Когда мне становилось невыносимо холодно, я закрывала глаза и представляла, как горячая кровь проникает до самых кончиков пальцев, неся с собой спасительное тепло.

Не сказать, чтобы озноб отступал полностью — было немного легче. Магии моей хватало ненадолго, так, чтобы руки перестали трястись.

Я поплотнее запахнулась в мантию, наклонилась, пошевелила кочергой начавшие затухать поленья. Камин пахнул жаром, но прогреть стылый дом, наверное, было под силу только пожару. Тем более сейчас, когда ветер то и дело швырял в помутневшие окна пригоршни крупных дождевых капель и проникал в комнату через неведомые щели в каменной кладке.

В Дессийских Перевалах зима шесть месяцев в году, сырая, ветреная и промозглая. Иногда из низких грязных туч лепит снег, влажный и неприятный, он быстро тает, и на земле остаются лужи. Потом они подмерзают, и тогда невозможно ходить. И ветер, непрекращающийся западный ветер, который того и гляди сорвет черепицу с крыши или повалит пару деревьев. Еще холод, но к холоду я притерпелась, особенно с помощью нашего смотрителя Фила. Я просто имею в виду, что он обеспечивал нас дровами, чтобы в камине горел огонь. Этот кабинет хотя бы отапливался, исключение, сделанное для директора Школы.

В том, что ты временно исполняешь директорские обязанности, есть свои плюсы.

За окном была ночь, передо мной лежала куча работы. В прямом смысле куча — несколько классных журналов, которые мне необходимо внимательно просмотреть, а потом выписать в отдельный реестр студенток, чья успеваемость совсем уж плачевна, и штук пятнадцать служебных записок от преподавателей. Слава Сущим, они касались моей привычной работы администратора, а не требовали немедленного вникания в какие-то вещи сложнее.

Мои прямые обязанности просты. Вовремя закупить провиант и учебные материалы, рассчитать, чтобы всего хватило до весны с небольшим запасом. Проследить за ремонтом, рассчитаться с поставщиками и строителями. Обеспечить учебный процесс — расписание, занятость преподавателей, оборудовать классы и спальные комнаты. Все это надо успеть до того, как дороги будут закрыты. Работы много, но я не жаловалась: в любом другом месте я делала бы что-то одно, здесь я изучала на опыте все, что только возможно, и, конечно, это должно мне зачесться в будущем. Когда я, к примеру, подам заявление на вакансию администратора в Доме Правительства или в Центральной государственной клинике.

Сейчас забот у меня прибавилось: классные журналы и отчисление студенток с плохой успеваемостью повесили на меня. Объективно, потому что я, в отличие от преподавателей, лицо незаинтересованное. Не то чтобы отчислить их нужно прямо сейчас, нет, только весной, когда дороги откроют, экипажи перестанут разваливаться и вязнуть в непролазной грязи. Несколько месяцев, в течение которых мне предстояло следить за студентками, а им — либо исправить свои показатели, либо окончательно все завалить.

До недавнего времени это делала директор. А теперь я, кутаясь в мантию, смотрела на суровые профили Сущей и Сущего, по местному обычаю прося их даровать директору здоровья как можно скорее. Судя по тому, что новостей из столицы не поступало, Сущие не слишком прислушивались к моим робким мольбам.

Госпожа Рут Рэндалл была в почтенном возрасте, когда не проходят бесследно многочисленные ушибы и перелом шейки бедра. До самых экзаменов ждать ее в Школе не стоило. И обеспечить нужный уход мы ей не могли. Я вздохнула, поставила напротив оценки одной из студенток жирный вопросительный знак и занялась докладными и просьбами, которые я рассматривала как администратор. В дополнительном обогреве класса анатомии отказать… Я сверилась с бюджетом: средств на это нет, а что Кора Лидделл, преподаватель анатомии, мерзнет, так пусть оденется потеплее или на собственном примере покажет студенткам, как должна действовать греющая магия. Для класса концентрации закупить новые маты. Потом, когда дороги откроются, сейчас подождут, у Нэн Крэйг было время, чтобы все заказать заранее.

Я нацарапала две резолюции: за себя и за госпожу Рэндалл, отложила служебные записки в специальный лоточек. Завтра преподаватели их разберут и прибегут ко мне выяснять отношения. А я опять им скажу, что денег нет и доставить уже ничего не успеют. Все заявят, что на меня некому жаловаться, и снова начнутся разговоры о том, как могла госпожа Рэндалл свалиться с лестницы. Как? Да легко, если с потолка натекла огромная лужа, а директор ее в темноте не увидела.

И вообще состояние Школы требовало ремонта… А денег — денег на это не было.

Я встала, подошла к окну, выглянула наружу, ничего во тьме не увидела толком. Прямо перед парадным подъездом болтался на кривом столбе одинокий бледный фонарь, и света он давал слишком мало, его мотало ветром из стороны в сторону, он ударялся о столб, выхватывал очертания стен и деревьев из темноты… Из-за этого фонаря и произошел второй несчастный случай. Это было до того, как госпожа Рэндалл попала в больницу, может, поэтому жандармы ко мне и не придирались: смету на ремонт перед учебным годом она сократила, а ведь я включила туда этот проклятый фонарь.

Выходить с наступлением темноты я студенткам, конечно же, запретила. Но фонарь все равно стоило укрепить, а еще лучше — подумать, чем можно заменить ненадежную большую парафиновую свечу.

Я вернулась к столу, быстро набросала служебную записку самой себе и поставила в копию Фила. Старик умел находить необычные решения — он мог и в этот раз подсказать что-то дельное.

Огонь в камине опять начинал угасать. Холод крался из всех углов, работы было еще много. Я наклонилась, подкинула пару поленьев, посмотрела, как пламя облизывает сухое дерево.

Вернуться к делам я не успела — хлопнула входная дверь, потом до меня донеслись голоса. Я прислушалась — Фил и Арчибальд, наш привратник.

— Госпожа директор! Госпожа Гэйн! — Арчибальд такой же старик, как и Фил, даже старше, молодых мужчин в Школе не приветствовали. Он доковылял до кабинета и теперь смотрел на меня с некоторой тревогой. — Там кто-то есть у ворот. Мужчина, говорит, что вы в курсе.

Я потрясла головой. Может быть, это жандармы? Но насчет них мне известно не было. Две недели прошло. Кто может быть еще? Поставщики? В половине двенадцатого ночи? Я задумалась, припоминая график поставок. Нет, все, кто должен был, уже привезли все, что хотели. Ливень сегодня еще приемлемый, через пару дней он начнет лить стеной, такие уж здесь мерзкие зимы.

Может, что-то случилось с госпожой Рэндалл? Все-таки ей уже много лет.

— Он что-то сказал кроме того, что я должна о нем знать? — уточнила я, стараясь не думать о худшем. — Показал что-нибудь?

— Я не впускаю его, госпожа директор! И не отпираю ему. — Арчибальду было необходимо знать, что кто-то за все в ответе, и он выбрал именно меня. — Я могу послать его вон или открыть ворота. А кто будет с ним разбираться, если вдруг что?

«Если вдруг что» в этих стенах — разговор особый. Думать об этом неприятно, если вспомнить, что даже жандарм еле ноги таскал от древности.

— Он что-нибудь говорит? Что-то про госпожу Рэндалл?

— Что вы должны знать о его приезде.

Добиться от старика вменяемого ответа было проблематично. Я вздохнула. Мне не хотелось выходить под ливень и ветер. Но выбора у меня не было.

— Хорошо, Арчи, я сейчас подойду.

Ждать старика не было смысла, тем более что в такую погоду у него начинало ломить кости, а обращаться за помощью он не спешил. Говоря начистоту, в Школе Лекарниц и не могли ему толком ничем помочь, потому что это уже серьезная медицина, а у нас так — принять несложные роды, зафиксировать перелом, перевязать рану. Зная это прекрасно, Арчи лечился подручными средствами, и они его спасали не то чтобы очень. Зато выпить рюмку настойки с Филом он был готов в любой момент, особенно когда я не видела.

Не успела я открыть дверь, как меня обдало дождем с ног до головы, а потом ошпарило ледяным ветром. Мантия вымокла моментально, не успела я сойти с крыльца, ветер сорвал с головы капюшон, за шиворот тут же натекло, и я подумала, что придется мне самой послужить пациенткой для наших студенток. Сейчас это было некстати.

Фонарь в руке еле горел. Фитиль был слабый, но огонь хотя бы не задувало ветром. Видеть он не помогал, я больше щупала мощеную тропку ногами, чем что-то могла разглядеть. Да и смотреть было не на что — одни лужи, хорошо, неглубокие, пока неглубокие, потом они будут по щиколотку. Промокла я быстро, в ботинках захлюпала вода. И почти сразу меня затрясло от холода. Хотелось завернуться в мантию и рвануть обратно под крышу, но возле ворот ждал гость.

Я не боялась. Бояться некого — глушь, вдалеке от дороги, и в теплое время года в Школу мало кто заезжал. Грабить нас незачем, денег нет, а если от щедрот попечителей образуются излишки, все уходят на неотложный ремонт. Здание старое, очень старое, но хорошо, что есть хоть оно. Благотворительные учебные заведения вроде нашего — не Высшая Женская Школа в столице, но пойди кому-нибудь заикнись.

Идти было чуть больше трехсот ярдов, но я словно тысячу миль пробежала. Юбку я задрала кощунственно, до самых колен, но она все равно намокла. Над крохотной сторожкой Арчи горел фонарь, и в пелене дождя его почти не было видно.

Сквозь шум ливня я различила лошадиное ржание и поморщилась. Лошадей у нас кормить было нечем. Точнее, мы никак не рассчитывали на лишние лошадиные рты, и если на пару дней я могла распорядиться фураж выделить, но больше — нет, как бы меня ни упрашивали.

Чтобы выйти за ворота, нужно пройти сторожку насквозь, и как раз в тот момент, когда я закрыла дверь за собой, расслышала цокот — хлюпанье, скорее — копыт по грязи и скрип колес экипажа.

Я остановилась, не дойдя до двери, ведущей за территорию Школы. Возможно, наш посетитель уехал. Может быть, это просто заблудившийся путник, и Арчи совершенно зря вытащил меня в непогоду. Пока я стояла, вода с меня текла на пол. Я робко кашлянула, выясняя, все ли со мной так плохо или надежда еще есть. Затем я услышала уверенный стук в дверь.

— Кто там? — крикнула я. — Назовитесь!

— Вам должны были обо мне сообщить.

Голос был мужской — и довольно молодой. По ту сторону двери был не старик вроде Фила и Арчи, и это меня насторожило. Я считала, что опасности нет, но могла ошибиться.

— Никто мне не сообщал. Назовите себя.

— Мое имя вам ничего не скажет, — ответили мне из-за двери. — Впустите меня, и я представлюсь вам по всей форме. С кем я говорю?

По меньшей мере это выглядело нелепо. Некто говорил со мной так, словно это я должна была давать перед ним отчет. У меня был один вариант — это все же жандарм, потому что только жандармерия могла прислать кого-то в такую пору и в это время года. Значит, с нашими происшествиями что-то не так.

Я подошла к двери и с трудом открыла засов. Летом он рассыхался, в сезон дождей разбухал, и Фил никак не мог приноровиться и сделать так, чтобы он ходил в пазах без усилий. Я отступила на шаг, и дверь гость распахнул самостоятельно. Он не только стучал уверенно, но и входил как домой.

Я сделала еще один шаг назад и подняла фонарь выше, рассматривая наглеца. Высокого роста, довольно молод, может быть, лет тридцать пять, тридцать шесть. Отправить в Школу мужчину такого возраста могла жандармерия, но одет наш гость был не в привычную форму. В руке он держал небольшой саквояж.

— С кем имею честь, — пробормотала я. — Я о вас ничего не знаю.

Гость отстранился от тусклого света фонаря, даже отвел мою руку, обернулся и обстоятельно закрыл за собой дверь.

Когда он повернулся ко мне снова, я увидела в его руке что-то, похожее на сверкнувший нож.

У меня неплохая реакция и достаточно крепкие нервы. Я могла беспомощно закричать или броситься вон из сторожки, но я вместо этого коротко размахнулась и ударила гостя по руке фонарем.

Я била изо всех сил, но размах оказался недостаточным, а фонарь — слишком легким. Гость только вскрикнул — мне показалось, больше от неожиданности, чем от боли, и отпрянул в сторону. Я кинулась наутек, надеясь, что успею не только выскочить, но и закрыть за собой дверь сторожки снаружи.

— Стойте! — сдавленно окликнул гость. Похоже, ему было больно, но агрессии в его голосе не прозвучало. — Стойте же!

Я остановилась и обернулась. Если он собирался на меня напасть, мог это сделать без предупреждения. Бегал он все равно быстрее меня. Фонарь я не выронила и теперь издалека светила на гостя, тот морщился.

— Возьмите же, — пробурчал он, протягивая мне нечто блестящее. То, что меня так напугало. Я опустила фонарь ниже, всмотрелась и поняла, что никакой это был не нож. — Возьмите и прочитайте, у меня руки мокрые.

— Думаете, у меня они сухие? — Меня передернуло — от холода, но гость, вероятно, принял это на свой счет. Я подошла, передала ему фонарь, взяла металлический тонкий тубус и трясущимися руками раскрутила его.

Свиток я чуть не выронила. Собственная неловкость раздражала, а озноб заставлял нервничать. Я сунула обе половинки тубуса в карман мантии, развернула свиток и поднесла его к фонарю.

Из-за этого мне пришлось встать к гостю поближе.

«Государственный Учебный Совет и Совет Попечителей направляют господина Эдгара Лэнгли для временного исполнения обязанностей директора Школы Лекарниц до возвращения Дамы Рут Рэндалл».

Я перечитала текст дважды и подняла голову. Высокий мужчина, темные волосы, не слишком короткие, как у монахов, не настолько длинные, как у столичных щеголей. Мокрые, разумеется. Худощавое, выразительное лицо, темные глаза — цвет я рассмотреть не могла, — и Советы прислали этого господина для исполнения обязанностей директора?

— Я ничего не знаю о вашем приезде, — холодно сообщила я в очередной раз и подумала, что Арчи давно пора перехватить свою рюмочку и вернуться. Не много помощи от старика, но не один на один с этим человеком. Эдгар Лэнгли. Хорошо. — Документ выглядит подлинным.

Я кривила душой: отличать настоящие документы я умела, это было несложно, если знать, на что обращать внимание — несколько переплетений на гербовой печати.

— Вам должны были сообщить, — немного растерянно улыбнулся Лэнгли, и я опешила. Сначала я отметила его выдержку, теперь — улыбку. Рискованно, очень рискованно. — Вы?..

— Стефани Гэйн, — представилась я. — Администратор Школы и временно исполняющий… частично… те обязанности, которые приехали исполнять вы.

— Тогда в самом деле странно, — заметил Лэнгли, и мне показалось, что ничего странного он не видит. Не сообщили и ладно, тоже проблему нашла. — Но, я думаю, мы все прояснили. Проводите меня?

Я вернула назначение, сунув его снова в тубус и подумав мельком, что стоило сначала показать его кому-нибудь из более опытных преподавателей. Больше всего мне не хотелось снова выходить на улицу, но фонарь я забрала и, кивнув, пошла к выходу. В этот момент дверь открылась, и на пороге показался Арчи. От него явственно попахивало настойкой, но трезвый или не очень, Арчи легко обходился без фонаря в любую тьму.

— Госпожа директор, кто этот человек?

Зато по его речи сразу стало понятно, что одной рюмкой он не ограничился.

— Новый директор, господин Лэнгли, — ответила я, покосившись сначала на самого Лэнгли, затем на Арчи. Обоим было, кажется, все равно, потому что Арчи пожал плечами и ворча пошлепал в свою каморку.

— Ливень-то какой, ливень, и на лестнице опять натекло, — бухтел он.

Я, поморщившись, пригласила жестом Лэнгли следовать за собой. Что-то в его облике казалось мне странным, и дело было не только во внешности.

— Вы отпустили экипаж? — спросила я только для того, чтобы не молчать неловко, и ступила под ливень. Хуже, чем было, мне стать уже не могло.

— Он был почтовый, — спокойно пояснил Лэнгли. — Последний, если вы не ждете кого-то еще.

Мы никого не ждали. Почту практически никто не получал, редкие письма привозили с поставщиками, почтовые кареты на моей памяти заезжали к нам раз пять. Слишком большой крюк.

Я старательно пряталась в мантию — сама не понимая, от дождя или от Лэнгли. Меня не оставляла мысль, чем и о чем думали оба Совета, отправляя в нашу Школу на должность директора такого…

Красавца, если называть вещи своими именами. А проще было поступить именно так, потому что у меня были только триста ярдов, чтобы собраться, и проблема была не во мне.

Школа Лекарниц — почти монастырь. Когда-то она была частью монастыря, но лет сорок назад от пострига студенток пришлось отказаться. Возражать начало Священное Собрание, особенно когда лекарниц стали обучать принимать роды, — это считалось достойным только повитух, но никак не монахинь, а затем, когда лекарское дело включило не просто облегчение болей, но и элементарную хирургию, вопрос с постригом был снят окончательно. Лекарницы давали клятву помощи всем, кто к ним обращался, а в число нуждающихся входили, естественно, не только женщины и малые дети, но и мужчины.

А взгляды на судьбу студенток остались. Как и правила обучения в Школе.

Девочек сюда отправляли не потому, что это было почетно или престижно. Почетно и престижно обучать юных барышень танцам и домоводству, а также «благородным» наукам — истории, географии, Слову Сущих, — в гимназии или Высшей Женской Школе. Но именно отправив дочь в Школу Лекарниц или любое другое благотворительное заведение, проще всего избавиться от лишнего рта в небогатой семье.

И я шла и размышляла, кому взбрело в голову подобное святотатство по имени Эдгар Лэнгли. Ладно преподаватели, ладно я, но студентки, девочки от двенадцати до двадцати лет, для многих из них брак — единственный шанс не прозябать остаток жизни в лекарской хибарке в глуши, а стать… Стать, в общем, свободной и независимой женщиной, если так можно выразиться. Женой и матерью, но как повезет с мужем. Я знала, что некоторые лекарницы потом выходили замуж, но все же желающих брать в жены женщин, которые ежедневно видели и трогали посторонних полураздетых мужчин, было исключительно мало. Мастерство лекарницы давало возможность честно заработать себе на хлеб, и считалось, что Школа — благое дело не только для пациентов, но и для студенток.

В принципе, так и было, с этим никто не спорил.

Я украдкой посматривала на Лэнгли — как он реагирует на то, что видит. Наш залитый дождем двор, дорожка, уже скрывшаяся под лужами, здание, серое и мрачное, с давно облупившейся на фасаде краской, с безнадежно болтающимся на покосившемся столбе фонарем.

Лэнгли был невероятно спокоен. Я так и не смогла рассмотреть его как следует, но от него веяло уверенностью. Мне стало немного легче, хотя я не знала, чего от него ожидать.

Фил ждал нас, выглядывая из-за двери.

— Господин жандарм, — он слегка поклонился. — Что же сказали, что больше вас тут не ждать? Нашли что? Бедная девочка…

— Господин Лэнгли — новый директор, — обронила я. — Будь так добр, принеси ему… ужин, наверное, и посмотри, что есть горячего? — Я кое-как отряхнулась, причем юбку было уже не спасти, выжала волосы, вопросительно взглянула на Лэнгли. — Сэр, может, вы хотите что-то еще?

— Не утруждайтесь, — он покачал головой и пригласил меня войти первой. — Горячий чай и сэндвич, сойдет и холодный.

Фил, бормоча точно так же, как и Арчи, закрыл за нами дверь. Я постояла, глядя, как теперь и на пол холла стекает с меня вода.

— Я временно занимаю кабинет госпожи Рэндалл, но…

— Нет-нет, госпожа Гэйн. Меня устроит любая комната.

И тут я поняла, что за смутное беспокойство меня терзало.

— Это весь ваш багаж, господин директор? — спросила я, указав на небольшой саквояж в руке Лэнгли. — Я боюсь, что… у нас нет нужного количества мужских вещей.

Лэнгли неожиданно рассмеялся. Это было настолько необычно — смех в этих стенах, что я вздрогнула и обменялась взглядом с Филом. Его тоже удивил этот смех, он даже приоткрыл рот. Но испуганно сглотнул и засеменил в кухню.

Я пошла по направлению к кабинету и просто ощущала, как Лэнгли, идущий за мной, смотрит мне в спину. В холле было довольно светло, но я не решилась посмотреть ему в лицо, мне казалось это невежливым. Когда я училась в университете, спокойно рассматривала людей, но то была другая страна и другие нравы, здесь же, в Дессийских Перевалах, обычаи были иными. Там, где я училась, никто не предложил мне такую выгодную работу, и я решила — почему бы не вернуться на родину. Забыв, что на родине университетское образование давало мне разве что возможность зарабатывать хорошие деньги легким и честным трудом.

«Дойдет до того, что я с трудом буду привыкать, когда уеду обратно», — подумала я. Но до этого надо было еще дожить.

Я впустила Лэнгли в кабинет, он прошел по-хозяйски, улыбнулся мне, покрутил головой, выбирая подходящее кресло, поставил саквояж на пол и сел.

— Возможно, вы хотели бы переодеться? — спросил он.

Я бы с большим удовольствием ушла к себе спать, но, во-первых, работа была еще не закончена, во-вторых, мне нужно было заняться им.

— Не беспокойтесь, — попросила я, стаскивая мантию, и решила, что Лэнгли тоже промок, но он сел как был в кресло, раз, два — ему что, вообще не холодно? — Здесь тепло, я быстро согреюсь. Фил сейчас принесет вам ужин. Он наш смотритель, на все руки мастер.

Лэнгли рассеянно кивнул.

— Почему он сказал про жандармерию? — поинтересовался он, глядя куда-то в сторону. — Что случилось с госпожой Рэндалл, я знаю, а почему он упомянул какую-то девочку?

«Сущие», — мысленно простонала я и внутренне сжалась. Я только что приняла, что наше удивление при его появлении — результат чьей-то ошибки.

Наверное, мне срочно стоило разбудить кого-то из преподавателей.

Он что, действительно не тот, за кого себя выдает?

— Вы не знаете? — Я приложила все силы, чтобы голос прозвучал ровно, будто ничего особенного Лэнгли не спросил. — Вам не сказали об этом ни в одном Совете?

Лэнгли неожиданно обернулся, и мы встретились взглядами. Было светло в освещенной газовыми лампами комнате, и я смогла не просто взглянуть ему в глаза, но и воспользоваться представившейся возможностью рассмотреть его.

Это было безумие чистой воды. Теперь он еще и улыбался, немного озабоченно, но улыбался, искренне и широко. Глаза его мне показались синими, но я тут же отвела взгляд и села в кресло.

— Мне сказали, что Школа срочно нуждается в руководстве, — Лэнгли прекратил улыбаться, стал серьезным, но дружелюбие в голосе никуда не исчезло. — Признаться, я не преподаватель и даже не ученый маг. Просто чиновник.

«Просто чиновник», — передразнила я. И я бы не удивилась, если бы узнала, что этого «просто чиновника» выгнали из столицы только за то, что все остальные чиновники немыслимо ревновали к нему собственных жен.

— В таком случае вам будет непросто заменить госпожу Рэндалл, — я попыталась обратить все в шутку. Больше от собственного внезапного смущения. — Ее дисциплина открыта, и если честно, меня беспокоит… Вас тоже должно беспокоить как директора, сэр, что у студенток не будет преподавателя. Но госпожа Рэндалл единственная, кто мог взять на себя этот предмет.

— Что она преподавала? — уточнил Лэнгли.

Несмотря на его улыбку и красоту, он начал меня пугать, и куда больше, чем тогда, когда я решила, что он накинется на меня с ножом.

— Кармическую диагностику, — ответила я. Где-то пропал с ужином Фил. — Не то чтобы это серьезный предмет, но учитывая, что девочкам нужна хоть какая-то практика…

Я не договорила и сделала это сознательно. Лэнгли, если он действительно Лэнгли, а не кто-то еще, должен был узнать о Школе хоть что-то. Но он не знал.

— Если я правильно понимаю, то это предмет, который как-то связан с прошлыми жизнями?

Мне захотелось встать и подтащить кресло поближе к камину, но одна мысль, что мне придется повернуться к Лэнгли спиной, теперь ужасала.

Да, кармическая диагностика — предмет, который госпожа Рэндалл включила в программу специально, пройдя курс в столичной больнице. Но кармическая диагностика применялась редко, Лэнгли, если он сам или кто-то из близких не был серьезно болен, вполне мог деталей не знать.

— Это вид диагностики, который учитывает возможные прошлые жизни пациента… Самое сложное в этом предмете — концентрация на пациенте и руническое и астрологическое выяснение его кармы, потому что ее влияние на вероятность заболеваний и осложнений в текущей жизни более или менее систематизировано, — я постаралась не щелкать зубами. От накатившего вновь приступа озноба, не от страха. — К счастью, предмет не входит в число обязательных на экзамене, хотя в акушерстве он учитывается...

— Это магия, — серьезно сказал Лэнгли. — Вы ведь тоже не ученый маг? И, как мне кажется, даже не здешняя?

Я про себя хмыкнула, подумав, что же могло меня выдать.

— Я почти всю жизнь прожила в Анселских Долинах. Моя мать вышла замуж за отчима, когда мне было всего три. — Я поморщилась — зачем я вообще вдаюсь в такие подробности, он ведь явно спросил не об этом. Но Лэнгли меня не перебивал. — Окончила курс университета по специальности «Общее администрирование». Два года проработала в администрации бургомистра в Катри, а потом увидела эту вакансию. Администрирование в Школе — богатый опыт плюс жалованье, сложно было устоять.

Дверь скрипнула, в комнату вошел Фил. Поднос он тащил такой, что мне пришлось встать и помочь ему, а особенно — убрать со стола бумаги. Часть я сгребла в ящик, часть оставила на столе. Лэнгли без малейшего смущения пересел в рабочее кресло, и я заметила, как Фил косится на мокрые кресла. «Только бы он ничего не сказал», — взмолилась я.

Но Фил ушел, и мне показалось, что сделал он это охотно, хотя вообще был любопытен и новости Школы старался не пропускать. Возможно, Лэнгли пугал не только меня.

Я успокоила себя, сказав, что бояться нечего. Если он не напал на меня сразу, то в Школе не будет этого делать точно. Здесь много людей, есть преподаватели-маги, и сильные маги, если на то пошло. Но это если сам Лэнгли не врет и не является ученым магом, но смысл? Школа Лекарниц — не то место, где можно поживиться, а с такой внешностью его сложно заподозрить даже в удовлетворении излишков страсти.

Лэнгли же с аппетитом принялся за еду. Фил расщедрился, так что я удостоилась великолепной улыбки и предложения присоединиться к трапезе. Мне все еще было холодно, поэтому отказаться я не смогла, по крайней мере, от чая. И хотя обычно я не могла пить живой кипяток, сейчас сделала исключение.

— Так что с девочкой? — опять спросил Лэнгли, и интересовался он всерьез, это было не праздное любопытство. — Сюда приезжала жандармерия?

У него стал настолько озабоченный вид, что у меня мелькнула мысль — а не собирается ли он просто скрыться здесь от жандармов? Это было бы очень логично. Если допустить, что он фальшивомонетчик или мошенник, бумага из Советов легко объясняется.

Но если он хочет скрыться, то опасаться его нечего.

— Несчастный случай, — сказала я в чашку. Мне даже лицо убирать от горячего пара не хотелось. — Вы, наверное, заметили наш фонарь? Он и так светил слабо, а в тот вечер стекло разбило ветром, огонь погас, и девочка, возвращаясь из теплиц, не заметила торчащий из земли корень, запнулась, упала и ударилась головой прямо о камень. Студенткам запрещено выходить с наступлением темноты, а я думаю, что сделать с этим фонарем, пока не пострадал кто-то из преподавателей…

Прозвучало так, словно я в чем-то оправдываюсь, но где-то так и было.

— Она шла одна? Эта девочка?

— Преподаватель снадобий — ее тетя, — пояснила я. — Конечно, это нарушение дисциплины, но… Госпожа Коул ее единственная родственница. Здесь многие студентки сироты, но Лайза была круглой сиротой. Лайза Кин, так ее звали. — Я помолчала. — Она была довольно способной и скромной. Я больше знаю тех студенток, которые учатся плохо… — И я указала на сдвинутую стопку журналов. — Я объясню вам, что с ними делать, вы сами увидите.

— Сколько ей было лет?

Я стиснула чашку. Любопытство или что-то иное?

— Всего четырнадцать. Лайза хотела учиться. Обычно девочки… — Не мог он вообще ничего не знать о Школе? Или мог? — Скажем так, мало кто относится к учебе ответственно. Несмотря ни на что, у них остается шанс выйти замуж до того, как они дадут клятву и начнут оказывать настоящую помощь… Но это старший, последний класс.

— А как же директор?

— Госпожа Рэндалл? — я пожала плечами, глотнула чай. — У нас протекает крыша. Фил пытается ее залатать, но его усилий для этого недостаточно. Он говорит, что течет где-то сверху, куда он не может забраться, но мы выяснили это, только когда начались дожди. И знаете, как-то так… получилось, — сказала я и задумалась, и в самом деле — как? — Что мы выяснили это, когда упала госпожа Рэндалл. Прибежали на ее крики, госпожа Лидделл, преподаватель анатомии, поскользнулась на том же месте, к счастью, без последствий. Кое-как сейчас течь заделали, но не удивляйтесь, если увидите лужи на полу.

— Госпожу Рэндалл не удивила смерть девочки?

Я помолчала, допила чай, поставила чашку. И всем своим видом я выражала неготовность разговаривать с ним на эту тему.

Думала ли я, что это все подозрительно? Лайза, потом госпожа Рэндалл? Разумеется.

Говорила ли я хоть кому-то о своих сомнениях? Нет.

Я не верила, что смерть Лайзы была не случайностью. Никому не было смысла убивать тихую и усидчивую студентку. То, что ты хорошо учишься, в понятии многих студенток скорее минус, чем плюс, потому что клятва клятвой, но лучше не получить место лекарницы, чем получить, так что конкуренция тут — вопрос. Лайза была совсем ребенком, не очень красивым, большеротым, похожим на встрепанную птичку.

Я не верила, что госпожа Рэндалл упала с лестницы не случайно. Потому что протечка была, она и сейчас была, причем текло часто в разных местах.

Меня очень смущало то, что случаи были похожи.

— Госпожу Рэндалл это не удивило, — наконец сказала я. — Это было трагедией, но даже не недосмотром. — То, что я сказала потом, я говорить не планировала, оно само вырвалось. — Она больше беспокоилась из-за того, что жандарм обратил внимание на фонарь. Мол, если бы он тогда не погас, если бы был закреплен или их было два, то девочка не упала бы. Но нас финансируют попечители, а они, знаете, не слишком щедры…

Лэнгли кивал в такт моим словам. Он хмурился, и — как бы меня ни смущало это, сдвинутые брови ему несказанно шли.

— В Школе много сложностей, так? — спросил он. — И никто не сказал, с чем придется столкнуться.

Я не поверила ни единому слову. Как чиновник он должен знать, что такое благотворительные учебные заведения. Все чиновники с этим сталкивались, потому что благотворительность влияла на налоги, кем бы ты ни был, хоть купцом, хоть промышленником, хоть дворянином, хоть мещанином, сдающим угол.

— Завтра вы познакомитесь с преподавателями, — пообещала я. — Завтрак в семь утра, у нас отдельная от студенток столовая. — Мне стоило бы добавить, что со студентками ему знакомиться вовсе не стоит, но оно опять же вырвалось само по себе. — Все занятия вы сможете посетить в течение дня.

Я встала. Лэнгли уже не улыбался, мне показалось, он считал разговор не просто светской беседой, а чем-то вроде допроса. Прервать меня он, конечно же, мог, но не стал: у него было много вопросов, на них кто-то должен был отвечать, и лучше, если этот кто-то не станет уходить от ответа, додумывать и приукрашивать факты.

— Вы устали, — сказала я. — Спальня директора прямо за этой дверью, — я указала на темное пятно дерева, наполовину занавешенное синей тяжелой тканью. Там никто не спал с тех пор, как уехала госпожа Рэндалл, и там тепло, есть ванная. Я, с вашего позволения, пойду спать, закончу работу завтра. Все самое срочное я уже сделала.

Понял ли Лэнгли, что я хочу ускользнуть, или нет, останавливать меня он не стал. Я коротко пожелала ему доброй ночи и вышла в коридор, плотно закрыв за собой дверь.

Вот теперь я дала своим нервам волю. Если меня трясет — пусть трясет. В ученых книгах я прочитала, что этого может требовать магия, и сопротивляться не стоит. В критической ситуации я умею действовать здраво, а сейчас есть пара часов для паники. И я отправилась в правое крыло, внимательно следя, где еще успели натечь лужи. Мест таких оказалось предостаточно, но как шутила Нэн Крэйг, то, что вымокло, не сгорит.

Я почти вбежала в комнату, которую делила с ней, и бесцеремонно плюхнулась на кровать.

— Проснись, — потребовала я и потрепала Нэн за плечо. — Нэн, это срочно. Проснись.

— М-м, Стеффи, — простонала она. — Что, опять кто-то умер?

У нее было специфическое чувство юмора для преподавателя, выпускницы Высшей Женской Школы и маркизы. Я временами недоумевала, что Нэн забыла в этой глуши. Единственная наследница маркиза Крэйга и обладательница огромного состояния, из которого, впрочем, ни гроша не было потрачено на нужды Школы.

— Пока нет, но кто сказал, что это не случится под утро.

Нэн открыла глаза. Посмотрела на меня, не поднимая головы, потом убрала с лица непослушную темную прядь.

— Арчи перебрал? Или на лестнице снова потоп?

— И то, и другое. — Нэн умела поднять настроение. — Но все хуже, и не гадай. У нас в Школе мужчина, молодой, красивый, обаятельный. Нет-нет, лежи-лежи… Это новый директор, и Сущие с его красотой. Он ничего не знает о Школе, говорит, что чиновник, утверждает, что он не ученый маг. Ты лучше меня знаешь, что здесь не так, поэтому — рассказывай.

— Су-ущие, — опять простонала Нэн и все-таки села, подтянув на себя одеяло. — Молодой? Это уже очень странно.

— У него назначение из обоих Советов, и оно выглядит подлинным.

— Тут тебе, конечно, видней, — признала Нэн. Потом она растрепала рукой волосы, потянулась. — Раз подлинное, зачем ты меня разбудила?

— Он подозрителен.

Нэн вздохнула, посмотрела на меня. В темноте ее глаза мерцали, только что не светились, а выражение лица говорило о том, что она не настолько удивлена, как я ожидала. И Нэн ждала подробностей.

— Нэн, он… — Как это объяснить? — Он вызывает желание с ним откровенничать.

Нэн в ответ на это захныкала и с размаху упала обратно на подушки.

— Стефани, — умоляюще произнесла она, — не начинай повторять ерунду за газетчиками. Никакая магия не позволяет влиять на разум другого человека. Тебя смущает то, что он красив? Я оценю его завтра, м-м… — Она усмехнулась. — Или то, что он ничего не удосужился узнать о Школе? Что он пренебрег своими обязанностями? Так скажи, как много преподавателей хорошо ведут свой предмет?

Теперь вздохнула уже я. Нэн затронула скользкую тему, и пусть она могла спокойно говорить со мной, не опасаясь, что я передам кому-то детали, и также не опасаясь, что ее выгонят за недоверие ко всему преподавательскому составу, я настолько раскрываться была не готова.

Да, преподаватели — выпускницы Высшей Женской Школы. Они преподавали так или иначе лекарское дело, не будучи сами ни лекарницами, ни врачами. Все попали сюда разными путями, и я опять задумалась, почему в Школе оказалась сама Нэн.

— Не ищи тайн там, где их нет, — посоветовала мне Нэн. — Здесь не столица. Это не место для исполнения заветных желаний и покорения карьерных высот. Может быть, его сослали сюда потому, что чья-то супруга повелась на смазливое личико…

Такая мысль была у меня самой. То, что сейчас Нэн подумала так же, меня не успокоило.

— Или он проворовался. Или попался на взятке. Стеффи, не перебирай варианты, воспользуйся лучше возможностью пересмотреть бюджет. Мой класс остался без матов.

Она повернулась набок, давая понять, что разговор окончен. Нэн была для меня загадкой, я не знала, устала ли она или просто не хочет об этом говорить. В чем я была точно уверена, так это в том, что она не злится за то, что я ее разбудила. Нэн, пожалуй, лучше прочих справлялась со своей дисциплиной — концентрацией, и для нее не составляло труда заснуть за пару минут так же крепко, как она спала до этого.

Я встала с ее кровати, взглянув на оставшееся мокрое пятно. Если Нэн ночью сунет сюда ноги, то даже этого не заметит, потому что один из способов обеспечить себе безупречный сон — убедить себя в абсолютном комфорте. Магия Нэн была гораздо сильнее моей, мне ни разу не удавалось внушить себе, что мне тепло, мягко, уютно, что мне не мешают ни свет, ни звуки…

Зная, что Нэн не отвлечется от концентрации, если она уже не заснула, я зажгла лампу на столе и принялась раздеваться. Ветер как будто этого ждал, начал колотиться в окно комнаты, и мой и без того продрогший бок обдало ледяным сквозняком. Ежась, я стащила платье, ботинки, чулки и белье, вынула заколки из волос, нащупала полотенце и кое-как подсушила голову. Потом откопала под одеялом длинную ночную рубашку, влезла в нее — она была школьная и бесконечно мне велика, но в ней возможно было спать, не трясясь от холода, — после чего, заранее дрожа и предвкушая муки, юркнула под одеяло в ледяную кровать. И думала я вовсе не о том, что надо было бежать не к Нэн — она проявила удивительное равнодушие! — а к кому-нибудь из старших преподавателей.

Может быть, они оказались бы более чуткими. Но в любом случае у меня было время до завтра.

Если Лэнгли сейчас украдет что-нибудь и сбежит, буду ли я виновата? Скорее — нет, поверят моим словам, что у него было назначение, даже разбираться не станут.

Если он нападет на кого-то из девочек? Тут сложнее, но студентки поднимут крик. Да и Фил по обыкновению, наверное, не спит, а ходит по дому и латает дыры. Работы ему хватит теперь до утра.

Мне было очень мерзко и зябко, но я через силу вытянула ноги и руки, глубоко вздохнула. Теперь сконцентрироваться, как учила Нэн: мне становится теплее и теплее, пальцы ног наливаются теплом и тяжестью, ступни наливаются теплом и тяжестью, щиколотки наливаются теплом, голени… и дальше — все согласно упрощенной анатомии. В которой я была не слишком сильна. Все — до самой шеи, и не пропустить ни одну часть тела. Нэн использовала другую технику — более быструю, ту самую, с горячей кровью, которая мне давалась с трудом и которой не хватало надолго. Чем сильнее твоя магия, тем проще тебе жить…

Спать, например, и тут, как раз на бедрах, мысли мои опять ускакали. Концентрацию надо было начинать сначала, но я подумала о другом.

В доме была тишина. Кроме шума дождя за окном, я совсем ничего не слышала. Интересно, Лэнгли позовет Фила и попросит его нагреть воды? Или справится сам? Он не ученый маг, но где пределы того, что он может?

И как он это будет использовать?

В моей голове Нэн ехидно возразила, что новый директор, возможно, завтра быстро пробежится по Школе, а потом мы все будем ходить к нему в кабинет. Это я себя убеждала, что ему интересно, а весь его интерес или то, что я за него приняла, вообще мог быть только к моей персоне. Потому что я сразу сказала, что я не преподаватель, что выросла в стране с куда более свободными нравами, что я не маг, и он мог сделать вывод, что свое пребывание на посту директора он может скрасить с моей помощью.

А еще он оживился, когда речь зашла о погибшей студентке. Может быть, Лэнгли — газетчик? Такой новости, пока Школа отрезана от мира, хватит газетам до самой весны. Но как он выберется отсюда?

Нэн объясняла: «Голова тяжелеет, из нее уходят все мысли, одна за одной, одна за одной, голова словно гаснет, как пламя в камине, затихает, затухает...» Сколько она ни учила меня концентрации, достижений у меня было не больше, чем у студенток.

«Ноги расслаблены и тяжелеют… им тепло… жарко...»

Мне стоило проговорить то, о чем я умолчала с Нэн. Ту мысль, которая постоянно меня сбивала. Этому меня тоже учила Нэн — одна из основ концентрации: найти то, что мешает, ясно и четко выразить это словами.

Итак?..

Мне кажется подозрительным Лэнгли из-за его красоты и потому, что Совет поступил неосмотрительно. Нэн это легко объяснила. Я могу также добавить, что именно Школа сейчас не только хорошее убежище для тех, кто хочет скрыться, но и для тех, кого хотят скрыть.

Есть ли еще что-то, почему Лэнгли меня насторожил?

Да. Он ничего не узнал о Школе. Но это мое впечатление, потому что он задавал мне вопросы. Если я допущу, что он умнее, чем мне показался, и знает все не хуже меня, а меня просто расспрашивает, его поведение тоже перестанет казаться мне странным.

Еще?

Я начала с ним откровенничать. Что я могла объяснить — и очень поспешно сделала: я хотела оправдаться. На всякий случай. Чтобы он не счел меня к чему-то причастной. Потому что мне нужна эта работа, потому что мое увольнение будет пятном в моем послужном списке, потому что получится, что я не только не получила опыт, но еще и испортила себе репутацию.

Я выдохнула. Прислушалась к себе: казалось, что все должно было исчезнуть, но нет, голова еще не была свободна настолько, чтобы заснуть.

Как я позавидовала Нэн и ее силе! Но это магический дар. Зависть ничему не поможет, только может накалить отношения.

Лэнгли, вернулась я к своей начавшей болеть голове. И мне захотелось опять разбудить Нэн и высказать ей все, что думаю о концентрации как об учении магии. Нэн не была ученым магом, женщины не могли быть учеными магами, но ее обучал дед, один из виднейших ученых, почему одним все, а другим ничего?..

«Все дело в том, что я не хочу видеть в Школе мужчину, — наконец призналась я себе. — Потому что Лэнгли — не Фил, не Арчи, не наш дурачок Криспин, потому что их я не могу считать опасными...»

Разумеется, не только для студенток. Для всех нас.

Я не додумала мысль до конца, как требовала того концентрация, но мне стало легче. И ноги уже в самом деле горели, возможно, я начинала делать успехи. С руками я справилась коротким приступом магии с обжигающей кровью, и мне показалось, что я начала уже засыпать, как услышала грохот.

Нэн спала как ни в чем не бывало, меня же ноги сами вынесли из комнаты. Теплый халат я натягивала уже в коридоре. В одной рубашке меня могли увидеть разве что чопорные преподаватели, и хотя осуждение было гарантировано, в тот момент я думала совсем не о нем.

Грохот раздался со стороны холла, я выбежала на лестницу, пытаясь понять, наверху или внизу что-то случилось. Что-то металлическое опять зазвенело, я прислушалась — все-таки наверху, и бросилась туда.

Я была не одна такая смелая: из крыла студенток доносились встревоженные голоса, ночью, в гулком доме, казалось, что это говорят и шуршат призраки. Первое время меня это пугало, потом я привыкла. Сейчас, что бы ни произошло, девочки были лишние.

Но не случилось ничего страшного. На полу холла третьего этажа была лужа, и наверняка вода протекла по стенам и потолкам до первого этажа. В луже валялись старая лестница, два стула и металлический ковшик, а из прорехи в потолке болтались ноги Фила.

— Фил! — крикнула я. Ноги шевелились, значит, он был как минимум жив. — Фил, ты в порядке?

— А, госпожа директор, — Филу точно было плевать на все назначения всех Советов в мире. — Я нашел, откуда течет, это слив с крыши, так вот он насквозь проржавел, и все льется на наши головы. Проклятые крысы, госпожа директор! И мне нужно, чтобы кто-нибудь поставил обратно лестницу!

За спиной взволнованно перешептывались и переговаривались. Я оглянулась — студентки из самых отчаянных и неспящих, конечно, поднялись наверх. Развлечений и событий в Школе так мало, что даже два несчастных случая не смогли занять все внимание хотя бы на пару месяцев.

А вот преподавателей не было, кроме Почтенной Антонии Лоры Джонсон, и она подслеповато щурилась, потому что оставила очки на тумбочке.

— Стефани, детка, — прошамкала старуха. Челюсть она, разумеется, тоже не удосужилась вставить. — Кто там висит?

— Это Фил, госпожа Джонсон, — вздохнула я и взглядом выцепила из толпы девочек покрепче. — Торнтон, Мэдисон, Трэвис, поставьте, пожалуйста, Филу лестницу.

Студентки недовольно подчинились. Госпожа Джонсон опомнилась.

— Они же раздеты, Стефани, детка, — возмутилась она. — Фил их увидит. Какой позор.

— Поставьте лестницу и марш в комнаты, — скомандовала я. — А вы, — я махнула рукой остальным, — марш сейчас же! Ну, быстро!

Все притворились, что ничего не слышали. Госпожа Джонсон принюхалась: видела она прескверно, особенно в полутьме, но различала нас всех по запаху. То, что она унюхала, ей не понравилось.

— Опять эти кошелки дрыхнут! — каркнула она, подразумевая преподавателей. — Помяни мое слово, Стефани, детка, одна куколка Нэн спит как положено, остальные опять налакались! А вы что стоите? — крикнула она на студенток. — Кому было сказано — вон пошли! Тупицы, тьфу!

Самые младшие испуганно начали пробираться из передних рядов в задние, но вряд ли они действительно собирались уйти. Торнтон, Мэдисон и Трэвис кое-как поставили лестницу, и стало очевидно, что так нам Фила не вытащить.

Девочки отошли к дверям, госпожа Джонсон вытянула шею.

— Он так не слезет, да, Стефани?

Я помотала головой, судорожно думая, что предпринять. Неизвестно, как у Фила вышло взгромоздить на лестницу стулья, но одно было ясно точно — нам это повторить не удастся.

Фил сучил ногами. Он уже понял, что лестницу поставили, но нащупать ее никак не мог.

— Не пытайся слезть, Фил, — попросила я. — И не дергайся. Ты упадешь. Мы что-нибудь придумаем…

Девочки в дверях захихикали. Госпожа Джонсон сердито напустилась на них с нотациями о скромности, милосердии и послушании.

— Выше я пролезть тоже не могу, госпожа директор! — воззвал ко мне Фил, оставив бесплодные попытки. — Там прямо над моей головой эта труба, я ее залатал немного, но на меня уже капает!

В подтверждение его слов из прорехи пролилась струйка воды. Студентки взвизгнули.

— Заткнулись, курицы вы безмозглые, или будете оказывать ему лекарскую помощь, и попробуйте пропустить хоть царапину, всем поставлю низшие баллы! — опять проорала госпожа Джонсон. В этот момент девочки поспешно расступились, и на первый план вышел совсем не тот человек, которого я ожидала и надеялась тут увидеть.

Арчи или, на худой конец, Криспин, от которого было не много помощи, но это был Лэнгли, и, судя по всему, он даже не думал ложиться. Госпожа Джонсон прокашлялась, и к шуму ливня и кряхтению Фила добавились изумленные приглушенные стоны и шепот.

— Кто? — встрепенулась госпожа Джонсон. — Дурачина, во что вырядился и где это взял? — Она опять понюхала воздух и возмущенно повернулась ко мне: — Стефани, детка, я говорила не пускать этого дурака в наше крыло? От него пахнет дымом! — И накинулась на опешившего Лэнгли: — Ты спишь в кабинете госпожи Рэндалл? А кто тебе разрешил? Ты меня понимаешь, бестолочь?

Кто-то из девочек прыснул. Мне тоже было смешно, но я сдержалась.

— Это не Криспин, госпожа Джонсон! — прокричала я ей почти в ухо. Не то чтобы она была глухая, слышала она не хуже, чем различала запахи, но мне показалось, что это немного уменьшит неловкость. — Это наш новый директор! Я видела его назначение!

Стоны прекратились. Я покосилась на девочек, госпожа Джонсон не потеряла присутствия духа.

— Марш по спальням, бесстыжие! — рявкнула она так, что задрожали стекла. Хотя, конечно же, это был порыв ветра. — Не стойте же, юноша, снимите Фила, — приказала она Лэнгли так спокойно, как я не смогла бы никогда.

Но госпожа Джонсон, бесспорно, имела на это право. В этих стенах она была третьим ликом Сущих — еще с тех пор, как Школа находилась в ведении монастыря.

И бояться, и смущаться ей было некого.

Девочки испарились, остались стоять как вкопанные лишь две, и госпожа Джонсон, не столько видя, сколько зная, что кто-то остался, потому что так бывало всегда, сделала страшное лицо. Лэнгли посмотрел на меня, я вспомнила, что стою босая на холодном полу, в ночной рубашке и халате, и покраснела так, что оставалось только радоваться, что холл не настолько хорошо освещен.

Лэнгли подошел к лестнице. На то, что мы были полураздеты, он не обратил никакого внимания, или же был отменно воспитан. Зачем-то он подергал лестницу, потом повернулся к нам.

— А где остальные преподаватели? — удивленно спросил он.

— Спят, клуши, — злорадно закряхтела госпожа Джонсон. — В былое время здесь ставили на горох не то что барышень, но и монахинь, и дисциплина была, как положено в заведении, угодном воле Сущих, а нынче вы с ними наплачетесь, юноша.

— Госпожа Джонсон… имеет в виду, что… преподаватели сильно утомляются, — я постаралась смягчить то впечатление, которое могло у Лэнгли сложиться из-за ее слов. — Некоторые засыпают с помощью концентрации, остальные… просто… в возрасте, — нашла я подходящее, как мне показалось, объяснение, и Лэнгли кивнул.

— Хорошо, госпожа Гэйн. — И слава Сущим, что он не взглянул на меня в этот момент. — Фил, я сейчас попытаюсь укрепить стулья так, чтобы вы могли встать. Вам нужно продержаться еще немного.

Фил что-то пробормотал, я не расслышала, и дернул ногой. На голову Лэнгли пролилась струйка воды.

— Оно все равно будет течь, — напророчил Фил. — Больше я сюда не полезу, с вашего позволения…

Лэнгли легко взял один стул и примерился. Мне было непонятно, как Фил умудрился соорудить всю конструкцию так, чтобы достать до прорехи, и Лэнгли недоумевал тоже. Единственный вариант, который пришел мне в голову, — что Фил перевернул стул кверху ножками и поставил на него таким же образом второй стул, затем забрался, встал на ножки, залез в прореху, а затем или толкнул стулья, или все это просто не выдержало.

Лэнгли, словно прочитав мои мысли, но скорее просто прикинув нужную высоту, поставил все в точности так, как я и думала. Потом он слез с лестницы, пошевелил ее. Стулья пошатнулись, но удержались.

— Ты можешь попробовать слезть, Фил, — надтреснуто произнесла я, сознавая, что будет, если он сорвется. — Только тебе придется очень осторожно щупать ножки, иначе ты свалишься.

Госпожа Джонсон успела достать из бездонного кармана халата трубку, раскурила ее, и по холлу поплыл сладкий дымок.

— Я слишком стара для того, чтобы вы на меня смотрели так осуждающе, юноша, кто бы вы ни были, — хмыкнула она, хотя Лэнгли делал вид, что ничего не происходит. — А ты, бездельник, слезай, ночь на исходе, тебе еще все это убирать.

— Не беспокойтесь, Фил, — пообещал Лэнгли, — оно не упадет. Только постарайтесь быстро. Я буду держать.

Быстро? Я озадаченно моргнула. Фил послушался, висеть в дыре, лежа на животе, ему и в самом деле было непросто, а может быть, он решил, что двум смертям не бывать. Лэнгли поднялся по ступенькам лестницы, вцепился руками в оба стула разом — левой в нижний, правой в верхний.

— Спускайтесь.

Фил сполз ниже, нащупал ногой одну ножку, потом вторую, наискосок. Встань он иначе, и на пол полетели бы оба, и он, и Лэнгли. В более чем почтенном возрасте у Фила была хорошая координация, даже несмотря на то, что четверть часа ему пришлось провисеть под потолком, он отпустил руки и ловко оказался на нижнем стуле, умудрившись при этом не задеть Лэнгли. Тот легко спрыгнул, и Фил, отплевываясь, слез. Вид у него был смущенный.

Наверное, он рассчитывал что-то сказать в благодарность, но в этот самый миг весь его ремонт полетел Нечистому под хвост и из прорехи плеснула накопившаяся вода, окатив и самого Фила, и Лэнгли.

— Ай, — досадливо отмахнулась госпожа Джонсон, — завтра этот водопад затопит мой класс. — Она пыхнула трубкой и усмехнулась: — Но мне будет что рассказать нашим курам. Спокойной вам ночи, той, что осталась, дамы и господа.

Я что-то проблеяла. Фил принялся собирать воду, сгоняя ее в угол, откуда она, как и сказала госпожа Джонсон, стекала через дыру в потолке прямо в ее класс акушерства и хирургии.

— Где же вы этому научились, мой юный друг? — Она обернулась к Лэнгли уже на пороге и вышла, не дожидаясь ответа, и я не стала медлить и пошла за ней.

Что она имела в виду?

То, как Лэнгли ловко решил задачку со стульями? Такие любят давать в университете. Лэнгли не женщина, наверняка он окончил курс в столице.

Но госпожа Джонсон вряд ли спросила просто так. С другой стороны, было ли тут что важное, раз она даже не стала выслушивать его объяснения?

Я спешила по следу, точнее, запаху трубки госпожи Джонсон к себе в комнату. На нашем втором этаже запах ушел в противоположное крыло — госпожа Джонсон отправилась наводить тишину в комнатах у студенток. Я вернулась к себе, стянула халат, прикрыла одеялом Нэн, которой, наверное, стало жарко, и забралась в кровать.

Ничего необычного не случилось, подумала я, надо спать. И заснула на удивление быстро, хватило короткого усилия, чтобы согреть ноги и руки.

Проснулась я оттого, что Нэн громко хлопнула дверью. Это была не ее вина, просто ветер иногда так чудил. Я не выспалась, тут же вспомнила все события прошлой ночи и сразу же постаралась о них забыть, иначе все эти мысли не позволили бы мне нормально работать. Все, моя задача теперь проста и привычна, об обязанностях директора можно не думать.

На утренний туалет я потратила минут двадцать, застелила кровать, направилась в столовую. Была половина восьмого, так что когда я вошла, все уже обсуждали то, что успела им рассказать госпожа Джонсон.

Ехидная старуха огорошила всех новым директором — интересно, а она вчера проверила это или доверилась моим словам? — и сбежала, и все преподаватели сидели как на иголках. По-моему, даже никто не ел, одна только Нэн не испытывала ни смущения, ни возбуждения. Понимая, что мне вряд ли дадут поесть, она похлопала рукой по рядом стоящему стулу, спасая меня от расспросов. Я быстро, не поворачиваясь к остальным дамам лицом — и совершенно точно получив порцию упреков — положила в тарелку кашу и пару блинчиков и уселась рядом с Нэн. Она мне подмигнула.

Я спиной чувствовала, как все пялятся на меня, и от этого мне кусок не лез в горло.

— Дамы, дамы, — протянула Нэн несколько издевательским тоном, — дайте Стефани позавтракать, госпожа Джонсон вам все сказала, как и то, что она лично видела назначение господина директора. Она слишком долго живет на этом никчемном свете, чтобы кто-то мог ее обмануть. Приятного аппетита!

Я не могла позволить себе такую роскошь, как Нэн — пять блинчиков, кашу, кленовый сироп во все блюда. К тому же я слышала проклятья, которыми меня безмолвно наградили, и только Нэн было все равно, она уплетала свой завтрак с веселой улыбкой.

— А он ничего, — небрежно сказала она. — Забежал сюда, пожелал доброго утра и исчез. Люси отнесла ему завтрак в кабинет. Как я и говорила, нужны мы ему, зря ты боялась.

Кто-то из преподавателей нарочно громко швырнул на поднос ложку и нож. Я вздрогнула, Нэн усмехнулась.

— У госпожи Коул есть успокаивающий отвар, — громко и как бы в никуда сообщила она. Никто ничего ей не ответил.

Может быть, не успели, потому что дверь в столовую открылась и на пороге появились две девочки. Торнтон, одна из самых спокойных студенток, высокая, грубая на вид девушка семнадцати лет, и вызывающе-красивая Честер, ее одноклассница, хотя ей уже исполнилось двадцать.

— Простите, госпожа администратор, — обратилась ко мне Торнтон, и у меня сердце оборвалось. В их комнате прошлой зимой была протечка, и хотя летом ее залатали, сейчас дело могло кончиться расселением. — Мы не можем найти Мэдисон. Она вчера вернулась с нами в комнаты, а сегодня мы проснулись, ее нет, и она не была на завтраке… Мы обыскали все, что могли, но она пропала…

Госпожа Джонсон называла преподавателей курами — не в бровь, а в глаз. Все повскакивали с мест, заплескали руками как крыльями, одна тучная Кора Лидделл замешкалась, опрокинув стул и чей-то поднос.

— Как пропала? — растерянно переспросила я. — Вы… может, она в туалете? В ванных комнатах?

Я понимала, что девочки обязательно должны были там посмотреть. Торнтон быстро закивала:

— В туалетах и ванных комнатах, и внизу, и наверху, где младшие. И… и в классах. Ее нигде нет.

— Она не могла сбежать в это время года, это безумие, — Нэн уже стояла рядом со мной, хмуря лоб. — Она не первый год здесь и знает, что ей никуда не добраться. Впрочем, я посмотрю в конюшне. Если пропала лошадь, то, возможно…

Она не договорила, а госпожа Лидделл, растолкав остальных преподавателей, протиснулась к нам и уставилась на Торнтон и Честер, уперев руки в бока.

