перевёл Акарка слова Зелемея, когда тот показал на Федьку, сразу выделив его из всех присутствующих в избе. — Твоя от белого царя! Моя его слушает!..
«Все вы, поначалу-то, слушаетесь!» — мелькнуло у Федьки.
— Переведи ему, спроси, зачем пришёл! Не для того же, чтобы сказать, как он любит белого царя! — велел Федька Акарке.
Акарка не успел и рта открыть, как тут заговорил один из спутников Зелемея, тот, что был старше всех, седой уже, старик. Заговорил он на ломаном русском языке.
— Куликан, моя! — заявил старик. — Кукигир пришёл, очень худой люди!.. Побить казак хочет! Так стоят! — показал он на пальцах, что кукигиры разбили стойбища в двух днях отсюда. — Не ходи казак Якутск, однако! Ой-ой, плохо!..
Он что-то сказал Зелемею, и тот согласно закивал головой.
По тому, как слушал Зелемей этого старика, Федька понял, что тот весьма уважаем среди сородичей.
Он поднялся из-за стола, подошёл к Куликану, пригласил его и Зелемея сесть на лавку, сел опять рядом с Козицыным за стол, спросил гостей о здоровье. Затем он достал клягу с водкой, налил всем по чарке, досталось и Акарке тоже.
Поблагодарив Зелемея и Куликана за вести, он велел Гриньке и Потапке проводить гостей до ворот из острога.
Через месяц после этого визита местных князьков Федька послал Потапку с казаками в их стойбища, за ясаком.
Отряд Потапки, из пятидесяти казаков, все с самопалами, да ещё сабли у каждого, за поясом ножи, вышел к стойбищу Зелемея.
С десяток юрт, берестяных, рассыпались в замысловатом беспорядке. Все в стойбище унылым было, голым, по-нищенски... Но нет, вон там одна из юрт покрыта шкурами, а около неё торчит оленья упряжка. Над юртой, на шестке, болтался по ветру кусочек какой-то облезлой шкурки.
Да, это была юрта Зелемея, главы рода, об этом кусочек шкурки говорил.
И тут из-под сугробов вдруг выскочили собаки, да с лаем кинулись на них, на чужаков.
Потапка свистнул им, прищёлкнул языком, точь-в-точь как странник, который ходил в землю Лабинскую, что удивил их на Амуре. И собаки, пристыжено хвостами завиляв, разбрелись по сторонам, опять залезли под сугробы.
Казаки стали разгружать нарты и разбивать палатки, готовясь ночевать здесь, рядом со стойбищем.
Сам хозяин, Зелемей, сидел у очага, напротив входа. Сбоку от него сидел ламут, что приезжал с ним в острог, тот самый Куликан. Вдали от очага в темноте копошились три или четыре женские фигуры. И там же была куча малых ребятишек.
Потапка и казаки поздоровались и сели на места для почётных гостей, тоже рядом с очагом, куда им показал сам Зелемей. А в очаге, по плавнику, мерцая, бегал зяблый огонёк и всё хирел, хирел, вот-вот, казалось, он совсем погаснет... Но нет — ему не дали умереть. Одна из женщин продлила жизнь ему: подкинула в огонь кусочек жира. Очаг блаженно пыхнул ярким огоньком, как будто он её благодарил, и осветил углы убогого жилища. Чуть-чуть потрещав, он стал опять слабеть.
Тем временем Потапка достал из горбача клягу.
Зелемей, учуяв дух крепкой водки, дёрнулся, заёрзал на шкуре задом. Тотчас же одна из женщин, худенькая, совсем ещё девчонка, похоже, самая младшая его жена, подсунула ему под руки какую-то дощечку. На ней кусками лежала кета, покрытая вся жиром, он тёк и капал: на шкуры, на голые пятки Зелемея, с какими-то бугристыми и чёрными наростами...
Потапка плеснул водки в свою походную с затёртыми боками чарку и поднёс её сначала Зелемею. Тот взял чарку дрожащей рукой и выпил, затем степенно вернул её ему. Поднёс Потапка чарку и седому толмачу. Вот только после этого он выпил сам. Последними к чарке приложились казаки. Все принялись за рыбу. И жирные куски, мелькнув в руках, исчезли. Но женщины подкинули на дощечку ещё, потом ещё и ещё... Насытившись, Потапка налил всем ещё по чарке.
Выпили, потолковали о ясаке.
Зелемей хотя и был крепче своих соплеменников, но всё равно быстро захмелел и стал клевать носом у камелька.
Утром, забрав у Зелемея ясак, Потапка и казаки отправились в другое стойбище, теперь уже вот к тому седому толмачу, Куликану. Оттуда, захватив с собой Намунку, толмача Зелемея, они пошли в верховья Охоты. И там они набрели на большое стойбище.
Кругом, насколько хватал глаз, были видны стада оленей, бродившие по логам. И были всё те же собаки, нарты и крики, гортанные. Тут ничего не было ламутского, тут были кукигиры, оленные люди, хотя тунгусы тоже.
Все жители стойбища сбежались к юрте своего князца, уставились на пришлых, глаза блестели любопытством: кого к ним тундра принесла ещё... О русских из острога, чужаках, они уже были наслышаны.
Князец их, ещё не старый, в возрасте того же Зелемея, заговорил с Намункой. Мелькнули две-три фразы, и имя Зелемей...
— Моранга! — стукнул князец себя в грудь кулаком, представляясь Потапке.
У него, у этого князца, был маленький и плоский нос, а губы толстые. Они лениво выпускали звуки откуда-то из глубины его торса крепкого.
— Потапка! — показал Потапка на себя пальцем.
Он справился о его здоровье, так проявляя вежливость, принятую у этих кукигир, в чём его просветил Куликан. Затем он махнул рукой вокруг, очертив этим взмахом всю тундру.
— Сё государева земля! Платить надо, Моранга! Ясак!
Князец зыркнул на него злыми глазами, забормотал что-то, понизив голос...
— Что он говорит? — толкнул Потапка в бок Намунку.
— Моя не поняла, не поняла! — с чего-то испуганно залепетал тот и хотел было смыться от него, спрятаться среди казаков.
Но Потапка схватил его за шиворот и растолковал всё же через него князцу, что стойбище должно платить ясак в государеву казну, платить по каждому году, когда придут к ним казаки.
Князец, неулыбчивый и злой, буркнул толмачу, вроде того, что соберём, и пошёл от них к своей юрте. Разошлись по своим жилищам и остальные его сородичи.
Тем временем казаки раскинули палатки, уже пылал костёр, забита важенка была для них, гостей, а у котла крутился Бузан. И там же Оська тряс цыганскими кудрями, кому-то в чём-то помогал, но бестолково как всегда... Вот кто-то оттолкнул его, ругается, чтоб не крутился, не мешал. Оська обиделся, отошёл от казаков. Но теперь он прилип к Потапке всё с тем же, желая помочь ему хоть чем-нибудь. Ну вот хотя бы подержать его самопал или поносить за ним его котомку, а то сбегать за кружкой воды, что натопил уже Бузан из снега в котле над костром... Ох, как же он старался услужить всем. И этим вызывал лишь раздражение и насмешки.
К вечеру князец собрал со всего стойбища ясак соболями и песцами, и даже две лисицы пошли в зачёт за соболей.
В тот день Потапка уже никуда не двинулся с казаками из стойбища. Казаки выставили на ночь сторожей вокруг палаток и тут же заночевали.
Утром Потапка растолковал князцу через того же Намунку, что он забирает из его людей пятерых в аманаты и что их будут кормить и поить в остроге, но за караулом. Всё это для того, чтобы он, Моранга, не изменил государю и впредь платил бы исправно ясак...
Аманатов повязали верёвками для крепости, и казаки двинулись в обратный путь вниз по Охоте.
У Куликана в стойбище Потапка запер повязанных аманатов в отдельной юрте, приставил к ним караулом пятерых казаков, затем прибавил к ним и Оську, когда тот сам напросился на это.
— Ну, стереги тогда! Ха-ха! — посмеялся он над Оськой, над его бесхитростностью; тот пропивал всё со своими дружками, и за меховым сапогом у него скрывалась лишь одна ложка: весь его нажиток за службу в казаках.
Вечером Потапка погулял в юрте у Куликана, напоил его хмельной влагой. А утром он ушёл опять в сторону кукигирских стойбищ, туда же, в тундру. Он задумал пройти ещё дальше, подвести под государеву руку ещё необъясаченных тунгусов.
Позади у них осталось стойбище Моранги. Отряд казаков двинулся вглубь тундры.
