В книгу Ю. Красавина входят четыре повести: «Вид с Павловой горы», «Полоса отчуждения», «Теплый переулок». «Вражья сила».
Действие повестей происходит в небольших городках средней полосы России. Писателя волнуют проблемы извечной нравственности, связанные с верностью родному дому, родной земле.
Я живу в двухэтажном деревянном доме, каких ныне уже не строят в городах. Ни кружевных карнизов не имеет он, ни резными наличниками или ставнями не украшен — строили без затей в суровую пору начала нашего века. Говорят, принадлежал он раньше некоему торговцу, разбогатевшему на продаже картошки да огурцов. А чем еще можно было промышлять в нашем городке? Жили здесь люди практичные, больше ценившие пользу, а не красоту, потому, кстати сказать, клубнику да цветы стали выращивать в последнее десятилетие, а прежде-то считалось за баловство.
В войну, как вспоминают, в нашем доме помещалась столовая: нижний этаж — для солдат, верхний — для офицеров. Городок был тыловой, много войск в нем не стояло — возможно, хватало и столь невеликой столовой. Могу предположить, что кормили тут отварной картошкой с огурцами, солеными или свежими, смотря по сезону. Впрочем, не поручусь.
Кстати, меня всегда забавляет: лестница на второй этаж столь крута — как же офицеры, встречаясь на ней, козыряли друг другу? Зимой ее сквозь щели дощатой обшивки заметает снежком, а воду носим от колодца — один плеснул, другой пролил — получается неплохой каток. Моя маленькая дочь, чтоб не искушать судьбу, просто садится на верхней ступеньке и — как-то очень здорово у нее получается — съезжает, хохоча в лад потряхиванию: ха-ха-ха.
Верхний этаж являл собой раньше, конечно же, одно помещение, потом его разгородили на несколько неравных частей, чтоб поселить жильцов. Ныне в офицерской столовой мне с домочадцами принадлежат две комнаты, меж которыми как раз посредине сложена печка, — обеды варить она не предназначена, зато славно обогревает нас зимой. Окошек в нашей квартире много, целых шесть, и обращены они на три стороны света, потому солнце гостит у нас с утра до вечера, а поскольку простенки малы, стены штукатурены и покрашены мелом, то у нас всегда светло. Жена моя называет наше жилье двухкомнатным фонарем, а мне оно кажется больше похожим на охотничий скрадок: нам все и всех видно, а нас не очень. Подоконники низкие, на уровне колена, и я люблю посиживать на них — то на том, то на этом, — наблюдая, что происходит вокруг.
Ничто не теснит вида из моих окон: кирпичные пятиэтажки маячат лишь вдалеке, здесь же частные домики, колодцы с журавлями, мощенные булыжником улицы… правда, мостили их давно, еще до первой мировой, так что у нас тут весной и осенью ни проходу, ни проезду.
С десяток дворов и огородов — как на ладони. Что бы ни происходило там — для меня подобно театральному представлению. Наверно, не все столь любопытны, как я, или просто соображают живее — любому из соседей все ясно и понятно с одного взгляда, тогда как я запоздало осмысливаю, пытаюсь понять мотивы, уразуметь причины, извлечь корень, в конечном счете докопаться до сути. Зачем? Не знаю. Меня занимает и волнует это, вот и все. Да и поди-ка останься тут равнодушным!
С одной стороны прямо под моими окнами — владения деда Андрея. Это низенький и жилистый, шустрый старичок в неизменной соломенной шляпе, которая столь ветха, что мне сверху видна просвечивающая сквозь прореху дедова лысина.
Дед Андрей заботливо выращивает гладиолусы, флоксы, пионы, астры, хризантемы, а бабка Оля продает их на базаре, на вокзале или у проходной завода. Иногда, после удачно завершенной огородно-торговой операции они выносят стол и две табуретки под яблоню и ставят самовар. Хозяйка пьет чашку за чашкой, а хозяин сидит напротив — перед ним четвертинка водки и граненый стаканчик, именуемый стопкой. От улицы их отгораживает высокий забор, и старичкам кажется, что место у них совершенно укромное, что их никто не видит — полное отдохновение души.
Сначала соседи мои беседуют тихо и любовно, но вот, слышно, звучит главное:
— Я русский солдат! — Дед Андрей для пущей убедительности пристукивает кулаком по груди или по столу. — Ты слышишь, старуха?
И я уже знаю, что последует дальше.
— Слышу, слышу, — говорит бабка Оля с той интонацией, с какой Заяц отвечает Волку в известном мультипликационном фильме.
Все бы ничего, но она что-то еще добавляет, отчего дед Андрей начинает грозно сдвигать брови — это мне видно даже с высоты второго этажа.
— А я тебе говорю: я русский солдат! А ты мне что? Морковку полоть? Огурцы поливать?
— Да ладно, ладно, — частит бабка.
— Я три войны прошел! Ты слышишь? Три войны!
— Что ж тебя ни на одной не ухайдакали? Знать, плохо воевал…
— А-а! — кричит муж и кидается наградить жену хорошей плюхой, но бабу Олю поди-ка излови!
Она — «Караул! Караул! Убьет!» — проворно крутится по двору, очень ловко подпихивает под ноги мужу то бадью, то кадку.
Когда он споткнется и упадет, бабка торжествующе смеется, прислонясь спиной к изгороди или стене.
— Ой, господи! — приговаривает она. — Какой ты солдат?! С бабенкой старой справиться не можешь, а еще ишь чего: три войны, грит… Ой, убьет… Караул!
Тоже ведьма хорошая — эта бабка Оля.
Случайные прохожие на улице останавливаются возле их ворот, прислушиваются, потом, пожимая плечами, идут дальше. И правильно, без них разберутся.
— Скажу-скажу-скажу, — частит бабка, уже притиснутая мужем в углу двора. — Не махай кулачищем-то, все дочке скажу… Вот она тебе задаст, старый ты черт.
Когда я только-только поселился здесь и в первый раз увидел, как дед наступает на свою бабку с кулаками, то, не раздумывая, кинулся ей на помощь: вихрем ворвался в соседский огород и поступил тогда с дедом Андреем очень решительно, то есть быстренько его скрутил и прижал к забору. Он сразу утихомирился, но глядел на меня укоризненно, качая головой:
— Эх ты, большой, а без гармоньи. Я тебе в деды гожусь!
— Не смей жену бить!
— Эх, глупой!..
Бабка Оля стояла рядом и беспокоилась, не причинил ли я вреда старику.
— Да ну-ко, отпусти его! Что ты притиснул… Вот я тебе! Эко, налетел…
— Бабушка, ведь он же тебя побил бы.
— Ну да! Повоюет маленько да и кончит. Что ж теперь, и не побузотерить ему? На то он и мужик.
Я удалился в смущении.
— Вот так-то лучше, — напутствовала бабка Оля. — Ишь, заступник какой нашелся! Просили его… Иди женку свою молодую прижимай, а мово старика не тронь.
С тех пор я никогда не драматизирую ситуацию и, наблюдая за их потасовками с искренним интересом, от души забавляюсь.
С другой стороны под моими окнами хозяйство Бориса Пикулева. Когда-то тут жила старуха с тремя взрослыми сыновьями. Расселились братья Пикулевы тут же поблизости, очень дружно обзавелись детьми, причем как отцы их были похожи друг на друга — белобрысы, кудрявы, — так и младшее поколение: словно одного отца дети. Самое же забавное — когда пикулята подросли и переженились, у них тоже пошла детвора, похожая на отцов и дедов — беленькие, голубоглазые, кудрявые.
— Пикулевы породу не меняют! — посмеивались соседи.
Теперь уже ребятишки этой породы бегают по всем улицам нашего городка, а в соседнем со мною доме остался только старший из Пикулевых — Борис. Он всегда болен и всегда что-нибудь строит, причем потихоньку-полегоньку. Ему уже «оттяпали пол-легкого» и «отрезали полжелудка», но выйдя из больницы, бледный и худой, он принимается за очередную стройку: так появились новая верандочка, колодец, сменилась крыша у сарая…
Кажется, между старшими братьями Пикулевыми и их сыновьями идет ревностное соревнование, кто лучше обстроится, потому что из их дворов и огородов то и дело слышен звон пилы и стук топора. Средств больших у них нет, делают все из обрезков да обломков, вроде бы из ничего, однако хозяйства крепнут и растут. Если б не белоголовая малышня, что копошится тут же, дела бы шли и вовсе споро.
Последнее увлечение Бориса — теплица; кажется, она-то и отобьет его от очередной стройки. Он поставил теплицу прошлой зимой, и в первое же лето в ней вызрели помидоры, удивив и самого хозяина, и его жену Таню. Та работает продавщицей в магазине, помидоры куда-то очень выгодно сдала, так что очередной весны, я знал, соседи мои Пикулевы ждали с нетерпением, и Борис за зиму чуть не вдвое увеличил теплицу.
— Вот уйду на пенсию… — говорит он мечтательно и при этом сильно сомневается, что до пенсии доживет.
Он как будто под конец жизни отыскал новый смысл ее и свое предназначение, потому спешит, спешит…
Наконец, с третьей стороны располагается хозяйство, которое, собственно, и побуждает меня к размышлению.
Итак, я начинаю новую повесть.
Как непросто мне всякий раз подыскивать имена для действующих и бездействующих лиц… Надоели все имена! Даже очень редкие. И как трудно, как неохотно они приживаются к моим героям! К тому же обладают странной способностью требовать каждый себе соответствующий человеческий характер. Придумаешь имя, а потом лепишь характер, и тут оказывается, что они никак не поладят меж собой: ход событий требует вот такой личности, и никакой другой, имя же настойчиво диктует свое. Плюнешь с досады, вынесешь и черновики, и чистовики на пустырь, сложишь домиком, чиркнешь спичкой… А утверждают, что рукописи не горят. Еще как горят!
Но пока что рукописи нет, жечь нечего.
Так вот, в повести моей — всего три действующих лица: мать, сын и жена сына, то есть невестка. Ну, есть и еще несколько: они будут появляться накоротко, чтобы сказать две-три фразы или совсем ничего не сказать и исчезнуть. Вот хоть бы Пикулевы или дед Андрей с бабкой Олей.
Я очень ясно вижу главную героиню моей повести — это женщина семидесяти пяти лет. Квартирантка зовет ее бабушкой, соседи тетей Настей, в паспорте записано «Анастасия Сергеевна», а я по соображениям краткости буду называть ее просто: мать. Она отнюдь не мелкой комплекции, не суетлива в движениях да и голосом тихим и певучим не обладает; в походке тяжеловата, но не сутулится, в ухватках еще сильна, взглядом тверда; голос у нее звучный, память ясная, суждения убедительны; она умеет молчать. Излюбленная ее одежда — всегда при заплатанном фартуке (новый фартук сберегается в сундуке), в платке стареньком, хотя новых ей надарено — не сносить и за триста лет; на ногах валенки и зимой, и летом.
Характером она похожа на мою мать — правда, очень отдаленно. Нет, совсем не похожа! Впрочем, как сказать…
Итак, с одним действующим лицом решено, и я уже испытываю облегчение.
Теперь ее сын. Это чуть выше среднего роста мужчина, большеголовый, по-крестьянски интеллигентный, очень деятельный, но этак по вдохновению только, не постоянно; лицом — в мать: во взгляде — материна твердость, требовательность, губы тонки, брови прямы; в повадке тоже немало от нее унаследовал. Внешность вполне солидная и представительная, но когда улыбается, засмеется — видно, что характер у него мягкий. Точнее, неровный: иногда добр, а иногда не очень.
Наверно, отец моего героя был таков — с душевностью, но я не знал его. Могу предположить только, что от отца достались ему в наследство светлые волосы, интеллигентные тонкие руки — ничего этого нет у матери. Мне известно еще, что в детстве он был сильно кривоног, вихраст, неуклюж — сейчас в нем ни того, ни другого, ни третьего… Мать, когда он родился, хотела назвать его Ледиком. Трудно сказать, от какого имени это производное, должно быть, от — Леонид. Так назовем его Леонид… пожалуй, еще отчество было бы тут уместно, учитывая возраст и солидную комплекцию моего героя. Может быть, Васильевич?.. Поискать — можно найти имя и лучше, но мне надоело искать, да и чем плохо это, найденное? Я не хочу больше возиться с именами — совершенно бесславное занятие, как забивание гвоздей.
Я затем придумываю имена, а не беру прямо с натуры, истинные — это чтоб герои мои потом не постучались ко мне в дверь и не потребовали к ответу: вдруг что-то не понравится им или не будет соответствовать действительности, какая-нибудь мелочь. Подловят на домысле, на мелкой неточности, на неверном предположении — оправдайся потом!
Мне еще надо окрестить жену Леонида Васильевича.
Это женщина примерно сорока лет… Постойте, почему же «примерно»? Ей именно сорок. Она, пожалуй, полновата, но это не от пышущего здоровья; невестка, по выражению свекрови, — «сердечница»…
А собственно, зачем мне это нужно, чтоб она была с физическим недостатком? Я же не врач, чтоб возиться с больными в моей повести! Гораздо приятнее вообразить себе именно здоровую женщину, полнокровную толстушку, примерно такую, как одна моя знакомая, которая, кстати, почему-то очень хотела называться Ниной, и я ее звал именно так, а на самом деле она была Ириной. Какое чудесное имя — Ирина! И бабушка у меня — Орина Сергеевна. Чудо как хорошо!
Однако оставим это прекрасное имя для будущей, самой задушевной повести, а жену Леонида Васильевича назовем Ниной. Отчества ей не нужно, она очень моложава и не любит, когда ее величают по отчеству, хотя по профессии учительница литературы. Но в школе одно, а тут другое.
Итак, главные герои моей повести — это мать, сын Леонид Васильевич и невестка Нина. Фамилию я им дам вот какую: Овчинниковы. Мне давно нравится эта фамилия.
Теперь самое время кончить затянувшееся вступление и перейти непосредственно к повести.
Легко сказать: пора-де перейти. Но с чего начать? А вот, пожалуй, с того, как сын с женой приехал к матери в гости…
— А я не люблю этот городишко! — Леонид Васильевич, перешагивая очередную лужу, даже вздохнул тяжко.
Жена покосилась на него иронически: вот так всякий раз — стоит ему по приезде сюда сойти с поезда, как непременно скажет эту фразу.
— Городишко как городишко, — сказала Нина благодушно. — Чем плох? Посмотри, сколько садов. Вот как зацветут они, как защебечут пташечки — рай земной, да и только. Эх, зачем мы с тобой, Леня, забрались в столицу! Зачем не живем здесь: и Волга, и городок тихий, и леса вокруг.
В минувшую неделю шли обильные дожди, но вот уже два дня, как установилась ясная погода, и неасфальтированные, сельского вида улицы отражали сейчас в дорожных лужах высокое весеннее небо, расчерченное белыми шлейфами самолетов. Скворцы деятельно обживали прибитые на шестах, на деревьях скворечники; ветерком приносило с недальнего поля жавороночью песню; молодой травкой густо обметало обочины дороги и лужайки тут и там, молодой листвой деревья. Уже гроздья черемухи вот-вот распустятся…
— Воздух-то какой! — продолжала Нина. — И ни тебе толкотни, ни суеты, ни шума городского. Слышь, петушок пропел.
— Как приеду сюда, — ворчал муж, — у меня возникает такое тянущее, гнетущее чувство… Тоска меня томит!
— Ну, и меня кое-что не радует, поверь. Однако вот терплю. Не из одних приятностей жизнь состоит, терпи и ты.
Это насмешливое замечание отнюдь не утешило его, а скорее напротив.
— Нигде я не был столь унижаем, ругаем, осуждаем… — продолжал он свое. — Потому и осталась тяжесть в душе, словно не жил я тут, а в больнице лежал или в тюрьме сидел.
— Это ты про самый-то цветущий возраст — «словно в больнице лежал»? — пыталась шутить жена. — Сказано же: что пройдет, то будет мило. Ведь прошло, Леня, да и давно прошло! Не кручинься, добрый молодец.
Его не мог обмануть веселый тон жены: за ним крылось совсем иное. Она знала причину его плохого настроения, та отнюдь не веселила, а и у нее лежала камушком на душе.
— Родня, бывало, на меня косилась уж так насмешливо, будто радовалась моему ничтожеству! Соседи жалели, словно убогонького, а родная мать не ставила ни во что: неудачничек сын получился!.. Но почему, почему они так! Нынче вот вглядываюсь в себя, тогдашнего, и недоумеваю: работал честно, учился заочно в институте, ни в чем дурном, как говорится, не был замечен… Чего еще надо от человека двадцати пяти лет? Не пил, не курил… Откуда же такое пренебрежение? Спрашиваю себя — и ответить не могу.
— Давно это было, Леня, пора забыть.
— Да и забыл, а вот как приеду сюда…
— И выдумываешь много лишнего. Ты чересчур самолюбив. Никто над тобой не смеялся, никто тебя в угол не загонял, как ты иногда выражаешься.
— Тебя тогда не было, ты всего не знаешь… А я все помню.
— Забудь. Смотри, вон воробьи со скворцами дерутся!
Обычно они заезжали к матери накоротко и всякий раз этак по пути откуда-то куда-то: чаще всего с южного курорта или наоборот — переночуют и дальше спешат. То были, в сущности, визиты вежливости, исполнение родственного долга, и не более, — так уж повелось, и повелось давно. А теперь вот Овчинниковы перебрались в столицу — Леонида Васильевича затребовали в один из московских научно-исследовательских институтов — стали к матери поближе, так что начиная с нынешней весны им можно ездить к ней хоть на каждое воскресенье. Нужды такой — бывать в выходные — не было, а вот в отпуск собрались — решили не на южный курорт ехать, а сюда. Но это опять-таки не по зову сердца, а по велению долга.
— Леня, матери надо сделать жилье удобным и теплым, — сказала жена, — а иначе придется ее на зиму взять к себе.
И он согласился:
— Да, да, тогда придется.
А это было проблематично.
Овчинниковы так долго жили вчетвером — Леонид Васильевич с Ниной и их сыновья-близнецы Севка и Славка, — так привыкли к своему семейному союзу, что казалось, ныне и сами они, и вещи в квартире, да и атмосфера их семьи приведены в единый гармоничный строй; даже переезд в Москву не нарушил семейной гармонии. Единственное, что обычно нарушало ее, — явление гостьи из маленького волжского городка.
Должно быть, мать сознавала это, поэтому редко гостила у них, в последний раз — нынешней зимой, приезжала посмотреть на новую квартиру, которую они только что получили, и не где-нибудь, а в самой столице, то есть совсем рядом. Однако радости по этому поводу она почему-то не выражала, только странную настороженность; вот разве что все приговаривала: «Уж как тепло у вас! Надо же — хоть босиком ходи!» — но как и в прежние наезды, так и в этот раз не загостилась долго. Она чувствовала себя инородным телом в их среде и никак не могла приноровиться к такому семейному укладу, когда, по ее мнению, «порядка не было». Это отсутствие «порядка» очень возмущало ее и лишало душевного равновесия.
Приехав в гости, мать, однако, чтила правило: не она здесь хозяйка, а потому распоряжаться не может. Обедов она не готовила, пирогов не пекла, разве что посуду помоет, в кухне подметет. Или предложит невестке: давай, мол, Нина, помогу, картошечки почищу или еще чего… именно «помогу», но не «сделаю сама». Вроде бы не вмешивалась ни во что, однако по каждому поводу выносила свое твердое суждение.
Вот, скажем, за стол в семье сына почти никогда не садились все вместе. «Да вы что! — укоряла она, гостья. — Разве так можно: когда хочу, тогда и ем. Ить у вас семья!» Сама она никогда не сядет поесть одна — будет ждать, когда соберутся все, как бы голодна ни была.
Или вот деньги… Они лежали в ящике буфета, сколько хочешь, столько и бери… Конечно, люди свои, и лишнего никто не возьмет, а только все равно непорядок. Как же это можно! Мать терпела день, два, а потом говорила сыну:
— Я ить, Лень, деньги-то вот туда положила, подальше.
— Зачем? — весело удивлялся тот. — Прячут — это когда много денег, а если мало — какой смысл?
— Ну как же! Нельзя так… Денежки на виду лежать не любят.
И уж совсем расстраивалась она, видя, сколько мяса кладется в щи, что сметану едят ложками, что невестка и в будний день покупает торт, который съедается семьей за один присест.
— Проесть, Леня, много можно, — говорила она сыну.
— Мы много не едим, — бодро возражал тот. — Только чтоб не умереть.
— У вас праздник от будней не отличишь…
Это не в похвалу, а в осуждение.
Тихо говорить она не умела, иногда спохватывалась: «Я громко говорю? Ну, буду потише». И переходила на шепот, а уж от ее шепота вовсе некуда скрыться — если громко сказанное слово, проникая сквозь плотно закрытые двери, не мешало заниматься делом, то шепот, пролезая по-змеиному сквозь щели, раздражал. Поэтому ее просили:
— Ты уж, бабушка, говори нормально.
В первый день внуки не отходили от нее, расспрашивали о житье-бытье с самыми серьезными физиономиями, только, в глазах обоих черти прыгали. Беседа иногда записывалась ими на магнитофон, чтобы потом прослушивать ради удовольствия, а точнее сказать, ради потехи.
У нее было несколько разговорных тем, к которым она обнаруживала неизменную приверженность: первая и самая излюбленная — кто из знакомых кому и кем доводится и где живет; вторая — где-то кто-то кого-то зарубил топором, застрелил из ружья, спихнул с балкона пятого этажа; третья — кто где и от какой болезни умер, как хоронили, сколько было при этом народу, горевали ли о покойнике и как именно. Вот, пожалуй, три. Ну, разве что еще четвертая, хоть и менее увлекательная, но все-таки любимая: о том, кто на ком собирается жениться, кто за кого вышел замуж и сколько потом родил детей. Чаще всего почему-то собирались жениться или женились ласковые ребятки Пикулевы, второе или третье поколение, а поскольку их было много и они непрерывно пополняли жениховский корпус, то и свадебные новости не иссякали.
Вселенские катастрофы — землетрясения, наводнения, извержения вулканов — были далеко за пределами ее мира, поэтому и мало ее трогали. Другое дело — катастрофы семейные, где бы они ни случались. Она проявляла живой интерес к ним, сострадая и радуясь, хотя дело касалось совершенно чужих и подчас незнакомых ей людей, о них могла толковать бесконечно и с неизменным увлечением.
И откуда только все узнавала! Кто ей поставлял такую информацию? И что за свойство памяти — держать годами и десятилетиями неведомо зачем совершенно ненужные сведения!
— Ты, Лень, ить Василия-то Кривого знал?
— Нет, мам, не знал.
— Ну как же! Василий Кривой, Ивана Картошкина сын. Чай, помнишь! Он взял Катюшку Малаховкину и уехал с нею в Якимово жить, а в Якимове они сгорели, да и нанялись оба в пастухи. А потом…
— Ну знал, знал. Так что он? Ты что-то хотела о нем сказать.
— Ну вот, умер, — с удовлетворением сообщила она. — Похоронили.
Тут вроде бы надо погоревать, но Леонид Васильевич никак не мог вспомнить Василия Кривого, и разговор повисал в воздухе. Но это не смущало мать; помолчав не более минуты, она сообщала следующее:
— А у Матрениной-то Дуськи какое горе случилось!
Это у нее словно запев, наравне с «ить ты, Леня, знал такого-то…».
— А что с нею? — спрашивал сын и потихоньку удалялся в свой кабинет, поскольку у него всегда были неотложные дела.
Тогда гостья оборачивалась к невестке:
— Так ить Дуське-то сделали перацию и вырезали не то, что надо. Ты подумай-ко! Вот доктора-те пошли. Думали, камни в почках, а у нее рак…
Далее следовали драматические подробности, от которых жить на свете не хотелось. Мать, рассказывая, удивлялась равнодушию невестки, а та коротко оправдывалась, что о Матрениных впервые слышит.
— Как же ты не знаешь Матрениных, — ворчала свекровь. — Чай, они нам родня. Ихний Иван Потапыч нашему дедушке Михаилу…
— …ихний Иван нашему Михаилу двоюродный мерин, — тихонько подсказывал один из внуков.
Гостья дивилась: такие серьезные вещи говорит, а им смешно. И невдомек ей было, что внуки грубиянствуют, употребляя ее собственные выражения.
Не удавалось ей посудачить всласть в теплой квартире с телевизором, с мягкими диванами — а уж казалось бы, где и поговорить задушевно, как не здесь!
— Дык а Натолей-то Соломидин, он, значит, кем нам доводится, баушк? — спрашивал хитроумный Сева.
— Что ты, господь с тобой, не знаешь, что ли? — изумлялась та и с готовностью принималась объяснять: — Ить его мать была отдана в Гридино за Митряху Пуговицына, а Митряха-то деверь будет Маруське, которая крестная приходится твоему брату двоюродному Мишаке.
Осознать такие родственные связи было непросто. Сева и Слава, студенты последнего курса архитектурного института, усиленно «двигали мозгами» и тем не менее усваивали с трудом. Брата Мишаку они разу в глаза не видали, тем более его «крестну». А что касается Пуговицыных из деревни Гридино, то ведь их же там несколько мужичков, и каждый чем-то знаменит: или шибко пьет, или ворует тоже шибко, или просто любит побузотерить. Поди-ка разберись, о котором речь! Братьям легче было рассчитать свайное основание многоэтажного дома, чем постигнуть хитросплетения собственного родства с неведомыми людьми.
— Погоди-ка, баушк, это не тот ли Митряха, который плотничал «в людях» и по пьяному делу от живой жены сватался к родной тетке — при полном параде: с рушниками и прочим? — уточнял Слава.
— Ты гляди-ко не путай: это Ванюшка Грызлов. И не к тетке, а к председателевой жене Катерине. Председателя, значит, Охапкина супруга будет, ее все Барыней звали. Вот пришли они свататься к Катерине-Барыне, а Охапкин тут же сидит… выпивает со сватом своим Федором Фунтиковым…
Эти подробности повергали братьев в самое лучшее расположение духа: где еще узнаешь о таких событиях! Где еще услышишь имена — Натолей, Митряха, Мишака! Да и фамилии им под стать — председатель Охапкин, завмаг Загребалов, пастух Картошкин, цыганка Манька-Путанка, сват Фунтиков.
Бабушка, беседуя с ними, чувствовала подвох, но относилась к великовозрастным внукам как к младенцам: пусть их веселятся! Она рассказывала житейские истории как сказки, и сказки эти тешили не столько слушателей, сколько саму рассказчицу.
Видя, что Севка со Славкой чересчур активно включились в расспросы, да при этом еще и потешаются над бабушкой, отец прогонял их с выговором:
— Эй вы, умники! А ну-ка за дела!
— Чего ты их строжишь? — суровым голосом урезонивала тогда мать сына. — Чай им поговорить с бабушкой охота. Сколько не виделись!.. Ишь, прогнал. И к чому пристало!
У нее было несколько одной ей присущих выражений, которые употреблялись там, где обычно сердитый мужик вставляет матерные слова: «к чому пристало!», «пес с ней!», «согрешишь, грешница!», «надсада сердцу», «ишь, каку изватку взял!», «а я и думаю себе», «чтоб те ро́зорвало!» — не «разорвало», а именно «ро́зорвало».
Внуки однажды даже завели «Словарь», в который заносили наиболее, с их точки зрения, колоритные термины:
«Пантёр — товарищ, партнер, собутыльник.
Разботе́л — растолстел, раздобрел.
Шикие́мец — (от ШКМ — школы крестьянской молодежи) — студент, старший школьник, бедолага.
О́зырь — непочтительный дурак.
Изва́тка — дурная привычка.
Щапливый — недоразвитый малоежка.
Утя́пился — быстро пошел куда-то, куда не следует.
Раздепа́й — недотепа, растяпа мужского пола.
Тенято́ неко́шлое — путаник, то же самое, что и раздепай, только еще хуже.
По́мерзень — холодно, хуже не бывает.
Забожене́ть — запустить дело, обрасти грязью.
Мирика́нец — нахальный малый, плохой человек.
Расхлебя́стить — распахнуть шире некуда, открыть настежь и не по делу».
Самое замечательное — не коверканью эти слова, а интонация бабушкиного голоса: она внуков просто восхищала. Ее легко было копировать, что удавалось и внукам, и невестке, и сыну. Долго еще после отъезда гостьи они ловили себя на том, что пользуются ее словарем и говорят с ее интонацией. Все это так, но… отъезд ее вся семья воспринимала с облегчением. У внуков даже хватало ума высказаться вслух: как, мол, хорошо, что уехала! Леонид Васильевич хмурился, но в глубине души знал: да, с матерью как-то тесновато.
День нынешний произрастает из дня вчерашнего. Не будь слова «вчера», не было бы и слова «сегодня». Может быть, в нем-то все и дело, во вчерашнем дне, поэтому я прерву повествование ради кратких биографических сведений о матери. Сделать это надо именно сейчас, потому что потом будет поздно.
Она переехала в наш городок из дальней деревни, когда меня здесь еще не было. Не просто переехала, но и перевезла весь домашний скарб, что был ею там нажит. В те времена по Волге еще ходили пассажирские пароходы, на которых можно было перевезти не только деревянные корыта и бадьи, плетеные корзины, лохани, сундуки и кадушки, но и скотину. Шел этак по Волге пароходик — и на корме корова хрумкала сенцо…
— И вот Малинка моя на пароход взошла ничего, послушно, а как отчалили да поплыли, забеспокоилась, гляжу, взмыкивает. Я ей: Малинка, Малинка… Обняла за шею, глажу. Так вот, веришь ли, она стоит и плачет. Сказать не может, а душа-то у нее криком кричит! Поняла, что не видать ей больше родины своей, не видать. Слезы-то так и текут, так и текут… Мычит, да негромко, будто стонет. Всю дорогу этак-то! И я вместе с нею наревелась…
Я не раз выслушивал этот рассказ и сам становился коровой: помнил коровьей памятью тот выгон, опушку леса, край болота и будто знал, где именно, под каким кустом и у какого холмишка, можно пощипать свежей травки, и где полежать, отмахиваясь хвостом от мух…
Я мог представить себе избы той деревни, что оставила хозяйка, и ее собственную избу, где двор, в котором пахнет сеном, соломой, родным; те поля, на которых люди пашут и боронят, жнут рожь и скирдуют клевер, и молотят, и снова пашут, боронят… Там родина коровы Малинки, и там же родина ее хозяйки. В такой же деревне жила моя мать, у которой была точно такая же корова, да и мать моя все-таки очень похожа на Анастасию Сергеевну.
Что еще я должен поведать вам из прошлого моей героини, имея в виду самое существенное? Да пусть она сама немного расскажет:
— Мне только девять исполнилось, когда тятя сказал: ну, девка, поучилась — и будет, давай-ка по хозяйству управляйся. Я и рада была: в школу не хотела ходить. Потом маленько в ликбезе…
— Трудись, деушка, — говорил ей богомольный дед. — Господь труды любит. Натреплешь льну хоть вполовину мамкиного — платок тебе куплю, в приданое пойдет.
Таким образом, приданое «дедушка» начал копить с девятилетнего возраста, а к двадцати годам оно как раз и поспело: сряда летняя и зимняя, обувка такая и сякая, постель с периной и атласным одеялом, подзоры и накидки кружевные, наволочки и полотенца вышитые…
Вышла она замуж — и опять работала, работала… чтоб было свое хозяйство — основа жизненного благополучия. Они с мужем немало преуспели в этом: купили в родной деревне дом — хороший дом под драночной крышей, обзавелись коровой и овцами, курами и гусями. Но тут грянула война, — и в лихолетье незаметно растаяло все нажитое: прохудилась драночная крыша — пришлось покрыть соломой; гусей Настасья свезла на базар, чтоб купить калоши-тянучки к валенкам себе и сыну да портфель с учебниками дочери, пошедшей в школу; овец продала одну за другой, чтоб налог заплатить, корову стала держать пополам с соседкой… Вот так все бедней и бедней становилась год от году: как-никак двоих детей поднимала одна, муж не вернулся с фронта — убитые не возвращаются.
Ей все казалось: вот-вот, еще немного, и она выбьется из проклятого круга нужды. И не жалела сил. Вырастила дочь и сына, оба они окончили по техникуму, распределились на работу и зажили самостоятельно, а ей все легче не становилось: у детей свои сложности — у каждого по семье.
Сюда, в город, ее переманил брат Степан Сергеич — он жил некогда на соседней улице, напротив колодца, куда я хожу за водой. То есть как «переманил»… Сама захотела! В родной деревне не было возможности выбраться из нищеты — такой уж тут был развалюха колхоз.
Конечно, при переезде с места на место не обогатишься: говорят, два раза переехать — все равно что один раз сгореть. Выкарабкивалась она из последних сил.
— Кое-как огоревала я этот домишко, старенький, скособоченный, потолок в задней половине провалился, пол в передней половине осел до земли… ой, да чего там! А вот, глядите-ко, не худа оказалась бабенка: год за годом — то фундамент новый подведу, то крышу шифером покрою, то тесом обошью…
А силы уходили — и жизненный срок приближался к пределу.
— Пожалуй, на следующую зиму придется мать к себе взять, — говорили сын и невестка меж собой.
— В магазин сейчас зайдем или потом уж сходим? — спросил Леонид Васильевич деловито.
— Зачем нам в магазин? Тащим же вон целую сумку всего.
— Будто не знаешь! У матери хлеба небось не окажется. По причине сугубой экономии.
— Да ну… Мы же телеграмму послали, что едем. Не то что свежий хлеб, а и пироги будут на столе!
Нина сказала это и засмеялась, и муж знал, отчего она смеется.
— Помнится, раньше мечтал: вот приехать бы в гости к кому-то, а там наварено, нажарено, напечено… Утром встанешь, а на столе-е! — пироги румяные с грибами, с луком, с мясом…
— А в обед щи с говядиной, — подсказывала Нина, улыбаясь. — Этакий мосол величиной с настольную лампу, сахарная кость. И телятина холодная куском.
— И блины, разомлевшие от тепла и масла…
— Ох, перестань? Я уж проголодалась. Хоть бы картошечки свежей отварной сейчас с солеными огуречиками.
— Ну, это-то будет.
— Позволь усомниться. Вот я тебе сейчас скажу, чем она нас с тобой встретит, то есть что будет на столе: картошка, сваренная еще вчера или позавчера в мундире, а теперь пожаренная на растительном масле, огурцы соленые, килька в томате и оладьи вчерашние, подогретые на сковороде, или крупеник тоже позавчерашний и многажды разогреваемый… Скажет: выручайте хозяйку-то! Не пропадать же добру.
— Она любит решать задачи не тактические, вроде выпечки пирогов, а стратегические: покрыть крышу, подвести новый фундамент. Ей нравится орудовать заступом, да топором, да ломом. Странное дело! Что у нее за приверженность такая к мужской, к грубой работе!..
— Магазин, Леня. Давай зайдем.
— По-моему, эта лужа была здесь и двадцать лет назад… Впрочем, я удивился бы, если б ее не оказалось.
— Не веришь в распорядительность местных руководителей?
— Я не уверен, что они тут есть. Но самое любопытное другое: вот сейчас войдем в магазин, а там за кассой сидит Таня.
— Какая Таня?
— Пикулева. Материна соседка.
— Ах да!
— Представь себе: она уже лет двадцать пять бессменно тут. Четверть века в одном магазине!
Обошли лужу, потоптались у крыльца, сбивая грязь с подошв, вещи оставили у двери. Леонид Васильевич, едва переступив порог, заговорил в повышенно-приветливом тоне:
— Здравствуй, Таня! Как приятно тебя видеть!
— Здравствуйте…
Магазинчик маленький, покупателей два-три человека, Таня на кассе сидит, скучает.
Нина не мешкая вынула полиэтиленовую авоську и стала накладывать в нее пакеты с сахарным песком, пачки печенья, чай, маргарин… Муж снял с полки буханку хлеба, батон белого, подошел к кассе:
— Как поживаем, Тань?
— А ничего, Леня, помаленьку. Что это ты черствого взял! Возьми мягонького, вон на той полке, на верхней, — только что привезли, еще теплый.
— Да неудобно: уж этот в руках держу.
— А кто видит? Смени, смени!
— Как хорошо: свой человек в магазине! По блату тепленького хлебушка добудешь. Что там мама?
— Ждет, ждет… Вчера говорила, что приедете.
— У тебя какие новости?
— Да обыкновенные. Володьку вот из армии ждем со дня на день.
— Как! Он уже в армии?.. Давно ли парнишка в песочек играл, а теперь… что же, небось женить теперь будешь?
— Да он у меня женился в семнадцать лет… Уж и внучку нам подкинул.
— Шустёр!.. А старший что?
— Здесь в автохозяйстве шофером работает.
— С вами живет?
— Нет, у тещи. Строиться хочет.
— А квартиру не дадут?
— Разве дождешься!
Мда, жизнь идет своим чередом, и на эту тему уместно было бы поразмышлять, но всякий раз при встрече с Таней Пикулевой одна и та же мысль повергала в задумчивость Леонида Васильевича: Таня все знает, все помнит про то, что было тогда, давно. А впрочем, не только она — вся улица материна. Для всех них он остался прежним…
Некогда, закончив строительный техникум, уехал он в большой сибирский город, и когда отработал там положенное, мать стала звать его к себе: приезжай да приезжай, сынок, и дом требует ремонту, и огород большой, а у нее-де уж и «старась подпират», и «здоровье неважно».
Было ей в ту пору лет около пятидесяти, рановато начала стариться.
Он сообщил матери, что есть у него девушка и если ехать, то хотелось бы вдвоем. Мать ответила ему в том смысле, что девушек у нее в городке полно, табунами ходят, так разумно ли везти с собой то, чего и здесь хватает. Он настаивал, и она уступила: раз уж выбрал, то «бох стобой женис». Он воспринял это как материнское благословение.
Теперь Леонид Васильевич явственно вспомнил — а вспоминал это всегда, когда приезжал сюда, — как шли они с юной женой вот здесь, мимо магазина, школы, колодца… С юной женой, но то была не Нина, а Тая, Таечка…
Приехали они в конце зимы, поздно вечером; шли хрусткой тропкой меж сугробами и по сугробам. А одеты были оба по великой бедности своей в осенне-весеннее: он в ботинках на рыбьем меху, она в резиновых ботах «на кнопочках» — словно не из суровой Сибири заявились, а из южных краев. Мороз их припекал! Улицы городка были пустынны и молчаливы, только собаки брехали.
Наконец отыскали они нужную улицу, заснеженную, непроезжую, и материн дом с блеклыми желтоватыми окнами, словно хозяйка по деревенской привычке сидела при керосиновой лампе. Нет, то свет был электрический, но лампочка слаба, при такой только сумерничать.
Стучали довольно долго — это из-за того, что не решались громыхнуть погромче: волновались оба — как-то сейчас встретит мать? Она откликнулась из-за двери испуганным голосом, долго открывала: дверной крючок из-за мороза не поддавался, потому была в первую же минуту ужасно раздосадована. Вошли, и она за ними сильно хлопнула дверью.
Помнится, сиро и холодно оказалось в доме; стекла изнутри обметало инеем, пар от дыхания не таял, потому гостям хоть не раздевайся; печь посреди избы обернута была мешковиной и обмазана поверх глиной, даже обкручена для большей крепости проволокой. «Разваливается, — пожаловалась мать, как только они прислонились погреться, — и дымит очень». Должно быть, печная забота была столь важна, что не отступила и в минуту радостной встречи.
Кровать с проржавевшими шарами на спинке, два кривых венских стула, поцарапанное зеркало в простенке, сундук с висячим замком, да еще изрубленная то ли топором, то ли сечкой скамья — таково было внутреннее убранство дома.
— Сара́исто? — ревниво спросила мать и после паузы объяснила: — Кое-как огоревала хоромину, все денежки ухнула, а на обзаведение не осталось. Дров и то не на что купить! А на дворе еще зима, до тепла-то, знать, и не доживешь.
А Таю больше всего заинтересовала висевшая в переднем углу перед иконами лампада, стеклянная, на цепках, — она была зажжена. Такого дива Тая, выросшая в детдоме, не видывала и оглянулась вопросительно на мужа.
— Сретенье завтра, — сказала мать строго. — Большой праздник.
— Ты же неверующая, мама! — поспешил сказать он для успокоения Таи.
В первый тот вечер разве что одна тучка набежала — мать спросила:
— Да вы что же, и постели своей не привезли? На материной спать будете?
Нет, постель они привезли: одеяло, две подушки и простыни — но оставили в камере хранения на вокзале. Кстати, он противился, не хотел брать все это в дальнюю дорогу — «Что ж ты думаешь, у матери не на чем будет спать?» — но Тая настояла, и вот теперь ему было приятно, что она оказалась такой предусмотрительной.
Прожили в ладу и согласии неделю, спали молодые на кровати, под своим одеялом, мать — на печи, там теплее. На печи она и до их приезда спала. Днем молодожены отправлялись в ближний лес, срубали там еловую сухостоину и приносили домой. Распиливали, раскалывали и вечером этими дровами топили печь, замазывая дымящиеся щели глиной, которую накапывали в подполе; питались жареной картошкой да солеными огурцами, большими, будто тыковки, с опавшими боками. Помнится, вечером сидели у веселой этой печи, перебирали деревенские новости, и Таечка все расспрашивала свекровь о деревенском житье, дивясь всему: у нее в Сибири все не так. Хорошие то были разговоры.
Неделю спустя он устроился на завод, а еще через день и Тая вышла на работу. Как только остались наедине, мать заплакала в голос:
— Ой, Леня, что же ты натворил!..
— А что я натворил?
— Леня, сыночек, ты обженился!
На их деревенском языке это обозначало: неудачно женился, попал как кур в ощип. Он оторопел.
— Ой, сынушка, что же ты наделал! Да неуж получше-то не нашел! Да неуж такая тебя достойна! Для такой ли я тебя растила, берегла, выучила!
— Почему обженился-то?! — и возмутился, и озадачился он, поскольку чувствовал себя совершенно счастливым.
— Ты у меня вон какой парень — и с образованием, и непьющий, и некурящий. А она что? Эко — восемь классов. Эко! — специальность какая: маляр. Да такую ли тебе жену-то надо! Я вот заглянула к ней в чемоданчик, а там два ситцевых платья еёных, и больше ничего. Да так ли замуж-то выходят! Это не на колодец по воду — замуж-то! Нету ничего, так что за семья будет у тебя, девка? Стоило ли торопиться-то так? Наживи сначала все, что полагается, а потом уж. Вот я выходила замуж: у меня приданое было — на двух телегах везли! Одной одежи сколько! А обужа?!
— Ну, кто теперь на телегах приданое возит, мама? Где ты видела?
— А нынче на грузовиках везут! А ты как думал? С улицы, что ли, невесту-то берут! Женитьба не баловство, не забава. А ты что же, голую взял! Голую, голую!.. Последняя из никудышных.
Это о Тае-то — никудышная! Это о ней-то!.. Но что верно, то верно: нарядов у нее не было.
— Ты с приданым вышла, что ж нынче не богата?
— Меня война подкосила! У меня мужа убило!
— Значит, не главное то, что война может отобрать.
— А что ж, по-твоему, главное-то?
— Любовь!
— Да какая такая любовь! — Мать была возмущена этим заявлением более всего. — Ваша любовь — только в постели спать. А жить-то на что? Жить-то как будете?
Он сказал тогда матери, что они с Таей будут работать; что они хотят учиться и что — вот она увидит! — непременно оба поступят в институт. Со временем все у них будет: и тряпки, и мебель — да что об этом говорить, это пустое! Разве не так все люди живут? Разве есть другой путь достигнуть благополучия, помимо своего собственного труда?
Но никакие доводы не действовали на мать, и более того: чем достойнее он убеждал ее и чем с большей горячностью делал это, тем непримиримей и напористей становилась она.
— Что ты, родимой! — уже кричала мать, глядя на него страшными, глазами, как на человека настолько заблудшего, что не видит он самой ясной очевидности. — Разуй глаза-то! Ты бы еще нищенку с улицы взял! Да и твоя-то чем лучше нищенки? Ни образования, ни приданого, ни роду-племени — ничего! Неуж лучше-то не нашел?..
Он сам кричал в ответ, не считаясь с тем, что соседи, проходя мимо их дома, могут слышать и скандал станет известен всем: не до того было. За живое взяло, за самое основное, на чем стояла, утвердясь, его тогдашняя жизнь!
— Учиться они пойдут!.. Она у тебя забрюхатеет скоро, вот чего! Дети у вас посыплются — чем жить-то будете?! Опять: мама, давай?
— Мы же вот работать пошли оба! Разве мы к тебе на иждивение приехали!
— Я думала, помощник матери-то будет на старости лет: а тебе обувать-одевать свою жену — это сколько денег надо!
Мать плакала в голос — то было неподдельное, глубокое горе — именно горе, которое униженный сын осознал тогда, но которому не нашел убедительной причины и оправдания.
Те же самые упреки и в столь же горячей форме она высказала и Тае, чем немало озадачила ее. Юная невестка растерялась. А разве не могла она сама сказать тогда хоть мужу своему, хоть свекрови: «Куда это я попала по вашей милости? Почему я должна жить в этакой-то бедности? Разве не достойна я лучшего? Зачем ты на мне женился, Леня, если не можешь создать для молодой жены лучшую жизнь, чем эту?»
Ей, конечно, и в голову такое не пришло: хорошо-то не жила, считала, что так, как они с матерью, и все живут.
Она только сказала мужу:
— Разве матери не лучше с нами? Ведь мы ей все-таки помощники. Я думала, мы будем жить с нею очень дружно. Разве ей не веселее с нами? Ты спроси у нее, Леня.
Он спросил.
— Конечно! — сказала мать в ответ. — У нас в деревне было так-то: три развалюхи-колхоза соединили в один и думали, они, мол, от этого станут богаче. Если в одном кошельке пусто и в другом тоже, то переклади из одного в другой — то-то денег прибавится!
У нее были свои резоны, у них свои.
Так началась череда великих неурядиц, а исход ее оказался печален. Это по сю пору занозой сидело в его сердце.
— Слышь, Нин, вот сейчас завернем за те липы — и увидим толстых баб.
— Что за толстые бабы?
— Мать их так зовет. Целыми днями сидят на скамейке, смотрят: кто ни пройдет мимо, кто ни проедет — всех обсудят. У них полная информация по всем аспектам сугубо личной жизни знакомых и незнакомых им людей… И что за город! Ах, какая тоска меня гнетет!
— Не тужи, добрый молодец! — сказала Нина с улыбкой, бегло взглянув на него. — Утро вечера мудреней. Сегодня лучше, чем вчера, а завтра лучше, чем сегодня.
— Как это один из твоих учеников в сочинении написал: к нему прилетела птица Грусть…
— …и села на сердце.
— Я надеюсь, ты поставила ему пятерку?
— Хотела, да рука не поднялась: в слове «сердце» этот философ умудрился сделать две грубые ошибки.
— Буквоед ты, сути не видишь.
Может быть, Нина догадывалась, о чем он грустит… Наверно, догадывалась. Да, конечно же догадывалась!
На этот раз опасения его оказались напрасными: скамейка возле углового дома, где обычно сидели «толстые бабы», была пуста.
— Вымерли… — пробормотал Леонид Васильевич.
Теперь возле той скамейки играл белобрысенький мальчик в синем берете с помпоном, из-под которого выбивались затейливые кудряшки, — он разровнял грудку песка и чертил щепкой, приговаривая:
— А вот здесь у меня посажена морковь… ее поливать надо… а здесь огурцы, и их поливать… а это картошка…
— Пикуленок, — определил Леонид Васильевич.
— Что?
— Я говорю: парнишечка-то Пикулевых. Новое поколение.
— А-а… Они породу не меняют!
Мальчик вскинул на засмеявшихся Овчинниковых очень серьезный взгляд и провожал их глазами, пока они не подошли к материному дому.
А дом этот являл ныне собой вполне благопристойный вид: обшит тесом, верандочка сбоку; крыша уже не в заплатах из ржавой жести — шиферная; и антенна телевизора вознесена на шесте.
Нет, нынешний прежнему далеко не родня! Но вместе с тем зоркий глаз Леонида Васильевича улавливал, что строение держится из последних сил; старость уже подступает, и если теперь вот не принять меры действенные, дом попросту упадет. Не рухнет с треском и грохотом, а тихо, без шума повалится, осядет, как трухлявый гриб. Бывают такие грибы: снаружи смотреть — румяный красавец, а возьмешь в руки — губка губкой.
— По-моему, хоромы эти уже исчерпали свой жизненный ресурс, — усмехнувшись, сказал он. — Они еще двадцать лет назад готовы были повалиться. Уж мы с ним повозились в те годы! Фундамент подводили, печку клали…
— Мда… Его теперь не ремонтировать, а заново строить надо, — сказала Нина размышляюще.
— Эх, я бы занялся, ей-богу! — бодро отозвался муж и даже плечами пошевелил. — Хочется на что-то стоящее употребить свои молодецкие силы. Давай уговорим мать заново строиться, а? Место обжитое… Воздвигнем такие хоромы!
— Давай, — благодушно сказала жена. — Дураков работа любит.
Леонид Васильевич открыл калитку — зашаталась вся изгородь. Она была подперта с обеих сторон такими же дряхлыми колышками — к этим колышкам в свою очередь подпорки нужны. Вот откуда прежде всего впечатление шаткости всего хозяйства!
— Тише ты, медведь! — испугалась Нина.
— А чего?
— Да ведь уронишь всю стрелицу!
— Ее и надо уронить.
Мать что-то рубила возле сарая, какой-то хворосток, стук топора ее раздавался бодро, деловито. Она увидела гостей в тот момент, когда сын, приостановившись, снисходительно изучал, на чем держится калитка, почему ее не открывать приходится, а отволакивать. Ясное дело: петли перержавели, прикручена эта дверца к столбу дюралевой проволокой да неопределенного происхождения тряпицей — то ли чулок, то ли поясок. Леонид Васильевич покачал головой и пошел навстречу матери.
— Дак в магазине спрашивала — нету таких петель, есть только маленькие, для форточек… — объяснила она, подходя. — Ну, здравствуйте!
— Здравствуй, мам. Если б знал, привез бы тебе петель.
— Да кабы только это! Всего-то не привезешь…
Что-то ворохнулось у него в груди, когда он, нагнувшись слегка, обнял и поцеловал мать. Впору растрогаться, хоть слезу роняй. Давненько не был он здесь. А как давненько? С прошлого лета. Старенькая мать на фоне этого старенького хозяйства выглядела трогательно.
— А я уж жду вас, жду… — говорила она, как обычно при встрече, чтобы скрыть свою радость: расчувствовалась. — Хворосток прибираю возле сарая, а сама на дорогу все поглядываю: не идут ли? Засумлевалась: где уж, мол, пособирались, да и отдумали. Опять на курорт утяпились. Ну проходите в избу-то, проходите.
Гости поднялись на крыльцо, свежевымытое, с чистыми половичками, открыли тяжелую утепленную дверь в избу, вошли, поставили сумки у порога, огляделись. Мать, войдя следом, тяжко бухнула дверью.
Леонид Васильевич оглядывался, будто попал сюда впервые: все здесь показалось маленьким, тесным… Пол покат, обои старенькие, переборку перекосило — бедным выглядело жилье! Бедным и этак по-старушечьи прибранным. Зеркало в простенке все то же, хоть и давно уже собиралась мать заменить его: оно досталось ей от прежних хозяев. Что поцарапано с краев — не самая главная беда зеркала, а вот через все лоно его сверху донизу две волны… на середине лучше на себя не смотреть, только с краешку.
Печь, естественно, уже не обмотана мешковиной, потому так тогда еще, в первый же год по приезде из Сибири, он саморучно переклал ее заново. Не шибко казиста получилась, но мать утверждает, что печь «дело правит».
У переборки знакомый фикус. Мать, бывало, загораживала им дверь в маленькую комнатку, где жили молодые, так что выйти оттуда можно было только в обход печи, через кухонный чулан. Фикус был непреодолимым пограничным укреплением — поди-ка его тронь! Впрочем, мать не надеялась на его надежную службу и для пущей верности вбила в косяк большой гвоздь и загнула, чтоб не открыть было дверь. Тут он до сих пор торчит, хоть и отогнутый уже вверх — не гвоздь, а символ! Очень многозначительная штука.
В красном углу комод, на комоде телевизор, над телевизором икона, и лампадка зажжена.
— Она у тебя всегда горит, мама?
— Да ведь нынче праздник.
— Опять встретенье? — спросил сын, и вопрос этот отозвался в нем самом, как в лесу, эхом.
— Что ты! — сказала она, удивляясь его неосведомленности. — Сретенье-то зимой бывает, по снегу, а теперь май, вот-вот черемуха зацветет.
Вспомнила ли мать сейчас то, что так живо в памяти его? Кажется, нет. Неужели нет?
— Разве не знаешь, какой нынче праздник?
— Может, троицын день?
— Окстись! Троицын ему!.. Молчи уж. И ты, Нина, не знаешь?
— Откуда!
— Ай-я-яй, — мать покачала головой. — Как же вы живете?
— Ничего не знаем, а все равно живем, — сказала Нина.
— Ведь ты у меня неверующая, — сын опять как бы оправдывал мать в глазах жены. — Признайся, не веришь в бога-то? Молитвы все забыла, креститься разучилась… А?
— Да грешница, что и говорить, — отозвалась она со вздохом. — В церковь не хожу, постов не соблюдаю. Греха-то накопилось — теперь и не отмолишь.
— А вот лампадку все-таки зажигаешь. На всякий случай, да? Авось скостит парочку грехов?
Леонид Васильевич пошучивал легко, отрадно, Нина посмотрела на него с интересом.
— Леня, зажгу лампадку, и как-то хорошо станет. Маму вспомню, царство ей небесное, тятю… Бывало, в каждый праздник она зажигалась, порядок знали… И отца твоего помяну: царство небесное убиенному Василию. Я ить, Лень, на Васину пенсию-то перешла. Забыла — писала ли?
— Писала.
— Ну вот. Лиза мне посоветовала Верзилина. Чай, знаешь ее.
— Нет, не знаю.
— Ну как же! Вот в доме-то, что тесом обшит да наличники зеленые…
Леонид Васильевич пожал плечами и улыбнулся.
— Лиза Верзилина! Она все с толстыми бабами сидит.
— Не знаю, мама.
— А она говорит, ты с нею завсю здороваешься.
— Я — вежливый, — сообщил матери сын и оглянулся на жену, а ту смех пробрал. — Так она, значит, посоветовала. Дальше что?
— Вот она и сказала: а ты, говорит, Настя, сходи в собес. Там новый указ вышел: которые вдовы — тем могут пенсию дать за мужа. Вот я и пошла. А там девушка такая приветливая сидит, дай бог ей здоровья! Все расспросила, какие-то книги полистала и сказала: вам, говорит, полагается пенсия тридцать шесть рублей. Вот такое-то заявление составьте, и извещение о муже принесите… Я все сделала, как она велела. Вот мне и прибавили пенсию-то.
— Намного?
— На два рубля. Раньше-то получала тридцать четыре. А что ты смеешься?
Нет, смех сына ей был ничто, зато неприятно задела улыбка невестки.
— Дело не в деньгах, — сказала она, — а в том, что я теперь за Васю получаю. Вроде как он мне платит.
— Ну конечно, не в деньгах! — подхватила Нина и даже укоризненно глянула на мужа.
Но это не погасило в матери вдруг возникшее чувство обиды.
Прошу меня извинить, но я опять прерву сюжетное повествование. Мне необходимо пояснить, как относилась мать к своим невесткам: их у нее было две, хотя сын один. О первой я знаю только по рассказам соседей и самой свекрови, а видеть не видел. Знаю, что была она строптива, «поперешная», да все «фордыбачилась», да «фыркала», да «озоровала», все было ей «не так да не этак». Прожила она тут полгода, родила недоношенного, а ребеночек умер, после чего «укатила в свою Сибирь».
Несмотря на столь нелестные отзывы, у меня сочувствие к Таечке (а ее тут до сих пор помнят и называют именно Таечкой), и вот по какой причине: моя собственная дочка, та самая, что так ловко — «ха-ха-ха» — съезжает по нашей высокой лестнице, родилась недоношенной. Упрек Анастасии Сергеевны: «Нынешние-то и рожать путем не умеют!» — справедлив и по отношению к моей жене. Так вот, мы едва в свое время выходили нашу дочку: родилась она весом в полтора килограмма и в первые же дни своего существования чуть не умерла. Уж я, помню, мысленно не раз похоронил ее, так что ныне знаю по себе, каково все это, и Таечку мне жаль.
Кажется, ее жалеет нынче и свекровь, во всяком случае есть у меня такое подозрение.
А что касается Нины…
С самой первой встречи мать испытывает к ней глубокую неприязнь. Она не может объяснить толком, что же, собственно, не нравится ей в невестке. Ведь если Тая была детдомовская, «почти что голая замуж выскочила», то о Нине этого не скажешь: она из благополучной семьи и, как говорила мать, «с приданым ли, нет ли, а с образованием». Однако каждое слово, каждый шаг нынешней жены сына вызывали негодование матери: «Не с проста́, а с хитра́». Ничто не могло поколебать глубокой неприязни к невестке, она даже избегала называть ее по имени, а только так: «эта». Вернее, «ета». Толстым бабам объясняла так:
— Да чего уж!.. Все себе на уме. Вот так приеду к ним, чуть порог переступлю — а ета так зы́рнет, так зы́рнет!.. А чего я ей плохого сделала? Ну, приехала повидаться с сыном, с внуками. Чего ты на меня зыркаешь!.. За стол сядем — я уж вижу, что ета косится. Не знаю, чем и угодить. Ить и варенья привезу, и яблок сушеных, и всего, а она все недовольна. Что вы думаете: разу «мамой» не назвала. А как зовет? Да словно на смех, Анастасией, вишь, Сергеевной. И детей-то от меня отшатила. Робятки-те и рады бы другой раз к бабушке подойти, а глянут на мать — и в сторонку. Она так глазами-то и строжит… А сыночек чего: он у нее в руках. Известно, ночная-то кукушка завсегда дневную перекукует, муж да жена — одна сотона. Он бы тоже другой раз к матери рад, да оглядывается на ету…
Толстые бабы жаждали фактов, каковые явно бы обличали невестку, но она, по мнению матери, была столь скрытна, что за многие годы ни разу не обмолвилась словом, которое можно было бы поставить «в строку». Тем обидней был для матери ее вежливый и ласковый (притворно, конечно!) тон.
— Да ить она хитра! — говорила мать со злостью. — Она поди-ка… слова спроста не скажет, а все с подковыркой, все в насмешку. А то молчит, себе на уме.
Хорошо, что Нина не знала, что о ней говорится на лавочке толстыми бабами, и не узнает об этом никогда. Она догадывалась, но мало ли о чем мы можем догадываться! Догадка — дело неверное.
— Я-то ладно, я-то с нею уживусь, — говорила Нина, — а вот вы…
«Вы» — это она о муже и сыновьях, когда речь заходила о том, не пора ли бабушке переехать к ним насовсем: все-таки стара становится, и хоть сейчас еще в силе, но вдруг заболеет всерьез, вдруг не сможет жить одна. Тогда придется взять ее к себе.
— А чем ей там-то плохо? — беззаботно спрашивал один из бабушкиных внуков. — Свой дом, свой огород… Умеренный труд на вольном воздухе укрепляет здоровье…
— Нет, вишь, не хочу быть вольной домовладелицей, а хочу стать владычицей коммунальной, — отзывался другой и красноречиво пожимал плечами.
— Это только кажется, что взять ее к себе будет добрым делом. Стереотип мышления! Человек всю жизнь прожил в одной среде — и вдруг его разом в другую.
— Любой психолог скажет: это губительно для каждого, кто в преклонных летах…
Братья — не просто братья, а близнецы, и потому, должно быть, что бы ни происходило, они всегда заодно, правы ли, неправы ли — все равно. Они именно так и выступали: один скажет фразу, второй развивает ее краткими суждениями, потом первый логически продолжит или заключит — словно один человек, один голос.
— Ей уж семьдесят шестой, — напоминал отец.
— О папа! Мы к ней в прошлый раз с Севкой приехали — она дрова колет. Ей-богу! Мы аж ошалели. Глядим, поставила чурбан на попа, примерилась да кэ-эк ахнет колуном! Поленья, словно зайцы, — в стороны! Поставила еще один чурбан, здоровенный такой, в два обхвата, — ну, думаем, с этим не справиться ей. Кэ-эк ахнет еще раз, да с матерком, — тот аж крякнул и расселся надвое. Ага. Мы говорим: баушк, отдохни. Притомилась, мол. А она нам: внучики, вот еще пару пней рассажу — и пойдем, почайпием…
«Внучики» всю проблему ставили с ног на голову, в любой ситуации искали смешное.
— Ума у вас… — сокрушенно вздыхала Нина, а сама на сыночков своих смотрела любовно.
Рассуждения сыновей странным образом утешали Леонида Васильевича: в самом деле, мать живет в собственном доме, и не где-нибудь в затерянной деревне, а в городе. Магазин у нее недалеко, аптека рядом, за стеной квартирантка Лиля, а она медсестра, так что, если заболеет мать, Лиля ей больше поможет, чем он, сын.
— А не любите вы бабушку, — упрекала Нина своих сыновей.
— Что ты! — возражал ей Сева. — Да нам без бабушки скучно!
И Слава тотчас со смешком добавлял:
— А вместе будет тесно.
Далее они хором:
— Пусть она почаще пишет нам письма!
Письма она им писала такие:
«здрастуйте ленид В инина иваши детки севаи слава сприветом квам мама авнучатам бабушка ижелаю я вам на илутшова пожелания и крепково здоровья леня получила твое писмо болшое спасибо ты пишешь мама как твое здорове умена здорове не важное ивы зовете вгости наоктябрску ихотелосбы атолькё ехат неташкуш блиско аумена картошка фподполе уеду замерзнет и надо топить печь апеч топитца плохо вызбе холодно путаюс сугородом иудолели крысы презжайте комне хотяп наден писат больше нечево затем досвиданя тароплюс охота отослать писала два вечера мама 1 нояб асосетка главдея померла».
Орфография ее писем доставляла неизменное удовольствие внукам: нет, они не смеялись над бабушкой — просто наслаждались, читая: «купила три к. губероя» (то есть три куска рубероида) или «еслиф недобесся ческой небели товда пессней».
— У нас с бабушкой любовь на основе полной взаимности, — бодро заявляли внуки, но ни тот, ни другой не желали поступиться для нее и малой частицей своего квартирного удобства. Да и то сказать, комнаты, отведенные им, завалены книгами, чертежами, журналами, тут же чертежные доски, гитары, боксерские перчатки… У каждого по комнате, и все равно им тесно.
Когда она приезжала погостить, они в первый день слушали ее, по-своему забавлялись ею как игрушкой, а во второй уже не занимали их ни рассказы о мрачных происшествиях, случившихся неведомо где, ни Митряхи с Натолиями и взаимное их родство, ни похороны неведомо кого. На третий же день в ответ на бабушкины рассуждения о том о сем внуки выжидательно переглядывались, молчали, а то и вовсе норовили скрыться в своих апартаментах. Это означало, что они решили перетерпеть ее пребывание как непогоду.
В общем, можно было не сомневаться: в случае переселения она вошла бы в их семью как новая планета в Солнечную систему, и тогда быть бурям, катаклизмам и катастрофам.
Гости переобувались, переодевались, потрошили чемодан. Нина приноравливалась к зеркалу с краю, чтоб не уродовать свое отображение.
— А у нас ить тут такое происшествие случилось, Лень! — вспомнила мать, торопливо выходя, чтоб рассказать. — Старуха девяноста годов в колодце утонула!
— Да ну! — весело удивился сын, и они с Ниной переглянулись.
Мать не заметила этого.
— Ай-я-яй… Какое несчастье! Так уж и в колодце?
— Ей-богу! Она где-то вон там, за рекой жила. Вот пошла по воду, и нету. Ну, нету и нету старухи. Потом спохватились. Уж как у нее получилось, то ли сама мырнула, то ли поскользнулась да… то ли подтолкнул кто. Всяко говорят! Вытащили — а она и жива не была.
Увидев, что сын подставил руки под рукомойник и звякнул стержнем, мать заспешила:
— Воды-то там нет. Я сейчас, сейчас…
Принесла воды в дюралевом ковшике, Леонид Васильевич принял его, налил в рукомойник, потом присмотрелся внимательней — что за чудо? — ковшик стар и давно уже пришел в самое жалкое состояние: и помят, и поцарапан, и оброс непонятного происхождения лишаями, похожими на окалину, а главное, лишился рукоятки; вместо нее мать приделала новую, из толстой, тоже дюралевой проволоки, а для крепости и по соображениям большей красоты залепила эту ручку желтой оконной замазкой…
Леонид Васильевич, дивясь, покачал головой, как давеча у калитки, но ничего не сказал, повесил инвалида на гвоздь.
Мать поспешила с оправданием:
— Нету ковшиков-то в магазине! Как ни спрошу… А то приду — ковшик есть, да в кармане-то денег, глядишь, не взяла! Или уж истрясла все — нету!
Рукомойник тоже, между прочим, был примечателен: Леонид Васильевич мыл руки и размышлял о нем, и так решил, что некогда он переделан был из самовара местным умельцем. И как самовар начищался время от времени кирпичным порошком, так и рукомойник мать чистила один раз в год, а именно — к Пасхе, до сияния. Сейчас он смотрелся веселым, нарядным — Пасха-то была не так давно! — только очень уж помят был, словно им долго играли в футбол.
— Да вот стала чистить-то, — сказала мать, проходя мимо, — и протерла до дыры. А теперь ведь лудить да паять по дворам не ходят.
Верно, бок рукомойника был залеплен в одном месте той же замазкой, что и ковшик.
— И рукомойников нет в магазине?
— Дак и этот еще послужит.
— Конечно, что из него, стрелять, что ли! — сказал Леонид Васильевич и подмигнул все понимающей Нине. — О-хо-хо!
— А ты бы, родимый сыночек, купил матери-то в подарок рукомойник, — тихонько сказала Нина, подделываясь под тон свекрови.
— И не говори, подружка, — отозвался муж. — Нынче сыновья-то какие пошли: скупердяи да жмоты!
Нина с замечательной миной на лице — ни иронической улыбки, ни, избави бог, скептической или насмешливой гримасы! — окинула взглядом стол: картошка прямо на сковороде чугунной, макароны — тоже на сковородке, только алюминиевой и с ручкой; соль в фаянсовой солонке, огромной, в два кулака, вилки гнутые (а ведь есть у матери хорошие вилки — бережет!), соленые огурцы в селедочнице, кильки в томатном соусе прямо в баночке консервной.
Она стала распаковывать сумки, и на столе появились колбаса такая и сякая, сыр такой и сякой, ветчина с кореечкой, селедка в баночке, масло сливочное…
— Да куда ты! — встревожилась мать. — Зачем столько-то!
— Съедим! — бодро отозвался на это сын.
— К празднику отложить бы, Леня.
— А нынче что?
— Ну да… А только поберечь бы: вдруг кто прилучится.
— Так ведь вот мы прилучились!
— Ну да, ну да… А только что вдруг гость какой, а у нас нет ничего, все приели. Стыдом, что ли, борониться!
Все эти доводы были знакомы. Невестка принесла тарелки, деловито принялась сервировать стол. Мать следила за нею осуждающе и осталась недовольна, в досаде ушла на кухню.
— Ой, батюшки! — послышалось оттуда. — Ить у меня хлеба-то нет! Эка дура я — совсем забыла.
— Да есть у нас хлеб, мам! — крикнул Леонид Васильевич. — Мы в вашем магазине прихватили свежего!
— Надо же! А я забыла и забыла. Еще утром села почайпить, а у меня только сухарь черствой. Уж я размачивала.
— Пусть достанет те вилки, что мы ей купили, — шепнула Нина. — А эти давно выбросить пора.
— Скажи сама.
— Еще обидится! А ты — сын.
— Мама, вилки давай другие!
Она где-то рылась, достала наконец, принесла, на ходу вытирая их фартуком.
— А у тебя чистенько, — заметил Леонид Васильевич, расхаживая по передней комнате. — Половики опять стирала да полоскала в реке, да? И небось еще в проруби?
В деревне она, бывало, предпринимала великую уборку и стирку обычно на страстной неделе, накануне Пасхи — все перестирает да перемоет — и нужное и ненужное. Даже дымоход в трубе непременно чистит, а для этой цели заберется на чердак, где «боров» с вьюшкой, оттуда через люк вскарабкается и на крышу, замирая от страха, орудует веником на шесте…
— А как же, сынок! — отозвалась мать. — На речку носила — водополица как раз была. И пол скребла, и потолок мыла… Потом неделю в лежку лежала: поясница совсем отбилась и печенка принялась…
— И опять трубу? — спросил сын.
— Нет, Лень, нынче я трубу-то не чистила. Не заленилась, нет, а вот почему: уж как я убилась, Лень! Думала и жива не буду. А как получилось — думаю, дай-кось я сначала потолок-от вымою, а уж потом потихонькю и за трубу возьмусь: на улице дождь шел, крыша мокрая да и труба тоже. Ну вот… Стала потолок-от мыть, а не достану никак! Я подвинула сюда этот стол, а на него одним концом доску, а другим на кровать, вот на эту железину, на спинку. Ну и влезла, и мою. А доска-то, видно, сошла, я ка-а-ак шарнусь! У меня тряпка в одну сторону, таз с водой в другую, а сама вот сюда всем прикладом хвостонулась и лежу. Ну, думаю, и не встану.
Она показала, куда что упало и где растянулась сама — и все это со своеобразным удовольствием, чуть ли не с наслаждением. Так, кстати, бывало всегда: при каждой их встрече излюбленный ее рассказ — о том, как «шарнулась», «хвостонулась», «убилась», «ухайдакалась».
Не далее как три месяца назад, приехав к сыну в гости, она прежде всего поведала:
— Надумала в подпол лезть, да что-то этак повернулась, а и забыла, дура, что западня-то у меня открыта: ну и бух туда! Да уж как убилась! Думала, и жива не буду. Синяки эва какие, и здесь, и здесь. И весь бок аж черный.
И спускала чулок, показывала синяки, от которых у сына и невестки мороз по коже, а мать была при этом довольнехонька! Разгадка такого удовольствия проста: чем сильнее в своем рассказе она падала да ударялась и чем серьезней оказывались последствия таких падений, тем больше сочувствия ей и тем приятней было потерпевшей.
— Знать, я без памяти сколькё-то лежала. Встала — голова как чугун гудит… Но, слава богу, руки-ноги целы.
Слово в слово: как тогда, так и теперь.
— Да зачем же ты потолок-то взялась мыть? — возмутился сын.
— А как же, сынок!
— Да на черта он тебе сдался! Ради чего стараешься?
— Что ты, не знаешь свою маму? — заметила Нина. — Ей и праздник не в праздник, если она не ухайдакается да разок не хвостонется.
— Эва как она! — удивилась мать и покачала головой.
Вроде бы ничего особенного не сказала невестка, а все равно обидно.
— Тебе уж сколько раз говорено было: не мой, не мой ты этот потолок! — сердито выговаривал сын. — Посмотри: он лучше-то не стал. В твои ли годы лазить по потолкам, чердакам да крышам? Заставь нас или вон Валентину с ее мужем-теоретиком.
Подобные выговоры доставляли ей истинное наслаждение: заботятся о ней! Для того и жаловалась.
— А и то, больше не буду. А то насовсем ухайдакаюсь. Много ли мне, старухе, надо! Стукнешься вот так башкой-то, ну и готова. И будешь лежать мертвая, никому не нужна.
— Да и в прошлом году уверяла, что не станешь мыть, а все-таки вот принялась, — заметила невестка.
— Дак закоптел! Дай, думаю, я его маленько…
Насладившись их состраданием, она ушла в кухню и уже оттуда спросила:
— Как там робяты-те?
— А чего им!
— Учатся?
— Да вот мы и уехали, чтоб им не мешать: к защите диплома оба готовятся.
— Ишь ты!.. Какие молодцы… Вспоминают ли бабушку-то?
— Вспоминают!..
Леонид Васильевич с Ниной усмехнулись одинаково.
Наконец сели за стол. Мать — она легка на подъем! — тотчас вскочила, говоря:
— Ну-ко погоди-ко… у меня же тут есть…
— Да не надо, мам! Сиди ты!
Сын уже догадался, зачем она вскочила. Хотел остановить, но мать подняла западню, проворно полезла в подпол.
— Сейчас угостит… — сказала Нина с улыбкой.
Из подпола появилась знакомая бутылка с бумажной пробкой, успевшей, кажется, даже заплесневеть.
— Это у меня свойское… Попробуйте-ка.
Улыбалась при этом прямо-таки заговорщицки.
Каждый раз так, хотя вино, по-видимому, время от времени заменяется более свежим.
— О господи! — тихонько вздохнула невестка.
Рецепт этого «свойского» вина таков: когда кислая-прекислая красная смородина «загуляет», то есть довисит на кусте аж до сентября и в варенье мать ее употребить не успеет, вот тогда она ягоды снимет, растолчет пестиком в миске, разведет кипятком — и заливает в бутылку; потом посыплет туда песку сахарного ну и крошечку дрожжец бросит. После этого бутылка, заткнутая бумажной пробкой, опускается в подпол, где и ждет гостей. Иногда очень долго ждет.
Леонид Васильевич налил полрюмочки, церемонно пригубил, отставил: так сказать, выказал уважение.
— Знать, не понравилось мое-то вино? — как обычно, удивилась мать.
Она не озаботилась этим, нет. Понравилось или нет — для нее дело десятое, а главное, чтоб было предложено, иначе говоря, «поставлено».
— Прекрасное вино! — похвалил сын, улыбаясь.
— Бориса Пикулева приглашала: в подполе свет у меня пропал, так он шнур новый провел, патрон заменил, я его и угостила. Да ить он не пьет после перации-то! Маленько пригубил.
— Ну и как?
— Хвалил. Ну, только сказал: водка лучше.
— Разбирается!
Бутылка со «свойским» вином после обеда перекочует в подпол, надо понимать, до следующего гостя («Вдруг кто прилучится!»), то есть до сына или зятя.
— Закусывайте-ко вот студнем-то.
И тут же объяснила с довольным видом, что вот-де все берегла свиные ножки и как хорошо, что сберегла!
— Постой-ка… — насторожился сын. — Это уж не те ли, что ты купила зимой, когда к нам приезжала?
— Те самые, — подтвердила мать прямо-таки горделиво. — Одну чуть было не сварила на Пасху, хотела тоже студень сделать. Добавлю, думаю, желатинцу… Да тут от вас письмо получила: нет, гляжу, пусть лежат до гостей. Хороший студень-то получился — крепкой.
Кривое зеркало отразило, как переглянулись гости. Лицо невестки приняло странные очертания. Нина подвинулась к мужу, чтоб отражаться в зеркале нормально; мать же поняла это по-своему и самолюбиво поджала губы.
— Да-а, — только и сказал Леонид Васильевич.
Разговаривая, он оглядывал материно жилье, и взгляд его избирательно отмечал: репродуктор на стене старый, похрипывает; на часах-ходиках вместо гири подвешен амбарный замок, а циферблат заржавел…
— Ты не проткни, Леня! — встревожилась мать, увидев, что сын испытывает на крепость подоконник, а тот проминается у него под пальцами. — Я уж боюсь и трогать. Покрасила в прошлом году, авось, думаю, не так будет гнить…
Он толкнул створки окна, а мать опять всполошилась.
— Ой, стекло-то вывалится!
Но створочка уже распахнулась — слава богу, не вывалилось стекло. С улицы повеял прохладный ветерок, стал слышнее птичий щебет. В палисаднике под окном было заманчиво: травка там лезла молодая, кусты вишенника кучно набирали бутоны цветов. Земля просила заступа, изгородь — топора, а плодовые кусты — садового ножа.
— Закрой, закрой, Леня!
Он осторожно закрыл; верхнее стекло было составлено из двух частей внахлест, а чтоб не дуло, мать и там залепила замазкой, получилась безобразная полоса. Вот и стекла надо бы вставлять новые… Хозяйственные заботы сами заявляли о себе, требовали внимания и хлопот.
— Мне стыдно, Леня, что не купили мы матери вон хотя бы часы, взамен этих, или радио… — сказала Нина, когда свекровь вышла за чем-то в кухню. — Господи, я только сейчас разглядела, какое все старое. Выбрасывать пора!
Она не знала, а он знал: и часы, и радио куплены еще в ту пору, когда здесь жила Тая… Вместе с теми вещами дух ее витал здесь.
— Да ведь есть у матери деньги! — заметил муж. — Что ж, думаешь, сама она не в состоянии сменить это на новое? Зять машину купил — у нее занимал две с половиной тысячи! Это он мне сам проговорился. Я был удивлен такой суммой — откуда взялась? из каких копеек составилась? А мать призналась, что у нее и еще есть. Куда копит! Боже мой, зачем она их копит?!
— Ну, это ее дело. А наше — раскошелиться и обновить все. Вот и обои старые, Леня, да и зеркало надо сменить.
Она еще что-то хотела добавить, но не успела: мать вернулась с новым кушаньем.
— Ну-ко вот ешьте крупеник-то, а то он у меня что-то загулял со вчерашнего. Выручайте хозяйку!
Нина улыбнулась: все шло будто по заранее написанному сценарию: «выручать хозяйку» приходилось и в прошлые побывки. Гости вежливо подцепили на вилки по кубику крупеника.
Я оставлю пока моих беседующих героев: разговор их что-то начинает томить меня. Да и забота донимает: у повести моей еще названия нет, а я приближаюсь к середине…
Вот и с этим всегда такая мука — с названием: день ходишь из угла в угол, ночь ворочаешься с боку на бок, в голове накапливается столько всяческих соображений, но выудить из этого хаоса два-три бойких слова, которые и украсили бы мое творение, и уточнили бы его главную мысль, ох непросто. Придумать хорошее название — половина дела — подчас просто непосильно для меня.
До сих пор, признаюсь, не сумел я удачно назвать ни одну из своих повестей… А ведь многим удается! Как прекрасно, например: «По ком звонит колокол», «Мастер и Маргарита», «Чистый понедельник», «Полковнику никто не пишет»…
Но пора уже, пора моей повести обрести, наконец, свой символ, название, имя… Иной раз дописываешь уже последние страницы — его нет как нет. Снова и снова из угла в угол да с боку на бок…
Нет ли чего-нибудь подходящего у меня в тексте повести?
Вот промелькнуло чуть ранее — птица Грусть. Я люблю словосочетания с печальным, лирическим оттенком. «Птица Грусть». А что, хорошо!
Нет, плохо… Это для барышень прошлого века, а нынче годилось бы что-нибудь броское, дерзкое или хотя бы деловое.
Как же быть?
На последней странице, когда главные герои мои будут уезжать от матери к себе домой, я знаю, мальчик в береточке с помпоном скажет: «Этот дяденька — плохой». Чем не название! Правда, звучит как-то… по-детски. Несерьезно. Да и герой мой, Леонид Васильевич, разве так уж плох, чтоб мне, согласясь с мальчиком, выносить оценку ему в заголовок повести? Он — не плохой, а просто недостаточно совершенен. Мог бы быть добрее, великодушнее, снисходительнее… умнее, наконец! — впрочем, это не спасло бы его от неприятностей.
Можно еще назвать так: «Враган». Что это такое? А вот что: в итоге всех сыновних хлопот о доме и огороде, хлопот, нарушивших весь уклад ее жизни, мать в негодовании на сына скажет:
— Как враган налетел!
Враган… Чудесный, полный смысла сплав двух сильных слов: «враг» и «ураган». Но, пожалуй, это слишком: «Враган». Да, слишком сильно. А если еще вынести в заголовок, слово получит дополнительный вес… под ним прогнется первая страница, и вся повесть приобретет нежелательный крен.
Ладно, пока обойдемся без названия. Оно наверняка родится чуть позднее.
Так что у нас там дальше? Ах вот что: пока я размышлял о названии повести, герои мои вышли в огород и ходили по нему, рассматривая и оценивая все — и изгородь, и заросли вишенника, и наполовину высохшие яблони, и сарай. Мать открывала и закрывала калитки, демонстрируя их ветхость, отпирала ржавые замки и распахивала скрипучие двери…
Мне показалось, между хозяйкой и гостями уже что-то произошло, что они хотели бы преодолеть, потому старались разговаривать друг с другом как можно дружелюбней, и в этом была нарочитость, натужность. В общем, между ними уже пробежала серая мышка, та самая, следом за которой устремляется и черная кошка.
А вечерняя сырость давала о себе знать; я закрыл поплотнее окна и стал растапливать печку: хоть и май на дворе, но улица жилья моего не греет.
Мне было видно, как и Леонид Васильевич понес от сарая большую охапку дров — ага, тоже решил печку протопить! — а мать шла следом и что-то говорила, хмурясь (я знаю, она жалела дрова). Небось она ему:
— Да Лень! Куда ты столько! Чай, не зима.
А он ей отвечал примерно так:
— Да ладно тебе, привезу я дров.
Кстати сказать, зима позади, но у Анастасии Сергеевны половина сарая забита хорошими, сухими дровами: наложены поленницы березовые да еловые; она их бережет. Зачем? А затем, чтобы беречь и будущей зимой. Протапливает же она свою печь кое-чем — щепками, хворостом и разве что иногда, сокрушаясь сердцем, прихватит из сарая несколько поленьев.
Сосед мой, дед Андрей, очень уважает ее за это:
— Насте в радость, что дрова есть. Вот взять, к примеру, тебя, парень: ты греешься от солнышка, от печки да от жены своей, а Настя — от хозяйственного соображения. Разница! Она сознает, что дров запасено много, ей от этого и тепло.
Сложная теория, мне ее не постигнуть. Гораздо понятнее усмешка Бориса Пикулева:
— Да ну! Чего старуха жадностью мучается! Погляжу — тащит охапочку хворосточку… Разве этим натопишь! Смех, и только. А ведь дров у нее больше, чем у меня.
— Вы молодые, — говорит на это дед Андрей, — вам вот и не растолкуешь.
Все было как в давние деревенские времена: печка топилась, весело потрескивая; отблески огня высвечивали оклеенную обоями стену; дождик стучался в окна, заставленные геранями.
— Теперь тебе ни о чем не надо беспокоиться, — говорил сын. — Мы все берем на себя: всякий ремонт, дрова, огородные работы — будет вовремя и сделано и запасено.
— Чего же, хорошо, — отвечала на это мать, почему-то не выражая при этом никакой радости.
— Мы и раньше делали бы так, да ведь далеко жили, а теперь что стоит приехать! Нам это просто в удовольствие: весной, вот как сейчас, так хочется покопаться в земле!
— Дак знамо, куда как хорошо вам будет! — разом оживившись, подхватила мать. — Тут и лучок, и редиска — все не покупать! И варенья наварите.
— Ну, мам, мы же не ради лучка да редисочки! Не повезем же это в Москву — у нас базар неподалеку, а там всякой зелени полно.
— Дак денежки платить надо, а тут, у мамы-то, задаром. И опять же вместо дачи вам — плохо ли!
— Да не нам, — поправила невестка, — а тебе сделаем все как лучше. Тебе, понимаешь? Себе-то дачу мы и поближе найдем. Вон у Лени в институте дачный кооператив организуется: и место прекрасное, и ездить недалеко.
Нина явно хотела уточнить, чтоб мать не подумала чего: дом остается в ее собственности, они вовсе не намерены прибирать его в свое владение: хозяйкой остается она и на ее права никто не покушается.
— Там, поди-ка, заново-то все построй да вырасти. А тут все готовое. Уж куда как хорошо вам будет, — повторяла мать с непонятным упрямством. — Тут и река, тут и все.
Нина, улучив момент, даже шепнула мужу:
— По-моему, она не рада, а?
Леонид Васильевич пожал плечами:
— Что-то я и сам не пойму.
Точно так же какое-то соображение мешало ей радоваться тому, что сын с семьей перебрались на жительство в Москву и будут теперь совсем близко от нее: на электричке два часа пути.
— То ли она не верит нам… или обиделась, что ты отказался хлопотать о квартире, а?
— Нет, тут что-то другое.
— Тссс.
Разговор как бы угас и продолжался нехотя, без воодушевления. Тогда гости повернули его в более благоприятное русло — на деревенские новости: что там да как. Вот тут мать немного оживилась.
— Теперь чего в деревне не жить! — сказала она почему-то с досадой. — И выходные, и отпуска. Да и заработок какой! А мы, бывало, как работали! С утра до вечера, без праздников, а много ли получали? Тьфу только!
Ну, это ее рассуждение давно знакомо, и Леонид Васильевич осторожно направлял разговор на времена более отдаленные, когда их с Ниной и на свете не было — вот что было интересно.
— А в единоличном-то хозяйстве, Леня, работы было и вовсе много. Я вот вспомню маму свою — уж как мы работали, а она-то еще больше. Без дела-то разу не посидела. Летом в поле да вокруг дома, а зима придет — прясть да ткать. Одной пряжи сколько пряли! Это подумать только: всю одежу на себя ткали да шили сами, ничего не покупали, разве что уж самое-самое нарядное. Всю зиму, бывало, с этим льном возятся: и мнут, и чешут, да опять, да снова… Ой, всего и не перечислишь.
Вот теперь беседа потекла что надо, сын с невесткой смотрели на мать любовно.
— Я, помню, с девчонок ловка была прясть-то. Мама, бывало: «Настька, тоньше пряди!» Я ниточку тонкую-тонкую тяну. Моток-то мало прибавляется. Рядом подруги сидят, тоже проворные, но никто так тонко не прял, как я. Мама меня хвалила: тебе, говорит, Настька, первый жених. Потом эти нитки отбеливали или красили… Ой, много хлопот, много!
Они прошли по всему льняному пути: от того, как его сеют, до того, как холсты ткут.
— Да, помню, пополол я ленку! — вздыхал разомлевший от воспоминаний Леонид Васильевич. — Июнь, самая жара, на речку хочется, так нет, сидишь посреди поля, под солнышком палящим, и выдергиваешь желтуху… А этой проклятущей травы! Сейчас, мам, иногда увижу льняное поле — оно или зеленое, или не цветет еще, или голубое, когда цветет; краски чистые, без примеси. А бывало, на такое поле посмотришь — оно пестрое от сорняков! Чаще всего желтое. И льну не видать.
— А драли этот лен, — вздыхала мать. — Такой крепкой попадется, да с осотом, да с татарником, с волчанкой… А уж всякой ромашки да васильков! Это только в песнях поется, что больно хороши, поди-ка их повыдирай — все руки оборвешь, до кровавых мозолей.
— Ну и когда колотили — тоже страда. Ох, бывало, помню: пылища душит!.. И ведь придешь домой — разве что умоешься. Это не то что нынче: перед тем как спать лечь, залезешь в ванну…
Они засиделись допоздна, и это был, пожалуй, самый их лучший вечер за многие годы, другого такого не припомнить.
Хоть и топили печку, а когда спать укладывались, постель оказалась так холодна! И что самое неприятное: даже сыровата и отдавала как бы плесенью; на ней ведь не спали с прошлого лета, так что ничего удивительного.
Нина вздохнула тихонько: «О господи!» — и плотнее прижалась к мужу. Минуту спустя, проворчала:
— И чего я, дура, не прихватила с собой простыней?
— Думаешь, у нее нет?
— Чего же она?
— Бережет.
Мать еще долго ходила, тяжело ступая, потом долго укладывалась. Уже угомонилась, но вдруг встала с кровати и пошла проверить, не забыла ли запереть дверь в сенцах, да напоследок так хлопнула тяжелой избяной дверью, что дом вздрогнул и даже вроде бы слегка покачнулся. Гости не удивились, ибо так бывало всегда.
— Эх, погода завтра не подвела бы! — сказал Леонид Васильевич тихо. — Поработать хочется.
— И мне тоже… — отозвалась жена.
Леонид Васильевич знал за собой: где-то посреди зимы вдруг обострится жажда лета — хочется поговорить о нем, строить планы. Думается: вот придет май, сядешь на лужайке и будешь сидеть на ней и гладить шелковистую травку — какое это наслаждение! Потом-то, летом, даже смешно станет, как вспомнишь, о чем мечтал зимой; глядишь на эту травку равнодушно: насытились глаза и сердце стало глухо, другое манит.
В минувшую зиму он особенно затосковал по лету. И вот тут вместе со счастливой мыслью о материном огороде проснулась в нем жажда работы: захотелось похозяйничать возле дома — строить, сооружать, улучшать, мастерить; ухаживать за яблонями, за вишнями, за ягодными кустами; да и просто поработать на земле — сажать и выращивать на грядке что-то. Захотелось этого так, что вынь да положь! Оно и понятно: приближалась весна… Понуждаемый внутренним чувством, он принес из библиотеки сразу семь-восемь книг по огородничеству и погрузился в чтение.
— Нина! — говорил он с душевным подъемом. — Оказывается, на урожай картошки влияет даже то, как располагаются боровки. Надо, видишь ли, располагать их таким образом, чтоб солнце обогревало обе стороны картофельного боровка. Утром с одной стороны, вечером с другой.
— А как бы ты думал! Ишь, Америку он открыл! Да я, бывало…
— Надо учитывать и влажность почвы, — доказывал муж жене, — наклон поверхности, если он есть…
— Ну разумеется! Ах, помню, у нас в деревне картошка вырастала! А все почему…
Они увлеченно обсуждали, каких удобрений требуют огурцы, что делать с клубникой, когда она отплодоносит, как поступить с запущенными кустами крыжовника и смородины. В их разговорах замелькали новые слова: мульчирование, плодожорка, компост, спящая почка и прочие — доселе в квартире Овчинниковых не звучавшие.
Сыновья усмехались, поглядывая на родителей, подтрунивали над ними, но все чаще сами включались в разговор, да и весьма заинтересованно.
— Давайте разделим сферы влияния, — настаивал Сева. — Я предлагаю так: за папой закрепляем весеннюю вспашку и внесение всяческих удобрений, включая конский навоз и куриный помет; мама отвечает за консервирование фруктов и приготовление варений. Мы со Славкой будем дегустировать яблоки и ягоды, а также мамины продукты из них.
— А бабушка? — спросил их отец. — Ей уступим общее руководство?
— А она будет продавать, — усмехнулась Нина.
— Зачем? — озадачились Сева и Слава.
— Вы что? Не знаете нашу бабушку? Ей как раз это интересно: тащит на базар все — редиску, лук, укроп, ягоды, картошку… Я сомневаюсь, что вам вообще что-нибудь достанется. Вот так-то.
Сказанное повергло Леонида Васильевича в размышление: ведь и верно, они не учитывают интересов самой хозяйки огорода, а у нее главное стремление — продавать.
— Пап, ты запрети ей это. Своей коммерцией она роняет честь и достоинство славной семьи Овчинниковых.
— Да не будет она продавать! — не очень уверенно заявил он. — С какой стати?
— Позволь усомниться, — опять усмехнулась Нина.
Однако опасениям не дали воли, забыли о них.
Общее мнение семьи Овчинниковых скоро сошлось на том, что отсутствие у них дачи с земельным участком — плохо, но наличие бабушки с огородом-садом — хорошо.
— Это очень перспективно, — сказал то ли Слава, то ли Сева.
К обеденному столу глава семьи садился теперь с книжечкой по овощеводству, по дороге на работу читал «Справочник садовода», в ящике рабочего стола лежали жизнеописания яблонь и слив, смородины и крыжовника.
— Представляешь, — говорил он кому-нибудь из сотрудников, — я раньше и не предполагал, что яблони надо обрезать. А оказывается, дело совершенно необходимое! Правда, не такое уж простое: яблоня — не декоративный куст. Надо, видишь ли, формировать крону у нее с младенчества, чтобы каждая веточка росла не просто так, а в режиме наибольшего благоприятствования. Только тогда она обильно плодоносит…
А дома жене:
— Ох, у матери яблони запущены! Она ж их не обрезала: растут, как хотят, совершенно диким способом. Ветка омертвеет — так и торчит рядом с живыми. Рана появится на стволе — она ее не залечит, вот и погибает деревце. Нет хозяйского глаза и руки садовода! Потому часто и не родятся яблоки. Вот я приеду…
Ему не терпелось, чтоб поскорее наступила весна, тогда они с Ниной возьмут отпуск и отправятся на этот раз уже не к южному морю, а к матери, и там можно будет приступить к разумному ведению хозяйства, к разумному руководству садом. Что может быть увлекательнее!
Мать с огородом как бы придвинулась к ним; они словно обрели ее заново, и в этом факте было много притягательного, радующего.
Лестница, ведущая в мой двухкомнатный фонарь, суха и тепла, мелодично поскрипывает; я спускаюсь, весело посвистывая, из горних своих высот на грешную землю. Что такое: баба Нюта сидит на скамье у крыльца и горько плачет. Все лицо ее, маленькое, морщинистое, залито слезами; она вытирает их грязной, пергаментной ручкой и концом головного платка, и уж рука вся мокрая, и платок тоже.
Баба Нюта — святая старушка. Сколько раз мы с женою занимали у нее то трешку, то пятерку — не хватало до получки. Никогда не откажет, а должишко возвращаешь — рукой машет: полно-полно, не стоит благодарности! Баба Нюта живет на нижнем этаже, в бывшей солдатской столовой — может быть, с тех военных пор. Думается, она и тогда была старушкой, поскольку невозможно представить ее молодой.
Вид плачущей просто невыносим.
— Бабушка, что случилось?
Она опасливо оглянулась и зашептала:
— Нахалка, нахалка, больше она никто.
Слово это имеет у нее самые разные значения, от оскорбительных до хвалебных.
— Забирает у меня ребенка, бессовестная!
— Какого ребенка? — спросил я, недоумевая, и тотчас сообразил: ах да!
Баба Нюта, никогда не бывавшая замужем и не родившая своих детей, всегда нянчится с младенцами. В том ее единственный жизненный интерес, тем она и жива.
— Я с Веркой водилась полгода, ходить учила, кормила с ложки, а она забирает. Ведь я же к ней привыкла! Ребенок-то мне как собственный! А теперь, вишь, в детский садик… — И баба Нюта опять залилась слезами. — Нахалка она, больше никто.
Что тут скажешь! И сам я вот так же огорчал бабу Нюту, ибо она водилась, хоть и недолго, и с моим сыном, и с дочкой… И я виноват перед бабой Нютой.
— Ничего, бабушка, — утешаю я. — Сегодня же другого вам принесут.
— А кто?
Меня удивило, что она сквозь слезы посмотрела на меня с великим любопытством и интересом.
— Да уж не знаю кто, а свято место не бывает пусто. Не плачьте.
По лестнице спускается другая моя соседка — Валерьяновна, женщина лет пятидесяти с претензией на более молодой возраст. Она живет у меня за стеной. Года три назад Валерьяновна «приняла» Ивана Адамыча, мужчину сугубо длинного и отменно рассудительного, приняла, так сказать, попробовать, пойдет или не пойдет у них семейная жизнь. Неопределенное состояние это продолжается и по сей день.
— Наговорил и того, и сего, — жалуется доверительно Валерьяновна и мне, и прочим соседкам, — и дров-де буду заготовлять, и пол прошпаклюю… А все обманул. Теперь лежит да жмурится как кот. И главное, никакого проку от этого мужика… ни одного положительного момента.
Трудно сказать, насколько она права. С одной стороны, ее сожитель Иван Адамыч и впрямь пренебрегает всякими занятиями по хозяйству; я никогда не видел его работающим, а только рассуждающим. С другой стороны, что-то не отражается на нем благотворно это сладкое житье: ростом он высок, но худ и бледен, голова вылиняла начисто, вид унылый.
До пенсии ему осталось совсем немного, и я догадываюсь, что в автохозяйстве, где он числится, тоже мало от него проку и, возможно, тоже «ни одного положительного момента». На работу, впрочем, он выходит часа за два до начала и идет обычно не торопясь; увидит, что электромонтер на столб полез — остановится, рассудительно поговорит с ним; в другом месте водопроводчики копаются — опять он постоит, посоветует что-нибудь со знающим видом человека, который через это прошел и теперь занят на более квалифицированной работе. Возвращается домой тем же порядком, а поест — и сразу на боковую, телевизор смотреть. С такой неторопливой жизни толстеть бы ему да здороветь, ан нет, не раздобрел, а, наоборот, вянет, усыхает Иван Адамыч.
А вот Валерьяновна в свои пятьдесят — словно румяное яблочко! Хоть замуж выдавай за молодого и красивого.
— У Насти сын приехал, да с женой, — сообщила она мне и бабе Нюте.
— И с детишками? — тотчас осведомилась святая старушка.
— Да у них уже взрослые, женить пора.
— Будто бы приехали на целый месяц, — это баба Оля отозвалась со своего огорода, — Небось поработать хотят.
— Они наработают! Погостят денек — да але на юга.
— И то сказать: гости-то хороши на вечерок, а не на месяц.
— Два раза им бывают рады: когда приезжают да когда уезжают.
Вот так: не успели мои москвичи оглядеться, а уж окружающие, включая и меня самого, приступили к выработке мнения: кто такие, зачем и почему и что из всего этого последует далее. Разрозненные мнения потом объединятся, осуществляя взаимное влияние, и составится единое общественное мнение. Каково-то оно будет?
Ночью в том месте, где сходились углами четыре огорода и где буйно разросся вербный куст, пел соловей. Ему откликался с берега другой — впрочем, не один, а сразу несколько, но тех-то едва слыхать, а этот, что рядом, был так старателен — словно писал каллиграфическим почерком: с четкими лихими завитушками-запятыми, с дробью многоточий, с длинными тире.
И подумалось Леониду Васильевичу (то ли вспомнилось, то ли приснилось): не этого ли соловья слушали они с Таечкой? Нет, где уж! Через столько-то лет! Так может, нынешний-то — его сын или внук?.. Сидели они тогда за сараем, спрятавшись от матери, после очередной ссоры: Тая расплакалась и убежала сюда, а он пришел ее утешать. Там у стены бревнышко лежало, вот на нем и обнимались муж с женой: с одной стороны крапива жгучая, с другой их покалывал малинник.
«Боже мой! — вздыхал в полусне Леонид Васильевич. — Неужели так до старости?.. За работой забудешь, за домашними делами, а как станет на душе хорошо, так вспомню…».
А соловей — «ночничок» пел-заливался — песен ему хватило до рассвета, и даже когда солнце поднялось, он все не унимался: передохнет — и снова щелкает.
Вставши с постели, Леонид Васильевич опять слушал соловьиные трели, но уже не с томительным чувством грусти, а бодро и радостно. Душа встрепенулась в предвкушении созидательной работы по хозяйству; хотелось крушить и ломать все старое, чтоб появилось на его месте новое, красивое, и чтоб оно радовало сердце. Ну хоть что-нибудь бы улучшить, но поскорее, сегодня же!
— Эх! — Он легонько хлопнул заспанную жену по тому единственному месту, которое невозбранно переносит подобное хлопанье. — Пора, красавица, проснись! Открой сомкнуты негой взоры…
— А дальше? — спросила жена. — Забыл?
— Дальше мы не проходили, — сказал муж и отправился на улицу.
Избяная дверь открывалась и закрывалась с трудом. «Надо подогнать…» Он готов был уже приняться за это дело, даже поискал глазами на веранде, которую по деревенской привычке звали сенями, где бы взять топор, рубанок… Половицы под ногами пошевеливались, словно бревнышки наплавного моста. Да что это они? Есть у матери длинные гвозди? Ох, вряд ли! Еще неизвестно, целы ли балки-переводы под полом, небось погнили, и прибивать-то не к чему. Так забраться под пол и поглядеть, что там, снизу!
— Заглянем, — пропел Леонид Васильевич, сбегая с лестницы крыльца.
Тут выяснилось, что и другая дверь, крылечная, тоже не закрывается плотно: перекосило ее. И видно, что мать некогда уж подпиливала эту дверь снизу, чтоб не чертила та по полу, и оттого еще более изуродовала. Надо новую делать. Значит, доски нужны и опять же инструмент столярный… где взять? Ничего же этого в хозяйстве у матери нет!
Он вышел на улицу и хотел заглянуть под веранду, но и тут подивился: дверца, ведущая туда, перегнила от дождевого стока; мать залатала дощатую эту калиточку — и боже мой, как она сделала! Где эти доски валялись до той поры? Должно быть, служили полом в курятнике, а теперь хозяйка приладила их сюда… Курам на смех.
Шага два отступил от крыльца — взгляд уперся в изгородь, что выгораживала ход с улицы в половину квартирантки Лили — половина эта окнами не на улицу, а на огород. Изгородь, должно быть, не однажды уже валилась, мать по мере надобности подпирала ее кольями, рогулинами высохшего вишенника, вбила там и тут тычки, и все это было обвязано, обмотано ржавой проволокой, прутьями, веревочками, вязочками. Несмотря на хилость свою, изгородь была огружена стеклянными банками, хозяйственными тряпками, количество которых озадачивало: зачем столько тряпок, уже никуда не годных, даже для мытья полов!.. И с какой стати мать вывесила их тут, на самом видном месте?
Опять он дивился, качая головой. Раньше как-то не обращал внимания — все потому, что приезжал и уезжал спеша. Теперь же явное неустройство материного хозяйства кидалось в глаза.
Он неторопливо прошелся вдоль изгороди, иногда несильно пошатывая ее, отчего она послушно колыхалась и даже не поскрипывала, а этак старчески, немощно покряхтывала, — ему казалось даже, что пыльца гнилого дерева встает над нею от этого покряхтывания.
Мать вышла из дома, увидела, как он пробует крепость изгороди, и тотчас вступила:
— Это-то крепкая, другие хуже. Ты вон ту глянь…
Леонид Васильевич чуть посильнее качнул толстый и на вид прочный столб, на котором, казалось, все и держится, — тот мягко хрупнул у основания и повалился, увлекая за собой ближние колья.
— Да не трогай, Леня! — панически закричала мать и кинулась подпереть столб. — Еще постоял бы маненько! Что ты его!
— Надо новую ставить, — сказал сын, вздохнув.
— Еще чего! Ты знаешь, в какую копеечку влетит!
— Ну и что? На доброе дело не жалко.
— Разбрасывайся деньгами-то! Богатый какой…
А и то сказать: изгородь чуть не с футбольное поле, это сколько же надо бревен на столбы, сколько реек да кольев, сколько жердей на прожилины, чтобы огородить с четырех-то сторон! А собственно, почему со всех четырех?
— А мы, Лень, так, кое-как… Вот подперла, да и ладно, и хорошо.
— От «кое-как» радости мало.
— А пес с ней. Не то красиво, что красиво, а то, что дешево — вот так-то, сынок.
Надо думать, это один из основополагающих принципов ее жизни.
— Нет уж, новую поставим.
— Думаешь, так просто? Где ты реек да бревен на столбы возьмешь?
— В лесхозе.
— Поди-ка. Вон Пикулевы еще прошлой осенью выписали, а все нет.
— Ладно, мам, это не твоя забота.
Разговаривая, они, как и вчера, шли вдоль изгороди, оглядывали и ее, и весь огород.
— Конечно, надо бы поправить стрелицу-то, еле держится. Как ветер подует, так и повалит. Третьеводни только подвязала, не успела порадоваться — Иван Адамыч идет; остановился со мной поговорить да возьми и прислонись — и сам упал, и всю стрелицу мне повалил. Уж я потом подпирала-подпирала!
— Топор-то хоть есть у тебя?
— Топор-то есть, да тупой. А ты чего хочешь делать?
— Ну, мало ли! Вон хоть бы сушняк у вишни вырубить. Да и эта яблоня наполовину засохла, а мертвые ветки так и торчат. Отпилить…
— А эта у меня яблоня-то грушовка, — объяснила мать, следуя за ним. — Вишь, какое дерево вымахало. А только что в прошлом году ни одного яблочка на нем не было. В позапрошлом уродилось много, а в прошлом — ни синь-пороху. Не знаю уж, как нынче-то.
Про яблоню эту она рассказывала и вчера.
— А белый налив не вывелся?
— Леня, белого наливу у меня было три яблони. Одну ветром разломило, засохла. А другую мыши объели, погибла.
— Как это объели?
— Да пес меня надоумил возле нее сена набросать; я сглупа решила, что утеплит, мол, корни. А в сене мыши завелись, ну и за зиму обгрызли яблоню-то возле корня — засохла. Уж я так горевала, так горевала!
Мимо их за изгородью соседка Таня Пикулева прошла:
— Здравствуй, теть Насть! Что, хозяин приехал?
— Хозяин, да.
— Заставь, заставь его, пусть поработает. Небось соскучился в городе по настоящему-то делу.
— И то…
У Пикулевых-то огород — в другом качестве. Яблони большие, кудрявые, обихоженные; клубника посажена не в грядках, а боровками, как картошка; и остекленная теплица, похожая формами на гараж для легковушки.
Последняя яблонька белый налив представляла собой жалкое зрелище: старый ствол ее поднимался от земли не выше человеческого роста и здесь был спилен — это сделано давно.
— Вымерзла и высохла, — кратко объяснила мать.
Весь этот толстый ствол был источен жучком, там и тут пролегли по нему муравьиные дороги, в дупла насекомые натащили свой строительный мусор и, судя по всему, благоденствовали в трухлявой древесине. Была она к тому же в нескольких местах перевязана, перебинтована мешковиной и клеенкой.
— На зиму это я забинтовала, — объяснила мать. — Думаю, все потеплее ей будет. Вот и кольями подперла, чтоб не сломало ветром.
Ее забота проявлена была к единственному живому побегу — над обрубком-стволом поднималась молоденькая, очень красиво раскинувшая ветки яблонька. Она уже зазеленела листочками, и это было как чудо — чем питалось молодое деревцо, по каким невероятным путям двигались живительные соки от корней?
Леонид Васильевич присел на корточки, изучая. Когда стал разбинтовывать ствол, мать запротестовала:
— Зачем ты, Леня! К чому пристало!
— Да не нужны эти тряпки, мам! — не без раздражения ответил сын. — Что ты ее замотала!
— Как же не нужны! Они ить… это самое…
Размотанная тряпка была сыра, под ней обнаружился скользкий гриб, вроде чаги, и целое гнездо маленьких красных червячков.
— Ну что «это самое»! Видишь?
Пожалуй, он сказал это несколько сердитей, чем следовало. Мать вроде бы согласилась, но все еще обеспокоенно следила, как сын разматывал ее «бинты», и хмурилась.
— Оставь хоть клеенку-то! — тоже рассердилась она.
— Ну мама! — убеждающе сказал он. — Какой смысл? Ты сама подумай: весна теперь, ствол должен быть сухим, его солнышко пусть обогревает. А от твоих тряпок только гниль заводится.
— Ну как же… И у человека рану забинтовывают…
— Забинтуй здоровую руку — и на ней рана появится! Ты глянь-ка, все яблони обмотала тряпками. Зачем!
Нина вышла из дому, оглядывалась в их сторону не без тревоги, и он сбавил голос: не надо горячиться.
Мать не нашла доводов в свою пользу, но и согласиться не могла.
— Идите завтракать! — позвала Нина. — Я уже собрала.
Он долго молча мыл руки под инвалидом-рукомойником. Взял было материн рушник и отстранился от него, досадливо нахмурившись:
— Нина! Достань наше полотенце!
Жена принесла, чмокнула его в щеку:
— Не злись. Чего освирепел!
— Это у нее прямо-таки древнее: из домотканины еще! Ты посмотри.
— Я уже оценила…
Сели за стол — матери еще не было.
— Да где ж она? — спросила Нина нетерпеливо.
— Надо позвать, — сказал он. — А то обидится, если без нее. Уж я знаю.
— Звала же…
Нина вышла и, слышно было, сказала с крыльца:
— Мама, мы тебя ждем. И кушанья ждут.
Вернулась, опять посидели молча. Леонид Васильевич жевал корочку хлеба.
Наконец мать пришла, сполоснула руки, села молча, оглядела стол.
— Стекла надо новые вставить, — сказал сын, чтоб развеять сгущающуюся атмосферу. — Эх, и рамы тоже!..
— А пес с ним со всем! — отозвалась мать с ожесточением. — Сколько мне и жить-то осталось на свете.
Она кусала от хлебного куска крупно, жевала громко.
— Я вон как эти часы… еле-еле тикают. Хоть второй замок цепляй к гире. А уж чего там, перержавело все. Наплюнуть…
— Ну, кто из нас кого переживет, неизвестно, — миролюбиво заметила Нина. — Так что не будем об этом.
— Да нет уж, где мне долго прожить! Вон и дом-то под стать хозяйке: все валится, все рушится. Там подопрешь, тут подвяжешь, а толку что? Летом еще ладно, туда-сюда, а вот зимой холодно. Печь большая, как вагон, поди-ка ее натопи! Она только дрова жрет, а тепло все летит в трубу, топи не топи — один черт. На ночь кладу в постель две грелки с кипятком, одну к ногам, другую в пояснице — с ними и сплю. Так ведь остывают! Утром встанешь — они холодные, и в избе померзень.
— Электрические грелочки надо купить, — тихо заметила Нина. — Те не остынут.
— Электрической-то я боюсь: она меня током убьет!
— Купим тебе целое одеяло с электронагревом, — пообещал сын. — Удобнейшая вещь! Привыкнешь — не будешь бояться.
— Боюсь, боюсь… Вдруг замыкание случится — сгорю или еще что. А вот Смышляевы сделали лежаночку, да с изразцами — уж как хорошо! Приду к ним: хозяйка словно барыня, на лежаночке дремлет, телевизор смотрит, а Андрей Семеныч газеты читает, и тоже спиной к изразцам прислонился.
— Лень, ты разыщи мастера, — сказала невестка. — Может, пока мы здесь, он и сложит, а? Мы поможем.
— Я сам справлюсь, — заявил он. — А что? Я у Линтваревых видел книжку, называется — «Как сложить печь своими руками». Там чертежи разных печных систем, расчет материалов — какие нужны и сколько, описание инструментов… Саша же сам печку на своей даче клал. А я, думаете, не смогу? Ого! Еще как сложу! Изразцовую! Зимой приедем к тебе, мама, — погреемся на лежаночке.
— Может, в тебе талант печника откроется, — предположила Нина.
Мать не была склонна к шуткам, для нее существеннее деловая сторона:
— Где ты изразцов-то возьмешь?
— Достану!
— Лежанку-то делать — пол придется перестилать! — Хозяйственный разговор не мог оставить мать равнодушной. — Пол тронешь — стены гнилые. А потолок! Нет уж, не трог.
— Мы печь поставим на собственный фундамент, она будет дополнительной опорой и для пола, и для потолка.
— Лежанка у Смышляевых куда как хороша… Они в ней и обед готовят — две конфорочки и духовка есть.
— А кто им клал? — спросила Нина.
— Как кто? Дак сам хозяин. Я, говорит, русский солдат, значит, все должен уметь. Взял да и сделал.
Ну вот, слава богу, рассеялись маленько тучи: согласие царило за столом.
— Что-то я не верю, Леня, в твои таланты как печника, — подзуживала Нина мужа. — Давай договоримся с дедом Андреем.
— А я тебе говорю: сделаю. И это будет лучшее из того, что я до сих пор сотворил.
— Лежать-то на ней, ладно, не надо, а вот чтоб она варила, печка-то. На керосинке надоело, коптит. Отчего потолок-то взялась мыть? Оттого. Конечно, много ли мне надо, но все-таки. А Пикулевы вон газ подвели: то ли дело — чиркнул спичку — и ни растопки, ни чего. Минуты не пройдет — уж закипело. И в избе потеплей.