— Я знаю эту мерзавку, — объявила она, — не удивлюсь, если она прихватила что-то из Школы. Госпоже Гэйн прямо сейчас стоит проверить, все ли деньги на месте!

Торнтон отступила на шаг, Джулия Эндрюс, преподаватель грамматики, зашипела как кошка, и мне показалось, что она готова вцепиться Лидделл в волосы.

— Деньги под присмотром господина директора! — я повысила голос, потому что знала — в кипящий котел брошена драконова смола. — Не надо паники!

Никто не паниковал, напротив, у всех преподавателей в глазах горел живейший интерес. В Школе действительно мало событий, наши дамы как змеи, слипшиеся в клубок. К студенткам большинство равнодушны… из собравшихся в столовой сейчас — большинство.

— Верно, не надо, — Нэн сохраняла присутствие духа. Она сжала мое запястье и сразу же отпустила. — Я схожу к Криспину. Если у него исчезла лошадь, по его крику я это узнаю, как только выйду за дверь. Стефани, Джулия, будет лучше, если вы еще раз поищете Мэдисон. Вас, дорогая Кора, не прошу, поберегите здоровье, как же мы будем без вас.

Нэн выскочила за дверь, а Кора Лидделл, оскорбленно постояв с разинутым ртом, наконец закрыла его и, гордо задрав голову, вернулась к завтраку. Торнтон тихонько хихикнула: Нэн студентки любили, и то, как она поддела скандальную Лидделл, их не могло не порадовать.

— Торнтон, Честер, пойдем, — распорядилась я и посмотрела на Джулию. Выглядела она встревоженно. — Я боюсь…

— Не будем пока думать о худшем, — посоветовала Джулия, и я согласно кивнула. Мы обе прекрасно понимали, что повисло невысказанным, и обсуждать при студентках это были совсем не намерены.

Мы вышли из столовой. В коридоре толпились девочки, от самых младших до старших, увидев нас, они заволновались еще больше, но я только махнула рукой.

— Все на занятия! Преподаватели сейчас придут в классы.

Мы прошли мимо них, вышли в холл первого этажа. Посредине гордо стояло наполовину полное ведро, возле него валялась грязная тряпка.

— Джулия, — попросила я, — иди наверх в спальни, я посмотрю в классах и лазарете. — Потом я повернулась к Торнтон. — Мэдисон точно легла вчера спать?

— Раньше нас, госпожа Гэйн, — она опустила голову. — Мы еще подождали, пока все заснут, точнее, хотели подождать, ну… но уснули сами… А Мэдисон сразу легла.

— Может быть, у нее были проблемы? — я попыталась заглянуть Торнтон в глаза. Мне казалось, она что-то скрывает. — Занятия? Или с кем-то из вас?

Торнтон помотала головой так уверенно, что меня это сбило с толку.

— Нет, госпожа администратор, — Честер тоже была убедительна. — У нее плохие оценки по анатомии, но это потому, что к ней цепляется госпожа Лидделл. Если не верите, спросите у Почтенной Джонсон, Мэдисон лучшая по акушерству!

— Она хорошо себя чувствовала? — опять спросила я.

— Да, госпожа Гэйн. — На этот раз ответила Торнтон. — Вы же знаете, Мэдисон даже не простужалась, несмотря на то, что здесь холодно. Она привыкла.

Я этого не знала. Мне было известно только, что Мэдисон родилась в одном из работных домов и что ее мать, в отличие от остальных родителей и опекунов студенток, не избавилась от нее как от обузы или паршивой овцы, а воспользовалась своим тяжелым положением прачки и отдала дочь в благотворительное заведение — научиться чему-то менее изнурительному, чем ее собственный труд. Мэдисон появилась здесь задолго до меня, когда ей было двенадцать, и была действительно старательной. Я ни разу не видела ее в списках на отчисление.

Я вздохнула и отпустила Торнтон и Честер. В холл выходили студентки, и они не торопились расходиться по классам, мне пришлось остановиться и подождать, пока они отправятся на занятия.

Я шла в крыло, в котором были кабинет и спальня госпожи Рэндалл. Теперь — кабинет и спальня Лэнгли, но именно Лэнгли я оставила напоследок, сама не зная почему. Мне следовало сказать ему в первую очередь, что пропала студентка, но я решила, что должна сначала проверить.

Первый этаж этого крыла, помимо кабинета директора, занимали классы грамматики и концентрации, несколько подсобных помещений, спал в своей каморке Фил, находился небольшой лазарет на четыре места. Самая большая комната — зал приемов. Не балов, конечно, а приемов пациентов, которых тут не было никогда. Сорок лет назад в этом зале возносили молитвы Сущим, и госпожа Джонсон до сих пор называла его молельней. В любом помещении невозможно было спрятаться… но легко можно было спрятать.

В классе грамматики начинались занятия младших классов, и я заглянула туда в первую очередь, остановив девочек на пороге жестом руки, — пусто. Я наклонилась посмотреть под партами, но это было перестраховкой. В кабинете концентрации девочки — старший класс — уже расселись на старых продавленных матах, и я испытала укол совести. Я могла сама заказать маты, но решила, что кто-то сочтет, что это по дружбе, и посмотрит косо.

На меня и так смотрели частенько косо…

Молельню пришлось осматривать дольше. Тут до сих пор стояли алтари, и между ними и стеной оставалось достаточно места из-за возвышений для свечей, которые, конечно, никто не подумал рушить. За кафедрой преподавателя дисциплины — плотным рядом шкафы, за шкафами — почти ярд алтарного возвышения, столы для осмотра сдвинуты так, что можно спокойно улечься под ними, и никто тебя не заметит.

Я заглянула даже в камин, заставленный сломанными стульями. Фил предусмотрительно ничего не выбрасывал, потому что вся старая мебель могла при необходимости пойти на растопку.

Убедившись, что в молитвенном зале никого нет, я заставила себя сказать то, что боялась: я искала не спящую или плачущую Мэдисон. Я искала ее тело, как бы дико это ни прозвучало. Я подняла голову и посмотрела на текст молитвы, написанный на стене: «Когда Тьма опустится на землю с Небес, да оградит нас длань Сущей от Зла, убережет дыхание Сущего от искушения Нечистого...»

Лазарет был пуст. К Филу я осторожно постучалась, зная, что он днем, как правило, спит, но сегодня старика мучила бессонница. Он открыл дверь, глаза у него были красные, я спросила, растопил ли он камин в кабинете директора и не залило ли класс акушерства. Фил отнесся к вопросу нормально и ничего не заподозрил, а я тем временем успела осмотреть его крохотное логово. Здесь возможно было спрятать тело, но только по частям…

Я заглянула в туалет, оттуда испуганно выскочила студентка и побежала в холл — потом наверх, на занятия. Из-за закрытых дверей доносились голоса: студентки именно в этих классах остались без преподавателей, потому что Нэн убежала под дождь, а Джулия осматривала дом.

Наверное, подумала я, у нее успехи побольше. Это я тут копаюсь. Нэн тоже не было дольше, чем я могла ожидать.

Оставался директорский кабинет, и я мялась, не зная, стоит ли туда заходить. С одной стороны — Лэнгли директор. С другой — мы видели его всего несколько раз и то мельком. Может быть, он воспользовался своим положением.

Я решительно постучала. Лэнгли открыл сразу же, как будто ждал.

— Госпожа Гэйн! — И он, как мне показалось, был рад меня видеть. — Как хорошо, что вы заглянули, я никак не могу разобраться с…

— Господин директор, пропала студентка, — выпалила я не подумав. Лицо Лэнгли вытянулось. — Пока мы ищем, где она может быть. Вы видели ее вчера, это одна из девушек, которые были наверху…

Лэнгли кивнул, сделал шаг в коридор. Мне очень хотелось войти и посмотреть, что изменилось за эту ночь в кабинете и спальне, и то, что Лэнгли меня не пускал, насторожило.

— Когда она пропала? — спросил он.

— Девушки утром увидели, что ее нет, господин директор. Госпожа Эндрюс ее ищет. Это преподаватель грамматики. Нэн Крэйг тоже пошла искать — к нашему садовнику и конюху.

— Полагаете, она могла уехать на лошади? — уточнил Лэнгли, и я кивнула. — Пойдем посмотрим.

Я понятия не имела, на что он собрался смотреть. Он не знал Школу, хотя я не исключала возможности, что ночью он обследовал все помещения, которые пустовали. Но Лэнгли направился к центральному входу, встал напротив двери и какое-то время смотрел на лужицу возле порога.

— Плохо, что дверь открывали, — негромко заметил он. Меня удивило: чем плохо? Какая взаимосвязь? — Ветер всю ночь швырял дождь в мои окна, — он пояснял охотно, — они выходят на эту же сторону, и, видимо, дверь достаточно плотная, иначе натекло бы больше воды. Но преподаватель вышла… как вы назвали ее? Госпожа Крэйн?

— Крэйг, — машинально поправила я.

— Да, — Лэнгли кивнул. — И теперь мы уже не узнаем, выходила ли студентка ночью или нам надо искать ее в доме.

Замечание было настолько же очевидно, настолько и неожиданно, но я смогла только пожать плечами. Нэн уже давно пора вернуться.

— А если Мэдисон вышла через черный ход?

— Если здесь есть черный ход — надо проверить.

Согласиться я не успела. Дверь открылась нешироко, в щель проскочила Нэн, отряхиваясь, резкими движениями отжала волосы и посмотрела на нас.

— Ты нашла ее? — выдавила я.

— Нет, не нашла. И лошади все на месте.

У меня появилось ощущение, что Нэн собирается с силами.

— Тогда почему ты так долго?

Нэн отвечала мне, а смотрела на Лэнгли, и он так же пристально смотрел на нее.

— Искала Криспина.

— Нашла? — Мне это переглядывание совсем не понравилось. А Нэн было все равно — она продолжала сверлить взглядом Лэнгли, будто обращалась к нему за помощью.

— Я не лекарница и не врач, но мне хватило навыков убедиться. Лошадь пробила ему голову. Он мертв уже несколько часов.

— Это просто несчастный случай.

Все кругом было как в плотном тумане. Такой бывает здесь ранней осенью, когда нельзя даже выйти на улицу, ничего не видно на расстоянии вытянутой руки и звуки доносятся приглушенно.

— Это несчастный случай, Стеффи, — повторила Нэн. — Бедный Криспин.

Я не понимала, как она могла быть настолько в этом уверена. Лэнгли серьезно сказал:

— Вы ведь госпожа Крэйг, верно? Преподаватель? — Нэн кивнула, и он продолжил: — Я попрошу вас пройти туда со мной. И… госпожа Гэйн, будет лучше, если об этом пока никто не узнает.

Я посмотрела на Нэн. Это было невероятно странно.

— Я сам скажу, когда все увижу.

— Стеффи, ты не могла бы заняться девочками? — Нэн сняла с шеи тонкую цепочку с ключиком. — В столе — мои тетрадки, сегодняшняя тема заложена красной лентой. Уверяю, там ничего сложного, ты справишься.

Со стороны я выглядела глупо. Стояла и хлопала глазами и не могла ничего сказать, хотя вопросы просто рвались. Много вопросов, но вместо этого я покорно кивнула, взяв ключик, и проводила взглядом исчезнувших за дверью Лэнгли и Нэн.

Какого же хвоста Нечистого? Нэн преподаватель! Это моя обязанность — администратора! — отправиться с Лэнгли, хотелось мне завопить им вслед, но я промолчала, как будто бы так и надо. Потом я окоротила себя: какой от меня прок? Нэн маг посильнее, она разбирается хоть немного в том, как давно человек умер. Практика замещать заболевших преподавателей в Школе была в чести…

И я, если честно, совсем не хотела видеть доброго, наивного, шумного Криспина мертвым.

Я повернулась и пошла в класс. Девочки, увидев меня, притихли, вероятно, ждали, что я что-то скажу им про Мэдисон, но про Мэдисон словно все забыли, и я в том числе, и я сама себе испугалась. Сначала я была с Лэнгли слишком откровенна, теперь я стала подчиняться его приказам, будто не имею собственной воли?

Я сглотнула, стараясь прогнать ощущение мерзкого холодка внутри, и решительно подошла к столу. Девочки наблюдали, как я открываю ящик и достаю записи Нэн. Почерк у нее был отвратительный — в Высшей Женской Школе учили красиво писать, но, похоже, Нэн таким образом проявляла тихий бунт.

— Что вы проходили в прошлый раз? — спросила я, не поднимая головы от тетради. — Госпожа Крэйг говорила, какая тема занятия?

— Мы учились работать с роженицами, госпожа администратор, — ответила Торнтон, а я мысленно застонала. Я не видела в своей жизни ни одни роды и понятия не имела, что там вообще может быть.

— Хорошо, — пробормотала я. Классный журнал был в кабинете Лэнгли, я не собиралась туда сейчас заходить. — М-м…

— Госпожа Гэйн, вы нашли Мэдисон?

Честер смотрела на меня умными, бесконечно красивыми синими глазами. Я встретилась с ней взглядом и подумала, что для дочери внезапно обедневшего, а потом и скоропостижно скончавшегося купца Школа Лекарниц была лучшим выходом. Для замужества Честер была в то время еще слишком мала, а о другой судьбе было страшно помыслить.

— Нет, Честер. Ее ищут. Давайте вернемся к теме занятия, — предложила я. Мне самой тоже лучше было отвлечься. — Расскажите мне, как помогает концентрация при… — Я покосилась в тетрадку и с трудом разобрала каракули Нэн. — При схватках.

Девочки хихикнули. Очевидно, я сморозила глупость, но сделала вид, что так и надо.

— Роженица при схватках испытывает сильные боли, — зачастила Честер, вскочив с мата на ноги, — и задача лекарницы — сделать так, чтобы она не мешала нормальному течению родов. Для этого необходимо, чтобы роженица дышала правильно, и лекарница должна сконцентрироваться на ее дыхании… — Она выдохнула и, кажется, на этом ее познания себя исчерпали, потому что она оглянулась на Торнтон. — Хорошая практика, когда одной рукой лекарница берет роженицу за руку, а другую кладет на живот и заставляет роженицу дышать в нужном ритме. Лекарница дышит вместе с ней, таким образом… ну, все идет как надо.

Я медленно кивнула. Так это или нет, Нэн мне сообщить не сочла нужным, даже заметки не оставила. Но сама логика предмета подсказывала, что Честер еще не закончила.

— Для чего нужна концентрация лекарницы?

— Для того, чтобы сосредоточиться на сокращениях матки и правильно рассчитать дыхание.

Я опять кивнула и прямо на полях тетрадки написала «Честер — 10». Если я ошиблась, то Нэн сама виновата.

— Кто-то может что-то еще сказать?

— Сильная лекарница может контролировать дыхание роженицы с помощью концентрации, — Торнтон поднялась, отряхнув юбку. — Так, чтобы она очень глубоко вдыхала при начале схватки и медленно и сильно выдыхала, помогая себе тужиться.

«Что?» — чуть не вырвалось у меня. Нэн уверяла, да и не только она, что никакое магическое воздействие на другого человека невозможно в принципе. Поэтому я с сомнением посмотрела на Торнтон, а потом — на Честер. Еще одна девочка, Боунс, подняла руку.

— Да, Боунс? Что-то хочешь добавить?

Может, она что-то мне прояснит, подумала я.

— Это называется «синхронная концентрация», госпожа Гэйн, и это сложная техника, когда роженица должна сконцентрироваться сама. А это непросто, потому что ей больно.

— И что делает лекарница?

Впечатление, что это девочки учили меня. Наверное, так и было, но мне очень хотелось узнать, как же все-таки осуществляется это воздействие и не применяет ли его Лэнгли… ко всем нам. Я решила схитрить, если не получу сейчас четкий ответ.

— Лекарница успокаивает роженицу. — Боунс насупилась. Она, казалось, сочла, что я хочу ее на чем-то подловить, но мои мысли были далеки от того, чтобы поставить кому-то низкие баллы. — Синхронная концентрация невозможна, если роженица не подчиняется лекарнице и не слушает, что та говорит.

Я могла узнать об этой технике у госпожи Джонсон. Но я опасалась, что от любопытства и испуга до конца занятия не доживу.

— Что делать, если роженица испытывает настолько сильные боли, что лекарница не может с ней справиться?

— Используется метод «погружения», — перебила Боунс Честер. Она с того момента, как та начала отвечать, порывалась вмешаться. — Лекарница проговаривает технику концентрации, сейчас… — она присела, взяла тетрадку и перелистала ее. — Госпожа Крэйг не просила это выучить к сегодняшнему занятию, — прибавила она на всякий случай. — «Глубокий вдох, боль уходит, превращается в воздух в груди, потом счет, потом: резкий выдох, сильный, на низ живота»…

— Возможно ли с помощью концентрации корректировать течение родов и воздействовать на разум роженицы? — напрямую спросила я, и Честер растерялась.

— Нет, госпожа Гэйн. Поэтому это опасно. Если лекарница потеряет контроль над течением родов, могут погибнуть и роженица, и плод.

Наверное, я могла тоже перевести дух.

— Почтенная Джонсон говорила, что примерно половина родов — неблагополучные по вине лекарницы, — негромко заметила Торнтон, — если она потеряет над роженицей контроль. И способов возврата этого контроля не существует.

Это было печально. Но этот факт я приняла безропотно, а вот то, что девочки знали больше меня, задело. Не потому, что я стремилась объять необъятное или мое образование было хуже, вовсе нет, но я на самом деле никогда не интересовалась возможностями магии. Использовала свои невеликие таланты в быту, да и то с переменным успехом. Не каждая девочка в Школе была магически одарена, большинство ничем от меня не отличались и были не в состоянии даже согреться так же, как и я, но они знали, на что магия может быть способна.

Это был огромный пробел, и сейчас, чтобы унять терзавшую меня мысль, мне пришлось учинить целый допрос. Девочки восприняли это как должное, возможно, так их опрашивали каждый раз.

— Сегодня вы должны были изучать более сложную тему? — Я жестом разрешила сесть и проставила всем по десять баллов. — Может быть, кто-то уже успел прочитать учебники?

Надежды на это было немного.

— Я читала, как нужно действовать при быстрых родах, — опять поднялась Торнтон. — Мы вместе с Мэдисон…

Она замолчала, а по классу пронесся шепоток.

— Расскажи нам? — предложила я. Девочки опять волновались, и не то чтобы меня беспокоило, что у нас сорвется занятие, нет, все равно от меня не было никакого проку.

— Ну, Мэдисон очень интересуется акушерством, госпожа Гэйн, — медленно проговорила Торнтон. — Ее мать чуть не умерла при родах и потеряла брата Мэдисон.

Я быстро предположила самое худшее, но прикинуть, кто в нашей Школе мог оказаться отцом ребенка, не успела. Разве что Криспин…

«Сущие, теперь еще и он...»

— Есть волчий корень, — Торнтон облизала губы, — это сорняк, из него можно сделать сильное снадобье. Оно замедляет течение родов, и Мэдисон очень хотела попробовать его сварить, даже договорилась с госпожой Коул. Я не знаю, на ком она собралась его проверять…

Кто-то хихикнул.

— Ничего смешного, — оборвала я. — Многие снадобья могут храниться годами, и не стоит забывать, что к нам может прибыть любой человек за помощью. — Таких случаев никто не помнил. — И как это снадобье поможет при концентрации?

— Оно уменьшает интенсивность и частоту схваток...

Я могла представить, что Мэдисон это было действительно интересно, настолько, что она полезла в учебник, но…

По крайней мере, у нее мог появиться мотив сбежать из Школы. Если я не ошиблась, пусть и предпочла бы оказаться неправой.

Нэн в иные дни любила рассказать легенды Школы Лекарниц. Так, например, монахинь не всегда спасал обет целомудрия, но матери-настоятельницы не церемонились. Возможно, что Мэдисон, зная об этом, не захотела для себя подобной судьбы?

И так как из возможных кандидатов были только Фил, Арчи и — Криспин, я опять подумала, что его смерть не случайна. Мэдисон хотела убежать вместе с ним? И что случилось? Его ударила лошадь, а Мэдисон не смогла сама ее оседлать? Испугалась или не умела? Или Криспин отказался бежать, и тогда Мэдисон защитила себя и своего ребенка так, как умела?

Торнтон сказала, что Мэдисон лучшая по акушерству. Давно ли она прониклась этой дисциплиной и просто ли так? Но почему она не возражала, когда я приказала ей поставить тяжелую лестницу?

— Госпожа Гэйн?

Я вздрогнула и очнулась. Я совершенно не слышала, что рассказывала Торнтон, может, что-то важное, но может, и нет. Сейчас она смотрела на меня с замешательством, расценив мою реакцию как недовольство ее ответом.

— Мы еще не проходили этот состав, — извиняющимся тоном добавила она, и я с облегчением кивнула.

— Да, хорошо, ты молодец, садись. Уверена, что Почтенная Джонсон поможет вам разобраться, если вы хорошенько попросите.

Кто бы еще мне помог разобраться…

Кто-то робко постучал в дверь. Было похоже на Арчи — он осторожничал во время занятий, и я встревожилась. Что-то случилось, просто так он не стал бы тревожить нас.

Стук повторился.

— Я сейчас вернусь.

Когда я открывала дверь, у меня было чувство, что Арчи принес ужасную весть.

Я поспешила выскользнуть из класса. Чем меньше услышат девочки, тем лучше.

И как только я закрыла за собой дверь и обернулась, то поняла, что не всегда худшее — то, что предполагаешь. Реальность может оказаться куда кошмарнее.

— Госпожа администратор, — зашептала Мэдисон, — простите. Я думала, что я успею на занятие.

Я смотрела на нее расширившимися от ужаса глазами, сознавая, что гибель Криспина — не самое страшное, что могло сегодня произойти. Платье изорвано, руки в крови, в руках…

— Что это у тебя?

— Волчий корень, госпожа Гэйн. Его надо было успеть выкопать до того, как затопит низины. А у меня сегодня дежурство по кухне. Я… я сорвалась в овраг на обратном пути и еле выбралась, и корень бросить тоже не могла, я…

Она не плакала, не выглядела испуганной. Раздосадованной, и ей было, возможно, больно. Из Школы не отчисляли за нарушение дисциплины, а заставляли отрабатывать провинности — на кухне, в саду, в конюшне, в теплицах, в прачечной. И чем серьёзнее проступок, тем суровее наказание, но это все равно только время, проведенное за дополнительной нелегкой работой, потому что дежурства у девочек были всегда. Из персонала у нас были лишь повариха Люси, Арчи, Фил и Криспин.

Криспин — минус один.

Я махнула рукой и заглянула в класс.

— Поработайте над материалом прошлого занятия, я скоро вернусь.

У меня и сомнения не возникло, что никто не будет концентрироваться, но значения это не имело.

— Как ты вышла? — спросила я, стараясь не злиться. Мэдисон нашлась, это прекрасно, этому стоит радоваться. Она расцарапала руки, и раны лучше промыть, но не более. — Что была за спешка?

Ответить она не успела, я коротко постучала в дверь класса грамматики. Джулия повернулась ко мне, отрицательно мотнула головой, я в ответ сделала непонятный, но убедительный жест и кивнула за спину. Джулия просветлела и вернулась к занятию, будто я сообщила что-то абсолютно не значащее.

Я не винила ее, что она мне ничего не сказала. Потому что, так или иначе, Джулия проявила хоть какое-то беспокойство, остальным судьба Мэдисон была безразлична. И сама я никого не поставила в известность — нашла я Мэдисон, не нашла, где я вообще и почему я там оказалась, а гибель Криспина и приказ Лэнгли — оправдание так себе.

— Я подумала, что успею вернуться, — захныкала Мэдисон. Больше надеясь, что я не отправлю ее в прачечную на неделю. — Госпожа Коул согласилась сварить со мной одно снадобье…

Я буквально тащила ее на второй этаж, в кабинет акушерства и хирургии. Госпожа Джонсон была самым подходящим человеком. Ни лишних вопросов, ни издевательских ухмылок.

На лестнице Фил копошился с вёдрами. После ночного происшествия он не испытывал желания куда-нибудь лезть, а увидев нас с Мэдисон, сделал вид, что ничего не заметил. Я запоздало подумала, что это, весьма вероятно, не первая самовольная отлучка студентки из Школы даже за то время, что я работаю здесь, и то, что я об этом не знала, говорило только о том, как мало меня касалось все, кроме моей работы.

— Фил, я хочу, чтобы ты запирал чёрный ход, — распорядилась я, и мне было плевать, что сказал бы об этом Лэнгли. — На ключ. Постоянно.

Фил поставил ведро и кивнул, чем еще больше укрепил мои подозрения: Мэдисон не первая, и сейчас просто сезон — сам по себе опасность, и смерть маленькой Лайзы Кин.

— Сделаю, госпожа администратор.

Я не поверила, но мое дело было сначала приказать, потом — проконтролировать.

В классе акушерства и хирургии шло занятие, и госпожа Джонсон раздраженно отчитывала кого-то из девочек. Слышно ее было уже от лестницы.

— Детка моя, он у тебя уже умер! Не мучай покойника, два балла, один за сострадание, второй за красивые глаза! Бедняга Джонни, за полчаса уморили его четыре раза! Следующая, ты, вот не вижу тебя, ты кто?

Мэдисон хихикнула, потом потянула меня за рукав:

— Госпожа Гэйн, пожалуйста, я попрошу Торнтон обработать мои царапины! Со мной ничего серьезного, я просто руки ободрала!

Это я видела, но хотела убедиться, что все именно так, как она говорит.

— Ты кого-нибудь видела? — спросила я, хотя не поручилась бы за ее искренность. — Во сколько ты вышла?

— В четыре утра. Я все пыталась заснуть, а всем не терпелось обсудить, как спасали Фила. На улице шел такой ливень, что я поняла — если я не выкопаю корень сегодня, у меня уже ничего не получится. Это мой последний год в Школе, а я хотела научиться варить это снадобье. Стремительные роды — это очень опасная вещь, госпожа Гэйн…

Голос ее дрогнул, и я вспомнила, что говорила Торнтон. Может быть, Мэдисон и не лгала.

— Ты видела кого-нибудь?

— Нет, госпожа Гэйн. Вы про зверей? Они уходят к этому времени, им нечего есть, все затоплено...

Я услышала, как внизу хлопнула дверь — вернулись Лэнгли и Нэн. Потом Фил уронил ведро. Я посмотрела на часы в коридоре: до конца занятий оставалось десять минут. Потом я постучала в дверь кабинета акушерства и хирургии. Госпожа Джонсон уже пытала очередную жертву.

— Кривые руки, Каспер! Куда ты накладываешь жгут? На шею? Сущие… все, дальше можешь его не лечить.

— Госпожа Джонсон?

— Единица! Просто потому, что что-то я поставить тебе должна! — Потом она повернулась в мою сторону и вытянула шею. Сейчас на госпоже Джонсон были надеты очки, но я могла бы поклясться — она узнала меня по запаху. — Стефани, детка, только не говори мне, что Фил опять где-то застрял.

— Можете на минутку выйти ко мне? — попросила я, и госпожа Джонсон охотно слезла с кафедры.

— Не умеют работать самостоятельно! — пожаловалась она. — Дала прочитать материал — куда там, думают, что я их тут обучу всему, а учиться придется еще и по книжкам!

Она вышла в коридор, и я успела закрыть дверь, полагая, что влетит сейчас и Мэдисон. Но госпожа Джонсон только всплеснула руками.

— Волчий корень! — ахнула она и практически выдрала из рук Мэдисон добычу. По привычке она его обнюхала и вынесла свой вердикт: — Хороший, свежий! Это как же ты его вытащила, детка, он на ярд почти в земле сидел!

Что бы ни произошло, я верила огромному опыту госпожи Джонсон, а она не видела в ранах Мэдисон ничего такого, о чем стоило бы переживать.

— Пойдем, пойдем, посмотрю твои руки. И потом переоденься. Стефани, положи корень в мой ледяной шкаф, я вернусь, найду эту клушу Коул, пусть только попробует сказать, что у нее неотложное дело. Ах, какой корень, хорош, пойдем, детка, — и она еще более бесцеремонно, чем я, втолкнула Мэдисон в соседнее помещение — как раз пустующий класс кармической диагностики, а я осталась торчать посреди коридора с волчьим корнем в руках.

Все самое интересное проходило мимо меня, и я пока не определилась, радоваться мне тому, что течение моей жизни не нарушено, или возмутиться, но кому я могла высказать свои возмущения, разве что Сущим, которым были абсолютно безразличны мои надежды и чаяния.

За годы жизни в Анселских Долинах я стала неверующей, впрочем, там это было в порядке вещей. Здесь же за хулу можно было получить пару лет каторги, и недовольство бездействиями Сущих я предпочитала держать при себе.

Девочки — средний класс, от четырнадцати до шестнадцати лет, — жались за партами, а на возвышении перед кафедрой лежал Джонни — многострадальная кукла, на которой поколения студенток тренировались делать перевязки и элементарные операции. Джонни придумал Фил, и я подозревала, что он каждый раз создает нового голема, потому что учебный год не успел начаться, а Джонни выглядел уже сильно потрепанным, и правая нога у него почти отвалилась.

Под настороженными взглядами я прошла к окну и положила волчий корень в ледяной шкаф.

— Когда занятие закончится, — предупредила я, — выходите из класса спокойно и не кричите.

Пока я бежала вниз, успела подумать над следующим. Мэдисон вышла через черный ход, который далеко от конюшен и ближе к лесу. Когда умер Криспин? Мэдисон долго не было, она промокла и не продрогла лишь потому, что была привычна к сырости и холоду, а еще умела хорошо концентрироваться. Если Нэн не ошиблась и сказала «несколько часов» не для красного словца, то Мэдисон могла заметить убийцу Криспина… И не понять, что видела. Или кого.

На последней ступеньке я остановилась. Это было уже чересчур смело — считать, что Криспин убит. Он погиб, потому что его ударила лошадь, у меня нет оснований не верить Нэн.

Занятия кончились, студентки заполонили холл первого этажа. На переменах Школа напоминала мне мой университет — многолюдно, шумно и весело, на самом же деле у нас училось всего пятьдесят пять студенток, и весело в Школе почти не бывало. Но я не видела ни Торнтон, ни Честер, и это значило — Нэн успела зайти в класс до конца занятия, я ее упустила и теперь буду терзаться в догадках до самого вечера.

Мэдисон нашлась, и даже смерть Криспина теперь не казалась мне большой бедой. Легко получилось себя убедить, что несчастья случаются, порой — слишком часто.

У меня была работа, которая в том числе заключалась в том, чтобы раздать преподавателям классные журналы, и я направилась к кабинету директора Лэнгли. Мне не хотелось туда заходить, но я себя пересилила. Лэнгли вряд ли мне что-нибудь скажет, но — я кивнула своим мыслям — я смогу сообщить ему, что студентка нашлась.

У двери торчал Арчи, на мое приветствие он не ответил, и я подумала, что у бедного старика шок. Я коротко стукнула в дверь и вошла, не дожидаясь приглашения. Лэнгли был не один, и я уже в коридоре это услышала, но не считала, что прерву важный конфиденциальный разговор.

— Нет, господин хороший, да кто бы вы ни были! Я потеряла малышку Лайзу, чем вы хотите меня напугать? Я не стану перебираться в это насквозь прогнившее здание, моим растениям нужен постоянный уход!

Крики, вопли и раздражение — такая же примета Школы Лекарниц, как протечки и холод. Лэнгли об этом еще не знал, он был мрачен, рассеянно кивнул мне, и по его лицу мне стало понятно, что дело, возможно, серьезнее, чем я вообразила. Спрашивать я не стала.

— Она нашлась, сэр, — сказала я, решив не выдавать Мэдисон. — Она была на улице с позволения преподавателя, искала ингредиент.

— А, — тут же забыла свой резкий тон госпожа Коул. — Мэдисон отыскала волчий корень? Вот же настырная. Ладно, пусть приходит, раз обещала, научу.

Она боком протиснулась в дверь. Ей было далеко до объемов госпожи Лидделл, и все равно я подумала, что в темноте их можно запросто перепутать. Арчи, очевидно, ждал своей очереди, потому что сразу вбежал в кабинет, дергая плечами и морщась, будто от боли.

— Вы зря мне не верите, господин директор. Спросите кого хотите, я в темноте вижу мышь.

Лэнгли кивал в такт его словам. Волосы его были мокрыми, слегка вьющимися, и вода капала с них на темный сюртук и на пол.

— Говорю вам, я его видел, — настойчиво продолжал Арчи. — Не первый раз я его видел, так почему ничего не сделал, спросите вы, я отвечу — я хочу дожить отпущенные мне Сущими дни.

«О чем это он?» — прочитала я в недоумевающем взгляде Лэнгли.

«Не имею ни малейшего представления», — постаралась передать ему я.

— Глупая Коул не намерена прятаться в безопасном месте, я скажу — спрячьте меня! Спросите кого угодно, нельзя будить древнее зло! Нельзя было будить это древнее зло!

«Он тронулся от этих смертей умом», — подумала я.

— Арчибальд, — мягко, в самом деле как человеку скорбному разумом, сказал ему Лэнгли, — Криспин, возможно, был вашим другом. Но поверьте, что это всего лишь несчастный случай.

— Третий случай! — Арчи выставил вперед руку с поднятым вверх указательным пальцем, для пущей убедительности потыкал чуть ли не в Лэнгли. — Третий, господин директор! Здесь нет жизни! Больше жизни здесь нет!

Лэнгли поверх его головы посмотрел на меня, но я ничем не могла помочь им обоим. Ни о каком древнем зле мне слышать не доводилось. Я была не уверена, что в принципе настроена вникать в байки и легенды. Не сейчас.

— Я буду жить здесь, — отрезал Арчи, быстро поклонился Лэнгли как директору и, шамкая что-то себе под нос, вышел, почему-то хлопнув на прощание дверью.

Я развела руками.

— Он помутился, — предположила я, — но если хочет, пусть живет. Фил может освободить ему комнатку на втором этаже, там даже есть окно и она хоть немного, но греется. И, простите, мне нужно раздать журналы преподавателям.

Лэнгли обернулся к столу, давая понять, что я вольна брать что угодно. Меня настораживал его взгляд.

— Это правда? Что Криспин погиб случайно?

— Как мне… как мы с госпожой Крэйг выяснили, он, скорее всего, поскользнулся на лошадином навозе и упал, напугав этим лошадь. Госпожа Крэйг сказала, что именно эта кобыла пугливая и достаточно нервная. На ее копыте действительно кровь… Но случаи похожи, верно?

«Мы с госпожой Крэйг». Меня покоробило это уточнение. Лэнгли словно специально подчеркнул это, но зачем? Замечания Нэн относительно лошади были важны потому, что она давно жила в Школе?

— Упала девочка, — продолжал Лэнгли, — потом Дама Рэндалл. Теперь Криспин. Вы верите в это древнее зло?

— Я знать не знаю ни о каком зле, — призналась я чуть более резко, чем следовало бы. Все еще чувствуя, как он на меня смотрит, я собрала журналы и прижала их к себе, будто закрылась. Не от зла, от самого Лэнгли.

— Я тоже не верю в легенды, — задумчиво произнес он. — А вот Арчибальд, кажется, верит. Знаете, что он сказал, когда прибежал за нами в конюшню? Он пришел как раз в тот момент, когда мы нашли тело Криспина. Он сказал, что ждал этой смерти. Глупо, да?

Я кивнула. Глупо, но что ожидать от старика, который почти всю жизнь провел в этой глуши?

— Он сказал, что видел это зло. И в ту ночь, когда погибла девочка, и потом, когда пострадала госпожа Рэндалл. И сегодня ночью видел его тоже — я так и не понял, когда именно, до моего приезда или позже, но какое это имеет значение?

Никакого, согласилась я про себя. Лэнгли хотел от меня чего-то добиться? Я первый раз в жизни слышала об этом древнем зле. А Арчи… Арчи мог не рассчитать количество настойки, только и всего.

— И не сказал, что это, как оно выглядит. По-моему, он боится говорить...

— Вы сообщите преподавателям? — больше напомнила, чем спросила я. Лэнгли отнесся к словам Арчи серьезнее, чем оно того стоило. — И… наверное, надо что-то сделать с телом?

— А что стало с телом девочки?

— Ее похоронили. — У меня появилось дикое, животное желание сбежать. Лэнгли был и спокоен, и озабочен одновременно, поэтому мне казалось, что я неправильно понимаю его. Где-то я ошибаюсь в том, что он чувствует или замышляет. — Здесь есть старое кладбище еще со времен монастыря. Я сейчас найду Фила и Арчи и…

— Филу я уже сказал, — остановил меня Лэнгли. — Он даже ведро уронил, но пошел за лопатой. — Он помолчал. — Сядьте, госпожа Гэйн. Я хочу спросить вас кое о чем.

За окном был день. Хмурый, холодный, слякотный, но день, пусть и начавшийся с очередной трагедии. В Школе было полно людей. Лэнгли не проявлял нетерпения, агрессии, злобы, и я не могла объяснить себе, почему я не хочу оставаться с ним один на один. Но спорить я не стала. Мне ничего не грозит, а пока он не скажет, чего хочет, я не узнаю совсем ничего.

Я и темноты не боялась.

— Расскажите мне, с кем мне придется иметь дело?

Только Лэнгли пугал все сильнее. Он вел себя так, как вести был не должен.

— Вы про преподавателей?

Лэнгли кивнул. Мне постоянно чудилось, что он порывается улыбнуться, но сдерживает себя. Поводов, действительно, не было.

Он тряхнул головой, прислонился к столу, хотя мог бы сесть, но не стал. Я сидела прямо, все еще прижав к себе журналы, и не знала, с чего начать.

Победило чувство, которое я даже не смогла верно назвать, оно проснулось во мне внезапно.

— Энн Крэйг, — проговорила я. — Маркиза Крэйг, ее титул действующий. Выпускница Высшей Женской Школы, преподает концентрацию, и я не знаю, почему она здесь.

Лэнгли наклонил голову. Ждет продолжения, поняла я, и торопить меня не собирается. В коридорах давно стало тихо — начались занятия.

— В Школу мало кто идет по собственной воле, так? — спросила я, но Лэнгли только пожал плечами. Вот об этом он просто не мог не знать, и меньше всего мне нравилось, что он слушал. И как слушал, будто бы изучал. — И я не знаю, почему здесь оказалась Энн Крэйг, когда она единственная наследница, ее никто не может ни принудить к браку, ни ограничить в средствах.

Я никогда не спрашивала Нэн об этом. «Она умна, с ней интересно проводить время и она сильный маг», — добавила я про себя.

— Госпожу Крэйг любят студентки. Она прекрасно преподает свою дисциплину. Почтенная Антония Лора Джонсон, — быстро переключилась я. — Как вы понимаете, сэр, она была монахиней. После того, как Священное Собрание исключило Школу из ведения монастыря, перед ней, как и перед прочими преподавателями, встал вопрос — остается она Дщерью Сущих или продолжает учить студенток. Она выбрала преподавание…

Лэнгли опять еле сдержал улыбку, и эта его манера никак не хотела укладываться в то, что я знала о власть предержащих в Дессийских Перевалах. Пусть сложно говорить о власти полноценной, но Лэнгли как директор… если действительно был директором, а не самозванцем, в Школе власть имел неограниченную.

— Это ведь она вчера заставила меня снимать Фила?

И ни малейшего недовольства?

— И, кажется, она перепутала меня с беднягой Криспином.

— Она плохо видит, — кивнула я, — а вы похожи ростом. — И тут мне показалось странным, что госпожа Джонсон смогла их спутать. Она больше нюхала, когда была без очков, а от Криспина — да простят меня Сущие за такие мысли о покойном — несло лошадьми. Что же, госпожа Джонсон могла разыграть нас всех, и Лэнгли в том числе, нарочно. Показать, кто тут настоящий хозяин.

— Насколько я знаю, она на время покидала Школу. Лет на десять, может, больше, она изучала акушерство и хирургию. Монахиням возбранялось заниматься подобным. И, — прибавила я, — Почтенная Джонсон знает о Школе все.

— Возможно, про древнее зло она знает тоже?

Шутил Лэнгли или был серьезен, я не поняла. Госпожа Джонсон, конечно, должна была что-то слышать, если Арчи не выдумал себе это зло с пьяных глаз. И я об одном только сокрушалась — что я вряд ли буду присутствовать при этом разговоре.

— Спросите ее, господин директор. — Я слегка улыбнулась, и Лэнгли, словно ему позволили, широко улыбнулся в ответ — но слишком коротко, тут же стер улыбку, сухо кивнул. — Джулия Эндрюс преподает грамматику. Она тоже выпускница Высшей Женской Школы, вдова, потеряла мужа и двоих детей при эпидемии. Кажется, ей здесь нравится, и она добрый человек.

— Вы никому не дали такую характеристику, — заметил Лэнгли, и я упрекнула себя, что и в отношении Джулии не стоило этого делать.

— Госпожа Эндрюс вместе со мной искала Мэдисон, — пояснила я и не стала вдаваться в подробности. Зато поняла, о ком надо сказать еще. — Госпожа Кора Лидделл, преподаватель анатомии. Она дочь врача, это все, что я о ней знаю. Не самый приятный человек.

— Она едва не погибла тоже?

Я захлопала глазами и не сразу сообразила, о чем меня спросил Лэнгли.

— Она поскользнулась на том же месте, что и госпожа Рэндалл… Все преподаватели в Школе гораздо дольше меня. Даже госпожа Крэйг, вам стоило, вероятно, расспросить ее?

С моей стороны это было неслыханной дерзостью, но я сознательно пошла на нее. Лэнгли должен был сорваться и указать мне на мое место, но он этого делать не стал. Может быть, обладал завидной выдержкой, может, у него были какие-то цели, о которых я не знала и знать не могла.

— Простите, сэр, мне все-таки нужно отнести преподавателям журналы, — я встала, не дожидаясь разрешения. Я и так сказала достаточно, ему будет над чем подумать. И мне тоже хотелось подумать — и узнать, если повезет. Хотя бы про это древнее зло. — Возможно, вы предпочтете, чтобы я попросила всех собраться в преподавательской комнате?

— Наверное, госпожа Коул уже успела всем обо всем рассказать, — не очень довольно предположил Лэнгли, — но если возьмете на себя этот труд, буду признателен…

Я вышла из кабинета в пустой коридор, чувствуя, как Лэнгли смотрит мне в спину. Он должен был вызывать у меня восхищение? К таким мужчинам я привыкла в Анселских Долинах. От таких мужчин я успела отвыкнуть, поняв, что почти для каждой обитательницы Школы Лекарниц она была спасением от множества бед. Мрачным, холодным и неприветливым, но все же убежищем, где можно чувствовать себя в безопасности. Та же Честер, та же Джулия, которой после смерти мужа и детей дорога была кроме Школы одна — в монастырь.

Угадала ли Нэн с тем, что Лэнгли как шкодливого кота отправили сюда, чтобы он перестал совращать благочестивых чиновничьих жен?

Намекала ли на что-нибудь госпожа Джонсон, когда сознательно перепутала Лэнгли с Криспином?

У меня было слишком много вопросов, я не знала, кому их задать, чтобы получить объяснение. Кому я вообще могла доверять? Джулии? Нэн? Госпоже Джонсон?

Случайно или нет погиб Криспин? Когда именно и — кто знает — почему?

Не была ли причиной его смерти шутка госпожи Джонсон, а может быть, в ее словах и скрывался ответ? Она перепутала Криспина с Лэнгли намеренно, их действительно можно было в темноте перепутать, но что если убийца ошибся? Я не верила в россказни Арчи про древнее зло, но если он вправду кого-то видел? Кто-то приехал следом за Лэнгли и, приняв за него Криспина, решил, что Лэнгли собирается на лошади отсюда удрать? И где этот кто-то? Чего он ждет?

Сколько еще у нас будет смертей?..

Я недооценила госпожу Коул. А вот Лэнгли разбирался в людях не чета мне, потому что как только я входила в класс с журналами, на меня устремлялись упрекающие взгляды. Госпожа Лидделл была готова обвинить меня лично в гибели несчастного Криспина. Но никто ничего не сказал вслух, лишь после занятия все набились в небольшую преподавательскую комнатку и покорно выслушали сухую, безэмоциональную речь Лэнгли, больше напоминающую военный или жандармский рапорт. И непохоже, чтобы хоть кто-то испытал по этому поводу печаль.

Джулия кусала губы, но вряд ли дело было в Криспине, просто все это значило, что кому-то — а кому же еще, кроме студенток, — придется взять на себя заботу о лошадях. Госпожа Джонсон неодобрительно пыхтела, и не успела я озадачиться причиной ее недовольства, как она ее прямо озвучила: она хотела пойти и самолично взглянуть на тело. Спорить с ней Лэнгли не решился, наверное, после того, как я дала ей такую значимую характеристику, и в итоге мы отправились вчетвером — Лэнгли, Нэн, которой было интересно мнение более опытной госпожи Джонсон, сама госпожа Джонсон и я. Меня никто не звал, я пошла, пользуясь тем, что я оставалась администратором Школы, при госпоже Рэндалл или при Лэнгли.

Это было скверной идеей — смотреть на тело, я и не смотрела, отвернулась и ограничилась короткими замечаниями госпожи Джонсон. А ей было мало осмотреть самого Криспина, она наведалась и в конюшню и вынесла безоговорочный вердикт — его убила пугливая лошадь. Вот и след на копыте, и рана, бесспорно, соответствует.

Мне бы хоть немного ее уверенности! И умения не бояться того, что творится вокруг меня.

— Ты чем-то смущена, Стефани, детка? — спросила меня госпожа Джонсон, выбираясь из конюшни на улицу. — Сколько же дерьма, Сущие, сколько дерьма!

— Дерьма хватает, — согласилась с ней Нэн.

— Я про конюшню, девочка, — и госпожа Джонсон остановилась, чтобы заняться своей удивительной трубкой. — Но если подумать, то ты, вне всяких сомнений, права…

Я взглянула на них обеих. Лэнгли стоял позади нас и смотрел на сторожку Арчи. Туда перенесли тело Криспина, а Фил теперь под дождем копал ему последнее пристанище. Арчи за это время успел перетащить нехитрые пожитки в каморку, отведенную ему Филом, и, скорее всего, заливал горе настойкой, оставленной без присмотра.

— Вы что-то слышали о древнем зле?

Я хотела спросить совершенно иное. Например, как мог Криспин, который столько лет, с самого детства, ходил за лошадьми, так глупо погибнуть. Как могла его испугаться лошадь, которая знала его, наверное, по запаху и шагам. Почему вообще одна смерть за другой и можно ли считать происшествие с госпожой Рэндалл счастливой случайностью.

— Побойся гнева Сущих, детка, — госпожа Джонсон по старой привычке монахини дважды провела рукой от моего правого плеча к левому. — К чему сейчас поминать Нечистого? Тьфу ему на хвост.

— Я не об этом. — Она притворялась или действительно не поняла? — Арчи говорил о каком-то древнем зле.

— Это правда, — Лэнгли подошел к нам поближе. — Он заявил, что ждал этой смерти, что видел это зло каждый раз, когда что-то случалось…

— Ему надо рот зашить, — отрезала госпожа Джонсон. — Молодой человек, эти земли святые волей Сущих. Это монастырские земли, — снисходительно пояснила она.

— Вы умная женщина. — Лэнгли был серьезен. — Вы же понимаете, что монастырская святость не защитит от людского умысла?

Госпожа Джонсон по очереди посмотрела на него, на меня, на Нэн, потом на трубку, которая явно ее подводила из-за сырости и дождя, и глубокомысленно изрекла:

— Договоримся, юные господа, что если мы верим в некое зло, то признаем святость этих земель. Если мы не признаем святость, то не можем верить и в зло, так? В столице модно быть материалистом, хотя в мое время за это грозила каторга.

— Я верю в то, что видят мои глаза, — озабоченно возразил Лэнгли. — Три случая, а если считать госпожу Лидделл…

— Госпоже Лидделл надо поменьше жрать! — каркнула госпожа Джонсон. — И будьте последовательны, юноша, вы видели один-единственный труп!

Она сердито подобрала юбки так, что стали видны грубые кожаные сапоги, совсем не монашеские и вообще не женские, и пошлепала к Школе по лужам, не разбирая дороги.

— Она расстроена, — сказала Нэн и закуталась в мантию. Я взглянула на нее с завистью: у нее была дорогая, мягкая мантия, спасающая ее от дождя, а я промокла в очередной раз. — Мы все расстроены, каждый по своей причине. Считаете, что здесь небезопасно, господин директор?

Лэнгли пожал плечами. «Если бы я знал», — так я истолковала его жест, но я и сама не имела представления, что ответила бы на его месте.

Да, три жертвы, две смерти. Но — чьи жертвы? Не древнего же зла?

— Я ничего об этом не знаю, — продолжала Нэн. — Я про твой вопрос о зле, Стефани… Меня это безмерно удивило, но… пристрастия Арчи доведут и не до таких видений. Дерево, например…

Она говорила искренне. И все равно я чувствовала, что что-то не так. Но Нэн не обратила на мое полное сомнений лицо никакого внимания и ушла в Школу следом за госпожой Джонсон. Я постояла с полминуты, потом вздохнула и, усилием заставив себя не оборачиваться к Лэнгли, тоже пошла под крышу. Пусть протечную, пусть под этой крышей холода не меньше, чем снаружи, но там спокойнее. Безопаснее.

Потому что так считал Арчи, Нечистый ему под кровать.

Обычно у студенток по три занятия до обеда, а потом — дежурства и внеклассные задания, но иногда бывали исключения. И, хотя это было моей обязанностью, сегодня Джулия справилась без меня, распределив всех куда нужно. Девочки из младшего класса, весело щебеча, тащили мебель из молельни в котельную.

— Дурость! — Что Кора Лидделл окажется недовольна — можно было заключать пари. Если бы к ней посватался сам король, она нашла бы повод для возмущения. — Дурость удумали! Не хватит этого на растопку! — Потом она увидела меня. — Да скажите вы этой старой дуре, что нельзя так топить! Останемся без дров! Зима на носу!

— Кто дал распоряжение? — Я и так поняла, кого госпожа Лидделл имеет в виду, но сочла за лучшее сделать вид, что не имею ни малейшего понятия. — Не то чтобы это было бессмысленно, но Школа насквозь продувается ветром…

— Да наша монашка, Сущие возьми ее душу! Влетела и приказала тотчас протопить Школу, а так как вас вечно где-то носит, душа моя, то она велела вынести мебель из молельни!

Я выставила руки вперед, давая госпоже Лидделл понять, что она чересчур много себе позволяет.

— Что же, — смиренно ответила я, — госпожа Джонсон знает эти стены лучше. Может быть, это немного поможет избавиться от сырости.

— Да чему это поможет, Сущие, за что вы наказали меня! — она картинно воздела руки к потолку, развернулась и быстро куда-то ушла. Я стояла и думала, почему госпожа Джонсон вдруг озаботилась обогревом Школы.

Где она могла сейчас быть? У себя в классе? Лэнгли так и не пришел, и я решила, что он отправился к Филу.

Но еще можно было найти Арчи.

— Ты не видела Арчи? — спросила я пробегающую мимо студентку, та только мотнула головой. Это против школьных правил — она должна была остановиться и обстоятельно ответить мне, но сейчас шло что-то вроде мобилизации. Спасибо госпоже Джонсон.

Ее я действительно нашла в классе. Она сидела, уткнувшись в журнал, и выставляла оценки, тихо ругаясь себе под нос.

— Госпожа Джонсон? — позвала я. Разумеется, я не собиралась выговаривать ей за самоуправство, просто хотела узнать. — Вы приказали протопить Школу? Зачем?

— Зачем? — госпожа Джонсон удивленно вытянула шею и посмотрела на меня, словно не узнавая. — Да что ты, Стефани, детка, давно было пора!

Я работала в Школе второй год. Совсем немного, если сравнивать с остальными преподавателями, и абсолютно ни в какое сравнение мой срок не шел с тем, сколько здесь прожила госпожа Джонсон.

— Но никогда так не делали, — промямлила я.

— Да, тут в стенах сплошные дыры! — госпожа Джонсон закашлялась, сунула руку в карман, вытащила трубку. — Не ругайся на меня, — попросила она, — это единственное, что мне помогает успокоиться. Да не ищи в этом тайного смысла, детка, пока тут торчит этот бездельник Арчи, можно заставить его шпаклевать стены. Поспит пару дней в тепле, почувствует разницу. Это у него в конуре можно ходить голым. Вот не удивлюсь, если он так и делает.

И она, отложив трубку, снова сунула нос в журнал, но я уходить не спешила.

— Почему он так сильно напуган? — спросила я. — Пусть он напридумывал себе то, что видел, но он явно что-то имел в виду? Какое-то зло? — Госпожа Джонсон молчала — ну, то есть она продолжала ругать нерадивых студенток, но никак не реагировала на мои слова. — Пожалуйста, это может быть важно!

Я подошла к кафедре ближе. Госпожа Джонсон наконец соизволила повернуться ко мне.

— Детка, ты мне мешаешь.

Она смотрела на меня слишком внимательно, чтобы я могла трактовать это неверно: она хотела убедиться, что я в самом деле хочу это узнать.

И поэтому я прошла за первую парту и села как примерная студентка. Даже руки сложила перед собой. Госпожа Джонсон сдалась.

— Если мы верим в зло, верим в святость, — напомнила она. — Если не верим в святость, не верим и в зло.

Я кивнула.

— Скажи мне, Стефани, детка, что общего у всех пострадавших от этого зла?

Я задумалась. Общего? На первый взгляд — ничего. Бедная сирота Лайза Кин, Дама Рут Рэндалл, госпожа Лидделл, которую я не знала, то ли считать, то ли нет, дурачок Криспин. Возраст, пол, положение, происхождение…

И на второй взгляд — тоже.

— Ты думаешь, детка, это уже хорошо.

Я вздрогнула и посмотрела на госпожу Джонсон.

— Но я ничего не могу придумать, — призналась я. — У них все абсолютно разное.

По хмурому лицу госпожи Джонсон я понимала, что не угадала. Общее что-то было, но я не видела его. Может быть, лучшим решением было встать, извиниться за беспокойство и обо всем забыть, отправиться искать Арчи, пока он еще стоял на ногах, и проверить предположение госпожи Джонсон насчет того, что он пригреется и начнет шпаклевать дырки в стенах. Но я сидела и чего-то ждала.

— Это бывший монастырь, — подтолкнула меня в нужном направлении госпожа Джонсон. — Земли, на которых благодать Сущих.

— Разве эта благодать может уйти? — осторожно спросила я. — То есть… в Школе не происходит ничего такого, что могло бы осквернить эти земли, так?

Госпожа Джонсон с готовностью закивала.

— Арчи, старый пьяница, мелет всякое с нетрезвых глаз, — проворчала она. — Спроси меня, так я скажу — что там байка, что истина, никто не разберет. А вот что правда, так это то, что узнать он ничего не мог…

Она говорила загадками. Или, быть может, мне так казалось из-за того, что я была в Школе человеком пришлым и новым.

Госпожа Джонсон отодвинула в сторону классный журнал, сняла очки, протерла их полой потрепанной монашеской кофты и положила на стол, снова принялась крутить в руках трубку. Она словно не могла решить, говорить мне все как есть или оставить меня в полном неведении.

— Давным-давно, — наконец начала она, — когда монастырь только основали, да и дома этого не было, построили-то его сильно позже, между Новоявленной Вероникой, в миру графиней Вероникой Шеррингтон, и ее сводным братом Юджином началась считай что война. Новоявленная Вероника была законной дочерью отца своего, а значит, наследницей, а брат ее наследства отцовского, как и титула, был лишен. По слухам, Юджин дошел до самого короля, но тот против закона идти не стал, признал, что воля покойного графа должна быть исполнена. Ну а что наследница решила посвятить свою жизнь служению Сущим, так на то ее воля, много ли женщинам дозволено, так хоть в этом никогда не противились.

Я внимательно слушала, но не понимала, какое отношение имеет Новоявленная Вероника, причисленная к Святым Дщерям, к нашим несчастным случаям. Или убийствам.

К нашим смертям.

— Юджин в отместку устроил на этих землях резню. Жег и вырезал целые деревни, от детей до старцев, тогда тут много было поселений… — Госпожа Джонсон взвесила на руке трубку — возможно, прикидывала, стоит ли мое молчаливое разрешение курить в классе той истории, которую она мне рассказывала, но к определенному выводу не пришла. — Кончилось все тем, что поймали его с его бандой озлобленные мужики, потерявшие дома, детей да родителей, и вздернули на деревьях. И не сказать, что Новоявленная посчитала это зверством, да простят меня Сущие, была она молодой, а очень уже неглупой, поэтому просто отобрала у крестьян эти земли и передала их монастырю. Тогда их и освятили. И поверь, детка, что после такого кровопролития освятили как следует.

Я насупилась. Я рассчитывала, что госпожа Джонсон расскажет мне о древнем зле, а вместо этого она мне объяснила, почему святость этих земель не подлежит никакому сомнению.

— Как благое, угодное Сущим дело открыла Новоявленная здесь своей волей и на свои средства первую Школу Лекарниц…

Из вежливости я кивнула.

— И скажи мне, что сейчас изменилось?

— Школа больше не принадлежит монастырю?

— Умница, — похвалила меня госпожа Джонсон. — И что общего у всех четверых?

— Они не монахи? — наугад сказала я, но госпожа Джонсон аж подпрыгнула от восторга.

— Умница же! — И, уже решив, что никакие мои возражения не помогут, обстоятельно принялась раскуривать трубку. Я ждала: что же дальше?

Но госпожа Джонсон сочла историю исчерпанной. Она сидела, с наслаждением пыхтя сладким дымом, и рассматривала меня сквозь серые пятна.

— Это если мы верим в святость и зло, — закончила она.

— А если не верим?

— А если не верим, — развела руками госпожа Джонсон, — то я бы дорого отдала, чтобы узнать, откуда этот пьяница набрался своих идей. Но так как я стара и кто знает, что Сущие посчитают дорогой для меня платой, то я скажу — может, и милует нас их гнев.

