Он метался по подушкам, кричал и покрывался потом. Очередное виденье терзало душу, порождая болезненные судороги во всем теле. Грациозной походкой, соблазнительно виляя попкой, виновница кошмаров врывалась в сознание. Она ласкала его, осыпала тело горячими поцелуями, пробуждая жажду, всепоглощающую, огненную, которая уничтожает все человеческое, превращая его в зверя, неистово жаждущего ее плоти.

Казалось, если сейчас он не отведает ее тела, не ворвется в лоно, не искусает в кровь нежную кожу, то собственное желание разорвет его на тысячи кусков.

Арман резко сел на постели и схватился за голову. Безумство с каждым днем надвигалось грозовой тучей, лишая остатков разума. Эта женщина пожирала его сущность, затмевала собой реальность.

Он повернул голову, на подушке рядом мирно сопела длинноволосая брюнетка. Скривился, насколько же ее тело далеко от идеала, насколько не похоже на нее. Ни одна женщина в мире не сравниться с той, которая днями и ночами приходит во снах и мерещится наяву.

Вскочив с постели, Арман подбежал к своим картинам. На каждой из них в разных позах, была изображена она. Его виденье, его любовь и ад. Блестящие каштановые волосы, манящий взгляд сапфировых глаз, губы в которых хотелось утонуть, и не задумываясь отдать пол жизни за один лишь поцелуй.

Он целовал свои картины, нежно ласкал их рукой, желая слиться с той, которой не существовало в природе. Он сам придумал себе Музу, сам оживил ее в воображении, и теперь страдал, от невозможности быть рядом, с той, которая никогда не ходила по земле.

— Ее просто нет, она плод твоей фантазии! Успокойся! Это всего лишь образ с картины! — в тысячный раз, как заклинание он повторял эту фразу. И в тысячный раз, незнакомка улыбалась с картины и звала к себе, заставляя сходить с ума в реальности.

Арман переходил от картины к картине. Образ незнакомки менялся, она всегда была разной, то маняще распутной, то стыдливо прикрывала свои прелести, а на последней картине и вовсе распустила черные крылья и игриво приоткрыла губы.

Картины приносили деньги, бешеную популярность, и огромный успех среди поклонниц. Но все женщины — лишь бледная тень, не достойная ее мизинца. От созерцания совершенства в его истинном воплощении, член затвердел, и желание уничтожило остатки здравого рассудка.

Арман подбежал к мирно посапывающей девушке, сбросил одеяло. Уставился на обнаженное скрутившееся в комочек тело. Накинулся жадно, разворачивая ее к себе, и врываясь внутрь со звериным рыком. Он ласкал молодое тело, двигался сильно, резко, целовал молочную кожу груди. И в этот момент, перед ним похотливо извивался объект его грез.

Видение было настолько реалистичным, что на долгие минуты он забылся, слился со своей музой, позволил демонам полностью овладеть сознанием. Девушка под ним стонала, отвечала на ласки, целовала в ответ. Арман на несколько секунд замер, в глазах все расплывалась, и как в тумане, та которую он жаждал больше всего, тянула к нему руки и звала к себе.

Сейчас она разорвала грань иллюзий и была практически рядом с ним, осязаемая. Художник ощущал, как ее шелковые черные крылья касаются его спины, как губы шепчут на ухо:

— Возьми меня!

И он брал, то нежно и медленно, то страстно и дерзко. Руки касались бархатистой кожи, и на волнах безумства он мчался в небытие за ней. Сейчас его иллюзии стали реальностью, дурманящей, обжигающей, и будь его воля, он несомненно бы выбрал сумасшествие, лишь бы вечность провести с ней.

А потом наступил оргазм, краткий миг удовольствия, и холодная реальность распахнула двери, глаза раскрылись, исчезли иллюзии. Перед ним довольно потягиваясь, лежала Габриэлла, земная, реальная, доступная.

Образ Музы ненадолго оставил художника, а он уже скучал, уже тосковал, и молил: «Вернись, хотя бы в мечтах!». И тут же здравый рассудок шептал в ответ: «Нет, оставь меня в покое! Позволь мне жить нормальной жизнью!». И сколько бы противоречивых чувств не крутилось у него в голове, Арманд осознавал жестокую правду — одержимость управляла им, и больше всего на свете он боялся ее потерять, ненавидел, и молил не оставлять. Черный ангел его грез стал его дурманящим безумием, и нет спасения, никогда не обрести избавления.

Она сидела, закинув ногу на ногу, напротив своего спутника. Мужчина что-то увлеченно рассказывал. Она лишь усмехалась, пронзая его взглядом. Слова — пустые, ненужные звуки, они не имеют значения. Главное, энергия желаний, она вытекала из него мощными потоками, струилась по ее коже и на вкус его пороки были похожи на игристое терпкое вино. От предвкушения она томно облизала губы, сегодня ночью у нее будет особенно сочный десерт.

Мужчина, был низкорослым, полноватым, на голове отчетливо сверкали залысины. И все же он умел расположить к себе дам, умел добиваться целей, одержимый алчностью во всех ее проявлениях. Совесть его давно уже покоилась с миром, в глазах — только выгода и желание удовольствий — неплохой экземпляр.

Ее спутник не сомневался — вечер закончится их совместной ночью. Раздутое самомнение пело: «Птичка попалась в его сети!». Она не разубеждала мужчину, пусть наслаждается последними минутами своего триумфа.

— Иветта, ты меня покорила с первого взгляда! Такой роскошной женщины я еще не встречал! — она не сразу среагировала на чужое имя. Впрочем, они у нее почти каждую ночь разные, пора бы привыкнуть.

Они находились в его квартире на восемнадцатом этаже. Спутник был тщеславен и горд собой, самомнение еще один порок, правда, не такой вкусный. Она грациозным движением окинула назад каштановую прядь, ярко алые губы изогнулись в снисходительной улыбке. С этим мужчиной даже не нужно поддерживать беседу, он сам с собой готов говорить часами, она лишь послушно кивала головой, поддерживая его бредни, и от этого в его глазах выглядела еще большим совершенством.

Как он устал от беспрерывного щебетания своих любовниц. От их вечных дурацких разговоров, он хотел говорить только о себе любимом, он жаждал этого гораздо больше секса. Что ж сегодня он мог удовлетворить свое желание.

Его монолог длился долго, безумно долго, и ни на миг в ее глазах не погас интерес. Пусть и умело наигранный, разницы нет. Потом спутник вдруг спохватился, словно только что вспомнил о цели ее визита, включил музыку, пригласил на танец, потные ручки обняли стройную талию. Ее молчание разожгло еще большее желание.

Притянув его к себе ближе, практически касаясь его губ, она дыхнула ему в рот, выпуская заметный только ей, язык синего пламени. Глаза мужчины затуманились, рот распахнулся еще шире, позволяя чужеродной энергии беспрепятственно проникать внутрь.

Теперь настал ее час наслаждения, она блуждала по закоулкам его души, не сдерживаясь, властно и нагло исследуя его темноту, все греховные желания теперь были открытой книгой. Раньше она лишь улавливала запахи его пороков, могла предполагать, догадываться, теперь же она ощущала их у себя на языке, и скривилась от горечи и кислоты. Мужчине удавалось умело прятать насквозь прогнившее нутро, даже она не подозревала о масштабах его алчности. Сколько душ он загубил? Сколько людских слез пролилось по его вине?

К сожалению, она ошиблась, сладкого десерта не будет, а послевкусие еще долго будет терзать ее. В очередной раз под человеческой оболочкой оказалась тухлая начинка. Выпустив изо рта огненную плеть, она безжалостно вонзила ее спутнику в рот, испепеляя его нутро, сжигая и подчиняя. Добралась до мужской силы, слабой, низменной, и без сожалений полоснула по ней, обвила огненной плетью и втянула в себя.

Порой, если мужчина оказывался достойным внимания, она позволяла себе развлечься, подпускала к телу и даровала последний миг блаженства. Сегодня спутник подарил лишь горечь и разочарование, и такое случалось все чаще и чаще. А так хотелось ощутить порочную сладость на кончике языка, поиграть ей во рту как конфетой. Увы, не в этот раз.

Когда она закончила, мужчина глупо улыбался, и стоял лишь удерживаемый ее руками. Она отпустила его, и туша упала на пол. Лицо не изменило идиотско-довольного выражения. Открыв окно, она встала на подоконник, расправила крылья и ночное небо поглотило ее, она закуталась в тьму, слилась с ней, и никем не замеченная, невидимая, приземлилась на окне дома в противоположном конце города.

Окно было открыто, он почти никогда ночью не закрывал его. Она спрыгнула на пол, взгляд скользнул по сплетенным телам на кровати. Подошла ближе, смотрела, склонив голову, в глазах интерес, на губах загадочная улыбка. Коснулась обнаженной спины мужчины черным крылом, он дернулся и потянулся к ее ласке. Странно, он сейчас не может ни видеть, ни чувствовать ее.

Прошептав ему на ухо два слова, она повернулась, прошла к расставленным картинам, протянула руку к одной, и через мгновение полотно поглотило ее. В комнате вновь остались только извивающиеся на постели тела.

Арман проснулся от аромата кофе и стуков на кухне. Минуты три он не открывал глаза, стараясь как можно дольше задержать состояние полусна, когда мир еще не обрел краски и привычные очертания. Он обожал неспешное пробуждение, именно в эти мгновения, можно было почувствовать себя почти счастливым человеком.

Почти… пока мысли одна за другой не врывались в его сознание, раскачивая, как на качелях его душевное спокойствие. Вот и сейчас ярким лучиком в голове высветились события прошлой ночи, и тоска по ней вырвала глухой вздох разочарования из груди. Как можно любить? Как можно скучать за образом в голове? Мда, только вопрос времени сколько он еще сможет продержаться, прежде чем пополнит ряды душевнобольных и отправится в соответствующую больничку.

— Поднимай свой зад, соня! — раздался их кухни насмешливый голос Габриэллы.

— Иду, иду, — скривившись, Арман поднялся с кровати и направился в ванную. Неспешно приняв душ, он посмотрел на свое отражение в зеркале. Черные, слегка удлиненные волосы намокли, под большими карими глазами пролегли тени. Он скривил довольно полные губы, отмечая, что переживания не проходят бесследно. И что в нем женщины находят? Или просто запах славы ослепляет их? И будь он хоть низкорослым толстячком, к нему бы все также липли?

Он перевел взгляд на загорелую грудь, где под кожей перекатывались мышцы. Скорее всего строение его тела и привлекает. Не похож он на художника, вот нисколько не похож. Только тело не результат походов в спортзал, а всего лишь отголосок его постыдной тайны. Еще одной. И этого не изменить, ему предстоит прожить жизнь чудовищем, прятаться за масками и притворяться, ежесекундно, ежеминутно, днями, годами…

Арман фыркнул, не вытираясь, надел трусы и брюки. День только начинался, а он уже успел загрузить себя на полную катушку.

— У тебя видос как с жесткого бодуна! — Габриэлла аж согнулась пополам от хохота. Видно она была в отличном расположении духа.

— Зато ты смотрю бодрячком, — художник скривился и присел за стол. Подруга сварила кофе и сделала бутерброды, и на том спасибо. Провел взглядом по женской фигурке, обычные потертые джинсы, белая футболка, длинные волосы собраны в хвост, пистолет занял свое привычное место в наплечной кобуре, — Уже в полной боевой готовности?

— Так мне опаздывать и прохлаждаться нельзя, не то, что некоторым, — она хмыкнула, уселась на табурет, широко расставив ноги, и сделала несколько глотков кофе.

- Мне к твоему сведению сегодня тоже на пары, — Арман взял бутерброд и принялся с аппетитом уплетать его.

— Я вот не пойму, какого ты до сих пор преподаешь? Бабки есть, выставки проходят на ура, а ты полжизни проводишь в стенах академии? Студенточек соблазняешь? — он привстала и щелкнула его двумя пальцами по носу.

— Ты прекрасно знаешь — я не сплю со своими студентками. Почему преподаю? Нравится мне, и это дарит ощущение хоть какого-то порядка в моей жизни. Работа не дает расслабиться, полностью слететь с катушек. Дисциплина, какая ни какая, — он пожал плечами. — Ты вот тоже не хочешь менять свою работу в полиции, на размеренную и спокойную жизнь. Что ищешь, Габи, адреналина? — художник улыбнулся порочной улыбкой, обещавшей все и ничего.

— Жить, как на пороховой бочке, в этом мой кайф. Ты сам знаешь. А все эти бабские штучки, мечты о семье, романтике, — она сморщила нос, — брр, мрак и мой кошмар. И самое лучшее для меня дружеский трах, в этим мой гений, ты справляешься безукоризненно, — он подмигнула, и привстав хлопнула его по плечу, — Кстати, спасибо, ночью было неожиданно и жарко!

— Рад стараться, — художник самодовольно ухмыльнулся. — Габи, ты для меня находка два в одном, и лучший друг и секс без обязательств, выноса мозга и прочей мутотени, — он действительно ценил возможность быть самим собой с этой странной женщиной, по повадкам больше напоминавшей мужчину. Она знала почти все его тайны, не лезла в душу, не ревновала, допускала к телу без лишних сантиментов.

— Дружба, приправленная сексом, — она хохотнула. — Слушай, со мной-то понятно, а вот тебя что так сильно привязало к академии? Может правду говорят про ваше пристанище талантливых и ранимых? — тут ее взгляд посерьезнел, в Габриэлле просыпался коп, если она чуяла тайны, то непременно должна была докопаться до сути.

— Ты о чем вообще? Что говорят? — он нахмурился.

— Вас называют не иначе, как академия одержимости. И там у вас происходит просто отвал башки! — женщина высунула кончик языка, серые глаза заблестели.

— Габи, это обычная художественная академия. Там много талантливых, и в тоже время довольно странных, сама знаешь, многие художники слегка не в себе, бывает и сильно. Так что уйми свой интерес, и займись реальными делами.

— Хочешь сказать, неправда, что за исполнение своих желаний, обитатели академии в награду получают одержимость? — она приблизилась ближе и включила свой рентгеновский взгляд копа, улавливать сомнения и ложь у Габи было профессиональным умением.

— Бред! — художник постарался придать своему лицо расслабленное выражение, но судя по всему, его ответ еще сильнее разжег любопытство подруги. — И мне смешно, что ты коп, а веришь в сказки!

— Нее, чтобы ты не говорил, но моя чуйка меня не подводит. Нечто в этом есть и я не успокоюсь, пока не доберусь до истины, — она довольно потерла руки.

Арман задумался, ведь, правда, когда он начинал преподавать, он был никому не известным художником, без шансов когда-либо изменить положение вещей. Он так отчаянно мечтал о призвании, чтобы наконец-то на него обратили внимание, оценили талант. И спустя несколько лет, все произошло в точности, как он мечтал. Только вместе с исполнением мечты, пришла безумная одержимость, его черным ангелом. Сумасшествие полюбить музу, которую сам придумал и нарисовал. С этим он никогда не смирится, но и сделать ничего не мог. Его одержимость, росла день за днем.

Но это если говорить именно про него. А что кается других преподавателей и студентов академии? Есть ли у них похожая одержимость? Об этом Арман никогда не задумывался.

— Придешь в академию и будешь вынюхивать? — художник принял расслабленную позу, и на губах играла дружелюбная улыбка с крупицей насмешки.

— Не, знаешь, как говорится, дело само находит копа. Вот и я уверена, рано или поздно, а моя работа приведет меня к вам. И вот тогда на законных основаниях, я переверну там все, вытрясу душу из каждого, и доберусь до их самых грязных скелетов в шкафах, — она загорелась идеей, уже предвкушала новое дело.

— Габи, а вот это похоже на одержимость! — Арман отпил из своей кружки остывший кофе. Или же у тебя на работе давно не было по-настоящему стоящего дела.

— Не было, ты прав. Все как-то скучно и пресно последнее время, — она скривилась.

— Обычно, затишье бывает перед бурей. Будь уверена, скоро появится дело. А насчет академии, ты итак знаешь мои тайны, то, что может навсегда похоронить мою карьеру преподавателя. А больше там ничего нет. Мой совет — забудь. Выкинь из головы чужие сплетни и бредни, — Габи действительно знала о нем почти все, кроме его одержимости Музой. И пусть женщина была своеобразной, порой непредсказуемой, он ей доверял, и очень ценил их дружбу.

— Я считаю, ты зря отрицаешь свою вторую натуру. Это может иметь печальные последствия, потом. Арман, ты, такой как есть, невозможно безболезненно отрезать от себя половину! — а теперь она примеряла на себя образ мозгоправа.

— Закрыли тему! — оно рявкнул довольно злобно. Любое упоминание о его особенностях художник воспринимал слишком болезненно.

— Скручивай обороты, — Габриэлла подняла руки вверх, не переставая улыбаться, всем видом показывая, что грозным тоном ее не пронять. — И все же академия лакомый кусочек для меня, не бывает дыма без огня, а значит и одержимость не миф.

— Занимайся лучше своей работой, Габи. И не лезь на мою территорию, — он недовольно пробурчал.

— Не переживай твои тайны останутся при мне, — женщина ткнула себя кулаком в грудь, — я охочусь за чем-то более горячим и интересным. А ты для меня давно открытая книга.

— Так уж и открытая? — художник добродушно улыбнулся.

— А кто знает тебя лучше? — она склонила голову на бок, и хитро прищурилась.

— Ты права, наверно никто… — и правда, хоть Габи пересекалась далеко не со всеми его демонами, но определенно знала поименно большую часть из них.

Из дома они вышли вместе, и тут же разбрелись по своим машинам. Подруга умчалась на службу, а Арман еще долго сидел, упершись лбом в руль. Настроение стремительно опускалось все ниже и ниже нуля. Была даже мысль притвориться больным и прогулять работу. Художник тут же обозвал себя слабаком, завел машину и поехал на работу.

Академия представляла собой старинное готическое здание. На фоне новомодных построек, оно возвышалось как огромный замок из мрачной сказки. Потому и легенд ходило много. Арман не раз слышал про призраков, всевозможных духов и ведьм. Особенно эти рассказы действовали на туристов, которые с восторгом взирали на академию.

Для художника это здание тоже стало родным, слишком он прикипел душой, хотя и многие вещи внутри этих стен эго откровенно раздражали. Но именно тут он получил опыт, славу, признание. Только за свои заслуги, без протекции и связей получил должность декана факультета изобразительного искусства и реставрации.

А еще он безумно любил открывать новые таланты среди студентов. Это было подобно тому, чтобы вырастить из маленького птенца, огромную красивую птицу, научить ее летать, дать ориентиры, и открыть самое верное направление полета.

Он сразу прошел в аудиторию, не желая встречаться с коллегами. Их пустая болтовня, шуточки и смех, врезались бы в его сознание, как острые осколки разбитого стекла. Поздоровавшись и взглянув на студентов, Арман отметил, что девушки с каждым днем оголялись все больше и больше. Еще немного и их прелести выпадут из неприлично огромных вырезов.

Сегодня была лекция, и у него было стойкое ощущение, что треть студенток, раздевают его глазами, представляют в своих эротических фантазиях, и им плевать с высокой колокольни, что он там рассказывает.

Это был третий курс, все уже довольно взрослые, почти состоявшиеся личности. Иногда Арман им даже завидовал, их беззаботной молодости, веселью. У него подобного не было. Нищета, боль и издевательства, все, что он видел до академии. И больше всего художник боялся вернуться на дно, с которого с таким трудом вылез.

Лекцию внимательно слушал, проявляя неподдельный интерес один студент — Лотер, молодой гений. Именно Арман раскрыл его, он был уверен, еще пара-тройка лет, и юное дарование переплюнет многих новомодных художников. Он потеснит их, и именно за его работы будут биться галереи, наперебой предлагая провести выставку. Скорее всего, паренек превзойдет даже его самого, и Арман был бы этому только рад.

Время лекции закончилось. Лотер с горящими глазами, подбежал к его столу, дрожащими пальцами раскрывая полотно.

— Господин декан, не могли бы вы взглянуть? — без сомнений, парень не спал несколько ночей, одержимый идеей создания своего шедевра. Незавершенная работа была и правда удивительной, это была дивная абстракция, с игрой фигур, света, и чем дольше он смотрел, тем большую глубину замечал. Картина была, словно живая, приковывала и не отпускала взгляд. Именно на такие полотна можно любоваться днями напролет, и всегда находить для себя что-то новое. — Она еще не доработана, — он смущенно опустил курчавую русую голову, уставившись на свои измазанные краской ботинки.

— В этой работе ты поднялся на несколько ступеней вверх, профессионализм растет, Лотер, — декан ободряюще улыбнулся. Студент в нерешительности поднял глаза, в них светилось счастье и расцветала надежда.

Они продолжили обговаривать работу. Краем глаза Арман заметил, что многие студентки не спешат покинуть аудиторию. Терпеливо дожидаясь, когда они закончат обсуждение.

— На сегодня у нас все, вы можете быть свободны, — бросил раздражительно.

— Сэр, у меня к вам важный вопрос, — выступила вперед бойкая пышногрудая блондинка. — С вашего разрешения я подожду, пока вы освободитесь, — она сверкнула белоснежной улыбкой, будучи уверенной на все сто, что это выглядит соблазнительно.

— У всех остальных тоже вопросы? — в ответ, девицы дружно закивали. Художник постарался сдержать ярость. Этот день сурка со студентками повторялся снова и снова.

Арман сосредоточился на Лотере. И его работе, хотя бы ненадолго мысленно отгородившись от прочей суеты. Когда же разговор завершился, его тут же атаковали девицы, задавая до невозможности глупые и банальные вопросы. Нет, поистине, разум — самая привлекательная женская черта. Без него все другие прелести теряют смысл.

Конечно, и у него были талантливые студентки, заслужившие его уважение своими стараниями, и расцветающими талантами. Но они как раз и не докучали, обычно вели себя тихо, как мышки.

— Доброго здоровья, господин декан! — в дверном проеме показалась белокурая голова его друга. — Дамы у меня важный разговор, с вашим преподавателем, будьте любезны, и оставьте нас наедине.

Скривившись, девушки покинули аудиторию. Мужчина, хохоча, уселся на стол:

— А ты как всегда в окружении своих курочек.

— Фабьен, будь добр забери их себе. Я не против, — Арман сел на стул, и стал массировать пальцами виски. От их щебетания их звонких голосков, голова раскалывалась.

— Я бы с радостью, только им подавай тебя, нашего гения. А ты смотрю, совсем помят. Бессонная ночка? — в серых, почти прозрачных глазах друга плясали смешинки.

— Типа того, — сейчас беззаботное настроение Фабьена раздражало со страшной силой.

— Мда, вижу, чтобы привести тебя в чувство понадобится тяжелая артиллерия! — он ловко спрыгнул со стола, обошел стол и довольно ощутимо хлопнул художника по плечу.

— Или просто оставить меня в покое… — они с другом сейчас явно были на разных полюсах взаимопонимания.

— После работы, заедем перекусить, переоденем шмотки, и я повезу тебя в одно занятное местечко. Пора тебе развеяться, да и мне не помешает познать женской и доступной теплоты, — Арман тут же скривился, собираясь возразить, но мужчина опередил его, — Возражения не принимаются! Поверь, ночка будет жаркой, вмиг выкинешь всю муть из головы!

Она летела окутанная густой и непроглядной тьмой. Черный туман был влажным и бархатным, он пробирался под кожу, стараясь подчинить, засасывал, шептал обещания и дарил ложное чувство безмятежности. Она уже давно научилась сопротивляться, умела брать, не давая ничего взамен. Или это ей только казалось?

Умение ориентироваться в непроглядной тьме у нее было давно. И никакие иллюзии и ухищрения не могли сбить ее с пути. Вот впереди высветилось серое пятно. Она скривилась, даже издалека ощущая его силу, вихрем налетел страх, пытаясь сковать ее по рукам и ногам, заставить трепетать перед ним. Ноэ любил вкус страха, он считал его самым аппетитным блюдом, только она не позволит питаться собой. Нет, прошли те времена, когда она была безропотной прислужницей. Она вызвала в себе всплеск адреналина, кровь побежала в жилах быстрее, маленькая победа. Посланный страх улетел побежденным, так и не достигнув цели.

Опустившись на каменные ступеньки, она вошла внутрь, в пещере темнота немного отступила, так что можно было увидеть размытые очертания пляшущих теней. Было так тихо, что собственное дыхание казалось ей слишком громким. Коридор вывел ее к небольшому помещению, Ноэ стоял неподвижно, как черное изваяние, и только светло-голубые глаза сверкали холодным блеском.

Посреди зала стоял стол, на нем доска, отдаленно напоминавшая шахматную, на ней расположились мерцающие черные и синие фигуры. На первый взгляд они располагались хаотично, и только двоим, была известна тайна и порядок движения каждой фигуры.

Ноэ смотрел на нее пристально, касаясь ее взглядом, словно сотни мерзких маленьких щупалец трогали ее. Нет, он не получит ее страх. Приблизивши к доске, она протянула руку и черные фигурки словно ожили, чувствуя хозяйку. Мерцание оникса на рельефной поверхности успокаивало.

Из ее ладони выпало три светящихся шарика, ни покатились по доске, приблизились к фигурке пузатого черного человечка и вошли в нее. Насытившись лакомством, человечек ожил, и прошел вперед на две клетки, приблизившись к синей жабе. В следующий миг началась схватка синего и черного пламени, еще минута, и черная фигурка уничтожил противника, поглотив жабу в себя, от чего стал еще толще. И тут же замер, словно ничего не происходило.

— Хороший ход, — раздался низкий голос. Слова Ноэ били живыми, они летели к ней, неся с собой ужас, пытаясь пробить ее щит, и порадовать хозяина добычей.

— Заканчивай. Тебе больше меня не запугать, — она говорила уверенно, он уловит в ее голосе малейшее сомнение.

— Не зарекайся, — он засмеялся леденящим смехом, казалось, даже каменные стены покрылись инеем.

— Ты больше не мой хозяин. И я тебе не служу, — она подняла глаза и выдержала его взгляд, даже не дрогнув. Правда сил на это потребовалось больше, чем она предполагала.

Он резко поднял руку, и из рукава черной рубашки вырвалась зеленая плеть, устремленная к ней. Она успела подставить руку, и оружие намоталось вокруг запястья, жаля кожу. Дернув рукой, вырвала плеть, и бросила ее на пол. Тут же зеленый огонь погас, и на каменном полу не осталось и следа.

Ноэ поднял вторую руку, и огненный шар полетел в ее крылья, на этот раз она не смогла увернуться, и огонь опалил черные перья. Боль пробежала по телу раскаленным железом, она не поморщилась, оставаясь стоять ровно.

— Когда ты сражаешься с мнимыми врагами, твой истинный противник наносит удар, от которого не отвернуться. Потому лучше не зли меня, наша с тобой игра только началась, — он подошел к доске, и его синие фигурки задвигались на своих местах, истощая силу, светясь и приветствуя хозяина. — Мы все еще можем играть в тандеме.

— Нет, — из ее рта вырвался красно-синий луч, и хлестнул его по губам, пытаясь проникнуть внутрь. Ноэ пошатнулся, тело вздрогнуло, и он засмеялся мелодично, громко, зал наполнился холодом, ее луч разлетелся на тысячи мельчайших осколков.

— Каким же смрадом ты питаешься, — он уже не смеялся, но раскаты леденящего звучания эхом отвались в висках.

— Придет час, когда я смогу накормить им тебя, — она приложит все усилия, чтобы именно так и было.

— Спасибо, вдоволь побаловала своими сказками. А вместо этого ты должна решать нашу общую проблему. Он не рисует, — слова холодными осколками вонзались в кожу, взгляд все больше подавлял.

— Я не могу вложить ему кисть в руки, — ей не нравилось, что Ноэ попал в цель, это было ее упущением.

— Если надо вложи. Реши проблему. Мне стоит напоминать, что это именно ты выбрала своей главной фигурой того, кто даже не в состоянии принять свою силу?

— Разберусь, — ноги уже не слушались, каждое слово Ноэ пробивало брешь в защите.

— Если в ближайшее время не будет нового холста, за дело возьмусь я, но тогда ты проиграешь, — он смотрел самодовольно, вонзая иголки ей в голову, пробираясь к разуму, сегодня Ноэ был слишком близок, чтобы пленить ее мысли.

— До встречи, — она кивнула головой, и слишком поспешно удалилась. Лучше так, чем проиграть сейчас, когда их игра только началась. Слишком высоки ставки, она не имеет права оступиться.

Утренний разговор с Габи то и дело всплывал в его голове. Художник посмотрел на улыбчивое лицо друга, чем он может быть одержим? Реставратором Фабьен был технически хорошим, но без искры. Он не стремился к славе, довольствовался преподаванием, и просто кайфовал от жизни. Эх, порой Арман завидовал здоровому пофигизму друга. Еще друг любил женщин, но и это нельзя назвать чем-то особенным, сколько мужиков падки на женские прелести, он сам не прочь иногда провести вечер в приятной компании без обязательств. Нет, в данном случае подруга ошибается. Только ему так «повезло» попасть в зависимость от Музы.

Перед глазами сразу же возник образ его совершенства. Художник всегда представлял ее настолько явственно, что казалось, только руку протяни и сможешь потрогать мечту.