— Как это им газ провели, а тебя обошли? — взбодрился негодованием сын.
— Дак от балдонов, Леня! Балдоны-то ставит каждый сам себе… А где ж мне суметь!
Нет тут Севки со Славкой, а то внесли бы новое словечко в словарь.
— Чего вы смеетесь? Они тут кругом все мужички, а газ провести, поди-ка, нелегко. Балдоны-то надо на улице держать, да не просто так, а железный шкаф нужен для них, а под шкаф этот — фундамент кирпичный. Где же мне справиться! У меня и нет ничего — ни жести, ни цементу. А мужиков нанять — денежки нужны…
Муравьи обеспокоенно бегали по стволу молодой яблоньки, что чудом поднялась на обпиленном стволе белого налива; Леонид Васильевич соскребал их щепкой вместе со слизнями, червями и мусором.
Вот теперь стало ясно, откуда и чем питается яблоня: по трухлявому стволу, обвивая его, шел узкий округлый валик с молодой живой кожицей; он опасно истончался у корневища, но жил еще и гнал живительный сок вверх, к ветвям. И тем не менее яблонька была обречена. Не устоять ей на этом насквозь прогнившем стволе, ставшем мертвым столбом; подошел критический срок: первый же сильный порыв ветра повалит. Странно, как она уцелела до сих пор!
— Не спасти, — сказала подошедшая Нина тоном хирурга, который понял, что усилия тщетны, операция запоздала и смерть неминуема. — Вместо нее лучше новую посадить.
— Новую, да. Сейчас еще не поздно: середина мая.
— Как ты думаешь, где можно саженцев купить: яблони, груши, сливы… ягодных кустов. А, Лень?
— Спрошу у Бориса Пикулева. Где-нибудь должно быть садоводческое хозяйство.
— Ах, Леня, а здорово будет, когда посадим здесь всего! Я цветов разведу…
Нина отошла в мечтательном настроении, но через несколько минут вернулась к мужу огорченная.
— Куда ни посмотрю — полная запущенность. К изгороди камней да склянок накидано. — Она оглянулась на занятую работой свекровь: не слышит ли? — К яблоням валит всякий мусор, помои под них льет. Зачем?
— Это да… Маленько есть.
— А в палисаднике, Леня, уж дерновина на грядках образовалась — надо заново, как целину, поднимать.
— Ты критику-то не наводи, а принимайся за работу.
— Не знаю, с чего начать.
— Бери-ка, пожалуй, грабли в руки.
— А с изгородями что? Ведь это позорище — особенно боковые. Они будто пьяные — все вкривь-вкось. Да и навешано на них всего.
— Самое бы лучшее — снять их вовсе и заново не ставить. Мам! — крикнул он. — Давай боковые изгороди снимем.
— Зачем? — насторожилась она. — К чому пристало!
— Да старые ведь валятся! Фасадную я из нового материала сделаю, а эти убрать, распилить, порубить на дрова.
— Пусть стоят, пес с ними. Есть не просят.
— Да ведь некрасиво, мам!
— Ну и наплюнуть! Погоди вот: зарастет все малинником…
— Она привыкла к ним, — объяснила Нина, оправдывая свекровь. — Четверть века жила с изгородями, а теперь вдруг ты снимешь. Ишь какой! Явился тут…
Мать оглянулась, услышала, что говорит невестка.
— Дак знамо, привыкла. Как же без них! Этак-то что огорожено, то и наше, а без изгороди — приходи, кто хошь?
— Мам, ну соседи же вон не отгораживаются друг от друга! — настаивал сын. — У них только межи, и все. Теперь ведь ни коров не держат, ни поросята не гуляют на улице, ни куры. А кому надо забраться в твой сад, того изгороди не остановят. Так что я смысла в них не вижу.
— Чего они тебе, мешают, что ли? Ишь, только бы ему ломать чего-нибудь.
Сын пожал плечами, досадливо нахмурился.
— Вон возьмись у сарая крышу залатай, если у тебя руки чешутся. Губерою-то я купила.
— И уборную, милый Леня, надо новую, — добавила жена. — Я нынче в ней — извини меня — чуть не провалилась!
— Да и я-то уж побаиваюсь, — сказала хозяйка удрученным тоном. — Думаю, ухнешь вот так — и не вылезешь.
— Сделаем! Дайте только срок.
— Ухайдакаешься, — Нина засмеялась.
Да, куда ни кинь взгляд, дела сами заявляли о себе. Леонид Васильевич остановился посреди огорода, почесал в затылке по извечной мужицкой привычке: с чего начать?
Нина выждала, когда свекровь отошла, сказала, понижая голос:
— Вообще мы с тобой несколько иначе все представляем.
— А именно?
— Я, например, думала, что буду тут грядки копать, цветы сажать, поливать, полоть… Так настроилась, а тут гляжу, прежде чем за приятную-то работу браться, сколько всякой черновой?!
— Ничего! — сказал он бодро. — Справимся. Главное — начать.
Весна! Погода капризна, день на день не приходится: вчера уж так ли вечером хмарно было и холодно, даже печку я топил, а нынче с утра солнышко, тепло…
— Вообще, надо признать, подзапустили мы материно хозяйство, — донесся до меня через раскрытое окно голос Леонида Васильевича; это из соседнего огорода.
Дом Анастасии Сергеевны Овчинниковой смотрелся со стороны почти солидно — этакий присадистый, основательный пятистенник, но вот все, что его окружает, как-то по-старушечьи легкомысленно. Стволы яблонь зачем-то обмотаны тряпками, вишни подперты рогатыми кольями, на изгородях навешано железяк — проволока ржавая, в основном… Кстати, как ни встречу ее где-нибудь на улице — всегда что-нибудь несет: и дощечку бросовую подберет, или вот старой проволоки круг. И это не от жадности, я думаю, а от хозяйской запасливости.
У меня иногда хватает бестактности спросить:
— Анастасия Сергеевна, к чему хотите приспособить это дырявое ведро (моток проволоки, кусок фанеры)?
— А пригодится в хозяйстве! — скажет она в ответ.
Для нее это не что-нибудь, не мусор или лом, а «добро».
— Мне даже совестно, — слышу, признался Леонид Васильевич. — Что думают о нас соседи?
Он отпиливал у яблонь омертвевшие сучья, а жена его собирала в корзину склянки, черепки, консервные банки и выгребала граблями старую траву и всяческий мусор из вишенника.
— А соседи о нас вот что думают, — ровно отвечала ему жена; голос у нее всегда этак благожелательно-диктующий, учительский. — Приезжают, мол, белоручки да чистоплюи, до матери-старухи им дела нет.
— Что, неужели прямо вот так и…
— Да уж можешь не сомневаться!
«Ну, не совсем так, — подумал я, слушая разговор супругов, — но в общем-то где-то близко к истине».
— Не казнись, — утешала мужа Нина, и по голосу слышно: улыбается. — Не ты один виноват, есть и еще кое-кто.
— Кого ты имеешь в виду?
— А теоретик-то? Небось почаще нашего приезжал всегда, детей своих на каждое лето привозил, а картошку, яблони, ягоды отсюда увозил. Мог бы и приложить свои белые руки к чему-нибудь.
— Теоретику некогда, дачу строит. Второй этаж возводит…
Это они о зяте.
Он приезжает на собственных «Жигулях» нежно-зеленого цвета, подкатывает бережно, вылезает солидно. Худощавый, с глубокими залысинами, одет довольно небрежно — всегда в старенькое, и если б не заграничные темные очки, можно было бы принять его за человека вполне рядовой профессии. Но мне, например, известно, что он неплохой специалист в какой-то из военных отраслей. Я сам однажды слышал, как он сказал: «Я — теоретик, а в какой области, вы все равно не поймете, даже если б я вам и попытался растолковать. Но сделать этого, увы, не могу, у нас все засекречено».
Зять-теоретик производит впечатление очень утомленного человека. Наверно, много работает. Или из-за дальней дороги? Живет он с женой Валентиной и двумя детьми то ли в Ярославле, то ли в Горьком. Двоих детей дошкольного возраста неизменно на каждое лето привозит сюда, теще, в начале июня, а забирает в конце августа.
Анастасия Сергеевна всякий раз водит его по огороду, показывает, что где у нее растет и зреет, он молча слушает, одобрительно кивая головой, что-то кратко говорит. Если она угостит свежим огурчиком или редиской, он схрупает предложенное неторопливо, задумчиво; при этом они обсуждают не что-нибудь, а именно этот огурчик.
Что тут скажешь: серьезный и внимательный, уважительный человек.
Обычно он переночует у тещи и рано утром уезжает. А перед тем, как уехать, они вдвоем носят к машине банки с вареньем, мешочки с чем-то — наверное, с сушеными яблоками, — насыпают в багажник картошку или спелые сливы… После этого он неторопливо, как бы осторожно, уезжает.
— Лень, да чай, наплюнуть! — слышу я голос матери. — Чего ты их отпиливаешь! Ведь не мешают.
— Ну, некрасиво, мам. Мертвые же сучья.
— Повредишь яблоню-то, — сердится она.
Мне слышно, как он объясняет ей, зачем нужно непременно обрезать омертвевшие ветки у яблони, а в голосе уже прорывается нетерпение и досада.
— Не мешай! — заключает он.
Вот я хочу отметить, что зять-теоретик такого никогда не позволяет по отношению к матери, то есть к своей теще. От него не услышишь резкого слова. О, это полная противоположность Леониду Васильевичу! Сын нетерпелив, легко раздражается, порывист, даже вспыльчив, а зять вежлив, внимателен, несуетлив. Мне кажется, матери с зятем легче, нежели с сыном, и он ей каким-то образом ближе, понятней.
В этот день в хозяйстве Овчинниковых затеяли большую уборку — так сказать, аврал.
Сверху мне было видно, как Леонид Васильевич или Нина выволакивали из-под крыльца, с терраски прутяные корзины без днищ, прохудившиеся фанерные ящики, картонные коробки, гнилые доски, а за сараем посреди участка, на котором обычно сажали картошку, загорелся костер. Все спрятанное с соображением «вдруг пригодится!» теперь бросали в огонь.
Мать очень ревниво следила, что вытаскивают из темноты на свет невестка или сын, и беспокоилась:
— Да полно! Пусть бы там…
Сын сердился:
— Зачем это барахло! Что ты над ним трясешься!
— Дак пригодится, Лень!
— Мам, ну что хорошего — везде захламлено: и в подполе, и на чердаке, и даже на печи?
Они тащили в костер фуфайки ужасающего вида, прелые рукавицы в паутине, веревки и плесневелую обувь, детские шапки-ушанки в мышином помете…
— Нина! Куда ты это? — встревоженно говорила хозяйка.
— Да не волнуйтесь, Анастасия Сергеевна, вот разберемся — вам понравится. Чего тут гниль разводить!
— Не трогай фуфайки-те! — уже кричала мать сыну. — Ты слышишь ли, чего говорю! Я ими грядки покрываю от заморозков.
И отнимала фуфайки.
— А рукавицы куда прячешь, мам? — возмущался он. — Дай сюда. Вот наказанье!
И отнимал у нее брезентовые дырявые рукавицы.
— А вот этот заступ — зачем он, Лень? — спрашивала Нина.
— Да выбрасывай, к черту! К нему даже рукоятку некуда приделать — проржавел весь.
— Чай, пригодится! — это отчаянный голос матери.
— А вилы с одним зубом? Тоже нужны? — в голосе Нины уже смех.
— Какая ты интересная! — опять вступила свекровь. — Конечно, нужны!
— Куда?!
— А мало ли куда! Вот так щель в изгороди прикрыть, чтоб куры не лазили, или подпереть чего…
Леонид Васильевич, не слушая, вырыл за сараем яму и кидал в нее дырявые горшки, аптечные пузырьки, битую посуду… Хозяйка же, пока они не видят, вытаскивала из ямы «добро» и спешила спрятать под застреху сарая, за поленницу.
— Ну мам, — укорял сын, — будь благоразумна! Постыдись хоть добрых-то людей. Вон соседи смеются.
— Пригодится в хозяйстве… — торопливо бормотала она. — В хозяйстве все, Леня, пригодится!
Невестка носила «добро» в костер да в яму, свекровь спешила вытащить оттуда и спрятать под крыльцо, в малинник, на крышу уборной.
— Леня! — призывала жена мужа. — Глянь, что она делает. Уговори хоть ты ее.
Леня мрачно смотрел вслед матери и только головой качал. Он чувствовал свое полное бессилие.
Противоборство продолжалось до вечера, окончательная же победа не обозначилась ни для той, ни для другой стороны. А вот отношения между ними становились все хуже и хуже. Мать ворчала так, что слышно было у соседних домов, да соседям это ворчание и адресовалось. Чаще прочих повторялось слово «ета», произносимое с удивительным сарказмом и злостью.
Вечером я выхожу погулять со своей дочерью на берег речки. Представьте себе это местечко: узкая полоса приплеска с разноцветными камешками и ракушками на песочке, потом берег круто поднимается вверх… впрочем, можно считать, что этак он и спускается вниз: тут и травянистые скаты, и песчаные осыпи. Над высоким этим обрывом — редкие кусты жимолости, калина, акация, по самому краю под обрывом тропинка; за кустами и деревьями строения нашей улицы.
Вот тут на берегу я встретил Леонида Васильевича и Нину; мы разминулись, благожелательно посмотрев друг на друга. Пока что мы не здороваемся, но уже пора: соседи все-таки.
Прекрасный закат сегодня: солнце, опускаясь в пышные облака, вызолотило одни, напитало другие прозрачным облепиховым соком, некоторые накалило докрасна. Речка спокойна — и все это опрокинулось в нее, не потеряв чистоты красок.
Герои моей повести остановились, вроде бы любуясь, но я заметил: что-то их беспокоило, какая-то забота не отпускала.
— Дурацкое положение, между прочим, — сказал Леонид Васильевич, не обращая внимания, что его могут слышать. — Какая-то женщина является к матери, подает совет: тебе, мол, Анастасия Сергеевна, как вдове, полагается квартира, надо только похлопотать. А я хлопотать отказываюсь — значит, плохой сын.
— А ты хороший? — осведомилась жена.
— Да ведь бесполезное дело! Как это я явлюсь в горсовет? Мне скажут: милостивый государь, ваша мать домовладелица, квартирантов держит, а вы хотите для нее еще одно жилье получить. Не совестно вам?
— Именно так.
— А она сердится и подозревает нас в черствости, бессердечии…
— Может быть, потом оттает? Увидит наши труды… а?
— Что-то незаметно. Вот сегодня весь день работали, а все равно к вечеру… черная кошка пробежала.
— Что ты, Леня: это пока только серая мышка, а кошка — за ней.
Солнце медленно опускалось и скрылось, а позлащенные облака налились клюквенным соком; та же картина повторилась в Волге, словно и в том опрокинутом подводном мире шла точно такая же жизнь, как и наша. Но ни меня, ни моих героев я не видел там, и заботы наши тяготили только нас.
В следующее утро Леонид Васильевич проснулся с вопросом:
— Так, что у нас сегодня первоочередное, а?
Нина по утрам поспать любила, но тут тоже встала, и довольно бодро. Матери в доме не было, она куда-то вышла, и потому они могли разговаривать в полный голос.
— Леня, самое важное: как готовить еду. Я не умею по-материному, на керосинке. И картошку в мундире каждый день я тоже не намерена есть… Нам нужен полноценный обед, и тебе в первую очередь.
Она повернула его голову лицом к кухне, чтоб не смотрел, как она одевается.
— А если большую печь истопить?
— Леня, тогда вари сам. Я ухвата в руки двадцать лет не брала. Может быть, ты? — предложила она.
— Нет, — сказал он весело, — я на это не согласная.
— То-то!
— Цель ясна. Быстренько покорми меня чем-нибудь, и я пошел в горгаз.
Нина собрала на стол, сели.
— А где ж хозяйка-то наша? — спросила она.
— Небось уж топором или заступом орудует.
— Погоди, Леня, надо ее позвать.
Вышла, позвала. Мать явилась, чуть не от порога зорко глянула на стол, покачала головой:
— Эва они как: будто праздник. Ишь, опять наставили на столе-то!
В словах ее снова, как и в первый день, прозвучало явное осуждение.
— Если праздник каждый день — чего ж плохого? — бодро отозвался сын.
Мать села, обвела взглядом тарелки с сыром, колбасой, ветчиной…
— Ить у меня там макаронник пропадает.
— Ну так выбрось его! Ему уж трое суток, этому макароннику, исполнилось.
— Чай, поберегли бы гостинцы-то свои. Вдруг кто прилучится, гость какой? Стыдом, что ли, борониться будем?
— Гостя чаем угостим, — сказал сын очень мягко, но в этой мягкости проступало сдерживаемое раздражение.
— Вот то-то, что чаем…
— Вы ешьте, ешьте, — потчевала невестка.
Мать глянула на нее неприязненно и обратилась к сыну с традиционной речью:
— Проесть, Леня, сколько хочешь можно! Брюхо разбалуешь, оно завтра опять того же запросит.
— Ты ешь, ешь, — угощал сын. — Как там в божественном писании? Бог даст день, даст и пищу. И завтра будет у нас то же, что и сегодня, не беспокойся.
Мать с оскорбленным видом подцепила на вилку ломтик колбасы.
Наскоро позавтракав, Леонид Васильевич ушел и вернулся часа через два, не ранее, на машине с надписью «Горгаз»; с ним был молодой парень, который принялся что-то вымерять рулеткой в кухонном чулане — в углу и у окна, — весело приговаривая:
— Счас, бабушка, все будет сделано.
С Леонидом Васильевичем он при этом разговаривал доверительно и по-свойски, словно они, двое, уже вступили в деловые отношения — и более того: успели подружиться.
Мать следила за их хлопотами несколько озадаченно, веря и не веря:
— А чего вы?
— Счас, бабушка! Бу сделано.
Выражение недоверчивости не покидало ее лица: она будто бы хотела и боялась еще сказать: «Да господи! Да неужели!»
Парень на машине «Горгаз» исчез так же вдруг, как и появился.
— Чего он, Лень? — испуганно спросила мать.
— Делать начал, — вроде бы равнодушно отозвался Леонид Васильевич.
— Чего делать-то?
— А все, что полагается.
— Да неуж газ проведут?
Леониду Васильевичу нравилось играть взятую на себя роль этакого всемогущего человека, и он продлил удовольствие:
— Так тебе двухконфорочную?
— Двух, двух.
— Сейчас поставят. Сегодня к вечеру будем печь блины на газовой плите. Так мне пообещал самый главный начальник по газу. Вроде это такое пустяковое дело, что не стоит и разговору.
Мать молчала и соображала что-то.
— А ты чего ему сказал?
— Кому?
— А начальнику-то? По газу-то?
— Сказал: не сделает — сниму с работы!
— Ну вот и толкуй с тобой.
— Да не все ли равно, что сказал, — вступила Нина с благодушной улыбкой. — Главное, что сделают.
— Что-то не верится.
— Это вы не знаете своего сына, — заметила невестка. — Он у нас всемогущий человек — все умеет, все может!
Мать недоверчиво покачала головой.
А он деятельно переоделся в будничное, закатал рукава рубахи, явно намериваясь продолжать череду добрых дел.
— Погоди! Погоди! — заторопилась вдруг мать. — Я тебе принесу…
Она поспешила на веранду, где у нее стоял еще один сундук, открыла крышку, порылась и достала ему брючишки старенькие, с заплатами на заду, однако стираные и даже вроде бы глаженые.
— Хорошие еще, здоровые. Надень.
Она подергала их в руках, чтоб показать, какие они прочные, не рвутся.
— Да будет тебе, мам! Зачем они мне!
— Чего «будет»-то! — она прибавила в голосе. — Кто же в новых-то штанах работает!
Сын не слушал ее.
За хлопотами в горгазе он не забыл заглянуть в хозяйственный магазин и привез с собой целую сумку железных вещей: дверные петли разных размеров, уголки, длинные гвозди, набор стамесок, а еще топор дровяной и топорик маленький, уже насаженный, и — ковшичек новенький, эмалированный!.. Мать, не замечая его покупок, все предлагала:
— Леня, надень. Слышь, чего говорю-то?
Повесив ковшичек у рукомойника, он понес купленные железки в сарай.
— Ну, я, буде, другие достану! — крикнула ему мать вслед.
Он не отозвался.
В сарае, как и накануне, его поразил развал старого хлама: сундук без крышки и с прогнившим дном, кадушки без обручей, ящики с неведомо откуда взятыми ржавыми гайками, гнутыми гвоздями, перегорелыми радиолампами, шайбами стальными и резиновыми, расколотыми штепселями… банки-склянки в рваных корзинах. По стенам висели прелые мотки веревки, ржавой проволоки, решета без решетных полотен, грабли без зубьев, мятые ведра и корзины без днищ, разбитое деревянное корыто явно из сказки о рыбаке и рыбке… В углу стояли ручки без вил, вилы без ручек… Почему-то оказалось сразу три детских коляски, старые, ржавые… небось от квартирантов в наследство достались. И тут же прислонена была к стене здоровенная кувалда.
К чему матери все это? Зачем она хранит?
— Мда, — только и сказал он, оглядев развал добра. В дело годились разве что ржавые гвозди в одном из ящиков, да и то при ближайшем рассмотрении они оказались горелыми. Должно быть, мать добывала их из печной золы.
Он еще раз осмотрел, чем располагает для работы: гвозди, топор… молотка нет! А должен бы быть. Порылся на полке, вместо молотка отыскал ржавую стамеску…
— Лень, вот я еще одни принесла, — послышалось от двери, — глянь, какие хорошие, совсем без заплат, еще крепкие. Только маленько в краске.
— Да не надо, мам!
— Как же «не надо»: жалко эти-то!
— Чего их жалеть? Старые.
— Вот озырь упрямой! Ты ему одно, а он поперек.
— Ладно, не ругайся. Лучше скажи, у тебя молоток где?
— А почто он тебе?
Сначала объясни ей, «почто» нужен молоток, а потом уж она скажет, где тот лежит.
— Живей, живей, мам! Есть молоток или нет?
— Должен быть, где-то видела как будто… — она заглядывала на полки, в ящики, — вот память-то дырявая… Буде, к Пикулевым сходить?..
Вместо молотка нашелся напильник, совершенно ржавый и щербленый. Леонид Васильевич выбросил его вон — мать тотчас подобрала.
— Мам, он не годится уже никуда, — возмутился он, теряя терпение. — Вишь, насечка ржавчиной изъедена?
— Дак почистить… послужит еще.
Положила принесенные брюки на поленницу, подобрала осколок кирпича, принялась отчищать напильник.
Махнув рукой и уже рассердясь, Леонид Васильевич отправился пришивать половицы на веранде.
Жена попалась ему навстречу: несла ворох какого-то тряпья.
— На терраске прибираюсь, — сказала она на ходу. — Выброшу, а?
— Да конечно! Снеси за сарай, потом сожжем.
Он деловито принялся за половицы в сенях: уж больно они хлябали! И справился с ними довольно быстро: на счастье переводы оказались целы, не погнили, и Леонид Васильевич только вогнал в пол десятка два длинных-предлинных гвоздей. Нина пришла, сообщила со смешком:
— Отняла она у меня этот хлам: ты что, говорит, на половые тряпки пригодятся.
— У нее этих тряпок целый сундук, — отозвался муж.
— Не спорить же с ней!
— Ох, неужели и мы с тобой в старости будем такие?
— Тише, идет!..
Мать пришла, деловито запихнула тряпки под кровать, что стояла в сенях, нагруженная досками и старыми половиками, а сыну протянула ободранный напильник, красный от ржавчины и кирпичной пыли:
— Вот, Лень…
— Да не нужен он мне, мам! Я новый куплю.
— Хороший еще напильник, — нахваливала она. — Может его в керосине вымочить?
— Уймись! Дай мне поработать!
Он сказал это уже в сердцах, и она обиделась.
— Да чего ты все мать-ту отчекиваешь! — вскричала она. — Я к нему по-хорошему, а ему все не так да не этак.
— Мам, не обижайся. В самом деле, не мешала бы ты мне, а?
— Не успел приехать, а все-то ему не так, — пробормотала она и ушла в дом.
— Ну вот, — вздохнул он. — Опять скандал. И что такое? По каждому поводу…
— А ты не груби матери. Слушайся ее: надень штаны, какие она тебе отыскала, за напильничек похвали.
Они засмеялись оба.
— Ой да Леня! — послышалось из дома. — Гляди-ко, купил… — Мать вышла оттуда с новеньким ковшичком в руках. — Уж больно хорош!
Так искрения и полна была ее радость, что сыну стало даже неловко.
— Шестьдесят копеек все и удовольствие! — пробормотал он. — Что же ты сама не купила до сих пор?
— Так ведь не было! Спрошу, нет ли ковшика, — нету, говорят. А то раз пришла — уж такие ковшички, гляжу! Цоп в карман-то — денег не хватает.
— А вы берите всегда денег побольше, — посоветовала Нина. — Мало ли что подвернется в магазине!
— Ишь, как она! — мать покачала головой. — Больно просто.
— А что? — невинно спросила хитрая невестка.
— Я ить берегу денежку-то! Думаю, возьмешь побольше — все и истратишь. А так нету — и ну и нету.
— Куда ты их бережешь? — осведомился сын. — И для чего?
— А как же! — озадачилась мать и построжала лицом.
— А так, что трать все, какие у тебя есть.
— Истрачу, а потом? По миру, что ли?
Мать смотрела на него как на неразумное дитя. Он даже обиделся:
— Как это «по миру»! У тебя сын есть, это, значит, я. Надежа и опора. Зарабатываю хорошо, всегда готов взять тебя на свое попечение.
Обида его ей понравилась: мать была явно удовлетворена.
Чтоб закончить поскорее этот разговор, в котором, по его мнению, не было нужды: все и так разумелось само собой, — Леонид Васильевич принялся за дверь, самую главную, утепленную. Здесь было сложнее: в створе ее, чтоб уменьшить щель, мать прибила в разное время и куски кожи, и полоски фанеры, и ленты клеенки. Теперь все это приобрело вид лохмотьев.
— Ой да Леня! — тотчас приступила к нему мать. — Да наплюнуть! Оставил бы так. Пес с ней, с дверью.
Сын не ответил и, сердито дыша, продолжал свои труды.
Дверь была утеплена неведомо когда войлоком и мешковиной; поверх этого утепления мать — должно быть, саморучно — сделала покрытие из старой клеенки. Потом ей и этого показалось мало, или износилось, она закрыла все поверху листами полиэтиленовой пленки и прибила гвоздями с проволокой. Все это висело на двери безобразно, а края обивки попадали в створ — где ж тут плотно закрываться двери! Вот и хлопала ею хозяйка изо всей силы.
Он принялся в сердцах срывать и дверное утепление. Мать тут как тут:
— Да что ты, Лень! К чому пристало! Пусть бы она…
— Ладно тебе! — отвечал Леонид Васильевич с досадой. — Было плохо — будет хорошо.
— Ить выстудишь избу-то! — встревоженно вскричала мать. — Что ты расхлебястил дверь-ту!
— Какая стужа, коли май на дворе!
— Май ему! Погляди-ко, ветер-то какой холодный! Того гляди снег пойдет.
Опять они заспорили, опять мать рассердилась и ушла от него, тяжело топая.
…Машина «Горгаз» появилась в середине дня. На этот раз на ней приехала целая бригада, все молодые ребята, они тотчас очень сноровисто принялись за дело.
— А балдоны-то у вас есть? — озабоченно спрашивала у них мать.
— Есть, есть!
— А то мне где потом взять!..
— Сейчас, бабушка! Будет как в сказке. Два балдона тебе поставим, жги — не жалей. Кончатся — дай нам знать, привезем еще. Поняла?
Двое парней принялись устанавливать железный шкаф для газовых баллонов снаружи дома у кухонного окна; двое других обивали стену в кухне белой жестью, пятый крепил трубы. Потом они принесли газовую плиту.
Работали парни весело, то и дело смеялись. Леонид Васильевич помогал им и в смехе, и в работе. Мать была тут же, сторожа каждое их движение, готовая услужить.
— Бабушка, ты иди-иди, мы все сделаем, — сказали ей газовщики довольно бесцеремонно.
— Дак, может, чего помочь? Подать или подержать…
— Что ты, бабушка! Мы и сами подержим чего-нибудь. У нас для этой работы вон Витя способный. Верно, Витюш?
Наконец все было сделано: газовые конфорки вспыхнули обе. Когда сын, усевшись в передней за стол, подписывал какие-то бумаги, мать топталась рядом, все порываясь что-то сказать; она была очень возбуждена.
— Лень, ты это…
— Чего?
Спросить ей надо было тайком от ребят, а возможности такой не представлялось. Бригада весело попрощалась с хозяевами, все уважительно пожали руку Леониду Васильевичу и, хлопая дверями, вышли, сели в машину, уехали.
— Лень, а как же…
— Что?
— Наверно, надо было дать, а? На бутылку-то.
— Зачем?
— Да ведь какие хорошие ребята! Такое дело сделали, подумай-ко! И старались.
— Так и надо стараться! Им честь оказали: обеспечить газом вдову солдата Великой Отечественной!
Он уже за другое дело принялся, а она опять:
— Неудобно, Лень… что не дали-то.
— Да о чем ты говоришь! Я уже заплатил у них в конторе по документам все как полагается. А сверх того-то зачем!
— Так хоть бы поднести им по стопочке.
— Твоего домашнего?
— А хоть бы и домашнего.
Леонид Васильевич с Ниной засмеялись.
— Они на работе, мам. Им нельзя: перепутают трубопроводы, взрыв устроят.
— А как-то неудобно получилось…
Мать недоумевала и даже была огорчена. Случись все без него, она «поставила» бы этим парням бутылку или «поднесла» по стопочке — уж больно старались, как не отблагодарить!
— А сколько, Лень, ты заплатил?
— Чего?
— Денег-то сколько они взяли?
— Ну, это уж не твое дело. Заплатил, и точка.
— Как же… Вон я дам. Ить у меня есть!
Он отмахнулся и пошел посмотреть на газовую плиту, возле которой уже хозяйничала жена.
— Молодец, Леня! — сказала Нина и поцеловала мужа.
— Молодец… конечно, молодец, — проворчала мать и ревниво закричала: — Да выключите огонь-то! Чего зря жечь!
Выключили — успокоилась.
Старенький ковшичек попался ему на глаза — висел по-прежнему на видном месте возле умывальника, и Леонид Васильевич подумал, что ковшичек этот видели ребята из горгаза. С досадой сдернул его с гвоздя и пошел на улицу.
Мать, заметив это и почуяв недоброе, заторопилась следом.
Сойдя с крыльца, он широко размахнулся и забросил ковшик в дальний угол огорода, в малинник. Это было опрометчиво с его стороны, потому что мать огорчилась и возмутилась:
— Зачем ты его! Пригодится еще…
— Куда?!
— Да хоть для поливки.
— Я тебе второй куплю, если надо!
— Еще чего! Что ж я стану новым ковшиком гряды поливать? Не выдумывай. Купил один, и спасибо. А для поливки и этот сгодится.
И она пошла в малинник.
— Не позорься ты! — запротестовал он. — Вот приехали сегодня посторонние люди, увидели этот ковшик, что подумали!
— Да чего тебе! — рассерженно отозвалась она, обернувшись. — Не ты же будешь поливать — я. Пожалуй, разбрасывайся деньгами-то! А он в руке-то куда как способный такой. А на красоту-то мне наплюнуть.
Об одном сожалею: не могу любоваться восходом солнца вместе со своей дочерью — лентяйка спит по утрам, невозможно добудиться. А вот закаты — наши. Мы садимся в окне таким образом, чтоб ноги сверить наружу.
— Наверно, это неприлично, — говорит дочь.
В понятиях приличий она стала докой с тех пор, как пошла в первый класс.
— Авось не осудят, — беспечно говорю я и издали раскланиваюсь с дедом Андреем.
— Но если увидит мама, нам попадет.
— Это не смертельно. Другое дело, если увидит твоя учительница.
— Тогда что?
— Она поймет, что твой отец несерьезный человек.
Закат, как и вчера, обещает дождик. Нынешний дождь прошел уже под вечер, а теперь вот небо опять очистилось; впрочем, облака толпятся на западе, выстроившись дугой — все с одного боку напитанные живым соком.
— Они смотрят, как опускается солнце. Я всегда замечаю, папа, что облака вот так остановятся и глядят. Им каждый раз это интересно.
— Да, по части любознательности они не уступают нам с тобой.
— Теть Настины гости опять вышли на прогулку, — показывает дочь.
— Им хочется остаться вдвоем, наедине.
— Зачем?
— Надо поговорить.
— Разве они не могут поговорить дома?
— Теть Настя им мешает.
— А-а, у них секреты!..
Леонид Васильевич и Нина идут бок о бок, беседуют. По-моему, очень дружная пара. Я ни разу еще не слышал, чтоб они были хоть немного недовольны друг другом.
— Слушай, а она так и будет за мной по пятам ходить? За что ни возьмусь — тут как тут: зачем ты? для чего?
— А тебе трудно объяснить?
— Не трудно, только какой смысл! Работает и работает человек, оставьте его в покое. Ведь за работой и подумать, и поразмышлять хочется, иначе она теряет свою привлекательность. Понимаешь?
— Да я-то понимаю, но нам надо и ее понять.
— Как будто ревнует нас к своему огороду…
— Есть и у меня такое подозрение. Не слишком ли самовластно вторглись мы в ее владения?
— Самовластно? Нина, я по каждой мелочи советуюсь с нею, чтоб, избави бог, не сделать что-то против ее воли.
— То-то вы с нею и спорите.
— Да ведь когда здравый смысл подсказывает одно, а она хочет другого…
— У нее иное понятие о здравом смысле.
— Пожалуй… Но, послушай, что плохого мы делаем? Ты расчистила весь огород, собрала все банки-склянки, зарыла в яму, потом обиходила клубничник, выломала сухой малинник… я обпилил яблони, вырубил сушняк в вишеннике, вырезал мертвые побеги в ягодных кустах… Ведь все по делу, Нина! Разве нет? А сколько мы с тобой перепилили, перекололи всякого деревянного хламья? Я вот газовую плиту установил… Все полезные дела! Нет, мы заблуждаемся: это ее не может не радовать. Тут что-то другое.
— Дай бог. Может, она только потому ходит за тобой, что соскучилась?
— Ну, я же никуда не исчезаю из дома! Сядь на лавочку и наблюдай, как сынок работает. Почему обязательно надо мешать?
— Ты очень нетерпелив и раздражителен. Наверно, устал за эту зиму: переезд, перевод на другую работу… Конечно, устал, потому и нервный такой.
— Может быть… Меня угнетает, что я из-за каждой мелочи вынужден обращаться к ней за разрешением: мама, можно это или нельзя? Как мальчик. Я несвободен, понимаешь? Я так не привык.
Нина засмеялась: очень уж по-детски это прозвучало.
— Такие вот проблемы, — сконфуженно пробормотал муж.
— Леня, во-первых, прими во внимание, что у тебя очень неуживчивый характер.
— Это давно известно.
— А во-вторых, возьми это в расчет и постарайся переломить себя: будь терпеливее и миролюбивее.
— Почему я должен покоряться? Во имя чего?
— Она мать.
Возразить было нечего, и Леонид Васильевич замолчал.
Супруги некоторое время гуляли молча.
— Знаешь, не обращай внимания, что она там говорит. Делай и делай, как считаешь нужным. Бери пример с меня: я ей не возражаю, а поступаю по-своему. Она мне: выключи газ-от, чего зря его жечь! Я послушно выключила. Она ушла — я включила. Ведь еду-то надо готовить.
— Слушай, ты ее отвлекай от меня, а? Все-таки вы женщины, у вас должны быть общие разговоры…
— О чем? Кто где умер и как хоронили?.. Избавь.
— Тогда работайте вместе.
— О, это мне не под силу! Она бы все рубила, колола, пилила…
— Меня призываешь к смирению, к терпению, а сама потерпеть не хочешь.
— Леня, это твоя мать, а не моя. У меня своя есть.
Тут его осенило:
— Слушай, уведи-ка ты ее куда-нибудь завтра, а? Сходите, Нин, погуляйте. Ну, например, по магазинам. А я б похозяйничал в вишеннике, пока вы там, и поставил ее перед свершившимся фактом. А иначе она не даст мне ничего сделать, хотя вишенник совершенно старый, обновить давно пора.
…Они собирались пойти в магазин, а он похаживал по огороду, как палач в ожидании жертвы, все поглядывал нетерпеливо: скоро ли она там?
Утро разгулялось пригожее — правда, ветерок с реки налетал холодный. Леонид Васильевич пожалел, что не надел свитер, но возвращаться в дом не хотелось. «Ничего, начну работать — разогреюсь».
— Леня, мы пошли! — весело крикнула Нина от крыльца. — Дойдем до промтоварного.
Это означало, что поход у них займет не менее часа. Он проводил их к огородной калитке, постоял: мать и жена удалялись, оживленно беседуя.
— И попутного вам ветра, — негромко сказал он и не мешкая приступил к делу.
Вишенник был очень запущен. Стволы толщиной в две руки стояли густо, были корявы и лишь высоко вверху имели кудрявые веточки с листвой — там, должно быть, появлялись и ягоды, не во всякий год, конечно. «Как только она достает их! — подивился он. — С лесенки? Так ведь легко хвостонуться и ухайдакаться».
А от земли поднимались молодые побеги, которым не хватало света, они тянулись вверх изо всех сил и тоже были длинными и корявыми. У них засыхали боковые веточки — и в будущем, можно ожидать, опять же только самые вершинки и будут плодоносить. Среди этой чащи стояло несколько засохших вишен, и Леонид Васильевич сначала вырубил их. Потом, сосредоточенно поразмышляв, прикинув то и это, принялся за самую старую и толстую; срубить срубил, а повалить не сумел, долго возился с нею, едва выволок на чистинку.
Вишенник приобрел вид лесосеки — полуповаленные деревца лежали так и этак.
Он радовался, представляя, как расчистится эта заросль, как пойдут в рост молодые кусты, да как поставит он потом вот здесь, с краю, скамеечку, на которой можно будет посидеть, любуясь на яблони да сливы.
Старые деревья срубил не все, конечно, — многие оставил; ихний черед наступит будущей осенью или будущей весной. Зато они стояли теперь не мешая друг другу. А общий вид вишенника разительно изменился: как хорошо теперь смотрелись молодые деревца! Да они вот закудрявятся, раскинув боковые веточки…
Давно Леонид Васильевич не работал так вдохновенно, как в этот раз, и вот в самый разгар его трудов раздались вдруг возгласы.
— Ой! Ой! Да ой! — восклицала мать, приближаясь; восклицала так, словно пожаром объяло весь ее дом, и теперь уж не спасти его. — Да что наделал-то! Ты обалдел, что ли! Чево ты натворил! Али пьяной?!
Он несколько растерялся: слишком громким был крик.
Нина шла следом за свекровью, вид у нее был встревоженный.
— Ой! Да ой! — мать хлопала руками по бокам. — Да что у тебя руки-то чешутся! Что ты все рушишь да валишь! Ить сколько ягод на них прошлым летом было! С ума ты сдвинулся, парень!
Нина с соболезнованием поглядывала на мужа, сострадала. Она видела, что он растерян, и не знала, чем помочь, а потому, не в силах вынести этой сцены, ушла в дом.
— Мам, — примирительно заговорил Леонид Васильевич. — Ты посмотри, я вырубил старые, корявые, мертвые. Сушняк это.
— Какой же сушняк — вон на них листья. Али я не вижу!
Она оглядывалась на улицу и прибавляла в голосе, желая привлечь свидетелей к вопиющему безобразию, что натворил сын.
Таня Пикулева вышла на крыльцо — должно быть, как раз привлеченная ойканьем матери.
— Глянь-ка, Тань, что он наделал! Весь вишенник у меня повалил. Чего ему вздумалось! Мешал, что ли?
— Да не весь, не весь! — защищался обескураженный Леонид Васильевич.
— Они уж старые, теть Насть, — вступилась за него Таня. — Их и давно надо было вырубить. Молодые в рост пойдут.
Леонид Васильевич благодарно посмотрел на соседку.
— На них ягод было усыпано!.. — причитала мать.
— Мужики лучше нас знают, рубить или не рубить, — утешала ее соседка. — Я вот и не вмешиваюсь, что мой там рубит.
Мать все качала головой и охала.
— Уж больно он у тебя зачащорился, — сказала Таня с улыбкой. — Теперь молодняк веселее в рост пойдет… Ничего, теть Насть! Без ягод не останешься.
Заступничество Тани имело благоприятные последствия: мать немного утихомирилась, но у работника-сына топор уже валился из рук. Она же принялась разбирать завал срубленных вишен и таскать к сараю, при этом продолжая ругаться, хоть и не столь громко.
— И чего ему мой вишенник! Словно занятья другого нет. Вот озырь-то! Вот озырь-то!
Сын оскорбленно молчал.
Из этого похода по магазинам Нина принесла новенький радиоприемничек нарядного красного цвета и новенькие часы, уже не с гирями, а на батарейках. Собственноручно повесила их на стену, взамен старых, прислушиваясь к тому, что происходит на улице. Хмурилась.
Леонид Васильевич вошел в дом как раз в тот момент, когда она включила радио: голос диктора звучал чисто, громко, отчего в доме сразу стало повеселее.
— Ну как? Одобряешь? — спросила она, явно стараясь рассеять его мрачное настроение.
— Еще бы.
— Ох, Леня, обойчики надо сменить. Глаза мои на эти отказываются смотреть.
Нина небрежно закрутила шнур вокруг старого приемника, так же небрежно обошлась и с часами, направилась к двери. Муж остановил ее:
— Погоди, ты куда это понесла?
— Как куда? Выброшу!
Он взял у нее из рук старый приемник, пропыленный, с заржавленными винтами на задней стенке, повертел, взял под мышку; отобрал у нее и часы, и их повертел, задумчиво разглядывая.
— Что это ты? — заинтересовалась жена.
— Жалко… Давай на чердак положим, места много не займут, а?
— О господи! Ты истинный сын своей матери!
Она засмеялась и решительно отобрала у него приемник и часы.
— Вынеси это пока в сарай, — попросил он.
— Там и без того свалка.
— И все-таки положи там. А я, пожалуй, вот что: тоже в магазин схожу, в хозяйственный. Мать пока остынет. Остынет, как ты думаешь?
В магазин шел быстрым шагом, как человек, увлеченный поставленной перед ним целью и которому дорого время. И мысли у него были дорогой только этакого «хозяйственного» направления, сугубо практические.
«Заступы нужны… Какие у матери заступы! Вчера в сарае видел: ржавые, тупые, гнутые — руки отвалятся копать такими… Севка со Славкой обещали заскочить, когда защитятся, — показать бабушке новенькие дипломы. А мы их заставим землицу покопать!.. Значит, надо штуки три… Клещи не забыть… Пилу одноручную… Эх, где-то видел недавно такую чудесную пилу — просто пела в руках?! Да у столяра нашего, вот у кого! Приходил форточку врезать в лаборатории да вентилятор ставил. Да, у него инструмент! Радость сердца, а не пила! Куплю именно такую, если только будет в магазине. И еще двуручную. Постой, а двуручную зачем? Ну как же: пригодится!.. Да! Еще совок для золы и все железки для печи: и дверцы, и вьюшку, и колосничок…»
Он повеселел, по сторонам поглядывал уже дерзко.
«Теперь вот что: садовый инструмент. Ножницы такие бывают — как они называются?.. Этими ножницами хорошо делать подрезку яблонь».
Неподалеку от школы двое рабочих разгружали кому-то дрова. Они только что подъехали на тракторе, а прицепная тележка была нагружена обрезками горбылей, все ровной длины — как раз в печку годятся. Пилить не надо — только расколоть, и все. Откинули борт — дрова сами поехали на землю.
Леонид Васильевич остановился — березовых горбылей много!
Посмотрел, как весело работают мужики, спросил:
— Откуда дровишки?
— Из лесу, вестимо! — сказал тот, что спихивал с тележки остатки.
Шапочка на нем была хороша: сделана из грязного носового платка, у которого просто завязали узелками углы.
— Ну и почем такие?
— Тридцать рублей воз, — бодро ответил Костя.
— Привезете мне?
— Куда, начальник?
— Тут рядом. Вон за тополями четырехскатную крышу видите? К этому дому.
— Заметано.
— Когда привезете?
— Завтра утром, устроит?
— Только не подводите.
— Обижаешь, начальник.
— Да березы побольше! А то накидаете одной осины, знаю я вас.
— Не глупей тебя… Осина ему плоха. Скажи, Володь! Да осина такой жар дает! Из нее самогонку гнать можно!
Леонид Васильевич и вовсе повеселел: еще одно дело, можно сказать, сделано!
В хозяйственный магазин вошел как проголодавшийся человек в столовую — с азартом: «Ага, вон лопата совковая…»
— Девушка, а заступы есть?
— Заступов нет.
— Ну как же!
— Были на прошлой неделе.
— И когда теперь привезут?
— Не знаю. Если есть на складе — на днях.
Очень расстроился. Чем огород копать? Материными — это ж мука, а не копка.
Хотел к заведующей идти, дабы выразить самое горячее возмущение: «Какого черта! Не электронный микроскоп нужен — заступы!» — но тут увидел в витрине пилу с тремя сменными ножами. Славная пилочка — светлая сталь, аккуратные зубчики, рукоятка по форме ладони изогнута. Ее и приобрел. И тут же увидел те ножницы садовые, и ими завладел. Подумал-подумал — и купил гвоздей по килограмму разной длины — в хозяйстве пригодятся: изгородь ведь собирается ставить да столярной работы по дому сколько! Да мало ли! Там наличник оторвался, там дверь скособочилась, то скамеечку надо смастерить, то полочку…
«А вот ведро какое хорошее! Матери нужно ведро эмалированное? Надо купить… А тазик? Замечательный тазик. Разве что купить? А это что? Тачка… Ну, такой агрегат для здорового мужика, не для старушки… Подождем, не будет ли чего полегче. А вот тазик надо».
Остановило то, что вдруг представил себе: идет с тазиком. Несолидно. «Не царское это дело! Пусть Нина покупает. Во! Удобрения! Сульфат аммиачный — это что за зверь? А рядом? Суперфосфат… Нужен он, к примеру, для картошки? Забыл… Наверно, нужен».
Взял два пакета удобрений — сумка полна.
«А вот мужик что за инструмент покупает?..»
— Очень удобная вещь, — объяснил хозяйственный мужичок. — Картошку обрабатывать. Она и сорняки срезает… вот так… И одновременно рыхлит.
— Очень ценная штука! Беру…
Уже выйдя из магазина: «Стой! Пила-то тупая! Ее ж надо наточить! А у матери напильник… И молоток еще нужен!»
Вернулся — купил два молотка, один легкий, другой потяжелее, три напильника разной длины, с разной насечкой… Вовремя спохватился, а то пришлось бы еще раз идти из-за этих напильников. Не к соседям же бегать за каждой мелочью!
Обратно заспешил тем же энергичным шагом. Вдруг опять остановился:
«А чего ж я лопату совковую не купил? Вот балда! Лопата совковая — незаменимая вещь в хозяйстве! Для чего? А мало ли для чего! Бугор какой срыть, дорожку от дома к сараю выровнять, дерновину снять… Чего ж я ее не купил!»
Но возвращаться уже не хотелось: в руках изрядная ноша.
«Завтра… Все равно придется за чем-нибудь идти. Вот хоть бы за удобрениями, там еще какие-то были… Постой, что я читал про удобрения? Значит, растениям нужен калий, натрий и фосфор. Азот! Не натрий, а азот. А впрочем, и натрий тоже. Значит, так: азотные удобрения как называются? Аммиак? А черт их знает как они называются! Знаю только, что суперфосфат — это концентрированный фосфор. Надо бы какой-нибудь справочник купить. Да где его купишь! Ладно, читать умею, на упаковке все сказано».
Шагал, весело посвистывая.
А хорошо, что у матери такой запущенный огород! Есть в этом своя прелесть. Да, да! Окультуривать его, приводить в надлежащее состояние… Сделал что-то — и вот уже результат. Это ж очень благодарная работа! Сродни актерской: сыграл роль — и тут же получи аплодисменты.
«Хорошо, что он такой запущенный…»
Но чем ближе к дому, тем скучней становился Леонид Васильевич. Тень легла на лицо. Шаг стал короче и этак раздумчивей, нерешительнее…
«В чем же дело? — вопрошал он себя. — Почему?.. В чем я неправ?»
Возле углового дома опять он увидел маленького мальчика в береточке. На этот раз тут же сидела и хорошенькая мамаша лет этак двадцати пяти, никак не более, — это уж кто-то из Пикулевых подхватил такую красавицу; они ребятки ласковые, своего не упустят. Мальчик катал по песочку самосвал и приговаривал:
— А вот мне навозу привезли, мам… торфоминерального…
«Хозяин», — улыбнулся Леонид Васильевич и поздоровался с юной женщиной, а мальчик встретил его взгляд очень серьезно и опять провожал глазами до самой калитки, словно изучал: что за человек? кто таков?
С моим соседом дедом Андреем я люблю водить беседы на политические темы. Обычно это происходит на скамейке под окнами его дома. Идешь мимо, а он сидит, ну и остановишься, тоже присядешь.
— Все дело в том, — говорит бывший солдат Андрей Смышляев, прищуривая глаз от дыма дешевой сигареты, — что у них там в Южной Африке имеется кимберлитовая трубка…
Он, кстати сказать, частенько озадачивает меня: ввернет в свои рассуждения термин-другой — только глазами хлопай.
— В этой трубке алмазов — другой такой же богатой во всем мире нет. Так что эти самые расисты обогащают весь капиталистический мир, а значит, как бы они над неграми там ни издевались, все равно их американцы будут поддерживать.
Суждение резонное, и я напоминаю ему, что в основе всякой политики лежит экономика, даже припоминаю по этому поводу кое-какие цитаты. Собеседник выслушивает их благожелательно, поскольку видит в них подтверждение своей правоты.
— Вот ведь какая оказия, — продолжает он. — Негры копают породу, а белые считают алмазы. На каждый алмаз можно построить целый город, а неграм платят как за рытье канавы, вот они и протестуют! Уж вычерпали кимберлит на глубину десять километров, а чем ближе к центру земли, тем горячее. Надо рабочим больше платить, а капиталисты не хотят: вот тебе и смута. Это в нашем государстве платят из государственного кармана, а там — из собственного. Казенных денег не жалко, а вот когда свои — тут жадность-то и взыграет! Выгребут алмазы все до донышка — и смута кончится, а?
Я напоминаю Андрею Семеновичу, что есть и другие полезные ископаемые, так что вряд ли мир настанет, когда истощится южноафриканский кимберлит.
— Там еще рядом Намибия, а в ней уран! — подхватывает дед Андрей. — Или еще найдут что-нибудь — нефть, например. Не успокоятся, пока не выгребут все. И ведь то же самое в Персидском заливе: не будь там нефти — мы б не знали, что он и на свете-то есть, тот залив. А так Иран с Ираком воюют, шейхи из Саудовской Аравии задницами в нефти сидят и никого к ней не допускают, торгуют сами; Израиль и ливанцы нефтепроводы арабские того и гляди пережмут, как сонную артерию!
Мы вспоминаем корейскую и вьетнамскую войны, карибский кризис, индо-пакистанские инциденты и студенческие волнения в Южной Корее, докапываемся до экономических причин — и, надо сказать, весьма успешно.
— И что такое, люди не могут жить в мире, — размышляет дед Андрей. — Земля большая, богатая — всем места хватит и добра на всех довольно. Нет, каждый тащит себе: мое! Да еще норовит столько всего запасти, что и не съесть, и не износить.
— А ты сам-то лучше, что ли? — раздается вдруг над нами голос бабы Оли; это она из открытого окошка.
— И я не лучше, — соглашается дед Андрей; в трезвом-то состоянии он не перечит жене никогда. — В прошлом году, гляжу, Борис Пикулев выкосил нашу общую межу, копешку сена склал. А мне то сено разве нужно? Я коровы не держу, а все равно заело меня: ты чего, говорю, сосед? Да я тебя! Ага. Жадность взыграла! А Вася Дылдоватый сзади мой огород теснит: гляжу, посадил на границе березу — на мою территорию маленько влез. Шалишь — деревце я пересадил. У нас с ним испокон веку пограничные конфликты: межник не поделим никак. Это значит, покушаемся на огородную независимость и территориальную целостность друг друга. Весной другой сосед, Анисимов, спускает, смотрю, вешнюю воду из своего огорода на мой. А что это такое? Вторжение, покушение на суверенитет. Я ему ручей перегородил, запруду сделал: лужа стояла — пьяный утонет! Теперь у нас с ним разрыв отношений, не здороваемся. А тут вот недавно Танька Пикулева говорит мне в магазине: ты, мол, Андрей Семеныч, грядку старой клубники зачем перекопал? Ягоды, мол, там были сладкие, сорт погубил… А это уже вмешательство во внутренние дела, я Татьяне заявил протест.
Перенесение международной политики на огородную показалось мне любопытным, и мы порассуждали на эту тему еще немного.
— Вот так-то, парень, — заключил дед Андрей. — Ты там что-то пишешь, говорят? Пиши… Да разберись-ка до конца: вот, скажем, я смирный человек, а как разозлят…
— Бузотер, — подсказала бабка Оля.
— Я три войны провоевал, и не сказать, чтоб плохо. Русский человек терпелив, но если разозлить — ого! Надо по правде жить, только по правде…
Все купленное в магазине Леонид Васильевич сложил в сарае кое-как: уж очень здесь захламлено… А хотелось разместить инструменты так, чтоб радовался глаз; эх, сделать бы верстачок. Да поработать рубаночком, чтоб стружки накопилось, золотой, пахучей!
Он принялся вытирать бумагой смазанные автолом садовые ножницы, да вспомнил: «Клещи забыл купить!» — и в тот же момент резкая, как удар током, боль из пальца в локоть пронзила его и отдалась в плече: ножницы оказались как бритва.
— А-а черт! — ругнулся Леонид Васильевич, увидев кровь. — Нина! — крикнул он. — Спроси у матери йоду. И бинт принеси!
— Чево ты? — всполошилась мать у крыльца.
— Да пустяки… палец порезал.
— Ну вот, — рассердилась она. — Тенято некошлое!.. Вечно у него что-нибудь!..
Йоду у нее, конечно, не оказалось и бинта тоже: она постучала в окошко квартирантке:
— Лиля! А Лиля! Нет ли у тебя йоду?
Кровь капала из зажатого пальца обильно, однако боль уже отошла, осталось только жжение.
Явилась Лиля, молодая женщина, беленькая, чистенькая, спокойная; и мать с Ниной подошли — все столпились возле него. Лиля сноровисто забинтовала ему палец — ей это дело привычное.
Странно, она была похожа на Таю, хотя и ростом выше, и фигурой крупнее… Может, и непохожа, просто показалось ему.
— Присохнет, — нетерпеливо сказал Леонид Васильевич. — Спасибо, Лиля.
Что-то прозвучало в его голосе, какая-то нота — может быть, даже нежность, — отчего медсестра глянула на него как будто смутившись.
Вот и в именах что-то похожее… Может, потому, что оба имени довольно редкие?
— И чего ты такой раздепаистой? — ругалась между тем мать — должно быть, сострадая ему. — Угораздило же, прости господи!
— Да ладно… Заживет.
Лиля, отступив, посмотрела на них почему-то с улыбкой и ушла.
— Вишь, как у тебя: медицина прямо на дому, — заметил Леонид Васильевич матери.
— Да не скажешь зря, я уж и то: как чуть что заболело, так к Лиле: нет ли, мол, какой таблетки. А она безотказная, что ни попросишь, все сделает. Неплохая, чего говорить, услужливая…
Последнее слово немного покоробило его, и он оглянулся на ушедшую Лилю: обидно ведь ей будет о себе такое услышать.
— Услужливая, — повторила мать с удовольствием. — То и дело: бабушка, не надо ли чего? В Москву поедет — и колбаски привезет мне, и маслица сливочного. А то еще перед праздником у них на работе наборы дают, так она и мне возьмет. Тут перед Первым-то маем принесла мне и того и сего помаленьку. Ну вот, говорю, Лиля, ты мне и праздник сделала.
Столь жалостливое было в ее рассказе, что Леонид Васильевич страдающе нахмурился. Виноватым себя почувствовал: сам не мог, так послать надо было Севку или Славку с гостинцами для бабушки! Не догадались. А тут, вишь, старушка в каком униженном состоянии: чуть не милостыню у Лили берет.
— У тебя ведь и прежние хорошие квартиранты были, верно?
— Да не пожалуюсь: все помогали. Саша жил, так вон плиты привез, что дорожка-то к крыльцу выложена. И посейчас ходит — здоровается. А до него Сапожниковы муж и жена — и дров, бывало, попилют, и огород покопают.
На садовые ножницы Леонид Васильевич рассердился: сунул их куда-то на полку. Решил прежде всего наточить пилу, хотя бы один из сменных ее ножей. Выбрал тот, что с мелкими зубчиками, долго пристраивался: на порожке сарая неудобно, на чурбаке тоже…
Мать подошла:
— Чай, мешает палец-то?
— Ничего… Не отрубать же его!
— Так уж, знать, не мастер, вот и обрезал.
Он промолчал.
— Кабы тебе эти… тиски, вон как у Бориса, — последовал совет. — Зажать пилу-то!
Это верно, тисочки нелишние в таком деле, как заточка пилы. Да еще верстачок! Да еще набор таких и сяких инструментов!
— Буде, схожу к Пикулевым, а? Я и завсю: как чуть чего, так к ним иду.
— Не ходи.
— Да долго ли мне!
И она отправилась. Он остановил ее рассерженно:
— Сказал же: не ходи! Из-за каждой мелочи бегаешь к соседям… Нехорошо.
— Да что им, жалко, что ли! Чего ты взъерепенился!
А тут еще палец болит, зараза! Проклятая пила!..
— Экой озырь упрямой, — проворчала мать, отходя.
«А, вот чем эта Лиля напомнила мне Таечку! — внезапно догадался он. — Однажды я она тоже бинтовала мне руку и как-то все было очень похоже… Я тогда косил вот здесь, у крыльца, стал точить косу бруском и полоснул по пальцу… вот шрамик. А Тая подошла пожалеть, потом бинтовала… Заглядывала в глаза… Да, да, все так же… Словно вчера…»
— А пойду-ка я в лес схожу, — сказал он, бросая свое занятие.
Вдруг пропал интерес к хозяйственным делам.
— Штой-то ты! — удивилась мать. — Точил-точил, да будто в бок его кольнуло: в лес захотел!
— И я с тобой, — тотчас заявила Нина.
— Вдвоем завтра пойдем. А сейчас мне что-то хочется одному побыть. Ты извини.
Слава богу, не обиделась жена. Она редко обижалась на него.
— Чего тебе там, в лесу-то? — спросила мать. — Чего ты туда утяпишься?
— Принесу жердей — изгородь надо новую городить!
— А-а… Ну, конечно… Знамо, пригодятся!
Она немного успокоилась: не гулять идет сын — за делом.
Леонид Васильевич взял в сарае маленький топорик и, поигрывая им, отправился берегом реки, потом по мосточку деревянному… по улочке окраинной… О-о, теперь это была уже отнюдь не окраинная улочка! За нею понастроились еще и еще.
Раньше прямо за мостиком начиналось поле, которое рассекал извилистый ручей, поросший кустами. Так то раньше! Сколько лет-то прошло.
Сюда, между прочим, они ходили с Таей гулять. Тут можно остаться совершенно одним — и в том было их настоятельное желание. Поэтому как дома, при матери, им ни поговорить, ни приласкаться.
Чудное тут место! Разнотравье вдоль ручья, разноцветье, а запахи какие! А сколько было жаворонков! Так и звенели, так и звенели. Что-то нынче не слыхать… Тая, бывало, придет сюда и обязательно распоется. Она любила петь.
В нем ныне жило такое чувство, словно она умерла. Потеря ощущалась столь великой, что как раз можно было сравнить именно с безвозвратной утратой, то есть со смертью. Она умерла… нет, жила в нем, жила! И чем старше он становился, тем отчетливей прорезались дальние воспоминания.
Удивительное она была существо, Таечка. Никогда ей не стать взрослой женщиной… Помнится, оказалась в такой степени не подготовленной к семейной жизни, что мать вполне справедливо укоряла сына:
— Ты подумай-ко: она ж у тебя ни сшить, ни распороть.
И это была сущая правда.
— Ты погляди: она ж у тебя ни сварить, ни испечь.
И это была тоже сущая правда.
Тая не знала, как затворить тесто для блинов или оладий, как сварить фруктовый кисель, манную кашу, как сделать картофельное пюре. Блины у нее прилипали к сковороде, молоко убегало, картошка подгорала… Но Тая с таким пылом защищалась: «Меня ж никто этому не учил! Я же только начинаю!» — что муж готов был все простить. Муж — да, но не свекровь; та по каждому случаю или выразительно поджимала губы, или делала соответствующее заявление.
Тая не умела стирать и полоскать в проруби… с великим трудом растапливала печь… она много чего не умела, не знала, не могла. Так уж сложилась ее сиротская жизнь.
Зато умела одной улыбкой своей сделать его счастливым. А это искупало все.
Какой странной, неправдоподобно наивной была их тогдашняя супружеская жизнь! Или это теперь так кажется? Их дни были до предела наполнены взаимными ссорами, примирениями, живым неумолкающим разговором, тайными поцелуями за печкой, чтоб не видела мать, их общим страхом перед ее гневом, и страхом его перед гневом маленькой, пылкой в ссорах жены, и опять же великим счастьем примирения.
«Да то и не ссоры были, а так… игра, шалости», — думал теперь Леонид Васильевич.
Отношения же с матерью обострялись день ото дня, так что если одно радовало, то другое вгоняло в тоску, и он чувствовал себя бессильным устранить это противоречие.
Начиналось обычно с пустяка, а вырастал ничтожный пустяк в нечто огромное, что готово было задавить всех троих и погрести под собою, подобно снежной лавине. Ну как объяснить… Например, молодожены садились пообедать или поужинать вдвоем. Сидели, весело разговаривая, то и дело смеясь; вдруг в дверях появлялась мать — и все разом пресекалось: беседа, смех, радость. Наступала тишина.
— Что же вы от матери-то тайком, а? — говорила она, качая головой с таким упреком в глазах, словно поймала на воровстве. — Или брезгуете матерью-то? Или вам с нею за один стол сесть противно? Что вы как нелюди! Что вы все наособицу-то! Так ли добрые-те люди в семьях себя содержат?
И она переставала с ними разговаривать; молчала день, два, неделю, и чем дальше, тем больше молчание становилось тяжелее, и вовсе невыносимым. Оно угнетало не только молодоженов, но и саму мать. Собиралась гроза, она была неминуема — и наконец разражалась молниями и громом, то есть руганью и слезами, с попреками и долгими причитаниями, после чего вроде бы наступал мир. С неделю жили успокоенно, а потом все повторялось: мать вдруг замолкала, не разговаривала с ними. Молодые терялись в догадках: что произошло? «Ты ее чем-нибудь обидела?» — спрашивал молодой муж у молодой жены. Тая с искренним недоумением пожимала плечами. «Может, что-нибудь сказала?» — «Нет». Сын обращался к матери с обеспокоенным вопросом: в чем дело?
— Да ты ничего не замечаешь! — прорывалось у нее со слезами и гневом. — Тебе чужая-то дороже. А мать-то родная хоть подохни! Я тебя рости-ростила, какие тягости приняла, выучила, а теперь на мать-ту можно наплюнуть. И чего я тебе, родимой сынок, плохого-то сделала? Чего ты все от матери-то отворачиваешься? Ишь они шопчутся! Чево вы все меж собой-то шопчетесь! Что за секреты от матери?!
Не понять было, что же, собственно, разгневало ее. Но ведь не отмахнешься просто так! Раз она плачет, значит, где-то в чем-то они виноваты… «Если человек кричит, — говорил Леонид Тае, — значит, ему больно!»
Они старались заслужить прощение, заслуживали его, на несколько дней наступал мир… до следующей грозы.
Нет, родительский дом не привлекал его тогда. Не домой спешил молодой муж с работы — он торопился к Тае.
Да что было-то в ней? И что уж так его тянуло-то?
Не то, что можно подумать.
Потом, ставши взрослым, Леонид Васильевич скажет себе так: «Мы день за днем открывали друг друга». В этом открытии и состояла высшая радость каждого дня.
Глупо, конечно, но это было так: на работе он скучал, тосковал, страдал даже от двух-трехчасовой разлуки с Таей! Если же она почему-либо задерживалась, молодой муж отправлялся ее встречать.
— Да не украдут, не украдут ее! — кричала мать ему вслед. — Эко сокровище, черт те дери! Куда ты утяпился? По дому дел сколько, а он бегает! Приколдовала она тебя, что ли?
В другой раз соседи могли слышать:
— Чего ты от меня шарахаешься! Минуты не посидит с матерью. Чай, не чужая тебе мать-то! Постыдись хоть добрых-то людей!
И опять: «я тебя вырастила», «выучила»…
Когда молодые возвращались домой, мать уже занималась каким-то делом: или, громко шлепая тряпкой, мыла крыльцо; или двуручной пилой, ругаясь, пилила завалявшуюся дровину; или стучала топором, прибивая или отдирая что-то. И каждое ее занятие было в укор, в укор им, каждое дело — попрек.
Они были виноваты перед ней, виноваты тем, что счастливы. Но это теперь только Леонид Васильевич догадывался, в чем та вина, а тогда необходимость прятать их взаимную радость сердила и его, и Таю.
Кто бы что ни сказал ему про молодую жену — да и кто мог что сказать, кроме матери! — все ему нипочем.
Ростиком-то мала… Мала. Да и как славно, что мала!
Веснушки — словно обрызгана… Да, и веснушки, целый миллион! Но ведь это хорошо!
Неумеха — за что ни возьмись… Верно, неумеха. Да и бог с ним, с уменьем! Научится.
Помнится, первый раз сходив с невесткой в баню, мать не утерпела, сказала сыну — вроде бы к слову, вскользь:
— А она нечистая кожей-то.
И, встретив взгляд сына, не успевшего еще разозлиться, и потому растерянный, пояснила:
— Вся, словно усыпана, в родимых пятнышках.
Так ведь и прекрасно, что они есть! Почему она с таким укором…
Эти пятнышки у Таи на шее и на плечах — он их безумно любил; а были ли они где-то еще… Он никогда не видел жену свою обнаженной. И не раз уже говорил ей, что хотел бы видеть, но… это ж только в кино влюбленные столь бесстыдны. У них же как-то не получалось.
— Ты что! — возмущалась и удивлялась Тая. — Как я тебе покажусь! Сам знаешь, мама всегда рядом. — И смеялась: — А ночью темно.
Чтобы остаться днем наедине, они уходили сюда, на этот ручей, в укромное местечко. Купаться в нем нельзя было из-за мелкоты, разве что побродить по воде босиком да освежиться прохладной водой.
И вот однажды здесь, когда он сидел на берегу, побалтывая в воде ногами, Тая отошла за кусты и вышла оттуда совсем нагая, держа платье наготове, чтоб мигом прикрыться:
— Вот, Ленечка, ты хотел меня видеть совсем без ничего. Посмотри. А то потом старухой стану, скажешь, что и не была молодой. Так что запомни, какая я.
Он запомнил. Вот и сейчас, как наяву… только не мог узнать той низинки с ручьем, заросшим кустами и разнотравьем. Хотелось посидеть на том берегу, погрустить, но — застроили то поле и низинку с ручьем разгородили на частные владения, проложили дороги — нынче тут новые улицы…
Удивившись и ныне трогательной отваге Таи, он вспомнил и то, что именно в тот день мать встретила их, счастливых, особенно ожесточенно и яростно. Молодые были оскорблены.
— Что мы плохого ей сделали? — недоумевала юная жена его. — Может быть, ты в чем-то перед ней провинился, а я что? Леня, я не стану терпеть без конца. Скажи ей. Или — хочешь — я сама скажу.
Она потом сказала… Но лучше от этого не стало. О, лучше не стало!
Я видел, как Леонид Васильевич возвращался из леса, неся на плечах по здоровенной жерди. А к дому Овчинниковых как раз подъехал колесный трактор с тележкой. Из кабины вылез человек с платком носовым на голове — я знаю, его зовут Костей, он делает из платка что-то вроде тюбетейки — и гаркнул:
— Здорово, хозяева! Заказывали дрова — говорите, куда сваливать!
Ему что-то ответили, Костя деловито отпер и откинул боковой борт тележки — деревянные плашки, наваленные стогом, с грохотом поехали на землю.
— А чего ты, начальник, жерди несешь? — слышно, спросил Костя. — Интеллигентный человек, образованный, вон руки-то не как у нас с Володькой — белые, такими руками только деньги раздавать. Верно, Володь? Заплатишь покрупней — все будет.
Мать озабоченно оглядывала дрова:
— Вроде осины много…
— Где ты видишь осину, баушк! — возмутился Костя. — Мы ее назад увезем. Между прочим, она жару дает больше, чем елка или сосна.
Плашки, каждая длиною в полено, были почти сплошь березовые. Наверно, где-то делают тарные ящики или щепают дранку, а это обрезки.
Леонид Васильевич — «Минуточку обождите» — сходил в дом, вернулся быстро, протянул Косте деньги:
— Как договорились. Спасибо.
Тот небрежно сунул их в карман, спросил деловито:
— Изгородь хочешь ставить?
— Ну! Посоветуй, где штакетнику взять.
— Все в наших силах, начальник! Пойдешь в лесхоз хлопотать — будешь там три месяца ждать, а тебе ведь сейчас надо, так? Сколько, говори.
— Если б я знал!
— А которую ты хочешь ставить?
— Да вот хоть бы фасад на первых порах.
— Володь, как, по-твоему?
Напарник спрыгнул с тележки, деловито прошагал вдоль изгороди, считая:
— Ага… Двадцать шагов, двести штакетин, округляем до двухсот пятидесяти — значит, восемь столбов, двенадцать прожилин.
— Сколько это будет в переводе на рубли?
— Так… Один пишем, два в уме, десять отнимаем, двадцать прибавляем… Сто рублей!
Леонид Васильевич присвистнул.
Костя слегка обнял его, сказал вроде на ухо, но достаточно громко:
— Значит, так: для официального отчета будет полста, бумаги мы привезем, подпишешь, чтоб все честь по чести; а другую полусотенную делим между тобой и мной пополам, то есть я тебе дарю четвертной. Заметано?
Леонид Васильевич засмеялся:
— Он мне «дарит»! Ну и бухгалтерия… Я так понял: с меня семьдесят пять?
— Ну! С доставкой на дом, отменного качества и главное — быстро! Как в сказке. Не пожалеешь, начальник! Вот только задаток вперед.
— Чего мелочиться! Мы же солидные люди. Я плачу все сразу. Держи.
Костя так же небрежно спрятал и эти деньги, спросил весело:
— А если обману?
— Я тебе обману!
— Значит, так: завтра у нас выходной, начальник, гуляем… послезавтра привезем. Устраивает?
— Устраивает.
— Ох, обманем! Скажи, Володь?
— Хороший мужик, — отозвался Володя уже из кабины. — Такого как не обмануть! Только таких лопоухих и обманывать!
Они с хохотком развернулись и уехали.
— Лень, ты какой-то у меня заплошистый, — недовольно и в то же время испуганно стала выговаривать мать. — Что ты им деньги-то суешь? С ума сошел? Вот привезли бы — тогда и плати. А они сейчас уехали, больше и не появятся. Ищи свищи.
— Куда они денутся!..
— Куда-куда!.. Загуляют! Пьяницы они все. Спрашивай потом. Ишь, какую изватку взяли: деньги им вперед!
— Ладно тебе. Что вот с дровами-то делать?
— К сараю надо таскать, — распорядилась она.
— Наверно, сначала пообедаем?
— Дак собирайте…
Она не мешкая наклала на руку плашек, ворча при этом:
— И чего деньгами-то зря кидаться! Вот не привезут, и будешь знать… Раздепай.
Понесла. Через калитку, мимо крыльца, по тропочке.
— Мам, не носи, мы без тебя перетаскаем. Пойдем перекусим.
— Идите, я сейчас.
Почему мне интересны более других именно Овчинниковы, а, скажем, не одинокая старушка баба Нюта, живущая без родных и близких и утоляющая свое нерастраченное материнское чувство нянча младенцев; почему не дед Андрей, то есть Андрей Семенович Смышляев, русский солдат, прошедший три войны и ныне мирно выращивающий гладиолусы; почему не семейный клан Пикулевых, которые неутомимо строят, сооружают, изобретают, а попутно и множат своих пикулят, то есть новых строителей? Почему, наконец, несостоявшаяся любовь Валерьяновны и Ивана Адамыча меня мало трогает?
А потому, наверно, что с ними все, в общем-то, ясно; они не ставят передо мной неразрешимых вопросов, не повергают в недоумение.
Впрочем, у Овчинниковых пока тоже все идет ладом. Если, конечно, не считать некоторых досадных обстоятельств.
За столом у них был такой разговор:
— С мужем-то развелася, уехал он куда-то далеко, — рассказывала мать, оглядываясь на стену, за которой живет Лиля. — Спрашиваю: лементы-те получаешь ли с него? Получаю, говорит, бабушка. Два месяца не было, а на третий, мол, прислал восемьдесят рублей. Эко! — восемьдесят за три-то месяца. А у нее велика ли зарплата-то! Девчонка вот теперь в садик пошла, за нее платить надо. Да за квартиру…
— Сколько ты с нее берешь?
— Тридцать рублей.
Леонид Васильевич покачал головой:
— Дорого.
— Дак ведь полдома! Чтой-то меньше-то брать! Мне всегда по стольку платили. Уж еёная воля, жить тут или нет, я не держу. И не хотела пускать-то: молодая женщина, будут, думаю, хахали к ней ходить. Больно надо! Одно беспокойство. А она уж так просила, так просила: пусти да пусти, бабушка, жить негде. Ну, говорю, пожалела я тебя за твои слезы, живи.
— Зарабатывает небось рублей сто двадцать… — тихо сказала Нина и тоже покачала головой. — Как она сводит концы!
— Не знаю. А только что я ей говорила: напиши мужу-то, помиритесь. Он-то вроде и не прочь, а она ни в какую. Не стану с ним жить, да и все тут. Может, конечно, надеется еще замуж выйти. А кому нужна с ребенком-то! Ходит к ней какой-то. Раз пришел, два пришел: где, мол, Лидия? Ну, неплохой парень, высокий, кудрявый. Я ему: зачем, мол, она вам? А это, говорит, бабушка, не вашего ума дело. Я Лилю пристрожила: у меня, говорю, чтоб мужиков не водила! А то живо намахаю.
— Ну, мама, — сказал Леонид Васильевич мягко, — зачем ты так! Она женщина молодая, что ты вмешиваешься!
— Я сама молодая была, когда вдовой осталась, да за мужиками-то не бегала.
— Она тоже не бегает. Очень скромная, милая женщина. А что пришел парень да спросил, что тут такого! Зачем лишнее наговаривать!
— Как же, али я не знаю! Ночью иной раз не спится, слышу, в дверь-ту к ней или в окошко: тук-тук. Она откроет — значит, ждет.
— Ну и что? Не вижу тут плохого. Это ее дело. Она тебе исправно платит, какие могут быть к ней претензии!
— Чтой-то больно хорошо! — возвысила мать голос. — Она будет тут… меня позорить.
— Ты по ночам спи покрепче и не слушай, кто к кому в окошко стучится.
— Ишь как! А вот я предупредила, так, гляжу, обиделась. Хоть и здоровается, а все, вижу, косится. Ну, нынче позвала, когда ты руку-то порезал: то ли, думаю, выйдет, то ли нет — ничего, не сердится. Отходчивая, зря не скажешь. А парень-то уж не ходит, не вижу и не слышу.
— Может, вы любовь у них расстроили, — сказала невестка с укором.
— Да кака така любовь! В постели-то спать!
Мать смотрела на них ястребиными глазами.
Наступила продолжительная пауза.
— До чего ты немилостива! — сын вздохнул. — Ведь Лиля с тобой внимательна, всегда готова помочь и по хозяйству, и с лекарствами. Сама же говорила: чуть что, так к ней. И из Москвы продукты возит…
— Дак и я ей помогаю! Весной-то два ведра картошки дала. Это, считай, по три рубля ведро, шесть рублей…
Леонид Васильевич поднялся из-за стола, боясь, что сорвется на резкость и разговор кончится неладом.
Поначалу-то казалось, что работу эту они сделают быстро. Но не тут-то было! Охапку на руку накласть — надо присесть, а наложишь — еле разогнешься. Горбыльки-плашки сырые, тяжелые, а привычки к такой работе не было ни у Нины, ни у кого. Мать же на руку накладывала не меньше их и в шаге не отставала.
— Посиди, мам! — просили они. — Не твое это дело.
— А чтой-то? — строптивилась она. — Чай, все вам полегче! Я потихоньку.
Она была деятельней их, однако все-таки устала. Решив облегчить да ускорить дело, выкатила одну из детских колясок, нагрузила дровами, повезла; колясочка — кувырк…
— Мам! — уже сердито приказал сын. — Чего ты тут?.. Сказали же: перетаскаем. Сядь вон на лавочке и сиди, поглядывай.
— А штой-то!
Сложила уроненное, повезла, и снова колясочка — кувырк на бок. Плашки-горбыльки, как намыленные, разъехались вроссыпь.
— О господи! — вздохнула Нина, адресуясь к одному мужу. — Хоть бы ушла с глаз долой. Без нее справимся!
— Она не уйдет, — сказал тот, хмурясь.
Как медленно убывала груда на улице! Как медленно росла поленница у сарая! А от приседаний да наклонов уже поджилки да поясница стали сказываться все настойчивей. Бездарная это была работа — она раздражала Леонида Васильевича больше, чем мать или Нину, он был нетерпелив характером.
— Все, хватит! — провозгласил он. — Остальное завтра.
Уж дело к вечеру. И, признаться, хотелось погулять по берегу реки.
— А чтой-то? — возразила мать и стала набирать следующую охапку.
— Мам, уймись! Хватит, говорю, на сегодня!
— Дак на улице, что ли, оставлять? — возмутилась она. — Придумал тоже!
— Что им сделается до завтра!
— Растащат за ночь!
— Кому они нужны?!
— «Кому-кому», — передразнила она нелюбезно. — Я знаю кому.
Между тем уже завечерело. Из раскрытого окна Пикулевых раздавалась музыка — телевизор там смотрели. Кстати, у матери телевизор совсем скверный: корову от автомашины на экране не отличишь. Но хоть бы посидеть, почитать, музыку эту послушать…
— Слышь, мам?! Хватит.
Он уже просил, а не приказывал. Не помогло.
— Идите, я без вас перетаскаю, — сказала она уже в сердцах.
Сын с невесткой переглянулись, потоптались, и — делать нечего! — пришлось продолжать работу.
Леонид Васильевич не мог найти объяснения трудовому азарту матери; он, азарт этот, возбуждал в нем протест. Так бывало всегда. «Что означает это неукротимое трудолюбие? — думалось ему. — Не сродни ли оно обыкновенной жадности?»
Еще в деревенскую пору наметились у них кое-какие разногласия на этот счет. Мать работала от зари до зари и, уставая очень, частенько поругивала сына за что-нибудь, а его это обижало. Конечно, усталый человек чаще неправ, нежели отдохнувший. Но дело не в усталости одного или лености другого: сын чувствовал себя единственным мужчиной в доме и бунтовал потому, что не мог найти объяснения многим хозяйственным предприятиям матери.
Вот она раз за разом косит загаженный курами и гусями лужок перед домом — не получится ли копешка сенца?.. А травка тут мелкая, жирная, косит ее мать до самой осени, так копешечки эти сохнут по две-три недели — не столько сохнут, сколько гниют; и более того — потом, зимой, корова не ест плесневелое, в курином помете сенцо; и все-таки, невзирая на то, в следующем году мать снова выкашивает лужайку и велит сыну то ворочать его, то сгребать при виде приближающейся тучки, то растрясать снова — солнышко проглянуло… Непостижимое упорство! Как тут не запротестовать!
Вот она затеет перекапывать весь огород, чтоб земля была пышней да и вдруг пропустили десяток-другой картофелин! А плаха эта большая, она уж и без того старательно перелопачена, каждый комок землицы размят, так нет: давай, Ленька, еще разок, вдруг наберем ведерочко! А уж мороз на дворе, руки стынут… «Копай, тебе говорят! Пышней земля будет…» И мытарились на смех людям.
Вот и молоко она берегла. Нальет чашку себе да ему, сыну, а больше не проси: «Криночку придется начинать, а не хочется — уж сметана настоялась». Молоко на сметану, а та предназначалась на продажу. Но на базар бригадир, глядишь, не отпускает — сметану мать собьет на масло, а оно долго храниться не может, надо перетапливать… Потом эти кругляши (по форме миски) топленого коровьего масла лежат на полке в кладовой, пока не прогоркнут. А между тем картошку примется жарить — ни прогоркнувшего масла не положит, ни сметаны из горшка не зачерпнет, а возьмет те же снятые кринки и сверху насобирает простокваши — тоже вроде бы сливки, — вот и жарит на том картошку.
Или история с дровами… О, это была настоящая страда!
Дров хороших в деревне достать не было возможности. Откуда! Хоть и лес рядом, а поди-ка увези дерево! Там лесник — живо штрафу даст! Иногда несколько хозяйств, сложившись, покупали чью-нибудь халупу-развалюху, которая на жилье уже больше не годилась, и разбирали на дрова. Но то были дорогие дровишки, которые «кусались», поэтому вся деревня отапливалась ольхой — хворостом и палками, а ольха заготавливалась в конце зимы, начале весны, когда настом скует снег. Поближе-то к деревне рос ольшняк кудрявый, низкорослый, а хороший — высокий да стройный — дальше за ним надо ехать в глубь ольхового леса; поди-ка его оттуда добудь.
Соседи с уличной фамилией Матренины — три здоровенные девки и мать — рубили корявенький ольшняк: полегче вывезти. Другой сосед, Иван Евдокимов, с женой Пашонкой забирались поглубже. Мать же всегда старалась их перещеголять. Свалив возле дома очередные санки с хворостом, говорила: «Ох!.. Теперь вот что, Лень, давай не полезем далеко. С окраинки возьмем». Однако доезжали до опушки — она озабоченно оглядывалась: нет, не тот еще хворосток. Пробиралась с пустыми санками дальше, а в лесу наста нет, он только в поле — ухаешь по колено да по пояс в снег.
— Мам, давай здесь нарубим, — взмолился сын.
— Погоди, погоди. Вон там хороший какой!
Но, дойдя до «хорошего», она видела дальше еще лучший.
— Вон тот порубим.
— Да вот же, чем плох! — прибавлял в голосе сын.
— Тебе абы какого! — мать на ходу обращала к нему разгневанное лицо. — Ты вон тех коряжин готов нарубить! Ты сюда как на прогулку явился, раздепай чертов!
Сын замолкал, подавляя растущее раздражение.
— Ну и пантер у меня, прости господи! — говорила мать, ухая в снег и оттого еще больше злясь; голос ее разносился в морозном воздухе — по всему лесу слыхать. — Лишь бы ему полегче! В твои-то годы я, девка, так ли робатывала! А он не успел нагрузить санки — уж утомился! Постыдись хоть добрых-то людей!
Некого было стыдиться: добрые люди не забирались так далеко.
Наконец мать радостно оглядывалась и бралась за топор.
— Давай я буду рубить, — предлагал сын, считая эту работу мужской.
У него к тому был свой расчет, но у нее свой, и это выяснялось далее.
— Таскай, таскай! — приказывала она. — Ты тут таких пеньков наоставляешь! Знаю я тебя, рубщика!
И рубила под корень у самой земли, хоть и глубокий снег мешал.
— Да хватит, мам! — говорил сын, видя, что воз уже получился большой.
— Сейчас-сейчас! Вот еще парочку…
И продолжала валить и валить ольху. Ею владел тот же азарт, который заставляет волка, залезшего в овчарню, резать подряд всех овец, хотя ему за глаза хватит одной.
— Да остановись ты, мам! Куда столько!
— Молчи, лентяй чертов! Вот сейчас палкой огрею!.. Хватит ему! Тебе печь не топить, а только жрать подавай. А мать-то над каждым поленом трясется, когда тебе варит да парит.
Но уж видела, что много навалила, на двое санок хватит. Тут она смирялась и принималась истово накладывать на воз еще и еще.
— Не вывезти, — хмуро буркал сын.
— Вот озырь упрямой! — поражалась мать. — В кого только уродился, прости господи! Отец-то был работящий, хорошей природы, да и материну родню не похаешь — у нас все работать любили. А этот ни в мать, ни в отца.
Они долго увязывали воз веревкой, изо всей силы стягивали его, чтоб не разъехался в дороге, потом впрягались: мать коренником, сын в пристяжке. Если с ними была Валентина, то она становилась второй пристяжной.
— Ну, господи благослови! — говорила мать.
Разом дергали воз, и… чаще всего он ни с места. Подергают и так, и сяк, выбьют ногами яму в снегу — нет, много наклали.
— Я же говорил, — угрюмо напоминал сын.
— Говорил — кур доил! — плача кричала мать. — А я пошел и титек не нашел. Тьфу, согрешишь, грешница! Чай, примерзли сани-те. Надо было не стоять разиня варежку!
Распускали воз, так хорошо и старательно увязанный, сбрасывали верхние хлысты, опять затягивали веревками, потом дергали из стороны в сторону.
— Говорил он! Надо не говорить, а делать! — причитала при этом мать задышливо, ожесточенно. — Тебе бы в жены вон Райку или Файку Матрениных.
— Наплевать. Файку так Файку, — говорил на это сын.
— Вот пара была бы! Просто загляденье! Ты с нею забоженел бы, родимой! На смех людям.
Матренины отличались тем, что огород свой городили ольховыми прутьями; те высохнут за лето, а зимой хозяева обламывают у них сначала вершинки, а потом и вся изгородь пойдет на дрова. К марту дом их стоит сиротливо, как посреди пустыря. В мае Матренины городят снова, чтобы будущей зимой опять жечь изгородь.
Еле-еле, из последних сил налегали, трогали воз с места. Самое тяжелое — выбраться из зарослей, из чащи, где каждая кочка, каждый куст цепляется за сани, не пускает, да и наста нет, снег глубок и пышно лежит; случалось, сваливали понемногу еще раз или два. Наконец, совершенно выбившись из сил, выволакивали проклятый воз на опушку, где под ногами была уже снежная твердь. Отпыхивались, привалясь к хворосту.
Пар от них шел, как от загнанных коней.
Проезжавшие мимо них ругали мать:
— Ой, дура ты, Настасья, испортишь и себя, и детей. Гляди-ко, сколько наклали! Паре лошадей такое под силу.
Медленно, «с отды́хами», налегая на веревки плечами, как репинские бурлаки, брели Овчинниковы к деревне. И пока тащили деревенской улицей, мать прямо-таки распирало от гордости — они везут самый большой воз хвороста, какого никто не решался накласть. Свалив его у своего дома, совершенно упарившись и чувствуя полную обессиленность, мать счастливо говорила:
— Слава тебе, господи!
Словно господь бог помогал ей тащить в качестве еще одной пристяжной.
— За это время два воза можно было привезти, — гнул свое Леонид.
Но мать не слушала его.
— Ну… еще одну ездку… Теперь уж не полезем в чащу. С краешку возьмем.
И все повторялось тем же порядком.
Сестра Валентина была молчалива и никогда не перечила, а Леонида бесконечно возмущал этот бессмысленный, по его мнению, азарт в работе. Ведь можно и больше хворосту взять, да разумней, и выйдет полегче. Зачем же уродоваться-то! Он пытался втолковать матери рассудительно и терпеливо, но та неизменно сердилась и доводы его отвергала, укоряя ленью и называя «озырем упрямым», «тенятом некошлым» и «раздепаем».
За какое бы дело она ни взялась (свое ли, колхозное ли — без разницы!) — исполняла его жарко, жадно, словно оно у нее последнее, больше никаких на ее долю и не достанется.
Иной год клевер поляжет, косилка его не берет, надо косить вручную. Бригадир определит полосы, возьмутся колхознички… Ленькина мать, женщина не крупная и отнюдь не сильная, — впереди всех. Бабы сядут отдохнуть — она никак от своей полосы не оторвется, готова косить до помутнения сознания. «Настасья, да иди ты посиди!» — «Ой, сяду — и не встать будет!»
Возьмется тот же хворост рубить — рубит и рубит как заведенная: со страстью, со злостью и тоже до изнеможения.
Примется лен трепать — дня ей мало, треплет и ночью при лампе.
Страдалица та лошадь, на которой она возит навоз: наваливает на телегу вдвое!
Скирду кладут всей деревней — Ленькина мать норовит подцепить на вилы самую тяжелую охапку и закинуть выше всех.
— Ох, Настасья? Килу наживешь.
Как в воду глядели: нажила. Два раза в больнице лежала, два шва на животе осталось…
Наработается — заболеет, а заболевши, все равно работает, пока вовсе не ляжет пластом. Но и будучи здоровой, каждую ночь, бывало, колотит руками по одеялу, по краю кровати: «Ломота… И в плечо стреляет… Ой, господи! Да что же это такое? За что мне еще мученья!»
И все-таки ничто не могло унять в работе мать: ни болезни, ни усталость.
— Сынок, лениво работать нельзя — засмеют, — наставительно говорила она, глядя на него как на глупого, неразумного. — На ленивых пальцем показывают.
Последние плашки подбирали уже в темноте, нащупывая их ногами. В дом Леонид Васильевич с Ниной пришли — хозяйка осталась на улице: подбирала щепки, оброненные на тропинке.
— А еще маникюр сделала перед поездкой, — сказала Нина, разглядывая свои руки, — старалась, дура-то! Будто не знала, куда и зачем еду!
Мать пришла… вернее, приплелась, усталая. Села, уронила руки на колени и с блаженной улыбкой произнесла:
— Ой, ухайдакалася… Завтра и не встать будет.
Сын с невесткой досмотрели на нее довольно неприязненно. Она то ли не заметила этого, то ли не приняла во внимание; пес с вами, мол, сердитесь на здоровье, а дело-то сделано.
— Уж на крыльцо-то поднимаюся — ноги подгибаются, — говорила она умиротворенно. — Вот до чего.
Ей, видно, хотелось слов сочувствия, но она не дождалась их. Однако голос ее я улыбка говорили о великом удовлетворении: она достигла, чего хотела, — это высшее состояние ее духа, так надо понимать.
— Ну и ради чего старались? — спросил сын.
— Как же, Леня! Дрова-то к месту убраны, а не брошены посреди улицы.
Насколько мать была довольна, настолько раздражен и недоволен сын.
— И завтра убрали бы! Зачем было ломаться-то так? Куда спешили? Ну, объясни мне: для чего это?
— Да ладно тебе! — сказала Нина. — Пойдемте-ка спать.
— Ничего не «ладно»! Я понять хочу!
— Кто же дело-то на половине бросает! — рассердилась мать. — Чай, взялись, так уж нечего. Теперь вот хоть устали, зато наши дрова у местечка. И спать можно спокойно.
Сын еще что-то хотел сказать, но только махнул рукой. Пошел в комнатушку, где постель.
— А ужинать-то! — спохватилась мать.
Им было не до ужина. Они уже укладывались на ночь.
— Во как наработалися! — В голосе матери чувствовалось опять-таки великое удовлетворение и торжество. — И есть не надо. Теперь, Леня, знаешь, как дрова-то достаются!
Сын с невесткой не отозвались.
Наутро встали уже не с прежней радостной готовностью к работе: поясницы сказывались со вчерашнего, постанывали косточки. Леонид Васильевич с Ниной сохраняли довольно мрачное выражение на лицах — вчерашняя тяжесть на душе не рассеялась; не в духе были оба, но это состояние объединяло их, тогда как от матери отдаляло.
Завтракали в молчании, а если и обменивались фразами, то все равно чувствовалась угнетенность, словно туча нависла над домом.
— Еле встала, — пожаловалась мать, чтоб рассеять эту тучу, но жалоба ее прозвучала как невинное хвастовство. — Никак не раскачаюсь.
Она ходила немного согнувшись, покряхтывая, но — опять-таки! — двигалась охотно. Хоть и превозмогая себя, но была бодрей их!
— Вчера забыла я вам рассказать-то: мальчика задавило возле моста, у автобусной остановки. Шести лет. Ездил, говорят, в детский садик один: бабушка с дедушкой его ростили, а родители где-то на Севере, на шахтах. Знамо, старикам-то некогда каждый день встречать да провожать парнишку. Они посадят его на автобус, он и едет. А уж знал, где слезать-то. Слезет и побежит. Ну вот и побежал. А тут нигде самосвал навернулся. Ну и… Так головенка-то, говорят, и откатилась…
— О господи! — вздохнула Нина.
Возглас этот был полон негодования; не хватает, мол, еще этих рассказов — но мать поняла его иначе и добавила подробностей.
— Только вздохнул вот так… да «мама» сказал, — заключила.
Нина отложила вилку.
— Головка, которая откатилась, так сказала, или все остальное? — сурово спросил сын.
— Уж не знаю, а так будто бы: «мама», мол, и все тут.
За сим последовало каменное молчание. Супруги встали, переглянулись, привычно засобирались… куда? По всему видать, опять намерены взяться за какое-то дело.
— Буде, отдохните сегодня, — сказала мать осторожно, словно испытывая на крепость первый ледок. И, немного помедлив, добавила: — Эти плашки-то хорошо колются, с ними я и сама справлюсь.
Сын поднял голову, как конь при звуке боевой трубы, посмотрел на нее: «сама справлюсь» — это как понимать?
Невестка тоже оглянулась на свекровь: всего две фразы произнесла та, а как много сказала! Во-первых, она вроде бы проявила заботу и ласку к ним, непривычным-де к физической работе; во-вторых, несмотря на это, подталкивала к дальнейшим трудовым усилиям, намекая, что в противном случае сама возьмется колоть дрова; наконец, в-третьих, что самое важное, дала понять, что они только гости здесь, помогли — и спасибо, а хозяйкой все-таки остается она. Как говорится, дружба дружбой, а табачок врозь. Это, пожалуй, впервые прозвучало.
Сказавши так, мать явно почувствовала какую-то внутреннюю опору, продолжала уже уверенней:
— Хорошие дрова: пилить их не надо, а колоть легко будет. Потихоньку, полегоньку и справлюсь.
Опять наступило молчание. Дипломатическая игра эта была ясна всем троим.
— Ну что, — сказал Леонид Васильевич жене, — пойдем-ка мы с тобой в лес прогуляемся, а?
— Да-да, — тотчас согласилась Нина.
— Чай, наплюнуть, отдохните, — сказала мать благодушно, и это свидетельствовало о том, что она довольна итогом своих дипломатических усилий.
Они не отозвались, и это немного настораживало ее: нельзя, чтоб ушли вот так, молчком. Будет похоже на ссору, а мир, хоть и худой, все-таки лучше. Да и надо было выяснить: они погулять хотят или…
— А может, уж хватит жердин-то, Лень? Лучше бы крышу у сарая поправил… протекает.
— Сделаю, сделаю… Потом.
— Как хорошо, что ты вспомнил про жерди! — вздохнула Нина с облегчением, едва только отошли от материного дома.
— Да что-то тяжко мне стало, — признался муж. — Захотелось хоть куда, лишь бы прочь.
— Эва как он! — сказала Нина совершенно со свекровушкиной интонацией в голосе.
Оба мыслями были там, в материном доме.
— У меня все время такое ощущение, будто я на чужой территории, — сказал Леонид Васильевич.
— …и, увы, враждебной!
— Да, как-то так получается: я ограничен со всех сторон, куда ни ткнусь — или стена, или изгородь. Как теленок в загоне.
Они невесело засмеялись оба.
А день обещал был ясным. Миновав окраинные дома, они повеселели немного, огляделись.
— Я думала, здесь отдохну. А конца не видно работе. Признаться, не ожидала…
— Крепись! — посоветовал муж. — Мать без дела посидеть не даст. Вишь, как вчера она вдохновенно…
— Да уж я подивилась: семьдесят пять старухе, а разу не присела отдохнуть!
— Для меня, знаешь, это загадка: почему она находит удовлетворение именно в грубой мускульной работе? Почему!
— Жавороночек взлетел… Не наше дело ее осуждать, Леня.
— Я не осуждаю, а разобраться хочу. Зачем она выбирает самый тяжелый вариант? По какой причине столь неразумна? Откуда в ней эта запрограммированность? Не понимаю. Ведь такой была и двадцать, и тридцать лет назад…
— Не хотела тебе говорить, Леня, но… я только теперь начинаю понимать, почему твоя первая жена… уехала от тебя.
— Ты запнулась, хотела сказать «бросила». Так, да?
— Неважно, как это называется.
— Она меня именно бросила. И у нее были к тому веские основания.
— И вот я поняла, что это за основания. То есть я раньше знала и представляла, но этак — умозрительно. А теперь на себе почувствовала.
— Интересно.
— Я, наверно, Леня, тоже не смогла бы… — Нина говорила в раздумье, с остановками чуть не после каждого слова. — Как представлю себе… что мы тут живем. И вот хоть я очень люблю тебя, но каждый день… был бы отравлен. Боже мой, как это тяжело! Нынче-то я переношу спокойно, потому что знаю: в любой день могу уехать домой. А если б без этого исхода? Вот представь себе, живем мы с нею и уехать-то нам некуда. Все приобретает прямо-таки трагический оттенок. Так что я понимаю твою Таечку.
Некоторое время они шли молча, потом Леонид Васильевич невесело усмехнулся:
— Значит, и ты бросила бы меня?
Нина ответила не сразу.
— Я сделала бы все, чтоб уехать отсюда, и увезла бы тебя с собой. Я увезла бы с собой! Чего бы мне это ни стоило! А почему твоя Тая не увезла тебя? Почему она уехала одна? Она что, и не пыталась? Она не любила тебя? Или как все это понимать?..
Свою первую попытку уехать Тая предприняла зимой, когда исполнился год их совместной жизни, Вернее, то была даже не попытка, а просто она заявила мужу, что уедет. Сказанное так огорошило его, так врезалось в память, как будто она и в самом деле что-то сделала: например, собрала вещи в чемодан и отправилась на вокзал. Но чего не было, того не было. Просто молодого мужа поразило, что жена может оставить его и уехать. Он разобиделся и в то же время испугался: как бы она не сделала это тайком.
Но случилось то, чего они оба ждали: выяснилось, что Тая беременна. Удостоверившись в том, Тая стала уступчивей, терпеливей, молчаливей. Она уже не возмущалась в ответ на упреки, не отзывалась сердитым словом, когда ее ругали, однако ничего не говорила свекрови о беременности, пока где-то в марте или апреле та не заметила сама. Может быть, заметила и чуть раньше, но тоже ничего не сказала, только была очень сердита, метала громы и молнии по каждому поводу. Однажды, когда Тая полезла зачем-то на чердак, свекровь бросила ей зло и гневно:
— Да куда с пузом-то! Сиди уж…
Так в семье объяснилось о будущем ребенке.
А потом наступила весна, подоспело огород копать…
Никаких садовых культур тогда еще не произрастало в материном огороде, только хилая малинка поселилась у изгороди да в глухом углу прозябал куст крыжовника в паре с кусточком красной смородины. Вся огородная площадь занималась картошкой.
Соседи обычно приглашали цыгана с лошадью; мать же с цыганом не связывалась, потому как считала, что он только «наковыряет». Другое, мол, дело — перелопатить землю: тут уж каждый комочек растрясешь, всякую травку-сорняк выдерешь с корнем, любой камушек выбросишь. Все правильно: огород кормил их, а потому и заботы требовал именно такой. К тому же цыгану-то платить надо, а с каких это доходов? Но Леонид с Таей хотели трудиться не надсажаясь, не спеша. Успеют, мол, времени много — весна только началась. Мать же такой работы не признавала.
— По-моему, — заявляла она решительно, — нечего десять раз прикладываться, а сделать — да и к стороне! И слободны.
Ну и копали, копали, копали, словно кто за ними гнался. Невзирая на погоду, а она подчас отнюдь не благоприятствовала работе.
Никто из соседей еще не принимался за огород, разве что Пикулевы разбросали навозец, разве что Смышляевы грядку сделали, покрыли рамами, а Овчинниковы взялись основательно, словно впряглись в тяжелый воз, который надо вытащить из хляби, где он застрял.
То была страда…
Принимались с раннего утра, а, глядишь, к полудню подул северный ветер да и дождик накрапывал.
— Мам, давай оставим до завтра, — осторожно начинал переговоры сын.
Мать, вгоняя заступ в землю, ответствовала ему нелицеприятно:
— Ну да! А завтра что? Трактор вспашет?
— Да может, хоть солнышко выглянет, все повеселей будет копать-то!
— Может — кости гложет! Выглянет оно тебе! Жди!
— Тогда послезавтра. Куда спешить-то?
— Еще через неделю, скажи.
Он оглядывался на молодую жену, орудующую заступом.
— Да хоть бы и через неделю. Ты посмотри, никто из соседей еще и не брался за огород. Одни мы.
— Да и черт с ними! Они наймут вон цыгана да за день и вспашут. А ты будешь ковыряться до морковкина заговенья, на смех людям.
Бесполезно было спорить с матерью, но сын не мог удержаться.
— Вот посмотришь, они не раньше как через неделю примутся, мам.
— Копай знай, не мамкай! Уморился он, поглядите-ка на него! Копальщик чертов! Тенято некошлое!
Ругаясь, она работала еще сноровистее, еще ожесточеннее, задыхаясь, и оттого гнев ее на сына возрастал.
— Небось не переломишься! — продолжала она свою гневную тираду. — Я в твои-то годы так ли капывала! Я с десяти лет работать пошла, а ты эвон какой лоб вымахал, а заложку прошел — и уж притомился. С тобой работать — надсада сердцу!
Это было очень обидно, и Леонид замолкал. Они, трое, копали в молчании уже под дождем. Борис Пикулев говорил им с крыльца:
— Да вы что! Бросьте, грязно же. И земля тяжелая.
Мать, тотчас сменив голос, отвечала мирно:
— Какой дождь! Он уж кончается. Да и попрохладнее этак-то.
Борис улыбался и качал головой.
А Леониду казалось: на них, на Овчинниковых, смотрят сейчас из всех окон и удивляются их бестолковости.
— Что ты уродуешься! — обращался он к матери, и голос его креп от гнева. — Кому ты что хочешь доказать? Почему надо каждую легкую работу делать тяжелой? Зачем удовольствие поработать на огороде превращать в тяготу, в мытарство?
Все эти патетические обращения не имели должного воздействия.
— Ну и уходите, к черту! — отвечала она. — Я и без вас справлюсь. Гуляйте! Ишь, все они не нагулялись…
Ругая сына, она поглядывала и на невестку: это, мол, относится и к тебе.
И копала, копала, копала — с хрипом, упарившись. А что оставалось им? И молодые тоже копали до изнеможения.
Молодой муж, жалеючи, останавливал жену:
— Хватит… Иди посиди.
— Ну что ты, Лень! — отзывалась она испуганно. — Я не устала…
— И мы небось молодые были, жали да косили… хоть и в положении, — ворчала мать. — Раньше-то и на поле рожали. Ничего не случится с твоей барыней, на гряде не родит. — И прикрикивала в сердцах на Таю: — Иди уж, сиди!.. Без тебя, что ли, не управимся!
Страда… Она была и в первую весну, и во вторую. Да и не только по весне, а и осенью. После такой работы — посадка ли картошки, копка ли ее — мать непременно разбаливалась на неделю, а то и на две: руки наломала, радикулит сгибал, печень схватывало.
— Ох, ухайдакалась я! — говорила она с поразительным удовлетворением.
Бледная, похудевшая, с запавшими глазами лежала на кровати и ревниво следила за тем, сочувствуют ли ей. А сын с невесткой вокруг нее суетились, ругая:
— Мы же тебе говорили: не надо надсаживаться!
— Да как же! — стонала она. — Дело-то не ждет!
— Почему же не ждет? Погляди на улицу: солнышко, тепло, жаворонки поют — самое бы время сейчас копать да сажать.
— Зато у нас уже все приделано. Закончили — да и к стороне.
— Глянь: вон когда соседи принялись за свои огороды — одно удовольствие в такую-то погоду!
— А у нас все посажено, — благостно говорила она в ответ.
И переубедить ее было невозможно.
Напряжение в их семье, подобно волнам, накатывало и отступало, а потом опять накатывало, да с еще большей силой. Самый высокий всплеск приходился всегда на огородную страду.
Огурцы да капустную рассаду сажали уже после картошки. Работы прибавлялось: рано утром он вставал и носил из Волги воду в большое корыто, а Тая с матерью поливали. Так было в конце мая, а на июнь он уехал в Москву сдавать экзамены за первый курс: уже учился заочно. Уезжая, взял с жены слово, что, как тяжело ни сложится для нее тут, она ничего самостоятельно не предпримет: боялся, что пылкая жена его не выдержит и уедет куда глаза глядят.
Расстались — душа была не на месте; каждый день писал домой письма, а в ответ получал от жены успокоительные: все, мол, в порядке, не беспокойся. А сессия была для него нелегкая, хотелось закрепиться в институте попрочнее на первых же порах, да и увлечен был: впереди открывалось дело, которому можно посвятить жизнь.
Домой возвращался с одними пятерками в зачетке и всю дорогу представлял себе, как обрадуется этому жена. А пришел — нет ее. Он по первому взгляду на мать понял: что-то случилось — та этак твердо сжала губы в тонкую складочку.
— Где Тая, мам?
Первой мыслью было: уехала, бросила все, не сдержала слова.
— В больнице твоя Тая…
— Как это?!
— Родила позавчера… девчонку.
— Родила! — он испугался. — Да ей же не срок…
А срок был не ранее сентября. Никак не ранее, так говорили врачи.
— Позавчера… и ты мне ничего не сообщила!
— А пес ее знает, чего она надумала рожать-то! — отвечала мать сердито, но он заметил, что она как бы смущена немного. — Недоношенного принесла, черт-те дери… Потом меня, мать-ту, обвиноватят: всегда у них мать во всем виновата.
Не слушая ее, он ринулся в роддом, сопровождаемый суждением, сказанным вслед:
— Нынешние-то и рожать как следует не умеют… ни сшить, ни распороть…
Медсестра в роддоме, увидев его отчаянное лицо, сказала:
— Жена ваша жива-здорова, не беспокойтесь. А ребенок? Может, и будет жить.
«Может, и будет жить»! Значит, столь слаб, что того и гляди умрет? Да как же так! Это его, Леонида Овчинникова, и ее, Таи, ребенок! Девочка, дочка… Они даже условились, как ее назвать, если родится именно девочка — она будет Леной, (тогда была мода на Елен). И вот она появилась, она уже есть, и вдруг — умрет.
Он узнал, что дочь родилась совсем крохотной, весом всего в полтора килограмма, что у нее нет даже глотательного инстинкта, и она не может брать материнскую грудь, так что на ней испытывают какой-то новый метод кормления, через трубочку…
Две недели эта крошка находилась между жизнью и смертью, в начале третьей умерла. Как ее пришлось хоронить — об этом лучше не вспоминать.
Тая вышла из больницы побледневшая, похудевшая: она и так-то была отнюдь не крупного сложения, а тут совсем девочка. Он боялся ее о чем-нибудь спрашивать, но потом собрался с духом:
— Как же так, Таечка? Почему?
Она призналась:
— Воду носила с реки… для поливки.
— Но зачем, зачем ты носила! Я же запретил.
— Разве ты не знаешь, Леня? Поливать капусту… огурцы…
— Да тьфу на эту капусту! Наплевать на эти огурцы! Пропади они пропадом!..
— Чего уж теперь…
Что-то произошло в ней, в Тае, будто надломилось: стала немного чужая, молчаливая, сосредоточенная в себе.
Неделю жила тихо-мирно, а потом прихлынула новая волна: свекровь с невесткой поговорили наедине, а о чем — того и нынче не знает. Он не присутствовал при том разговоре, на работе был, а когда вернулся — Тая укладывала вещички в чемодан. Невелик был чемоданчик… в него вошло все, кроме зимнего пальто.
Он порывался ее остановить, но мать кричала, едва только сын трогался с места:
— Тебе что, мать-то дешевле?! Дешевле, что ли, тебе мать-то? Никуда не денется, побегает да и вернется!
Она плакала при этом в голос, причитая, и слезы матери парализовали его волю: в последний момент он не остановил жену.
Тая ушла.
Ему казалось, что она и впрямь никуда не денется.
Ему казалось, что он должен, обязан проявить мужскую твердость, не бежать за уходящей женой, она обязательно вернется. Ему многое тогда казалось… Зачем он ее не остановил!
Вечером побежал на станцию — думал, найдет Таю там. На другой день был в отчаянии. На третий расплакался, забившись в сарай, чувствуя, что в беде этой нет ему избавления, что он бессилен.
Через неделю заказал телефонный разговор с Тайной сестрой, но та очень удивилась в ответ на его вопрос.
В общем, он искал Таю — и не нашел. Ему все хотелось повидать ее, что-то объяснить, как-то оправдаться… Да не надо ничего объяснять и ни в чем оправдываться, он просто обнял бы ее и никогда не отпустил.
А потом через полгода пришло краткое письмо с требованием о разводе… Он не знал, что перед тем были от нее еще и другие письма, но они стали золой и рассеяны в огороде… Мать проговорилась об этом вскользь, много времени спустя. Подумать больно: каким он остался в памяти Таи.
Они уже вошли в лес, и Леонид Васильевич высматривал сухостоину.
— Речь может идти лишь о мере ее презрения ко мне, — сказал он Нине с мстительной усмешкой. — А как еще может она меня оценивать! Иного я не заслужил.
Ему попалась тонкая и высоченная сухая сосна, он повалил ее с ожесточением, как врага.
— Давай не будем об этом, а? Больно вспоминать.
— Хорошо, — согласилась она. — Не будем.
— Хорошего мало, но надо отодвинуть, а то… жить тяжело.
Они погуляли по лесу, вырубили четыре жерди, можно бы и назад идти, но — не хотелось.
— Посидим, — сказала Нина.
Земля была еще сыровата, они сложили жерди в ряд, уселись на них, замолчали.
Кукушка принималась куковать то в одной стороне, то в другой — одна ли летала, взывая к кому-то, разные ли. Дятел в красной шапочке стал долбить одну из ближних сосен, словно сапожные гвозди забивал. Постучал, покричал громко — ки! ки! ки! — и опять принялся за дело.
Маленькая птаха с рыжим хвостиком села на макушку елочки совсем неподалеку, очевидно не замечая людей, вывела свою звонкую трель.
— Кто это? — тихонько спросила Нина.
— Горихвостка.
Та вспорхнула, перелетела подальше и опять залилась трелью. Немного погодя, на ее место села другая, тоже маленькая, почистила клюв, склонила головку, поглядела на них, перелетела чуть подальше.
— Это зарянка, — тихо сказала Нина.
— Мухоловка, — возразил он.
— Что ты, Леня, разве я заряночку не знаю!
Пока спорили, пташка нырнула неподалеку под пень.