Она надела очки, придвинула журнал и занялась студентками. Я посидела, подумав и подождав, но госпожа Джонсон как будто забыла о моем присутствии.

Когда я встала и тихонько пошла к двери, она окликнула меня:

— Этому хлыщу, детка, знать об этом необязательно. Чем больше он будет торчать в кабинете старухи Рут, тем лучше будет всем нам.

Я закрыла за собой дверь в полной уверенности, что Лэнгли вообще не стал бы выслушивать исторические анекдоты. В том, что госпожа Джонсон рассказала мне правду, я не сомневалась. Это было легко проверить даже в нашей библиотеке, должна же там отыскаться хоть одна книга с историей Школы и монастыря. Но при чем тут древнее, Нечистый его побери, зло?

Комнатка, которую Фил выделил Арчи, была совсем рядом с классом акушерства и хирургии. Я подошла к двери и прислушалась, хотя шум в Школе стоял такой, что вряд ли мне что-то удалось бы разобрать.

— Арчи?

Мне никто не ответил. Я постучала — с тем же результатом. Попыталась толкнуть дверь — она была заперта. Очевидно, Арчи успел не только заселиться, но и хорошенько отпраздновать этот факт.

Я направилась вниз. Посмотрела, как работают девочки на кухне под присмотром Люси — скоро начинался обед. Спустилась в подвал, угодив, конечно, в глубокую лужу, — в прачечную. Потом снова вернулась в классы, где шла уборка, заглянула в котельную. Мебели девочки принесли достаточно, и Торнтон, ловко орудуя топориком, кромсала стулья и подбрасывала их в топку. Получалось у нее так умело, что я на секунду захотела отобрать у нее топор.

«Мне это все не нравится», — сказала я себе, при этом понимая прекрасно, что я себя накручиваю. Но мне казалось странным и подозрительным, что госпожа Джонсон так некстати вспомнила свою монашескую суть. Если бы меня спросили, то я ответила бы не задумываясь — она самый что ни на есть материалист из всех людей, кого я только знаю. Не просто же так она предпочла преподавание служению Сущим?..

И интересно, что обо всем думал Лэнгли. Как директор. Если вдруг допустить, что госпожа Джонсон неспроста поведала мне эту историю, то выходило, что под угрозой теперь мы все. Все до единого, ведь среди нас не было ни одного монаха или монахини.

Пустив все школьные дела на самотек, я поднялась в библиотеку. Небольшое помещение, заставленное стеллажами, и сейчас на полках были разве что тетради и писчие принадлежности, которые я так скрупулезно закупала. Пособия разобрали еще в начале учебного года, и никакого труда найти книги, не имеющие отношения к лекарскому делу, мне не составило.

Их было не так и много. Молитвенники, такие древние, что я перелистывала их с благоговением. Исписанные мелким аккуратным почерком, они грозили рассыпаться в моих руках и пахли пылью и ладаном. Географический атлас, тоже старый настолько, что ценность имел уже не образовательную, а историческую. Два атласа анатомических, и даже моих слабых познаний хватило на то, чтобы снисходительно поулыбаться. «Жития Детей Сущих» меня заинтересовали сильнее, и я устроилась с этой книгой за столиком при слабом свете газовой лампы, внимательно просматривая все упоминания о Школе и ее окрестностях. Но, к сожалению, о Новоявленной Веронике «Жития» повествовали крайне скупо и только о тех временах, когда она стала уже Почтенной, а потом и Всеблагой матерью-настоятельницей. И, разумеется, ни слова о зле.

Вернув «Жития» на место, я проглядела оставшиеся книги. Арифметика, «Родовспоможение», «Полевое лекарское дело», старый придворный журнал. Его я тоже пролистала, но ничего, кроме жутких мод и сплетен столетней давности, там не нашла.

И если исключить вариант, что Арчи пробрался в библиотеку и стащил оттуда ту самую нужную мне книгу, то оставалось согласиться с госпожой Джонсон — ему неоткуда было узнать о неведомом зле.

Фил был малограмотен — он только считать хорошо умел. Криспин… я вообще сомневалась, что он умел читать. Что кто-то из наших высокомерных преподавателей откровенничал с привратником? Почти невозможно. Они и не выходили к воротам, если не считать…

Если не считать человека, который если и знал о древнем пугающем зле, то совершенно точно его не боялся.

Темнело. Ветер стал особенно колюч, и я не могла не признать, что госпожа Джонсон была тысячу раз права, когда велела протопить Школу как следует. У меня не хватило бы духу, у меня были бюджет и расчеты, а у нее — только воля.

Я едва не поскользнулась. Удержалась, но тут же захолодела уже не от ветра, а от ужаса, остановилась и судорожно начала оглядываться. Есть кто-то? Смотрит ли на меня из кустов древнее необъяснимое зло?

Но двор был пуст, только фонарь гонял тени, от этого было жутко, но не настолько животно-страшно. Я запахнула мантию и поспешила в теплицы.

Снадобья варили изредка. Госпожа Коул предпочитала давать рецепты, а не переводить бесценные ингредиенты. В школьной аптечке было лишь то, что могло понадобиться — обезболивающее, кровоостанавливающее, средства от простуды и воспалений. Поэтому госпожа Коул собирала целебные травы и листья, высушивала их и весной, когда открывались дороги, а также поздним летом, перед самым началом учебного года, отправляла с почтовой службой. Ингредиенты продавали через аптеки, а вырученные средства пускали на нужды Школы.

Теплицы отапливались. На них уходило немеряно дров, но нежные растения требовали тепла и высокой влажности. Госпожа Коул расставляла плошки с водой, заботливо протирала листья, следила за поливом, бывало, вставала по ночам, чтобы подбросить в печи дрова. Я не была уверена, что сейчас в последнем была необходимость, и не рассчитывала, что госпожа Коул заметила что-то или кого-то, но она выбрала остаться здесь. Я полагала, что это неспроста.

Теплицы не запирались. Двери прилегали плотно, но на них не было замков, и я вошла, отряхнувшись на пороге. Меня тут же окутало пряным, терпким ароматом, напомнившим мне Анселские Долины на самом юге, где весна приходит рьяно и безудержно, за несколько дней укрывая все вокруг разноцветием и буйством запахов.

— Госпожа Коул?

Я слышала, как она возится в дальнем углу, и пошла туда. Ряды между посадками были идеально чистыми — и это несмотря на то, что девочки приходили в теплицы на дежурство лишь дважды в неделю. Госпожа Коул ухаживала за всем сама.

— Кто здесь? — В ее голосе не было ни намека на испуг. — Мэдисон? Мне надо снять листья калвии, если хочешь, можешь помочь. Возьми перчатки.

— Это я, госпожа Коул. Стефани.

Она оглянулась на меня, как мне показалось, разочарованно. Потом выпрямилась, аккуратно сложила собранные колючие листья на деревянный поднос, покачала головой.

— Не вздумай уговаривать меня переселиться в ваши хоромы.

От запахов у меня начала кружиться голова, но сесть было некуда, и даже опереться я ни на что не могла. Госпожа Коул поняла мое замешательство.

— Пойдем, — кивнула она, стащила перчатки и бросила их на поднос рядом с листьями. — Но времени у меня немного, надо успеть все собрать, пока калвии не переспели и не покрылись пятнами.

Мы прошли вдоль ряда низкорослых кустов, сейчас уже ощипанных и выглядящих уныло, и я знала, что этот урожай поможет нам на следующий год продержаться с полмесяца, учитывая и провиант, и дрова. Госпожа Коул двигалась гораздо ловчее, чем госпожа Лидделл, но, может, здесь ей даже дышалось легче, что нельзя было сказать обо мне. Пока мы дошли до полутемного сейчас класса и оказались в конце концов в небольшом рабочем кабинете госпожи Коул, голова у меня разболелась не на шутку.

— Дело привычки, — понимающе сказала госпожа Коул и полезла в шкафчик. — На вот, держи, — она протянула мне прозрачную баночку, полную мелких зеленоватых шариков из спрессованных трав. — Помогает от головокружения.

Я послушно сунула в рот шарик. Он был сладкий, скорее приторный, и в первые секунды мне стало еще хуже чем было, зато потом боль и помутнение резко ушли, и я улыбнулась.

— Ты не просто так пришла, верно? — спросила госпожа Коул, занимаясь теперь чайником на крохотной плитке. — Послал наш красавчик или нужно что-то в аптечку?

— Ни то, ни другое. — Я не представляла, с чего начать разговор, но отступать было поздно и некуда. — Но неужели вам правда не страшно?

Госпожа Коул невесело усмехнулась.

— Страшно? Девочка, я до сих пор не простила себе и никогда не прощу, что отпустила Лайзу одну, а ты говоришь, что я должна чего-то бояться? Сюда прибегут дурные лошади? С неба прольются хляби? Чего мне бояться?

Я вспомнила, что она говорила Лэнгли.

— Вы сказали директору, что вас бесполезно пугать. Тогда, в кабинете, когда я вошла…

— Это не он пугал, — отмахнулась госпожа Коул, — а непутевый Арчи. Прибежал ко мне, визжа как свинья, вопил, что Криспина убила лошадь. Тоже новости — не удивлена. — Она со вздохом села напротив меня. — Я что с травами, что с лошадьми с детства, не надо путать, кому ласка нужна, кому твердая рука. Тем более что пару раз я беднягу уже лечила.

Наверное, у меня было очень изумленное выражение лица, потому что она пояснила:

— Лошади нашего Криспина не ставили ни во что. Сколько я тут работаю? Восемь лет? В первый мой год ему жеребчик рассадил лоб, потом — хорошо, что Почтенная Джонсон была рядом — вот та самая кобыла, которая сейчас его добила, то ли ударила, то ли сбила, пришлось накладывать шину на руку. А уж сколько раз Криспин сам за снадобьями прибегал, не упомнить. Жалко, конечно, но что с дурачка взять. А старик вроде Фила с лошадьми уже не управится, и молодого парня в здравом рассудке сюда не возьмешь.

Она помолчала, и мне показалось, мы подумали об одном и том же. О Лэнгли. Я посмотрела на чайник за спиной госпожи Коул — он начинал уже закипать.

— А Арчи кричал о каком-то зле?

— И несло от него — можешь поверить. — Госпожа Коул встала, подошла к своему шкафчику, вытащила заварочный чайничек и принялась колдовать с травами. — Директор человек новый, лучше поверить в любую ересь. Сказал, что мне безопаснее находиться в Школе, пока не выяснят, что к чему. Два вопроса, девочка, кто будет выяснять и что мне угрожает?

Я понятия не имела. Мне никто ничего толком не сказал, но я надеялась, что уйду от госпожи Коул не с пустыми руками. Вернее, не с пустой головой. Мне нужна была информация.

— Арчи рассказал вам, что это за зло?

Госпожа Коул налила кипяток в заварочный чайник, удовлетворенно кивнула, вытерла руки о передник и снова села.

— Я могу только догадываться. Старая байка про повешенного.

Я насторожилась. Про повешенных мне уже говорила госпожа Джонсон, но она ни сказала ни слова о том, что этот Юджин был кем-то большим, чем обозлившимся на сестру и отца человеком.

— Когда-то, — нехотя, словно выдавая мне чью-то тайну, произнесла госпожа Коул, — здесь лютовала некая Вероника. Как и положено, сперва лютовала, потом раскаялась, а может, скрылась в монастыре, чтобы не угодить на плаху. За свои зверства свалила вину на брата. Тот был байстрюк, кто за него стал бы вступаться, Вероника указала на него как на причину всех бед, мужики несчастного на дереве и вздернули.

Версия госпожи Джонсон звучала иначе. Зато история в изложении госпожи Коул объясняла, почему юность Новоявленной деликатно обошли «Жития».

Но кто бы в здравом уме поверил, что призрак Юджина бродит по этим землям?

— Арчи считает, что этот брат и есть зло? — спросила я как можно более невинно. — Вам стоило рассказать это директору, возможно, он не стал бы тогда уговаривать вас переселиться в Школу. Он умный человек… ученый, не думаю, что директором Школы оба Совета прислали бы неуча.

Госпожа Коул засмеялась, встала, вернулась к приготовлению чая. Говорила она, не поворачиваясь ко мне, и у меня сложилось впечатление, что так она скрывает некоторое самодовольство.

— Сущим ведомо, что считает Арчи. А господин Лэнгли — так его, кажется, зовут — имел слишком серьезное выражение лица, чтобы я начала его разубеждать в чем-то. Не мое это дело, в любом случае, и не мои страхи. Вот, держи, девочка, сейчас придаст бодрость, ночью будешь хорошо спать.

Я благодарно кивнула. В теплицах мне стало жарко, но я знала, что это ненадолго. Стоит мне оказаться в Школе, и каждые четверть часа я буду пытаться согреться короткими приступами магии.

— Пусть считает, что тут бродит зло. Пусть считает что хочет, только чтобы девочки больше не бегали по ночам. Мэдисон, — госпожа Коул резче, чем следовало, бросила на стол чайную ложечку, — побежала за волчьим корнем. Хорошо что вернулась. Лайза тоже бежала, наверное, знала бы я…

Мне хотелось сказать, что гибель Лайзы — случайность, что никто в этом не виноват, но я сама верила в это плохо, и прозвучало бы крайне фальшиво. Нет ничего хуже притворного соболезнования, лучше промолчать. Я опустила голову, думая о Юджине и о том, кто спустя столько лет вспомнил про эту историю и зачем.

И не настолько уж этот Юджин и «древний», что бы там Арчи ни говорил.

— Почему Арчи так боится этого призрака?

— Кто знает, — пожала плечами госпожа Коул. — Меня этой байкой пугала наставница, когда я только сюда пришла. Вот уж была суеверная старуха. Не удивлюсь, если она и Арчи запудрила голову. Она была местная, травница, только теплицы при ней были — без слез не посмотришь. Пей чай, девочка, меня работа ждет.

Кое-что я узнала. Немного, но: кто мог рассказать Арчи про призрака и что смерть Криспина была вопросом времени. Меня это воодушевило.

За те полчаса, что я провела в теплицах, напустило мокрой взвеси — редкость для этого времени года, и это значило, что завтра все покроется тонким слоем льда. Может, к полудню растает, но с утра лучше нос из Школы не высовывать.

Мне пришлось наверстывать все, что я оставила днем: проверять, как справились с работой девочки, получать журналы и кучу новых записок преподавателей. Я наивно надеялась, что в Школе станет теплее и это устроит всех, но не тут-то было. Госпожа Лидделл разразилась жалобой-требованием, что именно в ее классе холоднее, чем во всех остальных помещениях. Вздохнув, я отложила ее писанину как можно дальше.

Мэдисон ждала меня возле преподавательского крыла. Время было позднее, но я просто спросила:

— Ты почему до сих пор не спишь?

— Трэвис хочет вам кое-что рассказать, госпожа Гэйн, — ответила Мэдисон, указывая в полутьму. Я не заметила сразу, что там кто-то прятался. — Не знаю, почему она не считает это важным.

— Трэвис? — окликнула я. — О чем ты хотела мне рассказать?

В темноте пошевелились. Потом Трэвис вышла на свет, не то смущенная, не то раздосадованная.

— Я ни о чем не хотела рассказывать, госпожа администратор, — призналась она. — Это Мэдисон и Торнтон полагают, что вам это важно. Из-за того, что говорил весь день Арчи, пока не заперся там у себя.

Новое дело — Арчи своими историями успел взбаламутить всю Школу. Я решила, что завтра же выставлю его вон, обратно в сторожку. И вряд ли он умрет там от испуга.

— Он говорил, что видел кого-то каждый раз, когда что-то случалось. Не знаю про те ночи, но вчера я тоже кое-что видела.

— Кое-кого? — уточнила я. И была готова пришибить Арчи стопкой журналов.

— Кое-что, — упрямо повторила Трэвис. — Не знаю, что это было, госпожа Гэйн, но точно не человек.

— Прости? — переспросила я.

Девочкам могло померещиться что угодно. Дракон, Нечистый — Нэн однажды развеселила меня историей, как все студентки разом помешались на идолопоклонстве. В лесу поселился некий волхв, которого никто не видел, но он был сказочной красоты и поклонялся Вещему Древу. Скандал вышел знатный — еще в те времена, когда в Школе властвовали монахини, и если верить Нэн, то именно после этого случая, когда выяснилось, что девицы сходят с ума от скуки, в Школу перестали приглашать прислугу и заняли студенток полезным трудом.

Дуб, к слову, спилили тоже, дабы не искушать.

— Ну, говори, — нетерпеливо потребовала Мэдисон. — Не заставляй госпожу Гэйн понапрасну ждать.

— Это, право, так глупо, — пробормотала Трэвис. — И стыдно. Я… я встала по нужде. А в нашей туалетной комнате… в общем, мне нужно было… немного времени…

Мэдисон хихикнула.

— Трэвис, ты в Школе Лекарниц. Пусть госпожа Гэйн не лекарница, но какая из лекарских проблем, как ты думаешь, ее смущает?

Я хотела заметить, что торопить Трэвис не стоит. Хотя бы потому, что мне нужно было понять: говорит она правду или пытается придать правдоподобие очередной байке, которая настолько понравилась всем, что они сочли необходимым пересказать ее мне.

— Я… я решила закрыть окно. И тогда я увидела во дворе… нечто.

— Как оно выглядело?

Глаза Трэвис бегали, но я не была уверена, что это из-за того, что она врет. Может, она чувствовала неловкость — потому, что все это увидела во время посещения туалета, или потому, что сознавала, как неубедительно пока звучит ее рассказ.

— Я не могу описать, — Трэвис поморщилась, потом нахмурила брови. — Это… оно… оно как тень. Большая. Я не знаю. Я не испугалась, нет, просто…

Она совсем стушевалась и замолчала. Я не знала, как заставить ее продолжать. Отвести к директору? Но Лэнгли не госпожа Рэндалл, и с ним Трэвис тем более не станет откровенничать насчет того, какой вид открывается из туалетной комнаты.

Мне в голову пришла странная мысль. Неуместная, и она удивила меня настолько, что я, кажется, даже ахнула. Девочки тут же насторожились, решив, что я сделала из рассказа Трэвис какой-то вывод, но я всего лишь подумала о том, что директор Лэнгли вынужден делить туалет с Филом, а теперь еще и с Арчи.

Я облизнула губы и изобразила заинтересованность. Насколько умело — неважно.

— Прости, я подумала о другом. Так тебя испугала тень?

— Она меня не испугала, — повторила Трэвис с нажимом. — Я просто никогда такого раньше не видела.

Она посмотрела на Мэдисон с неприязнью, и я не могла понять, чем она вызвана. Трэвис растеряна, может, немного рассержена, но не напугана. Мэдисон демонстративно закатила глаза, не менее картинно вздохнула, но ничего не сказала.

— Что-то огромное и полупрозрачное было подле стен Школы. — Трэвис отвечала как на занятии. — Оно двигалось ровно, не шло, а плыло, и на нем был как будто плащ. И нет, это не было похоже на тень дерева или чью-то мантию, повисшую на ветвях, оно было не живое, но… живое одновременно. Это очень по-дурацки звучит, госпожа Гэйн, и мне жаль, что мы отняли ваше время.

Закончила Трэвис, уже глядя мне в глаза. В ее искренности я сомневаться перестала — почти. Червячок сомнения еще грыз.

— Мэдисон? — я повернулась к ней. — Почему же вы с Торнтон считали, что это важно?

— Легенды так описывают эмпуса, — ответила Мэдисон, тоже смотря на меня прямо и открыто. — Разве нет? Вы об этом не знаете?

Даже это слово я услышала первый раз.

— Легенды описывают много интересных существ, — возразила я, и мне стало понятно, почему так сопротивлялась Трэвис. Когда я училась в интернате, мы любили попугать друг друга разными страшилками, иногда до такой степени, что вся комната не могла уснуть до утра. Но нам и в голову не приходило донимать этими историями преподавателей. — Что такое эмпус?

— Проклятый, — пояснила Мэдисон, а я подумала про Юджина. Кем бы он ни был на самом деле — злобным завистником или оклеветанным беднягой, но не призраком из Нечистого мира точно. — Считается, что эмпус показывает человеку тот лик, которого тот больше всего боится. Эмпусу нет покоя, потому что его тело не предано земле, а не предано оно потому, что нельзя хоронить самоубийц… Кто увидит эмпуса, долго не проживет.

Мэдисон тоже отвечала как на экзамене. Трэвис подергала ее за рукав.

— Хватит, — попросила она. — Ты еще вспомни волколаков и упырей.

— Я бы вспомнила, если бы ты описала нечто, похожее на зверя или дерево, — парировала Мэдисон. — Не говори, что тебе самой не было страшно, иначе ты бы не обратила на это вообще никакого внимания.

— Это выдумки! — Трэвис едва не крикнула, но сдержалась. Где-то в глубине коридора хлопнула дверь, и мы переглянулись.

Кто-то прошаркал по коридору, потом скрипнула дверь. Я определила, что это госпожа Джонсон. Ее шаги и дверь ее комнаты. Кажется. Она жила — единственная из всех нас — одна.

— Но тебе ведь не показалось? — тихо и очень серьезно спросила Мэдисон, а Трэвис неохотно, с явным усилием, сначала кивнула, а потом замотала головой.

Я допускала еще один вариант. Потому что и сама школьницей такое проделывала.

— Почему вы рассказали об этом именно мне?

У нас было подобное развлечение: пари «на слабо». Учебник по астрономии мне однажды пришлось вызубрить, хотя у нас не было такого предмета. И спорить с нашим математиком тоже пришлось. А потом — убираться в классе, когда он сообразил, что я его разыгрываю.

— Потому что остальные нам не поверят, — Мэдисон оставалась все такой же серьезной.

Была еще Нэн, была Джулия, был директор, если на то пошло. Но они пришли ко мне — мне должно было это польстить, но мне это не нравилось.

— И вы администратор. Госпожа Гэйн, нам… не страшно. Мы здесь в безопасности. Но мы не хотим, чтобы были другие смерти.

— Арчи перебрался в Школу, — добавила Трэвис. — Маленькая Кин погибла на улице. Криспин тоже. Госпожа Коул остается в своих теплицах.

Я пожала плечами. Верить этой сказке или…

Да нет, сама мысль об этом смехотворна.

— Этот эмпус не может войти в дом? — спросила я, не слишком скрывая улыбку.

— Эмпус боится тепла.

Вот теперь я почувствовала, как меня с размаху окунули с головой в ледяную воду. Девочки переглянулись, потом Трэвис кивнула.

— Мне кажется, она тоже об этом подумала. Но все равно ничего не скажет, — прошептала она. — А это… предосторожность. Эмпус появляется только зимой, в другое время года он засыпает. Школа никогда не станет настолько холодной, чтобы он сюда проник. — Трэвис беззащитно улыбнулась. — Это так глупо, правда? Я говорю, что не боюсь, а сама все равно напугана. Как можно всерьез в это верить, вы правы.

Как можно всерьез верить в какие-то древние выдумки, подумала я, особенно если ты — монахиня. Говоришь о святости, убеждаешь, что на нашей земле благодать Сущих и нам ничего не грозит. А потом, никому ничего толком не объясняя, приказываешь сделать то, что остановит того, кого — чего? — ты боишься и во что все-таки веришь.

— Вы кому-нибудь говорили об этом, кроме меня? — спросила я, подразумевая госпожу Джонсон. — Кому-то из девочек?

— Нет, — хмуро ответила Трэвис. — Только Торнтон и Честер, но Честер сказала, что это глупые байки.

А Мэдисон сегодня ночью сбежала из Школы в поисках волчьего корня. Опять неувязка?

— Честер нас высмеяла, — обиженно заявила Мэдисон. — А я, если бы знала об этом, не вышла бы никогда. Вы спрашивали меня, не видела ли я что-то или кого-то, — вспомнила она, — вы имели в виду…

— Человека, Мэдисон, — я глубоко вздохнула. — И только человека. Я понимаю, вы сначала не придали этому никакого значения. Но потом госпожа Джонсон приказала протопить Школу, Арчи бухтел про древнее зло, и это напомнило вам о легенде. — Как-то много было в этом месте легенд. — Идите спать, я спрошу у нее, почему она так сделала, хотя мне кажется, все дело лишь в том, что сюда пришел Арчи, которого можно заставить работать.

Меня устраивало объяснение госпожи Джонсон.

— Идите спать, — повторила я, и девочки покорно повернулись и пошли в свое крыло. — Нет. Стойте.

Мэдисон обернулась с готовностью, Трэвис — явно нехотя.

— Откуда вы узнали эту легенду?

Арчи, подумала я. А тому могла натрепать предшественница госпожи Коул.

И — нет, меня не устраивало объяснение госпожи Джонсон. Бывшая монахиня, верящая в сказки.

— В библиотеке есть книга, — отозвалась Трэвис. — Я болела два года назад, две недели торчала в лазарете, и девочки приносили мне книги. Эта забавная, но очень старая.

Я точно помнила, что такой книги не видела. И она вряд ли могла затесаться среди пособий и учебников, да и полки были пусты. И все же я уточнила:

— Как она выглядела?

— Здоровая, — Мэдисон развела руки, показывая размер. Да, немаленькая, можно не подниматься в библиотеку и не проверять, я бы точно не пропустила ее. Как две, а то и две с половиной обычные книги. — Я ее вернула на полку, где лежали старые молитвенники, они, похоже, написаны примерно в одно время…

Не было в библиотеке этой книги. Что ничего не значило — кто угодно из преподавателей, да и старших студенток, мог взять ее почитать. Это не возбранялось.

— Идите спать, — сказала я, надеясь, что мне не придется снова окликать их.

Странно? Ничуть не меньше и одновременно не больше, чем история про Юджина и Новоявленную. В любом месте старше полувека появляются истории. Почему Школа Лекарниц должна отличаться?

Смешно? Было бы, если бы не две смерти. Если бы не совпадение с отоплением. И не тот фaкт, что все погибшие действительно были за стенами Школы. И госпожа Коул, которая, выходит, тоже могла не опасаться эмпуса в своих теплицах.

Она знала?

«Сущие, Стеффи, ты бредишь», — осекла я себя. Но я не пошла к себе в комнату, где можно было расспросить обо всем Нэн, я отправилась в туалет, из окна которого Трэвис видела… Это.

Иллюзию, повторяла я, пока шла. Иллюзию, создаваемую нашим болтающимся фонарем. Потому что не только эмпусы привидятся, но и целая стая драконов. Арчи, подумала я, может, видит в темноте еще и не такое.

Но почему Арчи сбежал в Школу? У него в сторожке очень тепло. Выходит, дело совсем не в эмпусе? Не в том, что этой сущности нужен холод? Арчи спокойнее среди людей?

А что он сказал?

«Нельзя будить древнее зло».

«Больше жизни здесь нет».

Он ждал этой смерти.

В какое бы зло он ни верил, он очень боялся.

Я накрутила себя до такой степени, что входила в туалет, шарахаясь от собственной тени. Удивительно, но кто-то, возможно, Фил, намертво заколотил оконную раму и даже подпихнул в щели пучки плотно смятых трав. Сделай он это раньше, и Трэвис ничего не смогла бы увидеть.

Трэвис не боялась. А я — мне казалось, что я на месте умру, если разгляжу что-то за мутным стеклом. Я всматривалась в серую хмарь, окутывающую двор и деревья, около фута от земли скрывалось за пеленой. Ветер стих, фонарь висел неподвижно, и я боялась моргнуть.

Что-то было. Что-то чужое, там, где теплицы. Что-то на секунду закрыло светлое пятно окна.

Я не заорала, но застыла, и сердце сначала замерло, а потом пустилось в бешеный скач. Что это? Тень? Большая и полупрозрачная тень?

Тень мелькнула снова. Не такая большая и совсем не прозрачная. Правда, что у страха глаза велики, а девочки, наверное, сейчас хихикают, потому что напугали меня своими историями.

Мне стоило бы разозлиться на них, но я не могла. Они провернули это красиво. А я получила заряд эмоций, а заодно и урок. Почти как в парке развлечений, которых полно в Анселских Долинах и о которых никто не слышал в Дессийских Перевалах.

Я утерла пот со лба. Госпожа Коул еще что-то поделала под окном теплицы, потом вернулась — четкий прямоугольник света в двери, и снова темнота.

Из крана капала вода, я подошла и закрутила его до конца, вода продолжала капать, но реже. Я вышла из туалета и отправилась к себе. Никакого эмпуса, или я его не увидела, значит, мне еще отпущено немного времени на этой земле.

Нэн не спала, сидела на кровати и расчесывала волосы.

— Красота, — поделилась она, — можно принять душ, не опасаясь умереть от холода. Госпожа Джонсон просто душка.

Я не могла не зацепиться за эти слова. Пусть Нэн ничего не имела в виду… Или имела, но полагала, что я не пойму.

— Расточительно, — сказала я, садясь с ней рядом, — но мне тоже нравится. Я сегодня смогу заснуть без концентрации. Или сосредоточусь на том, что постель у меня мягкая, а за окном долгожданное лето.

Нэн тряхнула головой, и я залюбовалась ее шевелюрой, еще не полностью высохшей, но все равно бесконечно прекрасной. Если бы у меня были такие локоны, я ни за что не стала бы их собирать бесчисленными острыми шпильками и заколками.

— Надолго нам хватит этого барахла? — спросила Нэн. — Того, что в молитвенном зале?

Я не имела понятия, сколько осталось мебели после сегодняшнего роскошества. Может, пара столов, и то потому, что девочки не сумели их пустить на растопку.

— Совсем ненадолго. Запас дров рассчитан на минимальное отопление и еще немного на тот случай, если холода продержатся дольше обычного. — Я подумала, что завтра стоит наведаться в подвал, где хранились наши запасы. Фил, отлично зная, как сильно подвал затапливает, сделал специальные стеллажи, но никто не давал гарантий, что дрова не намокнут или хотя бы не отсыреют. В таком случае их приходилось вытаскивать в коридор и ждать, пока они немного просохнут. — Госпожа Джонсон сказала, что хочет заставить Арчи заделывать щели.

— Старуха сама утомилась мерзнуть, — отмахнулась Нэн, — или хочет досадить этой безголовой Лидделл. Но сильно переживать не стоит, вокруг тьма деревьев, конечно, по закону мы не можем их рубить как нам вздумается, но кто их, в конце концов, будет считать?

Я попробовала зайти с другой стороны.

— Ты не знаешь, у нас есть какие-нибудь книги в библиотеке? — Нэн уставилась на меня так, словно для нее стало вообще откровением, что я умею читать. — Я сегодня посмотрела — молитвенники, «Жития», старые атласы…

— У меня есть парочка философских романов, — Нэн встала, сгребла с тумбочки шпильки и заколки в верхний ящик, бросила туда же расческу, захлопнула ящик и начала заплетать косу. Завтра с утра у нее будут умопомрачительные локоны. — Я не смогла их читать, больно нудные и поучительные, может, тебе они больше понравятся.

— Кто-то мне говорил, что у нас есть сборник легенд и учебник анселского языка. — Насчет учебника я выдумала только что, на ходу, но нужно было хоть чем-то прикрыть свое любопытство. — Я подумала, может, стоит обучать девочек, кто захочет? Да и мне полезно поддерживать язык, а то все забуду.

У Нэн эта идея вызвала живейший интерес. Она бросила косу на середине, плюхнулась на кровать, глаза ее горели восторгом.

— Ты в самом деле хочешь вести уроки анселского?

Я успела пожалеть, что не придумала что-то менее вдохновляющее. Нэн знала анселский, как и все выпускницы Высшей Женской Школы, то есть довольно позорно. Говорить она могла, и писать, и читать, но ее речь была похожа на дессийскую, сказанную анселскими словами. В Долинах бы не поняли ничего.

Нэн нужно было срочно отвлечь, а я порадовалась, что не предложила это всем преподавателям разом. В другое время — когда в Школе не творилась бы всякая… ерунда, я с удовольствием попробовала себя на благороднейшем из поприщ.

— Мне нужен учебник. Я знаю, как говорить и писать, но я не умею учить.

— Там уметь нечего, — рассмеялась Нэн. — Посмотри на наших преподавателей. Девочки, кто хочет учиться, вечно сидят за книгами…

— А кроме учебников у нас что-нибудь есть?

Нэн задумалась.

— Возможно. Тебе должно быть виднее, это ведь ты закупаешь все необходимое… Слезь с кровати, я хочу спать. Что ни говори, тепло — это умиротворяюще.

Я послушно поднялась и стала готовиться ко сну. При этом стараясь не думать о том, что я сегодня узнала. Я могла не уснуть, и дело было не страхе, просто вопросов накопилось в разы больше, чем возможных ответов.

Спросить некого, верить… Сущие, а кому?

— Как тебе господин Лэнгли? — вырвалось у меня. Слово не воробей, но делать нечего. — Говорят, если хочешь как следует узнать человека, посмотри, как он ведет себя в критической ситуации?

— Ты все еще считаешь его воплощением зла? — Нэн похихикала в подушку. — Школа в неплохих руках, это главное.

Несмотря на то, что Лэнгли не запятнал себя пока что ни словом, ни поступком, я продолжала относиться к нему настороженно. И не его ли видела Трэвис?

Нет, это, конечно, абсолютная чушь.

— А как он среагировал на слова Арчи?

Мне надо было немного умерить пыл. Да, я была озадачена, но это не давало мне права разговаривать с Нэн в таком тоне, будто она обязана была давать передо мной отчет. Нэн что-то пробормотала.

— Прости?

— О, Сущие… Стеффи, он только приехал, еще даже не понял, какой туалет мужской, какой женский, а на него уже свалился труп и перепуганный пьяница! — прохныкала Нэн из-под одеяла. Я, посмотрев на нее, начала стаскивать юбку, потому что так и стояла полураздетая. Что значит — тепло. — Если он и считает кого-то виновным в смерти Криспина, то точно не гостя из потустороннего мира.

Я в этот момент переступала юбку и чуть не упала.

— Потустороннего?

— Ну а откуда еще возьмется это зло?

Я встряхнула юбку, повесила ее на спинку стула, начала расстегивать блузку. Можно говорить прямо, нужно, но решиться было очень тяжело. Почему — я не могла себе объяснить.

— Одна девочка мне сказала, что видела во дворе Школы эмпуса.

— Кого? — Нэн резко села, сдернув с головы одеяло, и уставилась на меня. Притворилась она великолепно, но притворилась ли?

И поэтому я ответила ей не сразу. Сложила одежду, надела ночную рубашку, забралась в кровать. Нэн сидела недолго, легла, еще когда я переодевалась. Возможно, она обиделась или решила, что я не расслышала ее вопрос.

— Эмпуса, — отчетливо проговорила я, надеясь, что Нэн не успела уснуть. — Знаешь, что это такое?

— Нет, — протянула Нэн. Так ли это? — А как оно здесь оказалось?

— Наверное, откуда-то пришло. — Я помолчала. — Трэвис видела нечто словно в плаще, оно плыло и было и живое, и неживое. Она сказала, что легенда так описывает эмпуса и что она прочитала об этом в книге, которую ей приносили из библиотеки, когда она лежала в лазарете два года назад.

Нэн хмыкнула.

— Помню такое. Не книгу, а то, что Трэвис была в лазарете. При чем тут этот эмпус?

— Он боится холода. Он пугает человека тем, что тот больше всего боится…

— В случае с Криспином он напугал кобылу, — веско вставила Нэн. — Но продолжай, это кажется увлекательным.

Я проглотила обиду. Нэн не всегда понимала, когда ее слова задевают человека, я знала об этой ее особенности и все равно воспринимала насмешки болезненно, когда они касались меня. Плюс — мне стало понятно, почему я не хотела быть с ней откровенной.

— Эмпус — это самоубийца, которого не предали земле, и кто увидит его, обречен…

— Я не помню, чтобы у нас тут были самоубийцы, — сообщила Нэн теперь совершенно серьезно. — Конечно, многое могло пройти мимо меня, но все же мне кажется, что о подобном кто-то, да проболтался бы. Но звучит соблазнительно, особенно то, что госпожа Джонсон озаботилась отоплением Школы.

Нэн тоже это заметила. Или не только Нэн? Может, все остальные тоже и очень убедительно сделали вид, что все в порядке? Это легко объяснялось: не стоило пугать студенток. И нового директора.

— Есть только один нюанс, — продолжала Нэн. — Арчи, если верить его словам, этого твоего эмпуса видел. Причем трижды, перед каждым происшествием. Может, Арчи при Лэнгли так осмелел, потому что тот — человек новый, а так бы и сидел в своей сторожке и таскал у Фила выпивку. Но когда я сегодня его видела, он был живее всех живых и… Стеффи, ты куда?..

Мне было не до того, чтобы надеть халат. Я еле успела влезть в тапочки. Я неслась в крыло, где была каморка Арчи, не разбирая дороги, и, кажется, пробежала мимо кого-то из преподавателей или студенток и не обратила на это никакого внимания.

Возле двери я замерла. Даже если бы я могла ее вышибить, придав себе силы магией, я не стала бы этого делать. Много шума, проснется вся Школа. Если Арчи уже нет в живых, то…

Запоздало я сообразила, что тот, мимо кого я пролетела, уже понял, что что-то не так, и если это та же Кора Лидделл или студентка, то новость о том, что я бегаю посреди ночи по Школе в одном исподнем, разлетится в ближайшие десять минут.

Но сокрушаться об этом было несколько поздно, и я постучала в дверь. Тишина. Арчи мог наклюкаться до такой степени, что не проснулся бы, даже если бы рушились стены, но глупая, иррациональная мысль, за которую меня обсмеяли бы в университете, стоило мне только заикнуться, билась в голове и не давала покоя.

Если это все правда, если на один момент допустить, что это все правда, что существует некое зло… эмпус, как назвали его Мэдисон и Трэвис, если встреча с этим эмпусом сулит неминуемую гибель…

Я постучала громче, снова с тем же результатом. И я уже была готова ко всему.

— Стефани?

Я не стала оборачиваться, узнав голос.

— Тебе нужна помощь?

«Мне — нет, а вот Арчи, возможно, да», — про себя ответила я и была рада, что это Джулия. Она могла мне помочь, пусть как маг была куда бесполезнее.

— Зачем тебе Арчи? Где Фил?

Я собралась с мыслями. Пересказывать то, что мне рассказали девочки, не было смысла, но раз уж Джулия застала меня тут, стоило быть убедительной. Я только не знала — как.

— Мне не нравится, что ворота остались без присмотра. Если кто-то приедет, мы не узнаем. — Я сомневалась, что кто-то нагрянет к нам в эту пору, но Джулия, как ни странно, кивнула.

— Главное, что если кто-то приедет ночью, мы не узнаем об этом совсем. Арчи, кажется, был чем-то напуган, но я полагаю, в твоей власти отправить его в сторожку. Даже если он пьян.

В отличие от меня, Джулия не церемонилась и бахнула по двери с силой, которой я от нее не ожидала. Дверь не дрогнула, зато от звука удара пронеслось глухое эхо и затихло в глубине коридора.

Мы подождали, и я уже была убеждена в самом худшем. Джулия подумала и ударила в дверь еще раз.

— Может быть, он ушел вниз к Филу? — предположила она не слишком уверенно. — Я так колочу в дверь, что проснется и мертвый.

Возможно, меня спасло то, что в коридоре был полумрак, потому что я должна была побледнеть при этих словах. Джулия тряхнула головой и улыбнулась.

— Поищи его внизу, — предложила она и оставила меня торчать возле двери в одиночестве. В этом была вся Джулия — как и в случае с поисками пропавшей Мэдисон, она посчитала инцидент исчерпанным, а оказанную помощь — посильной и достаточной. — Нечего тут, идите все спать! Спать! Все в полном порядке!

Значит, девочки уже успели сбежаться, может, на мои шаги или на стук Джулии, поэтому я не торопилась покидать коридор. Если то, что я думаю, уже случилось, то спешка ничему не поможет, а девочкам узнавать очередные печальные новости ни к чему. Арчи для них был всего лишь школьной обслугой, но все же человеком, которого они видели каждый день. Даже смерть Криспина они восприняли спокойно, хотя общались с ним помногу, помогая в конюшне, но я полагала — они не взволнованы потому, что почти каждая девочка в нашей Школе видела смерть близко и не однажды. Кто-то лишился родителей, кто-то братьев и сестер, а когда ты в десять лет остаешься один на всем белом свете, начинаешь иначе относиться к тому, что в ином случае счел бы огромной трагедией…

Мне не хотелось, чтобы слухи про эмпуса из страшилки превратились в опасения. Трэвис будет молчать, но если в библиотеке была книга, она не единственная могла ее прочитать…

Книга, вспомнила я. Где же она? Это необходимо выяснить.

Я повернулась, прислушиваясь к голосам. Девочки переговаривались теперь где-то возле своих комнат, вот уже и закрылась дверь, я быстро направилась к лестнице и остановилась, заметив чью-то фигуру в тени пролета.

— Что случилось, госпожа Гэйн?

Лэнгли приобрел привычку бродить по Школе, когда все спят, решила я. Он и в первую ночь успел осмотреться, потому что… потому что он очень вовремя оказался там, где оказываться был не должен. И неплохо ориентировался, я привыкала гораздо дольше.

— Я хотела разбудить Арчи, сэр, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Мне не нравится, что ворота остались без присмотра. Если кто-то приедет, например, жандармерия…

Про жандармов я сказала нарочно и внимательно следила, как отреагирует Лэнгли. Абсолютно спокойно, будто и сам о подобном думал.

— Ну, если вам удастся его убедить, что службу стоит нести там, где должно, — слегка улыбнулся он, а мне показалось странным, что обязанность убеждать Арчи он передал мне. Да, как администратор я должна была за этим следить, но госпожа Рэндалл всегда была готова вмешаться, если ее вмешательство требовалось.

Лэнгли, продолжая странно улыбаться, обошел меня, но тут же остановился, улыбка его стала шире, и он красивым, отточенным жестом стянул с плеч мантию — директорскую, пережившую не одно поколение руководителей Школы, уже порядком потрепанную и выцветшую, но все еще остающуюся символом власти и надежности. Что-то вроде королевского плаща, реликвии с давних времен. И таким же красивым, мягким жестом накинул мантию мне на плечи.

Джулию я боялась напугать внезапной бледностью, а сейчас залилась краской, осознав с невероятным стыдом, что стою перед Лэнгли… В столице меня за это могли бы побить камнями, как побивали девушек и женщин, кидающихся за повитухами в помощь матери или сестре, выбегающих из горящего дома. Но Лэнгли просто сказал:

— Госпожа Джонсон подарила этим стенам немного тепла, но вы можете простудиться.

Я кивнула, и меня хватило только на то, чтобы дрожащей рукой указать в сторону двери комнатки Арчи.

— Вернете потом, — разрешил Лэнгли и добавил без малейшей насмешки: — Она вам идет. Знаете, я бы не удивился, если бы вы в скором времени примерили ее с полным правом.

Я хотела сказать, что руководство Школой Лекарниц — последнее, что я в этой жизни хочу. Что директором должен быть маг, потому что случается всякое, что нужны хоть какие-то знания кроме тех, которые я получила в университете, знания жизни, а их у меня нет, и вряд ли я смогу обрести их в этой глуши. Но я промолчала, только пошла следом за Лэнгли, уверенным и спокойным, и думала — кто, в конце концов, этот человек. И если его в самом деле сослали за то, что он флиртовал с чужими женами, то могли ли найти кандидатуру лучше?

Госпожа Рэндалл уже подняла бы крик. Она уже нашла бы виновного, и не так было важно, причастного ли вообще. Лэнгли просто ждал и изучал обстановку.

«Может быть, он офицер?» — подумала я. Выправка была похожа, хотя офицеров Армии Дессийских Перевалов я не видела, только когда пересекала границу. Но я могла сравнить с офицерами Гвардии Анселских Долин, сомнительно, чтобы офицеры двух стран разительно отличались. «А что, красавчик-офицер, соблазняющий жен, весьма романтично...»

Лэнгли, как до того я и Джулия, подошел к двери и постучал. Потом прислушался, покачал головой.

— Может, он внизу у Фила? — робко спросила я.

— Фила я отправил разбираться с запасами дров, — озабоченно сообщил мне Лэнгли, — и он очень ругался на Арчи, который переусердствовал с настойкой. Скажите мне прямо, чего вы опасаетесь?

Ни о каких эмпусах он от меня не узнает, пообещала я себе, но Лэнгли сам дал мне подсказку.

— Пьяный человек… может себе навредить, — уклончиво объяснила я. — Я волнуюсь.

Лэнгли подергал ручку. Дверь была заперта, я и так это знала, сейчас в этом убедился и Лэнгли, и вот теперь он взглянул на меня с беспокойством. Я дернула плечом — я его понимала.

И очень не хотела увидеть то, что увидеть могла.

Лэнгли скривил губы. Мне показалось, он принимал какое-то решение и при этом не делал попытки уйти. Он взялся за ручку, словно прикинул, плотно ли она сидит в пазах, затем опять посмотрел на меня.

— Она открывается внутрь, — подсказала я. — Если я правильно помню.

А потом дверь открылась. Я услышала треск, что-то упало на пол, и я поняла, что это сломанный засов. Лэнгли толкнул дверь сильнее и вошел, я осталась стоять на пороге. Но света из коридора хватало, чтобы увидеть, как Арчи блаженно дрыхнет, развалясь на спине, и грудь его высоко вздымается. В комнатке воняло дешевым пойлом, разило, как из самого дрянного на земле кабака, Лэнгли посмотрел по сторонам, наклонился и показал мне почти допитую бутыль с непонятной красной жидкостью внутри.

— Какая гадость, — глубокомысленно заметил он и поставил бутыль на небольшой прикроватный столик. — Филу этого могло хватить на несколько лет.

Лэнгли подошел к двери, мне пришлось отступить на шаг. Я изображала улыбку облегчения, и губы меня не слушались совершенно. Лэнгли кивнул мне, прикрыл дверь и ушел, а я стояла, судорожно сминая бесценную директорскую мантию.

Лэнгли держал лестницу? Не просто так.

Он легко, как могло показаться со стороны, сломал крепкий деревянный засов. Магия, требующая огромной концентрации, кратковременная нечеловеческая сила. Владели ли ей только ученые маги? Наверное, нет. Кузнецы, вероятно, какие-то мастеровые. Цирковые атлеты, но в Дессийских Перевалах не было цирков.

Я не знала ни одного человека из круга Лэнгли, который бы с какой-то целью тренировал концентрацию подобной магии.

Может быть, Лэнгли был из другого круга.

Он был не тем, за кого себя выдавал.

Дальше жизнь пошла своим чередом.

Две недели или чуть меньше мы спокойно существовали. Настолько, насколько, конечно, могли. Девочки посещали занятия, преподаватели их учили, я разбиралась со своими делами, завтракала, обедала и ужинала, слушая наших дам, у которых была новая тема для разговора — господин Лэнгли и его нововведения.

Например, наказание Арчи. Госпожа Джонсон оказалась права — его действительно заставили много и плодотворно работать. С утра он дергал в лесу мох и траву, днем и вечером шпаклевал дыры в стенах. И я не слышала от него никаких жалоб или историй про древнее зло. Когда я, проверяя его работу, попыталась об этом узнать, он сделал вид, что не понял, о чем я его спрашиваю.

— Я был пьян? — уточнил он, не оборачиваясь ко мне и не думая отрываться от работы. — Когда я пьян, госпожа администратор, я могу напридумывать всякое. А вот мой отец, Сущие примут его душу, видел даже Нечистого, и ничего…

— Вас слышал директор Лэнгли, — напомнила я. На Арчи это не произвело никакого впечатления.

— Ну вот и слышал, госпожа администратор, как вы думаете, за что он отправил меня делать вот это все, — и Арчи потыкал пальцем в не до конца засунутый в щель мох. — Потому что труд и только труд избавят нас от грехов…

Арчи ударился в покаяние, что же, в его ситуации это было резонно. Эмпус или другое зло, неважно, но он продолжал жить в каморке, хотя на ворота повесил колокол. По идее, мы должны были услышать, если бы кто-то вздумал в него звонить.

В Школе стало гораздо теплее. Я поделилась с Джулией мыслью, как мало нужно было для того, чтобы все перестали мерзнуть, а она ответила, что Лэнгли ей нравится. Я не могла сказать то же самое, но… но я смотрела на него на посту директора и признавала, что он за короткий срок сделал для Школы больше, чем госпожа Рэндалл за все годы.

Лэнгли лично спросил у девочек, кто умеет ухаживать за лошадьми, и освободил их от прочих дежурств. Потом он точно так же узнал у Люси, кто лучше всех готовит и помогает на кухне охотно. Уборку и работу в прачечной возложили на остальных девочек по очереди, и хотя мне пришлось переделывать график дежурств, я видела, что так лучше. Идти против заведенного, возможно, веками порядка мог только директор, Лэнгли и шел.

Кора Лидделл все равно находила в нем то, за что могла осудить. За то, что он лично общается со студентками: «Куда он метит, глазками так и стреляет!», за то, что приказал отапливать Школу: «Кто прознает про вырубку леса, и что тогда? Всем плетей?», за то, что изменил график дежурств студенток. Госпожа Лидделл не узнала, что я случайно примерила директорскую мантию, уже это меня утешало.

Всем на ворчание Коры Лидделл было плевать. Студентки благоговели. Вот это настораживало преподавателей куда больше, хотя Лэнгли не приходил в классы тогда, когда девочки были одни.

Книгу я не нашла. Поспрашивала Джулию, госпожу Джонсон, других преподавателей, и некоторые припоминали, что вроде такая книга в самом деле была, но куда делась, никто не знал. Когда я зашла спросить про книгу у госпожи Коул, она только пожала плечами. Похоже, ее мало что волновало, кроме ухода за растениями и снадобий. Она получила себе постоянных помощниц — Торнтон и Мэдисон, а Трэвис с радостью согласилась дежурить в конюшне. Она по-настоящему расцвела, и когда я спросила ее, нравится ли ей это занятие, она заулыбалась:

— Я всегда мечтала ухаживать за лошадьми. Вы, возможно, не знаете, госпожа Гэйн, мой отец был конюхом у барона. Барон был не против, чтобы я помогала отцу, только мать овдовела и отказалась жить в замке, а я приехала сюда…

У каждой из наших девочек была непростая судьба.

Никто не вспоминал про эмпуса. Нэн выбросила из головы тот разговор и донимала меня уроками анселского языка, учебник мы не нашли, преподаватели сочли идею глупостью, но мне деваться оказалось некуда: каждый вечер перед сном я занималась с Нэн лично. Она делала успехи, хотя все пришлось начинать с самого начала: язык у нее был настолько ужасный, что я сдалась исправлять ошибки и попросила забыть все, что она раньше учила. Нэн сделала это без сожалений.

Через несколько дней после смерти Криспина ударили холода, стекла покрылись инеем, а мы блаженствовали в тепле. Арчи, конечно, еще не успел заделать к тому времени все щели, но господин Лэнгли — «какая умница, Сущие его благослови», восхитилась госпожа Джонсон — приказал сначала заняться той стеной, куда постоянно дул ветер. А спустя еще четыре дня наступила оттепель, тучи скребли по верхушкам деревьев и проливались ливнями, и я смотрела из окна на затопленный двор. Выходили лишь те девочки, которые работали в конюшне и теплицах, и Арчи бегал туда-сюда.

Потом я стала свидетельницей двух сцен, которые снова изменили мое отношение к Лэнгли в худшую сторону.

Я с ним практически не общалась. С благодарностью вернула мантию и немного рассказала о школьных делах. Но однажды, когда я несла в директорский кабинет журналы, застала Лэнгли, беседующего с Честер.

Девочки попадали в Школу в разном возрасте. В начальном классе могли учиться и совсем дети — двенадцати лет, и уже девушки — лет шестнадцати. Честер была самой старшей в Школе — и я вдруг осознала это очень отчетливо. Лэнгли и Честер казались почти парой, и парой невероятно красивой.

Я замедлила шаг. Первая мысль была — Честер решила рассказать про эмпуса. Она была серьезна и даже расстроена, а Лэнгли кивал ее словам и, похоже, ей верил. Но я ошибалась.

— Госпожа Гэйн! — Каждый раз, когда Лэнгли мне улыбался, мне хотелось сбежать на край света. Если бы мы были знакомы с ним лучше, я сказала бы, что он рад меня видеть, но это звучало самонадеянно. — Как вы думаете, кто из преподавателей мог бы взять на себя труд вести занятия кармической диагностики?

Я опомнилась, подошла ближе, сжимая журналы. Честер тоже слегка улыбалась, и знать бы чему.

— Госпожа Джонсон, я полагаю, — ответила я, потому что она была самой вероятной кандидатурой. — Она ведет акушерство, кармическая диагностика ближе всего именно к нему.

— Видите, Честер? — Лэнгли обернулся к ней, и теперь он уже не улыбался, а был — хвост Нечистого ему в тарелку! — не небрежен и снисходителен, как преподаватели, нет, он словно действительно обеспокоился этим вопросом. — Я поговорю с госпожой Джонсон и думаю, она нам не откажет.

— Это было бы замечательно, господин директор, — а вот Честер разговаривала так, будто была не студенткой Школы Лекарниц, а светской дамой на приеме: сдержанно и целомудренно до неприличия. Возможно, у нее было время перенять манеры тогда, когда ее будущее казалось более радужным. — Мне очень интересен этот предмет, и Мэдисон тоже. Благодарю вас.

Честер ушла, Лэнгли пригласил меня в кабинет, и я весь наш с ним разговор испытывала неприятное чувство. Я понимала, что он был максимально корректен и вел себя так, как должен был вести себя директор Школы со студенткой. Я признавала, что Честер держала себя исключительно как студентка с директором Школы и думала, что и с госпожой Рэндалл она могла бы говорить точно так же. И все же меня что-то грызло. Так сильно, что я в ответ на улыбку Лэнгли кривилась, словно съела лимон, и отвечала невпопад.

Может, что и от непривычного в Школе тепла меня то и дело кидало в жар.

Вечером того же дня ко мне прибежал взволнованный Фил. Ему было приказано запирать двери Школы, и теперь он не мог найти Арчи, который должен был быть где-то здесь. Я не хотела паниковать, я сдерживалась, но тот вечер, или, точнее, ночь, когда я считала его уже мертвым, врезалась в память сильнее, чем мне бы хотелось. Надо сказать, что Арчи сломанной двери удивился, а Фил — нет, но засов так и не починили, так что Арчи в комнате не было точно. Я не знала, где его искать, и бессмысленно было выходить на улицу, потому что там не видно было совсем никаких следов и уже стемнело, но потревожить Лэнгли я не успела, Арчи вернулся сам, мокрый и с корзинкой моха.

Можно было перевести дух.

На следующее утро госпожа Джонсон завладела всеобщим вниманием: она хотела, чтобы кто-то взял на себя кармическую диагностику. Сама она утверждала, что у нее нет времени еще на одну дисциплину, и с этим сложно было спорить, она была загружена больше других. Почему-то Кора Лидделл покосилась на меня, и мне оставалось только пожать плечами и заметить, что мое образование — сугубо практическое и не затрагивает ни единой магической дисциплины, то есть я не могу даже в беседе назваться магом. Нельзя же называться певицей, если ты напеваешь фальшиво, когда принимаешь душ?

А вечером я опять спустилась в директорский кабинет. На этот раз еще и с отчетом, что Арчи закончил шпаклевать стену, а Филу удалось устранить одну течь. Никто не знал, на сколько, но таких огромных луж не было уже второй день. Мы надеялись, что так будет и дальше.

Лэнгли мне показался немного странным. Он жестом попросил меня оставить журналы на столе, сказав, что сам со всем разберется, потом почти отмахнулся от известия про течь. Что-то было не так, и я украдкой оглядывала кабинет, пытаясь понять, что именно.

Все как обычно, только порядка стало больше, но к этому я привыкла, как и прочие. Меньше в камине дров, что тоже объяснимо. Больше света, чем было при госпоже Рэндалл.

И только выходя из кабинета — к огромному облегчению Лэнгли — я догадалась, что было не так. Запах. Слишком знакомый запах. Не очень заметный, не надоедливый, тонкий и дорогой.

Запах духов Нэн Крэйг.

Мне должно было быть все равно. Какая разница? Допустим, Нэн я могу назвать подругой, но Лэнгли — директор Школы, даже исполняющий обязанности директора, сколько он еще здесь пробудет — до весны? Не дольше, вернется госпожа Рэндалл, он уедет, и я его никогда не увижу.

Но пока я дошла до своего коридора, сочла все доводы неубедительными. Как назвать чувство, которое подгрызало меня изнутри: обида? На что, на кого? Нелепость. Злость? Тем более нет. Злорадство, потому что Нэн было скучно и она решила развлечься — или Лэнгли решил? Но то, о чем не узнает госпожа Рэндалл, никому не повредит, а Кора Лидделл может сплетничать сколько ей влезет, и маловероятно, что кто-то ей расскажет о том, что Нэн Крэйг была в кабинете директора. Мы все там бывали, ну и что?

Так и не разобравшись в себе, я постояла, прислушалась к звукам Школы. Девочки готовились ко сну, преподаватели тоже, где-то в глубине дома что-то прибивал Фил, а быть может, и Арчи, и привычно выл в вытяжной трубе ветер.

Мысли перескочили на Арчи, и я задумалась уже о другом. Я так и не нашла книгу, причем я не помнила, чтобы что-то хоть раз пропало бесследно. Не здесь, мы все словно заперты в клетке, деваться нам некуда, да и кому может понадобиться какая-то книга? Тому же Филу на растопку. Спросить у него?

Нет, поморщилась я, если Фил отправил книгу в камин, то ни за что не признается. Я торчала посреди коридора — кажется, у меня начало это входить в привычку, — и увидела, как госпожа Джонсон медленно прошествовала к себе.

