Костер трещал и сыпал искрами от скармливаемых ему все новых дров и щепы. Вокруг весело гомонили, спорили, резались в карты и кости, бряцали оружием и разношерстным доспехом. Несколько гибких эльфов изгибались под музыку мелодичной мандолы, струны которой перебирала молоденькая человеческая девушка с красивым и злым лицом. Время от времени помогать эльфам вызывался один и то же гном, но был так поддат, что все путался ногами, заваливаясь в истоптанную траву. Неподалеку от танцующих расселись кругом с десяток рассказчиков, путая друг друга противоречивыми новостями из разных частей страны.

Каля-Разбойница сидела неподалек от последних, задумчиво перебирая пальцами тугую тетиву. Два раза подходил Фэнн, настойчиво приглашая ее присоединиться к нему в пляске. Сегодня давний и верный товарищ был в особенном угаре, выдавая такие финты, что даже режущиеся в карты и кости игроки поневоле косились на фигуру бравого плясуна, чем немедля пользовались их противники по игре. Но отчего-то Сколопендра не разделяла его веселья. Казалось бы, отчего не жить, да не веселиться? Война окончилась победой, да и давно была она, война-то. Уже не менее трех годков прошло с тех пор, как последний латник Железного был выбит с уделов короля Златоуста, а всея страна получила изрядный шмат земли, пополнивший и без того процветающий край. Жизнь была вольна, лук и стрелы по-прежнему били без промаха, а старая рана, полученная во время последних боев, давненько уж не беспокоила Калю. Уж два большака прошло, как по маслу, без распрей и смертоубийства. Словно какой разбойничий дух, походя, по-свойски благословил всю Вольницу, ибо такого не случалось уже давно, чтобы без крови расходилась ее братия.

А все ж неспокойно было на душе у Кали. И чем дальше, тем муторнее становилось ей жить. Словно какая-то заноза сидела в груди, словно о чем-то она забыла, а о чем — не вспомнить никак. Уже две луны как поселилось странное беспокойство в ее душе, но ни вольные дела, ни крепкое вино, ни даже Фэнн не помогали изгнать от себя это чувство.

— … врешь, как дышишь, Ухан! — донеслось до нее со стороны рассказчиков. — Брешешь, как кобель, да не стыдобишься!

— Да чтоб меня выворотень порвал! Есть дорога через Выжью Сечь! Да как хороша дорожка! Прямая и ровная, словно эльфийская стрела! Только не мощёна рази, так энто все впереди. Светлый комес Казимир деньгу не жалеет, хозяйство свое поправляючи.

Каля подняла голову, всматриваясь в рассказчика. Хубер Ухан долгое время промышлял в восходных землях, да только без особого успеху. Владетель тех земель, что принял наследство аккурат перед войной, страшно не любил разбойничков. Вот именно, что страшно. Давно уж остыла последняя капля кипящего масла на оголенном мясе останнего из баловавших на дорогах светлого комеса Казимира Выжского разбойника, а Вольница до сей поры старательно обходила его земли. Уж больно лют был хозяин. Лют и безжалостен. Впрочем, кому, как не Кале было это знать.

— … и че, так он те и замостил дорогу! Ить есть же дорога, да как хороша — в обход Сечи. С чегой-то бы светлый решился на такое разорительное дело? Нет, все-то ты брешешь, Ухан!

— На-кося! — с торжеством прогрюкал Ухан, показывая смачный кукиш. — Ниче-то не знаешь, вот и молчи себе! В самом сердце Сечи у комеса Казимира объявилси новый вассал. Да не кто-ните, а цельный король! Хоча сейчас он и на барона-то не тянет. Да не просто так, а тот самый, чьего дочку комес поцелуйчиком целомудренным со сна векового-от поднял. Вот через эти-то земли и тянется дорога до самой восходной границы казимировых владений. Да я сам по ней ходил!

— Не верю! — гнул свое широченный гном, опираясь на огромный топорище. — Не верю и все тут! Ить столько гадости в той Сечи, почитай, вся нечисть, мракоборцами ишшо не истребленная, вся там и собралася! Они дорожку энту живо…

— А вот тебе! — определенно, сегодня Ухан был королем общего внимания. Вести, которые он принес, подлинно занимали. — Уж на что новый комес рачителен да хозяйственен, да к простым кметам ласков! А вот с чегой-то взъелся он на всех паразитов рода людского, уж сколько их ни есть! Мракоборцы-то, почитай, со всего королевства дорожку в его замок протоптали. Да и с соседних тожа, бывает, заглядывают. С ними ест, пьет, да и на денюжку не скупится. А и токма одно развлечение и знает его светлость — за нечистью лесной гоняться. Да не просто так, а да полного истребления. А уж как лютует, ежели какую тварь живьем поймат — не передать словами. Давеча Бага Рождича поймал за грабежом какого-то обоза, так тот еще легко отделался — всего-то вздернули его, делов-то. Ну а зверье тамошнее, из Сечи, знатчица — тому ваще житья не стало.

— Как так — не стало? — тонкие брови Кали сошлись на переносице. Услышанное наполнило душу гневом. — Ить не трогат никого зверье то в Выжиге! Если только сам не сглупишь, да не сунешься! С чего дурит-то светлый комес?

— Почем мне знать, Калька? — резонно пожал плечами рассказчик, отправляя в рот еще щепотку табаку. — Едино ведаю, выжигский комес, поговаривают, опосля войны того маленько… тронулси, что ль. Хозяйство свое поставил на широку ногу. Его-то земли, почитай, больша всех от войны-то пострадали. Ну да он оправился быстро, хорошо хозяйство, ежели с умом-то подойти. Восстановилси богаче прежнего, токма ему с чегой-то мало показалось. Давненько стояла в землях комесов Выжигских Сечь, да не трогали они ея, али опасались чегой-то, а можа, по другой причине. А последний взъелся на нее пуще аспида. Собрал воинов, мракоборцев нанял, да и дунул прямехонько туды, в Сечь, знатчица. Люди бают, клялся-божился всю нечисть поизвести в своих-то землях. А пуще всего, — рассказчик вдруг понизил голос, — молодой комес ведьм не жалует. Уж двух поймали, да вину за них признали — своей рукой казнил обеих. Да так, что страшнее не придумаешь. Я сам не видал, но слыхивал — жуть, что с нима творилось! Опосля тех казней народ смурной уходил, ровно с королевких похорон. А комесу хоть бы что. Застав понастроил, на кажной — по большому отряду, да все в Сечь похаживает. Дорогу проложил прямо по лесу, через владения вассала своего, Стреха Древнего. Не замостил покаместь… Да и застав в Сечи не настроил, а токмо думаю — года за два сделает по-своему. Да к тому мигу ни одной нечистой твари в Сечи не останется.

Перед глазами Кали встало лицо Казимира. Не злым было это лицо, и жестокость в нем явилась только тогда, когда свидеться пришлось с ним в последний раз.

Ухану зальстило общее внимание. Найдя нужную историю, он, похоже, решил обмусолить ее со всех сторон. Никогда доселе его не слушали с таким тщанием.

— Ну, знатчица, старается. Порядки в своих землях навел железные, опять же воинов нанял, теперь нашему брату ходу туды нет, — обстоятельно продолжил рассказчик, поглаживая куцую бороду. — За дорогами следит, мосты поправляет, да, почитай, в кажной харчевне сам побывал, повычистил от людишек лихих. Ну и того… нечисть истребляет, леса вырубает, те, что под Сечью, да под поля пахотные пристраиват. Ничем не похаять — хозяин! А токмо того… кметы те, что на земле его живут, вольные и не вольные, не знают, радеть им или горевать.

— С чегой-то? — заинтересованно переспросил сидевший напротив разбойник. По всему видать, самое интересное Ухан приберег напоследок.

— А того, — не стал долго мурыжить тот, — что всем комес их хорош — молод, умен, рачителен и в бою не знает равных. Вот токма голова у него как есть с червоточиной. Кметы его бают, из тех, кто в замке прислужниками, что как ни вернется хозяин с делов ратных, али объездов хозяйственных, так запирается в своих покоях, и никому туды ходу нет. И пьет он так, что соперников ему в энтом деле не найтить. Как бочки замковские опорожнит — так снова человеком делается, и все, знашь, лекарей к себе зовет. Да не каких там шарлатанов, а тех, кто хоть малехо в магии кумекают. Запрется с ними и не выходит, бывает, неделями. А токмо то ли стращат чем-то, то ли платит так, что будь здоров, а ни один еще не проговорился, что там гложет светлого комеса.

— Вечно с ними, господами синекровными, не по-людски, — проворчал гном, вращая острием своего топора по пыли. — Мож, проклятие какое на ем? Болеет светый комес?

— Здоров, как бык! — торжествующе гаркнул Ухан, пристукивая себя по колену. — Уж казалось бы и пьет, и воюет, не прерываясь, а нечисть — она так просто умирать не желает, сами должны понимат. А ровно изо дня в день все краше становится, точно девка на выданье. Не видать по нему, что болен али немощен, ну да сам я не видал, почем купил — потом продал, отдариваться нечем…

Каля резко поднялась. Голос Ухана и страшные его слова все звенели в ее голове, когда твердо и решительно шла она к привязанным у коновязи лошадям, едва помня себя от гнева…

Казимирова земля разительно отличалась от того, кой вид она имела года три назад, когда в последний раз доводилось Кале побывать в этих краях. На что рачительным хозяином был благородный Золтан, но сын его отца далече переплюнул. Проезжая неторопливой рысью, Сколопендра наблюдала возделанные поля, большие стада всякой скотины, крепкие мосты и чистые деревни. Через каждый десяток дорожных мер за крепким свежим частоколом был разбит добротный лагерь оборуженных кметов. Разбойникам и в самом деле нечего было делать в землях Выжигского комеса.

Но что-то не нравилось Кале в этом кажущемся благополучии. Богатства были настоящими, а кметы — видимо довольными. И все же…

Замок открылся вдруг и нежданно. Каля в удивлении разглядывала молодой сад, разбитый на той самой земле, что всего-то три годка назад стонала под копытами вражьих коней. Да и не место было здесь для сада. С трех сторон к низкому холму, на котором стоял дом Выжигских комесов, подступало болото. И каких же трудов стоило осушить хотя бы часть его, чтобы оно сыростью своей не гноило нежные древесные корни!

Почти все деревья сада были сливовыми. Двое садовников, подвязывавших сломанную ветку разлапистого куста, замахали ей руками. Всадница махнула в ответ, пришпоривая коня.

Подвесные ворота были опущены. Той же неторопливой рысью Каля въехала во двор замка мимо флегматичных стражей на карауле. Стражи было много, стояла она собранно, и смотрела, куда нужно. Однако одинокую всадницу в зеленом плаще, скрывавшем штаны и рубаху заместо женского платья, с одним только луком за спиной никто не задерживал. Лишь когда она спешилась в просторном убранном дворе, к ней, не торопясь, но и не мешкая, подошел молодой слуга, голый по пояс. В волосах его застряло сено.

— Пожалуйте коня, милсдарыня, — обратился он, ловко ловя поводья. — Конюх я тутошний. А сами идите вон в ту дверцу, там приемная его светлости. Только ежели вам нужен сам комес, то вы все ж опоздали. Можете прям счас разворачиваться да и ехать обратно. И возвращайтесь не ранее, чем через три седьмицы, да еще пару дней.

Похлопав коня по шее и одарив парня улыбкой, Сколопендра пошла к указанной двери. При старом хозяине, как помнилось ей, тут размещалась караулка стражей. От прежних времен, остался только очаг в нише, да оружейная стойка, вырубленная в камне. В просторном, приземистом помещении, кроме Сколопендры, однако, не оказалось никого. Пустые лавки вдоль стен выглядели сиротливо, да и двустворчатая дверь в саму приемную комеса оказалась заперта.

Оглядевшись по сторонам, Каля прислушалась. В замке царила тишина. Нахмурив брови, разбойница толкнула дверь, проходя в следующий зал, а затем и дальше, не встречая ни одной живой души, и не слыша ни одного звука, указавшего бы, что в замке есть люди. Казалось, вся жизнь осталась во дворе: в парнишке-конюхе, хрумкающем сене коне Сколопендры, да в стражах, украдкой боровшихся с зевками. Непохоже было, чтобы хозяин сколь-нибудь боялся дурного от гостей, либо вообще их ожидал. Ни слуг не увидела Каля, ни воинов. Скрывать ему, как будто, тоже было нечего. Постояв немного в смежной с приемной комнате, по виду рабочим кабинетом комеса, Сколопендра мельком оглядела свитки, рассыпанные по столам, отметила хорошо нарисованную карту окрестных земель, и решительно развернувшись, выскочила прочь, на двор.

С последней встречи, королевской лазутчице не доводилось бывать в полюбившихся ей землях. Поначалу Фэнн все противился, да и дриады, к которым эльф отвез Сколопендру на лечение, не позволяли ей отлучаться от священной рощи. После, едва разбойница смогла ходить и садиться в седло, пришел приказ, повелевающий вернуться Калине из Бржечнича в леса Засечья. Поехали вместе. Фэнну не было нужды оставаться в роще у диких дриад, а Сколопендре не так тяжко было на душе. Все не шли из ума гневные слова Казимира, и время никак не лечило незаслуженно нанесенную шляхтичем обиду.

В одном из залов, как поняла Сколопендра, отведенном для прислуги, она и наткнулась на дюжину кметов комеса. Несколько женщин, сидевших с шитьем и пряжей на коленях, даже вскрикнули от неожиданности.

— Мир вам, добрые люди, — проговорила Каля, глядя на испуганно вскинувшихся слуг. Сухой, сморщенный старик, подслеповато щурившийся на пришелицу, ответил за всех.

— Мир и тебе, милсдарыня, — остальные молчали, только испытывающе глядели на Калю, ловя каждое движение незнакомки. — По делу, видать, ты приехала, только не принимает светлый комес сейчас, должны были тебе во дворе сказать.

— Сказали, — кивнула Сколопендра, опираясь о грубо сколоченный стол. — Токмо шибко мне ваш владетель нужен. Издали к нему ехала, чтобы теперь обратно вертать.

Слуги заметно расслабились. Просторечный говор и манеры незнакомки растопили недоверие и настороженность. Сколопендра улыбалась, говорила без гонора, да и выглядела не только как зажиточная странница, а как девица, не понаслышке знавшая о кметской жизни.

— Не принимает, все одно, шляхтич наш, — вздохнула одна из женщин, принимаясь сматывать шитье. — Добро бы, коли в конце месяца смог на людей глядеть.

Каля повела головой. Странные дела творились в богатых и процветающих землях комеса: при всем достатке, кметы явно чего-то побаивались.

— Али он бьет вас?

Ответом ей были недоуменные взгляды и испуганные улыбки молодых служанок.

— Что ты, милсдарыня, — покачал головой старик. — Казимир добрый хозяин, ласковый… Токмо… токмо как находит на него, лучше не ходить, да на глаза к ему не попадаться.

Сколопендра подошла ближе, останавливаясь перед старым кметом.

— Расскажи мне, — попросила она, — с делом я к нему приехала, и без ответов не уеду. Где мне найти вашего комеса, добрые люди? Не наврежу я вам, и вины ваше в том не будет. Сама пойду к нему, и за вас заступлюсь.

Старик поежился, перекинулся с остальными тревожным взглядом. Женщины пошептались, и затем поднялась та, что сидела с шитьем.

— Не хочу греха на душу брать, да видать тебе, милсдарыня путница, и впрямь нужда великая припала, коли ты нашего комеса хочешь теперича видеть… Пойдем, покажу куда иттить тебе надобно. Только… оружие тут оставь. Хоч и силен наш комес, да не боится гостей своих, а не след к нему оборуженной входить. Не ровен час — беда случится.

Пожав плечами, Каля оставила лук. Отстегнув, уложила ножны с коротким мечом. Женщина вышла через другую дверь, не забыв как подобает уложить свое шитье. Каля вышагивала с ней рядом, оглядываясь по сторонам. Коридоры, залы и покои, мимо которых вела ее прислужница, казались убранными, но нежилыми. Да и сам большой замок Выжигских комесов ровно повымер. Кале такое было непривычно. По всему видать, холостой да бездетный комес был до того непритязателен в своем вельможном быту, что даже те немногочисленные слуги, на которых наткнулась Сколопендра, готовили да обстирывали даже не его, а, скорее, замковую стражу.

Каля ждала, что безмолвная проводница повернет направо, к вельможным покоям, но та прошла дальше, туда, где располагались хозяйственные помещения. Остановившись перед дверью, ранее как будто бы ведшей в замковые прачечные, служанка остановилась, и обернулась к Сколопендре.

— Дальше сами найдете, милсдарыня, — понизив голос, пояснила она. — Как пройдете комнату, аккурат за следующей дверью в самую купальню попадете. Кормилец-то наш там со вчерашнего вечера пропадает.

— Со вчерашнего вечера? В купальне? — Ушам своим не поверила Каля. — Что ж вы, никого не пошлете, чтоб хоть узнать, жив ли ваш комес! Да он там утоп!

Проводница замотала головой, попятившись.

— Не могет он утопнуть, милсдарыня. Живой он, да неужель не слышите?

Пылая возмущением, Каля прислушалась. И вправду, сгашенные толщиной добротных стен, из-за двери доносились какие-то звуки. Но трудно было себе представить, чтобы их мог издавать Казимир.

— Лютует кормилец, — делая охоронный жест рукой, тем временем пробормотала проводница. — Ну, так токма второй день-то пьеть. Не меньше седьмицы должно пройтить, пока он успокоится.

— А чего он вообще пьет-то? — Осведомилась Каля, с изумлением вслушиваясь в крепкие ругательства, коие сумела разобрать среди прочего крика, да треска бьющейся глиняной посуды.

— А кто его разберет, милсдарыня, — женщина пожала плечами, явно желая уже оставить гостью, и вернуться в людскую. — Как домой вернется, так и пьеть. Да много так, милосердные боги! Никогда не видала, чтоб кто так пил. И того… милсдарыня, — тут голос служанки сошел до шепота. — Вы там… поосторожнее с его светлостью. Он когда буйный… чего угодно могет… а силы у него на четверых хватает, откуда только что берется. Поостереглися б вы входить, а то у двери стойте, чтобы, знатчица, ежели кинется все-таки, так выскочить смогли бы. Он сам так и упреждал нас, коли по совсем уж неотложному делу зайти надо будя… А вы женчина молодая да справная… мало ли ведать, что ему в голову взбредет, да простят меня боги…

За дверью грохнуло. Сколопендра вздела бровь.

— Ладно, не беспокойся, — проговорила она, берясь за кольцо. — Справлюсь как-нить с вашим комесом. Знаю его маленько, ужо сумею совладать.

— Помоги вам боги, милсдарыня.

Дверь за Калиной спиной грюкнула, плотно прикрывшись. Девушка оказалась в небольшой узкой комнате, в которой не было ничего кроме двух широких низких лавок, да нескольких винных бочонков в углу. На одной из лавок в беспорядке громоздилась мятая и грязная одежа, да валялись пыльные сапоги. Видать, слуги настолько боялись входить к господину, что со вчерашнего дня даже не принесли ему чистого. Каля еще раз вызвала перед мысленным взором облик Казимира и пожала плечами. Образ спокойного и выдержанного рыцаря, спасшего ее от поругания подлыми холопами, да и вообще завсегда выказывающего более всего сдержанность и терпение на все ее выходки, никак не вязался с тем, что ей приходилось слышать за следующей дверью. На миг ей даже расхотелось входить, когда вслед за крепким ругательством до слуха ее донесся смех. То не был раскатистый мужской хохот, который довелось ей услышать от Казимира однажды. Смех комеса более всего походил на хихиканье безумца. Что-то опять грохнуло со страшной силой и вдруг все смолкло.

Осторожно приблизившись к следующей двери, Сколопендра глубоко вдохнула, и распахнула ее, готовя ко всему. Однако увиденное все равно поразило.

Весь большой зал комнаты занимала купальня, самая роскошная из ранее виденных. Выложенная камнем дорожка вела средь растущих прямо из пола вечно зеленых кустов к цельному небольшому пруду, вырытому в полу и также обложенному камнем. Из стены журчали два источника, стекая прямо в рукотворный пруд. Куда же девалсь из него вода, Каля не углядела. Зато углядела сор и черепки, наваленные под ногами в таком количестве, что по полу нельзя было пройти босиком, не поранившись.

Хозяин замка нашелся тут же. Комес сидел спиной к Кале, по пояс в воде. То ли пруд был широк, но мелок, то ли было в нем возвышение для сидения. Он не мог не слышать звука открывшейся двери, но даже не повернул голову, узнать, кто осмелился его потревожить.

Встревоженная не на шутку Сколопендра шагнула вовнутрь купальни. Тут же в нос ей шибануло винным духом, да настолько густым, что у девушки едва не закружилась голова. Приблизившись, она поняла, в чем тут было дело — вода в пруду была сильно мутной с красноватым оттенком, словно в нем же только что кололи свинью или другую скотину. Только не кровь плескалась в комесовой купальной лохани, а разбавленное водою вино.

Обойдя пруд по краю, Каля наконец увидала Казимира спереди. И вид молодого комеса поразил ее едва не более всего в его замке.

— Пдай… ще вина… девка!

Спутанные мокрые волосы налипли на лоб и щеки, закрывая один глаз. Наклонив голову набок, шляхтич потряс головой, прищурил набрякшие, веки, и шумно вздохнув, махнул на Сколопендру рукой.

— Шшевлись… — пробубнил он. Безвольно откинувшись спиной на пологий, выложенный изразцами скат пруда, Казимир громко икнул. — Ус. с… снула чтоле… к… кррва мать…

Каля медленно опустилась на край. Вся злость, все негодование, собранное ко встрече с выжигским комесом, испарилось. Не таким помнила она уверенного, сильного и немного вспыльчивого шляхтича знатного дома. Что-то незнакомое затаилось в огрубевших от злости чертах, словно комес незримо боролся с мутью, пятнающей сердце и душу молодого правителя Выжиги. Не веди Калину цель, отступилась бы разбойница, согласившись со слугами. Казимир и впрямь выглядел страшно, и тяжелую руку хозяина замковые кметы знали явно не понаслышке.

— Хватит ужо, — покусывая губу, сказала разбойница. — Годе тебе пить.

Казимир с трудом поднял тяжелую голову. С десяток ударов сердца глядел наливающимися кровью глазами на Сколопендру, силясь разглядеть.

— Т-ты кто? — Едва ворочая языком, вытолкнул из себя Казимир.

Каля поднялась на ноги. Отшвырнув ногой черепки, расчистила место подальше от пруда. Казимир следил за ней с вялым безразличием, окутанный пьяным мороком.

— Подай вина! — Оскользнувшись локтем на плитках, украшавших скат, заорал Казимир. — Т…ты…девка!

На ходу засучивая рукава, Сколопендра подошла к комесу, глядя на того сверху вниз. Подняла один из уцелевших кувшинов, перевернула и, держа за ручки, как следует потрясла. Последние капли вина давным-давно были выпиты или разлиты шляхтичем.

— Нету вина. Кончилось.

Каля вгляделась в покрытое медной, жесткой щетиной лицо Казимира. По словам служанки, выжигский комес топил лють в чудовищных жбанах с крепким вином, да в таких количествах, что и семеро здоровых кметов с лужеными глотками могли вусмерть перепиться за пару дней. Но не выглядел Казимир как запойный пьяница. Ни багровых щёк, ни истощения, рано или поздно подкрадывающегося к несчастному, разбойница не заметила — а уж видала она на своем веку разного пошибу выпивох будь здоров! Глаза, правда, глядели мутно, точно не соображал вовсе комес, ну да и понятно то было. Всяк на месте Казимира не выдержал бы и первых двух кувшинов. Не такого ожидала Сколопендра. Шляхтич выглядел точно больной духом, но не телом. Крепости мышц, перекатывавшихся под незагорелой кожей, позавидовал бы любой рыцарь. Словно хворь и разложение чурались буйного выжигского правителя.

— Нету? — Глухо, с угрозой переспросил комес, цепляясь скрюченными пальцами за край пруда. — А т-ты…откель знаишь? Ты… — сморгнул шляхтич, — кто?

Сколопендра протянула руку, убирая налипшую прядь со щеки Казимира.

— Сколопендра, — улыбнулась она. — Не помнишь? Ничо, светлый комес… энто дело поправимое. Что же ты так? Один тут сидишь… — Разбойница опустила руку в воду, взмучивая красную жидкость. — Да и вода давно остыла… А давай-ка тебя в покои отправим, да в сухое переоденем?

— В..ви…

— Вина не будет, — твердо, но с лаской в голосе, сказала Сколопендра, — пока не выберешься из купели, да в вид человечий себя не приведешь.

— Курр…ва…

Разбойница вздохнула, опуская кисть в мутную, взбалмученную воду, и нашарив руку Казимира, крепко сжала.

— Нет, — покачала головой она. — Каля меня зовут. Калина.

Моргнув, Казимир по-куриному склонил голову набок, прищурившись на Сколопендру сквозь застилавшую очи муть. От этого нового взгляда, в котором не смотрелось ни проблеска разума, Кале вдруг стало не по себе гораздо более, чем доселе.

— Я понял, — почти связно молвил комес, подбираясь в воде. — Это ты, п-подлая… шлюха! Т-ты н-не д-дождалась, и… решила с-сама прийти к-ко мне. Д-дрррянь!

Каля едва сдержала крик. Пальцы Казимира с нежданно страшной силой стиснули ее поглаживающую руку. Мощный рывок — и девушка, не удержавшись, соскользнула в мутную грязную воду. Всем своим крепким телом притиснув ее к гладкому дну купели, так, чтобы из воды показывалось лишь ее лицо, шляхтич, не без труда ухватив обе ее кисти, прижал их к камню над ее головой. Яростно сопротивлявшаяся Сколопендра с ужасом поняла, что ее усилия пропадали втуне — пьяный до беспамятства шляхтич мог шутя бороться с бером. Тот Казимир, которого она помнила три года назад, так бы не сумел. Склоненное над ней лицо комеса исказилось в полудикой гримасе, и в нем было столько ненависти, что Каля едва не впервые в жизни по-настоящему испугалась.

— Теб-бе стоило… прийти раньше, в-ведьма, — прошипел он ей в лицо, обдавая винным запахом. — Я… д-давно готов вновь пок-кориться теб-бе… но я н-никогда н-не приполз бы к т-тебе сам!

— Стой, шляхтич! — Успела выкрикнуть Сколопендра до того, как ее уста накрыли губы Казимира. — Каля я, разбойница! Али не узна…

Она задохнулась. Пьяный комес вложил в свой насильный поцелуй такие дикие силу и страсть, точно уста разбойницы было единым, чего он желал долгие годы и не мог получить. Свободная рука его властно шарила по девичьей груди, спускаясь ниже, к ременной пряжке кожаных штанов…

— Комес! А ну, прекрати! — Вырвавшись, не своим голосом крикнула Сколопендра, извиваясь, будто вьюн. — Будя тебе, паскудник! Ну, кому говорят!

Теперь глаз Казимира видно не было — он зарыл лицо в ее мокрые волосы. Вином от него разило с такой силой, что Кале казалось — сейчас ее вывернет наизнанку. Страшнее всего было то, что она ничего не могла поделать — крепкие мужские руки, привыкшие к оружию и кулачному бою, безжалостно сдавливали ее тело, точно тисками.

— Т-ты эт-того хотела? — Невнятно бормотал комес, дыша перегаром. — Эт-того, к…урва? Н-ну т-так п-п-получай!

По-прежнему удерживая руки, он рванул рубашку на ее груди. Сколопендра изогнулась, хватая казимирово ухо, но ее зубы нашли только пустоту. В тот же миг тело шляхтича перестало давить на нее. Перевернувшись в воде, девушка, отталкиваясь ногами, отползла к стенке. Казимир, шатаясь, стоял на коленях в нескольких шагах от нее, и в налитых глазах его был ужас.

— Боги, д-девка, — что было сил потирая лицо руками, проговорил он. — З-зачем т-ты пришла? Я м-мог т-тебя убить! Я чт-то г-говоррррил не ходить ко мне без причины!

Пошатываясь, он кое-как поднялся на ноги и, оскальзываясь, выбрался из купели. Подобрав валявшуюся у края простыню, Казимир завернулся в нее и поднял трясущуюся руку, указывая, как ему казалось, на дверь.