— Ты чего завис, дружище, — от голоса Фабьена он аж вздрогнул, даже и не заметил, как снова вылетел из реальности.

— Да, вот думаю, хороша у тебя жизнь беззаботная, ни тревог, ни хлопот, сплошные развлечения, — он тряхнул головой, отгоняя, ставшие уже такими привычными наваждения.

— А ты меньше загоняйся, и твоя жизнь станет куда веселее, — иногда создавалось впечатление, что улыбка никогда не сползает с лица друга.

— Если бы я мог, если бы мог…

— Будем исправлять ситуацию. У тебя еще одна лекция?

— Да.

— Лады. Тогда после, жду тебя на первом этаже. Дерзай, гений! — помахав рукой, Фабьен покинул аудиторию.

Он прав, сегодня развеяться не помешает. Следующая лекция пролетела незаметно. С первокурсниками было интересно, изучать их, присматриваться, искать таланты. Спустившись вниз, Арман сразу же заметил своего друга, мило беседовавшего с Селестой.

— Доброго дня! — он подошел к ним и любезно поздоровался.

— Господин Арье, собственной персоной! Как поживаете? — увидев художника, женщина оживилась. Она была деканом факультета дизайна, одета всегда с иголочки, утонченная, манерная особа.

— Спасибо, неплохо, — он прошелся оценивающим взглядом по ее фигуре. С момента их первой встречи Селеста определенно похорошела. Создавалось странное впечатление, что года в ее случае идут вспять, прибавляя ей привлекательности. Только не было в ней женского огня, то что могло зацепить мужика.

Арман с содроганием вспомнил их единственный раз на дне рождения ректора. Тогда мимолетное желание соединило их, и после торопливого секса в пустой аудитории, навсегда развело по разным берегам. Ни эмоций, ни удовлетворения, ничего, создавалось ощущение, что за красивой оболочкой пустота. После этого случая он старался избегать дамочку. Впрочем, и она ограничивалась, улыбочками и невинным воркованием.

— Как всегда загадочен и молчалив, — женщина кокетливо поправила белокурую прядь.

— Селеста, было приятно пообщаться, — он выдавил из себя вежливую улыбку, — Мы немного спешим, — взяв друга под локоть, подтолкнул к выходу.

— Конечно, не смею задерживать, — раздалось им в спину.

— А она бы не прочь повторить с тобой! — весело заметил Фабьен, когда они покинули академию.

— Храни меня небеса от таких повторов! — он скривился, словно, одним махом съел лимон.

Все же Фабьен сам по себе был отличным антидепрессантом. Всего час в его компании, а художник уже улыбался. Друг рассказывал байку за байкой, источая позитив, заряжая окружающих. Даже незнакомые люди невольно улыбались, взглянув на него. Это определенно талант.

Перекусив, мужчины по очереди заехали друг к другу домой, переоделись. Фабьен вызвал такси:

— Сегодня нам с тобой за руль лучше не садиться.

— Это я уже понял, — Арман вышел из ванной комнаты, на ходу застегивая джинсы.

— Все же ты талантище, смотрю на картины, и каждый раз как первый, — друг с интересом рассматривал холсты. — Только не пойму, какого ты их держишь у себя в спальне? И мастерской до сих пор у тебя нет? При твоем статусе пора бы уже себе берлогу поприличней найти.

— Меня все устраивает. Бывает, просыпаешься ночью, от нахлынувшего вдохновения, и все под рукой, — просыпался он всегда только по одной причине — Муза заполняла сны, она требовала творить, ласкала его, и сводила с ума. Но этого он никогда никому не расскажет.

Арман с любовью посмотрел на свои картины, нестерпимо захотелось обнять холст. Приласкать ее, и почувствовать едва уловимое движение в ответ. Да, Муза всегда отвечала. Художник умом понимал, что верит в бред, сам над собой насмехался, и продолжал верить. Впрочем, он уже давно поставил себе диагноз.

— Очередная выставка вроде в этом месяце? — Фабьен продолжал изучать картины.

— Да. Последние формальности надо утрясти.

— Это будет фурор!

— Как знать… — он уже давно ничего не рисовал. Начинал, и все было не так, что-то перегорело — это была еще одна неразрешенная проблема художника. Он боялся, что больше никогда не напишет ничего стоящего, и путь его лежит прямиком в забытье. Здравствуй дно! Давно не виделись.

— О, а вот и тачка! — воскликнул мужчина, глядя на экран своего мобильника. — Дружище, хватит раскисать! Погнали! — он оживленно потер руки, и пошел к выходу.

Фабьен притащил его в один из новых клубов. Довольно большое трехъярусное заведение. Было довольно шумно и многолюдно. Глаза слепило от ярких разноцветных вспышек, так что реальность воспринималась отдельным кадрами.

— Сейчас будем поднимать градус твоего настроения, — мужчина подтащил его к угловому столику, тут же, как по щелчку пальца перед ними возникла улыбающаяся официантка. Фабьен сделал заказ, даже не поинтересовавшись мнением Армана.

— Ничего так цыпочка!

— Для тебя все ничего. У тебя слоган по жизни — дают, бери! Ты и берешь всех девок без разбору! — художник весело рассмеялся.

— А что плохого, ловлю кайф при малейшей возможности. Чего болт зря простаивать будет!

Официантка принесла напитки и закуски. Вечер начинался, алкоголь делал свое дело, на краткие мгновенья, рассеивая тревоги, загоняя их вглубь. Через некоторое время Арман уже весело раскачивался в такт музыке, и клуб уже не раздражал, а людской гомон перестал нервировать.

Фабьен отлучился в туалет, а вернулся уже в сопровождении смуглой красотки. Очень быстро художник почувствовал себя лишним, и встал из-за стола. Зачем мешать другу, пусть развлечется с дамой. Да и он сам был не прочь легкой интрижки. Спустившись к бару, он примостился на стул и заказал выпивку. И тут его взгляд споткнулся, рот приоткрылся, а алкоголь моментально выветрился.

С другого конца барной стойки, сидела девушка, она неторопливо попивала коктейль. Арман даже протер глаза, но видение не исчезло, незнакомка слишком сильно напоминала его Музу. Нет, этой девушке было далеко до совершенства, она не была красавицей, но увидев ее раз, забыть уже невозможно. Что-то в ее образе было уникальным, неповторимым.

Она словно что-то почувствовала, подняла голову и улыбнулась, в грациозном движении губ было все, тайны, обещания, соблазн и секс, и за всем этим он уловил крупицу зла. Огромные глаза в полумраке казались черными, и художник отчаянно захотел узнать, какого же они цвета на самом деле. Шоколадные волосы обрамляли лицо, а к кончикам становились все светлее и светлее.

Незнакомка похлопала по пустующему месту возле себя, и Арман заворожено ловил каждое движение ее тонких и изящных пальчиков. Не раздумывая ни секунды, он направился к ней, художник хотел познать все, что обещала эта улыбка, чего бы это ему не стоило.

— Скучаешь? — ее бархатный голос вмиг окутал разум.

— Уже нет! — художник уселся на стул, — Арман, — смущенно представился.

— А… р… м… а… н, — она медленно произнесла его имя, словно пробуя каждую букву на вкус. — Мне нравится…

— А как мне называть прекрасную незнакомку? — он не мог отвести взгляда от ее глаз, они были темно-синие, как полночное небо, глубокие, проникновенные. Именно так он рисовал глаза Музы на своих картинах, сходство было поразительным.

— Мое имя не имеет значения, — она взяла бокал и сделала медленный глоток, неотрывно глядя на него.

— Что же тогда имеет значение? — он пожирал ее глазами, и ничего не мог с собой поделать.

— Наш момент, здесь и сейчас, — девушка провела кончиком языка по краю бокала, ее движение тут же эхом отозвалось у художника в паху.

На вид ей было лет двадцать семь — тридцать, довольно вызывающий макияж, который не выглядел вульгарным. С его Музой она была похожа цветом и выражением глаз, лицо не дотягивало до воображаемого совершенства, и все же что-то с неведомой силой притягивало. Она пахла сладким соблазном, ее стойкий аромат, казалось, будет обволакивать его еще долгое время, после того как незнакомка уйдет.

— Ты и я… — он накрыл ее руку своей, сердце ускорило ритм, разум помутился, вернулось состояния опьянения. Незнакомка не убрала руку, лишь склонила голову, продолжая его изучать. — У меня стойкое ощущение, что мы уже встречались?

— Может да, а может нет, все в этом мире относительно, — она засмеялась, мягко, непринужденно, словно приласкала перышком кожу.

— Дружище ты, где запропастился? — за спиной раздался пьяный голос Фабьена. Как же не вовремя.

— Я тут… — договорить друг не дал.

— Ого, — он тихо присвистнул, — А кто это у нас тут? — мужчина без стеснений разглядывал незнакомку с головы до ног. — Я Фабьен, — взяв ее руку, поцеловал и не спешил отпускать.

— Очень мило, — девушка скользнула по нему равнодушным взглядом, и плавно освободила свою руку. — Только сейчас третий будет лишним, — ее глубокий голос пронизывал до костей.

— Понял, не дурак, удаляюсь, — он подмигнул художнику, с сожалением бросил прощальный взгляд на незнакомку, и растворился в толпе.

— Будешь еще что-то пить? — он терялся с ней, чувствуя себя несмышленым мальчишкой.

— Тебя… — одно слово вышибло весь воздух из легких. Арман так и замер, широко раскрыв глаза, и приоткрыв рот.

Она грациозно встала, ее пальчики, словно сотня бабочек, коснулись щеки художника:

— Идем?

— Куда? — он был словно под гипнозом.

Она повернулась, давая возможность полюбоваться на грациозный изгиб спины, на то, как аппетитные ягодицы, отчетливо вырисовывались под облегающим темно-бордовым платьем. Потом резко повернулась, сверкнув сапфировым блеском своих глаз:

— Лови момент, Арман. Иначе я уйду, одна…

Иллюзия выбора. Нет мыслей, нет сомнений, есть только одно желание — следовать за незнакомкой, куда бы она его не привела.

Их прогулка по клубу была не долгой, она открыла двери вип-кабинку, и даже не оборачиваясь, проскользнула внутрь. Художник последовал за ней.

Тут царил полумрак, соблазнительница стояла в ореоле зажженных свечей, от чего сама казалось нереальной, обрамленной мерцающей аурой.

— Кто ты такая? — вопрос прозвучал хрипло.

— Тсс… не нужно слов, — она сделала шаг навстречу и положила палец на его губы, — Действуй…

Если до этого художник еще цеплялся руками за край пропасти, пытался сохранить остатки самообладания, то одно прикосновение, и вся жизнь осталась где-то далеко позади, сейчас имел значение только взгляд сапфировых глаз.

Арман поймал ее руку и облизал пальцы, стал медленно продвигаться выше по руке, вбирая в себя ее запах, наслаждаясь гладкостью кожи. Ему показалось мало, хотелось чувствовать ее всю, прижать к себе, обладать, завоевать. Обхватив за талию, впился в губы поцелуем, еще сильнее прижал ее к своему телу. Арман втягивал ее губами, выпивал, ощущая, как желания переполняют член, как он рвется наружу, одержимый неутолимой жаждой.

Незнакомка прервала поцелуй, толкнув его на диванчик. Губы чуть припухли, грудь вздымалась. Художник протянул руки, желая снять мешавшее платья, его глаза хотели насладиться безупречной картиной обнаженного тела. Соблазнительница, улыбнулась, и отрицательно покачала головой, а руки ее уже пробирались к его ширинке, прикосновение пальцев к плоти прожгло его насквозь. Изо рта вырвался немой крик блаженства, голос покинул его, тело больше не подчинялось Арману, он был полностью в ее власти.

Как фокусник, она извлекла откуда-то презерватив, наклонилась, и медленно раскатала его губами по члену, язык при этом танцевал на нежной коже, задевая самые чувствительные зоны. Он блуждал в потоке непрерывного наслаждения, задыхался, и протягивал руки к ней, желая дарить в ответ, целовать, ласкать. Незнакомка была иного мнения, она проворно оседлала художника, давая понять — править сегодняшним балом будет только она. Начиналась райская дорога в ее глубину. Словно после жаркого изнуряющего солнца, он окунулся в океан живительной влаги.

Соблазнительница удерживала руки Армана, не давая ему двигаться, не позволяя ласкать себя, полностью удерживая контроль. Она задвигалась, сначала медленно, постепенно ускоряя ритм, в ее полночных глазах поблескивали вспышки молний, с каждой минутой он хотел ее еще сильней, глубже, больше. Незнакомка искушала снова и снова, и в то же время омывала, очищала, забирая его тревоги, позволяя разделить их общий миг удовольствия.

Она ускорила ритм, обдавая его горячим дыханием, приправленным запахом ее собственной срасти. Началась дикая пляска нервных окончаний, каждая клетка его тела впитывала ее, неслась в потоке новых ощущений. Душа кричала, сердце рвалось наружу, ее глаза в момент высшего блаженства всецело поглотили его. Момент оргазма превратил ее в порочное совершенство. Художник хотел проникнуть дальше в их глубину, узнать, что за секреты, спрятаны за полуночной дымкой ее глаз, но она преградила дорогу, сжав лоно, приближая его разрядку. Арман терял себя, изливаясь, ощущая настолько полное ощущение наслаждения, что оно граничило с болью. Когда глаза вновь смогли видеть, а к телу хоть немного вернулось ощущение реальности, незнакомка, стояла в дверях, словно ничего и не было.

— А ты хорош… — сверкнув на прощанье глазами, она исчезла, прикрыв за собой двери.

— Подожди! Кто ты такая? — слова разбились о пустую кабинку.

Арман встал, пошатываясь, наслаждение еще блуждало по телу, приятный дурман не проходил. Застегнув штаны, пригладив волосы, он выбежал, посмотрел по сторонам, все было как прежде, только незнакомка исчезла. Он метался по клубу, выбежал на улицу, пытался уловить ее запах — ничего. Она словно растворилась, как виденье. Буд-то ничего и не было. Но ведь было, и она вполне реальна! В этом он был уверен!

— Ты сегодня выиграл в лотерею, — сказал Фабьен, когда художник с выражением растерянности и недоумения вернулся к их столику.

— Ты не видел, куда она пошла? — он залпом осушил бокал.

— Дружище, я за вашими скачками не следил. Хотя дамочка ну прям высший сорт, — мужчина причмокнул и облизал два своих пальца.

— Где твоя новая подруга? — Арман озирался по сторонам, все еще не теряя надежды заметить в людской толпе ее манящую фигурку.

— Перепихон в туалете и адьос, невероятно пресная особа, — он смешно сморщил нос, — Я сегодня на сухом пайке, в отличие от некоторых.

— Ты прости, я поеду домой… устал, — люди сейчас раздражали, хотелось с головой уйти в свой мир. Даже жизнерадостность Фабьена действовала на нервы.

— Вот ты жук, слопал десерт и лапки кверху. А меня ты на кого покидаешь! — друг наиграно-возмущенно покачал головой.

— Взрослый мальчик справишься, — художник поднялся и решительно направился к выходу. Поймав такси назвал свой адрес и откинулся на сиденье.

Кто она? Как ее найти? Даже если и найдет, толк? Девушка желала развлечься, ясно дала понять, не назвав даже имени, что в продолжении знакомства не заинтересована. Он что собирается бегать за той, которой нафиг не сдался? А причина еще более безумная. Унижаться и добиваться благосклонности, только потому, что она похожа на Музу живущую в нем.

Такси остановилось у его подъезда, расплатившись, художник вышел и прошел в дом. Включил свет, и сразу же его встретила она — его черный ангел. Он подбежал к холстам, нежно обвел рукой ее лицо:

— Почему ты живешь только там? — грудь сжимало в тиски, он задыхался от желания обнять свое совершенство.

— Нет, сегодняшняя незнакомка лишь бледная копия, отдаленное сходство с тобой. Ты оригинал, ты моя, и в мире нет никого прекрасней тебя, — он тонул в полуночных глазах, которые нарисовал своей рукой, и для него они били живые, она взмахнула ресницами для него, не осуждая, соблазняя, словно отвечая: «Ты никогда не найдешь никого лучше, ты мой, навеки мой!».

— Так дай мне возможность любить тебя! Быть с тобой! Не дразни так беспощадно! Не разрывай душу! — он всматривался в ее лицо, в родные черты, знакомые изгибы, полные губы. Он знал ее внешность досконально, даже лучше чем свою. Только не мог ощутить, не мог любить. Ежедневно погибал, и возрождался вновь, чтобы хоть на краткий миг слиться со своей одержимостью. Пусть даже вот так разговаривая с холстом.

Муза словно услышала, изменилась в лице, и кивнула головой. Он должен порадовать ее, должен нарисовать еще один холст. Сейчас. Немедленно. Вдохновение, как раскаленный металл текло по венам. Подойдя к белоснежному полотну, Арман уже видел будущую работу целиком. Картина в его воображении уже была готова, до мельчайших деталей, оставалось только перенести ее.

Трудился художник до рассвета. Он погрузился в себя, творил. В такие моменты ощущение ее присутствия наполняло его до краев. Картина возникала как по волшебству, кисть порхала в его руках, процесс приносил эйфорию. Арман изобразил Музу на вершине живописной скалы, она стояла расправив крылья, готовясь к полету, лицо обращено к нему, словно звала: «Пошли со мной!».

Хоть раз бы услышать ее слова наяву, и он бы пошел, гуда угодно помчался бы за той, которая стала светом в его глазах.

На тумбочке зазвонил будильник, извещая хозяина — пора собираться на работу. Вдохновение не отпускало. Арман отошел на два шага назад, полюбовался незаконченной работой, остался доволен, и уже предвкушал вечер, когда сможет снова встретиться с ней. Еще раз пройтись кистью по прекрасному телу, и на кончиках пальцев ощутить гладкость ее кожи.

Художник принял холодный душ, выпил кофе, пытаясь настроиться на рабочий день. Такого мощного прилива вдохновения он давно не ощущал, и безумно скучал за этими эмоциями. Ведь только в такие моменты, он мог почувствовать себя цельным, практически счастливым.

На улице была поздняя весна, природа почти пробудилась, солнце ласкало, прохладный ветерок обдувал кожу, словно мир подбадривал его. На дороге не было пробок, так что в академию он приехал намного раньше. Художник прошел в аудиторию, подготовился к лекции. Сегодня первыми были третьекурсники. Что ж девиц можно игнорировать, и сосредоточиться на дарованиях, которые сами тянутся к знаниям. В душе царило относительное спокойствие, ночь с Музой пропитала его дивной, блаженной энергией.

Постепенно приходили студенты, занимали свои места. Погода поспособствовала еще более откровенному оголению женской половины третьекурсниц. Лотер еще сильнее осунулся, руки подрагивали, а взгляд лихорадочно бегал. Сколько ночей мальчишка не спал? Необходимо будет после лекции поговорить с ним. Доведет ведь себя!

В середине пары дверь открылась, на пороге возникла девушка, она скромно потупила взгляд, сжимая в руках желтую папку.

— Простите, я правильно попала? — она смотрела не него, он вновь утопал в сапфировых глазах и отказывался верить в реальность.

Девушка было одета в белую наглухо застегнутую рубашку, клетчатую юбку до колен, белоснежные гетры. На голове у нее красовались два хвостика, и весь ее вид говорил — святая невинность.

Ни грамма косметики, смущенные неуверенные движения, нет, она была полной противоположностью его вчерашней знакомой, и при этом поразительно напоминала ее. Это что очередная игра его воображения? Единственное сходство — это высветленные пряди на концах хвостиков и эти манящие темно-синие глаза.

— Вы кто такая? — Арман присел за стол, ноги его больше не держали.

— Жизель Легран, новая студентка, я перевелась из восточной академии, — она подошла к нему ближе, глаза опущены, смущенная неуверенная, и при этом невероятно грациозная. — Это ведь третий курс?

— Д… да… — он пытался взять себя в руки, старался понять, что происходит и не мог.

— А вы Арман Арье? — он лишь кивнул головой. — Наслышана о вашем таланте, для меня честь учиться у такого мастера как вы! — она говорила, а он слышал совсем иной смысл в каждом ее слове.

— Кто ты? — он спросил практически беззвучно, только шевеля губами.

— Я же сказала, ваша студентка, — девушка лукаво подмигнула, в глазах заиграли веселые искорки. А в нос ему ударил ее обволакивающий аромат сладкого соблазна, он узнал его и все равно не верил.

— И ты, — он сделал глубокий вдох, — Перевелась к нам учиться, имеешь законченные работы? Знания? — он воспринимал это как жестокую шутку.

— Только учиться, — она несколько раз моргнула глазами, так что ее пушистые реснички грациозно запорхали, сама невинность, — У меня есть все, господин декан, и я жду не дождусь когда смогу показать их вам, — она лукаво улыбнулась, высунув кончик языка.

— Завтра и покажете. Садитесь, Жизель, — он махнул рукой в сторону студентов, с нескрываемым интересом наблюдающих за ними.

— Как скажете, господин декан, — он слегка поклонилась, сверкая огромными глазищами, и он к своему стыду, продолжал жадно ловить каждое ее движение.

Да, самое паршивое в этой ситуации было, то, что он ее хотел, одержимо, так что срывало крышу. И как сдержать своих демонов, как обойти ее стороной, если она постоянно будет маячить на виду, Арман не имел ни малейшего понятия.

Жизель повернулась и помахала приветливо ручкой студентам, она шла, грациозно покачивая пятой точкой, а он дурак, пялился на ее зад, при всех. Краска стыда залила лицо художника. Он падал все ниже и ниже в собственных глазах. Соблазнительница уселась в первом ряду, подперла подбородок рукой и выжидательно уставилась на него.

Собрав себя по кусочкам, он постарался придать лицу расслабленное выражение и продолжил лекцию. Он запинался, говорил невпопад. Жизель то и дело поднимала изящную ручку, задавала вопросы. Надо отдать должное, прашивала всегда в тему, умно, остро и провокационно. Если бы не их предыстория, и его собственное состояние, он был бы рад такой собеседнице, с ней определенно было бы приятно подискутировать.

А вместо этого он чувствовал себя глупцом, забывая собственные мысли и предмет лекции. К концу пары, он уже заикался, моля небеса о скорейшем освобождении хотя бы на этот день. Спасительный звонок прозвенел, Арман не остался по обыкновению в аудитории, не стал отвечать на вопросы студентов, а просто позорно сбежал.

Оказавшись на первом этаже, он зашел за угол, и прижался к холодной стене, дыхание было таким тяжелым, словно пробежал марафонскую дистанцию. В штанах было слишком жарко, в голове кавардак. Пять минут художник стоял не двигаясь. Немного успокоившись, направился в канцелярию и потребовал документы новой студентки.

Победительница нескольких конкурсов для начинающих, сплошь положительные отзывы, ни одной негативной оценки. Судя по бумагам, он должен был быть просто счастлив, что подобное дарование, просто бриллиант, перевелось к ним. Но вот как раз радости Арман не испытывал.

Он вышел на задний двор академии, присел на лавочку, достал телефон и набрал номер.

— Габи, привет, помощь нужна твоя, профессиональная, — выпалил он, как только подруга сняла трубку.

— Чет голос у тебя неважнецкий. Что стряслось? — она, похоже, была в приподнятом настроении.

— Пробей по своим каналам одну девицу, Жизель Легран, кто такая, чем дышит? — он попытался придать голосу равнодушие.

— И зачем ее душенька тебе понадобилась? — Габи хохотала, даже не пытаясь этого скрыть.

— Новая студентка моя, думаю, с ней может быть что-то нечисто.

— Оу, ну-ну, на студенточек потянуло, держался, держался и сдался? — хохот только усилился. — Нашлась одна ушлая, которая смогла пробить твою защиту?

— Я не сплю со своими студентками! — он сказал это слишком резко, и в ту же секунду пожалел, что вновь утратил самообладание.

— Ага, а теперь решил попробовать! Ох, Арман, я аж прослезилась со смеху. Ок, не вопрос, как ты там сказал Жизель Легран, пробью деваху в лучшем виде! — она все еще не могла обуздать свой приступ смеха.

— Да, верно. Буду благодарен. Как будут результаты, сразу мне звони! — зная, умение подруги подмечать любые, даже самые незначительные детали, он надеялся, получить зацепку.

— Так давая я к тебе вечерком заскочу, все и передам?

— Н… нет, я сегодня поработать хочу, вдохновение пришло, — слишком поспешно выпалил Арман.

Только сейчас он вспомнил, что его ждет вечером, и сразу же покрылся холодным потом. Он так был занят своими переживаниями, так поглощен работой, что забыл про адский день на календаре. Сегодня монстр попытается вырваться, будет устанавливать свои правила. Никто не должен этого видеть!

А если повезет, если все пройдет не так болезненно, то еще останется время поработать. Именно Муза поможет исцелить его душу и унять боль.

— Как знаешь, тогда позвоню. Покеда! — Габи положила трубку, и в последней фразе улавливались обиженные нотки.

Даже если бы он планировал провести вечер с дамой? Какое ей дело? Ведь сама минуту назад подкалывала его насчет студентки? Вот и пойми женщин, последнее время слишком много их тайн окружали художника.

Остаток дня он ходил озираясь по сторонам, содрогаясь от каждого шороха, только бы не натолкнуться на студентку. Только не сейчас, когда его нервная система итак расшатана до предела. После того, как Арман вспомнил о сегодняшней дате, его состояние сразу ухудшилось. Появилась ломота в теле, резко подскочила температура.

Ничего, он справится, как всегда справится. Обязательно победит недомогание. Лучше умереть, чем позволить второму «я» управлять собой!

Жизель позабавило, как пулей вылетел из аудитории ее преподаватель. Она втянула носом его запах — смесь страха и желания, очень аппетитно. Все же девушка приняла правильное решение, так она сможет быть ближе к нему.

— Ну вот, сбежал. И для кого только я так вырядилась! — жалобно пискнула сидящая рядом с ней блондинка.

— Обычно не сбегает? — девушка повернула голову, окинув изучающим взглядом собеседницу, короткое розовое платье, из которого вываливалась пышная грудь, миловидное личико, в целом глуповата, но сойдет. Надо вливаться в коллектив.

— Да, остается, чтобы ответить на наши вопросы, — она надула губки, и театрально вздохнула. — Я кстати, Оливия. Это у тебя первая лекция в нашей академии?

— Жизель. Первая, только к вам перевелась, — она говорила, и медленно провожала взглядом покидавших аудиторию студентов.

— И сразу на нашего красавчика попала, повезло!

— Другие преподаватели хуже?

— Он один единственный! — она еще раз вздохнула, и мечтательно уставилась на пустующее кресло декана. — И недоступный…

— Что игнорирует твои прелести? — Жизель с трудом подавила, чуть было не слетевший с губ смешок.

— Он всех игнорирует, кроме этого, — он пальцем указала на парня, копавшегося в каких-то своих бумажках.

— И ты не оставляешь попыток соблазнить Арье? — Жизель уже не смотрела на собеседницу, ее куда больше заинтересовал невзрачненький парнишка.

— Он мужик, рано или поздно не выдержит! И ты это… лучше не вставай у меня на дороге! Тут и так хватает охотниц на декана. А меня лучше держать в друзьях! — казалось, Оливия сейчас лопнет от переполнявшего ее самомнения. — Да и вряд ли такие как ты в его вкусе, так что лучше зря время не теряй!

— Непременно. Мне пригодится такая подруга как ты, — Жизель повернулась к ней спиной, и направилась к студенту, блондинка была такой смешной и наивной, похоже, ей тут понравится.

— Привет! Тебя как зовут? — она изобразила на лице самое мило выражение, на которое только была способна.

— Лотер… — парень даже не взглянул на девушку, продолжая изучать свои записи.

— Чем занимаешься? — она наклонилась и стала рассматривать его бумаги.

— Какое тебе дело! — он сгреб листики в охапку, прижал к себе и посмотрел на девушку затравленным взглядом.

— Я новенькая, хочу познакомиться, — она добродушно улыбалась.

— Я не лучший собеседник. Просто оставь меня в покое! — он встал и попятился назад, словно видел в Жизель монстра.

— Мне кажется, ты разбираешься в искусстве, а с кем мне еще обсудить свои работы? — она сделала шаг навстречу, продолжая обезоруживающе улыбаться.

— У меня нет времени… может позже… — Лотер наклонился за потертым портфелем, схватил его и крадучись направился к выходу.

Жизель подошла к нему еще ближе и дотронулась до плеча, от чего паренек вскрикнул, а его глаза округлились.

— Если будет желание, я всегда рада поболтать! — она помахала ему рукой на прощание. Студент поспешно выбежал из аудитории.

— Не обращай внимания, он всегда немного с придурью. Но сегодня даже себя переплюнул, видать кукуха совсем того, — Оливия присвистнула и покрутила пальцем у виска.

— Милый парниша, — Жизель улыбнулась каким-то своим мыслям. И быстро перевела тему разговора. — Пошли, покажешь мне академию!

Девушки покинули аудиторию. Оливия увлеченно что-то рассказывала, про порядки, преподавателей, их группу. Она слушала в пол уха, увлеченно разглядывая коридоры, спешащих на пары студентов, смотрела сквозь них, втягивала носом разномастную энергию.

— Господин Бошан, доброго дня! — Оливия приветливо махнула рукой, стоявшему у окна белокурому мужчине. Похоже, заигрывать с преподавателями было у девушки в крови.