Она развлекла меня занятной историей про Новоявленную Веронику и странно завершила свой рассказ. Госпожа Коул озвучила мне другую версию, и сейчас лучшим выходом — чтобы не думать про Нэн и Лэнгли — мне показалось именно то, что я могу прояснить для себя эту тайну. Хотя бы эту для начала, если госпожа Джонсон не выгонит меня, потому что хочет спать или просто решит, что не моего ума это дело.

Я подошла к двери, уже закрытой, и осторожно постучала. Госпожа Джонсон откликнулась незамедлительно:

— Кого там черная сила носит? Ночь на дворе!

— Это я, госпожа Джонсон, — ответила я. — Можно к вам?

— А, Стефани, детка, — тут же оттаяла старуха, — кого я всегда рада видеть, заходи!

За своей спиной я услышала смешок Джулии, но мне даже не пришлось делать вид, что я не обратила на него никакого внимания.

Я за все время заходила к госпоже Джонсон пару раз и почему-то думала, что перед сном она должна молиться или читать «Жития», но она сидела в кресле и листала старый справочник по акушерству.

— Завтра дам этим бездарностям вот такое, — она потыкала в страницу. Я всмотрелась — какое-то предлежание, и мне это не говорило ровным счетом ни о чем. — Сложно, но каждая с таким столкнется, и никакая магия не поможет, только руки. Садись, детка, скрась унылый старушечий вечер.

Я села на краешек кровати, оправила юбку. Надо было с чего-то начать разговор.

— Вам приходилось принимать много родов?

— О-о! — глаза госпожи Джонсон загорелись. — Первые лет пять я пыталась считать младенцев, которые благодаря мне появились на свет. Нет ничего в этом мире прекраснее первого детского крика, может, только улыбка матери, берущей на руки свое дитя…

Она и сама начала улыбаться, а я подумала, что ей не хватает таких же влюбленных в акушерство студенток. Одна Мэдисон, но ее мало.

— Вы не скучаете по тем временам, когда были монахиней? Вы же и тогда были лекарницей?

Мне нужно было аккуратно вывести разговор на то, зачем я пришла. Госпожу Джонсон нелегко обмануть. Даже если бы мне удалось, она бы мне этого не простила, и меньше всего мне хотелось испортить с ней отношения. Не потому, что она могла навредить мне, просто мое уважение к ней было действительно неподдельным и искренним.

— Сколько раз из-за этого меня чуть не сделали расстригой, — закряхтела она и отложила книгу. — Мать-настоятельница так и грозилась выкинуть меня вон после каждых принятых родов. А я говорила — на то была воля Сущих, раз именно мне выпало привести в этот мир еще одну душу. А она назначала мне покаяние, карга старая, часами омывать оскверненные руки в благословенной воде.

Я закусила губу. Ненадолго.

— Но ведь сама Новоявленная Вероника была лекарницей? — спросила я, выражая живейшую заинтересованность. — А тогда правила были другие? Это было очень, очень давно?

Госпожа Джонсон наклонила голову, словно что-то припоминая. Она стала похожа на старую черепаху, высунувшую голову посмотреть, что творится вокруг. Потом она пригладила волосы, подалась вперед и очень доверительно мне сообщила:

— Правила устанавливают политики, детка. В те времена никто не слышал о Священном Собрании. Тогда лишь Сущие могли указывать Дщерям и Сынам своим свою волю. И двери монастырей всегда были открыты для тех, кто просил помощи.

— Я хотела прочитать про Новоявленную, — поделилась я, — но в «Житиях» про ее молодость ничего нет. — Как намекнуть, а лучше сказать прямо, что по поводу Новоявленной думает госпожа Коул? Старушка могла взревновать. Я не бралась предсказывать ее реакцию, но она считала себя непререкаемым авторитетом во всем, что касалось Священных Судеб и монашества, и у нее были на то причины. — Мне было так интересно, почему молодая и красивая аристократка решила посвятить себя Сущим… — И добавила: — Совсем как наша Нэн. Ну почти.

— Кто знает, — протянула госпожа Джонсон, а мне осталось гадать — кого она имела в виду? — История слишком давняя. Но и в мою молодость приходили юные дамы с готовностью стать монахиней. Это в душе, детка, может, тебе не понять…

Да, и я согласно кивнула. Если бы у меня были деньги и возможность заниматься тем, что мне нравится, я бы устроилась в благотворительный детский приют, но в Анселских Долинах платили в таких заведениях ужасающе мало, и почти весь персонал там был баснословно богат. Они же, можно сказать, содержали на свои средства свое же место работы…

— Если бы ее брату удалось сделать то, что он хотел, как вы думаете, она бы стала монахиней?

Госпожа Джонсон надолго замолчала. То ли никогда не задавала себе этот вопрос, то ли не ожидала услышать его от меня и думала теперь, как лучше ответить.

— Она стала бы, — наконец прошамкала госпожа Джонсон, — дело было в том, что она хотела пожертвовать монастырю все свое состояние. Хотя, насколько я знаю, впрочем, кто знает это сейчас достоверно, какие-то земли и средства были розданы кому-то еще… Если нет того в «Житиях», то других свидетельств, увы, не сохранилось. Как хорошо, что тебе это интересно…

Я покраснела. Счастье, что сидела я немного в тени, иначе не знала бы, как объяснить наблюдательной госпоже Джонсон свое смущение. Похвала задела меня, потому что мой интерес на самом деле был совершенно не удовлетворен.

— Она была доброй?

— Кто знает? — повторила госпожа Джонсон. — Она была очень юной, ей было всего четырнадцать лет.

«Вот это да», — оторопела я. Если Новоявленной Веронике было четырнадцать, то вряд ли она могла так зверствовать, как убеждала меня госпожа Коул. Но — кто знает, кто знает.

— Новоявленная — это всегда девица, а с девичеством тогда прощались рано. Как четырнадцать исполнилось, она и передала земли монастырю, а до того — до того Юджин и лютовал, запугать пытался, до короля дошел, мол, малолетняя еще да дура к тому же. История молчит, конечно, да ничего уже и не расскажет, как там все было, но одно могу сказать, в уме ей отказать было сложно.

Мне не нужно было напоминать такие подробности, они отпечатались будто бы на бумаге.

— Это вы говорите про то, что она отдала земли монастырю, чтобы их освятили? А разве она могла чего-то опасаться?

Помнила я и еще кое-что. Лучше было бы, может, забыть, но…

Трэвис и Мэдисон говорили, что эмпус — это самоубийца. А госпожа Джонсон и госпожа Коул, пусть расходились во мнении, кем был Юджин, жертвой или чудовищем, утверждали, что его повесили.

Что-то было не так, или я себя накручивала.

— Ох, детка, — вздохнула госпожа Джонсон. — Сколько детей и стариков тут замучили в отместку Новоявленной. Сколько матерей с горя кинулись в реку — тогда она была полноводнее, не в пример нынешней. Крови пролилось — не отмолишь. Вот и ходили монахи, поливая землю благословенной водой.

А все могло быть иначе, внезапно осенило меня, и Юджин не имел к эмпусу никакого отношения. Как я не подумала об этом сразу?

— Тогда чего Арчи боится? — спросила я невпопад. Что мне ответит госпожа Джонсон? Только то, что однажды уже сказала. Но почему она тогда заявила, что он не мог ничего узнать? — Потому что мне тоже страшно, госпожа Джонсон.

Она не удивилась. В мире осталось мало вещей, способных ее по-настоящему удивить, чем дольше живешь, тем меньше тебя поражают люди… Или напротив, она изумилась настолько, что никак не показала это внешне, только слегка улыбнулась.

— Страх пугает нас больше, чем то, что скрыто за ним, детка. Арчи жил в своей сторожке один, Сущим ведомо, что мерещилось ему в темноте. Древнее зло… многое может скрываться за этим.

— Я пыталась его расспросить, — призналась я, — но теперь он молчит и отговаривается, что был пьян, а отец его видел даже Нечистого. Но если бы он тогда был пьян, разве он, протрезвев, не вернулся бы обратно в сторожку? Но он повесил колокол. А маленькая Лайза Кин и Криспин… Что Арчи мог видеть? Мне страшно выглядывать на улицу. Вдруг я увижу что-то там тоже?

Госпожа Джонсон успокаивающе погладила меня по руке. Но лицо ее осталось серьезным и озабоченным, несмотря на улыбку, и в глазах ее мне показалась тревога.

— Ничего, кроме ночных теней. Стефани, детка, тебе сейчас кажется, что все это не случайно. Поверь старухе, жизнь выкидывает еще не такие шутки. Я поминаю Лайзу и Криспина в молитвах и прощу Сущих даровать им покой в Блаженном Саду.

Меня не утешило это ее откровение. Я пришла к ней с простым любопытством — сейчас я оказалась на грани отчаяния. Она сказала про женщин, бросившихся в реку. Нашли их тела или нет? Скольких из них посчитали самоубийцами? Скольких не предали земле?

— А что бывает с телами тех, кого нельзя хоронить? — вырвалось у меня.

— Оставляют на съедение диким зверям, — вот теперь госпожа Джонсон обеспокоилась не на шутку. — Детка, твои вопросы пугают меня. Ты пришла ко мне явно не с этим.

«Могу ли я ей признаться? — спросила я себя. — Что будет, если я все расскажу? Не выдавая ни госпожу Коул, ни девочек?..» Возможно, не будет хуже. Может, мне даже станет спокойнее. Или нет, но надо попробовать.

— Эмпус, — выпалила я. — Я знаю про эмпуса. И мне страшно. Я боюсь не за себя, — поспешно добавила я. — Здесь много студенток. Преподавателей. Что если… — И тут я прикусила язык, «если» было лишним. — Вы были монахиней. Вы знаете, что делать, ведь так?

И пока я говорила, госпожа Джонсон мрачнела сильнее и кивала седой головой. Потом она посмотрела мне прямо в глаза, и на мгновение мне сделалось жутко.

— Вот почему ты спрашивала про книгу. Что же… Там действительно была эта легенда. Кстати, ты ее не нашла? — Я замотала головой. — Вдвойне странно, но посмотри в директорском кабинете. Госпожа Рэндалл могла ее забрать, ума не приложу зачем, но допускаю… Детка, я расскажу тебе про эмпуса, но завтра. Ты можешь его не бояться — он никогда не войдет в теплое помещение.

Мы поняли друг друга. И я возблагодарила Сущих и школьные порядки за то, что я сплю в комнате не одна.

— Иди спать, — попросила меня госпожа Джонсон и дважды провела рукой от одного моего плеча к другому. — Иди, ты в безопасности. Мы все в безопасности. А завтра я тебе все расскажу.

Она улыбалась, но я отчетливо видела, что больше она не скажет мне ни единого слова. Было ли это уловкой? Госпожа Джонсон стара, она просто устала. Именно это я пыталась себе внушить, возвращаясь в свою комнату.

Нэн была уже там, сидела на кровати, расчесывая волосы, я уловила запах ее духов и вспомнила про Лэнгли. Сейчас их с Нэн отношения были мне безразличны, как бы то ни было, будто я и не заметила ничего, а Нэн подняла голову и вопросительно посмотрела на меня.

— Стеффи? Ты шла по коридору, ты ничего не слышала?

Я ничего не слышала. Я погрязла вся в своих невеселых мыслях, но не сомневалась, что если бы было что-то неожиданное, необычное, я обратила бы на это внимание. Поэтому я помотала головой, но Нэн это не успокоило.

— Ты уверена? — с нажимом переспросила она. — Мне показалось, что кто-то кричал. Нет, точно, на улице кто-то кричал.

Окно коридора выходило на торец здания Школы, не туда, куда окно нашей с Нэн комнаты, и я помотала головой. Если кто-то и кричал, то ветер отнес звук в сторону.

Нэн поднялась, а я насторожилась. Это было уже серьезно.

— Куда ты?

— Это был крик отчаяния, — сообщила Нэн, и мне почудился страх. Что напугало меня саму не на шутку — впервые, пожалуй, я видела ее в таком состоянии. — Надо найти Арчи, пусть сходит посмотрит. Мне это не нравится.

Нэн уже разделась ко сну, была в халате, и я остановила ее.

— Я найду его, — пообещала я. — Если услышишь крик снова… беги за мной, хорошо? Или к госпоже Джонсон. — Я подумала. — Нет, беги сразу к ней.

Озадаченная Нэн кивнула и села на кровать. К испугу примешалась растерянность, а я выбежала за дверь.

Как назло, Арчи не было в комнате. И в коридоре тишина — ни стука, как я надеялась, значит, придется искать его где-то еще… Внизу? У Фила?

Я не ошиблась. Несмотря на то, что Фил дулся на Арчи все это время, сейчас они сидели в каморке на первом этаже, чуть ли не обнявшись, и предавались совместному питию. Судя по запаху, эта настойка была поприятнее, чем та, которую Арчи нагло стащил, но я все равно поостереглась бы ее пить.

— Арчи, — я старалась, чтобы голос не дрожал и он воспринял это как следует — как приказ, а не беспомощную мольбу, — госпоже Коул нужна помощь. Там что-то упало, возможно, в теплицах, и она крикнула. Сходи посмотри.

Все это я выдумала от начала и до конца. Если бы я сказала Арчи все как есть, он и шагу бы не сделал на улицу. Но придумала я удачно, Арчи вздохнул, залпом допил ту гадость, которую от души плеснул ему в кружку Фил, занюхал воздух и встал. На бутыль с настойкой он взглянул с тоской, прекрасно понимая, что на сегодня возлияния закончены и Фил сейчас отправится на ночные работы. Он меру знал и выпивка ему не мешала.

— Вечно у нее что-то, вечно, — проворчал Арчи, — тащись теперь под дождь, госпожа администратор.

— А нет там дождя, — уверенно возразил Фил. Он был очень рад, что я отправляю Арчи по делу, и этого не скрывал. — Иди, иди, не заставляй госпожу Гэйн ждать.

Он нетерпеливо заерзал, а Арчи, вздыхая, вышел в коридор, продолжая бормотать что-то себе под нос. Я вышла следом и проводила его взглядом до двери, потом позвала Фила:

— Закрой за ним дверь, и когда он вернется, откроешь и впустишь.

Фил насупился. У меня были свои причины для предосторожности, а ему, разумеется, я нарушила все планы. Если он будет ждать Арчи — попойка может продолжиться, настойки станет меньше, работа застопорится, а вся зима еще впереди. Но спорить со мной Фил не решился.

Мне было жутко, но я подошла к окну в холле и всмотрелась в темноту. Арчи уже миновал круг, очерчиваемый фонарем, а своим фонариком он никогда не пользовался. Я его не видела, но что-то мелькнуло возле теплиц.

Что-то? Мерзкий холодок проник в живот, дышать стало трудно, но я себя пересилила. Нет, ничего, это всего лишь Арчи. Арчи идет по тропинке к теплицам, и это его силуэт, а не какого-то эмпуса. Если я буду позволять себе шарахаться от каждой случайной тени, ничего хорошего из этого не выйдет. Потакать своим страхам нельзя — так дети боятся оставаться ночью без света, но под кроватью никто не прячется.

Я тоже боялась кого-то из-под кровати, когда была маленькой. И каждый раз себе говорила, что в темноте никого нет, и каждый раз меня это не спасало. Наверное, каждый ребенок боится, но потом вырастает. Я уже не ребенок, мой ужас смешон.

Как и ужас госпожи Джонсон, напомнил ехидный голосок. Да-да, Стеффи, она тоже боится, теперь убеди себя, что она просто слишком стара.

Я зажмурилась. «Хватит!» — прикрикнула я. Если бы я могла, отшлепала себя по щекам, чтобы прекратить начинающуюся истерику. Вздохнула пару раз глубоко, открыла глаза и пошла наверх. Все-таки я пошла, хотя то и дело хотела сорваться на бег и как ребенок влететь в спасительную комнату и забиться под одеяло. Я никого не вижу — никто не видит меня.

Дверью я, кажется, хлопнула, чем насторожила уже успокоившуюся Нэн.

— Все в порядке, — выдохнула я, — я отправила Арчи проверить.

— По тебе так не скажешь, — хмыкнула Нэн и залезла под одеяло. — Ты так запыхалась, бежала? Что-то случилось?

— Нет, ничего, — и я спокойно, по крайней мере я думала, что спокойно, начала раздеваться. Но меня немного трясло.

Нэн дышала свободно и ровно, рассчитывая уснуть. Похоже, она была сильно встревожена, раз ей не помогала концентрация. И мне ее состояние не придавало уверенности. Что-то должно было произойти, говорило чутье, в которое я никогда не верила. Разум, пытавшийся докричаться, что все это выдумки и глупые предрассудки, скоро утомленно затих.

Я тоже легла, прислушалась к дыханию Нэн.

— Ты спишь?

— Нет, — отозвалась она. — Слушаю.

— И как?

— Ну, там тишина.

Мы помолчали. Действительно было тихо, даже Фил нигде не возился. Потом что-то хлопнуло вдалеке.

— Арчи возвращается, — сказала я. — Это была дверь теплицы?

— Наверное.

Нэн была безразлична. Я поджала под себя ноги, пожалев, что не знаю ни одной молитвы. Они бы меня не спасли, но подарили покой.

— Я говорила с госпожой Джонсон, — призналась я. — Она верит в эмпуса. Она обещала мне рассказать об этом… завтра.

Нэн пошевелилась и фыркнула. Я напряженно слушала, когда же Арчи вернется в Школу. Даже если Фил забудет про то, что я ему велела, Арчи начнет стучать в дверь. На улице он не останется. Тем более что Фил должен был заняться прачечной, значит, Арчи будет колотить до последнего, так, что разбудит и мертвого.

Нет, это было точно плохое сравнение.

— Она не отрицала, почему приказала протопить Школу.

— Стеффи, — протянула Нэн, а мне вдруг захотелось спросить ее про Лэнгли. Но я этого делать не стала, понимая, что она не ответит мне правду. — Госпожа Джонсон избавилась от тебя, потому что хотела спать. Какие эмпусы? Я могла ожидать эти байки от моих бестолковых сокурсниц, но от тебя? Ты человек с университетским образованием…

«Как будто университет дает знания обо всем на свете», — подумала я. Вслух же сказала другое.

— Не может же это быть совпадением?

— Почему нет? — Нэн повернулась на другой бок, вытянулась на кровати. — Знаешь, в тот год, когда я поступила в Высшую Женскую Школу, у нас одна за другой умерли три преподавателя. Одна была старше госпожи Джонсон, вторая была более прожорлива, чем Лидделл, а третья… ну, третья неудачно сделала аборт, вот такие дела. Если бы я могла усмотреть в этом злой умысел?..

— Ты хочешь сказать, что в наших случаях есть закономерность?

Я отдала бы… нет, поправилась я, не самое дорогое и не половину жизни, но жалованье за год — возможно, чтобы Нэн убедила меня в своей правоте. Проблема была в том, что Нэн мое жалованье было не нужно. Как я подозревала, каждая ее юбка стоила примерно половину этих денег.

— Нашим случаям есть объяснение, — устало вздохнула Нэн. — Ты его знаешь не хуже меня.

— И ты сейчас испугалась, — парировала я. — Когда я пришла, на тебе лица не было.

— Потому что та же госпожа Коул могла упасть и сломать себе что-нибудь, — Нэн тоже не лезла за доводами в карман. — А если даже она потеряет сознание, то на таком холоде ее надолго не хватит. Спи, пожалуйста. Я очень устала.

Ко мне сон не шел. Я продолжала прислушиваться, и каждый раз мне казалось, что хлопнула входная дверь, что Арчи вернулся и все хорошо. Но была тишина, и я решила, что я пропустила тот самый момент, возможно, когда спорила с Нэн, и хотя у меня было желание встать и проверить, где Арчи, я загнала эту мысль поглубже. Пусть я могла объяснить это кому угодно тем, что я исполняю свои обязанности администратора, может, ответственный человек на моей должности так и поступил бы, но я искала не мотив для того, чтобы убедиться, а чтобы никуда не ходить. Потому что стоит мне один раз поддаться слабости — а это слабость, и страху — а это страх, и они меня уже не отпустят.

«Я расслаблена и спокойна, мне становится теплее и теплее, пальцы ног наливаются теплом и тяжестью, ступни наливаются теплом и тяжестью, щиколотки наливаются теплом...» — концентрация ускользала, мне было тепло, вот только спокойно — ни капли. «Мысли полностью ушли, мной овладели покой и нега, я слушаю шорох листвы над головой, журчание ручейка, пение птиц...»

Где-то на птицах я, наверное, и уснула, потому что проснулась традиционно от хлопнувшей двери комнаты. Мне ничего не снилось, я чувствовала себя отдохнувшей, вчерашние страхи я вспомнила только тогда, когда собирала волосы. И подумала, что раз не встала с ужасающей мыслью, то она не стоит того, чтобы немедленно бежать проверять, где Арчи. Где-то в Школе, где ему еще быть, может, пошел в конюшню, там надо было поправить два денника, лучше было поручить это Филу, но я сама попросила об этом Арчи. Я не должна кормить свои страхи, твердила я себе. Не должна, иначе это кончится плохо.

Школа с утра напоминала улей, в который ткнули горящий факел. Госпожу Джонсон в столовой я не увидела, но не успела обеспокоиться, потому что сразу услышала, как Кора Лидделл жалуется преподавателю арифметики Далиле Эванс, самой, пожалуй, незаметной из всех преподавателей, как госпожа Джонсон с утра отчитала ее за «эту тупую Мэдисон, которой всегда больше всех надо». С госпожой Джонсон все было в порядке, раз она испортила настроение Коре Лидделл — я только похмыкала про себя. Справедливо.

Нужно было оценить, какие работы поручать девочкам. Когда начались занятия, я пыталась сосредоточиться именно на этом, но что-то упорно гнало меня вниз, в теплицы. Бросив на середине подсчет чистых простыней, которые я должна была отложить на смену белья, я сдалась.

Входная дверь была заперта. Дождя не было, следов на пороге тоже, выходил кто или нет, определить я не могла. Я посмотрела в окно — двери главной теплицы закрыты, двери остальных, боковых, теплиц я не видела, но ими почти никто не пользовался. К утру подморозило, я заметила белое крошево инея на остатках травы.

 Ничего странного. И я пошла искать Арчи. Начала я с его собственной комнаты, хотя сомневалась, что в это время он спит, это было в обычае Фила. Дверь комнатки рядом с классом акушерства и хирургии так и не починили, я слышала, как госпожа Джонсон гоняет студенток — младший класс, судя по крикам, — покачав головой, я толкнула дверь и вошла.

Арчи был мертв, мне это стало ясно сразу. Открытые остекленевшие глаза, безжизненно повисшая рука. Я не закричала, просто отступила на шаг. Вышла молча и плотно закрыла дверь.

— Госпожа Джонсон?

Она по голосу поняла, что она мне нужна. Может быть, ей хватило одного отчаянного брошенного на нее взгляда. Более того, она знала, что должна сделать.

— Не смейте трогать Джонни! Каждая берет ногу соседки и накладывает фиксирующую повязку! Я приду, я проверю! И никто не уходит из класса до моего возвращения! — Говоря это, она копалась в ящике, стоящем возле кафедры. Она была умница, она взяла бинт и какую-то склянку с препаратом или снадобьем, потом слезла с кафедры, кряхтя, продолжая наставлять девочек: — Фиксация должна быть точно такой, как я показывала! Не нарушая кровообращения, не позволяя конечности двигаться! Идем, Стефани, детка, сейчас мы заделаем нашего Фила. Вот криворукий, слов не находится. Отрежет себе что-нибудь с концами.

Я закрыла за ней дверь класса и указала на дверь комнатки Арчи. Госпожа Джонсон подслеповато прищурилась, я помотала головой.

— Он умер уже давно. Может быть, ночью.

Не давая мне никаких комментариев, госпожа Джонсон кивнула и решительно шагнула в комнатку. В глубине души я надеялась, что она накричит на меня — зря прервала занятие, на Арчи — напугал меня, но… я понимала, насколько никчемна эта надежда. Мертвых я видела только на похоронах, подходила прощаться перед тем, как огонь беспощадно охватывал тело, и опять же — но, но, но, — я могла отличить живого человека от неживого. Каждый мог отличить.

Госпожа Джонсон от подобных переживаний была далека. Она что-то делала возле Арчи, без суеты, четко и ровно, и все же то, что она делала, было не помощью лекарницы. Потом она обернулась ко мне.

— Найди директора. Срочно.

Голос сухой, отрывистый, тон, не допускающий ослушания. Скажи она мне это иначе, я впала бы в истерику, но я даже не побежала вниз — пошла, зная, что никто не должен сейчас ничего заподозрить, если меня увидит.

Что же произошло?

Лэнгли был у себя и сидел над журналами. Вид у него был такой удрученный, что против воли я улыбнулась, а когда он поднял голову и я увидела его полные беспомощной растерянности глаза, губы дрогнули снова — и тут же я облизала их, мгновенно пересохшие.

— Господин директор, сэр… У нас снова несчастье.

Наши взгляды встретились. Сперва мне показалось — Лэнгли хочет задать мне массу вопросов и в замешательстве, с какого начать, но я ошиблась. Он знал, о чем спрашивать.

— Кто? Кто знает об этом, кроме вас?

Я не успела ответить, как он уже вышел из кабинета. Мой ответ прозвучал бы ему в спину, а значит, его могли услышать не те, кто должен, и я нагнала Лэнгли уже в коридоре. Наверное, смотрелось смешно, он шагал широко, мне приходилось почти бежать.

— Арчи. Только госпожа Джонсон в курсе, и она приказала студенткам сидеть в классе. Девочки ничего не знают. Госпожа Джонсон приказала срочно найти вас.

Лэнгли кивнул. Вел он себя очень странно. А как еще можно было охарактеризовать поведение человека, который страдал над пустяковыми записями преподавателей и воспринял известие о смерти Арчи как опытный жандарм?

Или как убийца, подумала я, и меня затошнило. Нет, это глупо настолько, насколько только может быть. Все это началось до того, как появился Лэнгли. Задолго до того. И ему ни к чему убивать ни безобидного дурачка, ни тем более старика. Ему вообще незачем кого бы то ни было убивать.

Эмпус. Ну не может же это быть правдой?

А вчерашний крик в ночи?

Я отправила Арчи посмотреть, что там происходит. Отправила на верную смерть?

Голова у меня закружилась. Как я посмела быть настолько беспечной? Непозволительно, преступно беспечной? Я даже не удосужилась проверить, вернулся ли Арчи, и если вернулся, то когда. Но это можно узнать у Фила, и…

Мы оказались наконец перед дверью в комнатку Арчи, и Лэнгли, конечно, вошел, а я прислонилась к стене в коридоре, и меня сжирало непроходящее чувство вины. Я, я была виновата в том, что случилось, я знала, чем все это кончится, хотя…

Я ведь сама не слышала крика? Я поверила Нэн?

«Нет, нет, невозможно, — мне стало трудно дышать, я дрожащей рукой дернула высоко, под горло, застегнутую блузку. — Нэн не может быть причастна к этому. Это древнее зло. Это не человек...»

Я не могла не верить единственному, пожалуй, человеку, с которым была в этой Школе близка. Если я перестану считать другом Нэн, мне надо бежать отсюда как можно скорее, потому что я даже спать не смогу.

— Госпожа Гэйн?

Лэнгли окликнул меня, и я очнулась. Зачем я ему нужна?

Но я вошла, я не могла не подчиниться распоряжению директора, и места в комнатке было так мало, что видела я только спины госпожи Джонсон и Лэнгли. И слава Сущим — я не хотела смотреть на Арчи, которого я обрекла на смерть.

— Когда вы видели его последний раз, госпожа Гэйн? — Лэнгли обернулся ко мне, глаза его были сощурены, но тут же он обеспокоенно выдохнул: — Что с вами? Вам плохо?

— Да… нет… — пролепетала я. — Я… вчера… — Сущие, что мне ему сказать? — Вчера… я вернулась в комнату, и… госпожа Крэйг… она сказала, что…

Мне не хватало ни сил, ни воздуха, ни слов, кажется, я плакала. Лэнгли схватил меня за руку и выволок из комнатки. Я не сопротивлялась, даже если бы он вздумал тащить меня на плаху. В коридоре он огляделся, всмотрелся в мое лицо, покачал головой, взял меня за плечи обеими руками, и я назвала бы этот жест заботливым, если бы не сильная хватка.

— Где мы можем поговорить?

Я мотнула головой в сторону класса кармической диагностики, и Лэнгли втащил меня туда, усадил за парту, вернулся и закрыл за собой дверь.

— Говорите.

Я утерла слезы. За свой проступок я была готова нести любое наказание — увольнение, лишение жалования, тюрьму. Но мне пришлось взять себя в руки — Лэнгли нужно понимание того, что случилось.

— Когда я вернулась в комнату, госпожа Крэйг мне сказала, что слышала крик. И она подумала, что это… на улице. Она уверяла меня, что это был крик отчаяния. Я не слышала, чтобы кто-то кричал, но… я нашла Арчи и велела ему проверить. Выдумала, что кричала госпожа Коул в теплицах, потому что иначе он бы никуда не пошел. Приказала Филу дождаться возвращения Арчи и закрыть за ним дверь. Я… я следила, как Арчи шел в теплицы. Потом я пошла к себе, и… я не слышала, чтобы он вернулся. Я…

«Знала про эмпуса и ничего не сказала», — закончила я про себя.

Я опустила голову. Все расплывалось из-за слез, горло сдавило как петлей, а телу было больно меньше, чем сердцу. Я — убийца, вертелось у меня в голове. Я убила его. Помогла этому злу. Он трижды видел эмпуса. Я знала, что Арчи нельзя лишний раз выходить на улицу. Знала — и пренебрегла.

Я не заметила, в какой момент Лэнгли подошел ко мне, поняла только, что он стоит передо мной на коленях, бережно придерживая меня за подбородок и заставляя смотреть ему в глаза, и лицо его было как в тумане из-за потока слез.

— Вы были с Арчи друзьями? — Я помотала головой. — Он был вам дорог?

— Нет, — всхлипнула я. — Просто…

«Просто я виновата в его смерти, казните меня».

Лэнгли сунул мне в руку что-то, и присмотревшись, я увидела, что это платок. Теперь не оставалось ничего иного, как утирать слезы и удивляться, почему сам директор Школы утешает меня. Ему что-то успела рассказать госпожа Джонсон?

— Госпожа Гэйн, я не знаю, что вас так тронуло, но больше меня беспокоит другое. Арчи умер, и у него разбита голова.

Мне показалось, что я ослышалась. Одно с другим… нет, вязалось, очень вязалось, если учесть, что у нас были за смерти, но тогда…

Тогда это значило, что тепло в Школе нас не спасло?

Я вытерла щеку, не сразу поняв, что больше не плачу. У испуга есть свои плюсы.

— Госпожа Джонсон не знает, отчего он умер, госпожа Гэйн. Но вот что странно, что бы с ним ни случилось, он успел приложить к ране тряпку и остановить кровь. Судя по тому, что нигде нет пятен крови, а я бы заметил, да все бы заметили, он это сделал еще до того, как вернулся. Говорите, он был в теплицах?

Я выпрямилась, сложив руки на коленях, а Лэнгли, будто очнувшись, отпустил мой подбородок и закусил губу, но продолжал смотреть мне в глаза. И как ему соврать, как умолчать о том, о чем я молчать не имела права, я не представляла.

— Да, он пошел в теплицы… Когда он умер?

— Госпожа Джонсон считает, что ночью, прошло часов семь… сложно сказать точнее, потому что в Школе тепло. — Лэнгли поднялся, прислушался — в коридоре было тихо. — Хорошо, что нет дождя… Вы можете пройти со мной?

Я задрала голову. Сейчас Лэнгли стоял, а я сидела, и со стороны, наверное, казалось, что я вымаливаю прощение. Отчасти так оно и было, только кто мог мне это прощение дать?

— Мне нужно найти то место, где он упал, — объяснил Лэнгли. — Или… где на него напали.

Я тоже встала. Хорошо хоть не шаталась, потому что мне было плохо. Я перестала реветь, но пока текли слезы, мне было легче. Каждое движение давалось с трудом, и я не сразу сообразила, что держу мокрый платок Лэнгли в руках, но возвращать его мне показалось верхом грубости.

Может, Лэнгли знает, что делает?

Я собрала волю в кулак и кивнула. Если так я могу немного искупить вину, пускай.

На наше счастье, нам попался один только Фил. Я удивилась, почему он не спал, но не слишком — так бывало, излишне накручивать себя еще и здесь. Но остановила его окриком, хотя Фил плелся куда-то в направлении туалета, и в руках у него было ведро.

Мой зареванный вид его удивил, а суровый Лэнгли несколько испугал, потому что Фил отступил на шаг, и ведро неуместно бряцнуло.

— Я вот это… вроде труба, — невнятно пояснил он, указывая свободной рукой в сторону туалета. — Госпожа Эндрюс разбудила меня, говорит, воды нет, а как же, я же могу только когда там никого нет, так, сэр? — Он больше обращался к Лэнгли, чем ко мне, вероятно, считая, что мне за что-то влетело, и, возможно, за дело. — Я все починю.

— Я вчера приказала тебе впустить Арчи, — напомнила я. Все-таки по голосу было заметно, что я плакала, хотя по лицу в любом случае больше. — Ты его впустил?

Фил сделал еще пару шагов назад.

— Госпожа администратор, — и он опять смотрел на Лэнгли, — сколько же я мог его ждать, старого дурака? У меня прачечная, вы сами велели. Ну, я и пошел, а потом, когда вернулся за своим инструментом, посмотрел, так Арчи пришел, наследил…

— Чем? — перебил его Лэнгли.

— Чем? — переспросил Фил. — Ну так наступил во что-то в теплице! А может, в конюшню забрел? Сущим то ведомо, господин директор. Я принес тряпку и вытер, дверь запер. А если он по всей Школе натоптал, так у меня же только две руки, господин директор, не десять.

Лицо его просветлело. У меня уже не осталось сомнений, что он так и решил — Арчи наследил по Школе, а мне влетело. И это было лучшее — пока. Потому что чуть позже ему придется снова копать могилу.

— Когда это было? — спросил Лэнгли.

— Ну, ночью, — прикинул Фил. — Все уже спали. Часа в три? Кто знает, сколько я там возился, в этой прачечной, но все готово, можете хоть сами проверить. Сэр.

Лэнгли кивком отпустил его, и я никогда раньше не видела, чтобы Фил с такой скоростью бегал. Я повернулась к Лэнгли — и я все еще держала в руке его платок.

— Значит, крови не было, — негромко сказал он. — Если Фил не соврал.

— Он решил, что мне попало за следы по всей Школе, — объяснила я. — Если бы он заметил кровь возле двери, прибежал бы к кому-нибудь еще ночью. Потому что…

— Потому что мог бы подумать, что кто-то из девочек… м-да, — смутился Лэнгли, но закончил: — Принял какое-то снадобье и побежал скрывать следы греха, пока они на нос не полезли... Не надо сбрасывать со счетов Криспина…

Да, не надо. Откуда у Лэнгли такая невероятная прозорливость?

На улице было морозно. Мы стояли на мощеной дорожке, и Лэнгли рассматривал что-то на земле. Я понятия не имела, что он там видел.

— Слишком много следов, — пробормотал Лэнгли. — Давайте пройдем в теплицы. На что Арчи там мог наступить?

— Госпожа Коул могла просыпать удобрения. Но ведь тогда Арчи не наследил бы так в Школе?

— Или Фил вытер уже остатки, — не согласился со мной Лэнгли. — Надо было сразу спросить, но что уж. Это была пара почти незаметных следов?

Лэнгли шел медленно, продолжая всматриваться. Я шла за ним в двух шагах. Потом он остановился, поднял руку, и я тоже встала как вкопанная.

— Взгляните сюда.

Что-то я должна была заметить? Но я, как ни смотрела туда, куда указывал Лэнгли, не видела ничего.

— Дождь перестал к ночи, начало подмораживать. Похоже, очень похоже, что здесь кто-то какое-то время лежал.

Лэнгли поднял голову и посмотрел почему-то на Школу. Я не могла взять в толк, зачем он туда смотрит и почему вообще позвал меня с собой.

— Из какого кабинета видно это место, как думаете?

Я тоже озадаченно уставилась на окна. Потом уверенно произнесла:

— Ночью это место не видно. Арчи упал именно здесь?

— Может, и нет, — уклончиво ответил Лэнгли. — Следы тут… какие-то есть, но смахивают на его собственные.

«Древнее зло не оставит никаких следов». Не оставляет. Люди погибают один за другим, а я не могу ничего сделать. Даже признаться в своих подозрениях.

Госпожа Джонсон тоже ему ничего не сказала — так мне казалось. Или Лэнгли не принял ее предостережения всерьез.

Мы дошли до теплиц. Все как обычно, да в каждый такой день было все как обычно, если бы кто-то мог что-то предвидеть! Мы зашли внутрь, и мне было страшно. Лэнгли это заметил.

— Вы чего-то боитесь?

— Да, — выпалила я. — Я должна вам кое-что рассказать… Оно, возможно, не имеет никакого отношения ни к чему. Но я расскажу. Обязательно. Когда мы вернемся.

Теперь пути назад у меня не было. Я знала, что Лэнгли не забудет мои слова, и радовалась, что решилась хотя бы на это. Он вытрясет из меня правду, а дальше будь что будет.

— Госпожа Коул? — позвал Лэнгли. — Госпожа Коул, вы где?

— Здесь всегда так тихо? — спросил Лэнгли, повернувшись ко мне.

— В принципе, да, — я пожала плечами, прогоняя плохое предчувствие. Когда не было студенток, в теплицах чаще стояла мертвая тишина, но мне не нравилась теперь эта фраза даже как намек на отсутствие звуков. Признаков жизни. — Она могла выйти куда-то…

Тишина, как в могиле… Нет, нет.

— Пойдем посмотрим.

Мы шли вдоль ухоженных аккуратных рядов. Я обратила внимание, что Лэнгли пристально всматривается — нет ли где какой-то подозрительной кучи, куда мог вляпаться Арчи. Нет… Но это ничего не значило, у госпожи Коул было время все убрать.

Она отказалась от переселения в здание Школы. Напрасно?

— Госпожа Коул?..

Никакого ответа. Мы остановились, Лэнгли вопросительно смотрел на меня.

— Я предложил бы разделиться, но… не стоит, право. Держитесь поближе ко мне.

Он хотел, возможно, меня успокоить, но напугал еще пуще. И я подумала — как убивает эмпус? Ужасает своим обликом до смерти? Заставляет упасть? Сам толкает? Или… или достаточно просто его увидеть, и человек обречен?

«Какая чушь лезет в голову...» Я не знала, что во мне сильнее, чувство страха или чувство стыда. Стыд рождался из страха, от того, что я боялась заведомых выдумок.

Я не сразу поняла, что увидела. Ноги в грубых туфлях, стоптанных, но чистых. Лэнгли их не заметил, прошел мимо, а я замерла и испуганно пискнула. Может быть, слишком тихо, лучше было бы закричать — способна ли я была закричать? — потому что Лэнгли не сообразил, что что-то не так, сделал еще пару шагов и только потом нетерпеливо обернулся. Я смотрела на него и пыталась указать на ноги, рука меня не слушалась, я словно пыталась схватить пальцами воздух.

— Госпожа Гэйн?

Лэнгли не задавал вопросов, не произносил лишнего, а я не могла ему объяснить — дыхания не хватало, слов тоже, я была близка к срыву или истерике. Лэнгли быстро подошел ко мне и присмотрелся, но ничего не увидел.

Да, я чисто случайно бросила взгляд на раскидистые листья растения, названия которого я не знала, листья сейчас загораживали Лэнгли обзор. Он не растерялся, осторожно, положив руку мне на плечо, заставил меня отойти на пару шагов назад, а потом встал на мое место, вздрогнул и молниеносно исчез в зарослях.

Я его больше не видела, как и саму госпожу Коул, только вовсю шевелились листья. Я ничего не хотела видеть, слышать и знать. Лишь сорваться с места и убежать, и немедленно, сию же секунду уехать, но ноги не подчинялись, а уехать я все равно не могла. И слез у меня уже не было, возможно, я их не выплакала, просто ужас сковал настолько, что я дышала с трудом.

Лэнгли высунул голову из листьев, поманил меня. Я подошла как зачарованная, не понимая, что делаю, и ничего не спросила. Скажет сам.

— Она жива. И вроде бы нет никаких повреждений. Но она без сознания.

Я кивнула.

— Надо попробовать привести ее в чувство. Вы разбираетесь в снадобьях? Есть настойка луппии, здесь она должна обязательно быть. Поищите, она темно-красного цвета и обычно хранится в очень маленьких флакончиках. Только не открывайте ее.

Я опять кивнула. Лэнгли снова пропал, а я крепко зажмурилась, выдохнула и открыла глаза. Не дело, это совсем неправильно — так вести себя, я обязана выполнить его распоряжение. Луппия? Отлично. Поищем луппию…

Как я добежала до кабинетика госпожи Коул, я не помнила. Очнулась, когда открыла и уставилась в тот самый шкафчик, из которого она доставала мне шарики от головной боли. Маленьких флакончиков было много, но на мое счастье все они были подписаны. Иначе нельзя — с ними имели дело студентки, и луппию я нашла быстро. Только была она в полумраке не красной, скорее черной, но я поверила надписи и побежала назад, сжимая флакончик.

Лэнгли стоял на коленях над госпожой Коул. Она лежала на животе, голова повернута в сторону, но упала она так сама или Лэнгли о ней позаботился? Я протянула флакончик, Лэнгли в благодарность молча кивнул, отвинтил крышечку, стараясь не поворачиваться к флакончику, и я поняла почему — запах поплыл такой едкий, что мне моментально прочистило разум.

Близко к лицу госпожи Коул Лэнгли подносить флакончик не стал, помахал над горлышком на расстоянии полуфута от ее лица, но этого оказалось достаточно. Она застонала, судорожно дернула рукой, простонала еще раз, зашевелилась. Лэнгли закрыл флакончик, отдал его мне и потряс госпожу Коул за плечо.

— Давайте, госпожа Коул, приходите в себя. Все уже позади. Вы меня слышите?

— М-м… — она попыталась встать, не смогла, только закашлялась. Я списала кашель на действие луппии. — Сущие, кто… кто это?

— Директор Лэнгли, — ответила я. — Госпожа Коул, Арчи вчера здесь был?

Лэнгли не успел ничего сказать. Что крылось в его устремленном на меня взгляде, я не поняла, — то ли изумление, то ли упрек. Я смущенно пожала плечами.

— Арчи? — меж тем переспросила госпожа Коул. — Сущие, я не помню. Стефани? Это ты?

— Да, госпожа Коул. — Мне стало ясно, что я должна уже что-то сделать. Я сунула луппию в карман, забралась в заросли ближе и присела рядом с Лэнгли. Как рядом — по другую сторону от госпожи Коул, и проклятое растение заскребло мне шею. Я понадеялась, что оно не вызовет у меня аллергию или не менее неприятный приступ. — Как вы здесь оказались?

Я посмотрела на Лэнгли и с обидой поймала едва заметную улыбку. На этот раз я не могла ошибиться — выражение лица его говорило, что я несу невозможные глупости.

— Что вы помните последним, госпожа Коул? Подняться можете? Я вам помогу.

Он действительно поднял ее так легко, что я поразилась, а потом вспомнила, как небрежно он сломал засов в комнате Арчи. И опять у меня закралась мысль, что не просто так он овладел этой магией силы. Но зачем, для чего?

Я тоже придерживала госпожу Коул, но больше для вида и чтобы она не чувствовала себя неловко. Лэнгли не отпускал ее плечо, возможно, боялся, что она потеряет равновесие. Мы делали вид, что помогаем госпоже Коул не упасть. Так и было, но я сомневалась, что ей нравятся прикосновения Лэнгли.

А Нэн, тут же услужливо подсказала память. Нэн. Да, при чем тут Нэн?.. Нэн с ее вчерашней тревогой?..

— Последним… — проговорила госпожа Коул. — Вроде бы… я поливала тут… или нет? — Она растерянно смотрела на Лэнгли. — Я что, тут уснула?

— Я отведу вас в комнату, — предложил он и взглянул на меня, я указала в нужном направлении, но Лэнгли, хоть и поволок — иначе не скажешь — госпожу Коул, продолжал задавать вопросы. — В какое время вы начали поливать… м-м… цветы?

— Я не помню! — госпожа Коул показалась мне раздраженной. Неудивительно — сколько она тут пролежала? Может, ушиблась при падении. Плюс рука Лэнгли на ее плече. — Господин директор, не спешите так, у меня ноги подкашиваются и перед глазами все плывет…

Лэнгли чуть замедлил шаг и решил, что госпожа Коул окрепла достаточно, чтобы дальше идти самостоятельно. Я все же не отпускала ее, но ко мне у нее претензий и не было.

— Было еще светло?

Лэнгли оказался настойчивым. Даже навязчивым, и кто бы знал, зачем ему было все это нужно?

— Нет, господин директор, уже темнело, кажется, Арчи бродил, я как раз посмотрела в окно. Он постоял и пропал. Я отвернулась на секунду, а его уже нет.

Арчи? Арчи весь день был в Школе, и я это знала прекрасно, потому что он заканчивал со стеной. Я постоянно наведывалась к нему, конечно, в какой-то момент он мог ненадолго выйти, но… Пользуясь тем, что госпожа Коул смотрит вперед — и, возможно, на свои растения, оценивая вероятность того, что их мог кто-то нарочно или неумышленно повредить, — я отчаянно замотала головой. Лэнгли заметил.

— Вы уверены, что это был Арчи? — уточнил он.

— А кто же еще, господин директор? — госпожа Коул откровенно занервничала. — Явно мужчина, уж я различила, девицы-то наши все в юбках! Увидела бы я кого из студенток, вышла бы да прогнала! Нечего бродить по ночам, хватит одной моей бедной Лайзы… Извините меня, господин директор, — но вырвалась она почему-то из моей хватки и довольно резко, — мне надо… в другую комнату, с вашего позволения. Долго я там пролежала. Надо выспаться мне уже. Это все переутомление. Не спала, почитай, как моей крошки не стало, а снадобья так глотать без разбору нельзя, мне ли не знать.

Она ушла так стремительно, что мы не нашлись, как ее остановить. Впрочем, не нашлась только я, потому что госпожа Коул вправду поспешила в сторону туалета и мне показалось грубым ее окликать, а Лэнгли…

— Загадочно, — задумчиво произнес он. — Интересно, кого она видела? То самое древнее зло?

— Да, — твердо ответила я, и вытянувшееся лицо Лэнгли меня позабавило, пусть ничего веселого во всем этом не было совершенно. Как будто я показала ему фокус или он убедился, что я тоже могу легко сломать дверной засов.

Лэнгли нахмурился, но постарался сохранить дружелюбие, и был насторожен. Как охотничий пес, подумала я, он словно принюхивается.

А не его ли видела госпожа Коул? Тогда понятно, почему она называла Арчи, хотя должна была полагать, что это легко проверить. Она не знала о его смерти, мы ей ничего не сказали. Я полностью потерялась из-за всего, а Лэнгли… не счел необходимым и важным?

Я покосилась на него. Мы уже шли к выходу из теплиц. Что сейчас происходит в Школе? О смерти Арчи узнают так или иначе. Кто решит, что старик просто отжил свое? А кто испугается до такой степени, что мы не сможем с ним совладать? Что начнется — паника? Бегство? Бежать некуда.

Я остановилась, посмотрела на здание Школы. Снаружи все казалось спокойным… Что творилось внутри, я боялась представить. Вся надежда была на то, что госпожа Джонсон справится и скроет следы. Пусть думают, что Арчи был стар.

— Знаете, что самое странное? — спросил вдруг Лэнгли, тоже останавливаясь. — Девочка погибла на улице. Криспин — в конюшне. А госпожа Рэндалл и и госпожа Коул, если это все действительно связано, были в помещениях. В разных. Но не погибли. А Арчи? Упал на улице, умер у себя в комнате. Вы видите взаимосвязь? Я — нет. И непохоже, чтобы кто-то приложил к этому руку… На первый взгляд совсем непохоже. Так, пожалуй, начнешь верить в проклятья.

Он, конечно, ни в какие проклятья не верил. И я не верила, месяц назад я рассмеялась бы в лицо тому, кто мне это сказал… Сейчас мне смешно уже не было. Лэнгли не видел взаимосвязь, но я видела, так что ему было легче, чем мне.

— Вы что-то хотели мне рассказать, — напомнил Лэнгли. — По-моему, сейчас самое время.

Мне было холодно. Меня знобило. Я и хотела поскорее оказаться в тепле, и одновременно оттягивала возвращение. Изменить я уже ничего не могла, только отсрочить.

— Эмпус. — Я не смотрела на Лэнгли. У меня не было желания еще раз поймать тот самый взгляд — удивленный моими словами не самым приятным образом. — Вы слышали про эмпуса?

— Эмпус? — с интересом переспросил Лэнгли, забавно изогнув брови. — Да, разумеется, слышал. Госпожа Гэйн, вы человек с университетским образованием…

Никогда в жизни меня не били, но, наверное, так чувствует себя тот, кому дали пощечину. Я вспыхнула, закусив до крови губу. Лэнгли в чем-то был прав, хотя…

— Спросите госпожу Джонсон, — процедила я сквозь зубы. — Она приказала протопить Школу, и это не просто так.

Я развернулась и быстро пошла в Школу. Мне было обидно до слез, но я не могла не признать, что злюсь абсолютно напрасно. Госпожа Джонсон не назвала причину смерти Арчи. Она не знала, отчего он умер, или скрыла это от Лэнгли, или же Лэнгли мне солгал.

Я толкнула дверь, готовая ко всему, но Школа встретила меня как обычно: студентки в холле, шелест голосов, никакой тревоги. Никто не знал или всем было безразлично?

— Стефани! — На меня налетела Нэн, и я вздрогнула. — Сущие, что же это такое? Бедный старик! Ты что, плакала?

Я машинально провела рукой по щеке и вдруг вспомнила, что у меня был платок Лэнгли. Я точно не возвращала его, тогда где он? Я сунула руку в один карман, потом в другой, нащупала платок и успокоилась. Нэн покачала головой.

— Ты в порядке?

Я не могла подозревать ее. Не хотела. Но и рассказывать о том, что случилось в теплицах, не горела желанием. Может, чем меньше Нэн будет знать, тем лучше?

— Ты вчера в самом деле слышала крик?

— Да, конечно, — Нэн тряхнула головой. — Что-то не так? Что-то с госпожой Коул? Но Арчи должен был…

— С ней все хорошо, — через силу выдавила я. — А… как… что там с Арчи?

— Госпожа Джонсон говорит, что это участь всех стариков, — с грустью ответила Нэн, и мне показалось, что она искренна, но насколько? — Никогда не знаешь, верно? Жаль его…

— Да, очень жаль, — согласилась я, думая совсем о другом. Госпожа Джонсон действительно никому не сказала про рану на голове Арчи, и это было разумно, но до каких пор мы могли держать все в тайне? Не лучше ли было забить окна, запретить всем выходить и смотреть на улицу, закрывать двери не только на засов или ключ, но и на магию, сделать из Школы подобие крепости? — Она там, наверху?

Нэн кивнула, и я оставила ее и пошла на второй этаж.

Здесь тоже было все как всегда. Джулия о чем-то спорила с госпожой Лидделл, и прислушавшись, я поняла, что они разбираются по поводу дежурств девочек в классах: Лэнгли сократил количество часов уборки в пользу свободного времени студенток, и госпоже Лидделл это не нравилось. У окна я заметила Торнтон и Мэдисон и едва не кинулась к ним с воплем, что нельзя, нельзя стоять у окна, нельзя выглядывать на улицу, нельзя… Но нет, я сдержалась. Как бы мне ни было страшно, я могла лишь навредить.

Госпожа Джонсон занималась Джонни. Ему совсем оторвали ногу, а Филу сейчас было не до починки, ей пришлось возиться самой.

— Стефани, детка, — кивнула мне госпожа Джонсон. — Из какого места у них растут руки? Они ведь будут лечить людей!

— Вы обещали рассказать про эмпуса, — я облизнула губы. Мне хотелось пить и еще — согреться. Но меня трясло не от холода, я терпела. — Вы знаете что-то о нем?

Госпожа Джонсон вздохнула. Оставила Джонни, выпрямилась, окинула его оценивающим взглядом, потом покачала головой, прошла за парту и села. Мне ничего не оставалось, как сесть рядом.

— Эмпус, — начала госпожа Джонсон. — Этим призраком пугали меня, когда я была ребенком. Им всегда пугали юных девиц, чтобы они не шастали по ночам. Тогда здесь был монастырь, а знаешь, монахини суеверны, — она засмеялась. — Да, детка, ты думаешь, что они полагаются на волю Сущих, а они шугаются белой кошки и ничего не начинают в четверг. Ты спрашивала про книгу, так вот, ее привезла в монастырь Почтенная Алоиза Уайт, редкая же была стерва, да простят меня Сущие за несмелый язык, потому как следует выразиться покрепче. Все шепталась с нашей травницей, две старые сплетницы, перемыли кости всем, грозили девочкам этим эмпусом, а я потом варила снадобья от недержания, ладно бы малышки, но и взрослые… а, — она махнула рукой, — то дело давнее. Ну и чтобы придать вес словам, тыкали девочек в книгу.

— Но ведь это легенда? — с надеждой спросила я. — Такая же, как кошка или четверг?

Мне казалось, что правду она мне не скажет. Да и знает ли она эту правду сама? Я считаю ее мудрой, но что если ее мудрость в том, чтобы дать злу убивать, но не мучить нас ожиданием смерти?

Госпожа Джонсон наклонилась и погладила меня по руке. Мне этого не хватило. Я набрала в грудь воздуха, но не смогла вымолвить ни слова, слезы снова покатились из глаз. Я утерла их, взглянула на госпожу Джонсон как сквозь пелену.

— Отчего умер Арчи?

— Я не знаю, детка, — и госпожа Джонсон опять коснулась моей руки. — Рана на его голове не опасна. Да, кровь текла, но только кожа рассажена…

Как ни был затуманен мой взгляд, но я заметила, что она нахмурилась. Ненадолго, всего на миг, но ей что-то не нравилось.

— Стефани, детка, мне тоже жаль Арчи. Но ничего не поделаешь.

— Вы приказали протопить Школу, — привела я последний аргумент. — Вы сами сказали, что эмпус никогда не войдет туда, где тепло.

А разве ему надо входить? Госпожа Коул едва не погибла в теплицах. Арчи умер в Школе. А Криспин — в конюшне.

— Как он убивает?

— Стефани! — Госпожа Джонсон повысила голос — это был плохой знак. — Ты навыдумывала себе! Вот этого я и боялась! И слава Сущим, вот она, высшая воля, что эта проклятая книга пропала! Я опасалась, что она у кого-то из девочек и мне опять придется варить это снадобье, а простыни сушить над открытым огнем! — Она внезапно смягчилась, даже улыбнулась мне виновато. — Детка, детка… если найдешь эту книгу, брось тут же в камин. Я монахиня, ты ученый. Кого из нас учили верить в стариковские байки?

Я вышла от нее, немного успокоенная. А потом завертелся мой день, и страхи ушли под грузом забот. Фил торопился с могилой, чтобы успеть дотемна, времени оставалось мало, но Арчи провожали мы все, кроме студенток, и госпожа Джонсон пропела красивый старинный псалом.

Лэнгли тоже пришел и был мрачен. Я поймала его переглядки с Нэн — короткие, почти незаметные, и не придала им никакого значения.

Студентки разошлись по комнатам рано, я закончила дела и маялась. Спать не хотелось, точнее, Нэн не было, и я знала, что я одна не усну. Кто следующий, билась мысль, и можно ли что-нибудь сделать? Как предупредить? И кого?

Если бы была госпожа Рэндалл, я могла бы ее попросить о помощи.

Кармическая диагностика учитывает прошлые жизни и их влияние на жизнь нынешнюю. Это магия, Лэнгли был прав, я вряд ли справлюсь с этим самостоятельно. Все дело ведь в концентрации, но с этим я могу обратиться к Нэн, а руны и астрология все же система. Я не разбиралась ни в рунах, ни в астрологии, но были учебники, в классе кармической диагностики они должны обязательно быть…

Лекарницы применяли кармическую диагностику в акушерском деле. Врачи прибегали к ней при более серьезном лечении. То, что я знала, примерно было так: если ты обагрил руки кровью в жизни прошлой, будь ты мужчиной или же женщиной, в этой жизни, возможно, тебя ждет кровотечение в родах, возможно, смертельное. При диагностике лекарница могла быть готова к этому, но как правило у нее времени не было узнать все о роженице. А у меня время было… немного, но я обязана была попытаться.

Учебники у госпожи Рэндалл нашлись. Судя по их количеству, после того, как она покинула Школу, девочки просто побросали их в классе. Там же были и книги по астрологии и рунам.

Как это связано? Справлюсь ли я без магии и с кого мне начать?

С госпожи Коул, решила я. Она, наверное, первая. Эмпус не оставит ее в покое…

«Сущие, нет, только не снова эмпус!»

Я припомнила дату ее рождения. Тридцатое число, а месяц неважен, главное год и когда была до ее появления на свет полная луна. Карты имелись в книге, я нашла дату, отлично, она родилась в день Вола, но что дальше? Что в жизни у тех, кто рожден в день Вола?

Усердие и тяжкий труд, прочитала я. Это правда, у госпожи Коул не самая легкая жизнь. «И Вол дойдет до цели». А кто враги у Вола? К сожалению, об этом учебник мне ничего не сказал, отослал меня к рунам. И схемы о прошлых жизнях этого дня тоже были испещрены мелкими непонятными знаками, и я разбирала их, пока не начали гореть и слезиться глаза.