— Вон отсюда, — проговорил он куда тверезее, чем раньше. — И держи яз-зык за з-зубами о том, что т-тут было. П-получишь н-на две кроны б-больше к ж-жалованью. В-все, проваливай.

Едва договорив, комес вновь упал на колени, попав рукой в бутылочный осколок. Бессвязно ругаясь, он добрался до стены, по которой стекала вода, и, тронув один камень, из-за чего поток усилился, сунул под него лохматую голову. Судя по гусиной коже, укрывшей его в мгновения ока, вода была холодной.

Оскальзываясь на мокрых плитках, Сколопендра выбралась из купели, зажимая на груди разорванную рубаху. Бросила затравленный взгляд на широкую Казимирову спину, и подойдя к двери, пинком распахнула её настежь.

— Эй! Люди!

Раскатистое эхо прокатилось по замку, затихая в дальних покоях. Каля передернула плечами; сквознячок, гуляющий между распахнутой купелью и пустыми залами, холодил кожу, заставляя Сколопендру стучать зубами.

— Челядинцы!

Ледяная тишина развернулась тесемкой осторожных, крадущихся шагов. Приглядевшись, Сколопендра различила старого кмета, да ту самую женщину, что вызвалась быть ей провожатой. Вытянув шеи, слуги жались у входа в зал. Каля поманила их рукой к себе, стискивая зубы.

— Приготовить комесу сухое переодеться, — по-хозяйски распорядилась она. Кметы подобрались, точно уверенный тон гостьи заставил их вспомнить об обязанностях. — Постелите чистую постель, да велите кухарке собрать на скорую руку чего пожевать.

— Как же ты, милсдарыня, — запричитала кметка, нервно тиская руки, — с ним справисси? Почитай, хозяин наш упрям что твой вол становится, и силен, пуще…

— Справлюся, — прервала женщину Сколопендра, — ступайте, сделайте как я сказала. Не гоже комесу пьянствовать ровно мужику деревенскому. Идите, идите, обо мне не пужайтесь. Ужо как-нить слажу.

Кметы переглянулись и попятились, повинуясь жесту разбойницы. Оглядев налипшую к коже рубаху, Каля прикусила губу.

— Энто…Ишшо, коли сыщется мне чего женскаго, переодеться…

Кметка понимающе закивала, окидывая фигуру разбойницы наметанным взглядом.

— На худой конец мужескаго принеси, — проворчала Каля, обхватывая себя за плечи, и растирая ладонями остывающую кожу. — Да торопитесь ужо, — хмыкнула она, захлопывая дверь перед изумленными слугами.

… Казимир все еще стоял под источником. Холодные струи хлестали его по плечам, стекали на спину водяными змейками, собирались под ногами лужицами. Запахнув рубашку, Каля подошла совсем вплотную. Постояла, глядя на комеса. Казимир мотал головой, что-то бормотал про себя, но слов Сколопендра не различила.

— Очнулси, болезный, — негромко позвала она. Комес дернул лопатками, выставил в её сторону руку.

— Велено было…убирайся…

Сколопендра протянула руку, тронула рыцаря за плечо, испугано отдернувшись на его резкое движение.

— Казимир? — Позвала она. — Погляди на меня. Каля я. Разбойница. Помнишь ли?

Она отшатнулась, едва комес обернулся к ней. Но в проясневших глазах Казимира уже не было ни люти, ни пьяной дури, ни безумия. Убрав со лба мокрые волосы, сильно отросшие со дня их последней встречи, он протер ладонью посиневший нос и дернул щекой.

— Где ж тебя забыть, — различие с тем, другим, который только что дышал ей в лицо перегаром, и рвал одежду, было таким разительным, что на миг Каля усомнилась, не демон ли нашел пристанище в теле Выжигскго комеса. — Только ты, почитай, одна и могла вломиться к вельможному шляхтичу, когда тот лют, пьян, и может убить. Тебя ж предупреждали. Всех предупреждают, я распорядился.

Последние сомнения рассеялись. Тверезый светлый комес Казимир остался тем же рыцарем Казимиром, которого ей пришлось сопровождать к его замку несколько лет назад. Разве что усы с бородой отрастил по дворянской моде, да телом крепче стал, раздавшись в груди и плечах, ровно все время свое посвящал битвам да разъездам.

— П-пойдем, в предбаннике п-посидим, — заговариваясь малость, предложил хозяин, едва держась на ногах. — Скажешь, зачем п-пожаловала, пока я в разуме.

До скамьи комес дошел сам, отказавшись от помощи, и даже стараясь держаться от Кали как можно подалее. Хотя и изрезал ноги, наступая на осколки да черепки. Против ожиданий, эта боль не только не разлютила, а еще более отрезвила шляхтича. Опустившись на лавку, он несколько раз глубоко вздохнул, но сказать ничего не успел. В двери робко просунулся первый слуга со стопкой чистой одежи.

— Извинений от меня не жди, — сидя на постели и старательно прикладывая мокрую тряпку к пылающему лбу, проговорил шляхтич. — Ибо хоть шкуру с меня дери, я не помню, что творил. Очнулся только, когда виски от холода заломило, да тебя увидал, ровно после утех любовных. А предупреждать тебя предупреждали, чтобы не совалась. Так что себя вини, дриада. Не мог я знать, что ты мне под руку подвернулась.

Каля, сидевшая у его постели в платье покойной дочери почившего комеса, разгладила складку на кружеве. Казимир настоял на встрече с ней тотчас же, как слуги помогли ему подняться в его покой. Видать посчитал, что дело Кали было важным, раз даже не захотел проспаться после пьянки.

— Вижу, спешное у тебя ко мне дело, — словно прочитал ее мысли комес. — Оттого и зазвал тебя к себе. Расскажи, что привело тебя в мой замок? Помощь нужна какая, или так просто, проведать?

Сколопендра отвела взгляд, расматривая узорчатый подол платья, спрятала кривую усмешку. Не о проведывании думала она, когда собиралась к Казимиру. Да и старая обида, затаившаяся глубоко внутри, видимо, не остыла до сих пор. Жарко плеснуло в груди у лесной разбойницы, так что и скулы и кончики ушей заалели.

Но норов, как и язык, готовый выложить все, что на уме, удержать не смогла.

— Ужо всяко не с проведываниями я пожаловала, благородный рыцарь, — желчно заметила Каля. — Чай не нашего энто ума да положения дело, знатных господ навещать. Статью не вышла. Охвициальным положеньем. Токмо на твою милость и уповаю, — блеснув разгоревшимися глазами, продолжила Сколопендра, — ить бают, зол ты до нашего брата вольного. Так и норовишь вздернуть на суку, как кто на глаза попадется. Леса, рекут, у тебя все чистые стоят. Ну, супротив того, што ранше тута вытворялося. Почитай годка три я сюды не наведывалась, больша все слухами пробавлялася. От оттуда и знаю, што леса твои кровавыми стали.

Умолкнув, следила разбойница, уж не переменится ли в лице комес, не начнет ли лютовать? Казимир, подцепив свежую мокрую тряпку, приложил её ко лбу, глядя на Сколопендру почти безразлично, словно давая той выплеснуть все, что на уме было.

— Помощи мне от тебя не требуется, — сведя брови над переносицей, продолжила Каля, — а приехала я к тебе по делу. Говорят, житья от тебя не стало чудинам всяким, в Сечи испокон времени проживаючих. Мракоборцы да маги пришлые изгнали их со своих мест, дорогу вон проложили, под твое указание. Да токмо не оставляешь ты чуд в покое, травишь, яко врагов смертных, ажно в самые дальственнные углы забираешься, невесть чего ищучи.

Влажные после борьбы в купели волосы Сколопендры свободно струились по плечам, укрывая спину точно широким, кащтановым плащом. Подхватив влажнуюю прядь и накручивая ту на палец, Каля подняла на комеса серьезные, посуровавшеие глаза.

— Что ведьм не любишь, я уже поняла, — тихо заметила она. — Через них, могет быть, и остальным житья нет. Только, думается мне, причина здесь глубжа кроется. Оттого и приехала я к тебе: знаешь, я ведь половинка от человека да дриады, и Сечь люблю, невзираючи на диких её обитателей. Больно мне слышать, как изводишь ты созданий диковинных, да токмо и за тебя больно, — вздохнула Каля. — Расскажи мне, светлый шляхтич, какая хворь-безумие тебя терзает? Можа, вдвоем справимсси? Сам знаешь, девка я дурная, да тебе не ровня, однак, можа сгодится тебе и мой бедный умишко? Все одно, коли не заладится у нас дело, так лучше знать заранее о причине разладу. За оружье, — криво ухмыльнулась Сколопендра, — я завсегда успею хвататься. Да и помню я ишшо комес, как ты мне когда-то жизнь спас, чтобы не бить в спину.

Казимир снова шлепнул тряпку в ведро с ледяной водой и, пошарив там, выудил новую. Покрасневшие от пьяной бессонницы глаза испытывающе смотрели на Калю.

— Так вот зачем ты ко мне приехала, — проговорил, наконец, он, опираясь спиной о высокую подушку. — Опять лезешь в дела не свои, окаянная ты всеспасительница. Да лезешь, не подумав. Как всегда.

Калю кольнуло воспоминанием — кажись, ее уже называли так, и даже, могет быть, сам комес. Казимир тем временем сложил тряпку и устроил ее на своем лбу.

— Замуж бы тебе, — неожиданно сказал он, заставив Калю подскочить на месте от изумления. — Мужа, да детей побольше. Шибко, смотрю, инстинкт материнский в тебе развит, да излить тепло душевное не на кого. Это ж надо выдумать — чудов лесовых защищать! А знаешь ты, что чуда эти не просто живут — они еще и едят? Выходят из Сечи, да и расползаются по всем землям человечьим. И хорошо бы, какой мракоборец выследил да убил. А пока не выследит, много ль доброго сделает то чудо? Ты мать, у которой страх дите сжевал, видала? А мне вот частенько видеть приходилось, особливо из тех деревень, что ближе всех к Сечи стоят. Мои-то земли вокруг нее, проклятой, расположены.

Видя, что Сколопендра с пылающими от возмущения щеками желает что-то сказать, комес предостерегающе поднял руку с тряпкой.

— Погодь, я еще не закончил. Слушай уж, раз пришла. Не дело, когда посреди земель твоих — территория, над которой ты не властен. Цельное вражье войско пройдет, никто и не заметит — так с Сигирдовым отрядом было? Запамятовала, небось? А я помню, и зло разбирает, как приходится припоминать. Должно быть дороге, а как ей быть, когда любая стрыга или лешак при ней пастися станут? А разбойничкам — тем и вовсе ходу быть не должно, ни на моих землях, ни где еще, — голос его посуровел. — Леса мои, говоришь, кровавыми стали? А когда шайка здоровенных мерзавцев, коим в мастерской бы трудиться или землю пахать, вырезает цельные обозы, это на землю водица льется? Когда одинокий кмет с женою либо дочкой до соседнего села проехать не может — налетит такая ватага, и… сама понимаешь. Налетала небось с ватагами-то? Видала, что бывает?

Сквозь сжатые вокруг тряпицы пальцы Казимира на одеяло потекли струи теплой воды.

— Я не сразу лютым стал, — тише проговорил он, нежданно смягчаясь. — Три недели по краю гонцы ездили с распоряжением моим — иль прийти с повинной всем вашим, сколько их на моих землях промышляет, или уйти совсем. Одного гонца поймали, ведаешь ли, что с ним сотворили? О чем говорят тебе слухи? Нет, Каля. Советовали мне наказывать разбойничков, чтоб иным неповадно было. Я послушался доброго совета, и все верно — нет более разбоя в землях моих, везде один и тот порядок, законами королевства установленный. И ежели уж суждено моим лесам быть кровавыми, пусть это будет кровь отступников, а не честных кметов и их жен.

Комес откинул голову на подушку, прикрыв глаза. Свежую тряпицу за мгновение до этого он положил на лоб.

— Говори, что хотела, — молвил он, не открывая глаз. — И иди себе уже. Переночуешь у меня, а завтра поедешь с миром. Мне представлялось, спешное у тебя ко мне дело, а ты сюда явилась обиды старые вспоминать да в дела мои лезть. Не дозволенно такого никому и ты не особая.

Поминать разозленной Сколопендре дела свои было все равно, как сунуть палку в гнездо гадючье, да пошуровать там как следует. Поднялась Каля на ноги, и как ни горели у неё скулы, а губы ни кривились, едва не выталкивая слова обидные, совладала с собой.

— Дело у меня и впрямь к тебе осталось, — тихо проговорила она. — И коли хочешь знать, ты людей защищаешь, а я тех, к кому сызмальства меня относили, да проклинали почем зря. Чудины в Сечи всякие водятся, врать не стану — с некоторым токомо мечом и можно поговорить. А что лезут они ровно червь дождевой из земли, не через голод да из злости, а через людское вмешательсто, о том думал ли ты, комес? Сколько твои маги да мракоборцы драконов за эти три года видели? Всего двух! Почему, знаешь ли? Потому как всяк болван, нацепивший шпоры, да привесивши меч на поясок, тотчас норовит подвиг какой учудить, да непременно штоб какой заковыристой головой зал се приукрасить. Через вот таких рыцаренков житья драконам не стало. Те что были прежде, старые — дальше в Сечь подались. Что помоложе, да к месту насженному привязаны — под меч попались, аль иззверились. А ить прежде оно не так все было. Мир был меж чудами да людским племенем. Ты, Казимир, мантикора видал-то, нет? Почитай и не знаешь, кто такая. Ронял ли слезу, пение сирен слушаючи? А знают ли твои кметы да ты сам, как горит жарко саламандер, да какие узоры могёт ребятишкам показывать на шкуре? Нет? Ну, так и я не знаю, повывелись все саламандеры.

Сколопендра вздохнула, и с горечью в голосе продолжила.

— При дворе короля Златоуста дамы одна другой рядиться богаче да причудливее. Тухфельки из драконьей кожи с яхонтовыми пряжками уж как любят. За меха стрикотеры готовы волосья на голове друг дружке драть. Ить невдомек йм, што последняя стрикотера детенышей не принесла. Драконам житья не сталося; охотнички все сокровища норовят отыскать, али яйца стащить. А, — махнула рукой разбойница, — не понять тебе, любезный мой комес. Будешь на своем стоять, а я на своем. Потому как человеков я хоч и понимаю малость, все одно место мое серед подобных мне. Стал быть, — шагнула к двери Сколопендра, — есть у нас с тобой время до утра, подумать, смогем ли мы конхфликт наш уладить. Потому как помню я, каким ты был, да видала, какой порядок навел в землях отцовских. Боле всего, — понизив голов, проговорила Каля, — за тебя испугалась. Обидел ты меня шляхтич в наше последнее свидание, крепко обидел. До сих пор, — Сколопендра подняла руку, касаясь груди, — вот здесь ноет, точно игла засела. Ить мне от тебя ничо не надобно было, ни тогда, ни теперь, окромя посольства от выженцев. И сорвалась я из Вольницы только ради тебя, потому как помощь тебе требуется. Уж не обессудь, дурная я девка, да горячая, а все одно. Коли смогу быть тебе полезной, чтоб совладать с твоей бедой — все сделаю, что в силах моих будет.

Взявшись за дверное кольцо, Сколопендра обернулась, беспечной улыбкой прогоняя с лица печаль.

— Доброй ночи тебе, комес, — весело пожелал она, отвешивая шутливый поклон. — Уж не серчай, но я кметам велела спрятать ключ от винного погребка понадежнее, чтоб спалось тебе крепче. С утра свидимся.

— Старый, не слышишь, штоль?

Пожилая кметка сердито смахнула со стола крошки от нарезанного каравая, и запустила тряпицу в древнего, сгорбленного старичка, примостившегося у горячей печи. С утра вернувшись к делам, слуги все шепотом передавали вести, усмехаясь и подмигивая друг дружке.

— Зловредная ты баба, Маришка, — огрызнулся кмет, старательно раскуривая длинную пеньковую трубку. — И чавой-та тебе не сидиццо на одном месте? Ерзаешь, будта под подол устюков колючих набрала.

— Поговори мне, — рассмеялась Маришка, обтирая руки о передник. — Комес встал ли? Можа пора поскребстись к ему в дверку осторожненько? Чай не пил и не ел вчера, болезный. Надоть ему отвару укрепляющего отнесть, слышь ли, бирюк старый?

Прищурив глаза, кмет ухмыльнулся, старательно сжимая оставшимися зубами мундштук трубки. С прошлого вечера в замке почти до вторых петухов никто спать не ложился. Все ждали, уж не разойдется ли комес, не начнет ли бить посуду да изрыгать ругательства, от которых волосы дыбом вставали да в горле ком перекатывался.

— Собери поднос, язва, — буркнул кмет, приваливаясь к нагретому каменному боку печи. В очаге, в огромном котле тушилась зайчатина с овощами, собранными поутру расторопной кухаркой. — Отнесу вскоре.

Суетясь вокруг стола, Маришка мельком глянула в распахнутое оконце, поднесла ладонь к глазам, закрываясь от солнца.

— Ужоль мазель Каля то в саду гулять изволят? Рано-то как встала…

Кмет хмыкнул, выпуская изо рта дым колечками.

— Почитай, ишшо и не ложилась со вчерашнего, — сказал старик. — Ввечеру все по замку бродила, ровно тень. Потом в библиотеке старого комеса сидела до третьих петухов.

— Откель знаешь? — Обернулась Маришка.

— Не спалося, — растянул губы в улыбке старик, — видел, как оне со свечой читали до раннего рассвета. Дважды приходил проверить, уж не страслось ли чего с девицей? Ан нет, токмо хмурая больно была, да печальная. Потом, видать чегось надумала, свечу задула, да вон из замка подалась. Под деревком прикорнула, в травке лёжучи. Ну а после я не видал, — пыхнул трубкой кмет, — сон и меня сморил.

— Позвал бы мазель к завтраку, — покачала головой Маришка. — Ить она вон какая худенькая, да и со вчерась маковой росинки во рту не держала. А ну, кыш, — замахала руками на старика Маришка, — расселся, ровно пень. Иди, зови молодую госпожу откушать, чем богаты! Да комеса подымай, колода ты старая.

— Цыц, женщина! — Выпрямив спину, гаркнул старый кмет. — Ты жа меня помоложе бущешь, а глазья штоль не глядят совсем? Вон хозяин наш! Сам в сад пожаловал. Какого ляду-то мне там делать? Пущай погутарят о своем, о господском.

В то утро комес поднялся еще до рассвета. Обычно после запоев тело долго было как не своим, а тяжелая голова напоминала о выпавшем из жизни времени тупой и муторной болью. Но это пробуждение было иным. Словно что-то произошло в его жизни, что-то до того приятное, что едва открыв глаза, Казимир улыбнулся зарождавшемуся утру — впервые за долгие месяцы. Сев на постели, он обнаружил, что голова почти не болела, а тело было справным и полным сил — как в походах, где он не брал в рот ни капли вина. В том дело было, что на этот раз пьянствовать пришлось не более двух дней, или в чем ином — разбираться не тянуло. А тянуло к другому — сей же миг отправиться на поиски его внезапной гостьи, которая — как хотелось надеяться комесу — еще не успела покинуть его замка.

Рассвет только-только занимался, окрашивая небо над болотами в нежные розовые цвета. Каля, если только она не уехала вчера, что вполне могло случиться, еще, должно быть, спала. Подавив вздох, Казимир справился с лицом, так и норовившим расплыться в улыбке. За последний год он уже почти успел забыть о разбойной дриаде, расставание с которой долгое время наполняло его душу тянущей тоской. Да и тупой занозой в груди сидели несправедливые слова, брошенные ей в лицо во время последней их встречи. Долгое время после этого Казимир терзался чувством вины за нанесенную девушке обиду. Казалось ему — обо всем передумал светлый комес, приняв решение никогда более не встречаться с ней, дабы не терзать сразу две души несбыточным, на случай, ежели придется. А вот чего не смог предугадать — это навалившегося на него тоскливого одиночества, которым ранее он никогда не тяготился, да пустоты вокруг, когда всегда раздражавшая его разбойная девка не сыпала попеременно шутками да оскорблениями, норовя довести до бешенства. Года три назад, выходя из шатра, где лежала изувеченная шпионка короля Златоуста, Казимир уже знал, что теряет друга — возможно даже, лучшего из всех, что у него когда-либо были. Будь она мужчиной, он приложил бы все усилия, чтобы не отпускать ее от себя никогда. Уж очень тепло было рядом с ней, тепло и покойно.

Вот только Каля была женщиной. А значит, не вышло бы ничего хорошего из дружбы с Казимиром ни для него, ни для нее.

Казимир вновь подавил тяжелый вздох. После долгого времени разбойница вновь явилась пред его очи — очевидно, чтобы вновь лишить покоя. Хотя есть ли он у светлого комеса, этот покой? И вот поди ж ты — стоило дриаде показаться, как душа его, долгие месяцы бывшая погружена в сумрак, вновь осветилась лучом надежды… на что? Отчего показалось ему только сегодня, что жизнь его, которую он считал давно потерянной, еще может порадовать?

Комес мотнул головой. Разбираться расхотелось. Каля приехала навестить его, пусть даже пылая гневом на войну, что вел он с чудинами из подвластной ему Сечи. И, помня о давнем, ему приятно было видеть ее у себя в замке. Другое не важно. Они не договорили вчера, а значит, ей еще рано уезжать. А он наконец-то сможет проводить время с кем-то кроме воинов и слуг. С кем-то, кто когда-то был его другом.

Улыбнувшись вновь, комес подошел к окну. Ветер доносил запахи молодого сада. Сливы в этом году обещали богатый урожай.

Зачем он приказал засадить всю землю вокруг замка одними только сливами? Теперь уже и не вспомнишь. Может, рассчитывал, подобно отцу, тоже найти когда-нибудь в ветвях свою дриаду?

Сине-зеленое платье мелькнуло среди наливающихся соками молодых деревьев. Стройная девичья фигурка показалась, и пропала, потерявшись среди листвы…

…Трактир по вечернему времени был полон народу, однако знатную часть его занимала большая компания, расположившаяся сразу на нескольких столах. С полтора десятка оборуженных кметов в разношерстом доспехе гомонели куда поболее остальных посетителей, хоть пока и не думали буянить. Впрочем, до ночи было далеко, а вино опрокидывалось в глотки почти беспрерывно. Хотя безработные наемники частенько захаживали в трактир дядюшки Бо, и трактирщик не особо беспокоился — его заведение уважали, и особо не громили, а ежели и приходилось расходиться охмелевшим кметам, дежурившие неподалеку стражники живо усмиряли буянов. В свое время пришлось немало заплатить за то, чтобы получить от властей разрешение построить трактир в полуквартале от караульного помещения, но дядюшка Бо еще ни разу не пожалел об утраченных звонких монетах. Стража поспевала к нему куда скорее, нежели ко всем прочим, и урон заведению никогда не бывал непоправимым.

Пока же не приходилось беспокоиться. Пировавшие наемники ели, пили, орали песни и лапали служанок, однако столов не ломали, да и похоже, все были в добром расположении духа. Ссор меж ними не слышалось. Разве что один из них, молодой медноволосый парень с благородным лицом честного бастарда, подвергался шуточкам всей остальной компании, но принимал их с улыбкой, должно быть, уже давно привыкнув.

— А все-таки скажи, Шляхтич, какова она из себя, Елицка, в постели-то? Чай вчерась-то она вокруг тебя увивалася, стерва!

— Дык он ея от ворот поворот-то дал, али не слыхал ты, Рвано Ухо? Что его вельможности дочка бакалейщика? Ить он прынцессу все ждеть!

— Гляди, как бы невинность твою ведьма с леса не покрала!

Компания все хмелела, хмелел и обсмеиваемый бастард. Он уже начинал горячиться на самые оскорбительные выпады сотоварищей, стуча кружкой по столу, и пока еще незлобно отругиваясь, когда в трактир вошел новый посетитель. Обведя взглядом помещение, он решительно направился к столам, занимаемым наемниками.

Видимо, выведенный из себя, бастард вскочил, собираясь разбить кружку о голову своего обидчика, когда на плечо его опустилась тяжелая рука. Обернувшись, молодой воин увидел перед собой высокого худощавого незнакомца, оборужение которого дивило своей необычностью.

Одним прикосновением остановив горячившегося бастарда, незнакомец стремительно шагнул к Ждану Колоброду, без труда угадав в нем главного.

— Мне нужен отряд не менее десяти опытных воинов, — без предисловий, даже не поздоровавшись, молвил незнакомец. — Очень опытных воинов. Плачу золотом.

Гомонившие доселе наемники примолкли, настороженные видом необычного заказчика. Ждан нарочито не торопясь, сбросил с колен трактирную девку и обернулся к клиенту с безразличным выражением лица.

— Да ты, кажися, слепой, али дурной, вельможный господин, — проговорил он, щурясь. — Не видишь, робяты-то мои отдыхають? Прийди завтра, тогда и потолкуем.

Незнакомец нетерпеливо дернул головой.

— Завтра мы должны быть уже в пути, — резко сказал он, брезгливо выдерживая полупьяный прищур главаря наемников. — Или я сей же час найду других людей, которым не лишними покажутся тысяча двести гривен золотом. По сто каждому из десяти и триста — атаману.

Челюсти наемников потянуло книзу. Колоброд тоже был удивлен.

— Ты часом не объелся белены, господин? За что ты собираешься платить такие деньги?

— Я пробыл у нее больше двух месяцев, — ни разу за время своего рассказа так и не подняв голову, угрюмо бормотал Казимир. — За это время… произошло много всего. Я не мог противиться ей. Слишком сильны были ее заклятья. И… жестоки. Из фраз, что она роняла иногда, я узнал о ее ненависти ко всем благороднорожденным, а в особенности — к мужчинам. Уж не знаю, с чего, не успел вызнать… Видать, обидел кто, а может, на чувства любовные не ответил? Думается, скорей второе. Помнишь, когда-то удивлялась ты, с чего мракоборец к ведьме в логово полез, да нас с собой потащил? Я уж тогда подумал, что не мракоборец был наш заказчик, назвался мракоборцем, чтобы мы помогли ему до логова ее поганого добраться, а так бы мы нипочем за ним не пошли. Тоже, должно быть, под заклятьем ее ходил, да маялся, как я теперь маюсь. За два-то месяца кем только не получалось быть для этой сумасшедшей бабы. И рабом ее я был, и псом цепным, и… даже мужем. Тогда-то, мыслю, наложила она на меня заклятие свое. Когда сбежать-то мне посчастливилось, у самой границы леса настигло меня ее слово. Сама за мной не поспела, видать, много всего лишнего в зелье ей сонное я намешал, — кривая усмешка на миг прочертила комесово лицо. — А только радости от свободы мне тож не случилось. Кричала она, почитай на весь лес. А может, слова ее только я и слыхал? Не ведаю. О том, что навек привязан теперь я к ней, крепче, чем супруг привязан. И не поять мне более ни одной женщины, хоть какая будь у нас любовь. Но для пущей радости наградила она меня здоровьем да силой, которые ничем не попортить, да только и выхода им тоже нету. Ты — женщина, и представить не можешь, что такое здоровье мужское при евоной же немощи! Ведь почитай, каждая женщина в землях моих мне принадлежит, да любая с радостью за меня б пошла! А только какой из меня муж? А?

Комес разжал кулак. Кислый сливовый сок тек у него между пальцев.