На новом стойбище, а на него они набрели случайно, они застали всего с десяток оленных кукигир. Взяв с них ясак и аманатов, они там же заночевали. На следующий день они пошли назад, к острогу, но уже иным путём повёл их Намунка.
Они спустились в долину какой-то речки. Там редко, островками, стоял густой ельничек, сменяясь невысоким кустарником. Их путь пошёл по заснеженным звериным тропам, виляя замысловато из стороны в сторону.
Потапка поскрёб пальцами свою рыжую бороду и засопел, наддал, чтобы не отстать от казаков, когда те прибавили хода. Ему, грузному, было тяжело ходить на лыжах... Сейчас же тяжесть похода отошла куда-то в сторону. Он был доволен и уже представлял себе, как скажет Пущину: «Дядя Федя, вот!» — и покажет на пушнину, что собрал, и на тех же аманатов... «А ты говорил, что, мол, Потапка не приносит прибыли в государеву казну!»...
Свист, лёгкий, так хорошо знакомый, разбил все эти его мысли... Хотя сначала он не понял даже, что это свист стрелы... За ним ещё и ещё...
Бузан, их кашевар, упал первым: стрела прошила ему горло.
И тут же ему самому в плечо как будто вонзила жало оса. Он ссутулился, словно под какой-то тяжестью, самопал свалился у него на снег. И сам он осел на лыжи, заметив, что казаки, попадав в снег, спешат и заряжают самопалы. Но снег, кругом был снег... И зло ругались казаки...
А вот его достала ещё одна стрела, и слабость стала застилать ему глаза... И видел, видел он, уже всё как в тумане, что на него бежит сам Зелемей, а рядом размахивают дубинками его ламуты, как будто добивают раненых тюленей.
Оська же, оставшись в сторожах с казаками, напился с ними бражки, которую казаки припрятали от Потапки ещё с острога. Напоили они и старого Куликана. И тот, уже под вечер, захмелевший, оставил Оську ночевать у себя в юрте.
— Где спать-то? — спросил Оська старика.
— Ложись, однако, — показал Куликан на двух девиц, своих дочерей, ещё юных, уже забравшихся под шкуры на лежанке. Оттуда выглядывали одни глазёнки, блестели, сгорали от нетерпения и жажды: кого же из них выберет гость...
Оська недолго чесал затылок: улёгся промеж них, посередине.
— Шибко жадный, однако, — усмехнулся Куликан, отвернулся от постели молодых, протащился в свой угол, зарылся там под шкуры и вскоре уже мирно храпел.
И Оська, осовев от бражки, с мороза был к тому же, тоже уснул сразу же. Но среди ночи он проснулся: кто-то легонько щекотал его, забираясь мягкой ручкой к нему под рубаху... И вот та ручка соскользнула ниже... С другой стороны к нему тянулась уже другая ручка... И он повернулся сперва к одной... Оська не был здоровяком, но и его хватило на двоих. И те две ручки, горячие и ласковые, он успокоил.
И снова он уснул. И не слышал, не видел он, как в юрту бесшумно скользнули какие-то тени, приблизились к нему... Рука уже занесена... И нож вошёл ему как раз под бороду, как важенке какой-то... И что-то булькнуло в ночи, он дёрнулся, затих...
А казаков, его дружков по пьянке, всё те же тени забили палками по другим юртам, куда поодиночке расползлись они.
Минула неделя как Потапка ушёл с казаками за ясаком. И Федька ждал уже возвращения их из тундры. И вот наконец-то!.. На белом фоне заснеженной равнины показались какие-то тёмные фигурки. Их было много... Да, да, это они, казаки!.. Но быстро, как-то уж больно быстро приближались они...
К острогу подкатили несколько оленьих упряжек. Покидав с нарт на снег какой-то груз у самых ворот острога, каюры сразу же развернули свои упряжки.
Казаки выбежали за ворота поздно, когда те уносились назад, в тундру, задорно покрикивая: «Геть!.. Геть!»
У ворот же валялись, разбросано, тела убитых казаков. Над одним из них, заметным, он бугрился холмиком, торчала знакомая всем рыжая борода, забитая комками снега...
Казаки занесли побитых в острог, их было немного, с десяток, и положили рядком возле приказной избы. Всё делалось молчком... Все казаки сошлись сюда, к приказной, стояли, глядели на побитых... Никто их, побитых, здесь не оплакивал. Родные были где-то далеко, а у кого-то их и не было совсем.
— Как их!.. Эх, головушки, головушки!..
— Вот так-то, ребятки!
— Ох-хо-хо!
Федька, пересчитав по головам весь свой оставшийся гарнизон, нахмурился. В наличии у него на сегодняшний день оказалось всего три десятка человек. Да из тех иные совсем обезножили. Аманатов же сидело у них под замком в два раза больше.
И он разозлился на занывших казаков.
— Ну что! Сколько раз говорил: не пейте на выходках! Да поосторожнее ведите себя! А ведь ни караулов, ни сторожей не ставите!
Козинцев проворчал: «Ладно тебе, сотник!» — затоптался на месте, под его ногами захрустел снег.
— Батя, да что же это такое-то! — вдруг взвыл Гринька, стоявший с безучастным видом, потерянный какой-то; никак не в силах был он вникнуть в то, что видел перед собой: своего друга, застывшего, холодного...
Потапка же лежал как-то странно: одна нога у него закинулась на другую так, как он любил обычно сидеть в такой вот позе простака. От этого казалось, что он живой и вот сейчас встанет и рассмеётся.
А Гринька, плача, стоял и ждал, надеялся на что-то, но так и не дождался: его друг так и не поднялся с земли...
На следующий день в острог первым прибежал Намунко. Он был здорово напуган, стал кричать что-то, и всё по-своему. Ему дали водки, и он опять заговорил связно, поведал всё о Потапке и его казаках.
За ним прибежали и проводники Зелемея. Тех же сразу посадили к аманатам.
— Ну и что же Зелемей говорил своим родичам? — стал пытать Федька Намунку.
— Ланно... — бормотал тунгус. — Извести-де всех в остроге. Мозет побить!.. И тех, что пойдут из Якутска!.. Мезду побить!..
Удачная засада в том урочище, где погиб со всеми казаками Потапка, расшевелила гордыню князца, он грозился...
— Ой-ой! — качал головой Намунко, пересказывая заносчивые речи князца. — Куликан, умный Куликан, очень умный, говорит: пошто на богдойских надеешься? Богдойские не осилят белого царя! А Зелемей своё: на Мае-реке заляжем с луками по дороге, с кукигирами. Много нас, с кукигирами-то. Служилых побьём, что пойдут на Ламу!.. Здесь я хозяин, Зелемей!.. Ай-ай! Как плохо, однако! — вздыхал старый Куликан. Попался он, соблазнил его Зелемей. В его юртах побили служилых. Как теперь быть?.. А Зелемей смеётся: поклонись-де белому царю! Он добрый, простит тебе измену!.. И пошто казаки поймали так много аманатов?.. То ж мои сродники!.. И шибко много ясак брали казаки, нехорошо. Зачем казак такой жадный?..
Потапку тунгусы привезли в острог не случайно и одним из первых сбросили с нарт под самые ворота: как бы показывали тем, берите, мол, вашего рыжего бога, великого ростом, сильного и алчного, для них непонятного... Вот он, чужой им, непохожий на них...
Допросив Намунко, Федька посадил его тоже к аманатам.
Потапку же с казаками похоронили в одной могиле. На девятый день помянули побитых. И зажил с той поры острог с великой опаской. Служилые стояли по караулам, и как только приближались к острогу инородцы, так сразу же у приказной избы били в пустую деревянную бочку, вместо набатного.
И потянулись дни унылого сидения в остроге. Так прошёл месяц. В начале февраля наконец-то установилась погода. Метели остались позади, прошло их время. И Федька решил послать отписку в Якутск.
— Акарка, — обнял он своего любимца, оставшись как-то наедине с ним в приказной избе, — надо дойти, вот с этим, — сунул он ему в руки кожаный мешочек с упрятанной там отпиской. — До воеводы!.. Видишь, как заковырчато стало здесь!..
Он накормил его тут же досыта, чтобы его хватило хотя бы на первое время. Всё приготовил он сам, тайком от Ясырки, их нового кашевара, заменившего побитого Бузана. Утащил он даже каравай хлеба всё у того же Ясырки. А у Козинцева он раздобыл, как бы для себя, мол, собираюсь за стены, кусок вяленого окорока. Проверил он также, всё ли есть в котомке у Акарки на дальнюю дорогу. Проводив его поздно вечером за ворота острога, он ещё раз обнял его.
