Моя сестра, и я, и наш младший брат родились (именно в такой последовательности) в весьма обеспеченной семье, и, если не брать во внимание последнее нечетное прибавление, жизнь нашла текла своим чередом, размеренно и скучно, до того вечера в 1970 году, когда мама, выслушав, что папа говорил ей по телефону, высморкалась в кухонное полотенце, – а это значило, что ситуация сложилась действительно чрезвычайная.

На следующее утро она сняла сковороду с яичницей с зажженной плиты и швырнула в папу, который, сидя за столом, читал газету. Уверенный, что сковорода горячая, он взвизгнул, как девчонка, и свалился со стула. Сковорода не была горячей (а мама не была сумасшедшей). Некоторое время папа продолжал лежать на полу, пока мы все не отвернулись приличия ради. Потом он встал и пошел за кофе. Но не успел он взять кофейник, как мама на него набросилась, они поскользнулись на обрывках мокрой «Дейли телеграф», упали и начали кататься по полу. Вначале было не страшно, похоже на драку на детской площадке, но потом папа сжал мамину шею своими большими белыми руками, а у мамы с ноги соскочила туфля – ну точно как в рассказе с убийством или в сказке. Я очень хотела, чтобы она сбросила папу, как дзюдоистка, и наступила ему на горло оставшейся туфлей, но вмешалась миссис Лант и разжала папе пальцы.

А тут как раз наступило 8:30, и папин шофер (Кеннет – он жил в домике рядом с нашим особняком) загудел и увез папу в офис на «даймлере». Папа уехал в ярости, весь растрепанный, в мокрой рубашке. Мама пригладила платье руками и налила себе скотч с имбирным элем. Она не подошла к столу, накрытому к завтраку, она не улыбалась, и не плакала, и не смотрела на нас, а просто стояла у буфета в одной туфле, погрузившись в свои мысли.

Позавтракали мы печеньем – все остальное погибло во время беспорядков (по словам миссис Лант). В те времена люди не забивали кладовку продуктами. Продукты покупали каждый день. Миссис Лант покупала.

Как я уже сказала, мама стояла, опершись на буфет, и думала, и когда она прикончила свой напиток, ей явно пришла в голову какая-то мысль и она тотчас же бросилась в прихожую. Она набирала номер, а мы, взбудораженные случившимся, внимательно прислушивались: интересно, с кем это она вдруг решила поговорить? Миссис Лант не пыталась отвлечь нас болтовней, а замерла у двери, тоже прислушиваясь. Она даже приложила палец к губам.

Я подумала, что мама, наверное, звонит в полицию или этому мужчине по имени Фил. Но на самом деле она просто отменила доставку угля.

– Ну тогда договорились, – сказала она подрагивающим, но решительным голосом. – Я заплачу в конце недели.

Еще одно разочарование для нас.

Родители любили, чтобы в камине всегда горел огонь, и не разжигали его только в самую жару. Папа предпочитал уголь, он смотрел на оранжевое пламя, пока его щеки не покрывались пятнами, а глаза не переставали моргать. Маме больше нравились дрова – нравилось, как огоньки пляшут вокруг распадающегося бревна, вот в таком духе. Уголь она не любила, не любила его влажную черноту, что мерцала в зияющей пасти ведерка. И она терпеть не могла золу от угля, зола повисала в воздухе черной пылью после того, как миссис Лант почистит очаг, в отличие от более послушной древесной золы. Все это мы знали, потому что мама написала стихотворение, в котором содержались все приведенные выше образы. Кроме того, она невзлюбила угольщика, когда увидела, как он писает на клумбу. Она бы не возражала, вот только он специально целился в календулу и прибил ее к земле.

Этот образ она в стихотворение не включила, но пожаловалась папе, который сказал: «Подумаешь, парню надо было пописать». А потом смеха ради втянул в обсуждение миссис Лант: «А вам приходилось видеть, как облегчается угольщик, миссис Л.?» – спросил он. И миссис Лант охнула, как леди в ситкоме, и умчалась, что-то бормоча себе под нос.

Вот так вот. Угольщик больше не приходил, и мы перешли на дрова, которые молочник подвозил на своем дребезжащем открытом фургоне прямо к дому, кружа по дорожке, словно катался на карусели, при этом содержимое тележки едва не выпадало сбоку. А кроме того, он насвистывал сквозь зубы и обожал нашего лабрадора Дебби.

Миссис Лант сказала, что все это прекрасно, но дрова нужно складывать в поленницу и держать в сухости (но не пересушивать), а еще в них любит селиться всякая живность, которая может напугать до полусмерти. В то время как уголь для жизни непригоден, и все с ним просто и понятно. Мама напомнила ей о писающем угольщике и осталась на своих боевых позициях.

И я подумала, что переходом на дрова все и закончится. Но сестра так не думала. Она беспокоилась по поводу того, что папа все не возвращается, и время от времени донимала меня – проверяла, начала ли и я беспокоиться. Как будто рано или поздно мне полагалось непременно обеспокоиться. Очень она старалась заразить меня своей тревогой.

– Без него мама 100 % чокнется, – сказала сестра. – Давай молиться, чтобы он поскорее вернулся домой и чтобы они не разошлись.

– Они не разойдутся, – ответила я.

– А я готова поспорить, что разойдутся. Между ними нет ничего общего, они как вода и камень, – сказала сестра.

Я с ней не согласилась. По-моему, они просто разные виды воды (или камня). По мне, так между ними было много общего. Внешне они похожи, оба обожают поджаренный хлеб, и походка у них одинаковая, с пятки на носок, оба любят Айрис Мердок, и оба одинаково покашливают – будто очень быстро произносят слово «камин». На самом деле можно перечислять и перечислять, но я ничего из этого не сказала сестре, потому что никакого особого вывода из этого списка вроде и не следовало.

Правда, я сказала: «Они оба любят сидеть у горящего камина». И тут мы снова вернулись к угольщику.

Мама постаралась сообщить о том, что они с папой расстались, как можно более безболезненно для нас.

– Я хочу, чтобы для вас это прошло как можно более безболезненно, – сказала она убаюкивающим голосом, – но мы с вашим отцом решили развестись, папа теперь живет в нашей квартире.

Но когда у сестры вырвалось: «О нет! Бедный папочка», мама взорвалась:

– Бедный папочка? Бедный папочка, блин, на седьмом небе от счастья!

И она зарыдала, комично всхлипывая, и я старалась не смотреть на сестру, чтобы не расхохотаться. В таких ситуациях меня вечно тянет на смех.

Я не могла понять, как сестра, которая так явно беспокоилась за маму, ухитрилась выдать «бедный папочка». Честно, не могла понять.

Сестра немедленно написала папе на специальной бумаге для писем персикового цвета, умоляя его не расставаться с мамой, и вложила письмо в конверт того же цвета. Это было краткое и деловое послание, в котором имелась фраза: «Мы с Лиззи испытываем некоторое беспокойство по поводу будущего», папа не написал в ответ, но позвонил и обсудил с мамой ситуацию, а также предупредил, что шофер Кеннет заедет за его личными вещами. После чего мама велела нам не спускать глаз с Дебби: с шофера станется прихватить и нашу собаку.

Кеннет прибыл на следующий день и собрал вещи: набор щеток для волос, тостер и картину, на которой была изображена охотничья собака, осторожно держащая во рту мертвую птицу. Сестра заранее приготовила целую гору вещей для папы – в том числе подушку, которая явно ему нравилась, – но Кеннет не отклонялся от списка и захватил еще только одеяло, в которое завернул картину.

Все это время я держала Дебби на поводке и почувствовала облегчение, когда «даймлер» укатил прочь, не особачившись.

Вы, может быть, думаете, что мама была рада избавиться от папы и всех его ужасных щеток для волос. Не только потому, что он теперь был влюблен в Фила с завода, но и потому, что и до этого он почти никогда не выходил из своего кабинета, разве что поужинать, хотя он никогда не пил с нами чай и не обедал. А если все-таки показывался, то лишь раздражал всех. Например, мы сидим обедаем, погрузившись в спор по поводу современной любви к панировке, и тут появляется папа, причесанный волосок к волоску, и просит маму извлечь сигарету изо рта. А потом поворачивается к нам и говорит, что мы неправильно держим нож и вилку. И хотя мамино выражение лица подрывало его авторитет, я всегда чувствовала, что должна его слушаться. И мучилась, тыкая в еду вилкой, которую держала в левой руке, хотя мне куда больше нравилось есть как скандинавы, сгребая еду вилкой в правой руке. А папа, закончив с едой, говорил: «Ну, я пошел работать». И мы оставались одни и снова начинали сгребать еду и обсуждать панировку.

Часто после его ухода мама бормотала «идиот» или нечто подобное, а Крошка Джек защищал папу, кидался вслед за ним, а потом возвращался грустный, не зная, к какой стороне примкнуть.

После разрыва я сначала думала, что, в общем-то, рада избавиться от папы. Но на самом деле я по нему скучала: папины появления за ужином все-таки были лучше, чем ничего, и его сдержанное неодобрение неожиданно показалось мне довольно важным. И когда я услышала о его любовном романе – а мы услышали о нем, потому что мама написала короткую пьесу, вспоминая, как она сама узнала об этом романе, – мое мнение о папе изменилось. Это было волнующе и неожиданно. Вдруг оказалось, что наш отец из плоти и крови, а раньше он представлялся старой пыльной статуей, которую всюду таскают за собой и стараются на нее не натыкаться.

Даже мою сестру, которая очень злилась из-за разрыва и очень беспокоилась насчет будущего, новость о папином романе привела в восторг.

– Я просто не могу себе представить папу, вот так, как он целуется и так далее с другим мужчиной, – сказала она, – это потрясающе.

И мы согласились. Так оно и было.

Может быть, поэтому мама так расстроилась. Может быть, как и мы, она теперь видела его в новом, романтическом свете. Посмотрим правде в глаза: она ведь подслушала в телефонной трубке настоящий любовный шепот. А теперь папа ушел.

– Тебе не будет одиноко, мама, – сказала я. – У тебя же осталась миссис Лант.

– Не нужна мне миссис Лант. Миссис Лант – мутант, – внезапно произнесла она, обрадовавшись, что получилось в рифму.

– Ну в любом случае у тебя есть мы трое, – весело прочирикала я, но она процитировала стихотворение «Одиночество в толпе», парадоксальное название которого иллюстрировалось образом пластиковой петрушки на тарелке голодного человека.

У сестры наконец получилось заставить меня волноваться – как это всегда получается у старших сестер – из-за одиночества мамы, ведь сестра неустанно твердила о возможных последствиях. Ей было одиннадцать, а мне девять, она лучше меня разбиралась в таких вещах, и я была вынуждена признать, что одиночество наверняка входит в десятку самых худших вещей, которые только можно себе представить, и может запросто привести к несчастью и написанию пьес, а уж этого точно нельзя допустить. Но все же я не так беспокоилась, как сестра, и уделяла переживаниям только часть своего времени, что сестра считала проявлением черствости.

В свою защиту я составила список множества других людей, на которых мама могла бы рассчитывать, чтобы избавиться от него (от одиночества). И список этот был длинным. Для начала я включила туда ее родственников – были у нее кое-какие братья (но не сестры, что было бы в миллион раз лучше, особенно в те дни). Ее мать я не посчитала, это была недобрая женщина, всегда готовая посыпать раны солью. Но у мамы имелись милые тетушки, а также кузены и кузины, разбросанные по стране.

Мне пришлось признать, что отсутствие у мамы лучшей подруги (на самом деле у нее вообще не было подруг) ставило ее в невыгодное положение. Произошло это потому, что она училась в удаленном пансионе, а после вышла замуж в девятнадцать лет, не успев даже по-настоящему начать взрослую жизнь. Но в актив можно было записать целую коллекцию друзей семьи, которых мама знала всю свою жизнь, – хорошо воспитанных, напыщенных леди и джентльменов, которые устраивали коктейльные вечеринки и всякое прочее, прекрасно подходящее для того, чтобы развеяться и забыть об одиночестве.

В непосредственной близости от нас имелись и соседи. Пышногрудая миссис Вандербас и ее водитель, мистер Мейсон. К их большому старому дому вела та же дорога в форме буквы «D», что и к нашему дому, днем они спали, так что миссис Вандербас высовывалась из окна верхнего этажа и кричала: «У нас с мистером Мейсоном щас сиеста, так что заткнитесь», и мы специально ходили на цыпочках и вели себя как можно тише, пока она снова не показывалась в окне и не кричала: «Подъем, подъем», и это означало, что они проснулись.

Мы любили миссис Вандербас – из-за этого я специально пишу о ней лишние строки. Она частенько приносила нам домашние голландские кексы в красивых формах, которые каждый раз просила вернуть (формы). А когда миссис Вандербас нашла в цветах ужика, она позвала нас и подняла его, чтобы показать нам, как настоящий специалист, хотя до этого только один раз видела ужа по телевизору, а через неделю у нее случилась запоздалая паническая атака, так что ей пришлось попросить доктора Хиллворда выписать ей успокоительное.

К числу других симпатичных нам соседей относились доктор Хиллворд и миссис Хиллворд (которую назвали Маргаритой до широкого распространения маргарина, и ей хотелось бы, чтобы либо ее назвали по-другому, либо маргарин не стал так популярен). Хиллворды были нами очарованы и приносили своего милого щенка Бимбо познакомиться с нашим милым щенком Дебби, когда они еще были щенками, да и после тоже приводили. И однажды они помогли нам устроить фейерверк, когда мама испугалась запускать ракеты, а папа застрял на заводе.

А еще была миссис Лант, которая, как бы мама ее ни называла, всегда приходила на помощь, хотя определенно не в роли няни (она терпеть не могла детей и говорила, что у нее от них кошмарики), и оказывала успокаивающее действие, а также делала замечательные тарталетки с вареньем, причем с вареньем разного цвета, которые мы называли цветным горошком. «Ничто так не поднимает настроение, как тарталетка с вареньем», – бывало, говорила миссис Лант, и хотя иных приятных слов она никогда не говорила, эти слова были приятны, и говорила она их часто.

Нянь как возможных помощниц в борьбе с одиночеством я в свой список не включила, ну разве что была одна очень милая няня по имени Джоан, но она к тому времени уже осталась в прошлом. Они подолгу не задерживались, да и все были немного не на нашей волне – в отличие от мутанта миссис Лант, которая провела с нами долгие годы и знала нас как облупленных. Поначалу мама всегда старалась подружиться с новой няней, вела себя непринужденно, но когда няня давала понять, что дружить с мамой не намерена, мама обдавала эту няню холодом, будто обиженная школьница. Такие представления смущали даже меня. Няни просто хотели, чтобы их оставили в покое и дали немного денег. Когда нас покинула третья няня, мама с трудом собралась с духом, чтобы позвонить в агентство и попросить прислать четвертую. Владелица агентства, тупая корова, имела склонность осуждать других и водила дружбу с бабушкой, но мама все-таки позвонила, и нам прислали Мойру с желтыми, как у волка, глазами, смотреть на нее было тяжело. Мама поняла, что с Мойрой не стоит даже пытаться подружиться. Во-первых, она выставила баночки с мазями в ванной комнате у всех на виду, а во-вторых, она рано ложилась спать, чтобы почитать в постели, и эти два обстоятельства бесконечно раздражали маму.

Не включив в список желтоглазую Мойру, я заметила взволнованной сестре, что тем не менее у нас под рукой имеется компания чудесных людей и я не понимаю, как мама хоть на мгновение может почувствовать себя одинокой.

Сестра со мной не согласилась и процитировала то самое стихотворение («Одиночество в толпе»), из чего я сделала вывод, что она разговаривала с мамой на эту тему.

– Ладно, – сказала я, – знаю я о пластиковой петрушке, но в реальной жизни у мамы полно друзей, знакомых и так далее, которые все сплотятся вокруг нее и сделают все что могут.

– Нет, не сделают, так не бывает, – сказала сестра ужасно взрослым голосом, учитывая, что ей было всего одиннадцать лет. – Такое случается, только когда кто-нибудь умирает, и то ненадолго. Если женщину бросают, в особенности если с ней разводятся и она остается без человека у руля, то все родственники, друзья и знакомые бегут прочь.

– Правда? – спросила я.

– Да, пока не появится другой человек у руля, – сказала сестра.

– И что тогда? – спросила я.

– А когда найдется замена человеку у руля, женщину снова принимают в обществе.

А потом мы переехали в сельскую местность. Папа купил для нас дом в деревне в пятнадцати милях от города, чтобы мы могли расти на свежем воздухе без городской толпы. На расстоянии пятнадцати миль от наших соседей, их собак, печенья и добрых слов.

Когда мама сообщила нам эту новость, мы не сочли ее очень важной, как поначалу часто бывает с важными новостями. Мы ошибочно решили, что это хорошая новость или, в худшем случае, не повод для беспокойства, и на самом деле даже не осознали ее значения. К тому времени, когда нам пришлось это сделать (осознать ее значение), все уже завертелось, трое сильных мужчин из фирмы грузоперевозок Леонарда из Лестершира уже грузили нашу мебель – с помощью откидного трапа – на грузовик, который Крошка Джек назвал «синим китом», а двое менее сильных мужчин паковали картины и зеркала в целые акры бумаги кремового цвета, помечая их красной ручкой, что означало «осторожно, хрупкое». Некоторые картины и люстра уехали на неделю раньше, а мы и не заметили. Пианино тоже увезли раньше, потому что ему еще нужно было прийти в себя после переезда, а мама хотела, чтобы оно ждало ее на новом месте уже готовенькое. Она любила играть всю обычную музыку, которую играли женщины вроде нее (Шопен, Бетховен и т. д.), а также менее известного, но куда более приятного для слуха Клементи.

Вскоре мы оставили кирпичную пыль и выхлопные трубы города, а также всех наших знакомых. Мы больше никогда не встречались с миссис Вандербас. Сама она водить не умела, ее шоферу, мистеру Мейсону, ампутировали одну ногу, а двух – шоферов, не ног – она позволить себе не могла.

Мы уехали на мамином старом «мерседесе» по имени Глоксиния вслед за синим китом. А потом, сразу за нарядными дверями гаражей нашего симпатичного пригорода с тысячью гибких молодых деревьев, мотор заглох прямо на круговой развязке, кит уплыл вперед без нас и губа Крошки Джека задрожала. Опять бросили.

– Черт, – сказала мама, но Глоксиния завелась и даже как будто бы знала, куда ехать, и мы миновали заржавевшие гаражи менее симпатичного пригорода, а потом пошли склады и бараки, а еще дальше – сельская местность с домами подешевле и деревушки, где было много автобусных остановок. А потом, среди такой чудесной зелени, какую мы еще никогда не видели, мы снова нагнали кита, он продирался через заросли боярышника к нашему новому дому.

Сестра высунула голову из окна машины и сказала: «Понюхайте свежий воздух». Мы так и сделали. Воздух ничем не пах, но никто ей об этом не сказал.

Сестра прочитала табличку на въезде в деревню.

– Это наша деревня! – сказала она с восторгом.

А мама сказала:

– Ну охренеть.

Но мы не стали обращать внимание на ее настроение.

На табличке было написано: «Флэтстоун – дом баражков».

Позднее мы выяснили, что баражки – это жирные пирожки с бараниной, которые традиционно подают на День Флэтстоуна. В этот июньский день деревенские дети имели привычку прятать монетки и пирожки под плоскими камнями древних ворот – для солдат, которые возвращались домой с войн былых времен. Так деревня и получила свое название.

Когда мы въехали в деревню, грузовик Леонарда из Лестершира зацепил дерево, и одна низкая ветка обломилась, учинив большие разрушения. Мы не могли ехать дальше, пока с ней не разобрались, и тихая улочка вдруг заполнилась седыми, сердито зыркающими кудрявыми людьми в резиновых сапогах. Но на них мы тоже не обратили внимания, поскольку пребывали в полном восторге.

Несколько дней мы провели в мечтах, не представляя, сколько печали уготовила нам эта деревушка, – куда больше, чем все неприятные няни, отцы-гомосексуалы, нелюбящие бабушки, скрывшиеся родственники и несуществующие лучшие подруги вместе взятые. Деревенские жители будут таращиться на нас в кооперативном магазине, они не захотят с нами дружить, и наша маленькая семья измотается вконец, силясь им понравиться. Но тогда мы этого не знали, и нас ждали несколько дней, полных открытий, и столько свежего воздуха, сколько мы могли пожелать.

К нашему ужасу, мама, по своему обыкновению, сразу же принялась писать пьесу. Прежде чем она распаковала вещи, осмотрела дом, постучалась к соседям, чтобы поздороваться, и т. д. В пьесе под названием The Vicus[1] речь шла о ее недобрых предчувствиях по поводу текущего положения дел, а также затрагивались некоторые вечные темы. Так всегда бывало с ее пьесой (пьесами).

В конце концов поехали только мы вчетвером, без миссис Лант, потому что Мойра, желтоглазая няня, в последний момент решила, что хочет остаться в городе и не дышать свежим воздухом.

– Почему Мойра не поехала? – спросила я очень тихо, чтобы брат не услышал.

– Она не хочет жить в деревне, – ответила мама.

– А почему? – спросила я.

– Очевидно, она не так глупа, как кажется, – ответила мама.

Втайне я была рада. Я составила целый список того, что мне не нравилось в Мойре. Она оттопыривала верхнюю губу, говорила «божечки» и постоянно талдычила о пользе кальция. Кроме того, мне всегда казалось, что без няни в нашей жизни будет больше приключений (и меньше молока), а мне этого и хотелось. Я бы рассказала о Мойре более подробно, но никакой роли в сюжете она не играет, поэтому и хватит о ней.

Крошка Джек, мой брат, который любил Мойру и не любил перемены, особенно кардинальные перемены в самый последний момент, заметил ее отсутствие только на следующее утро. И тогда, находясь в сильнейшем волнении, он предсказал, что сейчас в нашу дверь постучится краб, который схватит нас и сожрет. Мы очень обеспокоились, услышав это, потому что его предсказания, так или иначе, почти всегда сбывались. Он был вроде героев фильмов, которые в истерике говорят то, что никто не хочет слышать. Но потом все происходит именно так, как они сказали.

Только мы расшифровали сбивчивую речь Крошки Джека – в расстроенных чувствах он начинал заикаться, – как раздался громкий звонок. Мы замерли и переглянулись.

– Это к-краб, – сказал Крошка Джек со всей серьезностью.

Но это был не краб. В дверь звонил мистер Ломакс, кандидат от Либеральной партии. Также мистер Ломакс оказался строителем, который, по заданию продавца дома, пришел кое-что доделать.

– А мы думали, что это краб звонит, – сказала сестра мистеру Ломаксу, чтобы объяснить, почему мы не сразу открыли ему дверь и смотрим на него с таким испугом.

– Нет-нет, я человек, – ответил мистер Ломакс, и этим мне понравился, а сестра предложила ему чаю.

Он сказал, что предпочитает горячую воду, и перестал мне нравиться. Я думаю, что надо либо брать что дают, либо отвечать «нет, спасибо», иначе вы проявляете излишнюю требовательность. В любом случае мистер Ломакс доделывал свою работу при включенном радио и дважды уходил в туалет, один раз минут на двадцать.

Как только мистер Ломакс все доделал и ушел, мы принялись расставлять мамины книги в шкафу в ее гостиной. Она сказала нам поставить их в алфавитном порядке, как в библиотеке. Вроде как приятное занятие. Но на самом деле нет: трудно расставлять книги в алфавитном порядке, если вы даже не знаете алфавита, а сестра его, похоже, не знала и все время задавала вопросы о порядке букв, а потом оказалось, что Крошка Джек, который, как большинство заик, алфавит знал назубок, расставлял их по имени автора. Это обнаружилось, когда я заметила, что Арнольд Беннет и Арнольд Уэскер стоят рядом, потому что их обоих звали Арнольдами, и это было особенно некстати, поскольку пьесы велено было составить в отдельный шкаф.

Мы как раз стояли на прочной библиотечной стремянке, прилагавшейся к книжному шкафу, когда в дверь снова позвонили, на сей раз это была миссис Лонглейди, сельская жительница. Бежевые волосы миссис Лонглейди были завиты в плотные кудряшки, и между ними просвечивала кожа. Она четко не пояснила, кто она такая и зачем пришла, только упомянула, что, по сути, заправляет всеми делами в этой деревне и хотела сказать нам «Добро пожаловать во Флэтстоун».

Мама вышла в прихожую. Ей очень шла косынка, которую она завязала сзади. Выглядела мама так, будто вовсю распаковывала вещи, хотя на самом деле писала пьесу. Миссис Лонглейди сказала «Добро пожаловать во Флэтстоун», и они пожали друг другу руки. Миссис Лонглейди с любопытством всматривалась в суету вокруг книжного шкафа.

– Ах, книги, – сказала она. – Господи боже мой, неужели вы их все прочитали, миссис Вогел?

Маме очень не нравились люди, которые говорили «господи боже мой», она полагала, что одного «господи» или одного «боже мой» достаточно, и задавали бессмысленные вопросы, так что она ответила:

– Некоторые.

Миссис Лонглейди сообщила, что живет с другой стороны от булочной, и посоветовала обращаться к ней, если нам понадобятся услуги бухгалтера, потому что ее муж ведет счета всей деревни, а также большой знаток плодовых деревьев, леса и пчел. По этим вопросам она тоже рекомендовала обращаться к нему. А еще она пригласила нас зайти на «непродолжительный чай под наблюдением взрослых» к ее дочерям-близняшкам в неопределенное ближайшее время.

Наш новый дом был очень милый. Три крошечных домика, перестроенных в очаровательный коттедж, как было написано в описании дома, с интересной винтовой лестницей из дерева редких пород, фотографии которой были напечатаны в журнале. Не то чтобы интересная лестница представляла для нас какой-то интерес, зато нам по-настоящему понравилась конюшня, где двери состояли из двух половинок, совсем как на нашей игрушечной ферме, а внутри были замечательные угловые кормушки. Нам понравилось, что прямо посреди выгула растут высоченные груши. Нам понравилась булочная «Рингроуз» за нашей оградой, оттуда так вкусно пахло хлебом.

Больше всего мне понравился вид на поля, простиравшиеся на целые мили сразу за выгулом. И площадка из фанеры, которую кто-то из предыдущих жильцов соорудил на одной из груш. Отсюда меж лоскутных одеял полей можно было разглядеть холмы, где жили феодалы, и серую приземистую саксонскую церковь (впоследствии каждый из нас посетит ее вместе со школьной экскурсией минимум три раза), и древние деревья, ряды которых показывали, где находились старые дороги.

Птицы щебетали в изгородях и на деревьях от рассвета до заката, за домом мычали коровы, иногда они выстраивались в очередь на водопой у грязной канавы, и мы заглядывали в их добрые глаза.

С точки зрения приключений новый дом был куда лучше старого, где только взрослым было чем поживиться (например, они восхищались виноградом в старой стеклянной теплице), а детям предлагались всего лишь паршивая песочница да глубокий темный подвал.

Хотя новый дом оказался милым, а от видов на поля захватывало дух, мы вскоре заметили, что в деревне нас не любят. Заметить было нетрудно. На нас смотрели, но никто нам не улыбался, никто не гладил Дебби, нашу добрейшую лабрадоршу. А мы отводили глаза, и, наверное, казалось, будто нам есть что скрывать, но, с другой стороны, если бы мы пялились, нас точно сочли бы чокнутыми. Я не сомневалась, что со временем жители деревни проникнутся к нам теплыми чувствами, но сестра сказала, что они не станут этого делать, не станут любить нас или гладить Дебби, пока, как она выразилась, в доме не появится человек у руля, то есть пока мама снова не выйдет замуж.

И в самом деле, шли месяцы, но вожатая скаутов, которая выглядела разумной женщиной, так и не позвонила, чтобы сообщить, что мы зачислены в младший и старший отряды, хотя мама беседовала с ней на этот счет. И, если не считать гипотетического чаепития у миссис Лонглейди, нас никогда никуда не приглашали.