— Не сразу поверил я ей, — поспокойнее закончил он, впервые за все время тоскливо взглянув в лицо Кали. — Не получалось проверить. Тому и отцу-то Славяны не сразу открылся, в точности не узнал покудова, врала подлая ведьма иль правду казала. Ну а поцелуй тот, что я тогда… как ты помнится сказала — сорвал? Мне все и сказал, все сразу. Всем телом, коль хочешь знать, к тебе я рвался, да только естество мое молчало. Ну, нравится слушать такие речи? Для того ты приехала ко мне? Погодь, не закончил я. Немного осталось, терпи. Главное еще. Слова те обидные, что, вижу, жгут твою душу до сих пор — не мог я их не сказать. Видел я, что прав король, и шибко я тебе полюбился, хоть ты, может быть, сама того не замечала. Да и мне ты по сердцу пришлась, хоть язык окоротить бы тебе на добрую треть. Думаешь, гордость вельможная вчерашнему бродяге любиться с лазутчицей мешала? Ну и дура, — с неожиданной горечью бросил он. — Не скажу, что чувствовал я любовное томление, но до того недалече оставалось. А толку с того? Ежели я никому мужем быть не могу кроме… кроме как той проклятой ведьме? Ну и… брякнул я тогда первое, что в голову взбрело. Крепко ранил я тебя, сам знаю. А только к лучшему оно, через сердечную-то рану да обиду приязнь скорее вытекает, прав я, Каля? Ведь не с добром, а с мечом ты ко мне прискакала, чуд своих оберегати. Ну и… скачи обратно теперь. Обещаю я облавы на них прекратить, да только дорогу, через владения Стреха что пролегает, охранять все ж придется. Если какое чудо на нее выскочит — пусть не обессудит. Как есть посекут. А всем другим — пусть живут, лишь бы плодились не особо, да кметов бы моих не жрали.

Усмехнувшись, Казимир поднялся, подавая руку Кале.

— Вишь, какие дела, — пытаясь согнать с лица румянец, уже совсем спокойно молвил он. — Своего ты добилась, да про мою беду узнала. А только помочь навряд ли чем поможешь. Тут никто не поможет, с кем только я ни говорил. Посмертное это заклятье. Да самое интересное — ежели стервь эта ранее меня ноги протянет, мне от этого легче не будет. Да только ежели то случится, заклятие будет и вовсе необратимым. Эх, Калина. Ну как, довольна ты теперь? Расскажешь кому, или сделаешь милость — смолчишь? Лекарей-то молчанье я за гривны покупал, а чем купить твое?

Сколопендра непривычно смолчала, вкладывая ладонь в руку Казимира. Удержала комеса, становясь напротив него.

— Ничем не купить, — поднимая голову, сказала она. — Вижу, тяжко тебе далась эта речь, шляхтич, разбередила старые раны. Только одного ты, видать, не понял. Не могу я тебе вреда причинить. Ни словом, ни мечом.

Тяготясь повисшим молчанием, Казимир всмотрелся в задумчивое лицо девушки, невольно загляделся на веснушки, усыпавшие нос и скулы. Оттого и пропустил, как перехватила его взгляд разбойница.

— А вот дурнем тебя назвать могу, — вдруг улыбнулась Каля. — Как есть вельможный дурень и есть!

Казимир нахмурился, стискивая пальцы на тонком девичьем запястье.

— Не серчай, — рассмеялась Сколопендра, перехватывая руку комеса, — беда у тебя великая, так ить и я у тебя есть! Ну, што вытаращилсси, — переходя на просторечный говор, ухмыльнулась разбойница, — всякой палке другой конец сыщется.

Вспрыгнув на корягу, так что теперь выжигский комес оказался с дриадой вровень лицом к лицу, Сколопендра уперла руки в бока.

— Здравием да силой тя не обидели, — оглядев крепкую фигуру Казимира, сказала Каля. — А коли в черепушке чего недостает, так на то есть ишшо одна голова. Годя тебе пить да буянить, пора делом заняться, поки умом совсем не тронулся. Стал быть, приворотное заклятье зловредная баба наложила, да к себе привязала? — Скороговоркой выпалила разбойница, разглядывая из под прищуренных век хмурого Казимира. — Значицца, надобно вернуться туда, да на месте ведьму-то и окоротить. Не верю я, што нету супротив того заклятья другого, чтоб освободило тебя. Как есть не верю! Эгей, — прищелкнув языком, улыбнулась Каля, — энто я к те вовремя-то поспела! Ну, што скажешь, вельможный комес — готов ли в путь дорогу двинуться, да меня в спутницы взять?

Брови девушки взметнулись вверх, едва она взглянула в буреющее лицо комеса. Даже во время рассказа о тайнах своих постыдных не приходилось ему так краснеть. Выдернув свою руку из ее, Казимир с треском хлопнул ладонью об ладонь.

— Ай да Каля, ай, разумница, — с третьего раза попробовав заговорить, рявкнул он, наконец, заставив Сколопендру отшатнуться. — А я вот тоже верю, что есть заклятье, которое б освободило меня от приворота этого гадостного. Да только кто снимет его с меня? Ведьма? А ты ее видала, эту ведьму? Ей лопнуть будет легче, чем даровать мне свободу! Иль думаешь ты, девка глупая, что не передумал я обо всех путях за три-то года? Да знаешь, сколько клериков посетил я? Все в один голос утверждают — не ведают природы моего заклятья, лишь понимают — навсегда оно. Понятно? Навсегда! Не поеду я никуда, — бросил он, остывая. — И не мели ты ерунды. С рождения судьба моя — терпеть беду от женщин, да я сам чую — недолго мне осталось. Дожить-то дай в спокое?

Улыбка Сколопендры угасла как огонек под порывом ураганного ветра. Плечи поникли, зеленые глаза, только что горевшие верой, потухли.

— Твоя правда, — голос разбойницы дрогнул, но она сумела совладать с собой, и продолжила, еще тише. — Глупая то была идея. Прости, шляхтич, не следовало мне так говорить, давать надежду.

Казимир кивнул, глядя вслед понурившейся фигурке. Приготовился к гневу, обидным насмешкам, даже, зная вздорный норов Сколопендры, готов был слушать оскорбления. Разбойница исчезла между деревьями, а Казимир все стоял, глядя на молодой сад.

— Чтоб тебя демоны взяли, — пробормотал наконец он, обтирая о бедро испачканную сливовой мякотью руку.

На душе было темно.

Кроме возделанных земель, да проложенных дорог, славились владения Выжигского комеса стражей. Набирал Казимир людей в городах да деревнях, подбирал смышленых, не жадных, обученных владеть оружием.

Отряды, выставленные вдоль проложенной дороги в Сечи, считались лучшими, но и о своих землях не забывал комес. В замке служили лично им отобранные воины, верные хозяину, умеющие держать язык за зубами, и глядящие в оба на самую маленькую тень.

Всадник на тонконогом черном коне натянул удила, сворачивая с наезженной дороги, ведщей к замку. Накинув поводья коню на шею, хлопнул его ладонью по крупу, пуская в рысь. Подождал, пока утихнет растревоженный конем кустарник, прижал к боку тонкий клинок в изукрашенных золотом ножнах, и бесшумно нырнул в зелень, растворяясь среди леса. Затянутых в кирасы стражников у ворот замка всадник разглядывал с полсотни выдохов, схоронившись в подлеске. Отметил зоркие взгляды, бросаемые ими на пустынную дорогу, мечи на перевязях, и тишину, наплывавшую на замок вместе с темнеющим вечером.

Где-то вдали замычала корова. Тренькнул рожок. Из ворот показалась пожилая кметка, несущая плетеную корзину, обвязанную тряпкой. Стражники поменялись местами, сблизились, видимо, беседуя между собой.

Незванный гость видел достаточно. Подавшись назад, так что не дрогнул ни один листок на кустарнике, он скрылся из виду. Только кое где, вдоль вытянувшейся крепостной стены, примыкавшей к болотам, временами колыхались ветви, или испуганно пискнув, вспархивала пичуга.

Уже второй вечер подряд с мига прибытия в его замок Кали-Сколопендры светлый комес Выжиги сидел на постели, меняя мокрые тряпки на голове. Попеременно он аккуратно обтирал разбитые губы. Левое ухо его, более всего остального пострадавшее в драке с Фэнном, заметно распухло, и только свежие травы на короткое время снимали пережевывавшую боль. И все же Казимир чувствовал себя не в пример лучше, чем накануне. С нетерпением ждал он визита Кали, сидевшей сейчас у сотоварища. В то, что она не придет, комес не верил. Разбойная полудриада обязательно должна была зайти к нему сегодня, хотя бы для того, чтобы основательно выругать «вельможного дурня». Того, что эльф воспользуется своим побитым станом и уговорит разбойницу уехать, давя на жалость, рыцарь не боялся. Он знал силу своей руки и верил, что нескоро еще эльф покинет отведенные ему покои своими ногами.

На дворе заливисто, задорно пропел петух, встречая первые часы ночи. Скомкав не лбу ставшую теплой тряпку, Казимир прислушался.

Через весь замок, проносясь плотным, могучим валом, неслась, обгоняя владелицу, забористая ругань. Шляхтич ухмыльнулся, бросил ненужную повязку в ведро и, оттолкнувшись от постели, вышел на центр покоев.

— Да чтоб тебе лопнуть!

Прямо за дверью влажно хлюпнуло; кто-то с грохотом уронил большое железное ведро. Казимир прислушался: приглушенный говор просил поостеречься, улещал, молил отступиться.

Со скрипом распахнулась дверь. На пороге, сверля комеса яростным взглядом, стояла разбойница. За её спиной, бледными тенями жались слуги, и блестели кирасы стражников, так и не решивших — стоит ли хватать под руки хозяйскую гостью, или просьбами да уговорами отвести от покоев комеса.

— Энто ты, что ж себе, злыдень, позволяешь! — Взвизгнула Сколопендра, нацеливая на Казимира пылающий взгляд.

Тяжелая ореховая дверь с лязгом захлопнулась, брякнув щеколдой. Шляхтич усмехнулся, складывая руки на груди. Сколопендра ярилась. То, что она пока не кинулась на него с кулаками, можно было объяснить избытком не выплеснутой злости.

— Едва не угробил мне друга лучшего, — стискивая кулаки и запрокидывая голову, продолжила разбойница. — А теперь ишшо и под замок посадил?

Казимир вторично улыбнулся.

— Ах, ты ж гадина, — не удержалась Сколопендра, стремительно бледнея. Россыпь веснушек заметнее проступила на коже, губы недовольно искривились. — Что, думаешь коли хозяин здесь, так и все тебе можна? За других решать удумал? Висельник, без кола и двора? Не много ли на себя берешь, милсдарь рыцарь? Без серьезных намереньев? Чай у тебя намерений поболе да посерьезнее будет! — Притопнула ногой Каля. — Ить ты чай своих делов решить не можешь, а туда же — за других выбирать вздумал! Ноги моей у тебя больш не будет! Живи как знаешь! Как был дураком, — с гневом бросила в окаменевшее лицо Казимиру разбойница, — так и помрешь!

Против ожиданий, на лице комеса не отразилось ни огорчения, ни гнева.

— А разве не сама ты говорила ему не целовать тебя? — С деланным изумлением переспросил он. — Думалось мне, самое время вступиться за тебя!

Сколопендра на миг обмерла.

— Да тебе какое дело! — Вспыхнула она. — Сам-то чего в саду в такой час делал? Прогуляться вышел, не спалось никак? А когда стоял, да все слушал, не решился заступиться? Чего ждал? Интересностей?

Оставаясь серьезным и странно спокойным, Казимир пожал плечами.

— Так я, почитай, только и подошел, когда он с руками-то полез, — хмыкнул он, делая шаг ближе к разъяренной разбойнице. — Пусть спасибо скажет, что на месте его не порешил, с разбойниками да с насильниками у меня в землях разговор короткий. За шею — да на ветку.

Каля презрительно усмехнулась, будто не верила ни в одно слово Казимира.

— Врешь, — устремив на невозмутимого шляхтича взгляд, проговорила она. — Дажно не стыдобишься. Все одно — кулаками опосля драки махать ужо поздна. За прием благодарствуй, токмо некогда мне боле сидеть в хоромах твоих, сложа руки. Фэнн как оклемается, сразу и снимемся с места. Тебе, — разбойница вздернула подбородок, — видать, ельфы уж не по нраву больно.

— Да нет, отчего ж, — комес шагнул еще ближе, остановившись напротив Кали. — Очень даже по нраву, а супротив эльфиек так вообще ничего не имею, — он обошел Калю так, чтобы оказаться между ней и дверью. — Ты погоди, не спеши. Уезжать собралась? А кто тебе сказал, — лицо его было отрешенным и флегматичным, — кто тебе сказал, что я тебя отпускаю?

Внезапно шляхтич бросился вперед. Не ожидавшая того Каля пикнуть не успела, как оказалась в его крепких объятиях. Притиснув ее к себе, Казимир склонился к девичьим губам. Глаза его смеялись.

— Целуй, девка, — с усмешкой проговорил он, глядя в яростные калины глаза. — Ведь все равно не отвертеться.

Завозившись в руках комеса, Сколопендра вдруг ударила. Без размаха, не издав ни единого звука, ткнулась лбом в улыбающиеся губы.

Казимир вздрогнул, отвернув голову, прижимая подбородок к плечам. Разбитый эльфом рот отозвался болью. Однако миг спустя он снова взглянул на свою гостью. Еще миг — и, встряхнув Калю, он силой приблизил ее к себе, в третий раз накрывая ее губы своими.

Разбойница не отвечала на его жадный поцелуй. Плотно стиснутые губы так и остались холодными, руки, впившиеся было в плечи шляхтича, бессильно упали вдоль тела. Казимир открыл глаза, всматриваясь в бледное лицо дриады.

— Словно неживая ты, Каля, — вздохнул, отпуская ее, комес.

Сколопендра вздрогнула всем телом. Руки, до того немощыми плетьми соскользнувшие с широких плеч шляхтича, взлетели, обхватывая Казимира. Одна ладонь погрузилась в отросшие медные волосы комеса, другая, прижавшись к пылающей щеке рыцаря, дрожала, словно разбойницу пробирал озноб.

Только что безучастная, словно статуи в дальних покоях замка, Каля прижалась к губам Казимира, целуя его со всем жаром, какой удерживала в себе.

Комес притиснул к себе тонкое девичье тело, словно в омут погружаясь в горячий калин поцелуй. На миг отрывался от ищущих уст, чтобы пробежать по щеке ее к волосам, и вновь приникал к ее губам, будто желая выпить до дна. В какое-то мгновение, не прерывая поцелуя, рыцарь подхватил девушку на руки и, дойдя до своей постели, присел на край, держа Калю на коленях. Отдав всю себя, полудриада оторвалась, наконец, от губ Казимира и, обняв руками его шею, прижалась к рыцарской груди. Комес уже привычно для нее опустил лицо в густые каштановые волосы Кали, обнимая за талию и плечи.

— И теперь хочешь уехать? — Едва слышно спросил он. Девушка мотнула головой, сильнее прижимаясь к нему.

— А ведь сразу я уразумел все, едва только глаза пьяные продрал, — продолжал бормотать куда-то в ее волосы всевластный комес. — Ровно как осветился весь дом-то мой. Да и самому как облегченье наступило. Рано я знамена свернул, ох, рано. Не таков мой род, чтоб одна только подлая баба под корень его извела!

Каля подняла голову, усмехаясь. Казимир встретился с ней глазами.

— Долго я думал, полночи, да весь день. Все пути как есть пересмотрел, да только не придумывалось мне ничего, — держа ее взгляд, говорил комес. — От нечего делать взялся амулеты да обереги, мракоборцами да магами нанесенные, перебирать. Пока на глаза мне вещица не попалась. Давно я не видал ее, почитай, с того дня, как с болот в комнату эту заскочил, в доспехи родовые переодеться, да волосы прибрать, чтоб не мешались. Ну, когда мы войско Сигирдово в трясине потопили, припоминаешь? Почти три года назад то было. Я ж тогда, почитай, первый раз за четыре-то месяца гребень в руки взял. Ну и… наткнулся. Вон она, — он кивнул на мутную бусину, лежавшую на блюде у самой кровати комеса. — Торопился очень, сама разумеешь — война. Да и тебя надо было перед походом проведать. Бросил ее здесь, видать позже уж Маришка нашла, да на стол положила. Ну а я кинул к оберегам своим, да и запамятовал, что у меня это есть.

— Что это? — Соскользнув с колен Казимира, Каля взяла бусину в руки. Ничего в ней не было особого, такими украшали волосы как женщины, так и мужчины, коие волосы в косы плели.

Казимир осторожно снял бусину с ее ладони.

— Оберег, — коротко ответил он. — Лучший из тех, что у меня был.

Отряд выезжал на рассвете. Недовольные так быстро кончившейся вчерашней пирушкой наемники обменивались угрюмыми взглядами, но помалкивали, глядя в спину еще более угрюмого мракоборца. Кони сонно цокали копытами по мощеным улицам, и сами выглядели, ровно похмельные. Время от времени мимо проходили ранние прохожие, такие же невыспавшиеся, как и все в отряде. Поэтому, когда из утреннего тумана вынырнула еще одна фигура, внимание на нее обратили не сразу. Только когда коротенький тощий человечишко в звериных шкурах да весь увешанный амулетами, ровно чучело весеннего божка, вдруг бросился под копыта коня Колоброда, атаман резко осадил своего жеребца, крепко выругавшись в сердцах.

— Чтоб тебя демоны унесли, Шелкопер! Какого рожна тебе нужно?

Остальные невольно приостановили своих коней, хмурясь сильнее обычного. Человечешко был знаком каждому в городе — полусумасшедший колдунок, неизвестно с чего живший, да и для чего, временами являлся на базарной площади, пугая кметов сбывавшимися мрачными предсказаниями одно страшнее другого. Встретить его перед походом было не к добру, про то знали все.

— Не ходи ты сегодня за город, добрый атаман, — запричитал тем временем колдун своим обыкновенным тонким и противным голосом. Ехавший впереди мракоборец поморщился. — Ой, не ходи! Людей положишь, проклятье навлечешь! Мученьем лютым наградишь да смертью страшною, премерзкою! Житья не будет тем, кто обернется! Страшнее смерти жизнь покажется! Не ходи, атаман, страшно, смерть я вижу да муки поганее загробных! Останься, не ходи, пожалей людей!

Колоброд заколебался. Мракоборец морщился сильнее, остальные переглядывались, не зная, как поступить. Большинство взоров обратилось к атаману. Все, кроме Янека Чистого, более всех рвавшегося в сегодняшний отряд. Насмешливо обведя глазами товарищей, он решительно направил коня к продолжавшему бормотать колдуну и резко огрел того плетью.

— Замолкни ты, песья душа! Карканья твоего не хватало!

Шелкопер взвыл, попятившись. В этот миг Колоброд принял решение. По взмаху его руки воины двинулись дальше, объезжая не прекращавшего скулить колдунка с двух сторон, пряча глаза друг от друга.

Один только задержался рядом с обиженным предсказателем. Мирка Шляхтич перегнулся из седла, и в пыль перед Шелкопером шлепнулась тяжелая монета.

— Поколдуй нам на удачу, — негромко попросил наемник, кивая колдуну. И — отшатнулся, когда тот с внезапной резвостью вскочил на ноги, кидаясь к боку коня.

— Возьми, добрый рыцарь, — от неожиданности Шляхтич вздрогнул. Товарищи считали его бастардом, и рыцарем его не звал никто. — Возьми, от смерти тебя охоронит! Возьми, не пожалеешь!

На грязной ладони лежала мутная бусина. Обычная бусина, какими украшали волосы веселые кметы.

… Вереница обоза петляла между холмов, повторяя изгиб торгового тракта. Тяжелые фуры, громыхая и раскачивая цветистыми тентами, тащились в самом хвосте процессии. Середину занимали разукрашенные цветами и лентами повозки. Вокруг, держась за борта расписанных зеленью и золотом телег, мешаясь между конных, шли веселящиеся кметы. Женщины и дети набивались в каждую телегу так плотно, что порой и вздохнуть было тяжело. Почти на всех телегах плотные холщовые тенты подвернули к каркасам, чтобы ничто не мешало общению.

Впрочем, неудобства вызывали лишь шутки и взрывы смеха. Иногда, углядев просвет впереди себя, возница подстегивал лошаденку, пуская телегу неуклюжим галопом. Вся конструкция, треща и раскачиваясь, металась над разномастными головами, в воздухе мельтешили руки, босые и обутые ноги колотили по бортам, пока телега не вклинивалась между другими такими же, вновь ползя точно улитка по капустному листу.

Отовсюду, насколько хватало взгляда, к городу, окруженному высокими крепостными стенами, стекались тонкие ручейки разнаряженных кметов.

Попадались и жители окрестных городков, усеявших Ложечную долину по свободному от лесов краю. Таких видно было издалека. Каждый второй ехал на коне, да и наряжен был по-другому, перепоясан широким кушаком, и у пояса имел на худой конец кинжал в добротных ножнах.

Сами кранковичане, люди по нраву общительные, растекались по городу гудящими толпами. Над стенами реяли цветные флаги, алыми точками на самых верхах дозорных башен выделялись стражники, зорко оглядывавшие толпу. Здесь же, поверху, устроив руки на вороненых ложах арбалетов, прохаживались воины градоправителя, мужчины незлобивого, но не выносящего беспорядка. Часть стражей растворилась среди гуляния, присматривая за собравшимися на ярмарку.

Отовсюду неслись приветствия, слышались восторженные возгласы, по большей части от кружков прихорошившихся женщин. Мужчины сдержанно обменивались рукопожатиями, степенно рассуждали о ценах на пшеницу, моровых жучках, налетевших неделю назад, передавали новости, собранные изо всех окрестных деревень и поселений. В толпе, не жалея ног, сновали лоточники. Детишки, получив леденцовых петушков и лошадок, таращились на все вокруг, или оглушительно дудели в свистелки, дергая матерей за руки в сторону приглянувшихся разноцветных палаток, расставленных по всему городу.

Ярмарка собрала многих. Обнаженные по пояс, лоснящиеся от масла заклинатели огня показывали свое мастерство, выдувая огненные столбы, предусмотрительно направив те в сторону белых стен. Шпагоглотатели заставляли впечатлительных кметок взвизгивать и прятать лицо на плече мужей и любимых, заправляя в глотку очередной клинок.

Гибкие, задорные танцовщицы кружились в плясках, выхватывая из толпы то мужчину, то женщину, на потехе публике со смехом вытаскивая отбивающуюся жертву на помост.

Перекрикивая друг друга, орали залихватские песни бродячие певцы, бренчали на лютнях заезжие музыканты. Всюду стоял шум, пахло пирогами, пивом, человеческим потом и жженым сахаром.

Ярмарка гуляла, ревела песни, била глиняные кружки и кувшины, качалась, опьяняя праздником и весельем.

Удерживая покусывающего удила коня, Сколопендра разглядывала колышащуюся, пеструю ленту, проползавшую мимо пригорка. От Выжиги до Кранковича разбойница и шляхтич пробирались когда лесами, когда чистыми полями. В подвластных Казимиру землях путников угощали живущие в деревнях кметы, зачастую не принимая платы от комеса. Каля то и дело прятала улыбку, глядя на Казимира. Шляхтич собрался в дорогу, одевшись и снарядившись как простой странник. Добротное походное платье, дорожный плащ да оружие придавали комесу сходство с зажиточным горожанином.

Охрану с собой Казимир не взял.

В день отъезда, замок наполнился гомоном и топотом ног. Слуги сновали взад и вперед, кухарка, наготовив в дорогу всякой снеди, со слезами умоляла непреклонного хозяина взять хотя бы мешок с провизией. При взгляде на большую плетенную корзину, доверху наполненную мясом, зеленью и хлебом, Казимир сурово сдвинул брови, наотрез отказавшись приторачивать её ни к своему, ни к Калиному седлу.

Сколопендра в свою очередь не отказалась от небольшого мешка, сунутого ей Маришкой почти на выезде из замка. Припасы пригодились. Почти три дня спутники питались жареными перепелами, пирогами с капустой и мясом, да запивали все глотком терпкого красного вина, пузатую бутыль с которым предусмотрительная кухарка втихую увязала в Калин дорожный мешок.

Казимир, вдоволь наглядевшись на Кранкович с холма, тронул коня каблуками, съезжая на дорогу.

— Куда прешь? — Рявкнул прохожий, шарахаясь из-под колес телеги с разрисованными бортами. На картинках, украшавших доски, крошечная козявка в блестящих доспехах пронзала длинным копьем здоровенного дракона, судя по виду, и так готового издохнуть от старости. Каля улыбнулась, подогнала лошадку, держась рядом с комесом.

С Фэнном Сколопендра виделась недолго. Вернувшись в отведенные эльфу гостевые покои, она застала его очнувшимся, злым, и изощренно призывающим на голову Выжигского комеса всевозможные проклятия.

До самого утра разговаривала Каля с давним другом-товарищем. Вспоминали прошлое, не трогали настоящего. Сколопендра не открыла тайну недуга шляхтича, Фэнн не стал настаивать. Лишь попросил поберечься, да не лезть в неприятности. «Хотя, люба моя ласочка, — беря Калю за руку, и глядя ей в глаза, проговорил Фэнн, — коли ты неприятностей избежишь, они сами тебя найдут».

Утром, заглянув в комнату Фэнна, Сколопендра нашла заправленную постель и пустую кружку с нетронутым отваром. Стражники не знали, когда гость ушел: эльфа и след простыл, да так ловко и тихо, что никто ничего не услышал.

Щелкнув кнутом, возница придержал фургон, пропуская их вперед. Обоз приблизился почти к самым стенам: задрав голову, разбойница пригляделась к широким воротам, поднятым над входом в город. Кованая решетка с острыми зубцами в случае опасности обрушивалась вниз, перекрывала доступ к главным воротам. Сейчас она была поднята, удерживаемая двумя толстыми железными цепями, рядом с которыми стояли невозмутимые стражники с пиками.

Пристроившись в хвост изящной повозке с разодетой в шелк матроной и прячущимися за расписными бумажными веерами дочерьми, Казимир и Каля вступили в город.

— Ну, куда взапреждь всего? — Сверкая глазами, спросила Сколопендра, оглядываясь вокруг точно ребенок, попавший в лавку чудес. — Определим коняшков на постоялый двор, и глянем, что тут да как?

— Да куда угодно, — не прекращая вертеть головой, отозвался шляхтич, сам явно наслаждавшийся разномастной толкучкой, и множеством всего увиденного. — Раз уж завернули сюда. До Вышцы, где я в последний раз с колдуном расстался, пару дней пути. Вроде не шибко торопимся. Можем и тут осмотреться, что да как.

Однако, постоялый двор, где они могли бы оставить лошадей, нашелся далеко не сразу. Нового народу в городе было столько, что все окрестные харчевни были напрочь забиты на сколько-то дворов вокруг. Уже порядком подустав, путники едва нашли себе два места за тройную плату. Находившийся в толпе с конем на поводу шляхтич присел рядом с утомленной разбойницей, потрошившей съестной мешок с задумчивым выражением лица.

— Кажется мне, иль впрямь вчера тут был еще приличный кусень мяса? — Не глядя в сторону комеса, сама у себя спросила она. Казимир возмущенно гмыкнул, отбирая мешок.

— Вот он, твой кусень, — с досадой бросил он, среди всего прочего изловив искомое. — В последнее время только и слышу о еде. Пошли прикупимся, раз это так тебя волнует.

— Да о тебе ж пекусь, пресветлый комес! Ить ровно зверь становишься, как не поешь чуток. Оно мне надо, штоб всякие вельможные дворяне глазьями на меня презлобно зыркали да животами благородными бурчали?

Казимир принял из ее рук кусок мяса с хлебом и облокотился на тюки с сеном, которые хозяин постоялого двора вытащил для тех, кому не досталось места под крышей. За редкой оградой наблюдалось целое столпотворение — люд валом валил на ярмарку. Жуя, комес поймал себя на мысли, что ему до смерти охота сей же час нырнуть в толпу, да исподволь обойти все или хотя бы часть балаганов. Улыбнувшись этому не обычному для дворянина желанию, Казимир весело взглянул на Калю. Судя по лицу, она полностью разделяла его стремления.

— Пошли, штоль, пройдемся, вельможный господин, — проговорила она, расправившись уже со своей долей, и вставая. — Не терпится мне полюбоваться на ярмарку энту. Ить как повезло, што она на пути нашем лежала, а, комес?

— Ты можешь звать меня просто Казимиром? — Проворчал тот уже в спину разбойнице, поднимаясь и проверяя, на месте ли сунутый за пазуху кошель. Вопрос был давним, каждый раз Каля клялась и божилась уважить желание «твоей светлости вельможного шляхтича», но всякий раз забывала о своем обещании.