Он повернулся, сверкая белоснежной улыбкой:

— Добрый, Оливия, — прошелся взглядом по выдающейся фигуре студентки, и перевел взгляд на ее спутницу, и тут же замер.

— А я вот показываю нашей новенькой академию, — девушка продолжала ворковать. — Жизель Легран, а это наш преподаватель по реставрации Фабьен Бошан.

— Жизель, да? Мы нигде с вами раньше не встречались? — он наморщил лоб, пытаясь вспомнить.

— О, не думаю, господин Бошан, такую встречу я бы не забыла, — она смущенно опустила взгляд.

— Случайно не вчера в к… — тут он запнулся, — Вечером?

— Вчерашний вечер я провела за книгами у себя дома, — Жизель робко улыбнулась. — Так волнительно новое место, новый коллектив, преподаватели, я ужасно переживала.

— Ясно… значит, обознался, — он прищурился и продолжал пристально изучать студентку.

— Нам пора! Счастливо, господин Бошан, — Оливия, нахмурила брови, недовольная, что внимание преподавателя нагло перехватили.

— Да, да, счастливо, — бросил растерянно Фабьен.

Когда девушки уже отошли на несколько шагов, Жизель, резко повернулась и приблизилась вплотную к преподавателю, привстала на цыпочки и шепнула ему на ухо:

— Сегодня, когда будете около своего подъезда, не торопитесь входить, сосчитайте до десяти и подумайте обо мне, — лукаво подмигнув, она развернулась и догнала свою спутницу.

— Что еще за… — Фабьен в недоумении замотал головой, пытаясь понять, что произошло.

— Этот тебе тоже нравится? — спросила Жизель, догнав Оливию.

— Не, но он лучший друг Арье, так что хорошие отношения не помешают. А ты, кстати ему приглянулась, можешь попробовать, этот вроде не такой неприступный, — в голосе девушки улавливались нотки обиды. Немного подумав, решила, что не желает делиться, и добавила, — Но, думаю, и с ним у тебя шансов нет.

— Я не претендую, расслабься, — Жизель, откровенно забавляла заносчивость девицы.

Фабьен возвращался домой. Сегодня он намеревался позвонить одной из своих постоянных любовниц. И уже предвкушал страстный вечер. Не дойдя до подъезда пару метров, он вдруг замер и вспомнил о странной студентке. Сам не понимая, почему досчитал до десяти, и у его ног с грохотом разбилась огромная хрустальная фаза. Он еще долго ошарашено смотрел на осколки. Даже когда к нему выбежала соседка, и стала слезно извиняться, за то, что ее скандал с мужем обрел такие последствия, настойчиво умоляла не жаловаться, и спрашивала как загладить свою вину. Он лишь махну рукой, и в недоумении пошел домой.

Арман забежал в дом, чувствуя, как сгорает заживо. Закрыв дверь, он побежал в душ, ледяная вода должна была хотя бы немного облегчить боль. Движения были судорожные, дыхание прерывистое, мельком взглянув на себя в зеркало, содрогнулся в ужасе, глаза потеряли человечность, зверь пытался занять свое законное место. Полнолуние теперь стало его ежемесячным проклятием.

Ледяная вода на несколько минут прояснила сознание, немного сняла жар, но не стоило обманывать себя — это только начало. Художник вылез из ванной, не вытираясь, ничего не надевая, кривясь от боли, прошел в дальнюю комнату. Сразу же запер за собой дверь на замок. Стены ту были оббиты прочным металлом, была установлена хорошая звукоизоляция.

Упав на пол, он скрутился в позе эмбриона и завыл, голос уже лишь отдаленно напоминал человеческий. Он терял себя, зверь хотел власти, управления его разумом и душой. Нет, нельзя поддаваться!

Тело стало выкручивать, он метался, кричал, а второе естество все сильнее поднималось в нем, кожа лопалась, руки видоизменялись, превращаясь в лапы. Арман усилием воли попытался подавить процесс, вернуть конечностям прежнюю форму, у него получилось. Но через минуту он уже задыхался от нового приступа раздирающей боли.

Зверь наказывал за сопротивление, безжалостно ломал его волю, тело, кости росли, уже не помещаясь в человеческой оболочке, а художник продолжал борьбу. Лицо удлинялось, появлялись клыки, Арман собирая волю, возвращал лицу прежнюю форму. Он кусал губы в кровь, царапал себя, чтобы перебить ломку, болью.

Схватка продолжалась долго, изнуряя, иногда побеждал его зверь, иногда отступал. В конце битвы Арман замер в обличье полуволка. Он никогда не допускал полного превращения. Если он хотя бы раз поддастся, то все, процесс уже не остановить. Тогда монстр завладеет им, победит.

Он посмотрел на место добровольного заключения, и сразу в памяти всплыл день, когда чья-то злая прихоть сделала его таким. За какие грехи, какие провинности? Он не знал. Ответов не было.

Именно в полнолуние, в эти болезненные моменты он вспоминал все, словно мало было телесных мук, и он с каким-то извращенным упоением вскрывал раны в душе.

Судьба никогда не баловала Армана. Он был сыном уборщицы, отца никогда не знал. Мать всю жизнь трудилась в поте лица, чтобы прокормить троих детей. Никаких мужчин никогда рядом с ней замечено не было. В школе он был изгоем, мальчиком для издевательств и насмешек.

Художник и сейчас с содроганием вспоминал, как забирался в школьный подвал, прячась от кулаков одноклассников, и плакал горючими слезами, не понимая, за что так провинился, чем заслужил такую ненависть.

Рисовать он любил, сколько себя помнил. Только взяв в руки обычный карандаш (о красках он и мечтать не мог) убегал от действительности, путешествовал по нарисованным мирам, и верил, что и в его жизни, когда-нибудь наступит рассвет.

Работы получались все лучше и лучше. Армана никто не учил, он рисовал сердцем, как умел, как чувствовал. Его талант заметил учитель рисования, дал рекомендации для художественной академии — это была первая удача, проблеск надежды.

Только за свою услугу учитель вежливо попросил о помощи сделать несколько работ на заказ. Художник впервые, кроме вечно занятой матери, от кого-то ощутил тепло (пусть даже лицемерное), и был готов исполнить любую просьбу.

Арман в ущерб учебе рисовал для учителя, заказы все пребывали и пребывали, и выполнял он их безвозмездно. Просто за добрую улыбку, за слово: «Спасибо!». Позже он узнал, что ушлый учитель сделал на его работах себе имя, и сколотил неплохой капитал. Ведь подписывал обманщик работы своим именем, а об Армане никто и ничего не знал.

В академии никто не заметил его таланта. Да и вдохновение все реже и реже приходило к художнику. Он угасал, рисунки становились все более невзрачными, лишенными души. Кое-как закончив академию, он больше не смог рисовать. Ища поддержки у учителя, получил лишь издевательства. Без своего таланта, хромая рабочая лошадь, была не нужна.

Мать устроила сына в соседний дом уборщиком, ему выделили коморку, так он и жил шесть лет. Ни разу за это время, не притронувшись к карандашу или кисти.

Все изменилось, когда в один из пасмурных дней, он по обыкновению мел улицу, к нему подошел дорого одетый мужчина и предложил за хорошие деньги убраться у него в доме. Художник с радостью согласился.

Когда он шел в тот дом, то надеялся, что ему дадут постоянную работу. Банально. О большем он уже разучился мечтать.

Встретили его приветливо, провели к дому, налили чаю, предложили печенье. Вкусное, сладкое, с начинкой, Арман до сих пор помнил его вкус. А потом пришло забытье. Он не помнил, как потерял сознание, а очнулся в комнате, до боли похожей на его теперешнюю, обитую металлом.

Он был прикован цепями за руки и за ноги, так что мог пошевелиться с трудом. И лишь спустя несколько минут заметил, что из дальнего угла, на него смотрят волчьи глаза. Огромное чудовище неспешно приближалось к Арману. Он кричал, молил освободить его. Волк лишь хищно скалился. Тогда он подумал — его жалкая жизнь закончилась. Но у монстров были свои планы.

Волк встал на задние лапы, и вонзил клыки ему в шею, кусал долго, царапал его тело когтями. Казалось еще немного и страдания прекратятся, зверь его разорвет. Но, нет. Он отступил. Подошел к двери и рыкнул. Тут же дверь открылась, и волк исчез.

Потом он снова потерял сознание, когда очнулся, все повторилось вновь, потом вновь. Так продолжалось три дня. Причем кто-то обрабатывал его раны, пока он был без сознания. Похитители не хотели смерти художника, а он уже мечтал о ней.

На четвертый день первый раз пришла раздирающая боль, тело менялось, он превращался в такого же монстра.

Тогда каким-то чудом ему тоже удалось остановиться на полпути. Вместе с болью пришла и сила. Арман разорвал цепи и метался по замкнутому пространству, в нем росло желание рвать, крушить, охотиться, изменялось не только тело, но и сознание, и это пугало больше всего.

Он хотел мести и крови, пытался выломать дверь, и уничтожить всех до одного, кто сотворил такое. Человек проигрывал схватку со зверем, чужеродная сущность навсегда поселилась в нем. То что он никогда не сможет принять, и пока есть силы будет бороться, отвергая изменения, не позволяя им поработить себя.

Через какое-то время, боль прошла, навалилась слабость, и художник провалился в спасительное забытье. А очнулся уже на траве в сквере. Его изуродовали и выбросили как ненужную собаку. Какой извращенный мозг способен сотворить такое? Для каких целей его обратили? До сих пор он не нашел ответов.

Тогда проснувшись в парке, он чувствовал себя на удивление хорошо. Появились силы, сознание было ясным. Но как дальше жить? Ведь чудовище, живущее в нем, непременно вернется!

В то же время Армана наполнила энергия борьбы. Он больше не хотел прогибаться под обстоятельства, не хотел до конца жизни жить в обнимку с метлой. Хотел он того или нет зверь, что-то кардинально менялось в нем.

Как только в его голове поселилась идея сменить работу, судьба привела его к академии. Как-то прогуливаясь по городу, обдумывая свою жизнь, и пытаясь найти выход, ноги сами привели его к стенам здания. Он подумал: «А почему бы и нет?».

На удивление его приняли на работу, пусть и на должность помощника преподавателя, но это было уже начало. Художник сам не понял, как ему удалось говорить настолько убедительно, а держаться так уверенно. Тогда он отчаянно мечтал о признании и успехе, считая, что получив это, непременно обретет счастье. И желания начали исполняться. Только с каждым годом счастье убегало от него все дальше и дальше.

Через год ему доверили читать первые лекции. Изменился он и внешне, узнать в уверенном в себе преподавателе, бывшего дворника было невозможно. Плечи расширились, тело стало мускулистым, подтянутым, появился уверенный взгляд и конечно, теперь он был лакомым кусочком в глазах противоположного пола.

А потом появилась она — черный ангел его грез. Муза просто пришла в его сознание, как к себе домой, вольготно расположилась и потребовала нарисовать ее. Она принесла с собой давно утраченное вдохновение, позволила расцвести таланту. Первая же картина с ее изображением была подобно взрыву, об Армане тут же заговорили, как о молодом, подающим большие надежды таланте. Дальше все шло только вверх, успех, слава, деньги, признание, сменяющие друг друга все новые и новые женские тела.

Только это была лишь внешняя оболочка. За кулисами это спектакля для публики скрывалось одинокое страждущее сердце. Он сходил с ума по воплощению своих грез, не имея возможности построить нормальные отношения. Да и ежемесячная борьба со зверем, постоянно напоминала — он больше не человек.

Как-то, его нашел предводитель монстров и звал примкнуть к своей общине. Назвался каким-то альфой, обещал научить всему и помочь освоиться. Звал в их место сбора. Он тогда послал, куда подальше старичка, назвавшегося Дамьеном. Даже не поинтересовавшись, как он его нашел. Впрочем, Арман подозревал, что монстры как-то чуют себе подобных. После этого случая, старик раз в полгода, неизменно приходил со своим стандартным предложением. И неизменно получал один и тот же нелестный ответ, приправленный матерным словцом. Связаться с волками — это означало признать зверя, смириться, а этого никогда не будет.

Пересмотрев как кинофильм свою жизнь, обессиленный художник провалился в забытье. Когда он пришел в себя, то тело было в прежней форме. Сегодняшняя схватка была выиграна, впереди еще месяц относительного спокойствия.

Выбравшись из металлической комнаты Арман, снова принял душ, опустошил холодильник. После схватки всегда приходил неистовый голод. Было четыре часа утра, у него оставалось еще несколько часов, что побыть наедине с Музой.

Сегодня она встретила художника суровым взглядом. Совершенство была недовольна.

— Что я могу сделать, я чудовище! — говорил он, прижимаясь губами к нарисованному телу.

Муза что-то шептала, отрицала, но он не мог расслышать. Измотанный, подавленный, обессиленный, он вновь утратил вдохновение. Не способный держать даже кисть в руке, отвергаемый собственной Музой, он так и простоял около картины до самого утра.

Безжалостный звонок будильника выдернул его сознание на поверхность. Начинался рабочий день. Арман вздрогнул, вспомнив про новую студентку, сегодня на практических занятиях ему от нее не сбежать.

Звонок Габи застал его уже в машине.

— Да, — Арман удивился, насколько хриплым был его голос. Неужели он так сильно кричал ночью?

— Привет, гениям! — девушка была как всегда полна боевого духа. — Я звоню с отчетом, по твоей фифе.

— Она не моя! — он выпалил слишком поспешно, и скорее пытался переубедить сам себя.

— Студентка же твоя, — Габи настолько громко захохотала, так что художник поежился.

— Типа того, — пробурчал он. — Так что ты узнала?

— Чиста, как первый снег. Если верить ее биографии прям ангел во плоти.

— И? Габи твои соображения?

— Арман, не бывает безупречных людей, у каждого в жизни случается дерьмо. А если у нее все девственно белое с виду, значит, кто-то очень хорошо постарался замазать чернуху. Это я тебе по собственному опыту говорю, — голос ее звучал уверенно, когда дело касалось работы Габи, никогда не бросала слов на ветер.

— А кто она вообще такая?

— Сиротка, тихоня, этакая целка-отличница. Ее биография настолько скучна, что заснуть можно. А так не бывает, всегда есть пятна.

— Ясно. Спасибо за помощь!

— Обращайся, всегда к твоим услугам, — он снова засмеялась и отключилась.

Звонок только породил еще вопросы, добавил душевного беспокойства. И почему эта Жизель свалилась на его голову? За что ему это? Словно других проблем в жизни мало?! И все же, с неохотой признаваясь самому себе, он хотел ее увидеть, что-то неумолимо тянуло его к этой студентке. И это нужно было обрубить на корню.

Не успел художник войти в академию, как его поймал Фабьен и оттащив его за руку, подальше от любопытных глаз и ушей, с выпученными глазами прошептал:

— Уже видел свою новую студентку?! Тебе она никого не напомнила?

— Ты о Жизель Легран? — Арман постарался, чтобы его голос не дрогнул, а лицо выглядело безучастным.

— А о ком еще! Я вчера с ней пересекся в коридоре, до сих пор мурашки по коже, вот это фрукт! — мужчина был на взводе, в каком-то уж слишком возбужденном состоянии.

— Ты падок на женский пол, тебе ежедневно в душу какая-то студентка западает, — художник неопределенно пожал плечами, не желая продолжать скользкую тему.

— Не, дружище, ты что-то не договариваешь! Думаешь, я не узнал ее?! Да, прикид другой, мордашка не намазана, но это точно твоя загадочная фея из клуба! — он торжественно поднял палец вверх, словно разгадал великую тайну века.

— Не факт. Та была старше, а этой двадцать три года, — то, что друг попал в точку, нервировало еще больше

— Это она, поверь моему чутью! Еще она ведьма какая-то, подошла ко мне и шепнула, перед домом, мол, подумайте обо мне и посчитайте до десяти! Прикинь, как я опешил. Ну и ради прикола сделал, как она сказала, и что ты думаешь? Там где я должен был проходить, разбилась огромная ваза! Я чуть в штаны не наложил, а потом весь вечер в себя приходил! — Фабьен затряс белокурой головой, и обнял себя руками за плечи.

— Мало ли совпадений. Не бери в голову, — художник нахмурился, не желая даже анализировать рассказ.

— Отрицание не поможет! — друг разозлился, его глаза сузились. — Ты трахнул свою студентку! И просто так отгородиться от случившегося не получится!

— Первое, неизвестно, она это или нет. Второе, даже если и она, все произошло, еще до того как она стала моей студенткой. Так что закроем эту тему раз и навсегда! — Арман прошипел раздраженно. — А теперь извини, мне пора, у меня практические занятия, — повернулся и пошел прочь.

— К ней спешишь! — за спиной раздался издевательский смех Фабьена. Художник сделал вид, что этого не слышит.

В аудиторию он уже вошел на взводе. И кого он первого увидел? Конечно же Жизель собственной персоной! Девушка стояла, смущено улыбаясь около его стола. Сегодня ворот белой рубашечки был расстегнут на три пуговички, так что отчетливо вырисовывались округлости грудей, и он уставился в этот вырез как голодный волк. Не в силах отвести взгляд, затаив дыхание. С трудом заставив себя поднять глаза вверх, он сделал глубокий вдох, и тут же ноздри защекотал ее будоражащий аромат, в штанах стало тесно.

— Добрый день, господин декан! — она стояла, смущенно гладя на него, и моргая невероятно длинными пушистыми ресницами.

— Добрый, — Арман заставил себя пройти к столу. — Займите свое место, Жизель, мы сейчас начинаем. Вы принесли все необходимое для практических занятий?

— Конечно! Даже больше, — в последней фразе слышались порочные нотки, или он себе снова что-то придумывает. — Вы вчера просили принести мои работы, я вот тут их положила, — он провела тонким пальчиком по краю стола, а память услужливо нарисовала картину, как именно эти пальчики сжимали его плоть. Воздух в легких закончился.

Необходимо взять себя в руки. Еще немного и он станет посмешищем для своих студентов!

— Хорошо. Я потом посмотрю. Займите свое место, — он неопределенно махнул рукой.

— Как скажете, господин декан, — произнесла она мурлыкающим голоском, медленно повернулась и пошла, покачивая бедрами к своему месту, как ему хотелось задрать эту дурацкую клетчатую юбку и добраться до ее аппетитных прелестей. Художник даже отчетливо представил, как она выгибает спинку, как он подходит сзади… о нет, надо прекратить эти мысли, немедленно.

Тема практического занятия была безобидной — пейзаж. Он уже неоднократно читал лекции, сейчас повторив студентам основные моменты, и дав задания, Арман уселся за стол. Никогда еще слова не давались ему с таким трудом, а любимая работа превращалась в пытку. Плоть в штанах не успокаивалась, она, словно самостоятельный организм, тянулось к той, которая была под запретом.

Чтобы как-то себя занять, отвлечь, пока студенты заняты делом. Он взял со стола ее рисунки. И тут художник был приятно удивлен — работы были превосходны. Похоже, Жизель любила изображать животных, но отлично соблюдала все правила, чувствовала цвет, игру теней. Он невольно залюбовался. Талант всегда его привлекал, а в этой студентке дивным образом сочеталось все, что он мог желать.

Долго сидеть ему не дали, полуоголенные девушки начали подзывать его к себе, задавая до невозможности примитивные вопросы. А на работы большинства без содрогания и смотреть было невозможно. Вот почему нельзя отсеять из группы бездарей и заниматься только талантами? Арман терпеливо переходил от одной студентки к другой, пока не вздрогнул от соблазнительного голоска Жизель:

— Господин декан, мне очень нужен ваш профессиональный совет!

Художник подошел к ее мольберту, на котором был закреплен холст с рисунком и замер, он открывал и закрывал рот как рыбка, не в силах произнести и слова, а лоб покрылся испариной. С незаконченной картины на него смотрела его собственное голое тело, только без лица.

— Что… что это… такое, — сумел он выдавить, презирая себя за предательски дрогнувший голос.

— Моя работа, — она посмотрела на него так невинно, словно на холсте был изображен белый пушистый кролик, — Никак не могу нарисовать лицо, хочется сделать его живым, эмоциональным, и боюсь, без вашей помощи мне не обойтись, — она подняла на него сияющие сапфировые глаза, и сложила ручки в просящем жесте.

— Мы сегодня рисуем пейзажи… а не… обнаженку… — последнее слово далось не легко, и Арман почувствовал, как пунцовый румянец заливает ему щеки.

— Ой, вы не волнуйтесь! — Жизель махнула своей изящной ручкой, — я дорисую вокруг деревья. Это моя задумка, дикий мужчина, на лоне природы, охваченный первобытными инстинктами, — она что-то показывала на картине, и от этого разрез на белоснежной сорочке распахнулся чуть больше, словно умело расставленный капкан с невероятно сладкой приманкой.

— Это не годится. Мы учимся рисовать пейзажи, а то… что вы изобразили, это… — тут он запнулся, снова взглянув на картину. Она ведь никогда не видела его обнаженным, так откуда с такой точность прорисованы малейшие детали его тела?

— Господин декан, а что плохого в мужском обнаженном теле, если оно прекрасно? — на губах Жизель играла смущенная улыбка, поза смиренная, невинная, и лишь глаза лукаво сверкали, порабощая его волю, пробуждая одержимое желание. Арман падал, тонул, и не знал где взять силы, чтобы выстоять.

— Все должно быть к месту. Жизель, не знаю, какие у вас были правила на прежнем месте учебы, но тут вы должны четко выполнять инструкции, если хотите стать профессионалом, — он постарался чтобы его голос звучал строго, вот только предательский соблазн, скрытой тенью пробегал в каждом его слове.

— Непременно, господин декан, я исполню все ваши пожелания… — она запнулась, медленно облизала губы, — Относительно учебы. Но ведь, и творчество, не всегда идет по заранее установленным канонам, если вдохновение кричит, а образ просится на холст, то ваша задача помочь раскрыться студенту? — художник смотрел в эти обольстительно приоткрытые губы, и больше всего на свете хотел ощутить их вкус.

— Раскрывайтесь, — почему-то это слово в его воображении имело куда больший, гуда более глубокий и интимный смысл. Они точно сейчас говорят о картинах? Арман был не уверен. — Только ежедневные задания никто не отменял, вы как художник должны достичь совершенства, а для этого иногда приходится рисовать и то, что вам скажут. Только практика, поможет вам достичь новых высот.

— Практика… — она медленно вдохнула и выдохнула, — Именно за этим я и перевелась в академию, — девушка мотнула головой из стороны в сторону, ее два хвостика запрыгали у него перед глазами. Волосы манили, переливаясь, так хотелось запустить руки, ощутить их шелковистость. — И я надеюсь, господин декан, на вашу помощь, раз уж мы заговорили о совершенстве, а я уже начала, вы поможете мне с лицом, какие будут ваши рекомендации?

Из горла художника вырвался стон, довольно громкий, сейчас явно не та голова отвечала за его мысли. Оглянувшись по сторонам, он заметил, что почти все студенты смотрят с интересом на них. Отлично он стал шутом на собственной паре!

— Займитесь пейзажем, Жизель, — ответил он довольно хрипло, и как-то обреченно, хотя изо всех сил старался говорить строго. Не получилось. Не мог он осадить нахальную и странную девицу.

— Как скажете, господин декан, — лукавые сапфировые глаза прожигали его насквозь. Арман ощутил себя голым, с трудом поборов желание прикрыться.

Он практически отбежал от нее, споткнувшись о мольберт другой студентки, чуть не сбив девушку с ног. В аудитории раздались смешки.

— Работайте! — рявкнул он.

Чтобы немного успокоиться, художник пошел к молодому гению. Уж кто может привести его в чувства, так это Лотер.

— Не подходите ко мне! — парниша выглянул из-за мольберта и стал трястись как осиновый лист.

— Ты чего? — Арман улыбнулся, а в душе шевельнулось нехорошее предчувствие.

— Не… на… до… — сейчас студент походил на душевно больного. Не иначе как довел себя, недосып сказывается.

Художник не обращая внимания на протесты, подошел ближе и взглянул на работу. Он вздрогнул, протер глаза, посмотрел на работу, потом на парня, и все равно не поверил тому, что видел.

— Лотер, что это? — на полотне были непонятные каракули, ничего общего с творчеством не имевшие. Словно малый ребенок просто играл красками.

— Я… не… знаю… что со мной, — даже говорил парниша с трудом, бледный, испуганный.

— Ты довел себя, нельзя так. Сейчас же немедленно пойдем в медпункт, а потом в кровать и спать! — другого объяснения у Армана не было.

— Нет! Вы не понимаете! — глаза студента вращались в каком-то безумном трансе, — Я не могу больше рисовать!

— Конечно, не можешь! Сколько ты не спал! Никакое искусство не стоит таких жертв! — подсознательно художник ощущал, что-то большее, что-то нехорошее. Лотер стоял на краю.

Не обращая внимания на протесты, он не стал медлить, и практически на руках вынес парнишку из аудитории. В медпункте, врач подтвердила его опасения — невероятное истощение организма. И до того худой парень, сейчас выглядел, как скелет обтянутый кожей. Решили не пускать дело на самотек, и договорились с хорошей клиникой. Когда Лотера забирали приехавшие врачи, он истошно вопил, так что Арманом овладел утробный ужас.

Когда он упустил его? Почему позволил довести себя до такого? Но ведь еще недавно, парниша вел себя вполне адекватно, они обговаривали его работы. Да был не выспавшийся, как всегда застенчив, немного не от мира сего, но он знал Лотера третий год, и это было его практически обычное состояние.

Новости по академии разлетались очень быстро. И через час, Арман уже устал пересказывать преподавателям одно и тоже. В итоге он отменил пары на сегодня, закрылся в кабинете, и погрузился в мрачные мысли. Почему-то случай с его студентом его сильно подкосил, художник пытался уловить какую-то мысль, но она все время ускользала от него.

Раздался стук в двери.

— Кто там еще? — он не довольно крикнул, не желая никого видеть.

— Нам нужно с вами поговорить, — раздался сладкий голосок Оливии.

— Все завтра! — рявкнул Арман.

— Господин декан, это очень важно! — матерясь про себя, он подошел и открыл дверь. Оливия стояла вместе с Жизель, этого еще не хватало.

— Чего вам? Говорите быстро? — он встал так, чтобы студентки не могли пройти дальше в кабинет.

— Нас группа послала узнать новости о Лотере, что с ним? В какую больницу его увезли? — по взгляду Оливии, было видно, что плевать она хотела на парнишу. Девушка просто зарабатывала себе очки в его глазах. Жизель стояла, скромно опустив голову, и сжимая в руках какую-то тетрадь. Даже сейчас, как только художник вдохнул ее аромат, он затрепетал, и на несколько секунд впал в ступор.

— Ему сейчас не нужны посетители. Он истощен. Когда будут новости, я сообщу группе. Можете иди, — он и не пытался скрыть раздражения в своем голосе.

— Возьмите меня с вами в больницу? — Оливия сложила руки в мольбе. Арман посмотрел на студентку, и отметил, что сегодня она выглядит слишком изможденной, глаза потухшие, лицо приобрело серый оттенок, плечи сутулятся, кажется, даже грудь стала меньше, и уже не норовила выпрыгнуть из выреза платья.

— Ему сейчас нужен покой! Вы ничем ему не поможете! Счастливо! — художник указал рукой на дверь, давая понять, что разговор окончен.

— Но если будет нужна помощь, обращайтесь в любое время! — студентка попыталась улыбнуться свой фирменной улыбкой соблазнительницы, а получилось почему-то жалко.

— Непременно… всего хорошего… — он стал закрывать дверь, желая быстрее прогнать аромат Жизель, и вновь обрести полный контроль над собой. Ему было противна сама мысль, что в такой момент, тело предательски откликается на нее.

— Господин декан! — молчавшая до сих пор Легран, смущенно подняла на него глаза, и ухватилась рукой за дверь, не давая ее закрыть.

— Что? — он зло сверкнул глазами.

— Я бы советовала вам, навестить сегодня вечером Лотера… пока не стало поздно… — и прежде чем он успел что-то ответить, Жизель взяла Оливию за руку и увлекла за собой, прочь от его кабинета.

Арман в ярости захлопнул дверь. Он презирал себя, что в этот момент больше всего хотел побежать следом, взять за волосы и затащить к себе в кабинет, и входить в нее до тех пор, пока не сотрется эта маска невинности.

Когда он видел Жизель, художник забывал обо всем, проблемы исчезали, оставался лишь зов тела и где-то в закоулках души пренебрежение к себе. Она могла пройти сквозь его защиту, делала его слабым, и это было худшим кошмаром. Даже Муза и то приносила куда меньше хлопот, не вмешиваясь напрямую в его жизнь, оставаясь на холстах и в сердце.

Сейчас же ему надо обрести контроль и как-то научиться существовать рядом со странной студенткой. Арман еще верил, что справится. Только противный голосок, постоянно нашептывал на ушко: «Ничего у тебя не выйдет!».

Покинул кабинет художник, когда уже все студенты разошлись. Сколько он вот так сидел, пялясь в одну точку? Несколько часов к ряду. Время пролетело, как одно мгновение.

Арман не успел дойти до машины, как его окликнул знакомый хрипловатый голос:

— Господин Арье! Доброго вечера! — художник зажмурился, и сжал руки в кулаки.