— Ну, давай! Иди!
Акарка пошёл. И Федька заметил, что он сутулится: как видно, старость подобралась и к нему. И в груди у него шевельнулась жалость к тунгусу. Он как-то не замечал его рядом в последнее время, как какую-то обыденную вещь, которая всегда находится под рукой, и только её отсутствие бросается в глаза, когда она внезапно исчезает, да в самое неподходящее время... Вот мелькнула за его спиной расплывчатым пятном котомка. И Акарка исчез в ночи.
Через неделю Федька вытащил из аманатской Намунко. В приказной избе его, вылинявшего и отощавшего от долгого сидения в тесной и душной аманатской, ждал сытный обед. Повздыхав, молчком сидя на лавочке у стены, скромно, вдали от стола, Намунко дождался, когда кашевар принесёт еды, и накинулся на неё. Жрал он здорово. Оголодал. Рыба, что принёс Ясырка, исчезла мгновенно. Он проглотил даже кости.
И Федька велел Ясырке принести ещё.
— Воевода, ты что! — заканючил Ясырка. — А чем кормить казаков! Самим жрать нечего!
— Тащи, ты! — насупился Федька, приподнялся с лавки, сжимая кулаки. Он хотя и стал сдавать к старости, как и Акарка, худел, слабел телом, поджарым становился, кривились и тощали ноги — всё, но только не его кулаки. Они, когда он раздевался, чтобы попариться в баньке тут, в остроге, висели как две болванки, былое молодости его... «Колотушки!» — так шутил над ним Гринька, завидуя ему. Сам-то он, Гринька, уродился в мать, в Парашку, нормальным был. — Не тебе решать! Будешь голодать, если надо будет!
— Острожная стена кособенится! — вдруг сказал Ясырка, непонятно для чего, стал серьёзным...
Это он вспомнил, как ему советовал Андрюшка Щербак, его приятель: «А ты вбей воеводу в задумку!»
— А что? — спросил Ясырка приятеля тогда.
— Увидишь! Хи-хи!..
Федька посмотрел на Ясырку, уж не сошёл ли тот с ума, презрительно процедил: «Это с пьяных глаз у тебя!»
Ясырка постоял ещё немного в приказной, почесал отощавшее брюхо, сделал красноречивый жест рукой, мол, ты, воевода, не то делаешь...
И Федька, поняв этот его жест, пошёл на него угрожающе, боком. У него поламывало тело, он застудился, да и нервы стали сдавать. Всё у него выходило как-то не так, все эти несчастья вдруг свалились на острожёк сейчас, в его воеводство.
Ясырка прытко выскочил из избы, только мелькнули вслед его потёртые, с залысинами шеткари. Дверь приказной захлопнулась за ним от сильного толчка его ноги и будто крякнула с досадой.
Федька потоптался на месте под любопытным взглядом Намунки, отошёл назад, к своему столу. Сев на лавку, он посмотрел на ламута пожелтевшими от злобы глазами: в них всё ещё было темно. Но Намунка не опустил перед ним глаза... Федька посопел, успокоился...
Вскоре дверь пискнула, и в избу опять протиснулся Ясырка. В руках у него была большая чашка с засохшей рыбой.
— Ты что: своровал, что ли? — заворчал Федька, вставая с лавки и потирая шершавые ладони; они зачесались с чего-то... «Не к добру! Драка будет!»...
Намунка умял и эту, засохшую рыбу, всю подчистую, собрал все косточки, валявшиеся в чашке. Он вылизал даже чашку, сыто икнул и уставился на Федьку по щенячьи преданными глазами.
Федька нахмурил для строгости брови, заходил снова по избе, стал втолковывать тунгусу, что тот должен был сделать, как добраться до Якутска. Затем он достал из сундука кожаный мешочек с такой же отпиской, какую дал и Акарке. Он решил вот так, на другую удачу, послать гонцом и Намунку. Разгладив зачем-то в руках кожаный мешочек, жёсткий и тугой, он отдал его Намунке.
Теперь ушёл из острога и Намунко, ушёл в заснеженную и завьюженную тундру, пустую и безлюдную.
Наступил апрель. Стало пригревать солнышко, но воздух ещё здорово холодил. По острогу тенями слонялись казаки. Они стали цинжать, от недоедания, с одной-то рыбы. Ту привозили в острог люди Куликана. Сам же Куликан боялся показаться в остроге, боялся, что за побитых служилых придётся отвечать. И он, заглаживая свою вину, стал посылать в острог корм. В остроге стало полно рыбы, но не было свежего мяса. Оленные же люди, кукагиры, всё также грозились побить всех в остроге и по дорогам, если встретят кого-нибудь из служилых.
Вчера Федька поскандалил с казаками. Он велел им рубить лес, чтобы подправить стены острога. Но казаки наотрез отказались выходить за ворота, да ещё малым числом. И на следующий день он был зол, просто зол. А тут ещё казаки. Подошёл, сидят подле стены на брёвнах. Ничего не делают.
Припекало солнышко, от снега слепило глаза, и казаки млели от тепла, ослабев после зимы. Они сидели, раскинув парки, как паршивые воробьи крылышки, грелись, набирались силы.
— Что не работаете?!
— Да ничего! — зашевелился на брёвнах Щербак, покосился на него, сплюнул в сторону.
Казаки явно бездельничали.
— А службу служить!
Казаки ничего не ответили, опустили глаза под его взглядом, стали почему-то разглядывать брёвна, на которых сидели.
— Комляка!.. Не поднять, чижелая!
— Враки! Я один подниму!
— Да ты родишь! Вишь, пузо-то как отрастил!
Федька обиделся. У него живот прилип уже к позвоночнику, он всегда был худощавым. А тут казаки обвиняют его в том, что все вроде бы голодают, а он жирует.
— Давай, вставайте!
— Отстань, порченый! — пробурчал кто-то из них, но робко, с дрожью в голосе.
— Что, что?! Это ты, Ясырка! — зашипел Федька, заметив кашевара среди казаков, и пошёл на него.
Но казаки, вскочив с брёвен, остановили его, загородили кашевара плотной стеной. Такое сопротивление казаков Федька встретил впервые: значит, стал стареть, если уже не слушается мелкота. И пока он прорывался через их кольцо, да ещё здорово саданул по морде Щербака, Ясырка уже бежал от стены, бежал, прихрамывая, к жилому амбару, в котором хранилась всякая рухлядь с государевой казной. Федька побежал было за ним, но отчего-то было тяжело, еле переставлял ноги. Он чувствовал, что начинается цинга, она достала и его, вот так, к концу зимы. И пока он бежал, злость куда-то улетучилась, вышла слабостью в ногах, а, может быть, ушла в землю... Земля здесь странная: мало воюют ламуты. Может быть от холодов, а может быть от земли идёт какой-то дух особенный.
И он остановился, проводил взглядом Ясырку и заковылял на ослабевших ногах назад, к стоявшим толпой казакам. Он не видел ничего, кроме тёмного опалённого весенним солнцем лица Щербака...
Он подошёл к Андрюшке, схватил его за грудки, притянул к себе, хотел было ударить, для порядка, чтобы восстановить свою власть, но что-то остановило его. Это было прошлое: вот уже десяток лет как он сам мается здесь, вовлёк в эту участь и вот этого простого томского казака. И он отпустил его, шагнул в сторону от казаков.
Постояв здесь ещё немного, он буркнул: «Пришлю ещё!» — и ушёл отсюда. Через некоторое время он послал к ним на подмогу ещё казаков.
Полностью стены казаки так и не поставили, но срубили новую аманатскую избу и туда отселили часть аманатов из старой избы.
С утра Федька маялся в приказной. Всё получалось у него как-то бестолково, даже он сам чувствовал это. Дел у него не было никаких, но и уходить из приказной не хотелось.
Пришёл Гринька с казаками.
— Батя, у казаков подле изб торчат тунгусы! Поналезли в острог!
— Как это?!
— Стена-то дырявая!
— А ну пошли! — заторопился Федька. Нахлобучив на голову малахай, он первым выскочил во двор.
Казаки, что пришли вместе с Гринькой, двинулись вслед за ними.
У избы, где жили казаки Козицына, собрались уже все служилые острога. Среди них торчали приметные фигурки ламутов. Все что-то кричали, объяснялись между собой без толмача.
Когда Федька подошёл к ним, казаки заговорили наперебой, что-то пытаясь рассказать ему...