Нас не позвали поучаствовать в параде по случаю Дня Флэтстоуна, и мы так и не увидели баражков, не говоря о том, чтобы их попробовать. Никто не хотел с нами играть – матери не хотели, чтобы их дети с нами играли. Постепенно я поняла – по совокупности обрывочных данных – что проблема заключалась, как и предупреждала сестра, в том, что мама была разведенкой. А потому ей – а значит, и нам – нельзя доверять. Даже миссис Лонглейди, заглянувшая к нам на второй день после приезда, интересовавшаяся мамиными книгами и сообщившая, что ее муж – бухгалтер, подозрительно поглядывала на нас из окна своего «хиллмана». А Миранда, одна из ее близняшек, заявила, что в одном из трех домиков, из которых устроили наш коттедж, раньше жила старушка, которую силком выселили, и теперь она обитает в жалкой лачуге, где на лестнице растут грибы. Сестра сказала, что она говорит чушь, потому что откуда в лачуге лестница.

И, подкрепляя общую убежденность в том, что у нас в семье нет мужчины и потому доверять нам нельзя, папа вскоре совсем забыл о нас и о своем любовном романе с заводским Филом и женился на красивой женщине из Лондона с идеально симметричным лицом и пушистыми волосами, а нас на свадьбу не пригласили и даже не сообщили о ней. Их фотографию опубликовали в «Геральд», и у сестры, увидевшей ее, разболелся живот. И папа с красивой женщиной сразу же принялись рожать детей. С одной стороны, нам было интересно, но, с другой, нас будто замазывали краской погуще. Сестра говорила, что мы должны порадоваться за папу, к тому же в будущем у нас будет целый набор новых родственников, которых можно будет навестить на Рождество и Пасху. Так оно, конечно, и было.

А потом случилось самое худшее – миссис Лант прислала открытку, в которой сообщила, что больше не сможет на нас работать, обвинив в этом цены на бензин. Но она пожелала нам счастья в новом доме. Мама приняла новость стоически, но мы поняли, что удар был ужасный, потому что, прочитав открытку, она испустила едва слышный крик, полный грустного удивления, и мы дружно посмотрели на нее. Мама попыталась замаскировать огорчение, сказав:

– Ха! До этой Лант наконец-то дошло.

Я расстроилась, потому что очень хотела заварить миссис Лант чашечку чаю. После переезда я научилась заваривать чай и все время представляла, как подаю ей ее любимую чашку, простую белую чашку с желтым ободком, до краев наполненную чаем, и говорю: «Чаю, миссис Лант?» – а она отвечает: «Кто бы мог подумать!»

И наконец, спустя время и в соответствии с прогнозом, мамины родственники и в самом деле преспокойно позволили ей скатиться в одиночество и заброшенность. Справедливости ради, они не были плохими людьми – напротив, вполне милыми, – просто они не хотели, чтобы на семейных встречах и коктейльных вечеринках она смущала их своим безмужьем. Кроме того, среди них распространился слух, будто она заделалась пьяницей – горем в семье. Мама именно так и поступила (заделалась пьяницей – горем в семье), но, что гораздо хуже, она завела привычку ковырять мыло ногтями, а также как заведенная писала пьесы.

И несчастная мама была, считай, одна-одинешенька, в возрасте тридцати одного года, с тремя детьми и лабрадором, в окружении враждебно настроенных сельских жителей. Неудивительно, принимая во внимание все это, что она стала пьяницей, горем в семье и автором пьес.

Прошло немного времени, и мне пришлось признать, что сестра была на 100 % права в своих прогнозах. Я посчитала, что так будет по-честному. Но сестра не удовлетворилась моим признанием и поведала, что мамины несчастье, безмужье и склонность к драматургии могут привести к плачевным последствиям для нас, если мы не пресечем их на корню, что может оказаться непростой задачей, потому что из-за моего неверия в серьезность ситуации проблемы уже давно пустили побеги. Сестра объяснила, что дети хронически несчастных женщин – в особенности хронически несчастных безмужних женщин – часто оказываются на попечении государства, а если уж дети окажутся на попечении государства, то люди, которые должны заботиться об этих детях по решению суда, беспрестанно щиплют их, кормят одними макаронами с поджаренным хлебом, а иногда даже хлеба не дают, а только посыпают макароны ломаными крекерами. Слова сестры произвели на меня сильное впечатление. Я живо представила себе и это неприятное сочетание, и свое разочарование, ведь мало что есть вкуснее поджаренного хлеба. Но сестра на этом не остановилась. Она добавила, что нас не только будут постоянно щипать, но и никогда не позволят завести пони, или собаку, или даже морскую свинку.

Я ответила, что, вероятно, смогу обойтись без пони и пережить щипки – какая-то маленькая часть меня даже порадовалась мысли о войне с щиплющейся воспитательницей, а пони я втайне и не хотела, – но сестра рассказала, что слышала подлинные истории о жизни в ужасном детском доме, который был через две деревни от нас, и дети, оказавшиеся на попечении государства, там навеки погружаются в печаль, сколь бы солнечным ни было их расположение духа до этого.

Поэтому мы согласились, что главная цель нашей жизни – найти для мамы нового мужа. Не только ради ее личного счастья, но и чтобы не оказаться на попечении государства и не попасть в детский дом. На вещи мы смотрели реально и не рассчитывали, что мама примется каждую неделю шастать на свидание с новым мужчиной, мы ведь прочитали немало журналов и знали, что свидания – дело непростое. Между свиданиями нам придется изыскивать для нее крохи веселья из других источников, чтобы она отвлеклась от пьесы (пьес) и хотя бы на минутку порадовалась жизни, а там, глядишь, это и в привычку войдет.

Мы решили разослать письма всем подходящим мужчинам в округе и пригласить их выпить с мамой. Втайне мы надеялись, что это повлечет за собой половой акт, а потом и брак. Впрочем, пригласили мы не всех одновременно.

Сестра попросила меня назвать три основных качества, которые я жду от мужа. Это было сложно, потому что я очень мало знала о мужчинах, ну разве только что им нравится огонь в камине и омлет, а еще им нужно постоянно что-то жевать.

Для начала я сказала, что поискала бы человека, любящего смотреть телевизор. И уже хотела добавить «кого-то приземленного», но поняла, что сестра меня не слушает. Как и все люди, которые спрашивают, какие три вещи вы больше всего любите или цените, она просто хотела поведать мне о своих предпочтениях.

Замечая за другими такое поведение, я всегда думаю, что вместо вопросов лучше просто заявить: «А сейчас я расскажу тебе о трех главных качествах, которые ищу». И тогда не пришлось бы попусту тратить время, придумывая три главных для вас качества только для того, чтобы человек смог с полным правом поведать о своих предпочтениях. Хуже всех по этой части, конечно, Крошка Джек, который спрашивает обычно, какие три римских императора самые классные и какие три пирога самые вкусные.

Сестра уже вовсю разглагольствовала о трех главных достоинствах мужчины. По ее мнению, нам требовался мужчина, который открывал бы дверь, когда в нее звонят, выглядел бы солидно, любил животных и мог самолично излечить заболевшее. А четвертое – неплохо, если бы он был землевладельцем.

Тут к нашей беседе подключился Крошка Джек и объявил, что лично ему нравятся мужчины с глубокими карманами. И вовсе не в переносном, а в буквальном смысле. Сам он только что дорос до полноценных брюк с карманами и был очарован распахнувшимися перед ним возможностями. А еще он хотел бы человека, интересующегося совами и древними римлянами.

Составив список вопросов с вариантами ответов «да/нет/не знаю», мы разработали процедуру согласования кандидатов. В основном вопросы касались их отношения к животным и телевидению, а также их подверженности определенным заболеваниям, в частности катару, который мама терпеть не могла, даже само слово. Впрочем, она не любила также все формы сопливости. Кроме того, нас интересовало, насколько хорошо кандидат плавает, ведь хороший пловец наверняка предпочитает отдыхать на море. Про карманы мы тоже не забыли.

Спровадив Крошку Джека, мы без промедления составили Список мужчин. Когда я выразила сомнения по поводу одного-двух кандидатов, предложенных сестрой, та сказала:

– Давай на этом этапе не будем никого исключать.

– Но мистер Лонглейди женат, – сказала я, – на миссис Лонглейди.

Уточнение, что мистер Лонглейди женат на миссис Лонглейди, было важным, поскольку быть женатым на миссис Лонглейди – это намного серьезнее, чем быть женатым на ком-то еще.

– Они все женаты, – ответила она, – кроме мистера Ломакса, и он бы наверняка тоже был женатым, если бы не его недоразвитость, из-за которой на нем жениться никто и не захотел, вероятно.

Мы немного помолчали. Я подумала, что называть мистера Ломакса недоразвитым немного несправедливо, а сестра продолжила свою мысль:

– Нам не требуются неженатые кандидаты, вдруг у них нет необходимого.

– Необходимого? – спросила я.

– Опыта и тому подобного. Если они не прошли через ад и медные трубы семейной жизни, то могут сплоховать, когда столкнутся с шоком.

– Но как же их жены? – спросила я.

– Ты же слышала выражение «В любви и на войне все средства хороши», правда?

Выражение я слышала и, хотя тут было над чем подумать, вынуждена была согласиться с ним, и Список мужчин был утвержден в следующем составе:

Нам повезло, и всего через пару дней после того, как мы составили Список мужчин и дали друг другу торжественное обещание, мама записалась на прием к деревенскому доктору Кауфману из нашего Списка. Мы с сестрой подумали, что вполне можно начать с него, и затрепетали при мысли об этом. Мы знали, что все мечтают выйти замуж за доктора.

План был такой: после того как мама сходит на прием к доктору Кауфману, сестра напишет ему короткое письмо на бумаге персикового цвета (розовые персики в правом верхнем углу выглядят очень чувственно) и пригласит его выпить вечером.

На прием к доктору мама прихватила меня, чтобы он посмотрел мое похрустывающее плечо, это оказалось кстати, потому что я с первого же взгляда определила, что доктору Кауфману даже в голову не придет заняться с мамой половым актом – он явно не из тех, кто использует брошенных и беззащитных, даже если они потрясающие красавицы. Я поняла это по его манере разговаривать и по тому, как он на нас смотрел – серьезно, сочувственно и обеспокоенно, – прежде на меня никто никогда так не смотрел, да и впоследствии нечасто.

Более того, я пришла к убеждению, что авансы доктору Кауфману будут контрпродуктивны – он может счесть маму неадекватной, и это только увеличит вероятность оказаться на попечении государства. Обеспокоенность доктора Кауфмана имела ту же практическую направленность, что и тревоги моей сестры, ибо он, стоя напротив нас, с чувством произнес:

– Миссис Вогел, вы капитан корабля, от вас зависят люди. И об этих людях вы должны заботиться, и другие должны видеть, что вы о них заботитесь. – Он ободряюще кивнул и продолжил: – Вы должны следить за детьми и вовремя вносить коммунальные платежи. Выполнять эти важные обязанности нужно неукоснительно, и вы должны постараться…

Тут мама прервала его:

– Да, хорошо, я попытаюсь…

Но мистер Кауфман еще не покончил со списком неукоснительных обязанностей и неумолимо продолжил перечисление:

– Вы должны подготовить детей к школе, вы должны закрывать двери и ворота – вы же должны помнить, что это деревня, миссис Вогел, а не город. Вы сами тоже должны хорошо питаться, это совершенно необходимо, у вас вес явно ниже нормы.

С таким же успехом он мог сказать: «А иначе ваших детей отдадут на попечение государства, миссис Вогел».

Во всяком случае, именно так я поняла его речь.

Так что неукоснительные обязанности подлежали неукоснительному выполнению. Выслушав доктора, я с той минуты на 100 % посвятила себя заботам о мамином счастье. Да, я уже дала сестре торжественное обещание, но полного понимания, сколь это важно, у меня до речи доктора Кауфмана не было. Таково свойство докторов. Им все верят. И, наверное, поэтому все хотят за них замуж.

Вернувшись домой, я передала речь доктора сестре, и мы возблагодарили Бога за мое хрусткое плечо и вычеркнули доктора Кауфмана из Списка. Однако мы не стали откладывать в долгий ящик поиски мужчины, следовало ковать железо, пока горячо, и начать с мистера Ломакса, кандидата от Либеральной партии и мастера на все руки. Если по справедливости, он шел первым в Списке, и мы делали на него главную ставку.

Сестра без промедления ему написала. Мамина манера строить фразы давалась сестре хуже, чем мне, от чего я пришла в раздражение и в конце концов была вынуждена вмешаться, чтобы письмо получилось как нужно. Но писчую бумагу и конверт дала сестра, идея тоже принадлежала ей, так что, думаю, это был совместный труд.

Мы передали письмо мистеру Ломаксу лично в руки, а маме сказали, что он звонил, интересовался, как дела, – касательно дома.

Мама раздраженно переспросила:

– Касательно дома?

И умная и находчивая сестра ответила:

– Господи, мама, просто ты ему нравишься, он хочет тебя увидеть.

Мама пожала плечами и сказала:

– Боже.

Но вроде обрадовалась.

Прошла еще пара дней, от мистера Ломакса не было никаких вестей, и мы подумали, что, наверное, этим все и кончится, так что сестра спросила у мамы, не желает ли она позвонить мистеру Ломаксу.

– С чего бы мне звонить херову мистеру Ломаксу? – удивилась мама.

И сестра ответила:

– С того, что он хочет с тобой встретиться.

И тут, какую-то минуту спустя, к нашему удивлению, зазвонил телефон и мама сказала в трубку: «Да, думаю, пятница подойдет». Хотя и довольно сухим тоном.

В шесть часов в пятницу мистер Ломакс запарковал свой фургон под странным углом на газоне и вылез из него в рабочем комбинезоне и коротких светло-коричневых сапогах. Он сказал, что запарковался вот так на газоне, чтобы не блокировать выезды. Думаю, что в тот момент я и осознала, что он вряд ли окажется героем маминого романа. Плевать ей было на заблокированные выходы, она предпочитала, чтобы люди думали о другом.

Мама спросила мистера Ломакса, чего бы он хотел выпить, и он попросил кружку горячей воды, и мама, которая уже налила себе стакан виски, спросила:

– Горячей воды, серьезно? Кто ж такое пьет?

Она скорчила гримасу и открыла кран с горячей водой. Мистер Ломакс попросил кипяченой воды из чайника, и мама посмотрела на него с раздражением.

Они сидели за кухонным столом, и мистер Ломакс много говорил о разнице в качестве воды из цистерны, центральной системы водоснабжения и подогреваемого бака или бойлера. Он говорил о доме и его состоянии. Его беспокоила возможность появления крыс и тараканов, ведь мы разводим цыплят, а за оградой располагается булочная. По его мнению, появления крыс и тараканов «практически невозможно» избежать. Его также беспокоило расположение бойлера, недостаток места для вентиляции, а еще перила, которые совсем расшатались.

Мама предложила ему еще что-нибудь выпить. Он выпил еще горячей воды, и мама довольно грубо спросила его, почему он пьет горячую воду. Мистер Ломакс объяснил, что он только залечил анальную трещину и надо пить побольше воды, чтобы избежать рецидива. Тут мама, видимо, поняла, что ей нечего терять, и мы разыграли для него фрагмент из ее пьесы. Мы часто разыгрывали фрагменты из ее пьесы (пьес), но обычно без публики, и нынешнее представление здорово пощекотало нам нервы.

Мы представили сцену, в которой разводящаяся пара ссорится, решая, у кого останется молодой лабрадор.

Мы боролись за Дебби очень энергично и немного устали, потому после представления сделали короткий перерыв, чтобы мама могла выкурить сигарету. Во время перерыва я заговорила о замеченной мною ошибке в тексте – Родерик говорит о Дебби как о существе мужского пола, в то время как Дебби на самом деле сука, и, выходит, эту строку следовало бы читать как «отдай ее мне», но мама заявила, что это намеренная ошибка, показывающая, что Родерик едва знает лабрадора, что он никчемный ублюдок. Мама затушила сигарету. Она выкурила ее только наполовину, фильтр переломился, а из белой части продолжал валить дым. Я знала, что она готова продолжать, и объявила следующую сцену, «Мой муж ушел», но, прежде чем мы смогли начать представление, мистер Ломакс сказал, что уйти нужно ему.

Воюя со своим анораком, он сказал, что знает одного человека, экс-сантехника, оставшегося без работы, потому что он потерял сертификат, выданный Палатой газового оборудования, и этот человек наверняка будет лучше соответствовать маминым задумкам, а потому он опустит его карточку в почтовый ящик. И мистер Ломакс торопливо убежал к своему фургону, припаркованному на газоне.

– Странный малый, – сказала мама, и я не могла с ней не согласиться.

– Недоразвитый, – сказала сестра, которой нравилось произносить это слово.

– Краб, – сказал Джек, он в первый же день определил это, а мнение свое он менял редко.

Препарируя визит мистера Ломакса, мы с сестрой проявили должную самокритику. Наша цель заключалась в том, чтобы они вместе выпили, а потом занялись сексом в маминой гостиной и продолжали в том же духе, пока дело не дойдет до помолвки и свадьбы. Но мы слишком плохо все спланировали и небрежно исполнили, что позволило шансам ускользнуть сквозь пальцы.

И хотя мы согласились, что мистер Ломакс далеко не идеал, себя мы оценивали, исходя из того, что он все-таки идеал, пусть на самом деле так и не было.

Было ошибкой, решили мы, не предложить ему закусок и не включить музыку, из-за этого, возможно, мистер Ломакс чувствовал себя не в своей тарелке и наверняка голодным, а если я что-то определенно и знала о мужчинах, так это то, что их совершенно не интересует секс, если они голодны. Мы также согласились, что пьеса все только усугубила, в особенности сцена с Дебби, тяжеленной, надо признать. Неудивительно, что мистер Ломакс испугался.

Но мы не сдались. Сестра сверилась со Списком мужчин, вычеркнула мистера Ломакса и добавила Кеннета, папиного шофера. Я возразила, заметив, что они с мамой ненавидят друг друга до глубины души, но сестра ответила, что от любви до ненависти один шаг, то есть вы с большей вероятностью займетесь сексом и выйдете замуж за человека, которого ненавидите, чем за человека, к которому вы равнодушны. Я хорошенько подумала, и эта мысль показалась мне разумной. Что меня обеспокоило.

Следуя той же логике, мы добавили в Список механика по имени Денис, который почти уже вышел на пенсию и таксовал на своем «форде зодиак», – его мама тоже терпеть не могла.

Я спросила, не проще ли подтолкнуть ее к воссоединению с папой. Сестра сказала, что нет. По ее мнению, они все еще были как вода и камень. Кроме того, сама память о папе начала блекнуть. В то время так всегда бывало с разведенными отцами. Они старались не маячить – из соображений вежливости и удобства. Это справедливо и для неразведенных отцов, но с разведенными вы и вовсе никогда не встречались, разве что за редким воскресным обедом или когда топали по полю на пикник. В вашей личной жизни разведенный отец не участвует, и для Крошки Джека это стало проблемой, ведь в доме не было мужчины, который мог бы научить его, как изобразить ба-бах от взрыва, или объяснить, почему Западная Германия играла лучше Эквадора. Не то чтобы наш конкретный отец был способен хотя бы на что-то одно из этого – речь о принципе. Но хуже всего, что в вашей общественной жизни разведенный отец тоже не участвует – не ходит на родительские собрания, спортивные соревнования, школьные пьесы и выставки. Не видит, как вы играете на сцене, как вы стараетесь, выигрываете и проигрываете, не знает, какие вы молодцы, – а это стало проблемой уже для моей сестры: папа не слышал похвал ее школьным успехам, а потому не мог восхищаться ею в той степени, в какой она того заслуживала. Иногда она сама рассказывала ему о своих успехах, но казалось, что она хвастается и преувеличивает, и всем присутствующим от этого становилось тошно, так что сестра оставила это.

Меня отсутствие отца в моей личной и общественной жизни задевало меньше всего. Возможно, потому, что я не сомневалась, что он был бы хорошим отцом, если бы не развод. Я вовсе не страдала от того, что больше никто не напоминает мне, что следует сохранять палочки от леденцов, а то вдруг меня посетит непреодолимое желание построить модель Лестерширской тюрьмы, как случилось с папой в детстве (хотя он использовал спички). Память у меня хорошая, и я в достатке получила от него жизненных советов. А его одобрения мне не требовалось. Просто я считала, что по сравнению с остальными мужчинами из Списка он самый милый и самый хороший, и, что важнее, его мы знали лучше всех. Хотя папа и присутствовал в Списке, но (пока вы чего себе не придумали) до романтического повторного брака дело не дошло, даже попытки в этом направлении не предпринимались: мы решили, что все это слишком запутанно и маловероятно плюс требует дорожных расходов.

Мы пришли к согласию, что пока больше не стоит заманивать мужчин на встречу с мамой, сначала нужно поподробнее изучить ситуацию и разработать порядок действий. Между тем мы придумали и промежуточные проекты – дабы подбодрить маму и, как мы надеялись, предотвратить сочинение пьесы. Моя сестра была горазда на быстрые решения: завести еще одного жеребенка, поехать в театр за пятнадцать миль от нашего дома или построить кормушку. Она даже подумывала притвориться, будто произошло нечто ужасное, а потом развернуться и объявить, что тревога ложная, и мама тут же ощутит невыразимое облегчение и поймет, до чего же ей повезло в жизни. Но, на мой взгляд, идея была слишком рискованной.

Я предпочитала проекты подлиннее, сулящие разнообразные последствия. Например, обсадить аллею тополями, как это делают во Франции, чтобы деревья защищали нас от знойных ветров, или подружиться с кем-то навроде миссис С. Бороды – эта леди жила через дорогу и казалась единственным симпатичным человеком во всей деревне, она ругала нас за то, что мы мусорим, но только если мы и в самом деле мусорили, а когда мы не мусорили, она улыбалась и иногда даже зачем-то махала нам рукой.

Лучшее, что мне пришло в голову, учитывая чрезмерную худобу мамы, – заняться кулинарией, тем более что даже поджаренный хлеб и соус из петрушки нам порядком надоели. Сестра про все мои идеи говорила, что они либо слишком амбициозные, либо «навряд ли принесут плоды», имея в виду, что они так и останутся идеями. Что касается кулинарии, она сочла этот прожект нереалистичным, потому что мама ненавидела еду почти так же сильно, как она ненавидела шофера (из всех слов в английском языке она больше всего не любила слово «порция»).

И тогда сестра, куда более практичная, чем я, выступила с удачной и простой идеей, которую она представила так естественно, что я едва заметила, как это случилось.

Мы сидели в маминой спальне. Там стояла тяжелая кровать с уродливым балдахином и прочая неуклюжая мебель из грецкого ореха, и мне очень не нравились все эти древесные разводы, которые я бы охотно покрасила симпатичной изумрудной краской. Но мы любили здесь сидеть. В спальне приятно пахло и все выглядело так, как и до расставания с папой, – то же белье, те же флакончики с духами и т. д. Мама даже повесила над незажженным камином картину, на которой была изображена Офелия. Другие старые картины она снесла на чердак, заменив их изображениями абстрактных штуковин оранжевого и желтого цвета и старыми рекламными вывесками, предлагающими купить моторное масло и средства от несварения.

– Думаю, нам стоит начать ходить в церковь, – сказала сестра, глядя в увеличенные глаза мамы в зеркале на туалетном столике. (Вот такая ей пришла в голову простая и хорошая идея.)

Я удивилась, но поддержала ее и напомнила, что церковь очень удобно расположена – прямо через дорогу, так что добираться туда совсем нетрудно. Какое-то время мама молчала. Она, похоже, собиралась куда-то пойти: закапала капли в оба глаза и провела бледной губной помадой по сложенным в трубочку губам. Она почти не красилась, предпочитая выглядеть естественно. Свои длинные волосы она носила распущенными, а ее худощавое загорелое лицо усыпали крошечные квадратные веснушки, которые почему-то напоминали осколки разбитого цветочного горшка. В ее облике не было ничего лишнего, и, как мне казалось, выглядела она эффектно, тогда как остальные женщины – нелепо размалеванными.

– Ты можешь пойти в церковь, если хочешь, – наконец сказала мама, глядя на свое отражение в зеркале, и саркастически хмыкнула.

– Нет, я имела в виду всю нашу семью, – сказала сестра. – Надо же познакомиться с жителями деревни.

– Живой вы меня туда не затащите, – ответила мама, – только не после визита этого жалкого идиота викария и его дурацкой проповеди.

– А что он сказал? – спросила я.

– Он сказал, что будет несказанно рад видеть нас в церкви, но в Союз матерей меня не примут, потому что я разведена.

– Что ж, если он будет «несказанно рад нас видеть», надо пойти, – сказала я и развела руки, подразумевая «вот видишь», но получилось, будто я пародийно открываю молитвенник.

– Нет, Лиззи, когда люди говорят, что будут несказанно рады тебя видеть, это значит, что они вообще не желают тебя видеть, – сказала мама.

– Правда? А что же они говорят, когда хотят меня видеть? – спросила я.

– Тогда они ничего не говорят. Это и так понятно.

Сестра сидела подавленная, ведь ее идею разнесли в пух и прах, но тут выступил Крошка Джек, что было странно, потому что мы никогда не привлекали его к своим планам – он вечно чего-то опасался, да и был слишком мал, чтобы выкладывать ему всю правду. Но его вмешательство продемонстрировало, какой он умный и проницательный. И его не просто посетило озарение, он раздобыл листовку, подкреплявшую его замысел, и был тем чрезвычайно горд.

Рождество во Флэтстоуне отмечалось на широкую ногу, тут было недостаточно зажечь свечи и воткнуть гвоздички в апельсин, чем мы обходились в прошлые годы. Предрождественская суета кипела в нашей школе вовсю. Мы без устали репетировали школьный рождественский спектакль «Ослик». И нужно было придумать, смастерить и развесить рождественские украшения. Соорудить подарки для горячо любимых матерей и трудолюбивых отцов. Съесть индейку и пудинг на рождественском обеде, написать письма Рождественскому Деду – эльф, судя по всему, уже ждал и готов был отнести их в деревенский клуб, чтобы Рождественский Дед зачитал их на рождественской ярмарке. И еще специальное рождественское собрание, на котором директрисе предстояло напомнить нам, что смысл Рождества НЕ в подарках, индейке или Рождественском Деде, но в Иисусе.

Когда речь заходила об Иисусе, директриса становилась настоящей невротичкой, особенно на Рождество, когда она беспокоилась, что об Иисусе могут забыть или что он отойдет на второй план, а на первом окажутся более привлекательные атрибуты Рождества. Она так беспокоилась, что вызвала викария. Как-то утром он появился на школьном собрании и произнес речь на эту тему. Мы с воодушевлением спели «Там в яслях», а потом викарий достал табличку, на которой очень большими буквами было написано Xmas[6].

– X, – сказал он, – X-mas. Кто из вас пишет Рождество подобным образом? – спросил он, улыбаясь и постукивая по слову.

Довольно многие дети подняли руку. Я не подняла, чувствуя подвох.

Викарий осмотрел зал. Улыбка исчезла, лицо сделалось каменным.

– Больше половины, – сказал он. – Разве вы не видите, что это проявление лени и оскорбительно для Иисуса? И все ради того, чтобы писать на несколько букв меньше.

Викарий не знал, когда это все началось, но предполагал, что такое написание пришло из Америки, – возможно, вместе с рок-н-роллом. Как бы то ни было, сокращение уже почти стало нормой. Он и сам получил две или три рождественские открытки с подписью Happy Xmas и очень опечалился, что люди, лично ему знакомые, так оскорбляют Христа.

– Потому что, давайте подумаем об этом, когда вы пишете X-mas, какое слово вы не пишете… а?

Он оглядел зал. Некоторые дети подняли руки, и викарий показал на мальчика по имени Дэниел.

– Так какое же слово мы не пишем, когда пишем X-mas?

– Рождество? – спросил мальчик. И все захихикали.

– Христос, – сказал викарий. – Мы не пишем «Христос».

Викарий разглагольствовал со сцены о том, что так писать оскорбительно и свидетельствует о лени, а я слушала и злилась, ведь для многих из детей это был просто способ не налепить орфографических ошибок.