— Недобрый, раз вы опять возникли у меня на дороге! — он резко повернулся и встретился взглядом с крепким мужчиной. На вид ему было больше пятидесяти, длинные седые волосы забраны в хвост. Одет в джинсы и светло-бежевую рубашку. Высокий рост, морщинистое и волевое лицо, прямой нос, а глаза, они вселяли в Армана ужас. Там не было ничего человеческого. Больше всего он боялся, что и его постигнет та же участь. Сколько ему еще осталось, прежде чем он превратится в такого монстра?

— Я не могу стоять в стороне, зная, что вы себя уничтожаете! И я буду вновь и вновь пытаться достучаться до вас! Мы своих не бросаем! — он говорил так проникновенно, так искренне, что художник еще больше скривился.

— Не причисляйте меня к своим! А лучше забудьте про мое существование. Никогда больше не появляйтесь около академии. Еще не хватало, чтобы вы своим появление еще больше исковеркали мне жизнь! — Арман открыл дверь машины, тем самым давая понять — разговор окончен.

— Постойте! — мужчина схватил его за руку, чуть выше локтя. — В очередной раз прошу меня выслушать! Вы понимаете, что любое следующее полнолуние, может быть для вас фатальным. Зверь вырвется наружу, вы утратите контроль, и безумие вам обеспечено. Нельзя просто игнорировать процесс! — он говорил так горячо, с таким запалом, ну просто редкостный фанатик.

— Я прекрасно справляюсь без вас, Дамьен! Как вы меня нашли в первый раз? Не вашей ли своре монстров я обязан заражением? — он со злостью выдернул свою руку из цепких пальцев чудовища в человеческом облике.

— Мы чувствуем себе подобных. Но, поверьте, я лишь хочу помочь, и мне не ведомы причины, по которым вы стали волком. Но это случилось, и надо действовать. Моя обязанность как альфы помогать всем. Ведь самое опасное — это неподконтрольный зверь! Как вы не понимаете?! — сейчас его тон изменился, и он говорил с художником, как отец, пытающийся наставить несмышленого ребенка на путь истинный.

— Я вот ничего не чувствую, не ищу монстров, и не замечаю их. Так что ты вы что-то темните! Вам кто-то указал на меня! — раздражение все сильнее росло в нем.

— Потому, что не принимая зверя, вы блокируете свои способности. Но вы правы, кое-что мне подсказали. И я готов открыть вам глаза, рассказать правду, если согласитесь встретиться с нами и выслушать, — в волчьих глазах была жалость. Это чудовище жалел его, Арман ощутил словно его окатили помоями сверху донизу.

— Засуньте свою правду, сами знаете куда! Забудьте про мое существование! — он залез в машину, и тронул с места. Дамьен, так и остался стоять, глядя ему в след.

Ну, вот только он сумел восстановить душевное равновесие, как снова, этот пугающий мужик разбередил душу. Самое отвратительное было, что глядя на него, Арман все отчетливей понимал — он больше не человек. Нет, лучше пусть он сойдет с ума, чем примкнет к ним.

Пока он может сражаться один, он это будет сделать. Его человек до этого момента всегда побеждал зверя. Значит и дальше есть шанс справиться.

И все же Дамьен сделал свое черное дело, художник никого не хотел видеть. На душе было так тоскливо, хоть реально завой.

Он поехал домой, на фоне ярости и удушающих мыслей, возникло игривое лицо Жизель и ее последняя фраза: «…навестить сегодня вечером Лотера… пока не стало поздно…».

— Да пошла ты! Советчица нашлась! — сказал громко, сам себе, выпуская эмоции на волю.

Нет, по идее ничего плохого она не сказала, и его любимца и вправду надо навестить. Только он лучше поедет завтра, когда нервы успокоятся. Наверняка сейчас в больнице парнишу накачали препаратами и он спокойно спит.

И ему давно пора выспаться, забыться во сне. Отключиться. Арман зашел в ближайший магазин, купил бутылку виски, и пошел домой. Закрыл двери. Тишина. Прошел на кухню, даже не взглянув на картины. Нет. У него сегодня вечер отдыха, от муз, баб и прочего. Только он и бутылка.

Арман сидел на кухне, курил и пил, постепенно туман заполнял сознание, мысли стали хаотичными, тело расслабилось. В какой-то момент, он напрягся, в глазах, все стало красным, и сердце болезненно сжалось, но все быстро прошло. Пьяная эйфория поглотила все эмоции.

Проснулся художник на кухонном полу. Как отрубился не помнил. Не важно. Пусть голова болела, во рту пустыня, зато эмоциональный взрыв миновал. Он ощущал удивительное спокойствие. Принял холодный душ, стало еще лучше. На полотне его судьбы маячили белые пятна. Не все так плохо!

В приподнятом настроении Арман отправился на работу. Таблетка помогла унять головную боль. Над головой светило солнце. У академии было слишком многолюдно. Только сейчас он ощутил первые ростки тревоги в сознании.

Припарковавшись, он практически бегом направился к академии, и чем ближе подходи, тем труднее было дышать. В воздухе пахло бедой.

— Вы кто такой? — полицейский стоял на входе.

— А декан Арман Арье, что происходит? — во рту пересохло, слова давались с трудом.

После проверки документов, ему разрешили войти, так и не объяснив, что случилось. Взбежав на второй этаж, он огляделся по сторонам, туда-сюда сновали люди в форме. А в конце коридора, он увидел знакомую фигуру. Ее Арман меньше всего хотел сейчас видеть. Женщина обернулась, и пошла навстречу:

— Дружище, а вот и ты! Я ж говорила, работа меня найдет! Чуйка не подводит! — лицо сосредоточено, в глазах азарт.

— Что случилось, Габи? — нет, не надо отвечать, художник хотел оставаться в неведении.

— Полный п…! Пошли, покажу, — Габи повернулась и направилась к аудитории, Арман шел следом с трудом передвигая ногами.

Первое что он почувствовал, когда переступил порог — кровь. Удушающий запах. Проследив за направлением руки Габи, художник опустил глаза и испустил пронзительный крик. Он не верил своим глазам, не хотел верить. Это не могло происходить в реальности. Нет!

В самом дальнем углу аудитории лежало тело, в районе сердца торчала рукоять ножа. Не зная зачем, Арман сделал несколько шагов, все надеясь, что глаза лгут. Но с каждым шагом, зрелище становилось еще ужасней. Сухонькое тело, гримаса ужаса на лице и огромная лужа крови, а еще вчера это был его любимый студент Лотер.

— Он должен быть в больнице… — художник, тряс головой, словно пытаясь избавиться от кошмара.

— Мы разбираемся, как он тут оказался. В больнице говорят, что не заметили как ушел. Утром только обнаружили, — голос Габи стал подозрительно мягким. Арман еще не слышал такого тона у нее.

— Что ты думаешь по этому поводу? — он отвернулся не в силах созерцать на бездыханное тело своего любимчика.

— Тут дело не чисто. Его иссушили, такое ощущение, что выпили, а потом просто воткнули нож для отвода глаз. Верь мне, я докопаюсь до правды. Мы только начали, еще судмедэкспертизы не было, парни не все улики собрали, его берлогу не досмотрели. Работы валом. И как подсказывает мне чутье, замешана тут неведомая хреновина.

— Его не вернуть…

— Правда многое расставит по местам, и…, - женщина внезапно запнулась, посмотрела на художника, и так и не закончила фразу.

— Я хочу пойти с тобой к нему в комнату, — он посмотрел на нее с мольбой и отчаянием.

— Не думаю, что это хорошая мысль. Позже расскажу, а сейчас лучше иди домой.

— Габи, ты же можешь это устроить, прошу, мне это нужно, — Арман взял ее за плечи, не позволяя отвести взгляд.

— Что с тобой сделаешь! Вначале мы осмотрим, подождешь у двери. Потом сможешь войти, — женщина нахмурилась, ей явно не нравилась эта идея, да и в целом перемены в друге.

— Я пойду с вами! — в дверях возник мужчина лет сорока пяти, статный, высокий шатен, заостренные черты лица, хищный взгляд.

— Габи, позволь представить, ректор академии Морис Буланж. А это…

— Мы уже знакомы, Арман, — он бесцеремонно перебил художника. — Я был одним из первых, кто узнал о происшествии, и вызвал полицию.

Они шли по коридору к общежитию. Габи с копами впереди, художник с ректором позади. Мужчина, что-то рассказывал, спрашивал, Арман лишь методично качал головой, и давал односложные ответы. Ректора больше всего заботила репутация учебного заведения, он не хотел огласки, и собирался уже завтра возобновить учебный процесс, словно ничего и не случилось.

Морис, был известным художником, талантливым, имел отличную репутацию, и меньше всего хотел запятнать ее. А подобное убийство, привлечет на его академию, совсем не ту славу.

Когда Габи вошла в комнату Лотера, тут же разразилась трехэтажным матом. Арман стоял в дверях, и ошалело рассматривал помещение. Все было перевернуто вверх дном. Разорванные полотна, краски, кисти, одежда, валялись по полу. Студент жил один, его сосед, закончив учебу, съехал, а нового к нему так и не подселили.

Обыск занял около часа. Ничего не нашли. И Габи пришла к выводу, что этот кавардак — дело рук самого Лотера. Впрочем, если учитывать, состояние, в котором находился парниша, это было более чем логично.

Ректор был до конца обыска, потом долго о чем-то беседовал с Габи в стороне. А Армана привлеки разорванные полотна — это были не картины, скорее мазня ребенка. Где те полотна, которые Лотер рисовал три года? Художник помнил их все, но их в комнате не было, ни в разорванном, ни в каком-то другом виде.

В конце комнату опечатали, и Арман опустив голову, побрел прочь. Не стал прощаться ни с Габи, ни с ректором. По пути ему встречались студенты, что-то спрашивали, он плел какую-то муть про возобновление занятий завтра.

Встретилась ему и Оливия, невольно подняв взгляд на девушку, художник отметил, что она за день сильно похудела и осунулась, и сейчас ее вряд ли уже можно было назвать красивой. Эта мысль пробежала фоном в его голове и тут же исчезла.

Покинув стены академии, в его сознании взросла самая главная и навязчивая мысль, та которую Арман упорно прогонял, будучи на месте преступления: «Я мог это предотвратить?! Или нет?!».

Слова Жизель не давали покоя. А если бы он вчера не проигнорировал? Если бы пошел к Лотеру? Возможно, он бы не позволил ему покинуть стен больницы. Но откуда она знала? Тут же память услужливо подсказала, рассказ Фабьена. Необходимо поговорить с Жизель и вытрясти из нее правду. Но не сегодня, сейчас он не в том состоянии.

Пока Арман доехал до дома, угрызения совести уже заполнили душу до отказа. Он не имел права оставлять парнишу. Лотер… талант… он мог переплюнуть его и ректора вместе взятых, он мог блистать, а вместо этого валяется иссушенный на полу аудитории. Никогда он себе не простит этой роковой халатности. Никогда.

Зашел в магазин, снова купил выпивку. Только переступив порог, открыл бутылку и принялся пить с горла. Сразу опорожнив ее наполовину. Сердце плакало кровавыми слезами, он хотел заглушить муки совести, хотел с кем-то поговорить, и в одночасье не хотел никого видеть.

Взяв картину, где Муза предстала в обнаженном виде, с черными крыльями за спиной, он бережно уложил полотно рядом с собой на кровать, и стал гладить, обливаясь слезами, изливая душу, и вот наконец пришло долгожданное забытье, сознание поглотил мрак.

Сквозь пелену тьмы, он ощущал как ее крылья обнимают его, как сладкий голос шепчет слова утешения. Он купался в ласке Музы, позволив своему пьяному сознанию воскресить иллюзию сделать ее реальной.

Сегодня Муза была нежна, как никогда прежде. Она целовала его, едва касаясь губами, Арман силился открыть глаза, посмотреть на нее, но веки были словно свинцовые. Он умолял ее забрать с собой, прекратить эти мучения, жаждал последовать за Лотером, во тьме ему виделось спасение. Муза неустанно шептала:

— Ты справишься, прими себя…

Насколько же реальны были ощущения, художник чувствовал теплые пальчики на своем теле, содрогался от наслаждения, и мечтал, чтобы эта иллюзия продолжалась вечность. Муза впитывала его боль, забирала себе, и дарила кратковременное высвобождение.

Утром безжалостная реальность вступила в свои права. Открыв глаза, он увидел картину рядом с собой и смятую постель, чуть поодаль валялась пустая бутылка, такая же пустая, как и его жизнь.

Новый знакомый ей чем-то импонировал. Высокий улыбчивый блондин, уверенный в себе на все сто. Они провели вечер вместе, и сейчас он был уверен в феерическом окончании. Мужчина всегда и во всем был уверен. Она его всячески обнадеживала, не скупилась на комплименты, и смотрела с обожанием. Именно этот женский типаж ему был больше всего по душе.

Он снял номер в дорогом отеле, она последовала за мужчиной, томно вздыхая, переполненная обожанием. Сегодня в меню у нее была одержимость тщеславием. Экземпляр был интересным, его можно было долго изучать. К сожалению, на это не было времени. Сейчас нельзя сбавлять темп, нельзя расслабляться.

Они вошли в номер. Она ахнула для приличия, не забыв похвалить его, мужчина выпятил грудь вперед и просиял. Спутник не был злом во плоти, его одержимость помогла достичь статуса, добиться успеха, и раньше, она непременно вознаградила бы его. Совместно проведенная ночь, дала бы больше и ей самой, но что-то внутри надломилось, не хотело тело его рук, не принимало губ. Телесные утехи отошли куда-то далеко. Неужели она менялась? Эта мысль не понравилась ей.

Сделав еще несколько комплиментов, она позволила его тщеславию расцвести, выглянуть наружу во всей красе, подобно бутону, распускавшемуся от ласковых солнечных лучей. Спутник проглотил все, и разразился длинной тирадой с бесконечными «Я». Тот случай, когда человек уверен на все сто, что мир крутится вокруг него.

Она сократила расстояние между ними, впилась в губы долгим поцелуем, язык пламени опалил его душу, спутник обмяк, глаза закатились. Пить его было вкусно, не было привкуса горечи, тщеславие пьянило, заставляя ее сердце биться чаще, глаза сверкали ярче. Прилив силы и адреналина, заставил припасть к его губам еще сильнее, она уже не помнила, когда ее десерт настолько сильно будоражил кровь.

С трудом заставив себя остановиться, она вздохнула с сожалением. Глаза мужчины были полуоткрыты, он пребывал в счастливом беспамятстве. Уложив его на постель, она последний раз взглянула, отметив, как на штанах около ширинки расползается мокрое пятно.

— Спасибо! — прошептала с легкой улыбкой, махнула рукой, и покинула номер.

На улице уже смеркалось. Она свернула в безлюдный переулок, расправила крылья и взметнула в небо. Приземлилась у знакомого окна. Замерла, увидев художника обнимавшего бутылку. Недовольно покачала головой, спрыгнула с подоконника в комнату, и больше не взглянув на него, подошла к картине со своим обнаженным изображением. Она любила эту работу больше всего. Много волшебных моментов было связано с этим полотном. Привычным жестом провела по холсту, и картина поглотила ее.

Непроглядная тьма привычно окутывала. Сегодня путь к Ноэ показался слишком коротким. Войдя в пещеру, она несколько минут стояла не двигаясь, прогоняя страх. Сегодня его щупальца были цепкими, так и норовили затащить в свой водоворот. Один раз не устоишь и все, страх поработит, будет идти по нарастающей, а это значит — стать постоянно пищей для Ноэ. Нет, больше этому не бывать.

Он уже ждал ее, замерев около стола с фигурами. Бросив мимолетный взгляд на гостью, протянул руку, с пальцев соскользнул зеленый шарик, и устремился прямиком к синему крокодилу. Фигурка съела шарик и тут же ожила, пройдя три клетки, и поглотив черного льва.

— Ты путаешь мне ходы, — она нарушила молчание.

— Я не делаю ничего, что противоречит правилам, — сегодня в голосе Ноэ плавало удовольствие.

— И тем не менее, ты начал грязную игру.

Она просила на доску фиолетовый шарик, он покатился прямиком к черному медведю, фигурка тут же ожила, приняв лакомство, прошел одну клетку и поравнялся с синей башней. Началось сражение, но в итоге, ни одна фигурка не исчезла.

— Теряешь хватку, — по ее коже пробежался его леденящий смех. Ноэ искал ее страх, она ощущала, как он изголодался по нему. Но нет, она не доставит ему такого удовольствия.

— Не думаю, — она отрицательно покачала головой и улыбнулась. — Он не выдержит, и сломается, — рискнула высказать свои опасения.

— И в этом будешь виновата ты. Я жду выставки, и если она сорвется, ты проиграешь, — в глазах Ноэ читалось не прикрытое желание ее проигрыша. — Или же мы можем договориться без игры, — он протянул руку к ней, выпустив ярко красную плеть, сейчас Ноэ не бил, он ласкал, опутывал.

— Что ты хочешь? — по телу пробегали волны обманчивого наслаждения, опаляющие, манящие, пробуждающие давно забытое чувство экстаза и иллюзорного счастья.

— Возвращайся и я отменю игру, — его голос обещал рай, дарил ложные надежды.

— Нет, — она отступила на шаг, и сбросила с себя его плеть. — Выставка будет, и игра продолжится дальше.

— Потом уже будут другие условия, я не буду так… ммм… нежен, — во взгляде промелькнуло разочарование, но он тут же спрятал его за маской равнодушия.

— Потом, я буду свободна! — повернувшись, она покинула зал, ощущая его холодный взгляд на спине.

Скорее, прочь из этого места. Нужно выбраться быстрее, пока страх ее не нагнал. Как всегда с Ноэ она балансировала на грани. Полшага — и дорога в пропасть. Откуда уже не будет спасения.

Она застала Армана в обнимку со своей картиной. Он был в беспамятстве, его боль заполнила собой комнату. Столько горечи, отчаяния, воздух стал тяжелым, невозможно дышать. Укутав его крыльями, она стала шептать слова утешения, пила его боль, впитывала горечь, и содрогалась от удушающих ощущений. Если не забрать, его сердце поглотит кровавая бездна.

Даже в забытье он откликался на ее призыв, раскрывался для нее. Доверчивый, ранимый, неужели она ошиблась? И он приведет ее к проигрышу? Нет, невозможно.

Она пробыла с ним почти до самого утра, все утешала, принимая его горе, выливавшееся из него нескончаемым водопадом. Осознавая, насколько слабеет, и продолжала пить горький яд. Лишь когда художник затих, и стал дышать ровно, перестал метаться в ее объятиях, она покинула комнату.

Не взирая на вчерашние переживания, дышать стало немного легче. Он все еще ощущал ее прикосновения, так остро и сладко, что кружилась голова, и вовсе не от выпитого накануне. Он точно сходит с ума, раз уже ощущает присутствие той, которой нет.

Приняв душ и выпив кофе, он поехал на работу. Сегодня пятница, надо отбыть этот день, и впереди два выходных. Можно закрыться дома и никого не видеть. Депрессия все равно не отпускала. Художник терял смысл жизни, больше ничего его не радовало. Даже любимая работа превратилась в каторгу.

Сцепив зубы он вошел в здание академии. В нос ударил запах краски. Арман скривился. Раздражало. Абсолютно все сводило с ума. Студенты бегали взад и вперед, начинался учебный день, и почти ничего не напоминало о вчерашнем происшествии. От этого стало еще тоскливей. Обрывается человеческая жизнь, а мир продолжает жить, и всем по большому счету плевать.

Первую пару у второкурсников он провел на автопилоте. К концу лекции даже не помнил что говорил. В перерыве, коллеги рассказали, что Габриэлла допрашивает студентов в аудитории, которую ей выделил ректор.

Арман решил узнать у подруги, есть ли новости по делу. Ему казалось, если найдут убийцу, с души упадет один камень. Нет, конечно, не все, но легче непременно станет.

Открыв дверь, замер на пороге. Габи допрашивала Жизель. Девушка сидела на стульчике, ножки вместе, ручки на коленках, смиренное выражение лица, два неизменных хвостика, белая сорочка, сама невинность.

Девушки синхронно повернули головы и с любопытством посмотрели на вошедшего художника.

— Господин декан, доброе утро! — сладким голоском пропела Жизель.

Габи сдержанно кивнула головой.

— Как я вам уже сказала, уважаемая детектив, нет у меня сведений. И помочь, к сожалению, я вам не могу. Но вы ищите, вдруг, что и найдете, — она расцвела в дружелюбной улыбке.

— Сама разберусь, что мне делать! В ваших советах не нуждаюсь! — Габи еле сдерживал гнев. Для подруги такое поведение было крайне странным, не многое могло вывести ее из себя.

— Я только пожелала вам успехов, — Жизель захлопала ресницами, сохраняя невинно-дружелюбное выражение на лице.

— Идите уже, — женщина раздраженно махнула рукой в сторону двери.

— Всего вам доброго, детектив, — студентка поднялась, и очень медленно, чувственно покачивая бедрами, глядя только на Армана, прошла к двери. А он, замер как истукан, провожая ее взглядом. Когда опомнился, Жизель уже скрылась за дверью.

Встряхнув головой, сделав вид, что ничего не произошло, он подошел и сел на стул, на котором только что восседала его студентка. Дерево еще хранило ее тепло, даже от такой мелочи дыхание участилось. Сделав глубокий вдох, он ощутил, как аромат Жизель прожигает его насквозь. Что же это за наваждение такое?! И это сейчас, когда он вообще не должен думать о подобном! Только в штанах снова стало тесно, и ощущение присутствия Жизель его не покидало.

— Слюни вытри, кабель, — Габи закинула ногу на ногу, и посмотрела на него из-под полуопущенных ресниц.

— Ты о чем! — Арман насупил брови. — Я спросить пришел, что ты нового узнала…

— Хоть мне лапшу не вешай, я прекрасно видела, как ты ее глазами пожирал. Сначала пробивал, а теперь втащить ей решил? — она пыталась говорить с юмором, даже издала что-то наподобие смешка. Вот только злость в голосе спрятать не удалось.

— Габи, я не сплю со своими студентками! Хватит городить чепуху! — только член в его штанах все не унимался, одно упоминание о Жизель, и он становился каменным.

— Так себе отмазка. Всегда бывает в первый раз, — она посмотрела на него глазами копа, сканируя, изучая, пытаясь для себя отыскать правду.

— Закрыли бредовую тему! — поведение подруги не укладывалось в голове. Она прекрасно знала, что он спит с другими, всегда подкалывала. Да и сама Габи, периодически спала со своим начальником. Между ними всегда все было открыто. Потому они и сохраняли свои дружеско-любовные отношения на протяжении долгого времени. — Лучше скажи, что узнала?

— Почти ни хрена. Никто из студентов его не видел, после того как Лотера увезли в больницу. Твоя подруженька молчит, хотя знаю, брешет. Алиби у нее есть, с девками с курса всю ночь торчала. И прижать ее нечем, но я найду! — она говорила агрессивно, с запалом, словно найти убийцу стало для нее жизненно необходимо.

— Ты думаешь, она убийца? — Арман усмехнулся. Уж в подобное он точно бы никогда не поверил.

— Может не она нож вонзила. Но каким-то боком она причастна, эти сучьи глазки до хрена чего скрывают.

— Чем она тебя так взбесила? — Арман придвинулся ближе к подруге, прищурившись, криво усмехнулся.

— Гладко стелет. А я падаль чую! — в глазах Габи блуждала злость.

— Ладно. Проехали. Что там экспертизы? — он решил сменить тему.

— Судмедэксперт в шоке. Говорит, такой срани еще не видел. Тело высушили как бастурму. Как это сделали, не знает. Нож — фикция. Лотер был уже мертв, когда ему его в сердце воткнули. Так-то дорогой мой. Одни загадки, и все вокруг невинные овцы. Но паршивую овцу я все равно к стенке прижму! — она вскочила со стула и начала ходить взад и вперед по аудитории.

— Понятно. Держи меня в курсе. Не буду тебя отвлекать, — Арман решил, что сейчас большего от подруги, в таком состоянии он не добьется.

Габи остановилась, секунды три смотрела на него, а вдруг подбежав, вцепилась в ворот его сорочки и притянула к себе. Со звериной жадностью поцеловала, прикусила до крови губу, языком агрессивно вторгалась в его рот, выпуская на волю свою агрессию.

Арман отстранился.

— Ты чего! — постарался, чтобы голос звучал миролюбиво.

— Давай тут, сейчас. Мне надо снять напряг! — прошептала возбужденно.

— Нет. Мы на работе, — он отступил на шаг назад.

— Плевать. Дверь закроем. По быстрому. Никто не услышит, — говорила с надрывом, на ходу расстегивая штаны.

— Прекрати. Тут мои студенты! Ты знаешь, в каком я состоянии! Не веди себя как…, - он запнулся.

— Как кто, говори Арман?! — ее глаза превратились в две маленькие щелочки, губы поджались, образуя тонкую нить.

— Как течная сука! — он не хотел этого говорить. Хотел без грубостей, мягче. Но ее напор, странное поведение, взбесили, и слова вырвались прежде, чем он смог остановиться.

— Проваливай! — она повернулась к нему спиной. Плечи вздрагивали. Но в данном случае, ему действительно лучше было уйти.

По правде говоря. Да, место было не подходящее. Но если очень хочется, всегда можно что-то придумать. Но Габи он не хотел. Совсем. Как что-то отрезало. Хотя всего пять минут назад, член стоял колом, только жаждал он запретный плод. Ту, от которой надо держаться как можно дальше. Художник попал в очередную ловушку.

В коридоре, его взгляд наткнулся на Жизель, стоявшую у стеночки склонив голову набок.

— Мне надо поговорить с тобой. В моем кабинете, — голос звучал раздраженно.

— Как скажете, господин декан, — она послушно пошла за художником, держась чуть сзади, соблюдая дистанцию.

А вот Арман уже сомневался в поспешно принятом решении. Стыдно признаться, даже самому себе, но он боялся остаться с ней наедине.

Он пропустил девушку в свой кабинет. Сделав глубокий вдох, шагнул следом, словно входил в жерло вулкана. Прошел к столу, сел, сложив руки перед собой, на глянцевой поверхности.

— Господин декан, я заинтригована, — Жизель осталась стоять посредине кабинета, спрятав руки за спиной и выпятив вперед грудь, вырез так и манил его взгляд. Потребовались титанические усилия, чтобы отвести взгляд.

— Буду говорить напрямую, без предисловий, — Арман старался чтобы его голос звучал твердо.

— Прямо, резко сразу к делу — это хорошо, — ее низкий хриплый смех мгновенно сделал восставшую плоть тверже камня. Ему стало стыдно, как можно в такой момент сгорать от пошлых желаний? Почему он готов забыть все, только бы зарыться в эту сочную грудь? Но вместо угрызений совести, он только ощутил рост возбуждения. Чертовка действует на него весьма странно, не иначе как ведьма! Чтобы из-за женских прелестей терять голову, ставить телесные потребности выше, для него это немыслимо.

— Когда Лотер попал в больницу, вы советовали мне навестить его, — он посмотрел в два граненых сапфира, ощущая, словно плавает в ночном ласковом море.

— Верно, — девушка кивнула головой, и сделала шаг вперед.

— И потом, на следующий день его… не стало. Я хочу знать, что тебе известно? Почему ты сказала те слова? — воскресив в памяти трагический момент, он на короткое время овладел собой, отбросив низменные желания.

— Логичное предположение, ничего более, — она сделала еще шаг к его столу, два хвостика на голове шаловливо покачивались из стороны в сторону.

— Ты что-то скрываешь. Давай начистоту, — он ощущал, Жизель насквозь пропитана тайнами, их дурманящий аромат щекотал ему ноздри.

— Господин декан, он был болен, ему нужно было внимание, — невинно-порочная улыбка расцвела на лице, — Ничего более.

— И ты считаешь, если бы я поехал… его можно было… спасти… — чувство вины, сжимало горло как петля.

— Нет дороги в прошлое. Есть только настоящее, — она подошла вплотную к столу, и стала водить пальцами по лакированной поверхности, не прерывая зрительного контакта.

— Ты не ответила на вопрос. Я мог изменить это? — глупо было ждать от нее ответа. Глупо надеяться, что девчонка снимет с его плеч груз вины. Но он задыхался от осознания своей причастности, и он как утопающий хватался даже за этот призрачный, до невозможности абсурдный шанс избавиться от угрызений совести.

— Господин декан, если его избрали, — тут она запнулась, опустила взгляд, и прикусила губу, — некие силы, то вряд ли вы могли с ними тягаться. Разве что отсрочить неизбежность.

— Что за силы Жизель? О чем ты говоришь? — сейчас она его пугала, до безумия возбуждала, и наводила ужас. Он разрывался между желанием бежать от нее, как можно дальше, и сжать в своих объятиях, как можно крепче.

— Лишь то, что не всегда все выходит, как нам хочется. Иногда люди уходят. А вам надо сосредоточиться на настоящем. Вы давно рисовали? — ее голос звучал как успокаивающая дивная мелодия.

— Причем тут мои рисунки?! Погиб человек! При непонятных обстоятельствах! Ты что-то знала, хм, предчувствовала, раз сказала те слова.