— Погоди, погоди! — остановил он их. — По очереди! Говори ты! — ткнул он пальцем в Щербака.
И Андрюшка рассказал, что вот эти ламуты пришли и угрожают: побить-де собираются их, служилых. А кто — неведомо, они ли, или кто-то из тех, кто послал их.
— Вон, под острогом стоят! — показал он за стены. — Вон, вон, глянь: припёрлись из шендухи!
Там, вдали, с полверсты, на фоне белой заснеженной равнине темнели какие-то люди, явившиеся большим числом из тундры.
— Ладно, — сказал Федька и распорядился, показав на ламутов. — Этих — под замок! А ты, Евдоким, — велел он Козицыну, — возьми своих казаков, да сходи вон к тем! — махнул он рукой за стены острога. — Отлови языков!
— Давай, давай, служба! — нахмурился он, видя, что казаки не двигаются с места.
Козицын ушёл со своими людьми из острога. А Федька поднялся на башню и стал смотреть, что же там такое, кто же это ещё припёрся под острог-то...
А там, когда Евдоким с казаками приблизились к той массе, произошло какое-то движение... Затем вся эта масса стала словно растекаться: во все стороны побежали тёмные фигурки, шустро, как букашки по белой заснеженной равнине. А за ними пустились казаки... Вот они схватили одного, другого... Там и сям завязалась драка, вот кто-то уже упал, затем другой...
И он понял, что там не обошлось без крови... А вот Евдоким и казаки возвращаются назад, волокут за собой нарты, а на них лежит кто-то, не то раненые, не то убитые. Вели они и несколько пленников, повязанных верёвками.
— Ох, бог ты мой! — вырвалось у Федьки, когда Евдоким, зайдя в острог, остановился подле него, и он увидел, что на нартах лежит убитый Ясырка, а на других ещё один казак, из сотни Евдокима, такой веснушчатый, ещё молодой, торчит кадык на горле у него, уже побелевший.
— Не мог без этого! — упрекнул он пятидесятника.
В ответ тот развёл руками: мол, говорить-то просто...
Федька, обозлённый, почему-то именно из-за вот этого молодого веснушчатого казака, даже не стал допрашивать пленных. Он велел тут же двоих из них повесить на башне, на виду у всех тунгусов, тех, за острогом, опять собравшихся в кучу.
Затем он отобрал из аманатов двоих родичей Зелемея и велел тоже повесить на стене острога, для устрашения тех, что сновали на равнине. Растолковав через толмача одному из аманатов, что тоже будет и с другими аманатами, если те, на равнине, вздумают приступать к острогу, он отпустил его с этой вестью к тунгусам.
А в остроге тем временем начали спешно возводить городовые стены из тех брёвен, что с лета завёз ещё Козицын, стали латать дыры в острожной стене.
— Побьют ведь, побьют...! — ругался Федька на казаков с утра до вечера, подгонял их, чтобы шевелились.
Они поставили полностью стены высотой в две сажени и ещё башню, в пять саженей, но глухую, напротив той, что была с воротами на другой стороне острога.
И всё это время, пока казаки рубили стены, висели трупы повешенных, маленькие, усохшие. Они болтались на ветру, как тряпки, будто пустыми были опарки, взирали в недоумении на мир остекленевшими глазами, скрипели под ветром на перекладинах, наводя по ночам на казаков тоску... И казаки, не выдержав, пристали к Федьке, чтобы он велел снять их...
Федька собрался было уже уступить казакам: вид этих несчастных был омерзителен и ему тоже. Но тут к острогу пришли родичи Зелемея, а среди них был и Куликан. Озираясь вокруг и поглядывая на трупы над воротами, Куликан вошёл в острог через раскрытые специально для него ворота. В приказной избе Федька и Евдоким с десятниками уже ждали его, зная от его посланца, что Куликан пришёл с повинной от ламутов, с ним пришёл и человек от кукигир. Сам же Моранга не отважился явиться в острог, как и Зелемей, прислал своего брата.
А кто рядом с Куликаном-то!..
Федька сначала не поверил даже тому, что увидел... Ба-а, да это же Намунко. Стоит, глаза поднять не смеет... Но ведь притащился сюда, точнее, его, видимо, привели силой.
Толмачить с Куликаном не было нужды, он сам понимал всё хорошо. Но Намунку он притащил всё же с собой... «Для чего же?.. А-а! — догадался Федька. — Показать, что мои замыслы известны!.. Ха-ха!»
Вот теперь-то он был уверен, что Акарка прошёл до Якутска, и ухмыльнулся своей же хитрости. Да, Акарка где-то сейчас там, в Якутске. Но когда придёт оттуда помощь-то?..
А Намунко стоял, жался на месте и всё хотел спрятаться за старого Куликана... Он боялся, что, как грозился вот этот русский воевода, тот повесит его, как повесил уже вон тех, на стенах, если он не дойдёт до Якутска...
Куликан принёс свои вины.
— Это не моя побивал козак!.. Моя не хотел! Куликан молит белый царь — простить Куликан! Моя целовал крест! Моя шибко верный!..
— Ладно, давай ближе к делу! — сказал Федька ему и достал из сундука шертную грамоту. Достал он оттуда же и крест, сунул его в руки Евдокиму: «Держи!»
Крест был медный, массивный и тяжёлый. И ещё вчера, когда стало известно от гонцов Зелемея, что тунгусы придут с повинной, Федька достал из сундука этот крест. Увидев его, позеленевший и тусклый, не внушающий уважения, он распорядился почистить его, надраить лосиной шкурой.
И вот сегодня крест блестел. И Евдоким взял его с удовольствием. Повертев его в руках, прилаживаясь к нему вместо батюшки, он с ухмылкой перекосил рот: «Кхе-кхе!.. Это же надо! Нехрещеного крестить крестом!»
Федька, поняв его, махнул рукой, мол, сойдёт. Он взял шертную грамоту, составленную по московскому образцу дьяками в Якутске, и стал читать её. Читал он плохо, а тут ещё какой-то дьяк настрочил бумагу коряво, неразборчиво... И он, тихо пробубнив: «Тьфу ты зараза!» — хотел было бросить эту затею. Но заметив, что тунгусы подтянулись, хотя и стояли всё так же, виновато опустив длинные косы, он продолжил это тяжкое для себя занятие.
А Евдоким держал крест перед Куликаном и его спутниками так, будто бог русских грозил им, вот этим непослушникам.
— Целую я крест сей живоначальный... И быть верным государю и великому князю Алексею Михайловичу всея Руси...
Федька остановился, когда Намунко стал переводить, что-то бормотать дрожащим голосом. Глянув в угол избы, где стоял у печки Гринька, он заметил, как тот исподлобья наблюдает за церемонией, и был какой-то странный. И он понял, что Гринька ненавидит Куликана, и сейчас надо следить за ним... «До беды недалеко... Сдурит что-нибудь по скорби. Ну что — жаль малого», — подумал он о Потапке.
Когда он закончил читать грамоту, то Куликан и все остальные тунгусы приложились к кресту губами.
За провинность, за измену слову, клятве белому государю, Федька обязал Куликана возить в острог рыбу на прокорм казакам и разные ягоды, когда к тому подойдёт пора. Затем он отпустил их из острога.
Прошёл ещё месяц. Море очистилось от прибрежного льда. И Федька наконец-то выбрал время сходить с казаками на море. Благо оно было недалеко, всего-то с какую-то версту.
И они двинулись всем гарнизоном на берег.
А вот показалось и оно, море, гладь безбрежная. Тут казаки не выдержали и побежали туда, скорее, наперегонки, бросают шапки, летят вверх малахаи... А впереди всех бежал Гринька...
И Федька понял, что он ожил. Пройдёт ещё немного времени, и Потапка перестанет тревожить его. Он облегчённо вздохнул, усмехнулся и пошёл шагом за казаками, с трудом сдерживаясь, чтобы не пуститься тоже вслед за ними бегом.
И вышел он на берег моря.
Вот он — край государевой земли!.. Он, Федька, шёл за этим краем, он сам был этим краем!.. О-о, какая ширь, простор меж небом и водой!.. Ни разу не был он, до сей поры, на море. Да, реки видел он великие, а сколько миновал больших озёр. Но чтобы вот так шла горбом волна в целую сажень... Такого шумного прибоя не слышал он ещё... Бух-бух!.. И тут же шелест мелкой гальки. Волна катает её, перебирает неведомо зачем-то. Её игру никто не остановит. Так крупной галькой кинула она вот сюда, а мелкой — горстями чуть повыше. Но не по нраву что-то показалось ей, перекатала ещё выше.