— Видишь, у нее гнездо там, — доказывала Нина. — А мухоловка на дереве гнездится.
— Много ты знаешь! — нехотя спорил он.
Опять кукушка закуковала…
— Боже, неужели у них все так же, а? — спросила Нина.
— Что?
— Ссоры, обиды… грусть и печаль… ревность… а?
Муж как-то странно на нее поглядел, а потом вдруг обнял…
— Ты что, Лень?
— А чего?
— Как-то ведешь себя…
— Имею право.
— Да имеешь, имеешь… О господи! Сидели, целовались как молодые.
— То-то я гляжу… Тут бы дуре и догадаться.
— Действительно…
— И что такое — как окажемся в лесу, обязательно приставать начнет…
— Ну так ясно же: весна! Лес шумит… птички поют…
— И комарики тоже поют, в этой мокроте… Здесь условия только для комариной любви.
— Это я уже сообразил и попечалился.
— Что с мужем делать! Соскучился. Днем мать не отойдет ни на шаг, ночью — постель холодная, да и тишина в доме такая, что боишься пошевелиться…
…Я прерву повествование ради краткого интервью, которое взял у моей героини в то время, когда Леонид Васильевич и Нина ходили в лес.
— Анастасия Сергеевна, скажите, что вы больше всего цените в вашей жизни?
— Как это?
— Ну, что было самое главное, чем вы больше всего дорожили и сейчас дорожите? Не из вещей, а вообще. В прошлом, например, пережитом. Вы меня понимаете?
— Дак чего не понять! Жизнь-ту прожила — как проспала… Вот муж у меня был хороший.
— Чем же он был хорош?
— Не пил, не курил, слов матерных не говорил…
— Вы с ним были счастливы? Любили его?
— Как мужа не любить… На то он и муж. Только пожили-то мало: всего шесть лет. А потом взяли его на фронт и там убили, и осталась одна с ребятишками. Что мы видели хорошего? Что знали? То война, то голодуха. Это сейчас чего не жить! А тогда… Осталась без мужа, ростила детей, мучилась. В войну-то голодовали…
— Ну а если б муж вернулся, с ним легче было бы?
— Знамо, легче! С мужичком-то чего не жить!
— Меньше работы?
— Работы-то столько же — может быть, и больше. А только что… вон на Смышляевых поглядишь, они все вместе, все вдвоем. А тут одна и одна. Кабы его не убили…
— Леонид Васильевич похож на отца?
— Да где там! Так чуть-чуть помахиват, а характером нет, не похож. Мой-то Вася был самостоятельной.
— Самостоятельный — это значит серьезный, солидный, умный?
— И умный, да… Самостоятельной, говорю же.
— А Леонид Васильевич?
— Да тоже худа не скажу, а только… Конечно, без отца рос, потому резкой больно, вспыльчивой; и сказать — сказанет и сделать — сделает по-своему. Непоклонистой, неуступчивой. Все ему не так да не этак… не угодишь…
— Что-то вы с ним конфликтуете часто.
— Как это?
— Спорите, а то и ссоритесь.
— Дак я и говорю: неуступчивой.
— А муж не такой был? Чем он отличался? И от сына, и от других?
— Петь любил. Сядет, бывало, и поет. Скажу ему: Вась, дело-то не ждет, чего, мол, распелся-то больно. За это денег не платят.
— А он что?
— Да только посмотрит. И опять за свое.
— Какие же песни он любил?
— Много у него было… Вот хоть эту: «Во саду при долине громко пел соловей…» Как ее дальше-то?
— «А я мальчик на чужбине, позабыт от людей». Так?
— Ну так, да. Вот и напел себе беду-то. Накликал. Говорила я ему: не пой, мол, эту. А он знай свое: «На мою-то могилку уж никто не придет».
— Где ж он похоронен, Анастасия Сергеевна?
— Дак где убили, там и похоронен. Леня вон знает.
— Не ездили вы туда?
— Где уж! Дела-те разве отпустят. Ныне каюся: и на маминой могилке разу не побывала на кладбище. Все в работе, в работе. Говорила брату Степану: что ж, мол, забросили-то мамину могилку? А ему тоже некогда. Хоть бы маленько надо было обиходить… А теперь и вовсе потеряли, не знаем где. Жалею… И недалеко мамина-то могила, а не сходить. Васина-то и вовсе незнамо где, на чужой стороне… напел сам себе.
— Как вы думаете, что нужно сделать, чтоб все у вас было по-доброму? Это я про сына.
— Не знаю уж… Нынче ить матерей-то не больно уважают. Они вот оба поперешные, хоть бы и невестушку взять. Это мы, бывало, свекрови-то слово лишнее боялись молвить. А ета — вроде ничего не сказала, но так зырнет, так зырнет, что пронеси, господи!.. Но ты про это не пиши, не надо…
— Чего ж так?
— Обидются. Мать-то им худа не желает. Мать ли им плоха! Другой раз ночи не сплю: как они там, не заболели ли? До свету ворочаешься с боку на бок… мать-то все беспокоится.
— А чего вы о них беспокоитесь? Они живут хорошо: квартира полна всякого добра, зарплату получают большую, ваши внуки институт кончают…
— Да ить как же, мало ли! Материно-то сердце все болит. Другой раз и наплачусь…
— А почему вы не хотите, чтоб сын хозяйничал в огороде?
— Я ли не хочу! Да матери-то ничего для них не жалко.
— Ох, хитрите, Анастасия Сергеевна! Я ведь знаю…
— Ну дак что ж… Я наживала-наживала, а теперь вот так просто отдать? Чтой-то больно хорошо-то?!
— Они поработать рвутся, преобразить все в вашем хозяйстве.
— Я ли им добра не желаю? Мать ли им плоха! Умру — все будет ихнее. А отдать-то, что же, я уж и не хозяйка буду?..
— Эх, сейчас ватрушечки бы с молоком! — мечтательно вздыхал на обратном пути Леонид Васильевич. — Как ты насчет этого, Нин?
— Или пирога с капустой, — отозвалась она.
— Придем домой, а мать как раз напекла-а.
— Прекрати немедленно, я есть хочу. Уже вкусовые галлюцинации начинаются.
— Бывало, Саша Линтварев станет рассказывать, как у тещи гостит. Утром, говорит, еще сладкие сны вижу, а она будит: вставай, мол, зятек! Глаза едва продерешь, а на столе-е-е — бог ты мой! И ватруха, и пироги, и блины с оладьями, и сочни, и лепешки сдобные… Горшок со сметаной, кринка с топленым молоком, варенья такие и сякие… Ем, говорит, ем, а теща поругивает: мало, мол, ешь… А меня такая вселенская зависть берет, когда он рассказывает! Везет же, думаю, людям!. Не заслужил я у судьбы такого… Чем провинился?!
— Да, бывают такие славные старушки-хлопотушки: проворные, румяные от кулинарного вдохновения…
Дошли, сбросили жерди у изгороди, смахнули трудовой пот с разгоряченных лиц.
— Полюбуйся, — сказал он.
Приставив лестницу к сараю, мать прилаживала на крышу ржавый лист жести, крепко стуча топором по краям его. Она была так увлечена этим занятием, что и не заметила их.
— Говорила я тебе: покрой ты ей крышу, — укорила Нина.
— Да не успел!
— Ну вот… Это уж она в укор нам…
Леонид Васильевич, рассердясь, крикнул:
— Мам! Будет тебе!
— А-а, пришли, — отозвалась она.
— Иди-ка лучше собирай на стол: поесть хочется!
— Неуж обедать пора? — Она стала спускаться по лестнице, оступилась, охнула, повалилась на вязанки хвороста. Ладно, хоть невысоко было да и хворосток выручил. Железный лист, загремев, упал следом.
— Тьфу-ты, чтоб те ро́зорвало! — ругнулась она, поднимаясь.
Отряхнула фартук, сказала в досаде, будто они виноваты в ее падении:
— Поди, буде, Нина, разогрей там чего… Картошечки пожарь, со вчера осталась.
Та, красноречиво посмотрела на мужа и, хмыкнув, ушла. Минуту спустя она выглянула с крыльца, сказала, оглядываясь на свекровь, занятую в огороде у грядок:
— Иди полюбуйся: она вывесила фотокарточку твоей первой жены. На почетное место!
— Опять?
— Ну!
Он вошел в дом: верно, фотокарточка Таи висит рядом с прочими, то есть с теми, кого почтили в этом доме, как самую близкую родню. Вот еще новость! Такое случалось и раньше: однажды заехал на денек, а портрет Таи на стене.
— Зачем ты, мам? — спросил он тогда, не поняв, что это означает.
— А пусть висит. Чужого места не занимает.
— А чье же она место занимает?
— Свое…
Он снял, спрятал в ящик комода, а сделал это из чувства протеста: ты, мол, ее выгнала, ну и нечего теперь.
— Пусть висит! — Мать достала фотокарточку, опять повесила на стену. — Она ить неплохая была, Тая-то… Безобидная такая. Знамо, сирота! Без матери выросла. Бывало, все «мама», «мама»… Ласковая. Не скажешь зря.
Он промолчал.
Потом фотокарточка исчезла и несколько лет не появлялась. Теперь, значит, опять вынырнула. Зачем? Зря мать ничего не делает.
— А это мне в назидание, — усмехнулась Нина. — Вот, мол, Таисия была хорошая сноха, потому и храню фотокарточку, а ты не больно хороша…
— Что за игры! — фыркнул Леонид Васильевич.
Он снял фотографию Тая, поискал глазами, куда бы ее спрятать, чтоб мать не нашла.
— Зачем ты! — запротестовала Нина. — Пусть висит!
Леонид Васильевич приставил стул, стал засовывать фотографию подальше на божницу, за иконы.
— Э! — сказал он вдруг. — Гляди-ка, что я тут обнаружил: сберкнижка…
— Положи сейчас же на место! — испугалась Нина. — Вдруг мать войдет, увидит, что подумает!
— Погоди.
Он, шкодливо улыбаясь, открыл, полистал:
— Та-ак… Ого! Две тысячи восемьсот шестьдесят три рубля семьдесят три копейки. Ни фига себе!
— Дверь вроде хлопнула, Леня.
Он прислушался, потом продолжал изучать.
— Та-ак… Вот снято было две с половиной тысячи. Это теоретик на автомобиль в долг взял. Еще не вернул; значит, в плюс — получается без малого пять с половиной тыщ! — Он присвистнул: — Ого! У нас с тобой столько нет. Целое состояние.
— Как тебе не стыдно!
Он положил сберкнижку на прежнее место, слез со стула. Нина отобрала у него фотокарточку Таи и повесила на стену.
Голос матери послышался на улице: она разговаривала с Лилей.
— Больше пяти тысяч! — покачал головой Леонид Васильевич. — Интересно, с какой целью она копит?
— Наследство хочет оставить.
— Кому?!
— Наверно, тебе, — сказала Нина с коротким смешком. — Или сестре твоей Валентине. Вернее, вам обоим.
— Да на черта мне нужно это наследство! — разозлился он. — Думаю, и Валентине с ее теоретиком тоже.
— Ну, ты на других-то не говори, только за себя.
— Да Вадим Никитич побольше нас с тобой зарабатывает. Ого! Неужели нам, удачливым мужикам, ему или мне, нужно это старушечье накопление, собранное по крохам, со слезами… Вот я ей скажу! Покупала бы себе, что надо. Так нет, обкрадывает саму себя. Зачем? Во имя чего?
— Для нее это-то и приятно.
— Ну, не понимаю. Возмутительно! В наше-то время вести такой скаредный образ жизни, экономить на хлебе, на ковшичке к рукомойнику…
— Мы многого не понимаем, — резонно возражала жена. — Она живет в другом мире, а там другая шкала ценностей.
— Ну так пора осознать, что все сменилось. Пора перестраиваться на новый лад.
— Вряд ли ей это по силам. Ведь не просто сказать себе: не делаю, мол, того или этого. Психологию перестраивать надо! Три четверти века человек прожил с одной психологией, а теперь вдруг разом все иначе — не-е-ет, это не просто.
— Ты так считаешь? Мда… Прилетела птица Грусть и села мне на сердце.
— Теперь, Леня, не о грусти речь.
— А о чем?
— Пала звезда Полынь и причинила неисчислимые беды…
— Перед лицом этой звезды тем более бессмысленны материальные-то накопления, особенно в таком жалком виде.
Обедать сели в глубоком молчании. Мать заподозрила было неладное, испытующе поглядела на них — сердятся! — но, задав два-три ничего не значащих вопроса, выслушала ответы и успокоилась: нет, все мирно.
Леонид Васильевич поглядывал на стену: Тае — восемнадцать лет… платье на ней с галстучком, на фотографии не видно — оно светло-коричневое, в крапинку. Волосы короткие и завитые «под барашка»; губки сжаты целомудренно, с выражением: я девочка скромная, ни с кем не целовалась и даже об этом не думаю. Ямочки на щеках почти незаметны — это потому, что серьезна, таковой она бывала редко, разве что в фотоателье. Вообще-то обычное состояние ее было таково, что губки всегда в улыбке, глазки бедовы, бровки готовы взлететь вверх.
Таечка… Интересно бы ее увидеть… поговорить с нею!
Мать встрепенулась: оказывается, пока они ходили в лес, рейсовый автобус где-то на шоссе свалился на полном ходу с насыпи и врезался в реку. То есть это случилось раньше, но весть о сем происшествии дошла, докатилась, как взрывная волна, досюда только теперь.
— И перевернулся, и утонул, одни колеса торчат, — удовлетворенно заключила мать.
— А пассажиры? — насторожился Леонид Васильевич.
— Дак что пассажиры-те, утопли все. Полный автобус.
— Говорят, половина вынырнула, — сказала Нина, — а другая половина еще там сидит.
— На-адо же! — изумилась мать. — Живые еще?
— Живые, — подтвердила невестка. — Выглядывают в окошки.
— На-адо же!
Супруги обменялись между тем очень серьезными взглядами.
Жаль, не было тут Севки и Славки, хороший получился бы разговор!
Шутки шутками, а у Леонида Васильевича с ума не шло только что сделанное открытие.
— Слушай, мам, я у тебя спросить хочу…
— Дак спрашивай.
— Скажи, пожалуйста, сколько у тебя в месяц уходит на пропитание? То есть сколько ты денег тратишь на продукты? Или ты счета не ведешь?
— А чего тут считать, счет-от невелик. Раньше я клала на месяц, Леня, одиннадцать рублей. Одно время, помню, хотелось, чтоб по рублю в неделю, а не вышло: четыре недельки прожила, вижу, не уложиться. А теперь побольше уходит: пятнадцать рублей, а то и восемнадцать.
— Пятнадцать рублей в месяц! — повторил он, закипая. — Но почему так мало! У тебя пенсия — тридцать четыре рубля, и Лиля за квартиру платит тридцать, итого больше шестидесяти. Ты извини, что я интересуюсь: выяснить хочу для себя. Дело в том, что мы тебе все время предлагали денег, как ни приедешь к нам, а ты отказывалась, говорила, что у тебя они есть, что тебе ничего не надо.
— Чтой-то я с вас-то буду брать! Чай, у вас своя нужда.
— Ну, и я думал, что ты укладываешься в эти шестьдесят. Но теперь вот оказывается, что ты на пятнадцать рублей…
— А то и на восемнадцать, — уточнила она.
— А остальные? Прячешь в чулок?
— Чтой-то в чулок-то? Мало ли… То штраховка, то за свет, за радио.
— Ну, я думаю, твоя «штраховка» в год составляет не больше десяти рублей, то есть рубль в месяц… ну, трешница за электричество, рубль за радио — итого пять.
— То за дрова…
— Машина дров — тридцать рублей. Ты ведь больше одной не покупаешь за год?
— Одну, да.
— Ну, если не считать доход от твоей огородной продукции — примерно сорок рублей в месяц, — то у тебя чистая прибыль. Так? Вот теперь объясни, зачем ты эти деньги бережешь? И кому? Почему не тратишь на себя? Не покупаешь сметану, кур, творогу и прочего из продуктов столько, сколько тебе надо? — Он постепенно разгорячался: — Какую цель ты преследуешь, питаясь одной картошкой на растительном масле?
— Проесть, Леня, все можно.
— Да слышал я это сто раз! Но надо же жить как следует — по-человечески! Ты должна о себе думать! Ведь тебе ни много ни мало, а семьдесят пять, значит, нужно качественное питание.
Он продолжал и дальше в том же духе, на что мать сказала раз, а потом повторила:
— А чтой-то я буду деньги-то хвоить.
— Я этого не понимаю, — Леонид Васильевич положил вилку на стол, крепко стукнув ею. — Я ей свое, она мне — свое. Не понимаю я этого!
— Леня, у тебя были такие благие намерения, когда мы шли из леса, — тихонько напомнила Нина.
— Извини, мам, — тотчас сбавил он тон. — Видишь ли, сейчас для нашей семьи — я имею в виду тебя, меня я Валентину — наступило совсем другое время. Мы, твои дети, живем обеспеченно, хорошо зарабатываем. Почему же ты никак не можешь понять и перестроиться? Уже нет смысла в той экономии, которую ты так любишь…
Пока говорил это, опять загорячился, и жена остановила его взглядом.
— Сегодня хорошо, — сказала мать, — а вот завтра тебя жареный петух в задницу-то клюнет — и прибежишь к матери.
То было одно из любимейших ее изречений, так сказать, основополагающее, что сын насмешливо называл «теорией грядущего черного дня».
— Вот зять-то надумал машину купить, у кого занять? Не у кого. У тебя попросил, ты отказал.
— А у меня как раз переезд, самому деньги нужны были.
— Вот я и выручила.
Она улыбалась улыбкой умудренного жизнью человека, который смотрит на неразумного, заблуждающегося.
— Он мог и без машины обойтись!
— Ему на дачу надо ездить. Не пешком же…
— Что это он надумал за счет твоих жалких трешниц… Вот я ему скажу.
— Я тебе скажу! — мать остановила его своим ястребиным взглядом. — Не твое небось дело, ну и нечего.
— У меня терпенья не хватает, — признался Леонид Васильевич жене. — Ну как ей втолковать!
— Анастасия Сергеевна, — мягко заговорила Нина, — мы теперь будем привозить вам все необходимое из Москвы: и продукты, и вещи, вот только молоко вам придется здесь покупать. Леня хочет, чтоб вы не жалели для себя ничего, он и сердится от хороших побуждений.
— Чего тут сердиться, — свекровь самолюбиво насупилась. — И мать-то ему зла не желает. Мать-то для вас старается-старается…
— Мам, ну не о том же речь, — страдая, перебил ее Леонид Васильевич. — Я протестую против твоей бессмысленной экономии, вот и все.
— Да много ли мне и надо! — вздохнула она, тем самым как бы оставаясь на своих позициях и соблюдая дистанцию: мол, можете делать что хотите, это ваша забота, а у меня свое. — Много ли мне и надо-то… все у меня есть.
— Ладно, оставим это, — сказал Леонид Васильевич, поднимаясь.
…После обеда сажали картошку.
Ну, если раньше это была страда, то теперь все оказалось несравненно легче: ведь по крайней мере половина огорода стала садом, а оставшаяся половина в предыдущие годы постепенно и незаметно сужалась, как шагреневая кожа. Что там ни говори, а матери одной было не по силам вскапывать такую большую площадь, потому что незаметно для себя запускала огород…
Но это теперь, а раньше-то все, что занято ныне яблонями да вишнями и что не занято, вскапывала одна, причем в самом ударном темпе. Когда сын, томимый тоской по Тае, уехал отсюда на Урал, он там получал от матери письма с обязательным сообщением о том, что она «ухайдакалась — уж который день лежу пластом»: такие письма приходили в мае, когда она сажала картошку, и в сентябре, когда картошку выкапывала. Никакие его увещевания по-прежнему на нее не действовали.
Так продолжалось до тех пор, пока кто-то — небось Борис Пикулев! — подсказал ей, что гораздо выгоднее разводить клубнику, чеснок, редиску…
Ныне, увидев, с каким азартом она взялась копать рядом с ними, Леонид Васильевич опять почувствовал внутренний протест. Он не вытерпел, выговорил матери за давешнее:
— Что же ты меня срамишь на всю улицу: на крышу сарая полезла…
— Дак тут какой срам! — сказала она.
— Женское ли это дело! — он прибавил в голосе.
— А я уж привыкла, родимой сыночек. Без мужа живу.
— Но ведь вот я приехал, а ты опять на крышу. Что соседи скажут?
— И тебе работы хватит, и мне.
— Но я же прошу: не вмешивайся, сам со всем справлюсь! Кстати, иди-ка ты посиди. Без тебя вскопаем.
— Чай, и я с вами.
— Мам, иди на лавочку.
— А я потихоньку, полегоньку.
— То она с топором, то с заступом… Твое дело вон… блинов бы напекла, что ли! Зачем я газовую плиту поставил?!
— Да чегой-то ты! — вскипела она, сдвинув брови, и глаза ее потемнели, а взгляд стал твердым. — Чего ты мать-ту отчекиваешь! С утра, знать, не с той ноги встали оба. И то им не так, и это не этак!
Соседи Пикулевы оглянулись на них: Борис стругал рубанком доску, Таня сажала что-то на грядке.
— Лень, будет тебе, — тихо сказала Нина. — Давай помолчим.
— Что я, не вижу, что ли? Утром встали оба надувшись, с матерью разговаривать не хотят.
— Ну, пошло-поехало… — сказал он чуть ли не с отчаянием.
— А вот ты грамотный человек, — говорит мне дед Андрей, — скажи: значит, прилетела к нам эта комета… как ее?
— Галлея?
— Во-во! Она и раньше бывала — и всегда приносила беды. То есть не сама, а как-то сразу вслед за нею начинались на земле всяческие смуты, война, неурожай, а значит, и голод, болезни, неустройство всякое.
Мы опять сидим на скамье у него под окнами.
— Конечно, это суеверье, я все понимаю, но, может, и в нем есть это самое… рациональное зерно, а?
— Какое, Андрей Семеныч?
— Не могла ли она как-то повлиять на умы человеческие… наступало как бы затемнение мозгов. Может, у нее излучение особое и действует на разум людей? Отсюда и всяческие катаклизмы начинались у нас на Земле. А?
Можно, конечно, сразу отвергнуть: нет, мол, что вы! как могли такое подумать! Можно даже резче сказать: глупо, мол! Но мне хочется послушать соседа. Знаете, он мыслящий человек, а это всегда приятно. Бывший солдат Смышляев не просто так поглощает информацию, а старается сопоставить, сравнить и сделать вывод — такая мыслительная работа не каждому под силу. Наверно, к этому его толкает нынешняя профессия — садовод-цветовод.
— Ведь ты посмотрел, комета прилетела перед татарским игом, перед нашествием Наполеона, перед первой мировой…
Тут к нам Иван Адамыч подошел, усиленно двигал бровями, вникая в разговор.
— И вот теперь какое несчастье на нас пало вслед за кометой, — продолжал дед Андреи, неторопливо попыхивая сигаретным дымком. — Сегодня по телевизору-то слушал? Что там новенького сказано про это?
— Да информация самая скудная, Андрей Семеныч, — говорю я. — Нас успокаивают: уровень, мол, радиации понижается, жертв мало, самое страшное позади… А уж как там на самом деле, бог ведает.
— Да… А вот скомандуют на выселение — не успеешь и штаны надеть. Долго мы будем расхлебывать эту беду.
— Долго, — убежденно помотал головой Иван Адамыч.
— Так-то вот с кометой: может, затемнение мозгов произошло у тех, что виноваты в такой катастрофе? Может, и еще у кого-то затемнение произошло, а уж тут такие последствия? В тревоге живем, так и запиши у себя.
— В тревоге, — сказал Иван Адамыч и некстати зевнул.
— Я гляжу, вон к Настасье Овчинниковой сын с женой приехали, а все что-то у них… Настя то и дело кричит, сын мрачнее тучи. Может, вот и на них комета повлияла?
— При чем тут она? — встрепенулся Иван Адамыч.
— А чего ж?
— А то, что сын дачу хочет заиметь. Нынче москвичи-то все не дураки — лезут в деревни, покупают дома, чтоб под дачи, значит. Ну и сынок Настасьи Овчинниковой тоже. Он теперь, говорят, большой человек, как же ему без дачи. Это и ежу понятно!
— Ты, Адамыч, лишнего не говори. Мы его знаем, Леонида-то. Он тут жил раньше, еще с первой женой, когда тебя тут вовсе не было.
— А я что! Я не от себя. Настасья сама сказала: у меня, мол, дом на две половины, так Леониду охота, конечно, завладеть той, что получше. Вот он и старается.
— Да ну! — отмахнулся дед Андрей. — Чего там…
— Не «ну», а так и есть, — отозвалась вдруг баба Оля из окна. — Квартиранткина-то половина совсем плохая: печь развалилась, подоконники выгнили, фундамент не подведен. Из той половины что за дача! Ну а Ленька-то не дурак.
— И ежу понятно, — сказал Иван Адамыч важно. — Чтоб ему переднюю, материну, а сестре — квартиранткину.
— Кто их знает, — сомневался дед Андрей. — Сами разберутся. Чего тут при живой хозяйке наследство делить.
— Конечно, наше дело сторона, — согласился Иван Адамыч. — А только я от нее самой слышал.
— Вот она, комета-то, — сказал мне дед Андрей. — Мозги сдвигает человекам.
— И пойдет, сказано, брат на брата, сын на отца, — ласковенько проговорила баба Оля.
А дед Андрей свое:
— Уж наверняка утверждать нельзя, что она виновата, но кой-какие основания есть.
— Да комет много, Андрей Семеныч, — говорю я ему. — При чем тут именно эта?
— Ну вот… На каждого, значит, хватит. И на нас с тобой. И на тебя, Адамыч, тоже…
Рано утром у дома Овчинниковых самосвал разгрузил вязки штакетника, доски, десяток бревен, длинные прожилины. И вот вижу со своего второго этажа, как Леонид Васильевич стоит, размышляя, перед сваленной грудой штакетника и на лице его написано этакое предвкушение удовольствия: он будто смаковал предстоящую работу. Вдруг обернулся, словно испугавшись: мать подошла, требовательно и придирчиво оглядывала привезенное. Когда еще деловые мужики Костя и Володя были здесь, она проявила крайнюю настороженность и, кажется, осталась чем-то недовольна, а теперь вот тоже удовлетворена: штакетник ровненький, прожилины длинные-предлинные, бревна свежие.
Ага, вот откуда в Леониде Васильевиче эта поза размышления перед началом работы: мать стояла так же, оценивая хозяйским глазом, явно прикидывая, что и как. Нагнулась, зачем-то покатала ближнее бревнышко. Сын не то чтобы поморщился, но этак принахмурился, повел головой, словно освобождая шею из тесного воротничка.
Мать выпрямилась, широко шагая, обошла наваленную груду и принялась оценивать взглядом старую изгородь, пошатала решительными движениями накренившийся столб.
— Конечно, — донеслось до меня, — еле стоит… чего тут, менять надо…
Сын ревниво покосился на нее и отправился к сараю. Через некоторое время вернулся, неся в одной руке ящик с инструментами, в другой — топор. Опять сходил к сараю и принес заступ и пилу. Сноровисто, умело приступил к работе: стал ошкуривать одно из бревен.
— Как ты думаешь, Лень, сколько понадобится столбов-то на фасад? — громко спросила мать.
Он ответил коротко, не оборачиваясь к ней, но она удовлетворилась ответом.
— А вот этот не постоит еще? — спросила она опять, шатая старый столб.
— Откуда я знаю! — ответил он еще без раздражения, но уже с досадой. — Вот выдернем, посмотрим.
А сам стук-стук по бревну; кора отделялась длинной полоской, обнажая белое тело дерева. Говорят, толковый инженер — ну да ведь в Москву с периферии не зря взяли! — а вот поди ж ты, и топор в руках у него послушен.
Леонид Васильевич ревновал мать к предстоящей работе, что немного смешно, однако же так.
— Может, и постоит… — рассуждала она вслух. — Маленько подтесать вот тут… а снизу подпилить… вот тутотко.
«Нет, не даст она мужику поработать всласть, — решил я. — Не даст. Анастасия Сергеевна предпочитает заниматься именно серьезными хозяйственными делами. Ее хлебом не корми — дай только помахать топором, перетащить бревно с места на место, выкопать канаву. Невестку заставила посуду мыть, а сама вышла сюда. Она женщина деловая, мелочиться не любит, и сын должен принять то во внимание и смириться. А иначе побьются мать с сыном, как горшки, друг о дружку».
Рассуждая так, я сочувствовал Леониду Васильевичу: сам я на его месте вряд ли смирился бы, а скорее всего отослал бы помощницу подальше, чтоб не мешала. Ее ли это дело!
— Мам, иди займись чем-нибудь своим! — сказал сын резковато; вот и он не выдержал. — Иди просто посиди на лавочке!
— Да чего ты! — тотчас возвысила она голос. — Мешаю я тебе, что ли?
Ну, мне ясно, что последует дальше: поссорятся. Я слез с подоконника, заварил чай, уселся с книгой к столу. Но за окном то и дело раздавались голоса, и мне трудно было сосредоточиться.
Прихлебывая из чашки, я поглядывал в окно. Мой герой, ошкурив бревно, шатнул посильнее старый столб, тот хрупнул у основания и повалился, увлекая за собой соседние колья: то же самое и следующий — Леонид Васильевич прошел вдоль всей изгороди, отбрасывая ногой многочисленные подпорки и обрывая веревки. Если столб не обламывался, топором отбивал старые жерди, вытаскивал его и бросал рядом. Силен мужик! Когда он обернулся в мою сторону, мне приятно было видеть его вдохновенное, решительное лицо.
А матери, видно, тоже хотелось деятельной работы: она приступила к поваленной изгороди, намереваясь растащить, разобрать. Сил у нее немного, а колья, сцепленные между собой обломками старых жердей, не хотели разделяться, задевали за кусты вишенника, за подол ее платья…
— Мам, оставь! — крикнул сын. — Справлюсь сам.
— Да я потихоньку.
— А я говорю: оставь! Отойди и займись своим делом, если не хочешь сидеть.
— Тьфу, чтоб те разорвало! — она бросила старье на землю. — Ить помочь хочу! Все тебе поменьше работы-то!
— Иди-иди, — настаивал он.
Она выпрямилась и глядела на него с укоризной.
— Семьдесят пять лет человеку, а она все бы ворочала, таскала… — ворчал сын. — Чего неймется!
— Дак мне не тяжело.
— Займись, чем полегче. Не мешай, очень тебя прошу.
— Озырь упрямой! Тебе лишь бы мать-ту прогнать! — рассердилась она и пошла прочь широкими шагами, приговаривая так, что слышно было не только мне одному: — Вот послал господь сыночка!.. Исусе Христе… Согрешишь, грешница…
Тут на крыльце появилась Нина, подошла к нему, они о чем-то коротко поговорили, и некоторое время спустя я увидел, что супруги согласно работают вдвоем: он разбирал топором старую изгородь, Нина сортировала: обломки относила к сараю, целые и еще годные в дело складывала отдельно. Разговаривали они меж собой негромко, и до меня лишь изредка долетали отдельные фразы.
— Вас нельзя посылать в космос в одном корабле, — сказала Нина. — Странно, однако это так.
Она помолчала, размышляя, потом заявила:
— Вот что, Леня, съезжу-ка я домой, а?
— Что это ты вдруг? Ни с того ни с сего.
— Да уж именно с сего… Как представила себе, что вот между сыновьями нашими и нами, Леня ляжет отчуждение… и, знаешь, мне стало страшно.
У нее вдруг голос дрогнул и, должно быть, слезы навернулись.
— Ну что ты, — сказал муж виновато.
— В самом деле, Леня. Мы их оставили в такое время: госэкзамены… Я им загружу холодильник, напеку-наварю всего… Хоть порадую маленько.
— Ну, съезди, — сказал он, как-то сразу смягчившись. — Однако не покидай меня надолго!
— Да я только на денек!
Голос у нее сразу повеселел, и работать она стала проворней.
— А вообще, знаешь, Леня, надо нам с ними быть поближе. Избави бог…
— Поезжай, только помни, что у нас тут дела.
Он не спеша, но этак сноровисто обтесывал бревнышко, любовно обертывал комелек рубероидом, пришивал гвоздиками. Потом копал яму и устанавливал столб, выверяя по линии, по высоте, а когда закапывал, то старательно обтаптывал кругом, забивая камнями. Закончив с первым столбом, пошатал его, похлопал одобрительно, удовлетворенно, и принялся за следующий К вечеру уже все столбы стояли на своих местах и прожилины между ними были протянуты.
Нина отсутствовала два дня. За это время фасадная часть изгороди была поставлена и даже фигурная дверца, сделанная Леонидом Васильевичем мастерски, заняла свое место. Хозяйство Овчинниковых, если глядеть с улицы, прямо-таки преобразилось.
— Ишь, Настя, дом-то у тебя теперь смеется! — говорили соседи.
Говорили, что дом «смеется», разные люди — такой у всех рождался образ. Да, да, дом улыбался белозубой, радостной улыбкой, и хозяйка его была довольна, однако придирчиво оглядывала изгородь, с сомнением качала головой:
— Не знаю уж…
Смущала недостаточная, по ее мнению, крепость да и высота только по плечо.
— Чего «не знаю»! Ишь, как нарядно… красиво.
— Разве что красиво. Вот забор бы! Да повыше. А то завсю ребятня виснет, вишенник обламывает.
Крепкий забор — мечта каждого настоящего хозяина, и нечего над этим иронизировать! Послушайте деда Андрея, он вам скажет: и государственная граница — не тот ли забор? По-моему, он отчасти прав. Так что в эти игрушки с разгораживанием владений играют и очень умные люди.
На третий день приехала Нина. Я заметил ее в конце улицы и с удовольствием следил, как она приближалась: на ней было платье свободного покроя, и в нем как-то очень хорошо смотрелось ее полное тело. Красивая женщина…
А Леонид Васильевич в этот день с раннего утра затеял новое дело: поверх ветхой драночной крыши сарая настилал полосы рубероида и прибивал их сверху длинными рейками. Он тоже издали увидел жену и приостановил работу, выпрямился во весь рост на крыше, ждал.
Нина весело поздоровалась со свекровью и сразу направилась к нему.
— Здравствуй, кровельщик! Не свались оттуда.
— Привет. Как там, доложи.
— Да съездила почти что зря.
— Почему?
— Я думала, пропадают наши сыновья в голоде и полном небрежении… А там такие две девицы хозяйничают! И в квартире прибрано, и холодильник загружен, и в кухне торты свои пекут, да пироги, да блины, а уж музыка у них гремит! Я приехала, гляжу, и не нужна совсем. Села на диване и сижу, как гостья. Меня угощали, развлекали светской беседой.
— И как все это понимать? — спросил Леонид Васильевич, подумав.
— А в самом прямом смысле, Леня.
— То есть с последствиями в виде общей свадьбы и так далее?
— По-видимому. Не горюй, девушки хорошие, одну из них ты знаешь, бывала у нас. Я, Леня, махнула рукой: пусть все идет как оно идет.
— Чего ж сразу не вернулась?
— Они меня уговорили, ухаживали за мной. Я чувствовала себя по-настоящему в гостях! Жаль, тебя не было. Как ты тут?
— Да ничего, — сказал он неопределенно, а потом усмехнулся: — По-моему, мы нигде не нужны, ни здесь, ни там.
— Не горюй, добрый молодец! Посмотри, что я тебе привезла.
— О-о!.. «Как сложить печь своими руками»! А ну, кинь сюда.
Нина бросила ему книгу, он поймал и уселся на кровле, листая.
— Саша Линтварев привет передал и наилучшие пожелания. Сказал, что лежанка — это не лазерная установка, тебе не поддастся.
— Ну, всё. Дело чести инженера Овчинникова печь поставить и чтоб работала, как…
Поискал сравнения — не нашел.
В отсутствие Нины у него с матерью состоялось несколько разговоров, которые можно считать очень важными. По крайней мере Леонид Васильевич таковыми их посчитал, поскольку они легли тяжестью в душе и тяжесть эта не рассеивалась.
Сначала было объяснение насчет Лили-квартирантки. Садились за стол обедать, мать рассказывала о ней что-то, какие-то расчеты с нею, а он слушал радио.
— …за набор к майскому празднику четыре рубля сорок копеек да масла сливочного привезла мне из Москвы и колбаски на два восемьдесят… а я ей два ведра картошки — клади хоть по три рубля…
Говоря это, она собирала на стол, а он хмурился: мешала слушать.
— И потом она мне двенадцать рублей тогда отдала: две трешницы, помню, пятерку и рубль — вроде как аванец…
Он встал и чуть-чуть прибавил громкость, но голос у матери звучный, тем более когда она увлечена своей речью.
— Ну, она за прошлый-то месяц расплатилась, пятнадцать рублей и тридцать копеек, а за июнь… погоди, говорит, бабушка, денег нет. Как же нет, я ей говорю: ведь восемьдесят рублей лиментов получила. Да я, мол, их истратила. Ну уж твоя воля, а у меня гости, мне деньги нужны…
— Погоди-погоди, — насторожился Леонид Васильевич, сразу забыв про радио. — Ты требуешь с Лили за квартиру… да еще вперед… и так настойчиво?
— Дак что ж не требовать? Чай, я свои, а не еёные. Мне чужих не надо, а что полагается, отдай.
Он омрачился:
— Ма-ама! Да разве ты испытываешь нужду в деньгах? Объясни, в чем тут дело.
— А я ничего такого ей не сказала, только говорю: гости, мол, приехали, и мне, конечно, денежки-то нужны.
— Зачем? Разве ты истратила хоть копейку, пока мы здесь?
— А то нет! Вот позавчера ходила в магазин и полтора рубля истрясла. Вы, конечно, материных-то трат не видите.
— Ма-ама! Вон же наши деньги лежат возле зеркала. Бери, сколько хочешь, когда идешь в магазин, и покупай всего. А ты притесняешь бедную женщину. Какой срам!
— Чтой-то я ваши-то буду брать? У меня и свои есть. И у Лили я не все… хоть, говорю, двенадцать рублей или пятнадцать. Ей же потом легче будет платить. Что хорошего, когда задолжаешь!
Он отложил ложку совершенно расстроенный.
— Я извинюсь перед ней, мам. Это черт знает что такое! Как тебе не стыдно!
— Да чего ты, чего ты! — сурово начала она, и это было началом наступления…
Потом уже, работая в огороде, он с боязливостью посматривал на окна квартирантки Лили, чувствуя себя очень скверно.
«Я предложу ей денег, — подумал он. — Да она не возьмет… Хоть бы Нина приехала, они б по-женски…»
И второй разговор оставил болезненное чувство.
— Слушай, мам, я чего-то не понимаю, — начал он хорошим, мирным тоном, поскольку был очень воодушевлен работой — изгородь получилась что надо! — У меня создается впечатление, что ты как будто бы против… вот что мы хозяйничаем немного.
— А чтой-то?
— Да все недовольна.
— Это вы матерью-то недовольны! А мать-то уж не знает, как и угодить. Вы все чего-то… чем вам мать-то плоха! Я ли не стараюся, я ли не угождаю… а вам все не в честь да не в славу.
— Погоди, давай по порядку. Значит, ты не против, чтоб мы тут поработали? В огороде то есть и для дома?
— Матери-то для вас ничего не жалко. Мать-то для вас готова последнее отдать.
— Не надо, мам. Никто у тебя ничего не собирается забирать. Давай поговорим нормально.
— А что тебе не нравятся материны-то слова? Как я ни скажу, все не так. Конечно, вы образованные, а я неграмотная, где вам меня слушать.
— Погоди, я же с тобой поговорить хочу по душам. Ты нас пойми, мы рассудили так: тебе одной не управиться с таким огородом, вот мы и решили помочь. Ты же вроде бы как против. А почему, я не понимаю.
— Дак мне не жалко и огороду тоже. Вон хоть за сараем-то участок выделю вам.
— Как это?
— Дак, я гляжу, вы не хотите с матерью-то. Сами хотите быть хозяевами. Ну, я вам и даю вот за сараем землю, это будет ваша.
— Погоди…
— Там и картошечки посадите, и лучку, и всего…
Леонид Васильевич ушел на берег реки и долго ходил там один. Сидел, швырял в воду головки одуванчиков. Вздыхал.
А потом был другой разговор… впрочем, как бы тот же самый, его продолжение.
— Ты давеча сказала, что вот-де раз мы не хотим вместе с тобой… С чего ты это взяла, что мы решили отделиться?
— Дак что я, не вижу, что ли! Все мать-ту отчекиваете, все вам мать-то плоха…
— Погоди, мам. Ведь мы же добра тебе хотим. Ты никак не поймешь.
— Все я понимаю. И мать-то вам не зла желает.
— Ну и давай как-то столкуемся на том, что мы оба добра друг другу хотим.
— Вот и я говорю: чтоб без обиды, возьмите участок-то за сараем. Посадите и того и сего.
— Это как?.. Там наше, тут твое, и разгородимся забором? Так?
— А уж как хотите.
— Да не нужен нам участок!
— Чего же вам? Земля хорошая, унавоженная, будет вам заместо дачи.
— Да ты пойми: нам хочется ухаживать за яблонями, за вишнями, сливами, за кустами смородины и крыжовника, за малинником… За твоим домом, в конце концов! Берем все твои заботы на себя — ты разве что-то имеешь против? Разве в этом что-то тебя не устраивает?
— Все меня устраивает. Матери-то не жалко ничего. Для вас же стараюся…
— Мы не на ягоды да на яблоки претендуем — мы хотим поработать, поухаживать за твоим садом, обиходить твой дом. Вот печку я тебе сложу, новыми обоями потом все оклеим, покрасим. Чем чаще будем приезжать, тем тебе поповадней. Разве не так?
— А матери-то ничего не надо, окромя ласкового слова. Мать-то до страсти рада, когда вы у нее что берете.
«Вишь, как энергично выражается: до страсти рада».
— Мы ничего не берем, мам.
— Дак мне жалко, что ли! Вот ить ягоды поспеют — варите себе на здоровье варенье. Али вот яблочки-те… Все равно пропадают. На базаре-то их не продашь — это не белый налив.
— Да не о том речь, мам.
— Что же я вам не дам, что ли? Берите. А за сараем-то посадите картошечку, да лучку, да редисочки… все не покупать!.. На базар-то придешь — денежки платить надо, а тут задаром…
Опять он ушел посидеть на берегу реки.
Закат был очень хорош в этот вечер: какие яркие краски! Солнце опускалось за горизонт увеличенное, как больное сердце. Когда нижняя половина его скрылась за кромку леса, моя дочь сказала:
— Посмотри, оно похоже на огненный пузырь… или на взрыв атомной бомбы.
— Ну вот, нашла с чем сравнивать. Много ты видела атомных взрывов!
— По телевизору два раза.
— О боже мой! Сравнивай… с большим бутоном цветка, вот хоть бы красного мака или тюльпана — видела такие у деда Андрея?
— Вот сейчас если то облако наедет и встанет над солнцем — будет как атомный гриб, — упрямо повторила она.
— Похоже на парашют, — возразил я. — И солнце, и облако — два парашюта.
— Слишком большие, таких не бывает.
— Это прилетели инопланетяне, садятся за тем лесом… У них огромные парашюты, красный и белый.
Мы сидели в нашем любимом окошке на теплом подоконнике, и я почему-то был особенно счастлив тем, что ощущал рядом с собой родной теплый бочок. Мои отцовские чувства — странное дело! — расцветают во мне отнюдь не от того, что вижу славную дочкину мордашку или слышу ее голосок-колокольчик, а вот именно от того, что ощущаю рядом тепло маленького тельца. Мне тогда хочется обнять его крепко-крепко, вместить в себя: мое, мое!
— А почему у них парашютная система? — спросила моя эрудированная дочь. — Не могли уж придумать чего-нибудь новенькое.
Родному человеку семь лет, мы друзья, и я вижу в нем себя, начинающего жизнь заново — какое восхитительное сознание!
— А гости бабы Насти опять гуляют.
— Любуются на закат, как и мы, — предположил я, не подумав.
— Нет, — возразила дочь убежденно. — Они не любуются, а огорчаются.
— Почему?
— А раз такой закат — значит, завтра пойдет дождь. И будет холодно, потому что черемуха расцвела.
Я покосился на свою маленькую подружку:
— Ты веришь в приметы больше, чем прогнозам погоды по телевизору?
— Вот посмотришь, завтра будет дождик. И тогда Овчинниковы не смогут работать в огороде. Поэтому они сейчас огорчаются.
— Разве у них мало дел в доме?
— Там баба Настя… с нею им скучно.
— Напротив! Она будет печь им пироги, а потом они сядут чаевничать и беседовать на задушевные темы.
Моя собеседница оглянулась на меня и засмеялась.
— Что ты смеешься?
— Так…
Назавтра и впрямь подул холодный ветер, пошел дождь…
В эти ненастные дни Леонид Васильевич был неукротимо деятелен: стучал, пилил, стругал в сарае. Нина помогала ему, а вернее, находилась всегда с ним рядом, я слышал их голоса и смех. Иногда она, укрывшись с головой плащом, подходила к кустам сирени в палисаднике.
— «Счастье» ищет, — догадывалась моя дочь.
— Вряд ли. Оно у нее есть.
— Может быть, ей нужно два?
— Счастий не бывает два. Оно или одно, или его нет совсем.
— А у тебя есть?
— Есть!
— Большое?
— Порядочное…
Нина прогуливалась между цветущими яблонями, и я слышал, как дождь стучал по ее плащу. Леонид Васильевич, тоже чем-нибудь укрывшись, подходил к ней; они стояли долго, о чем-то переговариваясь, он отстригал секатором ненужные ветки, но тут появлялась неизменно мать и говорила прямо с крыльца:
— Не трогай ты их, Леня! Что они, мешают тебе?
После чего супруги удалялись в сарай — и опять там раздавалось шарканье рубанка, звон пилы…
Однажды Леонид Васильевич куда-то отлучился из дому и вернулся на грузовой машине, с которой прямо под дождем сгружали кирпичи и таскали к сараю. Через какое-то время, тоже под дождем, он копал-копал в дальнем углу огорода глину, разводил ее в большом корыте, помешивая заступом, вымазался весь — и выстиранные штаны его к вечеру трепыхались под навесом, а на нем самом были старенькие, с заплатами на заду.
Через несколько дней погода стала разгуливаться понемногу; дождь как бы делал передышки изредка и наконец вовсе прекратился; еще бежали тяжелые облака, но солнце выглянуло раз и два, словно украдкой, да и заулыбалось радостно.
И вот тут-то Леонид Васильевич стал выволакивать из сарая то, что наготовил: он врыл перед палисадником два столбика и на них укрепил лавочку со спинкой — очень удобная получилась — это чтоб соседки ходили сюда посидеть, поговорить, как хотелось матери.
Еще одну ладненькую скамеечку поставил-врыл в палисаднике — это уж для матери одной, не для всех…
Тут Борис Пикулев вышел на крыльцо:
— Бросай дела, сосед, футбол смотреть будем.
Леонид Васильевич уже оглядывался под яблонями, собираясь и тут что-то соорудить.
— А что там? — спросил он.
— Да ты забыл? Чемпионат мира в Мексике начался! Сегодня наши с венграми играют.
— А-а…
Леонид Васильевич взял в руки заступ и начал копать.
— Да неуж смотреть не будешь? — изумился Борис.
— А у нас телевизор еле-еле дышит.
— Так надо срочно мастера позвать!
— Некогда.
— Ну, хочешь, я своего зятя приглашу: он хоть и не телевизионный техник, а закройщик, но в телевизорах маленько кумекает. Авось починит.
— Не надо, — махнул рукой Леонид Васильевич. — Этот уж не отремонтировать, ему в обед сто лет будет.
— Да-а… Без телевизора что за жизнь. Новости все-таки каждый день.
— Новость у нас, Борис Александрович, только одна, — Леонид Васильевич не прерывал работы, — пала на нас звезда Полынь, причинив великие беды. А остальные — пустяки. В том числе и футбольный чемпионат.
— Это ты про комету? Про ту, что показывали по телевизору?
— Комета Галлея само собой, а звезда Полынь — особо.
Борис его не понял, а я подошел к самому окну, чтоб получше слышать, что еще скажет мой герой по этому поводу, который так тревожил и меня. Но ничего далее не последовало.
— Так приходи ко мне футбол смотреть! — уговаривал Борис. — Ты что, все-таки событие-то вон какое — раз в четыре года!
Леонид Васильевич опять его озадачил: отрицательно покачал головой.
Он уже врыл в землю между яблонями столик, когда Борис Пикулев выскочил на крыльцо:
— Гол забили! Наши!
— Да ну! Что-то невероятное. А не наоборот? — усомнился Леонид Васильевич.
Борис исчез, но через минуту выскочил снова:
— Леня! Два — ноль в нашу пользу!
— Во дают!.. Наверно, телевизор врет.
— Но почему! — возмущенно вскричал Пикулев.
— Наши же не умеют забивать.
— Да ты посмотри иди!
Борис опять исчез.
«Выдержка, однако», — подумал я, одним глазом глядя на экран с прыгающими фигурками футболистов, другим — в огород Овчинниковых.
Когда сбоку от стола выросла первая скамеечка, Пикулев выскочил снова:
— Три — ноль!
— Три — ноль? — подивился Леонид Васильевич. — Они, чего доброго, и до четырех догонят.
Когда в Мексике «догнали» до шести — ноль, он решил, глядя на радостного Пикулева:
— Так дальше продолжаться не может. Вдруг наши доберутся до финала, а я это историческое событие провороню! Придется покупать телевизор.
— Конечно, покупай!
— Как ты на это смотришь? — спросил Леонид Васильевич у жены.
— Леня, без телевизора не жизнь, а мука. Живем тут с одними ушами, без глаз.
— Все решено, заметано.
А столик под яблонями уже стоял в окружении ладненьких скамеечек.
— В домино играть? — спросил Борис.
— Самовар будем ставить!
И самовар нашелся, кстати сказать, у матери на чердаке: Нина его, помятый и позеленелый, отчищала у крыльца кирпичным порошком.
Мать, однако, посматривала недовольно и как бы сторонилась и того, и другого дела.
…Соседи явились на новую лавочку перед палисадником в тот же вечер. Нина с Леонидом Васильевичем на закате ушли гулять на берег Волги, так что о них говорили не таясь.
— Ишь, какие у тебя работники-те! — хвалила Валерьяновна. — Только стукотня стоит! То дрова, то крышу, то еще чего. А мой трутень…
— Чего уж, каждый день по обновке, — это голос Тани Пикулевой. — И газ провели, и изгородь поставили, и даже вот скамеечки эти сделали…
— Дак им тут уж больно хорошо, — отвечала хозяйка довольно сурово. — Заместо дачи…
— Стараются, Насть! — голос бабы Оли.
— А внучат-то у них нету? — тоненько спросила баба Нюта.
— Дурачье дело нехитрое, заведутся и внучата, — сказал незнакомый старушечий бас.
— Как ни гляну, — это опять баба Оля, — все работают, работают! Ишь, думаю, как они об матери-то!.. Заботнички.
— Чай, не для меня, для себя стараются, — сказала хозяйка лавочки и палисадника и всего прочего, о чем шла речь.
Должно быть, такое заявление вызвало общий интерес.
— Ну как же! — решила уточнить Валерьяновна. — Твой дом, твой огород… Значит, для тебя.
— Что же я, сто лет буду жить? Помру — все им останется. Чай, они не глупые, понимают. Вот и стараются.
— Нынче все до огородов-то охотники, — добавил грубый голос; я выглянул — у кого это такой бас? — оказалось, с соседней улицы старуха; я ее не знаю, она впервые пришла.
— Нынче огороды-то в цене, — подтвердила мать. — Плохо ли им тут! Вон какой сад, все только любуются: тут тебе и ягодки, тут и яблочко!
— А то бы они старались! Как же, держи карман! — уверенно заявил бас.
Еще один незнакомый голос:
— Вон мои: пока не было своего дачного куперативу, то и дело к матери бегали. А теперь в куперативе, так и носа не кажут.
— Ну, разве сравнишь! — возразила Анастасия Сергеевна, перебивая собеседницу. — То ли на дачном участке, то ли здесь. Тут ить попросторнее и земля-то убихожена. Они у меня и поработают и отдохнут, и чайку попьют, и поедят. Мать-то все для них, матери-то ничего не жалко. Плохо ли им!..
Я закрыл окно, прибавил звуку телевизору, но передача была не из интересных, пришлось выключить. Тогда я открыл окно в другую сторону, на реку, и мне стал слышен разговор гуляющих на берегу.
— На втором этаже, Леня, живет очень красивая девочка. Знаешь, про нее мне рассказала Таня Пикулева: девчушка эта родилась преждевременно, то есть мать не доносила ее целых три месяца и она появилась на свет шестимесячной. Вес у нее был при рождении — полтора килограмма! Представляешь?
— Что ты говоришь!
— Да.
— Полтора килограмма… Как же она выжила?
— Не знаю. У нее не было даже глотательного инстинкта, она не могла брать материнскую грудь. Ее выкормили через трубочку…
— Полтора килограмма!.. И надо же, осталась жива… да еще такая славная.
— Она, Леня, строит мне глазки. Должно быть, догадывается, что я учительница.
— Ты — бывшая учительница. Еще неизвестно, найдется ли для тебя в Москве подходящее место.
— Неважно. Я думала, что эта малышка осенью пойдет в школу, но, оказывается, она заканчивает первый класс. И представь себе, отличница! Так что у нас с нею на этой почве взаимная симпатия.
— Она чувствует, что нравится тебе, вот и все. Люди любят, когда их люди любят.
— Еще я заметила, что у нее со своим папочкой великая дружба.
— А с мамой?
— С мамой любовь, и только. А тут любовь и дружба одновременно. Послушай, может, и у тебя с матерью раньше было то же, но ты забыл?
— Я не забыл…
— Или у вас как в «Тарасе Бульбе»: «Любит и зверь свое дитя, но это не то, братцы!» Так, да?
…На другой день они купили телевизор. Купить-то оказалось просто, а вот как до дому доставить? Долго маялись возле магазина, сколько ни останавливал Леонид Васильевич машин — та с грузом, эта с начальником…
— Должны же быть грузовые такси! — возмущался он.
— Тут тебе не Москва, — напомнила Нина.
Немного подъехали на городском автобусе, а дальше тащили на руках. Ну, спешить было некуда — и донесли бы, останавливаясь отдохнуть, как только уставали. Они и не слишком горевали, несли и несли, разговаривая о том и о сем. Солнце, правда, донимало, и они старались выбирать теневые участки улицы. И вот когда остановились в очередной раз (а случилось это неподалеку от завода с красивым названием), Леонид Васильевич глянул в сторону проходной — и словно тень на него легла: на самом солнцепеке возле газончика со скудной растительностью стояла его мать… что-то продавала, разложив это что-то на краю скамьи. Рядом стояла детская колясочка из тех, что он видел в сарае.
Он помрачнел, оглянулся на жену — та тоже увидела свекровь.
— Что это она продает? — спросил он сдавленным голосом.
— Насколько я понимаю… редисочку в пучках… перьевой лучок.
Они переглянулись.
— Пойти купить весь товар? — предложил Леонид Васильевич.
— Не надо, — остановила жена. — Не трогай ее.
— Я пойду… Скажу: почем?
— Тридцать копеек пучок, — подсказала Нина. — Не дорого для вас?
— На два рубля наторгует — и на сберкнижку их.
— Наследство… сыну и дочери.
Народ выходил из проходной завода, останавливаясь возле матери, спрашивали, должно быть, о цене. Кое-кто купил… Увлеченная продажей, она не замечала сына и невестки.
Леонид Васильевич не вынес этой сцены, взялся за свою ношу. Понесли молча и долго не останавливались. Нина видела, что муж мрачнее тучи, и подумала, что в таком состоянии он может наломать дров, если мать вернется скоро.
— Леня, держи себя в руках, — предостерегла она.
— Я держу, — отозвался он неожиданно смиренным голосом.
Вернее, упавшим.
Остановились наконец и перевели дух.
— Глянь-ка, Лень.
Улица, по которой они шли, упиралась как раз в ту проходную, и вот оттуда двигалась знакомая фигурка… с детской колясочкой. Мать тоже увидела их и поспешно вильнула в сторону, чтоб скрыться за кустами.
— Прячется от нас, — сказал Леонид Васильевич. — Значит, смущена.
— Не упрекай ее, Леня, бог с ней.
— Упреками тут ничего не достигнешь, — отозвался он.
Они донесли телевизор до своего палисадника и здесь остановились, поджидая мать. Она вышла из-за кустов неподалеку. Колясочка у нее отчаянно визжала — чем ближе, тем громче. Мать почему-то сильно прихрамывала, и Леонид Васильевич пошел ей навстречу.
— Вот ногу-то свихнула! — подходя, сообщила она рассерженно, словно это именно они послали ее, старуху, продавать редиску возле проходной. — Мне бы, дуре, идти по дороге, а я свернула на тропочку. Через канавку-то шагнула, вот и…
Нагнулась и потерла щиколоточку.
Конечно, если б не они, она не стала бы прятаться, а значит, и не повредила бы ногу — в том их вина.
Леонид Васильевич пожал плечами, взялся за коляску, покатил. Транспортное средство это было и помято, и побито, и проржавело, и прохудилось; все, что могло отвалиться у него, уже отвалилось и потом было кое-как прилажено на место; колеса выписывали восьмерки и вперебой поскрипывали, постанывали, посвистывали — целый оркестр. «И она так ездит по городу! — ужаснулся он. — Моя мать — и с этой колымагой?!»
— А я дай, думаю, ведерко картошки продам! Да редисочки с лучком прихватила, — говорила за его спиной мать. — Поехала к проходной, как раз смена кончается. Ну вот и…
— Много выручила? — поинтересовался сын ровным голосом.
— Картошки ведро — три рубля, да редиски два пучка по пятьдесят копеек, да лук… Рублей на пять продала с лишком, — не без довольства похвастала мать.
— А каков лишек?
Она не поняла иронии, продолжала:
— И лучок быстро раскупили, и редисочку — жалели, что мало. Да там такое бойкое место, хоть сколько привези — все расхватят. Я, бывало, как вот дозреет клубника, только встану — тут сразу и подходят: почем? Ну, пятьдесят, мол, копеек стакан. А много ли в стакан-то войдет! Коли крупная, так пять-шесть ягодин. И берут! Тому для детишков, тому в больницу снести. Попросят: добавь, бабушка, ягодку. Я и добавлю; жалко ить станет: для детишков, конечно, или больной кто.
Эту речь о милосердии уже слышала невестка и не откликнулась никак: ни словом, ни улыбкой.
Супруги опять взялись за телевизор и внесли его в дом. Старый сняли с комода, что под божницей, и вынесли в сени; зять Бориса Пикулева обещал отремонтировать его, и у Леонида Васильевича возникла благая мысль подарить починенный телевизор квартирантке Лиле — у нее ведь нет.
Подключили покупку к электросети, к антенне; Леонид Васильевич пощелкал выключателями — ворвалась бодрая музыка, появились и музыканты, согласно двигающие смычками… Тут как раз мать вошла с улицы, уселась напротив, положила руки на колени, произнесла удивленным тоном:
— Какая видимость-то хорошая!.. Да как хорошо-то!.. Да уж как ясно-то!
Потом показывали научно-популярный фильм про лягушек, у которых родятся сразу лягушата, и их собиралась тьма-тьмущая в том водоеме.
— Да как же их мать-то различает! Или так уж, наплюнет да и позабудет, а?
Сын и невестка в ответ молчали.
Леонид Васильевич незаметно вышел и отправился к сараю. Колясочка стояла тут, уродливая как лягушка (конструкция начала шестидесятых годов!). Он деловито выволок из угла сарая кувалду — вот, оказывается, для чего она тут лежала! вот чего дожидалась — и без особого ожесточения, крепко ударяя этой кувалдой, смял разлапистую колясочку в бесформенный ком железа. Колеса отбил напрочь, взял заступ и, весело насвистывая (финал Второго концерта для фортепьяно с оркестром Чайковского!), зарыл в разных местах огорода, чтоб не отыскалась никогда, чтоб усилиями матери не возродилась позорная колымага.
Потом выволок из сарая на свет божий второе точно такое же транспортное средство и тем же порядком раскурочил. В сарае оказалась и третья, — и хоть была она, что называется, не на ходу, все равно ее постигла та же участь. После чего Леонид Васильевич уважительно прислонил кувалду к стене и совершенно довольный похлопал ладонями, отряхивая от них ржавчину. Надо было теперь отнести это железо к школе, там собирают металлолом.
Он так и сделал бы не откладывая, но тут мать вышла из дому, прихрамывая, направилась к нему — и остолбенела.
— Чевой-то ты?
Минуту глядела, не веря глазам своим, потом вскричала, будто при пожаре:
— Ой! Да ой!
И все более и более прибавляя в голосе:
— Что натворил-то! — Уставилась на него разгневанно: — Да ты в своем ли уме! Да не помутило ли тебя в разуме, мириканец та этакой! Поглядите-ко, люди добрые. Руки, что ли, чешутся! Да чтоб те ро́зорвало! Дурья голова, знать, рукам покою не дает.
Сын молчал: опять он не ожидал такого бурного негодования матери и потому опешил.
— Глядите-ко, обе коляски изломал! — мать хлопала себя по бедрам. — Да пес ты этакой, чего глаза-то таращишь? Кто тебя просил ломать да корежить! Тьфу-ты, господи.
Он нахмурился и сам пошел в атаку:
— А чтоб ты не позорилась с ними! На виду у всего города таскаешь…
— Какое твое дело! Не твои коляски, мне их квартиранты оставили. Взял да раскурочил. Уж такие удобные да хорошие колясочки были! Как же я теперь без них? Поглядите-ка! — воззвала она к соседям с одной и с другой стороны. — Что он наделал-то! Изломал коляски мои.
— Зачем они тебе? — сурово спросил он, но этот суровый тон не смутил мать.
— Мало ли зачем! Не твое дело. Ишь, хозяин нашелся! Я с ними на реку белье полоскать езжу.
Она поворачивалась направо и налево, желая присоединить к своему осуждению и общественное мнение. Соседи смотрели на них этак выжидательно, никак не проявляя своего отношения к происходящему.
— Я уж стара стала, мне тяжело таз-то с бельем нести, а тебе до того дела нету. У меня вон поясница отбилась — как я теперь на реку белье понесу!
— Не на реку ездить она вам нужна была, а на базар, — сказала невестка, подходя.
Лучше б она не говорила! Лучше б не подходила! Что тут началось! Голос матери зазвенел октавой выше, а красноречие ее стало неудержимым.
Соседи обменивались мнениями, но что говорили, было не слышно.
— Экой дурак, прости господи! — не унималась мать. — Только бы ломал да портил, что под руку попадет…
Зрители с той и с другой стороны внимательно слушали это, улыбались: бесплатный спектакль, как-никак!
Леонид Васильевич вдруг увидел в окна Лилиной половины Таю — на лице ее было столько сострадания к нему… да, словно не Лиля, а именно Тая смотрела на него. И хорошенькая девочка со второго этажа деревянного дома тоже смотрела и жалела его…
— Ну, что наделал! Что наделал! — мать качала головой. — Такие колясочки-то были удобные, такие складные!
— Уймись, — сказал он ей сурово. — Я тебе новую куплю.
— Ты купишь! Что мне за радость от твоей новой-то? Чем эти были плохи? Тебе плохи, так мне хороши. Просила ли я тебя их ломать-то? Что ты как враган налетел! Истинный враган, прости господи! И чего ему в башку взбрело! — это снова она адресовала зрителям, ища себе сочувствия и осуждения сыну.
Не в силах выносить и далее эту сцену, Леонид Васильевич решил ретироваться.
— Я — в хозяйственный магазин, — сказал он жене. — Куплю ей тачку огородную.
— Я с тобой, — тотчас заявила она.
…Некоторое время шли молча, потом Нина сказала, морщась как от зубной боли:
— Зря ты их сломал.
— Ну ты же видела, что это за уроды! — загорячился он. — Ржавые, облезлые, мятые, гнутые — черт-те что! А уж какой скрип! Чего старуха позорилась? Ведь на смех людям!
Леонид Васильевич был в возбуждении от обиды: руки вздрагивали и голос приобрел несвойственные ему ноты — будто он собирался заплакать или уже наплакался.
— Да куплю я ей тачку новую! Вот сейчас и куплю.
— Имей в виду: ей нужна именно детская коляска. Да не новая, а именно старенькая, невидненькая. И не новой конструкции — они слишком легки, — а наоборот, этакая присадистая.
— Но почему?!
— А с нею торговать удобней: в колясочку она и кастрюльки с ягодами поставит, и стакан, и кулечки из газеты — все укромненько, никому ничего не видно. А что ей твоя?
— И прекрасно! Я куплю именно тачку, чтоб только для тазика с бельем, чтоб мать не ездила на базар, не калилась там на солнцепеке и не мокла под дождем. Это бессмысленно!
— Леня, тебе не понять: ей продавать — спектакль целый! Кто как подошел, да как спросил, да сколько она в стаканчик положила, да надбавила ягодку из сочувствия к покупателю: вот, мол, какая я добрая! Потом возвратилась домой с выручкой — денежку сосчитала. Что ты! Очень интересно…
— Выращивала бы цветы для собственной радости!
— Она и их пойдет продавать.
— Вязала бы носки, смотрела телевизор, пригласила бы в гости подруг чай пить из самовара…
Вернувшись, они застали мать в слезах. То есть плакала она, как видно, в их отсутствие, и теперь глаза были, что называется, на мокром месте, а лицо сурово.
— Ты, кажется, плакала? — насторожился Леонид Васильевич, почувствовав холодок в груди; то был нехороший холодок, злой. — Уж не из-за колясочки ли? Да вот мы тебе новую купили, пожалуйста.
— А зачем вы яблоню-то сломали? — вскинулась она. — Ну? И яблоня вам помешала? Какая росла красавица, белый налив…
Леонид Васильевич оглянулся: верно, яблонька, что так славно раскидывала свои веточки над прогнившим высоким пнем, теперь повалилась, лежала вершиной вниз, телесно белел свежий слом.
— Я к ней не приближался и не притрагивался, — решительно сказал Леонид Васильевич.
— И я не трогала, — сказала Нина почти испуганно.
— Значит, ветром повалило. Много ли ей надо — она едва держалась!
Подошли к яблоньке все трое и постояли над нею, опустив головы. Так сказать, минута молчания, как над павшим. Листочки яблоньки уже подзавяли, и завяли два-три распускавшихся на ней цветка.
— Такая хорошая яблонька была, — причитала мать. — Нет, дай сломаю.
— Тьфу! — ожесточенно плюнул сын и закричал: — Да не трогали мы ее, можешь ты это понять?!
— Белый налив… больше такой и не осталось у меня.
— Да хоть белый, хоть черный, — мы ее не трогали!
— Леня, не кричи, — нахмурилась жена. — А яблонька все равно упала бы рано или поздно.
— Она окрепла бы… — твердила мать.
А к тачке, только что принесенной из магазина, примерилась и вынесла приговор тотчас:
— Чего она мне! Кувыртучая. Зачем мне такую!
— Но ты же говорила, что не на чем возить белье к речке! — возмутился сын.
— Те были такие удобные, я катила их да радовалась. На те что ни положи — не вывалится. А тут?..
— С теми удобно было ездить на базар, — не без яду заметила Нина.
— Да! На базар! — Мать обращала гневное лицо то к сыну, то к невестке и прибавляла голосу: — Продавать! Я не чужое продаю, не ваше, а свое. И огород этот — я его нажила. А они — ишь…
И опять прозвучало: «Как враган какой налетел! Истинный враган!»
— Все, — сказал Леонид Васильевич жене упавшим голосом. — Я сдаюсь… спускаю флаг.
— Насовсем?
— Насовсем.
— А печь? — напомнила Нина. — Это очень важно, Леня.
— Пойду на поклон к деду Андрею; думаю, он не откажет.
Супруги Овчинниковы засобирались в дорогу в тот же день, под вечер. Укладывались поспешно, словно их подгонял кто-то. Мать ходила по дому своей тяжелой поступью, делала вид, что не замечает их сборов, крепко хлопала дверью, при этом что-то приговаривала. В ее сердитом ворчании можно было разобрать: «Мать-то стараится-стараится… Все не в честь да не в славу… Как враган налетел!»
Ворчала, но негромко.
Леонид Васильевич и Нина уже взялись за сумки, чтобы выйти насовсем — мать вышла к ним из кухни, вытирая фартуком руки.
— Что же вы мало погостили? — сказала она таким тоном, какой можно было бы назвать и приветливым.
Да, она сказала это вполне приветливо. Ссоры ссорами, но долг повелевал проводить гостей честь честью, и эта честь должна быть неукоснительно оказана, соблюдена.
— Пора, — с натугой вымолвил сын. — Дела ждут… У ребят там госэкзамены…
— Ну-ну…
Он окинул взглядом переднюю: новенькое радио бодро и чисто говорило человеческим голосом, новенькие часы четко тикали на стене… а вот стекла окон остались прежние… и рамы-то ведь гнилые, да и подоконники тоже…
— Так вы когда уж теперь к маме-то приедете?
— Приедем, — сказал сын и пошел вон.
— До свидания, — ровным голосом сказала невестка.
— Я, чай, вас провожу, — отозвалась мать.
На веранде половицы уже не скрипели, дверь открывалась легко. Наружная дверь… ах, как надо бы заменить ее новой!.. И посадить цветы у крыльца…
Все взывало к его мужским рукам, просило помощи!
— Ну вот, — слышно было, проворчала мать. — Всего наобещал, а ничего не сделал.
Сын промолчал. Молча дошли до новенькой калитки в новенькой изгороди и миновали ее. Коротко попрощались.
— До свиданья… Заезжайте! — крикнула мать им вслед, и в голосе у нее послышались слезы.
Со стороны посмотреть: взрослые дети покидают гостеприимный родительский дом — и те, кто уезжает, и та, что остается, глубоко грустят при расставании. Так что все честь честью.
Возле углового дома, там, где любили сидеть «толстые бабы», играл тот самый мальчик в синей береточке с помпоном.
— Джжж… джжж… — слышалось оттуда; надо полагать, очередной самосвал привез ему или дров, или штакетнику на изгородь.
Завидев их, мальчик насупился и сказал кому-то в своем грузовичке:
— Этот дяденька плохой.
Посмотрел на них еще раз и сказал настойчивей и убежденней:
— Этот дяденька — плохой.
Леонид Васильевич расслышал сказанное и глянул на жену, а та невесело пошутила:
— Устами младенца глаголет истина. Не так ли, Лень?
— Таков уж у меня тут авторитет, — пробормотал он. — Большего я не заслужил… ни тогда, ни теперь.
Они оглянулись: мать стояла в огородной калитке, держа в руках скомканный подол фартука; за ее спиной — окутанные в белое вишни и яблони.
А мы с дочкой опять сидели на своем любимом месте, ждали, когда будет закатываться солнце.
— Баба Нюта плачет, — безмятежно сообщила дочь.
— Почему?
— Ей принесли младенчика, ему годик и две недели, так она теперь от радости…
Святая старушка, легка на помине, как раз вышла на улицу, держа на руках толстощекого серьезного мужичка; он вертел круглой головой в кудрявых реденьких волосиках, выпрастывал из одеяльца ноги, будто перевязанные нитками у щиколоток, и руки с такими же перевязочками; младенцу было тесно, он жаждал деятельности и разговора на серьезные темы.
— Во какой нахал! — приговаривала баба Нюта, кое-как справляясь с ним. — Поглядите-ка, ну и нахал!
Перед отъездом Леонид Васильевич побывал у деда Андрея. Они сидели у Смышляевых под окнами и беседовали — я знаю, не о политике, однако переговоры их шли столь же солидно, как и на высшем уровне, между главами государств. Младший партнер по переговорам убеждал старшего скласть новую печь в доме матери; при этом воздавалось должное испытанному мастерству «русского солдата» в кладке русской печи и вознаграждение обещалось достойное.
Соглашение было достигнуто, и расстались они сердечно; Леонид Васильевич, по-видимому, очень спешил и прошел мимо, не заметив нас с дочерью, сидящих в окне.
Потом мы увидели, как Овчинниковы с дорожными сумками в руках миновали калитку, столь любовно сделанную Леонидом Васильевичем, как оглянулись на материн дом перед тем, как скрыться за поворотом. Я даже расслышал, что сказал пикуленок в береточке с помпоном. «Устами младенца глаголет не истина, а общественное мнение, — подумалось мне, — а это не одно и то же. Что же в данном случае истина?»
В груди моей были те же самые чувства, что наполняли сердца моих удаляющихся героев. Эти чувства не покидают меня доныне, словно случившееся на моих глазах случилось со мной — и потому не дает покоя.
Честно вам признаюсь: меня часто удивляют люди… Вот хоть бы Овчинниковы: они желали добра друг другу, так откуда же появилось недоверие, непонимание и даже обида? В чем тут дело?
Ну, когда государство с государством не могут договориться — это более или менее понятно: разность экономических интересов, языков, культур, природных условий и еще множество прочих причин, серьезных и смешных. А если два человека смотрят друг другу в глаза, говорят на одном языке, прекрасно слышат один другого, не имеют злых помыслов — почему же, почему они не могут достигнуть взаимного понимания?
Бедные, бедные люди… За что им такая кара? Чем они провинились? И неужели так будет всегда? Или наступят времена, когда посмеются над веком нынешним, в котором и единокровные люди не могли найти путей друг к другу?
Посмотрим вокруг себя: что лежит в основе житейских неурядиц, семейных драм, человеческих трагедий? Недоразумение, неверное истолкование, подозрение, недоверие…
Так неужели никогда истинное понимание не постигало кого-нибудь из нас? Постигало, но, увы, то была иллюзия. Боюсь, что так. И если наступало прозрение, то как горько разочарованными становились только что бывшие счастливыми люди!
А между тем так прекрасно, когда люди понимают друг друга! Это давняя и предельная мечта человека, в исполнении ее — мера счастья.
Заблуждаться — наше любимое занятие. Ошибаться — наш удел.
Опять прилетела птица Грусть и села мне на сердце. Да и как не грустить: вот сидит рядом со мной человек, живущий столь близко, возле самого сердца, родной, частица самого меня, моя кровь… Так неужели и между нами когда-нибудь ляжет полоса отчуждения?
Солнышко мое, единственная моя, счастье мое, ты меня понимаешь?
Он небось так и называется поныне — Теплым, тот московский переулок, занимающий в прошлой моей жизни столь значительное место; а где он находится, в каком районе столицы, я до сих пор не ведаю. Вроде бы в Замоскворечье… Или нет? Не помню. Можно бы навести справки, да все как-то недосуг, и останавливает сознание, что не столь уж существенно это местоположение переулка. Вот только нарядное, веселое, звонкое слово «Замоскворечье» живет в памяти с тех пор и трезвонит из моего детства в праздничные колокола.
Замоскворечье… Замоскворечье!..
Вы слышите?
Хотя отчего же этому слову так радостно звонить во мне? И отчего название московского переулка отзывается в душе моей радостью? С какой стати радость, когда все дело в том, что в Теплом переулке находилось тогда и, возможно, теперь находится солидное лечебное заведение — то ли научно-исследовательский институт, то ли клиника для изувеченных и родившихся убогими, то есть для калек и уродов.
Я понимаю, что последние слова звучат несколько грубовато, режут слух, но в данном случае удобно выразиться именно так, чтоб сразу стало ясно, о чем речь и куда привезли меня, мальчишку, — слава богу, хоть не урода, а просто калеченого: осенью на молотьбе, в которой, как обычно, участвовала вся деревня, иначе говоря, весь колхоз, сверзился я со скирды ржаных снопов прямо на молотилку, сломал в локте руку, так срослась она в этом суставе уродливым узлом. «Привезли» — это не потому, что самостоятельно не мог передвигаться, а просто в свои четырнадцать лет был я очень деревенским пареньком, никогда не видавшим не то что столицы, а вообще никакого города. И разве меня поместили бы в столичную больницу без хлопот такого солидного человека, каким был одноногий (правая нога деревянная) дядя Осип Буквицын, наш колхозный председатель? Нечего и думать.
Никто у нас в Тиунове, кроме него, и не подозревал о ее существовании, равно как и о том, что есть в Москве Теплый переулок.
В мальчишеском возрасте меня не покидало сознание, что живем мы на острове по имени Тиуново, среди полей и лесов, как посреди бескрайнего моря. Есть в отдалении и другие острова — Знаменское, Задорожье, Баулино, Кулиги, Корсуново, Матреновка, а где-то далеко более крупные — Калязин, Углич, Кимры, Загорск… и самый большой, как материк, — Москва. Но все-таки при всем том наше Тиуново именно посреди, то есть в самом центре, вокруг которого и вращается земля, а Москва где-то с краю — таковым уж было мое представление. И еще: как в каждой стране есть свой глава, верховный правитель, который и судит, и рядит, и отвечает за все, так на нашем острове самым большим начальником — подобно вождю племени, президенту, верховному главнокомандующему — был, несомненно, дядя Осип Буквицын, председатель колхоза имени… постойте, как он тогда назывался-то? Дело в том, что сначала колхоз наш носил имя человека, оказавшегося потом агентом мирового империализма; колхозу дали другое имя, но и оно через некоторое время стало неприемлемым по той же причине, и я собственноручно выколол глаза второму «агенту» в своем школьном учебнике. Ладно, не станем уточнять имя колхоза, гораздо важнее то, что председателем у нас был дядя Осип, воевавший на четырех фронтах и лежавший в четырех госпиталях.
Невозможно представить хозяина рачительнее нашего председателя: никогда и ничего он не делал попусту, а лишь к общей выгоде — если не на пользу деревне Тиуново или колхозу, то уж на пользу всему советскому государству — это точно; к тому и только к тому направлял он свои помыслы. Вот и в поездке в Москву со мной у Буквицына были общественные заботы: закупить драночных гвоздей для крыши на новый телятник, добыть вощины для колхозной пасеки (двенадцать ульев!) и подыскать красные калоши-тянучки для премирования передовой свинарки. Он не ведал слова «дефицит», которое стало обиходным гораздо позднее, зато знал доподлинно, что ни гвоздей драночных, ни воску для пчел в районном и областном городах нету и красных калош тоже. Еще нужен был позарез хомут для кобылы Машки — имевшиеся в наличии Машке малы, она у нас большеголовая, поди-ка малый надень. То и дело сбивает она холку — этак можно вовсе испортить лошадь, да еще такую работящую, такую двужильную. Лошадь Машка для нашего колхоза была примерно то же, что камень-валун под углом дома: случись с нею что — все хозяйство пошатнется, как пошатнется дом, если убрать из-под него угловую опору. А столица, она на то и столица, что там должно быть все, даже хомуты всех размеров и калоши всех цветов.
Но хлопоты обо мне дядя Осип отнюдь не считал второстепенными, потому всю дорогу разговор вел об этом.
— Ты, Митрий, ничего не бойся, — наставлял он меня. — Больница в Теплом переулке — мертвого оживит! Я там в сорок пятом три месяца лежал, твою так, две операции перенес. А когда сначала-то поместили, заметь, мне профессор говорит: хрен ли ты, Буквицын, ногу не прихватил с собой, я б тебе ее приживил! Во какой мужик — голова-а! Я ему: так, мол, и так, гражданин профессор, зарыли ее медсанбатовские санитары, мать их в душу, у меня не спросили, и где — поди теперь отыщи. В Венгрии осталась моя нога, возле города Секешфекеш… тьфу, не выговоришь! Секешфекешвар. Во как! Далеко… Жалко, говорит профессор этот, ходил бы теперь на двух, как любой здоровый человек. Так-то, понял? Такие там доктора: если вовремя приставят — прирастет, как на собаке. Верь слову, они научатся человеку наращивать все, что нечаянно оторвет на войне. Вот, скажем, ногу — а они пластырь наложат на это место, и начнет расти, через месяц она уже новая, молодая, здоровей прежней.
Я искренне верил, что так оно и будет, хотя мне лично не нужна была другая рука, и эта неплоха, если только переставить кости в локте. Думаю, что дядя Осип, говоря о чудодеях-врачах, высказывал свою заветную мечту, исполнение которой ему казалось не за горами. Он был очень умным человеком, а умные люди простодушны.
— Главное, рука-то у тебя правая, растак ее перетак, и работать тебе ею неспособно. Куда ты с такой кривулиной! Велика ли польза от тебя будет в колхозе, если ты калека! Я думаю, не показать тебя хорошим докторам — это просто бесхозяйственность, все равно что молотилку или веялку не отремонтировать. Верно? Не беспокойся, парень, я им объясню: так, мол, и так, вашу мать, в нашем крестьянском деле голова нужна, но руки нужнее. Опять же: погибшего солдата сын. Должны они это понимать?
Он всегда выражался «с картинками», без них у него как-то не получалось — и речь корява, и соображения выглядели куцыми. Другое дело, если с матерком. Вот встанет, бывало, Буквицын на колхозном собрании, гулко откашляется, грозно нахмурится; первые фразы у него рваные, несвязные — это от волнения, от того, что мысли толпятся в беспорядке. А матюкнется разок-другой — слова послушно выстроятся в шеренгу и зашагают ровным строем… да и в атаку:
— Я вам, мать-перемать, сто разов говорил, товарищи колхозники, что при такой . . .вой работе, на трудодни вам будет доставаться с гулькин . . . Мичурин вас чему учит? Мичурин научно доказал, что не . . . ждать милости у господа бога, лежа на печи, а надо…
В общем, если показывать дядю Осипа в кино, то лучше в немом. Можно бы и в звуковом, но тогда некоторые его выражения придется заглушить ревом трактора или стуком молотка по кровельному железу.
А жалко мне, что никто теперь не услышит, как искусно, как художественно выражался дядя Осип, одноногий председатель нашего колхоза, кавалер четырех боевых орденов, отец шести рыжих девчонок, похожих одна на другую как инкубаторные цыплята. Буквицын матерно и похвалит, и отругает, с матерщиной поговорит по душам. Во всяком случае, пока мы с ним ехали на розвальнях от деревни до станции да потом в поезде, было и первое, и второе, и третье. И я не замечал бы его сильных выражений и сейчас не упоминал бы о них, если б тогда не заметил в поезде и в Москве изумленные или гневные взгляды на дядю Осипа. Тогда-то я понял, насколько увесисты эти слова, как понимаю теперь, что приведи я хоть одно здесь, — прогнется строка.
От многого я успел прийти в удивление еще дорогой; все мне было диковинно: тесное вагонное купе, в котором мы ехали ночь и спали сидя, дружный храп пассажиров, неожиданные остановки на неведомых мне станциях, гудки и грохот маневровых паровозов, их пронзающие ночную тьму прожектора; молчаливые заснеженные леса и скользящий по ним свет наших окон… А вокзальные толпы, атакующие поезд! А вывески «Камера хранения», «Кипяток», «Дежурный»! А названия станций, выкрикиваемые проводником! А чумазые машинисты в фуражках, грозные милиционеры в галифе! А… Да всё, всё!
И тем не менее то здание, что стоит напротив Савеловского вокзала, которое я увидел ранним февральским утром, поразило меня более всего: уж очень оно показалось громадно. Нечто подобное я видел, конечно, на картинках, но ведь там «нарисованное», а тут «живьем», воочию. Такого необъятного, высоченного и широченного дома-дворца я не мог себе вообразить, хоть и приготовился увидеть огромные дома огромного города.
Должно быть, я остановился на вокзальной площади разинув рот, потому что дядя Осип сердито дернул меня за руку, назвал расхлебаем, который этак обязательно угодит под трамвай, и добавил с нажимом:
— Некогда глазеть — растак твою в господа бога! — хлопот полон рот, а зимний день с гулькин хрен — успеть бы дела приделать!
Вот тут я и отметил изумленное лицо какой-то дамы в шляпе и с лисой на плечах, оглянувшейся на Буквицына; тут-то я и догадался, что не все ладно в речах нашего председателя.
Только что рассвело, однако народу повсюду и толпилось, и сновало много — на перроне, где остановился наш поезд, на площади перед вокзалом и там дальше, вдоль по улице, — все это тоже поразило меня: Москва словно бы и не спала, а бодрствовала и днем, и ночью. Да оно и понятно: разве заснешь тут, при стольких-то огнях, при рокоте и лязге машин, в каменных громадах домов!
У Савеловского вокзала, помнится, мы втиснулись в переполненный трамвай — и звяканье его, и дрожь, и твердое покачивание воспринимал я всем своим существом как нечто необычное, перед которым замри, душа! А уж полна, полна была она этими впечатлениями! Хватило бы и их на годы, мне уже захотелось домой — переварить схваченное глазами и пойманное ушами, а потом приехать бы еще раз, с новыми силами, — вот тогда-то уж и воспринял бы я дальнейшие чудеса. Так бывало — зайдешь в лесную чащу, незнакомую тебе, и станет даже страшновато, тянет воротиться к торной дороге, узнать обратный путь, успокоиться; со второго захода можно углубиться и дальше.
А мы с этого трамвая да пересели на другой… Потом шли в людском потоке, рядом с мчащимся потоком машин. Спутник мой что-то говорил мне, но я его не слышал, вертел головой: дома, подобные тому, что у вокзала, стояли теперь бок о бок по обеим сторонам улицы; а дальше…
А дальше встали передо мной — казалось, только ради меня — стремительные, непрерывно растущие вверх башни Кремля и краснокирпичный дворец с острыми башенками на плечах. Мы миновали его — я был в восторженном онемении! — и увидели праздничный, сказочно неправдоподобный собор с бесчисленными куполами… и бесконечно длинное, все словно кружевное здание слева… и конечно же зубчатую Кремлевскую стену и Спасскую башню с часами, которые пробили для меня время…
Я стоял на просторной, строгой площади, посыпанной снежной крупой, как посреди великого храма, и дядя Осип снял с меня шапку.
Не думаю, что кратчайший путь от Савеловского вокзала к Теплому переулку лежал именно через Красную площадь, но Буквицын привел меня туда, и я ныне горячо благодарен ему за то, что поместил он в мое детство столь значительное событие.
Отсюда мы продолжили наш путь… Наверное, все-таки в Замоскворечье.
Не помню, как мы пришли в Теплый переулок и как вообще состоялось мое вселение в больницу: были ли у какого-нибудь главного доктора или нет, предъявили какие-нибудь бумаги, вроде направления сельской больницы, или никаких особых документов у нас не оказалось — помню только, как отделила меня от дяди Осипа красавица медсестра и повела куда-то в недра огромного больничного корпуса.
Кстати, медсестра — а звали ее неслыханным для наших мест именем Виктория — действительно была красавица. То есть просто замечательной красоты девушка, по крайней мере по моим тогдашним понятиям. Появись такая в нашей деревне, бабы сказали бы в один голос: не девка, а картинка, прямо-таки принцесса. Мужики оценили бы, конечно, другими словами, но у баб выше этих — картинка, принцесса! — не было оценок, а если б нашлись, и их заслужила бы Виктория. Мысленно и я произнес именно эти слова, впервые увидев ее; даже дядя Осип, помнится, пробормотал негромко: «Ишь, мать ее за ногу!» Он даже сконфузился и вроде бы оробел в ее присутствии, что с Буквицыным не бывало, во всяком случае я такого не припомню.
Конечно, у нас в Тиунове тоже есть… Вот хотя бы Вера, дочка бригадирши Марьи Шустовой: как наденет в праздник крепдешиновое платье да выйдет плясать — все парни только на нее и смотрят. Да и в соседних деревнях тоже есть. Но если их поставить рядом с Викторией — нет, никакого сравнения. Но ведь справедливости ради: окажись она в деревне — как стала бы доить корову, колотить вальком белье на пруду, запрягать лошадь и накладывать в телегу навоз? Много ли осталось бы от ее красоты?
Короче говоря, медсестра была явлением того необычного мира, в котором я оказался с дядей Осипом, и только здесь она могла так поразить нас, хоть это и не умаляет нисколько ее красоты.
Думаю, Буквицын сказал мне на прощанье что-нибудь вроде: «Ты, парень, терпи тут, себя не роняй. Надо выстоять, как на последнем рубеже, понял? Окапывайся, залегай и держи оборону, распротак твою это самое, до победы. Ну да я в тебе уверен: мы, деревенские, — народ, . . .и говорить, крепкий, надежный».
Он любил подчеркивать особенность деревенских: и выносливы, мол, и трудяги, и сообразительны, и душевнее городских, да и вообще на нас земля держится — это ж дураку понятно!
Ныне явственно помню ту палату, куда красавица Виктория привела меня, одетого во все больничное, а потому ужасно нелепое, против которого протестовала моя мальчишеская гордость: на мне были полосатые штаны на резинке — тьфу! — и полосатая же пижама, рукава которой оказались длиннее моих рук на целую четверть, а на ногах шлепанцы такой величины, что в каждый хоть обе ноги вставляй, еще и вместо останется. В таком наряде показать бы меня в деревне… Уж тогда мне нашлось бы такое заковыристое прозвище, от которого не отделаться бы и до ста лет.
Но что это за огорчение — одежда, — когда в палате мне показалось настолько бело, что даже празднично. А уж светло-то! Две электрические лампочки свешивались с потолка на шнурах и сияли столь ослепительно, что больно смотреть, — как на солнце. А потолок высоченный! А кровати железные с никелированными спинками, застланы белым, и возле каждой маленький шкафчик под белой скатерочкой. Все это для меня было невиданно, неслыханно, неожиданно, как в поезде или трамвае, как на московской улице…
Едва Виктория удалилась и я, не зная, что делать, сел на указанную мне кровать, ко мне, пошептавшись с одним и другим, под любопытными взглядами приблизился пузатенький, круглоголовенький парнишечка лет семи-восьми с довольно приятной лукаво-добродушной рожей. Я улыбнулся ему, полагая, что он намерен познакомиться, узнать, откуда я и из-за чего меня поместили в эту больницу, в их палату. А он постоял, насупясь, оглянулся на своих товарищей и вдруг ударил меня тычком в грудь. Ударил несильно, левым кулаком — правого у него не было, то есть не было кисти правой руки. Я слегка опешил и оттолкнул его; тотчас все заорали грозным хором:
— Не трог маленького! Ты что, не видишь: он безрукий!
Шестеро или семеро парнишек находились в палате — все примерно моего возраста за исключением этого пузанка; один угрожающе замахнулся костылем, другой готов был запустить в меня кружкой, третий сучил кулаком.
— А ну дай ему, Макар!
Парнишка между тем осмелел и ткнул меня во второй раз, потом и в третий.
У себя в деревне такому храбрецу, разумеется, я отвесил бы затрещину, и дело с концом. А тут…
Он отошел как победитель, заявив:
— Немного отдохну, потом еще ему поддам!
— Ну и молодец ты у нас, Макарка! — похваливали его. — До чего смелый!
На меня смотрели с непонятным торжеством и продолжали науськивать Макарку:
— Ну и здоровый ты у нас мужик!
— Так у Макара мускулы-то — ого!
— Да и натренировался уж: лупишь всех, кто под руку попадется. Ты ведь у нас никого не боишься, верно?
— Не-а.
Самым настойчивым в этом деле был одноногий — это он грозил костылем! — белобрысый, с весело-наглой рожей, он подначивал с особенным азартом:
— Новенький-то как испугался тебя, Макар! Смотри, смотри: побледнел! И губы трясутся. Во какую ты на него прыть нагнал!
Пузанок грозно поглядывал на меня и молодцевато расхаживал по палате.
— Я ему еще поддам, — окончательно решил он. — Вот только поем, после обеда у меня силы больше.
— Да у тебя и так много! Он тебя в два раза старше, а ты его в два раза сильнее. Верно, Макар?
— У меня одна левая как две, — подтвердил пузанок. — А еще и этой могу. В поддых.
— Правильно. Ты, Макарка, должен воспитывать в себе смелость — героем будешь.
Последнее одобрение оказалось наиболее веским, а высказал его неподвижно лежавший, весь закованный в гипс мальчик, с серьезным лицом уже взрослого человека. Он смотрел на меня враждебно, так что я не вынес его взгляда.
Вот теперь я заметил и грязноватые трещины в штукатурке, и вату, торчащую из старого, в подозрительных разводах тюфяка, угол которого высовывался из-под подушки, и густой воздух палаты, пропитанный резкими или душными запахами, и услышал неясные стоны и бормотанье за стеной…
— А чего откладывать на после обеда! — не унимался одноногий. — Добавь ему сейчас! Ведь ты не боишься?
Макарка остановился и оглянулся на меня, по-видимому размышляя: а в самом деле, может, не откладывать?
Тут очень кстати красавица медсестра заглянула к нам в палату, озабоченно ища кого-то.
— Виктория Николавна! — завопил Макарка. — Скоро обедать?!
— Скоро, скоро… Потерпите.
— А сколько еще ждать?
— Минут десять.
Мне так хотелось, чтоб медсестра задержалась! Но она исчезла, не заметив, что я попал в затруднительное положение.
— Я слышал, что уже пробило в зале, — сказал темноволосый паренек со скрюченной ногой и потому тоже передвигавшийся на костылях. — Как раз когда Макарка дал этому в нос. Он ему в нос, а в зале — бом!
Это всем показалось смешным, калеки смеялись дружно и тем обиднее для меня.
— Во, Макар! Ты ему в полдень и в полночь по двенадцать раз должен давать!
— А он только до десяти считать умеет.
— Макар, надо тебе учиться, а то арифметики не знаешь. Теперь ты понял, как она тебе нужна?
— Хо-хо… Ха-ха…
— Ромка, глянь на часы, — распорядился тот, что лежал неподвижно и лишь посматривал на всех строго и серьезно.
Голос его тотчас был услышан, и безрукий Ромка отправился исполнять приказание.
Кстати, как звали лежавшего в гипсе? Володя? Нет, не Володя. И не Валя. Пожалуй, Веня. А впрочем, нет, как-то иначе. Витя! Пусть будет Витя. Все равно я не вспомню точно его имени. Лет ему небось было не менее шестнадцати, а под одеялом угадывалось тело карлика — это немало озадачило меня в первый же день, и пронзительная жалость отозвалась во мне болью. А тут еще безрукие, безногие…
Куда я попал? Что меня здесь ожидает? Как долго мне придется здесь быть и скоро ли я вырвусь отсюда? Откуда все эти калеки?
Кажется, только теперь я почувствовал всю глубину случившегося со мной несчастья, и душа моя сжалась.
Ромка вернулся и объявил:
— На кухне уже наливают первое! Сейчас привезут.
Помнится, принесли куриную лапшу — пахла она заманчиво, да и проголодался я в тот день: с дядей Осипом на вокзале купили мы по мороженому и поели с булкой — с белой, неслыханно вкусной московской булкой! Но и все. Я подвинулся к своей тумбочке… Белая фарфоровая тарелка, металлическая ложка смущали меня: ни тем, ни другим мне пользоваться не приходилось. У нас дома ложки деревянные, а вместо тарелок глиняные плошки — все надежно, удобно. А тут ложка горяча и так лязгает по тарелке, того и гляди разобьешь.
Пока я примерялся, ко мне прискакал на одном костыле тот, что больше других науськивал на меня Макара:
— У тебя что? Ага, крылышко!
Не успел я ответить — он подцепил на свою вилку лакомый кусок из моей тарелки и ускакал, бросив небрежно:
— А у меня голова. Можешь забрать, я не жадный. У нее один глаз еще моргает.
Я проводил нахала взглядом, но ничего не сказал.
Звали этого одноногого, помнится, Коля. Но в палате был еще один Коля — со скрюченной ногой. Чтоб различать их, костылястых, я стал одного именовать Рыжим, а другого Черным, хотя один был с темными волосами, другой со светлыми.
Потом принесли нам котлеты с картофельным пюре… Только его мне и не хватало! Дома и зимой и летом на столе картошка — жареная и вареная, в мундире и без мундира, в ватрушках вместо творога, в пирогах начинка…
Мои соседи заметили, что пюре я есть не намерен, и тотчас устремились ко мне со своими тарелками, говоря просительно, вперебой:
— Давай, я съем!
— Пополам! Пополам!
Негромкий голос Вити остановил их.
— Макар, возьми ты, — распорядился он и добавил, усмехнувшись: — Тебе силу копить надо.
Приказ не шибко-то понравился всем прочим, а мне тем более, но никто не посмел ослушаться. А на меня-то именно этот Витя и смотрел, будто испытывая и вызывая на что-то.
Взгляд его был неприязненным, если не сказать большего, только вот почему, этого я не знал.
После обеда пришла нянечка и рассерженно объявила какой-то «мертвый час».
— Почему мертвый? — спросил я у своего соседа Ромки.
— В это время из больницы мертвецов вывозят, — объяснил мне Витя, хотя я у него ни о чем не спрашивал. — Всех, кто умер за ночь и за утро, сейчас на каталках по коридорам в мертвецкую повезут. А чтоб мы их не видели, вот нас и укладывают спать.
Зловещее объяснение это почему-то всем понравилось. Калеки хмыкали и весело переглядывались.
— Тебя как зовут? — обратился ко мне Колька Рыжий требовательно.
Пришлось сказать, а лучше бы этого не делать.
Я не сразу сообразил, что мой выговор звучит непривычно для них. Ведь у нас в Тиунове скажут не «Митька», а «Митькя». Так я и произнес, чем тотчас вызвал смех.
Затем последовал вопрос: с чем я в больницу явился, то есть что мне будут резать.
Я не знал, надо ли у меня что-то резать.
— А как же! — сказали мне на это. — Тут всех режут. Надо не надо — все равно: такой порядок.
— У нас тут работают практиканты, — очень серьезно объяснил Витя. — Они сначала на мертвецах учатся, потом на нас… У тебя что покалечено? Тазобедренный сустав или затылочно-височная кость?
Я сказал про локоть.
— «Локоть покорежен», — передразнил Колька Рыжий, выслушав мой ответ. — Ребята, он на «о» говорит! Корова, конава, борона. Ты откуда? Из колхоза «Красный пахарь», да?
Я замолчал и не стал больше отвечать: с ними невозможно было нормально разговаривать.
— Ванькя, глянь-кя, пупырка-то летит! — мрачно возопил вдруг Колька Черный.
— Га-га-га! — дурацким смехом поддержал его рыжий тезка.
— Дярёвня! Дярёвня! — стал дразниться пузанок Макар.
Остальные смеялись. В общем, дураки все — как маленькие.
Тут няня пришла проверить, все ли улеглись, и тоже напустилась на меня:
— А ты чего не ложишься! Сколько раз говорить: мертвый час — всем спать мертвым сном.
— А он из деревни, тетя Поля, — смиренно объяснил Витя. — Там все бестолковые, недоразвитые.
— Ну так надо развиваться! Не по третьему годику небось.
Няня ушла, и я улегся на кровать, будто приговоренный к наказанию. Надо признаться, что я еще никогда до сих пор не спал на белых простынях — и теперь был страшно ими недоволен. Зачем они? Какой дурак придумал — спать на белом? Да как отвратительно пахнут эти простыни — неживым: то ли мылом, то ли йодом, то ли… еще чем. Может, на них покойник лежал? А теперь я… Мало того: нелепая и кем-то уже ранее надеванная одежда была на мне — хорошо, если до меня ее кто-то живой носил, а вдруг кто-то в ней умер?
Тут я вздрогнул, но не оттого, что подумалось о страшном, — жеваный комочек бумаги влепился мне в ухо. Я вскочил и, сидя на кровати, выругался теми увесистыми словами, которые так ладно и ловко употреблял дядя Осип. Должно быть, у меня получилось не хуже, потому что палата ошеломленно замолчала.
— Вот это да-а, — пропел Колька Рыжий после паузы.
Макарка встал и пошел к двери:
— Пойду скажу Виктории Николавне, какие дярёвня слова говорит. Ага, Витя?
— Скажи, — разрешил тот. — Только поточнее их произноси, Макарка. Как он, так и ты.
И палата разразилась хохотом: должно быть, представил каждый, как Макарка будет выговаривать крепкие выражения для красавицы Виктории.
— Тетя Поля! — завопил Макарка, увидев ее в коридоре. — Идите-ка, что я вам скажу!
Я обмер: сейчас он наябедничает… Но тетя Поля не стала его слушать, а, встав в дверях, заявила рассерженно:
— Вот что, надо вас наказать: на ужин вы не получите компоту, будете пить голый кипяток.
По-видимому, такое наказание вполне могло последовать, поскольку угроза произвела сильное действие: все тотчас улеглись и угомонились. Няня скрылась.
— Из-за какого-то колхозника без компоту останемся, — бубнил Колька Черный. — Он режим нарушает, а мы за него отвечай.
— Зачем его к нам в палату положили? — возмущался и Колька Рыжий. — Пусть в коридор вынесут, поближе к уборной.
— Давайте спать, — сказал Витя. — Потом решим, как нам с ним быть.
Это прозвучало зловеще.
В Тиунове все парнишки моего возраста беспрекословно подчинялись мне. Я был неоспоримым вожаком: намечал план любого действия — будь то набег на чужой сад-огород или переход реки по молодому ледку; командовал в игре и распоряжался в происшествии; разрешал все споры и разнимал подравшихся, если это было необходимо; определял меру вины и наказания, ну и поощрения тоже. Так уж повелось с тех пор, когда я был вот таким пацаном-пузанчиком, как Макарка, или даже раньше. Я привык к этому и считал, что так должно быть, и никак иначе.
А здесь, в больничной палате, вожаком был неподвижно лежащий уродик Витя, беспомощный настолько, что не мог ни встать, ни просто сесть — разве что перекатить с боку на бок голову на подушке да еще подвигать искривленной левой рукой (правая была в гипсе, у нее шевелились только пальцы). Как же могло случиться, что он завоевал себе право быть главным? Это удивительно.
Как я узнал потом, неведомая болезнь безжалостно и неумолимо ослабляла и делала нестойкими его кости, подобно тому как по весне вода, проникая в лед, ослабляет его; или вот жуки-точильщики делают мягкой древесину. У нас дома в чулане стоял шкаф, у которого я мог запросто отломить кусок любой доски — так и у Вити: он рассказывал не раз, как однажды при очередном осмотре хирург взял его руку пальцами — «большой и средний внизу, а указательный сверху», — слегка, чуть-чуть нажал, и косточка хрупнула.
А помимо того, что кости его были так хрупки, будто палочки из брюквы или турнепса, они еще самопроизвольно и постепенно искривлялись, вот как искривилась в запястье левая рука Вити — стала похожа на мастерок, с каким работает у нас по деревням печник Ивантеев. Чтоб не изогнулись все прочие кости — в ногах, в руках, в груди — Витя месяцами вынужден пребывать в гипсовой броне. Да что месяцами! Он уже не первый год в больнице и просто не помнит, чтобы когда-то лежал свободным. При мне он находился в таком состоянии: ноги — словно в каменных сапогах-заколенниках, спина — в гипсовом корыте, шея — в толстом ошейнике, подпирающем щеки.
Вид этого Вити просто потряс мое сознание в первый же день, как только меня поместили в больницу Теплого переулка. Я не понимал, как можно жить в его состоянии. Мое собственное несчастье тотчас показалось ничтожным по сравнению с тем, что постигло его: лежать вот так, целыми днями, месяцами, годами… И надеяться только на какое-то чудо. Однако я чувствовал не жалость, а ужас, только ужас; хотелось быть подальше, подальше от него, чтоб не знать, не видеть, не думать о нем…
И несмотря на жалкое положение, несмотря на несчастный свой вид, именно он верховодил в нашей палате, и делал это самовластно, капризно, подчас жестоко. Всякое приказание Вити исполнялось беспрекословно, он выносил решение в любом споре, как признанный судья; он поощрял, наказывал, возвышал и унижал.
Увы, я, тиуновский атаман, оказался у него в подчинении с первого же дня. А произошло мое покорение так.
Помню, Витя уронил на пол цветной карандаш, которым что-то рисовал, сказал мне кратко:
— Подними.
Вроде бы не приказал, а попросил, но при этом прямо и строго посмотрел на меня.
Тотчас подбежал Макарка, готовый оказать ему эту услугу, да и Колька Рыжий был рядом и уже наклонился, прислонив костыль к кровати, но Витя сказал им обоим так же негромко:
— Не вы. Пусть он поднимет.
И движением подбородка указал на меня. Я не пошевелился.
— Мне же самому не поднять, — вроде бы объяснил Витя, и в его глазах было не повеление и не просьба, а вызов; именно вызов уловил я в его взгляде.
— Вить, давай я его костылем опояшу разок, — предложил один из Колек.
— Погоди. Тебе что, корова-конава-борона, тяжело наклониться ради такого больного, как я?
— А если костылем по кумполу? — не унимался Колька.
Мне наклониться было не тяжело, но ведь ясно же, что это означает. Тут дело не в товарищеской помощи, а совсем в другом, что понимали и я, и другие тоже. Все смотрели на меня: покорюсь или не покорюсь?
Что было делать! Поколебавшись, я подошел и поднял. А Витя этот карандаш тотчас уронил снова, вернее, бросил и опять повелел-попросил:
— Подними.
И я еще раз переступил через свою гордость, поднял, а значит, и покорился.
После этого Витя посмотрел на приятелей, словно говоря: мол, понятно вам? Те переглянулись с улыбками: ясно, мол, чего тут!
Так мне определено было место в мальчишеском сообществе больничной палаты.
Главным тут был бессильный и беспомощный, однако грозный Витя, он властелин, князь; а возле него особо доверенные лица, его боевая дружина — два Кольки и Макар; он распоряжался — они следили за исполнением, обеспечивали повиновение. А все прочие, и я тоже, — мы мирные пахари, смерды, чей удел — платить дань и даже прислуживать.
Сознавать это было горько, все бунтовало во мне. Но пока что ничего поделать было нельзя.
Итак, я оказался на самой нижней ступени, что никак не мог считать для себя достойным, однако же не воспротивился, не смог. И даже мой недавний протест с употреблением мужицких слов был лишь слабой попыткой сопротивления, к которой я не решился прибегнуть еще раз. Надо было затаиться немного и выждать: поглядим-посмотрим, что будет дальше. А потому я зорко и ревниво присматривался к своим новым знакомым и, конечно, больше всего к Вите. То был неприятный и самому мне болезненный интерес: и не хотелось смотреть в его сторону, и в то же время как не смотреть!
Витина кровать стояла боком к стене, а моя — торцом, изголовьем к стене противоположной. Таким образом лежал ли я, сидел ли, всегда был в поле его зрения, и то и дело ловил на себе недобрый, испытующий и вызывающий взгляд, который настораживал постоянно.
Витя отличался всегдашней серьезностью, очень редко улыбался, никогда не болтал пустяков, и то, что он говорил, звучало по-взрослому рассудительно и умно. Во всяком случае, так мне казалось. Его большие серые глаза были таким средоточием тоски, страдания, зависти, мольбы, злости — просто оторопь брала.
Вот, наверно, потому и подчинялись ему все.
Но ведь никакому явлению на свете нет одной причины; от единственной-то причины и камень не сдвинется с места, и бабочка не полетит, и ветер не подует — причин всегда несколько. Так было и с Витиным главенством в нашей палате: авторитет его держался еще и на том, что он умел очень здорово лепить из пластилина. У него в разное время были замечательные групповые скульптуры — царя Салтана с Гвидоном и со всей их свитой, Бабы Яги у порога лесной избушки, водяного с русалками… Вылепит — залюбуешься. Но увидеть позволялось отнюдь не каждому, кто о том просил, — показать пластилиновые сокровища было высшим благоволением Вити, великой милостью его, а уж это, как я скоро понял, заслужить было непросто.
Сделав кропотливо и сосредоточенно очередную скульптурку, он показывал ее избранным, потом, вздыхая и страдая, ломал, отделяя разноцветные крохи материала одну от другой с большим терпением. Разобрав весь пластилин на одноцветные куски, приступал к следующей работе. А лепил он чаще всего, когда все спали, при свете маленькой лампы, потому что сам спать не мог.
Неделю прожил я в больнице — всего и лечения мне: дважды сводили в темную комнату, где просвещали мою руку невидимыми лучами. А больше ничего.
Больничная жизнь не шла, не текла, а этак волоклась томительно — от утра к обеду, от обеда через мертвый час к ужину, от ужина ко сну; и была она отягощена мелкими досадными обстоятельствами, о которых не хочется ныне и вспоминать: правящая верхушка палаты то и дело напоминала о своем главенствующем положении и угнетала беднейшие слои населения, то есть Ромку, меня и кого-то еще, кого я не помню ныне: ведь в палате было восемь коек.
Единственное, что оживляло и радовало каждый день: по утрам заведующий нашим отделением, он же хирург, Борис Иванович делал обход в сопровождении нескольких человек: медсестры и врачи, целая бригада. В любой палате обхода ждали с нетерпением, а в нашей, кажется, особенно, и очень огорчались, если он по неведомым причинам отменялся или совершался в непредставительном составе, то есть без заведующего. Ни лекарства, ни природные силы организма не определяли нашего выздоровления — его определял во время утреннего посещения хирург Борис Иванович, высокий, худощавый, с длинными руками, с продолговатым бледным лицом. Было что-то нелепое в его фигуре, походке, в привычке кривить рот на сторону, но при всем при том он казался нам красивым, мужественным, всесильным.
Опять, как и в случае с Викторией, я попробовал представить себе хирурга деревенским жителем: вот он запрягает лошадь… вот идет за плугом… вот орудует вилами… Нет, это никак не вязалось! Несовместимо было. Зато здесь, в больнице, не мог быть кто-то другой на его месте. Именно Борис Иваныч, вот такой, длинный, с косым ртом и рыжими бровями, в белой шапочке и белом халате, более всего походил на доктора-чудотворца, который сумеет всех исцелить, от всех недугов избавить.
«Хирург» было для меня словом высшего смысла, как «министр» или «маршал», как «профессор» или «академик»; от него веяло холодком, как от чего-то неземного. Слово это ставило человека на непостижимую высоту: он был небожителем, всемогущим чудотворцем. Именно такое звание более всего подходило к Борису Ивановичу, именно ему он соответствовал.
Заведующий отделением тискал и мял мой локтевой сустав, о чем-то размышлял, разглядывал на свет снимок, на котором нечеткими тенями запечатлелись косточки моей правой. Меня при этом он ни о чем не спрашивал, словно локоть — это всего лишь вещь, которую мне доверено носить какое-то время, пока ею интересуются в больнице, и с которой доктора вольны поступать как им заблагорассудится. Казалось, сам я хирургу безразличен, а интересна ему только моя покалеченная рука, что на меня он смотрит лишь как на необходимое приложение к ней.
А так хотелось, чтоб он поговорил со мной, чтоб спросил о чем-нибудь. Ну, хотя бы о том, откуда я приехал и при каких обстоятельствах угораздило меня испортить руку. Я рассказал бы ему, что такое молотьба, на которую собирается вся деревня — весь наш колхоз, — работают день и ночь, потому что трактор (эту диковинную машину!) дают нашему колхозу только на день-два и надо успеть обмолотить все. Тут уж мы, мальчишки, работаем наравне со взрослыми. И руку я сломал не из-за баловства и не по неосторожности, а так уж получилось. Как утверждает дядя Осип, такую травму надо приравнивать к боевой ране, полученной на фронте.
Может быть, выслушав мой рассказ, хирург посмотрел бы на меня уважительно или хотя бы просто внимательно.