— Я дала совет, — она обошла стол, и остановилась в шаге от его кресла. — А рисунки — ваше призвание, они настоящее.

— А когда ты советовала Фабьену остановиться? Это тоже был просто совет? — он развернулся на кресле к ней, в глазах плясала ярость.

— Случайность, совпадение, — как хотелось взять ее за грудки, и стереть эту невинную маску с лица, и вытряхнуть из негодницы правду.

— Тебе не кажется, что слишком много совпадений, связанных с твоей персоной? Смертельно опасных? — помимо воли в словах слышался рык, зверь выходил наружу. Арман ощутил, как его глаза зажигаются волчьим светом. Он вскочил с кресла, обогнул стол, повернулся к ней спиной, уставившись в окно.

— А вам не кажется, что пора прекратить бегать от самого себя? — он слышал ее смех, ощущал взгляд прожигающий спину, его ярость и страсть шли рука об руку друг с другом.

— Ты переступаешь черту, — бросил зло, и повернулся, глядя, как она медленно движется к нему.

— Вы, — она набрала воздуха, отчего её аппетитная грудь волнующе приподнялась, и нежно выдохнула, вплотную подбираясь к его тайнам. — Вы оборотень в овечьей шкуре.

Он вздрогнул, как от сильнейшей пощечины. Что ей известно? Или это просто выражение? Просто неудачное словосочетание, ударившее в яблочко? Скорее всего ему сейчас кажется подозрительным все, что связано с ней.

Девушка приближалась, шаг за шагом, медленно, изящно, заставив Армана смотреть на нее заворожено, как несмышленого мальчишку. Словно никогда прежде художник не видел женских прелестей.

— А ты, значит, ангел? — усмехнулся он, невольно вдыхая дурманящий аромат её кожи и начисто проигрывая схватку со своей одержимостью. Он прекрасно осознавал, что его связывают, околдовывают, и ничего не мог поделать, желание, неистовое, болезненное прожигало насквозь.

— Вам ничего не мешает проверить, — прошептала Жизель, опустив ресницы и сделав к нему ещё один шаг.

— Я не сплю со своими студентками!

— Мой любимый декан отменный лгунишка, — подкрадывалась Жизель, медленно расстегивая пуговички на своей белоснежной рубашке. — Или вам напомнить?

В разрезе замаячили аппетитные полушария, он как голодный зверь взирал на нежную грудь. Забыл, где находится. Кто он такой. Ничего не имело значение, только ее тело, манящее, до боли желанное.

— Тогда в клубе… это ведь была ты… — аромат ее похоти ласкал его губы.

— Меня можно с кем-то спутать? — она опустила голову, и взгляд сочетал в себе невинность и небывалый разврат. Как в одном человека это может так гармонично сочетаться?

— Что тебе нужно, Жизель? — это битва давно проиграна, он понимал, она знала.

— Не все сразу, господин декан, — она так близко, что грудь в белом кружевном лифчике, выглядывающая из расстегнутой рубашки, касалась его. — Со временем… я удовлетворю, — облизала кончиком языка свои приоткрытые губы, — ваше любопытство…

Девушка протянула руку, к его прокушенной губе, нежно провела подушечкой пальца, и засунула его себе в рот.

— Ммм, вкусно, вы невероятно сладкий, господин декан…

Его зверь внутри забился в грудной клетке, озверел, чуя аромат дурманящей похоти. Арман схватил ее за затылок и притянул к себе, впился в губы, озверевший, требовательный, проник языком в сладкий рот, орудовал там, желая языком добраться до ее сути. Вторая рука легла на талию, он прижал девушку к себе до хруста костей.

Желания, сдерживаемые им так долго, сейчас мощнейшим потоком выходили из него, окружали их плотной стеной одержимости. Сейчас ему было плевать, что происходит вокруг, не было проблем, мыслей, только ее тело, обладать, сию минуту, уже.

Жизель издала стон ему в рот, тихий, до дрожи порочный, отравляя его еще сильней, пробуждая зверя брать свое. Ее ручки пробирались сквозь его рубашку, коготки царапали спину, маска невинности спадала, обнажая ее дикую суть.

Их желания на одной волне, резонируют, сплетаются, он кусал ее губы, до крови, и жадно слизывал, пьянея, дурея, доходя то точки не возврата. Арман несся на бешеной скорости, забыв про тормоза, их уже не было, они давно отказали.

Кровь из их искусанных губ смешивалась, пропитывая их насквозь запахом одержимости. Две крови соединялись, образуя нечто невероятно мощное по своей силе. Художник засунул руку под клетчатую юбку, сорвал трусики, наслаждаясь звуком разрываемой ткани. Лоно мокрое, горячее, нежное, оттянул ее голову назад, заглядывая в сапфировые глаза, там искрилось оголенное желание, необузданное, сильное. Просунул два пальца внутрь нее, глаза стали бездонными, они затягивали, приглашая исследовать глубину.

И шаловливые ручки уже расстегивали его ремень, обхватывают плоть.

— Какай вы большой, аппетитный, — говорит с придыханием, так что кровь закипает у него в жилах.

Вонзить. Обладать. Заклеймить собой. Все. Нет мыслей. Все подчинено инстинктам. Арман хватает ее под ягодицы, сдавливает их, стройные ножки обвиваются вокруг него. Губки исследуют его шею, кусают, вгрызаются, остервенело, болезненно-сладко.

— А что тут происходит! — знакомый голос, как ушат ледяной воды. Художник поворачивает голову, смотрит затуманенными глазами, и ничего не видит. Все померкло для него, кроме податливой, безумно желанной Жизель на руках. С трудом фокусирует взгляд на фигуре ректора. Морис стоит, скрестив руки на груди, бровь сдвинуты в одну сплошную линию.

— Добрый день, господин ректор, — пропела девушка лилейным голоском. Словно она и не обвивает своего декана, с кровью на губах, в расстегнутом лифчике.

Арман нехотя поставил ее на пол. И тут же пожалел о содеянном. Теперь из расстегнутой ширинки на обозрение ректора колом торчал член. Он попытался его спрятать, но плоть до сих пор так изнывала, так хотела вонзиться в Жизель, что никак не убиралась назад в штаны.

— Арье, вы перешли черту! — Морис прошел в кабинет, переводя взгляд, то на поправляющую одежду Жизель, то на Армана, сражающегося со своим членом. — Спрячьте уже наконец этот срам!

— Господин Буланж, я все объясню, — хотя художник и не представлял, что он собирается объяснять. Что его член по чистой случайности выпал из штанов?

— Вышло небольшое недоразумение, — Жизель смущенно улыбнулась, ее сорочка уже была застегнута на все пуговички. — Мы приносим свои искренние извинения.

— Легран, оставьте нас наедине, — пробасил ректор.

— Да, да, только помните, — она подошла к нему вплотную, мило улыбаясь, и моргая невинными глазками, — Что у всех у нас есть грехи за спиной. Иногда проще закрыть глаза на невинную шалость, чтобы не потревожить скелеты в собственном шкафу, — голос ее лился, словно сладкая песня.

— Вы что себе позволяете?! — лицо Мориса пошло багровыми пятнами.

— А я что-то не так сказала? — она опустила голову, сцепив руки у себя за спиной.

— Вон! — прохрипел ректор, указывая ей на дверь.

— Уже ухожу. Всего хорошего, господин Буланж, удачи с новыми талантливыми работами, — и как птичка девушка выпорхнула из кабинета.

— Это называется, «Я не сплю со своими студентками»? — взревел Морис, как только Жизель закрыла за собой дверь. — Создали себе этакий образ непреступного преподавателя, а в кабинете вон что вытворяете! Вы понимаете, что я могу вас уволить? Вот тут прямо сейчас, на месте! — ректор говорил кричащим шепотом.

Арман уже было хотел оправдываться, извиняться. Но тут что-то щелкнуло в мозгу, нечто переменилось в нем.

— Морис, я реклама вашей академии, студенты приезжают со всей страны, чтобы учиться у меня. Увольте. И я спокойно проживу без вас. Даже огласив причину моего ухода, вы только еще больше подстегнете мою популярность. А что выиграет академия от моего ухода?

— Кем вы себя возомнили! Незаменимых людей нет! — пыл ректора заметно поубавился. Он хотел еще что-то добавить, открыл рот, и сразу закрыл.

— Замените, — художник усмехнулся, и с видом победителя посмотрел Морису в глаза.

— Первое и последнее предупреждение! Если я еще раз что-то подобное увижу. Выгоню с позором. Если так сильно чешется, будьте любезно удовлетворять свои хотелки в другом месте, и не осквернять свое место работы. Вы все же преподаватель, прикасаетесь к вечному! — и не дожидаясь ответа ректор покинул кабинет, громко хлопнув дверью. Хотя бы таким способом желая оставить последнее слово за собой.

Даже эта перепалка не остудила его. Он говорил с ректором, а перед глазами полные похоти сапфировые глаза Жизель. Наклонился, поднял разорванные трусики. Ее запах. Его наркотик. Ошеломляющий дурман.

И не было стыда, куда-то пропали угрызения совести. Плоть продолжала властвовать над ним. Неудовлетворенные желания кричали, заслоняя собой любые здравые мысли.

Хотел было заверяться в бар, найти там себе девку, и снять напряжение. Только и тут член качал свои права, требуя только Жизель.

Даже осматривался по сторонам, высматривая студентку. Но она словно испарилась. И это сейчас, когда так нужна! Надо отдать ей должное, когда ехал домой, Арман больше не ощущал себя подавленным. Что-то этот несостоявшийся половой акт изменил в нем. Что он и сам пока не понимал.

С мыслями о ней, он открыл дверь своей квартиры. И остолбенел. На его кровати, с распущенными волосами, в черном кружевном белье, лежала Жизель. Теперь она меньше всего походила на студентку, макияж, алые сочные губки, соблазнительные изгибы тела.

— Нас так не вовремя прервали, — прошептала, откидываясь на подушки, и проводя руками по своим аппетитным выпуклостям, томно выгибая спину.

— Как ты попала в квартиру? — Арман смотрит, и не верит глазам.

— Когда есть желание, закрытые двери не могут его остановить, — перекатывается на кровати, ложится на живот, подперев руками подбородок, покручивая попкой.

— Что тебе от меня нужно?! — он взрывается. Злится на себя, а нее, за то, что играет им как хочет. Вертит в разные стороны, а он пускает слюни, охваченный желанием. Он хотел ее увидеть, но теперь осознав, как спокойно Жизель вторглась в его обитель, пришел в ярость.

— Ты… пока тебя дожидалась, — перекатывается на спину, томно облизывает два пальца, и проводит ими по шее, груди, спускается ниже, — мне было так одиноко… холодно…

— Прекрати свои игры! — художник жадно ловит каждое движение, пытаясь сохранить лицо непроницаемым, получается так себе.

— Заставь меня, — сверкает двумя сапфирами, и смеется, эротичным глубоким голосом, так что член превращается в железо, а яйца скручивает от невыносимой боли.

— Заставлю, всю дурь из твоей башки выбью, — делает глубокий вдох, и ее аромат проникает в него, пропитывает нутро, взывая к зверю внутри. Запах желанной самки, срывает тормоза.

— Угрозы… угрозы…, - высовывает кончик языка и закатывает глаза, — А где действия?

Арман хватает ее за плечи, одним рывком поднимает с постели и ставит перед собой. Под пальцами ощущается шелковистая, нежная кожа, и он мнет ее, сжимает нещадно, и видит, как сапфировые глаза загораются похотью. Ей нравится.

Со звериным рыком впивается в ее губы, одержимо терзает их, покусывает, проникает в рот языком. Горловой стон Жизель, вибрирует у него на языке, проходит дальше по телу. Художник продолжает безжалостно орудовать у нее во рту, пьет ее и не может остановиться.

Еще ни разу его зверь не вел себя так нагло во время секса. Арман был уверен, что держит его под контролем, но сейчас волк хотел самку, неистово, беспощадно, он хотел упиваться ее телом. Хищник, сидевший на голодном пайке, вырывался на свободу, и у художника не было сил его сдерживать. И впервые в жизни он не хотел этого. Сейчас, хотя бы на несколько минут, он хотел потерять контроль, хотел обладать без запретов, без ограничений.

С рыком сорвал лифчик, разорвал трусики, чуть отстранился, впиваясь взглядом в обнаженное тело. В затуманенных желанием глазах, она была совершенна. Припал к груди, ощущая как под его языком, сосок сжимается, твердеет. Острая боль наслаждения прошлась по телу. Он потянул розовую плоть зубами, чуть прикусил.

— О… мой зверь… — Жизель обожгла его волосы горячи дыханием. — Покажи все, на что способен, — и притянула к себе его лову, впилась ноготками в кожу головы.

Рука Армана скользнула дальше к лону, в складочки, где было до одури влажно, запах желания, заставил порвать зверя остатки сдерживающих его цепей. Он придавил ее к стене еще сильнее, заглянул в глаза, в них читался не прикрытый вызов. Сдавил ей горло:

— Так ты хочешь? Этого добивалась? — прорычал в губы.

— Не только, — наглый взгляд скользнул по его телу, проворные ручки, уже расстегивали ширинку, высвобождая член. Она сдавила его у основания, одной рукой, второй нежно дразня головку. Она словно ощущала, как и где надавить, где приласкать, чтобы полностью взять его под контроль. Жизель приручала его плоть, укрощала его самого, но сейчас Арман хотел лишь обладать.

— Там на тумбочке презерватив, — прошептала, обводя остреньким кончикам языка ушную раковину.

Художник за долю секунды метнулся туда и обратно. Надел резинку дрожащими руками, глаза налились кровью, от желания вонзиться в ее тело. Вжав ее в стену, он припал к припухшим губам, Жизель обвила его ногами, и член легко проскользнул внутрь. Там было так влажно, умопомрачительно тесно. Арман захрипел, и начал вонзать с девушку с несвойственным ему остервенением. Быстрые толчки, каждый был глубже, сильнее, острее, хотелось наполнить ее всю до отказа, пробраться к нутро, пронзить собой.

Каждый ее хрип, заставлял вены члена набухать ее сильнее, кровь кипела, обжигала. Ногти Жизель царапали его спину, кажется, пробирались до мяса, и это срывало крышу полностью. Художник кусал ее шею, оставляя свои отметины, и зверь внутри ликовал, он отмечал свою самку, теперь она принадлежит ему.

Когда ее лоно стало бешено сокращаться от нахлынувшего оргазма, когда в сапфировых глазах вспыхнули звезды, а губы судорожно хватали ртом воздух, Арман с рыком кончил, выливая свое семя, сжимая ее ягодицы до синяков, не контролируя себя, не видя ничего, охваченный диким первобытным наслаждением.

Когда первая волна удовольствия спала, и художник наконец смог разжать руки и оторваться от Жизель. Он осознал, что уже хочет снова. Он не насытился, а лишь распалил голод. Она разожгла в нем зверскую, ненасытную, одержимую жажду.

Словно прочитав его мысли, Жизель, промурлыкала:

— Мне понравилось… тут у тебя… пожалуй останусь, — она даже не спрашивала. Просто констатировала факт. Прошла мимо покачивая бедрами, направилась в ванную, остановившись у дверей, поманила его пальчиком, — Пошли в душ, мой зверь…

Арман пошел следом, осознавая, что и эта битва проиграна. Он попался на крючок, и теперь одержимая похоть диктует свои условия.

Жизель действительно осталась. Все выходные они занимались диким сексом, практически беспрерывно. И чем больше он входил в нее, тем сильнее хотел. Она была наркотиком, и привыкание развивалось со стремительной скоростью. Арману требовалась доза все больше и больше.

Они почти не разговаривали, ели, пили, спаривались как дикие животные. И впервые за эти два дня он ощутил относительную свободу от своих демонов. Переживания, сомнения, размышления, все испарилось, осталось только необузданное желание обладать.

Художник не задумывался о последствиях. Не задавался вопросом, а что дальше? Он ловил кайф, стремился забрать все, что она готова была дать. И все равно было мало.

Он даже не вспоминал о своей музе, она больше не приходила ночами, не смотрел на картины. Все это было не важно, если рядом было податливое и разгоряченное тело Жизель.

В перерывах, он рисовал, сам брался за кисть, и переносил на холст свои эмоции. Продолжил рисовать картину, начатую еще до смерти Лотера. Но уже черты девушки на картине менялись, она все больше походила на его студентку.

Жизель же лежала на постели и смотрела на него, жадно ловила каждых взмах кисти, что заводило его и как художника, и держало в постоянном напряжении зверя. Он поворачивался, скользил взглядом по обнаженному телу, бросал кисть, и начиналась их пляска одержимости. С ней Арман не сдерживался, воплощая самые разнузданные, самые пошлые свои фантазии. Он брал ее с диким рыком, двигался с немыслимой для человека скоростью. Они горели в огне своих тел, все больше распаляя пожар, который уже невозможно потушить.

Где-то в отдаленных закоулка сознания, блуждала здравая мысль — это очередное его безумие, сродни цунами, они сметает все на своем пути, и его не пощадит. Наступит момент прозрения, когда пьяный дурман спадет, и начнется ломка.

Даже осознавая это он ни за что бы не променял эти мгновения адского счастья. Впервые ощущая себя живым, и своего рода даже счастливым.

Утро понедельника началось с секса. Они сомкнули глаза лишь на несколько часов, и когда будильник безжалостно известил о подъеме, Жизель мурлыкая что-то себе под нос, забралась на него, и устроила скачку. Сонливость пропала моментально, не ощущалось и усталости и недосыпанных ночей. Его женщина была словно батарейка, она заряжала, возрождала, и по-своему учила жить, не безрассудно, не оглядываясь, не задумываясь, повинуясь только инстинктам.

— Забросишь меня под общагу, надо бы переодеться. И вещи собрать, — ее голос даже сейчас, после двух дней секс-марафона, заставлял член стоять колом. Жизель же забралась в машину, пристегнула ремень, и повернулась корпусом к художнику, глядя на него, как кошка на сметану.

— За квартал высажу. Не надо светить в академии наши отношения, — он с трудом удерживал взгляд на дороге.

— Прятаться?! Пффф, еще чего, — она провела пальчиками по его скуле, очертила контур губ. — Они в тебе нуждаются, не ты в них. И пора диктовать свои условия.

— А ты реально решила переехать ко мне? — он сменил тему, решив, что спорить с ней бесполезно.

— О да… — он издала протяжный стон, словно только что испытала оргазм, закатила глаза и облизала губы.

— Жизель, откуда ты? Кто ты вообще такая? Твоя биография слишком скучна, так что не пытайся мне вешать лапшу про ее правдивость, — задавая вопрос, он поймал себя на мысли, что ему по хрен на то, кто она. Лишь бы и дальше была рядом. Вот эта шальная мысль, казавшаяся единственно правильной и верной, испугала его больше всего.

— А сейчас это не важно, — она потянулась вперед, к его уху, дернула мочку зубами, заурчала, — Есть настоящее, и в нем я всецело с тобой. Я проведу тебя за руку к олимпу, раскрою и заставлю принять себя, — горячее дыхание щекотало кожу, тело пронзала похоть, и здравая мысль, промелькнувшая в голове, что в словах этих спрятан, куда больший смысл, растворилась в потоках его неудержимого желания.

Арман высадил ее около общежития, и конечно же там столпились студентки. Все сплетен не избежать, новость с космической скоростью распространится по академии.

А впрочем, ему какое дело? Ведь и раньше ему приписывали связь со студентками. Так теперь хоть за дело.

Входил в здание Арман в приподнятом настроении. Все теперь казалось ему проще, легче. Первая пара пролетела незаметно, он вновь получал кайф от работы. Жизель, словно помогла сбросить с плеч груз, который годами тянул его ко дну.

После пар, он зашел к себе в кабинет, чтобы разгрести текущие дела. Сел за стол, невольно улыбнулся в предвкушении, сегодня вечером он снова будет входить в ее тугое жаркое тело. Усилием воли заставил себя вернуться к работе. И тут дверь кабинета без стука открылась.

— Дружище, неужели это правда? — в дверях появился Фабьен, на лице смесь недоумения и восторга.

— Ты о чем? — Арман недовольно скривился. Не хотелось ему обсуждать с другом личную жизнь. И тут под столом что-то задвигалось, шаловливые ручки поползли к его ширинке, высвобождая напрягшийся орган. Глаза от удивления округлились.

— И не делай такие удивленные глаза. Уже вся академия об этом галдит! — не унимался друг.

Стол был массивным, огромным из дерева, с перегородкой спереди, и со стороны Фабьена ничего не было видно, зато слышимость была отличной, и Арману пришлось закашляться, чтобы приглушить звук расстегиваемой ширинки.

— И ты как всегда веришь слухам? — художник вцепился в подлокотники кресла, когда горячие губы коснулись головки его члена. Она сумасшедшая! Невменяемая! Крутилось в голове, и при этом он испытывал прилив адреналина и какого-то дикого кайфа.

— Арман! Я все выходные не могла дозвониться! Какого хрена ты трубку не берешь? — в кабинет вошла Габи, держа в руках толстую папку. Посмотрев в сторону, улыбнулась — Привет, Фабьен! Как жизнь?

А шаловливый язычок в это время блуждал по его разгоряченной плоти, в глазах все поплыло от нарастающего наслаждения. Художник пытался сидеть с непроницаемым лицом, действительно пытался. Только сладкая мучительница и не думала останавливаться, ускоряя ритм, надавливая на самые чувствительные точки.

— Чего вломились! Я сейчас занят позже поговорим, — Арман зарычал, пробуя под яростью спрятать возбужденный хрип. Слишком хорошо Жизель изучила его тело, играла как по нотам, выуживая на поверхность его похоть. Она и не думала останавливаться, даже наоборот стала работать ротиком быстрее, сильнее. Чертовке определенно нравилась эта ситуация.

— Нет, мы поговорим. Сейчас, — она нахмурила брови, в глазах зажегся взгляд копа.

— Дружище, я, конечно, уступлю права первенства даме, — Фабьен очаровательно улыбнулся, и нагло прошелся глазами по точеной фигурке Габи, — Но не прочь тут постоять, и выслушать твои оправдания.

Что они там говорят? Какого лешего до сих пор стоят в его кабинете? Художник стремительно терял контроль, желание накрывало, уничтожая другие мысли. И как не паршиво было признавать, ситуация его еще больше заводила, неведомая черная сторона, упивалась этим моментом. Он оживал, выходил из своей скорлупы, и это пугало и будоражило одновременно.

— Габи, я был занят. Все… Разговор окончен, — тут Жизель сладко втянула его головку, не переставая быстро двигать по ней языком, художник издал сдавленный хрип, и вцепился в подлокотник так, что раздался хруст костей.

— Что с тобой? — подруга стала медленно подходить к нему, как собака учуявшая след. Чем ближе она подходила, тем мрачнее становилось лицо.

Фабьен же последовал ее примеру, и стал приближаться со второй стороны. И тут мир в глазах Армана померк, тело сотрясало мощным оргазмом, казалось сама ситуация усилила ощущения. Он приглушенно рычал, изливаясь в ротик Жизель. Мысли? Их не было. Наслаждение заслонило все. Ему было так хорошо, так сладко.

— Ты совсем офигел? — Габи уже стояла рядом и заглядывала под стол.

— Сдуреть можно! Ты ли это дружище? — Фабьен, хлопнул в ладоши над его ухом, так громко, что художник вздрогнул и словно очнулся от транса.

Опустил голову вниз, и посмотрел как довольная Жизель, облизываясь, выглянула из-под стола и весело смотрит на его друзей.

— Доброго дня! — мурлыкающий голос и ни капли смущения.

— Шлюха! — Габриэлла, отшатнулась в сторону.

— Доброго, доброго, Жизель, — Фабьен пожирал студентку голодным глазами, не в силах отвести взгляд.

— Отчего шлюха? — она склонила голову, в глазах плясали лукавые искорки, — Ведь вы, уважаемая детектив, сами не прочь оказаться на моем месте. Завидовать плохо, ай-яй-яй, — она поцокала язычком, и медленно облизнулась.

— Все налюбовались? Концерт окончен. Все на выход! — Арман вдруг ощутил злость. Ему не хотелось оправдываться, не их дело, чем и с кем он занимается.

— Но… — Габи запнулась и покраснела, — Она… она себе позволяет оскорбления… и ты будешь терпеть?

— Не лезь не в свое дело. И оскорблений не будет. Всего доброго, Габи, — он указал жестом на дверь. Присутствие подруги сейчас вызывало только волну раздражения.

— Все понял, дружище! Мы уже сваливаем! Не скучайте! — Фабьен, подхватил под локоть женщину, и почти насильно выволок из кабинета.

Арман посмотрел на сидящую под столом девушку, глубоко вздохнул, и осознал, что уже не представляет, как дышать воздухом, если он не пропитан ее ароматом. Он не хочет ее отпускать, не хочет жить как раньше. Жизель что-то неумолимо меняла в художнике, и ему это безумно нравилось. Она словно раздвигала прутья его клетки, расширяла границы, с ней, возможно, было все. А что если она и есть его истинная муза, его вдохновение? Только на этот раз настоящая, без придуманных образов. Или он забегает вперед, и для Жизель их отношения всего лишь игра? Ведь он так и не понял, кто она.

— Тебе понравилось? — она уткнулась головой в пах, и потерлась об него щекой, ластилась как котенок.

— Да, — хрипло произнес Арман, и это было чистой правдой. Даже непрошеные гости не смогли сломать его кайф. Он отдавался на волю чувств, было страшно, опасно, но он готов был рискнуть.

Художник притянул ее к себе, усадил на колени, забрался рукой под кофточку, нашел грудь и довольно заурчал:

— Следующую картину я посвящу тебе.

— Если ты успеешь к выставке, будет потрясающе, — девушка впилась в его губы поцелуем, а нежные пальчики уже гладили снова восставшую плоть.

Никогда ему не утолить желания, Арман хотел ее снова и снова, голодный зверь, обезумевший от неведомых ранее ощущений. Не отпуская свою драгоценную ношу, он поднялся, закрыл дверь, и перестал себя сдерживать, тормоза отказали, осталась только одержимая похоть.

И пусть преподаватели, студенты, ректор слышали их утробные стоны, было плевать, что происходит за стенами его кабинета.

Следующие дней десять пролетели как в сказке. Каждая минута жизни художника была наполнена ею. Жизель переехала к нему, окончательно и основательно. Иногда казалось, она приросла к его коже, стала логичным продолжением его самого.

Арман исполнил обещание. Он рисовал ее на алых простынях, обнаженную, желанную, доступную. Жизель с удовольствием позировала, наблюдала за его работой, упиваясь процессом сильнее его самого.

В академии они проводили вместе каждую свободную минуту. Как только удавалось остаться вдвоем, они набрасывались друг на друга, как изголодавшиеся звери.

Фабьен так и норовил узнать подробности. Подлавливал художника после пар. Пытался выведать детали. Но Арману вдруг стало неинтересно общение. Зачем тратить драгоценное время на пустой треп, если его можно провести с Жизель.

Не обращал он внимания и на перешептывания коллег за спиной. Да, его отношения со студенткой перестали быть тайной. Об этом знали все. И Арман не раз замечал, как девушки бросают на Жизель косые взгляды.

А один раз даже собственноручно оттягивал Оливию от Жизель. Влюбленная девушка орала как в припадке, выкрикивала проклятия, и норовила выцарапать глаза его возлюбленной.

Драка двух красавиц — стала очередной темой для сплетен. Ректор даже вызывал художника к себе на ковер, и требовал прекратить балаган.

А Арман слушал, и в этот момент думал, как собственноручно будет зализывать раны Жизель. Она в драке вела себя достойно, только защищалась, но не нападала. Смотрела на соперницу жалостливо, ни агрессии, ни ненависти. Несмотря на их отношения, она так и оставалась для него самой большой и непостижимой загадкой.

Ни слова о себе. Словно ничего до него и не было. Словно появилась она только чтобы стать его частью. Но ведь так не бывает. Была же у Жизель жизнь до. И Арман не терял надежды ее узнать.

Вечером после пар, он по обыкновению ждал ее у машины. Возлюбленная появилась, и моментально повислау него на шее, теплая, сладкая, желанная.

— Сегодня езжай без меня. У меня дела, — провела языком по шее, втянула в себя кожу и издала протяжный стон.

— Что за дела? — Арман прижал ее крепче к себе, мысль отпустить даже на короткий промежуток времени, в одночасье выбивала из легких весь кислород.

— Неотложные, моя радость. Если к ночи не вернусь, встретимся в академии, завтра, — и выскользнув из его объятий упорхнула призывно виляя попкой. Арман так и замер, глядя в след точеной фигурке.

И мгновенно кто-то потушил занавес, сердце сжалось от тоски. Нет, он слишком зависим от, той кого не знает. Нельзя так, терять себя, растворяться в ней. Художник мотнул головой, достал мобильный и набрал Фабьена.

— Удивлен, — раздался в трубке смешок друга. — Чем обязан такой чести?

— Какие планы на вечер?

— Тусить, что мне одному холостому еще делать. Найду цыпочку, оттащу в свою берлогу и отжарю на всю катушку.

— Я к тебе вечерком заеду, вместе куда-нибудь завеемся.

— Твоя мадам тебя отпускает? Или уже наскучила, отправил в отставку? — Фабьен даже не скрывал удивления в голосе.