Ярмарка встретила их пышными и пестрыми шатрами, ломящимися прилавками и навесами, да такой толкучкой, что Казимиру и Кале подчастую приходилось крепко сцепляться руками, иначе их в мгновение ока растащило бы в стороны. То и дело приходилось уворачиваться от прущих на лошадях всадников и носильщиков с коробами и тюками на плечах. Очумевшие, они прошли одежный ряд, нисколько не заинтересовавший комеса, зато живо увлекший Сколопендру. От прилавков шляхтичу пришлось оттаскивать Калю едва не волоком, и когда, наконец, они выбрались на более или менее чистый от торговцев пятачок земли, на плечах разбойницы красовался золотистый воздушный платок. Гордая своей победой, и огорченная тем, что не удалось к нему прикупить еще и охотничью женскую шляпку с пером, так ей понравившуюся, Каля с ходу бросилась в ювелирный, а затем и оружейный ряды, где уже полуослепшему и оглушенному Казимиру едва не всучили кинжал из сиреневой стали, по словам торговца, испепеляющей вампиров, а на деле — грубую подделку, крашенную синим перламутром. Попутно два раза их пытались обворовать, и не преуспели только потому, что комес в суматохе так глубоко засунул кошель, что тот сбился под кольчугу к самому животу, и когда Каля присмотрела-таки себе украшение на кисть в виде какой-то серебристой гадины, отдаленно напоминавшей сколопендру, деньги пришлось доставать не из-за пазухи, а снизу. К тому моменту, когда они выбрались из торговых рядов, и увидали шатры фокусников да звериные загоны, день собрался к вечеру. Комесу до боли оттоптали ноги, да и сами ноги гудели, ровно потревоженная струна. Казимир мог пройти десяток раз то же расстояние и не вспотеть — но не в толпе и не останавливаясь у каждого первого прилавка. Даже битвы не выматывали его так сильно, как обход торговцев вместе с Калей. Сама разбойница, однако, выглядела лишь чуть утомленной. Глаза ее горели в поисках новых развлечений.

— Стой! — Рыцарь едва успел поймать за локоть наново рванувшуюся было к шатрам Сколопендру. — Отдышаться дай, сил больше нет.

— Экий ты, комес, — насмешливо глядя на усевшегося прямо на вытоптанную траву Казимира, вымолвила Каля. — Мы, почитай, еще десятой доли всего не обошли!

— Так завтрашний день еще будет, — перед глазами несчастного маячило колкое сено, подле которого были привязаны их кони с мягкими одеялами в дорожных сумах. — И поесть бы…

— Пошли-пошли, — оживилась еще более Сколопендра, потянув носом воздух. — Поесть, говоришь? Так ить мы к тому и идем. Али не видишь палаток съедобных? Щас заодно и подкрепимся!

Издав внутренний стон, комес поднялся на ноги, точно на эшафот. Сжав его руку в своей — видать, чтобы не убег — Каля заторопилась дальше, туда, где раздавались зазывные вопли хозяев всевозможных диковинок, да играли музыку, то и дело сбивая друг друга, разношерстые музыканты.

Нацелившись на круглую платку торговца съестным, Каля ринулась в толпу. Огрызаясь и работая локтями, она пробралась к самому столу, оттерев полную молодую горожанку в цветной шали.

— Это что? — Поинтересовалась Каля, указывая на огромный котел за спиной торговца. Разведенный под котлом огонь живо напоминал о полных демонов преисподнях; впрочем торговец ничем не походил на одного из обитателей того мира. Скорее, он выглядел как добродушный дядюшка, предложивший вам выпить за его здоровье, и спрятавший злорадный взгляд за краем кубка.

— Айнтопф, мясной питательный суп, — гордо возвестил торговец, зачерпывая половником густое, горчичного цвета варево. Плеснув суп в глубокую глиняную плошку, изготовитель айнтопфа прикрыл глаза, всем видом показывая, что от одного только запаха питательного супа у него вот-вот случатся острые колики наслаждения.

Склонившись над плошкой, Сколопендра недоверчиво потянула носом воздух. На поверхности, немедленно надулся большой, маслянистый пузырь. Разбойница отшатнулась прежде, чем пузырь лопнул с влажным хлюпаньем.

— А это, это что такое? — Взвизгнула Сколопендра, тыча пальцем.

Со дна миски, величественно и беззвучно вынырнул кусок чего-то темного, перевитого тонкими желтоватыми ниточками жира.

— Настоящая баранина! — Уверил торговец, протягивая миску разбойнице.

Сколопендра попятилась.

— Выглядит не слишком… по-мясному, — пробормотала она, пиная Казимира в лодыжку. Шляхтич, с едва удерживаемой улыбкой на губах отступил, давая разбойнице место для отхода.

— Филе, печенка и сердце, — с убедительностью, присущей отравителю, продолжил торговец. — Молодой барашек. Самый молоденький на всем пастбище.

Каля ринулась прочь от прилавка, волоча за собой Казимира.

— Как по мне, — на ходу отвешивая тычки и наступая на ноги, проворчала она, — у этого барашка совсем недавно был лохматый хвост, и он запросто мог перегрызть волчище горлянку. Поедим в другом месте, — обернувшись к Казимиру, решила разбойница. — Чем-то, что при жизни не бегало и не приносило деревянный шарик.

Безопасную пищу путешественники раздобыли спустя три десятка палаток, сотню горланящих, веселящихся людей и несчетное количество торговцев, кишащих среди прогуливающихся горожан гуще, чем блохи на старой шубе.

Привередливая Сколопендра долго рассматривала лоточников, шныряющих в толпе с коробами, полными съестного, пока не остановилась на румяной, моложавой торговке с резным подносом. По крайней мере у этой были чистые руки и одежда, и приветливый взгляд, а еда, с пристрастием осмотренная полудриадой, не вызвала подозрений даже у предубежденного Казимира.

Бросив в чашку для мелочи серебряную полукрону, спутники получили по свернутой кульком большой лепешке, доверху наполненной вареными яйцами, рисом и зеленью. В придачу торговка дала Кале два красных сладких яблока.

Устроившись на крошечном свободном пятачке за палаткой продавца сладостей, Каля глазела на толпу, слушая многоголосный шум, не стихавший в Кранковиче с самого приезда.

— Хочу зверушек посмотреть, хочу зверушек!

Сколопендра повернула голову вслед кметке с ребенком. Держа в перепачканной подтаявшей глазурью руке леденцового петушка, мальчишка дергал мать за подол, изо всех силенок порываясь довести родительницу до огороженного цепочками куска под стеной. Наморщив нос, Сколопендра принюхалась. Пахло шкурами, навозом и острым, неистребимым духом хищного зверя, какой не перебить ни цветочной эссенцией, ни стойким запахом тушеной капусты.

— Пойдем-ка и мы глянем, — обтирая пальцы о штаны, предложила Каля. — Вон как зазывала глотку дерет. Народ так и валит!

Мимо текли целые людские потоки, собираясь все в одной точке. Привстав на носки, Казимир, которому рост позволял видеть поверх голов, различил небольшую огороженную площадку, примыкавшую вплотную к крепостной стене.

Сколопендра, поправив волосы и полюбовавшись на браслет, обвивший кисть, нетерпеливо сверкнула глазами, заставляя Казимира со вздохом взять её за руку.

Пробираясь через толпу, комес все гадал, когда у дриады, наконец, кончится запал. Каля носилась по городу, словно избалованный ребенок, желающий разом ухватить побольше чудес здесь и сейчас. Наползавший вечер нисколько не тревожил разбойницу: судя по не стихающему веселью, ярмарка в Кранковиче гуляла и ночью тоже.

Мысленно понадеявшись на благоразумие Сколопендры, и твердо решив ночь провести во сне, как и полагается всякому человеку, комес придержал разбойницу за плечо, медленно пробираясь через толпу зевак.

У края грубо сколоченного помоста стоял высокий, затянутый в кожаные одежды мужчина, осанкой и ухватками напоминавший ловца диких зверей. Ввалившиеся щеки покрывала давняя щетина, на худой шее прыгал кадык. Перед ним, сыпя шуточками и ужимками, мельтешил подвижный, рыжий мужичонка, одетый как и ловец в кожаные, усеянные множеством медных бляшек, одежды.

Вокруг помоста, оттеснив любопытных горожан, стояли семеро вооруженных, хмурых мужчин в темных кожаных кирасах. Спокойные, даже ленивые взгляды, которые они бросали на толпу, лучше слов показывали, что у этих людей слова редко опережают дело, а мечи говорят чаще, чем их владельцы.

Прищурившись, Казимир шагнул вслед за Калей, увлеченно проталкивающейся ближе к помосту. Большой, накрытый темной плотной тканью квадрат на помосте, должно быть, стоил всех семерых нанятых охранников.

— Подходи, не стыдись честной народ! — Выкликал рыжий, подмигивая молоденьким девушкам в толпе. — Погляди на диковинку! Чудо жуткое, да нам не опасное!

Толпа гудела. Пока пробирались к помосту, Казимир успел разглядеть и клетки с медведями, волками и лисами, и диковинных гадов за железными прутьями, и разноцветных птиц, говорящих человеческими голосами да так складно и ловко, что у кранковчан глаза делались круглыми, словно блюдца.

Но больше всего люду собралось именно здесь, привлеченных выкриками зазывалы. Положив руку на плечо Сколопендре, шляхтич продвинулся еще немного вперед.

— Да открывай ужо, не томи, — пробасил из толпы мужской голос. — Какого такого гада приберег напоследок? Виверн третьего года привозили, можешь не надрываться. Ящерицами-переростками нас не удивить.

Рыжеволосый замахал руками, словно мух отгонял.

— Самый что ни на есть жуткий, диковинный зверь! — Заверещал он. — Не виверн, не ехидна, ни оборотник ингельмский! Далече пришлось забраться славному Ернику-зверолову, дабы удивить почтенную публику редкостью великой.

Переглянувшись с ловцом, зазывала перескочил на центр перед помостом, и вздернул руку, указывая на клетку.

— Зверь же этот, по-иноземному басилиском, по-романи регулюсом зовется, то есть королем малым, поелику василиск есть всякого гада ползучего царь и монарх, властелин драконов и змей. Иначе, нежели чем иные гады, во прахе на брюхе ползающие, василиск поднявшись идет, а на голове носит корону златую. Все живое разбегается пред ним в страхе великом. Как никакое иное ядовитое чудище, василиск одним взглядом своих страшных глаз убить может. Даже птица быстролетящая замертво падает, ежели на нее василиск взор свой оборотит.

Толпа загудела, словно разом в воздух поднялась тьма тьмущая шершней. Казимир опустил взгляд на замершую Сколопендру. Вздернув голову, девушка всматривалась в ловца перед помостом. Казимир легонько пожал её плечо, удерживая рядом. Зная характер Кали, можно было ожидать чего угодно. Впрочем, комес не из уст ярмарочных дрессировщиков слыхал о подобных чудовищах.

Василиска боялись как никакого другого зверя. Не всякий мракоборец брался извести зловредного гада, одним своими именем нагонявшего страху на земли, где гадине удумывалось поселиться. Мракоборцы и чародеи, нанятые Казимиром для очищения земель, идуших под шлях, неохотно обмолвились, мол в Выжьей Сечи василиски все еще встречаются, благо, любят теплые места, и сухие, просторные пещеры, в которые якобы уволакивают окаменевшую от их взгляда добычу.

Среди горожан, похоже, тоже нашлись знатоки бестиария.

— Брешешь, зараза! — Донеслось из толпы.

Зазывала сверкнул глазенками.

— То матка твоя брешет, яко псина шелудивая, а я правду баю! — Заорал он в ответ. — А чтоб не было промеж нами лишнего разговору, — мужичонка вскочил на помост и, подбежав к клетке, ухватился за край покрывала, — глядите!

Одним могучим рывком зазывала сдернул ткань, открывая клетку.

Многие закрыли глаза. Истошно завопила женщина.

Толпа ахнула.

Затем неуверенно, по одному, самые смелые приоткрыли глаза.

В клетке, шипя и бросаясь на толстые кованые прутья, билась чешуйчатая гадина. Широкую плоскую голову венчала пара ярко-красных, похожих на рожки, выростов. Вдоль всего тела, по спине рос острый черный гребень. Плотная серая шкура влажно блестела. Длинный змеиный хвост хлестал, обвивался по прутьям. Из распахнутой пасти капала желтая пена, когда чудовище в бессильной ярости принималось грызть прутья темницы.

Казимир глянул на Сколопендру, так и впившуюся взглядом в клетку с чудом.

— Так он жеж слепой! — Выдохнули в рядах.

На месте ужасных, обращающих все живое в камень, глаз василиска, зияли выжженные, уродливые провалы.

— Гляди, честной народ! Никакого обману, — заулыбался рыжий. Подцепив с земли длинный шест, с трезубцем на конце, зазывала ловко сунул его в клетку, сильным ударом сбрасывая василиска на изгаженную, слипшуюся солому. Чудовище зашипело; изломанные куцые крылья, как у нетопыря, жалко хлопнули, когти на двух единственных передних лапах рубанули воздух. В толпе засмеялись.

— Пырни его еще раз, — подначил развеселый голос. Повернув голову, Казимир разглядел в паре шагов от себя тощего, богато одетого парня, скалящегося щербатым ртом. — Пусть попляшет!

Пальцы Казимира не удержались на плече отпрянувшей Кали. Вывернувшись из-под руки комеса, Сколопендра ужом ввинтилась между зеваками, нещадно молотя кулаками направо и налево.

Щербатый захлебнулся очередной шуточкой: выпучив глаза, согнувшись в поясе, парнишка харкнул кровью, непонимающе уставясь на измаранную руку. Отпихнув с пути взвизгнувшего ремесленника, Каля обернулась на посерьезневшего зазывалу. Толпа раздалась в стороны, освобождая свободное место, словно вокруг чумной.

— Брось палку, песья твоя душа! — Выпрямившись, рявкнула Сколопендра.

Рыжий попятился, но палку так и не выпустил. Слепой василиск, получив передышку, впился зубами в древко, с хрустом размалывая дерево в щепу. Зверолов-Ерник не изменившись в лице, спокойно глядел на разбойницу.

— Что же это ты, паскуда этакая, — четко и раздельно, так что в наступившей тишине было слышно каждое слово, процедила Каля, — вытворяешь? Не много чести мучать животину, пусть и такую зловредную. Али духу не хватило умертвить? Решил, пусть чернь позабавится? Лишил гада зрения, да никак не успокоишься? Да чем ты, мерзостник, лучше регулюса? Тот хоть из звериного инстинкту умертвляет, гнездо аль владения и жизнь свои защищаючи!

Положив ладони на рукояти мечей, наемники Ерника двинулись к разбойнице, забирая её в полукруг. Каля словно не замечала. Стиснув оголовок своего меча, стояла, прямая и гневная, не сводя взгляда с клетки с василиском. Раздувая ноздри, тот повис на прутьях, тыкаясь слепой мордой в ненавистное железо, и хлеща хвостом по полу.

— Ты, — вперив в ловца немигающий взгляд, продолжила Сколопендра, — видать только о выручке и думал, когда приволок василиска в город. Чай ведаешь, што его шкура яд выделяет смертельный, да хлопот не оберешься, коли чудина из клетчонки твоей выскочит!?

Убедившись, что девка окружена его кметами, Ерник усмехнулся, уверенно и покойно.

— Ты откель такая умная взялася? — Переспросил он, кладя руку на пояс. — Не гляди, коли не любо. Силком не тяну никого смотреть. Шла б ты домой до горшков и тряпок, девка. Ишь, железку нацепила, та думаешь теперь, што мужикам указ?

Справившись с лицом, которое кривилось в страдальческой гримасе с тех пор еще, как Калю вынесло на помост, комес решительно двинулся на выручку, которая вот-вот должна была по всем признакам потребоваться подруге.

Поспел он вовремя. Взъярившаяся разбойница даже не стала вытаскивать оружия, рванувшись к главному ловцу. Попытавшегося заступить ей дорогу кмета едва не снесло с помоста вниз, в толпу, но двое его товарищей вцепились в девушку с обеих сторон. Пылая лицом, и видя перед собой только заросшую харю Ерника, Каля пнула в пах одного из удерживающих ее ловцов, но тут поспели остальные. Вшестером они едва справлялись с вертевшейся, будто уж, разбойницей, умудрявшейся пинаться, и даже раздавать тычки. Замерший было народ теперь сыпал шутками да задорно покрикивал, подзуживая дерущихся. Василиск в клетке бесновался с утроенной силой.

Ударенный Сколопендрой кмет, тем временем, нашел в себе силы разогнуться. Его налитые болью глаза с ненавистью остановились на девичьей фигурке, по-прежнему рвущейся из рук его сотоварищей, все никак не могущих с ней совладать. Ловец шагнул к буче, занося кулак, целя девушке в открытое лицо. В запале он не услышал общего народного вздоха и предостерегающего крика главаря, когда на помост, наконец, тяжело вспрыгнула новая фигура.

Казимир перехватил занесенную руку и заломил ее с такой силой, что ловец не удержался на ногах. С маху грохнув его харей о свое колено, рыцарь отшвырнул уже негодного к бою противника, и двинулся на остальных.

Заметившая его Каля, почти уж обездвиженная, с обновленной яростью рванулась из удерживающих ее рук. Столпившиеся вокруг помоста зеваки неистовствовали от занимательного и бесплатного зрелища. Невесть откуда взявшийся заступник, воспользовавшись неожиданностью своего появления, в три удара сердца расшвырял ловцов вокруг взбесившейся девицы, и теперь они стояли спина к спине, отбиваясь от наскакивающих кметов Ерника, тоже воинов не из последних. У каждого из драчунов было оружие, но ни девица, ни ее товарищ, ни обиженные ловцы не торопились его доставать — видать, побоялись нарушать закон. Сам главный ловец предусмотрительно не лез в драку, и только орал издали на своих людей. С другого конца улицы, уже кем-то предупрежденная, торопилась сквозь уплотнявшуюся толпу стража, но до нее еще было довольно далеко, когда произошло страшное.

Занятая борьбой с одним из ловцов, девица пропустила удар с другой стороны, да такой крепкий, что охнув, пала на одно колено. Заступник ее, не коснувшись плечом ее плеча, обернулся и, увидев свою подругу на неструганных досках, взъярился пуще василиска. Ногой пихнув наседавшего на него самого ловца, он облапил нависшего над девушкой обидчика, да с такой силой отшвырнул его в сторону, что несчастный, отлетев на несколько шагов, врезался спиной в клетку с чудовищем, от удара отъехавшую к самому краю помоста. Почуяв, что его снова беспокоят, чуд с новой яростью бросился на прутья решетки, весом своего тела довершив начатое драчунами. От броска его клетка накренилась, а затем и вовсе рухнула с помоста.

Вопящий от ужаса народ шарахнулся от клетки, которая выдержала падение. Однако, железная щеколда, закрывающая дверцу, соскочила от удара, и василиск, слепо тыкавшийся мордой в решетку, в несколько тычков отыскал незапертую дверь.

— Шляхтич! — Не своим голосом завопила Сколопендра, вторя отчаянному воплю Ерника. — У него шкура ядовитая! Спасай народ!

Казимир рванул из чехла нож, но рука замерла на середине — даже к слепому чуду с таким оружием было не подступиться, а меч он оставил на постоялом дворе. Чуя, как глухо бухает собственное сердце, он подцепил валявшийся под ногами трезубец и, примерившись, метнул его.

Всю силу свою и всю душу вложил комес в этот бросок. Рванувшийся к толпе чуд страшно дернулся, взбрыкнув хвостом, на полшага не достав до первой своей жертвы. Должно быть, слепой василиск и вправду был детенышем, иначе такое оружие никогда не пробило б его шкуру.

К помосту наконец-то протолкались стражники. Еще не разобравшись, но узревши пришпиленную к земле опасную гадину, довершили дело копьями. На Ерника было жалко смотреть. Каля бросала гневные взгляды то на него, то на бледного до синевы рыжего зазывалу, переждавшего драку на краю помоста. Комес, не спеша, разглаживал потянутое страшным броском плечо.

Старший над стражниками, невысокий, сивый воин с длинными усами и чубом, выбивавшимся из-под шлема, осторожно приблизился к дохлой гадине и, присев рядом, потыкал в бок древком копья. Убедившись, что василиск и в самом деле мертв, перевел взгляд блеклых глаз на остальных виновников переполоха. Желтые табачные зубы ощерились в неприятном оскале.

— Всех — в холодную, — коротко решил он, оценивающе задержав глаза на фигуре Казимира. — Опосля ярмарки наместник разберется, какая на ком вина.

Камера, в которую втиснули Калю с Казимиром, была набита почище бочки с рыбным соленьем. Оно оказалось к лучшему, поскольку для ловцов в ней места не хватило, и их увели в соседнюю. Иначе не избежать бы было новой драки. С самого мига, когда усталый писец затвердил их провину в засаленной книге караульной, и до самой камеры, куда отвела их стража, Казимир не произнес ни слова, даже не глядя в сторону Кали. Уже за решеткой, одним только взглядом отвоевав место у стены у двух занимавших его тощих карманников, рыцарь без особой брезгливости улегся на загаженное сено, явив разбойнице обтянутую кольчугой спину. Куртка его была разодрана в клочья. И без слов было понятно, что настроение светлейшего комеса было преотвратным. И кто в этом виноват, понятно было тоже.

Сколопендра, прислушавшись к женскому чутью, до сих пор не имевшего влияния на вспыльчивый, несдержанный характер разбойницы, сделала единственно верную вещь. Смерив спину шляхтича долгим взглядом, она молча развернулась, отходя в угол камеры.

Длинный коридор разделял заполненные камерами блоки. По левую сторону, как заметила Каля, в основном шли камеры-одиночки, забранные толстыми решетками. Почти в каждой имелось вверченное в стену кольцо с цепью и ошейником, способным укротить буйного постояльца.

— Эй, ты! Рыжая!

Сколопендра обернулась. В соседней камере, через проход, обхватив руками покрытую толстым слоем грязи и копоти решетку, стоял оборванный парнишка, на вид не старше самой Кали. Длинная ржавая цепь тянулась от железного пояса, обхватившего стан паренька, до самой стены, позволяя ходить лишь вдоль торца камеры.

— Отвали, — неприветливо буркнула разбойница. Камни стен были гладкими и скользкими, словно не одно поколение горемык обтирало их в этом углу плечами. Поерзав спиной по холодной кладке, Каля скрестила руки на груди. — Че надо-та?

Парнишка ухмыльнулся, обнажая на удивление целые зубы. Наглый взгляд и хитрая мордочка на воле вызывали бы у Сколопендры невольное желание зажать покрепче кошель в руке, и не спускать с паренька глаз.

— Поболтать, — ничуть не смутившись грубым отказом, хмыкнул сокамерник, подмигивая Кале. Разбойница невольно улыбнулась. Подобный пройдоха горячо — а главное, не небезуспешно — убеждал вас в вечной привязанности, и брал за горло, обчищая карманы.

— Болтай, — отозвалась Сколопендра, прикрывая глаза. У наемников Ерника были пудовые кулаки. Ушибленный в драке бок саднило, так что Каля старалась дышать неглубоко, чтобы не вздрагивать от боли.

— Меня Жданеком звать, Рыжая, — не обращая на угрюмость собеседницы, продолжил парнишка.

— Я не рыжая, — поглаживая обтянутые рубашкой ребра, откликнулась Сколопендра.

— Ну, так назовись, — подмигнул Жданек. — Кажися, мы тут надолго застряли, грех не поболтать по душам.

Темные глазки-пуговки так и сверкали, словно ни темница, ни лязгающие оружием у двери стражи на часах не сломили дух непоседливости, заключенный в тщедушное тельце. Стоптанные башмаки выбивали нехитрый мотивчик на грязном полу, бледные губы кривились в улыбке, словно не отделяло Жданека от воли ни камни толстые, ни замки, ни цепи.

— Прыткий до дрожи, — открыв глаза, заговорила Каля. — За что сидишь, егоза?

Жданек расплылся в счастливой усмешке.

— Не сошлись во мнениях о перераспределении богатства с итильским купцом, — звякнув цепью, сообщил парнишка.

— Щипач?

— Оружие в руках держать умеет, да еще и умна! — Шутливо прослезился Жданек, мазнув пальцем по покрытой разводами щеке. — А то! Ярмарка же, красотишша! Чего только не увидишь и не услышишь! А этот, — кивнув на лежащего Казимира, скривил рожицу парнишка, — спит! Вставай, дурья башка! Девку проспишь!

— Ну, помело, — подгибая колени, произнесла Сколопендра. — Мели дурья башка, да не зарывайся.

— А што так? — Искренне удивился Жданек. — Меж нами решетки крепкие. Или боишься? Не дрефь, хмерска вольница без вины не обидит! Ярмарка, рыжик, она для всех. Как одна огромная, ласковая буренка — знай дои.

— А ну, заткнитесь оба! — Не поворачивая головы, рявкнул пресветлый комес, безуспешно пытаясь удобно умостить голову на локте. Сидящие поодаль уже заметно протрезвевшие ярмарочные буяны, по виду — доравшиеся до веселья крестьяне из далеких сел, испуганно дрогнули, давно еще без труда угадав в сокамернике рыцаря. — Умна она, как же! Только ума и хватает, чтобы языком вихлять! Поспать дай хоть тут, раз постоялый двор тебя не устраивал!

Жданек округлил глаза, выразительно вытягивая губы трубочкой.

— И что ж ты мне сделаешь? — Издевательски поинтересовался он. — Ты в одной камере, я в другой. Вряд ли встретимся. Ко мне, отчего-то, гостев не водят. Бояться чегой-та.

— Истинно так, — подтвердил из другого угла мужичонка, сосредоточенно ковырявший между пальцев на ноге. — Сопрет все, что плохо лежит. И ключ к замку, и сам замок.

Казимир скрипнул зубами, наливаясь краснотой до самой шеи.

— Ну, так чиво, благородный? — Подзуживал Жданек. Цепь на поясе погромыхивала в такт каждому движению паренька, переминавшегося с ноги на ногу так, словно по горячим углям босыми ногами отплясывал. — Меня не достать, это мы выяснили. Так что делать будешь? Мож девицу свою поколотишь, ась?

Комес смолчал и тут, рывком садясь, и после поднимаясь на ноги. Крестьяне как один шарахнулись к стенам подальше от опасного соседа. Подойдя к решетке и зачем-то попробовав ее прутья на крепость, Казимир вперил хмурый взгляд в лучащуюся наглостью мордочку щипача.

— Ее мне еще успеется, крысья харя, — раздельно и негромко проговорил он, прищурившись в нахальные глаза. — А только странно думать, да еще тебе, что тебя так уж и достать нельзя. Заткнись сам, добром прошу покудова, да в лицо мне хорошенько глянь. Как думаешь, ежели прямо теперь тебя порешить, наместник хоть виру возьмет с благородного за убивство такой швали, как ты?

Жданек послушно и даже чрезмерно усердно вытаращился на Казимира, стискивая прутья решетки так, что тощие пальцы побледнели.

— Доберись сперва, — хихикнул воришка, — а то на словах все грозные. Хо, — вдруг просиял паренек, — а ты, рыжая, знала, что тебя поколачивать будут? Или ты ему должна чего? Странственно, — вздохнул Жданек, — вроде вы как заодно под замок загремели, ан сидите порознь, да волком друг на дружку зыркаете.

Сколопендра бросила на шляхтича быстрый взгляд, и что совсем уж неожиданно, вдруг покраснела.

— Уймись, — прошипела она.

Жданек беззвучно распахнул род, прикрывая его узкой ладонью.

— И ты, рыжая? — Потрясенно вздохнул он, что при улыбающихся глазах выглядело совсем уж никудышной игрой. — Ииииэххх… Житья моя непутевая! Слышь, благородный, ты все-таки подумай, как мне шею будешь мылить, а уж веревочку и без тебя подберут.

— Тьфу, — в сердцах сплюнула Каля, по прежнему не глядя на Казимира, — дурья башка.

— Зато глаза вострые, — полмигнул Казимиру Жданек. — Ты не против, любезный, мы тут еще немножечко поболтаем о своем, вольном?

Каля развернулась к шляхтичу.

— На месте василиска могла бы и я быть! — Спокойно произнесла она. — Или любая из чуд. Все еще думаешь, не следовало мне энтих наемничков окорачивать? Что нелюдей не любишь, то знаю, ну а как не убивать, а мучить на потеху, это, по-твоему, добро будет? Кто, кроме человека, убивает не заради еды, а заради забавы?