Однако Борис Иванович ни о чем не спрашивал, иногда говорил что-то непонятное своим сопровождающим, медсестра записывала, потом вся бригада отходила к другой кровати, совершенно забыв обо мне, и я ревниво следил, не разговаривает ли хирург с моими соседями и не стоит ли у их кроватей дольше, чем возле моей.
Борис Иванович ко всем был равно безразличен, а интересовала его только наши калечества — тут он проявлял и внимание и озабоченность.
Москвич Ромка где-то возле Смоленска вместе с матерью попал под бомбежку, после которой, как он сказал, одну его руку не нашли. Случилось это давно, лет шесть назад, плечо у него долго болело, но зажило, а потом рана опять открылась, и его положили сюда в больницу. При мне он уже выздоравливал, считал на пальцах оставшиеся до выписки дни.
Кольку Рыжего в Новгороде во время артиллерийского обстрела придавило кирпичной стеной; кто его спас, он не помнит, очнулся уже без ноги в военном лазарете. Ноги не было по колено, а потом, много времени спустя, пришлось культю укоротить, но почему-то этого оказалось мало, и он перенес еще одну операцию. Рыжий каждый день говорил о каком-то изумительном протезе, который сделают ему здесь, в больнице, и который будет ничуть не хуже настоящей ноги; с тем протезом — экспериментальным! — можно бегать, танцевать, выучиться на водителя троллейбуса и на хирурга тоже.
А вот Колька Черный поплатился за баловство: вдвоем с приятелем разбирали гранату, которую нашли в развалинах. Приятель погиб, а Кольке Черному раздробило коленку, разорвало живот и поранило руку. Рука зажила, и живот тоже ничего себе, а вот с коленкой хуже: оперировали уже, но — не разгибалась нога, и Колька Черный ждал следующей операции.
Что случилось с Макаркой, как он остался без правой кисти, не знаю. Он утверждал, что таким родился, и тоже мечтал о протезе, собираясь стать поваром; рассказывая о том, какую еду будет готовить, он облизывался и жмурил глаза, как кошка, поймавшая мышь и собирающаяся ее слопать.
Каждый раз во время утреннего обхода пузанок усиленно улыбался Борису Ивановичу или ловил его взгляд своими умильными, жалобными глазами; если же тот не обращал на него внимания, занятый другими, Макар, подкравшись, что-нибудь спрашивал у хирурга, а чаще всего просто вдруг лез целовать его, подхалимски говоря: «Миленький Борис Иванович, я вас люблю больше, чем папу». Почему-то такие штуки сходили Макару с рук: хирург добродушно хмурился и хоть не поощрял парнишку на дальнейшее, но и не выражал недовольства.
Я был уверен, что не будь Макарки, Борис Иванович уделил бы мне значительно больше времени и назначил бы наконец какое-то чудодейственное лечение, от которого кости в моем локтевом суставе перестроились бы в должный порядок и рука стала бы гнуться как у всех; но пузанок вечно мешал, за что я еще больше злился на него.
Макар был, по моим понятиям, совершенно подлой личностью. Мало того что он подхалимски выпрашивал у меня то пюре, то кусочек сахару, то косточки от компота — он еще ходил попрошайничать и по другим палатам, в которых лежали взрослые. Должно быть, за плутоватую рожу его везде привечали, и чем больше жалели, чем чаще одаривали печеньем или конфетами, тем жалобней он смотрел. У него было в обычае лезть ко всем целоваться — к врачам, медсестрам, нянькам, к инвалидам из соседних палат и к тем, кто приходил проведать больных. Самое же отвратительное то, что он совершенно чужих ему женщин называл «мама», а между тем этого человека часто навещала его родная мать. Чуть кто погладит его привычно по голове, Макар уже к тому сунулся, как щенок к хозяину, и делал он это не потому, что из-за малого возраста нуждался в ласке, а только из хитрого расчета: не дадут ли чего-нибудь. А давали — сам же с торжеством рассказывал нам, как ему удалось околпачить кого-то, как он обманул, перехитрил, провел за нос.
Вот такой он был тип.
Макар всегда все знал, где бы что ни случилось, и новости эти приносил нам: кого выписали, кого перевели в «предсмертную» палату, у кого что случилось и почему.
— Тетя Поля плачет! — сообщил он с торжеством. — Ей сегодня записали выговор: в коридоре мусорно. Она говорит: уволюсь, не буду здесь работать! Пусть увольняется, нам пришлют другую няньку, еще и получше.
А едва та появилась в палате, тотчас полез ее обнимать:
— Тетя Поля, не уходи от нас, ты лучше всех. Нам будет плохо без тебя.
— Ты у нас, Макарка, ласковое телятко, — сказала та, вздыхая, — а ласковое телятко двух маток сосет. Пойдем-ка, я тебе сушеной свеколки дам — она сладкая и очень полезная. Василь Семеныч сегодня выписывался из восьмой палаты, так угостил меня, а я тебя угощу…
Макар катался колобком там и тут, умильничал, жалобился, ластился, а заодно выведывал, выспрашивал и коварно над всеми смеялся.
Многие раскусили подлую натуру Макара, но почему-то прощали, и такая снисходительность была для меня необъяснима. Есть же на свете такие вещи, какие никак нельзя сносить терпеливо, а тем более нельзя поощрять. Иначе вырастет из него бог знает кто!
Но все эти соображения оставались во мне невысказанными, я больше помалкивал и очень редко вступал в разговор.
И не хочется, да придется упомянуть, чтоб вы имели в виду: одну из коек, в углу, занимал у нас человек в общем-то совершенно здоровый. Да, его вполне можно назвать здоровым, потому что ничего у него не было покалечено и не болело. Его даже не лечили, и Борис Иванович во время врачебных обходов никогда не останавливался у этой кровати, делал вид, что ее, равно как и человека, на ней лежащего, нет в палате. Впрочем, однажды, помнится, он назвал его поразительным словом «пациент». Лет этому «пациенту» было небось восемнадцать, или он просто казался рослым… здоровенный такой, даже румяный, с постоянной бессмысленной улыбкой и бессмысленным взглядом, устремленным в потолок. Не могу сказать, был ли он слеп, но он никого не узнавал, не мог передвигаться и прибирать за собой и всегда находился в блаженном состоянии, если судить по этой улыбке и мычащим возгласам. Кормила его няня, и ел он помногу. А больше ничем не занимался, только лежал.
Иногда к нам в палату приходила красивая полная дама, всегда замысловато причесанная и очень нарядно одетая. Мы замолкали, когда она появлялась, и почему-то боялись говорить громко. Она садилась на табуретку возле кровати идиота, не обращая на нас внимания, молча прикладывала платок к глазам и, посидев, уходила. Мы знали, что она мать его, но почему поместили сюда сына, нам никто не говорил, а произошло это за несколько дней до моего здесь появления.
Присутствие идиота удручало нас всех, а меня, кажется, в особенности, и я не стану более упоминать о нем, хотя он находился рядом с нами все время, пока я лежал в больнице Теплого переулка.
Однажды Макар принес такое известие:
— А Борис Иванович с Викторией Николаевной в перевязочной целуются!
Давно ли он сам обнимал хирурга, говоря, что любит его; и наши судьбы зависели целиком от Бориса Ивановича, и Макаркина судьба тоже; но тот обо всем забыл и показывал, кривляясь, как «он ее обхватил», как «губы вытянул» и как Виктория при этом «закрыла глаза».
Явного вранья ему показалось мало, и как только медсестра Виктория появилась у нас в палате, он заявил своим гнусным голосом:
— Виктория Николавна, а Ромка за вами подглядывал. Он только сейчас сказал, что вы с Борисом Ивановичем в перевязочной целовались.
Во негодяй какой! Честно говоря, я до той поры не встречал более хитрого, более коварного человека. Если он в свои семь-восемь лет таков, думал я, то что из него выйдет, когда он подрастет! А получится очень опасный тип, какого в повара ни в коем случае допускать нельзя. Впрочем, не только в повара, а вообще не следует доверять такому никакого дела.
— Ро-ома, как тебе не ай-я-яй! — протянула нараспев красавица Виктория, подняв коромыслицами тонкие брови.
— Виктория Николавна, я не говорил! — растерянно защищался Ромка. — Я даже из палаты никуда не выходил и не видел, как вы целовались.
Но оба Коли в один голос уличали его:
— Говорил, говорил! Выходил, выходил!
И чем старательней и больше оправдывался Ромка, тем меньше верила ему Виктория.
— Как вам не стыдно сплетничать, мальчики, — укорила она. — С какой стати это я буду целоваться с Борисом Ивановичем! Да я и не умею, честное пионерское!
После этих слов Виктории я заподозрил, что Макарка и впрямь выследил ее с хирургом. Целовались, целовались! А если так, то что же, она его, значит, любит? Она, Виктория?! Бориса Ивановича?!
Помнится, я испытал немалую досаду от своего открытия.
При всем моем почтении к званию «хирург» я считал, что таким делом, как поцелуи, заниматься ему не к лицу. И еще я считал, что красавицы Виктории недостоин даже Борис Иванович. И что самое главное: ей самой не может нравиться кто-то именно потому, что она так красива. Ей нет равного — вот в чем дело! А любовь бывает только на основе равенства. Царевич может жениться на лягушке, но при том лишь, что она потом превратится в царевну. А девушка-замарашка может явиться во дворец на бал только в волшебных туфельках, то есть возвысившись до королевского уровня. А Борис Иваныч… Но почему же, собственно, не может полюбить его Виктория, а он ее? На этот вопрос я не мог ответить. Просто не в силах был смириться с тем, что между ними что-то есть. Единство между ними непонятным образом сиротило меня, обособляло и отдаляло от меня людей, на дружбу и благорасположение которых я рассчитывал.
Ах, Виктория! Неужели она… Я глядел и глядел на нее испытующе… а вернее, я просто любовался ею. Глаза у медсестры были такого яркого синего цвета, какими во ржи проглядывают васильки. Это во-первых, а во-вторых, тонкие-тонкие брови — ни у кого из наших деревенских девчат не было таких бровей! Я тогда решил: это уж признак особой городской породы — брови-ниточки. Дивные эти не могут быть на лице обветренном, обожженном солнцем или стужей, они, надо полагать, достаются лишь тем, у кого деды-прадеды испокон веку жили в столице и занимались только чистой работой — были продавцами пудры и духов, городскими учителями, парикмахерами… Наконец, в-третьих — что за губки были у Виктории! Маленькие, четко очерченные, будто нарисованные… Тут уж и вовсе нет слов, чтоб выразить мое восхищение.
И эти губы целовали хирурга?! Или наоборот, Борис Иванович целовал эти губы? Во мне просыпалась ревность.
Впрочем, как сказать… мое чувство к Виктории не было движением души и сердца — только холодное удивление и любование, как картиной или куклой. Как-то так, да, — я любовался ею отстраненно, отчужденно.
В нашу палату пожаловали вдруг гости: первой въехала на коляске с велосипедными колесами девушка, сидевшая как царица на троне: голова высоко поднята, плечи прямые, взгляд этак свысока, руки на подлокотниках или на колесах, за нею неловко впрыгали две или три ее подруги на костылях — каждая или с гипсом, или в бинтах.
— Здравствуйте, мальчики! — весело закричали они все вперебой. — Как вы тут поживаете? А мы по вас ужасно соскучились!
У нас в палате стало шумно и весело.
— Почему вы нас не проведаете?! Ведь обещали! — слышались упреки. — Так-то вы нас любите!
— Какие безжалостные: совсем забыли и заставляете нас страдать.
— Обещали ведь и в гости приходить, и письма писать. Выходит, обманули.
Я смотрел на эту кутерьму с удивлением: смеяться так громко, так весело… разве такое можно в больнице?
Мне уже рассказывали незадолго перед тем — кажется, Ромка рассказывал, — что время от времени в нашу палату являются девушки из другого отделения, тотчас выбирают себе по «жениху», заводят разговоры про любовь, про свадьбы, хохочут и пристают с предложениями их обнять, поцеловать. В общем, потешаются, как только могут, а отвязаться от них нет никакой возможности — попробуй совладай: они же гораздо старше! И жаловаться бесполезно: медсестры и нянечки только смеются.
Так было и в этот раз: каждая девушка тотчас присела рядом со своим «женихом», которого выбрала ранее.
— Смотрите-ка, у них новенький! — воскликнула та, что приехала в коляске.
И все оглянулись на меня.
— Да какой славный! — продолжала она. — Ну, как хочешь, Макарка, а я тебе вот что скажу: ты вчера Викторию Николаевну целовал, пусть теперь она тебя и любит.
Виктория как раз появилась в дверях и тотчас подтвердила: верно, мол, не далее как вчера Макарка ей признавался в горячей любви и даже обещал жениться, когда подрастет.
— Вот до чего ты докатился, изменщик коварный! Забыл, что мне говорил? Ты же говорил, что как только подрастешь, то я буду твоей женой! А теперь ты мне — отставку? Или вторую жену захотел, многоженец несчастный! Так вот: знай, что между нами все кончено!..
Девушка якобы рассердилась на него и направилась ко мне, говоря:
— Вот кто мне очень нравится! Новенький… Теперь, Макарка, я другому отдана и буду век ему верна.
— Вишь ты какая хитрая, Варвара, — сказала ей одна из ее калеченых подруг. — Может, и я с ним хочу задружить, а уже цап-царап. Давай по-честному: кинем жребий — так будет справедливо.
— Еще чего! Мой, и все тут!
И она очень ловко въехала коляской в узенький проход между моею и Ромкиной кроватями, запирая меня в этом закоулке.
— Ты согласен быть моим женихом, а? Что молчишь? Ну, ясно: молчание — знак согласия! Значит, объявляю для всеобщего сведения: с сегодняшнего дня я твоя невеста, а ты мой жених. Все слышали, граждане? Соперницы, лучше не лезьте вперебой — и не пытайтесь, не отобьете, потому что я ему тоже нравлюсь.
Тон ее, бесцеремонный и самоуверенный, рассердил меня: она говорила обо мне как о пятилетнем Макарке, словно не было между ним и мной никакой разницы. Это просто оскорбительно. И что за дурацкие шутки: «нравлюсь», «жених»! Кто ее просит приставать? Мою досаду она поняла по-своему.
— Ой, девушки, я не могу! Посмотрите, как он славно смущается, даже покраснел!
Вовсе я не покраснел, просто разозлился.
— Да откуда ты такой взялся! Ей-богу, я, кажется, в него влюбилась по-настоящему: очень славный паренек. Откуда ты приехал, ну?
Я уже решил: если она будет продолжать в том же духе, уйду. Хотя уходить и не хочется — в палате у нас стало весело.
— Он деревенский, — ревниво промолвил Витя, показывавший своей «невесте» очередное пластилиновое творение. Впрочем, он был при этом с нею невнимателен, почему-то больше прислушивался к тому, что говорила мне Варвара.
— Ну и что ж, что деревенский! — возразила она живо. — Это как раз и хорошо! Даже больше, чем хорошо, — просто замечательно!
Насколько я мог судить, ее веселость была все-таки натужной и болезненной. Она улыбалась, но и улыбка больше походила на гримасу, какая бывает от подступающей острой боли: продолжая весело говорить, достала из рукава платок, приложила ко лбу несколько раз, как промокашку.
— У меня еще ни разу не было деревенского жениха, — она обращалась скорее не ко мне, а ко всем остальным — ради общей потехи, надо полагать. — До сих пор попадались или городские, или поселковские, или железнодорожностанционные. А тут, может быть, из самой настоящей деревни? Ты небось колхозник, а? Из медвежьего угла, верно?
Вот что меня еще удерживало от того, чтоб уйти, и странным образом расположило к Варваре: руки у нее были тонкие-тонкие, белые-белые, пальцы длинные и очень чуткие, нервные. Эти странные руки жили самостоятельной жизнью: насколько весела, оживленна была она сама, настолько они беспокойны и встревоженны — они словно смущались того, что язык болтает глупости и метались, то ли извиняясь, то ли в совершенной панике.
Бывают такие бабочки-однодневки, что живут на подсыхающих лужах — невесомые, белые, как лепестки яблони. Вот и руки у Варвары были как те бабочки: вспархивали, садились и опять вспархивали, беспокойно метались по легкому одеялу, укутывали ноги, взлетали к голове и быстро-быстро опахивали волосы. Нет, не как бабочки — как голуби, потому что все-таки большие.
— Почему ты молчишь? — спрашивала она. — Я же хочу поговорить с тобой.
— А он может только мычать, как корова, блеять, как овца, — сказал Колька Черный мрачно.
— Лаять, как собака, — подтвердил Макарка.
— И квохтать, как курица, — изобрел Колька Рыжий.
— Деревенские всегда немного недоразвитые, — сказал Витя.
— Зато он может здорово ругаться матом! — вспомнил Макар. — Скажите ему, пусть он ругнется.
Это был удар в поддых. Меня обдало жаром.
— Какие вы ябедники, мальчики, — вздохнула Варвара, а меня утешила, поняв мое состояние: — Не злись на них. Это они от скуки.
Я пожал плечами. Но ту ступень доверенности, которая было возникла между нами, она сама и разрушила тотчас же.
— Ты очень красивый, — заявила она, явно желая, чтобы я смутился. — Мне красивые не нравятся, но для тебя я сделаю исключение, полюблю и красивого.
Это черт знает что такое, вознегодовал я. Да и руки ее возмущенно разлетелись в стороны и сели врозь на подлокотники.
— Откуда ты приехал? — приставала ко мне гостья. — Из какой области?
Но я самолюбиво насупился и не отвечал ей.
— Он тверской, — подсказала Виктория, улыбаясь. — Калязинский.
— Ах вон что! Ну так это ж совсем недалеко от Москвы. Мы эту Тверь завоевали в каком веке? При Иване Калите или Симеоне Гордом? Ну, это неважно, а важно, что наша взяла. Значит, ты должен мне покориться во всем, потому что я шестой год москвичка.
— У него рука кривая, — наябедничал Макар. — Он с дерева упал.
— С какого дерева? — озадаченно спросила Варвара.
— На скотном дворе растет, — объяснил Рыжий.
И что ему на ум взбрело? Надо ж быть большим дураком, чтоб такую глупость смолоть.
— У них в конюшне выросла сосна, на сосне свила гнездо кобыла Машка…
— …и читала газету. Хо-хо!
— Высиживала там жеребят!..
Насчет газеты, уж конечно, Черный вякнул — у него умишка хватает только подпевать Рыжему.
Гости охотно смеялись всякой глупости, что им ни скажи. Тем обиднее было для меня.
— Давай все-таки познакомимся, — приставала Варвара. — Как тебя зовут?
Я молчал. Тогда ей подсказала Виктория и имя мое, и фамилию.
— Ми-итя, — протянула Варвара. — Как славно! Девочки, я, оказывается, буду Всеславина, когда выйду за него замуж. Какая чу́дная фамилия! Какая замечательная и, по-моему, очень старинная. Вы не находите? Мне очень крупно повезло. Просто счастье привалило, ей-богу.
Далее она заявила, что поскольку фамилия моя очень древняя, то и род мой восходит-де еще к языческим временам, когда в ходу были имена вроде Святослава, Звенислава, Всеслава… И та Всеслава, пращурка моя, была-де синеглаза, как Виктория, да с косой чуть не до земли.
Ничего тут не было смешного, однако все опять засмеялись.
— А у меня все самое обыкновенное, и имя, и фамилия, — пожаловалась она, вздохнув, и даже пригорюнилась.
Желая перечить ей, я строптиво сказал, что Варвара — имя очень хорошее.
— Ой, я не могу! — закричала моя новая знакомая. — Послушайте, как он окает! Очень… хорошее… Ну-ка еще, еще! Ну скажи, Митя!
Я опять замкнулся, как улитка в раковине.
— Очень славный выговор у тебя, Митя. Я никогда такого и не слыхивала.
«Славный», кстати, было ее любимым словом.
— Я ж говорю, он деревенский, — сказал Витя пренебрежительно, даже зло. — Корова-конава-борона.
Варвара на него и внимания не обратила, и это доставило мне минутное удовлетворение. Да и вообще, если признаться, она мне нравилась — ведь так хорошо заговорила о древних именах, о моих предках! — но вот далее сказала такое:
— Все, девушки! Я влюбилась в Митю и никому из вас его не уступлю. Хоть режьте меня на куски, хоть жгите на высоком костре. И самое главное: он тоже меня уже полюбил. Верно, Митя? Ну, признайся, пусть мои девушки это услышат.
Не слушая ее более, совершенно сбитый с толку этими дурацкими вопросами и не имея возможности просто выйти, я перелез через две кровати и отправился вон из палаты.
К тому времени я уже обнаружил по соседству с нашей палатой нечто вроде вестибюля или зала, где вдоль стен стояли широкие клеенчатые диваны. На окнах там висели занавески, подобные марлевым, а подоконники были широки, как деревенские лавки; перед ними стояли на полу в кадках раскидистые фикусы, так что если спрятаться, никто тебя не заметит. Спать посреди дня я не был приучен, да и просто находиться весь день в палате было тошно, потому скрывался на время мертвого часа сюда, и мне это сходило с рук.
Самое же главное: тут, в диванном зале, стоял широкий вместительный шкаф с книгами. Он бывал обычно заперт, но, как выяснилось, два раза в неделю приходила строгая женщина в белом халате, отпирала его и в течение часа выдавала больным книги.
Я обрадовался своему открытию, как радуется мореплаватель, счастливо нашедший удобную гавань, где он отдохнет от штормов, починит паруса своего корабля и пополнит запасы провианта и питьевой воды. Правда, через зал этот то и дело проходили озабоченные медсестры, врачи, нянечки и прочие служащие больницы, скакали на костылях или ехали в колясках по своим делам калеки, но всем им не было до меня никакого дела. Я забирался на подоконник за самый раскидистый фикус и читал, читал… а отрываясь от книги, смотрел в окно… и все это удивительным образом побуждало меня к размышлениям. Я глядел на великий город, слушал его отдаленный шум, грезил… И мне было печально и хорошо.
В зале этом, кстати сказать, часто появлялась мать Ромки — худенькая робкая женщина, удивительно похожая на своего сына. Она была по-городскому белолица, глаза печальные, испуганные, а сама вся тонкая, хрупкая; руки — почти с такими же тонкими-тонкими пальцами, как у Варвары, но у той они были даже прозрачными. Ромкина мать одевалась очень по-городскому: в пальто с меховым воротником, на голове шапочка непривычного мне фасона, на ногах аккуратные ботиночки и в руках не варежки, а перчатки.
Наверно, они с моей матерью одного возраста, но как отличались одна от другой! Я мог видеть явственно свою мать в эти минуты: в шали, в ватнике, подпоясанном веревкой, в валенках с рваными калошами, в варежках, обшитых бабушкиной новиной… У моей мамы и руки большие, грубые, как у любого деревенского мужика, и лицо загорелое, обветренное, и походка тяжелая, и голос грубый.
С Ромкой я уже немного подружился. Он был бесхитростен, доверчив, и то еще замечательно, что москвич: охотно рассказывал мне и про метро — как его строили да как оно работает, — и про иностранцев, живущих в гостинице с названием «Метрополь», и про какое-то колесо, с которого видно всю Москву, про аквариум с китайскими рыбками… Он много кой-чего знал, этот Ромка, что мною никогда не видано, не пробовано, не слышано, — с ним было интересно. Вот только робок он был и из-за этой робости сторонился меня; знал, что я не в милости у Вити и за дружбу со мной его накажут.
Кстати, мать приносила ему восхитительно вкусные вещи, которые и назывались-то неземными словами — зефир, эскимо, пирожное. Ромка щедро делился со мной тут же, в диванном зале, но никогда не приносил в палату: или съедал все сразу, если это не могло храниться, как мороженое, или прятал у нянечки в подсобном помещении.
— Отнимут! — кратко объяснил он мне и просил никому не рассказывать, чем угощал меня.
Рома ни с кем не ссорился, побаивался обоих костылястых Колек, а Вити тем более; даже Макарка то и дело его обижал. Я предлагал ему: давай объединимся! Если мы с ним будем заодно — никто не посмеет нас тронуть, ни его, ни меня! Ведь два почти здоровых человека — это сила. Кто против нас? Один лежачий, один маленький — они не в счет. Остаются два Кольки. Двое на двое! Разве мы их боимся?
Рома в ответ на мои доводы отмалчивался, потом так объяснил свою нерешительность:
— Тебе скоро сделают операцию, и ты будешь слабак. А я опять останусь один.
— Но ведь ты уже выздоравливаешь! Тебя скоро выпишут!
— Все равно…
Он решил и дальше терпеть. Что ж, может, в этом был свой разумный расчет, иметь опаску — дело испытанное, и я не осуждал его. Да и не до того мне было, чтоб разбираться во взаимоотношениях с соседями по палате: со дня на день предстояло то, ради чего, собственно, сюда и приехал: операция.
«Хоть бы скорей мне ее сделали! Поскорей бы! — молил я. — Вот бы завтра…»
Я знал, что меня ожидает великое страдание, поскольку кости в локте уже срослись и теперь придется заново ломать их, ставить на свои места… Ну и пусть, зато рука станет как у всех, ею можно будет и писать, и застегивать пуговицы пальто и рубашки, и надевать шапку, и… да мало ли! А пока что ни с одним, ни с другим, ни с третьим я своей кривулей справиться не мог.
Ожидания были тяжелей, чем сама боль, оттого и тоска меня грызла.
В диванном зале с фикусами я проводил теперь большую часть времени. Читал, мечтал… на запотелых стеклах рисовал деревья с грачиными гнездами, дома с сараями, лошадей и коров, рожи Васяки, Колюни, Мишки, Женьки… а сквозь линии моих рисунков проступал город — бесконечно чередующиеся дома, дома, дома.
Отсюда, насколько я нынче понимаю, не самый лучший вид на Москву — крыши да крыши неведомых домов да улица отнюдь не оживленная; во всяком случае, этого не увидишь в рекламных проспектах и на открытках, но для меня вид с третьего или четвертого этажа больницы в Теплом переулке был столь же завораживающим, сколь ныне панорама Красной площади и Кремля с высоты птичьего полета.
Городу можно было бесконечно дивиться. Но вот что меня обескураживало и повергало в недоумение: в огромной и красивой Москве зимой не увидишь скачущего по насту зайца или мышкующую на белом поле рыжую лису… а весной конечно же не слышно жавороночьих песен… летом перепелиного «спать-пора», жужжанья пчел, комариного пенья… здесь никогда не веет гречишный ветер, не пахнет вспаханной землей или затянутым ряской прудом, сенным ароматом… здесь никто не ходит босиком по траве, не купается в пруду, не пьет парного молока… Как же можно без этого всего жить?
Я уже жалел москвичей и чувствовал свое над ними превосходство: наверно, они счастливы, только не подозревают, что такое по-настоящему хорошая, вольная жизнь — таковая может быть только среди полей, лугов и лесов.
Скоро ли меня выпустят отсюда?
Мои рисунки плакали, искажая линии; я протирал стекло ладонью или рукавом полосатой пижамы, и взгляд мой упирался в кирпичные стены, в жестяные крыши, в улицу, по которой лишь изредка проедет грузовик… А воображение подсказывало свое — и вот на крышах домов вырастали вдруг ометы снега, отчего городские строения пригнетались, становились низкими и маленькими, совсем как в деревне; сугробы огибали стены домов и острыми гребнями тянулись к соломенным застрехам; я узнавал нашу деревенскую улицу: дорогу, обозначенную лошадиными катышами; колодцы, возле которых наросли буграми наледи; из труб шел дымок, пахнувший — я это явно различал! — овсяными блинами и пареной свеклой. И долетали ко мне из-за стекол родные звуки: скрип колодца, визг санных полозьев и пофыркивание лошади, шорох снежной крупки о бревенчатую стену.
Стоя у окна больницы в Теплом Переулке, я опять видел свою деревню островом; в эту зимнюю пору он окружен был со всех сторон безбрежным океаном снегов; я отплыл от него с дядей Осипом в санях вместо лодки, потом пересел в большой корабль, называемый поездом, чертова сила понесла нас — и вот я причалил здесь и живу, как потерпевший кораблекрушение, в тоске по родине.
А там за Гулинковом воют по ночам волки, дороги заметает снегом, ветер выстругивает у сугробов причудливые языки и карнизы, и солнце там восходит не такое, как здесь, — нет, то солнце заиндевелое, деревенское, мохнатое; когда сядет оно за Сущевским лесом в дышащее мглистым паром болото, родничками зароятся звезды на небе, опять-таки наши, деревенские, звезды — они крупнее и живее городских. Разве нет? Там студено и радостно, голодно и бодро, там мое место.
А что самое главное: сияет над моим Тиуновом незакатный свет, источник которого мне неведом…
Гости явились к нам в палату вновь, кажется, на другой день, объявив, что они жить в разлуке не могут и если не повидаются с нами, с женихами, сегодня же, то к вечеру умрут с тоски. Им-де радость не в радость, и кусок в горло не идет, и сна нет, и так далее.
Это говорила Варвара, обращаясь ко всем, а мне сказала уже другим, примирительным тоном:
— Не бойся, Митя! Я тебя не съем. Позволь побыть с тобой рядом, не будь таким жестоким.
Слова вроде бы прежние, а в тоне голоса и в глазах уже другое: не принимай, мол, всерьез того, что я говорю.
«Ладно, — сказал я себе. — Посмотрим, что будет дальше».
А что могло быть! В этот второй свой приход гости сразу же приступили к уговорам, чтоб их поцеловали, и Ромка, краснея, первым чмокнул свою «невесту» в щеку.
Виктория, как и накануне, стояла в дверях — словно картина в раме! — похваливала:
— Молодец, Рома! Ты — настоящий кавалер!
— Девушек бояться — последнее дело, — вторила ей Варвара. — Главная рыцарская доблесть не на поле брани, а при штурме неприступного сердца.
Я улыбнулся; мне понравилось, как она уверенно произнесла эти необыденные, необиходные слова — «рыцарская доблесть», «поле брани». Мне подумалось мимолетно, что это неспроста, а оттого, пожалуй, что она тоже любит читать — у нее речь несколько отличалась от других, была более книжной, более правильной.
Еще я не мог не отметить: насколько счастливой, прямо-таки цветущей выглядела Виктория, настолько бледной, страдающей и, следовательно, несчастной была Варвара. Даже когда шутила, глаза ее выражали страдание. И ясно же: если Виктория хотела только развлечься в томительном дежурстве, то «невеста» моя — хоть на несколько минут позабыть о боли, которая постоянно донимала ее.
— Кстати, тебе сколько лет? — поинтересовалась Варвара.
Я молчал.
— Четырнадцать, — подсказала Виктория.
Она в этот день уже не раз выдавала меня, всякий раз помогая Варваре. Я только осуждающе оглянулся на Викторию, а чувствовал себя как рыбка, попавшая в бредень.
— Ну а мне чуть-чуть побольше. Тут ничего нет плохого, Митя, что я тебя постарше на восемь лет. Это даже хорошо, ей-богу. И вот почему: я буду очень заботиться о тебе, как мать, когда ты станешь моим мужем.
Далее последовало описание того, как она будет гладить мои рубашки, чем кормить, как будить по утрам и укладывать на ночь…
Всем было весело, кроме меня.
Виктория еще больше похорошела от смеха, костылястые Кольки повалились на кровать, а Макарка крутился волчком. Вот разве еще Витя оставался серьезным.
— А пока что мы будем просто жених и невеста, — продолжала Варвара. — Ну, только вот целоваться нам все-таки придется. Тут уж, Митя, ничего не поделаешь. И мне не хочется, но надо. Не я это придумала — все так делают! Без поцелуев не будет у нас детей, а без детей что за счастье!
Она выглядела оживленной, румянцем покрылись щеки, вот только у Виктории румянец был ровный, во все лицо, а у Варвары — пятнами и только на щеках. Наверно, она была бы ничуть не менее красива, чем Виктория, если б не болела: волосы у нее крупными локонами и длинные, до плеч, а глаза почти такие же синие, как у медсестры, но затемнены ресницами, и голос удивительно мягкий, глубокий, словно не из горла, а из груди. Но вот во всем ее облике — и в глазах, и в голосе, и в жестах беспокойных рук — заметна была крайняя измученность.
— Девочки, какое все-таки у моего жениха хорошее имя, а! Вы послушайте: Митя, Дмитрий… Знаете, как одного из великих князей тверских звали? Дмитрий Грозныя Очи. Каждое слово с большой буквы. Вот какой жених у меня! Я им горжусь!
— Княгиней будешь, — сказала Виктория.
— Да уж, на меньшее я не согласна.
Руки Варвары того и гляди перепорхнут ко мне на колени — я сидел на кровати, так что мы были почти рядом.
— Его зовут Ворона! — неожиданно заявил Колька Рыжий. — И ему однажды бог послал кусочек сыру. На ель ворона взгромоздилась, во все горло гаркнула и свалилась.
— Ворона! Ворона! — закричал Макарка, оставшийся без невесты и потому особенно подлый. — Карр, карр!
— Лапку сломала, в Москву прихромала…
— Хи-хи! Ха-ха! Хо-хо!
Варвара нахмурилась:
— Зачем ты позволяешь называть себя кличкой?
Я пожал плечами:
— Драться с ними, что ли? Инвалиды все…
— Это верно. — Она вздохнула и посоветовала: — И все-таки ты дай одному из них в нос, тогда они перестанут. Я понимаю, драться нехорошо, но что делать! Иначе нельзя.
— Он боится, — сказал Витя спокойно.
Почему-то ему непременно хотелось уронить меня в ее глазах. Уж не он ли был ее женихом раньше? Да уж не бросила ли она его ради Макарки?
— Где ему! — мрачно сказал Колька Черный. — Рука-то ломаная.
Вот тут уж я готов был подраться и оглянулся в его сторону обозленно.
— Не сердись на него, — сказала Варвара сострадательно, и обе ее птицы, вспорхнув с подлокотников, внезапно сели на мою руку.
То была непритворная и нескрываемая ласка.
— Хи-хи! — сказал самый подлый человек в палате и, может быть, во всей больнице. — У них любовь!
Мне оказалось не под силу сносить все это и дальше.
— Да отвяжитесь! — грубо сказал я своей невесте. — Что вы ко мне пристаете! И дурацкие разговоры мне ваши надоели. То «люблю», то «поцелуй»… Не нужна мне никакая невеста…
И будучи сам себе противен от только что сказанного, я кое-как протиснулся мимо ее кресла и быстро вышел.
Дома, если становилось почему-то плохо, я применял испытанное средство: последовательно развивал в картинах какую-нибудь историю, подобно тому как это делается в кино или в книгах. Чаще всего фантазирование мое и было побуждаемо только что прочитанной книгой. Надо ли говорить, что главным действующим лицом был, разумеется, я сам. Истории эти возникали и исчезали, но некоторые, как счастливые изобретения, жили долго, и я нещадно эксплуатировал их.
Скажем так: по какой-то причине — из-за обиды ли, совершенно незаслуженной, из-за жажды ли приключений — темной ненастной ночью я убегаю из дому; сажусь в лодку, взяв с собой необходимые вещи: топор, пилу, нож, мешок сухарей, горшок с солью, куски сахару, рыболовные крючки, ружье… Ружья, правду сказать, у нас дома не было, но ведь его можно чудесным образом найти по дороге… — идешь, а оно и лежит, новенькое, никому не нужное… Так вот: я плыву по реке… засыпаю, сколько я сплю, неизвестно, и меня несет течением… очень долго плыву с теми или иными приключениями… и попадаю на неведомый остров; обхожу его, открываю для себя заливы с плавающими непугаными утками, холмы, с которых можно обозревать окрестности и в которых есть пещеры для жилья; на острове оказывается и небольшое озеро с дикими гусями и бобрами, и ручей, полный рыбы, которую можно ловить прямо руками, и вековой сосновый бор с дикими пчелами, грибами, ягодниками… Я принимаюсь строить жилье и делать запасы на зиму: солю грибы, собираю лесные орехи, нахожу дупла с пчелиным медом, ловлю и вялю рыбу, сушу ягоды… Ну а чтоб не скучно было мне зимой в построенной мною избушке, к острову прибивает однажды большую лодку, а в ней плачущая девочка и сундук, набитый книгами…
Или так:
Однажды, черпая воду в нашем колодце, я упускаю ведро. Пытаясь поймать его «кошкой», сваливаюсь туда и, выкарабкиваясь наверх, обнаруживаю боковой подземный ход. Долго пробираюсь по нему и наконец попадаю в некую страну, где все необыкновенно: голубые деревья с красными яблоками, родники со сладкой целебной водой, светящиеся пауки, поющие по-птичьи рыбы, четырехкрылые птицы, двуглавые ящерицы и исполинские ящеры… Есть в этой подземной стране реки, и водопады, и замки, построенные неведомо кем и когда и наполненные всяческими богатствами, — я нахожу там золоченые доспехи и оружие рыцарей, серебряные часы с боем, настольные игры из драгоценных камней, шитые золотом ткани… библиотеку древних рукописей и книги, которых никто в современном мире не читал. А пока я путешествовал, в тот же колодец каким-то образом спустилась девочка… в общем, та самая, имя которой я боялся произносить при посторонних, потому что голос меня мог выдать. Вот с нею мы и встречались в подземной стране…
Это, так сказать, утешающие, спокойные варианты мечтаний.
А вот иной:
В некоем городе, оккупированном врагами, я, подпольщик, совершаю самые дерзкие, самые впечатляющие подвиги.
Город восхищен моей отвагой, город только об этом и говорит, люди настолько воодушевлены, что вот-вот поднимут восстание. Но врагам повезло: им удалось схватить меня. Далее следуют картины самых изощренных допросов, на которых я держусь героически, и наконец мне предстоит казнь на центральной площади. Жители города с утра выстраиваются вдоль улицы, по которой меня поведут на смертную казнь. И вот я иду…
То были самые сладостные для меня картины — как я шел, избитый и окровавленный, к месту своей гибели… Честно говоря, я не столько любил сами подвиги, сколько этот мученический путь на глазах у тысяч людей. Я много раз проходил его, а казнь все никак не могла состояться или завершалась моим спасением: восстанием горожан, бомбежкой «наших» самолетов, заговором моих сподвижников. Таким образом к площади на казнь я ходил много раз: как лягу спать, так и иду
Та, о которой я думал с замиранием сердца, имела чудесное имя — Катя. И фамилия была ей под стать, но вот наградили ее обидным прозвищем — Поповна. Это потому, что мать Кати приходилась родной сестрой попу, а в какой церкви тот поп служил и вообще, где находился, я не знаю.
Мы жили в соседних домах. У нас на границе огородов было даже общее строение: вернее так — сначала поставили сарай на нашей земле, а потом к нему соседи со своей стороны пристроили то ли амбар, то ли хлев — постройку свою они использовали по-разному: и под сено, и под дрова, а то и корова их стояла там.
А вокруг разросся вишенник — половина вишенника у них, половина у нас.
Кати я долгое время сторонился, и она меня тоже дичилась, равно как и всех нас, своих сверстников. Так и росла диковатая, ни с кем не играла, в школу ходила всегда наособицу. Подозреваю, что сторонилась именно из-за своего родства с попом, да еще самолюбива была и горда.
Все переменилось с тех пор, как однажды я увидел ее в вишеннике, где она тайком от матери читала толстенную книгу, какой я не видывал в нашей сельской библиотеке.
«Может, это Библия? — подумал я тогда. — Может, Катя верующая?»
Не сразу и не так-то просто, но я выведал, что в горнице у нее стоит сундук с книгами. Тот сундук ей не велено открывать, поскольку оставлен он на хранение и Катиной матери не принадлежит. Не сразу и не так-то просто, но я уговорил девчонку: в условленное время она приносила в амбар книгу, завернутую в фартук, а я приходил в наш сарай, и там через стену мы совершали книгообмен: она передавала принесенную, а я возвращал прочитанную. Нам приходилось таиться и от наших матерей, и от соседей, более всего от своих сверстников: узнали бы — ославили нас на всю деревню.
Помнится, первой книгой, которую Катя мне принесла, была «Божественная комедия» Данте. Из-за нее у нас вышло недоразумение. Я возмутился: чего она подсовывает мне такое! Может, Библию еще принесет или Псалтырь! На это Катя сказала, что я дурак, что со мной неинтересно разговаривать и что раз так, то ничего не получу. Пришлось быстрее идти на попятную, и книжку я осилил, после чего принесла мне Катя «Потерянный рай» Мильтона. Из хлева в сарай и обратно путешествовали Шекспир с толпами убивающих друг друга героев, Плутарх в окружении римских императоров и греческих героев, Наполеон со своими армиями, Гомер с троянцами и илионцами, Афанасий Никитин на корабле, Мельников-Печерский с купцами-раскольниками, аббат Прево с неверной и коварной Манон Леско… Библиотека в сундуке, как я теперь понимаю, была неплохая, да и сундук по размерам не мал.
— Много еще? — спрашивал я с замиранием сердца у Кати через бревенчатую стену.
— Много, — отвечала она шепотом.
Однажды она просунула мне между бревнами тоненькую истрепанную книжечку без переплета, и сказала, чтоб берег ее пуще глазу и, избави бог, никому не показывал.
— Что это? — спросил я.
— Есенин, — прошелестело из-за стены.
— Заглавие такое?
— Поэт… запрещенный. Проболтаешься кому — нас обоих исключат из школы.
Книжечка была так тонка и так жалка своим видом, что не внушала почтения, и я не хотел уходить домой только с этим — мне ее на полчаса не хватит!
— Еще давай! — потребовал я у Кати.
— Ты дурак! С тобой совсем не интересно! — опять пылко заявила она, и дверь хлева-амбара хлопнула в этот раз особенно громко и вызывающе.
Я решил прочитать книжонку тут же, в сарае.
«За темной прядью перелесиц, в неколебимой синеве ягненочек кудрявый — месяц — гуляет в голубой траве…»
Ха! Месяц — будто ягненок. А что? Пожалуй… Он же молоденький… И гуляет по голубой небесной траве, а она именно неколебимая, потому что это все-таки и не трава, а как бы трава. Похоже… Странно все-таки. Чудак он, этот Есенин!
«Пахнет рыхлыми драченами; у порога в дежке квас, над печурками точеными тараканы лезут в паз…»
Тоже ничего себе, слово к слову, строчка к строчке, ладненько так… и тараканы тут! Разве можно про них стихи писать? Я засмеялся.
А потом будто в сердце толкнуло:
«Край любимый! Сердцу снятся скирды солнца в водах лонных. Я хотел бы затеряться в зеленях твоих стозвонных…»
Это было так напевно, что трудно прочитать просто так — само пелось: в водах лонных… в зеленях стозвонных.
«О красном вечере задумалась дорога…»
Красный — это от зари. Верно, так. И бывает в этот час очень тихо, задумчиво во всем, и в дороге особенно.
«О красном вечере задумалась дорога, кусты рябин туманней глубины. Изба-старуха челюстью порога жует пахучий мякиш тишины…»
Тут лицо мое небось вытянулось: изба, жующая мякиш тишины? А что, верно! Все верно! Старая изба… дверь как беззубый рот… жует тишину… пахучую, да! Вечером так пахнут травы — и мята, и полынь… Он знает все это, Есенин, знает!
Ну-ка, что там еще?
«Слышишь — мчатся сани, слышишь — сани мчатся… Ветерок веселый робок и застенчив, по долине голой катится бубенчик… Эх вы, сани, сани! Конь ты мой буланый! Где-то на поляне клен танцует пьяный. Мы к нему подъедем, спросим — что такое? И станцуем вместе под тальянку трое».
Я закружился по сараю, словно мне за пазуху уголек попал… Клен танцует, да еще и пьяный!..
Как же это можно о ветерке сказать, что он… — ну, весел и робок это еще туда-сюда, а вот застенчив! И ведь как верно, как здорово…
«И станцуем вместе под тальянку трое…» Это значит: клен, буланая лошадка и Есенин с тальянкой… Я засмеялся — то был смех, рожденный внезапным восторгом.
Остановившись, я опять раскрыл книжонку:
«Эх вы, сани! Что за сани! Звоны мерзлые осин. У меня отец — крестьянин, ну а я — крестьянский сын… Тот, кто видел хоть однажды этот край и эту гладь, тот почти березке каждой ножку рад поцеловать».
Я вылетел из сарая пулей! Пересек огород, а перед домом у нас, в палисаднике, — четыре березы. В сердце моем, вонзившись, звучала волшебная стрела-строка: «Тот почти березке каждой ножку рад поцеловать»!
Мне захотелось кричать, звать кого-нибудь, как на помощь. А кого позовешь? Сел на завалинке, лихорадочно листнул…
«Клен ты мой опавший, клен заледенелый, что стоишь, нагнувшись под метелью белой? Или что увидел? Или что услышал? Словно за деревню погулять ты вышел. И как пьяный сторож, выйдя на дорогу, утонул в сугробе, приморозил ногу…»
Ах ты, боже мой! Каким же человеком он был, этот Есенин, что так умел сказать! Как же он мог придумать такое!..
Радость моя мучила меня невозможностью разделить ее с кем-либо. Я пришел в такое волнение, что готов был, презрев условности, кинуться к той же Кате.
«С алым соком ягоды на коже, нежная, красивая, была на закат ты розовый похожа, и, как снег, лучиста и светла…»
Постойте-ка, постойте-ка, это же о ней, о ней…
Я сунул книжку за рубаху и в сильнейшем волнении зашагал вокруг палисадника. И тут мне вспомнилось: что за глупости она говорила? Почему стихи Есенина — запрещены? Кто запретил? За что же их запрещать! Напротив, такие стихи надо заучивать в школе. Может быть, Катя что-то напутала? Или просто сочинила? У кого бы спросить?
Но на мне был зарок молчания, который я не мог нарушить.
Вечером в нашу палату зашел Борис Иванович, еще раз помял, пощупал мой локоть и назначил на завтра операцию. Сказал, что делать ее будут под наркозом, то есть я усну и ничего не почувствую, никакой боли; проснусь — уже все готово.
— В десять минут управимся! — бодро сказал Борис Иванович и, кажется, в первый раз посмотрел на меня внимательно.
Потом добавил, что все прочие операции посерьезнее моей, а эта так себе, вовсе пустяк, почти плевое дело.
Может, и не пустяк, но что не самая сложная — это мне было очевидно. Вон выздоравливающие гуляют в коридоре — тот без руки, этот без ноги… А у меня же ни ногу, ни руку отрезать не надо, просто переставить кости в локте, вот и все.
Однако сердце мое что-то теснило. И когда хирург ушел, я вовсе приуныл: нет, не так-то все просто — будут ломать заново, ведь он уже хрящиками зарос, мой локоть. А что такое наркоз? Если это сон, то от боли можно пробудиться. А если такой глубокий сон, что ничего не слышишь, то ведь это… смерть.
Вот страх-то и теснил мое сердце.
В то же время я испытывал и облегчение: ну что ж, наконец-то сделают операцию; пусть будет больно, зато правый локоть станет как у всех, не отличишь от любого здорового. И я скоро окажусь дома… Дома! То есть в самой красивой на земле деревне, что стоит среди полей и перелесков как остров в океане, и сияет над нею незакатный свет…
Я уже размечтался, как приеду домой живой-здоровый, как все в деревне будут удивляться, что-де такую сложную, такую хитрую операцию сделал мне московский хирург — была кривая рука, не сгибалась, не разгибалась, а стала как у всех; что я прошел через такое, о чем многие и понятия не имеют. Меня будут расспрашивать о Москве, и я расскажу все, что видел, что узнал от Ромки. То-то мне позавидуют: и Васька Братан, и Колька Бармач, и Мишка Левша… и Катя.
Тут ко мне подошел Макарка и сообщил, что на той неделе в операционной умерла под наркозом женщина. Усыпили, и она не проснулась.
— Ну и что? — небрежно спросил я.
— А то, — многозначительно сказал Колька Черный.
— А то, — с важным видом повторил Макарка.
— У нее остановилось сердце, — добавил Колька Рыжий.
— Отчего? — спросил Ромка испуганно.
— Операционная сестра ошиблась, дала слишком много наркоза.
— Так не бывает! — решительно возразил Ромка.
— Не веришь — спроси у Виктории. Умерла на той неделе, точно.
— Так не бывает, — уже неуверенно повторил Ромка.
— Одному столько наркозу надо, другому столько. Как узнаешь? Вот она и ошиблась.
Будто льдышку положили мне куда-то внутрь, и от этого неприятного соседства сердце забилось тревожно.
— От наркоза умирает каждый восьмой, — объяснил Витя очень спокойно. — В нашей палате уже сделали семь таких операций, все пока остались живы…
— Ну и что? — усмехнулся я.
— А то! — вякнул самый подлый человек.
— Мало ли кто умирает…
Отвечал-то я бодро и небрежно, а сам словно ступил на лаву, перекинутую от берега к берегу, и глянул вниз, а внизу открылась такая глубина, что стало немного не по себе, голова закружилась.
— Бывает, сделают подряд и десять, и пятнадцать операций без смертей, — рассудительно заметил Витя, — зато потом сразу две, а то и три со смертями одна за другой. Не узнаешь, кому как суждено.
— Кому как суждено! — подхватили оба Коли.
— Ты не бойся. Может, на тебя не выпадет.
— А я и не боюсь.
Ишь, они хотели меня напугать! Ну, не на того напали.
Я улыбнулся с самым беззаботным видом.
— Погоди-погоди, — зловеще твердил Макарка и оглядывался на своих приятелей.
— Мы-то все под наркозом бывали, а ты еще нет, — подпевал ему Рыжий. — Мы-то выдержали, а вот ты как?
— Наше дело предупредить, — добавил Колька Черный, — а там уж, конечно, или орел, или решка.
Я хотел им сказать, что и не в таких переплетах бывал, да вот не остановилось сердце. Наплевать мне на ихний наркоз! Пусть боится тот, кто похилее.
А в каких я бывал переплетах? Ну, с лошади падал… Нырял с обрыва… Бык однажды гонял — правда, не одного меня; он заревел и побежал на толпу — я успел залезть под телегу… Вот, пожалуй, и все.
— Погоди-погоди, узнаешь! — не унимались они.
Да мелко они плавали, чтоб попугать меня! Не на того нарвались.
А и в самом деле, выдержит ли мое сердце этот самый чертов наркоз? Не споткнется ли… и не остановится ли? Кто будет давать мне его? Виктория? Как она определит норму? Может быть, на глазок? Так недолго и ошибиться.
Жаль, что Варвара не знает, что мне предстоит завтра. Почему жаль, почему жаль? А так уж почему-то… Лучше бы знала. Может быть, ей кто-нибудь скажет? Зря я ее обидел! Можно было просто уйти, как в первый раз, а я раскричался. Зачем?! У нее болезнь посерьезнее моей… И ничего она мне плохого не сказала, просто пошутила…
Теперь, узнав, что мне предстоит операция под наркозом, она небось пришла бы проведать. И увидела бы, что я очень спокоен и совершенно не боюсь никаких операций…
Вообще-то надо ее увидеть и повиниться: мол, не сердись. А то если со мной… она и не узнает, что я жалел ее и раскаивался.
Да нет, сердце не остановится! Но если все-таки… то что же? Меня сожгут в этом самом, в крематории, о котором рассказывал Ромка? Нет-нет! За мной приедет мама и отвезет меня домой… то есть на наш погост. Выроют мне могилу в ряд с другими… и посадят полевые ромашки и васильки… самое красивое место — под липами у старой ограды. Если уж хорониться, то лучше там — и тихо, и солнечно по утрам… А летом всегда очень много земляники, которую никто не собирает, чтоб не обижать покойников.
Мне будет слышно, как весной на соседнем поле на гнедом меринке Графчике, которого за мной закрепили на лето, пашут землю… Прискачет наш теленок — рыжий, с белой звездой между глаз и с белым чулочком на передней ноге — пощипать на моей могиле травки… И в ближней луже лягушки намечут икры, из которой потом выведутся головастики. И каждый день по дороге мимо погоста в школу и обратно будет проходить Она…
Отрадные картины моей смерти долго не покидали меня в тот вечер.
Наутро пришла Виктория, еще раз смерила мою температуру и повела в операционную. Я шагал рядом с нею бодро. От вчерашних печальных размышлений не осталось во мне и следа: какая может быть смерть, если вон за стеклами окон сквозь морозные узоры я видел занимающийся зимний день, солнечный, ясный, суливший близкую весну! Торжествующая жизнь ломилась в окна больницы, потому я был бодр, чувствовал в себе силы и готовность перенести любые страдания.
Собственно, к страданиям-то я не готовился, ибо был уверен, что их на мою долю не достанется. Главным для меня в эти минуты было то, чтоб не заметили во мне слабины: я должен твердо и мужественно дойти до операционной и там не показать страха.
Вот с этой решимостью я и шагал рядом с красавицей Викторией, ревниво поглядывая на нее сбоку: заметила ли она и оценила ли, как спокойно я держусь, идя не куда-нибудь, а в операционную! И ходил ли кто-нибудь туда столь же храбро, как я? Наверняка нет. А если так, то пусть знают: мы, деревенские, народ крепкий — это на нас, на деревенских, стоит великая держава.
Но Виктория полна была своими думами и не обращала на меня никакого внимания; она исполняла обычное дело — вела больного на операцию, вот и все. Красавица была задумчива и рассеянна и улыбалась своим мыслям.
Ну, бог ей судья. В конце концов, за что ее осуждать? Что она мне сделала плохого? Просто не заметила моего мужества.
Эх, дядю Осипа бы сюда! Он сказал бы: «Молодец, парень! Растак твою это самое, мы не таковские, чтоб скулить».
А Она… Случись Она здесь… Проводила бы меня своими большими, полными сострадания глазами… а я прошел бы мимо с гордо поднятой головой.
Помню, мы прошли через зал с диванами, потом коридорами, переходами, спустились на этаж или на два ниже…
Странная фантазия пришла мне тут в голову: меня ведут — я иду туда, где на возвышении, на городской площади воздвигнут высокий помост… и на нем лежит плаха, и Борис Иванович в красной рубахе расхаживает рядом, поигрывает топориком… Не так, нет: стоит обыкновенный столб, к которому меня поставят, и я скажу, чтоб не завязывали мне глаза…
Уже построен взвод карателей, офицер в черном мундире нетерпеливо ожидает меня, а в толпе, согнанной на площадь, слышатся рыдания. И тут же Она…
Но по коридорам и лестницам больницы меня вели не мрачные конвоиры, а красавица с тонкими-тонкими бровями, с ухоженными ручками, на которых были такие аккуратненькие, словно выточенные, ноготочки.
Виктория была, пожалуй, особенно красива в то утро: что-то хорошее случилось в ее жизни вчера или сегодня, она шла и улыбалась, а ступала мягко, с затаенной силой и радостью. Вся она была средоточием здоровья, волнующей силы, непобедимого жизнелюбия. От медсестры даже пахло в это утро отнюдь не больницей, а какими-то чудесными духами… И шел я не связанный и не истерзанный, вот разве что в ненавистной мне пижамной одежде и великоватых шлепанцах, которые то и дело норовили свалиться, особенно на лестницах, но это было единственное неудобство, единственное драматическое обстоятельство, а больше ничего.
И народ не толпился по сторонам моего страдного пути — просто попадались такие же увечные, как и я, или больничные служители, которые не обращали на нас с Викторией внимания. Ну, идет мальчик с медсестрой — что с того! Небось на процедуры. А может, даже выписываться из больницы.
В обыденности этой, в полном безразличии ко мне со стороны всех и Виктории тоже я почувствовал отчужденность среды, в которой находился, и это заставило меня собраться, сосредоточиться. Нечто неотвратимое приближалось ко мне вместе с тем, как сам я приближался к операционной.
Наконец мы пришли.
Белизна кафеля, халатов и яркий свет ослепили меня. Вот тут я несколько растерялся, заробел. Оглянулся на Викторию, но та уже отступила куда-то, незнакомые женщины распоряжались мною. Они показались мне строгими, сердитыми.
Хирурга среди них не было, но я слышал где-то рядом, в соседней комнате, его голос, звяканье металлических предметов и шум воды.
Помню, меня положили на стол… привязали мои руки и ноги. Брезжит еще в памяти, что укрепили над лицом моим нечто круглое и сверкающее, похожее на воздушный шар братьев Монгольфье, который я видел однажды на картинке; и вроде бы он был наполнен марлевыми тампонами с душным запахом. Мне приказали: «Дыши!» — я дышал в его отверстие столь усиленно, словно от моего дыхания он должен подняться к потолку…
Наркоз не брал меня сто лет… Так мне показалось. Время от времени кто-то дергал меня за палец ноги, а я говорил: «Я еще не сплю!» Веселый голос Виктории отвечал мне на это: «Спи, спи».
Было томительно, душно… страшно! То был не простой страх, не испуг, а ужас, поднимавшийся откуда-то из глубины моего существа — будто опахнуло меня дыхание смерти. Душа моя изымалась из тела…
Шар Монгольфье меняли надо мной дважды — так уж мне запомнилось. Оттого что отлетел он от моего лица и прилетал вновь, я становился легче, легче, пока не стал совсем невесомым… меня подняло и понесло… то ли в небо, то ли в бездну.
А дергали за ногу, надо полагать, уже не в операционной, а в палате — небось тормошили, чтоб скорее просыпался.
Пробуждение было странным: от всего моего тела осталась одна только голова. Ее безболезненно отделили от туловища и положили на подушку, которую я тоже чувствовал; больше же ничего не существовало — ни кровати, ни больничной палаты, ни самой больницы. Сквозь душную полудрему я с трудом осознал, что мне сделали операцию, но зачем-то при этом отрезали голову. Как мне теперь жить? Хорошо, если пришьют и она прирастет… Странно, что мое «я» осталось в голове, а не в груди, где сердце.
От сознания, что голова отделена, я не испугался, нет! И даже не успел как следует погоревать по этому поводу, забылся вновь.
Потом опять проснулся и ощутил свои плечи… грудь… Ага! Значит, я ошибся, и голову мне вовсе не отрезали! Но правая рука не болела, хотя я и пошевелил пальцами, следовательно, операцию делать не стали, раздумали. Я решил, что ее отложили — это меня огорчило, и в огорчении опять заснул. Точнее сказать, меня все время качало между явью и забытьем.
Однако промежутки более или менее ясного сознания среди сна или беспамятства становились все продолжительней, и духота, обволакивавшая меня, переходила в тяжелый дурман, а вместе с ясностью сознания вступала в мою беззащитную руку властной хозяйкой боль.
Значит, операцию все-таки сделали. Но мне уж было не до того, чтоб чувствовать удовлетворение по этому поводу. Я плакал и от усиливающейся боли, и тяжко давящей дурноты; желтый туман обволакивал меня и качал, отчего меня жестоко тошнило снова и снова. Все существо мое протестовало против чего-то, владевшего мной, и старалось исторгнуть его вон, меня выворачивало всего наизнанку.
Раз или два я видел перед собой спокойное лицо медсестры, но это была не Виктория; поправив у меня одеяло, она меняла мисочку возле моей подушки и исчезала. Подплывал из тумана и зыби Макар, что-то говорил, но я его не слышал. Приближался и Ромка, и даже Колька Рыжий — они хмурились, явно сочувствовали мне, но это не приносило облегчения.
Так было днем.
Окончательно проснулся я поздним вечером — теперь уже только дурнота время от времени накатывала, но не спасительный сон. Ребята разговаривали мирно между собой, играли и даже смеялись. Мне же было очень плохо. Я злился на них: как они могут веселиться, когда я так страдаю! От обиды и боли хотелось кричать, отчаяние овладевало мной, я еле сдерживал рвущийся крик и не слышал собственного стона.
Все уже спали, когда я рядом со своей кроватью увидел коляску Вари и саму ее.
— Что, миленький, больно? — негромко спросила она, поймав мой взгляд.
Я чувствовал себя в самом жалком, самом несчастном состоянии.
— Уйди, — еле выговорил я. — Пожалуйста, уйди.
Но мне вовсе не хотелось, чтоб она ушла. Напротив, как хорошо, что она здесь! Прикатила вот, несмотря на то, что уже глубокая ночь.
— Уходи…
Говорил одно, а глазами просил о другом.
И тотчас случилось то, чего я боялся. Нечего было исторгать моему желудку, только слюна тянулась у меня изо рта.
— Ну-ну, — слышал я рядом Варин голос, — ничего, потерпи. — Она придерживала мою голову, приговаривая заботливо: — Ничего, ничего, мой милый… Все будет хорошо. Все уже хорошо!
У нее был воркующий голос и глаза светились мягко, ласково. Она обтерла мое лицо полотенцем, подбила подушку легонько, похлопала по одеялу на груди и все утешала:
— Потерпи, мой хороший. Тебе только ночь перетерпеть, а утром будет легче. Я уж три раза прошла через это — и всякий раз вот так. Не бойся, я не уйду, посижу с тобой. Мне все равно не спится, попросилась подежурить.
И, говоря это, она сама скривила лицо в гримасе боли и поспешно достала из рукава платок, чтоб промокнуть лоб и виски.
Как я мог еще вчера ее обидеть!.. За что? Ведь она всего только пошутила:
— Все страшное позади, — говорила Варя ласково-ласково. — А впереди у тебя только радостное: операция уже сделана, твоя рука будет здоровой, тебя выпишут из больницы, и ты поедешь в свою деревню… Как она называется?
— Тиуново.
Я не умер, жив — вот главное! У меня под наркозом не остановилось сердце и вообще не остановится никогда. А я так глупо, так малодушно размышлял о смерти своей, о похоронах, о могиле под липами… Какой дурак! Придет же такое в голову… Но как все-таки мне плохо!.. Неужели так будет всю ночь? Мне не пережить эту ночь.
— Старайся не думать о своей руке. Потерпи, мой хороший! Ты отвлекайся на что-нибудь.
Я потерплю!.. Но зачем она, зачем она говорит: мой хороший. Так нельзя, это же стыдно. И все-таки как хорошо, что она пришла и говорит это!
— Теперь ты уже выздоравливать начал… с каждым часом будет лучше и лучше. Тебе только перетерпеть эту ночь, а потом даже забудешь о всех своих страданиях.
Она долго утешала меня, рассказывала что-то очень тихо, словно воркуя, даже смеялась, и я забылся сном. Это был уже именно сон, а не забытье.
Где-то посреди ночи я проснулся; ни медсестры, ни нянечки, ни Вари не было рядом — все спали, а мне уже не до сна. И встать я не мог, и ничего не мог сделать с той пронзительной болью, которая терзала мою руку. Будто ее изгрызли всю до самой кости. Я корчился, ища такое положение тяжелой, закованной в гипс руке моей, чтоб можно было как-то стерпеть. Казалось, все дело в том, что рука неправильно легла. Но любое, даже легкое шевеление отзывалось во мне, совершенно обессиливая меня и покрывая лицо испариной. Я было застонал, но то ли Макар, то ли Колька Рыжий приподнялся и спросонок проворчал что-то осуждающее. Я крепко сцепил зубы и только катал головой по подушке.
Вот когда я познал ту степень страдания, которая повергала меня в отчаяние и превратила в совершенно жалкое существо! Какой глупой и никчемной казалась теперь моя былая фантазия, которой тешил себя когда-то, воображая, как подвергают меня пыткам и как потом ведут на площадь, где я должен красиво умереть.
Я плакал от мук своих, а ночи, казалось, не будет конца, и когда пришел в совершенное отчаяние и у меня уже кончились душевные силы, тихо отворилась дверь в нашу палату и колясочка неслышно вкатила Варю. Она поймала мой взгляд и приблизилась, с опаской оглядываясь на дверь и на спавших.
— Ну что, миленький? — услышал я ее шепот. — Как ты живешь? Очень больно?
Я признался:
— Очень…
— Боже мой, как мне жаль тебя! И так обидно, что ничем не могу помочь. Клянусь, взяла бы половину твоей боли себе, по-братски, то есть по-сестрински, но — увы! — никак.
Я постарался улыбнуться — не знаю, что у меня из этого получилось.
— Борис Иванович сказал, что операция твоя прошла очень удачно. Говорят: косточки молодые, живо срастутся где надо, и что самое главное — основной нерв удалось не потревожить, так что локтевой сустав у тебя станет лучше, чем у всех здоровых. Знаешь, он прекрасный хирург — наш Борис Иваныч, просто чудеса делает в операционной! Однако с тобой часа три возился, уж я ждала-ждала — измучилась, ожидая…
— Где ждала?.
— В коридоре. А потом, гляжу, везут тебя. Что поделаешь: природа так устроила, что исцеление не дается без боли. Потерпи, мой хороший, мой милый…
Никогда и никто не говорил мне таких ласковых слов, даже мать. Мне и неловко было, и отрадно.
— Ты рассердился на меня тогда? Я дура такая… Зачем затеяла дурацкий разговор! Ты прости меня. Больше не буду. Ты обо мне плохо не думай.
Она гладила мои волосы и продолжала мягко, будто воркуя:
— Вот выздоровеешь… поедешь в свою деревню… А там сейчас снега, морозы! Снег под луной, заячьи следы на снегу… Волки, наверно, воют по ночам, а? Бывают у вас волки?
— Еще бы! — сказал я благодарно.
— А ты их видел?
Я кивнул.
— В лесу?
— Зачем в лесу! Они больше кусты любят, опушки… Мы на лыжах шли из школы, а они по ручью бежали… Ручей под снегом, но кустики торчат — вот они вдоль этих кустиков, целая стая, друг за другом… Ну, от нас не очень близко.
— Испугались вы? — почему-то обрадовалась Варя.
— Не очень. Если б я один! Но нас было восемь человек.
— На лыжах… Я уж забыла, какой лес… поле… то есть помню, конечно, но так давно не видела, что уж и не верится, будто они где-то есть. Какой ты счастливый, Митя!
Это я-то счастливый! Мне так плохо, и я — счастливый! Я сломал руку, стал калекой и… Хотя, что же, пожалуй, если посмотреть с ее стороны…
— Расскажешь мне потом, когда немного выздоровеешь, ладно?
— Про волков?
— Про все… Я ведь никогда не видела деревни… не знаю, как там живут, и вообще. То есть видела когда-то, но теперь все как в тумане, словно это сказка была…
Конечно, я расскажу ей, о чем разговор! Вот только рука, а то бы и сейчас…
Варя и еще говорила в том же мечтательно-задумчивом тоне, но я отвлекался, словно проваливаясь куда-то. Все-таки не до разговоров мне было в ту ночь, и она понимала это.
— Ничего-ничего, Митя. Тебе трудно разговаривать — я буду говорить, а ты слушай. Хочешь, почитаю стихи?
Не помню, читала ли она в этот раз стихи. А потому не помню, что положила она мне на лоб свою руку, свою прохладную руку, ласковую руку, и я тотчас успокоился и заснул.
Через какое-то время проснулся — Варя сидела рядом.
— Ты бредил, — сказала она, грустно улыбнувшись. — Но это во сне, а не в беспамятстве. На поправку пошел, родненький мой… Спи-спи…
И я опять уснул.
К утру боль не утихла, но оттого, что стало светать и кое-кто из ребят шевелился, уже переговариваться начали в палате и в коридоре послышались шаги, — от всего этого стало мне вроде бы полегче.
Шлепая босыми ногами по полу, подошел заспанный Макарка и с любопытством уставился на меня. Встретив мой взгляд, сказал:
— Смотрю вот: еще живой или уже мертвый.
Теперь я рад был и Макарке, как был бы рад любому человеку, кто подошел бы ко мне поговорить; хотел я улыбнуться пузанку, но не смог, только облизнул сухие губы.
— Тебя вчера привезли — ну совсем как мертвец, — сказал Макарка. — Белый-белый и не шевелился… И даже не дышал.
— Не ври, — сказал я ему, чувствуя некоторое душевное облегчение.
— Не дышал! Уже все, помер. Колька, скажи! А потом опять задышал.
— Отойди от него, чего пристал! — проворчал Ромка со своей кровати. — К тебе приставали, когда с операции привезли?
— Коля, чего он!
Рыжий сонным голосом:
— Я вот сейчас его костылем!
Жизнь продолжалась точно так же, как и вчера, как и позавчера, словно ничего не произошло.
— Ты завтрак есть будешь? — спросил меня Макарка.
— Нет.
— Отдашь мне кашу?
— Бери.
— А компот?
Я готов был уже задобрить его и компотом, лишь бы он постоял возле моей кровати, поговорил со мной.
— Компот — нет. Я пить хочу, Макар.
Ромка тотчас предложил:
— Принести воды?
— Давай.
— Я сейчас…
Он живо вернулся, но меня опять замутило, и я отвел его руку со стаканом.
Вошла медсестра — не Виктория, другая, — поторопила:
— А ну, быстро вставайте! Скоро завтрак да обход!
Каждому сунула под мышку градусник, на меня посмотрела внимательно:
— Ну, как у нас дела?
Минут через пять, глянув на мой градусник, весело сказала:
— Почти нормальная. Молодец! Выздоравливаешь.
Но как болела рука! Как она болела!.. Казалось, локоть раздавлен и превращен в кровавое месиво — в нем кричала каждая жилочка! Я не знал, куда положить руку, куда передвинуть, чтоб хоть немного поуспокоить.
А между тем все шло своим чередом, как в обычное утро: тетя Поля проворно прибрала в палате, умыла Витю, помогла убрать постели тем, кто сам не мог управиться; из коридора слышались бодрые голоса и шаги; в урочное время к нам в палату въехал стол на колесиках: привезли завтрак.
Все эти хлопоты сами по себе не приносили мне облегчения, зато отвлекали мое внимание, и я меньше сосредоточивался на боли; утром было все-таки легче, нежели ночью!
Ничего не досталось Макару от моего завтрака: тетя Поля сама кормила меня с ложки, и все притязания соседей на мой бульон, поданный только мне одному, отвергла со всей решительностью. А я ел с отвращением; однако, поев, почувствовал себя значительно окрепшим, готовым терпеть и далее.
Я даже собрал все силы и встал, намереваясь самостоятельно добраться до туалета: нельзя же допустить, чтоб нянька приносила утку! Любой ценой, но надо обойтись без этой стыдной для меня нянькиной услуги.
Ни одну драгоценность в мире я не берег бы так, как мою забинтованную руку. Ступал, словно по тонкому-тонкому льду и чтоб, избави бог, не встряхнуть ее; малейший толчок пятки о пол отдавался жаркой болью, от которой спина покрылась испариной.
Я прошел мимо Ромкиной кровати и остановился, не в силах двигаться дальше; голова закружилась, я совершенно ослаб. Ромка помог мне вернуться назад. Это путешествие тяжело далось мне, а за подвиг сей заслужил я строгий окрик няньки да столь же строгий выговор медсестры.
Начался врачебный обход, а с ним и обычные фокусы Макара: он притворился больным и с кровати не вставал, стонал. Когда подошли к нему, пузанок попросил:
— Борис Иванович, нагнитесь, я вам что-то скажу.
Хирург нагнулся, и Макар обнял его за шею, поцеловал.
— Ну, будет, будет, — проворчал Борис Иванович, хотя такое поведение подлизы ему почему-то понравилось.
— Миленький Борис Иванович, отпустите меня домой.
— Скоро, скоро, — пообещал тот.
— А когда?
— Потерпи немного.
— Борис Иванович, пригнитесь, я вам еще что-то скажу, очень важное.
Но во второй раз этот номер ему не удался: хирург отвернулся от него.
— Ну а как наш оперированный?
Борис Иванович остановился у моей кровати.
Медсестра тихонько доложила ему что-то, он удовлетворенно кивнул:
— Ну вот видите!
Я догадался, что она не стала жаловаться ему на мое самовольство, а сказала только про температуру.
Хирург немного приподнял мою больную руку, и я только теперь заметил, что кровь ржавым пятном проступила через гипс, то ли это еще ночью, то ли теперь, после моего путешествия до Ромкиной кровати.
— Как спал? — бодро спросил он меня.
— Хорошо, — сказал я сухим ртом.
— Молодец. — Тронул мой лоб ладонью и вынес окончательное решение: — С этим все в порядке.
Борис Иванович отошел, а сердце мое взыграло: выздоравливаю, выздоравливаю!
Следующей ночью боль уже не так сильно мучила меня, однако уснуть я не мог и маялся на кровати, блуждая воспаленными глазами по палате. Опять все спали, безучастные к моим страданиям, а ночь казалась бесконечной. А что Варя — она действительно приходила ко мне прошлой ночью или это мне пригрезилось?
«Хоть бы пришла теперь!» — молил я. И тут — о радость! — бесшумно открыв дверь, Варя вкатилась на своей колясочке, устроилась рядом, положив мне на плечо свою невесомую руку:
— Ну что, миленький? Как ты? Больно?
— Ничего, — крепился я. — Теперь уже лучше.
— Терпи, Митя… Шекспир сказал: как жалок не имеющий терпенья!.. А имеющий — это уже я говорю — победит и болезни, и всякие беды. В таких вот передрягах и закаляется человек. В них-то и видно, кто из нас чего стоит. В терпении — мужество и подвиг, Митя, ты это запомни.
Я попросил ее рассказать что-нибудь, потому что говорить мне самому было тяжело и лучше бы слушать.
— Ах, Митя, чем тебя развлечь? — сказала она с глубоким вздохом. — Много ли я видела в жизни своей! У меня в прошлом ничего интересного, одни больничные палаты.
В тот раз она мне рассказывала о себе.
— Мама моя была портниха, а папа военный. Жили мы все время на колесах, то есть переезжали с места на место, а перед войной оказались в Киеве. Эвакуировались спешно — папа пришел на вокзал проводить, пробыл с нами одну минуту. Я тогда такая глупая была: разобиделась на него за это, не захотела обнять, поцеловать. А больше его не видела…
Она долго сидела задумавшись, потом продолжала отрывисто:
— Мы ехали сначала в поезде, нас бомбили. Потом шли пешком: мама, сестренка и я. Сестренку младшую ввали Машенькой, ей было пять лет… А у мамы коса длинная-длинная, как у девушки… они обе умерли у меня на глазах… на переправе через какую-то реку. Немцы стали обстреливать переправу… а народу было много, паника, меня вдруг подбросило вверх, как пушинку, ударило в спину… Очнулась — мама с сестренкой умирали рядом, а я не могла двигаться, не могла им ничем помочь…
Она уехала от меня к окну, а потом, немного успокоившись, вернулась.
— Давай лучше о чем-нибудь другом…
— Давай, — поспешно согласился я.
— Расскажи мне про твою деревню, Митя! Потихоньку, как сможешь.
Что же я ей расскажу? Ни метро, ни эскимо, ни многоэтажных домов, ни трамваев, ни Спасских башен, ни радио, ни электрички, ни… о чем рассказывать? Вот уж диво какое — деревня.
— Именно диво, Митя! Ведь у вас там все такое необыкновенное, все не так, как в городе, и особенно в больнице. Дворы, сараи, огороды… лошади, коровы, петухи…
Мне верилось с трудом: она не знала ничего. То есть ничего самого обыкновенного. Мне показалось это настолько странным, что я улыбнулся, а Варя была как будто смущена.
— Ну вот, например, как запрягать лошадь, не знаешь? — спрашивал я. — И что такое рига или вот омшаник? И не знаешь, зачем нужно отбивать косу, ставить снопы в суслоны, класть сено в копны?
— Нет, Митя, — печально качала она головой. — Откуда!
Я понял: она жила в больнице, как рыбка в аквариуме, как птица в клетке. Она уже забыла, что есть воля. То есть она знает об этом, конечно, а сама почти не помнит.
— И не представляешь, например, где дрозды вьют гнезда? И как из лягушачьей икры вылупляются головастики? И какую траву можно есть, а какую нельзя? Неужели ничего?
Я мог задавать ей еще сто подобных вопросов — тысячу! — и на все она отвечала бы:
— Нет, Митя. Не знаю, не умею, не ведаю.
И я стал рассказывать все подряд, что приходило на ум: чем отличается омшаник от амбара, что садят в огороде, как устроена рига, конюшня, какие бывают у избы наличники, что такое дранка на крыше, застреха у двора, притолока у двери, зачем стелют под августовские росы лен, как ловят утонувшее в колодце ведро, где селятся галки, ласточки и грачи… Насколько мне было удивительно, что она ничего этого не видела и не знает, настолько Варя дивилась всему, что я ей объяснял.
— Погоди, погоди, Митя! — то и дело останавливала она меня. — Вот ты сказал: как войдешь в избу, так сразу варежки в печурку… Но ведь там угли!
И я растолковывал: печурка — это выемка в боку печи, она и сделана, чтоб в ней варежки сушить. А в объяснениях моих мелькало: голбец, шесток, жара́ток, матица, грядка (не та, что в огороде, а та, что в избе!), залавок… И любое из названного я тоже должен был ей объяснить.
Я увлекся, и мы проговорили довольно долго.
— Все, Митя, хватит. Тебе пора спать. Спи…
И я, успокоенный, уснул.
Так началось мое выздоровление.
Едва я окреп настолько, что уже начал вставать, наши беседы с Варей участились, мы проводили вместе все свободное время. Поскольку ни у меня в палате, ни у нее мы не могли остаться вдвоем, то удалялись неизменно в то помещение с диванами, откуда уходили в одну и другую стороны больничные коридоры и была широкая дверь на лестничную клетку.
Обычно наше свидание начиналось так: Варя появлялась в дверях нашей палаты и громко звала:
— Митя, пойдем гулять!
Это и означало, что мы отправимся в диванный зал.
— Жених и невеста, — дразнился Макарка. — Целоваться пошли!
Но теперь это меня не задевало: после перенесенной операции я стал взрослее и снисходительнее.
Прочие калеки молча провожали меня глазами. Я чувствовал на себе их завистливые взгляды, и мне становилось даже неловко за свое столь выгодное положение. Но чем я мог им помочь? Пусть и они гуляют со своими «невестами», как я с Варей! А те разговоры, что у нас с нею, нельзя делать общими — это был бы уже базар, а не задушевные беседы.
Однажды она позвала меня и, глядя, как я иду к ней, стала читать шутливо, прямо из коридора:
— Он страшно бледен был и худ и слаб, как будто долгий труд, болезнь иль холод испытал…
А я подхватил, уже выходя в двери:
— Он на допрос не отвечал и с каждым днем заметно вял. И близок стал его конец…
Она оживилась, ехала рядом, говоря напевно:
— …тогда пришел к нему чернец с увещеваньем и мольбой; и, гордо выслушав, больной привстал, собрав остаток сил, и долго так он говорил… Что он говорил, Митя? Ну-ка?
Она не ожидала, что я знаю «Мцыри» Лермонтова наизусть, а мне приятно было ее этим удивить, и я охотно отвечал:
— Ты слушать исповедь мою сюда пришел, благодарю. Все лучше перед кем-нибудь словами облегчить мне грудь…
— Браво! — закричала она и захлопала в ладоши — словно птица захлопала крыльями.
В диванном зале мы устраивались возле окна.
— Итак, я готова выслушать твою исповедь.
— Но людям я не делал зла, — возразил я ей, — и потому мои дела немного пользы вам узнать, — а душу можно ль рассказать?
— Какой ты славный парень! А ведь я тебя сразу угадала — говорю себе: о, этот мальчик непростой! Наверняка он стихи любит, и уж конечно, Лермонтова. Видишь, я не ошиблась. А знаешь, почему я догадалась, Митя? У тебя очень осмысленное лицо. Осмысленное — значит, не просто со смыслом, а гораздо больше. Ну ладно, не смущайся, не буду так говорить. Давай продолжим, а? Как там дальше? Или забыл?
Как же я мог забыть!
— Я мало жил и жил в плену, таких две жизни за одну, но только полную тревог, я променял бы, если б мог!
Покачав головой, она выразила свое удивление: мол, ай да память! Ей явно хотелось сказать что-нибудь в похвалу мне.
А память у меня самая обыкновенная: дело в том, что в нашу сельскую школу дорога длинная, часа полтора туда и столько же обратно; выходишь из дома — книжку за пазуху; не только «Мцыри», но и «Цыганы» с «Полтавой» Пушкина прочитаешь вслух и полю, и лесу, и лугу. Раз прочитаешь по книжке, два по книжке, а на третий раз уже наизусть. За чтением не заметишь, как все пять километров уже позади.
Некоторое время мы с Варей так и проверяли друг друга: я читал наугад две-три строчки — она продолжала, или наоборот. И случалась у нас с нею в этом занятии заминка, словно ехали-ехали по ровной дороге, да вдруг споткнулась лошадка, приостановилась.
— Я никому не мог сказать священных слов «отец» и «мать», — начала было Варя с жаром, и голос ее вдруг пресекся.
Я не сразу понял причину — думал, что она забыла это место, и поспешил на помощь:
— Конечно, ты хотел, старик, чтоб я в обители отвык от этих сладостных имен, напрасно: звук их был рожден со мной. Я видел у других отчизну, дом, друзей, родных, а у себя не находил не только милых душ — могил!..
И тут до меня дошло: не надо было читать это место…
Но Варя уже овладела собой и продолжала твердым голосом, только вроде бы для себя одной:
— Тогда, пустых не тратя слез, в душе я клятву произнес: хотя б на миг когда-нибудь мою пылающую грудь прижать с тоской к груди другой, хоть незнакомой, но родной.
Она замолчала, молчал и я…
О такой минуте сказано: тихий ангел пролетел. Тихий ангел успокоил и ее руки — они теперь лежали у нее на коленях, словно отдыхающие птицы.
Однажды Ромка пришел ко мне в диванный зал и, оглядываясь, сообщил:
— Они подложили тебе под одеяло грелку с водой.
Я был занят чтением и не сразу уразумел, что он такое говорит.
— Не соображаешь? Грелка едва-едва заткнута, от пробочки к ножке кровати протянута бечевка, заденешь, дернешь — вода и прольется. Значит, не они будут виноваты, а ты сам. Понял теперь?
— Ладно, — сказал я Ромке. — Спасибо, что предупредил.
— Только ты не выдавай меня.
— Да не бойся ты их!
— Я не боюсь.
Он ушел с таким видом, словно выполнил важное задание.
У себя в Тиунове мы тоже устраивали такие штуки: укрепишь кружку с водой над дверным косяком, от нее ниточка вниз и поперек двери — и зовешь кого-нибудь из окна: иди, мол, заходи. Тут должно быть все очень точно рассчитано: когда вбегающий — именно вбегающий, а не входящий — оборвет ниточку и где именно в это время будет находиться его голова, чтоб вода пролилась не зря, а с толком, да чтоб при этом не стукнуло его пустой кружкой…
Но ведь это все детские игры, развлечение для мелюзги!
Я вернулся в палату не сразу, чтоб на Ромку не падало подозрение. Калеки делали вид, что не смотрят на меня, некоторым это давалось нелегко. Макар сидел аж багровый от сдерживаемого смеха, и я видел, как Колька Рыжий погрозил ему кулаком.
Подойдя к своей кровати, я красноречиво уставился на бечевку, проследил, откуда и как она протянута, сунул руку под одеяло, нащупал грелку и вытащил ее, завинтил пробку.
— Ну что? — сказал я, посмотрел на Кольку Рыжего и на всех прочих по очереди. — Норовите исподтишка? Из-за угла да из кривого ружья, да?
Никто мне не ответил, и вопросы мои этак повисли в тишине.
— Я говорил вам, ребята: не надо, — негромко произнес Витя, по своему обыкновению лепивший что-то.
— Если б ты не разрешил им, они бы этого не сделали, — сказал я ему. — Нечего прикидываться!
— Вон кто предал! — Черный указал на Ромку. — Он наябедничал Вороне.
— Ничего он мне не говорил, — вступился было я, но тут Ромка перебил меня:
— Да, сказал. Ну и что? Я ему друг, а не вам. Вот так.
Противники наши были озадачены. Они стали шушукаться, мы ждали, но напрасно, все успокоилось.
Однако некоторое время спустя, опять вернувшись из диванного зала, я застал такую картину: с самым грозным видом Макар толкал Ромку в живот кулаком; Ромка стоял, обиженно потупясь, и не защищался.
— А ну поддай ему еще! — говорил Колька Рыжий, сидя на своей кровати и постукивая костылем. — А то он что-то косо на тебя смотрит. Видишь, как ощетинился — даже волосы на загривке дыбом. Поддай ему, Макар!
— А чего ты маленького-то науськиваешь, как собаку! — сказал я, входя.
— Во! — оживился Колька. — А ну, Макар, и этому тоже полагается. Он тебя собакой назвал.
Ромка, ободрясь, тотчас дал Макару подзатыльник; пузанок отбежал от него, скривился, глядя то на Кольку, то на Витю; но что-то никто не спешил за него вступиться. Макар уже сообразил, что в палате два лагеря, и чей лагерь сильнее, это надо срочно решить, чтоб вовремя переметнуться на сторону сильных.
— Ты подойди и сам дай, — предложил я Рыжему.
— Во, слыхали?! — обратился тот к Вите и Кольке Черному; но один из них, как всегда, лежал и не мог встать, а другой посмотрел на меня грозно, однако же драться ему явно не хотелось.
— Да ты ведь хитер, — продолжал я все уверенней, — сам боишься, только других подзуживаешь. А это знаешь как называется? Подлость это, вот что.
— А чего мне бояться! — заорал Колька, вставая.
Потому заорал, понял я, что на испуг решил меня взять. Он поковылял ко мне, говоря:
— Хошь, врежу костылем?
Где уж было ему врезать! На одной-то ноге… Толкни — и упадет.
— Давай, — разрешил я. — Ну!
— Врежу — не встанешь, — сказал он, остановившись передо мной, но голос его прозвучал неуверенно.
Тут Ромка ко мне подошел, встал рядом.
— Отойди, Ром, — сказал я. — Мы один на один. Мне интересно, как он костылем воевать будет.
Противник мой оглянулся, ища поддержки.
— Тоже мне вояка! — я смерил его взглядом. — Много ли тебе надо-то! Пихну — и загремишь своими костылями. Так что сиди и помалкивай.
Я стоял к нему левым плечом, оберегая правую: она к тому времени уже почти не болела, закованная в гипс, но бередить ее не дай бог.
Колька Черный то ли озадаченно, то ли злорадно молчал.
— Башку размозжу, — пробормотал Рыжий и поковылял назад, к своей кровати.
— Не трогай его, Колька, — сказал Витя негромко, но отчетливо. — Вы не знаете, чего я знаю он ненормальный.
Я не успел сказать ему «Сам ты ненормальный!», потому что услышал, как Витя договорил с торжеством:
— Ворона — лунатик. Понимаете?
И к нему, и ко мне живо обратились все лица нашей палаты лунатик — это что-то новенькое! Кому другому не поверили бы, но Витя таким значительным тоном это сказал!
— Я нынче ночью не спал и видел, как он встал и бродил вот тут в проходе, — объяснил он, глядя на меня уличающе. — Да еще при этом бормотал что-то, вот только я не разобрал…
Мое смущение заметили все.
— И при этом еще кого-то ловил вот так руками, — добавил Витя, — наверно, для пущей убедительности.
Есть среднее состояние между сном и явью, которому я, увы, был подвержен: очень-очень редко, но все-таки случалось, что я иногда блуждал по ночам. То есть вот и дома бывало: встану очень тихо, так что мама не услышит, и отправлюсь гулять — хожу по избе, а то и на улицу выйду… Если меня не спугнуть, то я потом вернусь и смиренно улягусь в постель — и ничего-ничего не помню потом из того, где был, что делал. Тут есть что-то очень стыдное, как в сумасшествии. Верно ведь?
Кто вселяется в меня, спящего? Кто мною управляет в минуты ночных странствий? Почему именно мною, а не кем-то другим? Чего мне ожидать от этого в будущем?
Я так боялся, что мои ночные хождения повторятся и здесь, в больнице! И так надеялся, что такого не произойдет в больничной-то обстановке! Значит, все-таки произошло.
— Лунатики любят ходить по крышам, им нужна луна, — продолжал Витя. — Я подумал: интересно, как он полезет в форточку? Но Ворона ее не нашел, только погладил рукой по раме, а носом потыкался в стекло.
— Потом еще погулял немного и лег на кровать, уснул…
— А глаза у него были открыты?
— В том-то и дело, что закрыты! Он так и ходил спящий. Понимаете? Мне жутко стало.
Макар не сводил с меня взгляда, в котором было детское любопытство и испуг: лунатик… любит ходить по крышам… Слушая рассказ Вити, он даже рот открыл от такого усердия.
— Закрой рот, муха влетит, — сказал я ему.
Колька Черный мрачно улыбнулся, словно нашел разгадку всему, а Ромка смотрел на меня сочувственно, даже соболезнующе: он поверил, может быть, скорее всех, что я действительно лунатик, то есть сумасшедший.
— Надо Варваре рассказать, — решил Витя. — Пусть она его опасается.
— И Виктории! И Борису Ивановичу! — заорал Макарка.
— Нет, им пока ни слова. А то они сделают укол, и он перестанет лунатить. А мне интересно наблюдать, я все равно по ночам не сплю.
Колька Черный захохотал и запрыгал на своей кровати, повалился:
— Ха-ха!.. Сумасшедший! Тронутый-свихнутый, буйно помешанный! Поглядите на сумасшедшего — вон он!
Я разозлился и сказал Вите, что раз он лежачий больной, его не трону, но нечего пользоваться этим! Что же касается всех прочих… тут я быстрым шагом подошел к Кольке Черному:
— А ну, вякни хоть один раз, что я тронутый, свихнутый! Ну, давай, вякни!
Он молчал.
— Вякни, ну!
Колька крутил головой, как грач, которому подбили крыло и тот не может улететь: то на Рыжего Кольку посмотрит, то на лежачего Витю. Но никто не мог помочь ему в эту минуту! Вид мой никому не обещал ни чего хорошего.
Выждав длительную паузу, я отошел от него. В палате воцарилась напряженная тишина.
— Значит, так, — распорядился Витя негромким голосом. — Не разговариваем с Вороной. Как будто его здесь и нет.
— Совсем? — тихо спросил Макар.
— Совсем! Мы объявляем ему бойкот. Раз он на больного человека может так…
Пришлось напомнить, что я такой же здесь больной, как и они все.
Витя не обратил на это внимания, и все дружно от меня отвернулись. Даже Ромка сидел потупясь.
Они все-таки сообщили Борису Ивановичу о моих лунатических похождениях, тот бегло посмотрел на меня и ничего не ответил. Это означало, что такие пустяки не стоят его внимания. После врачебного обхода напомнили о том же Виктории, но и она отнеслась безразлично, просто приказала всем спать по ночам крепче, а не подглядывать друг за другом.
Тогда они наябедничали Варваре.
— О! — воскликнула она. — Как интересно! Ты, Митя, ничего мне об этом не рассказывал. Знаете, мальчики, о чем это свидетельствует? А о том, что Митя у нас обладает очень чуткой нервной системой. Понимаете? Это означает, что он не простой человек, а очень даже одаренный — из него выйдет или художник, или композитор, или поэт.
Вот уж это было совсем неожиданно. Мою несчастную особенность мне же и поставила она в заслугу!
— Из лунатиков даже нормальный человек не получается, — возразил Витя строго, — не то что художник да композитор.
На это Варвара сказала, что он глубоко заблуждается, потому что все выдающиеся люди — или лунатики, или сумасшедшие.
— Посудите сами: разве может нормальный человек сочинять небылицы про выдуманных им же самим людей да еще и проливать над ними слезы?.. А между тем как раз их-то выдумки нам и нужны.
Она говорила о том, что люди особенные воспринимают мир не как все, видят и слышат такое, чего прочие не видят и не слышат и тем самым помогают так называемым нормальным людям, делают их жизнь богаче. За это-то им и благодарны все, за это-то им даже памятники ставят. К их числу, по мнению Варвары, можно, мол, отнести и меня, поскольку я обнаружил столь чуткую нервную систему. Может, конечно, и ничего из меня не получится, если я, Митя Всеславин, не осознаю своей роли, если уклонюсь от великого труда над самим собой. А это было бы жаль.
Примерно так она говорила, а я понимал, что это не что иное, как великодушная защита меня от подлых подозрений и обвинений, и был неизмеримо благодарен ей.
— Не обращай на них внимания, Митя, — сказала она мне в заключение, — им скучно, вот они и развлекаются. А вообще ваши мальчишеские распри мне неинтересны.
О чем мы беседовали с нею, опять удалившись в диванный зал? Да о моей родине, конечно.
— Расскажи мне… Ну, вот хотя бы про то, как тебя угораздило сломать руку. Ты говорил, что это случилось на молотьбе. Что это такое — молотьба? То есть я знаю, конечно, но так мало! Растолкуй подробно, чтоб я могла себе это представить.
Молотьба…
Чтоб рассказать о ней, следовало начать с того, как жарким июльским днем начиналась жатва.
Собирались жницы на краю ржаного поля, бригадирша определяла каждой по полосе, колышки-метки по краю вбивала, чтоб не перепутали эти полосы. На материной метке писали «ВСЕСЛА» — Всеславина, значит, Полина Артемьевна.
«Ну, господи, благослови!» — скажет жница, наклонится, заберет в горсть ржи и снизу серпом — вжик! — и еще заберет, и еще, сколько рука сможет.
— Вот у моего отца, мама рассказывала, была горстища! Он мог забрать и в ладонь, и вот так между пальцами… Сразу — полснопа!
— Погоди, Митя, разве мужчины тоже жнут?
— Мама говорит: настоящий мужик все должен уметь делать. А иначе он и не мужик вовсе.
Полную эту горсть, разгибаясь, поддерживая серпом под колосья, жница поднимет, чтоб отделить от еще растущей ржи, и положит на землю. И снова серпом в правой руке под левой — вжик! — и положит новую горсть вместе с первой. И так пока не наберется сноп. Тогда скрутит соломенный поясок — я показал Варе, как это делается, — и туго вяжет сноп. Ну вот, один есть, теперь второй…
— Погоди, Митя, ты не спеши, — говорила Варя. — Ты рассказывай подробно не только про эту работу, но и что происходит вокруг.
— Жаворонки поют, — вспоминал я. — Кузнечики стрекочут… Во ржи васильки тут и там выглядывают. Ты знаешь такие цветы?
— Знаю. То есть видела на картинке.
— Ну вот, это же сорная трава — васильки. Их очень много, а любуются ими только сдуру. Нормальные-то люди их ругают.
— Да, да, — кивала Варя. — И среди людей так: бывают очень красивые, но бесполезные или даже вредные… А скажи вот что: женщины за работой переговариваются? Или, может быть, поют? И чем пахнет в поле, Митя, когда жнут? Как это все представить?
— Разговаривают. А пахнет на жнитве… сухой землей, рожью, то есть ржаной соломой… еще, пожалуй, молочаем… А то и навозом, если ветер подует со скотного двора, — добавил я не без насмешки.
— Земля сухая, да? Солома колется?
— Колючек много. Не будешь же выбирать каждую колючую травину — вот и попадается. Руки, конечно, исцарапаны да и в мозолях… За день так понагибаешься да понаклоняешься, да на жаре-то, — по ночам мама плачет: болят руки и спина.
— Да, да, — сочувственно кивала Варя и морщилась от боли. — Рассказывай, рассказывай…
— А потом, — говорил я, — снопы ставят в суслоны или складывают в крестцы.
— Я видела, — обрадовалась Варя. — Кажется, у Венецианова, у него много про жниц. Суслоны — это такие шалашики из снопов, верно? Комлями вниз, колосками вверх.
— Да, так они стоят, дозревают. А уж потом их везут на ток. Знаешь, как трудно сложить воз из снопов! Они расползаются, как живые. Чуть телега попадет в колдобину — можешь съехать на землю вместе с возом.
Варя засмеялась.
Снопы возили с поля в августе и складывали возле тока в скирды — это значит, огромные такие стога, высотой с дерево. Складывать скирды у нас в деревне умели двое или трое: дело непростое.
И вот в конце сентября или даже в октябре в Тиуново пригоняли колесный трактор с молотилкой — мы, мальчишки, встречали их на околице и уж не отходили. Молотилку ставили возле скирд на току, сколачивали из досок широкий стол — по которому двигать снопы в молотилку, надевали на шкивы трактора и молотилки широкий ремень, с помощью которого, собственно, и передавалось движение молотилке, и долго-долго заводили трактор. Он надсадно кашлял, вздрагивал, выплевывал клубы черного дыма из трубы вверх, потом, разозлясь, словно взрывался — следовала очередь оглушительных выстрелов, и утихомирясь, рокотал уже ровно, трудолюбиво.
Работы хватало и взрослым, и подросткам. Одни разбирали скирды, другие подтаскивали снопы к столу, третьи вилами откидывали обмолоченную солому, четвертые оттаскивали мешки с зерном, взвешивали на весах, отвозили в амбар. Еще кто-нибудь отгребал полову, укладывал солому в омет…
— А что такое полова, Митя?
Я объяснял.
Пыль стояла над работающей молотилкой, трактор оглушительно рокотал, сам председатель дядя Осип Буквицын матерился увлеченно:
«Давай-давай! Шевелись, растак-перетак!»
Он стоял на главном месте, перед молотильным барабаном — ему придвигали снопы, он одним взмахом острого ножа взрезал поясок и совал снопы, совал в ненасытную пасть молотилки.
— Ты мне поподробней, Митя, поподробней: какие звуки, чем пахнет, что случается…
А что случается! Вот иногда какой-нибудь дурак вроде меня руку сломает.
— Распочинали мы новую скирду, я влез на самую верхотуру, сбрасывал снопы… и вот сам не знаю как — я оттуда вниз головой — а внизу тележное колесо лежало, я на него…
— Ладно, Митя, не надо об этом, — сказала Варя, увидев, что я опять пережил свое несчастье. — Расскажи что-нибудь еще про вашу деревенскую работу.
Да, молотьба… Без передыху и час, и два, и три… Уж просто валишься с ног.
«Пе-ре-кур! — командовал Буквицын и махал рукой тем, кто его не слышит. — Стой! Стой, говорю, так-перетак!»
Трактор, поперхнувшись, приглушал свой натужный рокот; молотилка замирала; с минуту еще все вяло двигалось тут и там, люди усаживались. Наступала желанная тишина. Относительная тишина, конечно: трактор-то не глушили, а то потом намучишься, заводя.
Кто-нибудь приносил от колодца воды в ведре — пили прямо через край; лица у всех потные, черные от пыли, губы спеклись. Еще нам, мальчишкам, полегче: мы или на скирде, или волокушами отвозили солому — значит, на ветерке, непыльно; а каково у самой молотилки, вон хоть бы Буквицыну у барабана! Каково ему на одной-то ноге!
Какое блаженство — минуты отдыха! Разговор негромкий тут и там, вот уж кто-то и засмеялся; с одной стороны наносило дымком самосада, с другой — ароматом ржаного пирога с луком или ватрухи. Есть хотелось! Тут мать доставала заранее припасенную еду — вареные яйца вкрутую или просто чуть-чуть окропленный льняным маслом кусок хлеба. Вкуснота!
И так хотелось подремать чуток!
Но: «Подъем!»
И опять все двигалось, крутилось, клубилось… до самого вечера. А когда начинало смеркаться, приносили фонари — и чуть ли не всю ночь на току раздавались рокот тракторного мотора, грохот молотилки, крики людей…
— А под скирдами столько мышей! — рассказывал я, желая рассмешить Варю. — Соберутся со всего поля, мышат навыводят. Нижние снопы выбираешь — мыши так и шмыгают из-под рук, попискивают, разбегаются, прячутся под соседние скирды.
А уж когда молотьба заканчивается и выбирают основание последней скирды — то-то тут мышей! Тьма-тьмущая! Девчонки боятся, визжат и разбегаются тоже, как мыши.
Варя смеялась и, раздумавшись, говорила тихо:
— Да… Совсем иной мир… Как другая планета!
И мне больно было видеть ее лицо в эту минуту.
— Очень тяжелая работа, — добавлял я, чтоб она не шибко завидовала.
— Я согласна так работать, Митя, каждый день, лишь бы… Неужели я этого всего никогда не увижу? Не испытаю?
Помню, как благодарно отозвались во мне Варины слова, что, если судить по названию, деревня моя очень старинная: ей, мол, уже лет шестьсот или восемьсот, а может быть, даже и больше, и тогда она старше самой Москвы. Я высказал по этому поводу робкое сомнение, но затем лишь, чтоб услышать хоть какие-нибудь доказательства, а поверить-то хотелось, поверить-то я был готов.
— Не забывай, Митя, что все города начинались с деревень! — горячо убеждала меня она, и руки ее порхали радостными птицами по больничному халату на коленях, того и гляди запоют. — И наша Москва тоже. Да, да! И то еще имей в виду: отнюдь не все деревни захотели стать городами. Сколько их осталось деревнями на многие столетия! Так и живут поныне, а ведь они древнее городов. Вот скажи, откуда название вашей деревни? Ну? От слова «тиун». Что это такое, по-твоему? А вот что: в Древней Руси были чиновники, которые разрешали всякие споры между людьми, судили и рядили. Может быть, судебные разбирательства происходили именно в твоей деревне, потому она так и называется, а?
Просто замечательно, что мое Тиуново такое древнее! Конечно, оно старше Москвы! Почему бы и нет? Все города начинались с деревень, как дерево из семечка, как рыба из икринки, как река с родничка и ручья. Разве Варя не права?
Я был окрылен таким открытием — и чем больше думал об этом, тем больше воодушевлялся и готов был повествовать о своем Тиунове бесконечно.
Верно она сказала: Тиуново — целый мир. Я рассказывал о прудах, что цепочкой выстроились у деревни; о тополях и грачиных гнездах на них; о лошадях, которых закрепляют за нами, мальчишками, — гонять в ночное, вовремя поить, ставить в конюшню в жаркую пору дня; о том, как мы играем в лапту, бороним поле и возим сено или навоз… как разливается по весне наш ручей, превращаясь в реку… про старушку Прасковью, что крестится на восход солнца и поет молитвы вслух, и, конечно, про дядю Осипа Буквицына. Варя спрашивала меня про отца, но я всякий раз сбивался на дядю Осипа, поскольку про отца-то своего почти ничего не мог рассказать: мал был, когда он ушел на фронт. А дядя Осип с моим отцом дружили с детства, и потому мне казалось, что они похожи.
Варя и говорила и слушала очень увлеченно, только время от времени мгновенная гримаса боли искажала ее лицо и она прикладывала ко лбу и к вискам платок, как промокашку…
— Митя, — сказала она однажды в искреннем волнении. — Твоя деревня заслужила, чтоб добрая молва о ней разнеслась широко. Я уверена, что Тиуново этого достойно.
Она утверждала, что там уложилось немало замечательных человеческих судеб, каждая из которых достойна удивления и славы. История всей России, по мнению Варвары, прошла и через мою деревню, наверняка Тиуново оставило отпечаток в истории нашей страны. Это, мол, надо понимать… Она высказала еще то убеждение, что как подвиг простого солдата ничуть не уступает подвигу полководца, как они не умаляют друг друга — слава солдата и слава полководца, — а совсем напротив, взаимно поддерживают, возвеличивают, так и моя деревня достойна самой высокой чести наравне с Москвой: тут они — простая русская деревня и столица — не соперницы, а соратницы.
— Так что, Митя, на тебе лежит святая обязанность.
— Какая? — спрашивал я, уже догадываясь, что она скажет, но желая все-таки услышать.
— Почему это о Москве знают во всем мире, а о твоем Тиунове только там, на твоей родине? Это несправедливо. Разумеется, возвеличивая свою деревню, ты тем самым возвеличил бы Москву. Слава твоей малой родины умножит славу той, что с большой буквы. Ты помни всегда об этом, Митя.
— Но что я могу? — говорил я с замиранием сердца.
— Не знаю, Митя. Тут уж ты слушай свое сердце. У тебя вся жизнь впереди! Избери себе достойное поприще, чтоб приложить на нем все свои силы, и более того — чтоб было выше сил. В этом смысл существования человека, если, конечно, он настоящий человек.
— Что же я должен делать?..
— Трудиться! Изо всех сил! Во имя высокой цели, Митя…
Она умела говорить возвышенные слова. У меня голова кружилась от наших разговоров и сердце радостно билось. Она называла мне имена людей, совершивших жизненный подвиг, рассказывала о великих судьбах. Она будто спешила передать мне то, что знала, а болезнь ее останавливала, тогда Варя обессиленно замолкала и, помолчав немного, просила почитать стихи.
Однажды я прочел ей:
— Когда я унесу в чужбину, под небо южной стороны мою жестокую кручину, мои обманчивые сны, и люди с злобой ядовитой осудят жизнь мою порой, — ты будешь ли моей защитой перед бесчувственной толпой? О, будь!.. О, вспомни нашу младость, злословья жертву пощади, клянися в том! чтоб вовсе радость не умерла в моей груди…
Я часто читал эти стихи самому себе, стоя у окна, и тогда передо мной над крышами Теплого переулка появлялось столь милое мне лицо, сохранявшее, однако, весьма независимое и даже пренебрежительное выражение… Та, к кому я адресовался, выслушивала мое заклинание не радуясь и не огорчаясь, а на «ты будешь ли моей защитой?» молчала и разве что загадочно улыбалась.
— Боже мой! — вздохнув, сказала Варя. — Как же я сразу не сообразила, что у тебя уже есть кто-то! Мне надо было догадаться еще тогда, когда я при всех просила тебя поцеловать меня, а ты так рассердился!
Я молчал, несколько огорошенный: никак не мог предполагать, что она сделает такой неожиданный вывод.
А Варя стала очень печальна.
— И я знаю, какая она — та, которую ты любишь, — продолжала она горестно. — Я даже могу тебе о ней рассказать. Хочешь?
Я молчал.
— Ну, ростом она немного пониже тебя… полненькая такая, летом ходит в цветастом платье, зимой в шаленочке и пальто. На уроках сидит в кофточке теплой… по-моему, зеленой. Две косички заплетены вот так, на затылке, скобочкой… Волосы у нее светлые, не кудрявые, но — волнистые, особенно надо лбом.
Я смотрел на нее панически: рост ладно и косы тоже — догадаться нетрудно, а вот откуда Варя знает про зеленую кофточку и волнистые волосы?
— Ты ее очень боишься…
Я?! Боюсь?!
— …и из-за этого несколько раз обижал.
Было!
— Она очень задавастая, верно? Просто ни во что не ставит вашего брата… И что она ни наденет, все на ней хорошо, поэтому и самая нарядная в вашем классе… и в вашей деревне тоже. И не только ты влюблен в нее… Продолжать?
— Да ни в кого я не влюблен, все это твои выдумки, — рассердился я. — Больно надо мне это слушать! Даже читать не люблю про это, — мужественно заявил я.
— Само собой, — Варя опять вздохнула. — Такой у тебя возраст. Не сердись, Митя, и не бойся: я никому на свете не выдам твою тайну. Кстати, хочешь скажу, как ее зовут?
Я молчал. Она пристально посмотрела на меня и отчетливо произнесла имя.
Это было Ее имя!
Я не вынес, соскочил с подоконника и с сильно бьющимся сердцем быстрыми шагами вышел из диванного зала, скрылся в своей палате. Варвара смеялась мне вслед.
Моя любовь была пламенна и чиста. Она вся умещалась в рамках душевных порывов и исчерпывала себя в мире мечтаний, а счастье и горе рождались в этом мире из ничего и приходили, в сущности, беспричинно. А может, и причинно: достаточно ей было бросить на меня беглый взгляд, чтобы повергнуть в глупую телячью радость или, напротив, в мрачную безысходность.
Я утром вставал, обожженный радостью: опять увижу Ее! Я спать ложился с мыслью, где и при каких обстоятельствах видел ее в течение прожитого Дня.
Я каждый свой поступок оценивал ее глазами, а жизнь свою мыслил и далее выстраивать только под ее взглядом: удачи ли мои, несчастья ли мои — все применительно к ее отношению, ее восприятию.
Поскольку мы ходили в школу вместе, одной компанией, мальчишки и девчонки деревни Тиуново, я, помню, молил неведомо кого, бога ли, судьбу ли, злую ли силу природы, чтоб послано было нам какое-нибудь происшествие, чтоб какая-нибудь беда приключилась: стая волков выскочила, бандиты напали, небо обрушилось на землю… тогда мог бы я выказать перед нею свою самоотверженность, и мужество, и силу — иначе говоря, совершить подвиг, который выделил бы меня из всех окружающих ее людей.
Но волки, должно быть, не водились в нашем мирном колхозном лесу, а разбойничали в нем только мы сами, разоряя птичьи гнезда весной да отнимая у девчонок кринки или бидончики с земляникой летом; что же касается неба, то оно держалось прочно над нашей деревней. Мне не представилось возможности стать героем, о чем искренне жалею до сих пор; жажда подвига напрасно бушевала в моей груди: не всем везет на этом свете, не каждому подвернется случай отличиться.
Не совершив подвига, я угодил в Теплый переулок, в больницу… А уже начало февраля. Я не ходил в школу — и бог знает когда смогу ходить. Во всяком случае теперь уже ясно, что в седьмом классе мне суждено остаться на второй год, а поскольку школа наша — лишь семилетка, значит, в восьмом классе Она будет учиться уже в городе. Без меня. И ничего тут уж не поделаешь.
Коська Бармач каждый день может видеть ее, а я не скоро увижу. В эту пору, в февральскую вьюгу, когда дорогу переметет и она едва угадывается под снегом, он, Коська, идет впереди, он ведет за собой цепочку тиуновских школьников, а не я. И если ветер в лицо, тогда идущий следом прячется за спину Бармача… А что, если следом идет Она?
Я с мрачным видом простаивал у окна больницы и, будучи не в состоянии облечь в слова томившее меня чувство, упоенно повторял найденное Лермонтовым:
— Когда я унесу в чужбину, под небо южной стороны…
Но вот загадка из загадок: откуда Варя узнала Ее имя?
После этой нашей размолвки Варя не появлялась несколько дней. Уж меня обида стала брать: да что же она не идет! То ходила-ходила, а то… Или считает, что у меня ничего не болит и я теперь не нуждаюсь в сочувствии? Или обиделась? Или, может быть, я ей уже не интересен? Как все это понимать?
Посиживая на подоконнике, я поглядывал в ту сторону, где было женское отделение и откуда всегда появлялась Варя, — нет, не слышно легкого поскрипывания кресла-каталки с велосипедными колесами и «царица на троне» не соизволяла показаться.
Выздоравливал я, должно быть, не очень быстро. Помню, во время очередного утреннего обхода мне назначили переливание крови… Это повергло меня в панику: в мою вену будут вливать кровь, которая уже текла в ком-то. Ее вольют, и она останется во мне навсегда, та кровь чужого человека!
Я запаниковал.
А запаниковавши, решительно заявил хирургу, что ни в коем случае не соглашусь на переливание. Зачем это! Я выздоровею и так: мы, деревенские, — народ крепкий. Мне вовсе не нужна чужая кровь! Разве моя плоха?
— Ну что ж, твое желание для нас закон, — великодушно сказал Борис Иванович, с интересом посмотрев на меня, и отдал медсестре какое-то новое распоряжение.
Раз я не согласен на переливание, объяснила мне потом Виктория, то взамен этого будут вводить какое-то «стекловидное тело», то есть делать уколы. Я понял так: оно вроде пенициллина, которым лечат раненых, о чем толковал дядя Осип. Ну, это еще туда-сюда, а то выдумали: чужую кровь — в мои вены.
Итак, хоть и не быстро, но с каждым днем мне становилось лучше и лучше. И Варю я ждал вовсе не потому, что очень уж нуждался в утешающих словах, а просто хотел разговаривать с нею, и все.