А казаки, что малые дети, бегают, швыряют камушки в высокую волну, орут невесть что под шум прибоя. Но их слова уносит ветер от берега туда, где пропадает всякий звук... «А-ауу!.. А-ауу!» — лишь откликается сплошная даль без края, теряясь где-то в дымке...
Федька вернулся с моря. Он вроде бы не пил и не болела голова, но там, на море, он вёл себя как пьяный: вместе с казаками он собирал какие-то ракушки на берегу, кричал и бегал и делал ещё что-то несуразное... И оттуда он вернулся каким-то странным: в остроге, после моря, всё казалось жутким, грязным и было тесно, невыносимо...
Но вскоре море потускнело, стало обыденным для них. И они не заметили, как промелькнуло короткое здесь лето. А в середине августа случилось очередное происшествие.
— Кета, кета идёт! — как-то однажды утром, когда только-только рассвело, ворвался в приказную избу Гринька.
Все выбежали из острога и бросились к реке, смотреть на невидаль такую. Чудо из чудес природы. О нём лишь слышали они, а вот теперь всё началось...
Такого Федька не видел ещё ни разу.
Казаки же, с хохотом, падая плашмя в воду, стали грести руками на берег рыбу... Гребут, а она всё идёт и идёт, сплошным живым потоком, он серебрится месивом...
Несколько дней они трудились на реке и в остроге, запасаясь рыбой.
Кета прошла, и снова потянулись однообразные и тусклые дни.
И вот, наконец-то, уже на исходе августа, из Якутска пришёл отряд казаков.
В остроге уже устали ждать его, всё претерпелось. И отряд встретили без того восторга, какой выпал бы на его долю, если бы он пришёл месяца два-три назад.
— Артёмка, привет, сучий сын! — улыбнулся Федька, увидев знакомую физиономию Петриловского. — Ну и запоздал же ты! Я тебя ждал ещё по весне!
— По какой весне! Денег и хлеба в казне у Кутузова нет! Вот и задержались! Через месяц подойдёт с полусотней ещё и Лыткин. Так что не горюй, сотник! Как — все в добром здравии?
— Все, все, — отозвался Федька. — Опричь тех, кои побиты зимой.
Атаман вытер о траву запылившиеся сапоги.
— Тебе, Фёдор, велено идти в Якутск! Кутузов ждёт тебя!..
Он сочувственно посмотрел на него.
И Федька понял, что он представляет, что будет в Якутске. Сам тоже был в такой же переделке, когда вернулся с Амура после того разгрома Степанова, оставив там лежать в земле с десяток своих казаков.
— Пойдём, выпьем, — предложил Артёмка ему.
В приказной, с которой он уже свыкся, Федька скинул с себя кафтан, сходил в подклеть, принёс солёной рыбы. Артёмка достал клягу с водкой и две чарки, маленькие...
Федька отодвинул их в сторону: «Не то!» — и достал с полки две кружки.
Они выпили.
— Войска мало, а драки стоят частые! — стал вспоминать Артёмка с чего-то Амур. — Некому там государеву службу служить!
— Будет тебе! — сказал Федька, понимая, что тот говорит это, чтобы отвлечь его.
Они помянули Степанова...
— А Бекетов где?
— В Енисейске, — ответил Артёмка.
— Как там воевода-то сейчас?
— Кутузов, что ли?.. Ждёт перемену!
— М-да, — промолвил Федька; у него не сложились отношения с Кутузовым, и он был доволен, что когда вернётся, то того уже не будет в Якутске.
— Ты не трогай здесь Куликана, — посоветовал он атаману. — Он стар и послушен, не то что Зелемей. С тем надо держать ухо востро! Да теперь-то, когда подойдёт Лыткин, он притихнет... Пугливый он! — со злостью процедил он сквозь зубы о ламутском князьке, который испортил ему здесь службу.
Они ещё выпили, поговорили об остроге и о том, что здесь случилось.
— Ну, я пойду. Отдохнуть бы надо, — сказал Артёмка. — Тут гнали-то до тебя день и ночь. Шутка ли — за 50 дней дошли. Вполовину от твоего.
Он встал, тяжело зашаркал сапогами по полу, вышел из приказной. Слегка стукнула дверь. И всё стихло.
Федька положил на стол кулаки, сжал их так, что побелели костяшки, задумался. В избе, в углу, что-то стало потрескивать: она оседала...
С чего-то ему вдруг показалось, что запел петух, как бывало когда-то на собственном дворе в Томском остроге. Тот петух был цветастый, похожий на Танькин сарафан из камки. Его так и прозвали «Пестряк»... В ушах у него что-то зазвенело, словно ударили к обедне... «Нет, не всполошный!» — успокоился он... «Уж не началось ли?» — заволновался он, поднялся с лавки, опасаясь, что вдруг снова ударит падучая...
Вот так, чуть присядешь, ещё и духа-то не перевёл, а уже что-то опять надо делать...
Из острога он ушёл в Якутск с остатками своих уцелевших казаков через два месяца, когда стал зимник.
С Охотском он расстался легко.
Когда он вернулся в Якутск, там уже был новый воевода, князь Иван Петрович Борятинский. И не успел он ещё как следует отдохнуть, как сразу же попал на войсковой смотр, устроенный Борятинским наличному составу служилых города.
Смотр как смотр, обычный, весенний. И Федька тоже стоял в строю, со своим полком. Подошёл конец февраля, как всегда было холодно, но терпимо. Прошла перекличка. Затем провели осмотр оружия. Борятинский собрался было уже распустить всех, как тут из строя выступил пятидесятник Аргамаков, а с ним ещё три казака.
И Федька с удивлением увидел среди них Андрюшку Щербака.
Аргамаков протянул бумагу Борятинскому: «Челобитная! От казаков!»
«Что это они?» — насторожился Федька, полагая, что Андрюшка-то не станет на него что-то клепать.
Борятинский принял челобитную, а дьяк тут же зачитал её.
В челобитной казаки обвиняли всех боярских детей Якутска в насилиях, творимых теми над ними, над казаками, в походах...
Да Федьке-то никакого дела не было до других. Но то, что он услышал о себе, вывело его из равновесия.
Казаки припомнили ему всё: и Амур, откуда он вернулся не со всем полком. А вот теперь Охотск, смерть того же Потапки, и всех казаков, кто там пал, свалили тоже на него. И как он вешал гиляков и ламутов, его кулачный порядок... Андрюшка, а то знал только он, написал на него даже о том, как он гнал водку в Эджиганске, когда был там в приказных, вместе с Гринькой...
— Шингалов ещё вспомнили бы! — зло крикнул он казакам.
— А что — шингалов-то! Вон — твой холоп, Пахомка-то, сбежал в никанскую землю! Сызменничал! Женился там! У богдыхана при дворе ходит в советниках! А ты же ведь посылал его для своей корысти с торгами на Амур!..
Федька, обозлённый, стал отбиваться от всех этих нападок.
Боярские дети поддержали его:
— Да-да, вас загоняешь службой!
— Не гаркнешь — так с места же не двинетесь!..
— Кто, кто трогал-то тебя?!. Если раз трону — то и помрёшь тотчас же!..
На площадь выплеснулись крики, остервенело заговорила она.
— Всё, всё — давай расходись! — велел Борятинский казакам, видя, что вот-вот дело может дойти и до драки.
В этот же день он вызвал к себе Федьку.
— Он мстит за прошлое! Ещё в Охотске я саданул его! — возмутился Федька неправдой Щербака, тем, что продал его. — А там ещё был его друг, Ясырка!..
— Ты-то саданёшь! Кха! — даже крякнул Борятинский в восхищении от его коренастой фигуры.
— Он же свой, томский! — вдруг вырвалось у Федьки с горечью, и в его голосе мелькнула растерянность.
Борятинский строго посмотрел на него.
— Фёдор, есть челобитная. И я должен дать ей ход, — стал он как будто уговаривать его, чтобы он смирился с этим. — Ты всё понимаешь и сам...
Это дело Федьки затянулось на целых два года, оно вымотало его, подорвало у него окончательно веру в людей.
А тут ещё приехал из Москвы, из приказа Тайных дел, сыщик Фёдор Охлопков. Приехал он специально по государеву указу «сыскивать» про «неправды» и «плутости» сибирских воевод и таможенных голов.
И было дело, как-то на площади, на войсковом сборе, ему поноровил в сыске Андрюшка Булыга.
Андрюшка был боярский сын, чудаковатый, но правдивый.