Например, моя подруга Мелоди обычно пишет без ошибок, но некоторые буквы просто пропускает, а Крошка Джек, который, по словам его учительницы, «не по годам грамотен», тоже иногда пропускает буквы. Ведь слово это употребляется лишь в свой сезон, и, следовательно, мы не практикуемся в его написании круглогодично, как с другими, несезонными, словами, вроде «проживание» или «гиппопотам».

И вот этот жалкий идиот викарий твердит, что писать Xmas оскорбительно для Иисуса. А по мне, так вовсе это никакое не оскорбление, а проявление здравого смысла, и странно, чего это викарий стонет об оскорблении Иисуса, а не рассказывает о чуде его рождения и тому подобном.

С того дня я пишу исключительно Xmas. Стараюсь никогда не писать это слово полностью. Я даже говорю Xmas. Не чтобы оскорбить Иисуса, а в память об этом жалком идиоте викарии.

Xmas Xmas Xmas.

Мы любили бродить по меже. За долгие годы под ногами, колесами телег и автомобилей фермеров образовалась целая паутина из узких тропок. Межа была достаточно широкой даже для трактора, идеально подходила для пони или гуляющих детей и тянулась вдоль чарующего туннеля, образованного деревьями и кустарниками, из которых стремительно выскакивали и бросались наутек разные существа. Нам нравилось играть в канавах, по которым текли ручейки, а поскольку сестра любила фермы и все связанное с фермами, мы заглядывали на скотный двор и в загончики для скота, где часто можно было увидеть детенышей.

Любила она, конечно, животных, и ее немного беспокоило, что фермеры, похоже, любили их не так сильно. Сестра заметила, что фермеры никогда не гладили теляток, а, наоборот, отпихивали их в сторону, будто они помеха, и если голодный поросенок тыкался розовым рыльцем, фермер не улыбался и не говорил «привет, малыш», а бил его по носу ведром. Сестра любила всех животных, и ее страстным желанием было увидеть семейство ежиков, выстроившееся рядком, как рисуют на открытках; она составляла список всех млекопитающих, которых видела, как другие составляют списки увиденных птиц или поездов. Барсука она впервые встретила в четыре года и чуть не умерла от счастья. Она частенько повторяла, что к фермерскому хозяйству можно допускать только тех, кто любит животных, люди же, к ним равнодушные, могут идти в полицейские или мясники и должны довольствоваться лишь одной собакой.

Я вступилась за безлюбных фермеров и объяснила, что фермерское хозяйство – это работа, потому фермер не может днями напролет гладить детенышей, упиваясь чувствами, иначе он ничего не успеет сделать и сорняки задушат пшеницу и т. д. Фермерское хозяйство все равно что родительство: можно поворковать минутку над чужим ребенком в колясочке или котенком, забравшимся в бокал для бренди, но когда впереди расстилается повседневная жизнь, то приходится заниматься делами, и если к тебе сунутся детки, то ты отпихнешь их и продолжишь заниматься делами.

Как-то ранней весной сестра предложила посетить ферму Тернера, где разводили и овец, и коров. Она прослышала, что там народились первые ягнятки. А кроме того, она желала выяснить, нельзя ли включить фермера Тернера в наш Список, ведь у фермера хватает преимуществ. Конечно, она надеялась, что он окажется фермером, любящим животных. Я сомневалась, поскольку уже видела его – угрюмый, толстый и в грязной майке. Но мы все же пустились в путь по меже с целью расследовать ситуацию, а по дороге нарвали вербы. Мама любила, когда ветки вербы стоят в коричневом кувшине в прихожей, напоминая о скорой весне.

У фермы Тернера мы перелезли через развалившиеся ворота и заметили на той стороне поля корову, которая странно себя вела. Подойдя ближе, мы увидели, что голова этой молодой коровы застряла в брошенном плуге, который ржавел у дальних ворот. Корова пыталась вытащить голову, отчаянно молотя ногами, но ничего у нее не получалось.

– Если бы только я могла чуть-чуть повернуть ее голову, – сказала сестра, – она бы вылезла.

И это походило на правду, потому что корова вовсе не так сильно застряла, как ей самой казалось, достаточно было немножко повернуться, и она бы освободилась.

– Помоги мне, – сказала сестра, – давай попробуем.

Мы молча стояли – наблюдали и размышляли. Я заметила под плугом сочную зеленую траву, до которой и пыталась добраться корова: изо рта у нее торчали травинки. Корова снова дернулась, увязла копытами в земле, замерла и застонала.

Сестра подошла к корове, но та заволновалась еще пуще, и мы решили пойти на ферму и позвать фермера. Он-то сначала успокоит корову, а потом высвободит.

Мы с сестрой побежали к дому Тернера через три поля, влетели во двор и замолотили в дверь. Мрачная женщина с лицом как картошка и с одной огромной, но неподвижной бровью выслушала нашу историю, криво улыбаясь, а потом отправила нас в амбар, где фермер обматывал что-то проволокой. Сквозь дощатые стены пробивались лучи солнца, и фермер, руки которого были обнажены, несмотря на холодный день, выглядел довольно романтично. Сестра рассказала ему о молодой корове.

– Достаточно будет повернуть ее голову на тридцать градусов, – сказала сестра, которая хорошо разбиралась в математике, – и она будет в полном порядке. Это номер 81, – закричала сестра вслед фермеру, прыгнувшему в свой «лендровер», – корова номер 81!

Она тоже заметила алюминиевую бляху на ухе у коровы, пока мы наблюдали за ней.

Автомобиль фермера Тернера, подпрыгивая на кочках, выбрался с грязного двора, мы бежали следом, довольные собой. В своей счастливой головушке я уже поставила фермера Тернера первым в Списке и улыбалась, представляя, с каким восторгом он заменит однобровую женщину с лицом-картошкой на нашу сексуальную маму с тонкими чертами лицами и прозрачными блузками. Я бежала за машиной, думая о новой жизни с достойным человеком у руля: ягнятки для сестры, поездки на тракторе для Джека и счастливая семья для меня, и для Дебби, и для коровы номер 81, которая станет совсем ручной и, возможно, даже моей личной коровой.

Задыхаясь, мы догнали фермера и, навалившись на ворота, замерли в ожидании умелой спасательной операции, после которой корова номер 81 с недовольным мычанием потрусила бы прочь.

Повернувшись ко мне, сестра спросила:

– Человек у руля?

– Идеально подходит, – ответила я.

– Я думаю, мы можем написать ему… – начала сестра, – спросить его совета по поводу навоза…

Но она не успела закончить, как мы вздрогнули от оглушительного выстрела. Я даже глазными яблоками ощутила этот шум, что передался через металл ворот.

Корова медленно осела, зацепившись головой за ржавую железяку. Только после этого фермер повернул мертвую голову на необходимые тридцать градусов, и животное упало. Какое-то мгновение корова с ее большими зубами и вывернутой шеей походила на оленя со старинной картины. Фермер пнул ее прямо в морду, и из открытого рта коровы полилась прозрачная жидкость, ручейком заструилась по засохшей грязи, образовала лужицу у облюбованной нами вербы.

Мы молча побрели домой. Я попробовала разговорить сестру, сказала «какой ужас» или что-то в этом роде, но она ответила: «Ищи вербу, Лиззи».

Ближе к дому я наломала новую охапку веток и протянула сестре, чтобы она оценила, но она взяла ветки, посмотрела на них и бросила на землю, а потом быстро пошла вперед. Я не стала ее догонять, потому что смотреть на человека, который пытается не заплакать, чрезвычайно грустно. Я плелась позади и выискивала глазами очередную вербу.

Мы с сестрой начали вдвоем ездить в Лондон на поезде, запасшись толикой денег, комиксами для меня и книгой для сестры. Руби Фергюсон или Джералда Даррелла.

В Лондон мы начали ездить потому, что хотя маме в целом от таблеток становилось хорошо, но она вскоре поняла, что их количества недостаточно, чтобы справиться с ее несчастьем и одиночеством. И она начала принимать чуть больше прописанной дозировки. А еще ей понадобились другие таблетки, которые вселили бы в нее немного энергии. Доктор Кауфман отказывался выписывать бо́льшую дозу, как бы красноречиво и аргументированно мама его ни просила. По его словам, это было бы неправильно.

Зря сестра беспокоилась, что от таблеток маме станет слишком хорошо, – быстро выяснилось, что от них ей недостаточно хорошо. «Это как сироп из черной смородины, чересчур разбавленный водой, – объяснила нам мама. – Зачем тогда вообще в воду добавлять сироп?»

И мы прекрасно поняли, что она имеет в виду.

Чтобы получить побольше таблеток, маме пришлось кататься в Лондон к доктору, который закрывал глаза на такие тонкости. Некоторое время все шло хорошо, но скоро ей поездки надоели, а однажды на полпути домой случилось что-то нехорошее с ее автомобилем и ей пришлось позвонить папиному шоферу Кену, и всю дорогу домой он презрительно смотрел на нее в зеркало заднего вида, а потом позвонил папа и обвинил ее в том, что она расстроила Кена и презрительно смотрела на него, и сказал, чтобы она больше не рассчитывала на такие одолжения.

И после этого случая она поставила крест на своих поездках в Лондон и в панике думала, где же ей раздобыть достаточное количество таблеток. Неужто придется поджидать дилера в темноте у библиотеки или в каком другом ужасном месте.

Сестра спросила, почему бы маме не нанять Одрину, предлагающую услуги помощницы по хозяйству и медиума, и не попросить ее постоять у библиотеки после того, как она постирает белье, но мама воспротивилась такой идее. Она была твердо убеждена, что если уж нарушать закон, то самолично, а других не втягивать.

Так что мы с сестрой заявили, что будем несказанно рады кататься в Лондон вместо нее. Я быстро поправилась, что мы «будем рады кататься», подумав, что «несказанно рады», пожалуй, означает, что мы не так чтобы рады. Мама была благодарна за предложение, но сказала, что мы еще слишком юны, чтобы одним ездить в Лондон за таблетками.

Пока мы были в Лондоне – бродили по зоопарку, и плакали на Девоншир-плейс, и забирали таблетки, – Крошка Джек, согласно плану, должен был посетить папу, самостоятельно, и никому из нас этот план не нравился. И визит пошел не по плану.

Папа Джеку нравился, но в его новом доме с новой женой и ребенком мы всегда себя чувствовали как-то неловко. От такой неловкости и голова может разболеться, и эмоции начинают захлестывать.

Джек заявил, что он не понравился младенцу. А родители младенца обожали. Волосы у него были светлые, а глаза карие – видимо, необычное сочетание, потому что родители все время твердили, какой их младенец милый.

– Посмотрите, как прекрасно сочетаются его светлые волосы с карими глазами.

Вот так они говорили.

Конфликт Джека и младенца начался пару месяцев назад, когда мы с Джеком были у папы вдвоем. Нас пригласили на воскресный обед, и Джек сказал, что не хочет есть. Он возил еду по тарелке и целую вечность жевал какой-то кусочек, так что папа сказал, что Джек должен пользоваться приборами правильно.

Меня это взбесило. Я подумала, что если уж ты решил бросить детей, отлично, но тогда у тебя нет права запрещать им сгребать еду вилкой, как европейцы, только потому, что ты держишь приборы по-другому.

Я так взбесилась, что даже заговорила об этом.

– Папа, – сказала я, – сейчас так принято. Если бы мы ели, как ты, протыкая каждую горошину вилкой, в школе бы на нас смотрели как на идиотов, все сгребают еду вилкой.

Папа слегка наклонил голову и сказал:

– Спасибо, что поделилась. – И рассказал историю о невероятном гении, которого не повысили в должности, потому что все знали, что он очень неряшливо ест. А после снова переключился на Крошку Джека: – Джек, надо есть горошек с морковью.

Тут-то и наметилась пропасть между малышом и Джеком, потому что не успел папа произнести эти слова, как малыш произнес «исё», и это означало, что он желает еще горошка и моркови. Прежде мы от младенца никаких слов не слышали, так что притвориться, будто не заметили, было невозможно.

И гордая папина жена положила в его мисочку еще размятого горошка и моркови. И, не отрывая взгляда от Джека, младенец все сожрал и снова потребовал «исё».

У меня за тем воскресным обедом случился личностный кризис. Я говорю «кризис», хотя это скорее были философские метания. Я спрашивала себя, как это наш симпатичный высокий папа вдруг стал мужем новой женщины и отцом целого нового отдельного младенца, который уже не только умеет говорить «исё», но и обставил Крошку Джека по части овощей. Я сверлила взглядом белобрысого ребенка и спрашивала себя: «Как он будет нас воспринимать по мере взросления? Как братьев и сестер, которые приходят раз в месяц или два, едят запеченное мясо (нехотя), которых учат, как вести себя за столом, а они еще раздражаются из-за этого?» Младенец явно вырастет специалистом по застольным манерам и гармоничной личностью, а как может быть иначе, если у руля в его семье – наш респектабельный и щепетильный отец. Вот такие мысли метались в моей голове, и поднималась волна сочувствия к моему маленькому наполовину родному брату. Только представьте себе, его папа когда-то был отцом других детей, и каждые три месяца за воскресным обедом ему приходится видеть неуправляемых отщепенцев, которые едят похуже мартышек, это же просто ужас вопиющий, просто бесит. Мне стало его жалко, и я взмолилась, чтобы у нового человека у руля, когда нам удастся его заполучить, ничего подобного не было. Я упала духом при мысли, что к нам на обед явятся брошенные бывшие дочери или сын, позабывшие манеры, которым он их обучил в прошлой жизни. Что они будут разбрасывать крошки и чавкать за столом в нашей кухне, тогда как мы будем наслаждаться счастливой новой жизнью, поедая собственного приготовления ананасы в кляре или прочие любимые блюда человека у руля.

Ну ладно, вернемся к тому воскресному обеду. Выглядело все так, будто младенец нарочно изводил Джека. Я не знаю, в каком возрасте младенцы обычно начинают себя так вести, но этот младенец как будто говорил «Я люблю овощи», и Джеку от этого делалось больно, потому что раньше он был единственным папиным сыном, а теперь его понизили до статуса «один из сыновей», и к тому же он любит пироги, а теперь этот новый ребенок, который и ходить-то не умеет, съедает за обедом уже поболее Джека.

Так оно все и шло: сплошная неловкость, никакого веселья и пропасть, разраставшаяся между младенцем и Джеком. Как результат, в тот день – день, когда мы с сестрой отправились в Лондон, – по дороге в папин дом Крошка Джек, которого вез Кеннет, воспользовался остановкой на заправке у моста в Бэгшоу, выскочил из машины и кинулся бежать, и Кеннету пришлось бросить «даймлер» на заправке и помчаться за ним.

Кеннет искал его повсюду, сначала пешком, потом стал курсировать по улицам в «даймлере» и, наконец, вернулся к нам домой, где сказал маме, что Джек сбежал. Мама поблагодарила его за труды и сказала, что Джек благополучно вернулся домой и смотрит телик.

В тот вечер, пока мы ждали в китайском ресторанчике, где готовили еду навынос, мама кратко рассказала о событиях дня. Сначала Дебби выскользнула через открытые ворота и украла из булочной «Рингроуз» пирог, приготовленный на крестины, потом сбежал Джек, и, как будто бы этого мало, мы с сестрой провели в Лондоне куда больше времени, чем она рассчитывала, а на закуску Дебби весь день какала изюмом.

– Ну и денек! – сказала мама. – Ну и денек! – снова сказала она, закуривая очередную сигарету в ожидании еды.

Как выяснилось, мама могла сказать «ну и денек» по-древнегречески, по-латыни и по-немецки, но не всегда это выражение имело то же значение. То есть «ну и денек» по-английски значит «что за странный день», но на других языках нужно добавлять слово «странный», чтобы это выражение обрело смысл. Женщина за прилавком сказала ей, как это будет по-китайски.

Если честно, когда мама говорила «ну и денек» на всех этих языках и подробно рассуждала о значении этого выражения, она немного манерничала, но не могу отрицать, что день и в самом деле выдался престранный.

Жизнь и прочие дела шли свои чередом, мы регулярно, хотя и нечасто ездили в Лондон, на Девоншир-плейс, за таблетками. Та женщина, Джулия, которая выглянула из окна второго этажа в доме доктора Джилби в день нашего первого туда визита, похоже, была рада нас видеть и угощала нас апельсиновым соком и таинственными печенюшками, подобных которым мы никогда раньше не видели, – поджаристыми, хрустящими, в меру сладкими, никак нельзя было удержаться и не взять еще одну, и еще, и еще, пока на красивом блюдце ничего не оставалось, кроме мелкого сахара ржавого цвета, и иногда, уходя, я проводила по блюдцу пальцем. Печенюшки были такими чудесными, что я почти ощущала их вкус, как только мы сходили на платформу вокзала Сент-Панкрас.

Нам с сестрой нравилось кататься в Лондон, и, оглядываясь назад, я думаю, что эти поездки сыграли положительную роль. Мы сначала посещали важные места навроде Музея мадам Тюссо, а уже потом отправлялись за таблетками на Девоншир-плейс. Визит за таблетками был довеском к насыщенному дню. Мы научились ловить такси на ходу, а когда движение было плотным, по очереди пятились задом. И мы научились не паниковать, если опаздывали, потому что ждать на стоянке такси необязательно, можно было поймать такси почти в любом месте, в отличие от автобуса или поезда. Мы поняли – не сразу, – что таксист рассчитывает получить примерно на десять процентов больше, чем показывает счетчик.

Моя сестра спросила приятного с виду водителя, отчего предыдущие таксисты так сквернословили, когда мы выходили из машины. Приятный с виду водитель пришел в ужас от того, что мы ничего не знаем о чаевых, и объяснил нам, как все устроено. Мы дали ему чаевые, и он, подобно американцу, пожелал нам «хорошего дня», не то что предыдущий водитель, который назвал нас драными сучками.

Правило было такое: 10 % – без багажа, с багажом – 15 % и 20 % – с иностранцев. С тех пор я всегда следую этому правилу.

Однажды мы дошли до кабинета доктора Джилби на Девоншир-плейс пешком, потому что были неподалеку, ходили смотреть Коллекцию Уоллеса, о которой слышали от мамы. Она сказала, что это «самая романтическая и чувственная коллекция», мы с сестрой не поняли, что речь идет о картинной галерее, и ожидали увидеть коллекцию зверей. В тот день, перед тем как отправиться за таблетками, мы решили съесть по тарелке супа. Мы проголодались, и в кои-то веки времени у нас оставалось с запасом (мы отвели на Коллекцию Уоллеса два часа, но управились быстрее), и мы нашли небольшое кафе с высокими стульями вдоль подоконника и зашли внутрь. Меню показалось нам довольно необычным. Сестра сказала, что кафе, наверное, испанское, потому что на доске мелом были написаны всякие необычные блюда вроде оссобуко и сэндвича с маринованным перцем. А еще волосы у официантов были черными и блестящими. Но у них все-таки нашлись тосты с сыром и суп из бычьих хвостов, и мы заказали по порции и того и другого. А потом пожалели, что не заказали только два супа. Этот сыр ни с чем нельзя было сравнить, разве что с воском, а хлеб даже не удосужились поджарить. Так мы узнали, что в незнакомом кафе безопаснее всего заказывать суп «Хайнц».

Другими словами, мы кое-что узнали о Лондоне (такси = чаевые), о культуре и искусстве (Коллекция Уоллеса = художественная галерея) и немного о жизни в целом (суп «Хайнц» = безопасность).

Однажды, когда мы собирались сесть в поезд на вокзале Лестера, нас остановил излишне любопытный скучающий полицейский и, чтобы поскорее избавиться от него, мы соврали ему что-то безобидное. Как оказалось, зря, хотя если бы мы сказали правду, было бы еще хуже. Лучше всего было бы соврать по-крупному – например, сказать, что мы встречаем кого-то, – или вообще не попадаться. Мы сказали ему, что едем в Лондон на встречу с отцом, что было наполовину неправдой. На случай обыска сестра спрятала деньги на таблетки и зоопарк в носке.

Полицейскому не понравился наш настрой. Не то чтобы мы грубо разговаривали, но сестра сказала ему не беспокоиться на наш счет, и он тут же забеспокоился (так оно всегда и бывает) и попросил нас пройти с ним в привокзальное отделение, где он заставил нас ответить на целую кучу вопросов: кто мы, какова цель нашей поездки, сколько нам лет, что мы собираемся делать. Полицейский поискал наш номер в телефонном справочнике, но он там не был указан, потому что мама – женщина, и тогда он подумал, что мы его обманули, назвавшись чужими именами. Потом он понял, что мы представились детьми Эдварда Вогела из «Х. Вогел и Компания», достал наш телефонный номер другим способом, через Чарлз-стрит, и позвонил нам домой. Мы слышали его реплики из разговора с мамой.

– Я тут с двумя несовершеннолетними, которые собираются ехать в Лондон на поезде. Вы в курсе этой поездки, мадам?

– Понятно. И это с вашего согласия, мадам?

Разговор тянулся и тянулся, а часы тикали, время шло, и я поняла, что уже прибыл наш поезд. Я показала на часы на стене отделения, а потом на дверь, но полисмен закрыл дверь ногой.

Он хмурился, слушая нашу маму.

– Но вот это любопытно, мадам. Старшая девочка сказала, что в Лондоне на вокзале Сент-Панкрас они встречаются с отцом.

Я похлопала его по руке. Он отвернулся и сказал: «Понятно, мадам».

На поезд мы опоздали. Я услышала, как он отъезжает, и расплакалась.

Полицейский обратился к нам:

– Мама хочет вам что-то сказать.

Сестра взяла трубку.

– Да. Мы опоздали на поезд, – сообщила она, – хорошо, ладно, ну что, нам ехать домой?

Мы сели на следующий поезд, но зоопарк пришлось отменить.

Потом настало лето, наконец-то начались теплые деньки, и мы только занялись разработкой плана по заманиванию мистера Фила Олифанта, как вдруг, когда жара нависала над бетонными плитами и мама весь день парилась в шезлонге, явился мужчина. Он словно с неба свалился: в нашем Списке его не было, он не жил в нашей деревне, и мы не подманили его письмом.

Он вроде был сантехником, но не из тех, что разгуливают в комбинезонах и интересуются, где протекает, и с какой это стати, и где тут правильная труба, – нет, он был в костюме, и узкие брюки чуть не лопались на круглой заднице, а туго набитые чем-то карманы топырились.

Мы обнаружили его ближе к вечеру. Он стоял у наших ворот из пяти перекрещенных брусьев, и солнце подсвечивало его силуэт сзади.

– Извини, дорогуша, здесь собака не пробегала? – закричал он.

И хотя никакая собака определенно не пробегала – мы непременно узнали бы о ее появлении от Дебби, – мама, блестящая от Ambre Solaire, крикнула со своего шезлонга: «Зайдите и посмотрите».

– А какой она породы? – уточнила я.

– Пятнистый далматин, – ответил он, а сам зырк-зырк глазами. – Его хозяйка живет на этой улице. Я пришел заняться ее бойлером, а эта шельма дала деру.

И я подумала: «А ведь по соседству нет никаких далматинов».

Любой ребенок, падкий на собак, в курсе, обитают ли по соседству далматины. Лучше бы он сказал, что мифическая собака – заурядный колли или джек-рассел. Нет, он назвал модную собаку и тем самым себя выдал. Но такого в нашей семье обычно не замечали, разве что Джек обратил бы внимание, но он был в доме, возился с игрушечной железной дорогой, а я решила придержать свое наблюдение при себе.

Чарли Бэйтс был специалистом по бойлерам и уничтожению вредителей, ведь, по его словам, бойлеры и вредители часто следуют рука об руку.

Конечно, пятнистую собаку мы не нашли, зато Чарли Бэйтс оставил свою визитную карточку – на случай, если мы все-таки увидим собаку или если маме понадобится совет специалиста. Бумага была тонкая, буквы смазались. На карточке значилось:

Позже мама сидела и постукивала ноготком, покрытым бесцветным лаком, по напечатанному имени, а выпив достаточно, но не чересчур, позвонила и попросила проверить бойлер.

– Меня беспокоит выброс газов, – сказала она, – вы же понимаете, у меня дети.

Мы с сестрой переглянулись. Раздраженно и сердито. Этого человека не было в Списке, и он не имел никакого права вот так вот являться. Проблема заключалась в том, что он выглядел как Фрэнк Синатра, – правда, как весьма потрепанный Фрэнк, у которого белки голубых глаз по утрам красные, а в остальное время желтые.

Мамино свидание с Чарли Бэйтсом в ресторане «У Вонга», похоже, прошло гладко, скорее всего, потому, что они решили не есть палочками. А дальше последовала длинная вереница новых свиданий.

Влюбленной парочке в нашей деревне делать особо нечего. Все имеющиеся пабы, кроме «Пиглет Инн», Чарли терпеть не мог, а привести в «Пиглет Инн» даму он не мог. Поэтому по вечерам они ехали на «саабе» Чарли в город. В «Виналот» на Ли-Серкас, где Чарли играл в карты, выигрывал или проигрывал деньги, а мама сидела на барном табурете, хорошо выглядела и пила коктейли. Возвращались они всегда поздно. Во-первых, потому, что в городе все закрывалось позже, а потом по дороге домой они еще занимались сексом в машине, а согласно фильму о половом воспитании, половой акт может занимать до 30 минут, а после еще им нужно было доехать до дома.

А мы дома питались крекерами со сливочным сыром и смотрели тревожные драмы и фильмы ужасов, после чего боялись ложиться спать и ждали в прихожей, сбившись в кучу вокруг похрапывающей Дебби. Крошка Джек даже забирался к ней в корзину, потому что его успокаивал запах ее теплых и мягких лап.

Сестра считала, что мама с Чарли наверняка скоро угомонятся и не будут так часто уезжать, а может, даже поженятся. Она прикидывала, начнут ли жители деревни относиться к нам лучше или хотя бы не так плохо, когда Чарли встанет у руля, пусть он здесь и самый непопулярный сантехник. А я все пыталась его раскусить. Часто я представляла себе его рот, будто в нем-то и прятался ключ к разгадке. Нижние зубы как ряд слегка приоткрытых ставней, и один верхний резец, как-то криво торчащий, – для моего художественного воображения это была приоткрытая дверь. Мне было интересно, как он довел свои зубы до такого состояния, я думала, что это из-за того, что он постоянно ввязывался в драки. Я представляла себе, как ему выбивают кулаком зубы, а потом их вставляют обратно, но слегка криво. Зубы казались мне предупреждением. Но никто, кроме меня, не обращал на них внимания. Все смотрели исключительно в его сине-красные глаза.

В конце концов Крошка Джек засыпал рядом с Дебби, а мы с сестрой не давали друг другу заснуть всякими замечаниями и болтовней, а потом мы слышали, что они приехали домой, и набрасывались на них с вопросами: «Вы хорошо провели время?» и т. д., и Дебби стучала хвостом по батарее, а Чарли говорил: «А ну все отвалите». И мы удирали спать.

Должна признать, что иногда Чарли действительно делал маму счастливее. Вроде ничего особенного, но все же лучше, чем раньше, когда она была несчастна все время, а ведь цель и была в том, чтобы она перестала быть несчастной. Ею вдруг овладел дух авантюризма, и мы получили пуховые одеяла (кроме Джека, ему оно было еще слишком велико), а на стене в прихожей мы с мамой сотворили огромное панно с головами поп-звезд, бутылками «Смирнофф» и другими яркими картинками, вырезанными из журнала «Обсервер».

Мы даже несколько раз съездили в «Кенвуд», большой бассейн под открытым небом с кафе-мороженым. Мы все обожали бассейн и мороженое. Но Дебби туда не пускали, туда вообще не пускали собак, так что, может быть, поэтому, несмотря на всю нашу любовь к бассейну, бывали мы там редко. В бассейне было чудесно – пугающе глубоко и холодно. Большое пространство с синей водой, по которой пробегала рябь, а рядом горячие от солнца плиты. Мама, прекрасная пловчиха, сразу же ныряла и плавала как сумасшедшая, а потом выбиралась наружу, вся блестящая от капелек хлорированной воды, и, рухнув на полотенце, загорала, не двигаясь, будто мертвая. Похоже, ей нравилось, что все на нее смотрят, когда она так лежит в одних трусах, как всегда расстегнув верх от купальника, чтобы не остались полоски от лямок.