— Просто свободный вечер. До скорого.

Отключив звонок, Арман поехал домой. Идея развлечься с другом уже не казалась такой заманчивой. Но отступать поздно. И еще его грела мальчишеская мысль, что Жизель, узнав о его походе, приревнует. Да, он вел себя как пацан, хотел ощутить весь спектр эмоций, которых был лишен всю жизнь.

Дом встретил щемящей пустотой. Приняв душ, наспех перекусив, художник переоделся, бросил взгляд на практически завершенную картину, провел рукой по ставшим родными чертам лица, и поехал к другу.

— Удивляюсь, как это ты сегодня отлип от своей курочки, — Фабьен уселся на переднее сиденье, достал сигарету и смачно затянулся.

— У нее дела…

— А так это она тебя сегодня продинамила, — он ехидно засмеялся.

— Не начинай! — Арман огрызнулся, уже ругая себя, что сам подписался на эту авантюру. Не хотел он никого впускать в их мир. Счастье любит тишину, с этой фразой сейчас художник был согласен на все сто. Даже маленькое откровение, казалось, может разрушить магию, связывающую их.

— Окей, усек! Так куда путь держим?

— Выбирай. Ты у нас знаток, — ему было плевать, где скоротать вечер без Жизель. Главное чтобы тягостные часы поскорее закончились.

— Давай так. Я открываю карту, и ты не глядя, указываешь пальцем направление?

— Без разницы.

— Давай верши нашу судьбу на сегодня! — мужчина открыл на телефоне карту и протянул другу.

Арман глядя на дорогу, протянул руку и положил палец на экран телефона.

— Что там? — как же он тосковал, тело ломало, душа разрывалась. Где она, его Жизель?

— Эко тя занесло, дружище. За тридевять земель едем, чет даже я там ни разу не был. Куда ты ткнул, тут ток один ресторанчик есть «Ночной каприз». Я бы конечно предпочел клубешник, но договор есть договор, погнали. Если повезет и там смогу цыпочку снять.

Дорога заняла около часа. Место действительно было отдаленным, хотя сам ресторан выглядел довольно привлекательно. В зале царил полумрак, приветливая администратор проводила мужчин к свободному столику. Арман лениво оглядывался по сторонам, и тут замер, остолбенел, не желая верить глазам. В углу ресторана сидела его Жизель, и какой-то наглый мужик целовал ее руку.

— Оу, кажись твоя пташка решила слегонца слетать налево, — хохотнул Фабьен, проследив за взглядом друга.

— Лучше замолкни, — глаза художника налились яростью. Его зверь хотел растерзать наглеца. Впервые в жизни он ощутил настолько животное, практически неконтролируемое желание крови. Впрочем, с ней очень многое было впервые.

Арман направился к столику, сжимая кулаки и готовясь размазать мужика по полу.

— Что тут происходит? — прорычал, остановившись рядом с ними.

Жизель подняла на него взгляд, улыбнулась. Ни страха, ни смущения, ничего.

— Привет! Неожиданная встреча. Густав, познакомься, это мой брат Арман, и одарила обоих ослепительной улыбкой.

— Какой нахрен… — договорить он не успел, девушка резво вскочила и обняла его, запечатлев целомудренный поцелуй у него на щеке.

— Молчи. Все потом, — шепнула на ухо. И уже громче добавила, глядя на мерзкого, слащавого мужика, — Густав, ты извини, мой брат очень строг, вечно переживает, чтобы мне никто не причинил вреда.

— Понимаю, — хохотнул ее спутник. — Я бы сам поступал аналогично, по отношению к своей сестре. Но со мной можете быть спокойны. Я не дам малышку в обиду! — он выпятил грудь вперед, явно любуясь собой.

Нарцис недоделанный! Арман фыркнул.

— Заканчивай с этим… и пошли домой! — он прижал ее сильнее к себе, не желая выпускать. Сама мысль, что это подобие мужика слюнявило сладкую ручку Жизель, вытаскивало из недр души всех его демонов.

— Нет, — она отпрянула от него, протянула руку Густаву, — Оставайся, братик тут. О, и Фабьен тут! — она послала воздушный поцелуй его другу. — Не скучайте ребята. А нам пора.

Арман схватил ее за вторую руку и притянул к себе:

— Никуда ты не пойдешь!

— Перестань. Правда, не о чем волноваться, — и подмигнув художнику, направилась к выходу с холеным нарциссом.

Что она с ним сотворила? Он стоял как истукан, словно его несколько раз ударили по голове. Очень сильно ударили, видимо отбив весь мозг. Когда он успел настолько сильно привязаться к ней?

Когда Арман опомнился, он выбежал на улицу, но парочки уже и след простыл. Телефон Жизель был отключен. Как это понимать? Кто она такая? Ничего, он вытрясет из нее правду! Пусть только заявится домой!

В голове кружили самые разные мысли. Он, то приписывал ей самую древнейшую профессию, то пытался оправдать поведение. Фабьен, надо отдать ему должное, удержался и никак не прокомментировал случившееся. Наоборот старался отвлечь, травить какие-то байки. А Арман пил, заливал свое горе, и в мозгу вспыхивали все новые и новые предположения, одно мрачней другого.

Домой он приехал ночью, на такси. Его встретила пустота. Жизель так и не вернулась. Неужели именно сейчас, потные похотливые руки мудака ласкают ее роскошное тело. А она стонет под ним! Нет, это выше его сил. Художник ударил кулаком в стену, потом еще раз, и еще. Остановился, только когда обе руки полностью покрылись кровью. Боли физической он не чувствовал, только отчаяние, разрывающее его душу на клочки.

Почему он не прекратил все там? Как мог ее отпустить? Ведьма! Он одурманен, отравлен ее чарами! Надо это прекращать. Взять себя в руки, и пусть выкладывает о себе все, от начала и до конца!

Утро встретило его головной болью, и запахом Жизель на постели. Дрянь! Даже сейчас ее дух продолжал витать в воздухе. Она пропитала собой его жизнь. Лучше бы он и дальше был верен своей музе. Пусть приходила бы во снах. Чем вот так страдать наяву. Неопределенность. Ожидание. Все это убивало, истощало его силы.

Арман побежал в душ. Надо скорее покинуть квартиру, где все напоминает о ней. А еще он олух надеялся, что гулящая предательница будет ждать его в академии. Еще никогда он так не спешил на работу. В глазах, мыслях только она.

Только вместо Жизель в академии его ждала Габи и новое потрясение. Арман даже подумал, что подруга стала предвестником дурных вестей. Она стояла рядом с Морисом, в стороне столпились другие преподаватели, лица у всех перепуганные, даже Фабьен побледнел и вместо привычной улыбки его губы подрагивали.

— Добрый день, — Арман постарался придать лицу нейтральное выражение. — Что стряслось?

— Это ужасно! — раздался всхлип Селесты. Женщина прикрыла ладонью ярко красные губы, а глаза ее при этом расширились от ужаса.

— Что? — художник обвел взглядом своих коллег.

— Пусть госпожа детектив вам объяснит. С меня хватит! — Морис зло посмотрел на Габи и скрипнул зубами. — Я приложу все усилия, чтобы прекратить этот беспредел. Новости уже просочились в прессу! — он повернулся и направился в сторону своего кабинета.

Подруга же сверкнув глазами, поманила его пальцем, повернулась и пошла по коридору. Арман последовал за ней, догадываясь о причине переполоха в академии. Когда Габи открыла дверь аудитории, где не так давно нашли Лотера. Художник с содроганием в сердце задал себе вопрос: «Кто следующий?».

Переступив порог, он ощутил запах смерти, а когда перевел взгляд в дальний угол, глаза его расширились от ужаса. Нет, без содрогания, смотреть на это было невозможно!

— Кто… это? — его голос прозвучал жалко, хрипло.

— А ты подойди, посмотри, — Габи была спокойна, и в то же время, ее поза, взгляд, интонации, говорили об обиде, злости, отчужденности. Это было личное. Их разлад. Нечто разломалось между ними, треснуло. И Арман отчетливо осознал, что разбитую чашу больше не склеить. — Ну же, смелее. Или ты не мужик, не зверь? — он злорадно ухмыльнулась.

Художник сделал несколько шагов в сторону того, что было ограждено желтыми лентами. На полу с ножом в сердце в маленькой луже крови лежало тело. Определить кто это он не смог и со второго взгляда. И не хотел знать, не хотел разглядывать.

— Габи… объясни? — к своему стыду, он действительно хотел сбежать. А еще лучше навсегда забыть увиденное.

Тело было старческим, иссушенным, сморщенным, и при этом одето в короткую юбочку и очень откровенную блузочку. Кощунственное сочетание. Он никогда прежде не видел настолько сморщенного, обезображенного лица. Даже старость не способна сотворить подобное с человеком.

От тела исходил запах ужаса, словно даже труп до сих пор не верил, что с ним сотворили подобное.

— Не узнал?

— Издеваешься? — ее новая пренебрежительная манера разговора в данной ситуации бесила до невозможности.

— Твоя студентка, Оливия.

— Что? Ты в своем уме… она… нет… невозможно… — Арман запинался, мысли путались.

— Это она. Кровь под ней, подозреваю не ее. Как было с Лотером. Экспертиза установила, что кровь пацану не принадлежит. Но с Оливией будем еще выяснять, — Габи подошла ближе, наклонилась, и стала вглядываться в иссушенное нечто, бывшее еще вчера молодой и привлекательной девочкой.

— Как она могла превратиться в это? Есть… предположения? — Арман все еще не верил глазам. Он был склонен думать, что это галлюцинации, вызванные вчерашним чрезмерным употреблением алкоголя.

— Пока не знаю. Но узнаю. Будь уверен, — Габи повернула голову и уставилась на него, в глазах нечто темное, злое, чужое. — А где твоя девка? Где она была сегодня ночью в момент убийства?

— Что за бред. Жизель бы никогда…

— По моим сведениям, накануне между девицами была драка, — он включила голос копа, строгий, безэмоциональный, сухой.

— Подумаешь, повздорили. Это не объясняет вот этого, — он ткнул пальцем в иссушенный труп. — Ты сама не знаешь, как это вообще могло произойти! Это не просто убийство, Габи. И не приплетай сюда Жизель.

— Я и разбираюсь. И мне необходимо ее допросить. Так, где она, Арман? — глаза лихорадочно заблестели.

— Она была со мной этой ночью! — художник выпалил первое, что пришло в голову. Потребность защитить ее стояла превыше всего.

— Врешь! — губы искривила злорадная ухмылка. — Как утверждает твой друг, твоя мадам вчера помахала тебе ручкой, и упорхнула с каким-то мужиком в неизвестном направлении.

Арман покраснел, даже не видя себя, он чувствовал, что стал краснее помидора. Внутри его раздирал стыд, унижение. Он ощущал себя растоптанным, как тогда много лет назад, предмет насмешек и издевательств в школе. Все, что он так долго прятал в себе, пытался вытравить, сейчас всплывало на поверхность.

— Это был ее знакомый. Она ночью вернулась домой и мы все выяснили, — он нашел в себе силы солгать снова. Нет, он не может позволить Габи тыкать себя лицом в грязь.

— Неужели, — Габи засмеялась, так колко, остро, что художник поморщился. — Где она сейчас? Почему вы не приехали вместе в академию? — она уже праздновала триумф, не сомневалась, что сейчас раздавит.

— Я тут, — за его спиной раздался сладкий голосок. — Детектив, простите, задержалась. Как я понимаю, вы, меня искали?

Арман оглянулся, Жизель стояла у входа в аудиторию, в своей клетчатой юбочке и неизменными хвостиками. И даже, невзирая на ситуацию, он ощутил, как с ее появлением стал цельным. Один взгляд на девушку и силы стали возвращаться.

Лицо Габи вытянулось и слегка позеленело. Ненависть читалась в каждом жесте, она витала в воздухе, от чего Армана еще больше отвернуло от подруги. Ему казалось, он и не знал женщину, с ним она лишь играла роль. Возможно, именно так и было. Или у нее были куда более глубокие чувства, чем она ему преподносила.

— Легран, где ты провела сегодняшнюю ночь? — Габи с презрением выплевывала слова.

— Вам рассказать в самых детальных подробностях, уважаемая детектив? — Жизель невинно моргнула глазками и сладко улыбнулась.

— Да, — женщина нахмурила брови, скрестила руки на груди. — Поэтапно, где с кем была, куда ездила, где останавливалась.

— Как скажете, — ее голос стал ангельским, — Вначале у меня была встреча со знакомым. Мы ужинали в ресторане «Ночной каприз». Там я встретила нашего многоуважаемого декана и его коллегу господина Бошана, — она оправила складки коротенькой юбочки, — После, я ненадолго заехала домой к своему знакомому, забрала некие принадлежности для работы. Я напишу вам адрес, думаю, консьерж подтвердит, что была я там минут десять максимум. А дальше, — Жизель облизала губы, подошла к Арману и обняла его за талию, — Я вернулась в квартиру к декану, где на данный момент проживаю. И всю ночь мы предавались сладчайшим и порочным удовольствиям. Вот только незадача, — девушка нахмурила лобик, — Не могу припомнить, сколько раз испытала оргазм. А вот позы помню все, вначале было у стены в прихожей. Арман разорвал на мне одежду, не утерпел. Потом мы переместились в комнату и…

— Стоп. Меня не интересуют ваши грязные подробности! — Габи трясло, губы дрожали, и она едва справлялась с нахлынувшей злостью.

— Так вы же просили все детально, — она невинно захлопала ресницами. — Если это для вас важно, уважаемая детектив, я непременно припомню все детали. Просто опьяненная страстью, я немного выпала из реальности.

— Убирайтесь… оба… — женщина отвернулась.

Арман было дернулся, чтобы подойти к Габи. Попытаться успокоить. Но он тут же остановил себя. Что он скажет? Что все вранье. Нет. У него не было ничего, чем он мог помочь. Впрочем, он никогда и не предполагал, что Габи испытывает к нему нечто большее. Для него она была подругой, у них был просто секс, и он искренне веровал, что женщина видит их отношения в аналогичной плоскости.

Они вышли из академии. Все равно лекции были сегодня отменены. Арман держал Жизель крепко за руку.

— А теперь правду, где ты была? — он открыл переднюю дверцу и усадил девушку.

— Тебе не понравился мой рассказ? — она смотрела на него, широко раскрыв сапфировые глаза.

Художник отвел взгляд. Зло захлопнул дверцу и сел на водительское сиденье.

— Мне бы понравилось, если бы все так и было, — он завел машину, и выехал на дорогу. — Жизель, я слушаю.

— Все так и было. Я вышла от него через десять минут.

— Какого хрена ты вообще к нему поперлась? — художник сжал руками руль, сгорая от ревности.

— Мне у него необходимо было забрать, ммм, нечто важное, — девушка протянула руку и погладила его по щеке, — Не бери в голову.

Тепло от ее прикосновения разлилось по телу, чувство собственника взыграло еще сильнее.

— Ты трахалась с ним? Отвечай?

— Нет.

— Хотела?

— Нет.

Арман терял голову. Одержимость овладела им, зверь хотел обладать ей немедленно. Пометить свою самку. Художник свернул на пустынную улочку и остановил машину. Выбежал, открыл дверцу с другой стороны, грубо вытащил Жизель. Взял ее рукой за лицо, долго смотрел в глаза.

— Зараза, что ты со мной делаешь! — и впился в ее губы поцелуем. Нет, он не целовал, он пожирал, жадно сминал и подчинял. Он испивал ее, сладкую, дурманящую, неповторимую. Он обезумел от поцелуя, от ее близости, мир сузился до сапфировых глаз, податливого рта, чувственных губ.

— Целуй еще… — она шептала в губы, издавая сладкий стон. Он вдыхал его, вбирал в себя, и осознавал, что пропал. Окончательно. Бесповоротно. Он больше не может существовать. Не может дышать, если рядом нет его Жизель.

Арман открыл заднюю дверце авто, уложил девушку на сиденье и навалился сверху. Достал грудь, припал к возбужденному твердому соску, сорвал трусики и двумя пальцами проник в лоно. Горячая, влажная, готовая. Больше он ждать не мог. Расстегнув ширинку, достал из кармана презерватив, руки от возбуждения не слушались, глаза не видели. В голове пульсировало одно — обладать.

Художник проник в нее резко, до упора. И все сразу стало правильным. Ему необходимо находится в ней, ощущать ее огонь, тесноту. Жизель сжала мышцы внутри, так сильно, что казалось, член прирос к ней, стал логичным ее продолжением. Арман стал двигаться, быстро, резко глубоко, словно хотел проткнуть ее насквозь, добраться до сердца. Заполнить ее собой до отказа, вытеснить всех кто был до него. И навсегда запечатать ее собой, для себя.

— Трахалась с ним? Хотела его? — рычал ей в губы.

— Нееет. Только ты Армааан, — Жизель кричала не сдерживаясь, стонала, обвивала его ногами.

— Моя… только… моя… — он двигался не жалея, целовал до крови, упивался ей.

— Твоя… — слово пролилась нектаром в сердце, согрело душу, и художник упал в сладкий плен ее объятий. Он изливался долго, мучительно сладко, она трепетала под ним, охваченная тем же демоническим удовольствием. И не было в этот момент ничего важнее. Она стала смыслом его жизни. И никогда этого не изменить. Арман осознал, как бы он ни старался, ему никогда не вытравить ее из сердца.

После секса одержимость ненадолго отступила. Они привели себя в порядок, насколько это было возможно. Художник сел за руль, девушка устроилась рядом.

— Жизель, я не могу так. Я ни хрена про тебя не знаю, — после секса, реальность начала возвращаться, а с ней и тревоги. — Я с тобой как на пороховой бочке!

— Всему свое время, — она сидела, прикрыв веки, довольная, расслабленная.

— В академии еще дерьмо происходит. Двое студентов, и каким варварским способом! А если следующей будешь ты?! А не переживу!

— Не буду, — он сказала это слишком уверено, слишком твердо. Она знала это наверняка.

— Ты что-то знаешь?

— Возможно…

— Жизель! Не время играть в игры! Если тебе что-то известно, надо сказать Габи, надо это прекратить пока не погиб кто-то еще! — Арман оторвался от дороги, бросил взгляд на девушку, она ничуть не изменилась в лице, никаких эмоций, тревог.

— Погибнут… пока существует академия, они будут погибать…

Художник вздрогнул. Что-то темное проскользнуло в ней, некая скрытая сила, которую он ранее не замечал. Он ощутил страх. Не перед ней. Перед тем, что скрывалось за спиной Жизель.

— Глупости! — он нахмурил брови, пытаясь убедить скорее себя. — Академия существует давно, она открывает таланты. И ни разу я не слышал за ее историю подобного. Никто не погибал, Жизель! Надо лишь найти чокнутого ублюдка, и все будет как прежде.

— И сколько талантов открыто за последнее время? Кто из выпускников продолжил и дальше успешную карьеру? Кто взлетел? — она изогнула бровь, посмотрела на него с грустной улыбкой, явно уверенная в каждом своем слове. Нет. Она знала, причину. Определенно знала.

Арман вспомнил самых талантливых выпускников. За несколько лет. И к ужасу осознал, что все они забыты. Испарились, канули в лету. Словно их никогда и не существовало. Он сам про них не вспоминал, не зал, как сложилась их судьба. Но возможно, он просто не следил.

Да, нет же. Он знал всех художников, так или иначе даже среднестатистические имена иногда всплывали. Вспомнился парень закончивший академию два года назад. Молодое дарование, поразившее весь преподавательский состав. А недавно он услышал, о нем, от женщины, занимавшейся организацией его выставки. Парень после выпуска не написал ни одной картины, и тихо спивался, проживая в халупе на задворках города.

Но ведь не всех же выпускников постигла подобная участь!

— Я подниму в академии все записи, отслежу выпускников, и докажу тебе, что ты заблуждаешься, — он сдавил крепче руль, не желая верить в слова девушки. Сейчас ему проще было все отрицать.

— Скорее подтвердишь мои слова.

— Если, по-твоему, все так, почему, убийства стали происходить только сейчас? — Арман оторвался от дороги и бросил взгляд на девушку. Она смотрела на него, внимательно, задумчиво, прищурив сапфировые глаза, решая для себя что-то важное. От ее взгляда художник невольно вздрогнул.

— Теперь уже мало выпить талант, нужна жизнь. Запросы растут. Так же как и алкоголику или наркоману, со временем требуется увеличивать дозу, — такой он ее видел впервые, пропала игривость, от девчушки студентки ничего не осталось.

— Кому, Жизель? Может, хватит говорить загадками?

— Ты не готов к правде, Арман, — он медленно покачала головой, с сожалением и тоской, — Не готов…

— Я не могу жить во тьме? Кто ты такая? Откуда все это знаешь? Как остановить убийства? Ты ведь понимаешь, я не смогу жить нормально, зная, что в любой день может умереть еще кто-то? Есть же способ все прекратить? Не молчи! Объясни, что на хрен происходит?! — художник резко затормозил, посмотрел в спокойное лицо, в глаза, затягивающие в сапфировую бездну. И впервые, Арман подумал, что это бездна может погубить. Совсем. Высосать жизнь. Лишить всего.

— Ты должен принять себя, — он смотрела прямо ему в глаза, но создавалось впечатление, что смотрит внутрь, сквозь, на то, что не было видно ему. Странный, отрешенный и пугающий взгляд.

— Я хочу знать правду. Неизвестность меня сведет с ума.

— Ты не готов к правде, — Жизель закрыла глаза и сделала глубокий вздох, резко распахнула веки, — Возможно, не готовая и я, — впервые ее голос дрогнул. Она чего-то боялась, настолько сильно, что страх вырвался из-под контроля, вышел наружу и пропитал воздух в машине.

— Перестань это повторять! Я справлюсь, — художник сжал ее руку, — Мы справимся!

— Мы… — Жизель прикусила нижнюю губу. На миг ему показалось, что из глаз вот-вот покатятся слезы. Нет. Показалось. — Поехали, я покажу место.

Арман завел машину. Ехали они практически в тишине. Жизель лишь изредка показывала дорогу, говорила глухим отстраненным голосом. Он ощущал, сейчас наступает переломный момент. Некая новая точка отсчета. Но что она принесет? К чему приведет? Было ясно — решение девушке далось нелегко. Она тоже не была готова, но отступать было поздно.

Они подъехали к лесу. Природа в своем первозданном великолепии. Тишина. Лишь пение птиц и шум листвы.

— Пообещай мне, — Жизель привстала на сиденье, взяла его двумя пальцами за подбородок, заставляя повернуть голову и посмотреть в глаза. — Что бы ни случилось сейчас, ты проведешь выставку.

— Причем тут выставка? — художник нахмурился, сейчас меньше всего ситуация располагала думать о подобном.

— Просто пообещай, — Арман невольно засмотрелся, даже сейчас в этот момент, она была прекрасна. Промелькнула мысль, послать все куда подальше, просто прижать ее к себе, и раствориться, забыться, вновь ощущать желанное тело, целовать, ласкать. Сейчас страх стал подбираться еще сильнее. Он боялся правды, боялся, что она заберет у него ее, что с кровью оторвет от него женщину, делавшую его цельным, живым, и не взирая на все тайны, счастливым.

— Обещаю. Если это для тебя так важно.

— И еще, — она подползла к нему еще ближе, грациозно извиваясь, даже сейчас пробуждая самые порочные мысли, — Не выставляй свою последнюю картину, — поцеловала легко, нежно, так чувственно, как никогда прежде не целовала. «По-настоящему» — пронеслось в него в голове. — Ни за что ее не выставляй!

— Обещаю, — Арман прижал ее к себе, сильно до хруста, дрожа всем телом, окутанный страхом и непонятным, сильным, одуряющим чувством, заполнившим его естество. То чувство, без которого он более не мог, не хотел существовать. Без нее. Он больше не мог дышать, жить, творить.

Жизель шумно сглотнула. Закрыла глаза и отстранилась.

— Пошли нам пора, — открыла дверцу и выпорхнула наружу.

— Куда мы идем? — Арман догнал ее.

— Вглубь, — девушка шла погруженная в какие-то свои мысли, отстраненная.

Художник еще делал несколько попыток завязать разговор, но получал только односложные ответы. Его Жизель отстранялась, закрывалась в плотный панцирь. Он уже было пожалел, что начал это, в воздухе отчетливо пахло грозой. Только иного рода грозой, та что поднимается из середины души, и напрочь сносит все внутри.

Остановилась она внезапно. Шла, шла и вдруг замерла.

— Арман, ты должен принять себя. Если хочешь найти ответы, если хочешь стать хозяином своей жизни, — Жизель повернулась и посмотрела на него сияющими бездонными сапфирами, темно-синий свет кружил в причудливом вихре, закручиваясь в спираль, гипнотизируя, не давая отвести взгляд.

— О чем ты, Жизель? — его голос сел, он вмиг охрип, скованный невидимыми путами.

— Тшшш, — она приложила палец к губам. — Просто смотри на меня и… постарайся… не сопротивляться…

Только даже если бы он хотел сейчас убежать, прервать зрительный контакт, ничего бы не вышло. Он замер на месте, прирос к земле, находясь всецело в ее власти.

Глаза, полуночные озера, наполненные неведомой ему магией, они менялись, искрились, казалось, там внутри спрятана вселенная. И эта вселенная, одним мощным, сокрушительным потоком хлынула в него. Просачиваясь через поры, заполняя его собой, подчиняя, и заставляя кружить вокруг нее.

Арман хотел что-то сказать, вместе с дивными ощущениями наполненности пришел и страх, он хотел просить прекратить, но слова застряли в горле. Он лишь беспомощно хрипел, позволяя ее энергии исследовать себя. Бесстыдно блуждать по самым сокровенным закоулкам его души, прикасаться к сердцу и без труда выведывать тайны.

Жизель выворачивала его наизнанку. Не щадя, не пытаясь смягчить вторжение. Она что-то искала, нечто родное, подконтрольное ей. И нашла. Монстр кинулся ей на встречу, довольно урча. Его волк обрел недостающию силу, чтобы захватить контроль, чтобы победить в схватке с Арманом.

Зверь рвал его внутри на части, метался, стремясь вырваться на волю. Столько лет сдерживаемый, сейчас он получал энергию, получить все, чего так долго ждал. Арман сопротивлялся, он упал на землю, и застонал, боль ломала кости, выкручивала руки и ноги, ему казалось, его заживо разрывает на куски. Но он продолжал сопротивляться, продолжал борьбу, не желая сдаваться. Он сумел прервать зрительный контакт, боль помогла, желание укротить зверя, не дать ему разорвать его сущность, окончательно не стать монстром жила в нем и питала, помогая все еще сохранять человеческую форму. Это желание сражалось с неукротимой силой, которая, как он уже осознал, рано или поздно подомнет его под себя.

Что она с ним делает? Кто она такая?

Несколько часов Арман бегал по лесу, он охотился, рвал клыками свежую плоть убитого им зайца. Теперь он ощущал мир иначе, запахи стали острее, он слышал лес и понимал его язык. Он словно заново родился в иной ипостаси. Все то, что он так долго блокировал, сейчас накрыло его вихрем новых ощущений. Их было так много, что на несколько часов художник забыл обо всем, и к своему ужасу находил во многом прелесть.

В волчьем облике было некоторое очарование. И не было всех тех ужасов, которые он изо дня в день рисовал в своем сознании. Он несся по лесу на огромной скорости, ощущал тысячи разных запахов, молниеносно ориентировался в незнакомой местности. К нему пришли знания, проснулись древние инстинкты, и окружающее пространство теперь виделось в ином измерении.

Взрыв адреналина, единение с природой, это было похоже на освобождение. Он выл от дикой первобытной радости. На некоторое время зверь полностью захватил сознание, заставив забыть о страхах и переживаниях. Но когда волна адреналина спала, человеческая сущность содрогнулась от произошедшего.

Он одержим монстром, не просто монстром, а той, что бессовестно искалечила его жизнь. То что именно Жизель его обратила — Арман не сомневался. А вот причину такого поступка, ему еще предстояло выяснить. Оставался открытым вопрос кто она такая? Что ей от него надо?

В одном он был уверен — все было не просто так. Не просто она появилась на пороге, изначально каждый ход демона в женском обличье был спланирован. Она отравила его сердце, заставила болеть собою, желать свое грешное тело. И вот как результат теперь он всецело превратился в монстра на потеху ей.

И при всем ужасе содеянного, он не мог выгрызть ее из сердца. Одна мысль, что больше никогда не прикоснется, не заглянет в лживые сапфировые глаза, казалась кошмарной, неправильной.

И как излечиться, как отрезать нить, связывающую их, он даже себе не представлял. Арман предполагал, что у его одержимости вполне объяснимая причина. Жизель сотворила с ним это, и теперь он привязан к ней, как к своему создателю. Иначе подобную зависимость он не мог объяснить.

Волк долго не хотел отступать, вырвавшись на свободу, он буйствовал до рассвета. После чего художник потерял связь с реальностью. Обратное обращение привело к глубокому и крепкому сну.

Проснулся Арман, когда солнце уже светило на небе. И никогда прежде, после пробуждения, он не ощущал себя настолько бодро и свежо. Словно высвободив зверя, он и сам освободился от сдерживающих его оков.