И все, что я смогла выяснить, — что Вол — знак упорный. И редко когда люди этого дня портят себе карму, потому что упорство — редкий и значимый дар Сущих, он не дается кому ни попадя, он сам по себе награда. Мне бы его, рассеянно подумала я, тогда я не ушла бы отсюда, не узнав все до конца. Но это был мой предел, дальше уже начиналась магия, я держала в руке раскрытый учебник по высшей кармической диагностике — наверное, тот, по которому училась сама госпожа Рэндалл, и понимала, что мне в нем не понять ничего. Да и как было мне применить концентрацию? Я не умела. Мне нужна была Нэн.

Я, решив, что никто этих учебников все равно в ближайшее время не хватится, собрала их, закрыла дверь класса и пошла к себе в комнату. Школа спала, но в комнате не было Нэн.

«Значит, так», — я несколько растерялась. Нэн казалась мне более строгой, но хорошо ли я знала ее? Кровать ее не тронута, все вещи на своих местах. Я сложила книги на наш общий рабочий столик, разделась и легла, прислушиваясь.

Тишина. Уже засыпая, я подумала, что забыла про Кору Лидделл. Она ведь тоже однажды могла погибнуть. Видела она кого-нибудь или нет?

И когда я проснулась утром, поняла, что Нэн так и не появилась.

«Без паники», — приказала я себе. Нэн взрослая женщина, понимает, что делает, отдает себе отчет.

Но без паники не получилось. Было слишком темно и тихо… Нет, не тихо. На улице что-то происходило, но меня беспокоила не улица. Я не собиралась выглядывать в окно, никакая сила в мире не заставила бы меня это сделать. Но было рано, намного раньше, чем я просыпалась обычно.

Проглотив вставший в горле ком, я протянула руку к юбке. Где-то там в кармане были старые часы, отцовские, грубые, но надежные. Я откинула крышечку — половина пятого утра, и можно было перевести дух и успокоиться. Просто еще не время Нэн вернуться.

Я не могла объяснить, что меня терзает больше: то, что Нэн внизу с Лэнгли, или то, что я против воли различаю с улицы. Может, не только я, но, судя по тишине в Школе, если кто что-то и слышал, то не волновался по этому поводу совершенно.

Так что же это? Стук… стук копыт?

Сущие, захныкала я, только не это, пожалуйста! Кто-то из девочек не закрыл денник, лошадь выбежала, и теперь ее надо ловить. Лошадей было шесть — на случай, если придется спешно уезжать из Школы, но все молились, чтобы этот случай никогда не настал. Лошадей шесть, карет всего две, и каждая на шесть мест, едва хватит преподавателям. Теперь хватит, равнодушно подумала я, а потом закралась подленькая мысль: неужели кто-то устраняет всех, кто мог занять место в карете?

«Но при чем тут малышка Кин?» Лайза Кин была единственной погибшей студенткой, и пусть она бы и оставалась единственной, но…

Я с досадой поморщилась. Надо встать, одеться и идти ловить проклятую лошадь, а не размышлять, кто виновен во всех этих смертях. Мне надо выйти на улицу, где в морозном воздухе чувствует себя вольготно кошмарное существо из мрака и ждет неосторожную жертву, чтобы утолить свой голод.

Я быстро оделась, ловя каждый звук с улицы. Лошадь один раз коротко заржала — может, хотела обратно в денник, но что странно, ей никто не ответил или я не расслышала. Закутавшись в мантию, я взяла фонарь и вышла из комнаты.

Тишина и покой, и даже Фил не работает или уже все закончил. Возможно, он выпил в память о друге и спит. Вся Школа спит, и только мне почему-то неймется, меня тянет туда, в темноту, или это эмпус расставил свои опасные сети? Это он манит меня лошадиным ржанием и тайной, которую мне не надо бы знать?

На первом этаже я сделала усилие над собой, чтобы не подойти к двери директорского кабинета. Все равно там горит камин, все равно Лэнгли — и Нэн — наверняка оставили слабый свет, и я увижу, как полоска пробивается из-за двери, но Нэн должна вернуться в комнату до того, как все проснутся. Она могла бы демонстративно заявить о своих отношениях с новым директором, ей никто не сказал бы ни слова, вот только согласился бы Лэнгли? Я сомневалась, и неприятный червячок точил меня изнутри. «Это не мое дело», — повторяла я, но смириться с этим было отчего-то непросто.

Я с трудом оттащила в сторону тяжелый засов, повернула ключ в двери. Он торчал в замке, это была глупость, любой мог выйти, но по крайней мере не войти. Если бы ключа не было, мне пришлось бы идти будить Фила…

Лошадь я увидела сразу. Она стояла ярдах в пяти от крыльца и тыкалась мордой в остатки травы, и ничего не оставалось, как подойти и попытаться увести ее обратно в конюшню. Я надеялась, что это не та кобыла, которая расправилась с несчастным Криспином, но очень быстро поняла, что это не имеет значения. Лошадь отказывалась идти, а это значило, что надо пройти в конюшню, взять уздечку, накинуть ее на лошадь и только тогда повторить попытку. Я была уверена, что не получится загнать ее без помощи Фила, но попробовать стоило.

Мне было страшно, я смотрела прямо перед собой и молилась, чтобы ни один странный звук не заставил меня обернуться, чтобы ничто и никто не возник у меня на пути. Но мои чаяния оказались напрасны — у конюшни стояла еще одна лошадь и что-то жевала.

Я остановилась. Как могло случиться, что лошади выбежали? Не одна, а несколько, зачем им покидать конюшню, пусть не такую теплую, какой сейчас была Школа? Кто-то их напугал? Испуганными они не выглядели.

Я толкнула двери. Открыть их могла любая лошадь — двери во всех конюшнях распахивались легко и в обе стороны. И замерла. Нет, я не увидела чье-то тело или эмпуса, я не увидела лошадей.

Ни одной лошади в конюшне не было, и хотя я знала, что они практически никогда не ложатся, я прошла и убедилась, что они исчезли. Четыре лошади, и…

Сколько-то было седел, сообразила я, но сколько? Кто теперь это знает, мне не довелось заказывать ни одно, может быть, Торнтон сможет сказать? Или Фил?

И молчать об этом я не могла. Лошади — имущество Школы, я за них отвечала, пусть косвенно, хотя теперь, когда не было Криспина, наверное, прямо, но директор отвечал бесспорно — перед Советами. Надо нарушить покой господина Лэнгли и Нэн, и я перестала жалеть о случившемся. Это не моя прихоть — необходимость. И если им будет неловко, не моя в том вина.

Я вернулась и уже на пороге поймала себя на мысли, что не вспомнила про эмпуса. Решительно подошла к двери директорского кабинета и постучала. Сейчас может проснуться Фил, если он вообще спит, но это неважно.

Лэнгли ответил не сразу. Я постучала еще раз, потом еще и только тогда услышала, что кто-то подходит к двери, и отступила на шаг. Нэн увидеть я не ожидала, но и Лэнгли в халате госпожи Рэндалл меня удивил.

— Госпожа Гэйн? — Я определенно его разбудила, он жмурился от света, но не злился, наоборот. Лицо его стало озабоченным. — Что-то случилось?

— Лошади исчезли, сэр, — коротко ответила я, — я нашла только двоих.

— Почему вы не спите? — изумился Лэнгли. — То есть, вы среди ночи пошли проверять лошадей?

Теперь он словно подозревал что-то. Я поспешила его успокоить — но это я себя так утешила, на самом деле я поддела его.

— Госпожа Крэйг не ночует в комнате, — объяснила я как можно более ровно. — Не знаю, где она, но я волновалась, я плохо спала. Проснулась, ее все еще нет, и услышала с улицы лошадиное ржание. Подумала, что девочки плохо закрыли денник и лошадь выбежала. Я вышла, увидела лошадь, но не смогла ее увести, пошла за уздечкой в конюшню…

Лэнгли слушал меня и хмурился. А я старалась уловить посторонние звуки в кабинете и спальне.

— Пройдите, — предложил Лэнгли и дал мне войти. Не знаю, чего я ожидала увидеть, только мне стала видна спальня и в ней — никого, и даже вторая половина кровати была нетронута. — Подождите меня, я только оденусь. Как у вас… после всего… хватило смелости выйти на улицу ночью?

Он действительно быстро ушел в спальню и прикрыл дверь, но это не мешало ему со мной разговаривать.

— Почему вы никого не разбудили?

— Это моя обязанность, следить за сохранностью имущества Школы, — оттарабанила я, чтобы скрыть растерянность и зарождающийся страх. Если Нэн здесь нет и не было… — Господин директор, когда вы видели госпожу Крэйг последний раз?

Голос сорвался на истерический писк. Дверь спальни дернулась — Лэнгли, наверное, хотел выйти, но передумал, возможно, был еще не одет.

— На похоронах Арчи, — отозвался он.

«Где вы обменивались многозначительными взглядами...»

— Она пропала!

Нэн знала о моих опасениях, знала про эмпуса. Что она могла сделать, куда пойти? Какой мы найдем ее и найдем ли вообще?

Лэнгли высунул голову из спальни.

— Вы не знаете этого, госпожа Гэйн.

Я уже открыла рот, чтобы возразить — деться ей некуда, не у Фила же ночевать. Но в этом прозвучал бы нехороший намек. Я себе снова придумала объяснения, оговорила Лэнгли, пусть в мыслях, унизила его и усомнилась в его репутации. Мысленно унизила Нэн, ни к чему озвучивать это и унижать уже себя злобой и завистью, причем вслух.

«Что я думаю», — ужаснулась я. Я готова была обвинять людей в том, что они не совершали и даже не думали, и все из-за страха.

Лэнгли вышел, на ходу надевая мантию. На этот раз не директорскую, а обычную и сильно потрепанную. Где он ее раздобыл? У нас была старая одежда, это я знала, никто ничего не выбрасывал, все могло пригодиться, но никогда я не видела в этих обносках кого-то из преподавателей и тем более директора Школы.

Но он не сразу направился к входной двери, сделал то, что я посчитала излишним: разбудил Фила. Пришлось ждать, пока тот натянет на себя хоть что-то, и пока мы стояли под дверью, Лэнгли все больше мрачнел.

— Госпожа Крэйг когда-нибудь ночевала в другом месте? — спросил он, рассматривая стену. — Может, она говорила вам что-то?

— Нет, она всегда ночевала у себя, — помотала я головой. — И она не говорила мне ничего… это я говорила. Наверное, зря. Но она мне не верила.

— Про эмпуса?

Я тоже отвернулась, мне стало стыдно. Сколько можно уже твердить об этом? Но деваться мне было некуда.

— Да, про него… — Я постаралась стереть с лица смущение и посмотрела на Лэнгли. — Она отнеслась к этому как к выдумке.

Лэнгли кивнул, но мне показалось, он просто дал мне понять, что принял мои слова к сведению. Он был спокоен и недоволен одновременно, и я, разумеется, признавала долю вины за собой. Не потому, что разбудила его, потому, что снова завела речь про эмпуса.

Фил вышел из комнатки, завернутый в кусок дерьма — иначе я не могла назвать то, что он на себя напялил, но именно ему предстояло собирать лошадей. На улице мне в лицо ударил порыв ветра, и что-то где-то хлопнуло несколько раз.

Фил шел впереди, что-то бормоча, и он не боялся ни капли. Может, ему придавали смелости мы. Лэнгли тоже осматривался, потом подскочил к лошади и повел ее — я не рассмотрела, как ему удалось, но лошадь послушно за ним пошла. Фил похлопываниями заставил зайти в конюшню вторую лошадь и загнал обеих в денники. Я прижалась к стене, мечтая провалиться сквозь землю, Лэнгли прошел вдоль денников. Я была готова поклясться — он искренне изумлен.

— Как они могли выйти? — спросил он у Фила.

— Выгнали, господин директор! — откликнулся Фил. — Как иначе? Да вот эта, которая возле двери торчала, она в жизни не выйдет, если кормушка полная! Дрянная лошадь, работать вообще не хочет, ленивая и прожорливая! А жеребчик этот, которого вы привели, трусоват. Где остальные, господин директор? Кто лошадей украл?

Лэнгли подошел к седлам и принялся их рассматривать. Я тоже приблизилась — пусть не сказала, что мне пришла в голову эта же мысль. Мне не хотелось ее заканчивать, она звучала бы как приговор, я предпочитала, чтобы Лэнгли сделал это за меня. Мог ли кто-то похитить Нэн? Она дорого стоит в прямом смысле этого слова, за нее могут дать и дадут баснословный выкуп.

— Сколько всего седел, Фил?

— Так семь! — прокричал тот откуда-то из глубины конюшни. — Лошадей шесть, седел семь. Восьмое еще Криспин выкинул, совсем развалилось.

Лэнгли кивнул и отошел, удовлетворенный, но я схватила его за рукав и тут же выпустила.

— Их шесть, — простонала я, и Лэнгли медленно повернул ко мне голову. — Их всего только шесть.

— Госпожа Гэйн, — он вскользь коснулся моего запястья и сразу убрал руку. — Конечно, их шесть. Тот, кто увел лошадей, оседлал одну лошадь, остальные седла ему ни к чему. Это печально, но не самое страшное, что могло произойти, уверяю.

— А Нэн?.. Госпожа Крэйг? — поправилась я. — Надо найти ее. Может, ее похитили!

— Идите к себе, — резко оборвал меня Лэнгли. Потом улыбнулся, будто извиняясь. — Ни к чему вам мерзнуть. Вы можете еще немного поспать. Пожалуйста, мы тут осмотримся, Фил мне поможет.

Я знала, что уснуть не смогу. Даже если бы и хотела, не смогла бы, и дело было не в лошадях — в Нэн и в том, что Лэнгли вел себя очень странно. Но я покорно повернулась, а потом вдруг подумала, что все может быть проще. Пока Лэнгли со мной говорил, Нэн заправила половину кровати. Пока он одевался, она стояла так, чтобы я не могла ее увидеть. А сейчас она вернулась в комнату и, возможно, уже спит и утром скормит мне наивную ложь о том, что она уснула в библиотеке.

Я вышла за двери конюшни, и снова что-то хлопнуло. Окно? Я подняла голову. Судя по звуку, окно было с торца. Кто-то плохо закрыл окно, похоже, в классе Коры Лидделл. Я застонала, представив, какую истерику она закатит с утра, и решила подняться. Упущение Фила или девочек, которые там убирались, но лучше исправить все так, будто окно всю ночь было закрыто, ведь никто не докажет обратное.

Я подошла ближе, чтобы удостовериться — это действительно класс анатомии. Но нет, класс арифметики, третий этаж, и я вздохнула с облегчением и опустила голову.

Кричать я не стала в который раз. Сама себе удивилась — я воспринимала все происходящее обреченно, а может, стоически. Но я только закрыла рукой рот, всмотрелась и на почти онемевших ногах бросилась обратно в конюшню.

Лэнгли что-то делал в деннике, и когда я вошла — вбежала, — встревоженно обернулся и все понял по моему выражению лица.

Я покачала головой. Почему я стала вестником беды?

— Я не знаю, кто это. Может быть, госпожа Коул. Я не подходила к ней близко.

Лэнгли вышел, вытирая руки о мантию, и крикнул:

— Фил! Нам нужна госпожа Джонсон. Скорее.

Он выскочил, не дожидаясь ответа, и я выбежала за ним. Мне хотелось верить, что я ошиблась. Что, возможно, она — кто это? Да кто бы ни был! — просто лежит без сознания, как госпожа Коул тогда, в теплицах. Я напрасно переполошилась, ничего не произошло… никто больше не умер. Но нет, Лэнгли, быстро осмотрев тело, вернулся ко мне.

— Это госпожа Лидделл.

Кора Лидделл? Я ведь хотела спросить ее, видела ли она что-то или кого-то. Не успела, и теперь ответ был очевиден. Я посмотрела в глаза Лэнгли, но ничего не сказала о своих подозрениях, он мне не верит, пускай.

— Она упала из окна?

— Госпожа Джонсон скажет точнее, но мне кажется, нет. Она… умерла? — он пожал плечами. — Или ее убили.

Я несколько раз провела рукой по лицу. В голове у меня шумело, и это был не внезапно налетевший ветер, что есть силы заколотивший рамой открытого окна.

— Я имею в виду конокрада, госпожа Гэйн, — пояснил Лэнгли. — В этот раз вряд ли призрак, поверьте. Не вы одна слышали что-то, просто вам повезло, вы пришли, когда все было кончено.

Мы слышали, как пробежал мимо Фил, потом Лэнгли протянул ко мне руку, и я не сразу поняла, что он хочет. Фонарь.

— Я должен осмотреть все внимательнее, — объяснил он. — Вы позволите?

Как будто я могла ему запретить! И я пошла за ним следом, как овечка, мне было страшно оставаться одной, хотя до тела несчастной госпожи Лидделл было всего несколько ярдов.

Лэнгли светил на землю — искал следы. В одном месте он остановился.

— Смотрите, — он указал на явный отпечаток сапога, — похоже, что я прав.

Земля еще не промерзла. Ночью подмораживало, покрывалось инеем, но снег почти не выпадает в Дессийских Перевалах, а иней лежит лишь пару часов. Кто-то оставил след на земле — грубый мужской сапог.

Лэнгли поставил свою ногу рядом с отпечатком и сразу ее убрал. Я не поняла, зачем он это сделал, хотел доказать мне, что это не он? Но потом я догадалась.

— Он был меньше вас и… — я быстро окинула его ладную фигуру взглядом. — Он крестьянин. Он более… грузный, сэр.

Лэнгли обернулся, с трудом удержавшись от возгласа. Он издал какой-то неловкий звук, но постарался придать лицу строгое выражение.

— Вы можете быть правы, госпожа Гэйн, — сказал он медленно, — в том, что это крестьянин, у меня практически нет сомнений, но рост — о нет, размер ноги не показатель. У высоких мужчин бывает не такая большая ступня, как можно предположить. В любом случае… здесь очень далеко деревни, не так ли?

Я кивнула. Далеко — не то слово, но лошадей нам уже все равно не догнать.

— Насколько я помню лошадей, — продолжал Лэнгли, — конокрад мог выбрать наиболее крупную… Ту, которая не устанет под его весом.

— Тогда ему стоило взять два седла, — вырвалось у меня. И тут же я подумала, что лучше мне будет закрыть неуемный рот. Но ни к чему это не привело, возможно, страх гнал меня на поиски ответов. — Если устанет одна лошадь, он может сесть на вторую?

— Но как так могло случиться, — пробормотал Лэнгли куда-то в сторону. Он не обращался ко мне, не отвечал и не задавал встречный вопрос. Он был озадачен пропажей лошадей куда больше, чем смертью госпожи Лидделл. — Идите к себе, госпожа Гэйн…

Я никуда не ушла, только посмотрела на него вызывающе. Почему кража лошадей занимала его сильнее, чем погибшие люди? Это было неправильно. Да, кто-то очень сильно нуждался в деньгах, раз проделал такой путь от деревни до Школы, рискнул увести лошадей, но…

— Он мог приехать сюда на лошади. На своей. И он оседлал нашу лошадь, чтобы потом пересесть на нее.

— Вы очень наблюдательны и умны, госпожа Гэйн, — произнес Лэнгли абсолютно серьезно. — И все же я советую вам вернуться.

— Моя помощь может понадобиться госпоже Джонсон, — возразила я. Лэнгли скривился неодобрительно, но промолчал, и я сочла необходимым пояснить: — Она плохо видит и мало кого выносит на дух. Из преподавателей, сэр.

На крыльцо брызнул свет, показался Фил, быстро пошел в нашу сторону. Через пару мгновений появилась госпожа Джонсон, и мне стало легче. Она никогда не даст меня в обиду. Я на это надеялась.

Она не успела как следует одеться, накинула только старую теплую мантию, но кого она могла стесняться или бояться смутить. Она была обеспокоена, просеменила к нам, уставилась на Лэнгли, вытянув шею.

— Как бы ваш приезд оказался не к добру, господин директор, — поведала она сварливо. — Уж не привезли ли вы с собой скверну? — И махнула рукой. — Простите шутки старухи. Да помилуют нас Сущие, все, что здесь происходит, нехорошо.

Лэнгли выдавил растерянную улыбку. Я решила, что он побаивается госпожу Джонсон, но в этом не было ничего странного. Те, кто сам никого не боится, часто у других вызывают страх.

Она ушла к телу, возле которого прыгал озябший Фил, а мы с Лэнгли подошли ближе, но остановились так, чтобы ей не мешать, и Лэнгли окликнул Фила и протянул ему фонарь.

— Он не нужен мне, юноша, — закряхтела госпожа Джонсон. — Во-первых, я плохо вижу. Во-вторых, эти руки приняли столько младенцев и ощупали столько покойников, что вы не увидите за всю свою жизнь. Что вы хотите? Она не упала, да как бы она перевалилась через окно с ее весом, все кости целы, но я предсказывала ей апоплексический удар, так на него и похоже. Стефани, детка, пока ты тут, намекни господину директору, что анатомия важный предмет. И нет, я не буду его вести, но если не я, то кто же, правда?

Она поднялась на ноги, отряхнула колени. Фил вжал голову в плечи, скорее от холода, чем от испуга. Но, может, еще потому, что ему предстояло копать очередную могилу.

— Вы Дщерь Сущих, — неожиданно сказал Лэнгли. — Вы не верите в проклятья и зло? То самое древнее зло, о котором говорил бедный Арчи? — Госпожа Джонсон открыла рот, но он повысил голос. — Забудем про святость этих земель. Забудем про легенды и сказки. Это четвертая смерть за очень короткое время. У меня нет объяснений, есть ли они у вас?

— Нэн пропала! — перебила я Лэнгли бесцеремонным выкриком. Был неподходящий момент, но про нее все забыли. Даже я. — Ее нигде нет. Я боюсь, что ее похитили.

Госпожа Джонсон задумчиво почесала щеку. Глаза ее за очками расширились. Новость о Нэн изумила ее больше, чем гибель Коры Лидделл.

— Сущие да помилуют ее, — негромко выдохнула она. — Нэн сильный маг, возможно, самый сильный из тех, кто заперт в этих стенах.

— И лошади пропали, — закончила я упавшим голосом. — Наверное, это связано…

Лэнгли взял реванш.

— Госпожу Лидделл точно не убивали? — спросил он. — Нет ран на голове или теле?

— Ничего нет, — отрезала госпожа Джонсон. — Я ощупала ее всю, видят Сущие, удовольствия это мне не доставило. Но я отвечаю за свои слова, юноша, и если я говорю, как дело было, значит, оно так и есть. Даруют Сущие ей покой и простят грехи, ей уже не помочь, но где Энн Крэйг?

Она требовательно ткнула в грудь Лэнгли пальцем, и тогда я догадалась, что госпожа Джонсон думает о том же, о чем и я. Нэн уже в комнате и видит третий сладкий сон. Самообладанию Лэнгли можно было позавидовать — он сделал вид, что не понял намека.

— Иди поищи ее, Стефани, детка, — предложила мне госпожа Джонсон. — Не могла она взять и вот так вот пропасть.

Я замялась. Уйти хотел Фил — он как мог проявлял нетерпение, но вмешаться в наш разговор не смел. Я собиралась заартачиться, сослаться, наконец, на то, что я не студентка, а администратор, что надо отнести бедную госпожу Лидделл куда-нибудь, не оставлять же ее здесь, но Лэнгли тоже кивнул мне на Школу, и я ушла.

Никто еще не проснулся, а я только думала, что будет с утра. Новая смерть. Еще одна. И меня удивляло, что молчали девочки.

Я встала как вкопанная. Девочки? Сущие, как я могла об этом забыть! Трэвис видела эмпуса. Она сама призналась мне в этом, а я выбросила это из головы, я искала книгу, пыталась узнать, кто видел проклятого призрака, опасалась за госпожу Коул и за всех остальных, даже за Кору Лидделл. Я гадала, как эмпус убивает, хотя мне давным-давно был известен ответ! Он показывает то, чего человек боится больше всего на свете…

Или это всего лишь легенда. Я не узнаю у госпожи Лидделл, кто привиделся ей в темноте.

А кого видела госпожа Коул перед тем, как мы нашли ее?

Сколько еще человек в Школе видели что-то — и никому не сказали?

Я заставила себя подняться в кабинет арифметики. Подошла к окну, подцепила его длинной палкой с крючком, которой Далила Эванс закрывала тяжелые пыльные шторы, притянула раму к себе, закрыла окно на хлипкий крючок. Ему недолго осталось — сорвет ветром, надо предупредить Фила… Неудивительно, что и сейчас окно распахнулось, я видела, что будет порыв посильнее, и снова крючок выскочит.

Госпожа Лидделл не падала из этого окна…

А где Нэн?

Я бродила по Школе, заглядывая во все двери. Пусто, тихо, только в преподавательском коридоре уже кто-то начал утренний туалет. Скоро мне нужно будет сказать о случившемся, или, может, об этом сообщит Лэнгли? Мне стоило пойти к себе в комнату, но я не то чтобы чувствовала — знала, что Нэн там не найду.

И я не нашла.

Я села на кровать, убитая и уставшая. У меня не было сил пошевелить ни рукой, ни ногой. Даже на то, чтобы всхлипнуть, сил не осталось. За что это все, почему именно я? Я не верила в предсказания и провидение, я даже к кармической диагностике относилась со скептицизмом, так что же кто-то свыше хочет мне доказать?

Почему они все погибли? Лайза Кин, Криспин, Арчи, госпожа Лидделл? Почему пострадала госпожа Рэндалл, что грозит Трэвис, что видела госпожа Коул? Где Нэн? Когда все это закончится, что мне делать, как прекратить этот невообразимый кошмар?

Почему все скрывают от меня что-то? Кому верить?

Наверное, я все же упала без сил на кровать и заснула. Потому что, когда осторожно открылась дверь, я вскинулась, вспомнив все сразу, но это была не Нэн.

— Простите меня за вторжение, — Лэнгли чуть отвернулся, чтобы не смотреть на меня заспанную и помятую. — Но вы не отвечали на стук. Я запретил покидать Школу всем студенткам и персоналу. И видят Сущие, — тут он улыбнулся, — мне хватит сил притащить сюда упрямую госпожу Коул.

Все-таки Лэнгли смутился. Ситуация на грани, мы оба понимали это прекрасно. Я немного приподнялась на локте, но лежала на кровати, и одно то, что он был в моей комнате, далеко выходило за рамки всех мыслимых приличий. Лэнгли уже взялся за ручку двери, как я спросила хриплым дрожащим голосом:

— А как же Нэн?

Лэнгли обернулся, но на меня не смотрел. И мне показалось, не потому, что я полулежала, нет, было что-то еще. Но дверь он выпустил, покачал головой.

— Госпожа Гэйн, я склонен согласиться с госпожой Джонсон. Госпожа Крэйг сильный маг, и справиться с ней непросто.

— Тогда где она?

— Я не знаю. Давайте представим, что она сбежала из Школы? Это она оседлала лошадь…

Нэн не могла, только не Нэн. Нэн не стала бы уезжать в эту пору, Нэн никогда бы не бросила нас, хотелось закричать мне, но разве важны были Лэнгли мои эмоции? Нет, он слышал лишь голос разума. Я вздохнула и села, спустив ноги и одернув мятую юбку, а Лэнгли решил, что теперь может повернуться ко мне.

— И куда пропали остальные лошади?

— Вот это меня беспокоит сильнее всего, госпожа Гэйн.

Если бы он шутил, я охотно бы поддержала его, но нет. Лэнгли оставался серьезен, и мне все больше чудилось, что что-то не так.

— Мне страшно.

— Я знаю, — Лэнгли на секунду прикрыл глаза. — Я знаю, что вам очень страшно. Все, что я могу обещать — я никому не позволю причинить вам вред. Вы мне верите?

«С чего вдруг такая забота!» — выкрикнула я про себя. И с чего мне ему было верить? Лэнгли подошел ко мне ближе, опустился на колени перед кроватью, заглянул мне в глаза. Красивый жест, покаянная поза, в этот момент я боялась Лэнгли гораздо больше, чем эмпуса из тьмы. Эмпус убивал, Лэнгли чего-то от меня добивался.

— Тогда почему вы запретили покидать Школу? — жалобно спросила я. — Если вы полагаете, что госпожа Крэйг сбежала, если вы не верите в…

— Расскажите. — Потребовал? Попросил? Так — вежливо, не допуская отказа и возражений, разговаривали офицеры на границе. Лэнгли был чиновником на таможне? Это вполне объясняло его концентрацию на невероятной физической силе, офицеры Гвардии Анселских Долин следили за порядком наравне с полицией, может, в Дессийских Перевалах они тоже помогали жандармам? — Расскажите мне все, что вы знаете.

Где-то в коридоре раздавались шаги, голоса, кто-то ходил, я слышала, как госпожа Джонсон ругается на кого-то. Никто не собирался к нам заходить, всем было наплевать на меня, и я этому радовалась. Потому что никак я не смогу объяснить, почему я сижу на кровати, а сам директор стоит передо мной на коленях. Двусмысленная ситуация, нехорошая, очень опасная.

Но я ничего не предпринимала, чтобы ее изменить. Не попросила Лэнгли выйти, не сказала, что спущусь к нему в кабинет, не высказала, что он подвергает риску мою репутацию.

— Я… — пискнула я и задумалась. С чего мне начать?

— Начните с начала, — подсказал Лэнгли, словно прочитал мои мысли. — Так будет лучше всего.

— Вы помните тот вечер, когда вы приехали? — я посмотрела на Лэнгли, но вряд ли он стал бы утверждать, что нет. — Я сейчас поняла, что Арчи спокойно прошел до Школы, а потом так же спокойно вернулся назад… — Лэнгли молчал, только чуть улыбнулся, подбадривая. — Знаете, сэр, он ведь видел как кошка. Никогда не пользовался фонарем. Потом мы искали Мэдисон. Помните?

Лэнгли кивнул, хотя мой рассказ был бессвязен. Я восстанавливала события, пытаясь поймать что-то важное, и любой другой человек одернул бы меня и посоветовал быть последовательнее, но не Лэнгли. Он чиновник Священного Собрания, возможно, расстрига, привыкший выслушивать исповеди?

— Тогда же погиб Криспин. И слова Арчи не идут у меня из головы. Он сказал: «Не первый раз я его видел, так почему ничего не сделал, но я хочу дожить отпущенные мне Сущими дни...» И еще — «спрячьте меня...»

— Это странно, вы правы, — Лэнгли нахмурился. — Звучит, как будто он боялся не призрака, а человека. Ведь призраку все равно, кто проговорится, не так ли?

Я не знала, какого ответа он от меня ждет. Не знала, почему опять откровенна с ним. Даже не представляла, верит ли он или хочет в чем-то убедиться. Это действительно было похоже на исповедь, как я читала о них в романах.

— Третий несчастный случай, — продолжал Лэнгли. — Это тоже сказал Арчи. Почему его так напугала именно гибель Криспина? Это сделала лошадь. Арчи был ленив? В Школе ему пришлось перестать пить и начать много работать. Мне кажется, причина, которая побудила его бросить сторожку и переселиться в Школу, не так уж проста. Он ждал новой смерти, это тоже его слова. Ждал — и ничего не сделал, чтобы предотвратить. Почему? Не имел возможности? Желания? Или наш призрак таскал ему выпивку? Простите, госпожа Гэйн, это, безусловно, глупая шутка… Он его видел и не сказал, как он выглядит.

— Трэвис сказала. — Да, Трэвис, которая была в огромной опасности. Вот почему я говорила сейчас с директором Лэнгли — я чувствовала вину, и ни к чему было перекладывать это чувство на Лэнгли. — В ту ночь, когда погиб Криспин, она видела нечто огромное и полупрозрачное возле стен Школы. Оно не шло, а как будто плыло, и на нем было что-то, похожее на плащ. «Оно было живое и неживое одновременно», так она мне сказала, но она не очень верила в это, господин директор. Смеялась сама над собой.

Трэвис не смеялась, это было что-то иное.

— Легенды так описывали эмпуса. Девочки рассказали, что это такое, прочитали в книге, которую теперь невозможно найти. Эмпус — проклятый, самоубийца, не преданный после смерти земле, он показывает человеку то, чего тот больше всего боится. Если увидеть эмпуса, ты обречен.

— Это и в самом деле легенда, — спокойно разъяснил Лэнгли. — Я знаю ее, доводилось читать. В школе мне были интересны легенды, я даже хотел стать историком, изучать старые предания, книги, быт людей… Потом понял, что мне, наверное, будет скучно… — Он улыбнулся. — И что было дальше?

— Они словно злились на себя, что боятся, — вот теперь я нашла то верное, что описывало их мотивы. — Это похоже на… представьте, что ребенок видит кого-то в саду, но не сразу решается рассказать матери, потому что она подумает, что это как чудовище под кроватью, а потом кто-то грабит и убивает соседей, и малыш осмеливается признаться…

— Так и бывает, — обронил Лэнгли и поморщился. — То есть они боялись?..

— Эмпуса. Да, они боялись. Но сказали, что в Школе тепло, что он сюда никогда не войдет. И дали понять, что госпожа Джонсон так думает. Которая пыталась нас убедить, что никакого эмпуса не существует, но приказала протопить Школу. Знаете, как она это потом объяснила? Она опасалась, что кто-то из девочек найдет пропавшую книгу и испугается. А раз в Школе тепло, то им ничего не грозит.

«Этому хлыщу знать об этом необязательно. Чем больше он будет торчать в кабинете старухи Рут, тем лучше будет всем нам», — вспомнила я. Госпожа Джонсон хотела что-то утаить от Лэнгли, и теперь я чувствовала себя так, будто предала ее.

Госпожа Джонсон просила бросить книгу в камин.

— А когда вы заставили меня вломиться в комнатку Арчи, вы думали об этом эмпусе?

Тон Лэнгли меня обмануть не мог. Он словно иронизировал, но я понимала — он может разозлиться и лишить меня части жалования. Но я кивнула:

— Он видел его. Если верить его словам.

— И госпожа Коул. Она сама говорила.

Да, только Лэнгли был тогда настроен крайне скептически и даже поднял меня на смех. Деликатно, но не менее обидно от этого.

— Я пыталась прибегнуть к кармической диагностике. Просчитать, кто может быть следующим.

— Получилось? — в глазах Лэнгли зажегся огонек, а я подумала — он не устал так стоять? Скорее всего, нет, его поза была расслабленной, вполне возможно, это тоже какая-то концентрация. Теперь мне не у кого спросить. — Не очень верю в такие прогнозы, но…

— Медицинские прогнозы обычно верные, — не согласилась я. — Но я не врач.

— И кого вы… просчитывали?

— Госпожу Коул, — призналась я упавшим голосом. — Надо было Трэвис, я знаю. И я не успела спросить, видела ли кого-то госпожа Лидделл. Очень может быть, что она видела давно, еще до смерти маленькой Кин и до случая с госпожой Рэндалл. Но я все равно ничего не смогла рассчитать. Мы ведь не можем опросить всех? Кто что видел, останется тайной?

— Это действительно останется тайной, госпожа Гэйн, — Лэнгли поднялся. Вот так, он выяснил что хотел, и на лице его была теперь лишь озабоченность. — Эта девочка, Трэвис, никому ничего не сказала?

— Только своим подругам. Но одна объявила, что это глупости, насчет другой я не знаю, а третья — та самая Мэдисон, которая ходила за волчьим корнем. Я не могу понять, она боится и нет одновременно. Может быть, это опять как дети с чудовищами? Страшно, когда ты один засыпаешь, а утром высмеиваешь младшего брата, который тоже всю ночь боялся?

— Все может быть. — Лэнгли проявлял нетерпение. — Госпожа Гэйн, думаю, вам стоит хорошо отдохнуть. Я освобождаю вас от всех дел на сегодня. Госпожа Лидделл простит вас, и я не уверен, что она почтила бы хоть чьи-то похороны своим присутствием. Постарайтесь уснуть.

И на этот раз он все-таки вышел, я только грустно всхлипнула вслед, потому что кто-то мог его в коридоре увидеть. Но в глубине души мне было уже безразлично.

Лэнгли вытащил из меня практически все, что я знала, если не считать историю с Новоявленной, которая была то Всеблагой Дщерью, то Тенью Нечистого. Все зависело от рассказчика.

Но Новоявленная не могла оказаться эмпусом, а значит, не так уж и важно, какой она была при жизни. Эмпусом мог стать только тот, чье тело не предали земле. Как узнать?

Лэнгли посоветовал мне отдохнуть, но несмотря на то, что спала я мало и плохо, я понимала, что уснуть не смогу и даже просто лежать будет мне не под силу. Мне было жаль вздорную госпожу Лидделл так же, как Криспина или Арчи, но куда больше было жаль крошку Лайзу Кин.

Единственную студентку из всех наших жертв. Она погибла самая первая. И когда она погибла, явились жандармы. Госпожа Рэндалл сразу послала за ними — Криспин тогда ездил в деревню с письмом, а уже деревенские добрались до жандармского офицера округа. А Лэнгли никого не вызывал.

Я принимала это. Мы и до деревни можем сейчас не добраться, и конокрад выбрал подходящее время: он, может, счастливчик, а может, отчаянный, но он твердо знал, что мы не пустимся за ним в погоню. Деревенские наотрез откажутся куда-либо ехать. И Нэн, Нэн тоже считала, что в это время года безумие куда-то бежать…

Я ничем не могла помочь Нэн, мне оставалось смириться.

Лайза была студенткой, за студенток Школа отвечала. Госпожа Рэндалл хотела снять с себя ответственность. Слишком естественными выглядели все прочие смерти, только вот случались они чересчур часто. И всем было на это плевать.

И Лэнгли так и не объяснил, чем был вызван его запрет покидать Школу. Чтобы никто не погиб? Чтобы никто не проговорился?

Лайза Кин и госпожа Лидделл. Арчи и Криспин. И госпожа Рэндалл и госпожа Коул. На улице. В помещении. Опять в помещении. Эмпус показывал то, чего человек больше всего боялся, но эмпус не мог войти в теплый дом…

Но почему я убеждена в этом, осенило меня, это же глупо. Я полагаюсь на чужие слова. И девочки, и госпожа Коул, и кто угодно мог запамятовать детали, и тогда…

Я обязана отыскать эту книгу. Немедленно. Прямо сейчас.

Пока я переодевалась, меня подтачивало желание заглянуть в шкаф Нэн.

Желание было мерзким, будто я собиралась подсматривать в замочную скважину за другим человеком, но что если это могло спасти его жизнь? Во мне боролись разум, говоривший, что проверить необходимо, и воспитание, которое уверяло, что этим я унижу больше себя. Унижу в любом случае, спасу — вряд ли…

Меня стало заботить, что обо мне подумают, осенило меня. Этого не было раньше, не так сильно, то ли сказывалась обстановка в Школе, то, что каждый, возможно, подозревал кого-то, а я хотела быть вне подозрений. Или никто никого не подозревал, живы сегодня и ладно, мало ли, сколько людей в этот же день умрут где-то там, просто так вот совпало, что это все в наших стенах, но почему в Школе столько смертей?

Нэн отнеслась к этому снисходительно, упомянув свое обучение в Высшей Женской Школе. Но там были причины, возразила я себе, и Нэн их знала. У нас причин не было. Лайза? Неудачно упала. Криспин? Лошадь. Арчи? Старик. Госпожа Лидделл? Апоплексический удар. Госпожа Рэндалл поскользнулась.

А госпожа Коул?

Я быстро, чтобы не передумать, подбежала к шкафу Нэн и распахнула его. И тотчас утонула в облаке дивных запахов изысканных духов, сразу вспомнив, что за аромат был тогда в кабинете Лэнгли.

Я заставила себя думать не о Лэнгли, а о том, что вижу в шкафу. Юбки и блузки, мантии, платья, которые Нэн носила на занятия. Несколько халатов, теплая мантия из меха, роскошный туалет, украшенный черным жемчугом — Нэн надевала его лишь однажды, на День Сущих, и половина преподавателей весь день исходила желчью и завистью на потеху Нэн и госпоже Джонсон. Вот и туфли к этому платью… В чем же она была?

Я этого даже не помнила. Вероятно, в чем-то обычном, на что я не обратила внимания. Все ее блузки были похожи и отличались только деталями, слишком мелкими, чтобы они могли врезаться в память. Но где ее мантия, та самая, которая мне так нравилась, которая защищала и от дождя, и от холода, в которой Нэн была, когда мы ходили в конюшню?..

И что-то было еще, подумала я. Воспоминание смутно вертелось и не давало себя поймать. Я вздохнула.

Нет мантии. И даже неважно, в какой момент Нэн ее надела. Она могла оставить ее в своем классе — совсем рядом с кабинетом Лэнгли. А еще у нее были сапоги.

Это я вспомнила неожиданно, потому что видела Нэн в них один-единственный раз, когда она каталась на лошади еще в прошлом году. Но сейчас сапоги я не нашла, и это значило, что Нэн опять же могла бросить их где-нибудь в классе, а еще — что она их надела.

Лэнгли прав? Нэн сбежала? Зачем же она это сделала?

Я в сердцах захлопнула шкаф. Может быть, Лэнгли знает больше, чем мне поведал? Может, Нэн ему рассказала о своих планах. Я уже не смогу ничего, мне надо просто отыскать эту проклятую книгу и убедиться, что все именно так, как говорили мне Трэвис и Мэдисон.

Я осторожно приоткрыла дверь. Никого, и меня это не удивило. Идут занятия, еще одна смерть этому не помеха. Так где же искать книгу?

Сначала я думала, что она где-то в классах или комнатах девочек. Но, с другой стороны, развлечений в Школе немного, книг тоже, кроме учебников, студентки бы передавали ее из рук в руки, значит, она обязательно попалась бы кому-нибудь из преподавателей на глаза. И еще: слухи про эмпуса было бы уже не сдержать. А все меня уверяли, что не видели книгу. И про эмпуса никто не знал. Что тогда? Книга где-то у преподавателей.

«Я должна обыскать их комнаты, пока идут занятия».

Или начать с комнат девочек? Если меня поймают в комнатах преподавателей, добра не жди. Я могу сделать вид, что проверяю сохранность имущества Школы, но все равно, все равно — это скандал. Что мне сделают? Лишат должности? Сущие, я не стала бы возражать! Отправят из Школы? Я была бы лишь рада, но теперь, когда осталось две лошади, никто не станет рисковать одной. Будут крики, но громче всех кричать некому, госпожа Лидделл мертва, и я словно этому рада?

Нет, нет, отругала я себя, я не рада. Я констатирую факт, потому что мне стыдно делать то, что я сделать должна.

В коридоре висели часы, но сверилась я еще и со своими. До конца занятия двадцать минут, потом начнется обед, вряд ли кто-то поднимется сюда, но все возможно.

Госпожа Джонсон жила одна, остальные делили комнаты. Так с кого же начать?

Джулия Эндрюс жила в одной комнате с Далилой Эванс. Мне казалось, ни та, ни другая ни в чем не замешаны, но они ведь могли забыть, что книга завалялась где-то между ненужными учебниками? Лежит под ножкой тумбочки, например? Малограмотный Фил мог запросто решить проблему подобным изящным образом.

«Я только посмотрю», — пообещала я. И я не собиралась копаться в чужом белье. Книга, если где-то и есть, на виду. Спрятанная книга вызовет вопросы у соседки по комнате.

А если этой соседки нет?

Я тянула время. Сложно осмелиться на поступок, который считаешь безнравственным. Но выбора у меня не было. Я спрашивала, я ничего не нашла.

Комната была не заперта. Дверь не скрипнула, Фил неплохо следил за нашим крылом. И, надо сказать, я сразу подумала, что Джулия и Далила куда аккуратнее нас с Нэн.

Девочки не убирались в наших комнатах, мы делали это сами, исключение составляла разве что госпожа Джонсон в силу возраста. Но комната Джулии Эндрюс и Далилы Эванс блестела чистотой как операционная. Даже одежду они не бросали на стулья, как мы.

Что здесь искать?

Шкафы? Стопка книг?

Я быстро их просмотрела: одни учебники и разложены строго: грамматика и арифметика. Стараясь не греметь — хотя мое сердце стучало куда громче, но вот слышал ли его кто-нибудь, — выдвинула ящики. Женские принадлежности. Шкаф. Я не знала, где чей, но все та же безумная аккуратность, и ничего, кроме одежды. Второй шкаф, опять ничего.

Прежде чем выйти, я заглянула под кровати и нашла лишь два ночных горшка. Я не думала, что ими пользовались по назначению, в каждой комнате были такие, только госпожа Джонсон свой выбросила со словами «я еще не настолько стара». Нэн кидала в ночной горшок фантики и обрывки бумаги, когда читала и ей было лень подниматься с кровати.

Я постояла, прислушиваясь. Тишина, слава Сущим. Я управилась за пять минут.

Я вышла в коридор, взялась за ручку двери следующей комнаты. Если кто и придет, то не страшно. В этой комнате жили Кора Лидделл и преподаватель ухода за младенцами Эдна Стрэндж, и их мне можно было не опасаться. Госпожа Стрэндж даже в столовую почти не спускалась, только на завтрак, собрать сплетни, обычно еду ей приносила Люси прямо в класс. Госпожу Стрэндж годами мучил артрит, и снадобья госпожи Коул облегчали ее страдания не сильно. Эдна Стрэндж ходила из спальни в классы и при этом громко стучала палкой, я должна была услышать ее приближение, но если бы она и застала меня, у меня было ужасное оправдание — смерть госпожи Лидделл.

Я надеялась, что Кора Лидделл не лежит сейчас у себя на кровати.

Я осторожно открыла дверь и застыла, потерянно улыбаясь.

— Заходи, Стефани.

Господа Коул сидела на кровати Коры Лидделл — сложно перепутать, тумбочка госпожи Стрэндж завалена книгами, а над кроватью на гвозде криво висят не менее кривые рисунки: как пеленать, как мыть, как держать детей. Я сомневалась, что именно так и нужно делать.

— Он сильный, ничего не скажешь. Как я ни хотела остаться, он пригрозил, что вышвырнет меня вон, если я не подчинюсь его приказу. Вышвырнет — он имел в виду выставит за ворота, и наплевать, что некуда отсюда идти.

Лэнгли припугнул ее или был настроен так поступить? Если припугнул, то получилось у него замечательно.

— Не знаю, что будет с моими теплицами, — продолжала госпожа Коул. — Я сказала, что буду жить с Эдной, чтобы ее артрит напоминал мне и директору заодно о том, как он был неправ. А он отмахнулся, словно бы так и надо. Заходи, Стефани, садись. Я налью тебе чай. Ты что-то хотела?

Я неопределенно пожала плечами и показала на шкаф. Надеясь, что правильно.

— Взять одежду, конечно. Какой бы дрянью Кора ни была при жизни, надо простить ее. Она уже никуда не торопится, так что садись.

Я села. Стул даже не скрипнул — что же, он выдерживал Кору Лидделл.

Госпожа Коул тяжело поднялась, прошла к сундучку, откинула крышку. Наверное, это было все, что она успела забрать — травы, снадобья, препараты, кое-какое белье. Ей пришлось присесть, копалась она долго, возможно, сборы ее были настолько поспешными, что о порядке в вещах можно было забыть. Потом она встала, вернулась к столику, показала мне два мешочка с травами.

— Это успокоит тебя, а это риндизский чай. Никогда не пила? — Я помотала головой. — Редкая трава в наших краях, тебе понравится. Берегу для особых случаев и обычно ни с кем не делюсь, но тебе и так досталось в последнее время… Я ведь говорила Коре, предлагала укрепляющие отвары, но нет, она была вздорной, скандальной и грубой.

— Что теперь будет с теплицами? — спросила я, завороженно глядя, как от кипятка распахиваются в чашке крохотные цветы. — Школа потеряет много денег.

— Так скажи об этом директору, — и чайничек в руке госпожи Коул звякнул. — Он, кажется, любит цифры, покажи ему старые учетные книги. Пока еще не поздно, я могла бы взять пять-шесть девочек, и до конца дня мы бы управились. Никто нас не съест. Выдумал — конокрады.

— Конокрады? — переспросила я. Значит, Лэнгли поверил не мне? Он просто решил, что тот, кто наведался в Школу однажды под покровом ночи, может явиться снова?

— Ну, назови их как хочешь, — милостиво разрешила госпожа Коул, насыпала в мою чашку мелкую сухую траву, пахнущую специями, и села. — Подожди, пусть настоится. Назови их грабителями, ворами, в чем-то он прав, если они украли лошадей, могут и в саму Школу забраться, в теплицы так точно, если хоть кто понимает, сколько все это стоит. Самое ценное я забрала. Но вбить себе в голову, что им понадобится старуха…

— Вы же знаете о Нэн, да? — тихо спросила я. Госпожа Коул нехорошо ухмыльнулась.

— Сбежала, — она махнула рукой и взяла свою чашку. — Вот уж не знаю, может, увидела кого из окна, а может, заранее договорилась. Она маг, будь их там хоть десяток, ей не страшно. Была бы ученым магом, я бы с ней в одном доме не стала жить, да и из Школы бы этой сбежала.

Госпожа Коул говорила странные и непонятные вещи. Я взяла чашку, отпила — чай действительно был восхитителен.

— О чем вы? Женщины не бывают учеными магами.

— Это их просто не учат, — госпожа Коул вздохнула. — Так, как учат мужчин. Но Нэн набралась немало. Когда я была моложе, по соседству жила старуха — вдова ученого мага. Гоняла к себе врачей ежедневно, но зачем, ей было скучно и некуда тратить деньги. Она излечивалась минутами концентрации.

Это был не ответ на мой вопрос.

— Вы из-за Нэн не хотели переселяться в Школу?

— Пей, остынет и потеряет вкус, — напомнила госпожа Коул. — Нэн ни при чем, но она одна из причин. Не люблю магов, — она поморщилась, а мне стало ясно, что Лэнгли тоже попадает в эту категорию. — Я просто имею в виду, что Кора могла не просто так вручить Сущим свою грешную душу. Кто знает, на что способны маги. Я вот не знаю и знать не хочу.

Мне не нравилось, что она обвиняет Нэн. Но я на секунду решила быть объективной: госпожа Коул имела основания опасаться человека с такими способностями, какие были у Нэн. Разве я сама не старалась держаться подальше от Лэнгли?

Или делала вид, что стараюсь.

Кто-то вернулся в комнату по соседству, и я не распознала, где именно хлопнула дверь. Занятия кончились, я ничего не нашла. Но я могла сейчас поговорить с Трэвис и Мэдисон, с Честер и Торнтон. Я встала, одним глотком допила чай.

— Спасибо. Я пойду.

— Не возьмешь одежду? — улыбнулась госпожа Коул.

— Я пришлю за ней Люси, — пообещала я. — Сейчас мне надо разобраться с дежурствами, пока девочки не разбежались. И… надо сменить вам постельное белье.

Я подошла к двери, но много было недоговоренностей, они меня промучили бы весь оставшийся день и, возможно, ночь.

— Вы считаете, что Нэн виновна в смерти госпожи Лидделл? — спросила я, не оборачиваясь. — Думаете, она на это способна? Зачем?

Госпожа Коул мне не ответила, так что я повернулась. На лице ее была снисходительная улыбка — откровеннее всех признаний в мире.

Я вдруг осознала, что очень хочу есть, последний раз я ела вчера, но мне было не до того, чтобы спускаться сейчас в столовую. Я должна найти Трэвис и Мэдисон, а неплохо бы и остальных девочек. И расспросить их, лучше всего по отдельности, кто и что помнит из этой книги.

И где все-таки она может быть?

Студентки пробегали мимо меня, я пыталась выхватить взглядом из толпы тех, кто мне нужен, но поняла только, что у них, скорее всего, было занятие у госпожи Джонсон. Может быть, они уже убежали в столовую, но могли задержаться в классе.

И про гибель госпожи Лидделл то ли никто не знал, то ли всем было все равно.

Да, Кору Лидделл не любили, я даже не была уверена, что ее проводят так же, как Арчи. Но казалось страшно несправедливым, что ее смерть осталась совершенно незамеченной, с другой стороны, я каждый раз боялась паники. Я не знала, что бы предпочла на самом деле.

Я подождала, пока девочки разбегутся, и направилась в класс госпожи Джонсон. Пока шла, думала, как теперь жить. Выходить смогут только несколько преподавателей одновременно? А как же лошади, теплицы, да и припасы многие хранились вне Школы, в амбаре, но это мелочи. Нам нужно продержаться так до весны — или до того момента, как станет ясно, что смертей больше не будет. Ни одной.

Можно ли успокоить эмпуса и чем? Было ли написано про это в пропавшей книге? Или лишь ждать, пока его заставит уснуть тепло?

Я ошиблась, занятия у госпожи Джонсон были у младшего класса, со мной чуть не столкнулась заплаканная девочка, вылетевшая из двери кабинета акушерства и хирургии. Вслед ей неслось:

— Не допущу тебя до экзамена! Категорически не допущу!

Госпожа Джонсон была в гневе. Увидев меня, она вытянула шею и предупреждающе подняла руку.

— Кто нажаловался уже? Господин директор? Я говорила ей, предупреждала! Непростительно!

— Что случилось, госпожа Джонсон? — спросила я как можно более спокойно, потому что нечасто видела ее такой разозленной. Тем более на студентку младшего класса. И не так часто вместо плавной речи из уст госпожи Джонсон на меня обрушивалась лавина обрывочных фраз. — Она ведь только учится!

— Это же азы! — госпожа Джонсон потрясла воздетой к потолку рукой. — Азы, детка! Я вбиваю их с первого же занятия! Плохо вбиваю, но сколько лет я учу хирургии этих остолопиц? Ты еще даже не родилась! Вымыла руки — не смей пачкать! Уиллис ловлю постоянно, то в нос себе пальцы сунет, то всю пятерню в карман, то почешется, ладно, сейчас она хватает беднягу Джонни, он и не от такого не помрет, но… а, — она внезапно остыла. — Ты что-то хотела, детка?

Госпожа Джонсон смотрела на меня с участием. Но у меня почему-то пропали все мысли, от усталости или от голода, или от того и другого сразу. Я подошла ближе и села за первую парту. Голова немного кружилась, и я пожалела, что не попросила у госпожи Коул то замечательное снадобье, которое мне однажды так помогло.

— Госпожа Лидделл… — начала я, хотя хотела уточнить про Трэвис и Мэдисон. Госпожа Джонсон вздохнула.

— Стефани, детка… мы отнесли ее на конюшню. Девочкам, у которых было занятие, сказали, что она приболела. Правильно это или нет, но господин директор так решил, я не стала с ним спорить. По мне, так сейчас все узнают ли потом, разницы нет, но слишком часто что-то стали у нас случаться нехорошие вещи.

— И Нэн, — прошептала я.

— Детка, детка… — Госпожа Джонсон наклонилась ко мне, протянув руку, я могла бы предположить, что она хочет погладить меня по голове, но она бы не дотянулась. Потом она замерла, вытянув шею еще сильнее, и словно принюхалась.

Меня прошиб холод: госпожа Джонсон могла догадаться, что я тайком заходила в чужую комнату. Чем таким могло пахнуть у Джулии или в комнате Коры Лидделл? Травами госпожи Коул?

Но госпожа Джонсон ничего не сказала, с кряхтением пошла к ледяному шкафу возле окна. Некоторое время она в нем сосредоточенно копалась, потом вернулась к кафедре, достала из ящика не очень чистую чашку, посмотрела на нее с сомнением, снова вздохнула и налила какое-то средство. По классу пополз едковатый запах — значит, препарат, а не снадобье, — а госпожа Джонсон поставила чашку на кафедру, плеснула до самых краев воды из графина и сунула чашку мне.

— Пей.

Мне не хотелось ничего пить. Жажда меня не мучила, только голод, и я вяло попыталась отказаться.

— Я недавно пила чай с госпожой Коул, — призналась я. По крайней мере, я не стала скрывать, что была у нее, и могла бы объяснить зачем, если бы меня об этом спросили.

— Это алхимический препарат, — госпожа Джонсон еще раз ткнула мне в лицо чашкой. — Не слабенькая чепуха, как та, что варит Коул, потому что еще немного, и ты сорвешься, детка. Я знаю, что я говорю. Этот препарат дают роженицам, когда у них совсем не осталось сил, и стоит эта доза как половина моего жалования за месяц. Я хочу помочь тебе, Стефани, так что пей.

Препарат был отвратителен на вкус, но я послушно опустошила чашку. Прибавилось ли сил, я не поняла, во рту остался кисловатый привкус, и пить теперь мне захотелось намного сильнее.

— Мэдисон придет на дополнительные занятия? — Так было лучше, спросить не про Трэвис, которая мне нужна. — Мне надо обсудить с ней работу в теплицах…

Госпожа Джонсон покачала головой.

— Трэвис… у нее работа в конюшне. — Это не дело, необходимо поесть, приступ тошноты накатил неожиданно. — Господин Лэнгли… ему следовало обговорить это сначала со мной. Девочки теперь не будут выходить из Школы, раз даже госпожа Коул перебралась сюда?

— Ей стоило давно это сделать, — сурово заметила госпожа Джонсон. — Хотя я не пустила бы ее к себе. Я слишком стара для того, чтобы с кем-то делить свою жизнь. Тебя я всегда рада видеть, детка…

Стены класса начали расплываться. Я поняла, что мне пора уходить. Криво улыбаясь, я вышла, сделала пару шагов, и тут же желудок скрутило болезненным спазмом — не тошноты, а словно кто-то с размаху вонзил в него иглу. Я приглушенно вскрикнула — к счастью, в коридоре были только две младшие студентки, сиротливо стоявшие у окна с книгами, и они лишь равнодушно на меня посмотрели, — и бросилась в туалет.

Там тоже никого не было. Я дернула дверь кабинки, упала на колени, не почувствовав боль от удара, и едва успела склониться над унитазом, как тошнота и игла в желудке вернулись, и меня вывернуло наизнанку.

Мне случалось травиться едой, это все моя безалаберность, возле ратуши в Катри торговали всяким, а я тогда экономила на хороших обедах, но никогда мне не было так больно. Я застонала, и, выдохнув, боялась вдохнуть, чтобы боль не пришла снова. Но воздуха мне не хватало, а как только я сделала вдох, приступ нахлынул опять. Я задыхалась, не могла выпрямиться, а желудок, казалось, уже прожгло кислотой.