И вот, придя в очередной раз в диванный зал, я увидел ее: нет, сначала-то не ее, а стоящего рядом с нею… военного. Кажется, это был генерал, потому что только у генералов могут быть такие блестящие хромовые сапоги и галифе с алыми полосками по бокам. Собственно, по этим алым полоскам я и догадался, кто есть кто, но не только, а явственно сквозило в нем и еще что-то: как стоял, как смотрел, как говорил — все в нем было командирское, генеральское. Правда, он был что-то слишком уж молод для генерала, но я не мог ошибиться.
Они беседовали, вернее, он говорил что-то рокотливым басом, обращаясь к ней по-отечески, а она слушала; увидев меня, Варя оживилась, и я хотел скрыться, испугавшись, что позовет, но тут появился Борис Иванович, и они стали разговаривать уже втроем.
Я боком-боком подался на свое обычное место — за фикус, на подоконник. Отсюда видно было, что не только я наблюдаю за этой троицей — Борисом Ивановичем, Варей и военным, а и медсестры наблюдали за ними и больные тоже, только никто не решался к ним приблизиться, стояли в коридорах, выглядывали из дверей палат.
Борис Иваныч рядом с высоким статным собеседником очень проигрывал внешне в своем белом халате и белой шапочке. Но можно было заметить и то, с каким уважением разговаривал с ним военный: Борис Иванович что-то сказал окончательно, словно распоряжение сделал, и тот кивнул, что было похоже на «слушаюсь».
Они пожали друг другу руки, и хирург ушел, а Варя в сопровождении военного двинулась через зал, должно быть провожая его к лестнице, и вдруг остановилась, позвала:
— Митя, подойди сюда!
Я онемело соскользнул с подоконника и приблизился.
— Вот, дядя Сережа, — сказала она спутнику, — это мой друг Митя Всеславин. Я тебе писала о нем.
Очень уж она просто, очень уж по-свойски разговаривала с таким необыкновенным человеком.
— Здравствуй, — сказал военный и протянул мне руку.
Я подал ему свою левую. Какая у него была рука! До сих пор помню: большая — нет, огромная! — теплая, мужская… Даже дрогнуло что-то в моей душе от этого пожатия.
— Как у него дела? — спросил он у Вари. — Я смогу чем-нибудь помочь?
— Да с ним, дядя Сережа, все благополучно: операцию сделали превосходно, скоро домой отправят, в деревню. Руку он сломал, так она теперь стала лучше здоровой. Лет через пять-шесть пойдет в армию, будет у тебя службу проходить.
— Я буду рад, — очень серьезно сказал генерал, изучая меня глазами.
Помнится, он спросил об отце.
— Погиб на фронте, — отвечал я с великим трудом, поскольку был ужасно взволнован.
— Где он воевал? На каком фронте?
Этого я не знал. Помнил только, что двести вторая стрелковая дивизия.
— Не у нас, на Северо-Западном, — сказал генерал.
Еще он, помнится, заметил, что рядовой — самое высокое воинское звание и я должен гордиться своим отцом, который был рядовым на этой войне.
— Хочешь быть военным? — спросил он.
— Нет, — сказал я.
— Почему?
Мой ответ явно не понравился собеседнику.
— Не знаю… Об этом я не думал.
— Уже пора, пора подумать.
— Нет, дядя Сережа, — весело сказала Варя. — Бравого военного из Мити не получится.
— Это почему же?
— Да уж поверь мне. Он истинный гуманитарий: любит стихи — у него прекрасная память! — великолепно рисует…
— Все это не противоречит профессии военного, — заметил генерал «дядя Сережа». — Любимый тобой Лермонтов и стихи писал, и рисовал, но был при всем при том прекрасным офицером. О Льве Толстом я уже не говорю — так, как он сражался под Севастополем, может только прирожденный военный человек.
— Нет, дядя Сережа, нет и нет, — качала головой Варя. — Все-таки главная доблесть не в воинских подвигах, а в созидании, в творчестве.
— И созидание и творчество не чужды военной профессии.
— Ну, это наш давний спор, и мы сейчас его не разрешим. Ты запомни, дядя Сережа, что моего друга зовут Митя Всеславин, — сказала Варя. — Обязательно запомни. Я почему-то уверена, что ты потом будешь гордиться этим знакомством.
— Хороший парень, — великолепно улыбнулся он. — Я запомню, Варвара. Всеславин Дмитрий… Как по отчеству-то?
— Васильевич, — хрипловато ответил я.
Тут их позвали зачем-то — кажется, к Борису Ивановичу, — и Варя, отъезжая, сказала и мне:
— Побудь тут, Митя, я сейчас вернусь. Вот только провожу… Нам с тобой надо поговорить.
Генерал кивнул мне ободряюще и удалился с нею.
В этот день Витя нарушил заговор молчания, который сам же и объявил. Он вдруг позвал меня очень ласково, дружелюбно:
— Митя!
Так же вопросительно, как и я, посмотрели на него оба Кольки и Макарка.
— Митя, подойди ко мне.
Я насторожился: он что, опять решил устраивать свои фокусы, роняя и поднимая карандаш? Если так, то это у него не пройдет.
— Садись. Вот здесь садись…
Тон его голоса был смиренным. Я сел на стул возле кровати, обычно здесь сидел кто-нибудь из Витиных приближенных, когда они подолгу и потихоньку меж собою о чем-нибудь толковали.
— Ты, наверное, думаешь, что я на тебя сержусь? Или что я твой враг?
Говорил он ровно, без просительных или виноватых интонаций, почти спокойно. И в то же время тоном человека, который уступил первым. Пальцы руки, закованной в гипс, заметно вздрагивали и все перебирали, перебирали по одеялу. И другая — изогнутая — рука беспокоилась.
Я выжидательно молчал.
— Я даже уважаю тебя, — продолжал он. — Ты очень здорово тогда… не испугался, один на всех нас. Верно, Коль? А мы ведь не со зла, мы просто тебя испытывали. Вон спроси у них, они скажут, что я никогда не говорил ничего плохого о тебе.
— Конечно, не говорил! — охотно подтвердил Колька Рыжий.
А Колька Черный нахмурился, однако тоже отрицательно помотал головой.
— Да ладно! — тотчас отозвался я самым великодушным образом.
Рыжий направился было к нам, чтоб принять участие в беседе, и Макарка тоже пристроился рядом, но Витя решительно прогнал их:
— Вы идите-идите, мы без вас…
И они отошли.
— Мне хотелось бы, чтоб мы с тобой подружились, — тихо сказал Витя. — Я люблю, когда кто-нибудь подсаживается ко мне и разговаривает. Но они все мне уже надоели…
Я не выразил восторга по этому поводу: мне совсем нелегко было разговаривать с ним — видеть перед собой настолько изуродованного болезнью человека — зрелище не из легких.
— Хочешь, покажу тебе свою лепку из пластилина?
Признаться, я был равнодушен и к его пластилину, но выразил желание посмотреть.
— Потом покажу… Говорят, к Варваре опять приезжал генерал и ты с ним познакомился?
— Разве он бывал и раньше?
— Бывал. Она говорила, что это друг ее отца. Это правда, что ты с генералом за руку здоровался? Расскажи, а?
А что я мог рассказать! Зачем я нужен генералу! Это все Варвара.
— Мне нравится, что ты любишь книги, — продолжал Витя. — Колька говорил, что ты всегда сидишь на подоконнике за фикусом и читаешь, читаешь…
Ну, о книгах можно было потолковать.
— Если б мы хотели тебе насолить, — заметил он, — то пожаловались бы няньке, и уж она прогнала бы тебя оттуда. Но я запретил ребятам…
Можно было догадаться, что они жаловались няньке, и не раз, но, по-видимому, это не возымело должного действия: нянька мне не запретила.
— Что у тебя сегодня? Что ты читаешь?
— «Труженики моря».
— А-а, это я знаю… Про матроса Жильята. А ты читал у Виктора Гюго «Собор Парижской богоматери»?
Некоторое время мы с ним проверяли уровень нашей начитанности, и, помнится, в этом соревновании я его одолел.
— Мне тяжело читать, — сказал Витя строго.
Потом он признался:
— Я хочу тебе вот что… Когда ты лежал после операции, я видел в тот раз ночью, как приезжала к тебе Варвара, и слушал ваш разговор. Мне нравилось, что вы говорили. Ты рассказывал о деревне…
И он вспомнил все от слова до слова, что я поведал тогда Варваре о своем Тиунове. Как же это я тогда не заметил, что он слушает нас!
— Ты не понимаешь ее, — сказал Витя, понизив голос, — она любит тебя по-настоящему… как взрослого. Она, конечно, выдумывает, но… она влюбилась в тебя. Это ничего, что ей уже двадцать два года — она все равно что маленькая.
Наверно, я покраснел, но он не заметил этого, был занят своими мыслями и после паузы добавил:
— Меня вот никто…
И я поспешил его уверить в обратном, то есть что к нему все хорошо относятся. Он прервал меня:
— Да уж я знаю: только жалеют. Если б я выходил гулять… Может быть, тогда и со мной разговаривали бы и Варвара и еще кто-нибудь из взрослых. Хирург сказал, что у меня приближается критический возраст.
«Критический возраст» прозвучало обреченно, но сам он выглядел в эту минуту довольно бодро.
— Годам к шестнадцати у нас, у мужчин, происходит ломка всего организма, — объяснил Витя. — Это и называется критическим возрастом. А мне сейчас пятнадцать с половиной… Борис Иваныч считает, что сразу же после шестнадцати такой больной, как я, или умирает, или начинает выздоравливать. Значит, я или скоро умру, а если не умру, то вылечусь.
— Медсестры говорили о тебе, что ты поправляешься, — честно соврал я. — Виктория и еще одна незнакомая.
— Когда это?
— На той неделе… А в другой раз я слышал, когда Борис Иванович сказал: парень пошел на поправку. Это о тебе.
Витя хоть и обрадовался, но, кажется, не очень мне поверил.
— Кости начнут укрепляться, расти, я стану ходить… — размышлял он вслух, но не очень уверенно. — Я чувствую, что… как-то окреп. В последнее время особенно это чувствую!
Он положил свою руку, ту самую, у которой крутой излом был туго обтянут красной лоснящейся кожей, на мою — рука Вити была влажной и вздрагивала.
— Открой тумбочку, там на верхней полке фанера — вот за нее и берись, за краешек, только осторожно, и выдвигай.
Я бережно выдвинул из тумбочки кусок фанеры, на котором сидел пластилиновый царь на троне и вокруг него стояло множество придворных, а на ковре, что ниспадал со ступенек трона и расстилался до края фанеры, стоял коленопреклоненный витязь… или купец? Кружева на шали царицы, глаза бояр, даже перстни на пальцах — все мелкие детали терпеливо и кропотливо вылепил ваятель…
— У меня была еще одна, — сказал Витя слабым голосом, — про Ивана Сусанина… Там был лес, поляки с саблями… но вчера теть Поля сдвинула мою тумбочку — и все упало, смялось. Жалко. Но ничего, я еще слеплю!
— Я хочу попрощаться с вами, мальчики.
С этими словами Варя въехала к нам и остановилась посреди палаты.
— Разве вас уже выписывают?! — воскликнули на разные лады оба Кольки и Витя, а Макарка сразу полез к ней целоваться.
— Нет, — покачала она головой. — Просто мне завтра на операцию… Не лезь, Макарка.
Никто не стал пугать ее перед операцией наркозом, напротив, сказали ей бодро:
— Это хорошо! Скорей выпишут из больницы.
— Но даже если операция и будет удачной, мне придется долго лежать и лежать… несколько месяцев, так что вы уже выздоровеете и разъедетесь по домам, и я вас всех больше не увижу. Прощайте, мальчики, не поминайте лихом.
И сказавши так, она подъехала ко мне, сидевшему на кровати:
— Здравствуй, Митя. Ну что, пойдем?
Я заметил, что она старалась быть веселой, но эта веселость давалась ей с трудом, временами словно судорога пробегала по ее лицу и оно бледнело. Впрочем, как обычно.
— К вам опять приезжал генерал? — спросил Витя.
— Да. Он привез мне книжку стихов, которые я очень люблю. Я вот сегодня никак не нарадуюсь.
— Почитайте нам, — ластился Макарка.
Я не мог переносить спокойно, что он льнет к ней, мне хотелось оттолкнуть его. Варю стали просить о том же и Ромка, и Витя, и она стала читать, не открывая книжки, которую держала в руках:
— В том краю, где желтая крапива и сухой плетень, приютились к вербам сиротливо избы деревень…
«Как! — вскинулся я. — Разве она знает Есенина?! И не боится читать его вот так, при всех!»
И зачем меня Катя тогда напугала! Зачем выдумала, будто стихи кем-то запрещены!
— Клен ты мой опавший, клен заледенелый, — читала Варя и оглядывалась на меня, словно проверяя по мне производимое впечатление, — что стоишь, нагнувшись под метелью белой? Или что увидел? Или что услышал? Будто за деревню погулять ты вышел. И как пьяный сторож, выйдя на дорогу, утонул в сугробе, приморозил ногу…
— А что, Митя, — сказала она, — небось не знаешь таких стихов? Я готова голову дать на отсечение, что не знаешь.
Я ей вместо ответа:
— Эй вы, сани, сани! Конь ты мой буланый! Где-то на поляне клен танцует пьяный. Мы к нему подъедем, спросим: что такое? И станцуем вместе под тальянку трое…
Засмеялись оба Кольки и Макар, а Витя смотрел на нас строго и серьезно.
Варя же только покачала головой, глядя на меня.
— Да что это! — сказала она, дивясь. — Оказывается, я тебя еще недооценила!
Это было, пожалуй, высшей похвалой. Так я понял, но не похвала радовала меня, а то, что ей нравятся те же стихи, что и она их знает. Ведь не с бухты-барахты подарил ей дядя Сережа книжку со стихами Есенина: значит, он знал, что ей понравится.
— Закружилась листва золотая, — продолжала она, — в розоватой воде на пруду, словно бабочек легкая стая с замираньем летит на звезду…
Мы читали попеременно. Она по книжке, я наизусть — о том, как пахнет в избе рыхлыми драченами; как месяц, будто ягненок, гуляет в голубой небесной траве, как клененочек маленький матке зеленое вымя сосет; и о том, как пляшет ветер по равнинам, рыжий ласковый осленок…
И помню, с особенным выражением, поглядывая на меня и слегка улыбаясь, она читала:
— С алым соком ягоды на коже, нежная, красивая, была на закат ты розовый похожа, и, как снег, лучиста и светла… В тихий час, когда заря на крыше, как котенок, моет лапкой рот, говор кроткий о тебе я слышу, водяных поющих с ветром сот.
Она совершенно обессилела от чтения, стала бледна и почти не отнимала платка со своего лба.
— Устала я, мальчики, — призналась Варя и уехала.
Весь следующий день, когда Варе делали операцию, я не находил себе места. Сознание, что не сидеть нам с нею больше в диванном зале у окна, принесло мне чувство огромной потери.
Я впервые тогда столкнулся с вопиющей несправедливостью жизни — оказывается, совсем невозможно устроить так, чтоб дорогие тебе люди всегда жили с тобой рядом. Этот жестокий жизненный закон преследует всех нас. Тогда-то я не впервые столкнулся с ним: ведь у меня погиб отец, которого я так ждал с войны; но вот так во всей полноте мне пришлось осознать утрату в Теплом переулке.
Стоя у окна в диванном зале, я пытался хотя бы мысленно выстроить другое — желанное — развитие событий: разве нельзя сделать так, чтобы Варя выздоровела и поехала жить к нам в Тиуново?
То была еще одна из моих наивных детских фантазий, и она утешила меня на какое-то время. Я вообразил себе, что операция прошла успешно, Варя стала ходить… приехал дядя Осип, и я ему рассказал о ней… мы все втроем отправились в Тиуново.
Все сходилось как нельзя лучше — и не было у меня в этот день мечты отрадней этой! Как я был счастлив, представляя себе, что показываю Варе нашу деревню, ручей с цепочкой бочагов, риги, сараи, колодцы… лошадей в упряжи, колхозное стадо, скирды соломы и стога сена… Она же ничего не видела, не знает, и ей же все интересно!
Варе можно работать учительницей в сельской школе… Например, по литературе, или истории, или по русскому языку… Она сможет! Она столько знает! А еще лучше — пусть у нас в Тиунове откроют библиотеку, и Варя будет ею заведовать. Ведь стоит же сундук с книгами у Кати в горнице без большой пользы. Я догадывался: он принадлежит попу, который неизвестно где. Так вот этот поп подарит книги в тиуновскую библиотеку, тогда Варе не надо будет ходить так далеко — это ей, может быть, тяжело, — а у меня появилось бы больше возможностей показывать и рассказывать ей о нашей деревне.
Ведь там так много всего! Не обойдешь и за неделю… не расскажешь и за месяц…
Отсюда, из окна больницы, что в Теплом переулке Москвы, родная деревня казалась мне местом столь богатым всяческими чудесами и диковинами, бесконечно милыми моему сердцу, что я искренне верил: достоинства Тиунова отнюдь не уступают достоинствам самой столицы и только несправедливостью судьбы можно объяснить то, что о Москве знает весь мир, а о моем Тиунове — только там, на моей родной стороне.
Я особенно остро затосковал по дому; тоска моя усилилась еще и оттого, что в тот день выписали Ромку и он ушел с матерью, забыв попрощаться со мной.
Поздно вечером, а вернее даже ночью, когда все в нашей палате уже спали, пришла Виктория и разбудила меня. Она тихонько сказала мне, что это Варя прислала ее за мной.
Сначала-то я обрадовался: раз зовет, значит, все в порядке, однако в выражении лица Виктории было что-то такое, что встревожило меня. Я послушно оделся и отправился за нею.
— Ей очень плохо? — спросил я дорогой.
— Пришла в себя, — сказала медсестра кратко и вдруг добавила: — Попрощаться хочет.
Что бы это значило? Я вспомнил, что вчера после чтения стихов Варвара уехала поспешно и не сказала мне «до свидания». Значит, теперь хочет…
— Но почему обязательно ночью?
— Не знаю… Так уж вздумалось ей.
Темнила Виктория, отвечала странно, непонятно.
— Ей сделали операцию?
— Да.
— Удачную?
Медсестра не успела ответить — мы уже входили в палату.
Там спали, или мне показалось, что все спали? Во всяком случае я не помню, чтоб кто-то говорил или ходил. Было притемненно — только возле одной кровати светила ночная лампа.
Варя лежала приподнятая на подушках. Ей было гораздо хуже, чем мне в мою самую тяжкую ночь, я это сразу понял. Она дышала редкими, быстрыми вздохами и, казалось, руки от слабости поднять не могла — они лежали у нее поверх одеяла как неживые.
— Здравствуй, Митя. — Она глядела на меня странно блестящими глазами.
Я ответил: «Здравствуй» — и с этого мгновения забыл, что за спиной у меня стоит Виктория, а рядом лежат больные: мы остались вдвоем.
— Меня нынче ночью, Митя… или завтра рано утром… в другую больницу… Я проститься с тобой хочу… Ты проснешься утром — меня уже не будет… в другую больницу… увезут, — повторила она с усилием.
Я сказал, что хочу написать туда ей письмо.
— Туда… нет адреса, Митя. Там… на особом режиме.
Она даже усмехнулась, говоря это.
— Удивительно: ты мне самый родной человек… на всем белом свете… Как же это получилось?.. Я и не заметила.
— Тебя устроил туда дядя Сережа? — не понимая, спросил я.
— Нет, — сказала она как-то странно. — Он не виноват. И никто не виноват. Так уж получилось.
Мне запомнились ее глаза: они смотрели на меня из тени, падавшей на ее лицо, и блестели. Блеск их был влажен и горяч.
— Мы с тобой, Митя, больше не увидимся… Ты уже почти выздоровел, и я рада. Уедешь в свою деревню… передай твоей маме поклон. Я благодарю ее: она тебя родила… Весна скоро… Помнишь, ты рассказывал про весну? Проталины… а на проталинах — столбанцы, которые вы едите… Что за столбанцы? Так и не увижу… Как трудно ей было произносить слова, но она говорила, и рада была, что говорит, что хватает у нее сил на это, и все не сводила с меня глаз.
— Как хорошо ты мне рассказывал про лягушиный концерт… и как головастики появляются на свет… Для меня это чудо… И про дятлов… про дроздов, у которых гнезда так низко… что можно достать рукой с земли… Скоро, Митя, ты все это снова увидишь…
Я сказал ей, что она может приехать к нам в деревню… вот выздоровеет, и приехала бы. У нас в Тиунове будет библиотека, она станет ею заведовать или учить в школе…
Но она только усмехнулась, мой план почему-то не обрадовал ее.
— Я уверена: ты будешь трудиться… Ведь мы зачем-то родились на свет… не так ли, Митя?.. Как горько, если ничего… — Мне показалось, что она заплакала. — Спасибо, что пришел ко мне… спасибо, что был… Прощай, Митя! Я очень тебя люблю, запомни это… А теперь иди, милый мой. Все… Устала… Я очень люблю тебя!
Виктория тронула меня за плечо. Я отступил и пошел было к двери, но вернулся, наклонился к Варе… и поцеловал ее.
Может быть, это Виктория шепнула мне, чтоб я так сделал? Не помню. Но я поцеловал, и нынче так светло на душе при воспоминании об этом!
Они прожили в добром супружеском согласии уже много лет, вступили в золотую пору жизни, когда и материальный достаток есть, и люди уважают, стремясь к знакомству с ними, нуждаясь в их дружбе или поддержке, и здоровье у обоих не пошатнулось; во все годы супружества они жили согласно, и не было между ними недоразумений; вот только в одном не могли столковаться…
— В моей деревне в каждой избе — горница, — сказал однажды молодой муж Митя Всеславин совсем молоденькой жене Шурочке.
Кажется, это было в их медовый месяц.
— И в моей тоже! — радостно подхватила она.
— Ее еще называют ласково горенкой.
— Горенка — это, Митя, как о чем-то маленьком и несерьезном. А у нас горница — комната самая просторная, нарядная, потому ее не только любят, но и почитают. Понимаешь?
Они тогда не могли предполагать, что тем самым начинают длинную череду разногласий, которая потянется на двадцать с лишним лет. То есть, разумеется, не каждый день во все эти годы, а время от времени вдруг как-то разговор о горнице возникал и переходил в спор, а то и в ссору, даже и с немалыми обидами. Поистине яблоком раздора было для них это слово, в толковании которого Всеславины никак не могли сойтись.
— Горница — летнее жилье, — разъяснял Митя, ставший уже Дмитрием Васильевичем. — Она зимой не отапливается, печки нет, а вот летом там девушка-невеста спала, если таковая была в семье. Ну и хранилось все самое дорогое, самое ценное: сряда, девичье приданое, мешки с зерном или мукой.
— Тогда это кладовая, а не горница. Не самая чистая и уютная комната в доме, а рабочее помещение.
— Там, где хлеб — место свято. Горница — это прируб, бревенчатая пристройка с маленьким окошком, в которое вору не пролезть, а дверь всегда заперта…
— Ну почему обязательно прируб! — не соглашалась Шура. — Просто-напросто парадная жилая комната в доме — там половички постланы, пышная кровать стоит, сундук с добром, стол под кружевной скатертью, машинка швейная, фотографии на стенах висят, иконы в углу… Здесь гостей сажали в праздник.
— Значит, это передняя — иначе говоря, гостиная, а никакая не горница.
Подраставшие дети становились невольными свидетелями их спора; сначала-то они родительскую свару по части неведомой им горницы воспринимали всерьез, а потом подросли и, разобравшись, что к чему, немало потешались над ними, угадывая заранее доводы и отца, и матери.
— Да с какой стати именно передняя, Митя! Она вовсе не впереди может быть, то есть окна ее не обязательно по фасаду… Вот как войдешь в избу, тут тебе будет печь русская, а сюда — горница.
— Что ты мне говоришь! — начинал сердиться муж. — Горенка — она по другую сторону от сеней. Скажем, направо дверь в нее, а налево — в жилое помещение с печью и передней.
— А у нас не так! — сердилась и Шура.
— Да, у мамочки не так, — вякал сын или дочка.
— Ну, а я что говорю! Конечно, не так. У вас не горница, нет! Вы не тот смысл вкладываете в это слово!
— Почему ты так решил, Митя? Может, у вас не тот смысл!
— Моя деревня — в сердце России. Население все сплошь коренное, язык отстоялся, как чистая водица…
— Ну и что? А в нашей-то Теси откуда народ? Не из России ли?
— В вашей деревне население смешанное, если не сказать сбродное, сама говорила. Вы же переселенцы все или сосланные — не одни только русские, но и белорусы, и латгальцы, и чуваши, и мордва. Откуда в твоей Теси быть чистому русскому языку!
— У мамочки в Теси все говорят на чисто русском, — заступались дети, настраиваясь на веселый лад.
А Шура смотрела на мужа гневно: хулить что-либо в своей Теси она не могла позволить никому, даже Мите, и пожалуй, ему-то в особенности.
— Твердишь одно и то же, как попугай. Да с чего ты взял, что только так и никак иначе?
В ссорах она была пылкой и даже, как муж говорил, посмеиваясь, свирепой, потому и замолкал первым, не считая нужным продолжать. Почти уверенная в своей победе, Шура выносила окончательный приговор:
— У нас там и слова-то такого нет — «передняя», а есть «горница».
Но нет, муж не смирялся.
— Сообрази, какой корень у этого слова? — уже мягче возражал он. — Ну какой? Гора. От «горы» произошла «горница», потому что пол ее сделан гораздо выше, чем у жилой избы. Под нею подклеть, теленка можно держать или овец.
— «Гора»! То-то у вас тут горы! — издевательски говорила Шура с чисто женской логикой. — Вы в Тиунове любой пригорок зовете горой.
Тут дети, случалось, вступали:
— Ха! Скажи ему, мам: какие у вас — до неба, верно?
— Посмотрел бы: хоть Павлова, хоть Завадовская, хоть Мохнатинская — вот это горы! Поди-ка подымись хоть на одну — раз пять сядешь отдохнуть. А у вас что? Сам же говорил, что в детстве не с горки на санках катались, а в какую-то «бабушкину яму». У вас в Тиунове все неправильно, Митя. И ты еще меня уличаешь!
— А у вас… — пытался выложить какой-то козырной довод муж.
Но Шура его прерывала:
— Как ты можешь судить о моей деревне, если не был там ни разу? Молчи уж…
— Всё, мамочка победила, — выносила приговор третья сторона.
Старшие Всеславины понимали, что смешны в этом своем несогласии, но ничего с собой поделать не могли: спор о горнице оказался неразрешим.
У него своя деревня, а у нее своя, и между ними расстояние в четыре тысячи километров. Но все дело в том, что одна из них недалеко от Москвы, то есть была для Всеславиных, так сказать, в пределах досягаемости, а другая — за горами, за долами, поди-ка до нее доберись.
Кстати сказать, Шура любила мужнину деревню Тиуново, вернее то, что от нее осталось. Осталось же немного: восемь домов, из них не все обитаемы, а иные вот-вот опустеют: старушки в них доживают последнее; ну, есть несколько покосившихся сараев, покривившиеся срубы колодцев, дряхлый крытый ток с крапивой на крыше и — тоже в крапиве и лопухах — старая кузница, в которой горн не разжигали лет тридцать, — все это и составляет ныне Тиуново. Дороги туда уже нет, только тропочки; пруды затянуты ряской, на месте бывших огородов — заросли вишенника да черемушника; на всем печать запустения и заброшенности. И тишина здесь, тишина… только грачиный грай.
Бывали Всеславины в Тиунове каждое лето, занимая чей-нибудь заброшенный дом, или просто ставили палатку. Дмитрий Васильевич ходил по окрестностям с этюдником и предавался воспоминаниям — он очень склонен к этому! А Шура вела нехитрое хозяйство: закупала у соседей яички, молоко, молодую картошку, перьевой лук и кудрявый укропчик — готовила еду на костерке, а в свободное время отправлялась собирать целебные травы. Занятие это доставляло ей великое удовольствие. «Доживу до старости — стану старушкой-знахаркой».
В небрежении жила деревня Тиуново: сюда не возили хлеба насущного, здесь часто в домах гасло электричество; и хоть на полях тут и там появлялись трактора, все это как бы не имело отношения к деревне, все шло как-то мимо, мимо.
Здесь Шуре непременно приходило на ум: а как теперь в ее Малой Теси? Сестра Оля писала, что побывала там: «Сто лет не навещала и еще сто лет не поеду… Шура, милая, ты там теперь ничего не узнаешь: деревня стала вдвое меньше, она совсем другая, и люди другие, и тракторами все взодрано, вытоптано, родного нашего ничего нет».
Вот как: «родного нашего нет», «ничего не узнаешь».
«Как это?! — не верилось Шуре. — Ведь Павлова гора на месте стоит, ее не сдвинешь. И Правая речка под Павловой горой небось не пересохла. Это Тесь может умереть, как умирает Тиуново, но ведь родина — не только родная деревня, но и все, что вокруг: горы, речки, лога, рощи. Вон у Мити…»
Боже мой, на скольких этюдах отразилась как в зеркалах его тверская деревушечка и окрестности ее! Не только избы, полуразвалившиеся сараи, дряхлая кузница, но и ветлы, пруды, выгоны, пойменный луг и виды на все стороны света! Смешно, однако же так: даже на пейзажах Карелии, Беломорья или Прибалтики, написанных художником Дмитрием Всеславиным, каким-то образом появлялись знакомые Шуре детали: то угол колодезного сруба, то камень-валун. И в книжных иллюстрациях к сказкам — а Митя занимался и этим — глядишь, промелькнет знакомое, тиуновское. И на театральных декорациях, которые однажды оформлял, опять-таки проглянуло. Должно быть, это составляет неотторжимую часть его души, без которой как ему быть?
Вот спроси у него: зачем он живет на свете? Ответит: затем, чтоб послужить своей родине. Пусть это прозвучит чересчур возвышенно, однако можно не сомневаться, что Митя искренен. Понятие «родина» для него конкретно — оно имеет облик родной деревни и того, что ее окружает.
Шура подтрунивала:
— Бери топор в руки, Митя, строй дом, сараи, дворы, дороги мости, зови новых хозяев — сейчас это нужно, иначе деревня умрет.
Он оправдывался:
— А кто мою работу исполнит? Она тоже необходима. Что я делаю на холсте? Строю, пашу… Воскрешаю забытое, заглядываю в будущее, останавливаю прекрасные мгновения. Многое умерло, а у меня живо, вот оно!
Это верно: любимые сюжеты его картин — деревенские избы, коровы и лошади, речка в утреннем тумане, лесные поляны… Все так пронзительно, с такой печалью и восхищением, что сердце щемит.
— Моя деревня древнее самой столицы, — говорил он в хорошую минуту, и что-то мальчишеское, наивное было в этом. — Не будь ее — не было бы и Москвы. Мой долг — служить ей верой и правдой.
Шура выслушивала мужа с великой грустью: а ее-то милой Теси кто послужит? Что, если каждый будет как она, Шура, — уехала да и живет вдали, даже не наведывается? Митя в меру сил и таланта своего исполняет сыновний долг по отношению к Тиунову, а она, Шура?
Из-за Митиной привязанности Тиуново становилось значительнее и важнее Малой Теси, а справедливо ли так-то? Разве они не равны?
Шурина деревушечка никак не отразилась на полотнах художника Дмитрия Всеславина. Ничего не перепало ей от Митиного таланта: слишком далека — до нее и самолетом лететь, и теплоходом плыть, и пешком еще шагать… она в Сибири, в отрогах Саян.
В обязанности Шуры входило снабжать мужа чтением. Помимо книг, которые он поручал ей добыть в библиотеке, она приносила ему оттуда свежие журналы. Он в свою очередь вовлекал ее в чтение чего-то, что, по его мнению, она непременно должна знать. Прочитав что-либо, он любил поразмышлять вслух, а она должна была слушать, да и, признаться, любила слушать.
— Смотри-ка, — сказал он однажды, листая только что принесенный номер журнала, — в тридцать пятом году… вел дневник какой-то сосланный в Красноярск ленинградец, редактор небольшой газеты. Послушай, что он пишет: «Приехал вчера, долго мотался по городу… Красноярск — маленький провинциальный городок. Однако, говорят, около ста тысяч населения. Центральная улица: магазины, кино, приличные дома. Все остальное — почти деревня. Особенно так называемая «Кача»…»
Тут Всеславины переглянулись, засмеялись: обоих позабавило упоминание о Каче, речушке настолько невеликой, что она могла бы называться и ручьем.
— Что-то нам знакомое, да?
— Так и написано — «Кача»? — спросила Шура.
— Ну! Этот ленинградец, между прочим, сравнивает ее с Охтой. Мы с тобой Охты не видели, судить не можем, а вот что касается Качи…
Общежитие, в котором они оба оказались некогда волею судеб, еще незнакомые друг другу, стояло почти на берегу этой речушки. Именно переходя через нее по мосту, они поднимались в гору, чтоб посидеть рядышком, глядя на город. Там стояла часовенка, составляющая ныне одну из главных достопримечательностей города; именно на этой горе он ей сказал однажды: «Ты пойдешь за меня замуж?» На что она ответила, слегка побледнев от волнения: «Пойду».
— Читай дальше.
— «Здесь приплюснутые одноэтажные, низенькие домики. Все удивительно серо и однообразно…»
Опять они переглянулись и засмеялись.
— «Город спрятался между горами. Енисей течет по окраине».
«По окраине»?.. Всеславины очень живо обсудили это: в пору их знакомства, то есть четверть века назад, Енисей рассекал город надвое, пополам, и неизвестно еще, которая половина была больше. Значит, в тридцатых годах совсем не существовало того, что ныне на правом берегу, раз сказано, что он тек «по окраине» города; это означает, что на другой стороне Енисея не было ни улиц, ни заводов, ни трамвайных линий. Таков был Красноярск в тридцатых годах.
— Ну-ка, Митя, что дальше пишет этот ссыльный? Кстати, как его зовут?
— Кириллов Алексей. Работал редактором газеты в Новгороде, Чудове, Ленинграде. Насколько я могу судить, его сослали после разгрома так называемой зиновьевской оппозиции.
— Просто сослали, и все?
— Вернее, как бы направили на работу в глубинку Вот он в Красноярске собирается в дорогу. — Дмитрий Васильевич скользил глазами по строчкам. — Может, отправится на юг, вверх по Енисею, а? Доедет до Новоселова — тогда оно существовало? — оттуда попадет в Анаш, а там, глядишь, и в твою деревушечку Тесь. Что он там увидит, кого встретит?
— В тридцать пятом? Отец с матерью уже были в Малой Теси. И Рая у них уже родилась, и Катюша. А меня еще не было.
— Явится туда, а навстречу ему идет крестьянин Анисим Осипов с женой и ведет за руку старшую свою дочь Раю. И мы сейчас об этом от Кириллова Алексея узнаем: какие они, что сказали…
— Читай, читай, — поторопила Шура.
Минуту он молчал, потом сообщил разочарованно:
— Нет, поехали на север, в Казачинск. Жалко…
— Жалко, — сказала и Шура.
— Но послушай-ка, — разве это не похоже на быт твоей Теси? Вот он пишет: «Днем остановились в деревне, у одного колхозника. Удивительно скверно живут. Переселенцы из Белоруссии. В хате, что в Ноевом ковчеге, — и чистых, и нечистых. Штук пять ребят. Теленок, куры. Огромная семья кроликов…»
— Похоже, — улыбнулась Шура. — У нас отец тоже кроликов разводил. Помню, держал их сначала на чердаке, там сено, труха всякая, а они нор нарыли, до потолка доскребались.
— «Пока мы чай пили, поминутно и бесцеремонно заходил в избу поросенок. Увесистый пинок хозяйки его почти не смущал».
Шура засмеялась:
— Это да, знакомо…
— «Пол прямо на земле, с дырами. О двойных рамах понятия не имеют. Дверь сразу во двор (впрочем, это здесь почти везде). Парадокс: чем больше леса, тем сквернее постройки…»
Этот парадокс обсуждался ими раньше: почему в Тиунове, где так трудно добыть лесоматериал, дома строить любили, а в Малой Теси — в окружении-то лесов! — некоторые семьи в землянках жили… О горницах ли речь! Шура всегда защищала тесевских сибиряков, напоминая, что-де обстоятельства были крайне тяжкие: переселения, раскулачивания, организация колхозов, война… А теперь, слушая свидетельства очевидца из годов тридцатых, она как бы отрезвела.
— Да, Митя, — сказала Шура сокрушенно, — я хоть и упрямлюсь, толкуя про горницу, хоть и стою на своем, а, к примеру, наша-то изба горницы как раз и не имела. Это у других я видела нарядно убранные комнаты. Некоторые жили неплохо, с нами не сравнишь. Вот хоть бы соседи наши Шинкаревы: у них дед Сергей — и столяр, и плотник, пасеку свою держал, а его сын Сергей конюхом работал. Дед Васильченков вместе с Шинкаревым делали сани, телеги, конные грабли; у него сын Илья — кладовщик. Ну и управляющий нашей фермой Андриян Степанович… Вот у них и дома были крепкие, и хозяйства справные.
— Чего ж твой отец? Смекалки не хватало или силенок?
Приехал отец в эти места с Черниговщины в середине двадцатых годов, позванный сюда то ли братом, то ли дядей своим. Говорили, что он в ту пору бойкий был, деятельный, свято уверовавший в наступающую новую жизнь. В семейных преданиях осталось, что, будучи комсомольцем, он отправился на строительство железной дороги, а вот что это была за дорога? Старшие сестры уверяют, что это та самая, которую строил будущий создатель романа «Как закалялась сталь», но тут явный недостаток достоверной информации. Точно известно, что именно там, на строительстве дороги, он повстречался с будущей своей женой. Поженившись, они уехали в Красноярский край, куда звал их брат или дядя.
Родственник, расхваливший здешнее житье, не обманул: земли много, лесу тоже, покосы немереные — только работай, не ленись. К двадцать девятому году у отца с матерью, поселившихся недалеко от Енисея, возле Павловой горы, были уже и дом, и лошадь, и две коровы, а помимо этого отец завел еще и чуть ли не целую ферму свиней. Тут его и раскулачили: за свои хозяйственные успехи понес он примерное наказание — все отобрали, самого куда-то услали; то ли год где-то отбыл, то ли два.
В его отсутствие жене пришлось туго: ни жилья, ни хлеба, ни одежи-обужи. Непонятно даже, где она с двумя детьми в это время жила, чем кормилась, где ютилась.
Вернувшись из мест не столь отдаленных — дальше Сибири посылать-то некуда! — отец возымел лютую ненависть ко всяческого рода частному владению, проявил в этом завидную активность, и его… выбрали председателем колхоза в деревне Березовке. Невероятно, но факт. Теперь настал его черед потрошить справных хозяев: Березовка состояла сплошь из зажиточных единоличников, потому как была в отдалении, в глухой тайге, а уж народец там вовсе никакой власти не признавал. Просто жил в свое удовольствие единоличными хозяйствами, да и все тут: понастроили бревенчатых хором, благо лес кругом; скотину развели, благо земли вокруг и покосов вдосталь.
Тем непреклоннее повел себя новый березовский председатель, искореняя частную собственность, чем и пробудил к себе столь же непримиримую ненависть.
И лежать бы ему с проломленным черепом или простреленной грудью (однажды шапку прострелили), но месть ему была уготована другая: в соответствующую инстанцию пошел донос, что-де ведет Анисим Осипов антисоветскую пропаганду. А тут еще, на беду, обобществленные свиньи передохли… Не успел он опомниться — уж опять в лагере.
Мать быстренько распродала все, что успели нажить, и отправилась вслед за осужденным — будь что будет! — это оказалось опять не так далеко: в Канске содержался отец. Она устроилась работать то ли прачкой, то ли посудомойкой в больнице неподалеку от тюрьмы.
Утром и вечером, когда он шел в колонне на работу или с работы, она с четырьмя детьми — старшей, Рае, было семь или восемь лет, а младшей, Оле, около года — стояла на обочине, насколько позволяли конвойные; Анисим Осипов видел всю свою семью в полном составе, хотя ни словом с ними перемолвиться не мог.
Работы жене осужденного хватало с утра до вечера, а по ночам, уложив детей спать, она писала письма в Москву, настойчиво доказывала невиновность мужа. Неизвестно, уходили те письма дальше Канска или нет, но то ли усилия ее не пропали даром, то ли нарком внутренних дел сменился и колеса государственной машины закрутились в другую сторону, — дело пересмотрели, и — как чудесное исцеление — отец был оправдан.
Вернулась семья Осиповых к Павловой горе и к Правой речке в полном составе; опять стали жить-поживать да добра наживать. Добро наживалось, впрочем, не так резво, как дети.
Когда началась война, отец ушел на фронт, оставив на руках беременной жены пятерых дочерей; шестая, Шура, появилась на свет без него.
«Королик мой, королик. Королик молодой! Имел себе королик красавиц-дочерей…»
Маме было едва за тридцать, когда она погибла. Случилось это зимой, в последний год войны. Видимо, в феврале, а может, и в январе. Как Шуре помнить — двухлетним ребенком была! Теперь известно, что мама пошла в Большую Тесь, где ей, многодетной, в сельсовете выдали полпуда крупы да метров восемь ситцу. Время военное, глухое, тяжелое… Жили в землянке, потому что перед самой войной, людей сторонясь, поселились на отшибе от Малой Теси, на Правой речке, а когда отца взяли на фронт, жить в стороне ото всех стало страшно, пришлось вернуться.
Поселились в землянке, когда-то кем-то вырытой: мать и шестеро детей. Казалось, временно, а временное-то самое постоянное — года три в землянке прожили! Сельсовет в середине зимы — это уже последний год войны был — оказал, видите ли, помощь крупой да ситчиком. Не за них ли ее и убили? Известно, что из Большой Теси она вышла, а домой в Малую Тесь не вернулась, пропала. Нашли уже весной, во время половодья: кто-то пошел на речку…
— Вот видишь, Александра! У нас в Тиунове такое было просто немыслимо. Моя деревня — место цивилизованное, культурное.
— В Тиунове у вас культурней, — невесело согласилась Шура. — Я помню, как удивилась, приехав в твою деревню впервые: лужаечки чистые, палисаднички с цветами; свиней на улицу гулять не выпускают. А у нас это в порядке вещей: свиньи роют везде, спускаются к речке, там в грязи выкупаются и опять к дому возвращаются, о крылечко почешутся, об изгородь. И тут же гуси — гусей помногу держали! Так что луговин чистеньких в самой деревне у нас не было. Наша Тесь загаженная была. Домик наш стоял рядом с базами — так уж выбрал отец — он был гуртоправ.
— Это что за должность? Заведующий фермой?
— Гуртоправ правит гуртом, Митя. У нас на ферме было несколько гуртов, три или даже четыре, следовательно, столько же гуртоправов.
— А в чем это правление выражалось?
— Отец распределял, которой доярке сколько коров поручить, сколько дать на каждую корову сена, силосу, турнепсу, жмыхов; принимал молоко, писал рапортички и относил каждый день в контору; ну, еще командовал, которой из доярок отвозить сегодня молоко на молоканку. Там стоял большой сепаратор, его вручную крутили те же доярки. С молоканки везли в Анаш не молоко, а сливки. Ну и еще отец лечил коров, и если сам не справлялся, приглашал ветеринара; определял, которая корова уже стара, а которая скоро отелится. Вот всем этим он и ведал.
— А что означает «выбрал дом»?
— У нас же дома были совхозные, а не частные, как в колхозе. Отец поселился возле скотного двора, чтоб поближе ходить и вообще присматривать за скотом удобней; рядом с нашим домом навоз огромными кучами лежал, а потом его сваливали под уклон, под речку… Так что грязно было и вокруг дома, Митя, и в самом доме. — Шура говорила этак с убитым видом, словно только теперь удивилась всему с нею бывшему, ею пережитому. — Полы всегда затоптанные…
— Вот видишь, а ты мне про горницу.
— Не было у нас ее: домик хилый, тесный, как курятничек.
Муж, улыбаясь, ей тиуновскую частушку пропел:
— Зато у нас окрестности, Митя! — поспешила с оправданием Шура. — Вольно-то как! И речка, и лога, и горы…
— То ли у нас плохи окрестности! Сразу за околицей — поля, а за ними лес, и еловый, и лиственный, смешанный. А в низинке вдоль по ручью бочаги, будто бусины на нитке…
— Погоди, Митя. Видел бы ты, сколько у нас цветов разных по логам да косогорам — у вас таких нет: и жарки, и шишки-марышки, и саранки, и стародуб, и венерины башмачки…
— А у вас кувшинок нет и ландышей, сама говорила. А твои хваленые жарки — это же наши купальницы!
Вот тут их мирный разговор немного обострился опять.
— Жарки — это не купальницы, Митя!
— А я тебе говорю: они самые. Вон энциклопедия — загляни, там черным по белому написано: купальница азиатская.
— Ваши-то желтые, будто куриная слепота, а наши алые, они как жар горят, понимаешь?
— Понимаю. А у вас купальниц нет.
— Нету, — миролюбиво согласилась Шура.
И долго еще они говорили, не противореча друг другу, но как бы соперничая тем, чем владели оба: у него была своя деревня, у нее своя. А закончилось все, как кончалось и ранее, — она опять предложила:
— Вот наступит лето — и давай съездим ко мне в Малую Тесь.
Он отшутился:
— Да что там у вас! Даже горниц нету, а что за изба без горницы!
Лучше бы он этого не говорил, потому что жена тотчас воодушевилась гневом:
— Ты совсем не щадишь меня, Митя!
— Ладно, извини, — сказал муж, желая тем не менее решить спор в свою пользу.
— У нас они есть, но ты почему-то никак не хочешь это признать.
— Давай у Вани Радова спросим, что такое горница, как он скажет, то и будет истина.
— Что мне твой Радов, Митя!
— Кто лучше Ивана знает, что и как называется в русской избе!
Это он в шутку, конечно, но Шура все равно рассердилась.
— Да я сама выросла в русской избе!
— Ну, не совсем. Вы там неправильно называете горницей просто переднюю…
Ну вот, хоть начинай спор сызнова. Сказка про белого бычка, да и только.
Ваня Радов, то есть Иван Алексеевич, — давний друг их семьи, здоровенный мужик с седеющей бородищей, «порато черевистый» по его собственному выражению, с грубым, словно вылепленным из глины — да и небрежно вылепленным! — лицом; облик он имеет устрашающий, но, как это довольно часто водится, человек добрейший. За это его все любили, всегда он был окружен шумной компанией, которая немало смущала людей почтенных и добропорядочных.
Дмитрий Васильевич, подтрунивая над ним, называл его «мастером светотени и оптической иллюзии» и говорил, что мастер этот «малюет лики современников без всякого страха и разумения». Радов не любил работать кистью, он предпочитал мастихин, этакий мастерочек, похожий на те, каким каменщики кладут раствор, только маленький, конечно; в мастерской у него небезопасно: мастихин свой живописец обчищал о мольберт, о подоконник, о какие-то доски, прислоненные в углу; тут и там накопились и засохли наросты краски, словно помет под нашестью у зимовавших кур. Прислониться — все равно что сесть на такую нашесть. Слой красок на картинах Радова — в палец толщиной, никак не меньше. Мазки мастерком-мастихином, положенные так и сяк и уже засохшие, лаково поблескивают, их так приятно трогать пальцами!
Неистовый в работе Ваня Радов всегда измазан, испачкан с ног до головы: и его передник, и рубаха с закатанными рукавами, и руки, и лоб (вытирал трудовой пот!). Если Всеславин за работой, за мольбертом — интеллигент, чеканщик, золотых дел мастер, то Радов — вошедший в трудовой азарт мастеровой, у которого в руках будто и не махонький мастихин, а топор или молот.
— Зачем ты берешься не за свое дело? — подтрунивал Дмитрий Васильевич. — Высекал бы из камня, ковал бы из железа — кисть не для тебя.
— Ты неправ, Димитрий, — возражал Ваня, — не моя воля, так определено свыше.
Каждое творение Радова — рисунок-задачка: что изображено на данной картине? Мастер оптической иллюзии то ли ленился, то ли не считал нужным начисто соскоблить краску с полотна, когда надо что-то изменить, поправить или просто переписать заново — он малевал по записанному смело, потому при боковом освещении вдруг явственно проступали лошадь на месте пруда, труба на дереве или ласточки на лугу…
Для того, чтобы верно воспринимать радовскую живопись, необходимо найти «точку зрения». Подчас это довольно сложно, потому Иван обозначал для каждой своей картины позицию зрителя, чертя мелом на полу крестик или кружок; только встав на это место (а иногда поднявшись на табуретку), можно оценить его творение, а сместишься чуть в сторону — изображение исчезнет, превратится в обычную мазню. Такая вот оптическая иллюзия.
Радов любил рисовать сельские пейзажи: вот лошадка, запряженная в дроги, на осеннем поле… Впрочем, дроги ли и осеннее ли поле? Расплывается все — откуда смотреть? Должно быть, автор картины не отыскал еще точку зрения… Вот деревенские избы с вербами — все-таки это вербы, если судить по неким косвенным признакам; а впрочем… Вот заброшенный сарай возле весеннего ручья… Нет, не ручей это, а тень от сарая. Ну и мастихин!
Гораздо лучше у него получались портреты — их он писал, как сказано, без всякого страха и разумения, и каждый человек, изображенный на портрете, обретал помимо своих подлинных достоинств еще и замечательное внутреннее движение — в улыбке, во взгляде, в позе сидящего или стоящего. Люди, запечатленные на портретах Радова, становились страстными, прямо-таки демоническими натурами, способными на великие деяния и в добре, и во зле.
Есть у него и портрет Шуры — он даже выставлялся где-то на зональной выставке, то ли в Иванове, то ли в Сыктывкаре; Шура едва сдерживала смех, когда увидела себя впервые на этом полотне: какие пламенные очи! какой порыв в косо поставленных плечах! сколь красноречивы губы, готовые вот-вот разомкнуться для улыбки или слова. Кстати, работа эта очень нравилась Дмитрию Васильевичу, он даже намекнул, не подарит ли Ваня… но Радов отклонил просьбу.
В мастерской у Ивана Радова в любое время дня и вечера можно застать шумную компанию друзей и подруг, натурщиц, совершенно обнаженных или полуодетых, — иногда это девушки или женщины, с которыми Шура хоть и не была знакома, но встречала где-нибудь — на выставках, на вечерах.
Будучи женой художника столько лет, Шура многое не понимала в этом мире и не считала нужным скрывать свое непонимание. Здесь разговаривали, смеялись, курили, обнимались, раздевались, пили вино, ссорились… все это не соответствовало ее, Шуриным, понятиям о порядочности, пристойности, дозволенности.
Она была хранительницей домашнего очага, то есть воспитывала детей, пока они были маленькими, радовала семью кулинарным творчеством, создавала уют дома, а если работала, то отнюдь не рядом с мужем; эти миры — художнический и бытовой — как-то не совмещались.
— А что, твои натурщицы по крайней мере смущаются? — спросила однажды Шура у Радова.
— Ах, Олександра, — грубое лицо Вани Радова расплылось в добрейшей улыбке, — ты совершенно наивный человек — и тем прекрасна! Я очень дружески беседую с обнаженной натурщицей, пока ее пишу. Не думай, что ей неловко или стыдно, — напротив, уверяю тебя! — а что касается наших бесед, то они иногда бывают весьма содержательны. Конечно, с нею бесполезно толковать о композиции в картинах, скажем, Паоло Веронезе или о движении света у импрессионистов, но многие психологические тонкости в отношениях между людьми женщины понимают гораздо глубже нас, остолопов-мужиков. Я часто восхищаюсь этой их особенностью — и, думается, кое-что сумел использовать в работе.
Мастерская Радова располагалась в полуподвале старого жилого дома; она была довольно просторна, однако очень захламлена: доски, рейки, рамы, старые диваны и стулья… А для мастерской Дмитрия Васильевича отвели помещение на чердаке нового здания, который оборудовали специально — сделали широкие окна в стенных панелях и в крыше; и хоть тут работали и другие художники, в обиходе живущих в этом районе людей чердак с широкими окнами звали «мастерской художника Всеславина», и никак иначе.
Так вот у Мити-то было светло, чисто, уютно… как в горнице. Тут не пили вино, не устраивали кавардак, не дрались и не ругались. У Всеславина было все благопристойно и, как все говорили, скучно.
Дмитрия Васильевича Всеславина сажали в президиумы собраний, избирали в комиссии и советы, отмечали в докладах похвально, даже должность немалую одно время он занимал. Радова Ивана Алексеича никуда не сажали, не избирали, нигде не отмечали. Впрочем, денег он зарабатывал не меньше, а даже больше Всеславина, чем и был немало утешен. Другое дело, что деньги у него уходили между пальцами — но уж на то была его вольная воля.
Иван Радов завидовал новым мастерским, но утешал себя так: Всеславин-де родился в свое время, потому уже сегодня пожинает плоды своего труда, а он, Радов, — весь в будущем, слава и деньги достанутся его внукам. По крайней мере так он объяснял своим приближенным, коих именовал «мизинными людьми», собственное полуподвальное местопребывание.
— Митя, что он имеет в виду, говоря «мизинные люди»? — спросила Шура, впервые услышав, как Радов назвал своих самых близких друзей: «Послушницу»-Лилю, скульптора Володю-«Сопельника», прекрасно играющего на гитаре, и Васю-«Рудометца», окончившего медицинский институт, но покинувшего врачебное дело ради занятий живописью, — Радов всем надавал прозвищ, а себе даже несколько, только не прижилось ни одно, не прилепилось.
— Ну, это же ясно: от слова «мизинец». Малые братья, значит.
Иногда вместе с ними являлись какие-то незнакомые люди — парни с гитарами, хихикающие девушки, подозрительные личности — их Радов подбирал где-то на улице, великодушно обещая опохмелить, нарисовать портрет и даже познакомить «со знаменитым художником Дмитрием Всеславиным, моим другом». Дмитрий Васильевич не любил таких нашествий и без церемоний выпроваживал случайных гостей, или, как говорил Радов, «выгребал вон».
— У тебя влечение к этакой богеме, — выговаривал Митя Ивану. — Где ты, там вокруг обязательно черт-те что и черт-те кто.
— А летят ко мне, как мухи на дерьмо, — добродушно объяснял Радов.
Он был необидчив и любил выставить самого себя в смешном или дурацком виде.
«Мизинные братья» во главе со своим старшим вваливались в мастерскую Всеславина со смехом и жаркими разговорами, и для Шуры, если она случалась там, начиналось театральное представление, в котором особенно отличался сам Ваня Радов.
— Здрав будь, боярин, — говорил он Мите и кланялся в пояс, делая при этом церемонную отмашку рукой.
Оказавшись рядом с великаном Радовым, Шура сразу чувствовала себя совсем маленькой, а поскольку всю жизнь страдала от своего невеликого ростика, то находиться поблизости от Ивана терпеть не могла, отодвигалась, отходила в сторону и уж оттуда наблюдала спектакль.
— Куда бы, Димитрий, повесить мою мухтояровую мурмолку и охабень? А ты, сестра, давай свою распашницу, — обращался он к Лиле, которая никакая ему не сестра, а просто сожительница — и ах, увы, не первая! — Пестерек свой сюды ложь.
«Пестерек» — это Лилина сумочка, импортная, французская, а «распашница» — дубленочка с опушкой по подолу и с вышивкой.
— А ну, мизинные, сваливай свои епанчи, ферязи, сукманы, тягиляи в кучу, не велики баре.
С Шурой он здоровался так: возьмет ее за руку в свои огромные «долони», подержит как драгоценность, переложит на «десницу», погладит «шуйцей», поцелует.
— Какая базенькая десничка! — скажет. — Чем, позволь спросить, твои пращуры занимались до революции, Олександра свет Онисимовна?
— Мой дед землю пахал, Иван Алексеич, — отвечала Шура тоном тургеневского Базарова, — скотину пас, рыбу ловил вентерями.
— Облыжно молвила, Олександра, облыжно. В тебе голубая кровь. Не меньше семи поколений предки твои вели аристократический, то есть паразитический образ жизни. Да-да! Я ошибаюсь? Ну, это навряд ли! Откуда ты родом-то?
— Вообще-то я родилась возле Павловой горы.
— Это что за высота?
— О, это такая высота! Святая земля.
— В какой стороне она находится?
— В верховьях Енисея.
— Славное место! Почему же в тебе нет ничего азиатского? Ты больше похожа на прекрасную полячку, соблазнившую Андрия Тарасовича Бульбу, пропащего козака.
— Так предки-то мои вышли из Черниговщины. А оттуда и до днепровских порогов, и до Ржечи Посполитой рукой подать.
— Вот видишь, Олександра! Я так и понял, что ты не толстопятая мужичка, а голубых кровей: или из польских панов, или из российских кровопивцев-аристократов.
— Как раз мужичка, Иван Алексеич! — говорила Шура, смеясь. — Если по отцовской линии — где-то там, на реке Десне, мои деды-прадеды крестьянствовали… А по материнской, виновата, не ведаю.
Она ведала, да не хотела говорить — то была особая история, прошедшая сквозь гражданскую войну, и события ее не подлежали разглашению.
— Тогда вот что: какая-то твоя прабабка-крестьяночка заманила гордого польского шляхтича в повалушу и обесчестила. После чего и родила твоего прадеда, тонкую кость. Точно говорю! У тебя, Олександра свет Онисимовна, ручка маленька. Гляньте, послухи драгоценность, а не ручка! Позволь, Олександра, приложиться еще разок.
— Иван, не обольщай чужую жену, — ворчал занятый делом Дмитрий Васильевич; ему хотелось вызволить жену из неловкого положения. — Ты знаешь, в гневе я бываю страшен и могу поступить с тобой в высшей степени непочтительно. Мужик ты черевистый, на ногах стоишь плохо.
У Мити великая способность работать при посторонних. Вдохновение его непугливо, не шарахается прочь от вида неожиданных гостей. Он разговаривает о чем угодно, может даже спорить о чем-нибудь горячо, а рука в это время точна и тверда. Впрочем, речь тут не о вдохновении — просто он не может сидеть просто так, без дела, а разговор — разве это дело?
— Обнос, Дмитрий! — протестовал гость. — Облыжно обносишь! Где мне, ослопу, обольщать чужих жен! Понеже неразумен аз, яко дубовый пень.
Голова у Радова посажена плотно на плечи, оглянуться назад для него означает поворотиться всем телом, и может, поэтому он как-то по-особенному поворотлив и даже ловок, хотя внешне очень медвежковат. Напрасно Митя задирает Ивана — даже в шутливой схватке ему не устоять.
— Садитесь, послухи, на лавицу, — разрешал Радов отечески мизинным и садился сам. — Вались дерево на дерево! Ты, односумка, ошую, а вы, болезные, одесную. Дмитрий, кончай копышкаться! Принеси ты нам, отец родной, братину с романеей да ендову с малмасеей и к нам бражна побольше, потому шумство затеем.
В мастерской у Дмитрия Васильевича имелся на этот случай самовар, помятый и не однажды хозяином собственноручно паянный и луженный, яростно натертый зубным порошком — настоящий тульский самовар, добытый с чердака родного деревенского дома, ведра на полтора — как раз для всей честной компании. Пить спиртное у себя в мастерской Дмитрий Васильевич никогда не разрешал, и все это знали.
Нагревался самовар не как-нибудь, а угольками, и при этом так славно шумел и пел, что «послухи», они же «мизинные», замолкали и наслаждались этим как музыкой. Ставили самовар обычно Радов с Володей-гитаристом, а вот чай заваривал хозяин всегда сам, и, надо сказать, чай у него неизменно получался таким, что приводил гостей в совершенное восхищение. Впрочем, Шура подозревала, что в этом было больше игры, которая всем доставляла удовольствие. Разливать же чай — это, по общему мнению, надо было непременно женскою рукою, и потому разливала всегда Шура на правах хозяйки, если, конечно, оказывалась тут.
За столом по обыкновению и начиналось «великое шумство» или, говоря по-радовски, «котора», то есть спор или горячий разговор о том или о сем.
— Я тогда скажу, что да, есть перемены, когда в мою деревню проведут асфальтовые дороги, когда там выведутся чертополох да крапива с полынью, а люди будут жить по-людски! — Это, конечно, горячился Митя. — А пока что идет просто болтовня, а не революция, как это иногда возвышенно именуют.
— Но ты не станешь же отрицать, что раскрепощение происходит? По крайней мере начало его…
— И все-таки пока в нищете и небрежении умирает моя деревня, грош цена этим переменам.
— Но ты, Димитрий, ждешь, что кто-то сделает за нас, — это, конечно, Радов злодейски подзадоривал.
— Пусть только не мешают! Пусть не подгоняют жизнь под мертвые догмы.
— Не святотатствуй, Димитрий. Ты на что руку поднимаешь? И на кого?
— Тот, кого ты имеешь в виду, Ваня, не ожидал от должностных лиц именно такого толкования того, что он говорил. Я думаю, он ужаснулся бы, увидев день нынешний: имея обширнейшие, богатейшие земли, заселенные трудолюбивым народом, как они умудрились повергнуть страну в столь плачевное состояние, когда родина моя нищенствует и прозябает?
— Но ведь, Дмитрий Васильевич, сейчас многообещающее время? — осторожно возразила Лилечка. — Вы остаетесь пессимистом?
— Вот на что наши верховные правители всегда были щедры — это на обещания! Я пятьдесят лет прожил на свете, и все время мне говорили: вот-вот скоро… еще немного… и будет лучше, легче, светлее.
— Ты тяжко живешь, Димитрий? — осведомился Радов.
— Ваня, поедем в мою деревню. Ты посмотришь…
— У меня своя, отец родной, такова же.
— Вот то-то. Ты, Ваня, зачитываешься дерзкими статьями в газетах; ты, Володя, — в журналах; ты, Вася, ахаешь от изумления, глядя в телевизор… А что получил народ? Вон из окон моей мастерской завод виден — что улучшилось для этих людей? Что изменилось в моем Тиунове?
— Послухи, а давайте Всеславина изберем президентом. У тебя есть программа, Димитрий?
— Изберите меня президентом, только обязательно с чрезвычайными полномочиями.
— А что нас ожидает в этом случае?
— Ребята, будут очень большие перемены. Клянусь вам, вот уж в этом-то случае будет настоящая перестройка.
Шура улыбающимися глазами следила за мужем. Он ей очень нравился в эти минуты. Она уверена была — то есть больше, чем просто уверена! — что ее Митя действительно мог бы, мог бы…
«Он умный, Митя, он все знает, все умеет, — говорила она себе. — Сколько раз бывало, что я сначала слышу от него, а потом уж, годы спустя, как откровение, излагает какой-нибудь академик, или писатель, или общественный деятель. Я ему сколько раз говорила: зачем молчишь? Ты мог бы сказать лучше, судить глубже, заглянуть дальше — а молчишь… Он отвечает: я художник, а не политический деятель; я сделал свой выбор».
Эти шумные застолья любила Шура, но больше ей нравилось, когда они толковали о живописи, вот этак с упоминанием музыкально звучавших имен «Паоловеронезе», «Эльгреко», «Боттичелли», «Сюрреализмсальвадорадали», «Андрейрублевифеофангрек». Это было подобно словам, столь чаровавшим ее когда-то: «пиано пианиссимо», «аллегро нон троппо маэстозо», «интермеццо» — от той поры, когда Шура ходила по вечерам в музыкальную школу, осталась только скрипка, которую сама она с давних пор в руки не брала, понемногу музицировал только Митя.
— Рубенс обычно окружает массу света тенью… он пользуется силой светлых мест только для того, чтоб объединить.
— У Рубенса в тенях очень горячие тона… отсюда — эффект светотени. Главное, он никогда не пользуется при этом черным.
— Тициан гораздо проще в этом отношении, равно как и Мурильо…
Хозяйка слушала, переводя взгляд с одного на другого. В разговор этот вникать Шуре подчас было просто не под силу, но она уместно улыбалась, уместно кивала. Ее интерес не был притворным, ей и в самом деле нравилось слушать эти голоса, видеть воодушевленные лица. Иногда ловила взгляд мужа и улыбалась ему: я, мол, не скучаю, мне хорошо.
Как что-то неуместное и даже оскорбительное, по мнению Шуры, для такого разговора было то, что Лилечка курила сигарету за сигаретой и оттого, кажется, все больше и больше бледнела, а Володя задирал ноги на подоконник, а Василий косматил длинные волосы.
Все хорошие люди, но… они ее озадачивали. Вот Лилечка: она владеет английским и немецким, водит иностранных туристов по музеям. Однако же никогда Шура не решилась бы так одеться, как она, то есть с такой вызывающей небрежностью, с продуманной откровенностью, и не сумела бы так красиво курить, вырастить и выхолить длинные ногти, выщипать брови, так выразительно вырисовать помадой губы — нет, этому искусству она не обучалась.
— Каждая плоскость в тени или при всяком эффекте полутени имеет свой собственный рефлекс! Если обращена к небу — голубовата, а к земле — тепла…
— Для теней — битум, золотистая охра, белая, кобальт…
У Володи Харчикова жена умерла год назад, оставив ему двоих детей — они теперь живут с бабушкой где-то в Ленинграде, а Володя холостякует, песни сочиняет под гитару. Шура жалела его, и он это знал, поймав ее взгляд, ей одной улыбался виновато и жалко.
— Охра и зеленая изумрудная, красная камедь и желтая или индийская и желтая и красная камедь — это все для лессировок и переписок.
— У Веронезе белое — холодное и тени, горячее — в ярком свете…
У Василия Севрукова отец — доктор медицины, мать заведует лабораторией в каком-то НИИ, жена — учительница, очаровательная трехлетняя дочка. Все у него хорошо, и Василий позволяет себе побаловаться живописью.
Итак, Радов живописует портреты современников, Харчиков высекает из гранита надгробные памятники, Севруков предпочитает акварель и пастель, а Лиля расписывает саму себя.
— Тени можно передавать тонами оранжевых рефлексов, самых горячих А взять белую, желтую, неаполитанскую, черно-серую — тут будут дымчатые тона.
— Главное, — покрывал общий говор своим басом Иван Радов, — волшебный огонь души, ее озарение, предчувствие, наитие, полная и совершенная самоотдача. Феофан Грек, работая в церквях да соборах, раздевался донага — чтоб ничто не стесняло движений! В творческом состоянии он не принимал пищи, не спал, не отдыхал — и сутки, и двое, пока не закончит. Вот вдохновение! А мы что? Жалкие крохоборы… Тление вместо горения. Ни любить, ни писать не умеем!
Жаль, что такой разговор переходил иногда в обсуждение каких-то склочных дел, касавшихся избрания кого-то на ту или иную должность, получения заказов, оплаты…
Во время этого толковища «мастер светотени и оптической иллюзии» забывал весь свой запас старинных русских слов; он уже не именовал кружку ендовой, полотенце — убрусцем, и в речи его не слышно было ни «семо» и «овамо», ни «поелику» и «понеже» — он громыхал словами вполне современными, произносил речи — как дрова колол.
— Давайте лучше о Паоло Веронезе, — говорила им Шура, воспользовавшись паузой. — То, о чем вы говорите сейчас, недостойно вас.
Будто опамятовавшись, они переглядывались и смиренно соглашались с нею: да, она права, это недостойно.
— Олександра, — говорил на глазах добревший Радов Иван, — спой нам, а? Не откажи. Истосковалась душа, ссохлась. Утешь, Олександра. Спой ты нам «Скатилось колечко со правой руки…» Никто лучше тебя не поет.
Вот тут наступал ее час, Шуры.
— Ох, Иван, это ж не просто — запеть. Я ведь не магнитофон — включил, он и орет. Мне распеться надо, а то ничего не получится.
— Распойся, Олександра, распойся, мы очень тебя просим. А нам распеванье твое опять же в радость. Верно, послухи? Признаюсь вам: поплакать хочу.
«Скатилось колечко со правой руки, забилось сердечко о милом дружке… Ушел мил далеко, ко мне не придет, словечка не скажет, к груди не прижмет…»
«Солнце низко, вечер близко, мне на сердце тяжело…»
«Где тучки не ходят, там дождь не идет, Марусино сердце волнуется-мрет…»
«Липа вековая над рекой стоит, песня удалая далеко летит. Луг покрыт туманом, словно пеленой…»
Сколько раз пела Шура для этой компании — столько раз плакал Иван Радов, здоровенный мужик, и никто не смел шутить над его слезами. Сидели все взгрустнувшие, однако светлые, мечтательные и потому красивые…
— А напрасно вы, Александра Анисимовна, поете только для нас, — говорила Лиля. — Вам на сцену надо: у вас не только голос, но и кое-что еще, что и делает собственно, певицу певицей.
— Димитрий, грех на тебе, — бухал Иван. — Загубил душу живую. Ради твоего — заметь: спорного! — дарования она зарыла свой талант в землю. Ее щедрость не превозмогла твою духовную скупость, и в итоге мы имеем ничтожного художника, потеряв великую певицу.
Митя, обычно очень самолюбивый, терпеливо сносил такое уничижение; всякую похвалу в адрес своей жены он воспринимал как похвалу себе, искренне и очень наивно считая, что лучше ее никто на свете не поет.
Чаще, чем для кого-то, пела она для себя, когда оставалась совсем одна — и, наверное, то было самое лучшее исполнение, потому что явственней, чем обычно, стояла в эти минуты перед нею никем не запечатленная, живая картина: Павлова гора, а под ее склоном по берегу Правой речки — Тесь…
Среди гор, обступивших маленькую и, кажется, никому на всем остальном свете не ведомую сибирскую деревушечку Тесь, одна, несомненно, самая замечательная — при виде ее уместно рассуждать об архитектуре, о завораживающей соразмерности пропорций, о неведомом зодчем, воздвигнувшем столь прекрасное сооружение «как мера и красота сказали», потому что Павлова гора отличается и совершенством форм, и благородством очертаний, и прямо-таки роскошным убранством.
Так считала Шура.
Прочие горы вокруг Теси тоже хороши, каждая по-своему, но они, Митя сказал бы, несамостоятельны: та незаметно переходит в эту, а эта в свою очередь объединена с той общими складками или общим кряжем, и так далее; здесь — отроги Саян: земля всхолмлена, взморщена, вздыблена, и не найти поблизости более или менее обширного участка, чтоб ровным был.
Среди прочих Павлова гора возвышается над Малой Тесью, выгибаясь хребтом подобно доисторическому ящеру немыслимо больших размеров; по крутому, крупно взморщенному боку ее, обращенному к Теси, карабкаются вверх березовые рощи и рощицы, гряды кустов и отдельные деревца, но ни одной березке и ни одному кустику не удалось достигнуть самых верхних позвонков, вернее, того места, где тем позвонкам полагалось бы быть — вершина чиста, как созданная самой природой смотровая площадка для обзора, для любования, для сторо́жи.
— Послушай, а почему гора называется Павловой? — спрашивал Митя. — В честь какого Павла? Кто он такой и чем знаменит?
— Не знаю.
— Но ведь ты написала сестрам, спрашивала. Они что?
— А тоже не знают. Скорее всего жил когда-то у подножия ее какой-нибудь мужик и звали его Павел. Наверное, траву косил по склонам Павловой горы да и землянка его была вырыта в Павловой горе… А может быть, ее звали Паловой? По ней весной палы пускали, то есть прошлогоднюю траву сжигали…
— Мда, Пушкин прав: мы ленивы и нелюбопытны. Никто не знает, почему гора, самая главная возле деревни, самая красивая, называется так, а не этак. Чем тот Павел отличался или просто был примечателен?
— Митя, я б давно съездила и спросила, кто-нибудь обязательно знает, но ты и сам не едешь, и меня не отпускаешь.
Это было не совсем так: сначала не отпускали маленькие дети — куда там с ними или от них! — потом не было денег, потом работа держала да то и се.
Павлова гора долгие годы стояла перед мысленным взором Шуры, олицетворяя собой многое — детство и юность, все милое и дорогое сердцу в эту глупую пору, что и поныне живо в душе. Только она, Павлова гора, может в полной мере приблизить к сегодняшнему дню то, что давно отошло безвозвратно и что столь желанно сердцу. Да и откуда еще, как не с ее вершины, можно увидеть разом, всеохватно гряды гор, ложбины, распадки, речки! — что снилось столько раз, исторгая слезы умиления и восторга.
Ах, Шура с детства помнила, как далеко видно оттуда! Взгляд объемлет головокружительные пространства, устремляется далеко за горы, а если, бывало, встать на цыпочки, то увидишь и Северный Ледовитый океан, и Китай, и Охотское море, и пустыню Каракумы, но чаще всего за Енисеем, за ковыльными и распаханными степями, за Уральским хребтом ей виделась Москва.
«Москва!» — кричали журавли, пролетая.
«Москва!» — гудел пароходный гудок с Енисея.
«Москва!» — грохотал из тучи гром.
Словно подсказывали: там твоя судьба, девочка, в той стороне; и сердце замирало.
Так хотелось постоять на вершине снова…
Намерение непременно и незамедлительно взойти на гору, как только они приедут в Тесь, высказывалось Шурой столь часто последнее время, что стоило ей начать: «Вот как приедем в Тесь…» — Дмитрий Васильевич тотчас подхватывал: «…да как поднимемся на Павлову гору!»
Вольно же ему было смеяться! А у нее горло перехватывало, едва лишь речь заходила о Теси или Правой речке, о жарках или венериных башмачках, да если слышала по радио или по телевизору родную песню или встречала в письмах сестер слова «сёгоды», «ту́тока», «то́ка».
«…на Павлову гору подымися и грибов рви скока хошь. Я сегоды пошла телку отгонять пастись, а она у нас такая, еслиф видит меня, то пастись не будет, нада от ее прятаца. Вот я ушла в речку, и она за мной. Я с крутова берега слезла и на ту сторону перешла. Она побегала-побегала, а я такие белянки там нашла! Стала рвать, а еще выше поднялась, и там в логу стока груздей в папоротниках! Я маментом ведро нарвала и сняла с себя рубаху и тожа полную набрала. Принесла домой да еще пошла, взяла ведро поболе и тожа маментом нарвала…»
Рая жила в родной деревне, при речке Правой, при Павловой горе — в этом были самые притягательные для Шуры достоинства старшей сестры, и с ними ничто не могло сравниться, ни доброта, ни красота.
Годы шли, не притупляя, а обостряя чувство, и чем далее, тем чаще оглядывалась она в свое прошлое, все напряженней всматривалась туда, где Павлова гора, а та сияла издали, не отдаляясь нисколько, но и не приближаясь. Жизнь уносила Шуру, постепенно становившуюся зрелой женщиной, матерью двоих взрослых детей, уважаемой женой уважаемого человека, а она как бы вставала на цыпочки, чтоб через головы окружающих, через реки и горы видеть заветную вершину.
А та помнила ее еще девочкой-босоножкой, девочкой-замарашкой, девочкой-пастушкой большого стада гусей…
Теперь ничто их не держало, ни дети, ни деньги, ни ее работа — они оба свободны, значит, можно съездить наконец в Малую Тесь.
Дмитрий Васильевич прикидывал: до Красноярска самолетом, потом теплоходом вверх по Енисею, потом на машине да и пешком тоже… и обратно тем же путем. Неделю, а то и две займет такое путешествие. Жалко ему было времени.
— Срок пришел, Митя! Пора, пора нам побывать там.
— Да, да, надо съездить, — соглашался он. — Вот дождемся весны и отправимся. Обещаю тебе…
Так и было ими решено.
Сам-то он обычно ездил куда хотел, а вот ее одну никуда не отпускал. Честно говоря, она даже не знала до сих пор, как покупаются, скажем, авиабилеты и вообще терялась в вокзальной бестолочи и суете. Если куда-то ехали или летели, рядом был муж; ей достаточно было просто не упускать его из виду, не теряться в толпе, что она и делала; все же прочие заботы и треволнения ее не касались: билеты, такси, гостиницы, расписание поездов и самолетов… все трудности разрешались стараниями хлопотливого, распорядительного Дмитрия Васильевича.
Ах, что говорить! Рассказать кому об их супружеской жизни — и посмеются, и осудят, и покачают головами. Дело в том, что он, Митя, не мог отпустить ее куда-то, даже если очень этого хотел. Не мог, и все тут! Это выше его сил.
Никому не расскажешь: он человек со странностями, и странности эти отнюдь не забавного, а, пожалуй, даже болезненного характера. Наверно, причина в его чрезвычайно живом воображении: он может очень ясно представить себе какую-нибудь невероятную или трагическую картину и будет переживать ее так же, как если бы она случилась на самом деле. Случаев может быть всяких тысячи, и каждый из них он готов примерить на себя, как некую реальность.
В общем, ненормальный, что говорить!
Митя только тогда жил спокойно, когда жена в поле его зрения, когда дети находятся там, где их можно в любую минуту найти и убедиться в их целости и сохранности — в школе, в институте, у друзей. В командировку уедет в другой город — звонит утром и вечером: не услышав ее голоса, он полон безотчетной тревоги и тоски. Придет домой и не застанет ее — тотчас к Мите-младшему или Оленьке: «Где мамочка?» — «Она за хлебом пошла». Поворачивается и идет искать жену по ближним магазинам и бывает несказанно рад, коли найдет.
— Дом пуст без тебя, — скажет он застенчиво.
— Но ведь я же пришла бы через четверть часа!
— О, это целая вечность! Не могу выносить неодушевленного жилья.
— Какое же неодушевленное, если там дети!
— Не могу тебе объяснить, но дети — это совсем другое.
Что ее тоска по родине по сравнению с его душевной сумятицей! То, что им владеет за мольбертом, отнюдь не легкое божественное вдохновение — оно терзает его и доставляет порой истинную муку. Сколько раз, придя к нему в мастерскую, она видела его отчаянные глаза и вздрагивающие руки! Нет-нет, ничего трагического не произошло — просто для выражения чего-то на холсте ему надо погрузиться самому в изображаемый мир настолько, что он теряет ощущение реальности окружающего.
Вот это страдание его и есть причина того, что он боится одиночества. Того самого одиночества, которое так радостно для нее, от которого она поет.
Шура не помнила случая, чтоб одна сходила хоть раз в кино или к подруге посидеть, поговорить. У нее и подруг-то нет и не было. На горе ли себе, на счастье ли — Митя заменял ей все. То, что для иной женщины составляет понятие «работа», «подруги», «личные интересы», «родные», для нее было только одно — Митя. Так он устроил или само собой вышло, бог знает, но она покорилась без всякого протеста и сопротивления, незаметно для себя.
Он и сам сознавал свою вину, иногда спрашивал виновато:
— Слушай, как ты живешь со мной? Почему терпишь? Не пора ли взбунтоваться?
— Да уж привыкла.
Объяснял, словно оправдываясь.
— Это я тебя так люблю.
— Да собственник ты, а не любящий муж!
Само собой разумелось, что и в родную ей Тесь они отправятся вместе. А как же иначе! Иначе просто немыслимо.
Однако недели за две до намеченного срока муж виновато заявил, что «обстоятельства сильнее», поехать он не сможет; и почему-то не опечалился, а вроде бы даже напротив — приободрился и повеселел: должно быть, намечавшаяся поездка в дальнюю деревушечку Тесь казалась ему сугубо развлекательным мероприятием и потому тяготила его, как тяготит человека, привыкшего к постоянной занятости, грядущее отпускное безделье. Приняв решение относительно себя, он очень хитро выстроил доводы, почему и она не должна ехать. Тех доводов было немало, целая цепь, путевки в Ялту, приглашение на озеро Вселуг, Касьяновы хотят наконец-то поехать вместе с нами в Тиуново, пожить в палаточках.
Он не едет и ее не пускает! Так уже бывало раньше. Но ведь она уже настроилась, уже привыкла к мысли, что увидит Павлову гору, Правую речку, родную Тесь. Уже Рая их ждет, пишет, что на этот случай еще одну корову купила, чтоб молоком их поить…
— Вот на будущий год обязательно! — жарко уговаривал Митя. — Будущим летом — обещаю тебе! — всенепременнейше поедем. А нынче, сама видишь, не складывается.
И она уступила, как уступала и раньше: хорошо, не поедем. Может быть, и верно, лучше на будущий год… потом. Поуспокоилась, только стала молчаливей. Да, успокоилась, забылась, отвлеклась… но тут пришло письмо от Раи:
«Приезжайте… у нас весной очень красива жить. Утром встанешь корову доить и кукушечка на городьбе сидит и кукует…»
Митя застал ее в слезах — словно только что умылась.
— Что ты?!
— Кукушечка… — плакала-заливалась Шура. — Кукушечка… на городьбе кукует.
Он взял у нее из рук письмо, все понял, вздохнул, по волосам погладил, как маленькую; был смущен немного и… жалел ее. Ясно, что она стосковалась по своей родине. Он понимал это, но поездка туда все-таки не привлекала его.
— Знаешь что, поезжай-ка ты без меня. Мне будет тоскливо одному, но — ты свободна! Я подумал, что лучше отложить, но если тебе занетерпелось, поезжай.
Он согласился! Это было удивительно ей. Митя отпускает ее в деревню. Одну!
Поразмыслив немного, Шура сочла себя даже обиженной. Отпустил, да еще так легко! Почему? Просто пожалел? А может, он тоже устал от нее? Все время вместе, вместе — конечно, она ему надоела. Ей часто, кстати сказать, приходило на ум: разве такой жены он достоин! Она даже говорила мужу: другой-де на его месте давно нашел бы и красивее, и моложе, и образованнее… да и умнее!
На выставке его персональной Шура могла видеть, как льнут к мужу те, кого именуют гадким словом «поклонницы». Нет, Шурино сердце не знало ревности. В ответ на шутки Радова по поводу Митиных поклонниц она говорила безмятежно, что-де авось не всего заберут, авось и ей что-то останется.
И вот, почувствовав себя задетой и тотчас забыв об этом, оживилась, стала деятельна и весела, о деревне своей говорила воодушевленно — и только о ней да о том, что с деревней связано. В этой радостной суете призналась, что боится одного: как бы он ее не отговорил.
— У тебя тысячи доводов, Митя, и все важные. Не отговаривай меня, Митя, отпусти. Я хочу пожить там.
— Даже пожить?! Час от часу не легче.
— Да уж, конечно, еду не на два-три дня.
— А на сколько?
— Не знаю.
— Недели хватит? Или тебе нужно две?
— Я напишу тебе оттуда письмо… через две недели.
— Неужели ты проживешь без меня столько? Две недели! Как тебе не стыдно! Ай да верная и преданная жена!
— Проживу и все лето, мне так хочется. Наверно, я устала от тебя, Митя.
— Александра, что ты говоришь!
Далее она сказала со странно серьезным видом:
— Я, может быть, в Теси навовсе останусь, Митя. Буду там вместе с Раей работать телятницей. Не улыбайся. Там кукушечка на городьбе кукует… А ты живи тут. Можешь подыскать мне замену, ты у меня еще молодой и красивый.
Никогда, и в золотую пору молодости, он не был так привлекателен, как теперь: фигура статная, взгляд смелый, зоркий, голос мягкий…
Свой солидный возраст Дмитрий Васильевич почувствовал примерно год назад. Не из-за болезни, нет, и не по каким-то иным причинам, а потому лишь, что естественным порядком распалась его семья. То есть вот она была — он, Шура, сын и дочь, — и вдруг этого единого целого не стало: дочь вышла замуж за моряка и уехала с мужем в Мурманск, а сын закончил университет и уехал по распределению на Урал.
Квартира Всеславиных сразу опустела, и эта пустота, которая отнюдь не явилась неожиданной для оставшихся, вдруг осозналась ими как несчастье, хотя такового и не произошло: с сыном все благополучно и с дочерью тоже.
Пока дети были маленькими, Шура работала воспитательницей в детском садике; потом они пошли в школу — и она за ними — стала школьным библиотекарем; некоторое время была даже директором Дома учителя: занималась организацией досуга преподавателей; наконец, они поступили в институт — Шуре нашлось и там местечко. Впрочем, из института она уволилась вскоре и больше никуда работать не пошла. Дмитрию Васильевичу очень нравилось, что она стала домохозяйкой, а уж дети были довольны этим еще больше: когда ни приди — дома полный порядок и всегда приготовлено что-нибудь вкусное. Так прошло года три, и все было хорошо, но вот разъехались дети, опустело гнездо, и она затосковала, затосковала…
— Послушай, Митя, а зачем я на свет-то родилась? Неужели затем лишь, чтоб вот родить детей, вырастить их… и все?
— Ну, это уже немало, — дипломатично утешал он, не принимая всерьез ее философских размышлений.
— Как хочешь, а в этом есть что-то для меня обидное. Зачем живу? Какая от меня польза?
Он думал, что вот пройдет месяц-другой — и примирится жена с новым своим бытием. Она и вправду вроде бы поуспокоилась, однако он замечал: занимаясь своими делами — хлопотала ли на кухне, вязала ли, шила ли, — была погружена в какую-то значительную и отнюдь не веселую думу.
— Послушай, а не пойти ли тебе учиться? — предложил он по осени.
— Ну что за глупости ты говоришь, Митя! Ты не забыл, сколько мне лет?
— А что? На заочное прием без ограничения возраста. Будешь, например, искусствоведом… Или юристом, а? У тебя впереди целая жизнь, имей это в виду.
— Ах, отстань, пожалуйста.
— А может быть, ты опять увлечешься самодеятельностью?
Когда-то в девушках она бегала в хор и потом всегда с удовольствием вспоминала об этом.
— Запишись в хор, а? Хочешь, я позвоню и узнаю, где что есть?
Ну вот, сразу же: «позвоню», «узнаю». Словно она сама не в состоянии.
— Будешь петь там, выступать на смотрах, тебя опять покажут по телевидению.
— Нет, Митя, я уж как-то от этого отошла…
— Ну, чем же тебе помочь?
— Не обращай на меня внимания. Вот посижу немного и на работу пойду. Наверное, это у меня от безделья.
Дети писали письма, тон их посланий был бодрый, жизнерадостный, и Шура веселела, но ненадолго. Прочтет письмо, оживится, а потом опять задумается, медленно и неотвратимо погружаясь в свой мир.
Попытка ввести ее в круг своих дел и друзей как-то не удавалась Дмитрию Васильевичу, не вписывалась она в это общество. Иной раз сидит вместе со всеми, даже участвует в разговоре, но все время как-то наособицу, все время она как бы инородное вкрапление в этой компании.
После того как разъехались их дети, Всеславины побывали осенью в туристической поездке за рубежом — в Болгарии, в феврале пожили в Доме творчества под Вышним Волочком, в марте погостили в Новгороде у друзей — нет, не веселило все это жену, то есть на какое-то время развлечется она — и возвратится к прежнему состоянию. Как-то очень уж болезненно стала воспринимать его возражения по части горницы и жарков. Значит, что же, надо испытать последнее средство: пусть она едет… без него. Может быть, так даже и лучше.
Некогда отправлялись к святым местам за тридевять земель люди, которых именовали паломниками; шли они пешком по многу недель, а то и месяцев, терпя дорогой великие бедствия и лишения, частенько подвергая себя смертельной опасности, — в каждом отдельном случае это был своеобразный подвиг. А если разобраться — зачем? во имя чего? Да затем, что к полудню ли жизни, к закату ли ее созревала в человеке некая жажда, как болезнь, требующая нужного лекарства, которое одно лишь единственно необходимо и оно лишь может исцелить.
Так было прежде — разве не так ныне?
Для каждого, по-видимому, существует место на земле, где можно высветить в душе своей бремя пережитого, погоревать в содеянном по злобе и зависти, утешить себя сознанием сотворенного добра, оценить день вчерашний и увидеть день завтрашний, в конечном же итоге понять самое себя в этом мире. Для одного это священная река, для другого край света, для третьего безымянная высота со старыми окопами, для четвертого… для четвертого, надо полагать, просто крыльцо родного дома. Важно, чтоб оно было, это место на земле, чтоб человек знал, где оно, единственное, словно уготованное судьбой именно ему. Дмитрий Васильевич видел: отсюда исток Шуриного горячего стремления последних лет, а еще сильней — последних месяцев, и уж более всего — последних недель — то было властное веление глубинного чувства, жажда сердца, зов разума.
Она готова была ехать в Тесь, терпя любые неудобства и лишения, но — бог послал любящего заботливого мужа… Его предусмотрительность даже сердила Шуру.
— Ах, я сяду на поезд, забьюсь в уголок да и посижу до самого Красноярска!
— Четверо суток! Зачем? Вот глупости! Ты долетишь за четыре часа. Быстро, надежно и удобно.
— Не надо мне никаких удобств, я готова и так, Митя!..
Дмитрий Васильевич возражал полушутя-полусерьезно:
— Нет, Александра, ты у меня уже не девочка Шура из деревни, а столичная женщина, мать сына-инженера, и дочери-филолога, к тому же ты моя жена, а я как-никак шишка на ровном месте. Так что кое-как ездить тебе совсем не к лицу.
— Почему ты этим озабочен? Вот глупости!
— Да не ради дурацкого шика или престижа, конечно! Ради тебя самой. Ты едешь на родину, двадцать пять лет спустя, у тебя должно быть чувство взятой жизненной высоты, чувство, что ты жила не зря, а с толком. С этим поезжай в свою Тесь — то есть с достоинством, с сознанием самое себя. Понимаешь?
Муж был неумолим, и Шура недолго сопротивлялась. Он купил билет, помог собраться, проводил в аэропорт…
Окинув взглядом салон самолета с сидящими пассажирами, Шура вдруг осознала, что теперь она совершенно самостоятельна и лишена всегдашней опеки мужа — вот тут ее и осенило восторженное детское чувство, когда захотелось громко засмеяться и по старой привычке запеть; она мгновенно и с совершенной ясностью вспомнила саму себя той шестнадцатилетней девочкой, которая впервые в своей жизни увидела великое чудо — паровоз, а в переполненном вагоне забралась на самую верхнюю полку и всю ночь не смыкая глаз пела… Все пела и пела, охваченная несказанно прекрасным чувством новизны и холодного будоражащего ветерка, подувшего вдруг в ее судьбе…
Вот так же, как и теперь, направлялась она в Красноярск, только в то время для нее это был путь неведомо куда, неведомо зачем и неведомо почему. То есть не совсем так: всему своя причина и цель, и своя предыстория.
В Теси в то время была лишь школа-семилетка, и учиться в восьмом классе отец послал Шуру за двести километров на станцию, где жила мачехина дочь Таня. А у Тани своих детей трое… Шура проучилась до зимы, а потом заявила, что бросает школу и хочет ехать в Красноярск. Ей не препятствовали, и более того: помогли собраться и Танин муж отвез юную свояченицу на вокзал.
Отправилась она к сестрам, которые ее не ждали и даже не приглашали; отправилась, надеясь бог знает на что, безоглядно, с радостной готовностью к любым испытаниям.
И, вспомнив мгновенно саму себя той девчоночкой из глухой, заброшенной за горы и реки деревни Тесь, Шура отвернулась к иллюминатору и счастливо заплакала…
В ту далекую пору Шурочка приехала в Красноярск и явилась к сестре Ольге с огромным драным чемоданом, в котором лежали два соленых огурца да шматок сала, а более ничего. Этот чемодан в дороге замучил ее, но еще более мучили чулки: они сползали, то и дело приходилось сворачивать куда-нибудь в подворотню и вновь и вновь подвязывать их веревочками, а те, проклятые, оставляли на ногах рубцы и все-таки плохо держали чулки. Сняла пальто — Ольга всплеснула руками, окинув взглядом весь ее наряд: на младшей сестре были немыслимые резиновые боты поверх ботинок, платье с короткими рукавчиками — те рукавчики некогда были длинными рукавами, но пообтрепались, прохудились на локтях, и их пришлось обрезать, — и было оно явно длинно, так Шура его, подпоясавшись крепко, поддергивала вверх и носила этак с напуском.
Наряд этот при всем его несовершенстве нимало не смущал новоявленную искательницу счастья из Малой Теси; приехала она веселая и беззаботная, по каждому поводу улыбалась, а пела и вовсе без повода. Новенькая десятирублевая бумажка была зашита ею в трусы на поясе, где вместо резинки опять же продернут был довольно толстый льняной шнурок. Эту десятку Шура, задрав подол, стала отпарывать так деловито и сосредоточенно, как шпион, вернувшийся с задания, достает шифровку со строго секретными сведениями. Отпорола и подала Ольге с торжеством: вот, мол, прошла все испытания, все одолела, а самое ценное сберегла. Десятирублевка представлялась Шуре таким богатством, что она готова была отправиться с нею и в кругосветное путешествие: такой денежной суммы, по ее мнению, вполне достаточно, чтобы начать любое самое смелое жизненное предприятие.
Ольга подергала ее за бечевку в трусах:
— Боялась потерять?
— Веревочка не из-за денег, — невинно пояснила младшая сестра. — Веревочка — чтоб… на всякий случай. А то, Таня говорила, в городе охальничают.
Ольга улыбнулась, потом засмеялась, а потом и вовсе расхохоталась до слез, а насмеявшись, махнула рукой:
— О господи! Вообще-то ладно… Все правильно.
В то время Ольге было не до сестры: с мужем недавно развелась — пил; другую работу подыскала — из общежития выгнали, едва частную квартиру нашла. А тут младшенькая приехала.
Отец, узнав о неожиданном путешествии Шуры, прислал следом письмо: раз самовольничаешь, девка, то и живи самостоятельно, как знаешь, от меня помощи не жди.
На первых порах и смех и грех было с Шурой. Простодушие ее и наивность не знали предела, и вела она себя как в лесу. В автобус или в троллейбус с нею хоть не садись — глядь, уж посунулась к окошку и поет — громко, на весь автобус; Ольга ее одернет, она ей:
— А чо, нельзя? Ой, Оля! Я в поезде ехала — всю дорогу пела. На меня из соседнего вагона приходили посмотреть: не радио ли у вас так орет?!
Спросить о чем-нибудь, сказать что-то — обязательно громко, во всеуслышанье.
— Оль, вон баба идет в шляпе, а на шляпе махры!
Ольга не знала куда деваться.
— Оля, посмотри: мужик ногу под мышкой несет.
Пассажиры потешались, а Шуре казалось, что смеются над той бабой или над этим мужиком с протезом под мышкой.
— Тише! — шипела Ольга, делая выразительные глаза. — Ты где находишься-то!
В столовой гляди за ней в оба: Шура сначала честь честью съедала гарнир вилкой, а вот котлету, как самое вкусное и потому оставляемое «на потом», брала рукой. В кинотеатре — подпевала каждой песне по ходу фильма, нимало не заботясь о соседях. В магазине хлопала глазами и — надо ли, не надо ли — к продавщицам с вопросом: «А это почем?» Увидит киоск с газированной водой: «Пойдем, Олья, выпьем по стаканчику киоску». Спросить надо что-нибудь у незнакомого человека, она: «Дяденька!.. Тетенька!..» — «А, племянница! Ты откуда?» — «Я? Из Новоселовского района. А что?» — «Ничего. И много там еще таких?» — «Не-а».
Помнится, на первых порах больше всего ей нравилось ходить на вокзал, смотреть на поезда. Шура не смогла бы объяснить и себе самой, почему она так любит вокзальную суету, шум и говор многолюдья, гудки паровозов — это возбуждало ее, радовало, захватывало. Она с любопытством и изумлением смотрела на людей, бестрепетно покупавших в кассе билеты в какой-нибудь Атакан или Темиртау; заглядывала пытливо в лица уже садившихся в вагоны «Москва — Хабаровск» или «Москва — Лена», или «Москва — Владивосток»; улыбаясь, видя в окошках улыбающиеся лица детей или взрослых, которые о чем-то разговаривали, и остро завидовала им той завистью, с какой женщины-колхозницы смотрят фильм, где на балах танцуют графини в платьях со шлейфом и офицеры при эполетах да аксельбантах.
Однажды ее приметил дежурный милиционер:
— Кого провожаем, девушка? Или встречаем?
Она не могла ответить и испугалась: может, нельзя просто так смотреть на поезда?
— Жениха, что ли?
Как-то нехорошо он улыбался и смотрел нехорошо.
— У меня нет жениха.
— А сколько тебе лет?
— Шестнадцать.
— Ну, уже пора заводить его.
— Зачем?
— Так надо.
Она мучительно краснела под его взглядом, а ему это, как видно, нравилось.
Милиционер был молодой и красивый парень. Только улыбался как-то нехорошо — это Шура сразу заметила, и сам тот факт, что она разговаривает с ним, казался ей стыдным. Он понял это по-своему, усмехался.
— Ты погуляй немного, я с дежурства сменюсь — в кино пойдем или еще куда, ага?
Шура кивнула согласно и отступила. Как только затерялась в толпе, быстрыми шагами пошла прочь, прочь. И с того случая встречать и провожать поезда на вокзалах не ходила. Да и некогда стало — поступила учиться в вечернюю школу и стала работать на стройке ученицей маляра.
Постепенно она приноровилась к особенностям и нравам городской жизни. Лето наступило! На первые же получки сшила себе ситцевый сарафанчик с проймочками и славной такой распахаечкой, закрывающей одни плечи. Потом купила туфли на высоком каблуке и, привычная ходить в ботинках да самодельных сапогах-сагирах, как-то очень быстро освоила каблук, отчего и походочка — фу-ты ну-ты — стала этакой церемонной, заносчивой. Преобразилась — не узнать! Смеяться стала негромко и отнюдь не по каждому поводу, говорить сдержанно, смотреть вежливо. Парень пристает — она очень скромненько отмалчивается да посматривает строго; на танцы стала бегать, быстро обучилась фокстроту и вальсу, обзавелась знакомыми и друзьями, в столовой, беря стакан с чаем, мизинец для форсу оттопыривала; для пенья, которое ее по-прежнему одолевало, записалась в хор при Доме культуры железнодорожников. Иногда кое-что проскальзывало чудноватенькое в ее манерах или словах, отчего сестра Ольга хоть стой хоть падай, но такое случалось все реже, а потом и вовсе исчезло.
— Я тебя застал девушкой вполне городской и благовоспитанной, — говаривал Дмитрий Васильевич.
— Так к твоему-то появлению я уж в городе сколько прожила!
— Ну сколько?
— А года полтора!
— Немного, немного… Во мне, честное слово, с первой же встречи укоренилось впечатление, что ты этак из хорошей семьи, вполне интеллигентной: ни одного вульгарного жеста, ни одного жаргонного слова, ни единого глупого суждения — умна, мила, скромна, одарена чистой речью, модно одета…
Шура смеялась, слушая славословия в свой адрес:
— Ты сам-то был из деревни, Митя. Тебе ли судить о благовоспитанности? Не из каменного домику… И что ты понимал в моде? Ты и теперь-то!..
— Не скажи. У меня глаз и тогда был цепкий, зоркий. Гляжу: девушка — лучше не бывает. Одно смущало: этакая барышня-чистоплюечка.
— Чего же ты хочешь! К тому времени, как мы с тобой встретились, я в музыкальную школу на вечернее отделение поступила и — шутка ли! — готовилась стать или певицей, или руководительницей самодеятельного хора. И на скрипке пиликала.
— Вот видишь… Я же тебя не зря так уважительно тогда воспринял и даже оробел. Ну, не настолько, чтоб вовсе испугаться — напротив! А ну, раздвиньтесь, говорю, ребята, расступитесь, эта девушка не про вас. Растолкал, распихал всех, заявил свои права…
— У меня кавалеров много было — на каждый день по два. И все, знаешь, студенты, инженеры, самодеятельные таланты!..
— Александра, не заносись. Не было возле тебя никого, кроме коротышки Толи Веденова, жмота Шнейдера и этого… как его?.. Саша Александров его звали? С тобой в хоре-то пел.
— Пели, да… Мне однажды довелось саму себя в телевизоре увидеть, то есть наш хор, так я свой голос сразу выделила. Он кое-что значил тогда. Вот так, Митя.
Еще там, в аэропорту, когда взлетел самолет на Красноярск, Дмитрий Васильевич почувствовал большое облегчение и вдруг прихлынувший приступ веселости. Таковое душевное состояние удивило и его самого: получалось, будто присутствие жены постоянно и очень давно тяготило, а он этого не замечал и вот только теперь осознал.
«Буду работать, — решил Дмитрий Васильевич с радостным чувством. — Буду работать упоенно и самозабвенно, ни на что не отвлекаясь. Никуда не поеду, никуда не пойду, телефон отключу, спать буду в мастерской…»
В такси на обратном пути довольно весело мурлыкал нечто легкомысленное, но вспомнил вдруг: «Как-то она посмотрела на меня — будто прощалась…» Еще вспомнилось, как Шура зачем-то сказала ему: «Ты напиши сегодня или завтра детям: так, мол, и так… А то я не скоро соберусь». Что она имела в виду, говоря «так, мол, и так»?
Холодком повеяло на него.
«Надо будет справиться, долетел ли самолет… Черт бы их побрал, эти самолеты! — И тотчас обругал себя за глупый страх: — Неврастеник!»
Дома было так тихо и неодушевленно, что в груди вдруг заныло, заныло… словно бы заскулил всеми покинутый щенок.
— Ну-ну, — сказал этому скулящему Дмитрий Васильевич. — Не балуй.
Зашел в кухню — все тут, собственно, было помыто и почищено, все стояло на своих местах, разве что чашки остались на столе от последнего с Шурой чаепития. Дмитрий Васильевич включил горячую воду и, посвистывая бодро, принялся мыть чашки, старательно вытер полотенцем, поставил в буфет… А жалобный скулеж в душе все-таки не замолкал, все-таки давал о себе знать.
«Не балуй, говорю!»
Прошелся по комнатам — на всем лежал отпечаток недавнего присутствия жены: вот тапочки ее возле дивана, халат, брошенный на спинку стула, щетка для волос перед зеркалом…
Стоя у окна, попиликал на скрипке — звуки прозвучали печально и горестно. Он отложил ее не без досады и отправился в мастерскую.
До вечера старательно трудился, но вот именно что старательно — без вдохновения. На душе было как-то… разлаженно, будто в некоем внутреннем оркестре кто-то вышел из повиновения и вел свою партию наперекор другим.
Вечером пришел Радов с компанией, и был он явно навеселе. В другое время Дмитрий Васильевич выпроводил бы его, но тут обрадовался.
— Все, что мы малюем, — не то, не то, — твердил Радов среди общего говора. — Димитрий! Мы не туда идем. Я понял теперь, что всю жизнь писал не то.
Дмитрий Васильевич без сожаления отложил кисть… Пока умывался да менял свитер на другой, поприличнее, поглядывал на компанию. Невольно обратил внимание на то, что Иван и Лиля хоть и сидят рядом, хоть и разговаривают, но недоброжелательны друг к другу. Ссорятся, что ли? Харчиков с Севруковым вели свой бесконечный диалог, как всегда. Были еще незнакомые парни, назвавшиеся афганцами, и с ними две девушки. Уж конечно, это Иван прихватил их где-то по дороге. Одна из девчат лепилась к афганцам, обнимала то одного, то другого; вторая отошла в сторонку, разглядывая картины. Нет, не разглядывала, а смотрела — в этом смотрении, сразу понял хозяин, было что-то такое, что свидетельствовало в ее пользу: этакое очень осмысленное любопытство.
«Где-то я ее видел. Лицо вроде бы знакомое…» Девушка рослая, в заморских джинсах и кофте, связанной грубо, но удивительно красиво. Впрочем, это девушка была удивительно красива — вот в чем дело. Держалась она несуетливо, себя не роняя.
Чуть отвернулся хозяин — молодежь разливает водку в баночки из-под майонеза.
— Парни, запомните, что я скажу, — Дмитрий Васильевич взял одну баночку, будто хотел тост произнести. — Все, что можно было выпить русским людям, увы, давно выпито. Мы с вами еще не осознали, что находимся в зоне трезвости, давайте не отступать назад.
Он выплеснул водку в умывальник.
— Что вы делаете! — воскликнул один из парней с негодованием.
— Тут не питейное заведение, — уже резковато сказал Всеславин. — Ваня, разве ты не объяснил своим оным друзьям? Ты меня не уважаешь, Ваня.
Красавица девушка, смотревшая картины, оглянулась на афганцев с усмешкой.
— Оставь их, обормотов, — махнул рукой Радов, — ибо не ведают, что творят. Они воевали…
— В таком случае веди их к себе, Ваня. Что-то ты сегодня загулял. С каких это успехов?
Сказано было так, что компания притихла.
— Ну, извини, Димитрий, — добродушно сказал Иван; он, впрочем, отнюдь не был сконфужен или смущен. — Убирай, послухи, свои полуштофы, а то Всеславин вашу романею выльет в канализацию. Он, изволите ли видеть, не признает пьянственного удовольствия, считает его недостойным разумного человека. Мы должны простить ему невинное заблуждение.
Голос Радова был так добродушен, что мало-помалу обстановка разрядилась. Афганцам поручили вскипятить самовар, и они принялись за это с детским интересом. Дмитрию Васильевичу позвонили с междугородной — он заказывал Красноярск. Телефон был в дальнем углу мастерской, за стеллажами, но все, что говорилось, было слышно.
— Ты осиротел? — спросил Радов, когда Дмитрий Васильевич вернулся. — А почему сам не поехал?
— Она меня не взяла, — сказал он, усмехнувшись.
Девушка в кофте разливала чай. Дмитрий Васильевич машинально отметил, что для такой юной особы руки, пожалуй, крупны. Что бы это значило? Судя по ухоженным ноготочкам, она неженка, мамина дочка. «Однако крестьянской породы», — отметил он, усмехнувшись. А держалась эта гостья с замечательным достоинством — это, должно быть, и отпугивало от нее афганцев. То ли дело ее подруга — та, словно кошечка, все время ластилась к обоим, и это им нравилось.
— Где-то я вас видел, — сказал Дмитрий Васильевич, принимая чашку с чаем из рук, что так понравились ему.
— Я живу в одном доме с вами, — отвечала красавица, — только в другом подъезде. Дом у нас, конечно, большой, где вам всех знать! Меня зовут Света…
За столом было шумно. Володя Харчиков взял гитару, пел свои песни, то есть собственного сочинения. Не ахти что, но было хорошо. Лиля читала стихи, а потом вспомнила: «Ах, нет Александры Анисимовны! Она спела бы нам «Скатилось колечко».
Минут через пять после того, как все ушли, Света позвонила ему по телефону:
— Дмитрий Васильевич, я хочу вернуться к вам.
Он ответил после паузы:
— Ну… если обещаешь вести себя хорошо, то есть не помешаешь мне работать.
— Я обещаю.
— А почему не осталась сразу?
— Чтоб не компрометировать вас.
— Каким образом?
— Что подумают ваши друзья? У Всеславина осталась девушка.
Он засмеялся:
— О моей ли репутации тебе заботиться!
Она пришла, тихонько села в кресле позади него.
— Ты заблуждаешься, думая, что тебе здесь будет интересно, — предупредил он.
— Мне уже интересно, — кратко сказала она.
Прошел целый час в молчании. Временами он забывал о ней. Оглянулся раза два — сидит, смотрит глаза блестят. Спросила:
— Я не мешаю?
— Будь и впредь умницей.
Они опять надолго замолчали. Зазвонил телефон.
— А вы его отключите, — посоветовала гостья.
Дмитрий Васильевич поговорил коротко, скупо, вернулся.
— Я не уйду отсюда до тех пор, — сказала Света, — пока не вернется ваша жена.
— Тогда-то вообще можно тут сидеть, не выходя никуда, — отозвался он.
— Почему?
— Она покормит.
Это рассмешило ее, смеясь, она спросила:
— Хотите, я приготовлю вам что-нибудь поесть?
— Было бы что! — отозвался он. — У меня гости все съели.
— Я принесу.
— Не надо. Голод творчеству не помеха.
Света встала, подошла к телефону, и Дмитрий Васильевич слышал как она говорила:
— Мама, я у друзей. Мне очень хорошо. Нет-нет, мама, я останусь тут и домой приду только завтра, ты не беспокойся. И папе скажи. Мне очень хорошо. Привет!
В Красноярском аэропорту Шуру встретили с цветами две незнакомые женщины. Они объяснили, что им позвонил Дмитрий Васильевич, просил позаботиться о жене-путешественнице, поскольку она в одиночестве никогда и никуда не ездила.
Боже мой, зачем он беспокоил этих женщин! Шура была не столько обрадована, сколько испытывала неловкость.
— У вас чудесный муж, Александра Анисимовна, — просто редкость в наше-то время! — похваливали они уже в такси и вздыхали вперебой. — Господи, хоть бы наши благоверные раз в жизни позаботились о нас, как о вас Дмитрий Васильевич! Нет, выпихнут из дома — и не вспомнят. Интересно, откуда берутся такие мужья, как Всеславин?
— Их выводят в комнатных условиях, — усмехнулась Шура.
Эти женщины отвезли Шуру в гостиницу, самую лучшую в городе! Там уже, оказывается, забронирован для нее номер люкс, о чем просил их Дмитрий Васильевич еще неделю назад.
Едва успела перевести дух, умыться да причесаться в этих апартаментах с зеркалами и коврами, — зазвонил телефон; Шура с недоумением подняла трубку и услышала… голос мужа. Казалось, он был рядом, за стеной. В ответ на ее изумленное восклицание, заявил весело:
— Видишь ли, у каждой знаменитости есть человек для поручений, который все устраивает. Импресарио! Вот я у тебя как раз тот человек — и этим горжусь. Как ты себя чувствуешь, солнышко мое?
Она ответила после паузы:
— Ты что, так и будешь опекать меня всю дорогу?
— А это, видишь ли, я исполняю долг.
Она по голосу слышала, что он улыбается.
— Супружеский?
— Общественный!
— Не поняла…
— Одна очень милая женщина возвращается в родную деревню после двадцати пяти лет пребывания в дальних краях. Общество в моем лице обязано обеспечить ей необходимые удобства. Она это заслужила, уверяю тебя.
Оказывается, и билет на теплоход, что идет от Дивногорска вверх по Енисею, уже лежит у дежурного на речном вокзале. Ах, Митя! Когда он успел все это организовать? Неужели еще вчера? А ей не сказал. Чего еще от него ждать?
— Но вот заберусь в мою Тесь — там уж ты меня не достанешь!
— Как сказать… С помощью телефона в конторе вашего совхоза я обнаружил любезного человека по фамилии Телепов — это тамошний профсоюзный босс, он обещал помочь с машиной, тебя довезут до самого Раиного дома.
— Митя! Как тебе не стыдно отрывать людей от дела! Я же пешком дойду.
— Сама говорила, что там километров двенадцать, а у тебя чемодан. Приедешь — я позвоню. Расскажешь, как и что…
— Куда позвонишь?
— В твою Тесь.
— Разве и там есть телефон?
— Ну, солнышко, этак в романе одного финского писателя: «И в Европе есть радио?» Целую тебя, родненькая! Не скучай! Желаю полного исполнения всех твоих ожиданий.
— Митя, нас слушают телефонистки, а ты со своими глупостями и нежностями. Тебе не шестнадцать лет!
— А телефонистки этого не знают.
По проводам на четыре тысячи километров «целую», «солнышко»… Это не потому, что он любит ее, вовсе нет! А вот почему: тоска наваливается на Митю, когда он остается один. Отсюда и эти отчаянные всплески нежности — они не доставляли ей радости, только тревогу.
— Как ты там? Чем занят?
— У меня гости, — сказал он кратко. — Мне очень хорошо, не беспокойся.
Она положила трубку, не очень-то веря ему.
— Мы все сумасшедшие, — сказал однажды Ваня Радов, — все с тараканом. Верно, послухи? У каждого из нас сдвиг по фазе, или червоточинка, или трещинка. Но, уверяю вас, наше племя ущербных да убогих есть соль земли!