Художник ощутил чье-то присутствие. Встрепенулся, открыл глаза и посмотрел по сторонам. Поодаль сидел Дамьен, прислонившись спиной к стволу дерева.

— Доброе утро, — мужчина улыбнулся.

— Что ты тут делаешь? И как меня нашел? — Арман нахмурил брови, в нем взыграла злость, на себя, на своего зверя.

— По запаху. Мы чуем своих, всегда. Я рад, что ты наконец обратился.

— Этого больше не повторится! — художник стиснул зубы. Он не покорится, нет. Будет и дальше сражаться со своим монстром, даже если это приведет их обоюдной гибели.

— Ты выпустил зверя, и больше не сможешь держать его на привязи. Это и не нужно поверь мне, — Дамьен улыбался ему открыто, по-отечески, смотрел как на несмышленого ребенка.

— Отвали от меня! — и вновь Армана разрывало на части, от ярости кипел человек, а волк внутри него наоборот тянулся к оборотню, он хотел подползти ближе, обнюхать.

— Упертый парень, — Дамьен добродушно засмеялся. — Проведи со мной день. Я расскажу тебе об оборотнях, познакомлю со стаей, и ты поймешь, что в твоем положении нет ничего постыдного.

— Ты родился таким?

— Да.

— Тогда у тебя не было выбора. Меня же обратили, не спрашивая! Сечешь разницу? — при этом он снова вспомнил лживую тварь. Сердце кольнуло, Арман соскучился, и за это он ненавидел себя еще больше. Он уничтожен, сломлен, раздавлен, и в этом только ее вина. А он продолжает думать о ней, желать ее.

— Итог один — ты оборотень. И чтобы жить в гармонии, ты должен принять зверя. Пусть тебе тяжелее, но обратить процесс невозможно. Есть лишь один способ избавить себя от страданий, и я тут чтобы помочь тебе, — мужчина говорил тепло, в словах, мимике, не было ни единого намека на ложь.

— Объясни! Как я могу принять факт, что я монстр? Как могу жить с осознанием этого и не содрогаться в ужасе? — злость поутихла, навалилась усталость.

— Именно для этого я тут, — Дамьен снова улыбнулся, протянул Арману какое-то тряпье. Только сейчас художник заметил, что обнажен. Но это было мелочью, ничтожно маленькой проблемой, в океане предательства.

До вечера они гуляли по лесу. Мужчина кормил художника бутербродам, которые доставал из своего рюкзака, и рассказывал о природе оборотней. В его славах была гордость за волков, он любил стаю, и ничуть не сожалел, что родился таковым.

Вначале Арман огрызался, хамил, но позже, что-то изменилось, возникла неуловимая связь, он проникся уважением к Дамьену. Старик каким-то непостижимым образом умел расположить к себе.

— Сейчас мы посетим ритуальное место сбора стаи. Мы приходим сюда обязательно раз в месяц во время полнолуния, собираемся также, когда принимаем нового члена стаи. Или по каким-то важным для нас поводам. Но также любой оборотень может прийти, когда на душе грустно, когда одолевают проблемы, или просто необходимо набраться сил, — старик говорил и улыбался, речь была пропитана теплотой, какой-то непонятной нежностью. — Это место пропитано особой энергией, сейчас ты ее ощутишь, и многое поймешь на инстинктивном уровне.

— Я еще не дал согласия вступить в стаю.

Дамьен лишь улыбнулся, склонив голову.

Они вышли на поляну, забор из огромных валунов преграждал дальнейший путь. Камни возвышались над ними, от них пахло чем-то древним, первобытным. Старик прошел вдоль забора, провел рукой по одному из камней, и тут же открылся проход. Арман вошел вслед за альфой. И сразу ощутил, как воздух стал иным, более свежим, насыщенным неизвестными запахами, он кружил голову и помимо воли заставлял улыбаться. Тут художник ощущал себя на своем месте.

Периметр был достаточно большой, каменный трон стоял в стороне. Несколько валунов были испещрены неведомыми символами. По всей площади горели факелы. Создавалось ощущение, что он попал в другой мир, необычный, завораживающий. Не столько обстановкой, сколько атмосферой, необычной энергией этого места. В центре логова волков стояла высокая каменная статуя. Когда художник присмотрелся, то замер, хлопая глазами, не в силах произнести ни слова.

На него смотрела его крылатая муза. Она стояла, раскинув широко руки, словно хотела обнять, в глазах сверкали два сапфира. Лукавая улыбка была точь-в-точь как у Жизель. Это и была она. Как он сразу не распознал! Муза являвшаяся во снах, кем он грезил, кого упоенно рисовал, была не плод его воображения. Она была реальным чудовищем. Жизель и муза — два обличия одного и того же монстра.

— Кто… это? — Арман с трудом смог выдавить из себя два слова, ткнув пальцем в фигуру.

— Шайна — крылатая волчица. Она обегает дух оборотней, ее еще называют матерью всех волков. Она наша заступница и покровитель. Попав в беду, мы просим у нее защиты и поддержки, — Дамьен смотрел на статую с обожанием.

Она смотрела вслед убегающему волку, хотелось обратиться и догнать его. Вместе бежать по лесу и разделять чувство безграничной свободы. Забыть на время все сдерживающие факторы, впитывать энергию природы и после отдаться ему.

За эти мысли она злилась на себя. Изначально художник был лишь ее фигурой на доске. Безусловно, она выбирала сама, долго следила, но даже тогда не понимала своего выбора. Хилый, голодный, разуверившийся в жизни дворник. Что можно от него ожидать? Как можно доверить главную роль в игре за ее свободу?

Но почему-то другие претенденты не рассматривались. Некое неведомое даже ей чувство подсказывало — это единственно верное решение. Теперь она понимала — интуиция не подвела. Вот только все зашло куда глубже, чем ее игра, намного глубже. Арман проник в нее, стал кислородом, частичкой ее души. И теперь его практически невозможно оторвать. А ведь придется.

Не планировала она раскрывать секретов. Ее фигура в игре, пусть и главная, не обязана знать деталей. Ее не посвящают в нюансы и не раскрывают карты. Вот только иначе он бы не принял волка, иначе весь план мог пойти под откос. Была еще и одна причина, которую она не хотела озвучивать даже мысленно — она больше не могла врать ему. Ей хотелось снести барьеры и открыться и быть может тогда…

Нет. Тогда в конце пути их пути разойдутся навсегда. Иной исход невозможен. Художник никогда не простит. Особенно, когда всплывет вся правда. А до решающей схватки осталось совсем немного времени. Она поставила на кон все, и не может отступить. Впрочем, если она бросит все, сдастся, проиграют все. Просто она навсегда покинет этот мир, вновь станет рабыней, вынужденной безропотно покоряться своему хозяину.

А в случае победы они будут свободны. Только по отдельности. И вот с этим она не могла смириться. Даже долгожданная воля, уже не казалось такой сладкой. Все меркло, если рядом не будет его.

И причина душевных терзаний лежала на поверхности. Он должен был стать волком. Не она это решила, не она избрала его — сама судьба. Ведь художник предназначен небесами, той чье сердце всегда оставалось холодным и неприступным. Там где-то наверху все решили за них, только не учли факта — что им никогда не преодолеть пропасть.

Открыв даже часть правды, она собственноручно вонзила ему нож в сердце, уничтожила все, что могло быть. Но иного выхода не было, они должны завершить игру. Да, только сегодня, сидя в его машине, она решилась переиграть все. Теперь ей было мало свободы, она хотела уничтожить источник зла. Освободить людские души, до которых ей ранее никогда не было дела.

Она приняла решение за них. Вновь подвергла его опасности. Но иначе нельзя. Одной воли мало, теперь она не может, получив свободу, просто улететь, и позволить злу и дальше безнаказанно властвовать, сжирая, подминая под себя, такие хрупкие человеческие души.

И ведь до знакомства с художником, ей не было дела до мелких людишех. И вдруг каждая жизнь приобрела особую ценность. Самовлюбленная, эгоистичная и жестокая прежде, она и сама сотворила немало зла.

Но Арман изменил все, он словно открыл глаза и заставил увидеть мир иначе, собственноручно своими руками раскрасил его для нее. Он научил ее чувствовать, подарил эмоции, и от этого ей больше не убежать.

Он менял ее каждую секунду, минуту, день. Она училась радоваться простым вещам, улыбаться, искренне, до боли в животе смеяться. Даже совместная трапеза вызывала дивное чувство комфорта. А соитие — это было сплетение не только тел, но и душ. Такого единения, невероятного экстаза, она и вообразить себе не могла за свое долгое, и как теперь оказалось, бесцельное, пустое существование.

С ним впервые она познала ревность. Еще являясь ему во снах, стараясь не вторгаться в реальность, она видела его совокупления с другими, и безумно хотела оказаться на их месте. Только сейчас, она могла себе признаться, что из-за этого и нарушила первоначальный план, и появилась вначале в баре, но ей стало мало, и она возникла на пороге академии. Уже тогда, еще не отдавая себе отчета, она хотела занять собой все его время, чтобы больше никогда не смел прикасаться ни к кому кроме нее.

Надо признать — она больна, им, одержимо, безнадежно. Ранее она открыто потешалась над людскими чувствами, казавшимися несусветной глупостью. Теперь же весь коктейль человеческих эмоций накрыл ее с головой. Заставив в полной мере ощутить весь рай и ад, одного слова «любовь», за которым, как оказалось, скрывался неизведанный мир волшебства. И скоро он для нее рухнет навсегда, обратной дороги нет.

Расправив крылья, смахнув слезу, еще одна странность, до этого, она ни разу не плакала. А сейчас эти маленькие соленые капли, падающие из глаз, имели вкус ее отчаяния. Она летела в их дом. Можно было спрятаться, переждать время, и появиться в решающий момент. Но нет, даже сейчас она готова рискнуть, лишь бы выиграть еще несколько дней рядом с ним. Последних дней…

Она жала дома, надев рубашку своего мужчины и уткнувшись лицом в подушку, вдыхая его аромат. Как же она тосковала, и снова не узнавала себя. Как преданный пес она ждала художника. Получается, она сменила одного хозяина на другого? А как же свобода? А зачем она без Армана?

Он появился через двое суток, в каких-то лохмотьях, грязный и невероятно красивый. Он пах лесом, волками и своим особенным запахом, который пьянил и кружил голову. Он пробирался в сердце, щекотал нервы, и пробуждал желание, которые способен был утолить только художник.

Арман ощутил ее присутствие сразу, долго смотрел не мигая, в глазах боль, обида и… радость. Он был рад ее видеть, не взирая ни на что. Значит, у нее есть шанс провести с ним последние дни, прежде чем, пропасть межу ними станет огромной непреодолимой зияющей пустотой.

— И как тебя теперь называть, Шайна или Жизель? — он взял стул, поставил его ближе к кровати и устало сел.

Последние два дня глаза открывались, правда зверски избивала его. Так что в итоге острота восприятия притупилась. Художник был измотан, потерян, растоптан. И все же поднимаясь домой, больше всего он надеялся увидеть ее. Ту, что без спроса украла его жизнь, изменила под себя.

Последние дни сожрали все эмоции, так что он смог лишь опуститься на стул. Даже самый отъявленный злодей заслуживает последнего слова, тем более его заслуживает она. Он выслушает ее, и после вычеркнет из жизни. Что будет потом? Арман боялся об этом думать.

— Жизель — мое мирское имя, одно из… Шайна, так меня называют оборотни, — она осталась сидеть на кровати, но ее глаза были устремлены на него. Художник даже на мгновение подумал, что она рада его видеть. Но потом напомнил себе — все ложь. Это непонятное существо соткано из лжи.

— Какого ты вообще возникла в моей жизни? Кто дал тебе право решать, обращать меня или нет? По какому праву ты вторглась, разрушая все? — он говорил устало, но уже ощущал, как в душе начинает подниматься волна гнева.

— Что я разрушала, позволь узнать? — она улыбалась, соблазнительно, порочно, ничуть не раскаиваясь в содеянном. Точно. Она считает, что поступила правильно. Никаких угрызений совести. Ничего. — Ты влачил существование, которое сложно назвать жизнью. Ты уходил в закат. Твой талант угасал. И посмотри теперь на себя, твое имя у всех на устах. Ты творишь, и расцветаешь, — Жизель медленно подползала к нему, грациозно, как кошка. Движения завораживали, а тело по-прежнему манило.

— Не тебе судить о моей жизни. Я никогда бы по доброй воле не позволил сделать себя чудовищем. Лучше, так как раньше. Тогда я принадлежал себе, — он вскочил, опрокинув стул. Сделал несколько шагов назад, она была слишком близко, ее запах щекотал ноздри. Еще немного и пьяный дурман одолеет его. Власть похоти победит над разумом. Теперь он боялся дьяволицу. Она все еще имела сильнейшую власть над ним.

— Арман… — она облизала губы, медленным головокружительным движением, — Уверен в этом?

— Да! — только это да прозвучало слишком жалко.

Жизель встала в полный рост на кровати, и позади нее показались черные крылья, лицо изменилось ровно настолько, чтобы она предстала перед ним музой. Точно такой образ он увидел впервые в своих снах и потерял голову. Он был зол, ненавидел ее, презирал себя, но, не взирая, ни на что, не мог отвести взгляда. Жизель была божественная, окруженная черным ореолом бархатных крыльев, она была нереальной. Оживший плод его фантазий.

— Я неоднократно тебе повторяла, все, что тебе надо — принять себя. Раскрыть мир, который отныне доступен, — Муза приближалась, плавно покачивая бедрами, на ходу избавляясь от одежды. — Все твои страхи, предубеждения — ненужная шелуха. Наслаждайся жизнью, Арман, и позволь мне насладиться тобой.

— По какому праву ты решаешь за меня? Кем ты себя возомнила? — он хотел отступить, оттолкнуть, а вместо этого замер на месте, глядя в сапфировую бездну. Сколько лет он жил своей одержимостью? Сколько лет она была его пищей, кислородом? Он ощущал ее в своем теле, как жизненно важный орган, как нечто без чего невозможно дальнейшее существования. И понимал — необходимо избавиться, вырвать с корнем ее, разорвать связь. Только как это сделать?

Жизель обняла его крыльями, черный бархат скользил по спине, сочные приоткрытые губы были так близко, волна наслаждения накрыла с головой. Тело предательски тянулось, вожделение росло, подавляя остатки здравого разума. Он вновь превращался в одержимого раба похоти.

Она разорвала его хилую одежду, оголила и скользнула восторженным взглядом. Муза ласкала глазами, вырывала стоны из губ, и в очередной раз вселенная сузилась до размеров ее персоны.

Жизель осыпала его поцелуями, пробовала его на вкус, спускаясь все ниже и ниже. Руки, крылья, губы — все тело тонуло в ее ласках.

— Это ничего не меняет… — выдал хрипло, закатывая глаза, с трудом удерживаясь на ногах.

— Да, да, — проворковала в ответ, и шаловливые губы уже сомкнулись на головке члена. Так страстно, так грубо и нежно Жизель еще никогда не ласкала.

Сейчас она словно читала его многолетние фантазии и исполняла все, о чем он грезил в мечтах. Не одну ночь, рисуя ее, он представлял себе ее ласки. Но реальность превосходила все фантазии.

Член скользил у нее во рту, проникая в горло, узко, сладко, божественно. Никогда и ни с кем, не будет подобного. Жизель проводя языком по чувствительной коже, каким-то образом проникала внутрь, до самого естества.

Руки глади яйца, крылья ласкали спину, ягодицы, а ее мурлыкающие звуки, были усладой для ушей. Муза создавала неповторимый ансамбль, где каждое движение приближало его к экстазу.

Арман был послушной глиной в ее руках, и она лепила, как всегда, что хотела. И все силы мира не могли заставить его отказаться от этого. Снова он был в ее власти, душа ликовала, тело трепетало, в ожидании новой ласки.

Жизель ускорила движения, вбирала его в себя полностью без остатка. Художник ощущал запах ее лона, как оно течет, как удовольствие музы перетекает в него, течет вместе с кровью по венам. Стоя перед ним на коленях, ублажая, она была совершенством. Его идеал. Его одержимость. Его больная, ослепительная любовь. Она вырывала душу, терзала, кромсала, и тут же залечивала раны.

Художник кончал ей в горло, стонал, матерился, и ощущал бешеные приливы счастья. Он болен, неизлечимой, извращенной болезнью, и только что получил новую порцию божественной отравы. Жизель выпила его до капли, принимая его сперму как амброзию, самый вкусный нектар. Она содрогалась с ним, разделяя оргазм. Муза кончала от его наслаждения, издавая гортанные звуки, и сжимая член горлом до боли и нереального наслаждения.

И в этот миг, Арман действительно поверил, что в мире нет, и не может быть ничего ценнее Жизель. Сейчас не задумываясь, он бы отдал жизнь. Отравленный мозг, готов был благодарить ее даже за боль. Главное — муза появилась в его жизни.

Когда она выпустила член из своего ротика, казалось бы разум должен вернуться. Но, нет, дьяволица лишь распалила его желание. Художник набросился на нее как изголодавшийся зверь и несколько часов к ряду не выпускал ее из объятий. И не было места раздумьям, сомнениям, только одержимая страсть диктовала свои правила.

В итоге они так и заснули обнявшись, изможденные, в блаженной эйфории. И даже во сне, он летал со своей музой под облаками. Жизель не отпускала. Держала крепко. Он не сопротивлялся, стараясь испить эти мгновения до остатка. Ведь за наркотическим дурманом непременно последует тяжелое, болезненное похмелье.

Утром он проснулся один. Жизель исчезла, а незаданные вопросы повисли в воздухе. Ее запах витал в квартире, дух музы незримо присутствовал в каждом уголке. Она привязала его к себе невидимыми и невероятно прочными нитями. Они впивались в кожу, ранили, и Арман не имел малейшего понятия, как их разорвать.

Он уже скучал, уже желал войти в нее, пометить, как свою самку. Прав был Дамьен — зверь, проснувшись раз, уже не угомонится, он будет напоминать о себе. И без сомнений для его волка Жизель была единственно возможной парой.

И как распутать этот клубок, как обрести себя, отделиться от своей дьяволицы он не имел понятия. Как бы он ни ругал себя за слабость, но воспоминания о прошедшей ночи наталкивали на неутешительные выводы — когда она появится вновь, Арман поступит аналогичным образом. Он не устоит. Его душа и зверь в этом вопросе были на стороне музы. А разум проигрывал.

На работе все было относительно спокойно. Студенты вели себя как обычно. Словно и не было убийств. Коллеги по работе также всяческими способами избегали скользких тем. Академия возвращалась к привычному учебному процессу. И только присутствие Габи напоминало — расследование продолжается.

Подруга холодно с ним поздоровалась, и исчезла в коридорах здания. Как будто и не было ничего между ними. Их пути разошлись, и художник подозревал — навсегда.

А дома Армана вновь ждала муза. Он хотел поговорить, начал задавать вопросы, но похоть сжигала их. Она диктовала свои условия, не давая здравому разуму не малейшего шанса. Они испивали друг друга, одержимо, ненасытно, словно понимая — это их последние дни.

Жизель, теперь не появлялась в академии. Она приходила ночами, исчезая к утру. Они почти не говорили, опасаясь, что одно вскользь брошенное слово может расколоть их треснувшую чашу любви.

Очевидно — это не могло продолжаться долго. Они как наркоманы в приступе ломки, искали спасения вдруг в друге. Арман неизменно обещал себе — эта доза будет последней. И следующая, и еще и еще. Они оттягивали неизбежность, вырывая у судьбы последние минуты единения.

Когда музы не было рядом, художник прокручивал в голове их будущий разговор. Составлял список вопросов. Но по итогу все вновь заканчивалось одержимым танцем страсти.

Это продолжалось вплоть до выставки. Он продолжал работать, и после мчался домой в надежде увидеть ее. Обида и злость никуда не ушли, они затаились, в ожидании своего часа. Вряд ли он сможет простить, принять ее деяния. Но и отказаться пока не хватало сил.

За несколько дней до выставки пришла организатор вместе с рабочими, Арман отдал картины. Хотел было отдать и последнюю. Но тут же в сознании возник голос Жизель, умолявший этого не делать. Неужели она поселилась в его голове? Полностью подмяла его личность под себя? Он так явственно ощутил ее в себе, что стало дурно. И рука не поднялась ослушаться. Художник спрятал картину, бережно укрыв тканью.

Ночь перед выставкой они провели вместе. В моменты экстаза Жизель плакала, улыбалась грустно. Она была не похожа на себя. Ластилась как кошка, расцеловывала каждый сантиметр тела, ласкала с какой-то обреченностью. В каждом жесте угадывалось прощание. Он так и не смог задать ни одного вопроса.

Утром она не исчезла. Стояла у кровати в ожидании, когда он проснется.

Арман открыл один глаз, потянулся, и протянул руки к музе:

— Иди ко мне!

— Мне пора… — два слова насквозь пропитаны болью.

— На выставку придешь? Ты так ее ждала.

— Приду… — она стала коленями на кровать, наклонилась и поцеловала его. Отчего-то у поцелуя был вкус прощания. Ничего не было сказано, а было так горько. — Арман… не верь ушам своим, не доверяй глазам… — муза положила руку ему на сердце, — Правда только тут… в его стуке…

Резко поднялась и не оборачиваясь вышла.

— Стой! Жизель, подожди! — но в комнате остался только ее аромат.

Арман шел на выставку с одной мыслью — увидеть ее. Начиналась ломка, его выкручивало и ломало, сейчас он готов был многое отдать за очередную дозу. Остальное мало заботило. Поглощенный своими переживаниями, художник отгородился от мира.

Зачем ему выставка? Слава? Деньги? Какая от этого радость? Что дает ему признание? Потешить самолюбие? В этом нет смысла. Только одна вещь сейчас заставляла биться его сердце, ощущать вкус жизни, парить в небесах, и пусть это пьяная наркотическая одержимость, все равно. Он пропал. Без нее больше нет ничего.

Только по дороге на выставку художник осознал в полной мере — Жизель смысл его жизни, его муза, одержимость, его кислород и кровь, она его половинка. Он любит ее, всем своим естеством, и этого никогда не изменить. Он может убежать хоть на край света, но без нее не будет ничего. Мир навсегда погаснет.

Что делать с этим осознание, как жить? Ведь рядом с одержимостью продолжали жить обиды. Без нее нельзя, и с ней невозможно.

Погруженный в невеселые мысли художник пришел на выставку. Его тут же окружили фотографы и журналисты. Подходили студенты, коллеги, знакомые художники. Такого столпотворения он не ожидал. Это был успех. Признание. За картины предлагали баснословные суммы. Предложения сыпались рекой. Его постоянно куда-то звали, дергали, так что через пару часов Арман уже с трудом воспринимал происходящее, кивая головой на автомате, и поддерживая беседы, в смысл которых он уже перестал вникать.

Глядя на свои картины, он видел ее — совершенное воплощение грез. Жизель привела его на олимп. Это и ее заслуга. В каждом полотне была его страсть, любовь, одержимость. Нет смысла отрицать — муза раскрыла его. И эта победа их общая. Арман жаждал разделить минуты радости только с ней.

Выставку назвали прорывам в его карьере. Еще несколько месяцев назад, он был бы счастлив. Талант оценили. Признали. Все мечты забитого мальчишки школьника сбылись. А сейчас в глазах была только она. Он вглядывался в толпу, пытаясь отыскать знакомый силуэт. Жизель нигде не было.

— Мои поздравления, дружище! — Арман обернулся на голос приятеля. — Ты прости, немного припозднился. Но это фурор, это высший класс! Я так рад за тебя, — он по-дружески похлопал его по плечу.

— Спасибо, что заглянул!

— А я не один! — Фабьен заговорщически подмигнул.

— Кто бы сомневался, — художник усмехнулся.

Из-за колонны к ним подошла Габи.

— Представлять мою прекрасную спутницу нет необходимости, — мужчина обнял девушку за талию.

— Поздравляю, Арман. Ты заслужил каждое лестное слово в свой адрес, — она была сдержана, но холод из глаз пропал.

— Так вы вместе?

— Посмотрим, — она лукаво прищурилась.

— Я рад за вас, — и это было правдой. Если Габи удастся приструнить его дружка кобеля, то получится неплохая пара.

— Ты меня знаешь, сначала работа, а уж потом, — она вмиг стала задумчивой. — Ты знаешь, у меня есть подозрения, что всплыли картины Лотера.

— Ты их нашла?! Неужели дело сдвинулось с мертвой точки?!

— Тут мне нужна будет твоя помощь, чтобы удостовериться лично. Мне они только по твоим описаниям знакомы, — девушка достала телефон, — Давайте, отойдем к лестнице. Тут слишком шумно.

Арман лишь кивнул и последовал за друзьями. Неужели Габи близка к разгадке! Тогда он точно недооценил таланты подруги.

— Показывай, рассказывай, не тяни! — художник протянул руку к телефону.

— Вот смотри они? — схватив аппарат, стал судорожно листать, узнавая картины, все до одной. Он помнил, как обсуждал с Лотером, как советовал ему подправить некоторые элементы. Ошибки быть не могло.

— Это его картины… Где ты их нашла?

— Габи, расскажи нам! Кто присвоил себе полотна маленького гения? — Фабьен посерьезнел, и тоже в ожидании уставился на девушку.

— Персона вам знакома, многоуважаемый ректор Морис Буланж, недавно представил эти работы как свои.

Фабьен присвистнул, Арман покачнулся, оперся о стену. Взгляд невольно скользнул вниз по лестнице. А там за руку с каким-то длинным мрачным мужиком поднималась его муза.

— Доброго вечера, — она улыбнулась очаровательной и безжизненной улыбкой.

— Жизель… — слишком много потрясений, Арман так и замер с открытым ртом, не в силах сказать ни слова.

— Полагаю, вы — Арман Арье, — мужик шагнул вперед и протянул ему руку. — Наслышан о вас. Ноэ, — представился и от его голоса художником овладел страх. Неконтролируемый, животный, заставляющий кровь холодеть в жилах.

— Ноэ… вы…

— Супруг вашей студентки Жизель, — светло-голубые глаза полоснули по сердцу, выбив весь кислород из легких.

Фабьен снова присвистнул. Габи хранила молчание. Наблюдая за происходящим с непроницаемым взглядом копа.

— Легран, вы замужем? — друг заполнил неловкую паузу. — Как всегда полны сюрпризов, — он старался говорить в своей обычной шутливой манере.

— Да… — она смотрела только на Армана, глазами пытаясь, что сказать. Если бы художник прислушался, то наверняка бы услышал. Но мир почернел, волна безысходности уносила его в бездны отчаяния. Это был удар, забравший все силы, уничтоживший его.

И ко всему этому примешивался страх. Жуткий, порабощающий, ощущение словно червяки заползают под кожу, холодные, слизкие. И чем дольше Ноэ смотрел на художника, тем он больше ослабевал. Хотелось заползти под плинтус, спрятаться ото всех и там дрожать от страха. Страх вместе с разрушающей болью — с этим невозможно справится. Неведомая сила уничтожала, ломала личность.

Ноэ продолжал смотреть на него мертвыми светло-голубыми глазами. Еще немного и Арман рухнул бы на землю, до безумства оставалось полшага. Ужасающие глаза крали его разум.

Жизель резко потянула своего спутника на себя. Взяла за лицо, и заставила посмотреть на себя. Она замерли, друг напротив друга. Ни одной эмоции на лицах, и меж тем воздух стал таким тяжелым и разгоряченным, что обжигал легкие. Шла невидимая перепалка. Настолько острая, что даже у Габи и Фабьена на лбах выступила испарина. Они дышали прерывисто, рвано. И никто был не в силах уйти. Они все буквально приросли к полу, удерживаемые неведомой силой.

— Мы пойдем, полюбуемся работами нашего гения. Была рада, встрече, — Жизель потянула за руку Ноэ, и они прошли на выставку.

Троица еще несколько минут так и продолжала ошарашено стоять, сохраняя безмолвие.

Арман поднял голову, посмотрел на друзей, стало еще больнее от их сочувствующих взглядов. Он снова ощутил себя червяком, беспомощным, жалким. Тот неуверенный, забитый мальчишка вернулся. Вместе с его комплексами, страхами. Смысл жизни ускользал сквозь пальцы.

Пошатнувшись, художник повернулся и не сказав ни слова пошел в зал. С каким-то непонятным мазохизмом он вновь искал ее. Смотрел, как Жизель под руку с этим, переходит от картины к картине. Они останавливались у полотен, долго разглядывали, обменивались взглядами. Иногда Ноэ поднимал руку и стоял, превратившись в изваяние. В такие моменты Арману казалось — мрачный ублюдок крадет энергию из холстов. Он обворовывает его самого, пожирает душу. Скоро от него ничего не останется. Все чего он добился, к чему стремился, заберет себе Ноэ. Так же просто, как он присвоил себе его музу.

Нет. Неверно. Она никогда ему не принадлежала. Она забавлялась, использовала в своих целях. А теперь выбросила на обочину, как мусор. Возвысить, показать, что значит счастье, а после растоптать.

Арман стремительно терял силы. Он хотел задавить Ноэ вместе с лживой дьяволицей. Но вместо этого беспомощно наблюдал за ними. Жизель ни разу не посмотрела в его сторону. Высосав его до дна, она забыла о существовании художника.