Вы, наверное, думаете, что в бассейне мы могли пополнить Список (особенно с учетом прекрасного обзора, который там открывался), но это не так. Во-первых, бассейн находился слишком далеко от дома и любому мужчине пришлось бы долго ехать в нашу деревню на свидание. Плюс эти мужчины всегда выглядели несоблазнительно. Волосы у них были слипшиеся, и они напоминали торговцев на черном рынке, что было круто в 1950-е годы, но в 1970-е уже несколько отталкивало. А во-вторых, они были почти голые и имели привычку исподтишка поглядывать по сторонам, а с их волосатой груди капала вода, и волей-неволей на ум приходили всякие неприятные вещи. И, кроме того, у нас уже был Чарли.

В те многочисленные вечера, когда Чарли не появлялся, мама была не так уж счастлива и часто обращалась к драматическому творчеству. И хотя Чарли изначально не было в Списке и он не прошел процедуру одобрения должным образом, мы с сестрой согласились, что пусть Чарли отнюдь не идеал, он все же лучше, чем ничего. На данный момент.

Последние новости ужасно расстроили всех детей в школе, они мрачно ходили кругами, не веря своим ушам. Последние новости заключались в том, что ярмарку О’Доннелла отменили в связи с покушением на убийство.

Нас с сестрой отмена ярмарки совсем не расстроила, а вот покушение на убийство, напротив, порадовало. Во-первых, мы никогда не бывали на ярмарке О’Доннелла и, следовательно, не знали, что мы упускаем, а потом, нам и в самом деле нравилось, когда в деревне случалось что-нибудь плохое, если это плохое не имело к нам никакого отношения (и никого на самом деле не убивали). Пожалуйста, простите нас за то, что мы желали немножко зла своим ближним, в конце концов, в деревне нас не любили. Они первые начали.

Причина, по которой отменили ярмарку, заключалась в том, что мистер Клегг, на земле которого ярмарка всегда проводилась, совершил покушение на убийство. Он выстрелил в жену, а потом побежал вдоль берега канала. Это чуть было не привело к двум смертям, потому что мистер Клегг бросился в воду, намереваясь утонуть, но в итоге никто не умер, потому что жену пуля едва задела, а мистера Клегга, прежде чем он успел утонуть, вытащили из воды четыре члена орнитологического клуба, которые в камышах разыскивали цапель. И даже если бы орнитологов под рукой не оказалось, то его выудила бы группа инженеров, которые строили очень длинный канал, примыкающий к точке погружения мистера Клегга, вот только орнитологи добрались до него первыми. Также поблизости находились мужчина, выгуливавший собаку, и фермер.

Уж такая была у этой деревни особенность: ничего нельзя сделать без того, чтобы об этом не узнала целая пропасть народу. Даже утопиться в канаве и то нельзя спокойно, тут же выстроится очередь из желающих тебя спасти.

Это происшествие разъярило деревенских жителей не только потому, что ярмарку отменили, но и потому, что о нем рассказали в девятичасовых новостях, которые вел Ричард Бейкер, и это выставило деревню в дурном свете. Все обвиняли жену в том, что она спровоцировала мужа, требуя от него ненормально много материальных благ, тогда как бедный муж, хоть и обитал на ферме, трудился на ткацкой фабрике и зарплату получал соответствующую.

И раз уж я завела эту тему, скажу, что приблизительно в это же время произошли и прочие нехорошие события, в том числе украли несколько калиток, сняв их с петель, и тут уж деревня впала в неистовство и снова угодила в новости, а ведь после несмертельного выстрела деревня еще не оправилась. Миссис С. Борода сказала, что во время рецессии ничего другого ждать не приходится, однако приняла меры предосторожности, сковав цепью обе свои калитки, так что любому вору, снявшему одну калитку, пришлось бы еще помериться силами со второй.

Жителям деревни очень не нравилось, когда о них рассказывали в новостях, если только речь не шла о выставках собак и тому подобных событиях. И жителям деревни очень не нравилось все, что происходило ночью, а калитки всегда воровали ночью. Однажды ночью украли и нашу калитку, и мы пришли в восторг, а мама отказалась звонить констеблю, считая, что у него должны быть дела поинтереснее, чем искать калитки, а если нет, то почему бы ему не написать пьесу. Нашу калитку и в самом деле похитили. Остальные же просто сняли с петель и оставили на земле. Наша же была из чистого дерева, и ее наверняка пустили на растопку. Из-за Дебби требовалось незамедлительно обзавестись новой калиткой, и нам поставили ее – из металлического профиля, ужасно холодного на ощупь, да еще липнувшего к коже.

Мама сообщила нам, что беременна. Мне эта новость принесла огромное облегчение, потому что теперь я могла не признаваться в потере Буфо, по крайней мере не сейчас, и, возможно, – с учетом появления младенца – у меня целый год в запасе, прежде чем придется предпринять еще одну попытку спасти его. По опыту я знала, что ради младенца прочая жизнь замирает.

Мама выглядела и напряженной, и радостно взбудораженной, и даже счастливой. Собственно, насколько мне было известно, никогда она еще не выглядела такой счастливой, так же считала и сестра, и мое решение на некоторое время отложить спасение Буфо казалось оправданным.

Мама точно не знала, поняли ли мы, что они с Чарли настолько близки. Мы, разумеется, поняли – мы же с сестрой видели их вдвоем. Чарли с его волосатой задницей, которая поднималась и опускалась, и маму под ним, заснувшую прямо на коврике у камина.

Все было так же, как с учителем Крошки Джека, мистером Доддом (как уже упоминалось), – то же самое происходило на все том же прикаминном коврике, только в тот раз сна у мамы не было ни в одном глазу.

– Мы должны держать это в секрете, нам не следует говорить об этом, – сказала мама, имея в виду младенца, и немедленно принялась выбирать ему имя.

– Наверное, назову его Джеком.

И мой братишка сказал:

– Н-но это же меня так зовут.

И мама ответила:

– Нет. На самом деле тебя зовут Джеймс, но мы называем тебя Джеком, потому что имя Джек мне нравится больше, чем имя Джеймс. Тебе придется вернуться к имени Джеймс, или мы станем тебя звать Джимом или Джимми.

Но Джеку не нравились имена Джим и Джимми, так что он перестал разговаривать.

– А если это девочка? – спросила сестра.

– Фиби, – ответила мама, – но это точно мальчик.

– А отец – Чарли? – спросила я, и мама ответила: «Ну конечно». Но тон ее скорее означал «вероятно», или «возможно», или «я не знаю», или даже «нет».

Мы должны были держать ее беременность в абсолютном секрете. Нам не разрешалось говорить об этом, если вдруг кто-нибудь окажется рядом. Между собой мы использовали тайный шифр. Будущего младенца мы называли «осленок Колокольчик». Какая глупость (мне грустно писать об этом) – осленок Колокольчик.

Мы говорили: «Когда Колокольчик родится, я свяжу ему кофточку». А Крошка Джек при этом хмурился. Ему совсем не улыбалось появление осленка Колокольчика, ведь тогда бы его переименовали в Джимми или Джима.

– Мама, – как-то сказала сестра, – может быть, нам стоит уже сейчас начать называть Крошку Джека «Джимми», чтобы мы привыкли к этому имени до появления осленка Колокольчика?

Она сказала это, чтобы еще больше расстроить Крошку Джека. Ну разве не странно, что братья и сестры так себя ведут друг с другом? На самом деле сердце моей сестры разрывалось от того, что Крошке Джеку придется отдать свое имя Колокольчику, и все же она не могла не сыпать соль на его раны.

Но беременность была чудесная – если не брать в расчет проблемы Крошки Джека. Как я уже сказала, мы не видели маму такой счастливой, с тех пор как… в общем, никогда. И она призналась нам, что от заката до рассвета у нее в области таза порхают бабочки, а это по шкале радости на целую ступень круче, чем бабочки в животе, и доступно только женщинам.

Мне очень хотелось кому-то рассказать об этом, например Мелоди. Но делать этого не стоило, потому что какой бы милой Мелоди ни была, по-настоящему ее интересовала только собственная семья, и если бы я рассказала ей о тайной беременности, она бы непременно поведала мне какой-нибудь собственный тошнотворный секрет. Однажды я поделилась с ней тайной, имеющей касательство к маме, а Мелоди тут же сообщила, что ее мама теперь не носит под свободным халатом трусов и пьет яблочный уксус, дабы побороть повышенную влажность гениталий. Вспомнив все это, я решила не говорить ничего такого, что могло бы привести к рассказу о чьих-то гениталиях, в особенности гениталиях моей мамы, которые я всегда считала ее личным делом.

А потом, когда мама была беременна уже несколько месяцев, посреди ночи у нее начался выкидыш, при этом Чарли находился у себя дома. Крови и боли не было ни конца ни края, они длились и длились. Сестра вызвала «скорую», и маму унесли на носилках.

Когда ее выносили из дома, я сказала:

– Не уроните ее.

Чтобы мама поняла, как я забочусь о ней.

И фельдшер сказал:

– Не беспокойся, милая, мы по средам людей не роняем. – И ободряюще мне улыбнулся.

Позже, осознав, что время заполночь и уже никакая не среда, а вовсе четверг, и, значит, санитары могли уронить маму, я запаниковала. И позволила себе поплакать, притворяясь, будто это просто глупые страхи, хотя испытывала самый настоящий ужас.

В пять часов утра мы с сестрой решили приготовить тарталетки с вареньем по рецепту миссис Лант, чтобы взбодриться, но это оказалось труднее, чем мы думали, так что мы сдались, прежде чем тесто собралось в «мягкий шар», и выбросили его в мусорное ведро. Вместо возни с тарталетками мы принялись звонить разным людям, чьи номера были в нашей телефонной книжке. Мы набирали номер и бросали трубку, как только нам отвечали. Сначала шли гудки и гудки, потом сонный голос говорил «алло?» с вопросительным знаком на конце. От этих сонных «алло» мы катались по полу со смеху. Чуть не описались. Мы даже позвонили папе, и его сонное «алло» оказалось самым смешным. Так что мы снова набрали его номер, но во второй раз нам стало только грустно. Так что мы решили позвонить Чарли, но не вешать трубку.

Ответила какая-то женщина, она сказала, что Чарли спит, и спросила, по срочному ли вопросу мы звоним. Я сказала, что маму увезли в Королевскую больницу. Наступила пауза, во время которой и я, и женщина поняли, с кем имеют дело.

– Извините, я ошиблась номером, – сказала я.

– Надеюсь, все будет хорошо, дорогуша, – сказала женщина.

А потом сестра собрала ужасное постельное белье и пропитанные кровью полотенца и даже не попросила меня помочь – она позволила мне лежать на диванчике рядом с Дебби. Она прибралась на кухне, и покормила Дебби, и в 8:00 мы собрали Крошку Джека и отправились в школу. Джек тянул резину, и плакал, и знал, что что-то случилось.

– Колокольчик уже здесь? – спросил он, пока мы стояли у пешеходного перехода.

– Колокольчик, может, все-таки не прибудет, – сказала сестра.

– Но мы точно не знаем, – сказала я.

– Колокольчик определенно не прибудет, – сказала сестра (мне).

Ноздри защипало, будто в нос попал перец, – верный признак, что я сейчас заплачу. Я так ждала Колокольчика, он был для меня реальным, и, услышав, что он определенно не прибудет, – что он умер, – я почувствовала, как мое сердце разбилось, по-настоящему. Что в нем образовалась маленькая, но явственная трещина. Но я несколько раз покашляла, и мы двинулись через дорогу, держась за руки.

В то утро я расстроила учительницу. Она сказала, что я выгляжу «особенно неряшливо», а я ответила:

– Извините, но от нас ушла домработница.

– А что, твоя мама не может поднять зад с дивана? – пробормотала она.

– Вообще-то нет, – довольно грубо отрезала я.

– Почему это? – спросила учительница.

– Она по складу характера не приспособлена к стирке белья, – сказала я.

После этого был урок шитья, и что-то с моими вышивальными стежками пошло не так. Учительница, которая и так на меня сердилась, заметила, что нет ничего удивительного в моих кривых стежках, учитывая всю безответственность моей мамы. «Какое совпадение», – подумала я, ведь мама в это утро находилась в Королевской больнице Лестера, у нее произошел выкидыш, и неизвестно, от кого она забеременела. Может, даже от мистера Додда. А сам мистер Додд сейчас в соседнем кабинете учил класс Крошки Джека рисовать листья восковыми карандашами.

Ближе к вечеру мама вернулась домой. Измученная, с синеватыми кругами под глазами, она держалась скованно. Да мы все держались скованно.

Она лежала на кровати и стонала сквозь стиснутые зубы. Она не плакала, просто испускала стоны, будто беспомощное животное. И мы с сестрой поняли, что нам придется потрудиться.

Наступил четверг, день, следующий за средой, в которую мистер Ломакс, мастер и кандидат от Либеральной партии, установил кухонные шкафчики и всякие финтифлюшки в домике миссис Бэйтс. И мы ожидали следующего шага: предположительно, Чарли Бэйтс должен был освободиться от семейных уз и переехать жить к нам.

Мама и сестра сильно нервничали и никак не могли успокоиться. Маму переполнял непривычный для нее оптимизм, а сестру – привычное для нее беспокойство.

На горизонте маячили кое-какие сомнения, но, думаю, мы все и вправду верили, что как только кухня засверкает новизной, Чарли Бэйтс, согласно договору, явится на своем «саабе» по прозвищу «Шепот» с кучей чемоданов и чучелом волка (или каким-нибудь другим мужественным и необычным предметом) и, возможно, подарками для нас. И дабы отпраздновать это событие, мы закажем «Семь звезд вокруг Луны» – китайское праздничное меню на четырех человек из «Красного рикши», но только попросим заменить свиные тефтельки на простые куриные ножки, поскольку Чарли иностранная еда была не по вкусу, а свиные тефтельки представляли собой куски сала в кляре.

Мама смотрела на дорогу, выглядывая «Шепот», – ей очень хотелось, чтобы Чарли потрепал ее по спине, похвалил за то, что она так решительно расправилась со всеми проблемами, а потом начал бы рассказ в духе «ну я такой говорю, а она такая говорит…».

Как бы то ни было, к десяти часам четверга даже мои сомнения сгустились, и я поняла, что описанная выше картина вряд ли воплотится в жизнь.

Как правило, мама сидела в своей личной гостиной, где царила особая атмосфера, пылали дрова в камине и играла музыка, но в этот четверг и два последующих дня она болталась в детской, нервно тараторила и строила нелепые планы.

– Как только Чарли переедет, мы поставим новый забор вокруг выгула, как будто на беговом треке, а под куриц подложим утиные яйца и выведем утят.

Мы с сестрой упорно складывали оригами и изо всех сил не обращали на маму внимания. До тех пор, пока у меня случайно не вышла бумажная уточка.

– Смотрите, утка! – вскричала мама. – А я как раз говорю об утиных яйцах. Это знак.

Маме хватало ума, чтобы не думать всерьез о знаках, но смесь из надежды, страха и, возможно, голода сбила ее с толку.

– Это треуголка, – сказала я, спуская ее с небес на землю.

По крайней мере, мы знали, что кухня миссис Бэйтс отремонтирована. В течение рабочего дня мама дважды проезжала мимо дома Бэйтсов, а концу дня отправила меня туда на велосипеде. Все три раза у дома стоял фургон мистера Ломакса, а внутри дома жужжала дрель. После пяти часов мама позвонила мистеру Ломаксу, и он сообщил, что работы завершены, осталось только установить пару заглушек на дверные петли. И что он принесет счет.

Итак, промелькнул четверг, а за ним пятница и суббота, но от Чарли Бэйтса не поступало никаких вестей. Я не буду даже описывать эти дни, скажу только, что мама некоторое время просидела в своем гардеробе, где она выделила место для костюмов Чарли и т. д.

А потом, утром в воскресенье, в паузе посреди чудовищного звона колоколов тревожно прозвучал дверной звонок. Открыв дверь, я увидела, что возле декоративного бочонка стоит Медок, экс-пудель нашей мамы. Стоит на трех лапах, а четвертая вывернута под углом – бедренная кость выскочила из сустава.

Я подняла ее, вставила лапу на место, уворачиваясь, чтобы Медок меня не облизала. От нее пахло духами миссис Бэйтс, Tweed от Lentheric.

– Что это значит, Лиззи? – спросила мама и, прежде чем я успела ответить, повторила: – Что это значит?

Она взяла у меня Медок и принялась ее осматривать, поворачивая в разные стороны и все время спрашивая: «Что это значит?»

Появилась сестра.

– О боже, Медок вернулась, что это значит? – сказала мама. Легче от этого не стало.

– Может, миссис Бэйтс не нравятся пудели, – предположила сестра.

– Конечно же, они ей нравятся, это ее любимая порода, она всегда мечтала о пуделе абрикосового цвета. – В голосе мамы появились нотки ужасного страдания. – Только поэтому я и завела ее.

– Ты хочешь сказать, что собиралась обменять Медок на Чарли? – спросила сестра с легкой грустью в голосе.

– А зачем же еще я бы купила этого блядского пуделя? – резко ответила мама.

Мы втроем сидели перед нашим последним коллажем (из рекламы сигарет Rothmans, Silk Cut и Gauloise).

Сестра сказала:

– Ну, похоже, Чарли вернул Медок.

– Но почему? – сказала я. – Ведь она явно так понравилась миссис Бэйтс.

Мама слушала наш бессодержательный и уклончивый разговор.

– А ты что думаешь? – спросила сестра, имея в виду «не заставляй меня объяснять».

Когда я уже больше не могла переносить молчание, то сказала:

– Это знак – знак того, что он не хочет следовать плану.

Мама закатила глаза и судорожно сглотнула.

– Он говорит: забирайте своего пуделя, все кончено. Вот как я это вижу, – сказала я.

– Думаете, он это имеет в виду? – спросила мама, а Медок спрыгнула на диван, и мама ее прогнала.

– Да, честно говоря, я так думаю, – услышала я свой ответ. Раньше я никогда так смело не высказывалась, но отвечать честно и прямо мне понравилось.

– Позвоните ему, – сказала мама. – Пожалуйста, позвоните ему кто-нибудь.

Сестра позвонила, что было очень благородно с ее стороны. Но она была старшей, и это самое меньшее, что она могла сделать, учитывая, что до тех пор все, что касалось Чарли Бэйтса, делала я. Без конца разъезжала на велосипеде, шпионила и говорила.

– Я звоню узнать, почему вы вернули Медок, – сказала сестра в телефонную трубку. – Да, такое случается, да, но не очень часто, я не знаю, возможно, это недостаток породы.

Сестра все говорила и говорила в том же духе, чем озадачила нас с мамой, мы все время смотрели друг на друга и хмурились.

Потом она сказала: «Понятно, хорошо. Хорошо. Я ей скажу».

Сестра повесила трубку и сказала, что Чарли вернул Медок из-за дефекта тазобедренного сустава. Медок снова прыгнула на маму, и на этот раз она ее осторожно погладила.

– И ему не понравилось, что либеральный кандидат навел лоск на кухне без его разрешения, и – сказала она без паузы, – похоже, что он с тобой порвал.

Мама не заплакала, но уставилась в одну точку и усиленно моргала и сглатывала.

Стыдно признаться, но я все-таки пролила несколько слез, не из-за нас или мамы, но из-за установленной кухни, и крутящейся стойки для сковородок, и всего хорошо продуманного предприятия, которое не принесло никаких плодов. И из-за Медок, которую вернули нам за ненадобностью, а маме даже не нравились пудели, она вообще считала их дурацкими собаками, но все-таки купила одного в рамках своей кампании. И из-за миссис Бэйтс, которая всегда мечтала о пуделе.

– Теперь мне ясно, – сказала мама, – задним умом все крепки, не нужно было поручать мистеру Ломаксу ремонт кухни, это было глупо, глупо, но в то время казалось правильным.

Она зажгла сигарету, выдохнула дым сквозь ноздри и, все еще глядя на точку на стене (там была тоненькая трещина в форме гогочущего гуся), сказала:

– В следующий раз буду знать.

Моя умная сестра произнесла одну из своих самых мудрых фраз:

– Мама, я рада, что ты наняла мистера Ломакса для ремонта кухни. Теперь ты знаешь, какой счет.

Но каким бы ни был счет, мама проиграла. И все же она не стала плакать и стонать, как она плакала и стонала по мистеру Додду, или нашему гомосексуальному отцу, или когда она потеряла Колокольчика. Она довольно много выпила, и пролила виски с имбирным пивом на мой рисунок (натюрморт с собачьей миской), и вспоминала, каким Чарли был замечательным и что он никогда не садился, чтобы пописать, как делают другие мужчины (хоть принято считать обратное). Только щедро одаренный природой мужчина может писать стоя, как угольщик, и давать мощную струю. И, рассказав нам все это, мама принялась за историческую пьесу.

Новая учительница Крошки Джека (она сменила мистера Додда, который уволился из-за стресса), мисс Бенедикт, позвонила, чтобы обсудить поведение Крошки Джека, так она сказала. Мама была слишком занята, чтобы разговаривать с ней, поэтому по дороге домой новая учительница заглянула лично. Мы с сестрой подслушивали под окном.

– В последнее время Джек ведет себя очень возбужденно, и я хотела ввести вас в курс дела, – сказала мисс Бенедикт.

Мама очень не любила, когда люди использовали выражения вроде «ввести в курс дела».

– Какого дела? – спросила мама.

– Это насчет ослика, – сказала учительница.

– Ослика? – спросила мама.

– Колокольчика, – пояснила учительница.

– О, ослика Колокольчика, – с грустью сказала мама.

– Да, – сказала учительница, – неизбежное появление Колокольчика очень беспокоит Джека.

– У нас все-таки не будет Колокольчика, – сказала мама.

– О, понятно, – сказала мисс, тряхнув головой (театрально и саркастично), – а Джек в курсе, что планы поменялись?

– Я предполагала, что да, но я поговорю с ним и полностью введу его в курс дела, – сказала мама слегка дрогнувшим голосом.

– У вас все в порядке, миссис Вогел? – спросила мисс.

– Да, извините, просто, – тут ее голос снова дрогнул, – просто мне немного грустно из-за этого.

– Из-за того, что у вас не будет ослика? – спросила учительница.

– Я знаю, это звучит по-дурацки, правда?

– Нет, вовсе нет, думаю, я бы тоже расстроилась, – сказала мисс Бенедикт, вдруг проявив сочувствие.

– Вы очень добры.

– Возможно, Джек заразился грустью от вас, – сказала учительница.

– Возможно, – ответила мама.

Мисс Бенедикт сказала, чтобы мама без стеснения заходила в школу и рассказывала ей обо всем, что, по ее мнению, может оказать влияние на Джека. Например, о любых изменениях семейных планов (как если вы почти завели ослика, а потом все-таки не завели).

Мама несколько секунд подумала, а потом рассказала мисс Бенедикт правдивую историю о своей маме, нашей бабушке (с которой мы почти никогда не встречались, потому что они с мамой испытывали друг к другу сильную неприязнь, а когда все-таки встречались, нам ничего не нравилось, кроме тортов). История заключалась в том, что бабушка потратилась на пару красных боксерских перчаток для Крошки Джека, повесила в гараже грушу и подначивала его бить по ней, надеясь, что это поможет ему побороть возможную склонность к гомосексуализму. От этой истории мисс Бенедикт стало не по себе. Она помолчала и сказала:

– Ну правда, заходите в школу в любое время.

– Спасибо, что заглянули, – любезно сказала мама.

Мисс Бенедикт уехала на своем крошечном «воксхолле», и Джек вышел из шкафа.

– Джек, – сказала мама, – ты же знаешь, что Колокольчик не придет, правда?

Крошка Джек кивнул.

Тогда мама погладила Крошку Джека по волосам, и он ненадолго положил ей голову на плечо.

Мы немного смутились, но Джеку это вроде понравилось.

Идея воссоединения семьи пришла сестре в голову на одном семейном празднике. Мы редко на них бывали – отчасти потому, что нас редко приглашали, а отчасти потому, что мы их терпеть не могли. Но по какой-то причине в тот раз мы на праздник приехали.

После всей этой истории с Чарли мама была очень несчастна, и, похоже, ничто не могло это изменить. Она сходила в «Стайнер» на Хорсфэар-стрит, и Джеральдо отрезал ей три дюйма волос. Она попробовала собирать волосы в хвост и красить ногти белым лаком, пожертвовала в библиотеку кое-какие книги, включая сценарий по «Отрубленной голове» с автографом, но все без толку.[14]

Мы знали, что еще рановато пытаться представить ей мистера Олифанта. Слишком мало времени прошло после неразберихи с Чарли/Лилиан/мистером Ломаксом, и мы пока отложили Список.

Мы явно буксовали на одном месте, не зная, что делать, как вдруг взяли и отправились на семейный праздник. Мы сильно опоздали и пропустили торжественную часть (крестины маленького кузена?), но успели на домашнюю вечеринку с выпивкой, и ломтиками хлеба с лососиной, и слоеной выпечкой, и орешками.

Честно говоря, в тот день мы с сестрой поменялись ролями. Я чувствовала, что родственники относятся к маме враждебно, отчего ощущала я себя не в своей тарелке. Сестра, напротив, очень хотела вернуть маму в лоно семьи.

Мы стояли в сторонке и тихонько разговаривали. Сестра напомнила, что я всегда воспринимала родственников как готовых друзей, которые в глубине души определенно питают к маме любовь, и «эти сокровища надо откопать». Видимо, однажды я произнесла эту фразу, хотя она совсем не в моем стиле.

Я же сомневалась в таком подходе.

– Оглянись по сторонам, – сказала я. – Кому из них она хотя бы нравится?

Две женщины рядом беседовали об овощах. Одна рассказывала, что у нее весь огород зарос стручковой фасолью, а другая спрашивала, нужно ли ее бланшировать перед заморозкой, и первая ответить не сумела. Это были невестки нашей мамы.

– Вот им нравится, – сказала сестра и напомнила о двух случаях исключительной доброты, проявленной каждой из невесток.

Одна приехала к нам с ночевкой, когда в полночь мама (случайно) съехала с моста. Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что тетушка проявила такую доброту, что мы даже забеспокоились. Она отмыла дом сверху донизу, и вычесала Дебби щеткой для обуви, и осыпала нас милыми успокаивающими словами. Когда мама вернулась, со шрамом в форме буквы «J» на лбу, тетушка сказала ей: «Не представляю, как ты одна справляешься, Элизабет». А никто никогда не говорил маме таких добрых слов поддержки, так что она даже сглотнула и поспешно отвернулась, чтобы не расплакаться от благодарности. Жаль, потому что выглядело это очень грубо.

Другая невестка примчалась в Ширсби-Бат на своем «хиллмане», когда сестра свалилась с пони. Она запросто могла бы и не обеспокоиться, но все-таки обеспокоилась, хотя ехать было далеко и бензин так вздорожал, а у нее имелись и собственные маленькие дети. Она же была очень мила и нисколько не жаловалась. Я вроде бы помню, что она всем тогда купила шоколадные батончики с воздушным рисом и карамелью.

Сестра решительно объявила, что укоренившееся нежелание наших родственников общаться с нами связано с тем, что мы выпали из их круга в связи с разводом, а не с тем, что мы лично им не нравимся.

– Им просто не нравится, что мы без мужчины совсем одичали, – сказала она.

И добавила, что это порочный круг – круг, из которого нам надо вырваться.

У одной из невесток имелся холостой брат, крайне практичный мужчина, любитель книг. Возможно, он годился для Списка.

Я согласилась попробовать, но мы все же договорились, что будем обходить стороной нашу бабушку по материнской линии – очень противную, как я уже упоминала, – ей нравилось указывать людям на их недостатки, а в мамином случае это было особенно легко, ибо брак ее развалился, она перенесла два аборта и выкидыш, злоупотребляла алкоголем, пребывала в зависимости от таблеток и по какой-то необъяснимой причине хранила стаканы в шкафу перевернутыми, а такое хорошо воспитанных людей всегда приводит в ярость.