— Да вот хотят они, ссыльные, из томских, поделить между собой Якутский острог! — заявил он сыщику.
— Как так поделить?! — встрепенулся Охлопков. — Кто же это?! Давай имена!
Его поддержал Лодыжинский. Он снова приехал сюда на воеводства.
— Да всё они же! — выкрикнул Андрюшка, замялся, не решаясь вслух обвинять кого-то.
Затем, решившись, он назвал их.
— Это Федька Пущин, да Сосновский и Пашка Шульгин!.. А к ним же Ивашка Жаглов!..
— Я тебе сейчас покажу — поделить! — вспылил Федька от такой наглости Булыгина.
Он кинулся было к нему, но ему загородили дорогу Сосновский и Шульгин.
— Будет, будет тебе, Фёдор! — стали унимать они его.
Федька ещё покричал немного на Булыгина, затем успокоился.
На этом войсковой сбор закончился. Всех служилых распустили.
На следующий день Федька пришёл на двор к Охлопкову. Тот снимал угол на дворе у Сёмки Дежнева. Тот же уехал в Москву и всё ещё не возвращался. Н его двор пустовал. Н воевода распорядился поселить туда московского сыщика.
Походив по его двору так, словно разглядывал его, Федька обратился к Охлопкову.
— Послушай, тёзка, ты посуди сам, зачем мне нужен острог! Как кричит тот дурак, Булыгин! Что?! У меня нет денег или соболей?.. Да, да, меня укоряют здесь многие, будто я нажил на Ламе 30 сороковок соболей! — запальчиво выкрикнул он, когда заметил, что Охлопков странно посмотрел на него, удивлённый его откровенностью.
Хвастаться этим, да к тому же так, напрямую, перед московским сыщиком было глупо. Но Федька был обозлён.
— А хотя бы и нажил! — зло продолжил он. — Не у государя же я отнял!..
— Пущин, обо всём этом я сообщу в Москву! — строго сказал Охлопков.
— Да сообщай! Пиши, пиши! — бесшабашно махнул Федька рукой и вышел со двора.
Со злости он вечером напился. Наутро, опохмелившись, он вспомнил вчерашнюю свою дурь, рассказал о ней Таньке. Та обругала его и велела снова идти к Охлопкову и просить его, чтобы он никуда не писал об этом.
Федька так и сделал. Но ему не удалось уговорить Охлопкова, чтобы он забыл о тех его словах, не объявлял их в сыске.
И он ушёл от него, понуро повесив голову.
После всего этого он стал сторониться всех и часто пропадал в своём зимовье, вдали от всех, бродил по тайге, как одинокий волк.
Танька, попервоначалу-то, всплакнула было, вгорячах накричала на него: на что, мол, ему сдались те казаки-то... Но потом она сообразила, что не казаки виноваты в том, а что-то с ним.
Уже была на носу зима. Ночами пошли заморозки, по утрам на лужицах стал объявляться ледок. И от ветра, что подул с севера, теперь некуда было деваться. Слетел весь лист, сырая земля стала твёрже. Пожухли травы. В тайге стало просторно и легко ходить: упруго шаг отталкивал назад податливую землю.
Бурую спину лося Федька заметил, когда тот спускался по звериной тропе в распадок, к ручью на водопой. И он шагнул за ель и затаился, рассчитывая, что лось пойдёт мимо него, по вот этой тропе, которая подходила ближе к склону... Но зверь пошёл в иную сторону, не чуя его, притихшего в засаде... И он, не делая резких движений, медленно поднял самопал, положил его ствол на ветку ели, упёрся ногами в землю, настраиваясь на хороший выстрел... Другого-то выстрела не будет... Зверь шёл далеко, на предельном расстоянии, промажешь, и уйдёт добыча. Грохот выстрела распугает тут всю живность далеко окрест и придётся вновь тащиться, искать следы, подкарауливать, потеть, отмеривая по тайге не одну версту. Сейчас же подойти ближе к лосю было невозможно: тайга, сбросив листву по холодам, стала прозрачной, как решето.
«Не подпустит!» — мелькнуло у него, он удобнее устроил самопал на ветке толстой ели...
И когда лось, размеренно шествуя по тропе, как земной бог, как царь тайги, повернулся к нему боком, он подвёл мушку чуть ниже левой лопатки зверя и... на секунду замер, нажимая плавно на спусковой крючок замка... Сухо щёлкнул кремешок, лёгкий треск от искры уже не слышал он за грохотом, ударившим в звенящей тишине засыпающего леса... Лось метнулся вниз, к распадку, и скрылся там за частоколом деревьев.
Федька выскочил из своего укрытия и бросился к звериной тропе. На месте, где выстрел застал лося, на сырых листьях, покрывших тропу, рдели ярко-красные капельки, как ягодки калины.
«Попал!» — облегчённо пронеслось у него в голове, он закинул самопал за спину и побежал по тропе, в распадок, вслед за подранком, внимательно поглядывая под ноги, отыскивая едва заметные следы копыт лося и красные капли на буро-жёлтой лесной подстилке.
Распадок закончился, сомкнулся с речушкой, которая текла неровной полоской по долине. И здесь тропа раздвоилась: одна уходила вниз по речушке, другая вверх, и там, вёрст через пять, речушка истощалась в ручей, а тот иссякал весь, карабкаясь по склону на перевал.
Да, видимо, подранок уходил туда, за перевал... До ночи Федька пробежал эти пять вёрст, поднимаясь по склону вдоль ручейка. Затем он перевалил за хребет, пробежал ещё пять вёрст, добрался до таёжных зарослей и тут свалился отдыхать на ночь, чуя нутром, что где-то близко затаился лось: лёг, отдыхает, изнемогает от гонки тоже... Он развёл под сосной крохотный костерок, достал из горбача кусок вяленого мяса, поел, запил его холодной водой из ручейка, накидал лапника на землю, улёгся на него, укутался в шубёнку и уснул крепким сном до самой зари.
С утра началась всё та же гонка. Он нашёл место, где подранок отдыхал, и затрусил по его следу, настроенный догнать его сегодня же. Лось тоже отдохнул за ночь, к тому же следы от крови попадались всё реже и реже, затем исчезли совсем.
«Уйдёт!» — с досадой подумал Федька, что все его усилия вот-вот пойдут прахом; к тому же придётся тащиться назад пустым до зимовья и не один десяток вёрст. И он постепенно набирал злость.
А в это время лось лежал за упавшей сосной, дыбом вздёрнувшей кусок земли под корневищем. Он, отмахав с утра приличное расстояние, отдыхал, весь вымотанный гонкой, и не почуял идущего по следу человека.
Вот в этот-то момент на него и выскочил Федька, разогретый гонкой. Он пыхтел, висели капли пота на носу... Не по его годкам уже были такие гонки. Земля кружилась перед глазами, дрожали кусты с остатками окоченелых листьев; и сырость, она была, казалось, разлита всюду в воздухе...
— Ха-ха!.. Ха-ха! — с хрипом откашливаясь, вывалился он прямо на тропу к злосчастному корневищу. Он задыхался, харкал и сопел, вспотел почище, чем в парной. Не ожидал он увидеть здесь зверя, да ещё вот так, почти что нос к носу.
Увидев Федьку, лось, худой и ловкий, проворно взметнулся на ноги и вылетел из своего укрытия.
В его тёмных и больших глазках как будто промелькнула растерянность... Он был серый и, видимо, больной, шерсть клочьями висела по бокам, и рёбра выпирали. Был жалок он, не лучше Федьки... Он испугался человека...
И Федька вздрогнул, поняв, что это не видение, от гонки воспалённое, а самый настоящий живой и злой зверь.
А лось, издав какой-то странный звук, похожий на возмущение, покатился на него, на длинных ногах, костлявых, сильных. Вперёд и прямо на него, на Федьку...
Как уж он успел вскинуть самопал, что был как раз заряжен пулей, то, видно, сам бог надоумил его перед этим. Не целясь, как на драке, в такие вот минуты он стрелял точно, и сейчас чутьё и быстрота не подвели его... Ударил... И тут же испугался он, что если промажет, то быть беде: помнёт зверь его, хоть будет при последнем издыхании. Стрелял он в упор, и лось ещё катился по инерции, хотя и был уже убит, и сшиб с ног его своей громадной тушей.
И Федька опрокинулся назад, каким-то необычным чутьём чувствуя, что падает не туда...