И вот странно: ведь на полотнах, у Мити столько света и такие краски! Все очень нежное, задушевное, как мечта, как надежда, или — яркое, буйное, полусказочное. Впрочем, не на всех, отнюдь не на всех… но тягостные мотивы появились позднее, и все явственнее дают о себе знать в последние годы. Почему так? Тому причина в обстоятельствах жизни или в душевном кризисе?
Первая работа, с которой, собственно, и начался художник Дмитрий Всеславин: девочка тоненькая в лесу, стоит прижавшись к березе высоченной, могучей, а вокруг темные ели, лесная глушь, лесная стихия; взгляд же у девчушки отнюдь не испуганный, а напротив, уверенный, взыскательный, строгий — она не заблудилась, она хозяйка тут.
«Хозяйка леса» сначала попала на областную выставку, потом на зональную, появилась в детских и отрывных календарях, и так вот уже два десятка лет. Милая картинка, не более того. Привлекала в ней, должно быть, трогательная детская беспомощность и пробуждающийся характер. Такие бодрые, оптимистичные работы любили в ту пору.
Потом было большое полотно: деревенский сход, подряжают пастуха… он стоит в напряженно-небрежной позе; председатель — местный вождь в гимнастерке, перехваченной широким ремнем, — держит речь; вокруг бабы, девки, мальчишки… послевоенная деревня, судя по одежде. Кстати, тут и сама Шура в образе молодой вдовы, которая смотрит на пастуха с замечательным выражением в глазах: что-то вспыхнуло в них, как надежда и отчаяние.
Но больше, чем эта, Шуре нравилась другая картина: старенькие избы, старик в валенках, пруд с ряской, торжественная красота запустения. Это, пожалуй, первое полотно, где выплеснулась Митина душа, где невыразимая грусть пополам с тоской.
Вот с этих деревенских полотен он и начинал, Митя. Ныне Шура считала, что муж стал писать более академично, в его картинах теперь меньше задушевности, больше мысли… Но никогда не говорила ему об этом. Избави бог выразить хоть долю сомнения! Правило давно известное: любого из художников хвали, если можешь, а не можешь — помолчи.
И вот, глядя на картины Дмитрия Васильевича, кто догадается, что написаны они мнительным, беспокойным, всегда страдающим человеком, часто печальным до полного самоотрешения. Только она ловила и в смехе, и в веселости мужа душевный надрыв, и именно она сознавала во всплесках Митиной нежности болезненную ноту отчаяния. Откуда в нем это? С чего взялось?
Видно, таково дело, которым он занят.
В ту последнюю военную зиму, когда не стало мамы, Рае исполнилось то ли тринадцать, то ли четырнадцать лет. Ее не забрали в детский дом — чего уж, взрослая девка. Да и сама она не захотела стать детдомовской и пошла работать. Года полтора была Рая телятницей, окрепла и перешла в доярки.
Это была работка не для слабых: поди-ка два десятка коров накорми, напои и выдои три раза в день! Руки надо иметь железные: бидоны с молоком таскай, сено да силос тоже на себе; бывало, поднимет доярка целую копну на вилах, идет — из-под копны одни ноги в кирзовых сапогах видны; турнепсу наруби, жмых льняной или гороховый, что привозили огромными кругами, будто тележные колеса, топором дроби; навоз на вагонетки накладывай да выкатывай их… И так каждый день, без выходных и отпусков.
Но девки тесевские ни о какой иной жизни не ведали и о более легкой не мечтали, работали не унывая и песни пели при каждом удобном случае.
— Ну, — скажут бывало в деревне, — доярки запели, значит, дойку закончили.
Какое-то время спустя, чу, опять запели девки — значит, в клуб пошли.
В клубе наплясавшись, по домам расходятся опять с песнями: «Познакомился я с чалдоночкой, знать, судьба моя така…»
Ох уж эти песни! Без них никто не выжил бы на этом свете. Девки были увалисты, ширококостны, грудасты и задасты, руки у них ухватистые, лица загорели до бронзового цвета, задубели от ветра да морозов…
Бывало, собирается Рая в клуб — руки никак не отмоет. Ноги, привыкшие к кирзовым сапогам да самодельным сатирам, никак потом не влезают в туфли или ботинки, а красные полосы от сапог на виду. Рая локон навивает на палец при свете керосиновой лампы, в облезлом зеркале видно, как она хмурит белесые брови, а глаза бледно-голубые, «простоквашные», нетерпеливы: черт бы их побрал, эти волосы, не хотят завиваться, как конский хвост!
Кстати, Малая Тесь жила фермой и знаменита была ею, так что в сознании Шуры очень долгое время эти слова были неразделимы: «ферма» и «Тесь». Когда с мужем своим будущим Митей Всеславиным знакомилась, у нее бездумно выговорилось:
— Я с Новоселовского района, с фермы Тесь.
Уж и замуж вышла, а все не могла отвыкнуть:
— У нас на ферме Тесь…
— Позволь! Наверно, надо говорить: в деревне Тесь! — протестовал Митя.
— А у нас так: ферма, и все.
Мите это не нравилось, и он долго и упорно отучал ее от такого названия. Для него слово «деревня» и привычно и прекрасно, а «ферма» — это не по-русски, все равно что горницу назвать бельэтажем.
Так вот, о Рае: лет в шестнадцать стала она передовой дояркой. Портрет ее красовался на Доске почета аж в самом Красноярске, только вряд ли она об этом знала: жила себе в Теси, коров доила, песни пела.
И вот приехал однажды из деревни Жигалка лихой жених в расписной кошеве сватать Раину подругу Тасю Терских, тоже, кстати, передовую доярку. Жених рослый, с кудрявым чубом; а Тася ему — от ворот поворот: больно нахален, не понравился. Парню стыдно из Теси возвращаться без невесты, ему и подсказали: вон, мол, у гуртоправа Анисима Осипова дочка красивая, работящая, здоровенная, чего тебе еще надо? Он и завернул к Осиповым.
Рая думала недолго, согласилась, хоть и отговаривал отец: «Ох, Райка, гляди, парня ты не знаешь, а жить и работать придется в колхозе. Колхозницей станешь! Беспаспортной!» Но Раю отговорить уже было трудно.
Стали молодые жить-поживать, детей наживать. Народила она четверых сыновей, но жила с мужем не сказать чтоб ладно: он то уезжал куда-то, то возвращался, нагулявшись. Разошлись вот теперь…
От прежней Раи остались только бледно-голубые «простоквашные» глаза. Повстречались бы сестры в городе случайно в уличной толпе — ни за что не узнали бы одна другую. Во всяком случае Шура ясно поняла: нет, не узнала бы.
А тут вошла в Тесь — Рая сидела с бабами возле магазина, увидела издали, заспешила:
— Иду-иду, сестреночка!
Ее известили заранее, привезя Шурин чемодан.
Нет, не такой представляла себе младшая старшую: Рая грузна, крупна; того материала, что потратила на нее природа, хватило бы на две Шуры. Походка тяжелая, голос незнакомый… И дом, к которому привела ее Рая, был не тот родительский дом, а другой, чужой… Зато Рая смотрела на нее по-матерински ласково и, как прежде, называла Шурочкой, сестреночкой.
Наговорившись за столом, вышла гостья на крыльцо и смотрела как на чудо: Павлова гора величественно возвышалась над Тесью, закрывая полнеба, и речка Правая ее огибала, в густой черемухе прячась.
Как странно, как дивно это — она, Шура, здесь, в своем исходном месте, где родилась. Здесь исток ее жизнетечения; она сделала широкий жизненный круг на земле, столько всего видела, столько пережила и вот вернулась сюда… и стоит в удивлении и растерянности. Выбилась на свет родничком, пуская пузырьки, побежала весело и беззаботно ручьем, речкой — к морю, разлилась широко, пригрело солнышко — превратилась в пар, в туман, в облако и понесло ее; а теперь пролилась дождевой каплей на родную землю, где некогда впервые ступала ножками, — и замерла вот в удивлении.
А чему же, собственно, она, Шура, дивится? Что же тут странного и из ряда вон выходящего? Приехала, как приезжают многие. И уедет так же, как все. А радость, вот она, в груди, — рвется, трепыхается птицей… И глаза узнают, и сердце узнает… и как трудно в эти минуты владеть собой, свести воедино мысли и чувства, чтобы осознать с должной остротой место и время своего теперешнего пребывания!
Постой-ка, а кто эта женщина, что прошла мимо? Она поздоровалась и улыбнулась… Такое знакомое лицо! Кто же это? Маруся Шинкарева? Или нет? Или это мать Вовки Зайцева? Не ошибиться бы…
«Надо же, не узнаю… Забыла. А думала, что всех хорошо помню…»
Ее не отпускало непривычное состояние, похожее на полусон. Не отпускало, и все тут! Словно изъяв из своей жизни двадцать пять лет, прожитых вдали отсюда, в шуме и суете огромного города, она почувствовала, что как бы продолжает теперь прежнюю стежку жизни, которую вела в Теси младшенькая из Осиповых, что опять она Шурочка, Шура, а никакая не Александра Анисимовна, которой почтительные флибустьеры художники, появлявшиеся в их квартире или в мастерской у Мити, приносили тюльпаны да гладиолусы и галантно целовали ручку. И при всем при том ей теперь ясно было, что за минувшее время произошло отторжение ее от этого места на земле, а сознание собственной неприложимости к нему при полном ощущении его кровной родственности потрясало.
Вернулась в дом:
— Давай споем, Рая! А?
— Споем, споем, сестреночка.
— Рая, голубушка, я хочу на Павлову гору!
— Вон чо.
— Знаешь, я так вот и представляла как только приеду, сразу поднимусь на Павлову.
— Вон чо.
— Я, бывало, как вспомню нашу деревню — так сразу гора перед глазами. Должно быть, потому, что с нее далеко видно.
— Дак никуда она не денется, не убежит.
— Ты тутока не ходи, Шура, — напутствовала ее Рая. — Тутока все жалицей заросло. А ты перейди речку возле Таси Терских, тамока мосточек есть.
— Рая, голубушка, пойдем со мной!
Та только улыбнулась в ответ.
— Пойдем, а?
— Нет, сестреночка, мне уже сегоды на Павлову не взобраться. Не помню, когда и была.
— Думаешь, на будущий год моложе станешь? Мы с тобой потихоньку, с отдыхами, а то, как знать, когда еще доведется!
— А зачем мне туда!
— Посидим, полюбуемся.
— Вот и поди сама, а я на тебя полюбуюсь отсюдова.
Старшая сестра не чувствовала необходимости взойти на Павлову гору. Да и зачем ей это! Гора всегда при ней. И то сказать, думы Раи полны домашними заботами, ей не до праздных прогулок: пока провожала сестру через двор, окружило ее рогатое да хвостатое население двора, а живет оно вольно, гуляет где хочет. Рая держит двух коров, годовалую телку, двух телят, свинью с поросятами и еще двух боровков, которые уже во взрослом состоянии. А помимо того, во дворе кур десятка два, стадо гусей, кошка с двумя взрослыми котятами, и эта кошка снова беременна, вот-вот произведет на свет еще выводок; но это не все — есть две большие лохматые собаки, чрезвычайно ленивые и добрые, которые ничего не стерегут, ничего не делают. Почему не одна, а две?
— А куда же вторую девать! — философски говорит Рая. — Не прогонишь со двора…
Куриные и гусиные яйца у хозяйки не умещаются в корзинах, складены стогом еще и на подоконнике; творог плавает в большом чану еще не отцеженный: сметана — в полуведерной кастрюле до краев налита… Полный избыток первичных продуктов, которые некуда девать: до города далеко, не продашь.
Кошка разгуливает по кухне — в сытости своей на сметану и не смотрит. Курам бросишь корку хлеба — пройдут мимо и не глянут.
Давеча не долго думая чан с творогом Рая опрокинула в корыто свиньям, туда же ведро зерна высыпала — свиньи счавкали это и ушли к реке полежать в грязи — благодать!
Вот такое хозяйство у сестры. Все живые существа в этом дворе хозяйку любят за такую жизнь: пошла она — за нею двое ласковых теляток с рук лакомый кусок ловят, и телка тоже единственно из чувства преданности побрела, поскольку сыта и ничего уж ей не нужно; и две собаки по тем же мотивам, а котята следом за собаками — их за хвосты ловят…
Идиллия полная!
Шура почтительно обошла заросли жалицы в низине, миновала густые кусты над шумящей речкой, однако никакого мосточка не обнаружила. Не огорчилась вовсе, усмехнулась только, замурлыкала: «Шел мальчишка бережком, шел мальчишка крутеньким, перехода не нашел…»
Вот не нашла и она перехода; продолжая напевать, разулась, осторожно спустилась с крутого бережка, подобрала подол платья и вступила в речку.
«Нашел мальчик жердочку, нашел мальчик сухоньку, перебросил сам да пошел…»
Боже мой! Как холодна, как чиста вода! Как холодны и камешки на дне ее! Будто не струи воды ударяют в ноги, а скользкие упругие хариусы, тоже холодные, как и вода.
Ахая, проворно перешла шумящий поток, взошла на противоположный берег, опять обулась, огляделась.
«Жердочка сломилася, шопочка свалилася, тут мой милый потонул…»
Ах, зачем он так неосторожен был! Ведь жизнь-то как хороша!
Ее окружали молодые березки, осинки, боярка, недавно отцветшая черемуха; они тоже как бы поднимались в гору, вместе с нею. Каждому из этих деревьев по колено, а ей по пояс стояла здесь, на подъеме, трава, негустая, влаголюбивая, — папоротнички, зонтичные…
«А вот и примула, и дикие пионы — марьины коренья…»
Как все изменилось! Хотя… может, это изменилась она сама? Конечно, другая стала, что и говорить! Вот обыкновенные петушки назвала примулой, а при виде шишек-марышек на ум пришло более ученое название — дикие пионы… Вишь, грамотная стала, ученые названия знает, зато почти забыла и запах этих трав, и вкус…
По старой памяти Шура сорвала шишку-марышку, откусила середочку, выпустила желтые тычинки на ладонь, потом ссыпала их в рот, пожевала — содержимое бутона напоминало пшенную кашу, очень пресную, но вполне вкусную.
Рая нынче вспомнила: «Наберет, бывало, Шурочка в подол и шишек-марышек, и охапку травы всякой, сядет на крылечке и все подчистую съест. Ростом маленькая была, а пузатенькая — оттого и пузатенькая, что много травы ела».
Не от этих ли трав, что в таком обилии ела в детстве, у нее доныне белы зубы и нет среди них ни одного с изъяном? Не оттого ли в сорок-то лет у нее так густы волосы, что даже девушки завидуют?
Тропинка уже потерялась, и Шура стала подниматься в гору как придется, напрямик, но вдруг в траве увидела — ба! — венерин башмачок, бледно-сиреневый, с красными крапинками. А чуть дальше малиново-красные, более крупные. А еще выше по склону горы вся ложбина была усеяна густо-сиреневыми, розовыми, малиновыми и даже желтыми венериными башмачками, с крапинками и без крапинок, большими и маленькими.
Радов Иван пришел трезвый, добрый. Молча постоял перед работой, которой Дмитрий Васильевич был занят уже несколько месяцев; что-то ему понравилось, он мотнул головой:
— Хорошо.
Но мысли его были заняты иным. Опять раскаянием, что шел «не туда» и писал «не то»?
— Ты чего такой рассеянный, Ваня? Даже опустился до похвалы в мой адрес. Что с тобой?
— Заскучал я, Димитрий.
— А Лиля где?
— Лиля уехала… далеко и надолго.
— Что-то у нас с тобой жены вразброд пошли. Твоя-то куда и зачем?
— На Кавказ… с каким-то офицером.
— Ты это в каком смысле?
— А в самом прямом: уехала к морю то ли с майором, то ли с подполковником. То ли бронетанковых, то ли инженерных войск.
— Пока ничего не понятно. Поясни.
Радов бесцеремонно полез в шкафчик, долго рылся там — он знал, что у Всеславина где-то есть некий «запас». Но не нашлось.
— Она с ним, видишь ли, знакома уже второй месяц — этого достаточно, чтоб выйти за него замуж, — пояснил он, не оборачиваясь.
Новость была такова, что хотелось посмеяться, и только, как шутке. Но вид Ивана говорил о том, что он не шутил. Дмитрий Васильевич выждал паузу: не последуют ли разъяснения. Не последовало.
— И ты уступил Лилю какому-то прощелыге в мундире? Ваня, это на тебя не похоже.
— Почему прощелыге? Порядочный человек. Он не ради баловства, а сделал ей предложение все честь честью.
— При живом муже?
— Ну какой я муж, Димитрий! Со мной только выпить, закусить да и в постель. А у него мальчик девяти лет. Лиле это нравится: семья! Они уже расписались и уехали в свадебное путешествие — сначала в Сочи, а оттуда в дальний гарнизон.
— Уже расписались! Так скоро? И ты мне ничего об этом раньше не говорил.
— Я думал, она шутит.
Долго они сидели молча, потом Дмитрий Васильевич сказал:
— Ну, Ваня, что-то я тебя не понимаю. Упустить такую женщину!
— Она не упущена, а отпущена. У тебя ничего нет выпить?
— Есть, конечно. Специально для такого случая коньяк берегу. Давай и я с тобой маленько…
Бутылка коньяку пряталась среди банок с краской.
Выпили, Радов опять повторил:
— Что-то я заскучал.
Но вид у него был отнюдь не сокрушенный, а этак рассеянный.
— Ну, это ненадолго, — заметил Дмитрий Васильевич. — У тебя контингент утешительниц обширный.
— Это да… Но все как-то… — Иван пощелкал толстыми пальцами и не нашел нужного слова. — Лиля у меня, сам знаешь, шестая жена. Я из-за этого счета и в загс ее не повел, жили так. Совестливый человек! Ты меня знаешь. Чего ж теперь, в седьмой раз жениться? Смешно… Что-то не везет мне.
— Прими мои соболезнования…
— Послушай, Димитрий, — вдруг воодушевился Радов, — сколько лет ты живешь со своей Александрой в счастливом супружестве?
— Да уж серебряную свадьбу пора отмечать.
— Стаж солидный… А у тебя, прости пожалуйста, никогда не было желания… Ну, подыскать себе другую? Не потому, что Шура плоха, — она хорошая женщина, я преклоняюсь перед нею! Но ведь это же интересно — пожить с другой. Для разнообразия.
— Как тебе сказать… Вообще-то мне всегда казалось, что где-то есть женщина, с которой я еще не встретился и которую полюблю. Так было на первом году супружеской жизни, так и теперь.
— Ага!
— Теоретически — так. Но практически…
— Что тебя держит? Вот, к примеру, сейчас. Дети взрослые, жилье себе ты найдешь, оставь жене квартиру. Что вас влечет друг к другу? Любовь? Я не верю в это, Димитрий! Не верю, что вот двадцать пять лет можно любить одну женщину — это все выдумки тех, что пишут романы. Ты или ленив, или трусоват, но это не любовь вас держит друг возле друга, не любовь! Извини, конечно, если тебе это обидно.
— Ну какая любовь, Ваня! Я даже не знаю, что это такое. Если можешь, объясни.
— Нет, это ты мне объясни: что удерживает тебя возле жены? Чем ты очарован, привязан, чем дорожишь, что боишься потерять, не найти в другой женщине? Что?
Дмитрий Васильевич подумал и сказал:
— Больше всего я люблю, когда она плачет…
Радов вскинул на него короткий взгляд, сказал, будто отметил для себя:
— Садист.
— Я люблю, когда она плачет, — повторил Дмитрий Васильевич. — Это случается с ней очень редко, но я знаю, когда слабеют в ней душевный связи. Это бывает, когда она слушает хороший хор… Ну, например, Московский камерный или Северный русский народный — она их особенно любит… или когда вдруг увидит, как выходят из загса жених и невеста… когда по телевизору покажут забытую деревеньку… когда речь у нас с нею заходит о родине, она вспомнит что-нибудь свое, а я свое, у нас завяжется воодушевленный разговор, и вот тут вдруг слезы… Тогда душа моя отзывается как на самое сокровенное, и это сокровенное — в ней.
— Красиво говоришь, — отозвался Радов.
— У меня душа разымается на части в эту минуту, Ваня. И это нас объединяет.
— Ну а еще? — спросил Радов, подумав.
— Великое достоинство моей жены в том, что одно ее присутствие создает мне атмосферу душевного комфорта. Когда она рядом, мир окружающий гармоничен, все спокойно, я могу работать. Поэтому я просто не терплю, если она куда-то исчезает. В магазин, например. Когда я слышу, что она одевается в прихожей, чтобы выйти, у меня тотчас заноет-заноет в душе, я вскакиваю, иду спросить: ты куда? и скоро ли вернешься? Она сердится: куда еще, если не в магазин! И пока ее нет, я все прислушиваюсь, не хрустнет ли ключ в замке, не стукнет ли дверь. Наступает состояние тревоги, оно нарастает чем далее, тем более, и я начинаю метаться как зверь в клетке. Какая тут любовь, Ваня! Сплошной кошмар.
— Как же ты ее отпустил теперь? — не без иронии спросил Радов после паузы.
— Решил попробовать: выживу или нет. Эксперимент на выживание.
— Ну-ну…
Он размышлял, примеряя рассказанное Всеславиным к чему-то своему.
— Ладно, с тобой мне все ясно. А Шура? У нее никогда не возникало желания вырваться из супружеской да семейной неволи?
— Откуда мне это знать!
— Могла бы тебе признаться однажды.
— Если верить ее словам, она как раз теперь уехала насовсем. Заявила, что это давняя ее мечта: вернуться в свою деревню. Как ты думаешь, насколько серьезно такое намерение?
— Но она именно так сказала, как ты говоришь?
— Ну да. Устала, дескать, со мною, хочет пожить другой жизнью, без меня. Если, мол, приживусь там, — останусь насовсем.
— Она тебя бросила, Димитрий! Поздравляю! Наконец-то справедливость восторжествовала ты становишься героем бракоразводного процесса.
Радов развеселился. Ну, слава богу, а то ведь явился такой сокрушенный, что впору пожалеть.
— Ну и что ты намерен предпринять, Димитрий? Одиночества ты не переносишь…
— Она сказала: свято место не будет пусто. Обязательно найдется какая-нибудь дура, которая заменит ее. Значит, надо действовать в этом направлении.
Они засмеялись оба. Веселый получался разговор.
Каждый год по весне, когда снег еще не сошел, мачеха сажала на яйца трех гусынь. Они сидели в плетеных корзинах под кроватями, сидели терпеливо, настороженно, затаясь, однако чуть что — поднимали крик. Чаще всего полошил их гусак, гулявший в одиночестве на улице; истомившись по общению с подругами, в приступе тоски он принимался бегать вокруг дома как шальной и звать их на улицу. Вот тут гусыни тоже начинали кричать, громко, оглушительно, вперекличку друг с другом и с гусаком — не уймешь. Они тоже соскучились по гусаку, по двору, по задворному лугу, но — от теплых яиц не уйдешь. Терпеливо сидели они и ночь, и утро, и день…
Но вдруг завозится гусыня, слышно, как шуршат и стукаются яйца друг о друга, — это значит, собирается будущая мамаша на улицу, размяться да подкормиться и перед тем заботливо укутывает яйца, обкладывая их пухом и пером да соломкой, чтоб те не остыли за время ее отсутствия.
Вот тут хозяйке надо не прозевать и непременно вовремя выпустить гусыню на улицу: пусть идет гулять, она дело знает, про свои обязанности помнит.
Как ни заботлива гусыня, еще заботливей должна быть хозяйка: опустевшее гнездо мачеха покрывала тряпками да сверху еще и подушкой, той самой, что у Шуры в изголовье, потому подушка всегда пахла гусиным гнездом.
Где-то в начале мая, когда проклевывалась первая травка, проклевывались и первые гусята. Наседки в эту пору становились беспокойными, то и дело заглядывали под себя, переворачивали клювами яйца — тут за ними тоже следи: не затоптали бы первого проклюнувшегося гусенка.
Гусят, по мере их появления на свет мачеха пересаживала в решето, покрывала марлечкой (этот лоскут марли перед тем долго служил для процеживания молока, пока не изветшал вовсе), ставила на печь; гусыни между тем досиживали запаздывающих.
Когда гусята на печи обсыхали и становились пушистыми да начинали бойко попискивать, их выпускали на пол; мачеха крошила им вареное гусиное яйцо, сыпала щепотку пшенки, посылала падчерицу за травкой. Шура бежала за скотные дворы, находила там на пригорках первую зеленую травку, щипала и быстро возвращалась — любопытно посмотреть, как гусята будут ее клевать.
Так и жили гусята несколько дней, кочуя с печи на пол и обратно, однако все дольше и уверенней разгуливая по полу.
Веселенькое то было время — апрель, начало мая! В избе тесно и разноголосо: на полу гусята пищали, под кроватями гусыни вскрикивали громко; в одном углу отгорожен кованым сундуком басовито мычащий теленок, в другом — загородка для поросят, если те не при свиноматке, а поросята тоже народец веселый, молчать не любили; кошка мяукала — просила молока. В феврале или марте случалось, что и кур держали в избе — это если на дворе сильные морозы, а куры в это время начинали нестись; так чтоб не испортить несушек, и их вкупе с петухом приносили в избу. Тут же вся семья и спала, и обедала, дети играли в свои игры, включая в них по принципу полного равноправия и юных представителей скотного двора; воздух густ от всяческих запахов; мачеха двигала в печи чугунами, ухватами гремела, щепала лучину, стучала сечкой в корыте, при этом ругала и правого и виноватого.
А в доме тесно не только из-за живности: подоконники заставлены ящиками с помидорной рассадой, луковицами в стаканах или склянках, а перед маем мачеха расставляла везде, где только могла, блюдца и тарелки с семенами в мокрых тряпочках для проращивания; ящики с рассадой капусты да брюквы; отец делал над кроватями временные широкие полки, на эти полки клали проращивать семенную картошку…
Наконец наступал день, когда мачеха всех гусят, а их бывало более трех десятков, несла в решете за базы — там тихо, скот уже угнали на дальние выпасы в летние лагеря; гусыни тянулись вслед громкому, родному для них хоровому писку и грозно, разгневанно переговаривались.
За базами на лужку, прогретом солнцем, младое племя выпускали под неусыпное наблюдение трех гусынь-матерей; сюда приходил и папа-гусак, глубоко удовлетворенный, переполненный, надо полагать, отцовскими чувствами. Взрослые щипали первые зеленые листочки, маленькие начинали тотчас подражать.
С этого дня и приступала к своим обязанностям Шурочка — должность гусиного сторожа была ее уделом с пятилетнего возраста до тех пор, пока не получила повышения по службе — это когда доверили ей другое, более ответственное дело: пасти стадо стельных коров. Но это случилось потом, когда Шуре исполнилось лет четырнадцать-пятнадцать, а пока что вот они, гусята, — ангельские создания, ироды проклятые, утеснители девчоночьей жизни.
Первое: налей, девка, водицы для питья, лучше всего в тяжелую чугунную сковородку — это чтоб не кувыркалась посудина. На лужку сухо, лужиц нету, а гуси — народец водолюбивый, и попить и пошлепать босиком по воде — для них первое удовольствие.
Гусята окружали сковородку и пили, смешно поднимая клювы вверх и вставая при этом на пяточки. Иной так усердно задирает головку, что опрокинется на спину и без Шуриной помощи встать уже не может, только дрыгает лапками. Вот бедолага!
Второе: гляди, чтоб заботливый папа-гусак не наступил на гусенка, а если уж такое произошло, немедленно сгони его, недотепу; малыша надо взять в руки, подуть ему в клювик — но это если положение серьезное; чаще же всего кувыртушечку-гусенка, слегка придавленного добросердечным отцом или запутавшегося в траве-мураве, надо просто поставить на ноги, и он оклемается.
Третье: гуси, тайно сговорившись меж собой, непременно и разом вдруг направятся к речке; мало им, конечно, водицы в сковородке, хочется поплавать, понырять, порыться в тине, в жидкой грязи, похлопать крыльями, чтоб брызги фонтаном, — это предел мечтаний каждого уважающего себя гуся. А иначе какой он гусь! И вот тут не прозевай, девка: за взрослыми потянутся маленькие, а река — не пруд, унесет гусят течением, не соберешь.
Раз завернет Шурочка гусиное стадо, два завернет, но гуси упрямы, заворачивай их и в десятый, и в пятнадцатый раз. Гусак разозлится, растопырит крылья, вытянет шею, устрашающе шипя, пойдет на пастушку в наступление — дело нешуточное, и тут уж успей запастись хворостиной.
Четвертое: вон над деревней, над Павловой горой, широкими кругами ходит коршун, высматривает, выжидает, когда та девчонка в драном и застиранном платьице неопределенного цвета отлучится от своего стада — тогда он выхватит жирненького гусенка себе на обед, выхватит из-под носа у гусака с гусынями, не успеют те и ахнуть.
Если стадо стерегли сестры постарше — Любка или Ольга, — те отвлекались на баловство, при них и коршун мог поживиться, и кот, и ничейная собака по имени Тарзан. Зато Любке да Ольге и попадало чаще. Шурочка же бдительная была, а все потому, что любила петь.
Сидела ли на пригорке, гуляла ли по бережку — пела. Целыми днями пела не зная устали!
Ах какие песни она знала! Ей хватало их как раз от восхода до заката: «Скакал казак через долину, через маньчжурские края…», «Королик мой, королик, королик молодой. Имел себе королик красавиц дочерей…», «Эх, там на дроге, да эх, там на дроге, да там на дроге приключилася беда…», «Ох, золотые вы песочки да серебряна река. А полюбила я, девчонка, молодого паренька…», «Катя ты Катюша, купеческая дочь, прогуляла Катя да с вечера всю ночь. Пришли пароходы — фонари горят, один фонарь белы, да другой голубой…», «По Сибири я скитался, много денег заробил, а с тобою, моя чалдоночка, все до копеечки прокутил…», «Выходила Маня да на гору крутую, выносила Маня чашу золотую…».
Наверно, не существовало на свете ничего, что так или иначе не выпевалось бы в песне, и насколько мир был многообразен, настолько и многолики, многочисленны были песни. Крик пролетающей журавлиной стаи и воркование сизого голубя, журчание ручья и шум тайги, бесконечная тайна человеческих чувств и события окружающей жизни, красота цветов и гор… Даже эти гуси, которых пасла Шурочка, и те вошли в песню:
«Тега-гуси, гуси серые — домой! Скучно-грустно лебеденку одному…»
Издалека, из-за Павловой горы, от Енисея, вдруг приплывал густой, сочный гудок парохода, и Шура замирала, завороженная: «Пришли пароходы — фонари горят…» Гуси насторожились, словно не одну Шуру, а их тоже звал пароходный гудок.
Извечные темы любви, верности, разлуки, нежности, надежды, сердечной утраты, удали, упоения жизнью воспринимались ею, девочкой, как шум ветра, журчание речки, птичий щебет — всем этим полна была детская ее душа. В песнях звучала незнаемая жизнь, понимаемая Шурочкой по-своему; эта жизнь бесконечно волновала ее, потому и тянулась она к тем песням, потому и знала их множество.
Детских песен она не знала, не слышала, колыбельных над нею никто не пел — сирота! — знала только «взрослые». Бог знает, какой смысл она вкладывала в них, но все они ей нравились, все без исключения, разве что одни больше, другие меньше. Были две-три самые любимые — это, пожалуй, «Шел мальчишка бережком, шел мальчишка крутеньким, перехода не нашел…», да «Течет речка по песочку…», да «Виновата ли я?..», ну и «По Дону гуляет казак молодой» — тоже. Их она пела бессчетное количество раз на дню.
В Теси все петь любили: куда бы кто ни шел, ни ехал, что бы кто ни делал — обязательно с песней; доярки иначе как с песнями и меж собой не разговаривали; за праздничный стол люди сядут, не успеют первую рюмку поднять — слышь, уж запела самая бойкая да голосистая; Раины подруги соберутся вечером — вяжут, вышивают не иначе как с песней; на покос народ отправится на телегах и верхами — опять все поют.
С того времени и до сих пор — за двадцать лет! — никто не мог похвастать перед Шурой ни одной старой песней, которую она не знала бы еще девочкой, когда пасла гусят.
Ближе к полудню солнце припекало, гуси становились все беспокойней, кричали все чаще, все грозней, гусак так и вовсе разгневается… А Шурочке ничто!
голосила она возмущенным гусям.
Но вот набежит тучка, брызнет дождь, гусиное стадо усядется в кружок, гусята зароются в материнские перья, в теплый пух, только клювики черные торчат наружу.
Теперь и самой пастушке можно попастись без опаски: Шурочка доставала прихваченный из дому кусок хлеба и шла на ближний косогор щипать первые перышки дикого луку, кисличку, молодые листочки петушков.
Дождь заканчивался, стадо продолжало мирно сидеть, дремотно переговариваясь, но не унять было распевшуюся Шурочку:
Под ее песни следом за первой съедобной травкой по берегам Правой речки и на Павловой горе вырастали медунки, шишки-марышки, пу́чки, саранки… Ива выгоняла молодые побеги, которые именовали «мульками», а они тоже сочные, сладкие — объедение.
Шурочка пела и пела, а в окрестных логах цвели цветы, вызревали ягоды, птицы выводили птенцов, в речках молниями посверкивали молодые хариусы…
Итак, она карабкалась в гору по сыроватой земле меж молодых березок, хватаясь за гибкие их стволы, за папоротники, обрываясь и скользя, — и, даже не одолев и половины подъема, совершенно выбилась из сил, присела отдохнуть.
Ей открылась отсюда вся живописная долина, уходящая вдаль. Никогда Шура не отмечала ранее, как красива эта долина, кажущаяся совершенно дикой, потому что на всем ее протяжении, насколько хватал взор, не видно было на ней ни одной деревни, ни одного признака жилья или просто одинокого строения… кроме Теси у подножия Павловой горы. Может, и отмечала, но бессознательно. Красота — как воздух, и осознание ее подобно дыханию: о ней забываешь, когда она постоянно рядом.
У Мити на родине среди поля оглянешься вокруг и насчитаешь три-четыре деревни, а то и все восемь. А окажись эта Павлова гора где-нибудь возле Митиной деревни, с нее сколько деревень увидела бы Шура, глядя только в одну сторону, не вертя головой! И не сосчитать. А тут такие пространства — безлюдье… Недаром ей казалось в детстве, что в той стороне, откуда текут обе реки — Правая и Мохнатинская, — ничего больше нет. Там край света.
Тесь расположилась при их слиянии… А почему все-таки речка — Правая? Ведь если подойти к определению, то есть встать лицом по течению, а не против него, то она вовсе не правая, а левая. Почему же… а вот почему: те, кто давали имена окрестным горам и рекам, то есть первые поселенцы, пришли сюда не откуда-нибудь, а от Енисея. Для них, идущих оттуда, речка у подошвы Павловой горы — правая.
Небось ехал затюканный, замордованный крестьянин именем Павел на тощей и измученной лошаденке, запряженной в телегу, а в ней большеглазая беременная баба Катерина с ребятишками; а за телегой — хочется думать, что была! — комолая корова Дуня.
Из далекой России добрался мужик до великой реки Енисей; ехал по здешним горам и долам, в нетерпении жадным взором ощупывал открывающиеся дали. И уж места начинались вольные, дикие, однако людские поселения встречались еще: тут занято и там занято, тут обживаются такие же, как он, мужички, а там уже обжились, обросли хозяйством; и наконец достиг он места, где ему сказали: поезжай в эту сторону… дальше никого не встретишь, дальше все твое, садись где хочешь, как хочешь. Тут — вольно, тут немерено и несчитано, край земли. Вали лес, паши землю, коси траву — ты хозяин, и никто тебе не указ.
И вот миновал он белую Аспагашинскую гору и вывернулся небось вон оттуда — и открылась перед ним эта долина, которую теснят с двух сторон горы, — ветер гнал по ней ковыльные волны; парила в небесах черная птица; березовые и кедровые леса стояли нетронутыми; изумленные суслики выскакивали из нор и посвистывали; копнешь землю носком лаптя — чернозем…
Мужик сказал: «Тпру!» — и остановил лошаденку. Это случилось небось вон на той небольшой возвышенности, где нынче кладбище, ровненькой, как стол для пиршеств. Постоял поселенец, держа вожжи в жилистой руке, моргая слезящимися от волнения глазами, перекрестился широким крестом и сказал хрипловато:
— Слезай, жена. Полдничать будем.
Катерина тяжело слезла с воза, тотчас стала отвязывать комолую Дуню; ребятишки завизжали, как барсучата, бросились в высокую траву, в ближние кусты в поисках чего-нибудь съестного.
Дело, надо полагать, не могло быть осенью или весной, а скорее всего в начале лета.
Павел распряг лошадь и свел ее к речке, которую тотчас и без колебаний назвал для себя Правой; вода была чиста и холодна, и он, поберегая лошадь, не дал ей пить из потока, а отыскал светлую заводь, и лошадка попила согретой солнцем воды. Потом он зачерпнул картузом водную струю и сам напился и глубоко вздохнул, расправляя плечи и чувствуя, что словно бы невидимые крылья выросли за спиной, — вода эта влила в него новую силу.
Мужик стреножил кобылку и пустил возле речки на луг и опять-таки с глубоким удовлетворением проследил, как жадно принялась худоба-клячонка за жирную, по брюхо ей траву. И еще более ободренный, уверенный вернулся к семье.
Солнце готовилось кануть за гору, еще никак не нареченную, когда на возвышении том, где нынче кладбище, воздвигнут был шалаш из молодых березок, курился костер и котелок картошки бодро бурлил; стреноженная лошадь сыто отдыхала, лежа на боку, а Катерина доила тоже сытую Дуню. Мужик вернулся из разведывательного похода по ковыльному логу к семье, позвал ребятню — тотчас предстали они на его зов, и рожи у всех были испачканы жирным зеленым соком: лопали, как лошадки, сочные, нежные, белые дудки, попахивающую чесночком сладкую черемшу и ту травку, что в Рязани зовут шелковыми купырями, а в Твери дяделем, а здесь, слышь, пу́чками. Так и хрумкала ребятня, так и хрумкала, да еще рассказывала с восторгом, что вот если сорвать спелую не распустившуюся в цветок шишку с куста марьиных кореньев, то вся сердцевина ее вкусна, как пшенная каша.
Подошла жена с подойником, и мужик произнес окончательный приговор:
— Ну, вот и приехали. Здесь станем. Шабаш, баба!
Катерина глубоко вздохнула, опустилась на колени, перекрестилась истово и поклонилась старинным обычаем на восход, припала лбом к земле.
Солнце скрылось, и тотчас стало попрохладней. Притомившаяся сытая ребятня стала укладываться в шалаше на ночлег. Катерина — под телегой, а мужик долго ходил у реки, по-человечьи говорливой; он сметливо примерялся, где ее можно потом запрудить да куда поставить вентеря, которые он сплетет из ивовых прутьев.
Наутро чуть свет он уже поднимался на самую высокую гору из всех ближних, и солнце он встретил там…
Впрочем, напрасно сбивалась Шура в своей фантазии на лирический лад: мужику вряд ли было до того, что ходить встречать восходы. У него баба на сносях, корова хрома, кобыла хила, младший сынишка обметан золотушной коростой, а старший намедни глаз наколол, то ли теперь будет видеть, то ли останется кривой… А у телеги колесо обвязано веревкой — лопнул обод, ладно хоть доехал, да на ней уж нынче ничего не привезешь; кадка вовсе рассохлась, обручи слетели — надо заново ладить; пока ждали перевоза через Енисей в Новоселове — борону пришлось обменять на меру гороха — теперь ни бороны, ни гороха… И еще тысячи забот без одной.
Некогда мужику любоваться далями, время не ждет!
На другой же день возле реки кое-как общими усилиями расчистили новоселы невеликую площадь, вскопали и поспешили с посадкой картошки. Скорей, скорей! Хлеба им нынешним летом не сеять — поздно, так хоть бы картошка уродилась! Картошка — это спасение для всей семьи, лишь бы она поскорее взошла, лишь бы покустистей удалась. И две гряды широкие сляпала проворная баба, посеяла огурцы, потом грядку моркови да луку и свеклу тоже в грядках — побольше, побольше.
Все трудились на огороде и сам хозяин, и двое сынишек, и сама хозяйка, охающая, тяжелая. Едва успела посадить огород — на седьмой день по приезде родила.
Катерина родила без крика, без стонов, просто залегла под телегой, никому не велела к себе подходить, замолчала надолго, а потом раздался вдруг басовитый, захлебывающийся плач новорожденного — даже суслики в отдалении переглянулись, а оба мальчишки, золотушный и кривой, потупились.
А мужик только глянул мельком на маленького сына и тотчас, сунув топор за пояс, отправился по делам: он думал о главном — о жилье. Не век же в шалаше вековать! Вот нанесет тучу, да хлынет ливень, да ну как с градом, да с суровым ветерком — недолго просидишь под крышей из ольховых веток.
С чего он начал? Думается Шуре, вряд ли Павел в первое же лето взялся строить себе дом: нет, не под силу. Скорее всего он поступил так, как потом поступали многие: отрыл себе в крутой и глинистой горе глубокую пещеру, как сурок нору, укрепил стены ее березовыми стояками плотно один к другому, утеплил мхом; сделал накат в три ряда и закрыл сверху толстым слоем глины, чтоб осенние дожди не пробивали земляную крышу; здесь же бок о бок отрыл стойла для лошади и коровы или иной живности, если она у него была, — скотина должна быть в надежном месте и от волков, и от воров, да и теплее вместе-то. А сделав все это, стал он выкладывать посреди землянки печь из красного камня, какого в здешних местах избыток — и скалы, и яры.
Катерина, едва оправившись, таскала камни, носила березовые бревна из рощи, пилила и колола наравне с мужиком, ребятишки волокли охапками ивовые прутья — оплетать стены, делать загородки и изгороди.
Павел был хозяином рассудительным, дальновидным, сметливым; он заглядывал в завтрашний день, и именно завтрашний день его заботил, а сегодня-то живы, здоровы, сыты. Чего же еще! Только кверху брюхом не лежи! Некогда, брат.
Не ходя далеко, накосил и наставил он для лошадки своей и коровы сенных стогов с избытком — это радовало безмерно мужика, никогда не знавшего таких обильных покосов.
Слава богу, новорожденный младенец помер, развязал руки. Баба теперь таскала ведрами ягоды из ближних логов — земляники там видимо-невидимо, а выросла не пахана, не сеяна — одним только божьим соизволеньем. Ягоды те Катерина сушила: не одну землянику, но и черемуху, и боярку, и лесную смородину, и малину… А уж сколько груздей высыпало к осени в березняках! Сколько белянок! Забредет баба в лесок, а они стаями. Корзину наберет мигом, а потом хоть рубаху с себя снимай да в нее ломай грибы — не оставлять же!
Срок пришел — картошка уродилась, какой никогда и не видывал Павел: два куста — ведро, один боровок — мешок. А свекла сама себя шире; лопнешь с натуги, дергая ее из земли. Луку навязали гроздьями, грибов насолили кадку привезенную и еще одну, кое-как сделанную. Ягода сушеная — в прутяных корзинах, картошку засыпали в яму, свеклу, репу…
Перед сентябрем Павел выжег плаху ковыля, взодрал целину — и на этом немного успокоился: большое дело начато, и начато вовремя.
Тут и зима грянула: в конце октября мороз таков, что не даст пройти шагом, велит бегом. Еще снегу нет, а земля промерзла до глуби. А потом уж и снегом занесло.
Вроде бы запасы немалые сделали, а зиму, однако, бедовали и от холода, и от голода: картошка померзла, соленые огурцы да грибы задохлись, вяленая рыба протухла, сушеная ягода погнила. Дров понадобилось столько, что заготовленные летом кончились в январе — вторую половину зимы топились сырой березой.
Зато когда наступила весна, работящий мужик Павел посеял столько, сколько хватило сил. В это лето он был настоящий хозяин на земле, ему данной, и не мог нарадоваться, видя, как дружно взошли яровые, как сыта справная лошадь, которую зимой чуть было не загрызли волки, раскопавшие глиняную крышу, и что прутяные верши и вентеря его всегда с рыбой — хариусом. Он знал теперь, какая ягода в округе растет, где лучшие прутья для корзины, береза на дрова, береста на лапти; он научился ставить силки на глухаря и куропатку, на журавля и тетерку; к нему в капкан забежал однажды соболь, а ребятишки принесли с ручья дивных цветных камушков, которым он не мог найти применения, но подумал, что их неплохо бы показать знакомому человеку: уж больно хороши!
Баба его с ребятишками отхватила себе такой огород, что работали все не разгибая спины…
Хозяин накосил стога сена, выбирая самые тучные покосы. Он валил на дрова только прямую березу, на выбор — чтоб дрова колоть сподручней, ставил плетни, утеплял землянки мхом, дерновиной, плитняком.
А уж в хлеву повизгивал поросенок, уж рядом с лошадкой взбрыкивал жеребенок. А осенью, когда мужик собрал урожай да отвез добрую половину в город, называемый Новоселовом, — он вернулся оттуда с обновами.
Закряжистел мужик, раздобрел, бороду отпустил лопатой, походка стала увалистой, хозяйской, голос зычный, взгляд дерзкий.
Ан тут новых поселенцев бог послал! Ну что ж, соседи не помешают.
«Селитесь, добрые люди, места хватит всем. У меня вон парень подрастает, у тебя, сосед, девке десять лет; не успеешь оглянуться — уж женить да замуж выдавать их пора…»
А год спустя:
«Давай, сосед, поставим себе по дому! По́лно в землянках жить. Строевого лесу здесь нет, так моя кобылка да твой меринок — привезем таких ли кряжей! Ведь и ехать-то недалеко: вот если по Правой речке да забирать вверх и вверх, то там, за березовым мелколесьем, пойдет сосняк… Не только дом, но и сараи нужны, и амбары, и бани… А там возьмемся за новое дело: реку запрудим плотиной, поставим мельницу, поедут к нам издалека зерно молоть…
А что это, глянь-ка, сосед, виднеется вдали? Кто это едет от той меловой горы, откуда бабы приносят горный лен и прядут из него рукавицы, что в огне не горят… Две лошадки… Не поселенцы ли снова? Так не поставить ли затеей на буграх, не обозначить ли нам свои владения? От энтой теси до энтой — мое, от той до энтих — твое, а для тех, которые едут, будет свое… Поставим свои теси, на тесях обозначим свои имена…
Так родилась деревня Малая Тесь, а неподалеку на берегу Енисея — Большая Тесь. А там и Жигалка, Черемушки, Березовка, Хмелевка, Тальцы… Кто их начинал?
Может быть, и не так все начиналось, а как-то иначе — откуда знать-то Шуре, ее ж тогда не было!
Как раз у того места, где Правая речка сливалась с Мохнатинской, некогда стояли скотные дворы, то есть, по-здешнему говоря, базы: коровники, телятники, свинарник. Сложены они кое-как из подручных материалов — глина да красный камень-плитняк — потому и простояли недолго, ныне вместо них уже другие. Вот рядом с теми старыми базами, что окружены были кучами навоза, и располагались жилые дома; самый ближний к ним — дом гуртоправа Анисима Осипова.
Об отце часто вспоминала она… и, признаться, с обидой. Вроде добрый был человек, мягкий — но приласкать хотя бы ее, самую младшенькую, поговорить с нею, поиграть… нет, такое ему было несвойственно. Молчаливый, терпеливо сносящий и насмешки соседей и детское озорство, а для нее, Шуры, словно бы чужой: встретит, бывало, без радости, проводит без печали… Не ругал, не бил, но… уж лучше бы ругал!
Уехала из дому — пятнадцати лет! — в большой город… всяко могло бы случиться с нею — глупа ведь была! А он не интересовался даже: как, мол, там дочка, что и почему. Не приехал разу в город проведать ее и копейки не прислал, разве что письмо напишет, в котором перечислит, что выросло в огороде да какую скотину пустили они с мачехой «в зиму».
«Ах, в Аспагаше училась — тоже нечего хорошего вспомнить!» — вздохнула Шура и оглянулась и долго смотрела в сторону белой Аспагашской горы.
В интернате там жила — всем тесевским девчонкам и мальчишкам родители шлют, бывало, с хлебовозкой продуктов: и сала, и круги молока мороженого, и лепешек, и блинов сдобных, теплых еще, и творогу, и сметаны, а то и кусок вареной говядины, и пельмени домашние, а ей, Шуре, — ничего. Прибежит она к хлебопекарне вместе со всеми, посмотрит, как ребятня разбирает свои мешочки со снедью, гостинцами, и уйдет ни с чем. И хлебовозка-то ездила каждый день мимо крыльца родного — что бы стоило мачехе положить в телегу или в сани десяток яиц или кулечек с оладьями да бутылку молока налить!.. Ну ладно, мачеха. А отец куда глядел? Неужели у него никогда не болело о ней сердце?
Это уж она теперь, ставши матерью взрослых детей, задавала эти вопросы, и жаль становилось себя, то есть ту Шурочку, до слез.
Что за человек был ее отец?
Ныне она всматривалась в свое прошлое и на вопрос этот не находила ответа. Точнее, ответ был, но неудовлетворительный, непримирительный.
У нее осталось убеждение, что отец умел в жизни только одно: молчаливо ухаживать за скотом. Коров, лошадей, свиней, собак, гусей — всякую живность воспринимал он наравне с людьми, только в отличие от людей со скотиной чувствовал себя уверенней и проще. Мимо теленка не пройдет просто так, обязательно погладит и норовит угостить корочкой хлеба; поросят носил на руках и нянчил словно младенцев; со щенками играть любил, а дочерей своих приласкать словно бы стыдился. Может, и впрямь стыдился? Как слабости или как чего-то недостойного. Почему?
Одевался он, кажется, всю жизнь в одно и то же: штаны и пиджак без пуговиц, с отвисшими карманами, и рубаха с воротником, свалянным в жгут; обувался в сапоги и летом, и зимой, причем они у него были самодельные — «сагиры». И если в праздник надевал он свежую рубаху, то обуви другой не признавал.
Здесь, в этих телятниках и коровниках, был его мир, здесь и место Шурочкиного раннего детства… Все, что произошло до той поры, ныне ей неведомо, разве что кое-какие обрывки разговоров, да еще упомянутое вскользь в письмах сестер: это о маме.
Ее первые воспоминания… или первые проблески сознания?
Холодно. Временами очень холодно. Оконное стекло и дверь обметаны наледями… Через дверные щели дует… А когда топится печка — дымно. И всегда полутемно, даже днем — окошечко маленькое, стекло мутное, заросшее изнутри и снаружи инеем.
Дверь открывается прямо на улицу, где белый снег, сухая поземка, острый ветер.
Всегда хочется есть, а хлеба нет, одна картошка.
Куда-то уходит и возвращается сестра Рая, что-нибудь приносит, и тогда все сгрудятся вокруг нее, рвут из рук.
Мама ушла, и вот ее все нет и нет. Приходящие соседки вздыхают, что-нибудь оставляют из съестного и исчезают.
По ночам переполох: волки раскопали крышу над коровой, она чует звериный запах, возню и рычание — мечется. Коровье стойло рядом, за стеной из тонких бревен, и Райка кричит, колотит в эту загородку палкой — напугать волков. Может, напугала, поскольку корова осталась жива — не съели ее.
Так тянется очень долго, и из времени этого помнит Шура словно бы картины, выхваченные из ночи всполохами тревожных молний.
Потом видится светлый майский день. Это уже в Анаше, в детдоме. Нянька выводит ее, Шуру, на улицу — на скамье под соснами сидят двое в солдатском. Нянька говорит ей, что который-то из них — ее отец. Один рослый, красивый, подпоясан широким блестящим ремнем, белозубо улыбается; у него большие руки, чуб волнами… А рядом другой и тоже улыбается, но улыбка совсем иная — потерянная, жалкая, и гимнастерка на нем выцветшая, старенькая, без ремня. Конечно, ее отец самый красивый! Шура забирается на колени к чубатому, а вокруг все смеются. Чего это они? Оказывается, она ошиблась: забралась на колени к управляющему совхозным отделением, а ее отец — тот, второй, совершенно лысый, мешковато одетый… Именно он увозит ее из детдома.
— Ты что! — возмутилась Рая, услышав от Шуры этот рассказ. — Это же я тебя забрала из детдома! Забыла?! Я приехала в детдом проведать вас, сестер: ты прибежала и стала меня просить: сестреночка, возьми меня с собой. Уж так просила! А куда я возьму? Сама-то еще… пятнадцати нет. А ты плачешь: сестреночка, возьми, мне здесь плохо… Я тебя и спрятала в телегу, говорю: сиди тихо, а то нянька услышит. Ты зарылась в солому, я тебя и увезла.
— Рая, как же так? А я помню, везли меня в зеленой расписной коляске — такие у нас, помнишь, были? Кошевками звали, на них еще женихи сватать ездили. Помню, сзади девчонки висли, хватались за спинку кошевы, а ногами опирались на оси колес. Потом мы долго ехали, а ночь была темная… звезды… Я уснула, и кто-то меня на руках в дом вносил… и я видела огонь в печи, а возле крыльца лежала белая корова.
— Ишь ты, все помнишь!.. Это наша Малютка. Была у нас така маленька лохматенька коровка, Малюткой звали. Она, верно, сивенькая была.
— Помню, помню: лохматенькая, да.
— А огонь, наверно, не в печи — печь летом не топили. Это таганок прямо на улице — Нина Болина таганок развела, она со мной тогда жила…
Должно быть, совсем в другой день она сидела на коленях у управляющего. А как же с кошевкой расписной? Откуда она всплывает в памяти?.. Все сместилось в сознании.
— Ох, было с тобой хлопот! Мне куды пойти надо — ты не пускаешь, цепляешься за подол. Как тока услышит, что я на базы собираюсь, сичас пальтушку вот этак на пол хвось, сама на нее кинется, руки — в рукава, потом вот этак через голову и — готова, оделась. Ага, так одевалась. Пузо почти что голое, штанишек нету, на ногах — цыпки…
Есть фотография: мальчишеская голова, стриженная наголо, глазки широко расставлены, настырные, требовательные, мордашка давно неумываемая, и на голом тельце самошитое, немыслимо грязное платьице — это она, Шура, в шести-семилетнем возрасте.
— Бывало, я на базы — и ты за мной: «Сестреночка, не бросай меня!» Я на полдни коров доить — «Нянечка, и я с тобой!» Я не беру — ты с ревом: прям остервенелая девка была. Хочешь не хочешь, а бери ее.
Шура слушала Раю со слезами на глазах: надо же! Что-то, верно, брезжит в памяти.
— Вот так мы и жили, когда отец вернулся с войны. Пришел — жены нет, дети в детдоме… Я говорю: Шурка, вот наш папа… А ты этак скосоротишься: «Это не папа, а чужой дяденька!» Или молчком отойдешь, отвернешься. И сама не хотела признавать, и мне не велела его папой называть. Еще и передразнивает, бывало: «Чужого дяденьку зовешь: папа! папа!» И такую морду состроит! Дикая была! Потом уж мало-помалу… Однако скоро мачеху привел нам отец и девчонок из детдома забрал. Стали жить все вместе…
Из этой поры запомнилось: отец спускает ее в погреб на веревке. Лестница погнила, погреб глубокий, сам он не может спуститься… Что-нибудь достать надо было — картошки накласть ведро или еще чего. А ей страшно, она верещит, упирается: «Ой, ой, боюся!» Мачеха вступалась: «Что ты ее! Испугаешь, заикаться будет!»
Шурочка же, почуяв в мачехе заступницу, тотчас пошла в наступление — с отвоеванной позиции на завоевание новой: потребовала спрятать замок, которым ее запирали в доме. Ей все удалось: и в погреб потом не спускали, и в доме больше не запирали — росла на вольном выпасе, если, конечно, не было в ее ведении проклятых гусей.
Ей хорошо было сидеть тут меж березок и думать, и вспоминать… И еще сидела бы, и вспоминала бы, да налетели откуда-то комары, и число их множилось с каждой минутой. Ветер, что ли, переменился или просто наступил комариный час?
Они были явно покрупнее тех, что водятся у Мити в деревне, и этак хладнокровнее, расчетливее: комарики-сибирячки без особых предисловий, без деликатного пенья, сноровисто и дерзко исполняли свое непохвальное дело, и вот уже отбиться от них не стало возможности.
Шура поднялась, еще раз окинула взглядом Тесь и снова полезла в гору, обмахивая пот с лица и уже не ахая в сожалении и сочувствии, если соскальзывающая нога подминала венерин башмачок, а то и целый куст жарков.
А выбралась на чистинку, на ветерок, который сдул проклятых комаров, опять оглянулась — и опять остановилась.
С Павловой горы далеко видно!
На долину, уходящую на восток, наступали с одной и с другой стороны горы, вроде той, на которой она стояла, и теснили ее, эту долину. Словно пахарь-великан, кому Павлова гора приходилась не выше колен, провел богатырским распашным плугом борозду, да неровно провел, не выдержал прямой линии: камениста земля, тут и там проступают из недр земных ржаво-красные гранитоиды и черные каменные пласты. Он тут много начудил окрест, тот пахарь, чертя плугом вдоль и поперек. Вон обнажил и белый склон Аспагашского асбестового месторождения — одно время, отдаленное от сегодняшнего дня тремя десятилетиями, там вели даже промышленную добычу асбеста, но отступились до лучших времен.
Вчера Шура ходила к Аспагашской горе и за полчаса нашла там прекрасные куски шелковистого асбеста, стиснутого светло-зелеными полупрозрачными офиокальцитами; нашла и куски черного и темно-серого тонкослоистого доломита и доломитового мрамора, опять-таки с жилками офиокальцита… Это для их с Митей домашней коллекции, он будет рад; но еще больше радости будет потом ей: не откуда-нибудь камушки — с родины!
Ее не отпускала уверенность, что в детстве ей приходилось играть в речке агатами, опалами, сердоликами… В этом она уверяла Митю, да так горячо, что он не знал, то ли верить, то ли не верить… Можно бы и скептически отнестись к ее уверениям, но Шура напоминала, что здесь отроги Саян, а это горы старые — где, как не здесь, быть драгоценным минералам!
В Правой речке да и в Мохнатинской находили золото, а не так уж далеко отсюда, на той стороне Енисея, ведут его промышленную добычу. Сестра Таня, что живет на станции Шира, показывала ей некогда кусок кварца с крупинками самородного золота…
Где золото, там и серебро, а где горный лен, там почему не быть опалам да сердоликам?
Митя, Митя. Почему бы тебе не приехать сюда? Ты написал бы вид с Павловой горы: лога, жарки, хариусы… Раю с сыновьями и ее, Шурочку, в возрасте пяти лет и пятнадцати… и чтоб Красноярское море было, и Саяны, и Москва за Уралом…
Шура встрепенулась — солнце сияло по-прежнему, ветерок веял — ей осталось подняться совсем немного.
Идти было уже легко. Выше гора как бы оголялась и постепенно округлялась, скат ее становился положе, пока совершенно не выровнялся…
Вершина!
Шура остановилась — перед нею открылся вид, который она совершенно забыла: по другую сторону Павловой горы не было такого же крутого ската, потому что не было еще одной речки, а тянулись по возвышенности довольно ровные поля, — это место, вспомнила Шура, называли Полатями. На Полатях земли не совхозные — раньше принадлежали они колхозу, это значит: Большой Теси.
Тут и там из толщи горы выступали черные камни Геологи, что однажды останавливались неподалеку от Теси, говорили, что это серебряная руда… Там серебро, в Павловой горе! Певучий металл. Потому и поется возле нее так!
Лестно думать, что стоишь на серебряной глыбе метров триста высотой и в несколько километров длиной, запросто попирая ее ногами. Как говорится, мелочь, а приятно.
Шура встала на один из камней, обернулась лицом к своей Теси, распахнула глаза, словно хотела вобрать в себя великое пространство.
Горы, горы, а за ними еще. Южные склоны их по преимуществу выжжены солнцем, северные покрыты лесом, — горы теснят одна другую, не поднимаясь, однако, до облаков. Для Мити, выросшего на среднерусской равнине, это были бы настоящие горы, и он взирал бы на них с уважением, хотя конечно же житель Кавказа или Памира только усмехнулся бы и счел название «горы» явно преувеличением — так сказать, романтизацией чувств.
Ни единой деревни не было видно отсюда окрест, если не считать Теси у подножия Павловой горы. Так было всегда.
Пароходные гудки долетали сюда с запада: там Енисей. Оттуда, из Большой Теси и Анаша, наезжали новые люди. Оттуда приносили почту, привозили товары в магазин, новые киноленты — да всё! А вот с этой стороны, с восхода, в Тесь никто никогда не приезжал, никаких вестей не приходило — туда ездили только на покосы. Шура и теперь не могла отделаться от убеждения: край земли там, не иначе. Хотя теперь-то она знала: за горами, из-за которых встает солнце, — железная дорога Абакан — Тайшет, там далее течет река Бирюса, а уж дальше, верно, и будет край земли.
Шура села на камне, на котором конечно же сиживала, бывало, расправила подол платья, словно на гулянье пришла; села так, чтоб перед нею была Тесь…
Полсотни домишек, выстроенные в две улицы у подножия горы, уменьшены расстоянием до размеров спичечного коробка; между ними сновали муравьи на велосипедах и без них, катила таратаечка-автомашина, похожая на муху, а на околице тянул за собой шлейф пыли трактор величиной с букашку. Возле Раиного дома стояла маленькая фигурка в платке и, должно быть, глядела на нее из-под руки. Шуре показалось, что Рая машет ей призывно: спускайся, мол. Ну уж нет, не так скоро.
Неподалеку от Раи будто махонькая наседочка вывела махоньких цыплят — это семья одного из тех, кому в пору Шуриной юности было года три-четыре, не более. В первый раз Шура увидела эту милую молодушку — подумала, что деревенский детский садик вывели на прогулку и потому воспитательница такая нарядная.
— Нет, это все мои, — сказала молодая женщина, ничуть не смущенная тем, что ее ребятишек приняли за детский сад. Мудрено ли — их у нее то ли шесть, то ли семь, и все — от двух до восьми лет.
Вон полевой дорогой катит кто-то на мотоцикле. С горы не видать, но по тому, что за ним отчаянно бегут сопровождающие его собаки, можно догадаться — это Петя Терских, киномеханик и охотник. Между прочим, несколько лет назад был признан лучшим в Красноярском крае! Вот так: самый лучший киномеханик живет не где-нибудь, а в Малой Теси.
Клуб — как раз напротив Раиного дома, и Петя Терских вчера настойчиво агитировал всех идти в кино.
— Вот хожу от дома к дому, приглашаю персонально. Орригинальный будет фильм! Там, понимаете, дело не в сюжете… есть кое-какие тонкости, чисто кинематографические. Я этот фильм видел раз восемь и еще готов смотреть. Актеры какие!.. Приходите.
Пожаловался Шуре:
— Прекрасные фильмы привожу, оригинальные! И — не идут. Хоть плачь. Сидят дома у телевизоров!
Такие вот у него огорчения.
Люди живут на этом месте, не страдая от разлуки с ним и не подозревая, как они счастливы. Или знают, потому и не уезжают никуда?
Как жаль, что Мити сейчас нет здесь! Написал бы Раин портрет, Петю Терских на мотоцикле, молодушку с выводком…
Кажется, и радость Шуры оттого не полна, что сидела в одиночестве, без него, на вершине Павловой горы.
Ветерок веял, солнышко светило, под горой девчоночий голос пел… странно знакомый… А совсем неподалеку поднималась по склону молодая женщина в синем костюмчике, вела за руку трехлетнего карапуза, круглоголовенького и чрезвычайно кривоногого.
Молодая мамаша неуверенно, этак узнавающе, поглядывала на сидевшую Шуру, говоря сыну:
— Иди-иди, мой мальчик… Я устала нести тебя на руках: ты уже большой.
Карапуз старательно пыхтел и хмурился; его юной маме было явно не под силу нести в гору такого крепкого мужичка, и он, надо полагать, понимал это.
— Вот молодец! И какой же ты у меня молодец… Жалко, папа не видит… Ну, ничего, я ему расскажу, как ты сам поднялся на гору.
Так знакома была Шуре неумелая прическа молоденькой мамы, и ее костюмчик с досадной дырочкой на рукаве (невелика дырочка, с булавочную головку — выводила чернильное пятно да и прожгла — и вот на ж тебе: на самом видном месте!), и эти туфли с пуговичкой сбоку… Ах, как исхудала мамаша, — в девушках-то была толстушка! Не работа сушит, а забота. А мало ли забот у женщины двадцати с небольшим лет, когда ребенок на руках и муж-студент, а денег нет и жить негде — снимается частная комната…
Кривоногий мужичок был в такой знакомой курточке и коротких штанишках — и то и другое ведь до сих пор хранится в сундуке у свекрови! Да если ныне порыться, и синий костюмчик с дырочкой на рукаве в том же сундуке: свекровушка хранит всякую тряпицу не по сердечной привязанности к прошлому и не от жадности, нет, — старая крестьянская привычка, которую не изжить.
Шуре хотелось поскорее обнять эту юную женщину и взять на руки малыша — своего сына, бывшего когда-то вот таким маленьким, а те, приближаясь, замедлили шаги; юная мама тоже смотрела на нее, и веря, и не веря своим глазам.
— Здравствуй, — сказала Шура как можно приветливей, как можно ласковей.
— Здравствуйте, — эхом отозвалась Шура-младшая и улыбнулась и покачала головой, дивясь какой-то своей мысли.
Слава богу, она все поняла, не надо ничего объяснять.
— Устали небось?
— Устали, — это опять эхом.
— Но как вы сюда? Я ведь не приезжала в твоем возрасте на свою родину, значит, и не поднималась на Павлову гору.
Шура в синем костюмчике возразила живо.
— Но ведь вам… то есть мне, так хотелось! Я уговаривала Митю съездить, но он вечно занят, а меня одну не отпускает. Вы же знаете его!
— Знаю, — улыбнулась Шура старшая. — Он изобретет сто причин, одна другой важнее, лишь бы не отпустить от себя жену. Так было тогда, так и теперь.
— И вас тоже? Даже теперь?
— В кои-то веки приехала вот. Сижу на Павловой, и не верится.
— А у меня ребенок маленький да и откуда денег на дорогу взять! Не ближний путь — от Москвы до Красноярска поезд четверо суток идет. А я все равно очень часто сюда мыслями-то… Пусть будет словно приехала взаправду.
— Пусть будет так, — Шура улыбнулась покровительственно.
Хорошо было у нее на душе в эти минуты!
Они сели рядом лицом к Теси — обе Шуры, только одной едва за двадцать, а другой уже за сорок. Обе следили, как играет малыш, да иногда встречались глазами.
— Как живется? — спросила Шура-старшая.
— Хорошо, — тотчас и не задумываясь ответила младшая.
— Чего ж хорошего! Я как вспомню… к соседям то и дело ходили занимать трешницу или пятерку: все до получки не хватало.
— Ходим, — призналась младшая. — Бывает, зарплату задержат на день или два… Я как ни экономлю — все равно ничего в запасе. Суп варю из рыбных консервов — баночку на два раза, картошку жарим на масле подсолнечном, макароны отварные, каша в брикетах вот это каждый день.
— И ему, — Шура-старшая показала глазами на малыша, — молока по пол-литра в день. Так?
— Да А уж на сливки, колбасу, мясо и не смотрю. — Шура младшая вдруг спохватилась: — Да мы хорошо живем! Бедно, конечно, а все равно хорошо. Мы ведь знаем, что выкарабкаемся. Митя так убедительно говорит, что поди-ка ему не поверь!
— Умница, — старшая обняла ее, дивясь хрупкости и худобе: в девушках-то была крепкая как ядрышко, а тут худа-худа. Ну ничего, потом выправится. Все, что он обещает, — сбудется.
Митя-маленький набрал в горсть мелких камушков и сосредоточенно разглядывал их.
— Я стесняюсь ходить с ним гулять в людные места, — призналась младшая из мам — Посмотрите, кривоногий-то какой! И в кого такой уродился! Разве у меня… у нас с вами такие ноги были когда-нибудь?
— Он вырастет — и ножки выпрямятся.
— Я так и думала, — обрадовалась Шура-младшая.
— О, будут ножки — хоть в балетную школу отдавай парня!
— Так и отдать бы. Разве нельзя?
— Не пожелал.
— Чего же он будет любить? Рисование?
— Нет. Не пошел в отца. Вот посмотрим, что будет дальше, а пока окончил университет, готовится в аспирантуру…
Младшая только покачала недоверчиво головой, потом похвалила сына:
— Он ужасно способный! Уже многие буквы знает, а ведь трех лет еще не исполнилось.
— Девушка у него появилась… такая, что не сегодня-завтра поженятся.
— Девушка? — Шура-младшая засмеялась, посмотрела на сына — и совсем залилась смехом, тем более что тот был ужасно серьезен.
Старшая покровительственно улыбнулась:
— Чудно, верно?
— Да. Очень!
— К этому привыкаешь постепенно. Ты вот пока не знаешь, что у тебя родится еще и девочка.
— Я знаю!
— Но откуда?
— Митя так хочет… чтоб и дочка была.
Шура-старшая покачала головой:
— «Митя так хочет»… «Митя сказал»… «Мите надо»… Этакие дуры мы, и ты, и я!
Младшая отнюдь не обиделась на «дуру» Напротив, разговор стал доверительней и сердечней.
Во все время, пока говорили, до них доносилась звонкая девчоночья песня из-под горы; они обе иногда прислушивались к ней и, кажется, догадывались, кто поет.
— Гляньте-ка, — вдруг изумленно сказала мама серьезного мужичка.
По крутому склону поднималась к ним девушка в белом ситцевом сарафанчике с накидушкой-распахаечкой на плечах. Но пела не она, нет. Эта девушка тоже оглядывалась вниз, должно быть, дивясь на распевшуюся девчонку.
Шура смотрела на себя шестнадцатилетнюю: толстушка… с завивкой барашком… лицо глупое-глупое, наивное-наивное и очень миловидно, хоть и в веснушках. А может, благодаря этим веснушкам. А как она загорела! Почему? Ах да, приехала из Красноярска в свой первый отпуск, а отец заставил пасти стельных коров.
— Иди к нам! — позвала Шура.
Девушка помедлила, отрицательно покачала головой: она явно стеснялась.
— Да иди же, иди! — звала и юная мама Мити-маленького, в то время как тот не сводил взгляда с девушки, недоумевая.
Шурочка подошла к ним.
— Ну что, как твои подопечные? — спросила Шура-старшая.
— Пестрянку и Милку пришлось оставить на базе, — тихо отозвалась пастушка. — Наверно, уже отелились.
Вот теперь она увидела малыша и удивилась:
— Ой! Какой смешной!
Присела перед ним на корточки:
— Ты чей, а?
Маленький Митя молчал-молчал и вдруг впервые улыбнулся и протянул к ней руки, лепеча:
— Мама…
— Это твой сын, — сказали ей обе Шуры. — Он у тебя еще не родился, а мы вот уж без него и жить не можем.
Она взяла его на руки, и тот доверчиво прильнул.
— А кто же… кто его отец? — спросила Шурочка нерешительно.
Шура в синем сказала старшей:
— Она его еще не встретила.
Они обе засмеялись.
— А он кто? — спросила Шурочка, которую мучил этот самый главный вопрос.
— Твой будущий муж? Ты не поверишь, если я тебе скажу, — грустно покачала головой старшая Шура. — Ну вот как ты сегодня его представляешь себе? За кого бы ты хотела выйти замуж?
Та пожала плечами.
— Да говори-говори! — подбодрила Шура в синем. — Уж перед нами-то чего стесняться! Мы же все равно знаем. Тебе хочется, чтоб он был, ну, например, инженером, учителем, так? Или вроде того. Верно?
Шурочка кивнула. Она осмелела наконец и села с ними в ряд. Разговор продолжался, обыкновенный житейский разговор — о будущем этой девушки, о настоящем Митиной мамы, о прошлом Шуры, то есть Александры Анисимовны…
Приближавшаяся к ним песня оборвалась, и они увидели неподалеку девочку в платье — мокром, застиранном и оттого неопределенного цвета. Девочка эта смотрела на них снизу вверх, озадаченная. Она не понимала, как могли очутиться здесь эти люди, похожие друг на друга, будто сестры.
Ее позвали все три, и девочка приблизилась, однако довольно робко.
— Ну что, все песни перепела? — спросили у нее.
— Не-а.
— Надоела, наверно, всем, — пренебрежительно сказала Шурочка и огладила на себе ситцевый наряд.
— А тут нет никого, — девчонка вид имела строптивый. — Никто не слышит.
— За версту слыхать.
— А тебе что за дело! Тебе здесь не жить. Ты вот приехала на неделю и завтра опять уедешь.
— Да уж, конечно, не останусь. Мне в музыкальную школу экзамены сдавать.
— Вот и поезжай в свою музыкальную. И нечего выбражать.
Ну вот, уже заспорили.
— А почему у тебя платье мокрое? — участливо спросила самая старшая.
— Стирала в речке, — подсказала Шура в синем. — На смену ничего нет, так она платье выстирает, повесит на куст, а сама голая ждет, когда высохнет.
Трое засмеялись, а девчонка потупилась, оглянулась на деревню: не пора ли удрать.
— Ладно. Садись с нами, посиди…
— Гуси с гусятами в речку уйдут!
— Ну и пусть! Бог с ними.
Они освободили таким образом девчонку от скучной обязанности, и она уселась рядом.
Митя-маленький путешествовал от одной Шуры к другой, каждой заглядывал в глаза, будто вопрошая о чем-то. И хоть не склонен был к ласкам, но снисходительно позволял себя приласкать.
— Ну что, девочки, может, споем? — предложила самая старшая.
— Как странно! — отозвалась Шура в синем. — Так любила я петь, а вот замуж вышла — и как будто голосок вынули. Даже колыбельных над Митей не пою.
— Почему? — изумилась девушка Шура и посмотрела осуждающе.
— Не знаю… как будто стесняюсь.
— Как это! А я вот выхожу на сцену и — нисколько не стесняюсь.
— Она выступает в клубе железнодорожников, — сказала Шура в синем старшей.
— Я помню, — кивнула та.
— Да! — заявила Шурочка заносчиво. — Мне так хлопают! По три раза снова и снова вызывают. Говорят, у меня хороший голос. Разве я не стану певицей?
Она не спросила, а как бы укорила тех, что старше ее: почему, мол, не добились?
— Вышла замуж — как отрезало, — грустно сказала мать маленького Мити. — Будто и голоса не стало.
— Ничего, — утешила ее самая старшая. — Потом вернется. Я вот пою. Правда, больше люблю петь для себя, когда остаюсь одна. Иной раз так распоешься — даже жалко, что никто не слышит. Ну-ка, девочки, «Скатилось колечко».
Все вчетвером сидели бок о бок, смотрели на Тесь, на пологую Завадовскую гору, на белую Аспагашскую и на поросшую лесом Мохнатинскую, то и дело переглядывались и пели ладно, будто уже не в первый раз, будто это дело им привычное: «Скакал казак через долину…», «Липа вековая», «Шел мальчишка бережком»…
— Милые девочки мои, как мне хочется сделать для вас что-нибудь, — сказала Александра Анисимовна, чувствуя великое томление в груди. — Как бы я хотела от себя нынешней отнять и дать вам! Если б только это было возможно! Все бы отдала…
Младшие переглянулись, засмеялись, а самая младшая смотрела на нее с детским простодушным ожиданием, словно старшая, которую иначе как по имени-отчеству и не назовешь, вот сейчас вынет откуда-то и даст ей гостинец… или игрушку.
— Как бы, в самом деле, доставить вам радость, милые мои девочки! Не потом, а теперь, теперь, чтоб каждой — в ее теперешнем возрасте! Я понимаю, что это значит — себе самой — и что это невозможно, а ведь так хочется!..
Она говорила это, и душа ее изнывала от чувства, в котором нежность, жалость и материнская любовь были неотделимы друг от друга и которому не было названия.
— Да мне-то ладно, — сказала Шура в синем костюмчике и слегка толкнула локтем Шурочку в ситцевом сарафане. — Вон ей… Она невеста.
— Ну вот еще! — отозвалась Шурочка строптиво. — Лучше уж вон этой замарахе.
Они все трое смотрели на младшую.
— Что ты хочешь сейчас? — спросила у нее Шура в синем.
Та вопросительно посмотрела на самую старшую и задумалась.
— Платье, — подсказала шестнадцатилетняя Шура.
Девочка ответила, оглядываясь вокруг:
— Я б хотела… я б хотела, чтоб у меня выросли крылья. Надо подняться высоко-высоко и посмотреть сверху на нашу Тесь, на Павлову гору, на Енисей и дальше-дальше… чтоб и Северный Ледовитый океан было видно, и Байкал, и Саяны, и Москву…
Сказавши так, она даже руки вскинула и опять оглянулась на старшую Шуру.
— Чего не могу, того не могу, — сказала та, вздохнув.
Девчонка не опечалилась, даже улыбнулась: мечта, мол, ее столь прекрасна и возвышенна, что даже не исполнима. Она вскочила и бесстрашно побежала вниз с крутизны. Голова ее раз и два мелькнула над кустами диких пионов и скрылась насовсем.
Шура-старшая обратилась к себе самой в образе шестнадцатилетней:
— А тебе что?
Шурочка с замечательным выражением на лице задумалась в свою очередь.
— Она хочет поскорее встретить Митю Всеславина, — подсказала с коварной улыбкой Шура в синем, — чтоб ходить в кино, обниматься вечером в подъезде да слушать Митины речи.
— Ну да, вот еще! — Шурочка строптиво дернула плечом. — Больно надо!
— Не обижай ее, — сказала старшая, обнимая девушку за плечи. — Так что бы ты хотела? Ну, самое большое и заветное желание!
— Я хочу быть певицей… Вы же знаете! Очень знаменитой…
Старшая покачала головой отрицательно.
— Но ведь у меня хороший голос! — запротестовала Шурочка. — Все так говорят. И я столько песен знаю! Вот закончу музыкальную школу, потом пойду в консерваторию… Я обязательно буду певицей!
Шура-старшая и Шура в синем сидели потупясь. Шурочка некоторое время смотрела на них, потом сказала с бесконечной укоризной:
— Эх вы!
Шура в синем, словно оправдываясь, отвечала ей:
— Тебе хорошо говорить: ты свободна! У тебя нет вот такого мучителя на руках.
Она взяла на руки Митю-маленького, прижала к себе, и лицо ее стало при этом матерински счастливым.
— Эх вы! — сказала опять Шурочка, но уже смягчая упрек. — Ладно, пойду. А то как бы не прозевать корову: начнет какая-нибудь по кустам рыскать, место искать, где отелиться. Потом и не отыщешь.
Она стала спускаться следом за самой младшей, так же легко, однако уже более степенно.
— Ну а ты? — спросила Шура-старшая, когда остались вдвоем.
— А я… что мне? — Шура в синем подумала и живо ответила: — Мне больше всего хочется, чтоб Митины работы попали на зональную выставку. Он написал, представьте, о своей умирающей деревне — это такая грусть, такая боль! Надо, чтоб все увидели, чтоб все узнали…
— Зачем? Ради спасения деревни Тиуново?
— Я хочу больше всего на свете, чтоб он стал знаменитым, мой Митя. Это было бы справедливо. И это было бы для Тиунова воскресением, я так понимаю.
— А для себя-то что, дурочка? Бог с ним, с твоим мужем! Он сам своего добьется. А ты для себя, для себя… говори.
— А это и есть для меня, — сказала двадцатидвухлетняя Шура, — потому что неотделимо. Разве для вас не так? — она заглянула старшей в глаза. — Разве не так? — повторила настораживаясь и с легким испугом.
— Так, так, — успокоила ее Шура-старшая.
Чем-то он сейчас занят, Митя? Вчера не позвонил. И позавчера тоже.
Безотчетная тревога прокралась в грудь и холодным камушком легла возле сердца:
«Вдруг с ним что-то случилось?..»
А что с ним может случиться?
«Ничего… Мало ли что бывает!»
Шура рассердилась на саму себя за такие мысли, однако тревога не отступала: он человек, как все. Ему за сорок, и он несколько раз жаловался на сердце… Сейчас стало прямо-таки модно мужчинам умирать естественной смертью, именно не дожив до пятидесяти… И к тому же он может попасть в автомобильную катастрофу, как всякий обыкновенный человек.
«Но он не обыкновенный!..»
А это, милая моя, его не защитит ни от чего. Вот поедет куда-нибудь… хотя бы с тем же Славиком Меньшиковым. А тот достал заграничную автомашину и считает своим долгом ради форсу демонстрировать ее скоростные качества.
Шура рассердилась на Славика Меньшикова, рассердилась так, словно он уже помчал ее мужа куда-то в своей машине, так что вот-вот попадут в дорожную катастрофу и с Митей может случиться ужасное.
С нарастающей паникой она представила себе, что вот его уже нет на свете… что его похоронили… и остались от Мити только картины да автопортрет на стене… «Как же так?!» Шура ощутила оглушительную пустоту и беспомощно оглянулась — рядом с нею уже никого не было.
Чувствуя настоятельную необходимость вот сейчас же позвонить в Москву, чтоб услышать голос мужа, поднялась и стала спускаться с Павловой горы.
«Вообще хватит гостить, — говорила она себе. — Пора и честь знать! Все повидала, со всеми поговорила — теперь домой».
Ничего там не случилось плохого, но все равно пора в обратный путь: Митя небось ждет не дождется. Даже странно, что не звонил и вчера, и позавчера…
Уже спускаясь, она придержала шаг, опять окинула взглядом знакомую даль и близь — и опять размышление овладело ею. А о чем можно поразмышлять, когда перед перед тобой такой вид с Павловой горы? Конечно, о вечном.
Митя говорил не раз, что мир конечен, то есть весь наш видимый мир рано или поздно исчезнет, что он обречен; обречен согласно неумолимому закону, постигнуть который, может быть, и не суждено человеку. И великие архитектурные сооружения, и достижения инженерной мысли в виде машин и прочего, и книги мудрецов — все, все уничтожится. Можно предположить, что все это превратится однажды в один безликий кусок материи неимоверной, немыслимой плотности; так сожмется видимый мир, что будет весь — и звери, и планеты, и солнечный свет, и космическая пыль — весь! — величиной с Павлову гору. И перед этим концом равны и она, обыкновенная женщина, и те, кому уже стоят памятники на площадях городов, и даже эта гора, названная неведомо когда в честь какого-то Павла.
Ее поразило — уже не в первый раз! — охватившее вдруг ощущение необъятности ушедшего времени… В самолете летела — читала случайно подвернувшуюся под руку книгу о древних монетах; не сами монеты заинтересовали ее, не события, которым они причиною или следствием, — изумило бесчислие исчезнувших племен и народов и пропасть неведомо для чего совершенных дел, успевших так же бесследно исчезнуть.
Тщетность всей этой житейской суеты, подумалось ей, оскорбительна для человеческого сознания.
Были царства-государства — они рождались, достигали расцвета, умирали; люди в этих землях отличались добродетелями или безнравственностью (на наш сегодняшний взгляд, разумеется) — и то, и другое ныне вызывает такой же интерес, как, скажем, сонм дел и страстей внутри муравейника, и не более того. А сколько их прошло — женщин, мужчин, детей… У каждого был свой неповторимый голос, взгляд, улыбка, походка, жест… Каждый прожил свою жизнь неведомо как, неведомо зачем, удивляясь лишь странности и многообразию мира и не в силах осознать первопричину и цель, поражаясь несправедливости и высокой мудрости происходящего вокруг, ведать не ведая о тех, что придут после, спустя тысячелетия, изобретут самолет и будут летать на нем за считанные часы через огромные расстояния. И ушли они, не оставив даже своих теней, — разве что два-три лица правителей сохранили монеты. Затерялись в дебрях истории великие державы, как эта деревушечка Тесь среди гор и тайги.
«А разве судьба моей деревни менее важна, чем судьба государства? Разве история людей, в ней живших и живущих, менее насыщена событиями, чем история целых народов?»
Вот минуло четверть века… Двадцать пять лет не было здесь ее, Шуры! Сколько событий уложилось в этот отрезок времени — отрезок, подобный одному мгновению! Еще сколько-то мгновений — и…
«Митя, Митя, куда мы идем? Что будет с вами?..»
Митю сокрушает то, что, подобно этой речке, впадет его жизнетечение в великое обезличенное море и затеряется в нем, что уйдет он и не оставит следа, не оставит своего лица… И дело не в его собственном изображении — столь же болезненно исчезновение и жены, детей, друзей, соседей… всех современников! Ибо в них и его собственный лик.
А для нее, Шуры, самое же ужасное то, что деревушечка Малая Тесь уйдет не запечатлясь никак. Разве это справедливо? Есть же какие-то силы, чтобы превозмочь это! Или нет?.. Неужели нет?!
«Но ведь ты говорил, Митя, что память — единственный источник творчества, а только оно, творчество, дает ток жизни и делает ее бессмертной. Значит, есть все-таки дорога: от памяти — к творчеству, а творчество не затем ли, чтоб опровергать законы бытия?»
Усталая, с отрешенным видом вошла она в Раин дом — и даже не сразу осознала то, что увидела, то есть, можно сказать, не поверила собственным глазам: за столом мирно сидели и беседовали старшая сестра и… муж, Митя.
— А вот и она! — воскликнул он радостно. — Здравствуй, Александра! Мы тут разговорились… ждем тебя.
— Уж я несколько раз выходила, махала тебе рукой, — сказала Рая, — а ты сидишь там… Васильич собирался подняться к тебе на гору, да я отговорила, посиди, мол, сейчас спустится. Она уже не в первый раз, никак не насмотрится.
Казалось Шуре: вот-вот кинется в радости к мужу, обнимет его, скажет: «Митя! Как я рада, что ты приехал!»
Но не кинулась, зачем-то превозмогла себя, не сказала. Просто подошла и села рядом, улыбаясь.
— Вишь, и не соскучилась, — заметил муж, оглядываясь на Раю. — Нет бы обнять, расцеловать… У тебя, Александра, каменное сердце, и ты меня совершенно не любишь.
— Да она скучала здесь, скучала, — сказала Рая.
— А у меня, солнышко, без тебя всякая работа остановилась, — Митя будто оправдывался, что приехал. — Сначала что-то пытался делать, а потом ничего на ум не шло. Маялся-маялся, да и махнул сюда.
— Ты прихватил с собой этюдник? — спросила Шура тихонько.
— Ну а как же! Я с ним неразлучен.
— Тогда, Митя, я не отпущу тебя отсюда раньше, чем ты напишешь самую лучшую свою картину.
— Это кому-нибудь нужно? — осведомился он.
— Ты просто не оценил счастливый случай, который тебя сюда привел. С Павловой горы все видно, Митя! Вот как поднимемся… Я хочу, чтоб картина твоя так и называлась — «Вид с Павловой горы».
В ту ночь я проснулся — Таня сидела возле кровати уже одетая, и я сразу догадался, в чем дело, однако машинально спросил:
— Ты чего?
Она была не то чтобы спокойна, а удивительным образом сосредоточенна.
— Началось, Женечка. Надо идти.
Я вскочил, стал торопливо одеваться.
— Чего испугался-то? — заметила она. — Небось не тебе рожать, а мне.
Говорила, этак слушая саму себя. Оказывается, еще вчера почувствовала, но не хотела меня тревожить зазря. Я мирно уснул, оставив жену маяться в одиночестве. Ай да муж!
— Не топай и не хлопай, а то разбудишь, — Таня кивнула на стену, за которой жила наша квартирная хозяйка, тетя Маруся.
Я понял так, что юная жена моя не хочет делить наши тревоги и заботы с кем бы то ни было.
Мы жили в ту пору одиноко, если можно считать одинокими двоих дружно живущих супругов. Тане тогда исполнилось девятнадцать, мне — двадцать четыре. Мы поженились, переступив родительские запреты. То было время, когда жениться или выйти замуж означало просто «расписаться», то есть не нужно было ни свидетелей, ни свадебных нарядов, ни кортежа легковых автомашин в лентах — а вот явились мы, двое влюбленных, в обыкновенную контору, именуемую загсом, отстояли в очереди с теми, кто пришел регистрировать смерти да рождения, расписались в большой книге и с этой минуты узаконенно стали мужем и женой.
Никакой свадьбы мы не устраивали — это нам, молодым, было не по карману; вместо свадебного торжества выслушали от родни с той и другой стороны веские и вполне справедливые упреки, непереносимые, однако же, для чести и достоинства обоих — это и стало причиной нашей обособленности от родни. Потерпев укоризны да откровенные насмешки месяца два, мы, молодожены, объявили целью своей завоевание себе свободы и независимости, сели на пароход, провожаемые напутствиями «Поезжайте! Клюнет жареный петух куда следует, и вернетесь…», и поплыли навстречу неведомой судьбе.
Между прочим, то было прекрасное путешествие, но о нем потом. А пока что вернемся к той ночи, когда Таня меня утешала: не тебе, мол, рожать, а мне, сама же привалилась боком к подушкам — я видел, как она страдает, но ничем не мог помочь, стоял рядом с самым беспомощным видом. Надо бы позвонить в «Скорую помощь», но телефон — где он? Есть в школе, есть в аптеке, есть в продуктовом магазине, да ведь три часа ночи — они заперты. А больше-то и нет нигде.
— Какая тебе «скорая»! — еле выговорила Таня. — Сугробы кругом, не подъехать.
Тоже верно: конец зимы, и домишко наш приземистый, и весь городок одноэтажный завален был снегом до крыш.
— Сейчас отпустит…
И верно, чуть погодя она приободрилась, даже повеселела, приказала, вставая:
— Пошли.
Я бестолково помогал ей надеть пальто — пуговицы на животе не сходились. Предложил подпоясаться чем-нибудь — не до форсу, да и кто увидит ночью-то! — но ничего подходящего не нашлось, потому зашпилили кое-как булавками и вышли на улицу. А ночь была морозная, звездная…
Двадцать лет прошло, а до сих пор помню ту ночь до мелочей.
Было довольно светло, хотя и безлунно; снега светились, да и небо тоже — Млечный Путь снежной заметью пересекал все небо. Ну и морозец припекал.
Шли мы тропкой, осторожно спускаясь и взбираясь с сугроба на сугроб. Я поддерживал жену, чтоб не поскользнулась да не упала. Таня сердилась на мою неловкость и трусость невероятную: приставал к ней с вопросами, как она себя чувствует, и больше всего боялся, что сядет она в бессилии прямо здесь, посередь улицы, и не сможет дальше идти.
— Во дурачок-то! — дивилась жена, но от страхов моих да от подступающих болей тоже, по-видимому, начинала сомневаться: а вдруг и вправду случится именно такое! До больницы далеко…
Скрип снега у нас под ногами звучно отдавался от промерзлых заборов и стен; дома среди сугробов были все как один с темными окнами, только на крыльце магазина посвечивала голая электрическая лампочка, вокруг нее искрились невесомые кристаллики инея — так летней ночью, привлекаемая светом, вьется мошкара. Возле магазинного крыльца мы постояли, пережидая очередной Танин приступ; я обнимал жену и опять боялся, как бы не опустилась она в бессилии на снег, и уж тогда-то что делать? Стучаться в ближний дом и кричать: «Люди! Помогите!»?
В этой части города, между прочим, проживал кое-кто из нашей родни: двоюродные дядья и тетки да троюродные братья и сестры. А помимо родственников были еще и… как их назвать? Земляки? Не всех мы и по именам-то знали — просто идешь по улице, а навстречу тебе кто-то знакомый. Ну, поздороваешься…
Раньше-то мы жили в деревне Клинцы — это полсотни километров отсюда, если считать по прямой, — и вот расселилась она, как и прочие деревни нашей местности, по ближним городам: неведомыми путями переедет одна семья в город, то есть купит там дом — и тянет за собой родственников, заранее сторговав и для них подходящее жилье. Вот так образовался куст наших клинцовских в Загорске, Кашине, Калязине и еще один куст — в этом городке, где мы теперь поселились. Но мы-то, сразу оговорюсь, оказались здесь не потому, что кто-то из знакомых позвал или посоветовал, мы-то совершенно случайно — я потом объясню.
Наша деревня Клинцы во все времена отличалась этаким ироническим складом самосознания и мировосприятия. Подобно тому, как всякая семья имеет свой облик, явные отличительные особенности, так и всякая деревня: одна воровата, другая мастеровита, третья любит подраться, четвертая — клоун на клоуне. У нас же в Клинцах любили поиронизировать, посмеяться над кем-нибудь или чем-нибудь и даже к важному делу или к серьезному человеку относились этак с усмешкой. Постоянное опасение моей матери, внушенное и мне с детства, — не делай того или этого, не говори так да вот этак, а то люди засмеют!
Что верно, то верно: у нас в Клинцах годами помнили любую оплошность, и вот, даже переселившись в город, при встрече друг с другом любили позлословить со смехом над кем-нибудь из своих. Уж наверняка и над нами смеялись, особенно над нашей «свадьбой», хотя чего там было смешного: ну, расписались, вот и все.
Среди земляков да родни, надо сказать, я никогда не пользовался репутацией дельного человека, поскольку оказался неспособным ни к какому ремеслу. Мои сверстники, взрослея, матерея, становились плотниками, шоферами, а то и «на складе», «на базе», то есть грузчиками да перевозчиками, я же — ни то ни се. Даже недавнее мое поступление в институт, на заочное отделение, как-то не добавило мне веса в общем мнении.
Я все это говорю к тому, что любое происшествие, случись оно со мной, было бы должным образом обсуждено и осмеяно, чего мне меньше всего хотелось.
— Не бойся, — ободряла меня Таня и слабо улыбалась. — И чего ты у меня такой трус, а?
Мы пошли дальше: по улицам, минуя железнодорожную станцию, за реку — это значит, через весь город.
На станционных путях пыхал маневровый паровоз, но, слава богу, не оказалось тут длинного состава, а то пришлось бы лезть под вагонами, как это мне и приходилось делать каждый день, идя на работу или с работы. Я предложил жене посидеть на вокзале, пока вызову «скорую» (к станции-то придет авось!), но Таня воспротивилась: «Еще чего! Я там замерзну. Дойдем!»
Тут она была безусловно права: вокзал у нас неказистый и к тому же неотапливаемый; может быть, даже и заперт на ночь-то — он нас не выручил бы.
Оставив станцию позади, мы оказались на берегу реки — на той стороне ее среди темных строений светило одно окошко — по-видимому, это было окошко родильного дома.
Лед на реке осел до самого дна: берег стал крутой, да еще и накатан ребятишками; мы с великими предосторожностями стали спускаться; Таня все-таки поскользнулась, однако я мгновенно извернулся и успел «подстелиться»: она села на меня, на мне и съехала вниз.
Когда оказались посреди реки, Таню остановил новый приступ — наверное, более сильный; она обвисла на мне, постанывая тихонько — признаться, опять меня ужас объял: а ну как эти самые роды начнутся прямо сейчас, прямо здесь!..
И вот в эту минуту я увидел в некотором отдалении человека, толстого, даже круглого, будто мяч, — его вполне можно было принять за беременную женщину, если б он не столь проворно и бесстрашно скатился в ледяное русло речки.
— Эгей! Аборигены! — закричал он издали и замахал рукой. — Подождите меня, спросить надо!
Как я обрадовался ему! Уж не знаю, чем он мог пособить в наших чрезвычайных обстоятельствах, но еще одна живая душа — это уже повеселей.
— Ну, ребята! — говорил этот полуночник, подходя. — Нашли же вы место и время: в пять часов утра, священная пора сладкого сна, а у вас свидание, видите ли! Обнимаются… Ну и городок! Куда забросила меня судьба? Гостиницу не найду никак: ночь глухая, спросить не у кого.
— Разве у нас есть гостиница? — усомнился я, обращаясь к Тане.
— Дом колхозника, — тихо сказала она. — Это в Новой Слободе, возле райвоенкомата.
И я вспомнил: да, верно, есть там ветхий деревянный дом с соответствующей вывеской, облезлой и заржавленной.
Город наш следовало считать не старинным, а старым за ветхость многих домов; возник он как поселок при заводе и состоял некогда из двух улиц: Слобода — по берегу реки, и Лиговка — под прямым углом к ней, возле завода. Потом к ним пристроили станцию — это когда провели ветку железной дороги. Через некоторое время, расширяясь, поселок объединил ближние деревни Александровку и Андрониху, образовал Новую Слободу — вот тут он и стал именоваться городом.
Если не считать заводских корпусов, то кирпичных домов у нас всего два: особнячок бывшего владельца завода, где будто бы он содержал в холе и неге нескольких местных красавиц, и новая коробка Белого дома, где помещались и райком партии, и райсовет, и еще что-то. Все прочие строения городка — деревянные избы посреди огородов, сараи с дровами, курятники с курами, собачьи будки с собаками… Даже вокзал железнодорожный мало отличался от обыкновенного сарая, разве только своими размерами. Но вот худо-бедно, а все-таки была и гостиница.
Незнакомец оказался моего возраста или на год-два постарше. Он был разгорячен быстрой ходьбой настолько, что пар валил от него — мне подумалось: «Как маневровый паровоз!»; шапочка кроличья съехала на затылок, но не из лихости, а просто мала ему была, не по его большой голове; шарф выбился из легкого пальтишка и собрался на шее хомутом… и все было обметано инеем: волосы из-под шапки, шарф, ботинки с вязаными шерстяными носками. Мы с Таней тоже, наверное, заиндевели, но на себе-то незаметно.
— Извините за дурацкую шутку, — сказал он добродушно, поняв, почему мы тут. — Очень уж я обрадовался, когда увидел живых людей. Помощь моя не нужна? Правда, я не повивальная бабка, но меня можно использовать как грубую физическую силу вместо машины «скорой помощи», то есть для переноски и доставки.
— Нам уж недалеко, — сказала Таня. — Доберемся.
— Я все-таки провожу, — решил он, должно быть почувствовав или догадавшись по нашим взглядам, что мы как раз этого и хотим: все-таки с ним надежней.
Нам было по пути, и мы пошли так: Таня впереди, я за нею, а этот парень — за мной; тропинка узкая, рядом идти не было возможности.
— Ну, ребята, вы молодцы! — говорил наш провожатый, поспешая сзади. — Самое главное, постарайтесь родить двойню. Близнецы — это такое чудо! Представьте себе: в кроватке — двое; утром встали — один к папе, другой к маме; кашку едят — друг на друга поглядывают; и подраться каждому есть с кем — здоровое соперничество! Близнецы — это идеально. А у меня, ребята, дочка появилась восемь месяцев назад, одна-одинешенька, как сирота. Мне так хотелось близнецов, сына и дочку разом! А вот поди ж ты, одна девчонка. Было досадно, будто меня обманули.
— У вас не все потеряно, — утешила его Таня, обернувшись на ходу, и я с отрадой увидел, что она улыбается.
— Он максималист, его утешит только тройня, — подсказал я, желая развлечь Таню.
— Где уж там! — возразил он. — Хозяйство мое безлошадное, троих детей не прокормить.
Не знаю почему, но этот неуклюжий парень меня сразу расположил к себе, да и Таню, кажется, тоже. Мудрено ли: при таких-то обстоятельствах я почувствовал бы благодарность к любому незнакомому человеку. Впрочем, этот был особенный: в нем кипела энергия, бодрость и непонятное для меня воодушевление.
— Посмотрите, ребята, вон Сириус сияет — яростная звезда! — говорил он. — Считайте, что он вам покровительствует: вы будете счастливы настолько, что мне даже завидно. Как прекрасна жизнь, а? Вы согласны со мной?
Тут мы дошли до противоположного крутого берега и уж вдвоем-то подхватили Таню под руки и вознесли.
— Старик, у тебя красавица жена! — заметил он при этом. — Я сегодня же напишу своей Рите в Сумгаит: в незнакомом мне городе тотчас по приезде нес на руках к родильному дому красивую женщину, муж которой плелся сзади, жалобно поскуливая…
— Ты, наверно, в командировку сюда? — спросил я.
— Нет, по своим делам. Я уж побывал в Угличе, Дубне, Кимрах… Ищу, понимаете, крышу над головой, а где она? То есть хочу поселиться, в небольшом хорошем городке. Но это проблематично: как только узнают, что у меня жена и ребенок, так не пускают на частную квартиру. Может, у вас тут повезет?
Это совсем расположило меня к нему: человек в чрезвычайных обстоятельствах — и так бодр, неукротимо деятелен!
— Кстати, меня зовут Володя, — сказал он, — а фамилия очень краткая — Шубин.
Я назвал себя и Таню: мы — Тихомировы.
— Старик, я обожаю двухсложные фамилии, вроде Белокуров, Сухоруков, Держимордин, — воодушевился наш новый знакомый. — Еще лучше многосложные — Через-забор-руки-ноги-задерищев. Прелестно! У меня приятель был: Легкоступов. Ты вслушайся. Легко-ступов! Это почти так же благозвучно, как у Бунина — «Легкое дыхание» — рассказ так называется. Прелестный рассказ! Знаешь, твоя фамилия вполне годилась бы хорошему писателю для гениального произведения. «Тихомиров, пинком открыв дверь, молодецким ударом правой вышиб челюсть Легкоступову, потом левым хуком поставил челюсть на место…»
Мне нравилась даже эта болтовня его.
— Я так здорово сюда ехал! — прямо-таки с восторгом продолжал Володя. — Особенно по вашей ветке! Представь себе: на паровозе, с товарным составом, машинист читал мне свои стихи — такие стихи, ого! Ими можно гвозди забивать. «Паровоз выходит в путь, ветер дует прямо в грудь. С паровозом мы друзья, дышим ровно, он и я». И так далее. Ну, что? По-моему, на уровне. У него, правду сказать, было покорявее маленько: «Паровоз идет вперед, ветер дует прямо в рот», но я ему посоветовал чуть-чуть поправить, срифмовал иначе — он меня так зауважал!
Дальше ему было в гору, к гостинице, а нам по берегу. Мы попрощались с нашим новым знакомым. Мне не хотелось, чтоб он исчезал насовсем, и я пригласил его пожить у меня, если не найдет пристанища: ведь Таня будет в роддоме целую неделю, а то и больше.
— Спасибо, старик, — тотчас отозвался он. — Сразу видно благородного, самоотверженного человека. Ты всегда готов обогреть бедного, неимущего странника, заброшенного судьбой на край земли.
Язык у него был поставлен как-то так, что очень бойко выговаривал все это, будто читал с листа.
— Ничего себе «край», да у нас тут Москва рядом! — возмутились мы с Таней. — За день можно обернуться.
Я растолковал ему, где живу, на что Володя отвечал, что нынешнюю-то ночь в случае чего он просто прогуляет по улицам нашего великолепного города, поскольку утро уже скоро.
— Послушайте, какая счастливая идея сейчас меня посетила! — закричал он, уже отойдя от нас — Если у вас родится мальчик, давайте устроим ему помолвку с моей Аськой — и таким образом породнимся… Дочка у меня красавица, умница, здоровенькая, к тому же рыженькая. Вот подрастет — ох и победокурит! Ну как, годится в жены вашему сыну?
— А приданое? — осведомился я.
— Сговоримся, старик!.. Я хочу, чтоб внуки мои походили на вас, Таня. Красота должна быть бессмертна!
— Господи, дайте хоть родить-то сначала, — сказала будущая мать будущего жениха.
Не одно, а два окошка родильного дома светили нам навстречу, остальные были темны. Мы поднялись на высокое скрипучее от мороза крыльцо, постучали, и дверь тотчас открылась, словно Таню там уже ждали.
Ну вот, теперь немного о том, как мы оказались в этом городе.
То было прекрасное путешествие: начало августа, нежаркий солнечный день, за ним теплый вечер и звездная ночь, потом ясное утро; мы с Таней часами стояли на верхней палубе парохода, глядя на проплывающие мимо берега, и переговаривались, не сойти ли, мол, нам вот на этой пристани или на той, не поселиться ли в этой деревне или в том поселке… Строили всяческие предположения, придумывали невероятные обстоятельства, беззаботно смеялись.
И вот пароходик наш в очередной раз причалил в живописном месте, мы взяли да и сошли: нам очень понравился сосновый бор на берегу — это был красавец бор! Получилось, конечно, легкомысленно, однако столь же легкомысленно было и продолжать наше путешествие.
На пристани, старенькой, измочаленной, — я имею в виду и дебаркадер, и сходни — роль дежурного матроса исполняла пожилая женщина, она показалась нам уже старухой. Ей мы признались, что приехали сами не знаем куда, надеясь неизвестно на что: не поладили с родителями и хотим доказать им свою полную независимость и самостоятельность. Должно быть, наш юный вид и глупое выражение на лицах подкупили эту женщину. Маленькая, сухонькая, довольно нелепо одетая — в штаны и кофту, она смотрела на нас печально и соболезнующе, посоветовала:
— Ну, сначала узнайте насчет работы. У нас тут только один завод, а то все учреждения. Потом походите по городу — может, найдете и квартиру.
Мы оставили под ее присмотром свои узлы и вскарабкались на песчаный обрыв, дивясь тому, что сосны подступают к самому его краю и корни некоторых обнажены — деревья стояли на них подобно домам на сваях.
Нам чрезвычайно понравилось, что поблизости от берега, прямо в лесу, оказался стадион; хоть он нам с Таней был не нужен, но наличие его — где еще, скажите, есть такой вот стадион, окруженный прекрасным сосновым лесом? — настраивало на бодрый лад. Мы пошли далее и оглядывались, радуясь. Наверно, именно такой лес называется мачтовым — стволы сосен были столь высоки и столь прямы, что походили на туго натянутые струны между небом и землей; их ровное басовое гудение, ей-богу, можно было различить за шумом вершин. Дятел стучал, да и не один. И уж совсем умилила нас белочка, что процокала, будто стро́жа: ведите себя прилично, не шумите — здесь не просто лес, а храм.
Помню то чудесное состояние души: мы были молоды, приехали в незнакомое место, чтобы начать совершенно самостоятельную жизнь — вдвоем, еще не привыкшие к этим словам: муж и жена. Про наши поцелуи под этими соснами я умолчу, они подразумеваются.
По одной из тропинок, которых в бору было множество, вышли на рынок — тут за крытыми прилавками сидели женщины, продавали яблоки из своих садов, лесного урожая грибы — по два-три белых или подосиновика в кучке, головки чеснока и укроп в пучках. Но опять нас удивила необычность: одна из женщин продавала картины, написанные масляными красками, судя по всему, недавно. Они были в простеньких рамочках и, может, потому выглядели очень провинциально: два-три пейзажа — мосточки через реку и склонившиеся к воде ивы, причудливо отраженные в воде облака да еще портрет синеглазого мальчика с собакой.
Мы купили по яблоку и грызли их, рассматривая картины, прислоненные к запертому и заросшему травой овощному ларьку; странная раздвоенность была в каждой из них: торжество и великолепие природы рядом с ветхими человеческими творениями (мосток, лодка) — и над этим разверзающиеся небеса; мальчик на берегу — все окружающее его прекрасно, а глаза парнишки полны страдания.
— Это Павлик… сирота, — сказала, подойдя к нам, женщина этакого простого, домашнего вида: в платочке, при фартуке.
— Ваши картины? Вы писали?
— Что вы! Зять…
— Передайте ему, что нам понравилось.
— Всем нравятся, — вздохнула женщина, — а никто не покупает. По десять рублей любая…
Где уж нам было приобретать картины! Мы спросили, не знает ли она, где можно найти частную квартиру для нас двоих. Она долго думала, будто припоминая, потом сказала:
— Право, не знаю… Многие ищут. Спросите возле второй школы у Маруси-Матроски: она живет, дом на две половины. Только на дежурстве она сейчас, билеты на пароход продает да проверяет.
Усмехнулась и добавила:
— Разве что замуж собралась, так ей не до квартирантов.
Мы поняли, что речь идет о той самой женщине, что на пристани. Должно быть, городок невелик, и тут все друг друга знают. Но раз та Маруся-Матроска не предложила нам с Таней жить у нее, она квартирантов пускать не намерена. А что значит «замуж собралась»? Ну, это какая-то местная новость, что у всех тут на языке.
Хоть и состоял городок сплошь из частных домов, однако же того, что искали, мы не нашли; то есть в одном месте нам могли едать комнатку, но очень уж грязную да тесную; в другом квартиранты собирались съехать недели через две-три, не раньше; в третьем нам не понравились хозяева — они по какому-то поводу были крепко выпивши.
Но нам очень понравилась и медлительная полноводная река Панковка с дремлющими по берегам ивами, что впадала тут в Волгу, и деревянные мосточки через нее, и этакий деревенский вид улиц. Было во всем окружающем мирное спокойствие, дремотность. На окраинной улице мы видели выходящее через выгон стадо коров: значит, горожане отнюдь не чурались сугубо сельских занятий.
— А что, не хуже, чем Клинцы, — заметил я.
— И не хуже нашего Калязина, — сказала Таня.
Странное дело! — пока ходили по городу, спрашивая о квартире, мы уже почувствовали его своим. И тем не менее пришлось ни с чем вернуться на пристань. Вид у нас был понурый: день прошел, а все хлопоты напрасны. Тетя Маруся выслушала наш рассказ сочувственно, вставляя иногда:
— Картины малюет Федя Овцын. Малюет-то хорошо, да еще лучше пьет… Дак боятся вас пускать на квартиру: сейчас двое, а оглянуться не успеешь, уж и трое — кому охота квартирантов с малым дитем иметь!..
Своего дома тетя Маруся не предлагала, а когда я спросил, только отрицательно покачала головой.
Солнце клонилось к закату, пора нам было подумать и о ночлеге. Самое лучшее — сесть бы на пароход и поспать в каюте, а утро, говорят, мудренее вечера.
Мы стояли, изучая расписание парохода, когда тетя Маруся опять подошла к нам:
— Я б вас пустила к себе, но… Сейчас я дежурство сдам, вместе пойдем, посмотрите. Если понравится, бог с вами, живите.
Надо ли говорить, как мы обрадовались!
Причина сомнений тети Маруси стала нам ясна, когда мы пришли к ней домой. Вспыхнувшая было радость — «Есть квартира!» — поутихла при первом же взгляде на этот пятистенник; конечно, он знал лучшие времена, только очень давно. Теперь же одряхлел, осел на теневой угол, покачнулся и словно бы задумался: то ли упасть, то ли постоять еще немного. Передняя половина, глядевшая на улицу, была пободрее, в ней жила хозяйка; а нам предназначалась задняя, обращенная окнами в огород. Пожалуй, только то понравилось нам, что каждая из половин имела свое крылечко, а это немаловажно для нашей свободы и независимости. Ну и сад-огород был у тети Маруси роскошный: яблони со сливами, вишни, малинник, кусты смородины — все в таком захламленном и буйном виде, словно тут не ступала нога человека. Лишь грядки были ухоженными, а всему остальному, даже крапиве, хозяйка предоставила полную волю.
Приободрившись немного при виде двух самостоятельных крылечек и сада-огорода, мы вошли в дом, то есть в его заднюю половину, и тут вовсе пали духом: потолки низкие — рукой достанешь, пол неровный, половицы шевелились под ногами, печка полуразвалена, трещины в оконных стеклах заклеены полосками бумаги, обои на стенах издырявлены неведомыми насекомыми и изрисованы причудливыми разводами: то ли от сырости из подпола, то ли от протекающей крыши.
— От того и другого, — объяснила хозяйка кратко в ответ на мои предположения.