И вот только мы договорились, как дядюшка или тетушка в группе дядюшек и тетушек заговорил о предстоящем отпуске и сказал:

– Мы все едем в Дорсет.

Сестра тут же влезла в разговор:

– О, Дорсет, чудесно, а куда именно?

И:

– Когда?

И:

– А как называется дом?

И так далее, и подвыпившая тетушка или дядюшка или кто-то еще выдал ей все очаровательные детали.

По дороге мама сказала, что все они уебки. Сестра возразила. Мама твердо держалась на своих позициях и приводила примеры. Крошка Джек поддержал маму и сказал, что один дядюшка говорил о папе всякие гадости.

– Что он сказал? – спросила мама.

– Он сказал, что папа опозорил семью, – ответил Крошка Джек.

Мама пришла в ярость и выжала газ.

– Вот мудак, как он посмел! – бушевала она, пока мы летели по тому же мосту, с которого она съехала год назад, когда и заработала порез в форме буквы «J».

Дома сестра поставила маму в известность о том, что нас пригласили отдохнуть вместе с дядюшками, тетушками и маленькими кузенами. На самом деле она не ждала, что мама поверит или тут же сорвется и помчится в Дорсет, а просто хотела, чтоб мама стала относиться к родственникам чуточку лучше.

Но мама поверила и даже согласилась поехать, так что, представьте себе, мы отправились в Дорсет. Женщину из булочной «Рингроуз» (единственного милого человека в округе, если не считать доктора и миссис С. Бороду) мы попросили кормить пони, и она пришла в восторг. И миссис С. Бороду мы попросили взять Дебби, но она не пришла в восторг, поэтому мы вернулись к женщине, которая пришла в восторг по поводу пони, и попросили ее еще и Дебби взять, и, глядите-ка, это ее тоже привело в восторг.

– Мамины родственники в последний момент пригласили нас отдохнуть в своем летнем доме, – сказали мы ей, – в Дорсете.

– Обязательно поезжайте, – сказала милая женщина из «Рингроуз», – родственников обижать нельзя.

Нас переполняло возбуждение, и мы почти верили, что нас пригласили, и это было чудесное чувство – причастности, – и мы все очень радовались. Мама взволнованно паковала вещи и по дороге купила нам новые полосатые полотенца, и я впервые в жизни воспользовалась дезодорантом. «Лесной папоротник», чудесный свежий аромат, я снова и снова брызгалась им, когда запах выветривался, пока мои подмышки не сделались белыми.

Сестре не нравилась холодная странность аэрозоля, она предпочитала роликовый дезодорант Mum, голубого цвета, как у мамы. Мне бы хотелось, чтобы мы все втроем пользовались одинаковым дезодорантом, но роликовый дезодорант был липкий и не такой бодрящий.

Сестра упаковала фотоаппарат, который она обнаружила в гараже (возможно, он принадлежал Чарли), а Крошка Джек – несколько банок шотландского супа с перловкой, который ему в то время нравился.

Мама поговорила с мистером Ломаксом, который заглянул кое-что отремонтировать, и он помог ей разобраться с дорожным атласом. Мистер Ломакс был членом Института продвинутых водителей (это означало, что он может сделать пируэт вокруг шестипенсовика и припарковаться в обувной коробке) и потому дал ей тьму советов по вождению автомобиля во время долгой поездки. Надо часто останавливаться попить кофе и, если заметишь, что клюешь носом, энергично раскачиваться взад-вперед и открыть окно, а в самом крайнем случае попросить одного из детей стучать тебя по голове.

На полпути нас с сестрой охватила тревога. Что, если дядюшки и тетушки не обрадуются, увидев нас? Что, если в доме не окажется места? Но мы себя уговорили. Сказали, что как только мы приедем и разместимся, они увидят, какие мы забавные и находчивые, как мы хорошо играем в разные игры и т. д., и в наших отношениях случится прорыв, и мы все вместе приготовим ужин, а потом заснем на мягчайших диванах в гостиной, пока в камине будет догорать огонь.

Добравшись до Дорсета, мы свернули на заросшую мхом гравиевую дорожку – заросший мхом гравий походил на губку, – которая привела нас к квадратному дому в георгианском стиле, стоявшему посреди парка (тогда я очень любила такие дома и до сих пор люблю). Мы быстро прониклись обаянием этого места, а мама столь же быстро выяснила, что никто нас не приглашал, мы просто все не так поняли, как ни жаль, и, глянув на озадаченные и смущенные лица, мы развернулись и поехали домой, от которого нас отделяли сотни миль. Все молчали, кроме Крошки Джека, но его невнятные жалобы были вроде раздражающей мелодии, которую вскоре перестаешь слышать.

Это было хуже и мистера Додда, и Чарли, и викария, и кухонной эскапады, и всего прочего. Нам было очень стыдно, и сестра первый раз в жизни почувствовала себя виноватой. Настолько виноватой, что согласилась с моим давним убеждением, что периодически ей следует участвовать в пьесе, и не нехотя, а с энтузиазмом – просто чтобы облегчить мамины страдания.

На следующее утро после возвращения из Дорсета пришлось объяснять милой женщине из булочной «Рингроуз», что ей все-таки не придется смотреть за Дебби и пони. Мы во всем обвинили дядюшкину ангину, и женщина из булочной проявила искреннее сочувствие и высказала предположение, что, возможно, дядюшке следует отрезать гланды.

Сестра хотела сделать что-нибудь хорошее, чтобы помочь маме пережить унижение и долгую дорогу. Для начала мы приготовили булочки из большого куска плотного теста, который дала нам милая женщина из «Рингроуз», она сказала, что ничто так не поднимает настроение, как только что испеченные булочки. Это напомнило нам о миссис Лант, которая то же самое говорила о тарталетках с вареньем.

Мы разделили тесто на четыре части, положили их в духовку и подождали, пока они приготовятся. От вкусного хлебного запаха нам и в самом деле стало лучше, и пока булочки охлаждались, мы пошли к маме и сели у нее на кровати. Сестра почитала нам вслух какие-то смешные мемуары и уже хотела предложить снова разыграть пьесу, как Крошка Джек бегом спустился по лестнице, а потом вернулся с письмом и листовкой, которые положили в почтовый ящик.

В письме оказался счет из магазина мисс Вудс, а листовка рекламировала Летнюю садовую вечеринку.

– Не надо больше счетов, – сказала мама, поглядев на письмо мисс Вудс, а потом, поглядев на листовку, добавила: – Не надо больше праздников.

И мы все почувствовали, что нам нужны булочки. Сестра предложила заскочить в магазин напротив за малиновым джемом, но мама попросила обойтись без джема, потому что у нее не было наличных денег оплатить счет. И вообще попросила нас в ближайшее время держаться подальше от магазина мисс Вудс.

Мы съели булочки без джема и обсудили Летнюю садовую вечеринку. Она должна была пройти в июле, в первую субботу после начала летних каникул.

Все там должно быть как в 1945 году, когда впервые состоялась такая вечеринка. Планировались конкурсы для собак, забег терьеров, палатки с едой, выставка цветов, белый слон и палатки с подержанной одеждой, а ближе к вечеру танцы. Организаторы даже собирались выдавать в качестве призов ириски из сгущенного молока, как в 1945 году («Победители получат денежные призы в подобающем размере, а также ириски, приготовленные по рецепту военного времени, в вощеной бумаге прошлых лет»).

Крошке Джеку пришлось по душе выражение «прошлых лет», но он сказал, что оно должно означать предыдущее лето, а не стародавние времена, которые, как мы настаивали, оно означает.

Садовая вечеринка укрепила мою сестру в убеждении, что следует бросить Чарли Бэйтса раз и навсегда, поскольку эта вечеринка давала нам возможность подбить клинья к куда более предпочтительному – с ее точки зрения – мистеру Филу Олифанту. Сестра решила записать Дебби на один из собачьих конкурсов, чтобы укрепить знакомство с мистером Олифантом, поскольку он будет среди судей на всех собачьих мероприятиях, за исключением забега терьеров. Сестра поставила цель: мистер Олифант должен пожать руку нашей маме, когда она будет стоять рядом со мной слева от центральной площадки. Мужчина попросту не может не влюбиться в маму, пожимая ее руку, – во всяком случае, папа так говорил. Мне отводилась важная роль: я должна была правильно поставить маму, пока сестра направляет к нам мистера Олифанта.

Сестра была уверена, что мистер Олифант – то, что нужно, и беспрестанно напоминала о его достоинствах. И в целом я была с ней согласна. Мистер Олифант и в самом деле приятный человек, пользующийся уважением. Нужно быть очень уважаемой личностью, чтобы стать судьей на Садовой вечеринке. А благодаря тому, что моя сестра заглянула к нему в гости, когда искала пони, мы с ним вроде как друзья. Во всяком случае, знакомые. И, кроме того, он красивый как хорошо одетый фермер, а не как Чарли, который похож на героя стародавнего фильма: вечно курит со зловещим видом, будто замышляет что-то и вот-вот достанет пистолет и кого-нибудь убьет.

В день праздника пришлось постараться, чтобы хотя бы убедить маму пойти на выставку, не то что поставить ее в позицию, пригодную для обмена рукопожатием с собачьим судьей.

– Я не желаю иметь с этим ничего общего, – сказала мама, ну точь-в-точь как наша бывшая домработница миссис Лант.

– Там соберется вся деревня, нет, весь приход, – сказала я.

Мама застонала.

– Вечеринка в старомодном стиле, как в былые военные годы, – сказала я и снова промахнулась.

– Только совсем чуть-чуть по-военному, – сказала сестра, – а так выставка цветов, и мистер Гаммо покажет свой сладкий горошек и редкие альпийские растения.

Мама тепло относилась к мистеру Гаммо из-за того, что он прикрыл канализационный люк и не обращал внимания на сплетни, и сестра удачно извлекла его из памяти.

В конце концов маме понравилась идея показать Дебби на выставке собак, она удалилась в свою комнату и вернулась в легком платье, на котором был то ли узор, изображающий танцующие на ветру тени от дерева, то ли замысловатое пятно от кофе. В последнее время мама завела обыкновение появляться на публике в шляпе, и в тот день она надела легкую, под стать платью, шляпку и такие легкие сандалии, как будто сандалий и вовсе не было, лишь тонкая полоска кожи обхватывала ее большой палец и пятку. Не женщина, а мечта. Или куча старых тряпок.

Я не врала, когда сказала, что на Летней садовой вечеринке соберется весь приход, состоящий из четырех деревень. Она проводилась каждый год на территории больницы «Коленный коттедж», расположенной за пределами деревни, в больнице этой удаляли исключительно варикозные вены и аппендицит. Коленные чашечки там не удаляли, других сложных и потенциально фатальных операций тоже не проводили. Из окна больницы как-то выпрыгнул одинокий подолог, других летальных исходов за двадцать лет не случалось.

Выставку собак проводили веселья ради, это не было серьезное соревнование, где лапы собакам протирают спиртом, а шерсть завивают на бигуди. Конкурсы были разные, один, к примеру, назывался «Собака, больше всего похожая на своего хозяина», и Шарлотта, дочь миссис С. Бороды, заняла первое место вместе со своим боксером Минни. Миссис С. Борода, похоже, очень обрадовалась, но Шарлотта не особо, она не захотела есть заслуженные ириски прошлых лет.

Сестра записала Дебби на конкурс всесторонне одаренных собак, куда допускались все собаки, а красота и послушание оценивались одинаково высоко. Когда всех собак выстроили в шеренгу, Дебби укусила коричневую собачку по кличке Ворсянка. Обычно Дебби не кусалась, и сестра так и сказала мистеру Филу Олифанту.

– Обычно Дебби не кусается, – сказала она достаточно громко, чтобы и публика ее услышала.

Мистер Олифант предположил, что, возможно, всему виной стресс, вызванный конкурсом, и заметил, что Дебби – славная сука, несмотря на этот нехарактерный для себя поступок. Потом он осмотрел Ворсянку и сказал, что Ворсянка похожа на ворсянку. А затем повернулся к сестре и спросил: «Правда же, эта собачка выглядит в точности как ворсянка?»

Сестра подтвердила, что Ворсянка выглядит в точности как ворсянка, как будто это ужас как смешно.

Мистер Олифант нашел добрые слова для каждой из собак, участвующих в конкурсе, и, конечно же, Ворсянка заняла первое место.

Сестра не расстроилась и не удивилась, что Дебби не выиграла, особенно с учетом того, что пуделиха покусала собаку-победительницу.

Мы стояли за веревочным ограждением, наблюдая за последним из собачьих конкурсов, гонкой с препятствиями, где оценивалось послушание. Сестра с радостью сообщила, что мистер Олифант ее не забыл и поинтересовался, нашла ли она уже себе пони.

– И что ты ответила? – спросила я.

– Я сказала, что да, я нашла себе пони по имени Саша, но моя сестра, то есть ты, сейчас ищет пони себе, – сказала она, сияя.

– Но я не ищу пони, – возразила я.

– Я знаю, но я сказала, что ты ищешь, и он сказал, что навострит уши. – И сестра закивала, слегка выпучив глаза. – И с радостью оценит любого пони, которого мы захотим приобрести.

– Но я не хочу пони, – сказала я.

– Он и мама… ты знаешь, – раздраженно сказала она. – Просто притворись, что хочешь.

Моя вера в мистера Олифанта начинала таять. Во-первых, он слишком уж милый, а кроме того, разгуливает в своей соломенной шляпе и со своим судейским бейджиком под ручку с какой-то женщиной. И, словно этого недостаточно, он еще и высказывается, будто собака похожа на ворсянку, хотя никто эту ворсянку в глаза не видел. Сестра предположила, что, возможно, он имел в виду вязанку, но я считала, что он просто кичится своим знанием слова «ворсянка». Не сомневаюсь, даже хозяин этой Ворсянки понятия не имеет, как выглядит ворсянка.

– Я видела, как он гуляет под ручку с какой-то женщиной, – сказала я.

– Это просто его жена, – сказала сестра. – Их брак на грани краха.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

– Просто знаю. Кроме того, кто станет прогуливаться под ручку с женой, если брак не на грани краха. Это знак, очень явный знак.

– Зачем же тогда ходить под ручку? – спросила я.

– Не спрашивай меня, так принято, это от отчаяния. Инициируется более слабым партнером, – сказала сестра, – мы это изучали на естествознании. Животные инстинкты.

Тут подошли мама с Крошкой Джеком, и мы принялись смотреть, как последние собаки преодолевают туннель из парусины. Эта чертова Ворсянка снова выиграла, чем вызвала у меня немалое раздражение. Потом собаки и их хозяева потянулись с ринга, за ними последовал мистер Олифант, и сестра его перехватила.

– Мистер Олифант, – закричала она, – позвольте представить мою маму.

И он отклонился от курса.

– Здравствуйте, миссис Вогел, очень рад с вами познакомиться, – сказал мистер Олифант и нежно пожал ее руку.

Волны мягких волос падали на обнаженные плечи мамы, она была такой красивой. Ее большие сонные зеленые глаза выглядели такими необычными. Она с большим отрывом была самой красивой женщиной на выставке, а одурманенность таблетками и расплывчатые узоры на платье, двигавшиеся словно пушистые облачка на летнем небе, только усиливали впечатление.

– Это судья на конкурсе собак, мистер Олифант, – громко и отчетливо произнесла сестра. – Он предложил свою помощь в поисках идеального пони для Лиззи.

– Боже, какой добрый судья, – сказала мама.

Мистер Олифант засмеялся, словно она пошутила, но я не поняла, в чем заключалась шутка.

Итак, мистер Олифант пожал мамину руку, и в целом мама произвела на него несколько гипнотический эффект, мне даже показалось – хотя их встреча продлилась совсем недолго, – что он в нее влюбился, но потом женщина, под ручку с которой я его видела, подошла к нам переваливающейся походкой и потребовала его назад. Я поняла, что имеет в виду сестра. Похоже, их брак и в самом деле на грани краха.

Эта женщина разогнала волшебную атмосферу, навеянную маминой красотой и ее сонной чувственностью, словно плеснули чистящим средством на грязную лестницу.

– Фил, – сказала она, – тебя ждут в палатке жюри.

– Правда? – грустно сказал Фил Олифант.

Вынуждена признать, что пока мы ждали, что из мистера Олифанта выйдет что-нибудь путное, у нас возникли разногласия относительно контроля над Списком мужчин. Я всегда знала, что сестра тут главная, но считала само собой разумеющимся, что мы должны согласовывать включение в Список новых кандидатов.

Мистер Несбит, немолодой мужчина с окладистой бородой, похоже, раньше жил в одном из домиков, составивших наш коттедж. Он часто сидел на лавочке почти напротив, сосал мятные леденцы, что-то кричал про Суэцкий канал и предлагал детям постучать по его деревянной ноге.

Однажды, заглянув в Список, я с удивлением обнаружила там мистера Несбита, пусть и с вопросительным знаком. Я прекрасно знала, что мужчин в деревне дефицит, а маму нужно подбодрить после чудовищной попытки воссоединиться с родственниками, но я на 100 % выступала против мистера Несбита. Идея включить мистера Несбита в Список была столь смехотворной, что ее не стоило даже обсуждать, но его имя уже было вписано синей ручкой, так что обсуждать пришлось.

– Почему ты добавила мистера Несбита? – спросила я, надеясь, что это совсем другой мистер Несбит, доктор из соседней деревни или кто-то в этом роде.

– А почему нет? – отозвалась сестра.

– Ты имеешь в виду, что это тот самый мистер Несбит, – сказала я, – но он же фактически бродяга.

– Он ветеран войны, Лиззи, – сказала сестра.

– Он не в своем уме, – сказала я.

– Он многое пережил, – сказала сестра.

– Мама ни за что не привыкнет к деревянной ноге, – сказала я.

– Черт возьми, придется ей привыкнуть, – очень сердито сказала сестра.

– Это будет кошмар, – сказала я.

– Мы решили никого не исключать, – напомнила сестра.

– Я исключаю мистера Несбита, – сказала я.

– Ну а я говорю, дай ему шанс, – сказала сестра.

– Нет, – сказала я, – он по складу характера не приспособлен встать у руля.

И пусть я была недоброй, зато разумной, ведь мы не могли включить в Список человека, который имеет привычку покрикивать «слезь и подои ее» каждый раз, когда мы проезжали мимо него на пони. И главное, о каком сотрудничестве с сестрой может идти речь, если она действует в одностороннем порядке? Не то чтобы в то время я использовала подобную формулировку. Ясное дело.

– А как бы тебе понравилось, если бы я добавила кого-нибудь без спроса? – спросила я.

– Можешь добавлять кого хочешь, – сказала она.

Так я и поступила. Я добавила в Список в равной степени нежелательного мужчину – я знала, что сестра точно не хочет, чтобы он встал у руля. Он находился на одной ступени с мистером Несбитом.

Мистер Терри, мясник, был одним из тех жизнерадостных, вовлеченных в жизнь деревни типов, которые собирают деньги для комитета по рождественским украшениям и жертвуют мясо и премиальные сосиски на Летнюю садовую вечеринку.

– Ты добавила в Список мистера Терри, – сказала сестра.

– Да, я знаю, он симпатичный. Рыжий. Мама любит рыжих, – сказала я.

– Он мясник, Лиззи, – сказала сестра.

– А это плохо? – спросила я.

– Я вегетарианка, – сказала сестра.

– Ты не можешь исключить его только потому, что ты вегетарианка, – сказала я. – Он рыжий.

– Мама вегетарианка, – сказала сестра, хватаясь за соломинку.

– Нет, она не вегетарианка, – сказала я.

– Откуда ты знаешь? – спросила она.

– Я видела, как она на Новый год ела куриную ножку, – ответила я.

– Она напилась и забыла, что вегетарианка, – сказала сестра.

В конце концов мы договорились удалить и мистера Терри, и мистера Несбита.

На самом деле я бы тоже не хотела видеть мистера Терри в качестве человека у руля. Мама очень брезгливая, а он вечно ходит в кровавых фартуках, но лучше уж мясник, чем мистер Несбит, который выкрикивал бы лозунги и ставил деревянную ногу у двери ванной.

Все это время Чарли Бэйтс не появлялся, нам с сестрой полагалось бы вздохнуть с облегчением, но через какое-то время мы осознали, что нам его не хватает. Чарли бы нам не помешал. Мы скучали по нему и по той маме, какой она становилась в его компании.

Повторялось то, что произошло, когда мы лишились отца, в котором вроде бы не было ничего хорошего – зануда и тиран по части манер за столом, – но его отсутствие постепенно выросло в настоящую катастрофу. Как будто вы с раздражением потянули за ниточку и случайно распустили всю манжету, а потом рукав, а потом весь свитер. Вскоре мы уже остро ощущали его отсутствие, но рядом с ним нам было неловко. Проблема заключалась в том, что мы больше его не знали. С каждым новым днем мы росли и менялись, и каждый раз, когда мы его видели, казалось, что он все более и более уютно устраивается в своей новой жизни. Он даже завел новую собаку.

Сестра сказала, что дело не в том, что с мужчиной хорошо, а в том, что без мужчины плохо. И что мужчины в любом случае вызывают раздражение, но лучше с ними, чем без них. И именно это – убежденность в том, что лучше плохонький, да свой, – объясняло всех неприятных, брюзжащих отцов в креслах гостиных и в автомобилях, которые имели приоритетное право на чтение газеты, прежде прочих домочадцев. Просто женщины и дети считали, что лучше иметь мужчин, чем не иметь, даже со всеми их дурными привычками и неприятным запахом изо рта, и это составляло основу повторяющейся модели поведения, которую и мы отчаянно пытались повторить.

Между тем мистер Фил Олифант не подавал никаких признаков, что он вот-вот явится с новостями о подходящем пони для меня. Но поскольку больше никаких мужских фигур на горизонте не появилось, а мы еще не чувствовали в себе готовность опустить планку и обратиться к механику на пенсии или садовнику, то решили, что надо восстановить отношения между Чарли и мамой.

Я знаю, что это нелогично, и мне стыдно, но, боюсь, такова жизнь.

Из прочитанного сестра сделала вывод, что любовь Чарли к маме «впала в спячку» и нужно только ее разбудить. Такое обычно случалось в отношениях давно женатых пар, когда один из партнеров запускал себя физически или умственно. Любовь, судя по всему, нельзя было разбудить, заботливо раздвинув шторы и принеся чашку чая в постель, любовь требовалось хорошенько встряхнуть – в переносном смысле вытащить из-под нее простыню и дать пинка под зад.

Сестра обмозговала ситуацию и придумала следующий план по пробуждению любви Чарли. Одна из нас (я) должна пойти в «Пиглет Инн» и как бы случайно сказать Чарли, что мама вступила в связь с другим. Новость эту нужно выпалить внезапно, дабы вызвать в Чарли дикую ревность и сожаления.

В значении выражения «вступила в связь» я уверена не была и на всякий случай уточнила.

– Просто упомяни в разговоре, что она встречается с мистером Ломаксом, – сказала сестра.

– С мистером Ломаксом, ты серьезно?

– С кем же еще, как не с мистером Ломаксом.

– Только не он опять, – сказала я.

– Ну почему бы и нет, это же очевидный выбор, – сказала сестра.

– Только не этот краб, – сказал Крошка Джек, который, как и все, кому скучно живется, прекрасно помнил события стародавнего прошлого. – Он мне не нравится.

– Ей же на самом деле не нужно с ним встречаться, Чарли просто должен подумать, будто мама с ним встречается. И кто-то просто должен упомянуть об этом в его присутствии. – И сестра воздела руки, как американцы. Этот жест означает «Соберитесь, ребята». – Нам просто надо как бы случайно проговориться, что у нее с кем-то роман. Тут сгодится любой… но Ломакс, наверное, лучше всех.

Уступая возражениям Джека, мы обсудили прочие кандидатуры в фальшивые любовники, но только укрепились во мнении, что для пробуждения любви Чарли мистер Ломакс лучше всех – уважаемый специалист, либерал, обладатель сертификата по установке газового оборудования; кроме того, он, по слухам, в случае необходимости способен высидеть до конца пьесу Шекспира, а Чарли – нет (однажды он сказал маме, что лучше вонзит себе булавку в глаз, чем пойдет смотреть «Гамлета» в «Хеймаркете»).

По плану мне нужно было пойти в «Пиглет Инн» и купить два пирога. И случайно столкнуться с Чарли. Я несколько раз порепетировала и в следующую субботу на велосипеде поехала в «Пиглет Инн». Чарли был на месте, что меня почему-то удивило; опершись на барную стойку, он читал газету о скачках. Я подергала его за локоть, он посмотрел на меня и кивнул.

– Что ты здесь делаешь? – проворчал он.

– Я пришла за двумя пирогами, – ответила я.

– Ну а я пришел напиться.

– Зачем? – спросила я.

– Я себе все время задаю этот вопрос, – сказал он.

– Постарайтесь пить поменьше, – сказала я.

Потом бармен спросил Чарли, что он будет, и Чарли сказал, чтобы он лучше сначала обслужил меня, прежде чем моя антиалкогольная кампания разорит «Пиглет».

– Два пирога со стейком с собой, – сказала я, и бармен ушел за пирогами, предоставив мне шанс выпалить ложь.

Но, несмотря на множество успешных репетиций, когда наступил нужный момент, я растерялась, подавленная вонью пропитанного пивом коврового покрытия и взглядами, – мне чудилось, будто все в зале уставились на меня, а в подобной обстановке сложно непринужденно выдать новость. Проболтаться легко, когда такого намерения у тебя нет, но когда оно есть, то так и кажется, что момент неподходящий, а потом получается, что идеальный момент прошел, а если ты все-таки не сдаешься и пробалтываешься, выглядит это так, словно ты это сделала на 100 % специально (как оно и есть).

Кроме того, можно случайно обронить что-то в разговоре, только если вы и в самом деле разговариваете, а с Чарли это никогда не получалось, потому что он разговаривать не любил.

Словом, не вышло у меня обронить новости про маму. Я заплатила за два пирога и сказала Чарли:

– Тогда пока.

И он посмотрел на меня своими сине-красными глазами и сказал:

– Бон аппетито.

Что было странно, учитывая, как он ненавидел Италию.

Выезжая с парковки «Пиглета» на велосипеде, я заметила мистера Ломакса, заходящего в бар. Я немного подождала, а затем вернулась и подобралась к окну со стороны дороги. Мистер Ломакс подошел к барной стойке. А потом они с Чарли сели вместе за круглый столик со своими пинтами и чем-то похожим на пироги.

Мне это показалось странным, потому что раньше, когда я заговаривала с Чарли о мистере Ломаксе, он говорил, что слышал о нем, но они не представлены друг другу.

Я поехала домой, и хотя ничего ужасного не произошло, меня беспокоила мысль, что мистер Ломакс мог зайти в тот момент, когда я как бы случайно рассказывала бы о его связи с мамой. И что Чарли мог бы, как раз сейчас, передавать эту ложь мистеру Ломаксу. Подступила паника, точно я по своей вине едва не попала в аварию. Дома я не могла заставить себя рассказать ни того, что я не сболтнула ложь о мистере Ломаксе, ни того, что Чарли и мистер Ломакс вместе пили пиво, как старые друзья, и, возможно, даже заедали его пирогом.

– Он там был? – наседала на меня сестра.

– Да, у барной стойки, – ответила я.

– Ну и что он сказал? – спросила она.

– Я просто сболтнула, что мистер Ломакс ухаживает за мамой, – соврала я.

– Ухаживает? – сказала сестра.

– Да.

– Ты так и сказала, «ухаживает»? – настаивала она.

– Нет, думаю, я сказала, что она встречается с мистером Ломаксом, – соврала я.

– Хорошо, «встречаться» звучит современнее и сексуальнее, – сказала сестра. – А что Чарли? – спросила она возбужденно.

– Он пришел в ярость, – соврала я, – и скосил глаза, как будто представлял их вместе.

А потом по какой-то причине сестра решила посвятить маму в происходящее.

– Лиззи сказала Чарли, что ты встречаешься с мистером Ломаксом, – сказала она.

– А зачем ты ему это сказала? – спросила мама.