Удар пришёлся ему точно в бок: упав, он напоролся на огромный сучок, торчавший снизу, от завалившейся сосны. И как будто рогатина прошила ему бок, или кто-то полоснул его под ребро ножом... Приподняв неимоверным усилием своё тело, он сполз с сучка... И кровь, чёрная и густая, поползла из него на землю, унося с собою силы... Он потерял сознание, провалился в знакомую серебристую пыль, глотая что-то... Но там не было ничего, кроме этой пыли, да ещё клочки волос выписывали странными зигзагами знаки необычного письма, так здорово похожие на богдойские, как будто на снегу топтались птицы...
Очнулся он от холода. Тот под шубейку проникал, всё тело леденил, доставая до костей... Он шевельнулся, почувствовал, что жив, ему всё это не приснилось и всё происходит с ним, с Федькой, боярским сыном, полковым воеводой... И почему-то ему стало обидно пропадать вот так, по-глупому.
Он хотел встать, но что-то плотно держало его ноги. Взглянув туда, он увидел зверя и сразу вспомнил всё, что произошло с ним... Он подтянулся на руках, стараясь выбраться из-под тяжёлой туши. В боку огнём полыхнула остро боль, и он снова потерял сознание... Но вскоре он опять очнулся. С усилием, без резких напряжений и рывков, он вывернул ноги из-под зверя, отполз от него, прилёг под корневищем. Там ветер собрал ворохом пожухлую листву, покрыл как одеялом землю, и он зарылся в неё, как ёжик в пухлую осеннюю подстилку... Прикрыв глаза, он немного вздремнул, проснулся, хотел было подняться, но не смог, и понял, что теперь отсюда сам уже никуда не уйдёт. Вся надежда была на то, что кто-нибудь найдёт его из своих. Ведь хватятся же его там рано или поздно. Но сколько он протянет вот так?.. Он приподнял голову над ямой и оглядел унылое и мрачное урочище, последнее, быть может, поле его драки... Труп лося лежал всё так же, с повёрнутой набок головой, уставившись на него остекленевшими глазами. В них жизни не было уже, и лишь блестели, отражаясь, деревья и кусты... А вон там корневище вроде бы темнело... Но без него, без Федьки. Уж больно крохотным зёрнышком торчала над ямой его голова.
И он стал ждать. Дело уже клонилось к ночи, и почему-то стали его донимать мысли о прошлом... Вот в памяти вдруг всплыла та женщина, что напугала его в Кузнецком остроге... И странно, но он, так плохо запоминавший имена людей, вспомнил имя той женщины сразу же. Как будто кто-то подсказал его ему... «Уренчи!.. Да, да!»... И та что-то говорила ему... И он вспомнил, что она была не одна, с ней был ещё тот, которого придавил медведь... А вот теперь лось придавил его... Он силился что-то подумать об этом, сквозь дремоту, съедавшую его от слабости, лёжа в неудобной позе... И вскидывал он изредка вверх отяжелевшие веки и смотрел, смотрел туда, на тропу: только по ней, оттуда могла появиться помощь... И он не заметил, как опять забылся сном... Вспомнив ту женщину, он так и не понял, что его бумерангом догнало его прошлое. Долго, долго летел бумеранг, но нагнал его всё же.
Так прошла ночь. И вот слабо засветился рассвет, насыщенный изморозью.
Федька проснулся. Пошёл снег. На лицо ему стали падать снежинки. Они таяли и капельками стекали вниз, пощекачивая за ушами холодком, как будто там бегали букашки... Он натужно вздохнул, пошевелился, чтобы почувствовать боль, что всё ещё жив... И в этот момент в его сознание ворвался посторонний, не таёжный звук... Он прислушался... Да, это был стук копыт коня, он приближался быстро, очень быстро, и вот уже заполнил собой всё: земля, казалось, загудела... А вот и всхрап коней, их кто-то осадил, и уже кто-то спрыгивает на землю, кричит...
Он приподнял веки, увидел над собой склонившуюся Таньку, и тут же рядом торчала лохматая голова Гриньки, а за ними маячили ещё какие-то фигуры... И он отпустил свою злость на волю, расслабился и стал падать, падать куда-то, в знакомый, серебристый, уже родной ему туман...
Танька испугалась, подумав, что он умирает, и заголосила:
— Да что же ты, окаянный-то, попёрся один-одинёшенек куда не надо-то! Ох, да горе ты моё!.. Серома ты моя бедовая!..
В диком, богом забытом урочище завыла русская баба над мужем своим, непутёвым, негромко, надсадно...
— Э-э, не помер ведь! — прикрикнул кто-то из казаков на неё.
— Не надо, мужики, пускай сойдёт горечь!
Федька на минуту вынырнул из своего серебристого тумана, к нему приблизилось вплотную Гринькино лицо и вскричало: «Батя, батя! На тебя государев указ пришёл! Тебе велено идти на Чечуйский волок, для дела, перепись вершить!»...
Федька хотел о чём-то подумать, затем сказать, но сил уже не хватило ни на то ни на другое, и он снова потерял сознание...
А рядом уже стучали топоры. Соорудив конную люльку, казаки погрузили в неё Федьку, и все двинулись в обратный путь.
После этого случая Федька уже не оправился. Даже его могучее здоровье не вытянуло его. Он покашлял, постонал ещё несколько месяцев и умер.
1609 год от Рождества Христова.
Подьячий — помощник дьяка в административном учреждении; дьяк — должностное лицо административного учреждения, начальник канцелярии; думный дьяк — дьяк, входивший в Боярскую думу.
Столбец — документ в виде длинной ленты из подклеенных один к другому листов для хранения в свитке; такие столбцы порой доходили длиной до нескольких сот метров. Скрепа — подпись должностного лица на стыках склеенных в столбец листов какого-либо документа. Скреплять — подписать скреплённые (склеенные) в столбец листы документов в местах стыковок (в знак подлинности). Повытье — земельный участок, надел, пай. Выть — участок земли, находившийся в пользовании или принадлежавший отдельному хозяйству.
Ярыжник (ерыга) — пьяница, шатун, мошенник, беспутный.
Кляга — баклага, фляга, плоский бочонок; аманат — заложник; киштымы (кыштымы) — феодально-зависимые люди, платившие дань феодальным князькам, обычно другой народности.
Шишь — лазутчик, соглядатай и переносчик; разбойник.
Боярский сын — представитель низшего разряда служилых «по отечеству», т.е. по происхождению, людей. Литвин — служилый, записанный в «литовскую сотню»; такие сотни составлялись обычно из взятых на войне в плен воинов.
Живот — все виды движимого имущества, всё, что нажито.
Ясак — подать (преимущественно пушниной) с не русского населения.
В денежном исчислении четь, сокращённое — четверть рубля. В то же время имела хождение четверть (четь) — старинная мера веса сыпучих тел. В XVII веке четь была наиболее крупной мерой хлеба. Четь делилась, по системе двух, на 2 осьмины, 4 полуосьмины, 8 четвериков, 16 полчетвериков и т.д. Кроме того, четь делилась по системе трёх — на 3 трети, 6 полтретей, 12 пол-полтретей и т.д. С 1555 по 1624 год использовалась четь в 4 пуда.
В то время в Сибирь ходили двумя путями, разумеется, только по рекам, единственное сообщение на большие расстояния: северным, через Обдоры, т.е. Берёзовский городок, и южным, через Кай-городок, по Каме, через Павдинский камень на Урале, Верхотурье, по реке Тура, до реки Тобол и далее, т.е. так, как описано в этом романе.
Заповедный товар — запрещённый законом, недозволенный к провозу и продаже, например, оружие; соболиная пушнина тоже, если не была взята таможенная пошлина.
Кичига — кочерга, клюка. Кичиги — простонародное название созвездия Ориона. Зимой время узнавали по Кичигам: три звезды вместе, одна за одной наискось, они так строем и ходят; зимой часов в десять взойдут, поднимаются высоко — полночь, если опускаются — дело идёт к утру.
Алтын — денежная единица, равная 6 деньгам или 3 копейкам.
Наугольная и приворотная — башни острога или города (угловая и та, под которой находились ворота), на которые обычно выставляли часовых, бывало, и за провинность.
Однорядка — верхняя одежда из шерстяной ткани без подкладки.
Ясыри — взятые в плен в виде добычи и обращённые в рабов сибирские кочевники. Кучугуты (кученгуты) — маленькая народность, проживавшая в Саянах. Браты (братские люди) — искажённое от слова буряты, отсюда произошло и название Братского острога (г. Братск) на Ангаре. Маты (маторцы) — тувинский род. Арины (аринцы, ара) — небольшая кетоязычная народность. Саянцы — татары Западной Монголии. «Кузнецкие татары» — так русские дали название коренным жителям верховьев реки Томи по их ремеслу выплавлять железо и делать из него различные изделия.