Не удостаивая вниманием последние слова Сколопендры, рыцарь лишь тяжело вздохнул, прислоняясь лбом к холодным прутьям. Отняв голову, он зачем-то поставил стопу одной ноги на колено другой и взялся за шнуровку на внутренней стороне бедра. Несколькими мгновениями позже на ладони шляхтича лежал узкий гнутый нож.

— С пяти лет метать обучен, — устало пояснил комес щупачу. — С завязанными глазами по движущимся мишеням.

Глаза у воришки загорелись, чуткие, подвижные пальцы дрогнули, словно уже у себя в руках держал он комесов нож.

— Метни! — Закивал он. — Мне как раз нужного инструменту не хватает, чтоб скрасить пребывание в сей мрачной келье.

— Метну, — внезапно оживился Казимир, прищурившись на Жданека с иным, нежели ранее, выражением. — А ты мне что взамен?

— А што хошь, — осклабился парнишка, — историю, добрый совет, колкую шутку. Иль, — прижавшись лицом к прутьям, торопливо зашептал он, — как с женщинами обращаться.

Шляхтич дрогнул от неожиданости.

— А как? — С неожиданным интересом вопросил он, подбрасывая нож на ладони.

Жданек выразительно шевельнул бровями, указывая комесу за спину. Сколопендра явно заинтересовалась. Уж больно вид у неё стал скучный и невыразительный.

— При ей говорить? Портить сурприз?

— Ничего не надо портить, — уверенно решил комес, присаживаясь около решетки. — Хочешь нож? Ну, так извертись так, чтобы и я понял, и она не обиделась. А то — сиди там, палача дожидаючись. Чай, не первый раз тебя уж ловят, раз такое украшение надели?

Парнишка в деланном испуге замотал головой.

— Э, нет, могучий рыцарь, — улыбнулся он во все свои целые зубы. — Мне такого не надоть. Вдруг я расскажу, и она все ж таки возьми да обидься? И тебе — сплошное разочарование, и девица второй Вышцкой ведьмой обернется, секреты наши мущинские вызнав. С чегой-то девки от них как одна лютеют, ежели где подслушать придется.

Комес опустил голову, прокручивая нож меж пальцев.

— Какая-такая Вышцкая ведьма? — Спросил он с видимым интересом.

— Ну, знаешь ли, — щипач, казалось, был в восторге. — Ты, видать, вовсе нездешний, да темный, как пень, хоть и благородная морда. В здешних-то краях все про нее, паскуду, наслышаны. Жила два года назад в вышцких лесах ведьма, да такая лютая — не подойдешь! Трех мракоборов со свету сжила, что с нею совладать пытались. Да не в их, нелюдях суть, а в том, что шибко ведьма та была на род мущинский обижена, а пуще того — на благородных господ. Ну, вроде тебя.

Казимир играл с ножом, не поднимая головы.

— Ну и что с того-то? — Подогнал он, не отрываясь от своего занятия.

— А то. Обидел ее какой голубокровный неуч, да и сотворил из женчины фурию, — хмыкнул Жданек, сам не отрывая жадных глаз от взблескивающего ножа. — Вот что оно, невежество, творит-то! А сколько мужиков из-за того пострадало — не счесть. Особливо тех, кто сам по дури лез на рожон — от нечисти лес освобождать. Много рыцарей, мракоборцев, да простых наемников к ней ушло-то, да немного назад возвращалось. На моей памяти только один и возвернулся, и тот — человечий облик потерял. Тожить, кстати, благородный. Как ты, слышь-ка, рыцарь?

— Слышу, — глухо отозвался Казимир. Каля приблизилась, усаживаясь рядом.

— Что ж на такую мерзость и управы все не найдут, — вздохнула она, кладя локти на колени.

— Как не найдут? — удивился воришка, уже начиная приплясывать от нетерпения. — Давненько уж нашли! Почитай, еще той зимой явился к ней мракоборец из неизвестных. И ужо не знаю, как исхитрился, а выманил паскуду из логова ее колдовского. Бают, собой был оченно хорош, ну да я сам его не видал. Заманил в ловушку, да там же и порешил. Ох и долго ж пепел черный от туши ее поганой над лесом-то летал!

Рука Казимира, крутящая нож, дрогнула. На широкой ладони раскрылась длинная кровавая полоска.

— Так все ж таки порешили ведьму? — Переспросила Каля, поглядывая на Казимира, по-прежнему державшего голову низко опущенной. — Не путаешь ниче? И тело пожгли?

— Да уж больше года прошло, — подтвердил Жданек, все еще не терявший надежду получить заветный нож. — А как по мне, давно пора было. Той-то единый наемник, что чудом от нее сбежать сумел, да еле до людей добрел, рекут, смотрелся так, будто не одна баба, а стадо жеребцов за сколько-то месяцев его изъездили. Живого места не было, как из пыточной выбрался. Ниче сказать не мог, ржал только неумно, да и так все было видно тем, у кого глаза-то были, что с ним там сталося. А скольких до него, да после замучила зловредная баба? Колдовством своим притянула да до смерти довела? То-то и оно, благородная морда, что женчина — творение бесовское, и к ней особый подход нужон. Чуть что не так — и на, получи тебе ведьму! Уразумел ужо, наконец?

— Уразумел, — едва слышно прошелестел Казимир, дергая рукой. — Только ножа я тебе не дам. Добро бы так сбежал, а порешишь кого из стражи, кровь будет на мне. Сиди уж.

Жданек в запальчивости даже подпрыгнул, послав в адрес обманщика изощренное ругательство. Рыцарь не ответил. Тяжело поднявшись и, ни на кого не глядя, он вернулся на облюбованное место, и снова улегся ко всем спиной.

— Надеюсь, вы не держите зла, благородный комес, — голос наместника звучал почтительно, не без особого дружелюбия. — Не всем из стражи известны гербы вашей светлости.

— Я сам виноват, — Казимир вяло отпил из предложенного кубка. — В вашем городе набуянил, искренне прошу простить меня. Если как-то могу загладить…

— О, не извольте беспокоиться..!

Стоя в стороне, Каля почти не вслушивалась в вежливую беседу двух вельможных господ. Сразу после ярмарки всех преступников представили суду наместника. Комесу пришлось назвать себя, в результате чего они вместе с Калей были препровождены в личный кабинет хозяина города, где тот уже битый час рассыпался в самых изысканных извинениях и настойчиво предлагал погостить в его доме. Впрочем, особого энтузиазма в его голосе не слышалось. Ни Казимир, ни Каля тоже оставаться в городе не хотели.

Через несколько часов пустопорожней болтовни рыцарь и разбойница покинули, наконец, гостеприимные стены караульного помещения. Угрюмый стражник, чадя ненужным факелом, повел их назад во двор мимо насиженных и порядком уже осточертевших тюремных камер.

Обратно их повели тем же путем. Наместник любил быть в гуще событий и прикипел к темнице всей душой, уж от рвения ли, или по какой другой причине, спутники не стали выведывать. Одно было ясно — наместник, пожилой, преждевременно обрюзгший мужчина, обожал проходить к рабочему месту через длинный коридор, пронизывающий тюрьму прихотливее, чем червячные ходы спелое яблоко.

В крыле, за последние несколько дней ставшим знакомым по звуку шагов стражников и хриплому эху, гулявшему под крышей, Сколопендра замедлила ход, а затем и вовсе остановилась.

— Рыжая!

Погромыхивая цепью, Жданек бросился к прутьям, высовывая в коридор покрытую цыпками ладонь. Сколопендра улыбнулась, глядя в блестящие, веселые глазенки воришки.

— Уже уходите? — Деловито осведомился он. — Жаль. Мне было с вами не скучно.

Казимир не удержался от кривой усмешки. Острый на язык воришка каждый день доводил шляхтича до безумия неумолчной болтовней, не успокаиваясь даже вечером. Нож, впрочем, комес держал при себе, памятуя о нелестной характеристике, данной обитателю соседней камеры каждым из заключенных — не одного Казимира раздражал неистребимый оптимизм маленького вора.

— Сам когда? — Спросила в свою очередь Каля, отталкивая грязную ладонь, норовившую ущипнуть её за руку.

— А как палач придет, — хихикнул Жданек. — Этим только скажи, что можно будет у доброго человека что отрезать — всю ночь будут топор точить!

Сколопендра нахмурилась, бросая в сторону стражей быстрый взгляд.

— Казнят?

— Что ты! — Замахал на неё паренек. — Энто у меня впервые близкое знакомство с наместничьей служебкой. На первый раз отрубят руку. Одну, — уточнил Жданек, глядя в побледневшее лицо Сколопендры. — Эй, вельмжный, держи девку, не ровен час, в обморок хлопнется. Ты не подумай, рыжая, — прибавил воришка, — я не боюсь, вот хоть зуб дам!

— Одна рука!

— Ну и што? — Подмигнул Жданек. — У меня останется еще одна!

Крепко подхватив разбойницу под руку, Казимир прошагал с две дюжины шагов, прежде чем Каля заупиралась.

— Выкупи, — заступив Казимиру путь, торопливо зашептала она, одними глазами указывая на клетку. — Сделай милость. Чего хошь пообещаю!

Казимир страдальчески поморщился — как всегда, перед очередной выходкой разбойницы, сулившей неприятности.

— Пообещать я тебе тоже что хочешь могу, — пытаясь обойти девушку сбоку и увлекая ее за собой, проговорил он. — А вора этого… ну вот спер бы он кошель у нас в толкотне до того, как мы поесть купили — не запела б ты иначе, всеспасительница?

Каля уже знала — когда комес брался пользовать это слово, обычно за этим следовала буря.

Упрямо дернувшись всем телом, Сколопендра остановилась, глядя на шляхтича снизу вверх.

— Я бы его не знала.

Вздохнув, Каля отвела взгляд, и вдруг шагнув совсем близко, взяла Казимира за локоть.

— Не сердись, — тихо попросила она, поглаживая пальцами напряженную руку комеса. — Будь по твоему, коли не хочешь. Дай только шепнуть ему кой-чего на прощанье.

Взгляд рыцаря, доселе угрюмо-тоскливый, чуть смягчился.

— Да пес с ним, — доставая кошель, только что полученный от наместника взамен того, что отобрали стражники, он вложил его в руки Сколопендры. — Давай обратно к наместнику, пока он опять не взялся суд чинить. Я тебя во дворе подожду.

Во двор Сколопендра явилась уже со Жданеком. Воришка вышагивал с комичной важностью, отвешивая поклон каждому из встречных стражников. И если поклон мог сам по себе быть непочтительным, поклоны щипача были именно такими.

Подойдя к сидевшему на опрокинутой порожней бочке Казимиру, Жданек отвесил поклон и ему. Комес угрюмо взглянул на него снизу вверх и отвел глаза. Заговаривать с воришкой он явно не собирался.

— Вот, спасибо пришел сказать вашей вельможности, — Жданек говорил в обычной своей манере, не чинясь. — Уж не думал, что в одной холодной с самим пресветлым комесом буду сидеть. Рассказать кому — ить не поверят!

Казимир молчал, прокручивая перстень.

— Не взял с меня виры наместник, — вступила в разговор Сколопендра, протягивая кошель. — Сказал, подарок твоей светлости компенсахции ради.

— Компенсации, — оправил комес, поднимаясь, и не глядя никому в глаза. — Оставь у себя. Пойдем коней наших разыщем, ежели хозяин постоялого двора их никому еще за сожранный овес не запродал.

— Ой, и суров ты, комес, — проорал им вслед щипач, несмотря на все усилия, разочарованный отсутствием вельможного внимания к своей персоне. — Гляди попроще на жизню-то! А хоть теперь завали девку свою в сено, да покатай ее хорошенько, авось, повеселеешь! Энто тебе последний совет мой будет. Девка — загляденье! Мне б такую, рази б я дулся как индюк, на людей не глядючи? Вельможный ты дурак!

Казимир стиснул зубы, ускорив шаги. Каля едва поспевала за ним. В полчаса прошли они ярмарочную площадь, с которой по сию пору не убрали сор, множество кривых улочек, примыкавших к ней, глядевшихся непривычно пустыми, и разыскали свой постоялый двор. На диво, лошади оказались там, и за хорошую плату хозяин не стал даже скандалить из-за трехдневного исчезновения постояльцев, оставивших у него своим пожитки.

— Куда теперь поедешь? — проверяя сумки на боку коня, нежданно спросил комес Сколопендру, седлавшую ее кобылку.

Та непонимающе обернулась.

— Я еду домой, — жестко проговорил Казимир, оставив в покое упряжь, и повернувшись к замершей Кале. — Если желаешь, поезжай со мной. Но сама понимаешь — нечего тебе делать в моем замке. Ведьма мертва, и заклятие уже не снять. Никому и никогда. Последняя надежда ушла для меня, а держаться в разуме, когда ты будешь рядом, во много крат тяжелее. Хоть и не пылаю я страстью жгучей, как тогда к Беате, а все ж люба ты мне, девка, а с чего — кто теперь скажет? Ну, и… не хочу, чтобы ты видала меня таким, как тогда, в купальне. Скажи, куда проводить тебя, где там эльф твой обретается? И расстанемся уже, Калина. Видать, не обмануть судьбу нам… пусть бы ее демоны унесли!

— Да уж, — Сколопендра неторопливо подтянула подпругу, погладила рукой лошадиную шею, — такой судьбы никому не пожелаешь.

Развернувшись к комесу, разбойница с печальной улыбкой коснулась его плеча.

— Знать бы раньше, чем дело обернется, — проговорила она, перебирая пальцами по коже доспеха, — ну да что уж теперь. Значит, в замок вернешься? Хорошо, — отнимая ладонь, согласилась Каля, — вельможный комес, — она отвесила Казимиру поклон, — может поступать как знает, ум его не чета нам, глупым лесным проходимицам. Токмо удачи могу пожелать владыке выжскому.

Подхватив поводья, Сколопендра накинула их лошади на шею, подергала стремя, проверяя, надежно ли застегнут ремешок.

— А тому Казимиру, что глянулся мне в прошлом, — вдруг заговорила разбойница, — ничего желать не стану!

Стремительно шагнув вперед, Каля вскинула руку. От крепкой затрещины голова Казимира дернулась в сторону. Медные пряди мазнули по плечам, глаза потемнели. На скуле, стремительно наливаясь краснотой, алел четырехпалый отпечаток.

Кинувшись навстречу комесу, Каля вцепилась руками в его предплечья, глядя в побелевшее от гнева лицо.

— Сдаться решил? Вернуться и ждать смерти собрался? Болван ты, комес. Дурак упертый, как на тебя не гляди! Слушай меня… Да послушай же ты! Ведьма померла, ну и леший с ней, лихоимкой! Стало сил нам сюда добраться, значь и дале можем пойти. Помирать всегда успеется! А коли так тебе невтерпеж преставиться, меня попроси — уж с каким удовольствием порешу тебя, недотепу вельможного! Поедем помощи искать в другом месте! Ведьма, она ить нечисть, смекаешь? Слыхала я, Горный Король над всеми нечистями навроде судьи был. Думай, пустая башка… Коли просить кого об помощи, то токмо его!

Комес резко дернулся было вырваться из Калиных рук, но сдержался, остывая. Лишь лицо потрогал в том месте, где оно пострадало от тяжести легкой девичьей ладошки.

— Какой-такой Горный Король? — Только и спросил он, разглаживая красноту на щеке.

Каля прищурилась, разглядывая комеса так, словно бы тот мог в любой миг сорваться и бежать.

— Горный, — повторила Сколопендра. — Давно жил. Ещё до Сечи. Сказывают, на самой заре сотворения попал в наш мир, или пришел, леший его знает. Ну так вот, слыл старшИм над чудами. Людей не жаловал, да почитай, все нелюди человеков не любят. Уж есть за что! — Чуть повысила голос Сколопендра. — Слушай дальше. Потом, как водится, люди расползлись по всем землям, расселились. Расплодились, так что уж теперь чудам не стало житья. Про Короля с тех пор мало что дошло. Знаю только, что с годами он все меньше покидал меловые чертоги, полные хрустальных сталактитов. А там и вовсе пропал. Сказывают, спит Король под горой, окруженный верной свитой, оберегающей покой древнего исполина.

— Исполина? — Уточнил Казимир. Воображение нарисовало ему закованного в золотые доспехи мужчину гигантского роста, опирающегося на золотой же меч.

— Так бают, — пожала плечами Каля. — Почитай, еще три сотни лет назад все герои шастали, искали, как бы учудить чего выдающегося. Со всех сторон света перли пешие, конные, при оруженосцах и без. Словно им тут патокой мазнули, ну чисто мухи на сладкое налетали. Да только вот что интерественно, шляхти. Все, кто ни лез в горы, да и тех, что сыскивали вход в горное королевство, так и не вернулись. Можа пара всего, да и те умом малясь тронутые. Все о чудах лопотали, да руками махали, словно чего страшное углядели. Не знаю, Казимир, нам все одно не к кому больш на поклон идти. Или к Королю, или вертаться и ждать, пока умом окончательно стронешься.

Сдвинув брови, комес присел на чурбачок рядом с яслями. Байка о Горном короле не казалась ему надеждой на спасение, скорее — нитью, протянувшейся через всю безнадегу дальнейшего бытия. Представив свое будущее, висевшим на этой нити, он с мычанием мотнул головой.

— П-послушай, Каля, — с некотором усилием выдавил Казимир, почти умоляюще глядя снизу вверх на разбойницу. Ухмыльнувшись, Сколопендра поздравила себя с первой победой — в лице комеса не было более тоски, а лишь опасливое сомнение. — Так ведь… а кто сказал, что Король этот — будет меня слушать? Даже ежели доберемся мы к нему? Да и сама говоришь — спит сей исполин. Как думаешь будить его? Мимо верной свиты, покой его охраняющей?

Разбойница пожала плечами. Не в натуре Сколопендры было долго думать, а потом решать. Загоревшись идеей отправиться на поиски древней легенды, от которой может и осталось только что пересуды да былины, Каля поглядывала на Казимира словно кот на мышь.

— Главное найти! — Сказала она, присаживаясь перед комесом на колени. — Как-нить справимся.

— А зачем? — Вдруг спросил Казимир, прищурившись, и в упор глядя на Сколопендру. — Тебе-то это зачем, Калина? Скажи по справедливости. Теперь скажи. Зачем ты — мне — помогаешь?

Сколопендра покраснела, затем, без перехода, вдруг побледнела, так что и губы, и нос и мочки ушей, выглядывающие из под тяжелой копны каштановых волос стали восково-белыми.

— Ты…

Каля подалась вперед, с почти беззвучным стоном ткнувшись лбом в грудь Казимиру, пряча лицо.

— Да ведь люблю я тебя, глупый, — шепнула она. — Что ж теперь прикажешь, отпустить и ждать, пока довершится ведьмино проклятье?

Казимир прикрыл глаза, прижимая ее к себе, гладя по волосам. Как ножом по сердцу резануло его признание Кали. Ибо самому ему давно приглянулась эта разбойная дева из леса, да так, что будь его воля — другой ему бы уже и не нужно. Ради него она пустилась в полную опасностей дорогу, ради него бросила болящего Фэнна, столько лет бывшего ей сердечным другом, ради него собиралась идти на верную гибель почти без надежды на то, что жертва ее когда-нибудь окупится. Комес горько покачал головой, но тут же сам одернулся. То, что собиралась сделать Каля, придавало сил и ему самому. Не можно было обмануть ожиданий такой женщины. И он сделает все, чтобы их не обмануть.

— Княгиней станешь, — прошептал он в склоненные к его лицу каштановые волосы. — Ежели только… выйдет у нас… Ни к какой нечисти боле не отпущу… Так и знай.

Пробиравшаяся в межтравье рыжая лиса испуганно припала к земле, прижав темные уши. Ветер донес до нее редкостный и очень опасный запах: резкого конского пота и кислый дух железа. В Сечи, где люди были редкостью, таких запахов почти не летало. А значит…

Дрогнув, хищница сорвалась с места, пригибаясь к земле, стараясь как можно скорее уйти от недоброго соседства.

Двое — мужчина и женщина в дорожных одежах поверх доспехов, склонившись над куском выделанной кожи, то и дело тыкали в нее пальцами, горячо что-то объясняя друг другу. Вокруг пышными нетронутыми травами цвела зеленая долина, и легкий ветерок изредка приносил сладкие запахи цветущих далеких деревьев. Однако, занятые перебранкой, путники не замечали всей этой красы. Попеременно они вставали на носки, тоскливо оглядывая долину, точно высматривая нечто, чего в ней не было, но непременно должно было быть.

— Скажи уж сразу — заблудился ты, комес, — горячилась Сколопендра, в который раз встряхивая карту, точно желая вытрясти из нее правильную дорогу. — Ить тут черным по желтому нарисовано — вот она, речка! А где она здесь? Нету! Сам, своей рукой-то карту рисовал?

— Должна она тут быть, — непреклонно бормотал Казимир, тоже пристально вглядываясь в предательскую кожу, будто желая проглядеть ее насквозь. — Отсюда до дороги во владенья Стреховы — всего-то с десяток мер дорожных! Не раз мы тут чудин гоняли, навроде шариков мохнатых, у которых зубы из боков. Была тут речка, хоть чем клянусь! Всегда была! И вот она, отметил я ее! Проедем помаленьку, может, усохла, а через траву не видно? Лето-то жарким было.

— В башке у тебя усохло, шляхтич, — сердито буркнула Каля, отмахиваясь от слепней. — Не чую я прохлады, а от воды в такой-то день всегда прохладой тянет. Нету тут речки, ошибся ты. Вертай назад, могет быть, Стрех нам правильну дорогу-то укажет?

В последних Калиных словах слышались вовсе уж ядовитые нотки. Когда-то рыцарь Казимир отказался от чести быть женатым на дочери древнего вельможи, и с тех пор меж Выжигским комесом и его вассалом не было теплых отношений.

Смерив спутницу взглядом и не слушая более возражений, Казимир вяло забрался в седло и тронул коня в направлении предполагаемого русла. Ругаясь, Сколопендра последовала за ним. Своего коня она вела на поводу.

— Ну, надо ж было связаться с этим дурнем, — больше для комеса, чем для себя самой бормотала она в такт шагам, свободной рукой отмахиваясь от назойливых насекомых. Оба — она и Казимир, были мокрыми насквозь, но снять доспех позволить себе не могли. В этих краях, если верить изъездившему их шляхтичу, чуд было поболее, чем в ином другом месте. И хоть особо крупных да страшных не было среди них, налетев, стая тех же зубастых шариков в считанные мгновения могла обглодать до костей и людей и коней.

— Ить сколько дорог уже изъездили, сколько местов нашли, — продолжала бубнить Сколопендра в спину безучастно сидящему в седле рыцарю. — А тут, по карте, и гляньте-ка — светлый комес не можа реку отыскать!

Пересохлое русло открылось неожиданно. Еще миг до того перед глазами Кали стоймя стояла высокая — в рост Казимира — трава, а теперь они вышли на невысокий берег бывшей реки. Река и впрямь была неширока, да неглубока — ручей, а не река. Однако сомнительно было то, что она могла пересохнуть даже на исходе лета.

— Что-то случилось, видать, — рассматривая черный ил, сухим ковром покрывавший дно, проговорил комес. — Сколько помню ее, она полноводной была.

— А та это река? — С сомнением буркнула Каля, задетая своей неправотой.

— Та, — не стал чиниться Казимир, тяжело сползая с седла и присаживаясь у самого обрыва. Перчатка, которой он беспрерывно обмахивался, не приносила ему облегченья. — Только эта из всех рек в Сечи и течет вспять, в Мраморные горы. Ну, из тех, о которых я знаю. Еще как в первый раз мы увидали, шибко удивлялись все. И так оно понятно было, что неспроста…

— Теперь уже не текет, — мрачно поправила запаренная Сколопендра.

Казимир поднялся, тоскливым взором окидывая извитое русло. Глубокие трещины пронизывали слоящиеся куски некогда жирного ила. Разогретый воздух дрожал над иссушенной землей. В мареве казалось, что на дне кое-где еще серебрятся тонкие, слепящие лужицы воды. Но стоило моргнуть или привстать, как морок рассеивался — кругом, насколько хватало глаз, тянулась унылая, припорошенная пылью комковатая земля.

— Шляхтич?

Сколопендра бросила поводья, рассматривая кусочки почвы под сапогами. Прежде в речке водилась и рыба. Выбеленные кости и хребты валялись на всем протяжения русла, высовываясь из земли, словно подводные камни на пути корабля.

— Может оно и лучше, что пересохла, — сказала Каля, отшвыривая сапогом вытянутый, сплющенный череп. Кривые, усеянные мелкими зубами челюсти, в длину были как рука разбойницы. — Не хотелось бы мне отведать рыбки, что здесь водилась.

Казимир глотнул из дорожной фляги, плотно затыкая горлышко выструганной пробкой.

Сколопендра бродила по руслу, сосредоточенно разглядывая берега, хрустящую корку под ногами, хмурилась и ворчала про себя, отмахнувшись от комеса словно от надоедливой мухи.

— Не могла вся вода взять и уйти, — донеслось до Казимира.

Выдернув из лошадиной гривы репей, шляхтич повернулся на голос, прикладывая ладонь к глазам. Каля встала против солнца, так что фигурка девушки, присевшей на одно колено и сосредоточенно изучающей бывшее дно реки, казалась расплывшейся, нечеткой.

— Тебе сухостоя мало? — Смахивая выжатые солнцем слезы, спросил Казимир. — Нашла чего?

— Трещину.

— Еще одну?

— Погляди, — предложила разбойница. — Здесь ил тоньше, а трещины глубже.

Казимир поморщился, но все-таки подошел. Затея разбойницы идти неизвестно куда, за, может, никогда и не существовавшим Королем, временами начинала казаться ему безумием. Разница была лишь в том, что это безумие он выбрал сам, поддавшись напору Калины.

Встав рядом с разбойницей, Казимир послушно вперил взгляд в участок, на его взгляд ничем не отличавшийся от сотни других кусков одинаково пропеченной насквозь земли.

— До чего же ты веселый, шляхтич, — скривилась Сколопендра, притопнув по заинтересовавшему её месту. Под носком сапога открылась маленькая ямка, в которую с шорохом потекли раскрошившиеся кусочки ила. — Ить не скушно с тобой путешествовать. Уж как…

Земля под Сколопендрой вдруг разошлась. Ноги разбойницы по колени втянуло в расширяющуюся воронку. Взмахнув руками, Каля успела уцепиться за Казимира, ухватившего её за локоть. В следующий миг оба полетели в разверзшуюся под ногами пустоту.

Страшный удар, вышибивший из тел дух, не перенесли бы ни комес, ни отчаянно вопящая Сколопендра, окажись под ними спрессованная до каменной твердости земля.

Вместо разрывающей боли, накатившей на меркнущее сознание, обоих путников встретила пронизывающая до костей ледяная вода.

Каля тотчас ушла под воду, захлебнувшись воплем. Казимиру, облаченному в тяжелый доспех, приходилось не слаще. Бурный поток подхватил обоих, швырнул в сторону, накрывая с головой. Оружие, висевшее на поясе у комеса, билось по ногам, тянуло ко дну. На другой руке, иногда всплывая к поверхности, билась Каля, впившаяся в Казимира точно клещами, то ли от страха потерять в пенном потоке, то ли не давая шляхтичу утянуть обоих в пучину.

Очередной вал, почти оглушив и ослепив путников, приподнял барахтающиеся тела, и швырнул на узкий гранитный мыс, выдававшийся почти на четверть ширины реки. Выбросив вперед руку, шляхтич уцепился за обломок скалы, в кровь обдирая пальцы.

Понемногу подтягиваясь, Казимир выбрался на сухой участок, волоча за собой Сколопендру. Оба хрипели и кашляли, мучительно избавляясь от набранной в легкие воды.

— Ну што, — едва отдышавшись, прошептала Каля, — кажись, нашли мы твою речку, комес.

Перевернувшись на спину, Казимир уставился в нависший в добрых трех десятках локтей свод над головой. Гладкий темный гранит пронизывали редкие столбцы света, там, где к поверхности поднимались узкие воздушные колодцы. Приподнявшись на локтях, комес огляделся, пытаясь определить, куда их вынесло подземным течением.