– Чтобы он приревновал, – сказала я.

– Чтобы пробудить его любовь, – сказала сестра.

– О? – спросила мама. – И что он на это сказал?

– Он заревновал и пришел в ярость, – не совсем уверенно опять соврала я.

Мы с Джеком сели подкрепиться пирогами, и я задвинула свою тревогу поглубже. Но потом, около пяти часов вечера, к нам зашла миссис С. Борода и рассказала нечто такое, отчего моя тревога снова вышла на первый план. Взорвался фургон мистера Ломакса. Когда фургон, припаркованный на месте мистера Терри за магазином, вдруг без явной причины взорвался и загорелся, мистера Ломакса в нем не было, он переставлял батарею в квартире мистера Терри над мясной лавкой.

Сестра схватила меня за руки.

– Что? – спросила я.

– О боже! Чарли пытался убить мистера Ломакса, – сказала она, – из-за того, что ты ему рассказала.

– Не может быть. Вероятно, это случайное совпадение.

– Случайных совпадений не бывает, – сказала она. – Совпадение – это когда два события совпадают.

– Вот именно. События совпадают, но не связаны.

– Какие два события? – спросила мама.

– Лиззи рассказала Чарли, что ты встречаешься с Ломаксом, и фургон Ломакса разлетелся на мелкие кусочки, – сказала сестра.

– Вовсе не на мелкие кусочки, он вполне целый, – возразил Крошка Джек, уже сбегавший посмотреть.

– Похоже на невербальное сообщение, – сказала мама – кажется, ужасно довольная.

– Наверное, так, – сказала я. – А может, просто совпадение.

Я оглядела свою семейку: все улыбались, все радовались тому, что Чарли пытался покалечить, а то и убить мистера Ломакса – или хотя бы взорвать его фургон, – и тогда я поняла, что я среди них единственная нормальная.

И вот когда я прикидывала степени безумия, представленные в моей семье, на пороге возникли близняшки Лонглейди. Прежде они не заходили к нам в гости, и я испугалась, уж не случилось ли чего плохого. Может, их родители погибли при взрыве и сестры вынуждены переехать к нам.

Но дело было не в этом. Они прокололи уши в ювелирном магазине в Лестере и прибыли продемонстрировать маленькие золотые сережки-колечки, и хотя это было интересно и стоило обсуждения, я вдруг поняла, что сестра-близнец сильно размывает впечатление и обычная сестра – много лучше. Я пообещала себе, что если у меня когда-нибудь родятся близнецы, я сразу после рождения разделю их и позволю встречаться только во время еды и случайно, как бывает с обычными братьями и сестрами, а не буду их выводить в одинаковых передничках, с одинаковыми прическами, иначе у них будут одинаковые воспоминания.

Миранде вскоре пришлось вынуть сережки, у нее распухли мочки, хотя каждый вечер перед сном она макала уши в рюмку для яйца, наполненную солевым раствором. Не удовлетворившись новостью о распухших ушах, Миранда объявила, что ее кожа склонна к образованию келоидных рубцов, а это звучало тревожнее и интереснее, чем новости про беспроблемные уши Мелоди.

Немного погодя, слегка оправившись от новостей про взорвавшийся фургон и проколотые уши, я вышла в деревню. Стоило мне уронить фантик от шоколадного батончика, как из своего дома вылетела миссис С. Борода и велела поднять фантик и выбросить в урну. Ветер подгонял фантик по дороге, я бежала за ним, а миссис С. Борода терпеливо ждала, а затем прочла мне короткую лекцию о том, как выглядел бы мир, если бы все бросали фантики от батончиков на землю, а затем спросила, слышала ли я новости о домике Бэйтсов.

Я ничего не слышала о домике Бэйтсов и уже готова была предположить, что его взорвали, но миссис С. Борода сообщила, что мистер и миссис Бэйтс переехали из своего домика по адресу Брэдшоу-стрит, 12 в один из других объектов Чарли (видимо, в один из домиков без отделки). И что пожилая пара купила дом по адресу Брэдшоу-стрит, 12 по сниженной цене, под ремонт.

Мне нравилась миссис С. Борода, и я не злилась на нее за то, что она нас вечно отчитывала. Но новость о доме Бэйтсов мне совсем не понравилась – особенно то, что его купили под ремонт, – и я решила, что будет лучше, если мама пока ничего не узнает.

Но сестре я рассказала, и она впала в ярость, особенно взбесило ее то, что дом купили под ремонт.

– Знаешь, что это значит, Лиззи?

– Думаю, да, – ответила я, думая, что она подразумевает, что мистер Ломакс на самом деле кухню не отремонтировал. Мне трудно было сжиться с этой мыслью, я не могла понять, почему он так поступил.

– Этот кандидат от Либеральной партии так и не отремонтировал кухню, вот что я думаю, – сказала она.

Мы запрыгнули на велосипеды и погнали на Брэдшоу-стрит, 12, чтобы лично убедиться в услышанном, прокрались на задний двор и, заглянув в окно, увидели кухню – все тот же бардак, сплошной цемент, который я уже видела. Черный вход заколочен досками, и ни каскадной стеклянной раздвижной двери, ни крутящейся подставки для сковородок, ни полочки для специй на все буквы алфавита. Во второй раз мне стало горько из-за этой кухни, и я пообещала себе больше не вовлекаться эмоционально в отношения с жилыми помещениями, и в особенности с чужими кухнями.

Маме мы решили до поры до времени ничего не рассказывать. Но на следующий день аптекарь мистер Блайт сказал:

– Я смотрю, ваш друг продал свой домик.

– Какой домик? – удивилась мама.

– Номер 12, – сказал аптекарь, а потом добавил ожидаемое: – Молодой парочке, по сниженной цене, под ремонт.

– Под ремонт? – спросила мама. – Но…

– Пойдемте уже, – прервала сестра.

Мы направились домой, мамины мысли бегали по кругу, руку она нежно держала на горле, как бы защищаясь, и, я думаю, сердце медленно опускалось у нее в пятки.

Дома мама села выпить кофе.

– Молодой паре под ремонт? – сказала она. – Но что там ремонтировать, мистер Ломакс отремонтировал все, что нужно было отремонтировать.

– Миссис С. Борода сказала Лиззи, что эта парочка пожилая, – сказала сестра.

– Миссис С. Борода? Она-то тут при чем?

Позднее она позвонила Чарли, чего давно уже не делала, – ну, может быть, один раз. Ответила какая-то женщина, она сказала, что Бэйтсы переехали и их нового номера у нее нет.

Мама позвонила мистеру Ломаксу, задала несколько прямых вопросов, несколько раз произнесла «понятно», а потом сказала: «Ну хорошо, пока-пока» – и повесила трубку.

– Что случилось? – спросила сестра. – Почему он не отремонтировал кухню миссис Бэйтс?

– Все в порядке, – сказала мама, – мистер Ломакс все сделал, как мы обсуждали, но на другом объекте.

– Что? – сказала сестра. – А на каком тогда объекте?

– В одном из домиков под отделку. Логично, – сказала мама. Вроде бы ее это удовлетворило.

Как-то раз, уже после моего визита к миссис Бэйтс, Чарли с мамой затеяли перепалку. Чек, который она ему дала, не приняли к оплате, что создало неловкую ситуацию и вызвало большие сложности. Чарли предполагал расплатиться им за материалы для отделки второго домика, и отсутствие оплаты породило кризис ликвидности и привело к приостановке работ.

– Придется тебе попросить денег у своего бывшего мужа, – говорил Чарли.

– Я не могу просить еще больше денег, – отвечала мама.

– Скажи, что тебе нужны деньги на что-нибудь для детей, – говорил он.

И все в таком же духе.

В конце концов мама позвонила папе и попросила денег, чтобы отвезти нас на море. Папа, видимо, был в не очень-то щедром расположении духа. Мы не слышали, что он говорит, но, судя по всему, – что не может больше присылать нам деньги для поездок на море, потому что на самом деле мы никуда не ездим. И, похоже, он хотел знать, какого черта она делает со всеми этими деньгами.

– Это повседневные расходы, дети чертовски дорого обходятся, – сказала мама и принялась в отчаянии хвататься за соломинки: – Лиззи ездила в Порлок вместе с классом, на это ушла куча денег, и ветеринар прислал счет за лечение пони, и мы купили новую хлебницу.

Но эта перебранка между нашими разведенными родителями не показалась нам проблемой. И когда через несколько дней после телефонного звонка нам вместо денег на отпуск доставили дом на колесах и мама ужас как разозлилась, мы подумали, что это очень забавно, и втайне обрадовались, что Чарли не получит денег.

Кроме того, этот автодом марки «Экклес Топаз» просто очаровал сестру, Джека и меня. Он был не новый, но в идеальном состоянии и полон сюрпризов внутри, всяких хитроумных приспособлений, и потайных шкафчиков, и складывающейся мебели. Мама обошла автодом, сказала «мелочный ублюдок» и несколько раз пнула его.

«Экклес Топаз» очень выделялся на нашей улочке и вызвал огромный интерес у соседей. Все, проходя мимо, неприкрыто им восхищались, говорили: «О, у вас дом на колесах» и так далее. Они так восхищались, что мама даже подумала замаскировать автодом с помощью сетки и листьев. А потом, еще сильнее все испортив (для мамы), мастер из автомастерской у моста Бэгшоу явился установить на ее машину зеркало заднего вида и кронштейны для боковых зеркал.

Мама вышла из себя и приказала убрать руки прочь от ее машины, и он сказал «дело ваше», бросил оплаченные детали на дорожке и свалил.

А потом появился мистер Ломакс, кандидат от Либеральной партии, и принялся рассматривать «Экклес Топаз». Он восхищался его линиями и даже поглаживал его.

– Прекрасная машина, – сказал он. – Что планируете с ней делать?

– Я этот автодом не покупала. Отец детей прислал его вместо денег на отпуск, – сказала мама.

– Что ж, весь мир – твоя раковина, когда у тебя есть дом на колесах, – сказал мистер Ломакс. Он вроде тоже углядел юмористическую сторону в ситуации.

Мистер Ломакс ушел, и вскоре после него появился Чарли и осмотрел «Экклес Топаз» с каменным выражением лица. Не прошло и недели, как дом на колесах снова исчез, а вместе с ним и зеркало заднего вида, и кронштейны для боковых зеркал, и мы предположили, что Чарли все-таки получил деньги, которые ему так срочно понадобились.

Мама очень беспокоилась, мы это видели. Она курила, и оставляла горящие сигареты в пепельницах, и зажигала новые, но не делала ни одной затяжки. В конце концов она написала акт пьесы об этой ситуации.

Снова явилась мисс Бенедикт и сказала маме, что в последнее время Крошка Джек отказывается снимать в классе пальто. Она, похоже, хотела поскорее разделаться с разговором, опасаясь, что он примет нежелательный оборот. Они сидели за кухонным столом.

– Я просто хотела, чтобы вы знали, – сказала мисс Бенедикт.

– О чем? – спросила мама.

– Об этом факте.

– О каком факте?

– О том, что Джек отказывается снимать пальто, – сказала мисс Бенедикт.

– А это важно? – спросила мама.

– Ну да, если его просят снять пальто, он и правда должен его снять, – сказала мисс Бенедикт.

– Может, вам лучше не просить его снять пальто, тогда он сможет оставаться в нем, не нарушая ваших требований? – сказала хитрая мама.

– Но дети должны снимать верхнюю одежду в классе, – объяснила мисс Бенедикт.

– О, понятно, – сказала мама. – Я поговорю с Джеком об этом.

– Спасибо, это мне очень поможет. А вы случайно не решили все-таки завести осленка? – спросила мисс Бенедикт.

Этого мама не ожидала и, пока ее голова расшифровывала вопрос, молчала.

– Нет, не решила и не решу, – наконец ответила она.

Тут вошел Джек в пальто и сказал «здравствуйте».

– Здравствуй, Джек, – сказала мисс Бенедикт.

– Здравствуйте, – сказал Джек.

Мисс Бенедикт попрощалась и ушла.

– Что она здесь делала? – спросил Джек.

– Она вводила меня в курс дела, – ответила мама.

– Она сняла пальто? – спросил Джек.

– Нет, вообще-то нет, – ответила мама.

Мы бы предпочли, чтобы мисс Бенедикт не заходила к нам и не заговаривала об ослике Колокольчике. Крошке Джеку от ее слов не было никакого проку, они только напомнили маме о ее недавнем приступе несчастья. Мы еще раз увидели, что люди, которые суют нос не в свои дела, часто в душе эгоисты и вовсе не помогают тому, кому якобы пытаются помочь. А поскольку этот разговор произошел после случая с «Экклес Топаз» и папиного отказа сотрудничать, мама написала ужасную пьесу, основанную на несчастных годах, которые она провела в дешевом пансионе.

После того как связь с Чарли Бэйтсом почила, нам все труднее и труднее было понять, как принудить маму к счастью. Я говорю «принудить», потому что она, подобно овце, как будто не понимала направления, в котором ей следует двигаться. И своенравно убегала от пастухов и не давалась, когда ее подталкивали к хорошему и веселому.

Она не любила еду – сам процесс употребления пищи – и перестала готовить, а телевизор терпеть не могла. На самом деле она любила только грубых мужчин, виски с имбирным элем, поэзию (в особенности любовную, как бы это нас ни раздражало), пьесы Шекспира и загорать. И тут мы такие, две девочки, обе ненавидим поэзию и не склонны к употреблению алкоголя.

Я творчески обдумала все то, что, как я знала, она любит, и нашла, по моему мнению, блестящее решение: турнир по игре в «Скрэбл». Она и Крошка Джек против меня с сестрой – я подумала, что это отчасти похоже на сочинение стихов. Сестра идею поддержала, и я рассказала о ней маме. Но та не пришла в восторг, только сказала «фу!».

Как бы она ни старалась – а она очень сильно старалась – оправиться от истории с Чарли Бэйтсом, у нее просто не получалось.

– Ты все еще грустишь из-за Чарли? – спросила сестра.

– Очень, – сказала мама. – Дело в том, что никто меня не любит, и я уже занималась сексом с двумя женатыми мужчинами из этой деревни.

– И с учителем, – подсказала сестра.

– Я посчитала его как одного из женатых мужчин, – сказала мама.

И тогда сестра принялась пересчитывать, желая получить правдивый отчет о мужьях, и мне пришлось толкнуть ее локтем в бок.

Дебби чем-то заболела, и ее пришлось отвести к ветеринару. Ветеринара звали мистер Свифт. Сестра добавила его в Список, хотя, беспокоясь о Дебби, мы не обсудили все за и против должным образом, но сестра настаивала, что он наверняка подходящий кандидат, потому что учился то ли в Оксфорде, то ли в Кембридже и зарплата у него хорошая. К тому времени к экономическому фактору она относилась уже серьезно, и от этого почему-то стало еще интереснее.

И хотя нам было жалко Дебби, мы поразились, как быстро после мистера Олифанта появился еще один возможный человек у руля. Особенно памятуя обо всех этих месяцах без достойных мужчин.

Выяснилось, что у Дебби подозрение на кишечную непроходимость. Диагноз ей поставили потому, что ее либо рвало, либо она пыталась что-нибудь вырвать и часто была вялой. Я точно не знала, что такое подозрение на кишечную непроходимость, знала только, что Дебби либо плохо, либо очень плохо.

Мистер Свифт сочувственно сказал, что Дебби, может быть, плохо, а может быть, и нет (не догадываясь, что выражение «может быть» включает и «да» и «нет»), и еще сказал, что мы не должны винить себя. До этих его слов я себя не винила, потому спросила, почему он думает, что мы можем винить себя.

– Я имею в виду, что вы не должны думать, будто виноваты в том, что Дебби, возможно, съела нечто, способное вызвать непроходимость.

– Мы себя не виним, – сказала я.

Расстроенная, я хотела прояснить ситуацию на случай летального исхода и попыталась представить, как я живу с осознанием, что, возможно, виновата в смерти Дебби, хотя, скорее всего, в ней не виновата.

– Я имею в виду, что лабрадоры – жадные попрошайки, склонные хватать всякую гадость, что и может послужить причиной подобных расстройств. И вы не должны думать, что это ваша вина, – продолжал ветеринар.

Мистер Свифт дал Дебби дозу какого-то лекарства, погладил ее по горлу, чтобы она его проглотила, и сказал нам очень внимательно за ней наблюдать. Через пару часов на газоне лежала куча чайных пакетиков в какой-то травянистой пене. Мы забыли, что за Дебби нужно было наблюдать, но согласились, что пакетики, видимо, и вызвали непроходимость, которую подозревал ветеринар.

Мама позвонила мистеру Свифту, и вечером он зашел и посмотрел на чайные пакетики, которые мы оставили на газоне, где Дебби пронесло. Он потыкал в них палочкой и, согласившись с нашим предположением, сказал: «Похоже, они частично переварены». Он имел в виду, что Дебби съела пакетики, а потом их выкакала.

Он поздравил Дебби, которая почти пришла в норму, энергично потрепав ее по холке, и выпил с мамой в ее гостиной, и не уходил, пока мы все не пошли спать, и, возможно, занялся с мамой сексом. Определенно так, если верить сестре, которая сказала, что слышала доказательства, в том числе стоны мистера Свифта и его слова «невероятно».

Сестра не давала мне спать, гадая, что же такое мистер Свифт мог счесть невероятным.

– Как ты думаешь, он имеет в виду, что секс невероятный или сам факт того, что они занялись сексом?

– Ты это о чем? – спросила я.

– Это это – или только идея этого? – размышляла она.

Она все время задавалась подобными вопросами, с тех пор как перешла в среднюю школу и готовила проект по теме «Познание». Она будто откатилась назад и постоянно задавала вопросы и размышляла о вещах, с которыми раньше разобралась бы с легкостью.

– А для тебя бы что это было? – спросила я.

– О, для меня идея этого, но это только для меня, – сказала сестра, – у меня философский склад ума.

После этого Дебби еще не раз посетила ветеринара. У нее удалили прибылые пальцы, она сдала всяческие анализы, ей даже почистили зубы. Мама выглядела вполне счастливой и купила нам двух кроликов, которых звали Бенджамин и Берти, и они тоже несколько раз сходили к ветеринару.

Однажды мама вызвала мистера Свифта к одному из пони, но забыла, кто из них предположительно занемог, поэтому нам пришлось с ходу что-то придумывать. Сестра – как человек с хорошим воображением – сказала, что видела, как Саша хромает. Мистер Свифт попросил сестру провести Сашу по дорожке, пощупал его бабки, а потом зашел выпить чашечку кофе, и мама дала ему пощечину, и он умчался в своем «вольво».

Мы обратились к маме с вопросами, и она сказала, что все очень плохо, но никаких подробностей не сообщила. Она говорила не о Сашиной ноге – это-то мы знали.

Я заранее знала, что от пони Максвелла будут одни неприятности. Так оно и оказалось. Я не хочу писать о нем слишком много, потому что планирую целую книгу, посвященную ему, а в этой он сыграет только эпизодическую роль.

Вначале он вел себя так странно, что я со страхом гадала, что все это значит. Позер, иллюзионист, способный сбежать из запертого помещения, вор и само воплощение эгоизма. Пони Максвелл был необыкновенным пони, и, разумеется, свалился он на меня – мое вечное везение.

Если я садилась на Максвелла верхом, когда ему этого не хотелось, он старался скинуть меня, когда трусил мимо дерева или стены. Когда же я научилась держать равновесие, он поменял тактику: резко наклонялся вперед, будто споткнулся, рассчитывая, что я перелечу через его голову, когда же я научилась вовремя пригибаться, он взял за обыкновение вставать на дыбы. Правда, проделывал это только в тех случаях, когда ему не хотелось гулять. А, честно говоря, гулять он любил. Но если ему вдруг приспичило домой, он просто разворачивался, и все тут.

Если же на него садилась сестра, он вел себя гораздо покладистей, потому что она была опытной наездницей и не стеснялась использовать стек. Я же была из тех, кто не распускает плеток, и Максвелл это понял сразу. Дошло до того, что я не могла выезжать вместе с сестрой, потому что Максвелл так ее доводил, что она хлестала его прутиком бузины. И если он видел, что сестра намерена составить нам компанию, то отказывался следовать за ней, предчувствуя побои.

В истории, которую я хочу поведать, речь идет о том, как мы завели Максвелла на второй этаж, и о том, какие неприятности это повлекло. Мамы тогда дома не было. И хотя позже мы не сказали ей, что именно произошло, она сама догадалась. А узнав подробности, повела себя как обычная вредная мама и заставила нас в качестве наказания вычистить курятник (обычно этим занимался мистер Гаммо), после чего во мне пробудилась неприязнь к курам. Наказание показалось мне несправедливым, потому что мы ведь не затаскивали Максвелла на второй этаж силком, он сам пришел, а мы его просто позвали – никто же не думал, что он и в самом деле поднимется. Он совладал с лестницей, поскольку был воистину необыкновенным пони. Необыкновенным пони, которого мы купили по настоянию мамы и которого я вообще не хотела.

Я попыталась разъяснить это маме, но она терпеть не могла длинные предложения и мнение свое составляла по первым словам.

– Мы не совсем завели Максвелла на второй этаж, – начала я, но, прежде чем успела продолжить, мама обвинила меня в том, что я пытаюсь выдать черное за белое.

День тот начался неплохо. Мама уехала в больницу на такси – «форде зодиаке» Дениса, механика на пенсии. Она не хотела сама вести машину, потому что целью ее поездки был аборт. Отцом являлся мистер Олифант (и, по моему убеждению, ему и следовало ее отвезти), и, похоже, он пришел в ужас, услышав о беременности, потому как у него уже имелось шестеро детей от жены, ужасно прилипчивой женщины, которую мы видели на Летней ярмарке, она тогда все норовила пройтись с ним под ручку, и это несмотря на терпящий крушение брак.

Мама сказала, что в результате расстроилась в два раза сильнее – из-за того, что мы повели себя так по-дурацки, когда она была на ужасной процедуре и чувствовала себя совершенно несчастной.

А произошло вот что.

Мама уехала в «форде зодиаке» механика на пенсии, а мы пошли играть на ее кровати под балдахином – мы любили там играть, но нам редко представлялась такая возможность, потому что обычно кровать была занята мамой.

С кровати через открытые балконные двери мы увидели, что Максвелл вырвался из загона и нюхает в саду все подряд – любимое его развлечение. Мы позвали Максвелла в стиле его бывшего владельца из школы верховой езды («подь сюды, подь сюды») и, к нашему невероятному удивлению и восторгу, вскоре услышали цоканье копыт по интересной лестнице. И вот Максвелл возник в дверях маминой спальни и ловко процокал по полированному деревянному полу, его большие карие глаза в обрамлении каштановых с черными кончиками ресниц с удивлением взирали на неведомое место. На краткий миг я даже ощутила симпатию к нему. Не стану отрицать, он был красивым пони. Куда красивее серого, несколько невыразительного Саши.

К сожалению, Максвелл ступил на ковер, споткнулся и забеспокоился. В следующий миг он зацепился за ниспадающий на пол полог, сорвал его с латунных колечек, и ткань накрыла его. Максвелл яростно замотал головой, задел изящную мамину табуретку из грецкого ореха, она отлетела в сторону и с треском переломилась пополам.

Затем Максвелл процокал обратно на лестничную площадку, и там-то он обнаружил окно. Максвелл громко заржал и ткнулся мордой в сводчатое окно. Стекло задребезжало, взвизгнуло и чудом не разбилось. В этот момент на улице мистер Ломакс, кандидат от Либеральной партии, расклеивал плакаты со своей политической программой, он посмотрел наверх, и лицо его сделалось невероятно обиженным.

Мы с сестрой сбежали вниз по ступенькам, крикнув Максвеллу следовать за нами. Но он торчал наверху широкой лестницы, трясся всем телом и бил копытом, словно не пони, а психованный бык.

– Пошли, Макс, пошли! – закричала сестра.

Но он не пошел. Только ржал и бил копытом.

– Подь сюды, гаденыш! – закричала я, вся во власти отчаяния, и ответственности, и досады, и понимания, что так и знала, что произойдет нечто подобное (учитывая, какой он необыкновенный и харизматичный пони).

Сестра сказала:

– Руганью делу не поможешь.

Она ушла, вернулась с ведерком орешков и потрясла им.

– Сюда, Макс, сюда, – принялась умасливать она пони.

Вдруг в прихожей рядом с нами оказался мистер Ломакс в своих светло-коричневых сапогах.

– Отойдите назад, – велел он, – а то вдруг он неожиданно прыгнет.

– Он не прыгнет, он спокойный пони, – возразила сестра.

– Это горный валлийский пони, – добавила я, – он может открыть кран копытом.

Тут выяснилось, что мистер Ломакс кто-то навроде эксперта по психологии пони.

– В непривычной обстановке пони могут совершать самые несвойственные им поступки, – сказал мистер Ломакс. – Сомневаюсь, что в его теперешнем состоянии он сообразил бы, как открыть кран, он едва не обезумел от того, что вы позволили ему выглянуть из окна второго этажа.

– Это плохо? – спросили мы.

– Чертовски плохо. Никогда не позволяйте лошади смотреть из окна второго этажа, это мой совет всем, кто любит заводить их в дом, – сказал мистер Ломакс. – Если уж вам нужно завести лошадь в дом, сначала задерните шторы.

Мистер Ломакс сказал, что ситуация очень сложная и в идеальном мире Максвелла свели бы вниз хвостом вперед четверо мужчин, наложив ему губную закрутку, а если бы попытка не удалась, ему бы пришлось дать успокоительное. Сестра заявила, что она против закруток, а мистер Ломакс заметил, что губные закрутки вполне гуманны, в отличие от ушных, которые никогда не следует применять. Они поспорили по поводу закруток, а потом мистер Ломакс попросил сестру принести что-нибудь, что можно использовать в качестве шор, если она не возражает против шор. Сестра принесла верх от бикини – на ее взгляд, он как раз нужного покроя. Мистер Ломакс направил нас в более безопасную зону прихожей, и мы все посмотрели на Максвелла, который стоял и потел наверху. Мистер Ломакс ползком взобрался по лестнице и хотел уже напялить лифчик Максвеллу на глаза, но не успел он завязать бретельки, как Максвелл перепрыгнул через пролет, проломил перила, рухнул на паркет внизу, где и остался лежать, а брюхо у него при этом ходило ходуном. Ни я, ни сестра не осмеливались приблизиться к нему. Мы просто смотрели на него – не дыша, как накануне, когда нашли подбитого дикого голубя.

Перед моими глазами промелькнуло, как мы за копыто выволакиваем тело Максвелла через переднюю дверь, – другого варианта просто нет. Но только я представила себе, как миссис С. Борода бежит через улицу, чтобы нас отчитать, как Максвелл встал. Он огляделся по сторонам, встряхнулся, медленно проследовал через кухню, толкнул заднюю дверь, вышел и принялся щипать траву своими шестилетними зубами.

– Боже, – сказала сестра.

Она поблагодарила мистера Ломакса за помощь, и он дал ей пару плакатов Либеральной партии, чтобы она вывесила их в окне второго этажа.

Маме пришлось остаться в клинике на ночь, и к нам приехала бабушка. Увидев разрушенные перила, она спросила, что случилось, и мы ответили, что это сделал Максвелл. Бабушка впала в замешательство, ибо она не знала, кто такой Максвелл, но не хотела признаваться в этом и спрашивать, кто это такой.

А мама, вернувшись, позвонила мистеру Ломаксу и попросила его отремонтировать перила, и, конечно же, он знал, кто виновник, и вся правда вышла наружу. И как часто случалось, мы с сестрой не продумали, что сказать маме.

– Мистер Ломакс сказал, что вы затащили одного из пони вверх по блядской лестнице, – сказала измученная мама.

– Не совсем, – начала я.

Вот тут-то мама и рассердилась, а нам пришлось чистить курятник. Я боялась, что мистер Ломакс в красках распишет, как все было, но, к счастью, он позвонил и оскорбил маму, попросив ее выписать чек авансом, чтобы он получил деньги до начала работ. Либо так, либо наличными. И мама сказала, что не стоит ему беспокоиться, она позовет кого-нибудь еще.