Урман — «чёрная», еловая тайга; здесь: лес вообще.
«Тушинский Вор» — Лжедмитрий II, стоявший с войском в это время под Москвой вблизи села Тушино.
Чтобы представить, большая ли эта сумма, следует сравнить её с годовым окладом главы Боярской думы (второго человека в государстве) в 300 рублей; в описываемое время главой Думы был князь Фёдор Иванович Мстиславский.
Дьяк Нечай Фёдоров действительно умер в Тобольске через год, т.е. в 1611 году, на службе в Сибири. Там же умерла и Татьяна Фёдоровна, жена Ивана Катырева-Ростовского, единственная дочь Фёдора Романова, старшая сестра будущего царя Михаила Романова, первого царя из дома Романовых.
Посул, посулок (воеводе) — взятка.
Голбец — пристройка или ларь у русской печи.
Жирник — плошка из камня или глины, заполненная животным жиром или маслом. В ней горел фитиль из скрученной жгутом сухой травы или мха.
Мартын — водоплавающая птица из семейства чайковых. Плиски — чайки.
Сугмут-ваш — дословно: «городок из берёзы» (остяц.), стоявший когда-то в нескольких верстах от построенного русскими острога, давший таким образом имя знаменитому Берёзовскому острогу.
Зажорная вода (зажера) — вода, скапливающаяся под снегом в ямках и рытвинах, на дороге при таянии снега.
Камасы — сапоги из оленьей или лосиной шкуры.
Здесь речь идёт об Ангаре, тогда она называлась Верхней Тунгуской. —
В этой книге речь идёт только об «енисейских киргизах» — современных хакасах. В начале XVIII века джунгарский хан насильно переселил часть «енисейских киргизов» в предгорья Алатау (современная территория Киргизии). —
Раздор — место, где река делится на рукава, протоки.
Зелье — порох. Пищаль затинная — артиллерийское оружие малого калибра.
Шиликун (вятск.) — нечистый дух, чёрт; злой домовой; так называли его на Вятке; по-видимому, Якушка был родом оттуда. —
Кочь (коча) — большое палубное парусно-вёсельное судно. Дощаник — речное плоскодонное (вёсельное или парусное) судно.
Ферезь (ферязь) — верхнее мужское платье без воротника и без талии, с длинными рукавами.
Питух — человек, пристрастный к чрезмерному употреблению хмельных напитков; довольно расхожее в то время слово; питуха — пьянка.
Голова — военное или гражданское должностное лицо; обычно в то время городовым головой в Сибирь посылали в составе воеводской «команды» из устюжских или сольвычегодских торговых мужиков, ведать хозяйственной стороной города; финансовую же сторону вёл воевода.
Руга — хлебное и денежное содержание духовенства.
Телеуты, татары телеутские — племя собственно алтайских татар.
Татар Абаканской долины и Юсской степи объединяют общим названием «абаканские татары». Они составляют четыре больших племени: качинцы, сатайцы, койбалы и кызыльцы, сложившиеся постепенно из более мелких племён. Три первых племени живут в Абаканской долине, а кызыльцы — в Юсской степи. Керексусы — керексусские татары, проживавшие в верховьях реки Чулым.
Суземье (сузёмок) — глухой, сплошной, отъёмный лес, волок, дремучие леса, вообще — дальняя тайга. Угожий — удобный, пригодный, полезный, сручный, потребный.
Арака (арачка) — водка на кумысной закваске.
Шерть — клятва на верность.
Колтугу — невеста
Каазык — здоровый, здоровяк
Никанские люди — китайцы.
Карга-шор (карга — ворона (шор.)) — название рода абинцев, населявших в то время верховья реки Мрассу выше порога, особенно около реки Анзас и частично по реке Кондома, в устье которой и построил первый острог в этом краю, в этом-то походе Иван Пущин. Ныне на месте того острога стоит город Новокузнецк.
Эрлик — владыка подземного мира в мифологии сибирских народов.
Ульгень — владыка верхнего, небесного мира в мифологии сибирских народов.
Кам — шаман, жрец божества
Алман — дань; алманщик — сборщик дани
Поминка — дарственное подношение воеводе, гостинец, например «поминочный соболь».
Туба, тубалары — группа племён северного Алтая, «татары черневые», йыш-кижи — люди чёрного леса.
Кумандинцы — племя татар северного Алтая.
Чабал — плохо. Ерем бала — совсем ребёнок!
Кызылъяр — красный яр
Абыртка — хмельной напиток, брага.
Теэкень — росомаха
Пашлык — у шорцев старший по стойбищу, сборщик албана, ясака.
Курмесы — злые духи, помощники Эрлика, их владыки.
Шатун — медведь, не залёгший в спячку. Апшак — медведь
Сутунок — чурбан, обрубок, бревёшко, отрубок.
Карачи (карачеи) — в узком значении — главы (бии, князья) знатнейших крымских родов: Ширин, Барын, Аргын, Кипчак, Мангит (Мансур), Седжеут. В более широком смысле карачеями назывались вообще «ближние» люди крымского хана. Карачеи были также в Казани, в Большой Ногайской орде, в Касимове и в Сибирском ханстве. Ясаулы — личная охрана хана.
Ковшик (Ковш) — созвездие Большой Медведицы.
Урема — поречье, пойменный лес и кустарник по берегу речек.
Одинец — шкурка соболя наивысшего качества.
После падения Сибирского ханства царевичи Кучумовичи не имели никаких возможностей восстановить былое могущество и только мечтали о восстановлении царства Кучума с помощью ойратских или казахских феодалов. Нередко с ойратами их объединяли родственные связи (например, царевич Ишим, отец Аблайгирима, был женат на дочери главы торгоутов Хо-Урлюка). В 1635 году, т.е. через четыре года после описываемых здесь событий, похода Тухачевского на Тарлава, царевич Аблайгирим со своим братом Тевкой (Девлет-гиреем) устроили набег на Уфу. Набег был неудачным. И воеводы из Уфы послали служилых на поиск бежавших от города царевичей. Вверх по реке Уфа, у её истоков, в 10 днях езды от города, служилые наехали на стан царевичей, разгромили калмыков, которые были с ними, взяли в плен Аблайгирима и Тевку и отправили в Москву. Аблайгирим попал в ссылку на Белоозеро, где через пять лет умер. А Тевка был отправлен в ссылку в Каргополь.
Ожог — палка с обожжённым концом, используемая как кочерга.
Мал — лошадь
Табуны, тарханы — монгольская знать.
Содном — доброе деяние
Нохой — собака
Хорза — трижды перегнанная водка из кумыса или айрана; айран — молочное кушанье вроде простокваши.
Размычка — вид казни у ряда кочевых народов, когда осуждённого разрывают на части конями.
Арза — дважды перегнанная водка из кумыса или айрана.
Мохнатки — меховые рукавицы, сшитые мехом наружу.
Вязни — взятые в плен на войне.
Покровский собор — собор Василия Блаженного.
Камиловка — маленькая шапочка, облегающая голову; ермолка, тюбетейка.
Чия — река Зея, Чирколе — Амур
1 апреля, день Марии Египетской, с этого времени по рекам Сибири зажорная вода засоряет проруби нечистотами, и в народе к имени Марии прибавили довольно грубый эпитет — Марья-говнопролубница.
Раскат — рубленное из дерева, каменное или земляное сооружение с помостом для установки пушек.
Эргэнэ — буквально: загон для скота
Ябленни-Дабан — буквально: пеший перевал
Силькарь — узкая падь
Нерча — борьба
Шингал — река Сунгари, приток Амура.
Джеи — лезвие
Кхала Нгэлэ — род Нгэлэ
Шкурки соболей увязывали в связки по 40 штук, сортировали и по качеству. Сороковка была мерой соболиной казны. Сороковки служили и показателем богатства. Бояре, выезжая куда-нибудь со двора, привязывали к уздечке лошадям сороковки. Цены на соболиные шкурки в Москве колебались в больших пределах.
Алтын-коль — золотое озеро, Телецкое озеро.
Браты (братские люди) — искажённое от слова «буряты», отсюда произошло и название Братского острога, г. Братска на Ангаре.
Линз — река Лена
Тоу-ама — отец-огонь
Борёлак — охотничий амулет у тунгусов в виде деревянной фигурки.
Теренга — ястреб, божество предвещания
Эджиганск — современный город Жиганск; эджигане — родовое название тунгусов, проживавших там в то время.