Собрав последние силы, пошатываясь, он вызвал такси и покинул выставку. Уже отъезжая в автомобиле от здания, он обернулся. Черные ленты вились по кирпичному строению, они словно лианы окутывали все. Как ужасающий осьминог опутывал щупальцами пространство, высасывая жизненную силу. Страх. Панический. Неконтролируемый. Арман помотал головой, отгоняя видение. Отвернулся. Он точно сходит с ума. Слишком много потрясений. Разум не выдерживает.

Открыв двери, рухнул на пол. Как теперь жить? Как существовать без нее? Арман чувствовал, как его сердце погибает, подобно цветку, вырванному с корнями из благодатной почвы. Жизель была его землей, его кислородом, его жизнью. Теперь же он как рыба, выброшенная на асфальт, хватал ртом воздух. Агония. Она отравила его собой, и теперь разъедала, клетку за клеткой. И не было спасения. Не было способа утолить эту боль.

Он ничего не видел, глаза застилал мрак. Не мог двигаться. Словно пребывая в каком-то черном вакууме, откуда нет дороги назад. Достав бутылку конька, Арман стал пить с горла. И не почувствовал вкуса алкоголя. Никакого опьянения. Он пил коньяк, как воду. Так хотелось забыться. Отключиться хотя бы на время. Чтобы не ощущать эту боль.

Он метался по квартире как загнанный зверь. Потом падал на пол и не мог пошевелиться. Мысли, превратились в хаотичный сгусток страданий. У него ничего не осталось.

Сколько длилась агония. Неизвестно. Время остановилось. Только боль все нарастала и нарастала. Художник не слышал громких стуков в дверь. Не слышал, как его зовут. Позже не сразу сообразил, что кто-то бьет его по щекам, трясет за плечи.

— Арман! Приди в себя! Дурак! Рано сдаваться! — и снова пощечина.

Черный туман немного рассеялся, и в дымке он узнал лицо Габи.

— Уходи… — прошептал с трудом, еле разлепив губы.

— Соберись! Б. я, приди в себя! — она орала, пинала его ногами, дергала за волосы.

— Убирайся…

— Ты хочешь еще смертей? О себе не думаешь, так о студентах своих подумай! — ее слова стали медленно пробираться к затуманенному болью сознанию. Страх за ребят, желание их спасти, постепенно возвращали художника к реальности.

— О чем ты?

— Нам сейчас надо ехать в академию. Подозреваю, сегодня нечто должно произойти. Арман, прошу, — она взяла его лицо в руки, — сделай усилие, приди в себя!

— Что ты узнала? Где Фабьен? Объясни все толком?

— Он ждет в машине. А ты сейчас пойдешь, умоешься, приведешь себя в порядок. Расскажешь мне все что знаешь. И мы поедем. Ты меня понял? — в голосе звучал приказ. — И возможно, мы сделали поспешные выводы, о твоей Жизель.

— Жизель… — слово пробежало разрядом тока по израненному сердцу.

— Арман! Живо! Я сказала, нет времени! — пинками, криками, угрозами, Габи все же загнала его в ванную. Собственноручно раздела и включила холодный душ.

Холодная вода немного привела художника в чувство. Подруга задавала вопросы. Он отвечал. Рассказывал все, ничего не скрывая. Юлить, утаивать, Арман сейчас был не способен. И еще некое чутье, его зверь подсказывал — необходимо рассказать Габи все.

Когда она закончила допрос, он был уже вполне дееспособен. Насколько это было вообще возможно в его теперешнем состоянии. Они вышли из квартиры, в автомобиле за рулем сидел Фабьен.

— Ты как, дружище? — друг тронулся с места, мчась по пустынной ночной дороге к академии.

— Пойдет, — Арман выдавил из себя подобие улыбки.

— Ты можешь объяснить, зачем мы едем в академию именно сейчас, ночью? — художник посмотрел на Габи, сидевшую рядом с ним на заднем сиденье.

— Завтра может быть поздно, — девушка была собрана, серьезна, и явно не желала отвечать на вопросы.

Арман не стал ее допытывать. Прекрасно зная характер подруги. Если она решила хранить молчание, то и под пытками слова лишнего не скажет. Фабьен пытался улыбаться, говорить на отвлеченные темы, шутить, но выходило все наигранно. Потому через некоторое время в машине повисла давящая тишина.

Автомобиль свернул к академии. Небо было затянуто мрачными черными тучами, луны не было видно. Над зданием невидимым облаком кружил леденящий страх. Троица невольно поежилась.

С чем или кем они имеют дело? Смогут ли выбраться живыми, или эта ночь станет для них последней? Арман склонялся ко второму варианту. И это ничуть его не пугало. Жизнь дальше, без Жизель, не имела смысла. Он уже уничтожен, осталась лишь его бренная оболочка, и зверь внутри, который тоже скулил по своей самке.

Габи вылезла из машины первой. Мужчины за ней.

— Держимся рядом, не расходимся, — она говорила тихо, приглушенно, постоянно всматриваясь в темноту. — Подкрепление тут недалеко. Если будет нужно, парни нас прикроют.

Дверь в академию была не заперта. Только они переступили порог, как стало не хватать воздуха. Каждый глоток кислорода давался с трудом, ноги стали ватными, и с каждый шагом становилось все труднее оторвать их от пола.

Хотелось убежать, вырваться и мчаться как можно дальше от этих стен. Необъяснимая черная энергия давила, становилась сильнее. Она вступала в свои законные права, ликовала.

— Что за херня, — Габи тихо выругалась. Но с упорством продолжала идти вперед. Мужчины следовали за ней, не отставая.

Арман ощутил дьяволицу. Сердце радостно затрепетало. Без сомнений — она тут. Вместе со своим мрачным типом.

Когда они поднялись по лестнице на второй этаж. То в конце коридора, в дальней аудитории увидели мерцание. Запах страха, смерти и чужого зловещего триумфа усиливался с каждым шагом. Там был центр зла, там тьма набирала силу.

Перед дверью, Арман отодвинул Габи в сторону и вошел первым. Посредине стоял Ноэ в плаще, вокруг него вился черный светящийся дым. На полу были начертаны непонятные знаки. Зловещие символы словно живые, шевелились и тянулись к своему господину.

Чуть поодаль стояла Жизель. Поникшие черные крылья, руки за спиной. Ее глаза вспыхнули надеждой при взгляде на художника. Чуть дальше у стены стояли преподаватели, пустые глаза устремлены на Ноэ, и там читалась только покорность. Они стояли как куклы, создавалось ощущение, что тела и разум более не были им подконтрольны.

— Что ты за мерзость? — Габи сделала шаг в сторону Ноэ, нацелив на него пистолет.

— Забавно, — губы искривила неживая улыбка. — Мирское оружие против меня, — он издал смешок. — Ты пришла меня остановить вот с этим? Стреляй.

— Кто ты? — Арман встал рядом с подругой. Фабьен остался стоять чуть позади них.

— А вот тебя я ждал художник. Без тебя мне не освободиться полностью, — он взмахнул рукой, знак ожил, увеличился в размерах, и светящейся змеей устремился к Арману. Доля секунды, и он уже связан по рукам и ногам неведомой энергией.

Чем больше художник пытался вырваться, тем сильнее кольцо сжималось вокруг него. От этого по телу расползалась паника. Она туманила разум, порождая страх. Ноэ повел носом, издав довольный звук.

— Твой страх особенный, как деликатес.

— Победи в себе страх. Не дай ему питаться. Через страх он вытягивает твою силу, — Жизель смотрела на него почерневшими от ужаса глазами. Она сделала попытку сдвинуться с места, но некая сила пригвоздила ее к полу.

— Шайна, я так надеялся на твое благоразумие. А ты оказалась еще глупее, чем я предполагал. Влюбиться в игровую фигуру. Отказаться от моих даров, — в светло-голобых глазах сверкнули молнии, — Теперь доля твоя будет рабской, сроком в вечность.

— Я исполню все твои желания. Только дай ему уйти! — Она взмахнула крыльями, делая очередную, безуспешную попытку взлететь.

— Все в любом случае будет по-моему, — он засмеялся, от звука его голоса тело сковывало страхом. — А судьба его определена. Он мой ключ к вратам свободы. Ты думала, выбирая основную фигуру, что он выживет? Нет, ты сама своим выбором, предопределила судьбу. Так и не набралась ума-разума за столько лет подле меня. Жаль.

— Ты что такое, мерзкая тварь? — Габи стояла, все еще сжимая оружие, хотя было понятно, что оно ей не пригодиться. Скорее всего, пистолет просто придавал ей уверенности. Пока они с Фабьеном были в более выигрышном положении. Их не обездвижили.

— Я, — Ноэ посмотрел на нее, как на жужжащую муху. — Порождение людских пороков. Меня создали люди, своими низменными желаниями, завистью, подлостью. Их энергия была настолько сильна, что появился я. За исполнение своих мелких желаний, люди готовы отдавать душу, предавать близких, а я тот, кто помогает им воплощать все в жизнь. Только расплата приходит всегда. И я беру свою плату. Всего лишь. Я беру их эмоции, страх, сожаление от содеянного, и становлюсь сильнее. И пришел час, мне прийти на эту землю лично, — он потер руки, надменно оглядев присутствующих.

— А до этого ты где мразь обитала? — Габи опустила руку с пистолетом. Но не спрятала его, внимательно всматриваясь в Ноэ, разглядывая окружающее пространство. Лихорадочно пытаясь отыскать путь спасения для всех. И не понимая, как бороться, против мерзкой, непонятной сущности.

— Я мог управлять лишь малой людской частью. Мог приходить только во снах. И не имел возможности прийти на землю лично. Меня породила тьма, она и не пускала к свету. Это серьезно ограничивало мои возможности.

— Какова во всем этом моя роль? — Ноэ отвлекся на разговор, и магические путы ослабили захват. Арман почувствовал себя свободней. К нему вернулась способность мыслить, говорить. Паника отступала. — Кто она для тебя? — от его голоса Жизель вздрогнула.

— Я тоже пала жертвой его соблазнов. Хотела власти над волками. Я была молодым оборотнем, полна тщеславных желаний, — она не оправдывалась. Лишь констатировала факт, своего падения.

— Но еще в ней крылась дремлющая сила. Я исполнил ее желания, и взамен привязал к себе. Окутав Шайну тьмой, я смог открыть для нее портал к себе. Она единственная могла находиться и на земле и подле меня, — Ноэ посмотрел на нее, щелкнул пальцами, и Жизель охнув упала на колени. — Но толку от нее было мало. Я не мог управлять, как хотел через нее. Не мог брать людскую энергию в необходимых количествах. Она сопротивлялась тьме. И была лишь рабыней для утех. Годная только чтобы скоротать мое одиночество, — он пренебрежительно фыркнул. — А потом и вовсе ей стало тяжело проходить через портал. Душа Шайны отвергала меня. Она хотела свободы. А я мог потерять единственную связь с миром. Стало понятно нужна свежая, чистая энергия.

— Я жила в вечном страхе, порабощенная, и готова была на все, лишь бы обрести себя, свою жизнь! — сапфировые глаза вспыхнули ненавистью.

— Верно, глупая, ты могла иметь все, а вечно сопротивлялась. Тогда я и предложил игру. Где ставка — воля. Шайна должна была выбрать главную фигуру, со светлой неопороченной душой. Смешать энергии, дать ему силу. А поскольку она была оборотнем, то сделать тебя сильнее, могла только превратив в аналогичное существо. Ваши энергии смешивались, художник писал картины, которые при моем вмешательстве могли открыть портал. Только силы все равно было мало. Нужно было много картин. Чтобы они образовали воронку, которая наконец-то освободит меня. Это была основной раунд игры. Были еще и иные.

— Чтобы мне хватало энергии для образования порталов. Нужно было больше тьмы. Ноэ соорудил доску с живыми фигурами, они питались волей людей. Он сказал, раз я хочу свободы, то должна победить на его же поле, — Жизель поднялась с колен, но голову по-прежнему продолжала держать опущенной. — Я находила порабощенных, одержимых людей, забирала их энергию и волю, превращая в безвольных рабов Ноэ, и кормила фигурки. Кто бы собрал больше энергии и использовал ее правильно, тот бы и победил.

— Это был мой отвлекающий маневр. Ты думала, что играла в игру, а на самом деле, брала энергию для открытия порталов. Получилось даже сильнее, чем я предполагал. Ваш тандем с художником стал неиссякаемым кладезем силы. Чем ближе ты к нему была, тем сильнее вы соединялись, и тем больше энергии получали картины. А на выставке, собранные в одном месте, в нужный час, они открыли портал, и я смог выйти на волю. Почти… остался последний шаг, чтобы я стал по-настоящему свободен, — он поднял руки вверх, и темный туман, закружил над Ноэ.

— И вот это результат твоих деяний? — Габи показала рукой в направлении преподавателей, стоявших как зомби, в ожидании команды от своего господина.

— Академия, стала моим местом силы. Тут обитали мои самые преданные рабы. Я кормил их с лихвой. Исполнял любые желания, привязывая к себе намертво. А расплата у их желаний одержимость, — зловещий смех разнесся по залу. — Я лишь использовал людскую природу не больше. Когда исполняется мечта, человек не чувствует удовлетворения, им овладевает жадность он хочет больше и больше. В случае с нашими друзьями, ими овладела одержимость. У каждого была своя, но за нее они готовы были пойти на что угодно. С годами академия превратилась в сердце моей тьмы. И именно тут я получу свободу.

— Селеста стала одержима своей внешностью. Ты помогал ей высасывать красоту у студенток, — Габи посмотрела на женщину, которую вовсе не заботил их разговор. — Академия — стала вашей кормушкой.

— Умная ты женщина. Только слишком чиста, аж тошно, — Ноэ скривился. — А господин ректор мечтал о признании, власти, деньгах. Я помогал ему красть талант у юных дарований. Чем больше благ они от меня получали, тем сильнее росли их запросы. Они питали мою тьму, создавая мне идеальные условия для триумфального освобождения.

— Что теперь с ними будет? — Арман за это время смог унять свой страх.

— Их души поглотила тьма. Туда они и отправятся, вскоре. Когда станут для меня бесполезны.

— Запросы росли, и им уже стало мало высасывать энергию из студентов, они стали убивать? Вот откуда эти изувеченные тела? — ненависть, жажда уничтожить темную мерзость придавала художнику сил.

— Они не убивали, Арман, — на лице подруги не было эмоций. Она была собрана, как натянутая струна. В любой миг готовая к бою. Сдаваться при любом раскладе она не намерена.

— А кто убивал?

— Довольно, болтовни, — их прервал голос Ноэ. — Мне нужно принести художника в жертву тьме, и наконец-то обрести свободу. Если продолжишь говорить — умрешь мгновенно.

Он стал медленно в облаке тьмы приближаться к Арману. Взмах рукой и за спиной оборотня образовался черный портал. Страх стал вновь заползать в душу, подавляя волю. Художник посмотрел на Жизель, и прочитал по ее губам одно слово: «Борись!».

Габи попыталась подойти, но один щелчок пальцев, и неведомая сила пригвоздила ее к полу.

Он искал путь к спасению, тьма подбиралась все ближе. И в душе его завыл зверь. Волк не имел страха, он рвался в бой. И Арман принял его, стал единым целым со своей второй сутью. Слился с ним и позволил взять контроль.

Как только художник перекинулся, страх исчез, был только противник, добыча, которого нужно разорвать. Он прыгнул на опешившего Ноэ. Вонзился зубами в его плечо, но тело было бескровным. Зубы проникали в вязкий холодный мрак.

Ноэ еще не обрел своего тела из плоти. Это была лишь энергетическая оболочка, довольно осязаемая. Арман не мог победить его, не мог нанести увечья, он лишь удерживал его, и то сомневался, что его сил хватит надолго. Но этот маневр, ослабил хватку, так что Жизель смогла передвигаться. Она подлетела к клубку дерущихся, окутанному тьмой.

— Арман, его нужно закинуть в портал! — и расправив крылья, стала кружить над ними, ударяя Ноэ молниями. И всячески пытаясь оттащить его во тьму.

— Нееет, — раздался душераздирающий голос за их спинами. Такой громкий и истошный крик, что на миг все замерли. Этого хватило Ноэ, чтобы вырваться и толкнуть Армана к порталу. Ноэ взмыл под потолок, а волка кто-то продолжал толкать.

— Фабьен! — из волчьей пасти вырвался удивленный рык.

А друг с какой-то нечеловеческой силой заталкивал художника в портал.

— Не мешай моему господину!

— Вот и жертва. Ты пойдешь вместо меня в портал. И я буду свободен! — Ноэ испустил победный клич.

Внезапно раздался выстрел, и удивленный вскрик. Фабьен упал на пол, издавая истошный писк. Габи сжимала пистолет в руке.

— Вот кто убивал студентов. Это ж твоя кровь была под телами, верно, — она подошла и пнула его ногой.

Арман замер. Вновь обратился в человека. И только теперь осознал, что портал его не затягивает. Он спокойно стоял возле черного отверстия, не испытывая страха. Вход во тьму был для него закрыт.

— Все честно и справедливо, у Шайны был свой главный игрок, у меня был Фабьен, — Ноэ кружил над ними зловещей тенью. — Он был одержим завистью. Вкусный порок, чрезвычайно вкусный.

— Меня всю жизнь окружали таланты. Начиная с отца и матери, у которых родился посредственный сын. Одноклассники, студенты, друзья, любовницы, они все были лучше меня. Я завидовал, и искал любой способ доказать, на что я способен. Ноэ — мой проводник в мир неограниченных возможностей, — он сдавливал рукой простреленный бок, морщась от боли, и продолжал свою одержимую речь. — Когда мы вас уничтожим, он подарит мне власть, сделает самым талантливым. Самые красивые девки будут мои, деньги, слава, признание, — с каждой новой фразой его глаза все больше заволакивал мрак. — Он дал мне силу забирать таланты у студентов. Но этого было мало, я хотел иссушить их до дна. Так я стал убивать. И буду продолжать. Вам нас не остановить!

— Замолкни, червь! — Габи выстрелила второй раз, уже в голову.

В глазах Фабьена так и застыло удивленное выражение. Он уверовал в свое бессмертие.

— Про него даже я не знала, — протянула Жизель.

— У меня таких скоро будет армия. А это был неплохой экземпляр, исполнительный, послушный. Впрочем, неважно, — Ноэ махнул рукой, и подлетел к Арману, окутав его туманом, стал выталкивать в портал. Ничего не получалось. Художник стоял на месте.

— Светлая душа. Тьма ее не принимает. А у тебя не достаточно энергии, ты сейчас исчезнешь, — Жизель подлетела и вытянула руки вперед, заставляя Ноэ отступать. — Ты теряешь своих приспешников и силу.

— Нет, не может быть! Картины, я вобрал их в себя! — он мотал головой, зрачки бешено вращались.

— Не все картины. Одна, там, где заключена особая сила любви, надежно спрятана. Убирайся, Ноэ! — Из рук Жизель вырвался световой луч и ударил его, приближая к порталу.

— Глупышка, ты связана со мной. И я утащу тебя! А прежде, его сердце замолкнет, — он ударил ледяной молнией в сторону художника. Жизель успела подставить крылья, и они вмиг покрылись инеем, и потом и вовсе опали, и она упала на пол. Черные крылья вспыхнули ледяным синим пламенем и исчезли.

Портал стал втягивать Ноэ. Он кричал, сопротивлялся, но все было бесполезно, тьма призывала его обратно. Когда он скрылся во мраке, Жизель подползла к порталу, и сделала какие-то манипуляции руками, помещение озарилось ослепляющим светом, а потом все померкло.

Арман подбежал к Жизель — она едва заметно дышала. Сапфировые глаза блестели от слез.

— Все закончено, — прошептала, едва шевеля губами.

— Что ты сделала?

— Я отдала свою силу, слою темную суть, чтобы запечатать портал. Он больше не выберется оттуда… Хочу на воздух…

— Что с ними делать? — художник кивнул в сторону преподавателей.

— Они теперь безопасны и многое сотрется из их памяти…

— За то из моей ничего не сотрется! Статья найдется для каждого, — ухмыльнулась Габи. — Вы идите, я тут сама разберусь.

— Как ты собираешься объяснить это все? — Арман удивленно посмотрел на подругу.

— Это уже мои проблемы. Выметайтесь.

— Спасибо, — он благодарно улыбнулся. Подхватил Жизель на руки и понес к машине.

Бережно уложив на заднее сиденье, повез ее к Дамьену. В дороге муза заснула.

Три дня Арман не отходил от ее кровати, пока альфа выхаживал девушку. Она была едва жива. Нечто изменилось в ней, художник ощущал, словно умерла какая-то часть.

Когда по прошествии трех суток муза открыла глаза, Арман держал ее за руку.

— С возвращением, — улыбнулся, почувствовав как с души упал огромный груз.

— Ты тут! — в глазах появилось слабое сапфировое мерцание.

— Отдыхай и набирайся сил, художник нежно провел рукой по ее волосам.

Еще неделю они провели в стае у Дамьена. Пока Жизель окончательно не поправилась.

— Так у тебя теперь нет силы и крыльев? — они сидели у огромного старого дуба.

— Нет. Я теперь обычный оборотень, как и ты.

— Не жалеешь?

— О чем жалеть? Сила, власть — все пустое, — она положила голову на его плечо.

— Я рад, если теперь ты будешь жить в гармони с собой, — Арман вздохнул. Понимая, что время настало.

— С тобой, — прошептала с придыханием.

— Жизель… ты жива, нам всем ничего не угрожает. И теперь наши дороги расходятся, — заготовленные фразы давались с трудом. Но иначе нельзя было.

— Я не понимаю, — он подняла голову, всматриваясь в его лицо, пытаясь найти в глазах, опровержение словам.

— Не могу простить тебя. Ты играла жизнями на шахматной доске. Ты играла мной. Для тебя я был пешкой. Пусть потом все для тебя изменилось. Но я не могу закрыть на это глаза. Просто не могу. Пойми… — он встал, намереваясь уйти.

— Арман, я люблю тебя! — и столько искренности, столько теплоты было в каждом звуке родного голоса. Сердце художника разрывалось на куски.

— А я болен тобой, — он сделал шаг назад, борясь с искушением заключить ее в объятия. Прижаться к желанному телу, поцеловать манящие губы. Но тогда он пропадет, окончательно, безвозвратно, — И эта боль съедает меня.

— Мы истинная пара. Мы созданы друг для друга. Это судьба и ее не изменить, — крупные слезы катились по щекам, никогда он не видел на совершенном лице столько боли и отчаяния. В эту минуту он ненавидел себя, за то, что причиняет ей страдания.

— Я все же попробую вырвать тебя из сердца. Оторвать от себя, и стать цельным. Мне уже не привыкать к боли, — он послал ей воздушный поцелуй. — Постарайся быть счастливой, Жизель, — повернулся и пошел прочь.

Муза не побежала следом, Она лишь повторяла:

— Я люблю тебя, — художник слышал ее, даже когда ехал в машине домой. У него хватило сил не повернуть машину обратно в лес к ней. К своей единственной. Той, которую, он не смог простить, и всегда будет продолжать любить.

Эпилог

Прошло шесть месяцев…

Арман сидел у озера и рисовал картину. Рядом на маленьком столике стоял бокал красного вина. На холсте в окружении цветов снова была она. Только теперь облик Жизель больше походил на человеческий. Более в образе не было черных крыльев, тайн и загадок.

Снова она была рядом только на картинах. Его муза. Художник смотрел на свою работу с улыбкой. Он ощущал ее незримое присутствие. Душа давно успокоилась. Он принял себя и зверя. Стал цельным. Кошмары, детские страхи, переживания, все ушло. Он нашел себя, тут в маленьком домике не берегу озера.

Смотрел на плавающих уточек, слушал пение птиц, и ощущал гармонию. Он был счастлив. Почти…

Полгода назад Арман уехал из города. Продал квартиру, чтобы не было соблазна вернуться. Уволился с работы. Нашел уединенное место, подальше от цивилизации и купил себе маленький домик.

Он больше не боялся своего зверя. С удовольствием обращался и бегал по лесу. Рисовал и восстанавливал душевное равновесие. Еще он скучал. Муза продолжала жить в сердце. Вырвать ее не получилось, впрочем он и не пытался. Осознавая бессмысленность затеи. Но он уверял себя, что все сделал правильно. Останься бы он рядом, вместе с одержимой любовью росли бы обида и ненависть.

Вначале ему нужно было примириться с собой. Пережить случившееся. Пугала его только одно, как он проведет жизнь без Жизель? Но художник старательно отгонял эти мысли. Но порой тоска становилась невыносимой, помогала только странное ощущение ее присутствия. Оно удерживало его на месте. А временами так хотелось помчаться на ее поиски. Просто обнять. Прижать к себе, вдохнуть дурманящий родной аромат.

Недавно к нему в гости приезжала Габи. Возлюбленный в приказном порядке увез ее в отпуск. История с академией, отразилась на карьере подруги. Были найдены множественные финансовые махинации, доказаны кражи работ студентов, и другие нарушения. Почти весь преподавательский состав получил наказания. Хотя многое и стерлось из их памяти.

Ректор попал за решетку. Туда же отправилась и Селеста. Некоторые преподаватели были уволены. Кто-то отделался штрафом.

После капитальной реорганизации академия возродилась вновь. Словно и не было в ее истории черной полосы.

Арман немного посекретничал с подругой. Узнал, что в ту ночь, именно Жизель позвала Габи. Когда художник убивался горем и ни на что не реагировал. Все же во многом их спасению он благодарен именно настырному копу, и ее по истине отменному чутью.

Во время расследования, Габи сблизилась со своим начальником. Два трудоголика, одержимых одним делом прекрасно спелись. И размолвки у них случаются только по рабочим моментам, и то, как подозревал Арман, это доставляет парочке непередаваемое удовольствие.

Нелегко пережил художник предательство лучшего друга. Слишком много в памяти было светлых моментов. Слишком глубоко в сердце поселился Фабьен. Но зависть, съела парня, не оставив ничего, от того добродушного и улыбчивого паренька. Хотя, в воспоминаниях Армана, он навсегда останется именно таким. Он нашел в себе силы простить. И сожалел, что друг так бесцельно потратил свою жизнь.

— На картине явно кого-то не хватает, — художник вздрогнул, услышав за спиной мурлыкающий голос.

— Кого? — повернулся, не веря своим глазам. Живое воплощение его грез. Его черный ангел стояла, сверкая своими огромными сапфирами. Сейчас она была земной, исчез загадочный орел, таинственность. И после полугодовой разлуки, она казалась такой родной, как никогда прежде.

— Тебя. На картинах я хочу видеть нас вместе, — маленький топ и короткие шортики, почти не скрывали идеального тела. Как же он истосковался по ней.

— Только на картинах? — он лукаво прищурился.

— И в жизни, — муза смущенно улыбнулась. Откуда в ней взялись скромность и нерешительность? — Если позволишь…

— Позволю… родная, — больше Арман не мог сдерживаться, он вскочил со стула, притянул ее к себе и обнял, так сильно, что услышал хруст костей. — Душа моя… — шептал, целуя, изголодавшийся, до сих пор одержимый. Припал к сладким губам, целовал неистово до крови, и все было мало. Как он смог прожить без нее полгода? Немыслимо!

Разорвал одежду, пожирая глазами тело, совершенное, манящее, податливое. Скинув с себя одежду, поднял на руки и рывком вошел в нее. Вселенная взорвалась фейерверком, торжество страсти и любви. Сейчас он обладал ей всецело, полностью.

Жизель обвила его стройными ножками:

— Мой волк, единственный, — в сапфировых глазах зажигались звезды. Впервые она была счастлива. — Прости меня… за все прости… — извиваясь в его руках, она плакала, сладко-солеными слезами раскаяния.

— Простил, за все простил, — шептал он хриплым от страсти голосом. Их пронзила вспышка удовольствия, одна на двоих, соединяющая души. И в этот миг стена непонимания рухнула, превратилась в пыль. Они кричали, торжественно с надрывом. Целовались и слизывали слезы со щек друг друга. — Ты же останешься со мной?

— Я всегда была с тобой, — засмеялась и потерлась сосками о его грудь.

— Следила за мной? — художник стал целовать шею, пьянея от сладкого вкуса истинной.

— Я бы не выжила вдали от тебя.

— Отчего же не появилась, не подошла? — он прижал ее к себе еще сильнее, чувствуя, как член вновь набухает. Он никогда не сможет насытиться своей музой.

— Тебе нужно было время, — Жизель покрутила бедрами, вызывая сладкие судороги во всем теле.

— Теперь мне нужна только ты, — Арман стал двигаться, ощущая ее тесноту и гладкость. Судорожные, быстрые, хаотичные движения, наполненные истинной энергией любви. Самой сильной, без которой все в жизни теряет всякий смысл. — Моя пара. Моя жена. Моя возлюбленная.

— Только твоя… навеки… муж — слова пропитанные страстью, искрение. Их обвенчали небеса, а души прошептали клятвы верности и любви. Впервые она раскрылась для него полностью, и за этот миг Арман был готов простить все. Он больше ни о чем не сожалел. Пройдя через горести, художник обрел бесценное счастье. Его музу, Его ангела. Его истинную.

Очередной взрыв удовольствия и они ощутили, как два сердца сплелись воедино и навсегда.

Конец