Потом мне стало немного легче. Голова прояснилась, правда, осталась слабость и стала даже отчетливее. Боль постепенно ушла, я еще посидела так, ожидая нового приступа, но я уже могла нормально дышать. Возможно, препарат, который дала госпожа Джонсон, оказался для меня слишком сильным, а может, его нельзя было принимать натощак.

Покалывало в пальцах рук и ног, я связала это со своей неудобной позой. В туалет кто-то вошел — Трэвис?

Я моментально забыла о боли и приступе тошноты, вскочила на ноги, пошатнувшись, и дернула за шнурок слива. Трэвис что-то напевала, возясь у зеркала. Я не стала больше терять время.

— Трэвис?

— Госпожа Гэйн! — Она удивленно обернулась. — Мы с Мэдисон и Торнтон искали вас, хотели узнать, как теперь нам работать… Госпожа Эндрюс с утра сказала, что нам запрещено выходить? И у нас не было занятия концентрации…

Не было и не будет, подумала я, а желудок слегка кольнуло. Я замерла — но нет, наверное, это уже отголоски недавнего приступа.

— Трэвис, — сказала я очень серьезно, — ты точно отнесла эту книгу назад?

— Да, госпожа Гэйн, — Трэвис распахнула глаза. Ей не понравилось, что я ее в чем-то подозреваю, но кто бы обрадовался на ее месте?

— И ты ее больше не видела?

— Нет, госпожа Гэйн.

Она, конечно, уже начала о чем-то догадываться, надо было срочно ее отвлечь, но в голову ничего не приходило.

— То, что ты рассказала тогда… ты помнишь все это четко?

Трэвис растерянно оглянулась — нет, никто не спешил ей на помощь.

— Вы считаете все это правдой?

Я пожалела, что завела этот разговор. Можно сравнить с поступком нерадивой матери, которая вместо того, чтобы утешить ребенка и убедить, что под кроватью никто не прячется, попросила: «Послушай, там кто-то есть». Трэвис побледнела, вцепилась руками в свою потертую сумку с учебниками, а я понимала — все, что я скажу ей сейчас, уже ничего не изменит.

— Я хочу выяснить, что могут знать остальные, — попыталась выкрутиться я. — Если эта книга… Она не дает мне покоя, что если она попадется кому-то еще? Мне надо понимать, как… как возражать этим слухам. Они нелепы, ты сама это знаешь, но представь, если ее прочитают младшие девочки?

Я сказала то же, что мне говорила госпожа Джонсон. Не абсолютную ложь, но что-то близкое к этому, и как это смогло успокоить меня, должно было успокоить и Трэвис, но вряд ли я была столь же убедительна.

— Может быть, я что-то помню неправильно, — наконец проговорила Трэвис. — Это же не учебник, госпожа Гэйн. Если хотите, я поищу эту книгу?

Я не сказала ей, что я ее потеряла.

— Почему ты решила, что я ее ищу?

— Вы бы не спрашивали тогда? — Трэвис уже перестала бояться. Я могла себя похвалить? Я научилась врать почти безупречно? — Но я понимаю, это будет похуже страшилок, — кивнула она. И тут же лицо ее стало напряженным, взгляд будто резанул меня. — Что случилось с госпожой Лидделл?

— Я не знаю. — Вышла ли у меня эта ложь? — Я что-то съела, встала только перед обедом. — Все равно она могла слышать, как меня выворачивало в кабинке. — Мне сказали, что она приболела. Тебе от нее что-то нужно?

Трэвис помотала головой. Она о чем-то догадывалась, но пока что молчала, и эмпус был тайной нескольких человек.

— А госпожа Крэйг?

Я заслужила медаль лжеца, подумала я. Какие почести.

— Когда я проснулась, ее уже не было в комнате. Извини, я пойду.

Я оставила Трэвис и вышла. Снизу доносились голоса — Джулия и госпожа Джонсон, различила я. Что-то рассказывают студенткам, наверное, новые правила Школы. Я постояла у лестницы, прислушиваясь, все, как я и предполагала — выходить на работы только с преподавателями, не покидать здание Школы… Потом начала говорить госпожа Коул, я услышала голос Мэдисон. Где-то там был и Лэнгли, но он молчал.

Я мечтала забиться в нору и не выбираться оттуда до самой весны. Может, тогда станет тепло, тогда все прекратится. Я все еще испытывала слабость, мне все еще хотелось есть, но боль в желудке давала понять, что идти обедать бессмысленно. Госпожа Джонсон хотела как лучше, конечно, но было ощущение, что ко мне вернулось самообладание — или то, что я могла за него принимать.

Мне нужно было выспаться.

Я услышала чьи-то шаги еще до того, как подняла голову и увидела Лэнгли. Он быстро шел навстречу мне по нашему коридору, и вид у него был встревоженный.

— Госпожа Гэйн? — Он удивился очень естественно, наверное, я тоже показалась ему искренне удивленной. Он ведь должен сейчас быть внизу? — Вам не кажется, что где-то пахнет гарью? Я поднялся сюда проверить. Без сомнения, где-то что-то горит.

У Лэнгли нюх оказался острее, чем у госпожи Джонсон? Почему он здесь, а она внизу, как будто ничего ее не тревожит?

Я принюхалась. Но ничем подозрительным вроде не пахло. Или пахло?

— В Школе газовое освещение, — продолжал озабоченно Лэнгли. — Кто-то использует свечи?

Я старалась не смотреть ему в глаза. Он мог намекать на то, что я побывала в чужих комнатах и поэтому в курсе таких деталей. Или на то, что я должна знать, брал ли кто-то свечи из кладовой. Или на что-то еще, и сложно было предсказать его реакцию. А Лэнгли не уходил и, как мне показалось, был намерен не дать пройти мне.

— Точно где-то горит.

Я ничего не чувствовала. Снизу все так же доносились голоса.

— Я… хотела бы отдохнуть, господин директор. Мне нехорошо.

Лэнгли сочувственно кивнул и указал в сторону комнаты, в которой остановилась госпожа Коул.

— По-моему, горит где-то там?

Руки у меня занемели от страха. Он имел в виду, что я могла что-то поджечь? Но меня видела госпожа Джонсон, потом Трэвис, и я застыла, не зная, что сказать или сделать. Лэнгли пугал меня или я просто не понимала его? Я осмелела и взглянула ему в лицо — ни злобы, ни агрессии, одно нетерпение, словно он стоял на старте и никак не мог дождаться, пока судья даст сигнал к началу забега. Такие же лица были у моих сокурсников в университете, когда мы проводили ежегодные соревнования, — только азарт и желание опередить соперников.

Кого собирался опережать Лэнгли?

— Мне кажется… — Я облизала губы, но нет, мне уже не казалось, хотя я допускала, что сама внушила себе то, чего нет. — Действительно что-то горит?

Я не чувствовала запах дыма, как могло быть при пожаре в здании, скорее это походило на запах горелой сухой листвы.

Лэнгли сорвался с места, будто ждал этих слов, как сигнала судьи. Я не успела удивиться и подумать, что все это могло значить, как он распахнул сначала дверь комнаты госпожи Джонсон, потом — дверь комнаты госпожи Лидделл… госпожи Коул и Эдны Стрэндж, и воскликнул с плохо скрытым восторгом:

— Зовите Фила, быстрее!

Но ноги меня не слушались, я приросла к месту. Лэнгли был сейчас не директором Школы, он был мальчишкой, поймавшим мяч, охотником, попавшим в дичь с одного выстрела. Он обернулся ко мне — глаза его странно сияли, махнул рукой и исчез в комнате. Да, теперь я явственно ощутила, как в коридоре пахнет травами, горящими травами. Госпожа Коул забыла снять чайник с огня?

Я наконец отмерла и кинулась из коридора.

— Фил!

Пришлось прокашляться, потому что голос сорвался и стал похож на беспомощный птичий писк. Недавнее мое состояние не отпускало, мне все еще было скверно.

— Фил! Сюда! Скорее!

Я бросилась обратно. Фил меня, возможно, услышал, но его «скорее» никак не было молниеносным. Лэнгли могла понадобиться помощь, я знала, что с огнем шутки плохи, хотя ни разу мне не довелось видеть настоящий пожар. Может быть, Лэнгли тоже?..

Но дым — теперь это уже было видно — шел из небольших отверстий, проделанных в сундуке госпожи Коул. Дым шел из того самого сундука, куда она сложила все самое ценное из своих запасов, но в тот момент я не подумала о том, сколько денег теряет Школа. Это было нелепо — поджигать сундук. Бессмысленно. Я тихо ахнула, а Лэнгли резким движением откинул с сундука крышку и отскочил — вовремя, потому что пламя, обрадовавшись притоку воздуха, полыхнуло, и если бы не проворство Лэнгли, его непременно бы обожгло.

— Где Фил? — крикнул мне Лэнгли, но не стал ждать ответа, одним прыжком оказался возле столика, схватил чайник, выплеснул его содержимое в сундук, и этого, конечно, не хватило, пламя уже облизывалось по верху, Лэнгли ничего не оставалось, кроме как обойти сундук и безопасно для себя захлопнуть крышку.

Пламя тотчас утихло, из отверстий повалил дым, но сразу же пропал, оставив лишь легкие серые пятна, а Лэнгли смущенно сказал:

— Ну, пусть тогда догорает?

— Сущие! — услышала я за спиной и поняла, что в коридор набилась половина обитателей Школы. Я разобрала голоса студенток, что само по себе было событием, они редко заходили в наш коридор. — Госпожа Коул, вы что, уронили туда свечу? Переселились в Школу, чтобы сжечь ее к Нечистому?

Мне не нужно было поворачиваться, чтобы оценить все ехидство Джулии. Кто-то из девочек засмеялся, остальные зашикали. Потом меня оттолкнули, и госпожа Коул вихрем влетела в комнату.

— Не надо открывать сундук, — предупредил ее Лэнгли. — Воды нет, поэтому пусть оно уже сгорит. Сундук окован, должен выдержать, — в тоне его скользнуло сомнение. — Вы очень неосторожны, госпожа Коул.

Она стояла между мной и Лэнгли, и я не видела выражение ее лица, но поникшие плечи говорили о многом. Несколько раз она вздохнула, потом выпрямилась.

— Я не кидала туда свечи, если вы об этом, господин директор! Вы знаете, какая сумма сейчас сгорает в этом сундуке? Я забрала самое ценное, что было в моих теплицах, и ладно бы, что там снадобья против простуды и легких болей, этого добра и без меня достаточно, но я положила туда то, что собиралась продать весной! — Она повернулась ко мне, и лицо ее было красным от гнева. — Скажите ему, госпожа Гэйн, чего лишилась Школа! И кто это сделал, хотелось бы мне знать?

Она смотрела поверх моей головы на тех, кто стоял в дверях, я обернулась, чтобы всех их увидеть. Может, понять, кого она подразумевает. Джулия, госпожа Джонсон, конечно же, тут как тут, подслеповато нюхает воздух, мелькает макушка Честер, маячит опоздавший Фил. Так на кого же она уставилась?

— Сущие, госпожа Коул, мы все были внизу, — фыркнула Джулия. — Вы сами всех нас видели, когда спустились. Ну, если только вы не хотите обвинить Стефани и господина директора.

— Я? — потерянно всхлипнула я и посмотрела на Лэнгли. Он нахмурил брови, покачал головой. — Я… — Сущие, я должна оправдываться и объяснять, что я не могла этого сделать! — Я… я была у госпожи Джонсон, сэр, а потом… потом говорила с Трэвис!

Я сама бы не поверила своим жалким потугам. Лэнгли остановил меня коротким жестом.

— Вас никто не обвиняет в поджоге, госпожа Гэйн.

— Еще бы кто ее мог обвинить, она пришла ко мне совершенно зеленая, — крякнула госпожа Джонсон. — Мне пришлось влить в нее препарат для рожениц, иначе бы она растянулась рядом с бедолагой Джонни. Если у тебя от природы кривые руки, Камилла, так не вали на других!

Я оказалась прямо между ними, и, наверное, именно это помешало госпоже Коул накинуться на госпожу Джонсон, но, может, и присутствие Лэнгли.

— Что вы себе позволяете, язва старая? — выкрикнула госпожа Коул. — Да как ваш поганый язык повернулся?

— Устами Дщери своей глаголет Сущая, — парировала госпожа Джонсон, нимало не смутившись. — Слушай глас ее, как слушал бы глас Сущей, да через знание снизойдет благодать.

Джулия опять хихикнула. Виной был ее характер или же они не слишком ладили с госпожой Коул? Лэнгли махнул рукой, прекращая спор, но госпожа Коул его не увидела. Краснота с ее лица спала, теперь она была очень бледной, напуганной, мне стало ее искренне жаль. Сгорели результаты ее трудов, дорогостоящие результаты, и я сильно сомневалась, что она сама могла так оплошать.

— Это… в самом деле огромные деньги, господин директор, — упавшим голосом проговорила я. — Я не знаю, что там было, но…

Госпожа Коул посмотрела на меня с подозрением. Несмотря на то, что относилась она ко мне неплохо, то, что именно я не была внизу, ее настораживало, несмотря на заступничество госпожи Джонсон. Но она ничего не сказала.

— Расходитесь все, кроме Фила, — устало велел Лэнгли. — Кажется, оно почти сгорело, давайте посмотрим, что же там было.

Но он не спешил открывать сундук, а собравшиеся не торопились покидать место событий. Всем было интересно, только Лэнгли не был настроен устраивать представление. Госпожа Джонсон тронула меня за руку.

— Пойдем, Стефани, детка, — попросила она. — Ты все еще бледная.

Мне пришлось вместе с ней протолкаться через толпу, которая начала наконец рассасываться. Госпожа Коул пропустила перепуганного предстоящей взбучкой Фила и захлопнула дверь, и я, как и остальные, осталась в неведении, а госпожа Джонсон протащила меня по коридору, втолкнула в свою комнату и тоже закрыла дверь.

— Я не поджигала ее сундук! — быстро заговорила я. — Госпожа Джонсон, я….

— А, Нечистому в темное место этот сундук, — отмахнулась госпожа Джонсон. — Дура Коул, помяни мое слово, сама припрятала ценное, а всякую чушь подожгла. Да-да, не больно-то я ей верю. Знает, что сундук не сгорит, а крику много. Как это господин директор унюхал, я и то не сразу поняла, слышала, как ты кричала, вот тогда и сообразила. Вовремя он, — она села, сложила руки на коленях и кротко взглянула на меня. — Как ты, детка? Помог тебе препарат?

— Не очень, — призналась я. — Мне стало плохо, так что, думаю, он не успел подействовать.

Я села — мне было нехорошо. Госпожа Джонсон улыбнулась.

— Ну, это не страшно. Роженицы, бывает, от него выворачиваются, но эффект всегда налицо, уж поверь. Больше, чем надо, его не примешь. Раз стоишь, не шатаешься, говорить можешь, значит, не зря.

Она замолчала, но мне почудилось, что это лишь пауза. Я ошиблась. Если госпожа Джонсон и хотела продолжить, то передумала.

— Иди, Стефани, детка, отдохни как следует, — сняв очки, посоветовала она, — после этого препарата тебе надо хорошенько поспать. Я могу дать тебе…

— Нет! — вскрикнула я. Едва я подумала о том, чтобы что-то съесть или выпить, желудок опять резануло болью. — Я посплю.

Я вышла и пошла к себе в комнату. На меня в самом деле навалилась усталость, даже немощь, мне казалось, я еле иду. В коридоре никого не было, только две девочки мыли пол. Я проскочила в дверь — студентки меня не заметили, это было и к лучшему, меня совсем развезло. Нужно было организовать работу, проверить, проследить, распорядиться, но я понимала, что не справлюсь, что мне слишком плохо и стоит попытаться выспаться и подождать, пока пройдут боль и слабость.

Но как только я села на кровать и начала раздеваться, беспокойные мысли меня одолели снова. Эти мысли касались Нэн и были такими же низкими, как и мое проникновение в чужие комнаты, и, скорее всего, после того, как я обыскала комнату Джулии и Далилы Эванс, совесть моя предпочла замолчать. Если Нэн сбежала, если бросила нас, думала я, она забрала все деньги. В чем бы она ни была одета, но деньги она не оставила бы. А денег у нее было много, и я могла лишь предполагать, где она их хранит, как и прикидывать их количество, но я должна была их найти, чтобы о Нэн больше не думать. Сущие пусть судят ее.

Я стала за последнее время очень религиозной. И как не стать, когда остается только молиться?..

Если денег я не найду, Нэн сбежала. Если найду — я заставлю Лэнгли хоть что-то предпринять. Если я найду деньги, значит, с Нэн случилась беда.

Я сделала то, что не делала никогда раньше — задвинула засов на двери комнаты. Потом подошла к шкафу Нэн и попросила у нее прощения. Я чувствовала, как сгораю со стыда, хотя меня никто не видел, никто не мог даже догадываться, чем я занята, и вряд ли бы на этом поймал, но я, ощущая ползущую по щекам краску, методично доставала все вещи Нэн и просматривала их в поисках монет или казначейских билетов.

Какая-то мелочь мне, разумеется, сразу попалась, она выскакивала из карманов и с грохотом катилась по полу. Никто не мог расслышать, как падают легкие монетки, но что значит попытка себя успокоить, когда идешь против собственных убеждений и принципов! Легкие, невесомые монетки гремели так, что вся Школа могла все понять и осудить меня. Монетки я подбирала, складывала на кровать Нэн и считала, и набежала уже неплохая сумма. То, что лежало на кровати, было равно моему жалованию за несколько дней.

Под моей рукой хрустнуло что-то, похожее на казначейский билет, и вроде бы не один. Пачка, я сунула руку в карман юбки, уцепила эту пачку и не осмеливалась вытащить руку обратно. Я это сделаю, и пути назад у меня не будет, я должна буду вытрясти из Лэнгли хоть что-то, но что? Что он может сделать? Отдать мне одну из оставшихся лошадей и отпустить на поиски? Больше некому искать Нэн! Но куда я поеду? Одна, в такое время, это самообман и самоубийство чистой воды.

Я извлекла бумажки на свет, но это оказались не казначейские билеты, а записи. Корявый почерк Нэн, пятна, зачеркивания, цифры, и их было куда легче разобрать, чем слова. И если бы меня кто спросил, зачем я делаю это, я не дала бы точный ответ. Может, оттягивала время, когда должна была прийти к какому-то выводу. Или хотела узнать что-то, что Нэн скрывала. Например, прочитать письмо от тайного воздыхателя, но откуда это письмо в наших гиблых краях, ведь Нэн спокойно могла не явиться в Школу или уехать в любой момент…

Нет, это было не похоже на письмо кавалера, и на списки дел тоже, и на списки покупок. Какой-то участок — я узнала значок, обозначающий площадь, и удивилась, неужели в Высшей Женской Школе подобному учат. Количество строений. Название крупной конторы нотариуса в столице — я никогда не была их клиентом, но реклама висела практически повсеместно, я не могла ни с чем перепутать.

Шестизначная сумма внизу, зачеркнутая и исправленная на большую.

Я тряхнула головой, просмотрела записи снова. Все это казалось мне очень знакомым — я видела эти цифры, кроме, конечно, последней, шестизначной, но я опять хотела признать, что я неправа.

Что ошиблась, все не так поняла, просто обычное совпадение.

Потом я бросила бумаги на пол и продолжила поиск денег. Искала еще более тщательно, чем до этого, и нашла лишь сиротливые монетки, покидала их одну за другой на кровать. Убрала вещи в шкаф, стараясь быть аккуратной, мстительно ссыпала все монеты в один карман юбки, и они безобразно оттянули его. Подобрала бумаги, сунула их туда же, где и нашла. Руки мои дрожали.

Я не хотела над этим задумываться.

Я разделась и нырнула под одеяло. Все, о чем я мечтала, — уснуть и забыться, без сновидений или даже с ними, с какими угодно кошмарами, мне было плевать, сколько времени и что Школа живет сейчас полной жизнью, что я, может быть, где-то кому-то нужна.

Верно говорят — знания рождают лишь скорби. Пусть меня бы мучил эмпус и терзали все порождения Нечистого мира разом, только бы не мысли о том, зачем маркиза Энн Крэйг приехала в Школу Лекарниц.

И зачем она уехала из нее.

Сказались усталость и мое состояние, я спала крепко, без сновидений, и не сразу поняла, что меня разбудило. Стук, кто-то стучал в дверь моей комнаты, и стук был не требовательный и громкий, а осторожный, словно извиняющийся. Когда я открыла дверь, с удивлением увидела Люси с подносом.

— Вам стоит поесть, госпожа администратор, — сказала она, заглядывая в комнату, но не решаясь проходить. — Госпожа Джонсон просила меня покормить вас, но не велела будить, только я уже не стою на ногах, мне завтра вставать с утра… Сущие, госпожа Лидделл упокоилась, — вздохнула она, — и никто, кроме господина директора и Фила, не был там. Ужасно, да?

Я забрала у нее поднос и отступила на шаг.

— Девочки так ничего и не знают?

— Ничего, госпожа администратор. Ох, — Люси всхлипнула. Но она была расстроена, а не напугана. — И госпожа Крэйг пропала. Трэвис кому-то проболталась, что вам было нехорошо. Кто-то свалит на меня и мою стряпню, но господин директор этому очень обрадовался. Студентки считают, что вы втроем что-то съели. Сколько он сможет это скрывать? Доброй ночи, госпожа администратор.

Люси, негромко причитая, ушла. Я поставила поднос на свою тумбочку и закрыла дверь, вернулась, рассмотрела то, чем решили меня попотчевать. Все очень легкое — зелень, овощи, молоко, есть мне не хотелось, но и желудок уже не резало так, как прежде, и я рискнула. Нет, ничего со мной не произошло, я через силу съела салат, политый растительным маслом, выпила молоко, без охоты поковыряла овощи.

Я достала часы и посмотрела, сколько же времени. Ночь, почти полночь, Школа спит, где-то за стенами бродит эмпус. Внезапно мне захотелось увидеть его и узнать, что со мной будет. Если Трэвис в полном порядке, может, и мне ничего не грозит? Или Трэвис видела не эмпуса, а кого-то вполне живого? Мне ведь самой тогда показалось, что что-то бродит, но это была всего лишь госпожа Коул.

И с ней ничего не случилось… Пока, напомнила я себе, кто знает, что будет завтра. Мы однажды спасли ее, возможно, от неминуемой смерти.

Мне не хотелось спать, но я все равно снова залезла под одеяло. Я одна, никто мне не верит, или и верить не стоит, все это цепь совпадений, ужасная и пугающая, но объяснимая и не связанная с древним злом. Как рассказала мне Нэн про Высшую Женскую Школу.

Нэн! Я вздрогнула. Нэн вытеснила эмпуса, а я поборола в себе желание вскочить и еще раз просмотреть те записи, которые нашла у нее. Потому что мне могло показаться, я была не в себе, я все не так поняла! То, что я видела, невозможно больше, чем призрак под стенами Школы.

В дверь опять постучали. Люси, наверное, хотела забрать поднос, и кричать с кровати я ей не стала. Она повариха, но не прислуга, так вести себя нехорошо, и я встала и подошла к двери.

— Как ты, Стефани, детка?

Госпожа Джонсон еще не ложилась. Она выглядела уставшей, но отодвинула меня твердой рукой и прошла в комнату, села, не дожидаясь приглашения, мне и в голову не пришло останавливать ее. Я только закрыла дверь и села на свою кровать.

— Мне лучше, спасибо.

— Вот и хорошо, — покивала госпожа Джонсон. — Ты даже поела, вот умница. Глупая Коул весь день носилась с обвинениями. Кому нужны ее усохшие сокровища! Я все еще говорю, что она спалила то, что вообще ничего не стоило. Завтра пойду в теплицы с девочками, якобы отобрать что-то для занятий, а сама посмотрю, что она там припрятала. Я не верю людям, детка, — пояснила она.

— И мне? — Я постаралась улыбнуться, но вышло настолько жалко, что оставалось лишь радоваться, что в комнате так темно.

Госпожа Джонсон мне не ответила. Будь я так же умна и опытна, тоже сделала бы вид, что ничего не расслышала.

— Госпожа Джонсон, — позвала я, чтобы она снова не ушла от ответа. — Вы знаете что-то о том, что Школу хотят закрыть?

Я не рассмотрела выражение ее лица, но явно различила усмешку.

— Школу хотят закрыть постоянно, детка. То один, то другой Совет считает, что она не нужна и девочки могут стать не лекарницами, а прачками или кем-то похуже.

— Нэн Крэйг хотела ее купить.

Госпожа Джонсон издала странное мычание. Не очень оно походило на удивление, больше на досадливый стон.

— Зачем ей Школа, детка? Она сама тебе так сказала?

— Я… я нашла у нее записи. Там все, — сбивчиво объяснила я. — Земли, само здание, адрес нотариуса… Как вы думаете, она уехала, чтобы заключить эту сделку?

— А зачем ты копалась в ее вещах? — спросила госпожа Джонсон, и в ее голосе не было ни капли упрека, одно любопытство. Я похолодела, потому что выдала себя, она может и догадаться, если уже не догадалась, что я успела обыскать не только вещи Нэн.

— Я… я хотела посмотреть, взяла ли она с собой деньги. Я подумала, что если взяла, то уехала, а если не взяла, то ее похитили. Она ведь не уехала бы без денег, правда?

Вроде бы госпожа Джонсон кивнула, но я бы не поклялась.

— Здесь в сорока милях — развалины монастырских строений, — сообщила она, я тряхнула головой — к чему это? — Архивы, скиты, старый храм, приходская школа. Во времена Новоявленной, да и несколько после, архивами и школой ведали анселские монахи.

— Почему анселские? — изумилась я. — Тогда в Анселских Долинах были свои монастыри.

— Монашеские правила у них не в пример строже, — сказала госпожа Джонсон, и я уловила в ее голосе улыбку. — Всеблагие матери-настоятельницы гнезда свои берегли. Ты не знаешь, наверное, а у анселцев и монахом не станешь, если невинности лишишься, в монахи они с детских лет шли… Но то дело давнее, сейчас все не так. Важно, что нужны книги рождений и смертей, детка. Понимаешь, зачем?

— Вы все-таки в это верите, — пробормотала я. И меня это теперь не обрадовало. Госпожа Джонсон была, может быть, единственной, кто держал меня на грани разума и безумия, а она изменила сама себе. Почему же она так сделала? — Из-за смерти госпожи Лидделл? Отчего она умерла?

Госпожа Джонсон какое-то время молчала, мне показалось, она собиралась с духом. Я предпочла бы, чтобы она обернула все в шутку или сказала, что книги нужны ей для чего-то иного. Хоть сжечь их в костре или отыскать своих предков.

— Кора Лидделл умерла по собственной неосторожности, я полагаю, — ответила госпожа Джонсон. — Или по глупости, Сущие ведают, как так сталось. Ты спрашиваешь, верю ли я в древнее зло… верю ли в то, что пугает людей до смерти. Я всегда верила в то, что люди способны бояться.

«Но почему?» — возопила я, но про себя. Госпожа Джонсон темнила, и я была не уверена, что заставлю ее сказать правду как она есть.

— Мне нужны эти книги, детка. Они единственное, что поможет нам остановить это зло. В них наверняка скрыт ответ.

Анселские монахи. Я вспомнила стремление Нэн выучить анселский язык. Похвальное, бесспорно, стремление, но прочитать имена и простые слова она могла и без моей помощи. Это же то, что учат в самом начале — рождение, смерть.

— Вы хотите узнать имя той, кто почему-то злится на нас, — я закусила губу. Почему она пришла ко мне? Кора Лидделл, вот почему. Или госпожа Коул и пожар в сундуке? — Имя одной из тех несчастных, которые бросились в реку. Сорок миль, как далеко. Я не знаю, смогу ли добраться. Нэн… — и я с ужасом поняла, куда она могла деться. — Сущие, так Нэн…

Нэн поехала туда и не вернулась.

На нее могли напасть те, кто украл у нас лошадей. Нэн узнала бы лошадей, она вступила бы с конокрадами в схватку. Она сильный маг, но если у них было оружие? Даже если похититель один, что может маг против оружия?

— Скажите мне правду, — попросила я. — Скажите мне правду про все. И я поеду, куда вы попросите. Скажите мне, почему вы стали верить в легенду, которой не придавали значения. Куда вы отправили Нэн. Скажите мне, что вы знаете. Обо всем. Прошу. Умоляю.

Я не узнавала свой собственный голос. Безразличный ко всему, без интонаций, как механический. Я уже приняла решение, я просто не хотела умирать, не зная, за что я умру.

— Нет правды, детка, — ласково произнесла госпожа Джонсон. — Есть тайна. Пока есть лишь смерти, которым надо положить конец. Кора Лидделл? О нет, не она. Другой человек едва не погиб, и хорошо, что успели вовремя. Она не ведает, что ей грозило, кажется, только ищет, кто виноват. Ох, как я ее понимаю.

У меня мелькнула мысль, что госпожа Джонсон пьяна. Но от нее не пахло спиртным, что же тогда? Она стара, вероятно, это возраст?

— Я слишком стара уже, детка, — госпожа Джонсон пожаловалась, словно прочитав мои мысли. — Я не вынесу этой дороги.

— Зачем туда поехала Нэн? — вскрикнула я. — Как вы могли отправить ее одну?

— Ты поедешь туда не одна, — невпопад откликнулась госпожа Джонсон. — Нэн — маг, тебе далеко до нее, детка, уж прости старуху за прямоту. Мне нужны эти книги.

Она поднялась, благословила меня. Мне пришлось встать, я знала, что благословение сидя не принимают, и вдруг госпожа Джонсон быстро подошла ко мне и обняла крепко-крепко.

— Твоя лошадь готова, — прошептала она. — Беги, Стефани, детка, беги. Береги себя. Да хранят тебя Сущие.

Она вышла так поспешно, что я не успела сказать ни слова. Что это было? Что с ней? Она верит в проклятие эмпуса или же нет?

Стало быть, дело в госпоже Коул. Этот пожар заставил госпожу Джонсон отправить меня на поиски книги, а почему в монастырь отправилась Нэн? Она уехала до того, как умерла госпожа Лидделл, или после? Я не знала, не знал никто. Наверное никто, но если госпожа Джонсон что-то видела? Окна ее комнаты выходили на другую сторону, но разве это могло помешать?

Кто даст мне ответы? С кем я поеду? Думаю, с Трэвис. Она хорошо управляется с лошадьми.

Мне нужно было одеться. Я могла отказаться, могла вернуться в кровать, могла разбудить Лэнгли и сказать ему, что госпоже Джонсон плохо из-за всего, что случилось в последние дни. Да, это было бы самым разумным, она не в себе. Она говорила как будто не мне в ответ, да и слышала ли она меня?

Монастырские строения были действительно далеко. Они до сих пор оставались в ведении Священного Собрания, потому что изначально, задолго до Новоявленной, земли обрабатывали крестьяне, и монахи из всех окрестных скитов платили им за это тогда, а сейчас — Священное Собрание. И наши припасы привозили оттуда, но было это летом и осенью, не зимой, зимой дороги были закрыты, да я просто не доберусь туда, я не смогу!

Я решительно вытащила старую юбку, которую было не жаль.

У меня нет магии, у меня нет оружия, я не так хорошо держусь в седле, как хотела бы. Нэн не справилась, Нэн, которая в тысячи раз сильнее меня. Я замерзну, моя лошадь споткнется, я не вернусь назад!

Следом за юбкой полетела такая же древняя, но теплая кофта. Я выпросила ее у горничной матери, когда уезжала, лишь потому, что боялась замерзнуть в Дессийских Перевалах, но ни разу не доставала ее, так она была стара и страшна. Нэн бы меня засмеяла.

Почему госпожа Коул? Почему именно она? Что в ней такого?

Я одевалась, и руки мои не дрожали. Сапоги мне пришлось взять у Нэн, и я подумала, не имеет значения, сколько они стоят. Я расплачусь. Или верну их и все.

Госпожа Коул — тетя маленькой Лайзы Кин. В этом ответ? Лайза — единственная студентка. Больше из девочек никто не погиб. Вот оно, вот оно, круг должен замкнуться.

Госпожа Джонсон не говорит всего, это не значит, что правды она не знает. Может, она не хочет меня пугать. Ей надо, чтобы я не боялась. Почему Нэн ничего не сказала мне?

Я собрала волосы под платок, надела свою старую мантию. Да, неудобно, мне придется сидеть в седле эти сорок миль, неизвестно, за сколько я их проеду. Мне стоит прочесть молитву, которую я не знаю? Пожалуйста, Сущие, помогите мне.

Помогите нам всем.

Спасите всех нас.

Я тихо закрыла за собой дверь. Школа спала, нигде не пробивалось ни полоски света из-под дверей, но кто-то мог бодрствовать. Тихо, как вор, я спустилась вниз, сапожки Нэн были моим не чета — мягкие, уютные. Нигде никого. Ночь, и пусть это будет последняя ночь из тех, когда здесь гуляет смерть.

Я сделаю. Я смогу. Мне обязательно все удастся.

Смотри на меня, порождение Тьмы. Я не боюсь тебя — я помогу тебе уйти с миром. Ты меня не убьешь.

Это была я и не я. Я умирала от страха где-то внутри, но я ничего не страшилась. Мне было все по плечу, и я не спрашивала себя, в чем причина. Я устала шарахаться от каждой тени, невыносимо и дальше закрывать глаза.

В конюшне кто-то был. Свет горел в ней всегда, но сейчас я слышала, что кто-то возится, и это не лошади. Как госпожа Джонсон уговорила Трэвис? Или кого-то еще?

— Госпожа Гэйн.

Я вздрогнула и не стала пока оборачиваться.

— Вы могли отказаться.

Я медленно повернулась. Она решила вот так, и ее никто не посмел ослушаться.

— Вы тоже могли отказаться, господин директор. Что же она сказала вам?

В своих обносках я была похожа на нищенку.

Я отметила в первый же вечер, как Лэнгли изящен и насколько красив, но осознала это только сейчас. И его дорожная одежда — из запасов Школы, может быть, даже старые вещи Криспина, — Лэнгли не портила. Таким мог быть принц, породу, происхождение никогда не скроешь. Под стать Нэн Крэйг.

Да, я все-таки ревновала, как бы ни было это смешно. И поэтому я, стесняясь себя и своих собственных мыслей, рассматривала какую-то вмятину в двери пустого денника — наверное, лошадь попала туда копытом.

— Вам нужна помощь, госпожа Гэйн. Или мне нужна ваша помощь. В любом случае, я отказаться не мог.

Я впервые призналась себе в чувстве ревности, это значило, что Лэнгли мне нравился. Ни за что я не произнесла бы это вслух и под страхом смерти не поделилась бы этим ни с кем. Может, все дело было в том, что страх смерти стал очевиден как никогда?

Я ему не пара, как ни крути. У него отношения с Нэн. Он директор Школы, а я — администратор. Ни один Совет не закроет на это глаза, а вот Нэн могла позволить себе наплевать на их мнение.

Я готова была провалиться сквозь землю оттого, как безобразно я выглядела. Побирушка. Хотела бы я, чтобы Лэнгли смотрел на меня не как на свою подчиненную? Да, пусть только в моих мечтах.

— Спасибо, — пискнула я и сама не поняла — а за что? Потом взглянула на него, стараясь не покраснеть. Лэнгли мне улыбнулся. — Нэн… Госпожа Крэйг отправилась туда. Вы это знаете?

— Да, возможно, — согласился Лэнгли. — У нас не так много времени, госпожа Гэйн, я надеюсь, вы умеете ездить на лошади?

Я умела. Не так, как Нэн, которая могла потягаться с любым профессиональным жокеем, и, вполне вероятно, я не смогу удержаться, если лошадь споткнется в такую погоду. Но вдвоем у нас больше шансов добраться туда и вернуться обратно. Предпочла бы я общество Трэвис? Да, при ней я не была бы так вопиюще беспомощна и неуклюжа.

Я даже споткнулась, пока выводила лошадь. Я не могла заставить себя выпрямить спину, настолько ущербной я казалась сама себе. Мне не удавалось выбросить из головы Лэнгли и Нэн, запах духов, многозначительные взгляды и то, что он ехал ее спасать. Зачем же ехала я? Прочитать записи? Но у нас один алфавит.

Лэнгли придержал мою лошадь, пока я садилась. Судьба была ко мне милостива, я не запуталась в юбке и сразу села удобно, и Лэнгли повел обеих лошадей — мою и свою — к воротам.

— Кто за нами закроет? — я чуть склонилась к нему, хотя в этом не было смысла, нас никто не мог услышать. — Госпожа Джонсон? Фил?

— Не волнуйтесь, — легко ответил Лэнгли. — Мы проедем мимо ворот.

Там, куда он хотел ехать, слишком гибло. Школа не огорожена полностью, это было и невозможно, забор и ворота стояли со стороны дороги, а дальше, в лес, на лошади отважился бы соваться не каждый. Разве отчаянный конокрад, жадный до наживы до такой степени, что рисковал потерять не только добычу, но и голову на обратном пути.

Лэнгли все еще не садился на лошадь. Мы шли вдоль забора, и мощеная тропка в конце концов кончилась. Летом госпожа Коул высаживала подле забора неприхотливые целебные растения, осенью собирала их, сейчас только пожухлые стебли шуршали под копытами лошадей. Луна, как бывает в это время года, пряталась за низкими облаками, было темно, я различала лишь тени деревьев и кривые ветви, тянущиеся к нам.

Я озиралась. Не искала эмпуса, мне и без него было не очень уютно, и Лэнгли это заметил, достал фонарик и протянул мне.

— Если вам так будет спокойнее. Не переживайте, если нас увидят, увидят и так. Точнее, услышат. Но здесь никого нет.

Фонарик я благодарно взяла, но зажигать не стала.

— Наши лошади могли убежать этим путем?

— Сомневаюсь. Наверное, через лес, — сказал Лэнгли. — Я бы увел их через лес, потому что там их сложнее догнать. Какое-то время по лесу можно скакать быстро. Здесь наоборот.

Откуда он мог это узнать? От Нэн, конечно. Времени кататься на лошадях у них не было, но возможностей для разговоров... ночами хватало.

Я села наконец ровно, распрямила плечи. Так было удобнее находиться в седле, а еще я постаралась себя убедить, что отношения Лэнгли и Нэн меня не касаются. Нэн… если она до сих пор жива, могла позволить себе многое из того, что было недопустимо для меня.

К примеру, влюбиться или испытывать симпатию и не бояться ее выражать. Причина была не в красоте, а в богатстве и титуле. Какие нравы были в ее среде, я знала лишь по романам, но много именитых романистов носили титулы и обладали немаленькими состояниями. Я могла доверять их историям.

Тропинка кончилась совсем, а вместе с ней и забор. Теперь, я знала, по одну сторону — топкое болото, по другую — кустарники, колючие, в которые лошадь не сунется. Но копыта цокали, это меня удивило. Лэнгли — не мог же он читать мысли? — опять заметил с улыбкой:

— Старая монастырская дорога. Их всегда клали там, где не могли сесть в засаде разбойники. А знаете, кто строил эти дороги? Монахи, которым назначили покаяние. Знаете, за что? За совращение монахинь или растрату средств монастыря. И таких монахов было немало, как думаете, какое покаяние назначалось чаще?

Мне понравилась эта игра, она отвлекала от мрачных мыслей.

— Монахини, — уверенно ответила я. — Монахинь больше, чем монахов, которым доверены деньги. А еще госпожа Джонсон сказала, что в женских монастырях предпочитали иметь дело с монахами из Анселских Долин, потому что там более строгие правила.

— Браво! — неподдельно восхитился Лэнгли. — Хотите еще? — И, не дожидаясь согласия, продолжил: — Как вы считаете, почему дороги клали именно так? Почему никто не мог устраивать здесь засады?

Эта задачка была посложнее, и я ненадолго задумалась. С одной стороны болото, с другой — кусты…

— Мало устроить засаду, нужно еще и уйти?

— Вы потрясающи! — объявил Лэнгли. — Верно, а уходить всегда проще в сторону. Так вот, монахи подобным образом избегали грабежей. У меня есть новость плохая — дальше река, старое русло, уже пересохшее, но дорогу за столько лет размыло… Будет немного сложнее.

Я зарделась от его похвалы. И вопросы были не так уж просты, значит, я чего-то все-таки стоила?

— Откуда вы знаете про монахов? — поинтересовалась я.

— Я говорил, что хотел стать историком. — Он остановился, моя лошадь недовольно фыркнула. — Кажется, мне придется идти впереди, а еще мне будет нужен фонарик.

Лэнгли зажег фонарик — больше похожий на маленький факел с газовым фитилем. Этот фонарик я помнила, из кабинета директора, им пользовалась госпожа Рэндалл, а подарила его ей Нэн Крэйг. Сейчас Лэнгли светил себе под ноги, его лошадь шла следом за ним, а позади — я.

Тропинка монахов уже пропадала. Сколько же времени она сохранилась! Покаяния были суровыми, думала я. Мне хотелось спросить у Лэнгли, когда покаяние считалось исполненным, через сто ярдов? Триста? Тысячу? Или пока монах не умрет?

Прошло около часа с тех пор, как мы покинули территорию Школы, и тропинка исчезла окончательно. Деревья отступили, наверное, это и было то старое русло или затопленные низины. Лэнгли вскочил на лошадь, пустил ее медленным шагом, я поехала за ним, размышляя.

Сорок миль, больше суток пути. Неудивительно, что Школа так далеко от старых строений — когда-то эти земли принадлежали Новоявленной Веронике. А каким путем ехала Нэн?

— Господин директор, — окликнула я, — Нэн, госпожа Крэйг, поехала этой дорогой?

— Уверен, что нет, — Лэнгли чуть обернулся. — Думаю, мы с вами ее не встретим.

Имел ли он в виду, что Нэн выбрала другой путь, или подразумевал нечто иное?

Что я вообще о нем знаю, кроме того, что он прислан Советами вместо госпожи Рэндалл? У него великолепные навыки мага, редкие навыки, он умело управляет Школой, он не теряет присутствия духа, когда все идет наперекосяк, он согласился на просьбу госпожи Джонсон сопровождать меня. Но, может, и наоборот, это я сопровождаю его.

Где-то начала кричать птица, протяжно, тоскливо, потом отозвалась вторая, третья, и печальный пересвист продолжался достаточно долго. Лошади коротко всхрапывали. Русло кончилось, снова пошел лес.

Лэнгли погасил фонарик, лошади шли сами, тропинка — теперь уже не проложенная людьми, а просто старая просека, стала шире, и я нагнала Лэнгли и поехала рядом с ним. Он не возражал, но мне показалось, и не был этим очень доволен. Потом он указал мне направо — я свернула, Лэнгли пропустил меня вперед, затем обогнал на полкорпуса лошади.

— Вы не замерзли? — спросил он. — Мы скоро приедем на небольшой хутор. Я посмотрел карты, они, конечно, очень старые, но, думаю, хутор все еще существует…

— Вы знаете, что искать? — Мне было немного холодно, но не настолько, чтобы я пожаловалась Лэнгли. Пока не было ветра, терпимо. — Госпожа Джонсон говорила про книги смертей и рождений. Они, скорее всего, на анселском языке.

— Главное, что в них может быть причина смерти. В монастырских книгах так пишут — писали — не всегда, но при возможности указывали. Знаете, почему? А чтобы никто не мог придраться, что не исполняются заупокойные требы. И еще, но здесь я могу ошибаться, существовало правило, по которому грех можно было отмолить. Что-то вроде… — Он задумался. — Нужно молиться за убийцу долгое время и только потом можно исполнять требы.

Я сразу вспомнила про Юджина. Его повесили — в этом сходились и госпожа Джонсон, и госпожа Коул. Но он не эмпус, он не может быть эмпусом. Он не самоубийца.

А если он повесился сам? Зачем госпоже Джонсон записи из книги смертей? Хочет ли она узнать имя несчастной женщины, лишившейся семьи, или убедиться в судьбе Юджина?

Если Лэнгли хотел стать историком, если он интересовался жизнью монастырей, может он знать события тех лет?

— Господин директор, вы слышали историю этих мест? Новоявленная Вероника, ее вражда с братом? — Я не надеялась на положительный ответ, а Лэнгли посмотрел на меня выжидающе. — Вы ведь поэтому сказали про молитвы за убийц?

— Почти, — уклончиво откликнулся Лэнгли. — Старая история, и знаете, когда я получил назначение, я удосужился ее прочитать. Было интересно, в какие края меня заслали… Я изучил записи, которые хранятся в архиве Священного Собрания. Могу вас уверить, больше я туда ни ногой. Чиновники там одним своим видом отбивают желание жить.

Лэнгли засмеялся, а я подумала — это странно. Если его пустили в этот архив, но он тут же признался, что там ему не понравилось, значит, он не чиновник Священного Собрания. С другой стороны, у него могли быть связи. Даже простой архивариус или библиотекарь мог достать ему пропуск в архивы, Лэнгли мог испросить пропуск официально, так было в Анселских Долинах, и я не считала, что в Дессийских Перевалах правила отличаются. Это обычная исследовательская работа, я и сама бывала в архивах и библиотеках, когда училась. И иногда мне приходилось ждать разрешения или очереди несколько недель.

— Вам интересно? — Лэнгли вел со мной светскую беседу. Не обращая никакого внимания на мой кошмарный вид, но, возможно, он не всматривался в темноте. То есть — ему не было до меня никакого дела. — Граф Шеррингтон знатно погулял. Архивы не сохранили имена всех его внебрачных детей, но предполагают, что они все не выжили, кроме одного — Юджина. И когда юная Вероника осиротела, Юджин, который был старше нее года на три, решил получить свою долю наследства. Дошел до самого короля, доказывая, что малолетняя графиня распоряжаться деньгами и землями не может, и возраст не тот, и пол, но король оказался упорен — у него была очень серьезная матушка, полагаю, ее слово тут не последнее, записи поминают ее недобро, значит, в моих предположениях есть резон… Юная Вероника стала монахиней, как всегда и хотела, а Юджин собрал отъявленных негодяев и принялся разорять земли. Объяснение простое — крестьяне не любят неспокойной жизни, уходят с выжженных земель, но Юджину не повезло. Некий Чарльз Стивенсон, местный шериф, собрал обозленных крестьян и сцапал Юджина за очередным разбоем. По закону того времени разбойник, пойманный на месте, мог быть повешен без всякого суда. Что Стивенсон с крестьянами с ним и сделали. Что же до маленькой Новоявленной, то она передала эти земли монастырю, в том числе и ту, на которой находится Школа Лекарниц. Земли освятили, кажется, поливая благословенной водой, но в этом я могу уже ошибаться…

То, что рассказал сейчас Лэнгли, полностью соответствовало истории госпожи Джонсон. И это было понятно — у них наверняка был один и тот же источник: архивы Священного Собрания и написанные на основании этих записей книги.

— А вы не слышали другую версию? — осторожно спросила я. — Что это сама графиня Вероника устраивала резню? Возможно, чтобы оклеветать брата?

— Это есть в архивах, — Лэнгли ловко отбил рукой ветку, вставшую у него на пути. — Как полагают историки, все было наоборот, и это Юджин пытался свалить вину на сестру. Есть обрывки доноса, написанного рукой Юджина — или очень похоже на его руку — на имя короля. Его величество оказался достаточно умен, чтобы сунуть донос под сукно.

— Но ведь может быть и иначе? — уточнила я. — Что прав Юджин?

Лэнгли приостановил лошадь, таинственно улыбнулся. И мне показалось, он снова хочет загадать мне загадку.

— Есть одно обстоятельство, — он слегка наклонил голову. — Король его учел. Историки единогласно придерживаются такого же мнения, они согласны с королем, госпожа Гэйн.

Неожиданная подначка меня разозлила. Я не знала и знать не могла обстоятельство, которое давно покрылось пылью в архивах. И я была уверена, что ляпаю наугад.

— Местные крестьяне знали, кто разоряет земли. Они могли отличить хорошо знакомого человека от юной девушки. И не было смысла тратить время на анонимный донос, когда любой жандарм мог в любой момент выяснить истину.

Лэнгли усмехнулся.

— Вы могли бы стать достойнейшей из королев. С той только разницей, что король отправил жандарма, — прищурился он и пустил лошадь вскачь.

Я присмотрелась — впереди виднелись огоньки далекого хутора.

Я догнала Лэнгли — он и не стремился удрать, скорее ненавязчиво поторопил. Я решила подразнить его, пролетела мимо на полном скаку, Лэнгли игру подхватил, так что огоньки хутора приближались быстро. Но лошадей мы придержали, и инициатива была моя, я не знала, сможем ли дать им передохнуть или поедем дальше. У Лэнгли, наверное, были планы, но я не спрашивала о них.

Как же сложно все сразу стало! Гораздо хуже, чем было. Смерти, легенда про эмпуса, покушение на госпожу Коул, кто заставил меня быть откровенной с самой собой, кто вынудил признаться, что Лэнгли мне небезразличен? Если бы я не проговорила эти слова, могла бы и дальше притворяться, получалось неплохо, но теперь — теперь я даже смотреть опасалась в его сторону. Мне казалось, один неверный жест, сорвавшееся некстати слово, и он обо всем догадается.

Глупо и неразумно.

— Вы голодны? — спросил Лэнгли, нагнав меня. — Надеюсь, нам окажут теплый прием. Переночуем и с утра поедем.

Значит, он рассчитывал заночевать на хуторе? Я быстро метнула на него непонимающий взгляд и снова уставилась вперед.

— Я думала, нам стоит поторопиться, — произнесла я, борясь с внезапным сомнением. Если он уже понял, что я испытываю к нему интерес, если захочет этим воспользоваться? — Мы покинули Школу так быстро…

— Лошади выбьются из сил, — пояснил Лэнгли спокойно. Я не могла возразить, просто кивнула.

Нас услышали. Залаяли собаки, заметался огонек — кто-то шел к нам с фонарем. Я рассмотрела фигуру — мужчина. Он подошел к невысоким воротам, смотрел на нас поверх них, не двигаясь, и я допускала, что он видит в нас совсем не друзей.

— Доброй вам ночи, сэр! — крикнул Лэнгли. — Не дадите постой двум путникам?

— У меня тут не постоялый двор! — откликнулся мужчина. Голос у него был совсем молодой. — Но если заплатите, отчего нет.

Он с готовностью распахнул ворота, смотрел, как мы с Лэнгли въезжаем, помог мне спешиться. Лэнгли обошелся без посторонней помощи, стоял, улыбался и осматривался по сторонам, и мне показалось, что это я поняла, как он насторожен, но не хозяин. Подбежал мальчишка лет четырнадцати, увел лошадей, а хозяин повел нас в дом.

— Ужин съеден, господа, — усмехнулся хозяин, — но если устроит молоко, хлеб и кислая похлебка, попрошу матушку собрать на стол. Я Питер, Питер Фаррелл, фермер.

— Лэнгли, директор Школы Лекарниц, и госпожа Гэйн, администратор Школы, — представил нас Лэнгли.

Питер посторонился, пропуская нас в большую комнату, где гулко отозвались наши шаги, подождал, пока мы сядем за стол, подошел ближе и принялся нас рассматривать. Я, хоть это было бесцеремонно, разглядывала его тоже. Лет двадцати, не больше, крестьянин, но зажиточный, одет очень хорошо, руки натруженные.

— Что привело в наши края директора Школы Лекарниц? — нахмурился Питер. — Угодья и поля давно собраны. Разве кто-то не исполнил свою часть договора?

Мы с Лэнгли обменялись взглядами.

— Нет, господин Фаррелл, мы здесь не поэтому, — успокоил его Лэнгли. — Ни у госпожи Гэйн, ни у меня нет претензий по поставкам.

Лицо Питера просветлело. Он открыл было рот, но в этот момент вошел мальчик и замер на пороге.

— Это Пол, мой брат, — указал на него Питер. — Пол, собери господам из Школы Лекарниц поесть, не стоит будить матушку.

Пол исчез в коридоре. Питер сел. Я заняла место в углу, почти на краю стола, Лэнгли — наискосок от меня, ему были прекрасно видны и дверь, и окна, наверное, он устроился так неспроста, а Питер сел как раз напротив Лэнгли.

— Поганая будет зима, — начал Питер. — Дожди зальют пашни, да посильнее, чем в прошлом году. Большого урожая ждать не стоит... Если вы по душу старосты, так он уехал в город, скоро его не ждите. Хотите подписать новый договор, вам на пять миль влево, там живет господин Оуэн.

— Мы не по поставкам, господин Фаррелл, — напомнил Лэнгли. Я подумала — может быть, он сказал это зря, потому что Питер помрачнел. Крестьянину проще знать, что мы хотим получить на будущий год зерно и ткани, это все, чем они здесь живут — пахота и ткачество. — Мы едем в старый монастырь.

— К Всеблагому отцу? — оживился Питер. — В таком случае, не возьмете ли с собой мою матушку? Она отменно управляется с повозкой, она еще крепка, но будет хорошо, если проводите ее.

Вошел Пол, держа в руках огромный горшок. За Полом, растрепанная и заспанная, семенила девочка лет двенадцати с кувшином и ломтями хлеба. Питер молчал, пока они накрывали на стол, мы с Лэнгли тоже. Я знала, что у крестьян так принято: говорить о делах с глазу на глаз, а дети в таком возрасте у них как прислуга. Но Пол и девочка справились очень быстро, вышли, закрыв за собой дверь, и Питер пригласил нас к трапезе.

Я поняла, что хочу есть, уже в тот момент, когда учуяла идущий из горшка запах. Мне вспомнилось детство — с матерью и отчимом я частенько ходила в трактиры. Изысканная или, напротив, простая кухня, половые, одетые в национальную одежду, убранство залов, напоминающее о дальних странах. В трактирах выступали музыканты и певцы, владельцы устраивали для детей представления, и можно было научиться готовить какое-нибудь несложное блюдо. В Дессийских Перевалах трактиры при постоялых дворах и гостиницах ничем не отличались от столовой в Школе, а в другие заведения никто в здравом уме не привел бы жен и дочерей.

Я увидела себя в двенадцать лет, в красивом праздничном платье, нарядная мать, как всегда элегантный и галантный отчим, мы сидим в трактире, напоминающем старинную избу далекой загадочной страны далеко на севере, и невероятно, остро и ярко пахнет копченая рыба, и половой, одетый чужестранным рыбаком, рассказывает, как ловят эту рыбу в холодных, покрытых льдами морях…

— ...Задумались?..

От неожиданности я чуть не выронила ложку и поймала удивленный взгляд Питера и вопросительный — Лэнгли.

— Вспомнила детство, — я выдавила улыбку. — Знаете, трактиры в Анселских Долинах.

Мне стоило придумать что-то, а не говорить все как есть. Питер покраснел, решив, что трактиры в Анселских Долинах похожи на здешние, а я, стало быть, на девицу непристойного, порочного поведения, и я успела себя отругать, но Лэнгли пришел мне на выручку.

— Нет-нет, господин Фаррелл, не думайте скверно, — предупредил он. — Госпожа Гэйн выросла в другой стране, там все иначе. И семья, обедающая в трактире, достойная. А еще в Анселских Долинах множество трактиров, где можно познакомиться с кухней далеких стран…

Поверил Питер или нет, но он озадаченно кивнул, а вот я обмерла. Лэнгли был в Анселских Долинах? Но он промолчал, когда я сказала ему, что там выросла. «Разве он обязан перед мной отчитываться?» — тут же дала я себе окорот. Нет, я слишком много думала о своей персоне. И вгрызлась в ломоть хлеба зубами, памятуя о том, что крестьянская еда не требует манерности.

— Мы едем в другом направлении, — продолжал Лэнгли. — Не в новый храм, а в чем нужда, господин Фаррелл? Если ваша матушка крепка?

— Дороги, — вздохнул Питер. — Сами знаете, господин директор, как все развезло. А у меня того и гляди корова начнет телиться, мне отлучаться нельзя никак.

— Отправьте с ней брата? — как бы между прочим предложил Лэнгли. — Он выглядит сильным мальчиком.

Я замерла с ложкой у рта. Я, конечно, могла ошибаться, но мне показалось, что он исподволь пытается вывести разговор на эмпуса. Питер же только схватил новый ломоть хлеба и зачерпнул ложкой похлебку из своей тарелки.

— Он нужен мне здесь, — удрученно сказал он. — Не так много у меня рук. Так, может, вы хотя бы доедете с ней до развилки?

Лэнгли посмотрел на меня, но я не знала, что ему ответить. Я была в этих краях лишь один раз, с почтовой каретой, и почтовая карета отвозила меня обратно, и я не помнила, по каким дорогам мы проезжали. Но Лэнгли определенно ждал от меня ответ.

— Мы доедем с ней до развилки, — необдуманно пообещала я и тут же поняла, что ответ был неправильный. По лицу Лэнгли скользнула едва заметная тень и пропала. — Долго нам до нее?

— Часа три, — пожал плечами Питер. — На повозке, может, все пять. Если выехать с рассветом, как раз до полудня успеете, и матушка до темноты доберется до места.

Он напрягся, это было очевидно, вероятно, наше решение было важным. Он что-то скрывал? Лэнгли спокойно произнес:

— Мы планировали выехать позже. Что до того, что стемнеет, у нас есть газовый фонарь, да и лошадям темнота не помеха. Здесь разбойники?

Питер отставил тарелку в сторону, огладил тыльной стороной ладони редкую светлую бородку. Он мялся, не желая отвечать, но от пристального взгляда Лэнгли скрыться было непросто.

— Матушка опасается ерунды, — будто извиняясь, сказал он. — Крестьянин работать должен, когда у него работы нет, выдумывает всякое, ну, вы знаете, господин директор. Водится в темноте этих мест разное, ну, так говорят, лично я никогда не видел, а я ведь от зари до зари на ногах. И отец мой не видел, да даруют ему Сущие вечный покой и блага от щедрот своих, и дед не видел, да благосло…

— Вурдалаки? — понимающе перебил его Лэнгли. — О да, студентки тоже пытаются увильнуть от работы, пересказывая древние байки.