Река урчала у них под ногами, уносясь в недра тоннеля, прогрызенного потоком в толще скал за многие тысячелетия. От стен, гладких, с вкраплениями слюдяной крошки и темных жилок угля, шел слабый свет. Приглядевшись, Казимир различил конусовидные грибы на тонких ножках, кучками лепившиеся прямо на стенах. В полумраке их шляпки светились бледно-голубым светом.

— Жив? — Позвала Каля.

Вглядевшись сквозь полутьму в лицо комеса, девушка с удивлением увидала, что тот улыбается.

— Ты чего? — Настороженно спросила она, ощупывая пустой колчан за спиной — все стрелы потерялись в реке.

— Да поражаюсь я, — прямо ответствовал рыцарь, прищурившись на свою спутницу. — Ибо гневаться уже не хватает сил да новизны.

Сколопендра бросила бесполезный колчан и, сложив руки на груди, вздернула подбородок.

— Хочешь сказать, мы тут из-за меня?

Казимир не ответил. Он осматривал свод пещеры, сквозь трещины в котором пробивались косые солнечные лучи. Дыры, через которую они попали сюда, видно не было. Должно быть, пока их несла вода, она оставалась далеко позади.

— Нам отсюда не выбраться, — наконец сказал он, стягивая куртку. — Стены гладкие да скользкие. А кони с провизией да снаряжением — наверху. И шубы тоже там остались.

Вслед за курткой последовали кольчуга и рубаха. Комес расположился прямо на узком выступе и принялся тщательно выжимать свою одежду.

— Давай, что ли, и твои выжму, — не отрываясь от своего занятия, предложил он молча наблюдавшей за ним Кале. — Чего стыдобиться, коли я уж все видал. Зато мороз вокруг какой. В мокрой-то одеже стыло, а ежели еще вода будя стекать, как есть застудишься.

Под землей и впрямь было куда холоднее в сравнении с тем, что было наверху. Каля поймала себя на том, что ее зубы легонько постукивали.

Поймав край ремешка, разбойница неуверенно перебрала пальцами по дырочкам на поясе. Мокрая одежда холодила кожу, в сапогах хлюпала вода.

— Все одно — не смотри, — разворачиваясь к комесу спиной, потребовала Каля.

Скинув набухший от воды плащ, она в минуту расшнуровала ремешки доспеха, сбрасывая его под ноги. Следом на камни, разбрызгивая воду, шлепнулись сапоги.

— Ух, холодно! — Пискнула Сколопендра, подпрыгивая на одной ноге, и сдирая налипшие на ступню льняные обмотки.

Тонкий серебряный клинок в простых ножнах она бережно устроила подальше от воды, положив сверху лук и наруч с предплечья. Собрав всю одежу, которую можно было выжать, сунула ее в протянутую руку отвернувшегося Казимира.

Облачаясь заново, оба недовольно морщились, когда кожи касалась ледяная материя. Казимир даже некоторое время размышлял над своей тяжелой кольчугой, с крепким стальным воротом, предохранявшим шею, с опасениями косясь на быструю воду, бежавшую всего в нескольких ладонях от его сапог. Переборов себя, натянул обратно мокрое железо и, вздыхая, завозился с пряжками ремня. Даже в неясном свете видно было, как посинело его светлокожее лицо. Кале было не легче.

— Дай помогу, — глядя как комес пытается застегнуть у шеи ворот непослушными от холода пальцами, предложила Каля.

— Помоги, — не стал отказываться тот, присаживаясь перед девушкой для ее удобства. Пока Каля возилась с его застежками, он вглядывался мимо нее в темноту узенького гранитного прохода, словно каймой оторачивавшего бурные потоки воды.

— Все, — Сколопендра отняла руки, и тут же принялась мять и тереть собственные занемевшие пальцы. — Куда ты смотришь?

Казимир поднялся, пристегивая к поясу меч. Еще раз с тоской взглянул вверх, прилаживая к спине другие ножны с клинком полегче.

— Да туда и смотрю, — ответил он, ежась под несогретой одежей, — что нам сейчас — вперед только. А что там впереди? Ну, кончится эта дорожка, в воду прыгать?

Каля пожала плечами.

— Не вертать же обратно?

Бурный поток, то и дело вздымавшийся пенными волнами, перехлестывавшими друг друга, казался опасным даже для сплавляющихся на лодке, не то, что двум пловцам. Встряхнув отяжелевшую от воды косу, Сколопендра ухмыльнулась.

— Увидим, — потрепав Казимира по плечу, сказала она. — Наверх нам никак, обратно — тожа. Так што вперед, славный мой комес!

Рыцарь закрыл открытый было для ответа рот и, качая головой, как человек, вынужденный мириться с чем-то неприятным, но необходимым рядом с собой, первым шагнул по скользкой гранитной кайме. Дорога была настолько узка, что идти по ней можно было только друг за другом, плечом и боком сшибая шляпки светящихся грибов. Двигаться было трудно. То и дело особо ярая волна с плеском накатывала на тропу, норовя захлестнуть ноги идущего, и утянуть за собой — в гибельную пучину. Света тоже было недостаточно для того, чтобы уверенно ступать по мокрому камню. У Казимира осталось огниво, но запалить было решительно нечего — все, что было на них, вымокло насквозь.

Спустя некоторое время лучи света сверху перестали проникать сквозь потресканную почву. Свод над их головами даже на глаз стал куда толще. Теперь им можно было надеяться только на слабое мерцание гнилостных грибов, коих комес надрал со стены в избытке, увязав в выдранный шмат собственной рубахи, обмотанной вокруг острия меча. Каля на ходу сотворила себе такой же факел, не дававший, впрочем, особенного света. Чем дальше заходили они, тем толще становился свод, с которого уж свисали каменные сосульки, тем увереннее наступали на людей два исконных их врага — холод и тьма.

Меж тем, водный поток, казалось, становился спокойнее. Дорога чуть заметно, но все же вела их вверх. Спустя еще которое время, Каля попросилась остановиться. Комес тоже не прочь был передохнуть. Идти в почти кромешной тьме по узкой скользкой тропе совсем не то, что по зеленому лугу. Да и пройти пришлось порядочно. Даже одежа их слегка подсохла, нагревшись от тел.

— Есть хочется, — уверенно решила Каля, присаживаясь на ледяной гранит. — А, зараза, холодно как!

— Садись лучше ко мне на колено, а то на оба, — едва различая ее у стены, предложил комес. — Тебе этим местом еще детей рожать. Застудишь — не налечишься.

Против ожиданий, разбойная полудриада не заставила себя упрашивать дважды. Вспорхнув на колени Казимиру, и одной рукой полуобняв того за плечи, другой принялась с силой массировать свои ноги.

— Вроде и двигаемся жешь, а все почитай до горла захолонуло, — спустя время пожаловалась она. — Да и от тебя холод, ровно от камня.

— Это от кольчуги, — пояснил комес, с недоверием оглядывая ту воду, которую ему было видно в холодном грибном свете. — Знать бы еще — куда идем…

— Ну как куда — в Мраморные горы, — пожала плечами Сколопендра, снимая сапоги и растирая уже пальцы ног, бывшие не теплее окружавшего их камня. — Так в книге твоей мудреной написано было? Ну той, шо в библиотеке мы нашли? Ясно писал путеход неизвестный — ищите ту реку, что течет в горы вспять! Ну, вот она, река-то. Почитай, с нее все начинають, кто Короля-то ищет. Хотя хто ни ходил, все по верхам шли, ежели верить тем вракам.

— По верхам, — повторил Казимир, пристальнее вглядываясь в уже не такую быструю воду. — А теперь с речкой что-то случилось. Она, небось под землей поворачивает сто раз. Да и ну ее к демонам, эту речку, выбраться до свету бы!

Ответить Каля не успела. Внезапно из воды с быстротой молнии выстрелило то ли гигантским хвостом, то ли щупом, который в мгновение ока обернулся вокруг свисавшей над водой ноги Сколопендры. Страшной силы рывок сдернул девушку с колен Казимира, с маху шлепая ее в темные волны подземной реки.

Ледяная вода мгновенно пробрала до костей. Калю понесло сквозь темноту, все удаляя от подсвеченной синем речной поверхности. Девушка не видала, что именно держало ее ногу, но судя по тому, как оно плыло — то был длинный хвост либо щуп водного гада. Мимо мелькали, задевая ее, лохматые липкие водоросли, или что-то подобное, несколько раз ее сильно приложило об камень, словно чудище уволокло ее в подводный грот. Чуя, что вот-вот задохнется, Каля дергалась, пытаясь вырвать ногу, но ее усилия пропадали втуне — уж очень быстро плыл похититель. Да и знала разбойница — отпусти ее сейчас чудо и не стань преследовать, ей все равно не успеть выплыть на поверхность. Перед глазами уже плыли разноцветные круги, когда вдруг впереди вновь показалось голубоватое свечение, словно мерцали тысячи светящихся грибов.

В ее запястье впились чьи-то пальцы. Каля едва не завопила, выпуская последний воздух. В все разгоравшемся неясном свете она различила темное пятно, болтавшееся на конце ребристого хвоста ее похитителя. Пальцы бросили ее руку, и пятно надвинулось вплотную, рванув ее плечо, а после — ногу. Уже почти теряя сознание, различила разбойница размытую человечью фигуру, вцепившуюся в костяной гребень державшей ее твари, более всего походившей на змеиную щуку. По телу гада прошла судорога, вторая — и кольца обмотанного вокруг ноги девушки хвоста разжались. Из последних сил рванулась Сколопендра вверх, к свету, что был уже совсем близко, не думая о том, что происходило вокруг нее, занятая одной только мыслью — глотнуть воздуха.

…Ее судорожный хрип слышали, казалось, все обитатели дивного грота. Сколопендра вдохнула, закашлялась, и снова вдохнула, едва не уйдя под воду. Оглядевшись, увидала невдалеке невысокую кромку каменного берега и рваными гребками поплыла к нему. Сделав усилие, немыслимое, казалось, для ее обессиленного тела, подтянулась, и бросила себя на теплый камень.

Лежала она недолго. Отдышавшись в несколько глотков воздуха, Каля приподнялась, оглядывая ровную гладь темного озера. Потом вскочила. Залепивших стену грибов было столько, что вода подсвечивалась ровным синим светом, позволяя даже видеть то, что было в ней на несколько ладоней вглубь. Но никаких следов чуда или Казимира нигде заметно не было.

— Комес! — Не своим голосом завопила разбойница, в отчаянии оглядывая тихую поверхность озера. — Казимир!

Раздавшийся поодаль плеск был словно ответом на ее крики. Каля тихо охнула, прижимая ладонь к губам, и кинулась к вылолзавшему из воды шляхтичу. Казимир часто и тихо дышал, и лицо его даже в синем свете казалось зеленым.

— Сту… пеньки т-тут, — задыхаясь, выговорил он. — Н-наткнулся… Ежели б не они… пот-тонул бы к дем-монам… С-скорее, т-тварь еще т-там…

Вдвоем они кое-как вытащили Казимира из воды. С помощью Кали комес отполз подальше от озера, и откинулся на спину. Разбойница присела рядом, не зная, плакать ей, или смеяться. Никогда еще ничья гибель не могла ее так напугать.

— Я думал уже — конец мне, — прошептал Казимир, дыша, и все никак не будучи в силах надышаться. — Кольчуга эта поганая вниз тащила… держался за хвостище, пока в глазах не потемнело… и на ступеньки налетел. Гадина там по сию пору плавает. Давай-ка к воде без нужды не подходить.

— Давай, — Каля засмеялась, стукнув кулачком по комесову плечу. — Ох и напугал ты меня, шляхтич! Как же успел ты за чудиной? Ить я чуть со страху не лопнула, когда ты за руку-то меня схватил!

— Да не успевал я, — Казимир тяжело сел, опираясь на ладонь. — За самый конец хвоста схватился, когда тебя-то сдернуло. Ну и… вот. Меч бросил еще на берегу, а второй тут уже утопил, когда тварь эту резал, чтоб она тебя отпустила. Только я за ним теперь не полезу.

Пол-лица рыцаря было залито кровью — в том месте, где его с маху ударило о древние сточившиеся ступени. Однако помимо этого, оба вышли из приключения без потерь, если не считать трех мечей. Теперь у них оставался лишь серебряный клинок Сколопендры, да два казимировых ножа.

— Ты заметил, шляхтич? — Каля окончательно оправилась, снова становясь собой. — Тута тепло.

Казимир кивнул. Действительно, почти обжигающий холод воды сменился ровным теплом нагретого воздуха. Путники огляделись. Озеро, в которое притащило их чудовище, занимало большую часть грота. Однако и его берег был довольно обширным. В том месте, где Казимир выбрался из воды, в камне были выбиты обвалившиеся, затертые водой ступеньки. Едва заметная глазу дорога вела от воды куда-то вглубь пещеры.

— Как будто бы выбор есть, — вздохнул комес на вопросительный взгляд Кали. — Меч береги, он у нас единственный.

Выставив перед собой клинок, Казимир первым вошел в пещеру. Кравшаяся следом Сколопендра удивленно присвистнула.

— И никакой опасности, — обронила она, указывай комесу вперед. — Стражник уже никого не остановит.

У дальней стены пещеры сидел закованный в броню рыцарь.

На широком каменном столе лежал длинный меч в потускневших ножнах. Толстые белые свечи в железном подсвечнике оплавились и покрылись пылью, рядом валялся затянутый паутиной кувшин. Там же, рядом с рыцарем Казимир увидел покрытый паутиной золотой шлем. На его верхушке красовалась рука с раскрытой ладонью.

Поманив к себе Калю, шляхтич подступился ближе, разглядывая сидевшего за столом рыцаря. Покрытая кольчужным капюшоном голова покоилась на ладони, локоть прочно упирался в столешницу; словно рыцарь присел отдохнуть, да так и уснул. Длинный белый плащ спадал с плеч, укрывая колени и часть пола под ногами. Рассеченный красной полосой щит с закругленным концом лежал поодаль, словно выскользнув из ослабевшей руки. Пластины брони должно быть когда-то блестели, так что можно было увидеть собственное отражение. Теперь же металл потускнел, покрылся темным налетом.

Каля нагнулась, разглядывая рыцаря. Казимир прошелся по пещере, осматривая каждый укрытый тенью угол, но кроме пыли и пауков ничего не нашел. Ни черепков от посуды, ни ржавого оружия, ни обрывков кольчуги. Словно рыцарь пришел в чем был, наперед зная, что не видеть ему больше ни неба, ни человека.

— Доспех справный, — оглядев латы, обронил комес. — Должно быть, знатный был при жизни, и богатый. Одна насечка стоит доброму оружейнику нескольких дней кропотливой работы.

— Молодой был. Немногим старше тебя, шляхтич.

Казимир украдкой метнул в разбойницу быстрый взгляд. Присев перед рыцарем, Каля рассматривала бледное лицо, окаймленное небольшой, аккуратной бородкой. Глубокие морщины пролегли у бескровных губ, словно и в смерти рыцарю не давала покоя давняя печаль. Волосы были заправлены под кольчужную сетку, только несколько прядей, черных и гладких, как смола, выбились на бледный лоб.

— Пойдем, Калина, — позвал Казимир.

Сколопендра с сожалением оглянулась на пустую пещеру, посмотрела на рыцаря. Бледное едва не до восковой белизны веко чуть дрогнуло. Сколопендра застыла, напряженная как стрела.

— Иди сюда! — Махнула она рукой комесу. — Я что-то видела!

С минуту оба пристально изучали безымянного рыцаря.

— Холодный, — приложив два пальца к щеке стража, сказал Казимир. Нагнувшись, шляхтич приложил ухо к ледяному доспеху. — И сердце не бьется. Показалось тебе, Калина.

Сколопендра выглядела разочарованной. Брови печально изогнулись, губы дрогнули.

— Я видела, — повторила она.

Казимир вздохнул, ласково проводя ладонью по мокрой косе разбойницы. Каля вздрогнула. Зеленые глаза её распахнулись, вытянутый, чуть дрожащий палец нацелился на рыцаря.

— Вот! Только что снова дрогнуло!

Сбросив с плеча руку комеса, Сколопендра размашисто шагнула к столу. Склонилась над ним и, лизнув палец, сунула его под нос рыцарю.

— Он не мертвый! — Торжествующе воскликнула она. — Иди, сам глянь, коли не веришь. Дышит он! Как есть дышит! А что сердца не слышно, так ты на его латы глянь — небось, на двоих человек достанет металла! Эй, — уже не сдерживаясь, потрясла за плечо спящего стража разбойница, — милсдарь рыцарь, очнитесь! Просыпайся, твоя благородность! Вставай! Путники к тебе завернули! Не слышишь ты, что ле? Милсдарь?

Чего только не делали Казимир и Сколопендра, пытаясь пробудить рыцаря. И кричали, и трясли за плечо. Каля даже принялась растирать ему виски, но быстро поняла тщетность всех ухищрений. На все уловки, на уговоры и убеждения, рыцарь оставался нем и неподвижен. Холодный, как и камни, окружившие его со всех сторон.

— Ничего не понимаю, — опускаясь на край стола, признала Сколопендра. — Ежели жив и спит, чего бы ему не проснуться? Не схорониться же он сюда пришел? Да и пыль, и латы евойные навроде как древние, таких теперича не куют, это и ты, шляхтич, подтвердил. Вертать нам чтоле обратно, да через второй ход брести неведомо куда?

Казимир мерял взглядом бесстрастное лицо спящего рыцаря. Только не темный свод пещеры, и не потускневшие латы видел он в тот момент. В лицо ему едва не пахнуло запустением и увядшими травами, почти оглушило вязкой многовековой тишиной. Встав напротив Сколопендры, бездумно вертевшей в руках кувшин, Казимир положил руку поверх пальцев разбойницы.

— Ничего не вспомнила? — Мягко, почти ласково спросил шляхтич. Каля замерла, хмуря брови. — Люди, на вид мертвые, на деле скованные колдовским сном. Пустые чертоги. Стражники, безучастнее, чем железо их мечей. Ужели ничего не шевельнулось?

Сколопендра одними глазами стрельнула в рыцаря.

— Замок Стреха? — Осипшим голосом произнесла она. — Энто ж что, мне его целовать придется?

Казимир отступил, глядя мимо разбойницы. Сколопендра медлила, словно ждала какого подвоха, да все посматривала на комеса.

— Целуй, — приглашающее подстегнул шляхтич.

Давняя история с принцессой, разбуженной поцелуем в заколдованном замке, накатила, будто не отделяло её от настоящего ни три года, ни неуемный характер Кали, втравившей обоих спутников в насильную женитьбу на дочке выжского короля Стреха.

Сколопендра решилась. Положила руку на плечо рыцаря, вздохнула.

— А если он меня под венец поволочет?

— Не поволочет, — уверил Казимир, сверкнув глазами на Калину. — Пусть попробует только! А может и не проснется вовсе, мало ли колдовства на свете?

Каля пожала плечами, глянула на бледное, печальное лицо рыцаря, склонилась к нему и, закрыв глаза, как в омут кинулась в поцелуй.

За три выдоха ничего не менялось. Затем же холодные губы под устами разбойницы дрогнули, вернули поцелуй, забирая больше, чем давала Сколопендра.

Каля отшатнулась, поспешно проводя тыльной стороной ладони по губам. Рыцарь вздохнул, взгляд темных, пылающих глаз остановился на девушке. Каля попятилась, натолкнулась на валявшийся на полу щит. Тот громко звякнул, и звук этот окончательно пробудил рыцаря.

Уперевшись затянутой в латную рукавицу рукой о стол, рыцарь поднялся на ноги.

— Приветствую тебя, прекрасная дама, и тебя, благородный рыцарь.

Звучный, раскатистый голос прокатился под сводами пещеры, отбиваясь от стен. Не глядя, Каля нашарила руку комеса, стискивая её дрожащими пальцами.

— Долгие века ни одна человеческая душа не ступала в подземные царства, — пророкотал рыцарь, глядя на побледневшую разбойницу. — Ты, прекрасная дама, первой за семь сотен лет прервала мой сон. Позволь же узнать твое имя, и имя твоего спутника? Я, Морган Штергенссон, рыцарь Кёльстера, твой должник.

— Приветствуем и мы тебя, благородный рыцарь, — едва успел вставить свое слово прежде Кали шляхтич. — Мое имя — Казимир Выжский, а это — леди Калина из Бржечнича, моя невеста.

Темные глаза смотрели теперь на Казимира, пытаясь проникнуть, казалось, в самую душу выжигского комеса. Содрогаясь внутри, внешне шляхтич с достоинством выдержал испытывающий взгляд хозяина пещеры.

— Ты необычайно удачлив, рыцарь Казимир, — выговорил Морган Штергенссон, не спуская глаз с Казимирова лица. — Что твоя невеста отважилась вслед за тобой спуститься в эти пещеры. Иначе тебе никогда бы было не разбудить меня, и ты навсегда остался бы здесь, как и остальные до тебя.

Комес и разбойница переглянулись.

— Кто ты? — Неуверенно осведомилась Каля, сама того не замечая, до боли стискивая руку шляхтича. — И что значат твои странные слова?

Древний рыцарь обернулся к ней, чуть склоняя голову.

— Я — Привратник, — коротко ответил он. — Случайно оказались вы здесь, или искали этого места, вам не вернуться назад, и не уйти вперед, если я не открою двери для вас. В царство Горного Короля ведут многие дороги, но ключом к этой могла стать только женщина. Твоему жениху повезло, что ты оказалась рядом, леди Калина. Его поцелуй не смог пробудить бы меня.

Спутники переглянулись вторично.

— Так значит, это правда. Горный Король существует, — словно зачарованная, протянула Сколопендра. Казимир осторожно разделял ее радость.

— Скажи, добрый рыцарь, далеко ли до его царства, и как туда попасть? — Едва скрывая нетерпение в голосе, спросил он.

Морган Штергенссон, рыцарь Кёльстера с горькой усмешкой покачал головой.

— Не вы первые, кто ищет путей в его царство, — переведя взгляд с одной на другого, пророкотал он. — Зачем вам Горный Король?

Переглянувшись с Калей в третий раз, комес неуверенно пожал плечами.

— Ведаем, всякой нечисти он судья, — обдумывая каждой слово, пояснил он. — Просить иду, чтобы рассудил он меня с одной из… подвластных ему… тварей.

— Обидел ты кого из подданных Короля? — Понимающе прищурился Привратник. — Если так, то не жди милости, рыцарь Казимир. Повелитель к обидчикам смертным очень строг. На меня посмотри, если не веришь. Давно уж то было, что от дел моих неразумных да забав неуемных пострадала тварь из нечисти, подвластной Королю, да с тех пор сколько столетий уж длится мое наказанье? Сижу здесь в оцепенении в тщетной надежде на девы появление, что подарит мне немного жизни. А после опять — застываю, и вновь в ожиданье.

— А что стряслось-то с тобою, рыцарь? — С сочувствием спросила Сколопендра, страшась представить для кого-либо подобную участь. — И когда конец-то мучениям твоим будет, про то ты ведаешь?

— Конец мне только смерть принесет, — медленно проговорил Привратник. — Только и смерти я не подвластен без решения Короля. Давно, когда предки ваших предков еще не думали появиться на свет, служил я сюзерену моему Витайлу Второму Сильному. Да не столько служил, сколько дни свои проводил в забавах да развлечениях. Молод был я, да беспечен. Не думал о делах своих. Раз, на охоте с друзьями, такими же беззаботными рыцарями, как и я сам, довелось заехать нам в заповедные рощи, что издавна считались запретными для охоты. Да не вняли мы тогда предостережениям ни жрецов, ни предков. И меры не проехали мы, как увидали добычу, показавшуюся нам тогда знатной…

Перед глазами Кали мелькнули и пропали косые солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь густые кроны вековых деревьев, заросли папорота под копытами горячих лошадей, собачий лай и азартные выкрики. И еще — гневный и испуганный взгляд девичьих зеленых глаз…

— Долго гнались мы за той дриадой, — рассказывал меж тем кёльстерский рыцарь, не пряча взгляда. — Да только не суждено было нам тогда поймать ее да позабавиться, как мы того хотели. Спустя короткое время вырвался конь мой вперед, но поспеть за быстроногой девой я все же не мог. И вовсе неожиданно деревья расступились вдруг, явив крутой обрыв, и вожделенную мою добычу у самого его края. Но не успел я приблизиться к ней, как гневное что-то выкрикнула она, да сама прыгнула вниз.

Казимир бросил короткий взгляд на застывшее Калино лицо.

— А три дня спустя по дороге в замок понесла моя лошадь, — отрешенно и спокойно закончил Привратник, словно не замечая гнева своей гостьи. — Да так, что не удержался я в седле и пал обземь со страшной силой. Очнулся уж в чертогах самого Горного Короля. За глупость да жестокость мои признал он правоту проклятия дриады, да отправил сюда, вину свою искупать. Лишь смерть может освободить меня от заточения, но наперед должен я получить прощение за дела свои из уст того, в чьих жилах течет кровь дриад. А лесной народ, — впервые за рассказ Привратник криво усмехнулся, — не больно жалует подземные чертоги. Никогда мне не видать дриады, и мука моя — до скончания веков. А может, еще дольше. Сижу тут и не ведаю — что там, наверху, происходит. Может, дриады все уж давно повывелись, сколь их на свете было? А ты, — он медленно повернул голову в сторону Казимира. — Сам к Королю идешь провину свою перед подданным его раскрывать. Неужто так уверен в правоте своей?

Комес опустил глаза. Разом вспомнились казавшиеся такими нужными облавы на нечисть, которые он проводил в землях своих, да братания с ее исконными врагами — мракоборцами. По-новому взглянул он в измученное, восковое лицо Привратника, затем поспешно перевел глаза на Калю, но не поймал ее взгляда.

— Хуже, чем уже есть, не будет, — пересиливая себя, выговорил он. — Если отступиться, недолго проживу, да и незачем мне будет тогда жить. Как решит Король, так и будет.

Некоторые люди, как знала Сколопендра, особенно из тех, что на свет появлялись с родовым именем и гербами, умели говорить и двигаться по-королевски, привлекая внимание самым мелким, незначительным жестом.

Когда кёльстерский рыцарь величественно поднялся во весь рост, выглядело это так, словно перед путниками, башня за башней, вырос цельный собор, во всем своем темном великолепии.

— Пусть будет так, — сказал Морган. Слова его заметались между стен, порождая гудящее эхо.

Подобрав щит, рыцарь нагнулся над столом, вытягивая из ножен меч. Длинный клинок прочертил на столе глубокую царапину и гулко звякнул об пол острием. Пол пещеры гудел и содрогался, когда рыцарь подошел к дальней, залитой тенью стене. Подняв меч, Морган ударил в гранит, проводя острием сверху вниз, от потолка до самого пола, разделяя стену надвое.

На месте удара вначале слабо, а затем, набирая силы, разгорелась узкая полоса. Со стоном, идущим из самой толщи камня, стена подалась в разные стороны, разделяясь на две створки. Изнутри пыхнуло жаром, запахом нагретой смолы и серы. Прглядевшись, шляхтич увидел слабое свечение, идущее от стен. Похоже, путникам не грозило заплутать в темноте. Штергенссон, выполнив предназначение, отступил в сторону. Меч он поставил между ног, тяжело оперевшись на рукоять обеими ладонями.

— Путь открыт, — произнес Морган. Взгляд померк, словно рыцарь начал погружаться в колдовской сон, постепенно сковывающий члены. — Проходите.

Сколопендра неуверенно шагнула к проходу вслед за комесом. Люди, как за время скитаний с Вольницей, убедилась Каля, порой не заслуживали доброго отношения. Но за годы, проведенные в лесах и городах, Сколопендра уяснила одну небольшую истину: всякий мог рассчитывать на понимание и прощение, заплатив за вину. Рыцарь Кёльстера провел многие столетия в забвении, утратив надежду на прощение от обиженной им дриады.

Каля отпустила руку Казимира, уже стоявшего у самых врат.

— Морган Штергенссон, — встав напротив рыцаря, сказала она, — наказание твое было справедливым. Вижу, будь у тебя возможность исправить жестокий поступок, ты бы удержал коня и товарищей своих от травли лесной девы. Мудрость, рыцарь, приходит с годами, только вот власти над временем и прошлым не дано никому. Ты долго служил Горному Королю, — прибавила Сколопендра, кладя руку поверх латной рукавицы, сжимавшей меч, — пришла пора отпустить твою запертую душу. Я, Калина, дочь Эолинда, прощаю тебя.