Ни я, ни сестра не забыли правило о лошадях и окнах второго этажа, и с тех пор я ни разу не приглашала лошадь в дом. И то, что при прерывании беременности иногда приходится остаться в больнице на ночь, я тоже не забыла.

Лонглейди уезжали в Америку на целых две недели – этот отпуск был мечтой всей их жизни. И еще они должны были встретиться с серьезно больной родственницей миссис Лонглейди, которая жила в Бостоне. Мелоди прыгала от радости – она мечтала увидеть Бостон осенью.

Мистер Лонглейди в отпуск ехать не собирался, потому что, по словам Мелоди, он посмотрел американский фильм о водителе-психопате, после которого ему снятся кошмары, кроме того, так можно было купить на один билет меньше, и кто-то же должен сторожить дом и кормить пчел.

Поездка Лонглейди в Америку была уже близко, когда мама решила обрисовать нам, как обстоят дела в финансовом смысле (весьма плохо). В 1970 году компания «Вогел» получила Королевскую премию в области промышленности, рассматривалась как пример успешного бизнеса и спонсировала открытие нового факультета в университете. Но к 1972 году у нее начались серьезные проблемы, и, к сожалению для нашей мамы, самые большие проблемы возникли у подразделения «Детали машин Вогел», акциями которого она владела. Настолько серьезные, что выплата дивидендов не планировалась. Кроме того, ее сбережения почти полностью ушли на оплату счетов, о которых она даже не знала. Таких как огромный счет из магазина мисс Вудс.

Счет из магазина мисс Вудс оказался в десять раз больше, чем мама предполагала. И мама сделала то, что делают люди, получая подобные счета, – она попросила прислать все детали. Увидев разбивку по позициям, мама резко вобрала в грудь воздух, при этом раздался такой звук, как будто машину занесло.

– Холодная нарезка? – сказала она. – Да тут фунты и фунты холодной нарезки.

– Что такое «холодная нарезка»? – спросила я.

Сестра взяла у нее детализированный счет, посмотрела и спросила:

– Что такое «холодная нарезка»?

– Ветчина, – сказала мама, – фунты и фунты ветчины.

– И куча вот этого, смотри, – показала сестра, – что это такое?

– Табак, – сказала мама. – Я сердиться не буду, – сказала мама, – но кто-нибудь из вас брал ветчину и табак в магазине мисс Вудс?

Мы ответили, что определенно не брали. Но она знала, что это не мы, еще до того, как задала вопрос.

– Как он мог съесть столько ветчины? – громогласно вопросила она.

– Он и в самом деле любил ветчину, – сказала сестра.

– Но фунты и фунты ветчины? – Мама в ужасе покачала головой.

Мы уже давно прекратили есть все, что походило на ветчину. Сестра как-то пообщалась с молоденькой продавщицей, и та сказала, что если вы не видите, к какой части тела относится мясо – например, ножка или крылышко, – то, скорее всего, это всякие измельченные жилы, и ноздри, и губы, и т. д.

Но мы и раньше не жаловали ветчину. Она бывала трех типов: традиционный окорок в хлебных крошках с имбирем, который словно прибыл из «Сказки о двух вредных мышках»; ливерная ветчина выглядела простецки, и ее явно без всякого смущения делали из обрезков губ и сухожилий, подсыпав овсянки; наконец, худший сорт – язык, целый язык, выдернутый из горла и выглядевший ужасающе гротескно. Стоя между холодильником и резательной машинкой, мисс Вудс прижимала эти страшные куски мяса к своей груди, словно больших жирных младенцев.

Помимо обычных причин не любить ветчину (вид, запах и смерть свиньи), мне не нравилось влияние, которая ветчина, похоже, оказывала на жителей нашего прихода. Старушки пешком ковыляли из дальних деревушек за ливерной ветчиной, покупали кусочек и возвращались на следующий же день за новым. Домохозяйки покупали разную ветчину – на сэндвичи для всей семьи в течение недели.

Магазин мисс Вудс никогда не пустовал. Не было такого, чтобы, зайдя в магазин, вы ждали, когда она появится из служебного помещения. Там вечно стояла очередь за ветчиной. И мисс Вудс даже не коптила ее сама. Она покупала ее у того же мясника, что и хозяева кооперативного и сетевого продуктового магазинов. Но людям нравилось стоять в очереди за ветчиной и смотреть, как мисс Вудс сражается с ней, кромсая на ломти.

Меня раздражала популярность ветчины, ведь не было в ней ничего особенного, а еще меня раздражало, что она заполонила наш счет, хотя мы терпеть ее не могли.

Сестра напомнила маме, что ей следует обратиться за советом по поводу счетов и прочего к бухгалтеру. Сестра знала нужную лексику, потому что мы уже разыграли небольшую, насыщенную информацией сценку из пьесы по этой теме, над которой сейчас работала мама.

Я играла маму, а мама играла папу (точнее, его голос по телефону).

В следующей сцене моя сестра играла бухгалтера, мистера Бокса.

Мама, выступая в качестве режиссера, сказала: «Мистер Бокс куда менее радостный, чем ты изображаешь, играй его так, как будто он меня укоряет».

Итак, из пьесы стало ясно, что дела не только обстоят плохо, но и что мама не имеет четкого представления об акциях, боится бухгалтера и, следовательно, точно не знает, насколько отчаянно ее положение. Ничто из этого не оказалось для нас шоком. Просто теперь нужно было думать и об этом.

Я и в самом деле стала думать об этом, и, точно как Шерлока Холмса, меня посетило четкое воспоминание об обыске в доме Лонглейди, что я провела в поисках Буфо, лягушонка. Тогда я заметила кое-что такое, что тогда меня не заинтересовало, неважную деталь, и зарегистрировала ее в своем мозгу на потом.

И вот что это было – я заметила, что мистер Лонглейди работал за буфетом, который также выполнял роль письменного стола, хотя и узкого, находившегося в коридоре, потому что на месте его кабинета устроили душевую для миссис Лонглейди. Мистер Лонглейди работал, справляясь с потрепанным старым учебником, который назывался то ли «Бухгалтерский учет по методу “Дюпон”», то ли «Возврат на инвестиции по методу “Дюпон”», что-то в этом роде.

Я рассказала сестре об этом воспоминании и предложила добавить мистера Лонглейди в Список. Я не имела в виду, что он должен встать у руля, или вести с мамой взрослые разговоры, или заняться с ней сексом, но благодаря своему бухгалтерскому образованию он мог помочь ей разобраться в финансах, научить управлять ими и так вывести ее из финансовых затруднений, в которых она, вне всякого сомнения, находилась. Тем более что миссис Лонглейди не будет маячить, поскольку отправится в отпуск своей мечты смотреть на Бостон осенью.

Сестра напомнила, что мистер Лонглейди был включен в Список уже на ранней его стадии, и как раз для таких случаев. Это действительно было так, я просто не замечала этого имени – вот каким мистер Лонглейди был незаметным, хотя в Списке его имя было вписано синей ручкой. Как бы то ни было, мы составили следующее письмо:

Потом, когда трое из четырех Лонглейди благополучно отбыли на встречу с Бостоном, а мы ждали, покажется ли мистер Лонглейди, взволнованная мама вошла в детскую, держа письмо, которое мы ему направили.

– Что это? – спросила сестра, прекрасно зная, что это.

– Это письмо от меня мистеру Лонглейди, – сказала мама.

– А зачем же ты ему пишешь? – спросила сестра.

– Я ему не пишу, я никогда не писала мистеру Лонглейди, но он только что зашел и показал мне это письмо. Кто-то написал ему от моего имени, – сказала мама и добавила, что некто, она даже вообразить не в силах, кто именно, написал мистеру Лонглейди о наших сугубо частных семейных делах.

– А что там говорится? – спросила я.

Сестра прочитала письмо озадаченным тоном с озадаченным выражением лица.

– Я не понимаю, – сказала она.

Мама приготовила себе кофе и попыталась сообразить, кто мог написать письмо и зачем. Она достала дополнительную чашку для мистера Лонглейди, который отлучился покормить пчел и должен был вернуться с минуты на минуту.

– Стиль действительно похож на мой, – сказала мама, имея в виду письмо, – но как будто я старше и более официальна.

В дверях появился мистер Лонглейди, и они сели выпить кофе.

– Извините, – сказала мама, – я так смущена и представить себе не могу, кто мог это сделать.

– Вам не за что извиняться, – сказал мистер Лонглейди, – все это гнусная клевета.

– Ну, то, что в письме говорится об акциях, вполне справедливо. Да и в прочих отношениях там почти все верно. Не знаю почему, но денежные потоки как будто бы пересохли.

И они стали обсуждать ситуацию.

– Стыдно признаться, но во всех денежных вопросах я совершенно безнадежна, – сказала мама.

– Это может быть непросто, – согласился мистер Лонглейди, что было совсем непохоже на укоряющего мистера Бокса. – Если хотите, я посмотрю ваши бумаги и, если смогу, что-нибудь посоветую.

Мистер Лонглейди провел у нас весь день и пообедал с нами, а поскольку, как и все другие мужчины, с которыми я когда-либо была знакома, обожал омлеты, на обед мы ели омлет с сыром и хлебцами. Часть документов он прочитал, часть взял с собой и на следующий день пришел поделиться своими соображениями.

И речи не было о том, чтобы ему встать у руля. Во-первых, счета – это слишком важно, а во-вторых, он признался, что в последнее время страдает от язвочек во рту и грудного кашля.

Мамино финансовое положение в высшей степени встревожило мистера Лонглейди. Он сказал, что от маминых акций не приходится ждать вообще никаких денег, и предложил ей срочно переговорить с папой. Мама объяснила, что ей не хотелось бы просить еще денег, в особенности после в высшей степени унизительного случая с «Экклес Топаз». Мистер Лонглейди сказал, что она должна в срочном порядке прояснить финансовую ситуацию.

Мистер Лонглейди, прибывший в одной рубашке, уселся за кухонный стол, он изучал бумаги, постукивая пальцем по строкам с цифрами в банковских выписках. И поминутно вопрошал, куда же ушли все эти деньги.

Через некоторое время он сказал:

– Миссис Вогел, я думаю, вы мне не все документы показываете.

И мама признала его правоту.

– Все указывает на то, что вы заложили этот дом, чтобы выплатить часть долгов, – сказал он.

Так оно и было. Тут мама расплакалась, и мистер Лонглейди проявил большую доброту и сказал, что она не должна винить себя и т. д.

Проблема заключалась в следующем. Как-то так получилось, что у мамы было очень мало живых денег, только акции, с которых понемножку поступали деньги, и на них она и жила. Акции там и сям она продала, и другие акции она тоже продала, а акции «Деталей машин Вогел» она продать не могла, потому что получила их при разводе вместо алиментов. Но она получила акции того подразделения, которое долгие годы едва держалось на плаву, и они никогда особенно много не стоили, и теперь, когда другие подразделения страдали от рецессии и не могли помочь, ДМВ опустилось на дно и практически перестало существовать.

Несмотря на богатый опыт – мать ее не любила, школа-пансион, где не приветствовалось воображение, исключение оттуда за хорошее воображение, брак с иконоборцем, – мама оказалась не готова к такому необыкновенному повороту событий, ей, как и многим представителям ее класса, и в голову не приходило, что с ней вообще может произойти что-то плохое.

Она заложила наш дом, чтобы помочь Чарли закончить отделку домиков, и когда деньги ДМВ перестали поступать, мама вдруг в буквальном смысле осталась ни с чем.

Мистер Лонглейди заходил к нам всю следующую неделю и просматривал документы, папку за папкой, и даже поговорил с банком в качестве маминого представителя и рассказал ей о возможных вариантах. Мистер Лонглейди сказал, что один вариант – перезаложить дом, а другой – продать дом и купить менее дорогой. Мама кивнула. А потом вдруг ему потребовалось ехать в аэропорт – встречать жену и дочерей.

Мама поблагодарила его, она даже сказала, что он сделал все возможное и невозможное и она не знает, как его благодарить, и дала ему тюбик геля для лечения язвочек во рту, который она купила в аптеке, где ей выдавали лекарства по рецепту. После того как мистер Лонглейди ушел, мама некоторое время сидела, театрально обхватив голову руками.

– Ты перезаложишь дом? – спросила я, дабы напомнить о ключевой части рекомендаций мистера Лонглейди.

– Я уже это сделала, – сказала мама, – я просто не показала ему эти бумаги. Думаю, нам придется продать дом, это практически то же самое, только нам еще придется переехать.

Несколькими месяцами ранее Крошка Джек участвовал в национальном конкурсе, где можно было выиграть велосипед. Он с легкостью ответил на несколько вопросов о безопасности при езде на велосипеде, написав, что нужно не забывать о тормозах и показывать жестами, что поворачиваешь, и так далее, но завис на придумывании рекламного слогана, потому что в рекламе Крошка Джек был не силен, и он обратился к маме.

И вот что придумала мама:

Мама выдала стишок не задумавшись. Но Джеку не понравилось:

– Это слишком длинно, это стихотворение, им нужен только слоган.

И Джек придумал сам: «“Кооператор” – твой свежий друг».

Это был хороший слоган, но он бы никогда до него не додумался, если бы мама не упомянула свежесть в своем стихе.

Мы совсем забыли о конкурсе, но оказалось, что свежесть и в самом деле вела к успеху, и на этой неделе (неделе бухгалтерских прозрений) мы узнали, что Крошка Джек выиграл приз. Джек сам не мог получить его, потому что участвовать в конкурсе можно было только лицам старше 18 лет, поэтому маме пришлось явиться на церемонию, где ей прилюдно должны были вручить один из трех возможных призов – велосипед или одну из двух корзин: первая с разнообразными сырами и светлым пивом, а вторая с чатни, джемами и консервами.

Люди, явившиеся на торжественную церемонию, где член местного совета раздавал призы, похоже, расстроились, когда маме присудили велосипед, а ее слоган похвалили за простоту и за упоминание свежести. Одна старушка даже закричала: «И хватило же у нее наглости претендовать на велосипед! Да она может десять таких купить».

И никто не хлопал, пока мама катила велосипед через толпу. Мужчина из «Геральд» и женщина из «Меркьюри» сфотографировали, как она спешно уезжает, и мне было очень неуютно. Лица собравшихся выражали скуку или отвращение. Когда мы оказались в безопасности садика за нашим домом, мама уронила «Рэйли Суперб», закрыла лицо трепещущими руками и некоторое время так стояла. Мы все замерли, как бы в знак уважения.

Потом, когда мама уже почти пришла в себя, к нам зашел мистер Лонглейди, чтобы поработать со счетами. Мама поставила кофейник, и они уселись за кухонный стол.

– Крошка Джек выиграл велосипед, – сказала она, – так что на нашем пути встречаются не только невзгоды.

И тут снова позвонили в дверь, это была миссис Лонглейди. Услышав ее голос, мистер Лонглейди шмыгнул в кладовку.

– Поздравляю, слышала, вам повезло, – произнесла миссис Лонглейди.

– Это не везение – мы не в лотерею играли, – ответила сестра, – мы победили в конкурсе.

– Что ж, поздравляю, вы молодцы, – сказала миссис Лонглейди.

Мы ждали, когда миссис Лонглейди снова заговорит, но она не заговорила, и некоторое время они с мамой молчали. Мама понимала силу молчания и знала, что отчаянное желание заполнить паузу словами может поставить человека в невыгодное положение. Но миссис Лонглейди, похоже, тоже знала о силе молчания, и, к нашей досаде, мама сдалась первой. Что объяснимо, она ведь только что прошла через унижение: выиграла велосипед, когда никто не хотел, чтобы она его выиграла, и увезла его прочь, сопровождаемая сотней злобных гримас.

– Так чем же мы можем вам помочь, миссис Лонглейди? – нехотя сказала мама, ставя себя в невыгодное положение.

– Я тут думала: что вы планируете делать с «Рэйли Суперб»? – сказала миссис Лонглейди, довольно хмыкнув.

– В каком отношении? – спросила мама.

– Ну, я предполагаю, что вам он не нужен, и подумала, что вы, возможно, захотите кому-нибудь его пожертвовать, – сказала миссис Лонглейди.

– Нет, я пока планирую оставить его у себя, – сказала мама.

– Меня это удивляет, – сказала миссис Лонглейди, – я-то думала, что вы захотите отдать велосипед тому, кому он нужнее.

– Вероятно, я и отдам его кому-нибудь, – сказала мама.

– Могу я поинтересоваться кому? – спросила миссис Лонглейди.

– Моему сыну Джеку, – сказала мама и показала на Крошку Джека.

– Но я имею в виду в благотворительных целях, – сказала миссис Лонглейди. – Вы знаете, в деревне думают, что с вашей стороны было дурно вообще участвовать в этом конкурсе.

– В самом деле? – спросила мама. – Почему же это?

– Потому что у вас и так столько всего, а тут кто-нибудь другой имел шанс что-то выиграть.

– Что же, спасибо, что зашли, – сказала мама.

Она проводила миссис Лонглейди и захлопнула за нею дверь.

Совершенно багровый мистер Лонглейди вышел из кладовки.

Другой человек мог бы заключить маму в объятия и поцеловать ее в губы. Но руки мистера Лонглейди дрожали, как мамины незадолго до этого, и было похоже, что его сейчас стошнит.

Список мужчин оскудел, как вдруг в деревню приехали два новых доктора. Доктор Кауфман никуда уезжать не собирался, просто население деревни увеличилось в три раза благодаря тому, что к ней присоединились разные деревушки, которые раньше были совсем далеки от цивилизации, а по соседству построили два жилых комплекса. Чтобы лечить всех этих дополнительных больных и их хворых детей, деревне потребовались новые доктора.

Мы с сестрой услышали новость об этих двух новых докторах от миссис С. Бороды, рассказавшей нам, что один из докторов хорош собой и почти разведен, а другой – женщина, и к ней, наверное, лучше не обращаться, разве что возникнет какая женская проблема. Мы с сестрой сосредоточились на докторе Нормане (докторе-мужчине).

– Мужчина, разведенный, опытный и доктор, – прошептала я, пока мы шли домой от миссис С. Бороды.

– Посмотрим, – сказала сестра, со свойственной ей иррациональностью негодуя на новичка за то, что он внезапно появился в деревне, но отсутствовал в Списке.

Несмотря на положительные качества доктора, она отказывалась даже рассматривать его кандидатуру в качестве человека у руля, не подвергнув предварительному осмотру. Я же полагала, что это мелко и глупо, потому что на самом деле все указывало на то, что он идеальный человек у руля и, по-моему, должен немедленно возглавить Список, но сестра объявила, что она остается полноправной хозяйкой Списка, несмотря на то что после помутнения рассудка, когда она включила в Список мистера Несбита, слегка угомонилась на этот счет.

По прихоти судьбы мы стали первыми жителями деревни, которые встретились с новым доктором-мужчиной при исполнении им своих профессиональных обязанностей, что дало нам преимущество по сравнению со всеми остальными охотницами на мужей. Мы пошли показать доктору Кауфману неприятную ссадину на локте Крошки Джека, но доктор Кауфман срочно уехал (кто-то лишился пальца), и новому доктору, который буквально въезжал в этот день во временное жилище, пришлось срочно подменять его.

Доктор Норман явно еще не слышал о том, какая наша семья ужасная и безответственная, потому что был с нами чрезвычайно любезен и ничего не подозревал. Правда, не исключено, что он, как доктор Кауфман, решил не обращать внимания на нашу дурную репутацию и быть с нами любезным вопреки ей. Как бы то ни было, увидев, какой он новый и красивый, сестра кивнула и посмотрела на меня, и я поняла это так, что она внесла его в Список (мысленно), а поскольку Крошка Джек стоически переносил свои страдания, мы могли завести светскую беседу.

Поэтому, пока доктор Норман обрабатывал ссадину, я, не мешкая, приступила к делу.

– У вас есть дети? – спросила я.

– Да, – ответил он, – есть сын, ему девять лет.

– Вы часто с ним видитесь? – спросила я.

– Да, каждые вторые выходные, и как раз эти выходные он проведет со мной.

Последовала небольшая пауза, и сестра вздернула брови.

– Если хотите, приводите его к нам посмотреть на пони, – сказала она.

– И на наш домик на дереве, – сказала я, подумав, что любой нормальный девятилетний ребенок, пожалуй, предпочтет домик на дереве.

– И моих римлян, – сказал Крошка Джек.

Доктор Норман улыбнулся и сказал:

– Что же, это очень любезное предложение, вполне возможно, я и приду… если ваша мама не возражает.

Он посмотрел на маму, и она сказала:

– Это было бы великолепно.

– А как его зовут? – спросила я, имея в виду девятилетнего сына.

– Ну, я зову его Двухпенсовиком, – сказал доктор, хихикнув.

Мы пошли домой, у Джека локоть был перебинтован, и каждый высказал свое мнение по поводу имени Двухпенсовик.

– Двухпенсовик? – сказала сестра. – Ну и имечко.

– Это просто прозвище, видимо, папа мальчика его придумал, – сказала мама, выступая за справедливость.

– Да, как Креветка, Малышок и Веснушка, – сказала я, вспомнив имена трех милых американских братцев в книжке, которую я читала.

– Но это же такая жалкая сумма, – сказала сестра, – с финансовой точки зрения, ну, двухпенсовик, вот что на него купишь?

– Да, на мелочь ничего не купишь, – сказал Крошка Джек.

Брат и сестра говорили с таким цинизмом и были так критично настроены, как будто заразились от других жителей деревни. Неужели можно осуждать новенького за такую невинную вещь, как прозвище?

Доктор Норман поселился за домом доктора Кауфмана в одном из новых домиков, которые вообще-то спроектировали для стариков, поэтому вдоль дорожки в садике тянулись перила и споткнуться там было не обо что. Он арендовал дом номер 10, но тот был не совсем готов, поэтому доктор расположился в доме номер 16, который до того предназначался одной даме (но она сама была не совсем готова).

Миссис С. Борода услышала, что мы посетили доктора Нормана, перешла через дорогу и сообщила нам дополнительную информацию – все, что ей удалось узнать. Во-первых, после того как доктор Норман и его жена перестали вести себя друг с другом как разумные люди, доктору Норману пришлось покинуть дом, где он раньше проживал с супругой, в некоторой спешке. Кроме того, новая должность требовала от него выезжать на вызовы. А еще у него есть девушка, раньше она была его пациенткой или, может быть, медсестрой, в любом случае что-то тут было не совсем чисто. А во-вторых, доктора-женщину очень удобно звали доктор Гёрли.

Тем же днем сестра написала доктору Норману.

Мы переехали в пятницу с помощью мистера Ломакса. Помогал он нам безвозмездно.

Мистер Ломакс все еще присутствовал в нашей жизни, хотя и оказался с гнильцой. Сестра не сомневалась, что он не знает, что нам известно о его связи с Чарли Бэйтсом, и хотя ее, как человека добродетельного, так и подмывало ткнуть ему в лицо все его неблаговидные поступки и общую порочность, сестра решила, что польза Ломакса в качестве раскаивающегося мастера на все руки слишком велика, чтобы отказаться от нее во имя отмщения и торжества справедливости.

– Но почему же он тогда нам так помогает, если он не знает, что нам известно? – спросила я.

– Сам-то он знает, и этого достаточно, – сказала сестра.

Она меня не убедила, но я и не настаивала, поскольку не считала мистера Ломакса безнадежно испорченным. Однако должна сказать, мне казалось неправильным держать в неведении Крошку Джека, который сразу же почувствовал в мистере Ломаксе плохое. Было бы справедливо вознаградить его интуицию. Я поделилась этим соображением с сестрой, а она сказала, что людям навроде Джека не нужно признание их прозорливости. Если ты все знаешь, то ты все знаешь и не ждешь от людей постоянных подтверждений своей правоты.

День начался хорошо. Все было упаковано в коробки, в мешках возле мусорных баков лежала куча мусора. Мама постоянно напоминала нам, что на Уиллоу-роуд в «Платанах» мало места и нам следует взять только то, без чего мы никак не можем обойтись или с чем не можем расстаться. Я упаковала одежду, и «Монополию», и «Скрэбл», и мою коллекцию альбомов для скрапбукинга, и веер, который мне привезли из Испании. В день переезда мы восемь раз съездили туда и обратно в новехоньком фургоне мистера Ломакса.

Б́ольшая часть крупной мебели и в самом деле осталась в доме и перешла в собственность доктора Гёрли и Шилы – например, кухонный стол, потому что он был слишком велик, и другие вещи, слишком ценные, чтобы перевозить их на новое место.

Позвольте описать наш новый дом. На первом этаже располагались две комнаты. Кухня и зал. Мистер Ломакс отделил часть зала перегородкой из ДСП, чтобы у мамы получилась спальня. Оставшаяся часть зала соединилась с кухней и стала нашей игровой. Никогда раньше у нас не было зала, и мы точно не знали, зачем они нужны людям. Мама, которая раньше вздрагивала при слове «зал», сказала, что он навроде гостиной, только там сидят не чинно, а лениво развалясь, и еще обычно зал меньше. На втором этаже находились две спальни, и на одной из дверей висела розово-сиреневая табличка «Комната Лиззи». Вспоминая об этом (теперь-то это кажется смехотворным), я едва ли способна выразить в словах чувство, что меня посетило при виде таблички. Это был знак, что переезд сыграет в нашей жизни самую положительную роль, что именно это нам и нужно. Я извинилась перед сестрой за то, что ее имени на двери нет, ведь комнату нам предстояло делить с ней, и тут она сказала кое-что, потрясшее меня.

– Ну, тебе предстоит провести здесь существенно больше времени, чем мне, – сказала сестра.

И я на мгновение задумалась о жизни без сестры. Я почувствовала тошноту, которую, наверное, чувствовал Чарли, когда он размышлял о космосе и бесконечности, и меня это напугало. Я не хотела даже представлять себе такого, и глаза у меня защипало, и я ощутила запах перца. Оглядываясь назад, я вижу, что вела себя немного непоследовательно: сначала впала в эйфорию от дурацкой таблички с именем, а затем в отчаяние от простой констатации факта. Это была не реакция на новый дом, или комнату, или даже на мысль о том, что в будущем сестра покинет нас. Просто переезд всегда выбивает из равновесия и поселяет в душе сумятицу.

Но продолжим обход нового дома. Там имелась сыроватая ванная комната со стенами в бледно-розовой плитке и темными пятнами на ковровом покрытии у ванны и унитаза. Вот и весь дом. Массивные лестничные ступени шли так круто, что Дебби так и не отважилась забраться наверх, а остальные спускались и поднимались с предельной осторожностью, ухватившись за веревочные перила, чего Дебби, будучи лабрадором, сделать, конечно же, не могла.

Повсюду были встроенные шкафы и полки, имелся и угловой шкаф, треугольный и бесполезный. Садик за домом представлял собой лужайку, на краю которой был похоронен кролик. Мы знали об этом, потому что девочка Лиззи, которая жила здесь до нас, написала об этом в записке. О том, что он здесь похоронен и что его звали Зайка.

В тот первый вечер, до того как мы распаковали вещи, я услышала, как сестра говорит маме:

– У Лиззи глаза на мокром месте.

Вот прямо убила бы ее, потому что после этих ее слов я действительно заплакала и нырнула в мешок, притворившись, будто достаю одежду.

Мама сказала:

– Правда? Может, мне съездить за чоп-суэй?

А сестра добавила:

– Или картошкой фри?

Мама уехала и вернулась с картошкой фри, и мы устроились на полу. Дебби никак не могла успокоиться и бродила кругами. Места для нее было немного. Не было здесь ни кладовки для обуви, ни крылечка. Не было даже места для ее корзинки, и негде ей было вытянуться, как тюленю, негде побыть в одиночестве. Даже садик был крошечный. Не поносишься за пчелами.

Через несколько дней, когда Дебби так и не успокоилась, мы решили, что пора начать ее выгуливать, и это показалось нам странным. Необходимость выгуливать Дебби оказалась минусом. Дебби ненавидела, когда ее выводили гулять, думаю, она стеснялась. Мы тащили ее к прямоугольничку травы, она ее обнюхивала и делала свои дела, а пока мы ждали ее, появлялись другие собаки и делали то же самое, и все собаковладельцы улыбались и кивали головой.