— Когда-то к нам приезжала травница из Школы, — поделился Питер словно секретом. — Коров в наших местах мало кто держит, дальше ехать только до деревни, а навоз, сами знаете, для трав средство дивное. Да вы пейте молоко, господа, это же не ваше, с травами да зельями, оно ведь теплое еще было пару часов назад.

Я благодарно кивнула. Мне уже давно не выпадала возможность выпить настоящее молоко, а не то, какое хранилось в погребах Школы. Оно не портилось месяцами, приправленное несколькими каплями алхимических препаратов, и, конечно, не имело ни вкуса, ни запаха свежего молока. Потом, мне казалось, что гостеприимство Питера искреннее, и он охотнее, чем словами, делится с нами куском насущного хлеба.

— Травница? — Лэнгли излучал обаяние и простоту. Человеку, который с ним общался впервые, он должен был казаться немного легкомысленным и беззаботным… франтом, сказала бы я, но наряд Лэнгли был не так уж и франтоват. У Питера, возможно, и сложилось о директоре Школы нужное впечатление, но только не у меня. — Вы говорите про госпожу Коул?

— Коул? — переспросил Питер. — Я не знаю, как ее звали. Но, по-моему, она умерла еще до того, как скончался мой отец. Я ее уже столько лет здесь не видел, а она и тогда была стара. Так вот она приезжала, забирала навоз и пугала моих работниц глупыми байками. А те, в свою очередь, пугали мать. Не со зла, конечно, но деревенские бабы — дуры!

Звучало грубо. Но я понимала Питера: о своей матери он заботился как умел, и, разумеется, ему не нравилось, что кто-то рассказывает ей истории, которые ее тревожат.

А эта история тревожила меня… Травница из Школы?

— Дурная была та травница, да простят меня Сущие, — продолжал Питер. — Местная, а училась еще у школьной травницы-монашки. Но я про то точно не знаю, это старая Энджела говорила, да упокоят Сущие ее душу. Ох и ругалась она! Старая Энджела, я имею в виду, господин директор.

«Меня этой байкой пугала наставница, когда я только сюда пришла. Вот уж была суеверная старуха», — вспомнила я слова госпожи Коул. Госпожа Джонсон тоже что-то говорила про травницу?

— Вурдалаки, деревья какие-то, волхвы! — распалялся Питер. — Старая Энджела через то потеряла место! Был какой-то скандал с монашками, и всю прислугу разогнали…

Нэн упоминала про это. Волхв, который поклонялся Вещему Древу. И именно тогда в Школе стали трудиться девочки, а не прислуга со стороны. Я поймала взгляд Лэнгли и прикрыла глаза, давая понять, что знаю эту историю. Я не могла ему сейчас рассказать, но надеялась, что он правильно истолкует мое многозначительное и выразительное молчание.

Но что же с травницей?

— Школа Лекарниц, так ведь оно же наука! — Питера это злило всерьез, но голос он не повышал. Ему хотелось выговориться, и Лэнгли ему не мешал, а я и подавно. — А работниц моих пугала, что наши красные куры от черного петуха василиска высидят! А тот, как ему и положено, ночью задушит младшую дочь!

Лэнгли сдерживал улыбку. Питер снова ничего не замечал, а я подумала — как же хорошо смогла узнать его, раз понимаю эти едва дрогнувшие губы… Когда я успела его изучить? Сколько времени мне понадобилось?

— Монашки любят пугать мирских, — согласился Лэнгли.

— Да не монашка же то была! — сдвинул брови Питер. Он возмутился нашей непонятливости. — Деревенская старуха! У монашки она поучилась чему-то, когда прислуживала, да как бы монашка и та была такой же мерзавкой. Когда учитель хороший, и ученик как подобает. Вот я, так я в ноги отцу за науку поклониться должен. А что та монашка девок нестриженных гоняла, что наша деревенщина! А все без работы настоящей потому что! Баба, когда деревенская, должна жать да за скотиной ходить, как деды заповедали! Ну или молиться!

Его слова оскорбляли, но много ли можно требовать от крестьянина? Из рассказа Питера я смогла уяснить, что травница, о которой мне говорила госпожа Джонсон, та самая, которая пугала девочек эмпусом, и травница, которая обучала госпожу Коул, — разные. И это точно не сама госпожа Коул, она была не настолько стара. Кроме того, я не представляла, чтобы она куда-то скакала на лошади.

— Так ваша матушка боится Зла-Из-Тьмы? — сочувственно спросила я. — Которое если увидишь, так долго не проживешь?

Питер уставился на меня так, словно я ему спела арию. Наверное, мы все больше и больше казались ему чудаками. Потом он вздохнул, перевел взгляд на Лэнгли. Он как будто собирался с духом, прежде чем что-то сказать, или подыскивал слова, боясь показаться грубияном, а Лэнгли молчал.

И улыбался так, что только я одна видела его улыбку.

— Так вот… работать или молиться, — протянул наконец Питер растерянно и покосился на меня. Потом снова погладил бородку. — Про зло такое я, слава Сущим, не разу слышал. Не хватало еще и этого зла. А вот про упырей, господин директор, не раз. Ну и мало мне было, что матушка к Марте, тогда почитай младенцу еще, по пять раз за ночь вставала, так она до сих пор Образы каждый месяц к Всеблагому отцу благословлять ездит…

Он встал и старался на меня не смотреть. Я тоже прятала взгляд, не столько от него, сколько от Лэнгли. Выходит, что простоватый крестьянин и меня причислил к дурным на язык бабам! И мне от этого было смешно.

— Пойдемте, госпожа администратор, — позвал Питер. — Покажу вам комнату. Там Марта спит, но она девочка тихая. И вторая кровать хорошая, вам спокойно будет.

— Я разбужу вас завтра, госпожа Гэйн, — пообещал Лэнгли. Ничего не оставалось, как пойти за Питером.

Дом был добротный. Несмотря на свою дремучесть, Питер и его достойные предки были работящими людьми. Нигде ничего не болталось, не протекало, чистота резала глаз. Какой контраст с нашей Школой!

Мы поднялись на второй этаж. Здесь кое-где горели свечи и было темнее, чем внизу, зато на полу лежали мягкие валяные половики, и шаги совсем пропадали, их не было слышно. Пахло травами и медом, стояла умиротворяющая тишина.

И комната, в которую привел меня Питер, была очень уютной. На окнах светлые занавески, везде вязаные салфеточки, кровать, на которую мне указал Питер, покрыта великолепным кружевным пледом. Под профилями Сущих — Образами — несколько крохотных алтарных свечей. Питер ушел, я разделась, залезла в кровать и провалилась в мягчайшую перину, набитую пахучим сеном, зарылась в шуршащие подушки, завернулась в мягкое, теплое одеяло.

Я успела подумать, что Питер ничего не знал про эмпуса. Или он называл его упырем? Может, та травница знала легенду плохо? Но никто не сказал мне, что эмпуса можно отогнать Образами, только теплом. Есть ли смысл в том, чтобы рисковать нарваться в темноте на то, что и так не войдет в дом?

Если верить легенде?.. Если верить.

Проснулась я сама. Крестьяне встают с первыми лучами солнца, и кровать Марты была уже аккуратно заправлена, а меня ждал завтрак: горячий свежий хлеб, заботливо укрытый полотенцем, и теплое молоко. Я оделась, умылась из кувшинчика в углу комнаты, с наслаждением подкрепилась, думая при этом, что променяла бы стылую Школу на деревенское житье. И работа меня не пугала! Я была готова ходить за скотиной ради того, чтобы каждую ночь спать спокойным и крепким сном в удивительной ароматной постели. Мне было так хорошо, как не было никогда...

Но времени было немало. Давно рассвело, где-то перекрикивались работники, мычала корова, пару раз прокричал петух. Я последний раз оглядела себя в мутное зеркало — пожалуй, мне не нужен этот безобразный платок, и вышла.

Большую комнату, где мы вчера сидели с Лэнгли и Питером, я нашла сразу. Сейчас там раскатывала на столе тесто круглолицая румяная женщина средних лет. Увидев меня, она просияла.

— Доброго утречка, госпожа администратор! Я Мэри, матушка Питера. Вот уж как, не дождался меня господин директор, но ничего, ничего, зато на обед я такие клецки сделаю, пальчики оближете! А Марта пойдет ярких трав соберет, да со свежей баранинкой…

— Погодите! — Сердце у меня ухнуло в живот и забилось там часто-часто. И так сильно, что отдавалось в горле. — Господин директор уехал?

— Так да, — ответила Мэри, не прекращая возню с тестом. — Уехал еще ночью, как вы спать пошли. Так я-то его понимаю, порождения Нечистого мужчин никогда и не трогают, они только нашу сестру мучить горазды. Так что прав он, что вас тут оставил.

— Как оставил? — выкрикнула я дрожащим голосом.

Я отказывалась это понимать. Как Лэнгли мог уехать один?

— Так и оставил, — а Мэри были без разницы мои терзания, да и видела ли она их? — Заплатил Питеру за ваш постой, хорошо заплатил, грех жаловаться, и был таков. Да вы садитесь, госпожа администратор. Поживете у нас пару дней, а можно и больше, говорю же, грех жаловаться…

Я была ему нужна. Госпожа Джонсон отправила меня с ним специально!

Что же услышал Лэнгли вчера такого, чего не услышала я?

Что же произошло?

Я стояла, растерянная, и не знала, что предпринять. Даже вспомнить разговор не могла, не то что слова, которые насторожили Лэнгли. Он уехал — и это все, о чем я была в состоянии думать. Почти предательство. Или же не почти? Госпожа Джонсон рассчитывала на меня, Лэнгли решил иначе. Ничего не сказал, просто исчез, и нет смысла обвинять Мэри и Питера и накидываться на них с упреками, они приняли то, что им сообщил Лэнгли — важный господин, директор Школы Лекарниц.

— Мэри, — прошептала я не своим голосом, — он что-то сказал вам?

— Я не знаю, госпожа администратор, — Мэри, как мне показалось, расстроилась. — Я не видела его, но огорчилась, я так хотела поехать в храм, а Питер — ну, Питер уже убежал в хлев, ну да ладно, время-то у меня еще будет.

— Вы хотели поехать в храм, — повторила я. Да, конечно. Благословить Образы. Как спросить тактично и не обидеть ее? — Разве сегодня какой-то праздник?

— Нет, — засмеялась Мэри. — Да и нам что до праздников, у нас праздник, когда урожай. Сущие, конечно, меня покарают за хулу, но я к ним за помощью. — Она отложила тесто в сторону, посмотрела на него, взяла скалку, задумалась. — Да вам ни к чему слушать глупые речи, госпожа администратор, вон можете пока погулять, дождя нет, кто знает, возможно, до завтра и не развезет дорогу.

Я не хотела гулять. Мне нужно было… да, мне нужно было ехать следом за Лэнгли. Как можно скорее, мне стоило торопиться. Но я смотрела на Мэри — я должна была задать ей последний вопрос.

— Эмпус, — выдохнула я. — Скажите, вы боитесь эмпуса?

— Эмпуса? — переспросила Мэри. Во взгляде ее было непонимание. — Сущие, это что еще такое?

Я перевела дух. Помолчала, собираясь с мыслями. Мэри положила скалку, ждала.

— Вы хотели отвезти Образы…

— Питер! — с досадой воскликнула Мэри и хлопнула себя по бедрам. На юбке остались следы муки — четкие отпечатки ладоней. — Питер никогда не верил! Но вот надо высмеять мать! Ну да ладно. Порождения Нечистого не трогают мужчин, но Марта, Марта, девочка моя…

— Мэри, пожалуйста! — взмолилась я. — Что вы хотели сделать с Образами? И зачем?

— Благословить, госпожа администратор! Благословленные Образы не позволят упырю зайти в дом!

Я припомнила местные легенды. Везде ли они одинаковые? В Школе считалось, что упырь — живое дерево, способное проникнуть ветками сквозь стены и высосать кровь жертвы. Что на этот счет скажет Мэри?

— Но у вас нет деревьев во дворе, — растерялась я. Мэри покачала головой, снова обтерла руки о юбку.

— Нет, как им быть, когда каждый клочок земли на счету. — Крестьяне есть крестьяне, подумала я. — Ох, глупо все, госпожа администратор. Вы вот госпожа образованная. Да у вас и детей, почитай, нет. — Она тяжело вздохнула, села, посмотрела на меня изучающе. — Я бы не верила сказкам, некогда верить, но видите, Марта еще младенцем была, как ваша травница рассказала, как дерево в окно в Школе бьется. Так у вас там благословенное место, монастырь. А ну как ваша святость ограждает от зла? А к нам из леса придет, что нам делать?

Я облизала губы.

— Зачем она говорила вам это?

— Да кто же знает, госпожа администратор! Дурная была. Так и я не умнее, — Мэри усмехнулась. — Вот разумею, что глупости, а сердце за малышку болит. Муж мой, даруют Сущие ему покой, все ругался, от дома ей хотел отказать, а как откажешь, когда за навоз живые деньги шли. Мы тут не разбрасываемся деньгами…

Меня так и тянуло расспросить про эмпуса, но я сознавала, как мнительная женщина, боящаяся за свое дитя, воспримет мои вопросы. Мало ей упырей, будет страшиться еще и того, чего до сих пор не страшилась, и что мне тогда делать с чувством вины?

Но если эмпус опасен? По-настоящему опасен? У них теплый дом. А разве ему это мешает?

Мэри расценила мое молчание по-своему.

— А что за эмпус такой? — с подозрением спросила она. — Откуда взялся?

Я ругала себя, но сказанного не воротишь. И все же я не могла решить: предупредить ее или не стоит?

— Я слышала, что его Образами отпугивают. — Улыбка вышла неуверенной и фальшивой. — Потому и спросила вас. Вероятно, ошиблась.

— Не слышала о таком, — опять покачала головой Мэри, и я уже не сомневалась — она опросит всех работников в ближайшие полчаса. — Впрочем, может, он в лесах и не водится?

Я еще могла все исправить! Сущие были милостивы ко мне или, возможно, к работящей Мэри.

— Поэтому я удивилась, — с готовностью отозвалась я. — Это морская тварь. Топит корабли, потому моряки берут в плавание Образы…

Как я научилась лихо врать! Мое лицо, как мне почудилось, пошло пятнами. Благословенная ложь, пусть во спасение, не перестает быть отвратительной ложью. Куда заведут меня добрые намерения? В какую пропасть еще я скачусь, гоняясь за призраками?

Мэри повеселела, вернулась к тесту, но я подошла ближе, просительно заглянув ей в глаза.

— Мне нужно ехать, — сказала я. — Господин директор… он отправился по своим делам, а у меня есть разговор к… — Как назвал его Питер? — Господину Оуэну.

Я ведь не ошиблась? Нет, Мэри посмотрела на меня и кивнула. Кто же он такой?

— Старосты нет, а у нас недавно скончался привратник. Может быть, господин Оуэн подскажет кого на место? Платим мы хорошо.

Мэри призадумалась, потом уверенно заявила:

— Джоаким, старик Джоаким, но вы не смотрите, что старик, он еще крепкий. Когда-то был местным плотником, ну да вам его умение тоже лишним не будет, только вот отсохла у него одна рука, теперь сын его плотницким делом промышляет да внуки. И живет он как раз через двор от нашего старосты, а тот аккурат напротив господина Оуэна. Доброе дело сделаете, госпожа администратор, чахнет без работы старик.

Мэри поспешила из комнаты, поманила меня рукой. Я пошла, холодея от того, как мне удалась новая внезапная ложь. Люди верят мне, значит ли, что и я точно так же верю любой неприкрытой лжи, и кто лжет в таком случае мне?

Мэри шла куда-то вглубь дома, я за ней. По пути нам попалась Марта с корзинкой с яйцами, Мэри остановила ее, пересчитала содержимое корзинки, удовлетворенно кивнула. Затем мы вышли через черный ход на улицу — было холодно, сыро, но дождь не шел, хотя темные тучи наползли на небо и, казалось, задевали верхушки деревьев.

Где-то мычала корова, доносились озабоченные мужские голоса. Мэри свернула в сторону сараев, покрутила головой, крикнула недовольно:

— Бэзил! Бэзил, бездельник! А ну иди сейчас же сюда!

Мы подождали. Мэри открыла было рот, чтобы крикнуть снова, но в этот момент из-за угла появился тощий заспанный мальчик и поклонился нам обеим.

— Бэзил, давай-ка госпоже администратору лошадь. Вы ведь ездите верхом, госпожа администратор? — Я кивнула. Время утекало. — Вашу-то лошадь господин директор оставил, только седлать не велел, сказал, что она копыто сбила.

Лгать умела не я одна.

— Ну я так вам дам свою. А вашу потом…

— Нет, спасибо, — оборвала я ее. Лэнгли слишком много себе позволил. — Моя лошадь в порядке. Это я подумала, что она сбила подкову, потом посмотрела, с ней все хорошо. А ему не сообщила, забыла.

Мэри пожевала губами. Мне показалось, приняла она это известие не очень охотно, впрочем, за свою лошадь она наверняка попросила бы денег, а у меня их не было все равно.

— Ну как скажете, — она развела руками. — Бэзил, ну вот не стой, иди седлай лошадь, бестолковый! Куда ехать, знаете?

Я не знала, но мне это было без разницы. До развилки, потому что именно так сказал Питер: он просил довезти Мэри до развилки, значит, одна дорога ведет в деревню, вторая — в старый монастырь. Я спрошу по пути, не может мне никто не попасться.

— Да, я была в этих краях, — мне уже не терпелось, чтобы она ушла. — Спасибо вам, и за совет насчет вашего плотника. Нам в самом деле не будет лишним его мастерство.

Мэри несколько раз оборачивалась, смотрела на меня, и каждый раз меня резало чувство, что она обо всем догадалась. И про мою ложь, начиная с эмпуса и заканчивая подковой лошади. И про то, куда я направляюсь. Может быть, зачем.

Бэзил возился непростительно долго. Я переминалась с ноги на ногу, мерзла, не могла понять, почему Лэнгли уехал один. Госпожа Джонсон считала, что мое знание анселского языка необходимо, Лэнгли подтвердил, что это действительно так. Выходит, он отправился не в монастырь? Но куда в таком случае? Просто сбежал?

Я с тоской признала, что это возможно. Его назначили директором Школы, с него многое спросят. Всем безразличны безродные сироты, но всем небезразлична репутация Школы в глазах обоих Советов. Смерть ребенка — какой пустяк, право, не стоит и беспокоиться, но только если эта смерть — стечение обстоятельств и в ней нет абсолютно ничьей вины. Смерть преподавателей — все ведь бывает. Но кто же станет давать Школе деньги, которых мы почти не видели, если того и гляди к середине зимы в Школе в живых никого не останется? Какой благотворитель пожертвует средства на девочек, которые не доживут до весны?

Благополучие, которого нет, но есть его видимость.

Лэнгли не хотел отвечать за смерти, это подло, но объяснимо. К Нечистому его и его улыбку.

Бэзил наконец вывел лошадь, и я выхватила у него поводья, едва не вспылив, но потом опомнилась и сунула какую-то завалявшуюся в кармане монетку. Бэзил равнодушно посмотрел на нее, сунул в карман, поклонился и ушел досыпать. Я вскочила на лошадь — мне надо уехать как можно скорее, пока никто не собрался меня задержать.

Питера я не увидела в толпе собравшихся крестьян, а им до меня не было никакого дела. Мне показалось, что в окне мелькнуло лицо Мэри, но она знала, куда я еду. Думала, что знает, и Сущие мне судьи за бесстыжее вранье. Возле ворот я остановилась, но долго ждать не пришлось, какой-то мужик поспешил распахнуть их, и я выехала на дорогу.

Дорога была одна. Вчера мы, может быть, ехали по ней, но точно я сказать не могла. Сейчас я ее отчетливо видела — подмерзшая глина, изрубленная колесами и копытами, покрытая коркой, но чересчур тонкой, чтобы гнать лошадь во весь опор. Только осторожный шаг, чуть быстрее — уже безумие, я подумала даже, что скорее дошла бы пешком. Лошади тоже не нравилась эта дорога, а до развилки, как говорил Питер, несколько часов пути… Если бы выехала с рассветом, добралась до нее к полудню, но рассвет давно миновал.

Но и Лэнгли не мог ехать так быстро, осенило меня. Он не станет рисковать лошадью. Так догоню я его или нет? Какой дорогой он все же поехал, почему говорил, что Нэн мы не застанем? Он знал, где она?

Мне никто не ответит на эти вопросы. Правду я могу никогда не узнать, а есть ли правда там, где все лгут? Имею ли я право обвинить хоть кого-то во лжи, если сама запуталась в ней настолько, что больше не считаю ее недопустимой? Я ради своей цели обманываю людей, может, кто-то так же обманывает и меня?

Хутор остался далеко позади. Ехать по дороге оказалось утомительно, и я решила, что можно попробовать пустить лошадь по кромке поля. Там не было таких ужасающих рытвин, тем более чем дальше от хутора, тем сильнее была разбита дорога. Она шла по низине, и проливные дожди год за годом делали свое дело. Копыта лошади пару раз едва не увязли, и я решилась.

Шаг лошади стал ровнее и даже будто более скорым. Но я не ощущала с ней единства. Мой путь был слишком долог и неопределен, и никто мне по дороге не встретился. Я не оглядывалась — было жутко от того, что я никого не увижу, даже более жутко, чем когда я боялась увидеть. Одиночество страшнее всего?..

Я гнала все мысли из головы. Не думала ни о Нэн, ни о Лэнгли. Ни о госпоже Джонсон.

«Беги, детка, беги...»

Беги навстречу смерти, возможно. На многие мили вокруг ни души, только лес виднеется вдалеке, где живые деревья ждут, когда ты уснешь, чтобы испить твою кровь. Где страшные звери караулят за каждым кустом и мелькает меж стволами кошмарная тень. Встретишь ее — и твои часы сочтены, беги, не беги, тебе никуда не скрыться, скоро настигнет тебя судьба. Камни на дороге острые, крупные, лошадь ударит…

Откуда у Арчи рана на голове?

Ветер налетел внезапно, растрепал волосы, заставил захлебнуться собственным дыханием. Я опустила голову ниже. Я не надела платок, все из-за Лэнгли, который тогда уже был далеко. Где? Куда он отправился? Через поле в неизвестные мне края? До границы, а там — куда выйдет?..

Лошадь начала уставать. Пару раз мне показалось, что она спотыкается, и мне стало страшно по-настоящему. Если она упадет, мне не жить. Я не дойду до жилья, я замерзну, меня ничто и никто не спасет. Видела ли я эмпуса? Принес ли он мне печальную весть?

Лошадь вдруг заржала коротко и призывно. Я встрепенулась, посмотрела вперед.

Там кто-то есть?

Людей я не видела, но издалека различила повозку и лошадь и помчалась вперед, подумав, что моей лошади надо поесть и попить. Но не ей одной. Может ли быть, что Лэнгли где-то остановился или сменил свою лошадь? Да, бесспорно, вот только где?

Человек возился возле повозки, я разглядела его, лишь когда подъехала ближе. Это был такой же сумасшедший, как и я, крестьянин, отважившийся отправиться невесть куда в эту пору. Телега его лишилась колеса, и он, стоя на коленях, пытался поставить его на место, но даже мне было ясно, что с разбитой осью у него ничего не выйдет. Крестьянин смотрел на меня как на привидение, и спрашивать его, чем я так испугала его, смысла не было.

— Госпожа, — сказал он, поклонившись, — что госпожа делает тут?

Он хотел услышать мой голос и убедиться, что я не призрак.

— Я еду в старый монастырь, — не стала юлить я. — Далеко до развилки?

Крестьянин нахмурился. Потом почему-то хитро прищурился.

— Кто в те края до развилки едет, — протянул он. Зачем мне в монастырь — он не спросил. Неинтересно или что-то задумал? — Вот, — вместо ответа продолжал он, — повез мясо. Погода-то сегодня располагает, дорога нет. Коли госпожа обещает заехать на полмили в сторону к объездчику, скажу ей короткий путь.

Я была готова пообещать что угодно, но точно так же и намерена сдержать свое обещание.

— Здесь есть короткий путь? — перебила я, и сердце замерло.

— Так я без телеги сам доеду, — невпопад отозвался крестьянин. — Вон и лошадь уже распряг. Объездчику запас на зиму нужен, а я хворал, корову не резал. А прожду еще пару дней, могу вообще не добраться. Так сказать госпоже короткую дорогу?

Это была удача. Или ловушка. Я еще не решила. А мог Лэнгли знать про этот короткий путь?

 — Я заеду к объездчику, — ответила я. — Но мне нужно попасть в монастырь.

— Ну, так дело ваше, — пожал плечами крестьянин. — Мне откуда знать, что госпоже там надо. Камни одни да ветер.

Я ждала, что он скажет, как один господин уже проезжал этой дорогой, но то ли с Лэнгли крестьянин разминулся, то ли Лэнгли вообще не собирался сюда.

— Вон туда езжайте, — крестьянин махнул рукой в сторону леса. — Заметите там прореху. Лошадь пройдет, и просека хоть и узкая, но тропка крепкая. Только не сворачивайте, угодите в болото. А как доедете до пасеки, посмотрите справа, увидите, так езжайте туда и прямо, прямо, до объездчика. Скажете ему, что Джим на полдороги застрял и помощь нужна. Пусть инструменты возьмет, а то до ночи тут провозимся. А там он дорогу до монастырских развалин подскажет.

Я поблагодарила крестьянина и поехала в указанном направлении. Несколько раз оборачивалась — он стоял и смотрел мне вслед, гадая, обману я его или нет. Я тоже задавалась вопросом, правду ли он мне сказал, но пришла к выводу, что не та пора — караулить путника на дороге, тем более отправлять кого-то в леса. Разбойники умрут с голоду в ожидании доверчивой жертвы.

Лес оказался дальше, чем мне виделось, а возник перед мной неожиданно, или, может, я опять потерялась в мыслях. Я ехала, следя за кромкой и ища прореху в молодой голой поросли. Джим не соврал — просека и вправду была, вероятно, объездчики ее и проделали, и я направила туда порядком уставшую лошадь.

Деревья стояли стеной. Нависали надо мной вечными суровыми стражами, ветки скрипели под редкими, но сильными порывами ветра, роняя мне на голову последние жухлые листья и мелкую труху. Я смотрела вперед — сбиться с дороги было почти невозможно, но ведь не зря Джим предупредил меня о болоте?

Я поняла, о чем он, когда деревья начали расступаться. Слева они становились все реже, там было светлее, словно даже легче дышать, но я вняла предостережению. А потом то, что открылось моему взгляду, могло стать декорацией к страшной сказке. Огромная гладь, будто поле, смертельно опасная трясина, и странные, крупные желто-белые цветы. Они не страдали от заморозков и дождей, манили спешиться и сорвать их, мне показалось, они колышутся, но, конечно, это разыгралось воображение. Болото скоро осталось позади, а еще через какое-то время я увидела справа пасеку.

Она была уже закрыта, пчелы давно уснули, и ульи заботливо укрыли от зимних ветров. Я огляделась — справа была еще одна тропка, вытоптанная, но деревья стояли достаточно плотно, так что я раздумывала, стоит ли ехать на лошади или пройти пешком. Подъехала туда и увидела следы копыт.

Что-то кольнуло меня. Что? Следы. Да, они говорят о том, что хозяин сюда приезжал на лошади и я точно проеду. Он был здесь не так и давно. Но это не все.

Что еще?

Я тронула лошадь вперед. Мысль не отступала, навязчиво преследуя. Почему меня так взволновали простые отпечатки лошадиных копыт?

У нас украли лошадей. Видела ли я тогда следы копыт? Я нахмурилась — я не помнила. Но даже если и видела, что в этом такого? Двух лошадей оставили или забыли, или не смогли увести. Одна лошадь отошла далеко от конюшни. Их следы должны остаться, убеждала я себя, но выходило плохо. Я словно сама не верила собственным доводам. Дело не в лошадях?

Следы на подмерзшей почве. Я поежилась и вспомнила о мантии Нэн. Но мне не было забко настолько, чтобы я сейчас пожалела о том, что Нэн ее не оставила в Школе, что…

Я дернула поводья, и лошадь моя недовольно всхрапнула и встала. Мантия. Мантия, конюшня. Следы. Какая взаимосвязь?

И как наяву я увидела и услышала то, что было возле конюшни, только вот не тогда, когда украли лошадей и я нашла несчастную Кору Лидделл, а раньше.

«Госпоже Лидделл надо поменьше жрать», — заявила нам госпожа Джонсон и пошла к Школе, а Нэн заметила, что она расстроена, и закуталась в мантию, а я — я подумала, как же ей хорошо и тепло. И смотрела, как идет госпожа Джонсон, подобрав юбки, и шлепает по лужам сапогами, грубыми, не женскими…

Потом я видела похожий след возле тела Коры Лидделл.

Лэнгли поставил ногу рядом со следом. Отпечаток грубого мужского сапога, тот, кто носил сапог, был ниже ростом, чем Лэнгли, это я так предположила, и что след оставил крестьянин, но Лэнгли был со мной не вполне согласен. Он сказал, что рост не всегда показатель… Откуда он это знал? И что имел в виду?

Возле места, где мог лежать в крови Арчи в ночь своей смерти, тоже были следы. Его собственные? Арчи к тому времени, когда погибла госпожа Лидделл, был уже мертв. Кто же эти следы оставил?

Я не осмеливалась произнести даже в мыслях. Я не хотела произносить. Только не это, я готова была признать предательство Нэн, бегство Лэнгли, эмпуса, но не причастность ко всему этому ужасу госпожи Джонсон. Той, которая была ко мне так добра.

Или?..

Ветка больно ударила меня по лицу, но я не вскрикнула. Сердцу было гораздо больнее.

«Кора Лидделл умерла по собственной неосторожности, я полагаю...»

Сунула нос не в свое дело? Вышла на улицу в неподходящий момент? Задала неуместный вопрос не тому человеку?

«Другой человек едва не погиб, и хорошо, что успели вовремя. Она не ведает, что ей грозило, кажется, только ищет, кто виноват...»

Госпожа Коул? Мы с Лэнгли успели спасти ее, и она в самом деле пыталась выяснить, кто поджег ее сундук. Я не помнила, говорила ли я госпоже Джонсон, что мы нашли ее лежащей в теплицах, но оставался Лэнгли, он мог рассказать, он был там со мной — или я была с ним, но это все значит, что госпожа Коул уже знает правду?

— Зачем! — прохныкала я. — Зачем же, зачем!

Голос сорвался на истерический писк, я напугала каких-то пташек, они метнулись с веток, истошно крича, а я проглотила болезненный ком, вставший в горле. Зачем госпожа Джонсон все это делает, для чего? В чем причина?

Я так доверяла ей! «А кому я не доверяла?» Все, кому я верила, предали, а разве бывает иначе, тот, кого сторонишься, не предает… Но я словно искала специально того, кому можно открыться.

Беги, Стефани, беги…

Госпожи Коул, наверное, уже нет в живых. А что будет потом? Госпожа Джонсон приказала протопить Школу… однажды неосторожная искра выскочит из камина и пламя охватит старые стены, посеет панику, принесет мучительную неотвратимую смерть, а я — я убежала, как велела мне госпожа Джонсон, хранительница Школы, мудрая и хладнокровная убийца…

Или опять загорится сундук или чей-нибудь шкаф. Госпожа Джонсон не могла не учуять начинающийся пожар. Кто поджег сундук госпожи Коул? Неважно. Кто угодно — по просьбе, со своим интересом, за оценку, за что-то еще...

Нет никакого эмпуса, я могу возвращаться назад. На обгоревшие камни, на пепелище, и, может быть, я застану еще хоть кого-то в живых.

Но я обещала крестьянину на дороге привести помощь, я была слишком близко от цели, ничего не меняли эти полчаса — для меня, не для него. Если Школа сгорела дотла, я никому не облегчу страдания, я не хочу ощущать бессилие, я помогу тому, кому я могу помочь.

Я снова себе лгала, отчаявшись разобраться, то, к чему я пришла в своих рассуждениях, пугало больше, чем призрак в ночи. Я спаслась потому, что госпожа Джонсон пожалела меня?

Я не увидела и не услышала голоса, просто передо мной возник суровый мужчина, не старый, очень крепкий, и схватил за поводья лошадь. И я бы перепугалась в любой другой раз, но сейчас у меня не осталось сил на еще один страх.

— Куда же! — сказал мне мужчина. — Госпожа меня слышит? Госпожа может слышать и говорить?

Я кивнула. Я задыхалась, грудь мне сдавило, это были первые предвестники слез. Нехороших слез, которые я не могла удержать.

— Там… — прошептала я. — Там… Джим… он… — Воздух кончился. — На дороге, я… он…

Я вывалилась из седла на руки этому мужчине, рыдая, захлебываясь слезами, у меня началась истерика, я перестала соображать. Перед глазами все плыло и вертелось, собственный крик резал уши, я не слышала ни чужих голосов, ни других звуков, не чувствовала прикосновений, не чувствовала ничего. Я зажмуривалась и вопила. Мир кончился, я хотела вырваться и бежать, сколько получится, а потом упасть и, если мне повезет, умереть.

Сильный удар по щеке привел меня в чувство. Все разом исчезло, кроме резкого, до боли, холода, обжегшего мне лицо, и я остановилась и открыла глаза.

— Ну вот, госпожа, — сказала мне женщина, сидящая рядом. — А ты не стой, принеси мне еще воды.

Я подняла голову. Мужчина, который встретил меня, кивнул и вышел, я перевела взгляд на женщину. Красивая, крепкая, молодая, чуть старше меня, она смотрела на меня обеспокоенно и слегка виновато.

Я была в крестьянском доме, в чисто убранной комнате, и я не помнила, как попала сюда.

— Пусть госпожа на меня не серчает, — попросила женщина. — Как Стю вас принес, всю такую кричащую, я и не знала, что делать. Потом вспомнила, как матушка сестру мою приводила в чувство, та такая же нежная была, прямо как госпожа. Ну вот, теперь все хорошо. Да?

Я слабо улыбнулась в ответ и утерла мокрое лицо рукавом. Женщина хотела как лучше, пусть грубо, но ей удалось. Она отхлестала меня по щеке и облила ледяной водой, неприятно, но… не так безнадежно, как биться в беспомощном крике.

Вернулся Стю, протянул мне кружку с водой, женщина посмотрела на меня сурово — пей, — и я послушалась. Стало легче. За свою истерику я почему-то не испытывала смущения. Я была в ней не виновата.

— Это госпожа так из-за Джима? — спросил Стю. — Что же такое? Телегой его переехало?

— Он потерял колесо, — вот теперь волна стыда накрыла меня с головой. Конечно, они решили, что я увидела на дороге трагедию, наверное, уже распереживались. — Я… устала и… я встретила его, он вез вам мясо. Если вы объездчик.

— Он самый, — поклонился Стю, — и пасечник местный. — И обернулся к женщине: — Посмотри за госпожой, Сюзи, я съезжу, помогу Джиму. Рано не жди, с телегой — сама понимаешь.

— Он просил вас взять какие-то инструменты, — добавила я. Стю усмехнулся — конечно, он и сам догадался бы, мой совет был излишним.

Мы с женщиной остались вдвоем. Ситуация была очень неловкая. Мне надо было встать, извиниться, поблагодарить и… уехать, вот только куда?

Ко мне были добры люди, которые совершенно не знали меня. Пусть у них была иногда корысть.

Сюзи встала, протянула мне одеяло, я вытянула руку и замотала головой.

— Нет-нет, благодарю.

Сюзи все равно укрыла меня и вышла. Я коснулась рукой лица — заревана, вся опухла, еще и след от пощечины, но винить некого. Теперь уже не так важно, меня никто не увидит, кроме этой женщины и Стю, и Джима, когда он сюда приедет.

Попроситься остаться здесь на ночлег?

Мне далеко добираться до хутора Питера. Я не успею до темноты, а дорога отвратная и лошадь устала. Лучше дать ей отдохнуть и попытаться поспать самой, если Сущие будут ко мне благосклонны, я высплюсь не хуже, чем прошлой ночью. А потом… а потом будет утро, и я решу.

Госпожа Джонсон отправила меня в монастырь вместе с Лэнгли. Возможно, до этого она туда отправила Нэн. Но Нэн не вернулась, а Лэнгли сбежал. Не порушили ли они ее планы?

Ей для чего-то необходимы эти книги. Сейчас мне уже не казалось, что она пощадила меня. То, что Нэн поехала в одиночку, легко объяснялось: она маг, отлично держится в седле. Мне нужна была помощь, и Лэнгли поддался на уговоры, сделал вид, что поддался, преследуя в конечном итоге свою цель. Никто не доедет до монастыря, никто не привезет эти книги, и что это значит? Госпожа Джонсон пошлет кого-то еще?

Пока я не вернусь, Школа в безопасности. Если я не вернусь, госпожа Джонсон отправит в монастырь, например, Трэвис. А потом — Мэдисон, Джулию… Кого угодно. Сама она не доберется сюда. Она не будет никого убивать, пока ей требуется помощь.

Я привезу ей то, что она так просила, и притворюсь, что я на ее стороне. У меня получится, все верят моей лжи. Я обязана выяснить, чего она хочет. Может, она выжила из ума, но если нет — всем смертям я найду объяснение. И смертям, которые не случились.

Мне надо ехать.

Я вскочила, голова немедленно закружилась, пришлось переждать, пока стены перестанут вертеться и шум в ушах пропадет. Затем я быстро вышла из комнаты и прислушалась — где-то гремела посуда.

Услышав мои шаги, Сюзи повернулась ко мне и низко поклонилась.

— Да благословят госпожу Сущие, что она заехала к нам и сказала про Джима. Не каждый бы деревенский отправился. Госпожа очень добра.

Я смутилась. Моя доброта была корыстна, я хотела избавиться от чувства вины. И добраться до монастырских развалин.

— Вы знаете, как доехать до монастыря? — спросила я, решив не ходить кругами. Этим крестьянам без разницы мои планы. — Старые развалины. Джим обещал, что вы мне поможете. Есть какой-то короткий путь.

— Зачем вам туда? — изумилась Сюзи. — Там только вороны кричат. Он ведь давно заброшен.

Изумление ее сменилось настороженностью, и мне необходимо было срочно придумать очередную ложь. Совсем простую, которой легче поверить.

— Говорят, там остались книги рождений и смертей. У меня тяжба с дядей, и если я докажу, что имею больше прав на наследство, чем он…

Сюзи покачала головой, но с пониманием. А я вдруг подумала, как легко уверить любого, если повод — жадность. Любовь, ненависть, страсть, это твое, эти чувства другим непонятны, но упомяни, что ускользают деньги, и сочувствие обеспечено.

Мне не понравилось. Я хотела верить в лучшее в людях. Выходило плохо.

— Большие деньги, наверное, — в голосе Сюзи прозвучала зависть. Она даже не стала ее скрывать. — Раз госпожа отважилась. Вам надо до пасеки и назад, до дороги, вот где к нам свернули, туда и езжайте. Просека вас прямо поведет, но есть старое дерево, большое, по темноте смотрите внимательно — его молнией пожгло. Вот чуть после него тропка в сторону будет, прямиком до монастыря еще часа два-три оттуда.

Я прикинула. Я приеду, когда стемнеет. Лучше подождать до завтра?

Нэн не вернулась, а госпожа Джонсон не стала терять времени, отправила нас. Ей не терпится, и я не могу узнать — что, почему, но это сейчас. Когда я добуду книги, мне все станет ясно.

Я самонадеянна. Безрассудна, глупа. Но никакого эмпуса нет, бояться мне нечего.

Я покинула дом Сюзи и Стю и скоро вернулась обратно на просеку, стараясь не думать, что темнеет стремительно и вот-вот я перестану различать что-либо. Лошади перепало сена и воды, она повеселела, а меня гнало вперед чувство справедливости. Я должна была спасти мир.

Я могла вспомнить все события, начиная с гибели маленькой Лайзы Кин, только я понимала, что это бессмысленно. Слишком многое прошло мимо меня, сколько всего я не видела, не слышала и не знала, стоило расспросить Фила, известного своим любопытством, но я опоздала с вопросами, как ни крути. И, чтобы не мучить и без того забитую мыслями голову, я начала напевать старую анселскую песню.

— Бальный зал был полон ярких огней,

Полон нарядных людей,

Прекрасная девушка шла мимо них,

Ловя восхищенные взгляды.

Шепнула мужу дама одна:

«Вот богатство в его плоти!..»

Я осеклась. Почему эта песня пришла мне в голову? Дальше супруг дамы рассказывал, что красавица заплатила своей юностью отвратительному старику и живет в роскошном особняке, но счастлива ли она? Вся песня была об этом. При чем здесь деньги, красавица и особняк?

Я хмыкнула. Казалось бы, ни при чем, но если вспомнить Нэн, Школу и контору нотариуса… Это как-то связано с тем, что творится в Школе?

Госпожа Джонсон однажды отказалась от монашества ради преподавания. Я сомневалась, что Нэн выгонит ее. Но это если я все правильно поняла и Нэн намеревалась выкупить Школу как учебное заведение. С другой стороны, зачем ей эти развалины? Не сегодня-завтра их постигнет участь старого монастыря.

Могло ли быть так, что Нэн погибла? Да, разумеется. Что госпожа Джонсон знала, что она погибнет? Не о Нэн ли она говорила — пытается найти правду? Но Нэн ничего не искала, совсем. Ей было все безразлично так же, как всем остальным… Или она убедительно делала вид, не доверяла мне. Кому она тогда доверяла — Лэнгли? Ну конечно…

Нет, я свернула не туда.

На всякий случай я остановила лошадь и осмотрелась — может, я и с просеки куда-то свернула? Маловероятно, треск кустов, подступающих к тропке, предупредил бы меня. Я поторопила лошадь, утешая себя, что скоро буду на месте.

Что мне делать в монастыре? Ночь, темнота, у меня лишь слабый фонарик болтается на седле, им даже дорогу не осветить. Где искать эти книги? Да и возможно ли вообще забраться в сам монастырь? Если там и впрямь одни камни, вороны и ветер?

Холодало, и это было заметно. Порывы ветра пронизывали до костей, и я пыталась не сожалеть, что отправилась в путь. У меня было время. Или нет? Я могу потягаться с госпожой Джонсон? Вряд ли.

Она убивала всех, но зачем? Лайза Кин ребенок! Кому она помешала? Как она могла стать препятствием для госпожи Джонсон, это немыслимо! Она сирота!

А госпожа Коул — ее тетка, вспомнила я. И она не отступится. Госпожа Коул любила малышку, она отомстит за нее, если только собственная смерть не настигнет ее раньше.

Совсем недавно я шарахалась от каждой тени и искала то, чего нет. Эмпус, какая нелепость. Студентки вечно выдумывают, разве я об этом не знала? Но как тогда объяснить слова Арчи?

Арчи боялся кого-то за стенами Школы. Если предположить, что он видел на улице госпожу Джонсон, это совершенно не вяжется с тем, что он согласился жить с ней под одной крышей, было бы резонее оставаться в сторожке. Он видел это зло каждый раз, когда что-то случалось. Если я исключу его из цепочки, что получу?

Я не могу, поняла я. Это решение, которое я подгоню под ответ.

Что если госпожа Джонсон разбудила эмпуса своими злодействами?

Выходит, что она убила Лайзу Кин. А потом появился эмпус. Или… Или госпожа Джонсон вызвала его и убивает его руками?

Я никогда не слышала и не читала о том, что можно управлять волей призрака. Даже в сказках не попадалось, а в них встречалось разное, но, допустим, такое реально, предположим хоть ради шутки, что подчинить себе порождение Нечистого можно — и контролировать можно, например, его голод, протопив Школу, запретив ему проходить туда, где живет его властелин.

Эмпус проснулся и не стал ждать, пока госпожа Джонсон назначит ему нужную жертву? Начал с Лайзы, добрался до Криспина, убил Арчи, потому что иного объяснения не было, все эти люди не могли никому помешать. Арчи, возможно, говорил много лишнего и на него госпожа Джонсон указала, чтобы заставить его замолчать, тогда единственная ее цель — Кора Лидделл?

Безумие. Госпожа Джонсон не любила ее, но убивать?

Госпожа Джонсон определила, отчего умерли Криспин, Арчи и госпожа Лидделл, вполне вероятно, ее словам верить нельзя. Это ничего не меняет, но вопрос, куда делся эмпус? Никуда. Ждет, караулит, его уже не остановить.

Я вздохнула, закутавшись в мантию. Меня швыряло из одной крайности в другую, и все версии были шаткие, неуверенные, разваливались на глазах, стоило только спросить себя о способе. Все смерти — внезапные, горькие, но объяснимые без всяких эмпусов. Повод для убийства кому-то покажется незначительным, у убийцы же может быть отличное мнение…

Повод для убийства… Любовь, ненависть. Один человек ненавидит другого настолько, что готов лишить его жизни. Бывает такое? Да, и я о подобных случаях слышала. Люди вокруг не понимают причин неприязни и даже вражды, но это их не отменяет.

Госпожа Джонсон так ненавидела Кору Лидделл?

Или не ее?

Стало совсем темно. Я размышляла, но не забывала смотреть, где то самое дерево, пожженное молнией, и пока я его не видела. Лошадь сбавила шаг, то ли устала, то ли ей что-то не нравилось, но одно я могла сказать точно — здесь не было диких зверей, иначе бы она заартачилась, да и Сюзи предупредила бы меня. Кто может здесь быть, медведи? Пасека Стю ничем не огорожена. Волки? Они бы шастали ближе к жилью, здесь им нет добычи, вон и деревья нигде не объедены. Остальные звери мне не опасны…

Повод для убийства. Любовь? Не в случае госпожи Джонсон. Ей чересчур много лет, она старше и Фила, и Арчи, она монахиня, пусть и расстрига. И никак не укладываются ни Лайза, ни зло, которого боялся бедняга Арчи. Что мне стоило быть с ним понастойчивей?

Теперь не имело смысла себя корить. У меня остался только его рассказ. А потом Арчи стал отрицать, что он чего-то боялся… что изменилось? Наверное, ничего, если не считать того, что он перебрался в Школу. Но и в сторожке было тепло!

Нет никакого эмпуса. Госпожа Джонсон что-то задумала, и поэтому я еду в заброшенный монастырь.

Дерево я увидела неожиданно. Сюзи не солгала мне, и я приняла это за добрый знак. Глухой ночью я приеду в монастырь, и помогайте мне Сущие! Или я не вернусь.

Как Нэн. Что могло с ней случиться?

Под копыта лошади то и дело попадали сухие ветки и трещали, и это пугало. Не так, чтобы я съеживалась и закрывала глаза, но вздрагивала. Потом мне на голову упала тяжелая капля, затем еще одна, ливень был вопросом времени. Нужно спешить, если я вымокну, то заболею уже к утру, а у меня впереди три часа пути.

Я обречена?

Мне не хотелось думать о нехороших вещах. О смертях, убийствах, призраках, убийцах… о людях, которым я так доверяла и которые так бессердечно обошлись со мной. Чем я заслужила подобное? Ничем. Меня можно было использовать — вот и ответ.

Меня можно было убить, как и всех остальных. То, что этого не случилось, мое счастье, или наоборот, потому что гибель от болезни в месте, где меня никто не отыщет, не лучше быстрой и безболезненной смерти возле старых, изъеденных годами стен Школы Лекарниц. Я упаду в бреду, я буду хотеть пить, жар измучает меня, а холод иссушит, и сердце мое перестанет биться, и я этого не пойму. И никто никогда не найдет мое тело, неупокоенная, я стану бесплотной тенью между Нечистым и Сущими, навсегда останусь в этих лесах и буду протяжно кричать по ночам, моля о милосердии…

Никто меня не услышит.

А где-то там, далеко-далеко, в прошлой жизни, остались яркие поля и пахучие травы, и пестрые птички, прилетающие ко мне на окно. Где-то ждут меня мать и отчим, где-то ароматный утренний хлеб, молочник кричит и гремит тележкой по мостовой, дети носятся по чистым улицам и белые лебеди прилетают на старый пруд. На старой ратуше каждый вечер бьет глухой колокол, разговорчивые старики собираются на городской площади обсудить прошедший день, и юркие торговцы тут как тут с лотками, и запах свежей горячей выпечки забивается в нос…

Я натянула мантию на голову. Надо было оставить платок, но он бы мне не помог, если бы небо пролилось ледяным ливнем. Пока Сущие на моей стороне, насколько хватит у них терпения?

Я не считала время. Час, два, три. Я напевала песни, которые пели мне мать и моя старая няня, и те, которые слышала от уличных музыкантов и в театре, и мне казалось, что мои родные рядом со мной, совсем близко, может быть, так и было, это они оберегали меня, их любовь, их забота? Матери и отцы бывали разные, я знала, я видела нелюбимых детей, выброшенных детей, лишних, ненужных, я не могла осуждать девочек за те чувства, которые испытывали к родителям они, но — но мои родители были другими. Мне сейчас не хватало их.

Лес кончился. Только что была бесконечная просека, как вдруг я увидела невысокий холм, поросший редкими деревьями, и темные стены. Вот и храм — без шпиля, крыша давно просела, постройки, их не рассмотреть, ворота, а стены монастыря разрушились, можно проехать через любой просвет. И тишина такая, что воздух звенит.

Я подъехала ближе, и с диким карканьем со стен сорвалась стая ворон. Меня прошибло ледяным потом, и это не было преувеличением — едкая капля закатилась мне в глаз, я избавлялась от нее, с досадой тряся головой, жмурилась, чтобы вызвать спасительную слезу, и подумала, что что-то не так, лишь когда оказалась рядом с воротами.

Могло мое появление спугнуть ворон? Я была далеко. Но их это встревожило, потому что здесь не бывает людей. Вороны кружили над монастырем, улетали и садились на дальние деревья — наверное, там когда-то был монастырский сад.

Я нашла остатки конюшни, еще крытые, спешилась. Лошадь нюхала воздух, я привязала ее, мне было ее жаль, но я должна была предусмотреть то, что мне придется бежать отсюда. Я и сразу бы сбежала, в один миг мне стало невыразимо жутко, и я сказала себе — мне кажется. Заброшенное место, где давным-давно нет людей. Но это святое место, так говорила госпожа Джонсон…

Которой нет веры, но с которой я справлюсь, если не отступлю.

Я долго стояла, не решаясь войти. Чувства меня подводили — вот слева ясно мелькнула тень, будто бы человеческая, но когда я обернулась, никого уже не было. Деревянная дверь, тяжелая, разбухшая от влаги, поддалась мне не сразу, невыносимо противно заскрипела — прозвучало как чей-то предсмертный крик, — но я оказалась внутри, и каждый мой шаг отдавался эхом под сводами. Днем, возможно, свет пробивается сюда через дыры в стенах, может, камни не рухнут мне на голову, это тоже не самая желанная смерть.

Эхо разносило шаги и даже дыхание. Я прошла галерею и попала в деревянную постройку, она выглядела намного надежней, а звуки исчезли. Я посветила фонарем — какой-то зал, вот и столы, и подсвечники на стенах, и надписи, все, что осталось от благословенного намоленного места.

Налетел ветер и в каменной галерее, откуда я пришла, поднял вой. Что-то треснуло, я обернулась и посветила туда фонарем, ничего не увидела в слабом свете и успокоила себя стихией. Никого нет, я единственная здесь за много-много лет, я слышу шаги и мне это чудится, ветер становится все сильнее, мне повезло, что я добралась, что лошадь укрыта под каким-никаким, но навесом. Здесь какой-то зал, и недалеко должны быть архивы, это место близко от входа, сюда заходили паломники, где-то…

Где-то что-то упало. Я расслышала это четко — ветер на мгновение стих. И я замерла. Я же видела тень.

Деревянная половица громко, протяжно скрипнула подо мной, я метнулась к стене, мечтая стать невидимкой. Фонарь выпал, погас, не разбился, за ударами сердца я не различала шагов. Эмпус существует?

Он явился за мной сюда?

Вот так я и умру.

Ветер снова завыл, по крыше застучали капли дождя. Одна, другая, десять, сотни, тысячи. Небо разревелось от жалости ко мне, а я ощущала, что кто-то ко мне приближается.

Где-то была дверь, или этот зал бесконечный, я не видела ничего в двух шагах. Как же страшно! Или нет, пожалуй, я чувствую уже обреченность, и лишь бы скорее и безболезненно.

Эмпус показывает человеку то, что тот больше всего на свете боится, в последние секунды я встречу свой самый кошмарный страх. Лик самого кошмарного страха, и я загляну ему в глаза.

Я увидела. Он шел ко мне, озаренный светом. Как? Об этом Арчи не говорил. Эмпус сияет, когда убивает, но не тогда, когда является тенью?

И тут я вдруг осознала, что в моих умозаключениях было не так. Все не так! Я ошиблась! Я сбилась где-то, я все поняла неправильно!

«Эмпус показывает человеку тот лик, которого тот больше всего боится. Кто увидит эмпуса, долго не проживет», — так сказали мне девочки, а они прочитали это в книге, и раз Трэвис не поправила Мэдисон, запомнила та все верно. Он не убивает! Он не убивает мгновенно! Он не пугает до смерти, я еще поживу!

Но я посмотрю на свой страх.

Так иди ко мне, я готова.

Мой страх был мужчиной, я различила мужскую фигуру в свете словно бы фонаря. Она застыла в сиянии в паре ярдов от меня. Эмпус ослепил меня ярким светом, и то ли вскрикнула я, то ли что-то на улице сорвалось под порывами ветра и застонало, но я на секунду прикрыла глаза. Потом свет переместился на эмпуса, и я увидела, каков на лицо мой страх.

Не пугающе, но… логично, отстраненно подумала я.

Я не хотела быть по-настоящему влюблена. Я не хотела стать такой, как многие женщины, не хотела раствориться в другом человеке, позволить ему распоряжаться собой и быть счастливой оттого, что он принимает за меня все решения. Даже когда я поступила бы по-другому. Не хотела ощущать себя чьей-то собственностью. Не хотела, чтобы чья-то страсть требовала от меня покориться. Не хотела гордиться тем, что вызываю такую страсть — и ничего, совсем ничего больше.

Часто это не кончалось ничем хорошим. Не так огромен был мой жизненный опыт, но кое-что я успела все-таки повидать.

И мой страх подтвердил мои опасения. Как же здорово, что Лэнгли уехал и больше я никогда не увижу его.

Эмпус опустил луч.

— Это вы. Я так и думал.

Эмпус умеет говорить?

— Я же оставил вас на хуторе. Надо было забрать и эту проклятую лошадь.

Он подошел ближе, а я не знала, что можно ответить. Как вообще разговаривать с призраками?

— Госпожа Гэйн? — Он приблизился, сильно схватил меня рукой за плечо, резко дернул, я не вскрикнула. — Госпожа Гэйн! Стефани!

— Отпустите меня.

Лэнгли разжал хватку и смущенно отступил на шаг. Я потерла плечо — наверное, будет синяк, но неважно.

— Простите. Вы не должны были сюда приезжать. — Он, казалось, ни в чем не раскаивается. Отдает дань вежливости, и только.

— Я думала, вы сбежали, — бросила я ему прямо в лицо. — На самом деле так и есть.

— Я всегда считал самой отчаянной женщиной в мире свою сестру, — холодно сообщил Лэнгли, сверля меня пристальным и недовольным взглядом. — Я ошибся. Ваша отчаянность граничит уже не с безрассудством — с глупостью. Что было бы, если бы я решил не дожидаться утра, а уехал? Где ваша лошадь?

— На улице, — ответила я с не меньшей холодностью. Я пока не решила, что счесть с его стороны большим проступком — бегство в неизвестные края или то, что он раньше меня добрался до монастыря. А Лэнгли кивнул и ушел, вручив мне свой фонарь и подняв с пола мой.

Я отыскала старую лавку у стены — в прежние времена на них сидели паломники — и устало опустилась на нее.

Мой страх, которого я не увидела, но приняла. Что мне теперь с этим делать?

Я не рассчитывала вступать в брак по безумной любви. Чувства проходят, проходят быстро. Супруг должен быть надежным, верным, относиться к другому с уважением — так было в моей семье. Нет выяснений отношений, беспричинной ревности, битья посуды и истерик с побегом матери в женоприимный благотворительный дом.

Я видела, как это бывает, когда работала в администрации бургомистра в Катри, я ведь контролировала их закупки и траты в числе прочих. Избитая женщина с детьми прибегала под защиту женоприимного крова, являлся полицейский, кастелян выделял несчастным комнату и белье, а потом пострадавшая рыдала на груди арестованного супруга, вымаливая у него прощение и обвиняя и служащих женоприимного дома, и полицейского, и непричастного ко всему бургомистра в своей погубленной любви и навечно разбитом сердце. Не всегда было так, но часто. Мне приходилось учитывать эту статистику, чтобы не допускать перерасхода средств благотворителей и бюджета Катри на лишнюю стирку…

Смешно. Не обязательно будет так, но не обязательно и иначе.

Не хочется мне связывать жизнь с человеком так тесно, что я позабуду обо всем остальном.

И снова смешно, потому что Лэнгли я безразлична. Слава Сущим, они меня все же хранят.

Итак, Лэнгли здесь и наверняка уже что-то узнал. Нашел нужные книги. Но не в пример мне благоразумно решил дождаться утра. Что было бы со мной, если бы он не дождался? Спросил, где моя лошадь, и я не сомневалась, что он запасся и сеном, и едой. А я? Наивная дурочка! Бросилась очертя голову… спасать мир.

Ветер проникал через щели в стенах, я начинала мерзнуть. Волосы мои растрепались, наверное, и лицо до сих пор опухшее от слез, и синяк на щеке от пощечины, красавица, да и только. А Лэнгли? На нем не отразились никакие тяготы.