Привстав на носки, Сколопендра протянула руку, пригибая голову рыцаря к себе.

— Ступай с миром, — прошептала она, касаясь губами бледного, холодного лба, даря последний, почти невесомый, поцелуй.

Морган вздохнул. Сколопендра улыбнулась в гаснущие темные глаза, отпустила стиснувшую её кисть руку рыцаря. В ладонь скользнула гладкая, холодная рукоять меча. Штегерссон улыбнулся, накрывая её пальцы, сомкнувшиеся на металле.

Доспехи Привратника пронизали тончайшие белые лучи. Окутали высокую, неподвижную фигуру с ног до головы, наполняя пещеру ослепительным, холодным светом.

Казимир заслонился рукой, но и, закрыв глаза, все еще видел объятую колдовским пламенем фигуру стража.

Когда же оба, и шляхтич и разбойница, смогли открыть глаза, и привыкнуть после света к полутьме, о рыцаре Кёльстера напоминал лишь забытый на столе золотой шлем.

— Пойдем штоле, комес, — оглядев опустевшую пещеру, проговорила Каля. — Меч возьми, тебе подойдет, а мне своего клинка хватит.

Спустя совсем короткое время каменный проход, по которому они шли, стал расширяться. Свет, идущий от стен, усилился. Да и сами стены трудно было бы назвать теперь каменными. По мере того, как путники двигались вперед, гранитные породы светлели, медленно переходя в мраморные, а после и вовсе приобрели вид толстого стекла. Казалось, комес и разбойница шли по бесконечному коридору диковинного дворца. Иногда им казалось, что они видели застывших в стекле диковинных зверей и даже людей, но в неясном свете трудно было сказать, так оно было на самом деле, или глаза их видели то, чего не было. Лишь единожды на пути им довелось наткнуться на человеческие останки какого-то воина. Неведомый человек сидел у самой стены, склонив голову на грудь. Сохранившиеся длинные волосы, скрывавшие истлевшее лицо, были светлыми. Комес присел рядом, осторожно потянув круглый шлем из высохших рук. Кожаная его подкладка была изрезана словно бы какими-то буквами.

— «Я, Главка Остроглазая, подло заколота в спину моим товарищем Якубом Диким за…» — Казимир вгляделся в неровные завитки и пожал плечами.

— Что это за язык? — Без особого интереса спросила Каля, рассматривая кости древней воительницы.

— Юринский. На нем написано большинство старых свитков из библиотеки моего отца. По истории тактики и стратегии, — пояснил рыцарь, укладывая шлем на коленях давно почившей женщины. — Но эта дева — не юринянка. Судя по доспеху и оружию, она из мифических полянок или, как их звали сами юриняне, стратиоток. Стратиотки, — отвечая на удивленный взгляд Кали, продолжил он, — жили к югу от моих земель, у побережья Горького моря как раз семьсот или восемьсот лет назад. Юринянские историки много писали о них диковинного. Дескать, девам сим не сиделось на месте, потому сел и городов не строили, а жили пастушьей жизнью — куда скот, туда и они. Знатные были у них стада. Некоторые пишут, без мужиков они жили, но были у них мужики, доподлинно известно, что были. Но войны ли случались, или иные дела приходилось решать, права голоса мужи на их советах не имели, да войсками командовать не допускались.

Сколопендра заинтересовано уже хмыкнула, обойдя усопшую воительницу с другой стороны.

— Справные бабы, — решила она, разглядывая висевшую в волосах стратиотки медную бирюльку. — И че, как воевалось-то им?

— Ладно воевалось, — комес оперся на меч, перенеся вес своего тела на одну только ногу, давая отдых второй. — Тому и упоминания частые в военных свитках о них. Стратиотки — то юринское слово, по-нашему это воительницы будут. Спасу не было, когда эти кочевницы на конях своих степных налетали. Даже юринский строй их не держал…

— И какой леший ее сюда-то принес? — Каля по-девичьи вздохнула, отходя. — За мужиком своим, небось, пришла, а он ее и того, как надобность в ей отпала… Ножиком в бок и…

— Навряд она за ним пришла, — покачал головой комес, вслед за Калей оставляя позади древние кости, и утомленно вышагивая далее по стеклянному коридору. — Скорее — она его сюда привела. А что произошло меж ними, про то мы уж не узнаем…

Коридор кончился неожиданно. Перед путниками открылся большой грот, свод которого поддерживали диковинные колонны. Если приглядеться, становилось понятно, что колонны эти не были рукотворными, а получились от слияния слюдянистых сосулек, вдоволь свисавших с потолка и растущих из пола. Однако, вопреки обычному, в пещере по-прежнему было тепло.

Через несколько десятков шагов грот обрывался обширной пропастью, протянувшейся от стены до стены насколько хватало глаз. Через пропасть на другую сторону вел на вид нетвердый полупрозрачный мостик, состоявший, казалось, из той же слюды, что и колонны. Подойдя к нему вплотную, путники переглянулись.

— Должно быть, это испытание в смелости, — предположил Казимир, заглядывая в пропасть. Но мостик он не смотрел. — Ты, может, и перейдешь, а меня он не выдержит. Вот на что хочешь поспорю.

Сколопендра присела у основания мостика, скептически осмотрела единственный путь на другую сторону, и щелкнула пальцем по полупрозрачной поверхности.

Дзынннньь…

Каля скривилась, точно от зубной боли. Хрустальный перезвон стих, оставив ощущение дрожащих вот тьме крошечных голубых колокольчиков. Из чего бы ни строили мостик, звучал тот лучше, чем выглядел.

— Глядится крепким, — уверенным тоном произнесла Каля. Голос её звучал ровно и нагловато, как раз так, чтобы укрепить в сумасбродной мысли саму Сколопендру и не дать Казимиру почувствовать подвоха. — Вертаться все одно некуда, смекаешь, комес? Воротца-то захлопнулись. Нам теперь, — поднялась на ноги Каля, — токмо вперёд! Я первая пойду, ежели что…

Казимир пожал плечами, глядя на ступившую на полупрозрачный мостик Калю. В случае чего, его ожидала участь несравненно более неприятная, чем краткий и губительный полет в бездну.

«Впрочем, — подумал комес, заглядывая через край в чернильную бездну за краем, — всегда остается выбор между мечом и дном где-то там, далеко».

Возврата назад, как знал шляхтич, не было.

— А оно не так…страшно…как на…первый…взгляд!

Раскинув руки, Сколопендра продвигалась над пропастью, опасливо нашаривая пред собой дорогу носком сапога. Глубоко под ней клубилась непроглядная тьма, впереди, между выгибавшихся горбом сосулек теплился неяркий свет. Казимир стоял на другом краю пропасти, вцепившись в рукоять меча. Взгляд его был прикован к Сколопендре, словно бы комес пытался поддержать спутницу.

— Под ноги не гляди! — Крикнул Казимир, прикладывая руку к вискам. В ушах шумело от прилившей крови, в затылке пульсировала тупая боль. Каля прошла уже большую часть пути, заставив шляхтича переживать так, словно каждая новая пядь грозила неожиданной каверзой. Казимир места себе не находил, едва не мечась по краю, точно раненый зверь.

— Тьфу ты, дурень, — выругалась Сколопендра, застывая на мостике. Взгляд неотвратимо норовил сползти на сапоги, а затем ниже, туда, где дно можно было лишь угадать или представить. — Хто тебя за язык тянул, комес?

За те считанные мгновения, которые Сколопендра провела на мосту, балансируя руками, Казимир успел передумать с сотню разных мыслей. В большинстве из них главенствовал дикий визг и свист ветра в ушах. И еще острые, похожие на драконьи зубы, камни, поджидающие далеко на дне.

— Слышь, комес, — позвала Каля, вынося вперед левую ногу. Подбитый гвоздиками каблук выскреб из мостика тоненький скрип. — Говорят, ежели долго глядеть в бездну, бездна начинает глядеть на тебя.

— Ну и как? — Криво усмехнулся Казимир, борясь с бешено стучавшей кровью в висках.

— Глядит, зараза.

Комес хмыкнул, расслабляя пальцы на мече. Сколопендра подчас бесила его почище колючки в подошве, но впридачу к неуемному языку, обладала неистребимой самоуверенностью, с легкостью принимая события, заставлявшие Казимира хмуриться и впадать в гнев. Прогулка над бездной, как подозревал комес, для Кали стала еще одним интересным приключением.

— Хоп!

Спрыгнув на твердую землю, Сколопендра обернулась, помахала рукой и отвесила Казимиру поклон.

— Переходи, — подбодрила она. — Мостик крепкий. Здеся больша на веру, видать, уповали. А тут вон дыришша в стене, — оглядевшись по сторонам, прибавила Каля. — Не иначе, лаз в другой зал. Дуй на мою сторону! Главное, под ноги-то не смотри, шляхтич, — заботливо посоветовала Сколопендра Казимиру, прилаживающему на поясе меч. — Пущай бездна хоть истаращиться вся!

Как дался путь между выгнутым куполом потолком пещеры и далекой, заинтересованной тьмой на дне, Казимир почти не помнил. Взгляд все норовил вопреки желанию хозяина уткнуться в пронизанный тонкими светлыми жилками материал мостика. Волосы на затылке Казимира встали, словно в грозу, и слабо шевелились, пока шляхтич шел самый долгий путь в своей жизни, вперив остекленевший взгляд в приплясывающую от нетерпения Сколопендру.

— Никогда больше, — сцепив зубы, выдохнул Казимир, приобнимая бросившуюся ему на шею Калю. Разбойница улыбнулась, смахнула пальцем прозрачную капельку, ползущую по виску шляхтича, и нетерпеливо обернулась.

— Не так и страшно было, — презрительно усмехнулась она, спихивая через край кусочек мрамора, случайно отыскавшийся в песке, покрывшем и эту часть пещеры. Белый комочек исчез в темноте; разбойница навострила слух.

Ничего не произошло.

Усмешка медленно сползла с губ Сколопендры, брови изогнулись дугой.

— Дна там штоле нет? — Пробормотала она, вставая на колени и заглядывая за край провала.

БУМ!

Казимир схватился за меч. Вскочив на ноги, Сколопендра обернулась к темному проходу в стене, стискивая собственный клинок обеими руками.

Первым налетел ветер. Промозглый, полный запахов сырой земли, глиняных карьеров и старой ветоши. Потянуло холодом. Песок под ногами спутников завихрился в крошечные смерчи, брызнул во все стороны.

Из прохода в стене выметнулся целый вал скачущих, катящихся, гомонящих сущеста. Выкатившись в пещеру, клубок распался. Существа вытянулись в цепь перед разбойницей и комесом, разглядывая тех с не меньшим интересом, чем противная сторона.

Кого тут только не было. Многоглазые, мохнатые, зубастые и беззубые, с тремя, четырьмя и целым венчиком лап под толстым туловищем.

Первым, кого углядел Казимир, был длинный жирный червяк с огромными выпученными глазами по обеим сторонам белесой головы. Туго натянутая кожа переливалась радужными разводами, вызывая резь в глазах. Рядом с червем, упираясь в землю раскоряченными хлипкими ручками, возилась гадина, напомнившая комесу недавнего василиска на ярмарке. Тот же широкий, полный зубов рот, приплюснутая голова, и ярко-алый мясистый гребень, свисавший с головы чудища на яростно блестящий глаз. Задних ног, как заметил шляхтич, у гада не было; вместо них взбивал песок короткий, закрученный спиралью хвост.

Каля плотнее прижалась к комесовому плечу, вглядываясь во второй, более темный и пока безмолвный ряд созданий. Те пока не спешили, молча разглядывая непрошенных гостей, и эта неторопливая уверенность очень не понравилась разбойнице.

— Ктотакойктотакойктотакой? — Заверещала шестилапая гадина, выпрыгивая вперед и косясь на Казимира фиолетовой плошкой на месте глаза. У создания оказалось плотное, пятнистое тело, куцый хвост и круглая ушастая голова на короткой шее.

Над первым рядом шипящих монстров, поверх разномастых голов, вытянулась длинная суставчатая нога. Следом показались еще семь, прочно уткнувшихся в песок. Сколопендра половчее перехватила рукоять меча, глядя, как следом за ногами последовало гибкое, длинное тело создания, здорово смахивающего на девятилапый подсвечник. Две задние ноги, поддерживали равновесие, пока передние лапы, снабженные длинными кривыми когтями, ощупывали пол.

— Энто кого же к нам занесло?

Сколопендра мысленно застонала. Цокая копытцами, рядом с «подсвечником», перепрыгнув притихших чудищ, выскочил мужчина в драной шкуре. Нижняя, густо заросшая мехом часть, с крупными черными копытами, принадлежала козлу. Выше пояса шел человеческий торс, поросший курчавым каштановым волосом. Такая же кудрявая, нечесаная борода покрывала подбородок и щеки козлоногого. На голове, выдаваясь на две ладони из буйной шевелюры, выглядывали небольшие крученые рожки. Пухлые румяные щеки были похожи на яблочки, в прищуренных зеленых глазах плясали искорки.

— Козерог, — пробормотала Каля, глядя на ухмыляющегося получеловека. Девятилапый зашипел, распахивая полную волнистых пластинок пасть.

— Человеки, — хохотнул козерог, оборачиваясь к волнующимся рядам, и выбивая копытами звонкую дробь из пола. — Чего пожаловали? Али жить наскучило?

Казимир стиснул губы, глядя на темные, настороженные ряды монстров. В Сечи отродясь таких не видали, а тех, что темными тенями маячили на заднике первого ряда, он и представить не мог.

Зато знал, что с таким количеством гадов не совладать ни ему, ни Кале.

— Нет, — отвечая на смешливый взгляд козерога, ответил Казимир, вскидывая голову и заслоняя Сколопендру спиной. — Не о жизни а о суде пришел просить. Я ищу Горного Короля.

Возмущенное шипение и угрожающий вой прокатились по пещере, многократно отразившись от зазвеневших сосулек на потолке. Где-то в бездне с грохотом обрушился невидимый камень.

— Ай, порадовал! — Хлопая себя по волосатым ляжкам, расхохотался козерог. — Ты? К Королю?

Согласный хор квохтанья мелких монстров стих так же быстро, как и начался. Вдалеке, сотрясая пещеру, ударило один, затем другой раз. Жирно блестящие тела раскатились в разные стороны, оставив на пятачке перед мостом двух людей, посерьезневшего козерога и переминающегося с лапы на лапу «подсвечника». Последний, не смотря на обилие ног, в конечностях не путался, даже умудрялся перебирать когтями по полу в каком-то нетерпеливом, частящем ритме.

Громовые удары стали ближе. Теперь пол сотрясался все чаще, сосульки с потолка роняли крошечные кусочки породы.

Сколопендра попятилась, глядя на крупного, широкоплечего чуда, с трудом протиснувшегося в пещеру.

Вмиг посветлело, так что комес прищурился, вглядываясь в пришельца.

Тот выглядел как очень крупный человеческий мужчина. Огромная, горящая нестерпимым рыжим огнем борода, укрывала широченную бочкообразную грудь. Блестящая гладкая лысина блестела капельками пота. Грязная тряпица, намотанная на бедра, едва прикрывала толстые, похожие на столбы, ноги с широкими семипалыми ступнями. Остро запахло потом, кислым вином и чесноком. Под боком, прижав к себе похожей на окорок рукой, рыжебородый держал маленькое, безволосое существо, в первый миг принятое Казимиром за ребенка.

— Вот так встреча! — Гаркнул здоровяк, сверля Казимира крошечными, заплывшими жиром глазками. — Уа-ха-ха!

Свита подобострастно захихикала. Обернувшись к подземным жителями, гигант осмотрел ряды. То, как создания сжимались под его взглядом, лучше всего показало, кто хозяйствует над всеми остальными.

— Это кто такой? — Глянув на побледневшую Калю, украдкой шепнул Казимир. Сколопендра сглотнула, опуская меч острием книзу.

— Полтердук, — быстро отозвалась она.

— Кто?

— Рубезаль, — озадачила новым, незнакомым названием Сколопендра. — Скарбоник. Тож не слыхал? Кобольда разновидность. Его еще кнакером кличут.

Казимир помрачнел. О кобольдах слыхал он и от отца, и в книгах читал. Особенно от кнакеров страдали шахтеры, работавшие на землях выжских комесов. Говорили, чаще всего кнакера можно встретить в штольнях да шахтах. Жаловали они и развалины, пропасти поглубже да потемней, внутри скал, всяческие гроты, пещеры.

«Там, где кобольд обретается, — говаривали старые шахтеры, — наверняка в земле богатства сокрыты: золото самородное, руды, меловина, соль либо каменное масло, сиречь нефть».

Впервые Казимир видел живого рубезаля. Поглядев на толстую, грубую кожу, укрывавшую кобольда не хуже доспеха, шляхтич перевел взгляд на собственный меч. Глубоко под горами, окруженный чудищами, комес мог разве что воткнуть себе в живот лезвие, избавив монстров от жестоких забав с еще живой добычей.

Козерог, процокав мимо многолапой чудины, по-свойски толкнул кобольда мозолистым локтем в бок. Тот обернулся, смерил комеса злым взглядом, и нагнулся над полом, спуская с рук создание, прижимавшееся к его боку.

— Брось железку, — велел кнакер. — И ты, девка, тож брось.

Сколопендра колебалась с десяток ударов сердца. Тонкий серебряный клинок чуда чуяли издалека, недобро поглядывая на светлый металл в руках разбойницы.

— Бросай! — Рявкнул кобольд. Огненная борода встопорщилась, под потолком опасно закачалась толстая сосулька. — Ну!

— Ну! — Пискнул уродец, копошащийся в ногах у кнакера.

Серебряный клинок звякнул о камни, откатываясь в сторону. Следом, чуть помедлив, полетел и меч Казимира.

— Спокойно, — нашаривая ладонь комеса и не сводя с полтердука напряженного взгляда, прошептала Каля.

Кобольд широко ухмыльнулся, показывая крупные лошадиные зубы. Уперевшись в пол тонкими ручками, крошечный уродец заковылял в сторону Казимира, злобно поглядывая на того снизу вверх. Раздутый живот, тощие кривые ножки и вытянутую головёнку покрывала редкая рыжеватая шерстка, придавая созданию схожести с маленькой злобной обезьянкой.

Подковыляв к шляхтичу, уродец широко расставил ножки, и задрал голову, кося яростно пылающими глазками.

— Дурак! — Хихикнул он, кривясь и паясничая. — Меч потерял! Дурак! К Королю пошел, одно горе нашел! Сидел бы дома, дурак!

— Спокойно, — глядя перед собой, прошептала Сколопендра. Пальцы, стиснутые Казимиром, нещадно ломило.

Козерог, сложив на груди руки, снисходительно улыбался. Свита с одобрительным шипением и пощелкиванием следила, как беснуется маленькая тварь, осыпая ноги Казимира ударами слабых кулачков.

— Без железяки своей ничего не можешь.

Повернувшись спиной к шляхтичу, уродец уперся ручками в пол, поерзал задом и, скорчив печальную мину, испражнился на сапоги комесу, заляпав его по самые голени зловонным пометом.

На миг лицо комеса стало настолько страшным, что усмешки на харях тех чуд, что поближе, даже сделались не такими уверенно-гадкими. Однако, ценой неимоверного внутреннего усилия, рыцарь совладал с собой. Улыбнувшись, он шагнул в сторону, пристукнув каблуком о каблук. Прищуренные его глаза с насмешкой оглядели существо у его ног.

— Ежели вот сие — из свиты Горного Короля, — ни к кому не обращаясь, вполголоса проговорил Казимир, чуя, как от его улыбки сводит скулы. — То такая свита не делает чести вашему владыке.

Крошечный чуд с гадкой ухмылкой растянул тонкие губы, высунул язык, и набрав полный рот слюны, метко плюнул в комеса. Смердящие капельки слюны забрызгали доспех на груди Казимира.

— Трус, — захихикал уродец, виляя задом и подмигивая комесу.

Казимир выпустил Калину ладонь, скрестив руки на груди. Уродца у своих ног вниманием он не удостаивал.

— Я пришел, — глядя в глаза рыжебородому кобольду, ровно и раздельно проговорил он. — Просить справедливого суда у Горного Короля, повелителя всех нечистых тварей, земных и подземных.

Старший над чудами усмехнулся, недобро оглядывая рыцаря с головы до ног.

— Не решу никак, смел ты, или глуп, — прогремел он погодя. — Про тебя все у нас наслышаны, каждый знает. Жалятся, что рука твоя дюже тяжелая, да крови на ней многовато будет. Так это или нет, а ну, покажи? Что пялишься? — насмешливо добавил он на непонимающий взгляд комеса. — Руку, говорю, покажи. Ту, которой держишь меч.

Бросив короткий взгляд на побелевшую от тревоги Калю, Казимир протянул правую руку ладонью к кобольду. Словно темная молния мелькнула в воздухе, и комес дернулся, едва удерживаясь от вскрика. Из прокушенной насквозь ладони обильно потекла яркая кровь. Ближайшие к нему монстры резко подались вперед, не спуская жадных глаз с теплых алых капель, падающих в песок. Стиснув зубы, Казимир опустил руку и повторно обратился к старшему.

— Шутки шутить вы, я вижу, горазды, — едва справляясь со своим лицом, чтобы не скривить его, резче обычного сказал он. — Но я пришел к Горному Королю и без аудиенции отсюда не уйду.

— Ты так и так отсюда уже не уйдешь, — вмешался козлоногий, в отличие от всех остальных, кося глазами не на Казимира, а на Калю. — И девочка твоя с нами останется. Нравится тебе здесь, милая?

— Отведите нас к Королю, — вмешалась Сколопендра, поймавшая взгляд козерога, и оттого почти вжимаясь в рыцарский бок. — Никто из вас не может чинить суд над человеком. Никто, кроме Короля!

— А мы не будем судов чинить! — Издевательски вмешался уродец, до того тщетно подпрыгивавший в попытках достать до края Казимировой кольчуги. — С ним и без суда все ясно! Да и с тобой тоже, раз ты с ним! Порвать обоих!

— Порвать! Порвать!

Чуда запрыгали, заухали, надвигаясь на отступивших людей. Комес резко обернулся — его меч исчез под лоснящимися и мохнатыми тушами. Клинок Кали все осторожно обходили стороной, но добраться до него можно было только сквозь несколько рядов чудинских тел. За спинами комеса и разбойницы была пропасть, к которой и теснили их все распалявшиеся хозяева пещеры. Заступив собой Калю, рыцарь выхватил левой рукой запоясный нож.

— А ну, тихо! — Рявкнул кобольд прежде, чем рыцарский нож, описав полукруг, успел вонзиться в чье-то кольчатое брюхо. — Все назад! Порвать его всегда успеется. А только девка права — суд чинить может только Повелитель. А мне шибко охота посмотреть, к чему он присудит вот этого. С чего нам удостаивать его такой милости — дарить быструю смерть? Чем заслужил?

— И девка, девка его — загляденье, — почти промурлыкал козлоногий, не сводя с Кали жадных глаз. — С ней-то тоже надо что-то решать!

Кобольд дернул рукой. Чуда расступились, расчистив проход между ним Казимиром.

— Попадешь ты к Королю, — пророкотал старший над чудами, еще раз смеривая рыцаря долгим оценивающим взглядом. — Сам жду не дождусь, когда то произойдет.

Вложив два пальца в рот, рубезаль оглушительно свистнул. Свита раскатилась, распрыгалась в стороны, встав двумя полувеерами по бокам от кобольда. Многолапый зверь-подсвечник, стуча когтями, вскарабкался на стену, распластался по камню, беззвучно раззевая пластинчатую пасть.

В лазе зашелестело. Звук шел такой, словно кто-то, сложив пополам пергаментный свиток, быстро натирал край о край. Сколопендра потянула носом. Пахло жженой на костре смородиной, кислым творогом и еще чем-то непонятным, отчего в носу начинало печь, а на глаза наворачивались слезы.

Шуршание стало громче. Из прохода показалась круглая лоснящаяся голова с тяжелыми жвалами. Следом со стены соскользнуло укрытое ярко-вишневым хитиновым панцирем ленточное тело. Шуршание стало оглушительным. Сотня крепких когтистых лапок под брюхом так быстро перебирали по полу, что временами казалось, будто зверь покоится на дрожащем красном мареве.

У Казимира дрогнули уголки губ. Каля-разбойница смотрела на гигантскую многоножку как зачарованная, упустив возможность сказать нечто подобающее случаю.

Просеменив мимо кобольда, чудина, едва не свернувшись на узком пятачке в кольцо, разминулась с частью свиты, и замерла неподалеку от рыжебородого, покачивая тяжелой, лобастой головой.

— Ну-ка, комесок, — уперев толстенные ручищи в бока, осклабился кобольд, — подь сюды. Да не дрейфь, забижать не стану. Путь до Короля неблизкий, ноги себе сотрете, прежде чем до чертогов доберемся. Уж не знаю, отчего вы, людишки, — притворно-заботливо вздохнул кнакер, — такие малохольные. Ну, кому говорят — иди!

Вблизи вонь кнакера оказалась такой плотной, что на ней без труда можно было процарапать ножом любые буквы. У комеса в глазах защипало, стоило ему неосторожно вдохнуть густой винный дух, смешанный с первобытным, тяжелым запахом самого кобольда. Хоть у Казимира и шла кругом голова, он старался не поворачиваться к рубезалю спиной. Когда кто-то намного выше и способен одним ударом ладони придать телу неестественную плоскость, приходится терпеть вынужденные неудобства, натягивая на лицо равнодушную маску. Настолько равнодушную, насколько позволяет дурнота.

— Залезай, — прищелкнув пальцами, велел рыжебородый.

— На него? — Стараясь дышать мелкими глотками и чуть отворачивая голову, удивился Казимир. Козерог паскудно ухмылялся, скребя пятерней бороду.

— А ты кого хотел? — Хохотнул кобольд, подхватывая на ладонь пучеглазого уродца. Хватаясь ручонками, тот проворно вскарабкался на плечо рубезаля, устроился на покрытом складками жира загривке, крепко вцепившись в перекинутые на спину жесткие рыжие пряди бороды. — Кони белые кончились.

— Преотфратительные тфари, — скорбно прошепелявило чудище с мясистым алым гребнем. — Йа потом пол-тня фыбирал из зубофф кусошки шкуры.

— Не стой колом, — подогнал кнакер.

Казимир обернулся на Калю, во все глаза разглядывавшую щерящегося во весь рот козерога.

— Может, я девочку повезу? — Предложил тот, шутливо подмигивая Сколопендре. — Обоим будет приятственнее-с. А ну как комесок кусаться в пути станет, или еще чего неумного выкинет? Знаем мы их породу людскую!

— Девка на многоножке поедет, — отрезал кобольд, передергивая плечами, так чтоб чахлый ездок его устроился поудобнее на широченном загривке. — Залезайте, чтоб вам пусто всем было!

Следя за мощными жвалами, Каля подступилась к многоножке, примериваясь к покрытой гладкими частями спине. Повернув голову, создание равнодушно оглядело разбойницу черными глазищами, прогнуло спину, словно показывая, где лучше будет усесться.

За головогрудью многоножки оказалась выемка, словно специально созданная для ездока. Рядом болтались два мясистых загнутых выроста, еще два оказалось на боках. Примерившись, Каля села верхом, зацепилась за них ногами, покачавшись на пробу из стороны в сторону.

— Выросты на спине видишь, девица, вот за них и хватайся, — посоветовал козерог, подгибая одно колено, чтоб шляхтичу было удобнее залезть на него. — Держись крепче, да смотри не свались!

От козерога тоже пахло зверем. Встав на мясистую ляжку, шляхтич взобрался на спину козерогу, как кольцом сжимая его бока ногами.

— За рога берись, — встряхнув комеса, велел козерог. Просунув руки под голени шляхтича, получеловек несколько раз круто развернулся в стороны. — За шею не души, дурачина, — хрипнул он, дергая кадыком.

Комесовы руки чуть разжались, давая козлоногому вздохнуть. Чудовища заволновались, распуская хвосты и перья, у кого они были. Нетерпеливо зацокали языками, наполняя пещеру змеиным шипом.