И ко всему этому прибавлялось то еще, что в застойном воздухе господствовал душноватый запах плесени: давненько уже здесь никто не жил.
— Походите по городу завтра еще, поспрашивайте, — жалея нас, сказала тетя Маруся. — Может, вам в Велихово съездить? Село большое, с церковью, и недалеко, автобус туда ходит четыре раза в день.
Кое-как устроились мы на ночлег, усталые и разочарованные. Вот тут, пожалуй, впервые посетило нас не то чтобы раскаяние, а этак трезвое раздумье: куда мы попали? то ли мы затеяли, отправившись неведомо куда? что мы обрели, отказавшись от того, что имели? У моей матери в Калязине свой дом, хоть и старенький, но все же собственный (недавно купила, перебравшись туда из деревни); хоть она и ворчала на Таню, но все-таки выделила нам комнатку, чистенькую, уютненькую. А Танина мать, моя теща, жила в доме барачного типа — если разгородить ее большую комнату переборочной, то опять-таки получился бы для нас хороший угол. Всяко лучше, чем вот это старье!
Но ни я, ни моя жена не высказали вслух своих первых сомнений и сожалений: слишком свежи были в нашей памяти некоторые сцены и еще звучали в ушах кое-какие фразы.
Несколько дней мы с Таней занимались тем, что приводили эти палаты в приличное состояние: мыли и скребли, затыкали дыры и замазывали щели. Нужда поторапливала заботу, забота — нужду.
Проблемы возникали, казалось, из ничего: возьмешься за топор — он весь в зазубринах, им впору пилить, а не рубить; понадобится гвоздь — наищешься, а найдешь — или гнутый, или ржавый; пол проели крысы — не нашлось и обрезка доски, чтоб забить, а принесла откуда-то тетя Маруся — доска оказалась гниловатой; еще необходимей было подпереть прогнувшийся потолок, иначе он мог однажды просто обрушиться на нас, но бревнышка-столба опять-таки не было у хозяйки, — я ходил за ним в лес. Кстати, принес оттуда грибов — их оказалось там немало, и это было приятное открытие.
Вся работа делалась нами, в общем-то, без участия тети Маруси, но она проявляла живой интерес и, кажемся, постепенно проникалась к нам уважением. Я слышал, как она говорила соседям: «Хорошие у меня квартиранты… Пусть маленько прифрантят мои хоромы-те!»
Насколько я понимаю теперь, эти отчаянные усилия наши очень напоминали действия потерпевших кораблекрушение, когда они лихорадочно отчерпывают воду из своей утлой шлюпки, а вода в ней не убывает, — и вот-вот они пойдут ко дну.
Но, конечно, наше положение было не столь опасным; мы в любой день могли спастись, вернувшись, как блудные дети, под родительский кров. Так-то оно так, но это было невозможно. Или почти невозможно.
В первые ночи мы спали на полу, на набитом соломой постельнике; потом я соорудил из деревянных брусьев и досок (стыдно признаться, а и грех утаить: и то, и другое пришлось украсть под покровом ночной темноты на станции) этакий топчан, на который мы и уложили нашу соломенную постель. Получилось даже красиво: белые деревянные ножки, красное одеяло, подушка в кружевной наволочке.
— Занавесочки бы повесить, — тосковала Таня.
Как я понял потом, занавески для нее были символом семейного счастья. Именно так мечтала она о супружеской жизни: выйду, мол, замуж, будет своя комната, на окнах тюль…
А меня заботили обои: они оскорбляли глаз и служили прибежищем для каких-то черных букашек, которые по ночам летали по комнате со странным сухим шелестом. Я даже предложил содрать обои — пусть будут просто голые бревенчатые стены, и то лучше. Но тетя Маруся почему-то усмехнулась и не разрешила.
Пока что окна занавешивали мы на ночь газетами, а особо грязные пятна на обоях заклеили картинками из журнала «Огонек», подшивку которого за год 1958-й, то есть почти десятилетней давности, обнаружили вдруг на чердаке.
Неделю спустя после нашего приезда сюда Таня пошла работать на завод. Я же, как студент педагогического института, который перевелся на заочное отделение, обязан был искать место в школе. Таковых в этом городке было четыре, но мой поход по ним ничего утешительного не принес, хотя и оставил некоторую надежду: мне, что называется, обещали посулить.
Дальнейшее течение нашей жизни представляло собой непрерывное одоление неблагоприятных обстоятельств, а им, казалось, не будет конца.
По ночам в подполе пищали и возились крысы — мирное сосуществование с ними никак не входило в наши планы; Таня считала, что они нас однажды ночью непременно съедят.
Печка дымила, повергая нас в отчаяние; надо было обладать особым искусством, чтоб протопить ее и сварить хотя бы картошки в мундире.
Вдруг выяснялось, что необходимо купить ведро или чугунок, дверной замок или еще что-нибудь, а в магазине того как раз не оказывалось, да и денег у нас было в обрез, каждый мятый рубль мы берегли как фамильную драгоценность.
Посреди ночи мы просыпались от звука тяжелых капель, вперебой падающих с потолка на пол — это означало, что за окном сильный дождь, и посудинка на чердаке наполнилась с краями. Хочешь — полезай на чердак, подставляй под дырку в крыше таз или корыто; не хочешь — спи под этот стук. Надо было что-то делать с дырявой крышей.
Тетя Маруся посоветовала обзавестись для кухни электроплиткой — дело неплохое, но сколько придется платить за электроэнергию? А вот чтобы не накрутило на счетчик, подсказала хозяйка, надо перекинуть воровской электропровод через чердак — именно так и поступают в этом тихом городе те, которые поумнее, и если мы не дураки…
Проклятые жуки-точильщики сыпали с потолка труху как раз на нашу супружескую кровать и на наш обеденный столик в кухоньке. Что с ними делать?
А тут еще дрова, дрова! Зима приближалась, а дров не было, и где их взять — неведомо. То есть можно как-то выписать в здешнем лесхозе, но когда привезут? Вдруг только к весне! Да и откуда у нас деньги?
Ну и «удобства в огороде» ежедневно сокрушали наше мужество: будочка-туалет сколочена из фанеры от почтовых ящиков, утеплена, видите ли, картонными листами от каких-то коробок, а они набухли от сырости. Будочка эта притулилась к сараю и если б не сарай, давно упала бы; входя в нее, каждый из нас рисковал провалиться…
И все-таки с течением времени проблемы эти разрешались нашим трудом и упорством: крыс мы потравили, ведро и чугунок приобрели, воровскую электропроводку по чердаку перекинули, потолок над кроватью и столом заклеили прозрачной калькой, крышу я кое-как залатал кусками толя… наконец, заняли у тети Маруси денег и купили машину дров!
О, с дровами мы помучились: пилить не было уменья, колоть не было сноровки, поленницу сложили — у нее выпятилось брюхо… Но все-таки справились. И даже будочку-туалет сделали с другой стороны сарая — она получилась смехотворной по своему архитектурному облику, но зато избавила нас от опасности провалиться.
Одно никак не удавалось нам победить — стойкий запах плесени, который источали и стены со старыми обоями, и щелястый пол, и прогнившие подоконники да переплеты рам, и потолок. Однако в общем утлое суденышко наше обрело некоторую устойчивость, выровняло крен, да и житейские волны вроде бы улеглись, они раскачивали его, но уже не перехлестывали через борт
За месяц или полтора такой активной хозяйственной деятельности в наших супружеских отношениях наметились явные перемены. То есть определилось, кто на что способен. Я понял, что совершенно не знал своей жены, то есть раньше представлял ее совсем иным человеком, нежели она теперь себя явила.
В пору моих ухаживаний это была девушка хрупкая, даже изнеженная, словно тепличная, — можно принять за дочку сугубо интеллигентных родителей. Таня приезжала в Клинцы на лето, к своей бабке, и впечатление производила такое, будто и иголку в руках не держала, и ходила только в туфельках по асфальту или, того больше, по вощеным полам, а кормили ее с младенчества только сливками да мороженым — так бела она была. Но, кажется, именно этим она и нравилась мне. Я вообще-то ожидал, что намаюсь с нею; что женившись на этой барышне, взваливаю на себя немалый груз забот. Да, ожидал и сознательно пошел на это. А куда денешься, коли власть ее надо мной была неодолимой.
По приезде сюда Таня сначала — я имею в виду первый день или два — все морщилась, грязную тряпку для мытья пола брезгала в руки взять, но постепенно, смиряясь или привыкая, становилась попроще, и новый этот облик обретала как свой собственный, некогда утраченный. Стала ходить на работу — там тоже оказалось нелегко, она даже плакала несколько раз — но то были не слезы бессилия, а мобилизующей злости.
Постепенно юная жена моя окрепла духом, втянулась в круг забот и дома, и на заводе, отважно принималась за все: мыть, стирать, чистить, скоблить, скрести… даже за топор или молоток бралась — я уже с удивлением посматривал на нее. И заметил со временем, что она этак пополнела, обрела решительность в походке, размашистость в жестах. Получалось даже так, что по преимуществу она обо мне заботится, а не я о ней.
Такая перемена в моей жене и радовала, и озадачивала: чего дальше-то ждать?
При хлопотливости да неутомимости у Тани оказался замечательно терпеливый, уравновешенный характер. Это я мог сомневаться да колебаться, а она быстро соображала, извлекала корень из любой житейской ситуации, то есть улавливала суть, делала правильный вывод и не паниковала, отнюдь.
Помню, утянув со станции несколько досок и брус-прожилину, я в ту ночь долго не мог заснуть, все ворочался да вздыхал: уж так нехорошо было на душе от сознания собственного преступления, что никак не могла успокоиться взбудораженная душа. Таня узнала о причине моих терзаний и тотчас рассудила хладнокровно:
— Это они сами толкают нас на воровство.
— Кто «они»?
— А те, что устроили так: двое молодых здоровых людей работают с утра до ночи и не могут заиметь пару досок для кровати: им не на чем спать! Твоей вины тут нет, Женечка, спи спокойно.
Что и говорить, довод был веский. В самом деле, не корысти ради пришлось мне утащить эти доски, а по крайней нужде. Я уснул, как засыпает человек с чистой совестью.
С тетей Марусей у нас сложились почти сердечные отношения. Впрочем, она была молчалива, слова лишнего не проронит. В конце сентября мы помогли ей выкопать картошку — сто десять ведер! — и она, подумав, решила выделить нам в своем обширном огороде участочек, чтоб мы могли будущей весной посадить лучок да морковку и ту же картошку. Мы увлеченно перекопали тот угол огорода, который определила нам хозяйка, даже распланировали, где что посадим. А я возмечтал, что тетя Маруся позволит мне и садовничать: надо победить крапиву, расчистить малинники, подрезать кусточки смородины, выкорчевать старые яблоневые пни — это будет красивый сад!
Как раз перед нашими окнами стояла исполинская антоновка, увешанная крупными, в два кулака яблоками; они висели гроздьями, как орехи, и гроздья эти буквально унизывали ветки, лишь кое-где позволяя пробиваться листьям. Просто диву давались мы, как может тонкая ветка держать пять-шесть гроздьев — нижние сгибались и доставали до земли.
Яблоки висели как раз перед нашими окнами, так что, проснувшись поутру, мы могли видеть прозрачные брызги росы на них и прожилки румянца. Днями солнце грело зеленые, тугие бока яблок — среди них не было червивых: должно быть, ни одна летающая и ползающая тварь не могла прокусить крепкую кожуру и вгрызться в каменную твердь мякоти.
В эту пору, то есть в конце сентября — начале октября, мы уже чувствовали себя настолько самостоятельными, что даже хотелось нам пригласить кого-нибудь в гости. Особенно после того, как насолили кадочку грибов — Таня тут проявила вдруг и знание, и умение. Мы часто говорили об этом: мол, подружиться бы с кем-нибудь, с какой-нибудь молодой семьей, чтоб они к нам и мы к ним. Почему-то очень этого хотелось. А потому, наверно, что обособленность наша в незнакомом городке тяготила нас, мы чувствовали себя одинокими, хотелось избавиться от этого неприятного чувства.
Но что-то не получалось с гостеваньем: в соседних с нами домах жили люди пожилые, а на работе… У Тани на заводе — женщины, отягощенные домашними заботами, детьми, пьяными мужьями, стиркой, стряпней; а девушки были увлечены интересами, от которых мы, молодожены, уже отошли.
Мне же в школу устроиться не удалось: собиралась было уволиться учительница, чье место обещали, но она передумала. Я заспешил определиться с работой и — чересчур опрометчиво, как выяснилось потом, — устроился инспектором в отдел культуры. А в моем отделе кто мне друг? Там нас было всего двое: я да заведующий… ну, о нем потом, тем более что о дружбе тут речи нет. И не могло быть.
Но сказано же: кто ищет, тот всегда найдет. Друг явился среди ночи, на безлюдной заснеженной реке, будто с неба спустился.
— Если ты, старик, не возражаешь, — заявил Володя Шубин, едва переступив порог моего жилья, — то я разденусь. Куда, скажи, можно повесить мое хлопчато-драповое семисезонное? Ага, вот. Хорошо, что ты догадался вбить сюда гвозди: совместил дверь в соседнее жилье с гардеробом, что свидетельствует о твоем изысканном вкусе и неистощимом здравом смысле.
Все это он выговаривал, вешая пальто, разматывая с толстой шеи шарф и расшнуровывая ботинки. Я наскоро объяснил ему, что гвозди вбил затем, чтоб дверь эта, завешанная одеждой, открывалась пореже и чтоб звукоизоляция была надежней. А вот насчет ботинок предупредил: пол холодный, ковров нет, и, разуваясь, он подвергает свое здоровье серьезному испытанию, а жизнь риску.
Я был так рад его приходу, так он оказался кстати: у меня такие события, а поделиться своими переживаниями не с кем — это ж просто му́ка!
Володя поздравил меня с рождением сына, сказал, что если б не уехал в командировку в деревню Екиманово, то уже непременно сходил бы в роддом поздравить Таню, и что он очень рад за свою дочь: теперь она не останется в старых девах, жених имеется.
«Что за командировка? — успел я удивиться. — Кто его посылал и почему?» Но спрашивать гость не давал возможности, а оживленно и напористо продолжал: в ту ночь, когда мы познакомились, в Дом колхозника, оказывается, его не пустили, а просто обругали через форточку «расхлебаем» и «охламоном» и пригрозили позвонить в милицию — это потому, что ни один порядочный человек не стучит в двери этого заведения посреди ночи. Во всяком случае они к такому не привыкли.
— Но я, старик, был вознагражден. У вас же лесные дебри подступают прямо к порогу города! Я углубился в такое место, куда не ступала нога цивилизованного человека, развел там костер, сел на пенек и, представь себе, просидел до утра…
«Диким лесом» он назвал тот самый бор, в котором стадион и который летом весь в тропинках, а зимой исхлестан лыжнями.
— Старик, это незабываемо! — восторгался мой гость. — Тишина-то какая! Слышно, как звезда со звездою говорит. На рассвете вдруг пташечки прилетели, целая стая; каждая птичка величиной с наперсток, но ведь какие бойкие, жизнерадостные, им и мороз нипочем! Что за пташки? Не знаешь? — Тут он огорчился. — И справочника у тебя нет? Старик, нельзя быть таким ленивым и нелюбопытным. Обязательно приобрети справочник, энциклопедию, определитель. Мы должны знать всякую тварь и всякую травку по имени-отчеству, а иначе достойны звания истинно невежественных людей.
Гость мой все еще стоял возле вешалки и продолжал говорить с тем же чувством, но можно было заметить разочарование на его лице, когда он окинул взглядом мое жилье.
— Я пережил прекрасные минуты своей жизни, старик! Ты только представь себе: вот этак-то сидишь-сидишь на пенечке, и вдруг шапка снега сверху вниз — шшух! Прелестно!
После нашего знакомства прошло уже трое суток. Где он ночевал в эти минувшие ночи? Не в лесу же! Или в Екиманове? Этого я не успел спросить, потому что в поле его зрения попала наша печка, весьма нелепо, но, между прочим, собственноручно мною сложенная, по моему собственному разумению. Да, да, именно так.
— А вот это, старик, как раз то, о чем я так долго и упорно мечтал: камин! — обрадовался он, потирая озябшие руки. — И дровишки из лесу, вестимо. Давай разведем огонь, а?
Растопить печку было необходимо: пока я был на работе, окна махрово обметало инеем, и теперь пар от дыхания у меня, хозяина, и у моего гостя свидетельствовал, что жилое это помещение стало уже нежилым. Мне, правду сказать, хотелось поберечь дрова — скоро их понадобится много: малышу ведь необходимо жить в тепле! Поэтому я, вернувшись с работы, решил скоротать вечер по-спартански и, кое-как перекусив, накинул на плечи пальто, сел писать Тане письмо. Тут гость и явился…
— Наша горница с улицей не спорница, — бормотал я, пихая поленья в печку.
Должно быть, когда строили этот пятистенник, одна его половина замышлялась строителями как летнее жилье — русской печи здесь не сложили, и пришлось мне скласть маленькую, а она была чуть жива: зияла трещинами, того и гляди развалится; но самое прискорбное — очень быстро выстывала. В морозную погоду, вот как нынче, еще ничего, можно было натопить, а в ветреную… Из угла, где стояла наша супружеская кровать, с улицы дуло, словно через решето: этот угол теневой, давно сгнил; в августе мы его старательно замазали глиной, но глина потрескалась… А затычки из старых тряпок служили только в меру сил, то есть не могли удержать напора стихии.
В постели мы с Таней спали крепко обнявшись, и когда один из нас поворачивался на другой бок, второй грел ему спину — это супружеское единение, насколько я теперь понимаю, очень сплачивало тогда нас, составлявших молодую семью накануне рождения первенца. Так что житейские невзгоды имели и свои положительные следствия.
— Пылай, камин, в моей пустынной келье! — торжественно провозгласил Володя Шубин, оттесняя меня.
— Не камин, а обыкновенная печка, — поправил я его. — Будь осторожен, не шевели поленья, а то она развалится.
— Ах, вот как, печка! Ты меня останавливай, старик, когда я буду выражаться неточно. Это со мной случается… знаешь, почему я оказался у тебя в твоем маленьком паршивом городишке?
Он поведал мне, что родился на Урале, потом долго жил в Средней Азии и в Закавказье, и по этой причине он, русский человек, родной-то свой язык знает плохо: ведь умение разговаривать на каком-то языке — еще не знание его.
По моему мнению он был так красноречив — чего ему еще надо! Нет, оказывается, он готов жить в любой халупе и работать дворником на моей улице (как будто у нас тут были дворники!), скотником в деревне, нянечкой в роддоме, лишь бы слушать каждый день живую русскую речь и научиться владеть ею.
— Именно живую, народную, понимаешь?
Когда он говорил, его маленькие губы шевелились очень забавно; щеки были тоже по-детски пухлыми, даже с ямочками, как у девушки, а глаза же смотрели живо, азартно — то были глаза размышляющего человека, и при всем при том в лице Володи Шубина неизгладимо было что-то доверчиво-глупое, этакая недоразвитость, ей-богу… Взрослый же вид моему гостю придавали разве что брови, которые сдвигались, образуя умную складочку над переносьем. Волосы у него были зачесаны вперед, он их безуспешно то и дело откидывал на сторону движением пухлой руки. Нет, лицо моего нового друга не было красивым или мужественным само по себе, а вот воодушевление, на нем отражавшееся, замечательным образом преображало его.
— Старик, голубая мечта моего детства: я хочу стать писателем, — заявил он с подкупающей откровенностью. — А какой из меня писатель, если я разговариваю на усредненно-канцелярском жаргоне! То есть на языке недозрелых интеллигентов и твердолобых бюрократов. На что может рассчитывать такой человек, если даже имеет кое-какие литературные способности?
Я с ним был согласен: рассчитывать такому человеку не на что. Но меня беспокоило другое: он совал еще одно полено в печь, того и гляди вышибет боковой или задний кирпич.
— Однако ты не жалеешь дров, — не выдержал я и вытащил из огня пару поленьев, которые он положил только что, бросил их рядом с печью, они немного дымились. Володя с сожалением смотрел на них, на меня.
— Дрова надо класть как чай: по щепотке, понял? — объяснил я ему.
— У тебя плохо с дровами, — догадался он. — Это в краю-то лесов дремучих! Я ехал на паровозе километров с полсотни — и все были леса и леса. Вы тут утопаете в дебрях и сидите без дров? Как это понять, старик?
— Поди принеси бревнышко, узнаешь.
Он более внимательно огляделся в нашем жилье. И я как бы увидел все его глазами: обои тут и там отстали от стен; на окнах белые занавески, недавно вывешенные Таней, уже расцветились по нижнему краю желтыми разводами — это от обтаивающих окон; голая электрическая лампочка свисала с потолка на закоптелом толстом проводе; от железной трубы печи сизый туманец тонким слоем потек к окнам и двери.
— Старик, почему ты так бедно живешь? — спросил меня Володя. — Почему так неустроенно?
Что я ему мог сказать? Отшутился неловко:
— Не всем же жить богато! Кто-то должен нести бремя бедности. Так уж устроен мир.
— Ты не умеешь зарабатывать деньги? Признайся, тебе станет легче.
— А ты?
— Они просто валяются у нас под ногами! Надо только нагнуться и поднять.
— Это мы слышали от Остапа Бендера.
— Да я не воровать советую! Тебе не приходилось заниматься, к примеру, журналистикой?
— Нет, не сподобился.
— А стихов не писал?
Тут я маленько покривил душой, сказал, что занятие это мне неведомо, а сам грешен был, как многие в моем-то возрасте.
— Ну, так пора начать! Дело беспроигрышное: сочинил стихотворение — отнес в газету — получи гонорар. Так мне объяснил машинист паровоза, на котором я ехал сюда. Чем крупнее газета, говорил он, тем щедрее вознаграждение. А уж если в журнале — так и вовсе деньги лопатой гребут.
Далее он мне объяснил воодушевленно, что, оказывается, стихи не сочиняют, а их просто… извлекают, выуживают из воздуха. То есть эти хитрецы поэты усилием воли, небольшим напряжением ума, словно взмахом руки, добывают из атмосферы, окружающей нас, готовенькие стихотворения.
— Их нельзя составить из отдельных слов, старик, — уверял меня Володя Шубин, — как человека нельзя составить простым соединением членов его тела. Они живут в виде совершенных единств, подобно живым существам! Понимаешь?
Я не спорил с ним — просто слушал. Наверно, это и было как раз то, что нужно моему гостю. Он заявил, что не далее как на днях сочинил, то есть поймал напряжением своей «витальной силы» стихотворение, все целиком, от начала и до конца. И неплохое, мол, стихотворение: «Что в имени тебе моем? Оно умрет, как шум печальный Волны, плеснувшей в берег дальний. Как звук ночной в лесу глухом…» Ну и так далее. Он-де был совершенно счастлив после акта творчества и только некоторое время спустя узнал, что эти стихи уже написаны… Пушкиным.
— Но я-то их тоже схватил! Только он меня опередил… — горевал поэт Володя Шубин. — Представь, старик, какая это несправедливость: ему — слава, мне — безвестье. А случись так, что родился бы я на двести лет пораньше — сейчас мой памятник стоял бы на площадях больших городов, а не его! Это меня любили бы женщины, обо мне вздыхали, а не о нем! А так — ничего. Это справедливо, по-твоему?
— Да уж чего хорошего! — отвечал я в тон ему.
Александр Сергеевич и Михаил Юрьевич, по его мнению, жили в благословенные времена, тогда в окружающем пространстве было полно шедевров, а потом оно оскудело: самое-то достойное уже повыловили! Некрасов прилагал героические усилия ради добычи покрупнее. А после него надолго стало неуло́висто. В начале нашего века нужна была искуснейшая ловецкая снасть, а ею не всякий владел. Но находились-таки ловцы: Есенин, Блок… и рядом с ними менее удачливые, но тоже счастливцы. А в последние десятилетия их все меньше и меньше.
— Совсем оскудело пространство, — горевал Шубин. — Осталась сорная мелочишка, которую и вылавливают стихоловы-любители вроде паровозного машиниста.
Оказывается, тот показал ему местную районную газету, где его творения опубликованы; машинист считал, раз зарифмовалось — значит, это поэзия. Пассажир похвалил их и тут же под стук колес изложил передовицу газетки стихами, точно такими же, какие пишет машинист, тот и глаза вытаращил: так мастеровито было исполнено это многотрудное дело.
— А чего ему удивляться! — сказал Шубин. — Все-таки как-никак я студент Литературного института; а в это учебное заведение не берут всякого, только при наличии явного таланта.
— Ты учишься в Литературном, Володя?
В вопросе моем и во взгляде было столько удивления и интереса, что гость мой усмехнулся:
— Старик, ну что ты так смотришь! Если невмоготу, можешь переходить на обращение ко мне по имени-отчеству: Владимир Васильевич. Но имей в виду, что я еще только на первом курсе и меня, возможно, отчислят за творческую несостоятельность.
Когда вскипела вода в кастрюльке, я постлал на столе газету посвежее, расставил разномастные чашки, жестяную кружку-сахарницу, стал заваривать чай.
— И ничего прилагательного? — возмутился гость, увидев, что хлопоты по сервировке стола этим и закончились. — Ни торта, ни пирожных, ни шоколадных конфет, черт побери!
Я мог предложить ему картошку в мундире да хлеб с маргарином; ну, разве что еще кашу-перловку да грибы соленые…
— Грибы! — вскричал Володя. — Да я никогда в жизни не едал соленых грибов. Я их и живыми не видел, разве что на картинках.
Пока я в подполе накладывал в миску волнушек да подберезовиков, гость мой, такой до сих пор говорливый, подозрительно притих. Вылез — Володя сидел в передней за столом и читал записки, что передавала мне Таня через нянечку из роддома…
«17 февраля. Женя! Встать мне сегодня не разрешают, да и окна замерзли, так что поговорить, к сожалению, не придется.
Что же ты вчера не позвонил в четвертом часу? Сережка родился в три часа десять минут. Такой драчун оказался! Едва родился, как стал кулаками молотить и ножонками по моим ногам бить. Только он, не знаю в кого, уродился ленивым. Не хочет сосать грудь. Раза два потянет и спит.
Я в палате героиня. Такого большого ребенка — три девятьсот! — ни у кого нет… У нас тут все молодые, а меня вообще называют девочкой и удивляются моей выдержке.
Я себя чувствую прекрасно, иначе и быть не могло. Но некоторые болеют гриппом и лежат в отдельной палате. А у нас восемь человек, весело.
Ты мне пиши записки, а то ведь через окошко не все можно сказать. Не скучай без меня, сходи завтра или сегодня в кино».
«18 февраля. Женя! Сережка намерен познакомиться с тобой через окошко. Вчера ты не пришел ни через час, ни после. Я все жданки поела. Весь вечер думала, что утром позвоню тебе на работу, и успокоилась, засыпая, сочиняла тебе речь, но сегодня утром моя мечта рухнула, потому что не разрешают звонить, телефон очень занят. Мне не нужно усиленное питание, у меня избыток молока. Сегодня хорошо спала, даже не слышала, как мне принесли Сережку кормить. Он хоть и молодец, а не справляется… Мне приносят девочку в возрасте месячном. Ее мать лежит в больнице, тяжело больна, так девочку кормлю я. Когда наш Сережка подрастет, уж так не буду мучиться грудью, он будет больше есть…»
— Что ты делаешь! — возмутился я.
— Я? — он обернулся. — Читаю письма твоей жены к тебе.
— Но, послушай, разве тебе мама еще в детстве не объяснила, что это нехорошо — читать чужие письма и подглядывать в замочную скважину?
— Никто не должен скрывать сердечных тайн от писателя, — возразил он, отнюдь не смутясь, — потому что он и не человек даже, а немножко господь бог, поскольку определяет меру достоинства каждого смертного.
Я выпрыгнул из подпола и отобрал у новоявленного «господа бога» Танины письма, записки. Он и не сопротивлялся, поскольку уже успел прочитать их.
— Мне было интересно, старик: как-никак взаимоотношения двух любящих людей, а это повсюду и во все времена увлекательно. Я мечтаю изобрести прибор, с помощью которого можно будет подглядывать и подслушивать. Пусть это неблагородно, зато дает благонравные плоды!
Это меня рассмешило.
— И еще скажу тебе, — продолжал он, — писатель подобен врачу. Как перед врачом люди обнажают тело, так писателю должны открывать душу.
Мое собственное письмо Тане он мне не отдал:
— Извини, старик, меня интересует, что ты ей лепечешь в ответ на ее совершенно справедливые упреки — от этого зависит, могу ли я поддерживать с тобой отношения как с порядочным человеком.
Я решил: черт с ним, пусть читает! Ничего там секретного нет. По сути дела я и рассердился-то вовсе не из-за этого, что он может что-то выведать, — меня возмутил сам факт чтения чужих писем. А впрочем…
— Но ты, я должен тебе прямо сказать, свинья порядочная, — заметил Володя. — Жена в роддоме, ждет с тобой свидания, а ты что? Должен дневать и ночевать у нее под окнами, спать на снегу…
В письме моем была достаточная степень раскаяния, так что разрыв дружеских отношений нам не угрожал.
«Мне стыдно, Таня, что я не приходил так долго к окошку: ведь ты ждала! Но я не виноват, клянусь тебе! Разве что самую малость. В субботу я спрашивал медсестру, встаешь ли ты. Она ответила: что вы, она только вчера родила! По тону ее можно было понять одно: ты не поднимешься ранее понедельника. Поэтому я и решил прийти в понедельник. Ныне мне ужасно жаль того времени, когда так хотелось видеть тебя, и я мог это сделать, а не сделал.
Той ночью, когда я проводил тебя в роддом, мне передали через порог твои вещи — пальто и прочее. Это ужасно меня озадачило: я не сразу сообразил, что у вас там нет гардероба. Ты стояла позади этой медсестры в чужом халате — представь себе, я видел отлично твое лицо, твою улыбку, и не узнал тебя в этом одеянии. Выражение твоего лица показалось мне соответствующим какой-нибудь медицинской кокетке: именно так она должна выражать свое сочувствие растерявшемуся будущему отцу. Да, не узнал, и в то же время движение, которым ты сунула руки в карманы халата, вернее та поза, в которой ты стояла, показалась мне удивительно знакомой. Я видел тебя в течение одной-двух секунд — и дверь захлопнулась.
Когда уже спустился с крылечка, то понял, что это была ты. Мне стало досадно. Я ведь так хотел что-то сказать успокаивающее на прощанье или хотя бы улыбнуться, вместо этого только строго посмотрел на тебя, приняв за другую.
Мне было очень грустно возвращаться одному. Так грустно никогда не было за последние годы. Я шел и глотал клубок, застрявший где-то посреди горла. Мне хотелось плакать, честное слово, так хотелось! И я бы заплакал — ведь никого не было вокруг, никто бы не увидел и не узнал. Но я не смог. Ты не смейся, ты пойми… Было такое стечение обстоятельств: и то, что я не узнал тебя, и то, что вокруг безлюдно, я был один, и то, что я нес твои вещи, — фраза «вот все, что от нее осталось» не покидала меня…»
— Старик, — сказал Володя, закончив чтение; он был задумчив, словно бы даже озадачен, — я был неправ, толкая тебя к писанию стихов: ты прирожденный прозаик. Не улыбайся, у тебя явный литературный талант. Так точно описать свои чувства, уверяю тебя, не каждому дано. Ты положил на бумагу, запечатлел состояние своей мятущейся души — это почти подвиг.
— Ешь, не отвлекайся, — сказал я ему, пряча смущение; мне нравилось, что он меня хвалит. — Видишь, чай стынет.
Заметно было, что гость мой изрядно голоден. Ел он с замечательным аппетитом, накладывая на ломоть черного хлеба шляпки подберезовиков, будто куски холодной телятины. При этом вздыхал грустно:
— Старик, какой деликатес! Дожить до моего возраста и не знать вкуса соленых грибов… Я несчастнейший из смертных и в то же время самый удачливый из них: приехал в лесные края, в самую глушь, встретил щедрого человека. Теперь мне ясно, что тут вмешался перст судьбы: старик, у тебя явные литературные способности. Не разменяй их на сочинения деловых бумаг. Литература — дело самое достойное. Именно писатели определяют степень продвижения человечества вперед, к светлому будущему, и мы должны — ты слышишь? — попасть в их число.
Он и дальше распространялся в том же духе — и, признаюсь, смутил меня, смутил…
Итак, я работал в то время в районном отделе культуры инспектором. Инспектировать, собственно, мне ничего не приходилось, а вот сидел я в своем отделе и писал отчеты, справки, ответы на официальные запросы, сам запрашивал у сельских библиотек да клубов отчеты да текущие сведения.
Мне приходилось иногда бывать на партийно-хозяйственных активах, на сессиях и совещаниях, где собирались районные тузы — руководители сельского хозяйства, торговли, промышленности. Мне нравилось это, я даже волновался, сидя среди множества солидных людей, и все вопросы, которые «поднимались», и проблемы, которые «ставились», казались мне интересными, нужными, важными.
Во время перекуров я бочком присоединялся то к одной группе беседующих, где неторопливо говорил председатель райпотребсоюза:
— А кто мне откроет финансирование? Сметная стоимость — восемьдесят тыщ! Вот я и строю хозспособом, провожу по графе капитального ремонта…
Или к другой, где доверительно настаивал директор знаменитого птицесовхоза, придерживая за пуговицу руководителя строительной организации:
— Мне главное — найти исполнителей. Если вы возьметесь — мы переведем кур на клеточное содержание, станем откармливать на мясо суточных петушков…
Или к третьей, где горячился начальник управления сельского хозяйства:
— Трех ремонтных телок сдали на мясо! Да это же преступление! За это судить надо по всей строгости закона!
Я улыбался изворотливости председателя райпотребсоюза, который строит себе контору неведомым мне хозяйственным способом; сочувственно смотрел на директора птицесовхоза, который ищет неведомого субподрядчика; и хмурился рядом с возмущенным начальником сельхозуправления, хоть черт ли поймет, что это за ремонтные телки и почему нельзя сдавать их на мясо. Но постепенно я постигал разницу между подрядчиком и субподрядчиком, научился отличать проектное задание от сметной стоимости и уже знал, что «ремонтные» телки не значит «отремонтированные».
Хотя все это не имело к моим прямым обязанностям никакого отношения.
Все бы ладно, однако с заведующим отделом культуры, то есть с моим непосредственным начальником, я не поладил с самых первых дней: конфликты у нас возникали часто, по нескольку раз на дню. Он методично устраивал мне разносы, я же в ответ ни гугу. Но мое молчание отнюдь не означало смирение и послушание, скорее наоборот; это была форма протеста и упрямого сопротивления, отчего мой заведующий бесился еще более.
Фамилия его была Пыжов, и она странным образом соответствовала ему (бывают же такие фамилии — словно зеркальное отражение характера человека!). Каждый день он напыживался сухой злостью и время от времени взрывался так, что в комнате у нас пахло пороховой гарью.
Психологическое напряжение нарастало от одного такого взрыва к другому, оно было растворено в воздухе и существовало даже само по себе, независимо от нас; дело шло к развязке: меня могли уволить с самой плохой мотивировкой, что было чревато. В то же время — как я мог это предотвратить?
Вот издавал Пыжов приказ ехать мне, скажем, в село Ново-Юрьево, чтобы проверить работу клуба и библиотеки. Пешком туда не дойдешь — это на другом берегу Волги — надо садиться на катер, а билет стоил около пятидесяти копеек в одну сторону; немного, но ведь и полтинник — деньги! Оклад же у меня — всего семьдесят два рубля, из него еще вычтут подоходный и бездетный налоги, да надо заплатить профсоюзные и комсомольские взносы, да кому-нибудь долг вернуть в размере трешницы или пятерки… Таня зарабатывала не больше моего, а мы сына ждали — приданое ему готовили… в общем, чего там, каждая копейка на счету. На работу в автобусе я не ездил, в буфет обедать не ходил, даже курить бросил — все по причине крайнего безденежья. Так что мне на командировку нужен был аванс в размере хотя бы одного рубля. А мне его не давали, поскольку командировочные средства работниками райисполкома почему-то уже были неосмотрительно израсходованы; обещали оплатить проезд на катере в будущем году, но ведь до него еще дожить надо! Чем я залатаю рублевую дырку в семейном бюджете?
Я пытался это Пыжову растолковать — он только мрачно осклабливался. Поистине сытый голодного не разумеет! Мы были примерно одного возраста, разве что он на год-два постарше, но у него зарплата вдвое больше моей, детей предусмотрительно не завел, а квартиру получил со всеми удобствами, и по всему по этому никак не мог или не хотел понять, что я требую аванс в размере трешницы не из каприза, а единственно из нужды. Скорее всего не хотел понять, потому что я отчетливо видел, как он искренне наслаждался моим беспомощным положением. Его забавляло это!
Так вот, я, помню, отказался плыть в Ново-Юрьево и отправился пешком в село со смешным названием Посошок. Ничего смешного в этом слове нет, тем более в деятельности тамошних учреждений культуры, но как приложишь к селу его название — что-то забавное получается. Кстати, село делилось надвое: Малый Посошок с библиотекой и Большой Посошок с клубом, в котором мы никак не могли подыскать заведующего… Пыжов, взорвавшись в очередной раз, записал мне выговор в приказе за ослушание. Это было в начале ноября, а в январе мы писали годовой отчет — сколько книг прочитано в библиотеках, сколько танцевальных вечеров состоялось в клубах; то есть я писал, а Пыжов мне кое-что подсказывал. Поскольку никаких значительных мероприятий у нас в учреждениях культуры не происходило, а без них годовой отчет выглядел бледно, Пыжов велел мне сочинить несколько «литературных вечеров» и «читательских конференций». Я отказался.
Последовал взрыв, хлопанье дверью, угроза «доложить руководству» о том, что я отказываюсь исполнять свои прямые обязанности.
Меня вызвали к Мишакову, секретарю райсовета, а именно он курировал наш отдел. Мишаков был для меня начальником большим; в кабинет секретаря райсовета я заходил замерев душою и с бурно бьющимся сердцем.
Но и в этом кабинете я отказался исполнить то, что от меня требовали.
— Но ведь это же твоя работа! — сказал тот насмешливо. — Ты не ради меня, а ради себя должен это написать, понимаешь? Чтоб о тебе в области не подумали, что ты бездельник.
Очень нахрапистый мужик был этот Мишаков. И доводы у него нахрапистые, обескураживающие.
Я сказал, что сочинительство — не по моей части. Нет способностей.
— Хорошо. Ты свободен! — произнес Мишаков и рукой сделал взмах: пошел, мол, вон.
Пришлось Пыжову испытать свой литературный талант и, представьте себе, он у него прорезался: мой заведующий описал комсомольско-молодежные свадебные обряды, якобы совершаемые в наших клубах, праздники времен года, которые якобы проводились, самодеятельные хоры и ансамбли, будто бы увлеченно поющие и танцующие… Сочинял он это, леденя меня мрачными долгими взглядами.
Такие вот у нас были деловые отношения.
Чего он тогда бесился, этот Пыжов? А дело, наверное, в том, что у него образованьишко было — восемь классов и курсы баянистов, а про меня он знал, что я учусь в институте; вот и мучило беспокойство: как бы не поменяли нас местами именно из-за разницы в образовании. Он явно решил из отдела меня вытеснить; я пребывал в уверенности, что ему это удастся, поскольку он приятельствовал с секретарем райсовета и даже, говорили, играл у того на свадьбе, вследствие чего и оказался на должности заведующего отделом.
Вот, пожалуй, и все, что можно сказать о моей службе в отделе культуры до появления Володи Шубина.
Помнится, придя на работу после бессонной-то ночи, когда я отвел Таню в роддом, будучи немножко не в себе от пережитых волнений (Пыжова, к счастью, на месте не было, и в отделе я сидел в одиночестве, никто не спугнул моего вдохновения), — я написал как-то очень легко целое стихотворение: «Скоро сын родится у меня, Незнакомый маленький парнишка; Я хожу, волнение храня, Радость эта необычна слишком…» Несколько четверостиший легли ладненько на чистый лист бумаги, удивив меня своей упорядоченностью, стройностью. Поэтому два дня спустя, когда Володя Шубин излагал мне свою теорию о том, что стихи выуживаются из окружающей нас атмосферы готовенькими, я охотно с этим согласился: пожалуй, что и так. Вот ведь выловил же я собственными силами свою мелкую стихотворную рыбешку — почему бы не выловить еще что-нибудь, более крупное и значительное? Может быть, у меня и впрямь способности на этот счет имеются, а я не придаю им значения!
Немного забегая вперед, скажу, что стихотвореньице это появилось потом в нашей районной газете «Восход», а гонорар, присланный мне через месяц, составил один рубль с копейкой. Если принять во внимание, что в отделе культуры я зарабатывал в день чуть более двух рублей, то гонорар надо признать высоким. Помнится, он даже меня озадачил: десять минут приятного сочинительства — и получи рубль. Этак за час можно заработать рублей пять-шесть, а за день полсотни. Как говорится, не пито не едено, а полусотенная в кармане. Поистине золотая жила!
Но гонорар — это потом, а прежде я переслал мое поэтическое творение жене, еще страдавшей в родовых муках, как напоминание, чего от нее ждут. Слава богу, передали их, когда Таня уже родила, а потому она восприняла мужнино сочинение снисходительно и даже удивилась такому пророчеству.
Наутро мой гость ушел чуть ли не затемно, а появился лишь на другой день вечером с красной опухшей щекой.
— Как твой сын, а мой зять? — прежде всего осведомился он и, услышав, что зять уже прибавил в весе двести граммов, удовлетворенно кивнул.
— Тебя уже били? — спросил я насмешливо.
— Обморозился, — деловито объяснил «сват» голосом простуженным, хрипловатым. — Накорми и обогрей, старик, если сможешь.
Очень кстати оказался суп гороховый, сваренный мною из концентрата; я предложил к нему соленый огурец.
— Что, суп с огурцом? Смеешься над слабым и больным человеком?
— Они дружат: горох с огурцом. Старинная традиция.
— А если борщ?
— Борщи хороши с холодной картошкой, сваренной в мундире.
— Не пробовал, — сказал «сват» и набросился на еду.
Тарелки, хоть и налитой с краями, ему не хватило, но я развел руками: кастрюлька уже пуста, а еще одной пачки концентрата нет.
— Тебя легче убить, чем прокормить, — сказал я ему.
Он засмеялся, вытащил записную книжку и карандаш: записать. А руки красные, только что отогрелись от мороза, слушались плохо.
— Не трудись, острота моя давно уже всем известна, кроме тебя, конечно, и опубликована за сто лет до нас.
— Не встречал, — он помотал головой. — А хорошую шутку не лишне повторить еще раз… Вот видишь, тут у меня записана прелестная фамилия — Закамычкин. Представь себе, я ее выдумал! Оригинальная, талантливо изобретенная, сама за себя говорящая фамилия — она пригодится мне для романа. Закамычкин! За нею сразу видишь характер. Для главного героя не подойдет, а вот для второстепенного — как раз.
— А моя годится для главного? Или слишком тихая да мирная?
— Годится, старик! А вообще имей в виду на будущее, что знакомство со мной никому не пройдет безнаказанно — я всех вас распну на белом листе бумаги. Я вас прославлю, а вы меня.
— Ну, курочка-то в гнезде, а яичко-то… еще дальше, — заметил я. — Не записывай, это — расхожее, часто употребляемое.
— Уже записано, старик! Я богатею день ото дня. Вот сегодня, между прочим, впервые увидел, как тесто в квашне замешивают. Это называется — творить тесто! Я, сказала бабка, тесто затворила!
— Ну, это ребенок по третьему годику знает.
— А я только сегодня просветился таким знанием.
— Воля твоя.
— Еще она сказала: потрапезуем, касатик. Сели мы за трапезу: картофелинка в мундире, яичко каленое, луковка. Вот так. Люди живут просто, едят скупо, ясность духа имеют, а это обретение, ценность. Достала бабка из-за божницы самое дорогое: фотокарточку. Трое парней деревенских — один сидит, нога на ногу, двое стоят, каждый руку ему на плечо. Сапоги хромовые выше колен, галифе, пиджаки гражданские на манер военного френча, у всех галстуки бабочкой, у каждого чуб из-под кепки — ребята подтянутые, бравые, не то что мы с тобой. Спрашиваю: кто? Один — муж, другой — брат, третий — их товарищ. Угадай, говорит, который кто. Я угадал. Видел бы ты ее мужа! Видели бы наши жены! Тогда на нас с тобой они глядели бы кисло. Спрашиваю: где они, что с ними, как судьба сложилась? Заплакала старушка. Всех, говорит, война поубивала. Ни детей, ни родных, доживает век одна бабуля. Я тоже с ней, знаешь, поплакал маленько.
— Врешь.
— Я не то что у твоего деда внук: у меня не каменное сердце. А что, старик, осталось ли еще в шаечке что-нибудь? Ну, в той, что в твоем подземелье стоит?
— При посредстве шаечки, имей в виду, моются в бане, — поучал я его, откидывая западню, — а огурцы и грибы солят в кадке. Тут принципиальная разница.
— Старик, я это запишу.
— А далеко ли ты ходил? — спросил я уже из подпола. — Где старушку откопал?
Я уже знал, что командировки он берет в редакции нашей газетки под названием «Восход».
— В Шуранове.
— Ого! Разве туда можно добраться в эту пору?
— Как видишь.
— Неужели пешком? Туда и обратно?
— Не на такси же! Трудность не от пешего хождения, а от того, как отыскать дорогу: санную колею замело, я находил ее чутьем, как собака.
— Поправляю: колея — это от колес. А то, что ты имеешь в виду, называется санный путь.
— Спасибо, старик! Какой ты счастливый — у тебя есть язык. А я без него — несчастнейший из смертных.
Уж так бы надо побывать в Шуранове мне, инспектору отдела культуры, но я ходил куда поближе, чтоб добраться за час-полтора. А Шубина Володю, вишь, ничто не смутило: ни мороз, ни дальность расстояния, ни отсутствие дороги.
— Чего ради черти тебя носили в такую даль?
— Написал репортаж о полуденной дойке на шурановской ферме — раз. Проблемную статью от имени главного агронома совхоза — два!
— Проблемную статью! — я вылез из подпола, как из башни танка. — Когда ты успел? И закрой-ка западню.
— Они засиделись в редакции, радикулиты у печки прогревают, материалы добывают по телефону — это от сугубой лени и творческого бессилия. Настоящего журналиста ноги кормят! Надо шагать и шагать, все увидеть, все потрогать. Понимаешь?
Западня хлопнула, Володя притопнул по ней. «Вишь ты, сколько в нем энергии! — насмешливо подумал я. — Можно и грибами не кормить». Но он будто забыл о них.
— О чем призадумался, добрый молодец? Грибы смотрят на тебя, ждут.
Володя отозвался не сразу:
— Знаешь, мне не приходило в голову, что слово «западня» имеет такой емкий смысл.
Он сел за стол, оглядываясь на коварное место в полу.
— Мало того, что перекрывает выход, может еще и по кумполу шарахнуть сверху вниз. Ты понял? И будешь сидеть в подземелье ошеломленный — это и называется «попасть в западню».
— Ты ешь, ешь, — потчевал я. — Тебе ведь это пока не угрожает? Или ты считаешь, что газета — как раз такое место?
— Трудность в том, старик, что в редакции нужен человек в сельхозотдел, а я в сельском хозяйстве ни фига не смыслю: надой от удоя не отличаю, сеялку от веялки. А другой свободной должности нет.
— Не хочешь ли нянечкой в роддом? Там есть вакантное место, Таня говорила.
— Старик, у меня неистребимое влечение к печатному слову. К тому же газета не отдаст меня. Она уже поняла, с кем имеет дело: такие ценные работники, как я, — наперечет. Может, по всей России наберется десяток — я имею в виду районщиков, — но не более десятка. Ты понял? Я редактора ошеломляю и обескураживаю. Вот, к примеру, они дали мне задание добыть с какой-нибудь фермы репортаж, не указывая конкретно, с какой именно, — и это все! Я же усложнил задачу, избрав шурановский коровник, самый дальний в районе, где еще не ступала нога газетного корреспондента. Край непуганых председателей и блаженных старушек!
— Тебе главное измучиться, верно? — поддразнивал я.
Опухлость на его щеке принимала багровый цвет и четкие очертания Южноамериканского континента: Аргентина и Чили своими южными провинциями спускались к мочке уха.
— Старик, ты меня не любишь и даже, как я подозреваю, не уважаешь. А напрасно: я неплохой человек. Меня любят, между прочим, сразу две особы прекрасного пола — одной двадцать пять лет, другой семь месяцев. А кто еще может похвастать, что его любят сразу две женщины? То-то!
Он сказал, что подыскал в городе частную квартиру, и уже послал телеграмму жене, чтоб приезжала, а то-де они там очень по нем соскучились.
— Они тебя не узнают, когда приедут, — намекнул я на его прихваченную морозом щеку.
— Это да, — согласился он, о чем-то размышляя. — Такое опасение есть. Но ведь в жизни не это главное! Есть кое-что поважнее, не так ли!
— А что, к примеру?
— А вот хотя бы написать хорошую книгу. Сегодня в Шуранове я с такими бабками разговаривал! И так обидно: если я о них не напишу, то кто? Черти вы ленивые… сидите тут, в тепле и благополучии, супы гороховые варите… а литературой вместо вас дядя будет заниматься?
«Не пойти ли к тете Марусе, — размышлял я между тем, — да не принести ли от нее яиц? Голодный гость — позор для хозяина».
Яичница-глазунья — это было бы неплохо, я и сам охотно отведал бы, но десяток яиц стоил полтора рубля…
— Старик, что я вижу! — вскричал кое-как накормленный «сват». — Ты еще лучше, чем я предполагал: читаешь императора Марка Аврелия…
Я, смущаясь, наслаждался: да, мол, вот выписал по межбиблиотечной почте, и не откуда-нибудь, а из самой столицы, из Ленинской библиотеки, поскольку в нашей областной Аврелия нет. Мой друг не выразил недоумения, как сделал бы кто-нибудь из людей обыкновенных, — на черта, мол, тебе эта древность! — а напротив, устремил на меня взгляд заинтересованный, уважительный и довольно азартно предложил:
— Припоминаю, что я с ним уже встречался, потому могу тебе процитировать по памяти кое-что из его высказываний. Хочешь?
Это что же, он меня опередил? Он уже читал Аврелия? Выходит, и он лучше, чем я предполагал!
— Ну-ка.
— Ну вот хотя бы… «Искусство жизни более напоминает искусство борьбы, нежели танцев. Оно требует готовности и стойкости в отношении к внезапному и непредвиденному».
А я ему тоже по памяти:
— «Не довольствуйся поверхностным взглядом. От тебя не должно ускользать ни своеобразие каждой вещи, ни ее достоинства».
Володя Шубин в свою очередь:
— «Совершенство характера выражается в том, чтобы каждый день проводить как последний в жизни, быть чуждым суетливости, бездеятельности, лицемерия».
— «Не все же разглагольствовать о том, каков должен быть хороший человек, пора и стать им», — заключил я наше состязание, и мы принялись за дело, взаимно довольные друг другом.
Он стал удивлять меня сосредоточенной молчаливостью, как перед тем удивлял неудержимой болтовней: норовил уединиться — обычно устраивался возле печки, прямо на полу, придвигал к себе табуретку — она служила ему письменным столом — и писал, писал допоздна. Я же обычно сидел над учебниками или над Марком Аврелием, выписывал понравившееся; или читал «Жизнь двенадцати цезарей» Светония, письма Плиния Младшего, речи Цицерона — я тогда очень увлекался этим: мне нравилось вникать в столь отдаленный во времени мир, постигать сложную иерархию мифических богов и героев, следить за деяниями римских императоров.
По утрам Володя просыпался раньше меня и прежде всего растапливал печку: ему весьма нравилось это занятие. У него было при этом детски-увлеченное выражение лица.
Технике растапливания я его обучил: сначала нащепать лучины от соснового полена, потом выстроить из лучинок домик, да не глубоко в печурке, а у самого края, возле дверцы, иначе дрова в печке не займутся. Такая уж она у нас: с капризом. Дымок от лучинного костерка сначала пойдет в избу, а потом печка словно вздохнет и потянет дым в себя, языки пламени будут старательно, по-телячьи, облизывать поленья.
Печь требовала сосредоточенного состояния духа, и тут они с Володей Шубиным быстро прониклись взаимопониманием.
Я же, уступив ему эту заботу, шел на колодец за водой.
— «Они сошлись — вода и камень, стихи и проза, лед и пламень», — напутствовал он меня.
Потом мы заваривали чай и завтракали по заведенному обычаю при свете пылающих дров.
— Вот что, — заявил он однажды поутру. — Я решил создать у вас в городке союз писателей. Это совершенно необходимая организация, она облагородит здешнюю малокультурную жизнь. Мы общими усилиями запечатлеем труды и дни явленного нам судьбой медвежьего угла.
На мою усмешку и колкие замечания он не обратил никакого внимания.
— Ты не понимаешь, старик: союз писателей придаст блеск городу и высветит смысл его существования, умножит достояние и будет воспитывать людей в духе высокого патриотизма. Я уже кое-что предпринял по организации этого: перерыл в редакции всю почту за минувшие три года, перелистал газетные подшивки, взял на учет всех, кто прислал хотя бы одну стихотворную строчку или занюханный рассказишко. Затем убедил редактора Молоткова, что нам позарез необходимо каждый месяц выпускать литературную страницу. А Молоток — ты его знаешь? — долго глядел на меня непонимающими глазами, потом стал примерять, чем это ему грозит… Такой дуб! Просто на удивление.
Молоткова я, разумеется, знал — это был невысокого росточка мужчина, всегда нарядно одетый, старательно причесанный, очень партийный. Что я имею в виду, говоря «очень партийный»? Он, кажется, не любил газетной работы и потому постоянно отирался в том здании, которое звали у нас Белым домом: чтоб быть на виду, встречаться с нужными людьми, согласовывать критические материалы, что-то там обговаривать, где-то представительствовать. То и дело, смотришь, с кем-то беседует в райкомовском коридоре или участвует в очередном заседании, каких было множество, в сессии районного ли, городского ли Советов, где обязательно выступает, то есть читает по бумажке заранее заготовленную речь.
Редакция, кстати сказать, помещалась в обыкновенной бревенчатой избе самого крестьянского вида: с обширной дворовой пристройкой, с покосившимся крылечком, с ведром вместо трубы на крыше — в ней была даже самая настоящая русская печь, которая, как мне рассказывали, очень смущала редактора Молоткова, и он грозился ее сломать, да духу не хватало: она славно обогревала его сотрудников в студеные зимние дни. А что касается острот, что-де номера газеты «Восход» выпекаются в печи и что-де не тираж у нее, а «выпечка», то редактор отнюдь таковые не поощрял: какие могут быть шутки, если речь идет о партийной газете!
— Я уговорил Молоткова предоставлять нам, то есть союзу писателей, хотя бы раз в месяц комнату для собраний. Он долго упирался: дело-то непривычное, а бюрократ всего боится! Но я сослался на руководящие указания сверху, которые будто бы имеются, и он сдался. Правда, при условии, что все писатели-бумагомаратели будут выдавать на-гора не только шедевры поэзии и прозы, а и газетные материалы: зарисовки о лучших людях города и села, репортажи из цехов и коровников, информации о трудовых свершениях и событиях культурной жизни. Пришлось мне поручиться за вас, ребята.
— И за меня тоже? А я-то тут при чем?
— Ты же прозу пишешь! Я занес тебя в список под номером первым, по блату, сам понимаешь. Надеюсь, ты будешь основной движительной силой в нашем обществе. Как паровоз.
— А ты вагон?
— Старик, я буду осуществлять общее руководство. Ты первый среди равных, а я на ступеньку выше, понял?
— Но я недостоин быть и последним: у меня, прозаика, нет ни одного прозаического творения.
— Как! Ты до сих пор не написал? Ну, знаешь…
Володя был возмущен, будто я ему пообещал стать писателем, да вот подвел.
— На ближайший выходной назначаем учредительный съезд. Я уже разослал персональные приглашения. Авось соберется человек десять! Так вот, к этому дню у тебя должен быть готовым рассказ.
— О чем? — озадачился я.
— О весне, о своей жене, об этой печке, о грибах волнушках. Можешь написать обо мне, но только что-нибудь очень хвалебное, восторженное. Старик, пойми, ты должен зарекомендовать себя с самого первого шага, иначе не посадят в президиум и твое самолюбие будет страдать. И уж что совсем позорно и убийственно: не выдвинут в руководящие органы. А что может быть больнее язвы пораженного самолюбия! Кинжальная рана — ничто по сравнению с нею, уверяю тебя. Уж я-то разбираюсь…
Я опять напомнил ему, что не написал ни одного, даже паршивого рассказишка и потому недостоин быть в «союзе писателей».
— Старик, сядь и сочини.
— Но о чем! Надо, по крайней мере, иметь хотя бы сюжет. А откуда я его возьму?
— Для начала так: вспомни, что у тебя в жизни было самого-самого хорошего, и напиши об этом… Мы, читатели, приобщимся к источнику твоей радости и возблагодарим тебя. Надо быть щедрым, старик!
Представьте, я написал. Ну да, рассказ. А написавши, тотчас почувствовал, как мне хочется, чтоб его похвалил не только Володя Шубин, но и еще кто-то. И чтоб напечатали в газете. Вот он, этот рассказ, написанный по заказу моего друга.
«Мы выходим из лесу к железнодорожной линии и садимся у насыпи на траву. Рядом ставим тяжелые корзинки. В них наверху красуются бурыми, малиновыми, алыми, пурпуровыми шляпками подосиновики, выглядывают кряжистые боровики, красавицы волнушки, расписанные удивительно тонко, и крепкие и крупные, словно грузди, луковые дуплянки.
Выдержанная, спокойная тишина стоит вокруг, только в ближних рябинах с красными подвесками ягод суетятся, перекликаясь, дрозды. От ночного благодатного дождя огрузла листва, и слышно, как, стукая то тут, то там, падают капли. В розовой хмари стоит над просекой солнце, румяное и словно бы разомлевшее от тепла и сна, а прямо над нами отстаивается свежая и чистая синева.
Сначала из лесу к нам вышли две старушки и тихий мальчик с ними, потом еще двое парнишек, потом выходили мужчины и женщины, все в плохонькой одежонке, но добротно обутые. Они рассаживались по канаве, и на глухом переезде ровно зазвучал разноголосый говор и смех. Разговор ходил по ряду, вспыхивая и угасая. Но я заметил скоро, что главный очаг его — усевшиеся кружком рядом с нами мужчины, которых соединило курево. Отсюда говор не уходил в сторону, не обрывался, а тек непрерывно, поддерживаемый дружным смехом, покашливанием, а также вниманием женщин, рассевшихся в стороне.
— Само главно: грибки соленые. Положим, нынче у тебя получка, купил ты четвертиночку — чем закусить? Грибками. Принесет тебе их жена, поставит на стол в тарелочке — лежат они, беленькие, как зайчики…
— Хо-хо! Ишь, расписал!
— Уж это мужичье! Где ни соберутся, только и разговору — про вино.
— Если морозцу хватят, так не больно беленькие: почернеют да и вкус не тот.
— А ты их зимой на крышу не выставляй. Тебя выставить — и ты почернеешь.
— А вот еще славно: грибки сушеные отварить, нарубить мелко да с маслом…
Очень хорошо сидеть и слушать такие разговоры. Нет, сами по себе они — ничего особенного, но вот сидим мы, уставшие за утро, веселые от удачи, сидим и слушаем. Вокруг нас чуткий, полусонный, заколдованный лес.
— Посмотри, — тихонько сказала мне жена и незаметно показала глазами в сторону. Я осторожно повернулся и увидел, что из лесу вышла девушка в резиновых не по росту сапогах, в мужском пиджаке и синем платке, повязанном по-старушечьи низко. Все это я заметил издали и с некоторым недоумением покосился на жену: что ж тут такого?
Но когда девушка приблизилась, я тотчас забыл и эти сапоги, и заплатанный пиджак — так хороша была она собой.
Она тихо подошла к сидевшему в общем кругу мужчине, села рядом, прислонилась щекой к его плечу и обвела всех спокойным, задумчивым взглядом, а потом зачем-то оглянулась на лес.
Он посмотрел на нее, улыбнулся одними глазами, спросил:
— Ну, нашла еще что-нибудь?
Девушка отрицательно покачала головой.
— У тебя красавица дочка, Максим Иваныч, — неожиданно сказал знакомый мне старик, живший на соседней с нами улице.
Говор тотчас умолк, словно старик допустил великую бестактность.
Максим Иваныч ответил коротко, словно бы нехотя:
— В мать.
В эту минуту совсем близко гукнул паровоз. Старенький и суетливый, всего лишь с тремя вагонами, он вынырнул из-за леса, одышливо пыхая розоватым дымом, чуть помедлил, забирая нас, грибников, потом снова ворчливо гукнул и заспешил дальше».
В день «учредительного съезда союза писателей» нашего района я воодушевлен был еще и тем, что мне предстояло забрать из роддома жену и своего новорожденного сына. По сути дела, должно было состояться мое первое свидание с ним. Мне уже приходилось видеть его в минувшие дни, но только через окно. Не скажу, что это меня особенно порадовало или вдохновило. Какие там впечатления!.. Одно было ясно: никакой это не Сережка, а самый настоящий Женечка. По крайней мере так рассудил Володя Шубин, ходивший однажды вместе со мной на свидание.
— Старик, — сказал он тогда, — ты берешься за писательское дело, а оно может оказаться просто неподъемным для одного человека. Потому иногда писатели прибегали к помощи своих сыновей, как это сделал Александр Дюма, или братьев и сестер, как Томас Манн и Шарлотта Бронте. Чем больше общая прилагаемая сила, тем значительнее труд — закон физики. Привыкай к мысли, что твой сын будет тебе помогать, а следовательно, просто необходимо, чтоб он носил твое имя.
Пока я примерялся да сомневался, Володя Шубин толковал свое:
— Ты пойми, старик: имя — Евгений Тихомиров — должно навек запечатлеться в памяти потомства вашими общими усилиями.
— Почему я тебя до сих пор не пристрелил? — недоумевал я, уловив в его словах насмешку.
— Старинная русская традиция — называть старшего сына именем отца, — настаивал он. — Наконец — очевидно же! — ребенок твоя точная копия: и у тебя, и у него лбы как у Сократа и неправильный прикус, как у маршала Жукова. Как тебе удалось достичь такого сходства? Поделись опытом.
О рассказе моем он сказал так:
— Старик, пейзаж у тебя получается, но вот чисто человеческий материал — нет. Фальшивишь, старик! Но для первого раза очень и очень неплохо. Так что мои предположения о твоей литературной одаренности пока остаются в силе. Подтвердить их нечем, но и опровергнуть тоже. Дерзай, я в тебя верю.
В назначенный час, а именно поутру, явился я к роддому с детскими санками (зимой детей возят в санках, так рассудил я), поднялся на скрипучее крыльцо, постучал. Дверь открыли тотчас: но не нянечка, а сама Таня.
— Я тебя жду не дождусь, — сказала она и радостно, и с укором.
Я передал ей пальто с шалью и валенки.
— А санки зачем привез?
— Разве не понадобятся?
Она засмеялась и исчезла.
День стоял солнечный, морозец был чуть жив, с крыш капало на припеке. За бревенчатой стеной слышались голоса, плач младенца… Не Женечка ли плакал? Того мое отцовское сердце угадать не могло, как я ни вслушивался. Наконец вышла нянечка, неся на руках моего запеленатого сына, за ней радостная Таня: из больницы — как из тюрьмы! Мы все трое спустились с крыльца, и здесь няня передала мне обретенное нами сокровище:
— Ну, папа, держи… Вот так, вот так… Да не на вытянутых руках, а прижимай к себе крепче, чтоб ему потеплей было. Не раздавишь, не бойся.
Я стоял не в силах сказать и слова, с самым дурацким видом. Няня, с улыбкой оглядываясь на нас, стала подниматься на крыльцо, вспомнила:
— А справку-то, Тихомирова!
Таня ушла за какой-то справкой, а я остался один… то есть не один уже, а с сыном. Беспокойство овладело мной. На улице морозно, соображал я, как бы и в самом деле не стало слишком холодно маленькому человечку! Это мне тепло, а ему-то! Все-таки впервые на улице оказался.
Как узнать, не холодно ли ему там? Не спросишь. А он вдруг заворочался довольно сердито и чихнул… Не могу объяснить почему, но ужас объял меня, когда я услышал сыновний чих! Я запаниковал: да что это не идет Татьяна! Вдруг он заплачет, тогда как?
А маленький Женечка… мой сын!.. не плакал и не чихал больше, но продолжал ворочаться. Чем-то был недоволен. Может, ему там душно и он задыхается? Может, слишком тесно запеленали и он умирает?
Я беспомощно оглянулся — некому было мне помочь; кое-как откинул угол одеяла — в глубине запеленатого что-то мирно почмокивало… впору было прослезиться.
К счастью, Таня показалась на крыльце.
— Чего же ты! — закричал я в панике. — Так долго-то!
— А что?
— Да он… чихнул!
— Ну и слава богу, и пускай. Он имеет право.
Я раздосадовался: что за легкомыслие! Еще и смеется.
— А вдруг он заплачет!
— Поплачет и кончит. Пошли…
И мы отправились домой тем же самым путем, что и пришли сюда девять дней назад. Я нес сына, Таня везла за собой пустые саночки. Осторожно спустились в русло реки с просевшим льдом, поднялись благополучно на противоположный берег. У меня совсем занемели руки, и я передал сына Тане. Пошли дальше, мимо магазина с голой электрической лампочкой, которая светила и днем. Здесь мы опять поменялись: Тане — саночки, мне — сына; к этому времени нам обоим было уже ясно, что у нас родился именно Женечка, а не Сережа.
Принесли домой, положили наследничка на кровать: он почмокивал — видно, не спал, но глаз не открывал. Быстро разделись, потоптались возле него, не зная, что делать дальше.
— Давай распеленаем, посмотрим, — предложил я.
— Нельзя сейчас: у нас же руки холодные!
Она посмотрела на меня осуждающе, а я на нее с уважением: мне и в голову не пришло, что холодными руками нельзя прикасаться… А она, вишь, все знает.
Печка была жарко натоплена, солнечный свет, отражаясь от снега, ломился в наши окошки. Весна… Как прекрасно все!.. Мы погрели руки возле печки и распеленали сына: хотелось посмотреть, все ли у него на месте — ручки, ножки… сосчитать пальчики, определить цвет глаз.
Я ожидал, что голеньким он будет выглядеть так же, как младенцы на картинах Рафаэля: пухленьким, с перевязочками на запястьях и щиколотках. Женечка оказался головастеньким, пухлощеким, с полными ручками и плечиками, с мяконькой грудкой, но вот животик был слабый, немощный, а ножки и вовсе бессильные, красные и такие тоненькие…
Разочарование и огорчение тотчас отразилось на моем лице, и я не смог это скрыть; Таня поспешила меня утешить, да и с жаром, как совершенно беспонятливого, а потому и несчастного:
— Ты что! Он уже пополнел. Посмотрел бы ты на него в день рождения — совсем уродик. А погоди-ка вот еще недельку — такой будет толстячок!
— Запеленывай, — приказал я, хмурясь.
Было такое чувство, словно меня одурачили, провели за нос. А Таня, напротив, была полна материнской гордости и моего огорчения просто не понимала. Пока она кормила маленького Женечку да пеленала, я рассказывал, как мы тут жили с Володей Шубиным и какой это оказался замечательный парень: Марка Аврелия шпарит наизусть, ходит пешком по бездорожью в самые отдаленные деревни района, чтоб побеседовать со старушками, хочет объединить начинающих литераторов в активно действующую организацию.
Потом, когда Женечка уже уснул, я несколько виновато признался, что Шубин и меня подбил на сочинительство и что я уже написал рассказ о том, как мы с нею ходили за грибами и ждали у железнодорожной насыпи поезд. Рассказ я прочитал вслух, Таня была в немалой степени поражена и даже не похвалила меня, автора, — очень уж неожиданным для нее было мое сочинительство; впрочем, она то и дело прислушивалась: как там наш сын?
Так мы заступили на свою родительскую вахту… которая продолжается и поныне.
Свое вступительное слово на «съезде союза писателей» Володя Шубин, помнится, начал с… Наполеона. Это-де тот самый негодяй, который сделал войну своим главным занятием, своим ремеслом, но помимо того, что все разрушал да всех убивал, оставил потомкам несколько фраз, ставших крылатыми. Одна из них такова: «Ослов и ученых в середину!» Значит, при виде неприятеля ослам и ученым следует находиться в середине войскового построения, поскольку в битве они совершенно бесполезны. А вот с поэтами, как сказал Шубин, Бонапарт поступал наоборот. «Ставьте этих безумных юношей в передовую линию! — приказывал он. — Пусть они зажигают сердца моих воинов пылкими призывами и первыми кидаются на врага…»
— Итак, наше место впереди, на самом опасном участке сражения, — взволнованно говорил оратор. — Наша главная роль — пламенным словом воодушевлять людей, пробуждать души прекрасные порывы, зажигать свет разума, то есть, по выражению Пушкина, «глаголом жечь сердца людей», а по выражению Некрасова, «сеять разумное, доброе, вечное»…
Он продолжал говорить в том же приподнятом тоне, а я украдкой обвел взглядом собравшихся: худенькая, легкая женщина со взбитой куделькой редких волос — это Серафима Сергеевна, почтовая работница… пожилой мужчина с важной осанкой — это пенсионер Павел Иванович Белоусов… пожарник в тужурке курил у двери, пуская дым в рукав, — это Коровкин Иван из села Посошок… рабочий птицефабрики по фамилии Лавочкин сидел на диване, выставив ноги в валенках с калошами… паровозный машинист Ковальчук — должно быть, прямо с работы: пятна машинного масла на щеке и руках.
Вот и все литераторы, каких удалось собрать Володе Шубину.
А сам он в этот день болел; еще накануне у него поднялась температура, обложило горло, и я вчера вечером и нынче утром, перед тем как идти в роддом за женой и сыном, варил картошку в чугунке, а «свата» заставил сидеть над ним и дышать паром.
— Дело не в ангине, старик, — объяснил он мне несколько изменившимся голосом. — У меня слабые легкие. В армию взяли — там начался легочный процесс. Демобилизовался, лечился, женился — вроде все прошло. Но иногда болезнь дает о себе знать.
— Тогда нечего шастать по району, — выговаривал я ему. — Посиживай в редакции, там печь, говорят, теплая.
— Ничего… Я им покажу…
— Посиди нынче дома.
— Ты что, забыл? Сегодня съезд писателей.
После моего лечения ему немного полегчало, но вот ораторствовал, а лицо красное, словно только встал от того чугунка с картошкой. «Писатели» его вид принимали за свидетельство душевного волнения, и только я знал, как ему плохо.
— Ну что ж, приступим, — неторопливо, с ровной, спокойной интонацией в голосе сказал Белоусов после вступительной речи Шубина; чем-то он был уязвлен, этот Белоусов. — Наполеон, конечно, великий полководец, но он нам не указ. Важно ведь не просто двигаться куда-то и воевать с кем попало, а надо иметь ясную цель и сокрушать истинного, а не ложного противника. Я правильно рассуждаю?
Володя оглянулся с удивлением: это была явная атака на него. Но он смолчал.
— Я думаю, может быть, вам будет полезно услышать мой рассказ об Алексее Максимовиче Горьком, которого я встречал, — продолжал Павел Иванович тем же ровным голосом и подвинулся за стол, единственный в этой комнате, как бы на председательское место, по-хозяйски расставил локти. — Да, я его видел собственными глазами в тридцать… затрудняюсь сказать, в каком именно году, на станции железной дороги, когда он возвращался из Италии.
Рассказывать ему, впрочем, было особенно нечего: Горький не останавливался на той станции, только помахал рукой из вагонного окна. Но Белоусов рассмотрел и очки великого писателя, и добрую улыбку из-под усов. Странное дело: словно бы отсвет горьковской славы лег в эту минуту на Белоусова, да и мы тоже почувствовали себя как-то ближе и к Горькому, и к писательскому делу тоже.
Павел Иванович рассказал кое-что о своем литературном творчестве в ту пору, вскользь упомянул, что оно было пресечено в годы культа личности: осудили на пять лет ни за что ни про что и послали на станцию Сухобезводную Горьковской области; в подтверждение собственной невиновности он прочел свое стихотворение «Винтовка», написанное в те далекие тридцатые годы; оно было будто бы где-то солидно напечатано — то ли в журнале, то ли в альманахе — но ни его революционный смысл, ни героический пафос в свое время не защитили Белоусова от репрессий. Неизвестно, писал ли он еще и другие стихи, но ничего, кроме их, мы от него больше не слышали. Я ныне волен предположить, что весь поэтический заряд, каким наделила Павла Ивановича природа, был вложен в это единственное стихотворение, потому и получилось оно столь удачным. А может быть, написал и еще что-то, но станция Сухобезводная отбила его совершенно от стихов.
— Я надеюсь, присутствующие принесли кое-какие свои стишата? — спросил он снисходительно. — Будем разбирать их, не так ли? Теория суха, мой друг, как говорил Фауст у Гёте, а древо жизни вечно зеленеет. Итак, чтоб зеленело древо жизни…
Что, собственно, происходило? На наших глазах Белоусов оттеснил с главенствующего места моего друга и как ни в чем не бывало стал ведущим. А между тем всего полчаса назад само собой подразумевалось, что руководителем у нас будет тот, кто все это организовал, кто нас собрал… Я вопросительно посмотрел на Шубина, и раз, и два — он оставался невозмутим.
— С кого начнем? — спросил Белоусов.
— Я так волнуюсь, — простодушно призналась в ту же минуту Серафима Сергеевна, быстро-быстро оглядывая всех, и лицо у нее приобрело просительное, чуть ли не плачущее выражение. — Пожалуйста, давайте сначала почитаю я, а потом уже вы, а?.. А то перегорю, и дальше просто не смогу.
— Разумеется! — любезно сказал Белоусов. — Начинайте, Серафима Сергеевна!
Павел Иванович был в редакции завсегдатаем, даже подменял уходившего в отпуск ответственного секретаря, так что поэтесса пользовалась ранее его руководящими указаниями, как внештатного сотрудника газеты, к тому же видевшего живого Максима Горького.
Шубин с опаской посмотрел на толстую, как амбарная книга, рукопись, что лежала на коленях Серафимы Сергеевны. На книге этой очень красиво крупными буквами было написано «Пути-дороги к счастью», а чуть ниже помельче: «роман».
Романистка начала с извинений, что-де у нее и голос охрип, и голова что-то…
— Так, может быть, отложим до следующего занятия? — предложил кто-то — кажется, Белоусов.
— Нет-нет! — испугалась Серафима Сергеевна. — Я ничего, не совсем чтобы… Я прочитаю вам сегодня, вы уж извините, несколько начальных глав. Я понимаю, что это займет время… но все-таки… Для меня очень важно услышать ваше мнение.
Роман был написан каким-то невероятно тягучим, многостопным стихотворным размером, а читала она ровным бесцветным голосом, но все более и более увлекаясь и отрешаясь от всего окружающего — собственное сочинение глубоко волновало ее. В романе повествовалось о двух очень положительных людях — они почему-то без конца расставались, писали друг другу письма, при встречах плакали от умиления, а если целовались в укромном месте, то это были не те поцелуи, от которых получаются впоследствии дети, а лишь самые невинные, за какие не осудит и профсоюзная организация. Разумеется, попутно с этим они совершали самоотверженные, исключительно похвальные поступки: ухаживали за беспомощными инвалидами, находили кошельки с деньгами и тотчас возвращали их потерявшим, разоблачали явных подлецов, восхищались строительством заводов и фабрик, усыновляли сирот, и так далее…
— Кажется, мы дали маху, — сказал Володя, когда объявили перерыв, и мы вышли в коридор. — Почтенная старушка может загубить все дело.
— Ошибка в том, — уточнил я, — что ты выпустил бразды правления из рук, позволил Белоусову занять президентское место с правами главнокомандующего.
— Старик, на меня большое впечатление произвело то, что он был, оказывается, репрессирован. Я сказал себе: вот человек, для которого «один день Ивана Денисовича» был только одним днем среди многих и многих. Они вместе хлебали лагерную баланду, обсасывая рыбьи глаза, — Иван Денисович Шухов и наш Белоусов. Как хочешь, а это взывает к нашему милосердию и уважению.
— Но наше милосердие не должно вредить живому делу, — осторожно настаивал я. — Поэтому ты не имеешь права уступать. Не хватало нам, чтоб кто-то другой верховодил нами!
— Ты неправ, старик. Пойми, Белоусов прошел через великое страдание.
Тут мы маленько заспорили, причем я был за немедленный переворот, за захват власти, а мой друг придерживался более мягкой позиции. Сошлись на том, что надо омолодить наш «союз писателей», иначе дело может заглохнуть.
— Молодежное большинство, ты прав, старик, мы должны обеспечить. Пусть верховодит Павел Иванович, мы будем его поправлять, если он искривит нашу генеральную линию.
После перерыва Серафима Сергеевна продолжала чтение своего романа. Но уже минут через пять мой друг спихнул со стола пепельницу; она стукнулась об пол, покатилась — поэтесса приостановила чтение. Воспользовавшись этим, Володя сказал:
— Благодарим вас, Серафима Сергеевна, достаточно.
Она огорчилась, стала просить, чтоб выслушали еще одну главу, но мы все дружно воспротивились:
— Хорошего помаленьку…
— Попрошу высказаться о прочитанном, — предложил Белоусов.
А что там было обсуждать! Я сказал, что-де роман явно недоработан, затянут, водянист, невыразителен; Володя Шубин заметил, что рифмы вроде «ехал — приехал», «ботинок — полуботинок» не годятся, как сапожные гвозди плотнику; рабочий птицефабрики Лавочкин признался, что ему неясно идейное содержание… Белоусов с солидным видом поддержал наши суждения, но тотчас заявил, что автор заслуживает всяческих похвал, поскольку работает целеустремленно и самоотверженно уже много лет, не отступая ни перед какими трудностями. Очень вовремя он вступился, поскольку Серафима Сергеевна могла и разрыдаться.
Глубокомысленней всех высказался Иван Коровкин:
— Ежлиф, конечно, так рассуждать, то получается вроде бы как и подобру-поздорову… того и гляди сплакнешь… а ежлиф и то на ум взять, так и совсем задом наперед, только смешно… вроде бы как и на хрен все это нужно.
После такого суждения мы явно повеселели.
— Я понимаю, — сказала в ответ на критику Серафима Сергеевна с замечательным достоинством, — конечно, трудно оценить… современники не всегда могли осознать… тому множество примеров… Есенин говорил: большое видится на расстоянии. И он совершенно прав!.. А что касается рифмы, то я еще буду работать. Роман ведь не закончен!
Белоусов посоветовал ей наряду с романом писать и короткие лирические стихотворения, больше читать классиков…
— …и словарь Даля, — добавил Володя.
— Ежлиф взялся, как говорится, за гуж, то конечно… — бормотал Коровкин и пускал дым в рукав.
— Я сознаю, что вам очень трудно судить, — снисходя к нашей беспонятливости, говорила поэтесса. — Мой роман несколько не ко времени… его оценят значительно позднее. И Пушкина не сразу и далеко не все… И Маяковского ругали…
Из дальнейшего разговора выяснилось, что творческий процесс в Серафиме Сергеевне совершается таким образом: она первоначально видит строки романа перед своим мысленным взором, как некие огненные письмена, начертанные на лобной кости с внутренней стороны — их-то и переносит на бумагу. То есть все не так просто, как кому-то может показаться, и не обходится без вмешательства некоего божественного начала.
— Против лому нет приему, — развел руками Володя Шубин. — Сдамся. Тут нам действительно трудно судить.
Затем слушали Ивана Коровкина, а был он личностью примечательной, даже если не принимать во внимание его творчество. Войдя в редакционную комнату, помню, он деловито поставил в угол авоську, в которой виднелись кулек с макаронами и кулек с гвоздями; а поздоровался со всеми за руку, в том числе и с Серафимой Сергеевной. После этого Коровкин сел у двери, достал ученическую тетрадку из-за голенища кирзового сапога, как потом оказалось — со стихами, и стал ждать молча, терпеливо, как в очереди к врачу.
Лучшим его достижением в поэтическом творчестве были стихи о родном селе: «Избушки над речкой, крутой бережок — зовется местечко: село Посошок. Там жил лихой парень — собой молодец: не граф и не барин, а просто кузнец…»
Далее следовало изложение местной легенды о кузнеце, который полюбил дочку графа, а когда ее выдали замуж за богатого барина, он кинулся вниз головой с крутого бережка в Волгу, и с той поры стучит-де его сердце как молот по наковальне из глубины речной, что символизирует бессмертие любви. А в память о том кузнеце поставили-де церковь, куда приходили издалека богомольцы с посошками и селу дали такое имя.
Шубин назвал стихотворение балладой, на что автор поначалу обиделся:
— Дак ежлиф плохо, то зачем обзываться! Конечно, я не учился нигде, своим умом, как говорится, допер…
Но потом был даже польщен, поскольку Володя расхвалил его балладу, употребляя слова «прелестно» и «хрестоматийно». Заодно он объяснил Ивану, да и нам вместе с ним, что такое баллада, когда ее изобрели, какой была раньше, во что превратилась теперь. Все это с упоминанием имен Петрарки, Вийона, Шиллера и Жуковского.
Без колебаний Володя положил творение Ивана Коровкина в папочку с надписью «Литературная страница» и сказал, что непременно повезет балладу в Москву, когда поедет по своим делам в Литературный институт: возможно, удастся пристроить где-нибудь в журнале.
Это произвело на всех большое впечатление. Возможность по-настоящему опубликоваться придвинулась к каждому из нас вплотную.
Рабочий птицефабрики принес с собой толстую тетрадь с частушками собственного сочинения: «Дорогой товарищ Коля потребляет алкоголь, нам не надо алкоголя и не надо таких Коль». Ничего другого, кроме частушек, он не признавал, зато писал их множество — тетрадь была полна ими, даже распухла. Белоусов похвалил его и даже посоветовал предложить частушки самодеятельному хору при сельском клубе.
Итак, воспарившие духом во время вступительной речи Шубина, мы были затем низвержены на землю романом Серафимы Сергеевны; от баллады Коровкина да лекции о классических образцах этого жанра воодушевились вновь, но Лавочкин своими частушками заставил нас опять осознать свое ничтожество.
— Все вирши да вирши, — сказал Белоусов с благожелательной насмешливостью. — А прозу кто будет писать?
У меня заныло сердце, я напрягся весь, но промолчал, не найдя в себе сил объявить о своем рассказе.
— Литературной страницы без рассказа не бывает, — добавил Володя, и подмигнул мне.
Но и следующий автор — машинист Ковальчук — принес стихи, он читал их стоя, рубя кулаком воздух, со свирепым выражением лица, громким голосом:
— Лезут рельсы под вагон, поезд тащит тыщу тонн…
Коровкин пробормотал: «Теща тащит тыщу тонн…», отчего все засмеялись.
Белоусов, однако, сказал, что стихи имеют «гражданственное звучание», поэтому непременно следует их опубликовать. Поезд Ковальчука стали переформировывать общими усилиями, загружать рифмованные вагоны-четверостишия новым смыслом. Получилось в итоге: «Под вагоном рельсы стонут, груз идет тысячетонный…» И отложили в папочку, будто избавились от груза, отправив поезд по назначению.
Вот тут наступила очередь моего рассказа…
Несколько дней спустя к Володе Шубину приехали жена с дочкой. Он жил уже на той квартире, что сам подыскал. Кстати, очень хвалил ее, потому что это была не квартира даже, а отдельное строение: шофер по фамилии Марасанов, хозяин очень старенькой избушки, выстроил бок о бок с нею новый дом, а избушку хотел уже разобрать на дрова, да тут квартирант навернулся.
Однажды вечером мы с Таней отправились проведать Шубиных, оставив Женечку под присмотром тети Маруси.
Дом шофера Марасанова сиял всеми окнами победно и уверенно, а рядом с ним притулившаяся халупка едва желтела подслеповатыми окошками, и были они занавешены, хорошо помню, номерами газеты «Восход».
Первое, что мы отметили у Шубиных, когда вошли: электрическая лампочка без абажура светила очень тускло. И не то чтобы холодно показалось нам — все-таки не зима уже, а весна, — но весьма прохладно и сыровато. Любезный хозяин предложил мне венский стул на трех ножках, вместо четвертой прибита была рейка от ящика; имелся еще один стул, разборный — у него, если сесть, обязательно отвалится что-то: или ножка, или поперечинка, поэтому Таню усадили на табуретку, которая тоже, в общем-то, не внушала доверия. Мебелью служили еще две картонные коробки, чем-то заполненные; на них положили доски — это было столом; ну и кровать точно такая же, как у нас, в прошлом никелированная, теперь просто облезлая, которую Марасанов небось хотел выбросить в кучу металлолома возле школы. Не помню, имелась ли кроватка для ребенка.
— Старик, — сказал я Володе, — почему ты так бедно живешь? Ты не умеешь зарабатывать деньги? Признайся, тебе станет легче. Не приходилось ли тебе заниматься журналистикой?
— Деньги валяются у нас под ногами, — отвечал не смущаясь мой друг, — стоит только нагнуться и поднять. Но мой поклон дороже денег.
Он присел на корточки перед маленькой печкой, совал в нее листы бумаги… Жена его Рита сидела на кровати, держа на руках дочку — худенькое существо с чрезвычайно ясными, смышлеными глазками.
— Старик, у тебя плохо с дровами? Это в краю-то лесов дремучих! — продолжал я поддразнивать его.
— Почему жениха не взяли с собой? — спросил Володя. — Пора устроить ему свидание с невестой.
Я сказал, что рано еще: пусть жених сначала вес наберет, хотя бы килограммов пять, а то он в нынешней неспортивной форме не представляет никакого интереса для невесты.
Хоть и пошучивали мы, но Володя был озабочен, неспокоен.
— Я вот сижу и его ругаю, — улыбаясь, однако унылым голосом говорила Рита. — Куда он меня заманил? Из теплых-то краев да в такие холода! Мы не привыкли…
— Теперь уже весна, — живо возразила Таня. — Скоро грачи прилетят.
— А мы ужасно мерзнем.
Да, Рита была южная женщина: черноглазая, черноволосая, со смуглыми худыми руками.
— У меня кашель, ребенок насморк схватил. В доме холодно, а он сидит и такое плетет! Если, мол, здесь не понравится, то поедем в Салехард. Где он, этот Салехард? И почему именно туда? А там, говорит, олени, льды, вечная мерзлота и северное сияние даже летом… Вот послушайте его, послушайте.
Мы с Таней улыбались: нам обоим казался странным ее выговор — распев на некоторых гласных, чуть-чуть искаженное произношение слов.
— Зачем, скажи, бог создал женщин? — повернулся ко мне Володя. — Как хорошо мы жили бы без них! Охотились бы на мамонтов, открывали новые земли, воевали бы… Зачем нам женщины?!
— Посмотрите на него, люди добрые! — возмутилась Рита. — Вспомни, что ты мне говорил, и все стихами: я, мол, без тебя жить не могу, ты, мол, первая красавица в Сумгаите, а может быть, и во всем Азербайджане… и про нефтяные радуги, газовые фонтаны… Я и уши развесила, спрашивала только, почему я первая не во всем Закавказье? А он: я в Тбилиси и Ереване не был, врать не стану… Златые горы обещал!
— Златые горы я и сейчас обещаю, — быстро отвечал Володя. — Поедем с тобой на Каменный Пояс или в Хибины, а? Там такие самоцветы!
Он пытался с помощью бумаги разжечь сырые осиновые поленья, а они только шипели и роняли в золу желтую пену. Разве я не учил его растапливать печку?
— Привезла ему рукописи, а он их жгет, — пожаловалась Рита. — Зачем старалась? Такая тяжесть? Я руки оборвала.
— А туда им и дорога! — сказал Володя бодро. — Я, старик, перешел на прозу. Стихи предаю очищающему огню.
— Чем они тебя прогневали?
— Как тут объяснить… Если кратко: жизнь диктует прозу. Я торжественно отрекаюсь от стихов и с сегодняшнего дня не напишу больше ни строчки. Буду только прозаиком — романистом, рассказчиком, эссеистом. А сожжение рукописи, между прочим, это не развлечение, а важный творческий момент.
Рита между тем жаловалась Тане:
— Он ничего не умеет, даже печку растопить. Такой беспомощный! Меня можно считать женщиной с двумя ребенками, маленьким и большим.
Они с дочерью были удивительно похожи: обе худенькие, голосок у обеих унылый, глаза большие и печальные, вот только у дочки волосы рыжие, а у мамы черные…
Таня села рядом с ними, взяла Асю на руки.
— Ага, значит, это моя невестка. Давай знакомиться.
— Посмотри на меня внимательно, старик! — постепенно воодушевлялся мой «сват». — Посмотри мне в глаза. Разве не видно, что я талантливый романист?
— Да не слушайте вы его! — запаниковала Рита, всплескивая смуглыми руками. — Он просто бессовестный хвастун!
— Но у него в глазах действительно что-то такое… — возразил я. — По-моему, роман не за горами.
— То-то… — сказал Володя. — Отныне зачисляю тебя в близкие друзья. Обрати внимание на мою библиотеку! Жена привезла: там сверху лежит Библия, да не простая, а с иллюстрациями Доре — это большая редкость.
Книг у него было всего пять: четыре тома словаря Даля и Библия.
Он объяснил мне, что его творческий руководитель в институте на первом же занятии по литературному мастерству велел своим студентам непременно обзавестись двумя вещами: найти в букинистических магазинах словарь Даля и где угодно, а достать Библию. Читать же их следует ежедневно: одно — для пополнения словарного запаса, другое — чтоб учиться искусству взволнованного слова.
— Я тебе еще раз скажу, старик: писательское мастерство заключается в том, чтобы ставить обыкновенные слова в необыкновенные положения, то есть так, как они до этого никогда не стояли. Важно только найти нужные слова и место для них — и будешь бессмертен.
— Лучше этим заниматься в теплом жилье, — заметила Рита, кутаясь в вязаную накидку.
Я спросил будущего романиста и эссеиста:
— Почему ты не возьмешь дров у своего хозяина? У него поленница ого-го какая!
— Просить — занятие тяжкое, неподъемное, — признался он, вздохнув. — Легче украсть, старик, а воровать я и вовсе не умею.
На другой день, идя поутру на работу, я увидел возле моста повалившийся столб электросети. Его задели проезжавшие мимо тракторные сани, и он подломился у основания: гнилой небось! Когда я возвращался, столб уже лежал на земле и провода с него были сняты. А бревно сухое, из такого дровишки — порох!
Я зашел к Шубину, тайком от Риты рассказал о дивном происшествии возле моста, из чего можно извлечь личную выгоду.
— Сват, — сказал я, — по-моему, такой столб — хороший подарок нашим женам к Международному женскому дню Восьмое марта. Мы его распилим: Рите половину и Тане половину. Еще никто никогда не дарил любимой женщине телеграфный столб. Сейчас уже сумерки, самое время для такого благого дела — пошли!
Володе моя идея показалась не совсем доброкачественной:
— Честь и достоинство мое, как будущего русского писателя, не позволяют мне опускаться до такого сомнительного дела. У опоры этой есть хозяин, какая-нибудь контора, а мы без спросу, под покровом ночной темноты — это заурядная кража, старик!
— Во-первых, столб уже отслужил свое и ни на что больше не годится, — убеждал я его. — Во-вторых, если мы сейчас не утащим, унесут другие. К лицу ли будущему писателю быть разиней?
Мы взяли двуручную пилу и отправились к мосту. Володя шагал рядом со мной, уже воодушевленный, готовый повалить и здоровый столб, то и дело толкал меня своим торсом и не говорил, а этак ворчал полуобиженно:
— Старик, я разговаривал нынче с твоим шефом… Как его фамилия-то? Рыжов, что ли? Ах, Пыжов! Ну, я тебе скажу, это дерево! Как ты с ним работаешь?
Как раз в эти дни в нашем отделе культуры разыгралось небольшое, но очень болезненное для меня драматическое действо: Пыжов велел мне ехать в деревню Павлищево, а я запросил аванс в размере одного рубля, поскольку пешком дотуда не дойти, а билет на автобус стоит сколько-то копеек. Пыжов счел требование рублевого аванса издевательством и глумлением над ним, начальником. Он заявил, что я пользуюсь формальной придиркой для прикрытия собственной нерадивости и что он запишет мне выговор.
— Чем тебе не понравился мой заведующий, прекрасный администратор и душевный человек?
— Представь себе: зашел я к нему и спрашиваю, сколько, мол, средств отпущено на строительство сельских клубов в нынешнем году? А он мне: для какой цели вам понадобились эти сведения? Я ему: невежливо, мол, отвечать вопросом на вопрос; с вами говорит не агент иностранной державы, а журналист, представитель партийной газеты, и мы не за кружкой пива, а в официальной обстановке. А не скажете, говорит, для чего нужны эти данные, так не получите их. Ну, мало ли зачем они мне понадобились! Это не его дело. А тогда идите, говорит, к Мишакову, секретарю райсовета, или к председателю Екатерине Ивановне Сукновой. Если они разрешат дать такие сведения. Чего он боится-то?
— Не расстраивайся, — посоветовал я ему. — Это он не от страха, а чтоб дать тебе понять, что он шишка на ровном месте. Ты, наверное, зашел не постучав?
— Так я ж не в дамский будуар вперся среди ночи и не в женскую баню, а в служебный кабинет, в рабочее время.
— Пыжов хоть и маленький начальник, но он не любит, когда в его кабинет входят без робкого стука.
— Ну, не дуб, а? Слушай, за что он объявил тебе выговор?
Вот как! Что же за разговор у них был, если Пыжов сказал о выговорах?
— Который из двух ты имеешь в виду?
— Ах, он уже два тебе вынес?! Прелестно.
Я кратко рассказал о наших распрях из-за командировок и о том, как ходил к секретарю райсовета Мишакову просить аванс.
Мишаков выслушал меня с раздраженным недоумением, нехорошо хохотнул и сказал: «А что я тебе, финансовый отдел, что ли?» И ушел я ни с чем.
— Прелестно! — хохотал Володя. — Старик, ты просто молодец, что довел ситуацию до абсурда: инспектор отдела культуры идет к секретарю райсовета просить аванс в размере рубля… Я не предполагал, что в тебе запас юмора, извини.
— Тебе смешно, — ворчал я. — А меня Пыжов предупредил, что третьего выговора писать уже не станет, а просто уволит на законных, так сказать, основаниях: за то, что отказываюсь ездить в командировки. Куда, скажи, я пойду, когда меня выгонят?
— Старик, это фельетонная ситуация! — веселился он. — Спасибо за материал.
— На здоровье…
— А он хоть заглядывал в трудовое законодательство-то? — поинтересовался Володя. — Знает ли, что там написано? И ты хорош: почему не опротестовал через профсоюз эти дурацкие выговоры?
Честно говоря, я как-то не задумывался, законны они или не законны. То есть решил так: раз Пыжов начальник, то уж имеет право и наказывать, и поощрять.
— Вот, старик, где зарыто зло: он с тобой так — и ты не протестуешь, потому что считаешь его действия правомерными. А потом сам окажешься на его месте и будешь так же творить беззакония. Не-ет, вас надо учить, а иначе на свете не жить. Я завтра же позвоню в райком профсоюза. А впрочем, нет — лучше фельетончик. Надо будить общественное самосознание, старик!
Опора электропередачи, сваленная возле моста, была в виде буквы «А». Обе ноги ее, верно, оказались гнилыми, потому и обломились, когда их задели тракторные сани, а то, что лежало, — это же великолепные бревна!
Шубин опять усомнился, можно ли ему, как будущему писателю…
— Честь и достоинство твое в том, чтобы твоя жена и ребенок не страдали от холода, — отрезал я решительно.
Ему нечего было возразить.
Когда мы распилили серединную перекладину и принялись за вершинную часть, показалась немощная старушка с клюшечкой; остановилась, стала наблюдать за нами, ни слова не говоря. Не обращая на нее внимания, мы подняли одну сторону «буквы», понесли…
— Сколько ему лет, твоему Пыжову? — пыхтя, но с тем же пылом — и очень он при этом не в ногу шагал! — говорил Володя. — Почему он такой? Я раньше думал, что дубоваты бывают только старички — у них происходит засоление мозгов, сужение сосудов, и они с трудом воспринимают реальную действительность. А тут совсем молодой человек, хоть и довоенного еще производства. Какое у него образование? Ах, курсы баянистов! И больше ничего? Ну, что восемь классов — это само собой. И такой высокообразованный человек руководит культурой в районе? Мда… Кто его туда поставил? Мишаков или старушка Сукнова? Ах, на свадьбе был гармонистом! Ладно, поимеем в виду. Если с таких овец шерстку не стричь, они все одичают!
Это бревно мы отнесли к халупке Ивана Марасанова, а вот когда вернулись за вторым, то есть за подарком для моей Тани, его уже не оказалось на месте.
— Это та божья старушка! — догадался Володя. — Мы вдвоем едва донесли, а она одна: подхватила на плечо и… фьють! Только ветерок следом завихрился!
Из второго похода мы вернулись обескураженные. Володя предложил по-братски разделить ранее принесенное, но я сказал, что мы с Таней придем к ним погреться и таким образом возьмем свою долю тепла. А пока что мы напилили и накололи дров, принесли в дом две охапки.
— Боже мой, откуда? — оживилась Рита. — Где вы взяли?
— Мы спилили телеграфный столб, — торжественно признался ее муж.
— Володя, вы с ума сошли! — испугалась она. — Что вы наделали!
— Так принято в этом городе, — объяснил он. — Они за зиму спиливают все телеграфные и телефонные столбы, а также деревянные опоры электролиний, а летом ставят новые, чтоб они успели подсохнуть к следующей зиме… чтоб было чем топить печки.
— Ой, правда?! — простодушно изумилась Рита. — Как же так можно!
— Старушка, мы с тобой угодили в девственные края. Тут люди простодушны, поскольку они дети природы и живут по законам очень отдаленных предков.
Изумленное выражение было и на лице Аси.
Зато на другой день, то есть в международный женский праздник, мы гостили у Шубиных — я, Таня и маленький Женечка — и у них было тепло. Хорошо помню тот вечер: «жених» и «невеста» спали, а мы четверо сидели перед печкой и говорили об античной Греции, о том, где добыть фланелевых ползунков, о «Божественной комедии» Данте и почему-то еще о Пыжове с Мишаковым, черт бы их побрал; но более всего — о необходимости пробудить общество, погруженное в оцепенение.
— Мы должны помочь пробудиться общественному самосознанию, — говорил мой друг. — Не надо думать, что кто-то за нас это будет делать. Надо сказать себе: если не мы, то кто?
Я сомневался:
— Помогает ли рассвету петушиное пение?
— Главное — ввязаться в драку, старик! А там посмотрим…
Когда мы уходили, Володя сунул мне в карман несколько листочков бумаги:
— Старик, извини: я написал тут рассказ… Ты почитай, а? И что-нибудь мне потом о нем скажешь.
Рассказ назывался «Вражья Сила».
«Петуха привезли в плетеной корзине. Всю дорогу он молчал, только беспокойно ворочался, трепыхая крыльями.
Это был молодой петух, весь белый, инкубаторный. Если бы не подслеповатые глаза бабки, она ни в жисть не купила бы его: больно уж неприглядист — худой, грязный и основательно потрепанный. Ни важности в нем, ни красоты — так себе, проходимец какой-то. Да и купила-то ненароком: польстилась из-за дешевизны.
Петуха-чужака она выпустила во двор к курам и заперла — это чтобы прижился, попривык.
С первых же дней он повел себя странно. Подругами не интересовался, а все вышагивал по двору, заглядывал в каждый угол: взлетел на сеновал, походил по перекладам, обследовал темную подклеть. Он, видно, искал выхода на улицу, потому и прислушивался к тем звукам, что доносились в полутемный двор снаружи.
Во второй день, когда бабка доставала из гнезда яйца, он бесстрашно налетел на нее и острыми шпорами распорол цветастую юбку. Старушка едва отбилась. То же произошло и на третий день, а на четвертый кур с молодым петухом она выпустила гулять. При этом зазевалась немного, и он снова налетел на нее — бабка закудахтала, словно курица, приседая и махая руками. Ей удалось схватить в руки грабли и удачно огреть его, но петух с тем же пылом наскакивал и на грабли.
— Ах ты вражья сила! Ах зимогор! — восклицала бабка и, отступив на крыльцо, поспешно закрыла за собой дверь.
Петух потоптался на ступеньках, проголосил победную песню и отошел.
Теперь, прежде чем выйти на улицу, хозяйка выглядывала в окно: где зимогор? И только если он был в отдалении, выходи́ла.
Тощий и словно бы полуощипанный, он вышагивал по луговине гордо, по сторонам поглядывал презрительно.
У соседей красавец кочет гулял в окружении пеструшек и хохлаток озабоченно и этак хозяйственно: то и дело цапал ногами землю, подзывал их и угощал чем-то — ласковый, обходительный, домовитый. У него огненно-красные перья на груди и на спине, хвост черный с лиловым отливом и толстый гребень, словно королевская корона — то был настоящий семьянин, строгий и рачительный. Куры у него не разбредались по сторонам, а ходили возле него дружной стайкой.
Вражья Сила, заметив соперника, напыжился, захлопал крыльями и пропел воинственно. Но сосед-барин не пожелал сражаться с жалким бродягой. Он даже глазом не повел в его сторону.
Потасовка, однако, состоялась.
Бабкина черная курица, постоянно норовившая забраться в чей-нибудь огород или даже в дом через раскрытое окно, перешла границу владений. По легкомыслию ли своему или просто ей больше нравился сосед, чернушка отправилась гулять в чужие угодья. Красавец по старой привычке побежал за ней, раскинув огромные крылья, кокетка затрусила рысцой назад, а потом покорно присела, ожидая. Вот тут-то Вражья Сила и налетел на соседа.
Он был увертлив как бес, крутился вокруг неповоротливого врага, бил шпорами, крыльями, раскровенил ему толстый гребень. После изрядной трепки красавец бежал, оставив на поле боя россыпь разноцветных перьев.
Инкубаторный долго пел победные песни, призывая весь мир в свидетели своего торжества.
За неделю он передрался со всеми ближними соперниками, в результате чего владения его значительно расширились. Он отважно ходил и за огороды к сараям, и на поле, разгуливал едва ли не по всей деревне. Даже собаки его боялись.
Жить бы ему припеваючи, но он наскакивал и на людей. В груди петуха билось мужественное сердце бойца, и он с одинаковым пылом налетал и на маленьких, и на взрослых. Не всегда это проходило безнаказанно: перепадало ему и палкой, и хворостиной, или чья-нибудь нога так поддавала под зоб, что он отлетал, ошалело крича. Но неудачи и поражения не умеряли его воинственного пыла, он упорно продолжал наскакивать, и это заставляло отступать даже взрослых.
На исходе первой недели бабкин дом уже норовили обходить стороной. Прозвище Вражья Сила окончательно закрепилось за петухом. Соседи советовали зарубить его, но бабка не соглашалась: по утрам ее петух пел голосистей всех в деревне. И если раньше она, случалось, просыпала утреннюю дойку, то теперь он будил ее неукоснительно.
Но вот приехал бабкин сын с невесткой и внуком. Петух в первый же день напал на мальчишку, сбил с ног, дважды долбанул в переносицу — тот зашелся в истерике, а Вражья Сила взлетел на изгородь и пропел торжествующий гимн. Здесь-то и ухватили его за ноги крепкие мужские руки.
Забияку отнесли к сараю, положили головой на чурбан. Он не трепыхался, только молча смотрел на разгневанного человека оранжевым рыбьим глазом, яростно закрывая и раскрывая клюв. Потом поднялось в небе огромное лезвие топора, заслонило солнце и опустилось — отрубленная голова отлетела в сторону, обрызгав траву алой кровью. Встрепенулся бунтарь, дернулся со всей силой и вырвался из рук человека. Побежал он вдоль сарая, отчаянно хлопая крыльями, тыкаясь безглавой шеей в стену, в лопухи, в крапиву, словно искал свою буйную голову, потом ткнулся в стожок сена, потянулся и затих.
Бабкин сын был так рассержен, что выбросил труп петуха за огород на растерзание воронам да собакам.
Но ничто не проходит бесследно! Теперь деревня славится своими петухами. Горячая кровь их предка несколько разбавилась, поостыла, но зато они приобрели от своих мам красоту оперенья. Они более благоразумны и не нападают на людей, но это гордые, предприимчивые, отважные птицы».
По утрам в наш отдел даже зимой заглядывало солнце. Поток солнечного света упирался через окно в заваленный бумагами и папками стол, в стекла шкафа, сквозь которые виднелись все те же папки, в дверь, которая отворялась согласно характеру того, кто входил; одни сначала вежливо стучали, а потом уже открывали дверь, другие вступали без церемоний. Но всех решительней обращался с дверью сам заведующий: он распахивал ее широко и внезапно, желая застать меня за каким-нибудь бездельем, и входил стремительно. А садился будто с размаху и тотчас начинал передвигать, перекладывать бумаги на столе, хмуря при этом брови и недовольно дыша; потом решительным жестом брался за телефонную трубку, будто вот сейчас ему нужно отдать чрезвычайно важное, прямо-таки судьбоносное распоряжение. Я ненавидел его руки — они у него почему-то всегда были красными, как с мороза, лицо налито тяжелой кровью; а ведь отнюдь не грузного сложения был человек, напротив — жилистый, хлыстоватый, нервный.
Нас разделяли два стола, поставленные вплотную друг к другу. Впрочем, слово «друг» тут неуместно, потому что и столы наши враждовали. Пыжовский был и повыше, и обширнее моего — толстое стекло его столешницы властно налезало на мою, а на моей стекла не было, вместо него был постлан большой лист бумаги. Для того чтобы позвонить, мне надо было дотянуться до пыжовского телефона, повернуть диском к себе, и всякий раз при этом заведующий хмурился, словно брали его собственность. Именно поэтому все дела, связанные с телефонными разговорами, я старался исполнять, когда оставался один.
В тот день телефон зазвонил, едва я пришел на работу.
— Старик, у меня к тебе маленькая просьба, — это был голос Володи Шубина, — присмотри где-нибудь подходящий столб, лучше всего телеграфный, такой, знаешь, посуше. Можно смоляной. Вечерком сходим, подпилим…
— У тебя кончились дрова?
Тут как раз ворвался Пыжов, и был он мрачнее тучи. Впрочем, я привык к его всегдашней мрачности: он считал, видно, что именно такое выражение лица должно быть у руководящего работника для придания ему должного веса и авторитета. И еще, я знаю, он подражал Мишакову, но то, что в секретаре райисполкома было естественно и даже привлекательно, в Пыжове странным образом извращалось и отталкивало.
— Сегодня еще есть, но боюсь, на завтра не хватит, — жаловался очень весело мой друг.
— А обязательно телеграфный? Ишь, разлакомился! Можно попробовать опоры деревянного моста.
— Старик, они сырые. Соображай маленько.
Пыжов, перебиравший папки в шкафу, свирепо оглянулся на меня и сел за свой стол. В нашей тихой комнате можно расслышать голос из трубки телефонной и на некотором расстоянии, а то, о чем мы говорили, явно не имело делового содержания.
— Старик, а шеф твой на месте?
— Да, — сказал я кратко.
— Как его самочувствие?
Я был в неловком положении: Пыжов явно слушал наш разговор.
— А что?
— Ну как же, а кто именинник сегодня! Про него в нашей газете написано, что он дурак и самодур. Ну конечно, в иносказательной форме, однако достаточно ясно. Читай мой фельетон, а шефу своему передай от меня привет. Пусть сегодня же отменит оба выговора, которые объявил тебе незаконно, а то ведь ему будут звонить по этому поводу и из райкома партии, и из райкома профсоюза. А как это он умудрился поставить завклубом в деревне Устье старушку с полутораклассным образованием, а? Что самое интересное: она по совместительству поет в церковном хоре.
Шубин смеялся; я слышал, что в его редакционной комнате хохочут еще двое или трое.
История с устьинским клубом была мне известна; Пыжов там основательно сел в лужу, но это дело прошлое, и откуда узнал о нем Шубин?
— Положьте трубку! — приказал мне Пыжов. — Я запрещаю вам разговаривать в рабочее время на посторонние темы.
— Какие же это посторонние! — возразил я так, чтоб и Шубин слышал. — Речь идет о моем увольнении с работы, которое вы мне пообещали в самом ближайшем будущем.
— Старик, я отлично слышу и его, и тебя, — весело сказал в трубке Володя. — Продолжайте, записываю.
— Я все равно вас уволю, — возвысил голос Пыжов, — как неумелого и неспособного работника. Вы уйдете отсюда с волчьей трудовой книжкой!
Он почему-то, когда взрывался, всегда становился вежливым. Обращение на «вы» было признаком гнева и немилости.
— Про волчий паспорт слышал, а вот про трудовую того же наименования — это что-то новенькое, — раздавалось в трубке. — Старик, напомни ему поговорку, которую я недавно записал в деревне Теличкино Малковского сельсовета: гром-то гремит не из тучи, а из навозной кучи. Дай-ка я ему сам это скажу…
— С вами желает поговорить корреспондент районной газеты «Восход» Владимир Шубин, — сказал я своему заведующему тоже с отменной вежливостью.
Пыжов трубку принял, покрутил ее некоторое время в стороне, решая, то ли приложить к уху, то ли не надо, — приложил все-таки.
— Да, я читал ваш пасквиль, — сказал он. — Выговоры инспектору Тихомирову — это вас не касается, ясно? Я вправе их объявить, если он работает из рук вон плохо. А вы занимайтесь своим непосредственным делом, и добросовестно, а то и у вас будут выговоры.
Он подержал трубку еще некоторое время возле уха, потом брякнул ее на рычаг и стремительно вышел.
А телефон зазвонил вновь.
— Старик, я уверен, что твой шеф вылетел из кабинета, — сказал Володя с утробным смешком. — Я прав, да?
— Надеюсь, ты его не оскорбил нечутким словом? А то ведь он жаловаться пошел.
— Я был изысканно вежлив! Сказал, что меня интересует все, в том числе и отсутствие культурной деятельности в сельских клубах. И еще добавил, что это позорно, когда отделом культуры в райисполкоме заведует малообразованный и злобный человек. Только и всего. Как видишь, я не выходил из рамок, все было как в лучших домах Европы или на дипломатическом рауте среднего уровня. Есть свидетели.
— Я выражаю тебе свое восхищение.
— То-то!
— Имей в виду, — предупредил я, — просто так тебе это не пройдет. Ты будешь раздавлен подобно жалкому дождевому червю под грубым кирзовым сапогом.
— Бог не в силе, а в правде, — отвечал на это мой «сват». — Запиши и положь у себя на рабочем столе под стекло. А я поеду осуществлять рейд по вывозке органических удобрений из свинарников совхоза «Ново-Юрьевский»…
— Так ведь Волга уже разлилась, а Ново-Юрьево на той стороне. Как ты переправишься?
— А я вплавь, саженками.
— Сват, у тебя больные легкие и слабое сердце, — напомнил я. — Ты не выживешь, даже если просто промочишь ноги.