Он вернулся, и из-за ливня и ветра я не слышала его шагов. Я подняла голову, Лэнгли посмотрел на меня, и на этот раз он не светил мне в лицо, хоть на этом спасибо.

— Я отвел вашу лошадь к своей и оставил ей еды. Воды там достаточно, сейчас натечет куда надо.

Он не выглядел вымокшим, что меня удивило.

— Я успел обойти монастырь, — пояснил Лэнгли, понимая мою озадаченность. — Здесь везде столько дыр, что пройти можно считайте сквозь стены. Как полагаете, Сущие сильно разозлятся, что по благословенному месту ступала лошадь?

Он покачал головой, снял мантию, протянул ее мне, затем снял поношенный сюртук, весь в заплатках, и жест у него был такой, словно не менее чем король жалует мне доху со своего плеча.

— Укройтесь, — посоветовал Лэнгли. — Наденьте сюртук и мантию, вам не будет так зябко.

Я сомневалась в этом, но сделала как он велел. Мне не хотелось ни говорить с ним, ни тем более спорить.

— А как же вы? — в конце концов взяло верх мое воспитание: я должна была уточнить, не доставит ли ему это великодушие неудобств. В одной рубахе, такой же задрипанной, как и весь его наряд, Лэнгли не перестал казаться наследным принцем.

— Я умею концентрироваться. Мне не холодно, не волнуйтесь.

Нэн тоже умела, подумала я. Она не замерзла бы, но…

— Вы видели госпожу Крэйг?

— Ее здесь нет и не было. Пойдемте, я хочу вам кое-что показать.

Это Лэнгли, наверное, спугнул ворон, когда я подъезжала к монастырю. Может, ходил к лошади или куда-то еще.

— Вы голодны? Кстати, что с вашим лицом?

Лэнгли шел впереди и не оборачивался, но он уже заметил синяк и убеждаться лишний раз ему явно не требовалось.

— Я заехала по просьбе крестьянина со сломанной телегой на пасеку, и там у меня началась истерика. Жена пасечника дала мне пощечину, чтобы я успокоилась, — без утайки ответила я. — Ваша очередь. Как вы сюда добрались?

— Узнал у Питера короткий путь. Купил заодно еду и сена для лошади.

— Почему вы оставили меня там? — Лучше бы он не напоминал мне про это, потому что я совершенно забыла, что Лэнгли заплатил за мое пребывание на хуторе. — Это подло!

Лэнгли остановился и теперь уже обернулся ко мне. Я едва не налетела на него, вовремя сбавив шаг. Все равно вышло неловко.

— Я не хотел, чтобы вы рисковали, — спокойно объяснил он. — То, что нужно, я нашел и без вас. Я привез бы вам эти книги, и опять моя очередь — почему вы здесь?

Я уже говорила и была в замешательстве. Значит, мой первый ответ его не устроил, но я не намеревалась рассказывать все, что успела надумать. Книги, которые так нужны госпоже Джонсон, найдены, что же, он здорово облегчил мне задачу.

— Я думала, что вы сбежали, и хотела довести все до конца.

Лэнгли прошел еще немного вперед, до неприметной двери, толкнул ее, жестом пригласил меня войти. Здесь монастырь сохранился лучше, холод не чувствовался, и в сюртуке и мантии Лэнгли поверх моей собственной мантии я начала согреваться.

— Свечи не отсырели, — заметил он, — отменное монастырское качество.

Комнатка была когда-то архивом. Старыми книгами здесь было забито все, и Лэнгли не особо заморачивался, чтобы сохранить прежний порядок. Половина полок и рядов была беззастенчиво разорена, вторая половина оставлена нетронутой — как только он нашел что искал, занялся изучением.

Я подошла к столику, на котором лежали открытыми несколько книг. Записи о рождениях и смертях, рукописные, старые, и — я почувствовала разочарование, противное, холодное, еще холоднее, чем было мне от мерзкой погоды, я даже пролистала несколько страниц, но…

— Ничего не разобрать, — упавшим голосом сказала я, и Лэнгли грустно усмехнулся за моей спиной.

Я взяла одну из свечей, стоявших на столике, и поднесла ее ближе. Лэнгли светил на страницы фонарем, но я не хотела принимать его помощь. Все бесполезно. Одна страница, другая, третья, и чернила на них давно выцвели и растеклись, может, когда-то этот архив затопило или так и затапливало из года в год, как только ливни становились постоянными.

— Это книга того времени, когда был бунт брата Новоявленной Вероники, — сообщил Лэнгли. — Видите — годы, — он приподнял книгу, которую я смотрела, указал на обложку. — Очень много смертей, правда?

— Да, — ответила я. Рождения были слева, смерти — справа, соответственно датам, и на одного младенца было… десять, пятнадцать смертей.

И хотя пометки «муж», «жена», «вдовица», «отрок», «младенец» действительно были сделаны на анселском языке, причин смерти практически не писали. Только напротив одного имени я разобрала «сорвался с колокольни», а возле имени одной из женщин — «скончалась родами».

Я листала книгу. В основном — чернильные пятна, но потом мне удалось кое-что различить. Лайонелл непонятно какой, Джастин Бо… — и неясно, что дальше, «...берт», или Роберт, или Альберт, или еще кто-нибудь, младенец, — и все.

— Те, кого записывали здесь, упокоены? — спросила я.

— Думаю, да, — немного помолчав, отозвался Лэнгли. — Может, записаны те, в чьей смерти были уверены?

Все могло быть. Я продолжала смотреть, и Лэнгли забрал у меня свечу, я не возражала. Без нее было удобнее.

Что же я тут ищу? Самоубийцу?

— Нам нужна причина смерти? — Я наконец сообразила, что делаю не так, а Лэнгли не думал подсказывать. — Какая именно?

— Я не знаю, — теперь он ответил быстро. — Не от естественных причин. Насильственная, преждевременная. Любая. Вот это?..

Я проследила за его пальцем.

— «...дра Блоссом», — с трудом разобрала я. — Сандра? Кендра? Она не смогла разродиться. Видите — «смерть в родах».

— Почему вы решили, что она не смогла разродиться? — полюбопытствовал Лэнгли. — Она могла истечь кровью?

— Потому что рядом нет записи о рождении младенца, — пояснила я и почувствовала себя главной. Неожиданно приятно. — Смерть может быть любая, главное — преждевременная?

— Видимо, да.

Я продолжала искать. Внезапно количество смертей сравнялось с количеством рождений, и я поняла, что где-то в этот момент Юджина и повесили.

Лэнгли насторожился. Я ощутила исходящее от него напряжение — возможно, я внушила себе это, или он стоял слишком близко. И просмотрела еще раз: Юджин должен был быть одним из последних.

Но я его не нашла и перелистнула страницу.

— Казненных тоже записывали сюда?

— Я говорил вам про искупление. Да. Что-то нашли?

— Нам нужен Юджин?

Лэнгли молчал, и мне пришлось оглянуться. Он заметил мой взгляд, улыбнулся. И несмотря на то, что я была смертельно уставшая, я не удержалась от улыбки ответной.

— Нам нужен Юджин? — повторила я.

— Мы возьмем эту книгу с собой, — вместо ответа сказал Лэнгли. — Госпожа Джонсон во всем разберется, надеюсь.

Госпожа Джонсон? Лэнгли еще многое не знал.

— Я думаю, вам стоит немного поспать, — предложил он. — Если вы согрелись, сможете уснуть. Пойдем, тут есть неплохое место для сна…

Он очень странно перевел разговор. И я помотала головой — мне показалось, что он увидел на страницах что-то важное. Сдаваться так просто я не собиралась и опять повернулась к книге.

— Вы упорная, — прозвучал за спиной голос Лэнгли.

«Если бы я еще была в достаточной степени умна», — мрачно подумала я.

«...то… Сол...», «А… ...рон», «П...ри...ия Кин», «Рича… ...сон», «Хоуп Лидд...»

Я вздрогнула. Лидделл? Но как я ни силилась, разобрать не могла, а обращаться к Лэнгли за помощью не хотела. И все же на конце была «н», а не «л». Лиддон?

Один неведомый мне «Рича… ...сон» имел пометку «отрок, убился на качелях». Прочие умерли, наверное, естественной смертью.

Спустя восемь лет после бесчинств Юджина.

— Вы мне солгали, — объявила я.

Я стояла напротив Лэнгли непозволительно близко. Я чувствовала его дыхание — немного отрывистое, и смотрела ему в глаза.

— Это все, — я указала на книгу, — не имеет никакого смысла. Ровным счетом. Вы знали, что здесь ничего нет.

Лэнгли вздохнул, но не отводил взгляд. И было что-то… словно он думал, открыться мне или нет.

Что это изменит?

— Поэтому вы оставили меня там, на хуторе. Вы бы вернулись за мной, конечно, и сказали, что ничего не нашли. Или привезли бы мне эту книгу, в которой ничего не нашла уже я. Зачем вы мне ее показали?

— Здесь не так холодно, — отозвался Лэнгли тихо и несколько виновато. — Вы бы совсем озябли там.

— Я оценила вашу заботу, — сухо парировала я. Лэнгли промолчал.

Госпожа Джонсон, которая, по его словам, должна разобраться в чем-то, тоже отговорка?

— Зачем вы поехали в монастырь? — продолжила я свой допрос, и голос дрогнул. Лэнгли не мог отказаться, потому что мне нужна была помощь. Выходит, тогда он не знал ни о чем?

Я сделала шаг вперед, и Лэнгли посторонился. Я не видела его настолько растерянным, не понимала, в чем причина. В том, что я обо всем догадалась раньше срока или догадалась вообще?

— Я должен был оберегать вас.

Его реплика нагнала меня уже на пороге, и я обернулась. Подумала, что стоит отдать ему мантию или сюртук, каким бы сильным магом он ни был, но ночь стылая.

— Вам грозила опасность. Вас никто не мог защитить.

Я наклонила голову. Мне грозила опасность? Никто никогда не…

И тут же я вскрикнула, вспомнив одно происшествие.

Сущие!..

— Стефани? — Лэнгли в одно мгновение очутился рядом и схватил меня за плечи, но теперь очень бережно, потом взял меня за подбородок, повернул лицом к себе. — Вы в порядке?

Нет, хотелось закричать мне, разумеется, нет. Меня ноги не держат и сердце колотится так, будто выскочит из груди. Беги, детка, беги… не оглядывайся. Что же она подлила мне?

— Вы знали, что она хотела меня отравить?

Лэнгли вздрогнул и по-мальчишески захлопал глазами. Его растерянность сейчас была абсолютной — он не сразу нашелся с ответом.

— Вы поняли это? — голос его был от волнения хриплым. — Когда?

— Только что, — я всхлипнула. — Она сказала мне — беги, беги….

«Другой человек едва не погиб. Она не ведает, что ей грозило, только ищет, кто виноват».

Она говорила тогда обо мне.

— Не плачьте, — прошептал Лэнгли и коснулся моей щеки рукой, утирая слезу.

Она могла убить меня. Попытаться убить меня еще раз.

— Я не позволю, чтобы с вами случилось что-то. Один раз я уже опоздал, но больше я вас не оставлю.

«Просто бросишь меня снова где-то на хуторе».

— Она в это верит? В эмпуса? В древнее зло?

— Я не знаю. Возможно. Главное, что верят другие.

— Что она вам сказала? — Мне казалось, что это важно. Что-то же должно было убедить Лэнгли поехать сюда? — Что ей нужны книги рождений и смертей? Что что-то в них позволит остановить это зло? Но почему она отправила меня? Думала, что я не вернусь и погибну?

Губы Лэнгли дрогнули, он нахмурился и слегка прикрыл глаза. И он не убирал руки, а мне было отчего-то легко и спокойно, пусть я уже поняла, что мне не нужно все это — любовь, заставляющая забыть обо всем, страсть, все на свете. Мне бы выжить.

— О ком вы? — переспросил Лэнгли.

— О госпоже Джонсон. Она едва не отравила меня. Как раз перед тем, как вы встретили меня в коридоре и мы потом нашли горящий сундук…

Лэнгли улыбнулся и отпустил меня, отступил назад, а мне показалось, он испытал облегчение. Что же, теперь мы оба знаем, что скрывать друг от друга что-либо бессмысленно.

— Вот что… — протянул он. — Госпожа Гэйн, вам все-таки стоит поспать. Хорошо, если дождь уймется к утру.

— Разве мы не торопимся? — удивилась я. — Ей нужны эти книги. Я не знаю зачем, но чем раньше мы окажемся в Школе, тем лучше. Она не пошлет никого, пока не решит, что и мы не вернулись, как Нэн, и тогда...

Лэнгли не успел ничего возразить, а меня осенила новая мысль.

— Что вы искали? Ответьте, я вас прошу.

— Я надеялся, что смогу что-то выяснить, но нет. Наверное… это что-то из сферы, мне неподвластной. Как ваша кармическая диагностика. Будет лучше, вы правы, если мы привезем эту книгу как можно скорее.

Эту книгу. Одну. И это означало, что мы отправляемся в путь? Я снова встретилась с Лэнгли взглядом, и он внезапно от меня отвернулся. Совсем немного, почти незаметно, будто вынужден был мне солгать. Сущие, какая теперь уже разница? Мы все погрязли в собственной и чужой лжи настолько, что и не выбраться! Я ведь тоже не была с ним до конца откровенна?

Я стянула с плеч мантию и протянула ему. Может, Лэнгли хотел отказаться, но никакая магия не укроет от проливного дождя. И он коротко мне кивнул, накинул мантию, подошел к столику, взял книгу и вручил ее мне.

— Подождете здесь, пока я снаряжу лошадей?

Я замотала головой. Нет, я больше не останусь одна и не выпущу Лэнгли из виду. Он опять может скрыться, кто знает, решит, что мне в монастыре безопаснее.

Какой же резон? Он думал, что в книгах что-то найдет, а потом понял, что очень сильно ошибся? А сказал мне, что поиски увенчались успехом. Беззастенчиво врал, чтобы я оказалась в теплом месте, или в этом он тоже солгал.

Почему люди не могут прожить без лжи?

Взгляд мой упал на книгу.

— Я подожду здесь. Вы ведь без меня не уедете?

Это было жалобно, даже жалко. Но Лэнгли не улыбнулся.

— Я не уеду без вас. Я вам обещал.

Поверила я ему? Да, что мне еще оставалось. Хотя бы в этом, потому что с его силой не стоило ничего швырнуть меня о стену или обрушить на меня камни. Задушить. Что угодно. Но он не собирался меня убивать… Итак. Госпожа Джонсон что-то ищет в этих книгах. Лэнгли в них что-то нашел.

У меня есть немного времени, чтобы узнать, что именно.

Я села на какие-то старые книги. На вид они слиплись и выглядели как добротный стул. Они действительно меня выдержали, и я с нетерпением раскрыла книгу.

Она лежала в архиве так, что записи в самом начале растеклись, расплылись, а ближе к концу стали более-менее четкие. Лиддон или Лидделл, вот что я буду искать.

В первую очередь я нашла эту страницу. «...то… Сол...», «А… ...рон», «П...ри...ия Кин», «Рича… ...сон», «Хоуп Лидд...» — все, кто умерли друг за другом, но не в один день. Раз некая Хоуп Лидд… умерла, она должна была когда-то родиться.

Я посмотрела на обложку. Книга охватывала почти тридцать лет — наверное, она касалась жителей одной или двух деревень. Если Хоуп была молода, я отыщу ее. Что я найду еще? Ее мать, разумеется.

Я не знала, что буду делать с этим, что мне это даст. Если только смогу разобрать фамилию полностью. Я быстро листала страницы, рискуя пропустить нужное, потому что различить буквы среди пятен — задача непосильная, но мне повезло. Я увидела имя «Хоу… ...дд...» — она родилась за двадцать семь лет до своей смерти, и, хотя имя матери было растекшимся, фамилию я могла сопоставить.

«...иддон».

Интересно, отчего она умерла? Болела? Роды? Упала с лошади? Эмпус?

Нет, оборвала я себя, это неинтересно. Раз я здесь с этой книгой, кого я могу найти? Юджина. Он был старше Вероники ненамного, Лэнгли говорил… года на три, Юджин должен быть в этой книге. Если родился в этой деревне, но если нет…

Я посмотрела на стол. Там были другие книги. Лэнгли не собирался брать их с собой.

Я дернула за страницу слишком резко и надорвала ее. Сущие, я неловкая! Ничего не случилось особенно страшного, но я все равно досадовала на себя. И я почти дошла до нужных мне страниц, как вдруг заметила нечто странное.

Такой неловкой я была не одна?

Я присмотрелась. Страница выдрана. Непонятно, когда, может, сегодня, а может, сотню лет назад. И теперь меня занимало другое — как много страниц пропало из этой книги?

Я ничего не успела найти, потому что вернулся Лэнгли. Он протянул руку за книгой, а я как бы невзначай поинтересовалась:

— Как вы думаете, кто мог вырвать страницы из этих книг?

Он был готов к такому вопросу или в самом деле дал логичное объяснение?

— Я думаю, это не редкость в те времена. Нотариусов тогда еще не было, а что могло лучше подтвердить родство в случае наследственных тяжб, как не «выписка» из книги рождений?

Да, конечно, вот где нужные мне страницы!

— Вы полагаете, что Юджин их вырвал, когда доказывал право на наследство перед самим королем?

Улыбка Лэнгли была мне ответом. Все просто, не нужно искать странности там, где их нет. Но правды я уже не узнаю.

Ливень не ослабел, и лошади были весьма недовольны. Зато нас с Лэнгли взбодрил холод, мои волосы вымокли сразу, Лэнгли тоже растерял свой великосветский лоск, но когда мы въехали в лес, всем стало легче. Тропинка была только слишком узкой, чтобы мы могли разговаривать. Лэнгли ехал впереди, я за ним, и чтобы не задаваться вопросами, смотрела, как болтается лошадиный хвост.

Я предложила заехать к объездчику Стю, Лэнгли согласился, что это отличная мысль. Ни сам Стю, ни Джим еще не вернулись, но Сюзи накормила нас ужином и приказала работнику позаботиться о лошадях. Она не проявила любопытство, приняв Лэнгли, возможно, за моего поверенного, и посоветовала нам переночевать. Это было разумно — мы задержались у нее до утра.

Проснулась я, когда явились уставшие Стю и Джим, от их криков и ржания лошади. Лэнгли заплатил за постой, и мы тронулись в путь. Мантии наши подсохли, но ливень, закончившийся было к утру, нагнал нас днем, и, как мы ни спешили, пришлось навестить и Питера.

Крестьяне жили своим трудом, им не было дела до путешествующих господ. Мэри накрыла на стол, Питер похвастался теленком. Где мы были, куда ездили, что нашли — нас не спрашивали и тут. Как и Сюзи, Мэри и Питера интересовали лишь деньги, и мне показалось, им обоим немного досадно, что Лэнгли заплатил вперед и больше они ничего не получат.

Мы не молчали в пути — Лэнгли знал множество исторических анекдотов. Я услышала рассказ об убийстве короля в стародавние времена, о заговорах, об отравлении наследников, о похищении фаворитки, о страшных убийствах оборотнем-волком — обычным волком, как выяснилось. Ни слова Лэнгли не сказал о себе, не спросил меня ни о чем, и я слушала его и думала — как хорошо, когда ты историк. Приятный собеседник, интересный, увлекающийся, умеющий увлечь рассказами других, и не нужно никаких откровений, поведай, какие тяготы были у людей много веков назад.

Темнело, мы подъезжали к Школе. Мы ехали уже по старой тропе, и мне стало вдруг страшно. Лэнгли, как раз подбиравшийся к развязке очередной исторической байки про королеву и трех ее пасынков, прервал свой рассказ.

— Что-то не так, госпожа Гэйн?

Он больше ни разу не назвал меня «Стефани», и я поняла, что тогда он просто хотел привести меня в чувство. И хорошо. Не стоило сокращать с ним дистанцию.

— Я боюсь, что что-то случилось.

Лэнгли кивнул понимающе.

— Мы скоро узнаем.

Школа надвигалась на нас как грозовая туча. Светились огни — не везде. Студентки уже легли спать. Кто-то еще умер, пока нас не было?

Лэнгли завел лошадей в конюшню, отдал мне книгу и посоветовал пойти в дом. Я очень устала, мне казалось это лучшим решением, и потом — хоть и слабая, но надежда теплилась — что вернулась бродяжка-Нэн. К моему удивлению, дверь Школы оказалась не заперта. Нас ждали, или пока не было Лэнгли, Фил решил, что можно пренебречь всеми мерами безопасности?

На лестнице я столкнулась с Джулией. Она шла, держа в руках кучу тетрадок и классный журнал, и, увидев меня, изумилась донельзя.

— Я не знала, что ты гуляешь по темноте, Стефани. Тебе уже лучше?

Я пробормотала в ответ что-то невразумительное. Джулия осталась в неведении, как и студентки. На то, что было в моих руках, она не обратила внимания.

Кое-где в спальнях преподавателей горел свет, но госпожа Джонсон уже легла, чему я порадовалась. Я боялась, что если она постучится ко мне, я не справлюсь со страхом и неприязнью. В моей комнате все было так, как я и оставила, Люси только унесла поднос. Я положила на стол книгу, стянула мантию и сюртук Лэнгли — и улыбнулась. Он проявлял ко мне заботу, вызванную хорошим воспитанием, но она была теплой. Или мне хотелось так думать.

Одежда моя была грязной, страшной, я понимала, что выкину все это вон. Я успела лишь снять сапоги, превратившиеся в нечто ужасное, и я сомневалась, что Фил приведет их в порядок, когда раздался стук в дверь.

Сердце пропустило пару ударов. Госпожа Джонсон?

Мне было страшно открывать, а кто-то за дверью не спешил заходить, даже когда я слабо пискнула: «Войдите». «Вряд ли это эмпус», — равнодушно подумала я и открыла дверь.

— Вот спасибо, а то у меня руки заняты. Где ты пропадала все время? Фил сказал, что вы с директором по деревням ездили, искали украденных лошадей? Не нашли? Ах, досадно...

Я позволила госпоже Коул пройти не дальше порога.

— С возвращением, Стефани. — В ее руках был поднос с чашкой и чайником.

Чай ароматно пах, я с благодарностью приняла поднос. Госпожа Коул всмотрелась в полутьму комнаты, и моя полурасстегнутая кофта не смутила ее, но я испытывала неловкость из-за видневшегося корсета, не такого свежего, как хотелось бы. Было и еще кое-что.

— Жаль, что не нашли лошадей, но я так и сказала госпоже Джонсон — напрасная это затея.

Фил сообщил госпоже Коул, что мы отправились искать конокрадов, но она обсуждала это с госпожой Джонсон? Джулии было ничего не известно. Значит ли это, что Фил ввел госпожу Коул в заблуждение — по наущению госпожи Джонсон? Иначе это не объяснить. Госпожа Коул нелюдима, и, скорее всего, госпожа Джонсон сама привязалась к ней с нашим отъездом.

— Вы нашли с ней общий язык? — улыбнулась я. Стоять с подносом было не очень удобно, держать у дверей гостя — невежливо, но госпожа Коул могла увидеть сюртук Лэнгли. Была ночь, это являлось мне оправданием.

— Пристала ко мне, — махнула рукой госпожа Коул, — отловила в столовой. Кора Лидделл скончалась, старухе не с кем поцапаться. Отвела меня в сторону, как поведала огромный секрет.

«Зачем?» — подумала я. Все считали, что я лежу у себя больная, по крайней мере, студентки и Джулия.

— Отдыхай, — госпожа Коул неуклюже повернулась и вышла из комнаты. Дверь закрылась.

Озадаченная, я поставила поднос на тумбочку возле кровати, но чай пить не спешила. Что-то было не так. Закралось ощущение, что что-то я не учла. Госпоже Джонсон нужна эта самая книга — я бросила взгляд на стол, — но зачем говорить госпоже Коул, что я покинула Школу?

У меня был один ответ. Потому что она могла зайти ко мне и выяснить, что меня в Школе нет. Это прочим было без разницы, что со мной, как я, а госпоже Коул — нет. Почему?

Что я упустила? В какую игру играли со мной — и мной?

Мне уже не хотелось спать. Где-то хлопнула дверь. Пришел Лэнгли? Если он и не мыл лошадей, то все равно ему потребовалось много времени, чтобы распрячь их и накормить. Чашка, чай. Госпожа Коул принесла мне его, чтобы я успокоилась, а потом хорошо спала.

Она караулила мой приезд? Ее сундук сгорел, неужели что-то осталось?

Я протянула руку к чайнику. Выпить горячего мне бы не помешало, но я замерла. Подумала, убрала руку, обхватила себя за плечи, забыв, что хотела раздеться. Совпадение? Я снова выдумала то, чего нет?

Ей сказали, что я уехала, не успела я войти к себе, как она тут же принесла мне…

Я рискнула, взяла чайник, принюхалась. Запах был определенно знакомым, но я не могла понять, тот это чай, который я пила в теплицах или тот, который пила в Школе. Как раз перед тем, как мне стало так плохо, а потом кто-то поджег сундук госпожи Коул. Очень странная цепь событий, непохожая на случайности.

Я покачала головой и попыталась над собой посмеяться. Поставила чайник обратно, сказав себе, что скоро начну подозревать всех студенток и Фила. У меня много времени, до весны, если раньше я не умру от страха или от собственного любопытства…

Но если так и есть?

«Нет правды, есть тайна. Есть смерти, которым надо положить конец. Кора Лидделл? О нет, не она. Другой человек едва не погиб, и хорошо, что успели вовремя. Она не ведает, что ей грозило, только ищет, кто виноват. Ох, как я ее понимаю».

Это сказано обо мне? Я должна вспомнить. Все, от начала и до конца.

Я не видела смерти Лайзы, Криспина, Арчи и Коры Лидделл. Я была на краю гибели? Да, госпожа Джонсон меня отравила. Но Лэнгли… переспросил, кого я имею в виду. А сначала со мной согласился — уточнил, когда я поняла, что меня хотели убить. Я его чем-то запутала.

И кто-то успел мне помочь.

Госпожа Джонсон дала мне препарат. Мне стало нехорошо, я решила, что это был яд. Но могло быть иначе.

Я помнила, как пришла к ней и она напоила меня вонючей дрянью, сказав, что это средство для рожениц и оно придаст мне сил. Потом я еле добежала до туалетной кабинки. Госпожа Джонсон принюхивалась — я боялась, она поймет, что я шастала по чужим спальням. Мне стало плохо в классе акушерства и хирургии… или я пришла туда не в себе? У меня кружилась голова.

Что сейчас в этом чайничке?

Лайза. Криспин. Арчи. Кора Лидделл. Что общего у этих смертей?

Лайза возвращалась от госпожи Коул. Криспин… никто не узнает, но не исключено. Арчи? Арчи я сама отправила к ней. К госпоже Коул. И он наутро был мертв, с разбитой головой. Но рана его не смертельна, это если на секунду допустить, что госпожа Джонсон сказала правду. Допустим — на эту секунду.

Я ходила по комнате. От кровати к кровати, места немного. Я боялась остановиться — я, кажется, шла на свет.

Кора Лидделл. Она умерла на улице как будто от естественных причин. Как выглядит смерть, которую можно счесть естественной?

Смерть от яда.

Что если… И я застыла. Какой это яд? Не имеет значения. Концентрация лекарственных снадобий может оказаться смертельной. Малышка Лайза, доверчивый Криспин, простодушный Арчи не слишком разбирались в том, что им предлагали. Точно так же, как я.

А Кора Лидделл? Как она умерла?

«Беги, Стефани, детка, беги. Береги себя. Да хранят тебя Сущие...» Лэнгли сказал, что хотел меня защитить. Меня в самом деле отправили с ним, чтобы обезопасить? И тогда объяснимо, почему Лэнгли оставил меня на хуторе. Там мне ничего не грозило, и да, покушение на меня и мой отъезд связаны. Беги, беги… госпожа Джонсон не травила меня, она дала мне противоядие?

Она осматривала погибших. У нее непревзойденный нюх. Она сообразила, что причиной смерти был растительный яд, а все прочее лишь маскировка? Эмпус. Почему же эмпус, кто же жертва и почему среди них была я? Я искала книгу, ту самую, про эмпуса. Расспрашивала всех, в том числе госпожу Коул. Да я даже комнаты стала обыскивать!

«Вы уверены, что это был Арчи?» — спросил госпожу Коул Лэнгли в тот день, когда мы нашли ее лежащей в теплицах. «А кто же еще, господин директор? Мужчина, уж я различила, девицы-то наши все в юбках!» — она нервничала. Она намекала на Юджина, она и мне говорила так, но…

Он не мог быть эмпусом, и я легко убедилась бы в этом, как только нашла эту книгу. Он не самоубийца, его повесили, и, как сказал Лэнгли, его грех могли отмолить. Вряд ли кто-то так сделал.

У госпожи Коул другая версия этих событий. Она считала ее истинной? Я ведь неверно понимала историю про эмпуса, пока не вспомнила слова Трэвис и Мэдисон досконально. Все проявляется в таких мелочах. Совсем в мелочах. Можно было бы все оставить как есть. И мне, и госпоже Коул.

Она кому-то мстила за Лайзу? Другая причина? Лайза погибла от чьих-то рук? Немыслимо, невозможно, чтобы малышку убила родная тетка. Бедную сироту. Ей было всего четырнадцать лет — ребенок. Как Новоявленная Вероника, той тоже было четырнадцать лет.

Я поймала себя на том, что смотрю на книгу. С вырванными страницами, утратившую секрет. Но книга здесь, мы ее привезли, Лэнгли отдал ее мне — не отнес госпоже Джонсон, как планировал. Покушение на меня — информация в книге — книга, лежащая в моей комнате. Она не так необходима госпоже Джонсон, как нужна здесь, сейчас, у меня?

Они сделали из меня наживку? Оставив в полном неведении. Посчитали, что я как Джонни, которого терзают студентки. Но я не Джонни, Фил меня не починит. Кроме того, у меня есть гордость.

Как ни странно, у меня не было гнева. Напротив, я мыслила четко и ясно. И Лэнгли, и госпожа Джонсон знали, что госпожа Коул тотчас придет ко мне, только вот не учли, что книгу она не увидит. Конечно, я позволяла входить к себе всем, но не сегодня, потому что сегодня в моей комнате был неуместный предмет. Сюртук Лэнгли. Моя стеснительность сыграла скверную шутку.

Я взяла книгу, готовая это поправить. И если бы меня кто спросил, почему я отважилась, я сказала бы — я устала от лжи. Я оскорбилась, что являюсь приманкой. Мне словно надавали пощечин — я хотела дать достойный ответ.

Где госпожа Коул — у себя в комнате? Там она не одна. В Школе у нее не было класса, но ей могли за эти два дня отдать любой из пустующих.

Я постучала в дверь комнаты госпожи Стрэндж и госпожи Коул. Если я права, то убийца сейчас спит на кровати собственной жертвы.

Не отвечали мне долго, и я уже собиралась уйти, как госпожа Коул приоткрыла дверь — похоже, я разбудила ее, сколько же времени я потеряла, решая задачки?

Госпожа Коул смотрела на меня непонимающе, потом вышла, протиснувшись боком в щель, и закрыла за собой дверь. Я стояла в обнимку с книгой и улыбалась как можно более беззаботно, подыскивая слова, а госпожа Коул мрачнела.

Слишком поздно я поняла, что должна не один час быть мертвой.

— Я все знаю, — с вызовом сказала я, и это был мой испуг, конечно. — И хочу за свое молчание платы.

Ложь во спасение. Только вот в чье? В мое, очевидно, но госпожа Коул смотрела на меня непонимающе. Или тоже делала вид. Все лгут.

Я подняла книгу выше, чтобы госпожа Коул решила, что надо сыграть в игру, которую я ей навязываю. У нее не было выбора — у меня тоже.

— Что это? — спросила она с любопытством. — Отобрала у студенток?

Книга походила на девчачий дневник или альбом с похабными картинками. Были ли такие в Дессийских Перевалах или за хранение подобного можно получить плетей, я не знала.

Новая выдумка вырвалась прежде, чем я успела ее осознать.

— Увидела у крестьянина и выкупила. Как раз годы жизни Новоявленной Вероники, мне стало так интересно…

— Расспроси старуху Джонсон, — махнула госпожа Коул рукой, сохраняя невозмутимость. Неудивительно, что никто не мог заподозрить ее. Ни малейшего страха. — Она расскажет тебе те еще небылицы.

Госпожа Джонсон. Вот к чему моя ложь.

— Хотите, возьмите ее себе, — предложила я. — Там есть и про Юджина.

В коридоре не было никого, кроме нас, и вряд ли бы кто появился.

— Лучше продолжить разговор у меня. Вы ведь не хотите, чтобы все узнали об этом? Мое молчание стоит дорого, но у вас деньги есть.

Госпожа Коул сдержала улыбку, и мне показалось, что я ошибаюсь. Она говорила мне словно — да, деньги есть, но я не пойму, к чему ты клонишь. И я, не выпуская книгу из рук, кивнула в сторону своей комнаты.

Я шла и слушала шаги госпожи Коул. Я знала, она может ударить сзади. Так же она ударила Арчи, он был стар, но крепок, и он очнулся, он встал и дошел до комнаты, успел даже остановить кровь. Потом он умер. От яда, как все остальные.

Против воли я начала спешить и убеждала себя, что она не станет нападать в коридоре. В любой момент может выглянуть кто угодно. Госпожа Коул умнее, намного умнее, она сейчас просчитывает все варианты. Она уже знает, что сегодня прикончит меня.

Возле двери я остановилась.

— Прошу вас.

Госпожа Коул кивнула, и снова у меня закралось сомнение, на этот раз более сильное. Она убийца? Но я зашла за ней следом, внимательно наблюдая, куда она будет смотреть. На чайник и чашку, и запаха нет, как если бы я пила чай. Она уже все поняла — как я поняла. Хорошо.

Госпожа Коул села на кровать Нэн, будто специально подальше от меня. С моей комнатой никто не соседничал, крохотная подсобка и с другой стороны — вентиляционная шахта прачечной.

Я села к себе на кровать. Госпожа Коул молчала, я не знала, добрый это знак или нет. Первый ход мой, но было ли это моим преимуществом?

— Почему Арчи? — задала я вопрос. — Он безобидный старик. Вам его было не жаль?

Госпожа Коул неопределенно пожала плечами. Что это значило? «Я не понимаю тебя?» «Я жду, пока ты раскроешь все карты?»

— Он прекрасно видел во тьме… Я не могла понять, почему он то в страхе кричит, что ему угрожает что-то, то заявляет, что все выдумал. Он действительно видел вас.

Криспин. Почему он?

— Вы прогнали лошадей, чтобы никто не отправился за подмогой. — Я не сводила с госпожи Коул взгляд. — Вы с лошадьми с детства и знали наших лошадей хорошо… Умели управляться с ними, могли заставить их убежать. Ленивая лошадь и трусливый жеребчик вас подвели. Или кто-то вам помешал? Нэн Крэйг?

Я не получила никакого ответа.

— Наверное, вы хотели разогнать лошадей еще тогда, когда отравили беднягу Криспина. Он не дал бы вам причинить им зло. Арчи вас видел? Он шантажировал вас, правда? Поэтому он так стремился укрыться в Школе и был рад, что вы остались за ее стенами.

Госпожа Коул ничего не говорила в свою защиту. Была невиновна или я попадала в цель.

— Я видела вас в одну ночь. Я приняла вас за эмпуса. Я испугалась, решив, что мои дни сочтены.

Губы госпожи Коул дрогнули. Я прочитала — «так и есть, девочка». Так и есть.

— А потом вы крикнули ночью. В ту самую ночь, когда я отправила к вам Арчи, не зная, что посылаю его на смерть. Вы уже заплатили ему за молчание? Он пошел, не подозревая подвоха. Я думаю, он ограничился единственной платой, много ли требовалось старику? И когда он шел назад, вы ударили его по голове. Вы знали, что кто-то из преподавателей услышит ваш крик и встревожится, но не пойдет никуда сам.

Я замолчала. Слова вырывались раньше, чем я успевала подумать, словно все это было картинкой со стороны. Как просто все. Даже следы.

— Ваши туфли, — и почти с ужасом я увидела, что госпожа Коул вздрогнула. Незаметно, и опустила голову вниз. — Вы оставили следы возле тела госпожи Лидделл.

Я посчитала, что это след сапога госпожи Джонсон. Взяла готовый, очевидный ответ, мне могло это стоить жизни, впрочем, она и сейчас висела на волоске.

— Вы рассказали мне про эмпуса. Думаю, книга давно сгорела в вашей печи, и вы сделали так напрасно. Потому что эмпус — самоубийца, он не убивает, а предсказывает смерть.

Как долго я могла продолжать монолог? Оскорбительный, если предположить, что госпожа Коул ни к чему не причастна. А если причастна — она ждет, что еще я скажу?

— Госпожа Рэндалл, — я облизала пересохшие губы, и госпожа Коул спокойно заметила:

— Выпей чай.

Я пропустила ее слова мимо ушей. Я должна была умереть намного раньше.

— Госпожа Рэндалл, — повторила я. — Она случайно упала. В какой момент она догадалась бы обо всем? Вы с ней бы не справились. Стала бы она пить ваши отвары? Сомневаюсь. Вам повезло. А госпоже Лидделл? Вы решили, что она подходит под жертву эмпуса. Сначала ее миновала беда, так же, как вас в вашей инсценировке. Как она вышла? На ржание лошадей? Или вы ее к себе пригласили?

Кора Лидделл была рада перемыть чьи-то кости. А еще она дочь врача и могла заподозрить, что в смерти Арчи есть какой-то изъян. В убийстве Арчи был какой-то изъян… Госпожа Коул молчала, и не имело смысла ждать откровения.

— Школьная травница, ваша предшественница, была плохим человеком. — Я усмехнулась: насколько плохим? — Не упускала возможности попугать работниц, и те, всполошенные, передавали хозяйке байки про василиска. Про упыря, который приходит из леса. Но ни разу она не сказала ничего про эмпуса. Странно, да? Несчастная хозяйка заколотила бы окна в детской, чтобы малышка не увидела свою смерть. Надолго бы всему хутору, всей деревне хватило страшилок, а ей как будто заткнули рот…

— У тебя нет жара, Стефани?

От голоса госпожи Коул я вздрогнула и поднесла руку ко лбу. Нет, со мной все было в полном порядке.

— Вас удивило, что я не выпила чай?

Я многое могла бы еще рассказать, если вспомнила бы все детали, разговоры, поступки и их последствия. Но я сидела на своей кровати, сжимая книгу одной рукой, не понимая, что в ней такого. Она нужна госпоже Джонсон со всеми вырванными страницами. И, вероятно, она нужна госпоже Коул — так думала госпожа Джонсон. Но госпожа Коул не смотрела на книгу, а значит, я открыла еще не все.

Что я забыла?

— Лайза Кин, — отчетливо произнесла я, и госпожа Коул медленно выпрямилась. С этого надо было начать. Но Лайза — ребенок. Девочка, которой всего четырнадцать лет.

«Как четырнадцать исполнилось, она и передала земли монастырю...»

Кин.

Я стиснула книгу. Я видела, искала — и видела, но не поняла это тогда.

— Кто такая Патриция Кин? — спросила я. — Она умерла спустя восемь лет после того, как повесили Юджина.

«Насколько я знаю, впрочем, кто знает это сейчас достоверно, какие-то земли и средства были розданы кому-то еще…»

— Вы тетка Лайзы. Но наследство здесь передают женщинам, только если нет наследников мужского пола, как это было в случае Новоявленной Вероники. Как в случае Лайзы. Кто же умер, госпожа Коул, или находится при смерти? Кто-то, чьему предку Новоявленная Вероника передала земли. А она отдала их Патриции Кин. Матери Юджина. Новоявленная не считала, что мать грешна своим сыном.

— Ты умная девочка.

Меня пронзил животный страх. Короткая, сухая фраза, но я услышала больше — «поэтому ты умрешь».

— Как ты выжила, Стефани? Когда я поила тебя риндизским чаем. Неужели сообразила, что надо прочистить желудок?

Госпожа Джонсон сообщила ей, что меня в Школе нет. Еще одна из причин. Как много причин, как много всему объяснений. И все они верные. Я кивнула:

— Вы правы, я очень умна.

Я замолчала, госпожа Коул ждала. Раз я умна — я должна предложить сделку.

— Как много осталось тому, кто владеет этими землями?

— Не знаю, — проворчала госпожа Коул. — Но знаю, кому их можно продать. Они плодородны, там есть лес.

— Почему вы не дождались, пока Лайза станет наследницей? — удивилась я. — Вы ее тетка, кроме вас, у нее никого больше нет. — Стоило бы спросить, как она смогла хладнокровно убить ребенка. Возможно, Лайза даже не знала об этом наследстве. Возможно, она отказалась бы от него.

— Я и так слишком долго ждала.

Госпожа Коул поднялась, и если бы не наш разговор, я не почувствовала угрозы. Я и сейчас не чувствовала ее, просто уставшая женщина послушала занимательную историю, но теперь ей пора в постель, за окном непроглядная ночь, вставать рано, много дел.

— Что же ты хочешь, Стефани? За свой интересный рассказ?

У меня вдруг забилась мысль, что я ее просто поймала. Напугала, или она почему-то решила, что я лишь озвучила ей это все. У меня не было ни единого доказательства. Госпожа Джонсон умолчала, что причиной смертей был яд, она не могла доказать это.

Жандармерия не обнаружила яд, когда осматривала тело маленькой бедной Лайзы.

Госпожа Коул не нападала. Что значило — хочет узнать, кто отправил меня. Вариантов немного: Лэнгли. И с ним ей не справиться.

Ни одной улики нет у меня, но кто знает, что есть у Лэнгли.

— Я хочу все, — объявила я. Бросила все кости на стол, будь что будет. — Все земли, которые вы получите. Если я заговорю, вам их все равно не увидеть. Вы продадите мне их… по самой низкой цене. Как видите, я предлагаю вам соглашение.

— Очень дерзко с твоей стороны, — возразила госпожа Коул. — Жадность портит людей.

— Безусловно, вы правы, — и у меня вышла даже ирония. Ложь — не все, чему я за эти дни научилась.

Госпожа Коул подошла ближе ко мне. Она была намного крупнее, но я моложе и несомненно проворнее.

— Сначала я предположила, что тебя кто-то ко мне подослал, — заметила она, — но кого же ты могла обмануть, м-м? Ты попросила не деньги, а земли. Обо всем знаешь лишь ты одна.

Я была проворнее, но трусливее. Я могла только отодвинуться от нее.

— Ты так бегала за всеми с этим эмпусом, кто знает, на что ты там насмотрелась, — усмехнулась госпожа Коул. — Решат, что ты не стерпела ночные кошмары. Бывает и не такое.

Я лихорадочно пыталась сообразить. Что она может? Ударить меня ножом? Но это не выдашь за самоубийство. Задушить? Тем более. Окно? Второй этаж.

— Ты ведь не Арчи. Тот удовольствовался малым. Но болтал очень много. А эта дрянь Крэйг умудрилась удрать. Впрочем, если бы не она, я и плюнула на лошадей бы, возможно. Еще пара дней — и дороги размоет совсем. До округа — по низинам, и сейчас не проехать. Я надеялась, и ты не вернешься.

Резкий удар опрокинул меня на спину. Я ударилась плечом и вскрикнула, но не от страха, от боли, на мгновение я потеряла чувствительность. Но уже в следующую секунду, когда госпожа Коул схватила меня за ворот, я ответила. Я не выпустила книгу из рук, и теперь со всей силы — сколько у меня было тех сил — ударила госпожу Коул ей по лицу.

Она была сильнее. Выносливее. И хотела бороться. Она не проронила ни звука, снова тряхнула меня — книгу я уронила, — швырнула на кровать и опять выбила из легких весь воздух, метнулась к тумбочке. Я смогла только полузадушенно кашлянуть и скатилась с кровати — это был мой единственный шанс.

И застыла, потому что увидела ноги. Не ноги госпожи Коул в туфлях, — другие.

— Слава Сущим, — раздался глухой голос госпожи Джонсон. — Если бы эта корова посидела на мне еще пару минут, я отправилась бы в Чертоги. Стефани, детка, помоги мне отсюда выбраться. А вы, юноша, в следующий раз под кровать полезете сами, и не оправдывайтесь, что паршивка Нэн забила весь шкаф своими вещами и поэтому там для меня нет места.

Госпожу Коул я не слышала, только выпал из ее руки и со звоном разбился чайник.

А потом у ворот Школы Лекарниц пару раз прозвонил колокол.

Я поднялась на ноги. Лэнгли одной рукой прижимал госпожу Коул к моей кровати и коротко кивнул на кровать Нэн.

— Камилла Коул, именем короля вы арестованы за убийство Лайзы Кин, Криспина Уолто, Арчибальда Хокса, Коры Лидделл и покушение на жизнь Стефани Гэйн. Остановись вы на чае, и последнее я не смог бы вам предъявить. Да, это я поджег ваш сундук, и у меня на это были все полномочия.

С колотящимся неизвестно почему сердцем я приблизилась к кровати Нэн, опустилась на колени и задрала покрывало. Госпожа Джонсон, вся в пыли, подмигнула мне.

— Напрягись, детка, я старуха тяжелая, — ворчала она, пока я вытягивала ее. — Тебе сегодня досталось, а я говорила этому юноше, что он поступает весьма необдуманно. Но он понес какую-то чушь про признания и доказательства, сказал, что ты умница и все сделаешь так как надо. Он тебе что-то успел натрепать?

Лэнгли что-то делал за моей спиной с госпожой Коул, она мычала, а я, озадаченная, выпустила руку госпожи Джонсон, за что получила весомый тычок в плечо.

— Я… — пробормотала я. — Нет…

— А, пару минут назад ты мне нравилась больше, — и госпожа Джонсон с напускной досадой ткнула меня еще раз. — Тащи, тащи, дура Коул меня приплющила к проклятому полу. Не помирать же мне тут теперь.

Я наконец выволокла госпожу Джонсон и помогла ей встать. Госпожа Коул сидела на моей кровати, руки у нее были связаны — или стянуты, она надулась, осознав, что Лэнгли силен, возможно, быстр, и бежать и сопротивляться ему бесполезно. Лишь я ничего не понимала. Совсем.

Госпожа Джонсон кое-как отряхнулась и обняла меня.

— Ты вовремя пришла ко мне в прошлый раз, — шептала мне она и гладила по волосам. — Сущие, чего же мне стоило не начать метаться как курице с подпаленным задом! Как я боялась и опоздать, и напугать тебя. Если и есть у старухи благословение свыше, так это ее сверхъестественный нюх.

Надо же, я не ошиблась.

— Наш юный проныра, конечно, спалил мерзкие снадобья, но кто мог поручиться, что эта дрянь не припасла себе про запас, — продолжала госпожа Джонсон. — Я два дня ходила тут как ищейка, обнюхала даже Фила, да простят меня Сущие, как он вонюч…

— Вы поняли, — выдохнула я и посмотрела ей в глаза. — Вы поняли это — когда? Когда умер Криспин? Арчи? Госпожа Лидделл? Или раньше, когда нашли маленькую Лайзу Кин? Вы дали мне противоядие?

— Я дала тебе противоядие, детка, и сразу побежала к директору, да была бы я так же умна, как и ты. Я только после тебя и смекнула, как эта мерзавка проворачивает свои делишки. Я видела, как действуют яды, дуры-бабы столько раз глотали всякое в надежде, что оно вытравит плод. Думаю, Коул тоже этим вполне промышляла. Одно это — сколько-то там плетей?

— Четыреста, — веско подсказал Лэнгли. — Я сомневался, что она предпримет что-то немедленно, как мы вернемся, но госпожа Джонсон была начеку.

— И Фил не оплошал, — довольно кивнула госпожа Джонсон. — Сейчас бы он еще побыстрее шевелил ногами, пока ворота не снесли.

Я решила, что ворота будут меньшим из всех случившихся зол.

— Господин директор… — кашлянула я. — Госпожа Коул нанесла Школе Лекарниц ущерб в размере стоимости четырех лошадей.

Никто не потребовал бы, чтобы я возмещала эти убытки, с моей стороны было мелочно заявлять, но я исполняла свои обязанности. Все равно покраснела, благо никто не видел этого в полутьме.

В коридоре раздались торопливые шаги. Мы обернулись к двери одновременно — это не девочки и не преподаватели, даже не Фил, никто не носил такие грохочущие сапоги. Я подумала — кто-то приехал, может быть, из деревни, поймали лошадей или хотя бы одну, но дверь открылась, и на пороге появился жандарм.

Не тот старичок, который еле ползал по Школе после смерти маленькой Лайзы, а молодой, здоровенный, ростом под потолок, и места в комнате стало сразу катастрофически мало. Жандарм остался стоять на пороге, а мимо него проскочил другой — невысокий, юркий и щупленький, и гаркнул неожиданным басом:

— Капитан!

Лэнгли в ответ кивнул. Госпожа Джонсон, все еще обнимавшая меня, захихикала. Я сделала робкую попытку увернуться от ее руки, она только сжала меня сильнее.

— Уведите ее. Надеюсь, дороги позволят доставить ее в округ? — распорядился Лэнгли и одним движением поднял госпожу Коул с кровати.

Здоровенный жандарм шагнул вперед, и стены вокруг нас сдвинулись. Он крепко взял госпожу Коул за плечи, и ей пришлось подчиниться, больше ничего уже не оставалось. Час назад — или меньше — она могла захлопнуть передо мной дверь, притвориться, что она меня не понимает и не собирается понимать. Уехать на лошади. После исчезновения Нэн это вряд ли кого бы удивило, но она поступила так, как поступила.

Несмотря на свою победу, я чувствовала нелепую вину.

Второй жандарм прошел к моей тумбочке, сунул нос в чашку, в которой ничего не было, и раздавил сапогом осколки чайника. Лэнгли не отрываясь смотрел на дверь, а здоровенный жандарм замер и не спешил выводить в коридор госпожу Коул, и до меня наконец дошло, что мне тоже стоит туда взглянуть.

Нэн Крэйг с улыбкой подбежала к Лэнгли и прильнула к его груди. Госпожа Джонсон томно вздохнула, жандарм и госпожа Коул вышли. И я захотела уйти.

— Как если бы мы скакали три дня и три ночи, — фыркнула Нэн, тряхнула головой, растрепавшиеся волосы прядками упали ей на плечи. — Умираю, хочу спать, а что за история с лошадьми?

Лэнгли осторожно отлепил ее от себя, и было похоже, что он смутился.

— Она разогнала лошадей как раз после того, как ты уехала за подмогой. А может, и видела, как ты уезжала. В любом случае, маловероятно, что она будет откровенничать на суде…

Нэн соизволила обратить внимание на меня. Госпожа Джонсон разжала руку, я почувствовала себя свободной, я могла убежать, если бы захотела, и я хотела, только вот не могла. Я в своей комнате, прочие тут незваные гости.

Кроме Нэн. Госпожа Джонсон полезла в карман и сосредоточенно принялась там шарить.

— Прости, Стефани. Я должна была сказать тебе сразу. — В чем я была совершенно уверена, так это в том, что Нэн не испытывает ни капли раскаяния. — Но ты же такая… — Она развела руками. — Упертая и доставучая. Это был комплимент, — поправилась она и повернулась к Лэнгли, будто прося поддержки.

— Самая отважная женщина на свете — это ты. Была, — парировал Лэнгли, а я нахмурилась. Он говорил так о своей сестре, при чем тут Нэн? — Госпожа Гэйн отобрала у тебя эти лавры.

— Зато дядя перестанет твердить, что твое занятие — неподходящее для графа. — Нэн свысока оглядела жандарма, копошащегося у ее ног и теперь собирающего с пола осколки, плюхнулась на мою кровать и начала расстегивать мантию. — Но ты мог бы приехать и пошустрее. А главное, не выдумывать прямо с порога, что о тебе не было никаких сообщений. Меньше тайн — меньше вопросов, а Стефани с первой ночи не давала мне спать. Пожалуй, я попрошу вас всех убраться отсюда, потому что в кои-то веки могу выспаться, да?

Она поднялась, скинув мантию на кровать. Госпожа Джонсон ее словно не слушала и плавала в облаках дыма с блаженным выражением лица. Я смотрела на зад жандарма, обтянутый форменными штанами, и думала, что во всем этом что-то есть.

Нэн вызвала жандармов, что-то подозревая. Ничего не сказала мне, отнекивалась, отговаривалась. Поехала за подмогой, а я считала, что ее нет в живых.

— Ты поступила со мной низко, — бросила я обвинение в ее смеющиеся глаза. — Я полагала, что мы подруги.

— Я вообще сомневалась, что этот старикан хоть что-то расслышал из моей просьбы. — Она имела в виду того древнего жандарма, который приезжал сюда в первый раз? — Но деньги взял, так что надежда теплилась. Пришлось все переиграть, когда увезли госпожу Рэндалл, поэтому Эдгар слегка задержался… Стеффи, я очень тебя люблю.

Это была Нэн. Внешнее легкомыслие, проницательность не видна. Лэнгли ее брат. Или кузен, что не так уж и важно, на самом деле.

Жандарм наконец-то поднялся и вышел из комнаты со всеми собранными уликами.

— Но ты была лучшей, Стефани. Лучшей из нас.

Нэн подошла ко мне, отмахнулась от наплывшего дыма, госпожа Джонсон демонстративно на нее зафырчала, Нэн обняла меня и прошептала:

— Прости. Хорошо?

Мне стоило на нее рассердиться.

— Я тоже тебя очень люблю.

Я подняла голову и встретилась взглядом с Лэнгли. С самым серьезным выражением лица он полез в карман брюк и достал сложенные в несколько раз старые желтые листы бумаги, протянул руку и передал Нэн, та их тряхнула, разворачивая одним движением, и вряд ли она разглядела что-то в расплывшихся строках.

Я забрала у нее эти листки, потому что я знала, что там увижу.

— По другим книгам можно было бы проследить, как передавались те земли, — негромко заметил Лэнгли, — но не думаю, что это имеет значение. Суд получит все из архивов Земельного Управления. Убежден, что госпожа Коул ни в чем не признается, но хватит показаний Почтенной Джонсон. Она была всему отличным свидетелем.

— Да, судейская светлость в восторге послушает, как старуха корчилась под кроватью, — заскрежетала госпожа Джонсон. — Еще и Почтенная, пусть и расстрига. На склоне лет довелось познать приключений на ту свою часть, которая у меня всегда была малоподвижной. Но достаточно, юноша, ночь на дворе, хотелось бы немного поспать.

Она еще раз пыхнула трубкой и вышла, бормоча себе под нос. Мы остались втроем — я, Лэнгли и Нэн, в облаках дыма. Меня не покидало ощущение, что я лишняя.

— В Школе опять все спят, — Нэн закатила глаза. — Гори оно все огнем, никто и не пошевелится. Стеффи, хоть кто-то, кроме тебя, задавался вопросом, какого хвоста Нечистого тут происходит? Напрасно ты подбил меня на это пари, Эдгар!

— Нэн! — испуганный Лэнгли ничем не отличался от пойманной на списывании студентки. Те же круглые глаза и вид оскорбленной невинности: как можно! — Пожалуйста, замолчи!

Но уже было поздно и ясно, что Нэн не проговорилась, а сознательно бросила кость. И ей это нравилось. Она поправила мне прядь волос и юркнула за дверь так проворно, что я не успела ее остановить.

— Вы заключили с Нэн пари? — Шутка была обидная, может, для Лэнгли, но Нэн не хотела меня задеть. — Каковы условия?

— Мы поспорили, госпожа Гэйн, — не стал отпираться Лэнгли, а до меня вдруг дошло, что Нэн оставила нас одних. — Я сказал ей, что вы проницательны и умны, и еще — что если я сделаю вам предложение, вы от него не откажетесь.

Благословенна будь вечная ночная школьная полутьма. Я научилась лгать и изворачиваться, но не избавилась от привычки постоянно краснеть.

— Вам об этом, скорее всего, неизвестно, но Жандармский Корпус в столице набирает людей для расследования особо серьезных дел.

Я все еще пыталась осмыслить все прочее. Что Лэнгли и Нэн родственники, и то, что Лэнгли аристократ, что его отец был против его службы в жандармерии. Что госпожа Коул едва не убила меня, а Лэнгли припрятал ключевые улики, выдрав страницы из книги рождений и смертей. Или он не хотел, чтобы я догадалась обо всем раньше срока.

— Как вам мое предложение, госпожа Гэйн?

— Неожиданное, — пробормотала я. — Никогда не думала о подобной карьере.

Разве для службы в жандармерии не нужно быть магом хотя бы немного? Лэнгли умел концентрироваться на силе. Полезный навык, сегодня он ему очень помог. А что смогу в жандармерии я? Что я умею? Нэн полагала — я откажусь. Не то чтобы она меня знала лучше, по крайней мере, лучше, чем знала себя я сама.

Может быть, я ждала услышать от Лэнгли иное, но не всегда наши желания исполняются так, как мы хотим.

Дверь приоткрылась, я решила, что вернулась хитрющая Нэн, но в щель просунула голову госпожа Джонсон.

— Вы все еще здесь? — Сложно было сказать, что она надеялась увидеть. — Куда пропала Нэн? Стефани, детка, раз директора теперь у нас нет, нам нужно твое разрешение на карету. Глупая Коул вовсю притворяется, что боится ехать на лошади. Помяни мое слово — она рассчитывает удрать. Сколько я ни живу на свете, люди не перестают меня удивлять.

Я пожала плечами. Карета так карета. Это будет последним распоряжением на этом посту, если я еще имела на это право. С какого момента считается, что я оставила должность администратора?

— Господин Лэнгли сделал мне предложение... — начала я издалека, и госпожа Джонсон махнула рукой.

— Давно пора, вот и славно, — заключила она и закрыла за собой дверь.

Несмотря на весь свой жизненный опыт, она неправильно все поняла.

Конец