— Свалитесь — токмо ваша беда будет, — кровожадно ухмыльнулся кобольд. — Вертаться не станем! Уа-ха-ха, — загремел он, — понеслися!..

Сколько мчали они через нескончаемые переходы и пещеры, люди не ведали. Казимир давно потерял счет времени. Чёрные, золотые, белые и изумрудные, рубиновые и лазурные краски слились в мельтешащий хоровод, когда катящийся через подземное царство вал живых тел проносился сквозь очередную полость в горе.

В глазах рябило, ветер хлестал в лицо, выжимая слезы на глазах и тут же их высушивая. Ни одной остановки, ни одной заминки не было на пути свиты кобольда.

Впереди, грохоча широкими ступнями и непрерывно воя, мчался сам рубезаль. Худосочный уродец на его плечах скакал и бился, вторя старшему пронзительным визгом. В одной из пещер, намертво вцепившийся в козерога шляхтич увидел, как плюгавый монстр подскочил от толчка, и сорвался на спину кнакеру. Правда бородищу мелкий пакостник так и не выпустил, и теперь колотился по спине кобольда, отчаянно голося и дрыгая кривыми ножонками.

— А-ха-ха!

Разноцветный вопящий вал катился дальше. Мимо мелькали гранитные глыбы, прыгало стогласое эхо, вспыхивали и уносились яркие искры в пропитанном яростной живой силой воздухе.

Однажды свита заложила дугу, выносясь по крутому подъему на поверхность. От брызнувшего в глаза солнца Казимир зажмурился. На миг пахнуло далекими луговыми травами, хвойным лесом. Разлепив веки, шляхтич успел разглядеть глубокую воронку карьера в земле. На дне, расплавленным серебряным озерцем блестела вода.

Стуча копытами, козерог оттолкнулся и прыгнул. Сердце у Казимира ухнуло вниз, к самой воде. Сорвалось, задергалось, едва не останавливаясь, пока нестерпимо долгие мгновения длился прыжок над бездной. Взгляд шляхтича уловил проплывшую по стене карьера черную корявую тень. У той были рожки и здоровенный, корявый горб на спине.

— Берегись!

Чудовищный удар едва не сбросил Казимира со спины «коня». Ухватившись руками выступающий обломок скалы, козлоногий коротко хекнул, боднул головой, словно выдергивая себя с края узкого карниза, и поскакал дальше.

— Э-ге-ге-й!

Сколопендра махала рукой, едва ли не лежа в воздухе. Многоногая чудина карабкалась вверх, к широкому лазу в светлой породе, почти вертикально взбираясь по крошащимся стенками карьера.

Перед глазами у комеса заплясали круги. Чернота горы после яркого дня лишила шляхтича зрения на несколько мгновений. А когда тот смог различать тени, скачущие вокруг, потянуло ледяной стужей.

— Уа-ха-ха! — Гремел кнакер, выбивая из камней колкую крошку. Уродец на его плечах обернулся, скорчил Казимиру рожицу.

— Уууу… Аааа… — вторила свита.

Подземное воинство катилось через полную света пещеру. Под самыми стенами робко жались густые тени, в солнечных столбах плясали мелкие пылинки, заставляя воздух дрожать и искриться.

— Ааргххх…

— Застряли, комес!

Шелест сотни лапок догнал Казимира прежде чем многоногая животина Сколопендры поравнялась с козерогом шляхтича. От дикой гонки волосы у Кали растрепались, щеки налились румянцем, и доспех на груди так и ходил в такт быстрому дыханию.

— Жива? — Сплевывая попавший в рот курчавый каштановый волос, прокричал Казимир.

Каля улыбнулась, похлопала по извивающейся спине.

— Справная лошадка, — крикнула она в ответ. — Не трясет, не брыкается! Токмо впереди пропасть. Ни одной гадине не перемахнуть!

Казимир уперся локтями в плечи козлоногому, приподнялся повыше.

Широченный пролом разрезал пещеру пополам. Над краями клубились струйки пара, сверху, просачиваясь между камней, стекала мутная вода.

Кобольд зарычал.

К краю пролома, высоко поднимая суставчатые ноги, промчался зверь-«подсвечник». Остановился на краю, крепко ухватился за камни и, распахнув пластинчатый рот, беззвучно заверещал.

В потолок пещеры ударил грязный фонтан.

Тень у стены зашевелилась. Из густой темноты налетел ледяной вихрь. Каля закашлялась, зажимая рот обеими руками. Вмиг стало холодно, как лютой зимой. Поднявшийся над проломом водяной вал вдруг выгнулся, на глазах покрываясь грязной морозной корочкой. Меж двух краев, сверкая скользкими гранями, протянулся ледяной настил.

— Держись, — расхохотался козерог, прыгая вперед.

Ревя по все глотки, оскальзываясь, размахивая лапами и хвостами, все подземное воинство перебралось через пролом, устремившись сплошным потоком в круглый проход в стене.

Дорога пошла под уклон. Теперь бежали не так быстро. Большинство мелких тварей отстало, рассеялось в темноте. Мимо Казимира проплывали угольные пласты, траурными лентами пронизывающие гору. Жарким огнем вспыхивали золотые и медные жилы. Попадалось и запертое в горе серебро. Такие места чудовища обходили стороной, держась подальше от стен.

Свернув несколько раз в едва приметные глазу проходы, кобольд, не сбавляя хода, промахнул заполненный рубиновым свечением тоннель, оказываясь в просторном, заполненном жаром гроте.

Козерог проехался по гранитному полу. Казимира бросило на шею неожиданно остановившемуся получеловеку. Скривившись, комес провел языком по прикушенной губе. Козлоногий встряхнулся, сбрасывая шляхтича на землю. Рядом, припав брюхом к горячему полу, остановилась Калина многоножка.

— Прибыли, — растирая шею, мрачно буркнул козерог.

Рубезаль ухмылялся, глядя на спутников. Даже уродец на его плече притих, вращая глазками и тихо пуская слюни на вздутый живот.

— Куда это нас приволокли? — Шепнула Каля, подбираясь к шляхтичу поближе.

Кругом, насколько хватало глаза, тянулся широкий, давящий гранитный свод. Воздух был сухой и горячий. Да еще под ногами, глубоко под полом стучало, словно по наковальне били огромным молотом.

За спиной зацокали копыта. Кобольд, широко расставив семипалые ступни, стоял на месте, меряя шляхтича колючим взглядом. Рядом с ним, глядя то на комеса то на Калю, ухмылялся козерог.

Сколопендра, до того вертевшая головой, не сдержалась и кашлянула.

— Что надооо…

…адо…адо…адо… — отозвалось глубоко в горе затихающее эхо.

Казимир накрыл ладонью руку разбойницы. Волосы на голове зашевелились от налетевшего горячего вихря.

— Комес… — охрипшим голосом позвала Каля.

Казимир вторично осмотрелся. Под ногами грохотала подземная кузня, кобольд глядел с мстительной усмешкой, а от жары казалось, будто голову стягивает раскаленным обручем.

— Казимир, — дернула за руку Сколопендра. На бледном лице двумя потемневшими колодцами выделялись глаза, впившиеся в лицо шляхтича так, будто пытались запомнить каждую, самую незначительную черточку. — Король…

Казимир до боли стиснул челюсти.

Жар.

Размеренные удары под твердью камня.

— Мы в груди Короля, — обреченно подтвердила Сколопендра.

Комес еще раз взглянул в лицо Кали, точно отдавая всего себя в едином взгляде, и пал на колено, склонив голову едва не на грудь.

— Прости, что потревожили тебя, всесильный Король, — напрягая голос, чтобы переорать подземный грохот, и одновременно сдерживая его, дабы не казаться непочтительным, молвил он. — Я, человек, пришел просить твоего справедливого суда между мной и одной из подвластных тебе тварей, которой уже нет среди живых.

Глухой рокот прокатился по гроту, пол под ногами приподнялся, толкая рыцаря в подошвы. Козерог накрутил на палец колечко бороды, меряя комеса влажно блестящими глазами.

— С колен встань, человечишка, — выставив вперед пламенеющую бороду, ухмыльнулся кнакер, — Королю все одно, как ты ему вину доложишь, стоячим али коленнопреклоненным.

Волна зноя прокатилась от стены к стене, выжимая у Казимира соленые капельки над губой.

— ГОВОРИИ…

Покосившись на козлоногого, Казимир поднялся на ноги, стараясь ни с кем не встречаться взглядом.

— Несколько лет назад, — тише пробормотал он, — ведьма из нечисти безо всякой обиды с моей стороны наложила злое заклятье. Пока оно на мне, я не могу жениться и продолжить свой род. Я прошу тебя, всесильный Король, решить мою судьбу и судьбу моих потомков. Сними несправедливое заклятье, ибо гложет оно меня изнутри лютой пыткой. Жить с ним не могу, легче гибель. Реши, как быть мне дальше. А ежели оставишь, предай смерти хоть тут, ибо все равно мне с ним не быть!

Комес договорил. Воцарилось молчание, прерываемое лишь подземным гулом. Король молчал, молчали и его подданные. Лишь козлоногий явно имел, что сказать, кося на Казимира ехидным взором. Поймав взгляд Кали, он игриво подмигнул, но тоже молча. Никто не смел говорить вперед Короля, вот-вот должного изречь свою волю.

— Трудно… — спустя очень долгое время произнес чудовищный голос. Удары сердца владыки нечисти стали как будто глуше. — Трудно решить, и трудно не решать… Сущность обидчицы твоей покорежена от боли, но в ее боли нет твоей вины… Не должно было карать тебя за проступок другого… Заклятию, наложенному без вины, должно быть сняту.

Как ни сдержан был Казимир, он не смог удержаться от улыбки. Однако на лице Кали лежала тень еще большей тревоги, нежели ранее.

— Дозволь мне сказать, Повелитель! — не выдержал кнакер, тряся бородой. — Этот человек для нас, твоих подданных, опаснее, противнее и злее любого предавшего свою суть мракоборца-истребителя! За три года, что Сечь попала в его владение, от его руки погибло больше из наших, чем успело передохнуть от дряхлости за две с небольшим сотни лет. Жизни не дает! Травит, эдакая дрянь, режет, колет, жгет, убивает, истязает по-страшному! На руках его кровь, да и весь он кровавый! Отдай его нам, Повелитель! Вот справедливо-то что будет!

— Отдай! — неожиданно поддержал козлоногий, немыслимым образом оказавшийся неподалек от Кали. — Трех лесовиков пережег, из родни моей дальней! Вся Сечь от него стонет! Присуди, владыка, Залы Боли. Пусть трижды там за каждую отнятую жизнь подохет!

Толпа нечисти поддержала своих предводителей одобрительным визгом и воем. Со всех сторон Казимиру раздавались обвинительные выкрики тех, кто мог говорить. Комес молчал под градом обвинений. Они были если не справедливы, то правдивы.

Рука Кали лежала в его руке.

— Говори, человек, — грянул голос, мгновенно заставивший умолкнуть разошедшихся обвинителей. — Что есть у тебя сказать на это?

Комес почувствовал, как вздрогнула Каля.

— Я защищал моих крестьян, — угрюмо ответил он, сжимая девичью руку. — Твои подданные часто нападают на них, либо наносят урон их стадам. Не успел я принять наследство, мой замок превратился в место истинного паломничества. Из каждой деревни, что выстроена оголенным боком к Сечи, каждый день являлось по солтысу либо по цельному отряду просителей. Все как один просили защиты от твоих тварей, Король. Что было мне делать? Я собрал отряд из своей стражи и отправил их в ближайшее село, что несло потери от набегов выворотней. Из всего отряда в замок воротились двое воинов, из которых один был обречен — выворотень рвал его зубами, и он сам должен был стать выворотнем. Он пожелал умереть человеком. Мне пришлось убить его своей рукой. В тот же день пришло послание из другой деревни — мелкие мохнатые паразиты вновь вышли из Сечи и обожрали большое стадо вместе с двумя пастухами.

Казимир бросил гневный взгляд на молчавшую по велению владыки нечисть.

— Отец мой не трогал Сечи, — продолжил он ровно. — По молодости лет я не занимался хозяйными делами и не спрашивал его — с чего. В юности же покинул отчий дом и вернулся уже зрелым. Не знаю, почему мои предки не ограждали своих людей от подлых тварей. Но у меня не стало терпения сносить сии бесчинства в своих землях. Верно, что я приглашал мракоборцев отовсюду. Верно, что многому учился у них. Верно, что в моих землях верных мне воинов поболее, чем у сюзерена моего, короля Златоуста, и самые умелые да опытные из них — в Сечи. Верно, что убивал я чудин твоих, где только видел. А только для меня они — враги, и в том, что делал, не раскаиваюсь. Суди, Король.

Комес умолк. Ладонь Кали в его руке была ледяной.

— У каждого своя правда, — прогрохотал Король, речь которого по мере пробуждения становилась все более связной. — Ты убивал моих подданных и не отрицаешь того. Их кровь на тебе и они вопиют об ответе за сотворенное тобой. Дела твои не могу оставить безнаказанными.

Козлоногий даже прищелкнул пальцами от восторга. Влажные глаза его блуждали по Калиному телу так уверенно, словно это ее, а не Казимира королевская воля вот-вот собиралась отдать в руки свиты.

— Но ты пришел ко мне за справедливым судом, — продолжал Король, и его голос набирал силу. — Долгое время нес ты наказание от твари моей без вины. И мука твоя была сильна. Дурманила она разум твой. Мыслить связно мешала. Видел ты вину всех чуд перед собой и родом человечьим. Трудное дело твое, человек.

Удары каменного сердца делались сильнее.

— Если бы ты первым стал творить свои бесчинства среди моего народа, не думал бы я долго. Вы, люди, сделались сильнее. Боги и духи покровительствуют вам. Изничтожаете вы подданных моих за один только вид, нигде в покое не оставите. Многих ты убил, человек, да убивал с неправедной жестокостью. Скажу опять — нанеси ты обиду первым, и я послушал бы подданных своих. В Залах Боли пережил бы ты каждую смерть так, как чувствовал умерщвленный тобою чуд. Наказание это не оставляет людского даже в таких, как ты. За жестокость свою навеки остался бы ты в моем царстве, среди тех, кого ненавидел, присоединившись к моей свите.

Казимир еще раз покосился в сторону нечистых тварей, и его передернуло.

— Однако народ мой первым нанес тебе незаслуженную обиду. Ты стал мстить за нее после, хотя и прикрываясь защитой своих людей. Мое решение таково: между тобой и моим народом нет больше обид. Прекрати убивать чудин без причины и уходи отсюда с миром, человек. Ты уже понес свое наказание.

Морды нечисти ровно как лица людей впервые за их встречу выразили удивительное единодушие.

— Да как же это… — только и выговорил кнакер, а козерог даже опустил руку, уже почти дотянувшуюся до Калиного бедра. Оба они, ровно как и вся свита, гляделись подавленными.

Однако в отличие от нечисти, комес выглядел ошеломленным всего первые несколько мгновений. Его зеленые глаза в единый миг налились густой темнотой, светлокожее лицо пошло рваными красными пятнами. Прокушенная правая рука сама легла на пояс, туда, где часто был подвешен его меч.

— Ну что же, это действительно справедливо, всесильный Король, — почти по-змеиному прошипел Казимир тихо, но гул нечисти смолк как по волшебству. — Меня обидели первым и я отомстил за себя, мы в расчете с моей обидчицей. Да только не забывай, Король, что обида моя не кончится до последнего дня моего, а значит и мстить за себя я волен до тех пор, пока не упаду мертвым. И если не отменишь ты своего решения, останется тебе два пути — либо тотчас приказать уродам твоим убить меня на месте, либо в эти… залы или как их там… А я даю слово князя, что пока жив и висит на мне мерзкое проклятие безумной ведьмы, буду уничтожать чуд не только где увижу, а жизнь свою положу сколько ее осталось на то, чтобы выследить и убить последнего из них. Решай, справедливый Король, и пусть решение твое будет мудрым!

Казимир умолк, свирепо переводя дух. Каля стояла рядом, прикрыв лицо руками. Чуды молчали тоже. Даже сопение их теперь не перебивало ударов сердца самой горы.

— Я не отменяю своих решений, — в голосе Короля не было гнева на дерзость человека. Казалось, он вообще ничего не ощущал. — Но в твоих словах есть доля правды. Пусть будет так. Я сниму с тебя заклятие нечистой дочери моей. Взамен ты пообещаешь мне и моим подданным не убивать их без причины, а лишь для защиты, когда другого выхода не будет. Это мое последнее слово, человек.

Пальцы Казимира стиснули пустую петлю на поясе, там, где прежде висел меч. Поверх, чуть пожимая, легла рука Сколопендры.

Словно море, с шипением накатывающее на берег, кусает в бессильной ярости твердь, так и недовольный ропот прокатился по едва различимым в темноте подданным Короля. Полтердук мотнул огненной бородой, злобно скривил губы.

— Где же справедливость, владыка? — басовито громыхнул он, перекрывая ропот чудовищ. Угольные тени согласно подались назад.

— Пролитая кровь о мщении взывает! — Вскинулся приунывший было козерог. — Ведь кат он лютый! Такого врага, как он, у нас отродяся среди смертных не бывало…

— Моо…л…чать…

Зной точно патока облепил Казимира со всех сторон, спеленал по рукам и ногам. По пещере гулял горячий ветер. Скребся в уши, заглушая тяжелые удары под полом и цоканье копыт козерога шелестом бегущего меж пальцев песка.

Каля подергала шляхтича за одеревеневшую руку.

— Комес?

Казимир не отзывался. Потемневшие глаза смотрели перед собой, тело на ощупь казалось холодным, словно не пронизывал грот жар сердца Короля.

— Я еще не закончил. За жестокость бессмысленную комес Казимир приговаривается к Залам Боли. В первый день нарожденной луны, каждой из двух, быть ему взяту из тела и до ночи конца оставаться в чертогах моих. Если он хотя бы раз чудину погубит безвинно, останется в Залах навсегда. Срок велению сему — до конца его жизни.

Казимир спал с лица.

— Так будет…

Сухой, шелестящий шепот стих. В гроте теперь слышались только размеренные, затихающие удары. Рыцарь вздрогнул, сбрасывая с себя оцепенение. Моргнул и повернулся к Кале.

— Силы небесные, — только и прошептал он.

— Прощай, человек, и ты, женщина, — голос Короля усилился, заполнив, казалось, каждую крупицу и сознания. — Мы не встретимся более.

Жаркая волна ударила в обоих людей и на миг тела их ярко вспыхнули. Когда они погасли, ни рыцаря, ни его нареченной в груди подземного владыки уже не было.

День перевалил за свою середину, и летняя жара медленно шла на убыль. Работать в поле, ровно как и в мастерских, было невозможно, и кметы привычно маялись, пережидая зной в тени деревьев и хижин. Ковши с холодным квасом степенно переходили из рук в руки, так же степенно велись ленивые разговоры.

Тем неожиданнее было появление двух взмыленных всадников, крупной рысью проскакавших по раскаленным улицам деревни. Верховые правили лошадей прямо к притулившемуся ближе к окраине деревенскому храму. И не успела улечься пыль из-под копыт усталых загнанных лошадей, как в спины им ударил многоголосый шепот, переходящий в гомон недоумевающих жителей деревни.

— Комес! Сам комес приехал!

Вслед за всадниками тут же увязалась стайка быстроногих мальчишек. Со всех сторон спешили любопытные кметы и кметки. Те, кто первыми успел к храму, видели, как их владыка, резко осадив коня у самого входа, спрыгнул на землю и помог выйти из седла своей спутнице — невысокой тощей девке в измятом и пыльном кожаном доспехе. В единый миг окинув взором каждое из лиц, комес вскинул бровь и, не говоря ни слова, скрылся внутрях храма, увлекая девицу за собой.

Казимир шел по молитвенному залу так стремительно, что Калина, в который уже раз, едва поспевала за ним. Священнослужитель обнаружился в самом дальнем конце короткого ряда беленых колонн, у алтаря. Как и жители деревни, стоявшей в поприще от замка, он знал владыку в лицо и испуганно вскинулся, увидев комеса прямо перед собой. До сего момента тот не удостаивал своим посещением этот храм.

— Чьего бога прислужник? — меж тем отрывисто бросил Казимир. За спиной комеса с оханьем и причитаниями суетились женщины в платках и белых передниках.

— Хелтиса, — побелевшими губами прошелестел священнослужитель, сухонький старичок в белой мантии, сам белея лицом. — Госпиталь для хворых у нас, вельможный господин. Одни старики и старушки…

Шляхтич улыбнулся, опуская тяжелую руку на слабосильное плечо служителя.

— Обручить сможешь?

Выцветшие серые глазки старика стрельнули в переминающуюся поодаль Сколопендру. На губах разбойницы, скрывая смущение, гуляла нагловатая ухмылка.

— С радостью, — разглаживая скомканную Казимиром мантию, кивнул жрец. — Даст вам светлый Хелтис благословение.

— Ну, так, приступай, отец, — уже тише и с нотками подобающего почтения, проговорил комес, опускаясь на колени. Дранная, как кошка, девица встала рядом с ним, стиснув руки рыцаря в своих. Наметанным взглядом подметил старик и опухоль вокруг рваной раны на рыцарской ладони, и тень, пробежавшую по его лицу, когда пальцы его и невесты переплелись. Нареченная тоже выглядела не лучшим образом. Словно оба они спешно вернулись из дальнего и трудного похода. Что же заставило комеса явиться в этот храм, по всему судя — просто ближайший на пути, для свершения важнейшего обряда в его жизни в неподобающей ему скромности? Должно быть, робко заходивших в храм любопытствующих крестьян мучили те же мысли, в мгновение перераставшие в домыслы, которыми люди немедля спешили поделиться друг с другом. Спустя совсем короткое время вся деревня знала, что вельможный господин явился к жрецу не исцеления ради. Светлый комес женится! Да на ком! Стоявшая подле него у алтаря коленопреклонная девица ничем не напоминала благовоспитанную милсдарыню благородных кровей, приличествующую такому жениху. Воистину владыка надолго дал своим подданным знатный повод для пересудов.

Меж тем, к тому моменту, когда опомнившийся священнослужитель, сделав необходимые приготовления, начал обряд, в храме было не протолкнуться. Те кметы, которым не хватило места внутри, толкались на улице, давили друг другу на плечи, вытягивая шеи, чтобы лучше видеть. Большее любопытство вызывала непонятная невеста комеса, под десятками обращенных на нее взглядов уже долгое время алевшая ушами. Сам рыцарь, хоть и улыбался, также выглядел достаточно смущенным.

Костер догорал, разбрасывая последние отблески по утоптанной каменистой земле. В глубине леса, укрывшись среди листвы, ухала сова. Вытянув из кучи хвороста ветку подлинее, одна из закутанных в плащи фигур поворошила угли. Язычки пламени стали длиннее, с жадностью поглощая неожиданную подачку.

Ночь шла на убыль, до рассвета оставалась пара часов, и вольными стрелками — как иногда называли себя люди в темных, под цвет леса, плащах — понемногу стало овладевать то нетерпение, что присуще всякому долгому пути.

— Осталось там глотнуть чего? Не к чему хранить, допьем, пока ночь тиха.

Сидевшие вокруг костра передавали по кругу большую плетеную бутыль, поочередно прикладываясь к горлу. Терпкий солод, сваренный третьего дня, гнал кровь быстрее по жилам, наполняя тело приятным теплом.

О дороге не говорили. Каждый знал, в какую сторону направится, едва небо над лесом затеплится розовым. Часть лесных уходила на север, за Выжицу, часть отправлялась в Крестовичи; тамошние купцы, по слухам, ходили караванами, ничуть не заботясь об охране, а кошельки у них были так туги, что одной добычи хватило бы всей разбойной братии на пару месяцев разгульного житья.

Само собой, делились сплетнями и слухами, собранными со всех сторон. Всем известно, что разбойники и стражники держат уши широко открытыми, ловя малейшие обрывки пересудов, толков и подслушанных разговоров, чтобы затем из неудобоваримого бульона сплетен выбрать стоящие куски крепкого знания.

Один из таких кусков выловил из рокота голосов чуткий слух сидевшего поодаль от костра разбойника. В Лесной Вольнице, где каждый знает каждого, лишних вопросов не задавали, и силком к беседе не принуждали. Вот и на закутанного в синее узорчатое платье лучника не глядели как на чужого, щедро делясь с тем выпивкой.

— На Выжиге теперь чудные дела деются, — утерев пену с усов, повторил кряжистый рябой гном в овечьей куртке. От нагретой огнем шкуры шел пряный запах домашнего очага, смолки и кислого молока. — Богатый шмат, только бы рук хватило унести!

— Эка ты хватил, — не донося бутыль до рта, заметил другой разбойник. — На Выжиге целых два хозяина, да к тому ж энто собственная вольница Сколопендры. Ишь, — глотнув, продолжил мужчина, — шустра девка оказалась. Обратала комеса, живет теперь в замке, с золота да серебра ест, на пуховых перинах спит. А кто была?..

Вопрос повис над костром. Только потрескивание веточки в огне нарушало молчание Вольницы.

— Ты девку не хай, — буркнул гном в овечьей шкуре. — Знать, не судьба у ей помереть вольной птицей. У нас ить все наше при себе осталось, — прихлопнув рукой по лежащей рядом палице, хохотнул он.

Лучник в синем повертел между пальцев длинный узкий нож, слушая набирающие силу голоса.

— Эх, на пирке бы теперь свадебном погуляти! — Потягиваясь всем телом, заметил гном. — Комес уж как не поскупился…

— Гля на этого обжору, — расхохотались голоса с другой стороны костра. — Уж ты тогда попировал всласть, грех те жаловаться!

Гном, ничуть не смущаясь, кивнул крупной, коротко остриженной головой.

— Мне што, — подсовывая под спину седло, ухмыльнулся он, — шляхтич повелел по всем своим деревням выкатывать бочки с медовухой, да по целому быку отдал на гулянье. Ох и наплясался я тогда… все подметки сбил, волдыри надул — до сих по болят, а уж второй месяц пошел с той свадебки. Пир стоял — коромыслом!

— Дым.

— Чего? — Обернулся к синему платью гном.

— Дым коромыслом, — не спуская глаз с поблескивающего в полутьме лезвия, поправил пришлый. — Так принято говорить.

— Вот эта видывал? — Тяжело сопя, гном сделал неприличный жест. — Говорю — пир коромыслом стоял, знач, так и было! Кострища по всем деревням едва не до неба доставали. В городах, что Казимиру, владетелю выжигскому, принадлежат, гуляли три дня, от заката до рассвета. И все никак не утихомиривались. Брательник мой, Мжичка-шестопер, в тамошних лесах укрывался как раз, комесу как нить не до разбойничков все было. Говорит, уж сколько господских возков к замку прибывало, не перечесть! Гудели полную седьмицу! Охоты по лесам, пиры до полуночи, вино рекой, мяса горищи! Комеса я мельком видывал, — почесав подмышку, продолжил гном. — Вместе со Сколопендрой. Выезжали как раз из замка, рука об руку. Ну, я в толпе кметов затесался, глядел все, пока мимо проезжали. Кажися, она меня не заметила, уж больно все на шляхтича смотрела, а он на неё, словно потерять боится. Дааа, — мечтательно протянул разбойник, — была б девка поумнее, горя б не знала. С такими владеньями, как Выжья Сечь, чего только не наворотишь! А ты говоришь, дым…

Победоносная ухмылка застыла на губах обернувшегося к заносчивому спорщику гнома. На месте синего платья осталась лишь едва примятая трава, да узкий клинок, увязший по самую рукоять в земле.

— Тьфу, нечисть длинноухая, — в сердцах сплюнул гном, ухватывая бутыль за горлышко. Над кронами деревьев по небу протянулись первые, пока тонкие как паутинки, серые тени. — Выпьем за добрую дорогу, да за богатую добычу!

Через час лагерь опустел. Над потухшим костром вилась тонкая струя горького дыма, да блестя горлышком в первых лучах, валялась брошенная бутыль в оплетке. Вольница растворилась в нарождающем дне, и о том, куда держали путь лесные разбойники, знали только они сами, да лихая удача, толкающая в спину к новым приключениям.