Еще одним недостатком нового дома оказалось то, что к нему прилагалась лишь лужайка с кроличьей могилой. Это было проблемой для двух наших оставшихся пони, Саши и Максвелла (Бильбо и Робби мы продали, и потому они нас не беспокоили).

Нам следовало продать всех пони. Но мы не могли расстаться с Сашей и Максвеллом. Мама сказала, что лишних денег нет, поэтому либо нам нужно найти для них какое-то дешевое пастбище, либо их тоже придется продать.

– Когда есть желание, находятся и возможности, – сказала она.

Мы первым делом отправились к доктору Гёрли. Объяснили, в чем состоит наше затруднение: мы отчаянно хотим продолжать держать пони, но испытываем острую неприязнь к фермам, и нельзя ли держать наших пони в загоне у них, пока мы не найдем хорошую ферму с добрым фермером, который любит животных. Сестра рассказала доктору Гёрли о фермере, который застрелил корову, застрявшую в плуге, и доктор Гёрли сказала: «Боже, какой ужас». Я добавила, что фермеры вряд ли когда-нибудь гладят своих телят и поросят, но моя реплика пришлась не ко времени, потому что я перебила доктора Гёрли, которая сочувствовала застреленной корове, поэтому я рассказала еще о воронах с перьями, смазанными жиром, которых за ноги подвешивали к проволочному ограждению в качестве предостережения. И обо всех утопленных, кастрированных, заклейменных животных. И о мышатах. И доктор Гёрли засмеялась. Доктор Гёрли обладала той уверенностью в себе, которая позволяла ей смеяться над не то чтобы смешными, но, может быть, чуточку преувеличенными высказываниями.

Она, однако, извинилась и сказала, что не хотела смеяться, и все это совершенно ужасно, и мысль, что нам снова придется ступить на землю фермы, для нее невыносима. Она шутила, но не над нами, ей просто нравились наши рассказы, и она сказала, что она лично не возражает против того, чтобы мы держали двух пони в загоне, но не дольше восьми недель, а 50 пенсов в неделю платить не надо. Но сначала она хотела бы уточнить у Шилы. Что она и сделала, а потом позвонила нам и сказала, что хорошо, только не слишком долго, потому что они планируют купить карт. А карты и пони не сочетаются.

Оказалось, что микрорайон «Платаны» – волшебное место. Домики по обеим сторонам изогнутых улочек выглядели в точности как квадратики с треугольничками наверху, которые Джек размещал рядом со своей железной дорогой. И крошечные деревца он ставил, и заборчики. Микрорайон «Платаны» был чистым, уютным и маленьким. Дома были либо очень похожи друг на друга, либо совершенно одинаковые. Некоторые владельцы вносили изменения, чтобы придать дому изюминку, – например, выжигали название на куске дерева.

Наш дом находился по адресу Уиллоу-роуд, дом 28, и никаких изюминок у него не было.

Жильцы микрорайона «Платаны» принимали вещи такими, какие они есть. Если вы украсили дом декоративными ставнями в швейцарском стиле или оснастили дверь чугунной ручкой в средневековом стиле, это прекрасно. Но если дом ваш не совсем в порядке, скажем, окно в зале забито после какого-то происшествия или ссоры или на двери в гараж вмятина после удара, это тоже нормально. Никто не думал, что вам полагается своим домом или поведением украшать чужую жизнь.

Мы оказались в укромном уголке, и никто нас не видел, кроме других жителей Уиллоу-роуд. Никто сюда не приезжал, кроме тех, кто здесь жил, а тех, кто здесь жил, я не считаю, так что никто сюда не приезжал. Никто не слышал, что мы говорим, только жители микрорайона, а они не обращали внимания на нас, и мы не обращали внимания на них. Никто не проходил мимо по дороге в церковь, и никто не заглядывал в окна дома. Никто не парковался рядом, чтобы пойти в кооперативный магазин, или к доктору, или к мяснику, или прогуляться в поле. Как будто мы больше не жили в деревне.

Никто в «Платанах» не располагал деньгами больше, чем прочие, разве что несколько жителей, которые надстроили вторые этажи к своим гаражам, но этими людьми другие жители микрорайона восхищались за то, что у них водятся деньги, и никто не думал о них плохо, и обычно у них было четверо детей или они ждали четвертого, это и оправдывало их стремление обзавестись еще одной комнатой.

Как я уже сказала, кто-то повесил декоративные ставни в альпийском стиле, а кто-то оснастил двери средневековыми ручками. Входная дверь в паре домов была из пупырчатого стекла, а некоторые заасфальтировали газон перед домом, чтобы вместить еще одну машину. И собака мало у кого была.

И никто ни на кого не обращал никакого внимания.

Просыпаться по утрам маме было очень-очень трудно, и чувствовала она себя больной и несчастной. В особенности когда было темно и холодно, ведь больше всего на свете она ненавидела темноту и холод. Мама ставила будильник на семь утра, чтобы у нее оставалось полчаса как следует проснуться и выпить кофе. Не то чтобы она никогда раньше не бодрствовала в этот час, просто ей никогда не приходилось в это время вставать.

В первое утро мы с сестрой заставили себя подняться на час раньше, и сестра спустилась в мамину комнату, чтобы она точно встала. Сначала мама лежала, но потом все-таки встала. Как только мы услышали, что мама бренчит посудой, мы пришли на кухню в ночнушках, чтобы оказать ей поддержку. Мы планировали приготовить ей гренки, чтобы она хорошо позавтракала, но мама была очень недовольна, увидев нас, и не хотела нашей поддержки, и вела себя с нами ужасно, куда хуже, чем обычно, и это было плохое начало, и мы расстроились.

– Кто поставил этот сраный чайник? – завопила мама, когда чайник засвистел, готовясь закипеть, что всегда занимало много времени.

– Я хотела приготовить тебе чашечку кофе, – сказала сестра.

– Свари его в этой штуке, – потребовала мама, имея в виду кофеварку, – я растворимый не переношу.

А потом, не успела эта штука сварить кофе, как мама налила себе чашку растворимого, и сестра сердито удалилась спать. А потом мама разозлилась из-за того, что расстроила сестру.

– Боже мой, да что вы ко мне лезете, даже в этот час, – сказала она.

– Мы подумали, что тебе будет приятна компания, – сказала я.

– Когда это мне была приятна компания? – сказала мама.

Так что я тоже удалилась спать. И вскоре мы услышали постепенно удаляющийся рев Глоксинии: так начинался первый рабочий день мамы в качестве водителя фургона в прачечной «Подснежник».

– Она уехала, – сказала я сестре.

Потом мы обсудили, как мы ее ненавидим и как надеемся, что ее уволят, и так далее. А потом мы заснули, а потом снова встали и позавтракали цельнозерновыми печеньками, и, что хуже того, Джеку пришлось есть свои печеньки с маргарином и каким-то джемом для диабетиков, который я украла из папиного дома, потому что молоко нам не привезли.

Когда мы вернулись из школы, сестра сказала, что нам нужно получше прибраться и все подготовить к возвращению мамы, потому что она наверняка будет с ног падать от усталости. Я согласилась, и сестра начала готовить макароны с сырным соусом, но оказалось, что молока нам так и не привезли. Поэтому она переключилась на макароны с помидорами и сыром, и Крошка Джек, милый Крошка Джек, один добежал аж до променада и купил бутылку молока.

Когда мы услышали, что Глоксиния подъезжает к дому, мы все выстроились, словно дети из «Звуков музыки», но мама застала нас врасплох, проникнув в дом через заднюю дверь. Мы пошли за ней в спальню.

– Ну как оно? – спросил Джек.

– Невыносимо, – сказала мама, сняла ботинки мистера Гаммо и рухнула на диван, который стоял в ее спальне и теперь заменил ей кровать.

– Почему? – спросила я.

– День все не кончался и не кончался, и нужно было сделать тысячу разных мелочей, – сказала она.

– Например? – захотели мы узнать, но мама слишком устала, чтобы разговаривать, она просто помахала рукой, чтобы мы убирались, и некоторое время лежала с закрытыми глазами.

Сестра налила ей кофе, и мама приняла ванну и пошла спать, и больше мы ее до конца недели не видели, разве что мельком, когда она возвращалась домой и доставала из сумки куриные ножки и капустный салат.

Она завела привычку покупать готовые куриные ножки в супермаркетах, что попадались ей по дороге, и выдавать их нам на ужин завернутыми в бумажные салфетки. Меня они вполне устраивали, но сестру, понятно, нет, потому что она придерживалась вегетарианства и считала, что мы, поедая курицу руками, ведем себя как пещерные люди, и предпочла бы, чтобы мы использовали столовые приборы, но мама велела не пачкать посуду, потому что у нее времени нет на домашнее хозяйство. Лекции нашего бывшего отца о том, как важно уметь вести себя за столом, отпечатались в голове сестры, и теперь она выражалась в его манере.

– Вы никогда не сделаете карьеры, если будете есть как обезьяны, – сказала она. Мы не очень-то знали, что такое карьера, хотя и слышали это ужасное предостережение много раз.

Мама проходила в прачечной «Подснежник» двухнедельный испытательный срок, ей было нужно являться точно вовремя и учиться основам у мисс Келлогг, заместительницы менеджера. Мисс Келлогг, которая проводила вторую часть собеседования, держалась вполне мило, но была очень внимательна к мелочам и имела привычку жевать свиные хрустяшки, и маме приходилось хуже, чем сестре, которая наблюдала, как мы грызем куриные ножки, потому что частенько между зубами мисс Келлогг застревала свиная щетинка и она выковыривала ее уголком сигаретной пачки.

Но когда двухнедельный период завершился, мама освободилась от мисс Келлогг и свиных хрустяшек и получила в свое распоряжение фургон и помощника – очень симпатичного и трудолюбивого Дино, – а еще смогла закинуть башмаки мистера Гаммо в шкаф и переключиться на собственную обувь.

Работа водителя фургона заключалась в том, чтобы объезжать различные заведения города и всего графства, как уже обсуждалось, и менять грязные рулонные полотенца в туалетах и раздевалках на чистые. Лучше всего было гнать фургон под радио или болтать о пьесах (на что Дино был в некоторой степени способен, потому что целый год проходил продвинутый курс английской литературы), а хуже всего было заходить в туалеты. В особенности мужские туалеты, они были худшим из худшего и несколько шокировали нашу маму, которую всю жизнь оберегали.

С мужскими туалетами опыт у мамы был небольшой, потому что она училась в школе-пансионе для девочек, а потом вышла замуж и толком знала только папу и Чарли Бэйтса, а они оба, конечно же, п́исали аккуратно, вне зависимости от того, делали это стоя или сидя, и никогда не оставляли никаких капель или брызг, а если такое и случалось, они их по-быстрому вытирали, чтобы никто не заметил. Теперь же ей начинало казаться, что такое поведение вовсе не норма, а норма – орошать весь туалет, забрызгивая сантехнику и пол, да еще и почесывать при этом паховую область, роняя волоски. Хуже того, непохоже было, что все эти брызги вытирали, и от этого они застывали густыми, точно сироп, оранжевыми каплями. Надевать сандалии на такую работу было нерационально (по словам мамы), и она решила вернуться к башмакам мистера Гаммо.

Но когда мама привыкла и вошла в колею, работа стала ей нравиться, несмотря на ранние подъемы, вечно недовольного зануду-начальника и всю эту мочу. Похоже, веселой болтовни с помощником во время поездок в фургоне и шуточек других водителей во время сортировки белья вполне хватало, чтобы примирить ее и с недостатками работы. Развозить белье по трем адресам в нашей деревне ей не очень-то нравилось, но она быстро привыкла, и мистер Терри, мясник, всегда был очень рад ее видеть, и я подумала, как смешно, что после того, как мы отвергли его в качестве кандидата на роль человека у руля из-за фартуков, перепачканных кровью, теперь каждый четверг мама на цыпочках проходит по полу, посыпанному опилками, и бросает в фургон семь кровавых фартуков, да еще и грязное рулонное полотенце и два кухонных полотенца в придачу.

Никто в прачечной «Подснежник» не возражал против того, что она такая пафосная, – они даже любили ее за это и находили очаровательной и забавной, и никто не делал обидных замечаний по поводу Вогелей – мол, как жаль, что они разорятся и столько людей потеряют работу.

Но мама терпеть не могла беспорядок, когда возвращалась домой, и по-прежнему ненавидела кухню. Из плюсов можно отметить, что теперь у нее не было ни времени, ни желания писать пьесу.

Жилось нам в микрорайоне «Платаны» неплохо, даже напряжение нас отпустило. В микрорайоне мы ничем не выделялись, нам не о чем было беспокоиться. Мы стали детьми с ключом на шее, хотя на самом деле ключей на веревочке мы не носили, потому что вообще никогда не запирали дверь, но когда мы возвращались из школы, дома никого не было, и это был важный фактор.

Но с моей стороны было бы неправильно не упомянуть, что если ничем не выделяться – это здорово, то жить без денег – совсем не здорово, безденежье стремительно и надолго привело к падению уровня жизни, а как результат, и к падению моей самооценки, потому что выяснилось, что мне не по душе ходить с грязной головой и ждать в прачечной самообслуживания.

Теперешний наш дом оказался непрочным и, хотя он был относительно новым, разваливался на части, все в нем ломалось, и никто ничего не чинил. Ручки, двери и окна пошли трещинами, и некоторые детали оставались у вас в руках. Все в доме было холодным, и, несмотря на скромные размеры, нам не удавалось содержать его в чистоте, да и шланг пылесоса порвался.

Ситуация со стиркой белья в новом доме была такова, что все предыдущие сложности теперь выглядели очаровательными приключениями. На начальном этапе нашей жизни в микрорайоне «Платаны», поскольку развешивать белье было негде (кладовки нет, на лужайке веревку не натянешь, да и вообще места не найти) – мы грузили мусорные пакеты с мокрым бельем в старую коляску и везли в прачечную, там опускали в щелочку целый фунт десятипенсовиками и уходили, оставляя одежду крутиться, а когда возвращались, прачечная чаще всего уже была закрыта. И на следующее утро приходилось гнать туда перед школой за трусами и прочим.

А однажды стиральная машина задребезжала и заглохла, и мы перестали так беспокоиться о чистоте и просто стирали реже. Уж лучше было ходить неряхами, чем переживать, что нечего надеть. А когда бойлер капризничал, вода была еле теплая или заканчивалось мыло, мы просто реже мылись. Грязные волосы я прятала под шапкой с помпоном, от которой волосы становились еще грязнее, зато видно их не было. Сестра пользовалась сухим шампунем, когда ей удавалось его раздобыть, или, стиснув зубы, мыла голову холодной водой под краном на кухне. Вроде не так уж и ужасно, но мы с сестрой как раз вступали в трудный возраст.

Помимо походов в прачечную, нам еще нужно было заниматься пони (которые теперь пребывали на неудобном расстоянии в целую милю) и все время покупать то одно, то другое, а потом готовить, не располагая такой роскошью, как большая кухня, полная полезных ингредиентов, и мисс Вудс через дорогу, которая записывала покупки на наш счет. Мы не могли вспомнить, как все делалось раньше, но не сомневались, что как-то делалось. Мы пришли к заключению, что мама, видимо, делала куда больше, чем нам представлялось. А теперь она пропадала на работе с семи до семи, и после работы к ней нельзя было приставать ни с чем, кроме непринужденной беседы и хороших новостей, и ничего не делалось, если мы ничего не делали. А мы не делали.

Пришлось избавиться от домашних питомцев. Мама умоляла нас понять, что это совершенно необходимо. Кроликам, морским свинкам, кошкам и пуделю Медок следовало подыскать новых хозяев. Мы больше не могли их держать. Мама сказала, что у нас нет места, нет денег и нет времени. Дебби она, слава богу, в этот список не включила. Иначе мне бы пришлось сбежать из дома.

– Это первое разумное решение в моей жизни, и мне очень жаль, что оно такое грустное, – сказала мама. Стоя перед нами в коридоре, она добавила: – Я умоляю вас понять.

У сестры лицо побагровело и исказилось, из ее рта донесся какой-то скрип, и мама заорала. Я думаю, что она с самого начала планировала заорать. Это была такая ситуация, в которой кто-то обязательно должен заорать.

– Думаете, мне это нравится?! – орала мама. – Думаете, мое сердце не разрывается на части?!

Ну и т. д.

Нам пришлось смириться, а нашей бедной и – с недавних пор – разумной маме пришлось погрузить зверей в коробки и в несколько приемов (сначала грызуны, потом кошки, а затем Медок) отвезти их туда, куда отвозят животных, с которыми вы больше не желаете иметь дела, хотя они пребывают в добром здравии.

Вскоре после этого дня мы получили приглашение от организации герл-скаутов на открытый вечер с речами, экспозициями и разнообразными закусками. В письме говорилось, что если мы подумываем о вступлении в организацию, то просто ОБЯЗАНЫ прийти и послушать о герл-скаутах и обо всех приключениях и мероприятиях, поскольку организация ведет новый набор и может предоставить подержанную форму.

Письмо от герл-скаутов пришлось на черную полосу в нашей жизни. Папа, который для нас не существовал, если не считать редких неловких визитов, вдруг стал героем всех газет, которые писали о массовых увольнениях, семейных распрях и закрытии фабрик. Мы остались без домашних животных – слишком ужасная потеря, чтобы о ней думать, и мы были убиты горем, но притворялись, будто ничего не произошло. Мамы никогда не было дома, только поздними вечерами, и она была слишком измучена для разговоров. Из питомцев у нас осталась только Дебби, и она не могла подняться на второй этаж. Бога, по словам сестры, не существует, только идиоты верят в подобную чепуху. И б́ольшую часть времени сестра либо злилась, либо волновалась. Горячей воды не было, а входная дверь так покосилась, что почтальон просовывал счета между ней и дверной рамой. И Крошка Джек стал так сильно заикаться, что я впадала в ужас, когда он пытался заговорить. Внезапное приглашение от скаутского клуба должно было нас обрадовать, но мы сочли его злой шуткой.

И, в довершение всего, сломался телевизор. Мы включили его, и выключили, и покрутили ручки. Картинка не появилась, только желтоватый туман и рябь. Звук все еще работал, так что ясно было, что дело не в розетке. Поэтому мы сидели и слушали, надеясь услышать что-нибудь веселое, что могло бы приободрить нас после письма от скаутов. Ничего веселого не передавали. Только сказали, что умерла Чи-Чи, гигантская панда из Лондонского зоопарка.

Вскоре позвонил наш отец и сказал, что заберет нас к себе на день. Похоже, Кеннета уволили, потому что отец сам ездил за рулем «ситроена» с автоматической коробкой передач и интересным поведением подвески.

В дом он не зашел, но погудел с улицы, сидя за рулем и неуверенно глядя по сторонам. Мы почти ничего не говорили все сорок или около того минут, пока ехали в его часть графства. Папино кольцо с ониксом дребезжало о вибрирующий рычаг «автомата», этот звук одновременно зачаровывал и раздражал, и я думаю, что именно поэтому сестра дернула меня за волосы. Другой причины для этого не было.

Мы начали бороться на заднем сиденье и дергать друг друга за волосы. Обычно мы так не дрались, и я обиделась на нее. Мне казалось, что драка – это что-то слишком интимное, чего папа не должен видеть, тем не менее я дралась всерьез, так что сестра даже расплакалась, что было ужасно.

Удивительно было то, что папа не обращал на нас никакого внимания. Он не смотрел на нас и ничего не говорил, только повернулся к Крошке Джеку, который сидел рядом с ним, и еще раз сказал ему проследить за подвеской.

– Когда мы остановимся, ты почувствуешь, как машина опустится, – сказал он. Или что-то в этом роде.

Мы наконец прекратили драться, и папа спросил, как нам новый дом.

– Очень маленький, но хороший, – сказала сестра.

Когда мы подъехали к папиному дому, оказалось, что он тоже переехал. Он удивился, что мы этого не знали, но заключил, что забыл сказать нам или мама забыла сказать нам. Новый дом был значительно менее шикарным, чем прежний, но все-таки не таким маленьким, как наш, и все еще удовлетворял всем требованиям, к тому же папина домохозяйка все еще прохаживалась по дому с тряпочкой для пыли или развешивала белье на веревке.

– Я слышала, что фирма разорилась, – сказала сестра.

Я подивилась выбранной ею формулировке. Последовал воскресный обед, которого мы так боялись, но ели мы за кухонным столом, и младенец, который уже был не совсем младенец, вел себя далеко не так идеально и поэтому не вызывал в Джеке комплекс неполноценности, а самый новый младенец представлял для всех гораздо меньше интереса, потому что был вторым и девочкой.

Сестра подняла тему маминой работы и рассказала, как ей нравится целый день водить фургон «лейланд» и бегать по туалетам пабов пять дней в неделю, и начался ее рассказ довольно интересно, но потом подзатянулся, и мне показалось, что она хочет уязвить папу. Я сердилась на сестру. Сначала она дернула меня за волосы в «ситроене» с автоматической коробкой передач, хотя я ничем ее не провоцировала, потом рассказала о маминой работе – это был удар ниже пояса. Интересно, что с ней. Но потом, словно бы в ответ, я выпалила нечто и в самом деле ужасное. Я не планировала этого говорить, и вначале казалось, что я просто так болтаю что в голову придет, но как только эти слова вырвались из меня, я осознала, что они чудовищные.

– Люди говорят, что ты плохой и злой, – сказала я папе, прожевав кусок мяса.

Папа и глазом не моргнул, только сказал:

– Мне жаль, что вам приходится выслушивать подобное. Обстоятельства сложились не в нашу пользу. Мне в самом деле очень жаль.

Папина жена с грохотом уронила нож и вилку на стол и уставилась на стену.

– Но мне все равно, – сказала я, подумав, что исправлю этим ситуацию.

На этот раз я ничего не украла в папином доме. Обычно я прихватывала с собой банку варенья или консервированных мандаринов. Ассортимент продуктов стал меньше, и после банкротства воровать у папы мне не казалось справедливым и правильным. Но я все-таки покурила в спальне и допила бутылку лимонада, которая предназначалась для нас всех.

Дома, чтобы поднять маме настроение, сестра с преувеличениями рассказывала, какой у папы маленький и заурядный новый дом, но потом случайно упомянула миссис Пенроуз, и мама тут же вцепилась в это.

– Значит, они все еще могут позволить себе домработницу?

– Да, но, справедливости ради, шофера у него больше нет, – сказала сестра, но потом поняла, как это глупо прозвучало, и мы все засмеялись.

Когда мы добавили имя мистера Холта в Список, он уже завел привычку заглядывать к нам два-три раза в неделю и вместе с нами смотрел шоу на портативном «Филипсе», который нам одолжил. И ужинал, сидя на матрасе, пирогом или чем-то в этом роде и банкой мозгового горошка, а потом что-нибудь ремонтировал и уезжал в свою городскую квартиру.

Как-то в субботу он заехал разобраться с покосившейся передней дверью и спросил, за каким лешим мы все время ходим в прачечную, если у нас дома стоит стиральная машинка-автомат. Мы сказали ему, что она сломана. Он в этом усомнился. Какое-то время он разглядывал стиралку, а потом продемонстрировал логический подход.

– Правило первое: хорошенько посмотрите на машину, – сказал он, включая и выключая ее из розетки.

– Ладно, – сказали мы.

– И попытайтесь понять, что с ней не так, – сказал он, пытаясь вращать барабан по часовой стрелке.

– Ладно, – сказали мы. Нам уже стало скучно.

– Тогда вы, возможно, решите проблему, – сказал он, пытаясь вращать барабан против часовой стрелки.

Он объяснил, что при правильной эксплуатации машины обычно не ломаются. Но в маловероятном случае, если что-нибудь действительно пошло не так, немного здравого смысла плюс рациональное мышление будут ключом к решению проблемы, и с этими словами он нырнул в «Электролюкс» и вытащил из барабана заколку для волос.

Мы с сестрой были согласны, что мистер Холт в целом хороший, а его невероятная доброта, когда умерла Дебби, и одолженный телевизор дали ему право не проходить полную процедуру одобрения. Могильный камень доказывал, что он любит животных (в рамках разумного), и уж конечно, он любил телевизор, в особенности интеллектуальные игры вроде «Властелина ума», которая тогда еще была свежачком, и нам всем очень нравилось, как Магнус Магнуссон говорит: «Я начал, я и закончу». И он более чем устраивал Крошку Джека благодаря своему интересу к «Миру фактов».

Философия мистера Холта заключалась в том, что вот мир, а вот ты, и тебе нужно найти свое место в мире и не сходить с выбранного курса и себя уважать («Ни за что не поверю, что ты хочешь, чтобы тебя увидели в нечищеной обуви»).

Поначалу нам казалось, будто он говорит загадками или вообще на другом языке.

«Дайте мне с вашей мамой переночевать с этой мыслью; посмотрим, возможно, я не уверен; вы узнаете, что мы решили, не ваше дело; выспитесь хорошенько и сделайте еще раз правильно». Но нет, просто он был дисциплинированным и добросовестным, а еще скромным и не любил преувеличивать, не приукрашивал, не сгущал краски и не халтурил. Такой уж он был, а мы к такому поведению не привыкли.

И хотя мы вскоре поняли, что он лучше всех мужчин, которых мы когда-либо включали в Список, даже лучше милого мистера Олифанта, иногда все-таки казалось, что по образу мыслей он находится на расстоянии миллиона миль от нас, и мы спрашивали себя, не разочаруем ли мы друг друга в конечном итоге. У сестры, например, было ужасное чувство, что он, вероятно, из тех людей, что всегда стремятся решить проблему, вместо того чтобы поговорить о ней и вдоволь пожаловаться. Таких людей (отцов, решающих проблемы) мы уже видели и полагали, что это то единственное качество, с которым просто невозможно смириться.

Поэтому мы решили, что ему нужно будет пройти одно простое испытание. Я должна была рассказать ему даже не о проблеме, а о дилемме, ведь дилеммы чуть-чуть посложнее проблем, и посмотреть, как он отреагирует. Моя дилемма (настоящая) касалась моей подруги по переписке.

Вот какая была дилемма, и вот как я ее представила. У многих моих одноклассников были интересные друзья по переписке из Испании и Франции (переписку организовала школа) по имени Ольга или Мария, которые жили в горных районах или в Париже, но мою подругу по переписке звали Ребекка Беллами-Бриггс, и жила она на севере Англии, а познакомилась я с ней через журнал «Пони». Дело в том, что Ребекка написала мне, что она больше не хочет быть моей подругой по переписке. Меня это устраивало, потому что я уже думала о том же и хотела завести себе новую подругу из Испании или Франции с перспективой в будущем поехать в гости. Дилемма/проблема заключалась в том, что Ребекка вложила в письмо, которым разрывала со мной отношения, письмо от Джорджины Беллами-Бриггс, своей старшей сестры и любительницы лошадей, в котором та представлялась моей новой подругой по переписке.

Джорджина Беллами-Бриггс написала, что хотя у Ребекки уже в печенках сидят повторяющиеся истории о моей чудно́й жизни, она, Джорджина, находит мои письма очень забавными и поэтому займет место Ребекки в качестве моей подруги по переписке. И тут же переключилась и написала все то, что могла бы написать подруга по переписке. Рассказала мне о своей красивой кобыле Дайдо, и козе, и двух козлятах, которых звали Хепзибар и Нэнси. В этом-то и заключалась дилемма: соглашаться ли мне на замену Ребекки на Джорджину? Или мне следует отказаться от предложения и со спокойной душой искать испанскую (или французскую) подругу?

Я рассказала мистеру Холту всю историю, и он, слушая меня, отложил газету, чтобы ненароком не заглянуть в нее. Закончив, я попросила его совета. Он был сбит с толку и даже почесал голову, что доказывало его растерянность. Он так долго молчал, что я подумала, что он уже забыл мою историю.

– Как вы думаете? – спросила я и повторила суть проблемы: – Переписываться мне с Джорджиной или нет?

– Не знаю, милая, думаю, что тебе нужно самой решить, – сказал он и снова принялся читать газету.

И такой ответ мне очень даже помог.