— Меня гораздо более волнуют итоги зимней навозной кампании. Ты не можешь себе представить, насколько актуальна эта тема. Я готов положить за ее успех не только свое здоровье, но и жизнь.
Через некоторое время после того, как Пыжов исчез из отдела, меня вызвал к себе секретарь райсовета, вызвал кратким приказанием, брошенным в телефонную трубку: «Тихомиров? Зайти ко мне». Себя Мишаков не назвал, полагая, что его голос должны знать все в аппарате райисполкома. И — справедливо. Кто же не знал его голоса! Красивый такой, барственный баритон, отражавший начальственное превосходство.
Я зашел — Мишаков беседовал с Пыжовым. Вернее, они заняты были делом: секретарь правил какой-то документ, должно быть, представленный на подпись моим заведующим, и теперь начальник вышестоящий с дружеской покровительственностью распекал нижестоящего.
— Что ты тут пишешь? «О передаче строения здания конторы и отремонтировании помещений…» Русским языком умеешь пользоваться? — Мишаков устремил на Пыжова иронический взгляд. — Отремонтирование строения здания… Ты сколько классов окончил, канцелярист паршивый?
Пыжов польщенно осклабился: так ухмыляется собака, когда ее треплет по загривку хозяин. Но нет, это он не от угодливости: Пыжов просто не умел улыбаться — только осклабливался. В его улыбке никогда не было веселости, она появлялась как бы по внутреннему приказанию, и только.
Твердым, энергичным почерком, сильно нажимая на бумагу, секретарь райсовета вписал новую фразу, зачеркнул старую, вписал еще и продолжал править по всему листу, приговаривая:
— Чему вас только в школе учат!.. Я за тебя работать должен?.. Тогда давай и зарплату твою буду получать.
Я стоял у дверей, меня пока не замечали.
Мишаков закончил работу над документом (проект решения исполкома), подвинул его Пыжову — «Перепечатай!» — и обратил взор на меня.
— Вот вы не ладите между собой, два деятеля, — сказал он своим красивым баритоном, — а мне разбираться с вами… Как будто у меня других дел нет! По идее, кто должен облегчать жизнь руководителю? Его подчиненные. А вы ее усугубляете, отвлекаете от настоящего дела… Так что у вас там в отделе культуры? Кто кому выговора вешает? Оба вы большие начальники и не разберетесь, кто главнее, да? Ты пастух, и я пастух, давай кнутами мериться. Так?
Вместо «кнутами» он употребил другое слово, и я — о рабская кровь! — не сдержал улыбки. Мишаков любил завернуть покрепче: так, он считал, демократичнее. Я был однажды свидетелем, как секретарь райсовета садился в райкомовский «газик» и выразился столь увесисто по какому-то поводу, а вышло так лихо да артистично, что шофер заулыбался от удовольствия, будто его похвалили.
Мишаков был еще молод, тогда ему небось не исполнилось и тридцати; фигуру имел представительную, лицо мужественное, красивый голос; говорил всегда уверенно, смеялся рокотливо, и даже, я не раз видел, с приезжавшими из области держался этак вроде бы на равных. В нашем Белом доме бытовало всеобщее убеждение, что Катерина Ивановна Сукнова — председатель райисполкома — скоро уйдет на пенсию, и на ее место поставят именно Мишакова. У него были необходимые для этого авторитет и авантажность. Бывает, знаете, просто на лице у человека написано, что он выйдет в большие начальники, потому окружающие и держатся с ним учитывая его будущий рост.
— Ну, садись, инспектор, чего топчешься? Я хочу, чтоб ты понял: заведующий отделом только формально неправ, собираясь уволить тебя. Формально, понимаешь? Но не по существу…
— А что по существу? — отважился спросить я.
— Суть в том, что ты плохой работник. Никудышный. Тебя посылают в командировку, а ты не едешь под смешным предлогом: рубля на дорогу, видишь ли, нет! Что это такое? Детский сад, а не отдел культуры. И заведующий проявил себя как бездарный администратор, не сумев тебя уволить. Если б я оказался на его месте, у меня б ты уже не работал. Что ж, впредь ему наука.
— Из чего вы заключили, что я плохо работаю? Так он сказал? — я кивнул на своего заведующего.
— Я верю фактам, — бросил мне Мишаков.
— Каким, Валентин Алексеевич?
— Командировки — раз; по твоей вине наш отдел культуры запоздал с годовым отчетом — два! А опоздали вы потому, что ты оказался неспособным написать его, — это три.
— Да не мог я писать, что в павлищевском клубе идет большая культурно-воспитательная работа, тогда как клуб этот не работает вовсе! В нем сезонные рабочие живут.
— Тебя послушать — ничего в наших сельских клубах не делается. Так и отразить в годовом отчете?
— Да, — сказал я. — Будет, по крайней мере, честно.
— Ты что, на самом деле такой или придуриваешься? Ведь Пыжов дописал недостающее в отчете — он и тебя спас! А твоя принципиальность, имей в виду, недорого стоит. И не принципиальность это, а обыкновенное разгильдяйство и безответственность.
Он поднажал на последние слова.
— Он хочет, чтоб меня сняли с должности, Валентин Алексеевич, — объяснил Пыжов, обращаясь к Мишакову уже другим голосом. — Для него чем хуже, тем лучше. Он же не отвечает ни за что — я отвечаю; а его дело сторона.
— Это позор для района, когда отделом культуры руководит человек малограмотный, к тому же злобный и мелочный.
Фраза, произнесенная мною, была, собственно, не моя, а Володи Шубина, я же только повторил ее, по: скольку она выражала и мое мнение.
— Малограмотный? — вспыхнул Пыжов.
— Он деловые бумаги составлять не умеет, но ведь это дело наживное, — Мишаков говорил неторопливо и глядел на меня, словно изучая. — Да ведь и ты тоже проекта постановления не сочинишь правильно, верно?
— А пусть он вот сейчас напишет фразу… хотя бы такую: «Искусство советского народа представлено в Малковском сельсовете». Сосчитайте, сколько будет ошибок в одном предложении.
— А сколько? — спросил Мишаков после паузы.
Должно быть, это и его заинтересовало.
— Он в слове «искусство» залепит четыре «с», а «советский народ» и «сельсовет» напишет с большой буквы.
Вот теперь уже я осклабился. Пыжов только зевал да багровел в ответ.
Надо признать, что еще недели две назад я не решился бы вести себя столь нагло. Скорее всего просто отмолчался бы. Но теперь, памятуя, что газета «Восход» в лице Володи Шубина поддерживает меня, я осмелел.
Мое поведение не понравилось Мишакову.
— Да, друзья, вижу, вам вместе не работать, — сказал он. — Это что же получается? Один лямку тянет, а другой у него грамматические ошибки считает.
Теперь они оба изучали меня глазами. Секретарь райсовета, поразмышляв, сказал мне:
— А ты гусь, оказывается! Я только сейчас разглядел. Мы тебя недооценили.
— От гуся слышу, — взъерепенился я.
А Мишаков отозвался на это:
— Вишь, какой отчаянный!
Лицо моего заведующего свидетельствовало о том, что он чрезвычайно рад: наконец-то начальству ясно, каково со мной работать.
— А что за птица этот твой Шубин? — спросил Мишаков небрежно.
— Он такой же ваш, как и мой.
— Да не отпирайся, мы же знаем, что вы друзья, — сказал Пыжов и осклабился. — Рассказики вместе пишете.
— Откуда он заявился к нам? — продолжал спрашивать Мишаков. — Чем провинился наш город, что сюда приехал этот строкописец?
Они засмеялись на этот раз вместе.
— Чего лезет в чужую епархию? Своих дел нет? Надо будет подсказать Молоткову.
Я только теперь увидел, что перед ним лежит районная газета.
— Как ни загляну в вашу газетку, все его статейки, да не просто какие-нибудь, а только с подковыркой, с разоблачением, вишь ли, — выискивает, где что плохо, за что бы клюнуть. Как петух!
— Вражья сила, — подсказал Пыжов.
Опять они засмеялись.
— Ну вот он написал фельетончик — да и в кусты. Гонорар получил, на летучке, глядишь, Молотков его похвалит за прыткость, а ответ-то тебе держать! Он дерево трясет, а на тебя шишки валятся. Это по-дружески, как ты считаешь?
— Каждый исполняет свой долг, — сказал я. — Дружеские отношения тут ни при чем.
— Это ты правильно говоришь, — Мишаков перешел на другой тон, более деловой и жесткий. — Исполним и мы свой долг… Ты свободен!
И в спину мне, уходящему:
— Расселся, понимаешь, как на именинах…
А «союз писателей» наш в это время пополнялся…
По совету Володи Шубина я обошел все школы города, поговорил с учителями литературы, выясняя, кто из старшеклассников хорошо пишет сочинения. Никаких результатов это не принесло, кроме того, что у нас появилась Соня Чернова. Это была девушка шестнадцати или семнадцати лет, десятиклассница; она носила очки в тонкой оправе, из-за стекол которых смотрели улыбчивые, разговорчивые глаза. Соня молча садилась в уголок на табуретку и всегда была озабочена тем, чтоб короткая юбка закрывала полные колени — так и стерегла руками туго натянутый подол, при этом поглядывала на всех с невинной улыбкой.
В резиновых сапогах, заляпанных грязью, встрепанный и разгоряченный — таким появился на очередном заседании Слава Белюстин, работавший то ли агрономом, то ли мелиоратором. Он был некрасив лицом и нескладен фигурой, но что за мягкий, ласковый свет излучали его глаза! И что за голос у него был — тоже мягкий и доверительно душевный! А еще и улыбка-добрая, наивная, бесхитростная.
Неукротимое жизнелюбие, восхищение жизнью ключом било в Славе Белюстине, словно невидимые часы, отсчитывавшие его жизненное время, убыстрили свой ход в два-три раза, а сам он, сознавая, что вот-вот оно кончится, иссякнет, спешил радоваться, жить. Слава всегда был воодушевлен, восторженно шутил и смеялся, тормошил всех; здороваясь с ним, я чувствовал, что он готов обнять меня, как после долгой разлуки, хотя мы с ним нигде раньше не встречались.
Голос его явственно слышится по сю пору…
Рядом с Белюстиным — а вернее, как бы за его плечом — всегда находился Боря Озеров, молчаливый, застенчивый паренек. А приехали друзья-приятели из поселка, что километрах в пятидесяти от нашего города, но это тоже наш район. Они были разного возраста — Белюстин, по крайней мере, лет на семь-восемь старше, — а дружили как-то очень по-юношески: пришли вместе, сели рядом, а выступал только Слава, предварительно пошептавшись с Борей, потому говорил как бы от имени обоих. Стихи их были по-братски похожи, а кто кому подражал, не понять.
«Ручеек к ручью бежит под горку: им вдвоем повеселей бежать! Трактора речей скороговорку по утрам ведут у гаража…»
«Нынче все в преддверии цветенья, и с дороги, не передохнув, жаворонки неумолчным пеньем снова славят звонкую весну…»
«Знакомый лес, насквозь пропахший летом, листвой как прошлым для меня шуршит. И каждой ветки всплеск — по всем приметам — похож на теплый всплеск моей души…»
«Спустился сумрак над ложбинами, между долами, в перелесках; и ветер, как река равнинная, течет без шелеста и плеска…»
Это стихи двух авторов, но будто одного. И который из отрывков принадлежит Славе, а который Боре, не знаю. Любой из них мог бы создать каждое из этих творений или все четыре.
Полное отсутствие гражданственности в стихах, как ее понимал Белоусов, объединяло Славу Белюстина и Борю Озерова. Они двое с одной стороны и Белоусов с другой никак не могли сойтись во мнениях, что считать гражданственностью, ибо Слава и Боря были уверены, что стихи о весенних ручьях и о полевых цветах есть не что иное, как выражение горячей любви к Родине; а что же это, как не патриотизм, то есть гражданственность чистой воды? Таковые доводы обычно самым пылким образом и очень радостно приводил Слава, а Боря поддерживал, хоть не столь пылко, но твердо. Им солидарно улыбалась Соня, я тоже высказывался в том же духе, считая в душе рассказ свой о грибном утре гражданственным, и чувствовал возрастающее дружелюбие Белюстина.
Белоусов притеснял нас цитатами из Маяковского и Некрасова: вот, мол, что такое поэт-гражданин, и вот что должно его волновать, а не цветочки-лепесточки или… «речка, дачка, водь и гладь, сама садик я садила, сама буду поливать».
Иван Коровкин никак не мог определить свою позицию и поддакивал то Белоусову, то нам. Частушечник Лавочкин на слово «гражданственность» только испуганно моргал глазами, а Серафима Сергеевна нервно сжимала в руках свою рукопись, словно боялась, что та вырвется и улетит, как птица.
Что касается Володи Шубина, то он вел себя непонятно — хоть и присутствовал на каждом собрании, но в то же время как бы и отсутствовал: сидел задумчивый и не вступал в спор. Он сказал мне однажды, что-де создал эту организацию и теперь может отступить, она будет работать и без него, а ему надо-де подумать о следующем этапе. Что за этим, он не пояснил, но дискуссии на наших собраниях явно не удовлетворяли его.
Распри насчет того, как понимать гражданственность, пресеклись сами собой с появлением Валентина Старкова. Это был недавний выпускник строительного института, работавший мастером на сооружении большого промышленного объекта неподалеку от нашего города. Валентин появился как бы случайно, мимоходом, да, наверно, так оно и было. На нас он посматривал свысока, хотя вроде бы и дружелюбно, прочел стихи: «Тряхнул Иван-царевич чубом и на одно колено встал, и вот оно, явилось чудо, соединяется металл!»
— Как прекрасно! — тотчас восхитился Слава Белюстин, сияя всем лицом.
Кто сказал, что Белюстин был некрасив? Я это сказал? Неправда, человек с такими сияющими глазами не мог быть некрасивым.
— Вот вам гражданственность! — восхитился и Павел Иванович. — Электросварщик, поймавший жар-птицу, — это вам не «ручеек к ручью бежит под горку», «церквушка как свечка, крутой бережок».
Стихотворение Старкова отложили сразу же в заветную папочку, он снисходительно улыбнулся и ушел.
— Это настоящий поэт! — заявил радостно Белюстин. — У него такая энергия в стихах — ого! А мы все ничего не стоим…
— А я не согласна, — обиделась Серафима Сергеевна. — Только наши потомки смогут определить, кто из нас поэт, а кто нет.
— Садиться за чистый лист бумаги надо с убеждением, что ты Лев Толстой или Пушкин, — неожиданно поддержал ее Шубин. — Только тогда может получиться, что-нибудь достойное внимания.
— Зачем же так! — тотчас возразил Павел Иванович. — У нас самодеятельный кружок…
— Нет! — довольно резко прервал его Шубин. — Все что угодно, только не кружок самодеятельности! Это было бы стыдно для нас, недостойно.
— Но я не понимаю, что тут стыдного! — Белоусов обвел всех выразительным взглядом. — Скромность, по-моему, всегда украшала, а излишние амбиции и самохвальство — наоборот.
Он был уверен в своей правоте и желал лишний раз утвердить свое руководящее положение в личном единоборстве с Шубиным. Случай казался ему подходящим.
— Ведь есть певцы, которые занимаются в самодеятельности; они не претендуют на то, чтоб выступать в Большом театре, довольствуются обыкновенным клубом, даже сельским, и находят в этом духовное удовлетворение.
— А мы претендуем, — сказал Володя. — Литература не терпит самодеятельности, она требует полной самоотдачи и профессионализма.
— Так то литература! А мы сидим в редакции районной газеты, у нас кружок…
— Я еще раз скажу, что мы собираемся здесь не ради праздного препровождения времени, а ради служения высокому искусству.
Признаться, мы были несколько смущены «высоким искусством» применительно к нам, но в то же время это нам и польстило.
— У нас не посиделки! — говорил Шубин. — Давайте относиться к нашим собраниям, к нашему творчеству очень серьезно, с трепетом душевным, отдавая этому делу все свои силы.
— Не надо отрываться от земли, — твердил свое Белоусов. — Где уж нам гоняться за журавлями в небе! Нам бы маленькую синичку в руки. А если вы, Владимир Васильевич, считаете, что, написав рассказик «Вражья Сила», стали деятелем литературы…
— Еще не стал, но хочу им стать! И так каждый из нас. Иначе просто неинтересно.
Шубин посмотрел на меня, призывая подтвердить это, на Славу Белюстина, на Соню… Но никто из нас не решился заявить что-нибудь в том же смысле, каждый отвел глаза, и только Иван Коровкин пробормотал:
— Ежлиф, конечно, взялся за гуж…
Белоусов посмеивался:
— Но чтоб заявлять, я-де «хочу стать», надо иметь что-то… Иначе все это пустые слова, то есть болтовня. Рассказик получился неплохой, но всего лишь рассказик! На основании его делать такие широковещательные заявления… не знаю, не знаю.
— А почему вы решили, что у меня нет ничего другого? — осведомился Володя Шубин спокойно, хотя заметно было, что он уязвлен и его немного заносит. — Я, между прочим, пишу роман.
Вот тут оглянулись все: не шутит ли?
— Так почитайте! — весело предложил Белоусов. — Удостойте нас, так сказать.
Рукопись «романа» была сложена вчетверо, будто для того, чтоб быть посланной куда-то, в обыкновенном конверте, как письмо. Шубин разгладил ее на столе и, почему-то хмурясь, стал читать.
«Над Прокшиным полем, затмив полуденное солнце, встали живыми колоннами огненные столбы; неверный оранжевый отсвет лег на траву, на деревья, и в разверстом небе, среди пурпурных облаков возник некто в сияющих одеждах, с глазами, блистающими нестерпимым огнем, и голос, подобный шуму вод многих, всколыхнул небо и землю:
— Иди!.. Будь во всем как они, но скажи им: человечество в разброде и многомыслии выходит из пределов разума. Напиши для них единственно необходимыми словами. Пусть осознают они, что гнев мой близится. Ты знаешь, что было и что будет. Помоги им спастись…
Коленопреклоненный человек посреди Прокшина поля слушал, склонив голову и положив правую руку ладонью на грудь, с закрытыми глазами — ибо немыслимо было вынести сияние света средь облак, — слушал всем своим существом. И когда в последний раз содрогнулось небо и поднялась благословляющая рука, он произнес:
— Я повинуюсь, Господи.
Он произнес это тихо, но трепет пробежал по листве и травам, и вздрогнули огненные столбы, подпиравшие небо.
Человек посреди Прокшина поля распростерся ниц и долго лежал, как бездыханный. Померкшее было солнце черным диском возникло на небосклоне, но вот закрылось разверстое небо, исчезли огненные столбы, и солнце засияло по-прежнему.
По-прежнему щебетали птицы, и ветром наносило сенной аромат — все как полчаса или час назад, только на краю Прокшина поля выломился из-под камня родник и, зажурчав, побежал в низину к ручью…
Горушка Склянников совсем изныл от жары. Солнце пекло. Ветер, залетавший в кабину самосвала, был душным и приносил густые клубы белой пыли, которая, осев на потных руках, превращалась в патину почти черного цвета.
До обеденного времени еще добрых две ездки, и Горушка не чаял дожить. За лесом над Прокшиным полем прогромыхал гром, но не видать было с той стороны ни единого облака, только белая мгла затянула небо. «Дождичка бы!» — Горушка облизнул пересохшие губы. Над Прокшиным полем прогромыхало снова невнятно и пространно. «Может, нанесет», — утешая самого себя, подумал он.
Возле ручья притормозил, и тяжелое облако пыли снова ворвалось в кабину. Горушка выматерился и вылез из кабины, обозленно отмахиваясь от пыли, спустился к мосточку Вода в ручье была с коричневым оттенком и пахла прелой листвой Горушка, надсадисто кряхтя, словно дрова колол, плескал себе в лицо, потом с жадностью напился.
Вернулся к самосвалу — зеленая трава, наваленная в кузове, была седа от пыли. Горушка закурил и нарисовал ногтем на запыленной дверце кабины черта с рогами — как раз на красной надписи «Колхоз «Свободный труд» Надпись эта сделана по распоряжению нового секретаря парторганизации Закамычкина — он сказал, что таким образом можно воспитать колхозный патриотизм. Черт оказался слегка похожим на хитроумного секретаря: такой же мордастый. Горушка ухмыльнулся, влез в кабину и врубил сразу вторую скорость. Самосвал, натужно урча, взобрался на взлобок и покатил, не давая пыльному шлейфу обогнать себя.
На обочине, прямо на пыльной траве сидел человек довольно странного вида. Он был худощав и длиннолиц, при редкой бороде, с прямыми до плеч волосами, молодой еще — лет этак тридцати с небольшим. На незнакомце была потертая курточка и драные штаны.
Горушка резко тормознул, распахнул дверцу:
— Эй, друг! Садись, подвезу!
Длинноволосый поднял на него остраненный взгляд и не ответил.
— Поедем! — повторил удивленный Горушка.
Незнакомец встал, поднял с травы деревянный ящик с ремнем, повесил на плечо и довольно неуверенно приблизился к самосвалу.
— Садись, садись.
Незнакомец влез, и Горушка, притискивая его к сиденью, захлопнул за ним дверцу, подумав при этом: «Где-то я его видел… Вроде знакомый».
— Куда правишь? — по-свойски спросил словоохотливый Горушка.
Тот ответил недоуменным взглядом. Может быть, сам не знал?
— А откуда?
В ответ — пожатие плечами.
«Однако с ним не разговоришься, — подумал Горушка, не столько на дорогу глядя, сколько бесцеремонно разглядывая попутчика. — Наверно, художник… или охотник за иконами? Барыга какой-нибудь… Где я его видел?»
— В церкви бывал? — внятно спросил его попутчик, будто отвечая на молчаливый вопрос, где, мол, видел…»
— Хочу сразу же предупредить, — сказал автор, закончив чтение, — что это всего лишь один из вариантов начала моего романа. Я подчеркиваю: просто один из вариантов. Есть и другие, я мог бы их прочитать, но не захватил с собой. И этот-то случайно взял, не рассчитывая…
— А о чем роман? — спросил Белоусов настороженно. — Какова его тема?
— Не знаю… О жизни!
— О какой именно жизни?
— Окружающей нас.
— Слишком общо и неопределенно, — вслух размышлял Белоусов. — Но вот прежде всего мой вам совет: замените фамилию секретаря парткома на другую.
— А чем эта плоха?
— Подумайте сами. Закамычкин… Пусть это будет шофер — как его? Горушка? Пусть Горушка и будет Закамычкин, а не секретарь парткома.
— Но почему?!
— Не понимаете? Легкомысленная фамилия, не для партийного секретаря.
Автор молча посмотрел на него и не ответил.
— Ну, хорошо. А какую проблему вы решили поднять в своем романе?
— Разве обязательно полагается быть проблеме? — спросил я, сознавая, что Володя Шубин нуждается сейчас в поддержке.
— А как же! — весело отозвался Павел Иванович. — Возьмите Толстого, Достоевского… В «Воскресении» — одна, а в «Братьях Карамазовых» — совсем другая. Так что же вы хотите сказать своим романом, Владимир Васильевич?
— Создавать литературное произведение — это все равно что вести научный поиск, исследование, — объяснил ему мой друг-романист. — Что найдешь — кто знает? Результат может быть и отрицательным, то есть не найдешь то, что искал. Но и таковой итог — на пользу.
— Ну-у, это, извините меня, чепуха, — заявил Белоусов уверенно. — Хочу писать, но не знаю о чем и не знаю зачем… Несерьезно!
— Но, увы, дело обстоит именно так, — Шубин развел руками. — Меня волнует все это, вот я и пишу.
— Но что именно?
— То, что вижу вокруг. Я сажусь писать не потому, что знаю больше вас и хочу что-то вам объяснить; напротив, ничего не понимаю, только хочу понять, разобраться… Мой роман — исследование жизни для меня самого. Думаю, что и Толстой так же думал, и Достоевский.
Белоусов меленько засмеялся, опять протянул:
— Ну-у, Володя, это детский лепет, и только! Не ожидал. Я всегда считал вас умным человеком, а тут… Ваши намеки на второе пришествие Христа, мягко говоря, несостоятельны. Библейские мотивы идеологически неуместны, дорогой мой! Заведомо известно, что это не может быть опубликовано.
— Я не думал о публикации. Сначала надо написать, а потом уже соображать насчет опубликования.
— Вы ставите телегу впереди лошади. Неужели не ясно, что вас обвинят в религиозной пропаганде — это, знаете ли, запрещено!
— Да ведь это всего лишь литературный прием! — вступилась вдруг Соня Чернова с неожиданной горячностью. — При чем тут религия?
— Да прием-то прием, но во имя чего! Я уж оставляю в стороне намеки на пришествие мессии. Вот он спустился к нам, грешным, в маленький волжский городок… Он, видите ли, сын божий и послан к нам, а мы тут заблудшие, погрязшие во грехах…
Белоусов говорил, не переставая посмеиваться; он испытывал несказанное удовольствие. Улыбались и Слава с Борей, — да может быть, и я тоже.
С собрания, помню, мы ушли втроем: Соне было с нами немного по пути.
— Мне очень понравилось, — сказала она, волнуясь. — Неужели это вы написали, Володя? — Еще больше смутилась и повторила: — Мне очень понравилось. Иду вот, а с ума не идет: кто такой этот человек? Что же будет дальше?
— Этот пришелец пойдет по городам и весям, — предположил я. — Для начала потолкует с Горушкой насчет смысла жизни, потом встретится с Закамычкиным в идеологическом споре… В церковь он зайдет, Володя? С попом побеседовать.
— Тут много возможностей, — кратко отозвался он.
— Вы настоящий писатель, — сказала Соня.
— Осторожно! — предостерег я ее. — Ты же этак, чего доброго, влюбишься в моего друга.
— Что же тут плохого? — наивно и дерзко спросила она.
— Мне этого не хотелось бы, — отвечал Володя очень серьезно.
— Почему? — живо спросила Соня.
— Флобер сказал, что успех у женщин — свидетельство посредственности натуры. А мне хочется считать себя талантливым.
Она, кажется, обиделась. Или просто озадачена была?
— Сегодня читал о космической механике, — размышляя о своем, сказал Володя без всякой связи с только что происшедшим разговором. — Поразило меня: оказывается, планеты иногда отрываются от своего солнца и уходят в зону притяжения другого, но прежде, чем оторваться, некоторое время колеблются. Колеблются, понимаете? Прелестный сюжет?
Я посмотрел на него вопросительно: понимать ли это как намек или как интересную информацию, и только?
— И вот еще что, — продолжал он. — Звезды, которые мы привыкли видеть на небе, находятся в настоящее время не на этих местах. То есть, понимаете, пока свет от звезды дойдет до нас, за миллионы световых лет сама звезда уже переместится на другое место. Таким образом, мы видим ложную картину звездного мира. Ложную картину, — повторил он. — И думается мне, что в человеческом обществе те же законы: у каждого из нас ложное представление об окружающем. Меня это сильно озадачивает, даже сокрушает: как же приблизиться к истинному?
— Ложное восприятие окружающего — значит, и наше представление друг о друге тоже? — уточнил я. — Например, мое и Сонино о тебе?
— Увы и ах, старик, — развел руками Володя. — И сокрушительность задачи в том и состоит, что одолеть заблуждения почти невозможно. Докопаться до сути — в друзьях и врагах, в родных и знакомых, в живых и мертвых — боже мой, как тут не отчаяться!
Озадачил он нас тогда.
Сочинение о Горушке Склянникове, надо признать, глубоко поразило меня. То есть не столько само оно, сколько тот факт, что вот живой человек, мой друг, с которым я встречаюсь ежедневно, пишет роман. И как знать, возможно его рукопись станет книгой. Книгой! Написанной почти у меня на глазах — это невероятно, однако же возможно.
Мое самолюбие пробудилось с новой силой. И я не долго думая тоже решил написать нечто значительное. Во всяком случае, большое произведение, достойное хотя бы величиной своей внушить уважение.
А о чем же?
«Начиная драку, не думай о ее конце, — пошучивал Володя Шубин. — Главное — начать!»
Лихорадочные поиски сюжета принесли свои плоды.
В своем увлечении античной литературой, историей античного мира я помнил: в то же самое время жили люди и здесь, на земле, где сам ныне живу. А что тут было, скажем, в первом веке нашей эры? Кто тут жил и как? Похоже на нас или непохоже?
Любопытство заставляло меня вглядываться в туман давно ушедшего времени. Я сел писать что-то вроде робинзонады — историю двух молодых людей, ставших мужем и женой и ушедших из родного племени в необжитые, дикие места… вот, к примеру, сюда, на речку Панковку.
«В последний раз они угадали человеческое жилье впереди неделю назад, то есть увидели столб дыма — там выжигали лес, вздирали новую деревню; а уж потом услышали голоса. Язык этих людей был им знаком — они странно растягивали окончания слов и коверкали строй речи.
Этим двоим было чего бояться, то есть не прямой опасности, но они не хотели оставлять позади себя молву, по которой их могли бы найти те, от кого они уходили; потому обошли стороной уже обжитое место; и теперь вот уже много дней ни троп, ни следов, оставленных человеком, им не попадалось… Чем дальше, тем больше это радовало обоих: все говорило о том, что они вступили в край, о котором слышали от старших; тут люди не живут по той лишь причине, что не успели овладеть этой землей, этими лесами, реками, родниками. Тут даже звери и птицы не привычны к человеческому присутствию. Правда, говорили, что зима здесь суровая и длинная, ну да что толковать, если наступило теплое лето!
Двое путников, он и она, шли, стараясь держать направление таким образом, чтоб солнце по утрам вставало у них со стороны сильной руки и чуть впереди, а к полудню уходило бы им за спины, и тогда тень каждого из них указывала дорогу. Он говорил, что можно и не держаться полуденной тени, можно забирать и вправо, только никак не влево, ибо этак угодишь в край озер или даже к морю, а там многолюдно, значит, там свои законы и обычаи, которым надо покоряться, свои боги, которым надо поклоняться и приносить жертвы, свои вожди, которые потребуют послушания, могут даже их разлучить. Он не хотел, чтобы кто-то стеснял его волю, и она была с ним в том совершенно согласна. В сторону от моря, в дикий край, в нехоженые земли!
Он много знал, много видел, ходил в походы, потому она относилась к нему почтительно. Одно только поднимало ее, выравнивая с ним, — его любовь.
Он был кряжистый мужчина, по-медвежьи увалистый, с большой головой, взгляд широко расставленных глаз мог бы показаться неприветливым, волчьим, но уж больно они были сини, оттого и доверчивы. Румянец выдавал юность ее возлюбленного, а между тем жизненные испытания уже оставили на нем свои неизгладимые следы: нос расшиблен палицей, сплюснут, обезображен, левое ухо разорвано, так что мочка его висит полновесной ягодой, на левой руке нет самого малого пальца… Но это все прошлые раны. Свежая и самая страшная была на плече: от рубящего удара, — она трудно заживала, гноилась. Впрочем, он не обращал на нее внимания, просто прикладывал время от времени жеваный лист целебной травы.
Она, его спутница, жена, возлюбленная, была моложе его лет на восемь. Не высока ростом, на крепких ногах, круглолица и в чем-то удивительно похожа на него, как сестра. Но не сестра, нет.
Она была стремительна в движениях, и он всегда с некоторым удивлением отмечал ту быстроту, с которой она отзывалась на все: вдруг хрустнет ветка в лесу или скользнет вниз еловая шишка, шелестя по хвое, обламывая тонкие сучочки, и глухо стукнет по земле. И женщина, его подруга, мгновенно повернет голову, насторожится или заинтересуется почти одновременно с непривычным, неожиданным звуком, обернется готовая к движению, к действию всем своим крупным и ловким телом, смотрит в ту сторону, откуда послышался этот звук, зоркими глазами рыси.
Он часто замечал: что бы ни происходило неожиданное, даже такое, что угрожало ее жизни — ринется ли вепрь на нее, послышится ли рядом медвежий рык, — она никогда в испуге не отпрядывала назад или в сторону, всегда первое движение ее было навстречу опасности, движение короткое, злое, движение хищника. Но при всем этом она была мягка в повадках, застенчива и своеобразно робка — это и было то, за что он ее любил.
Он всегда любовался, как она входила в воду, если они вдвоем купались. Даже где-нибудь в незнакомом месте она не станет пробовать воду босою ногою, а ринется вдруг разом, разрывая кусты, распахивая воду, и поплывет, сильно взмахивая руками, оглядываясь на него смеющимся щекастым лицом, отбрасывая движением головы космы волос, падающие ей на лицо…»
Речка Панковка расцвела: берега покрылись травкой нежной, будто цыплячий пух; вербочки да брединки, склонявшиеся к воде, тоже опушились, а вода уже отстоялась после половодья, и на песчаных отмелях можно было рассмотреть, как выскакивают молодые рыбешки погреться на солнышке. Я на ночь воровато забрасывал под куст кое-как сделанный перемет длиной метра три и утром неизменно вытаскивал ровно столько окуньков, сколько крючков, — десяток; если их в луковый суп с крупкой — и навар, и аромат.
Весь наш городок в эту пору расцветал. Какие ветлы да тополя тут и там! Какие роскошные заросли крапивы да лопухов на свалках да пустырях!.. Даже изгороди, казалось, цвели! А сколько птичьего свиста, щебета в огородах! Сколько пчел, и шмелей, и комаров там пело! И собаки брехали вполне благодушно… Вот только грязь была непролазная на улицах; всякий дождик множил не успевавшие подсыхать лужи, которые временами объединялись в озера.
В один из ясных майских дней к дому, в котором мы жили, подъехал на телеге мрачного вида старик. Лошадка у него запряжена была смирная, понурая, и сзади телеги привязана такая же смирная и печальная корова. Остановившись, старик стал распрягать лошадь. Вышла тетя Маруся, они о чем-то переговорили, он имел при этом все тот же мрачный вид, и стали снимать с телеги какие-то узлы. Корову, укоризненно на нас с Таней посматривавшую, провели к сараю, туда же последовала и лошадка.
— Хозяин явился, — сказала нам тетя Маруся; она была смущена.
Туман рассеяли соседи: Маруся-Матроска, оказывается, вышла замуж. Да, за этого старика из деревни, который с осени сватался к ней.
С этого дня быт наш в тети Марусином доме изменился: по утрам корову выгоняли в стадо; откуда-то появилась кудлатая собака и стала сторожить наш дом; в сарае закудахтали куры, и просыпались мы теперь под петушиное пенье. Если раньше хозяйка удалялась на весь день и нас никто не беспокоил, то теперь старик ходил вокруг дома, стучал топором, лазил в подпол и на чердак, выводил из сарая лошадь, запрягал в телегу, куда-то уезжал, потом возвращался, разгружал бросовые вещи: дровишки, ветошь, закоптелые кирпичи…
На нас, квартирантов, он поглядывал неприветливо, иногда что-то бурчал. После очередного трубного бурчания тетя Маруся сказала нам, что-де вот выделила она квартирантам участок огорода, а хозяин возражает, так что извините, мол…
Таня расстроилась: хотелось ей покопаться в земле. Но еще больше нас огорчило то, что новый хозяин собирался взяться за ремонт дома, то есть подводить фундамент, менять оконные колоды… и как бы не пришлось квартирантам искать себе другое жилье.
Но главная наша забота — Женечка… Таня уже вышла, на работу, и Женечку просто не на кого было оставлять. Кое-как уговорили соседскую старушку, временно она согласилась. Я же, как только наступила весна, поставил себе целью побывать в каждом сельском клубе, в каждой библиотеке, а передвигаться приходилось в основном пешком. Я уходил рано утром и возвращался уже вечером.
Что я мог сделать? Какую практическую помощь оказать учреждениям культуры? Являлся в какое-нибудь село, разыскивал работников культуры, выслушивал их жалобы: помещения не ремонтируются, зимой не отапливаются, фильмы привозят не регулярно, книги поступают скудно. Да и кому смотреть фильмы в деревне, кому читать книги! С кем работать библиотекарям да заведующим клубами? Молодежи нет, старушки охотнее шли в церковь. О каких тут читательских конференциях или концертах художественной самодеятельности могла идти речь!
В сельсоветах и правлениях колхозов я беседовал с руководящими товарищами, заходил на фермы к дояркам и в мастерские к механизаторам… Вот так от деревни к деревне.
Однажды Пыжов сказал, что поедем вместе с Мишаковым в дальний поселок — там состоится заседание исполкома по культуре. Поехали в райкомовской «Волге»: Мишаков на переднем сиденье, мы с Пыжовым — на заднем. Они разговаривали меж собой, меня не замечали. Когда отъехали километров этак пятнадцать, Мишаков вдруг обернулся ко мне и спросил:
— А ты, инспектор, план мероприятий прихватил с собой?
Он с таким же успехом мог спросить про годовой отчет. Откуда было знать, что бумага эта понадобится!
— Мне ничего не сказали про план, — сказал я.
Мишаков некоторое время тяжело смотрел на меня.
— А зачем ты нам нужен без плана? Останови, — приказал он шоферу. — Тот притормозил. — Вылезай, — приказал мне Мишаков. — Топай назад пешком.
Пыжов осклабился в улыбке, я безмолвно вылез. Дверца машины оскорбительно захлопнулась, и «Волга» мягко отъехала от меня. Все произошло так быстро, что я лишь ошеломленно смотрел ей вслед.
Меня вышвырнули! Мне показалось даже, что, отъезжая, они там смеялись громко. Я мог легко представить себе торжество и ликование Пыжова…
Но день был теплый, весенний; солнце сияло, жаворонки пели… Я стоял посреди поля. Ветерок веял…
— Нет худа без добра, — пробормотал я и «потопал» назад.
Хоть и подбадривал себя, хоть и утешал, но на душе было нехорошо.
— Старик! — услышал я этак полчаса спустя, а донеслось откуда-то издалека, словно бы даже с неба. — Эгей! Старик!
Так мог меня звать только один человек на свете. И верно: Володя Шубин шел наискось через поле с прошлогодней стерней. Даже издали было видно, что улыбается. Подошел, протянул пухлую руку поздороваться:
— Старик, ты чешешь так, словно там на горизонте маленькое окошечко, откуда тебе должны выдать крупную сумму. Но окошечко должно вот-вот закрыться на обед или на переучет.
Оказалось, нам немного по пути, но прежде, чем двинуться дальше, мы сели на пригорочке отдохнуть.
— Я, старик, как ты догадываешься, добываю материал для родной газеты, а ее насытить — все равно что ферму на сто голов крупного рогатого скота прокормить: успевай только поворачиваться! А ты что тут делаешь?
Я не смог рассказать чистосердечно, что вот меня только что вышвырнули из служебной автомашины. Стыдно было. Представил дело так, что просто-напросто по своей воле и охоте инспектирую сельские клубы и библиотеки, то есть исполняю свои прямые обязанности.
— Нельзя не отметить, — сказал на это Шубин, — что мы оба заняты благородным делом: ушли в народ, подобно разночинцам прошлого века. Ты сеешь разумное, доброе, вечное, а я запечатлеваю в газете героические будни. Потомки нас не забудут.
Сделавши такое заключение, Володя оглянулся на высокое солнце, расстегнул еще одну пуговицу на груди.
— Спроси меня, старик, где я ночевал нынешней ночью.
— У доярки какой-нибудь?
— Напрасно ты так, я принципиальный противник распутства и убежденный сторонник честной добропорядочной семьи… Так вот, я веду восхитительный образ жизни, почти бродячий. Вчера в некоей деревне, представь себе, забрался в чей-то сарай с прошлогодним сеном, вырыл нору и устроился на ночлег; над моей головой в крыше прореха и в ней Сириус — яростная звезда. Мне было так хорошо! Коростель скрипел всю ночь. Нынче утром проснулся, из сарая вышел, гляжу: река в пару, и пар этот нежно-нежно розовеет от зари. Как хорошо, старик! Какая прекрасная штука — жизнь!
Тут его комар укусил, Володя прихлопнул комара и философски заметил:
— Ну вот… а мог бы жить!
Мне хотелось поговорить с ним о своей робинзонаде, которую я писал, потому спросил, подводя разговор:
— Ну как твой роман? Про Горушку Склянникова.
— Роман, старик, всегда со мной.
— Ты носишь рукопись в голенище сапога, как Иван Коровкин?
— Сапог нет.
Он добыл из кармана и стал расправлять свои листки — боже мой, в каком они были состоянии! Во-первых, мятые. Во-вторых, испачканы зеленью и дорожной грязью. В-третьих, исчерканы вдоль и поперек карандашом, тупо заточенным. На каждой странице с правой стороны был, по-видимому, сначала написан первый вариант, потом автор его правил, с большим нажимом зачеркивая одно и вписывая между строками другое, вынося поправки на поля, и здесь же, на полях, были вставки, от которых к первоначальному тексту туда и сюда тянулись «вожжи» со стрелочками на концах: в какое именно место следует вставить. «Вожжи» переплетались, текст налезал на текст, написанное вкривь пересекало написанное вкось…
— Романы не пишутся на коленке, — заметил я. — А такой скверный почерк выдает в тебе темперамент рассказчика, а не романиста.
— А вот это ты напрасно, старик! — живо возразил Шубин. — Ручаюсь тебе: эти страницы будут потом выставлены в моем музее и дадут повод посетителям порассуждать о моей гениальности.
Он любовно сложил листочки и спрятал. А вместо них вытащил пухлый блокнот, тоже весь исписанный.
— Я хожу по деревням и всех расспрашиваю, старик. И что ни услышу — записываю.
— Зачем?
— Не знаю. Меня все это ужасно волнует, ужасно занимает. Рассказывают и смешное, и трогательное, и страшное. И самое заветное. Это жизнь, старик. Вот послушай, что мне рассказал Иван Коровкин — я гостил у него в селе Посошок.
Володя полистал свой блокнот, нашел нужную страницу, уселся поудобнее, заранее улыбаясь предстоящему удовольствию.
— Значит, так… «Как война-то началась, было мне семнадцать. Ну, в армию не взяли, а вот траншеи копать… Завезли куда-то под Тулу, на поезде ехали, потом пешком шли долго… Ну, неделю отработал, на второй бомбежки начались. Как вдарило совсем рядом — веришь? — словно в портки бомба попала… и в беспамятстве я. Оклемался — лежу в каком-то сарае, опять бомбежка, то и се… Лежу пластом, ничем не владею. Однако вывезли меня. В больницах-то чего разлеживаться — время военное! — поехал домой контуженой, аж рот покривило на сторону. Косноязычу, печенку отшибло — тошнит, голова кружится, еще кой-чего отшибло. Ну, приехал домой — хожу дурачок дурачком… И так всю зиму. А там весна. Маленько уж оклемался, кашу во рту не держу, разговариваю вроде, — можно понять. В армию не берут: ногу приволакиваю. И нанялся я в пастухи. Ну, нанялся и пасу с соседкиным мальчишкой. А у нас молоковозкой Дашка Пряхина была. Ох и баба, я тебе скажу! Мужа-то убили, молодая еще, поиграла бы, а не с кем. Фляги эти с молоком ворочает хоть бы что. А тут я. Ну, бывало, приедет на полдни, мальчишку ушлет и задирает меня. И я поиграть-то что ж… молодой парень… А только что сядем, бывало, рядом, она со мной и так и сяк, а я — ну никак! Контуженой. Дак до слез обидно, Васильич! Ну, она не дразнилась, хоть и смеялась. Начнет, бывало, жалеть: да кудрявый ты мой! да как же это… И вот, веришь ли, до того укатаемся на луговине, а — ну никак! Уж я останусь один, зло возьмет — оторвал бы напрочь! что ж ты, мол, со мной делаешь! ведь этак я пропащий совсем! как мне и на свете-то жить!.. Но Дашка эта — век буду помнить добро — уж она столько со мной маялась-мучилась, да ласковая такая… Опосля замуж выходила в дальнюю деревню, дак плакала обо мне… А я тогда словно бы оттаивать стал. Однова, гляжу, вроде как и встрепенулся… ага. Зашевелился! Я ему: да родимой ты мой! кормилец… да что я без тебя! и не человек вовсе… Вот так, парень. Смеху тут никакого нет, говорю как человеку. Я это, значит, поскорее к ней: так, мол, и так, пошли в сенной сарай. Ну и сам понимаешь… А потом женился — ребятишки пошли как с конвейера. Незнамо как остановить! Штука за штукой, все головастеньки, все в меня, как грибочки… Стало столько, что иной раз спрашиваю у бабы: слышь-ко, мол, скоко у нас их, семеро или восьмеро? Пересчитаем давай…»
Володя читал все это с интонациями Коровкина, очень похоже.
— Не напечатают, — сказал я, отсмеявшись.
— Старик, но это так по-человечески, так трогательно! И за этим правда жизни! Такое никогда не выдумаешь, хоть тресни. «Родимой ты мой, кормилец…» Старик, тут нет ничего плохого.
— Да меня-то ты убедишь, но как убедишь редактора журнала или издательства?
— Но ты пропустил бы, старик?
— Я пропустил бы, но меня сразу сняли бы с должности. И следующий уж не пропустит.
— Жалко… — сокрушался Володя. — У меня уже столько блокнотов накопилось! Столько всяческих житейских историй! И множество очень ценной информации. Я впервые понял, представь, что такое натуральное крестьянское хозяйство. Они в деревне умели выделывать кожу, шить обувь, прясть и ткать… Деревенский житель мог совершенно обходиться без города! Я теперь понимаю, почему так долго длилась история крестьянства. Ты порасспрашивай о крестьянских ремеслах — тебе пригодится для робинзонады. — Кстати, чем сейчас занимаются твои робинзоны?
— Плетут из корней еловых корзинки, лотки.
— Это как — из корней?
— А выдирают тонкие корешки из земли — они же длинные, гибкие и очень прочные, из них очень удобно плести. Даже ложе свое супружеское сплели.
— Имей в виду: у них должны появиться дети, а они очень осложняют жизнь.
— Маленький робинзончик появится зимой. Пока что его будущие родители заготавливают из сухостоя дрова, чернику сушат, клюкву засыпают в кадки, грибы собирают и тоже сушат, орехов очень много в лесу…
— Грибы погниют зимой! Равно как и вяленая рыба. Или мыши их съедят.
— Наши пращуры были не глупее нас с тобой. У них все предусмотрено: запасы свои они подвешивают в корзинах — сухо и мышам не добраться.
— Все равно их ждет очень тяжелая зима. Соль у них есть?
— Соли мало.
— Вот это плохо. Они могли бы засолить рыбы или мясо лося. У них там поблизости нет соляного места? Поищи для них, старик.
— Уже искал… Нету.
— Жалко тебе, что ли?
— Незачем играть в поддавки! Действительность сурова.
— Домашние животные им нужны: лошадка, корова, овцы. Как у тебя насчет этого?
— Не все сразу… Может, им приручить лося? Говорят, у лосих молоко очень питательное.
— Старик, извини, я подскажу: однажды мимо них по реке прошли купеческие корабли, целый караван. А? Пусть твои двое выторгуют у них и соль, и лошадку. Неплохая идея, по-моему. Еще раз извини, я знаю, ты очень ревнив к своему творению.
— Про купцов я уже думал. Они появятся летом.
— Или так: живут они, беды не знают, вдруг по реке, по берегу, рать идет. Доспехи звенят, кони ржут… Рати обычно по рекам ходили, на них ориентировались.
— Пожалуй, это лишнее. У меня там место тихое, войн не предусмотрено.
— А что же будет поддерживать напряжение в сюжете?
— Мои робинзоны борются за выживание. Борьба с обстоятельствами составляет суть и содержание жизни обычных людей. Она достаточно драматична, уверяю тебя.
— Погоди-ка, — Володя привстал, вглядываясь в даль. — Это ведь директорский «газик»! Ну, точно: Завихряев.
Вскочил, замахал рукой и пошел наперерез.
— Николай Нилыч! Стой! Именем закона!
Машина, тянувшая за собой шлейф пыли, притормозила — и белое облако накрыло ее. Слышно было, как хлопнула дверца, и из облака вышел человек в рубахе с закатанными рукавами, с расстегнутым воротником, но при галстуке. Вообще-то его фамилия была Вихорев. Не исключено, что вихры у него когда-то имелись, но теперь лысина поблескивала на солнце.
Он чуть склонил голову, глядя навстречу Володе, и сделал нетерпеливый жест рукой: поживей, мол! Но тот не прибавил шагу — да, наверно, и не мог прибавить: с его-то комплекцией!
Я подошел к концу их краткого делового разговора.
— Цифры я записал, — говорил Володя, — значит, имейте в виду, под статьей будет ваша фамилия.
Вихорев хмуро, недовольно смотрел на Володю, но вдруг смягчился, смущенно почесал в затылке:
— Ты хоть покажи, когда напишешь.
— А вы заезжайте завтра во второй половине дня в редакцию, я дам вам гранки.
— Быстро вы свою газету выпекаете!
— Если бы мы делали ее такими же темпами, как вы посевную ведете, у нас выходило бы по номеру в месяц, не более.
— Ладно-ладно, — сказал Вихорев, — садитесь, если по пути, дорогой поговорим.
— Давай, старик, — сказал мне Володя, по-хозяйски распахивая дверцу «газика», и подмигнул. — Доедем до грейдерного большака, а там расстанемся.
Сели, поехали.
— Скажите-ка мне, как будете решать у себя в совхозе проблему невест? А, Николай Нилыч?
— Это ты насчет чего?
— А вот насчет того, что механизаторы у нас молодые, а жениться им не на ком.
— Обойдутся, — сказал тот добродушно. — Жена — не предмет первой необходимости, можно и потерпеть. Верно, Рома?
— Ладно, так и запишем, — сказал мой друг.
— Ты это серьезно? — встревожился Вихорев.
— Так у нас же серьезный разговор!
— Ну и жук ты! — директор покачал головой.
— От жука слышу, Николай Нилыч.
Они поглядывали друг на друга вполне приятельски.
— На эту тему — про невест — мы поговорим особо, с бухты-барахты не пиши, тут дело государственное. — Вихорев хотел дипломатично «уйти в кусты». — Мне подсказывали: можно написать в женскую колонию — пришлют для исправления нравов штук несколько. У меня вон Рома не женат. Ему из простых не надо, а что-нибудь побойчее.
— Не справиться, Николай Нилыч, — отозвался тот скромно.
— Поможем!
Они опять принялись смеяться. Весело ехали.
— Стой! — приказал директор шоферу Роме, обернулся с переднего сиденья к нам. — Ну, вы к своему берегу, а нам к своему. Привет!
Он протянул Володе руку, но тот протестующе замотал головой:
— Николай Нилыч, да неужели вы работника прессы и деятеля культуры отправите дальше пешком? Неужели не довезете вон до того населенного пункта, что на горизонте?
— Не могу, ребята, — серьезно сказал тот, — самому надо в десяти местах быть. Вы уж как-нибудь.
— Пусть шофер хоть до того леса нас подбросит! А вы пока разомнитесь пешочком, он вас догонит.
— Ну ладно. Только быстро. А я пока к тому трактору схожу.
Он распахнул дверцу, а Володя вслед ему удовлетворенно:
— Прессу надо уважать — так еще Бисмарк сказал. А он был железный канцлер Германии и завещал это всем директорам совхозов. Что касается проблемы с невестами, то я все-таки напишу.
— Ну, погоди маленько. Дай подумать!
— Вы готовьте отклик на мою статью: меры, мол, принимаются.
Мы доехали до грейдерного большака и вылезли из машины, простились с Ромой.
— Старик, у меня еще одна идея, — не мог угомониться Шубин. — Она родилась не сегодня, а вызрела, понимаешь, как ягодка на грядке, как заветное яблочко на вершине красивой яблони и подобно самой яркой звезде на вечернем небосклоне. Я подумал: а что, если в нашем городе учредить, организовать, создать клуб творческой интеллигенции? Понимаешь, у нас есть писатели — я имею в виду тебя и себя. — художники, певцы, учительницы, врачи, агрономы… инженеры, мечтатели, изобретатели. И так хочется пообщаться, верно? А что, если собираться всем, как мы, литераторы, собираемся в редакции? Нам выделят помещение, мы будем пить чай, спорить о разных благородных вопросах, слушать рассказы интересных людей… Хотя бы раз в месяц, а?
— Помещения не дадут, сборища не разрешат, потребуют план мероприятий, отчет и прочее, вычеркнут твои предложения, вставят свои — порядок давно известный.
— Ты пессимист. А я уже ходил с этим делом к Полонскому, мы обсудили его в духе дружбы и взаимопонимания.
— Оперативно ты… И что он сказал?
— Старик, я у него прежде всего спросил: почему это в нашем городе нет краеведческого музея? Во всех порядочных городах, даже самых маленьких, полагается быть музею. Человек должен любить свой дом, улицу, деревню, свой город. Мы должны воспитывать людей, культивируя в них чувство родины. А музей — средоточие культуры, истории, памяти людской… без этого немыслимо быть патриотом!
— Уймись, — урезонил я. — Справься сначала с клубом-то творческой интеллигенции.
— Насчет клуба он меня поддержал и обещал всяческое содействие аппарата райкома партии. Только вот, сам понимаешь, начинается период отпусков, а с сентября начнем. Но ведь, старик, у меня генератор идей работает в любую погоду и во всякую пору года. Его не остановишь. А остановишь — что-то там сломается, и я завяну, как самый нежный цветок семейства орхидейных. Я так напористо наступал на Полонского, что мы маленько поспорили, поцапались…
— Он тебя уволит за непочтительность.
— Старик, я писатель, и уволить меня с этой должности никто не правомочен, разве что господь бог.
— Ну, бог-то к тебе благосклонен, я надеюсь?
— Не сомневайся. А что касается Полонского, он сказал: строится жилой дом, в нем нижний этаж займет музей. Я ему возразил: есть же особнячок бывшего капиталиста — самое подходящее помещение для музея! Отремонтировать, отреставрировать.
— А он тебе сказал, что нужен проект, сметная документация, генподрядчик, субподрядчик, рабсила, финансирование…
— Какой ты умный, старик! Тебя можно ставить первым секретарем райкома на место Полонского!
— Ты подскажи ему это.
Мы пожали друг другу руки и пошли в разные стороны: я решил завернуть в один из сельских клубов, Володя — к тракторам на поле.
— А статью мою Молотков отказался печатать! — крикнул Шубин уже издали. — Боится!
— Какую?
— А про ваши сочинения под видом годовых отчетов.
— Чем он это мотивировал?
— Сказал: не лезь в чужую епархию!
— Знакомые слова, — пробормотал я себе, а Володе крикнул: — И что теперь?
— Не в моих правилах отступать! Я послал статью в областную газету — и там заинтересовались! Мы победим, старик!
Мне нравилось бывать на собраниях нашего «союза писателей». Вот что примечательно: чем теснее сжимали житейские обстоятельства, тем больше влекло меня к сочинительству, а оно, в свою очередь, толкало к общению с «литераторами».
С каким нетерпением ждал я заветного дня нашего очередного собрания! Ждал и вздыхал: ох, еще нескоро… еще целая неделя!.. пять дней… уже только три дня… два… завтра!
И вот просыпался однажды поутру с ощущением торжества в груди: сегодня! Заглядывая в зеркало, я старательно хмурился, чтобы не появилась на лице дурацкая улыбка; весь день был рассеян, отрешен от будничного течения наступившего дня и — на работе ли, дома ли — нетерпеливо поглядывал на часы.
Чего я ждал? Сам не знаю. То есть как это «чего»?! Хотелось прочитать что-нибудь свое, услышать суждения, и, конечно, похвальные. Но мое повествование о далеких пращурах читать на этом собрании не имело смысла — оно было так же длинно, как стихотворный роман Серафимы Сергеевны, а помимо того, тематика его никак не могла удовлетворить районную газету, а значит, и не могло быть напечатано. Поэтому я писал маленькие рассказы…
Дорога до редакции неблизкая; хорошо, если погожий день, а то ведь под дождем да по грязи… однако же приходил воодушевленный, жадный до всего, что там ни слышал. А что можно было услышать? Повествование о сугубо положительных людях Серафимы Сергеевны, восторженные гимны птичкам и цветочкам Славы Белюстина и Бори Озерова, грохот чугунных буферов в стихотворных составах Ковальчука, восхитительно-глупые намеки на любовные обстоятельства Сони Черновой…
Валентин Старков, державшийся с великолепным пренебрежением к нам, больше на наших собраниях не появлялся: он «выходил» на самого редактора — и тот распоряжался о публикации его стихов независимо от очередной литературной страницы. Старков имел на то основание: он писал о нашей речке Панковке или о Волге хоть и совсем как прочие, но с тем непременным дополнением, что смотрятся в них опоры электропередачи и башенные краны; церквушка Ивана Коровкина под пером его озарялась вспышками электросварки; а весенние ручейки Славы Белюстина и Сони Черновой велением Старкова текли под колеса самосвалов и гусеницы бульдозеров. Он не сюсюкал по причине семейных событий, вроде рождения первенца, а призывал к созидательному труду, и у него получались боевые строки; их тоже следовало читать рубя кулаком воздух, но по сравнению со стихами Ковальчука они были гораздо мастеровитей.
Иван Коровкин появлялся не на каждом собрании, а лишь когда совпадало с его дежурством в пожарке, но неизменно — вежливый человек! — объяснял нам, почему отсутствовал в прошлый раз: корова отелилась; печь дымит — перекладывал; сапоги вдруг прохудились — пришлось ремонтировать. А однажды его просто-напросто жена на пустила, в чем он простодушно и признался; поссорились, мол, она и спрятала его сапоги — не босиком же идти в город деревенскому поэту! Объяснения свои Иван давал всегда с самым серьезным видом, с употреблением слов «ежлиф» и «ефто» и выражений вроде «дала мне резолюцию отказа» и «что, мол, косопузая деревня лезет в город» — и при этом никак не мог понять, отчего все смеются! Шубин прямо-таки влюбленно глядел на Ивана и готов был записывать все, что бы тот ни сказал.
— Раньше-то я был пастухом, — доверительно делился тот с нами, — но, вишь, левая нога с дефехтом, стала сильно болеть. За коровами не побегаешь на хромой-то ноге! А в деревне на что я еще годен? Ну и пришлось пойти в городскую пожарку. Езжу вот, тут недалеко.
— А пожарным разве бегать не надо? — спрашивали у него.
— Дак пожары-то не каждый день случаются…
— …а случится ежлиф, так неизвестно, надо ли гасить, — добавил Володя. — Верно, Иван?
— На телефоне сижу, — объяснил Коровкин. — Загорится что — пусть молодежь бегает, а я с трубкой возле уха.
Стихи у него были красивые: снегири сели на куст — будто яблоки вызрели; первый снег ложится на землю — словно осыпается с яблонь цвет; грачи кричат и ссорятся у своих гнезд на тополях — похоже на мужиков, собравшихся в правлении колхоза.
Иван твердо усвоил: в поэзии всегда что-то с чем-то сравнивается, в этом ее смысл и содержание. Вон буря у Пушкина — «то, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя»; у Лермонтова: «тучки небесные, вечные странники…»; у Есенина: «клененочек маленький матке зеленое вымя сосет». Поэтому начинающий поэт Коровкин неутомимо искал сравнения, находил подчас неплохие, на них и держались его стихи.
Вслед за Старковым, на следующем собрании у нас появился Витя Воронов. В полном соответствии со своей фамилией у него были черные волосы, цыганские глаза, смуглое лицо… А приехал то ли из Казани, то ли из Перми: его жену назначили директором здешнего молокозавода. «Я муж моей жены», — говорил он, если его спрашивали о роде занятий.
Посмотреть на него — похоже, маленько выпивши человек… или господь бог определил ему такую подозрительную внешность? Размягченная полуулыбка, маслянистый блеск глаз, развинченная походка, манера говорить врастяжку. Скорее всего, справедливы подозрения и насчет господа бога, и насчет зеленого змия тоже. Он постоянно улыбался, при обсуждении стихов выражался больше жестами: «А-а», — скажет и столь красноречиво махнет рукой, что сразу станет ясно: только что прочитанные строки, по его мнению, безнадежно плохи. Почему — этого Воронов не объяснял, ибо считал совершенно лишним.
— Не нужно никаких доказательств! — прерывал он Белоусова, пускавшегося было в рассуждения. — Надо просто чувствовать. А кто не чувствует — тот не поэт. Вот я говорю: это плохо. И все. Доказывают пусть счетоводы и бухгалтера.
Уже в день первого знакомства он, помнится, предложил нам с Володей:
— А что, ребята, давайте сложимся по рублику, а? На португальский портвейн из ярославских яблок, а?
Мы переглянулись и сказали, что пить вредно да и родители не велели.
— Вы что! — недоумевал Воронов. — Мы же поэты, а поэты всегда пьют.
— Неужели всегда?! — спросил я.
— И неужели все? — высказал сомнение Володя.
— Если только это настоящие поэты, — отрубил Воронов решительно.
И перечислил несколько имен, утверждая, что им удалось написать бессмертные стихи лишь благодаря беспробудному пьянству.
— Так вы совсем не пьете? — он оглядывал нас полупрезрительно. — Тогда вы не поэты, а просто телезрители.
Как выяснилось, слово это — «телезрители» — было у него самым ругательным. Можно бы нам с Володей оскорбиться и осадить нахала, но в этот же день Воронов читал свои стихи, и вот за них простились ему и самоуверенность суждений, и распущенный вид, и своеобразное алкогольное литературоведение.
— «Прямо, прямо ко мне по лесам от луны полосатым…»
Едва он прочел эту первую строку — я вскинул на него взгляд: как музыкально, как неожиданно сказано — «по лесам от луны полосатым»!
— «…Как измена в любви, этот крик, этот голос дойдет В то мгновенье, когда длиннорукий скрипач Сарасате Мне по горлу смычком, как цыганским ножом проведет!..»
Как просто он поставил в ряд эти обыкновенные слова — «длиннорукий скрипач Сарасате»! И что за страстное, что за яростное сравнение: по горлу смычком, как цыганским ножом!
— «Это воет в лесу о подстреленном волке волчица, Это падает замертво конь на горячем скаку, Или… сердце мое на весенние травы ложится? И понять я хочу, и понять я никак не могу!»
Ах, проклятый цыган! Да он просто артист: последние слова произнес шепотом, словно себе.
Стихи свои он читал не заглядывая ни в какую тетрадь или блокнот — одно за другим:
— «На рельсах закат золотится, За лесом стучат поезда, Как сбитая выстрелом птица, Отвесно упала звезда…»
— «Не торопится конь к водопою. На сырую траву не присесть: Стало зябко, целуются стоя Все влюбленные осенью здесь. Эти клены вчера были гуще. А сегодня оторванный лист, Как разлапистая лягушка, Прямо с дерева падает вниз…»
Мне показалось, что стихи свои он адресовал не всем нам, а пухлощекой и румяной Соне, и та отвечала ему благосклонно. Еще бы! Ведь они были несравненно лучше всех прочих, написанных до тех пор членами нашего «союза писателей».
Честно говоря, я испытывал некоторую гордость от сознания, что у нас читаются и обсуждаются такие стихи. Вот только Володя Шубин вел себя как-то странно: он пристально посматривал на новенького и не выражал ни похвалы, ни осуждения.
— Ну чего ты! — я толкнул его локтем.
Он только пожал плечами.
Воронова хвалили единодушно, он же небрежно отмахивался:
— Да ладно вам! Над ними надо еще работать и работать.
— Ну, это уж авторское кокетство, — сказал Белоусов. — Провоцируете нас на дальнейшие похвалы? Хорошие стихи, чего там!
— Прекрасные! — громче всех восхищался Слава Белюстин и влюбленно смотрел на нового автора. — Они сами собой поются! И запоминаются сразу же: «Холодно в доме моем, Каркает ворон снаружи. Пережидать эту стужу Лучше, конечно, вдвоем…» Просто и ясно, а завораживает!
А тот заупрямился: если судить по большому счету, у него нет ни одного законченного стихотворения! То есть такого, чтоб ни прибавить, ни убавить. Есть, мол, несколько хороших строк то тут, то там. А чтоб все целиком — такого нет.
— Кое-что или необязательное, или даже лишнее, — объяснил он. — Вот, кстати, я не знаю, был ли скрипачом Сарасате, автор «Цыганских напевов». А если не знаю, зачем написал? Ради рифмы, выходит! А это уже несерьезно, детские игры…
Просто поразительно: при нахальной внешности — вдруг такая скромность!
— Ну и что? Пусть не был — это ничего не меняет! — горячо доказывал Белюстин. — Ты имеешь право на поэтическую вольность. Тому у классиков могу привести множество примеров.
— Есть вещи, в которых надо соблюдать точность, — хмурился Витя, откидывая со лба челку. — У меня есть другой вариант этих строк: «Прямо, прямо ко мне по небесной прожекторной сини, Растекаясь по жилам, этот крик, этот голос дойдет В то мгновенье, когда длиннорукий скрипач Паганини…» Чем он хуже?
Одни обрадовались этому, как находке, другие стали уговаривать автора не править стихи. Шум поднялся, спор! Белюстину больше нравился Паганини, Соне — Сарасате, а мне — и тот, и другой равно. Я заявил, что стихотворение имеет право существовать в двух вариантах, и Соня, кажется, была согласна со мной. В итоге же решили дать в газете целую подборку стихотворений Виктора Воронова с его портретом и краткой биографией.
— Я против, — сказал вдруг Шубин.
К нему все обратились.
— Почему? — спросил Белоусов.
— Не знаю, — сказал Володя. — Против, и все.
Мы были озадачены.
— Но есть какая-то причина? — спросил Воронов вызывающе. — Ты скажи.
— Причины нет…
Воронов пожал плечами и коротко хохотнул.
— Оне не желают! — коверкая слова, сказал он. — Изволят быть недовольными, и все тут.
— Ну, слава богу, мнение Владимира Васильевича не решающее, — сдержанно произнес Белоусов. — Справедливости ради проголосуем. Кто за то, чтоб стихи Виктора Воронова были опубликованы на следующей литературной странице?
Все были «за»… кроме Шубина. «Он завидует! — возмутился я. — Конечно, завидует… Но как же так можно! Это унизительно!»
— Насколько я понимаю, — сказал Шубин, вставая, — в этом парламенте мне вынесен вотум недоверия.
И вышел вон. Я видел, что он не столько рассержен, сколько сконфужен.
Иногда к Пыжову приходила… как бы ее назвать?… скажем, знакомая. Она работала на ближней стройке маляром — рослая такая женщина, с сильным станом, с широкими бедрами. Лицо обветренное, румяное… заляпанная известкой спецодежда странным образом была ей к лицу и к фигуре. Я уверен, что в нарядном платье она не выглядела бы столь привлекательно.
— Можно мне? — говорила она, переступая порог, говорила голосом человека, который волнуется, но хочет скрыть свое волнение. — Или сюда нельзя простым людям?
Пыжов застывал лицом, когда она появлялось. То есть он терялся: его смущало не появление гостьи, а мое присутствие при этом.
— Ну что? — спрашивала она, присев осторожно на стул. — Как ты?
И напряженно улыбалась при этом. Он же улыбался еще напряженней; оба нервничали, будто ступили на зыбкий мосточек: вот-вот провалятся.
Хоть и не любил я Пыжова, но и видеть, как он мучается, было выше моих сил, потому и уходил из отдела. Возвращался некоторое время спустя — они еще вели свой натужный разговор.
— Ну а что не приходил-то?
— Да я-то пришел, — осклабливался Пыжов. — А только…
— Что только-то? Что только-то?..
— Ты знаешь.
— Опять гардероб покупал?
— Зачем мне два гардероба!
— Ну, буфет. Все гнездышко вьешь… пух-перо носишь?..
— Ха! — говорил на это Пыжов и оглядывался на меня.
Я с озабоченным видом опять выходил. Но чего ж гулять-то по коридорам без толку? Дела ждали… Возвращался — малярша вставала, чтоб удалится, а удалялась этак пятясь и все произнося свои вымученные фразы.
— Подруга моей жены, — бросал Пыжов в пространство, когда за нею закрывалась дверь. — Бывает у нас дома… дружат с женой. Даже родственница, можно сказать, дальняя.
Мне не было никакого дела до его шашней с «подругой», я никак не откликался на такие объяснения.
Иногда в отдел приходила и жена Пыжова — невысокого росточка женщина с красивым деревенским лицом. Она была со мной приветлива, из чего я делал вывод, что если что-то и говорится в их семье обо мне плохого, то это не влияет на жену моего заведующего. Поэтому я был дружелюбен с нею.
Он спрашивал, не поднимая головы:
— Чего тебе?
Голос был строгий, даже суровый, но не оттого, что муж недоволен появлением жены, нет — просто Пыжов считал, что иной тон неуместен в служебной обстановке. Она же понимала это и не обижалась на его суровость.
— Я посижу у вас чуть-чуть, — говорила она и садилась на тот самый стул, где сиживала и ее подруга.
— Может, ты за ключом от квартиры?
— Нет, ключ со мной, я так, — она хорошела от робкой улыбки.
Пыжов хмурился. Может быть, он опасался, что я из подлых побуждений что-нибудь скажу о малярше? Он тотчас начинал звонить куда-нибудь и громким голосом распекал сначала телефонистку коммутатора, потом попадавшую ему под горячую руку библиотекаршу или завклубшу. Жена поглядывала на него не без боязни и улыбалась мне, словно говоря: «Видите, какой он у меня строгий? Что же делать, должность такая! Без строгости нельзя».
Пыжов поглядывал на меня вызывающе.
— Ну, как там «вражья сила» поживает? — спросил он и осклабился, оглянувшись на жену.
— Какая сила? — не сразу понял я.
— Я про твоего дружка спрашиваю — его теперь все только так и зовут: вражья сила. Вчера на партийно-хозяйственном активе подходит ко мне директор совхоза… неважно какого, и говорит: «И на вас тоже вражья сила навалилась?» А я не сразу понял, переспросил. Он предупредил, что газетчик из «Восхода» выспрашивал его о работе сельских клубов. Наверно, какой-то материал готовит, а?
Я пожал плечами.
— Между прочим, и от других слышал, — не унимался Пыжов. — Да-а, припечатали мужика: вражья сила! Хо! Теперь так и останется.
В тот ли день, на другой ли Володя Шубин позвонил. Услышав его голос в трубке, Пыжов, ни слова не говоря, передал ее мне, а сам вышел.
— Старик, знаешь, какая мысль явилась мне? Пришла пешочком, опираясь на клюшечку, именно ко мне.
— Не заносись: она просто ошиблась дверью.
— Я заметил, что твой заведующий при разговоре все время набычивается и таким образом выдвигает вперед свой узкий лоб, а ты, старик, выдвигаешь вперед нижнюю челюсть. Тут принципиальная разница в ваших характерах, так что столкновение между вами обусловлено не только психологически, но и антропологически.
Ну, тут я его тоже порадовал:
— А тебя в нашем районе окрестили вражьей силой. Именно так именуют корреспондента газеты «Восход» Шубина в райисполкоме, райкоме партии и районном отделении милиции. Да еще и все работники сельского хозяйства. Они теперь при встрече говорят друг другу не «Здравствуй» и не «Привет», а «Ну, как поживает наша вражья сила? Что она еще предпринимает?».
— Старик, я польщен, если это действительно так, — засмеялся мой друг. — Я даже горд! Потому как являюсь действительно вражьей силой по отношению к людям определенного сорта. Так им и передай. Но я звоню не из-за этого, старик. Ты вот не читаешь газет, а если читал бы, то увидел, что сегодня в областной помещена статья некоего Владимира Шубина о работе отдела культуры нашего района. О том, как вы сказки сочиняете…
Я даже встал с трубкой возле уха.
— Неужели напечатали? — непроизвольно выговорилось у меня. — Что ты наделал!
— Мужайся, — ответил он и положил трубку.
Мужаться пришлось очень скоро: меня вызвали на заседание райисполкома. Я никогда не бывал в кабинете председателя и поэтому сердечко сдвоило, оробел.
Вошел — народу много, сидят и за столом в центре, и на стульях вдоль стен; я поздоровался негромко, засомневался: может, не следовало здесь здороваться? Деловое заседание все-таки…
Мишаков стоял сбоку от председательского стола, за которым сидела Катерина Ивановна Сукнова, и, держа в руках какие-то бумаги, говорил тоном докладчика:
— Я считаю, что это самая настоящая диверсия против нашего райисполкома… Статья писалась с такими целями: во-первых, опорочить отдел культуры, а следовательно, и райисполком; во-вторых, свести личные счеты с заведующим отделом Пыжовым; в-третьих, поднабрать себе авторитет, чтоб слух прошел: ах, Моська, знать, она сильна… Скажу больше: статья писалась в самом отделе культуры — сам дух ее таков! — а документы предоставил Шубину не кто иной, как инспектор Тихомиров. Я считаю, вопрос ясен: такой человек не может более оставаться на этой должности, самое разумное его освободить, и немедленно, чтобы он не лихорадил работу отдела.
Мишаков сел. Наступила тишина, которая показалась мне оглушительной. Среди сидевших за столом солидных людей я узнал начальника милиции, редактора газеты, прокурора, военкома… Все смотрели на меня, одни с осуждением, другие с сочувствием, третьи с усмешками, а я, признаюсь, стоял у двери ни жив ни мертв. Было ясно, что больше в отделе культуры мне уже не работать…
— А какие меры принимали вы, Валентин Алексеич, чтобы заставить инспектора хорошо исполнять свои обязанности? — спросил, кажется, прокурор. — Ведь вы у нас курируете культуру.
— Я с ним беседовал, — отвечал Мишаков, — обращал его внимание на плохую работу. Никакой отдачи! Вот теперь он мотается по району без всякого толку…
— Послушаем Тихомирова, — предложила Катерина Ивановна. — Как он объяснит появление этой статьи и что думает о своей работе.
Что было объяснять? Статьи я не писал, а хвалить или хулить себя — мое ли это дело?
Оправдываясь, я увидел сидевшего не за столом, а у стены Пыжова; он не сводил с меня торжествующего взгляда.
— Я не понимаю, какая тут связь и какой умысел. В чем виноват инспектор? — сказал Молотков, не поднимая глаз от бумаги, лежащей перед ним. — Тихомиров был просто обязан показать моему сотруднику этот сверхсекретный документ — годовой отчет отдела культуры.
Кто-то коротко засмеялся, услышав «сверхсекретный документ».
— Шубин принес сначала статью мне, но я воздержался от ее публикации, — продолжал Молотков. — Он заявил, что пошлет в областную газету — этому препятствовать я не мог.
После такого рассуждения редактора газеты обстановка немного разрядилась, стало полегче. На некоторое время обо мне забыли, обсуждали не меня, а статью.
— Вы свободны, — сказала Катерина Ивановна весьма неприветливо, будто вспомнив, что я еще стою тут.
Выходя, я слышал слова Мишакова:
— Такие вещи надо согласовывать! Что это за анархия — как хочу, так и пишу! Куда хочу, туда и посылаю. Есть же интересы дела, а тут одна амбиция.
Дальнейшего я не слышал, а вернувшись к себе в отдел, стал писать заявление с просьбой уволить меня по собственному желанию. Но, подумав, спрятал заявление: скоро на экзаменационную сессию ехать, а уволюсь — вдруг работы не найду? Кто мне учебный отпуск оплатит?
Наступила почти летняя теплынь; речка Панковка еще более обмелела; окуни уже не заплывали в нее, лодки лежали по берегам. Чуть где поглубже бочажок — тут с утра до вечера визжала и плескалась малышня. Иногда приходили и взрослые. Раздевались, забредали по колено, черпали воду широкими ладонями и громко хлопали по плечам, роняя в воду белые хлопья мыльной пены. Тут же с крутого бережка, в омутке метровой глубины, глядишь, женщина полощет белье или половики, а муж сидит над нею на травке и, благодушно покуривая, ждет, когда выжимать что-нибудь крупное или нести таз с бельем.
Такая вот тут у нас была постоянная картина.
Мы с Женечкой являлись сюда вдвоем, то есть я приносил его, устраивал под кустом, чтоб солнышко не светило ему в личико, и занимался своим делом: учебники листал, конспектировал — до экзаменов оставались считанные дни.
Иногда здесь появлялись Володя Шубин с Аськой.
— Послушай, какие прелестные сведения я сегодня добыл! — говорил он.
— Даже прелестные? Опять что-нибудь вроде того, что Коровкин рассказал?
Шубин, не слушая меня, усаживался рядом, дочку пускал на лужок — она уже научилась ходить.
— Разговаривал случайно с одним стариком, живет возле моста. Он мне показал хозяйственную книгу своего деда, которая лежит в сарайчике, между прочим, рядом со столярным инструментом. Ну, там особого ничего нет, хотя как сказать… Что покупал да сколько заплатил. И среди прочего есть кое-какие сведения.
Володя доставал из кармана блокнот. Сколько он этих блокнотов уже исписал?
— Значит, примерно сто лет назад, а именно в 1866 году, в городе нашем, тогда еще в поселке, жило ни много ни мало, а шесть тысяч человек… Ну, это ладно, а вот что интересно, слушай. Писано кузнецом Афанасием Полтевым… Топоры он ковал двух сортов — плотницкие и дроворубные. С помощью молотобойца мог выделать в сутки десять — пятнадцать топоров, на это уходил пуд железа, а железо было с заводов генерала Сухозанета, княгини Белосельской-Белозерской и Балашова. Его покупали на нижегородской ярмарке у оптовых торговцев…
— Зачем тебе эти сведения? Для романа? Или ты уже взялся собирать материалы для музея?
— Не знаю, — признался Володя. — Меня это очень интересует и ужасно волнует, и я не могу пройти просто так мимо. Для чего-нибудь пригодится! Слушай дальше: сухозанетовское железо считалось лучшим и стоило на шесть копеек дороже белосельского и на десять копеек дороже балашовского. Пуд покупали за рубль пятьдесят пять копеек.
— Интересно, сколько зарабатывал кузнец? — риторически спросил я. — Мог ли он прокормить семью из трех человек? Я вот, например, с большими слезами.
— Не все же такие беспомощные, как ты. Есть крепкие мужики, вроде Мишакова или Пыжова… вроде Марасанова или твоего старика-молодожена… Слушай, вот еще любопытное: топоры укладывали в бочки от ста до трехсот пятидесяти штук в каждой и везли отсюда сухим путем в Москву. В бочках, понимаешь! Я б никогда не додумался… В мешках повез бы, или в ящиках. А они почему в бочках?.. Плотницкий топор на рынке стоил от сорока пяти до семидесяти пяти копеек, а дроворубный — от тридцати до тридцати восьми копеек.
— Та-ак, материал — пятнадцать копеек на топор, а готовый в два раза дороже.
— А ты делай плотницкие, а не дроворубные, они в пять раз выгоднее.
— Ну, это надо быть мастером. Ладно, возьмем среднее: на каждом топоре я зарабатываю тридцать копеек, за рабочий день — помножить на десять.
— Это за сутки они делали столько. А ты-то будешь работать только семь-восемь часов. Считай, три топора — где тебе больше осилить!
— Нет, я согласен работать день и ночь, лишь бы денег побольше. Итак, кладем заработок два рубля в день, примерно пятьдесят рублей в месяц. Это много или мало?
— Ты забыл заплатить мне, молотобойцу.
— Сколько тебе?
— Половину.
— С какой стати! Ты исполняешь грубую работу, а я делаю искуснейшие плотницкие топоры. Хватит тебе пятнадцати рублей.
— Жмешь соки из рабочего человека, кровопивец.
— Кузница моя, а ты кто такой? Пришел наниматься на работу, даже молота с собой не принес, а плату требуешь ого-го!
— Ну и ну. Пользуешься моим бесправным положением. Да я против тебя стачку устрою, забастовку, революцию.
— Мне еще за уголь платить, да и меха прохудились, новые пора ставить. Значит, мне остается тридцать пять рублей в месяц. Что я на них куплю?
— А кто повезет топоры в Москву? Дядя? Их же еще продать надо, то есть превратить товар в деньги.
— А вот его пошлю, — я кивнул на маленького Женечку.
— Так задаром, что ли? Он купец, ему извозчиков до белокаменной нанимать, лавку на Хитровом рынке арендовать, грузчикам, сидельцу платить…
— Сколько же ему?
— Четвертной.
— Побойся бога! А что мне останется?
— Это его не касается, — кивнул Володя на Женечку. — У него свой навар должен быть, ему тоже семью кормить надо.
— Тогда я тебе сбавлю пятерку, и мне останется пятнадцать рублей. Сколько это будет в переводе на хлеб и картошку? Или на дрова, например.
— Смотря какой урожай в селе Посошок да в деревне Шураново. Про картошку не знаю, а вот рыбка снеток стоила два рубля за пуд. Цена раков на месте — два рубля за тысячу.
— Вот жили люди! Ели деликатесных раков…
— Раки, кстати, согласно данным той амбарной книги, были крупные — сотня их весила пятнадцать фунтов, то есть шесть кило.
— А дрова почем?
— Про это не сказано. Если же топоры тебе ковать невыгодно, можешь перейти на косы. Они тоже ковались из сухозанетовского железа, из пуда получалось от тридцати до пятидесяти штук. Мастер мог сделать от шести до восьми кос в сутки… А закаливали их, между прочим, в говяжьем сале. Десяток кос назывался «пучок», десять пучков — назывался «ток». Их обертывали рогожей и тоже укладывали в бочку по пять — семь токов.
— Нет, — сказал я, основательно подумав, — не пойду в кузнецы. Тяжело, грязно, дышать гарью и дымом. Лучше я пойду раков ловить или снетков.
— Старик, а я хочу ковать топоры, косы, серпы… Какое полезное дело! Сознавать это разве не приятно? Надену кожаный фартук, мускулатура будет — во, бородища — во, меха дышат, огонь пылает…
— Но ты влюбишься в дочку графа и кинешься от любви в Волгу, — напомнил я. — Так сказано в балладе Ивана Коровкина.
— Что ж, я и в глубине речной ковал бы… Ради любви чего не сделаешь!.. Кстати, о любви, старик. Я раза два видел тебя гуляющим с молодой женщиной. Что это значит? Ты хочешь стать героем бракоразводного процесса?
Я смутился…
Дело тут было вот в чем.
Тетя Маруся не раз уже потчевала нас, своих квартирантов, свежими слухами о том, что хулиганы избили девушку на соседней улице, что какой-то пьяный мужчина приставал к женщине, а она стала кричать, звать на помощь…
Таня работала в три смены, и со второй возвращалась уже поздно. Уложив Женечку спать, я шел встречать ее.
Почему-то осталась в памяти совершенная темень тех вечеров, хотя небось выпадали и светлые, с луной и звездами. Улицы нашего города освещались только из окон жилых домов, то есть не освещались вовсе; собачий лай волнами прокатывался по городку. В полной темноте я угадывал земную твердь неведомо как; приходилось прыгать через канавы, ступать по хлипким мосточкам, перебираться через лужи. Вот на станции было светло, зато тут из-за наваленных так и сяк старых шпал и рельсов тоже впору черту ногу сломать. А за станцией я вступал опять в темную улицу — в конце ее была видна уже проходная, тут я и поджидал Таню.
Вот на этой темной улице появлялась, кроме меня, еще одна фигура; я догадался, что это молодая женщина примерно моего возраста, — она ждала своего мужа. Я видел, как, встретившись, они скрывались в темноте, уходили домой.
Когда наше ожидание совпало опять, кто-то из нас заговорил — то ли она со мной, то ли я с нею: так, ничего не значившие фразы. В следующий раз поздоровались и разговорились. Мы стояли уже не в отдалении друг от друга, а почти рядом.
Потом рабочие смены сложились так, что мы не встречались неделю или две, а когда я увидел ее на темной улице, то почему-то очень обрадовался. И даже понял, что ждал этой встречи.
— Здравствуйте! — тоже радостно сказала она.
Смеясь и пошучивая над собою, мы рассказывали друг другу наши семейные новости, она о своем муже и двухлетней дочери, я соответственно о Тане и Женечке. И вот странно: чем больше рассказывали о том, как ей нравится муж, а мне моя Таня, тем вернее это сближало нас. Мы понимали, что между нами уже есть что-то такое, что не расскажешь никому, — это тайна только нас двоих. И если хорошенько разобраться, то не все так уж благополучно в наших семьях, есть на что и пожаловаться.
Вскоре мы случайно встретились, в магазине днем… Забавно получилось: ведь я до сих пор не видел ее лица, но зато узнал голос. Удивился, заговорил — удивил и ее: да, это была она… Мы забыли о молоке, за которым были посланы оба, вышли из магазина, спустились к реке и посидели на берегу… И был еще один такой же случай.
Вот эти-то наши свидания средь бела дня самым случайным образом и засек Володя Шубин. То есть один раз увидел он, а во второй раз, как выяснилось потом, — его жена Рита.
Теперь, когда Володя заговорил об этом, я смутился: после благополучного-то разговора поворот был слишком неожиданным.
— Зачем тебе это? — продолжал ковать свои вопросы кузнец Шубин, и были они горячие, будто топоры с наковальни. — Что ты хочешь приобрести? И чем тебя не устраивает нынешний статус?
Героем бракоразводного процесса стать я отнюдь не хотел. И вопросы эти мог сам себе задавать без конца — дело нехитрое. Вот как ответить?
— Околпачить какую-нибудь дуру дело совсем несложное, старик, поверь мне, — убедительно сказал Володя. — Но вот достойное ли? Ты меня извини, я говорю потому, что у тебя красавица жена и прелестный ребенок. Что имеем, не храним — чем это объяснить?
Выручил Женечка: захныкал, и я догадался, что он хочет есть. На этот случай у меня было заготовлено печенье и сладкий чай в бутылке. Я стал кормить сына, размачивая печенье в чашке с чаем, а Володя наблюдал за ним и приговаривал:
— Какой у тебя жизнерадостный сын, старик! Он когда-нибудь плачет?
— Случается, — отозвался я нехотя.
— А у меня Аська — плакса и малоежка. Такая привереда! У твоего сына вон какие щеки! Евгений Евгеньич, позволь щечку потрогать.
Неловкость понемногу рассеивалась.
Я спросил, как он относится к литературному вечеру, который затевает Белоусов и который должен состояться через несколько дней. Володя сказал, что, по-видимому, не будет в нем участвовать:
— Видишь ли, я не имею на это морального права.
— Ты? Почему?
— Я тогда высказался против Воронова, потому что заподозрил. Это нехорошо, сознаю, не по-товарищески, и я должен теперь или превратить свои сомнения в обвинения, опираясь на неопровержимые факты, или покаяться перед ним, извиниться в присутствии всех наших. А до той поры обойдетесь без меня.
— Да почему заподозрил-то? И в чем? — допытывался я.
— Не знаю, старик. Меня останавливает несоответствие… стихов и облика самого автора. Не похожи они!
— Вот те раз! Ну, а пояснее, поконкретнее можешь сказать?
— Не могу… что-то не соответствует, и все тут.
— Володя, прости, буду откровенен: ты просто ему завидуешь! Воронов пишет хорошие стихи, у тебя таких нет. Надо сказать, я хотел отыграться за свой недавний конфуз.
Володя отозвался довольно мирно:
— У меня впечатление, что я их то ли где-то читал, то ли слышал. Но если… то помнил бы! У меня прекрасная память. Может, кто-нибудь в разговоре обронил строчку, хотя бы вот эту: «Я в руки взял рассветную звезду…» Что-то такое брезжит в памяти.
— Просто у тебя к Воронову зависть, вот ты и подозреваешь.
Мы тогда, слово за слово, поругались с ним — в том моя, и не только моя вина.
Он был очень рассержен и разорвал в клочки несколько листков рукописи, которые хотел мне читать, но не прочел.
После его ухода я, остывая, составлял мозаику из бумажных кусочков, чтобы получился связный текст. Я сумел прочитать:
«Мать учила: «Не торопись садиться за стол, сынок, жди, когда позовут. А севши, не хватайся поспешно за ложку. А взявши, не выбирай, что повкуснее — воздай честь всякому кушанью да не забудь похвалить его. Не ешь жадно, говори степенно, гляди вежливо, помни: еда как молитва».
Берегу материнский завет: берясь за святое дело, стараюсь не торопиться и вас, внимающих мне, урезониваю — торопливость не красит никого и ничего; помню, что следует быть осмотрительным и не выглядеть невежей…
Итак, пора мне начать свое повествование, которое созрело в душе, уже существует само по себе — история эта изнемогает от бремени покрывающей ее тайны, хочет объявить себя.
С чего же я начну? Что бы там ни говорили про конец, а начало красит дело, именно оно! Потому начало так трудно для автора. Это как солдату подняться в атаку под свинцовым ливнем, подняться и ринуться навстречу смерти, презирая ее, — вот единственный путь к победе для него и для нас, а иного нет. Это как большой птице взлететь с земли — она отчаянно отталкивается ногами и напрягает крылья…»
— Плетение словес, — сказал я Женечке пренебрежительно.
И он согласился со мной:
— Хы…
Другая мозаика, составленная мной и прочитанная сыну вслух, заставила меня улыбнуться и задуматься, а Женечка восторженно заблажил:
— А-а-а…
«Сначала ему снились богатыри и Иван-царевич, злые и добрые колдуны, говорящие лягушки и медведи; потом он видел во снах дальние страны, пиратские фрегаты, индейских вождей, коралловые острова…
Но путешествия и героические подвиги незаметно, постепенно вытесняла она, синеглазая, в воздушном платье, с лебедиными ласковыми руками, преданная, любящая… а ее, в свою очередь, оттеснили, заслоняя собой, женщины с большими грудями и широкими чреслами, бесстыдные, жадные до любви; вместе с этими женщинами долго ему снились деньги в золотых монетах, перстни с бриллиантами, серьги с сапфирами…
Потом все чаще являлись ему в сновидениях покорные толпы народа, которые повиновались каждому его слову и взгляду, он правил ими, справедливо казня и великодушно милуя…
А теперь не снится ничего. Замучила бессонница».
Литературный вечер походил на открытое заседание нашего кружка, только литераторы сидели уже на сцене, а все прочие — в зале. Кстати сказать, зрителей собралось не так уж мало — чуть ли не половина мест была занята — это, наверное, потому, что афиша «Выступают местные поэты», нарисованная кем-то очень красочно, висела у Дома культуры целую неделю, а впрочем, в любопытных людях никогда нет недостатка.
Я отказался выступать на том основании, что стихов не пишу, а проза моя для чтения со сцены не годится. Меня не очень-то и уговаривали. А о Володе Шубине сказали, что он в командировке.
Открылся вечер вступительным словом Белоусова, в котором тот упомянул о своей встрече с Горьким, прочитал как-то очень к месту стихотворение «Винтовка», а потом сказал, что-де по словам гётевского Фауста «Теория суха, мой друг, а древо жизни вечно зеленеет!». Он подразумевал, должно быть, что молодые, мол, его подопечные зелены; а впрочем, может, и нечто совсем другое. Ну да бог ему судья; и чего он привязался к этой цитате! За нее Павел Иванович, кстати, был тут же наказан: как раз когда он заканчивал свое выступление, в боковую дверь зала вошел Шубин и сел там, с краю. Он оттуда поправил нашего ведущего:
— Так сказал Мефистофель, а не Фауст!
Поправил благожелательно и весело, однако достаточно громко; все в зале расслышали, и кое-кто засмеялся: зал не прочь был позабавиться.
Но Белоусов ловко вышел из положения, сказавши, что имел в виду не действующее лицо — доктора Фауста, — а название трагедии Гёте в целом, и сидевшие на сцене наказали моего друга упрекающими взглядами. Ему возразить было, как видно, нечего, и он заткнулся.
Первым выступил Валентин Старков. Он очень волновался, и если удавалось ему усилием воли удержать дрожь голоса, то вот с руками своими совладать не мог: листы бумаги, которые он держал, заметно вздрагивали.
Старков прочел свое ударное стихотворение об Иване-царевиче, поймавшем жар-птицу электросварки, затем и другие, которые, по моему мнению, были ничуть не хуже. Он дал хороший зачин всему вечеру.
За ним следом вышел машинист Василий Ковальчук. Этот стихи свои знал наизусть, не заглядывал в бумажку, рубил кулаком воздух — словно в зале сидели не любители местной поэзии, а представители крупного зарубежного капитала, готовящие военную авантюру, а надо было их по всей строгости предупредить.
— И вместо сердца — пламенный мотор, — отчетливо сказал… нет, не Шубин, а кто-то другой из зала — и раздались аплодисменты, адресованные то ли ему, то ли все-таки машинисту, непонятно.
На сцене вместе с членами нашего «союза писателей» почему-то сидел совершенно незнакомый мне парень, щупловатый, одетый простенько, но чистенько — в курточку и брюки; ботинки старенькие были начищены, носки не по летнему времени теплые, вязаные.
«Откуда взялся-то?» — подумал я ревниво. И вспомнил: однажды на одно из наших собраний приходила девушка, которая сказала, что принесла стихи, но не свои, а своего друга, который пишет ей письма и скоро приедет сюда на жительство. Она даже прочитала несколько стихотворений. Одно из них начиналось так: «Ко мне на нити самотканой спустился паучок желанный…» И вроде бы, по поверью, надо ждать письма, а письма нет. Лирический герой попенял паучку: чего ж ты, мол, обманываешь! «На что он грустно так ответил: а разве ты меня не встретил?»
Мы посмеялись этому стихотворению, но и похвалили автора. Девушку звали Дина, а парня… не помню; кажется, Валера, а псевдоним он себе избрал такой: Праздник. Да, именно такой псевдоним.
Так вот, эту девушку Дину я увидел недалеко от себя в зале, а Валера сидел на сцене, и наступила его очередь выступить. Он встал — невысокого росточка, коротко стриженный, довольно враждебно посмотрел в зал, начал читать:
— И зародилась жизнь из тлена. Был вечный мрак, но был характер! Три диких ветра во Вселенной собрали пыль со всех галактик И, не задерживая бега Еще не начатого года, С упрямой верой в человека Переселились внутрь микроба…
«Жизнь из тлена»… «три диких ветра»… Почему три? Небось не случайно, какая-то символика… Собрали пыль с галактик… Потом, значит, дикие ветры переселились внутрь микроба… И с этого начался отсчет времени.
Зал был озадачен, да и сидевшие на сцене тоже, только Воронов знающе улыбался и пощипывал усики.
— Прекрасному чужды конкретные даты, — читал Валера Праздник. — Чей стон продолжаю? Но завтра мой стон Премьерой любви, отболевшей когда-то, Откроет грядущего новый сезон!
Тоже ничего себе: не сказать, чтобы все ясно…
Стихи о любви у Валеры Праздника были опять же с «космическим» привкусом:
— Храни любовь, ту, первую, храни; Храни так вдохновенно и открыто, Как трепетная девственность земли Внебрачный поцелуй метеорита!..
Шубин пожал плечами и сказал довольно громко:
— По-моему, набор слов.
— Здорово! — тотчас возразил ему Воронов со сцены, улыбаясь с непонятной двусмысленностью.
— Внебрачный поцелуй архимандрита, — пробормотал Володя, чем опять рассмешил публику.
— Главное: внебрачный! Понимаете? — сказал Воронов.
— Почитай еще, парень, почитай, — одобрили стихотворца из зала.
— И спружинит фотонная радуга, — читал Валера. — И из тьмы чаша неба расплещется, Для того чтобы братьям по разуму Говорить о единственной женщине.
Фотонная радуга всех доконала; Празднику дружно аплодировали.
Но более всех понравился публике Иван Коровкин. Прихрамывая, он вышел к микрофону, пощелкал по нему прокуренным пальцем, дунул, отчего в зале ойкнул девичий голос и опять послышался смех… Явственно различался в этом смехе шубинский утробный смешок. Иван не смутился и заявил, что «ежлиф, конечно, как говорится, к слову», то и не пожарник он вовсе, а родился в деревне, да не просто так, а «под суслоном»; пояснил про суслон, справедливо полагая, что большинство не знает, что такое, потом зачем-то стал рассказывать про молотьбу на току — все это со странным прихрамываньем вокруг микрофона, со свойскими смешками и с подмигиванием в зал.
— Стихи почитай! — крикнули ему.
Тут он вспомнил, зачем вышел на сцену, достал из-за голенища школьную тетрадь, балладу о кузнеце, что доныне кует в Волге топоры (небось из сухозанетовского железа по рубль пятьдесят пять копеек за пуд, если по ценам столетней давности!), кует во имя любви, во славу любви…
Ему хлопали дружно; Иван ободрился и читал про яблони, роняющие цвет, про грачей, что раскричались на тополях…
Короче, его проводили с честью.
Теперь наступила очередь Воронова, а Соня Чернова, как выразился Белоусов, «останется на закуску».
Зал оживился, когда Витя Воронов вышел: его справедливо приняли за пьяного. «Для бодрости пропустил немного внутрь», — шепнул он мне в самом начале вечера, перед тем как подняться на сцену; причем отнюдь не оправдывался, а просто похвастал.
— Я вам прочту самые лучшие свои стихи, — сказал он самоуверенно.
— Может, не надо? — громко спросил Шубин.
На него оглянулись.
— Нас не собьешь, — сказал ему Воронов. — Мы ловим звуки одобренья не в сладком ропоте толпы, а в диких криках озлобленья. Читал Пушкина?
— Приходилось, — отозвался Шубин.
Похоже, назревал скандал. Но все угомонились, едва Воронов начал:
— Я в руки взял рассветную звезду, Которая плескалась в капле лета, Но никому я не сказал про это — Ни озеру, ни серому дрозду. Лишь лес, ветвисторогий, точно лось, Прошелестел: «Ах, что-то дальше будет? На небе звезд, конечно, не убудет, Но как тебе такое удалось!»
Хорошо читал, что называется с чувством, и продолжал далее… мы таких стихов от него еще не слышали:
— Над зеленой осокою сокол летит голубой Пить ночную росу на туманной границе рассвета. Лето красное, мы вот опять не видались с тобой целый год, А скажи мне, кому бы понравилось это!..
Ах, теперь уж вот неуверенно помню я те стихи, которые тогда-то сразу легли на сердце. Я долго потом повторял: «сокол летит голубой пить ночную росу…» Там дальше шло прелестное описание рыбалки… и русалки.
Воронову хлопали после каждого стихотворения, но смолкали при первых звуках его голоса, а он увлекся, читал еще и еще.
Я отыскал глазами Володю Шубина и увидел, как он тяжело поднялся и пошел по боковому проходу к сцене.
— Дорогие товарищи, — сказал он, отстраняя Воронова от микрофона. — Я некоторым образом причастен и к созданию нашего литературного объединения… и к проведению этого вечера тоже, а потому и несу за него свою долю ответственности. Мне было приятно слышать, как вы хлопали только что — это свидетельствует о вашем безупречном вкусе: вы умеете отличать хорошие стихи от плохих, а то, что прочитанное Вороновым было хорошо, для меня лично не подлежит сомнению… Но я должен извиниться: вас ввели в заблуждение. Точнее, вас ввел в заблуждение только один человек, остальные к этому непричастны: стихи, которые Воронов читал сейчас как свои, на самом деле принадлежат не ему — они написаны моим товарищем по Литературному институту, поэтом из Кировской области Павлом Маракулиным. Я еще раз повторяю…
— Он врет!.. — закричал Витя Воронов. — Что вы его слушаете?! Не верьте ему!
Он попытался оттолкнуть Шубина от микрофона, но это было непросто, учитывая весовую категорию моего друга; между тем Володя достал из кармана книжечку…
— Этот сборник стихов вышел в свет в прошлом году, — сказал он. — Тут и портрет автора. Здесь вы найдете стихотворение и про рассветную звезду, которая плещется в капле и как сокол летит пить ночную росу, и прочие, которые печатались Вороновым в нашей районной газете под его фамилией. Увы, перед нами заурядный случай литературного воровства…
Дальнейшее вспоминать не хочется: был конфуз, позор. Публика начала вставать, отпускать в адрес начинающих поэтов реплики — все направились к выходу со смехом, с шутками…
Напрасно Павел Иванович пытался остановить уходивших, говоря, что сейчас выступит Соня Чернова; из зала спрашивали:
— А она чьи стихи присвоила?
И смеялись.
Народу в фойе было много, тут одевались возле гардероба; Володя Шубин подошел ко мне, сказал тихонько:
— Старик, не гляди на меня как волк на ягненка, а смотри как любящая мать на сына. Улыбайся, черт побери, на нас смотрят!
— Зачем ты так сделал? — спросил я, натянуто улыбаясь.
— Что именно?
— А вот это разоблачение. Почему именно теперь, на вечере? Не мог нас предупредить? Мы не пустили бы его на сцену!
— Клянусь: не успел. Я только нынче получил книжечку от Павла Маракулина. Ты знаешь, мне нужны были доказательства, вот я и написал в Вятку…
— Ну, надо было на собрании в редакции сказать, а не здесь. Зачем же перед всем-то городом? Над нами смеяться теперь будут!
— Ага, значит, как чужие стихи за свои выдавать — это перед широкой аудиторией или тиражом в пять тысяч экземпляров. А коль разоблачение — так келейно, да?
Павел Иванович прошел мимо нас и стал одеваться. Иван Коровкин прохромал, гулко кашлянул, но не остановился с нами рядом: я, мол, не из вашей компании, я, мол, особо.
Показался и Воронов. Окинул всех наглым взглядом, заметил нас. Подошел, сказал Шубину:
— А ну выйдем.
— Куда? — спросил Володя.
— Не знаешь, куда выходят в таких случаях настоящие парни? За угол… Потолкуем без свидетелей.
Он был вроде бы даже пьянее, чем мне показалось в начале вечера. Уж не приложился ли где-нибудь за кулисами к бутылке? С него станется.
— Пошли поговорим, — повторил он грубо.
— Ты же меня там убьешь, за углом-то, — криво усмехнулся Шубин. — Я тебя боюсь. Да ведь и ты сам себя боишься, верно?
— Извинись! Ты опозорил меня. Павел Маракулин — мой друг. Он подарил мне свои стихи!
Это было так глупо, что даже не смешно.
— Да, он мне подарил, а я ему, — продолжал наступать Воронов. — Мы поэты и имеем право дарить друг другу стихи. Вам, телезрителям, этого не понять. Извинись!
— А с Пушкиным ты не менялся стихами? — спросил я.
— Нет. Пушкин жил в прошлом веке, — объяснил мне Воронов не моргнув глазом и слегка толкнул Шубина. — Пошли, а то хуже будет.
И услышал в ответ презрительное:
— Как же мы пойдем, если я князь, а ты лакей.
— Ты трус, а не князь!
Шубин пожал плечами.
— Ты трус! — повторил литературный вор, вдруг ощутив великое торжество, и потому более громко и грубо.
Шубин отвернулся.
Выносить это далее было невозможно.
— Пойдем… со мной поговоришь, — сказал я Воронову, поскольку чувствовал себя тоже обманутым и жаждал отмщения.
— А чего я с тобой пойду! Ты хороший человек, я тебя уважаю. А он трус. Я его презираю! Вы поймите, — разошелся, горячась, литературный вор, — он такой вечер испортил! Мы читали прекрасные стихи, радовали людей, всем было хорошо, а он…
— Пойдем, — я взял Воронова за локоть и повел к выходу.
Мы прошли мимо Сони с Диной, которые, как оказалось, стояли у стены совсем близко и, несомненно, слышали все, что у нас говорилось.
У дверей Воронов уперся:
— Я к тебе ничего не имею. Нам с тобой нечего выяснять, мы друзья. А вот ему скажи, что он все равно попадется мне и от меня не скроется. Из-под земли достану!
Он еще пытался играть какую-то благородную, героическую роль! Чего говорить — никчемный человек, без понятий о чести и совести. С ним рядом-то стоять было стыдно, а я еще изъявил готовность к кулачной дуэли с ним. Это не от большого ума.
Толпа разделила нас, и я вышел на улицу. Некогда мне было ждать Шубина — когда уходил из дому, Таня наказала вернуться как можно скорее: ей на работу идти, а Женечку оставить не с кем.
Уже отойдя от Дома культуры, я оглянулся: Воронов демонстративно расхаживал перед парадными дверьми. А тот, кого Воронов подстерегал, как раз вышел из этих дверей, но с ним была Соня. Она что-то резко сказала литературному вору, и он отступил. Да и чего, собственно, еще от него было ждать!
Скандал на литературном вечере, к сожалению, усугубился тем, что на другой же день или дня два-три спустя того парня, желавшего печататься под псевдонимом Праздник, задержала милиция: в рабочем общежитии он собирал по подписке деньги… на памятник Пирогову, великому русскому хирургу. Мошенничество имело вполне благопристойный вид: фамилия каждого благодетеля заносилась на лист бумаги с силуэтом будущего памятника, и документ этот был вывешен на видном месте.
— Да, ребята, с вами не соскучишься, — сказал мне по телефону Володя Шубин. — Это, старик, не я говорю, а такой вывод сделал товарищ Молотков. И очень убежденно заявил, с сердечной болью. Мне его даже жалко стало. Что у нас за команда подобралась, старик? Почему наши соратники губят святое дело?
Пыжов, слушая наш телефонный разговор, оскорбительно ухмылялся. Мне же было не до него.
Я был более чем озадачен. Да и Володя тоже!
— При чем тут Пирогов-то? — недоумевал он, повторяя, должно быть, вопросы Молоткова. — Чего этот Праздник воспылал вдруг любовью к великому хирургу, который в наш городок и не заглядывал?
— Ну, спрашивай у дурака разума! — отвечал я, чувствуя себя еще более обескураженным, нежели на литературном вечере…
Оказывается, Валера этот недавно вышел из заключения, где отсидел то ли год, то ли полтора за бродяжничество; на днях он зарегистрировал брак с Диной, и ему понадобились деньги. На свадьбу никто не давал, а вот на памятник Пирогову пожертвовали человек двадцать, доверившись пылкому красноречию молодожена.
В милиции Валера Праздник заявил, что он поэт, имеет право нигде не работать. А ему там возразили: гений и злодейство — две вещи несовместимые.
Наш «союз писателей» срочно собрали в редакции. На это чрезвычайное собрание впервые явился и выступил там редактор газеты Молотков.
— Что вы за люди? — спрашивал он, вглядываясь поочередно в каждого из литераторов. — Неужели вам всем чужды понятия порядочности, совести, долга? Почему вы не хотите жить честно, как простые рабочие и колхозники? Откуда в вас такие стремления и неотрывно связанные с этим аморальные действия? Объясните мне!
Молоткову потом на бюро райкома вкатили выговор за слабый контроль за деятельностью литературной группы, и даже будто бы стоял вопрос о его неполном соответствии… но это потом, а пока он распекал нас.
— Что вы за люди? — гремел Молотков. — Вы посмотрите на себя: кто вы? Один попал в милицию… рецидивист! Тунеядец! Другой выдавал чужие стихи за свои, обманывал читателей, получал за это гонорар… Третий, как только что стало известно, пишет роман об Иисусе Христе… Вот я и спрашиваю: что за сборище ваш так называемый литературный кружок? Во что вы превратили редакцию? В воровской притон? В «малину»? Чего от вас ждать завтра? Вы — богема!
Произнося это последнее слово — богема! — он обвел всех собравшихся обличающим гневным взглядом, и в тоне голоса было торжество: вот оно, найдено единственно верное слово для обозначения нашего сообщества.
Боря Озеров сидел опустив голову, как провинившийся ученик в учительской;, хотя как раз Бориных-то прегрешений не было никаких. Белоусов устроился таким образом, что оказался возле редактора, и смотрел на всех с тем же, что и редактор, обвиняющим выражением: я, мол, имею к вам лишь косвенное отношение.
Воронов размягченно улыбался и посматривал в окно; никаких угрызений совести он явно не испытывал, а как бы пережидал непогоду, и только: что бы вы тут ни говорили, мол, а мне на вас, телезрителей, наплевать с высокой колокольни, вот и все.
Володя Шубин сидел возле двери, на месте Ивана Коровкина и чем-то даже был похож на отсутствующего Ивана, того и гляди закрутит и забубнит: «Конечно… ежлиф и так рассудить… то и на хрен это нужно!» Он хмурился, ни на кого не смотрел.
— Вы — деклассированные элементы! — гремел Молотков. — Откуда вы взялись?
Больше всех страдал Слава Белюстин, и не за себя, а за судьбу литературного кружка.
— Что ж, нам теперь и не собираться? — робко и покаянно вымолвил он. — У нас все-таки литературное братство, и мы теперь не можем врозь.
Лучше бы он этого не говорил!
— У вас не братство, а шайка! — обрушился Молотков с новой энергией. — Да, да, шайка проходимцев! А как иначе называть людей, которые крадут и мошенничают? Где вы набрали такой контингент, товарищ Шубин? Разве о такой организации мы с вами вели речь, когда все только начиналось? Почему именно эти ходят в наш кружок, а не другие?
— Других нет, — мрачно сказал Володя, — и взять негде.
— Я вижу тут не ошибку вашу, товарищ Шубин, а расчет и умысел, — заявил Молотков.
Когда прозвучало слово «умысел»? Наверно, все-таки не на этом собрании, а чуть позднее, когда произошло то событие или, вернее, цепь событий, которые положили конец нашему «союзу»…
К сожалению, я должен заканчивать свое повествование. Заканчивать, может быть, как раз в том месте, где должен был начать. Но что я могу рассказать о событиях, положивших конец нашему «союзу», если все произошло без меня: я уехал на экзаменационную сессию в институт.
Без меня же случилось вот что. Володя Шубин привез из Литературного института письмо автора «Одного дня Ивана Денисовича» — повести, столь глубоко поразившей нас в ту пору. Письмо было адресовано то ли правительству, то ли руководству Союза писателей и ходило по Москве в списках. Володя привез его с единственной целью: показать мне и обсудить, сидя на берегу речки Панковки в присутствии Женечки и Аси. Но поскольку меня не было, он дал прочесть сначала Валентину Старкову, потом Павлу Ивановичу… а больше-то вроде бы никому и не давал. Но слух о чтении письма каким-то образом достиг всеслышащих ушей.
Удивительное дело: сколько заинтересовалось этим должностных лиц! И местные стражи госбезопасности, и идеологи из райкома партии, и те совершенно посторонние люди, что жаждали свести личные счеты, — деятели вроде моего Пыжова или секретаря райсовета Мишакова. Общими усилиями выстроили версию: в литературном кружке при редакции районной газеты велась враждебная пропаганда…
Я вернулся домой, когда все было кончено: вина тех, кто был так или иначе причастен, определена, наказание вынесено. Валентина Старкова исключили из партии, Володю Шубина выгнали из газеты, Павла Ивановича исключать и выгонять было неоткуда, и он остался без наказания. Наверное, это и дало повод для размышлений, кто именно донес…
Если честно сказать, я не люблю об этом вспоминать: одно дело восхождение — оно вдохновляет, а падение всегда заурядно и малопоучительно. Поэтому я оставляю подробности за пределами моей повести — они попросту банальны.
Лучше я напишу о том, как мы уезжали из этого городка и расставались. Так сказать, исход…
Тот погожий июльский день я помню столь же явственно, как и февральскую ночь, когда провожал Таню в роддом.
Мы шли через весь город пешком. Таня и Рита несли детей, мы с Володей — наши пожитки: у меня два узла, у него узел и картонная коробка с книгами — Библия и четыре тома Даля.
На рынке, который был у нас на пути, как и год назад, сидели пожилые женщины, продававшие землянику и первые белые грибы колосовички. И опять к грязному запертому ларьку были прислонены картины художника Феди Овцына в простых, кое-как оструганных рамочках — несколько пейзажей, где разверстое небо сулит беду миру и спокойствию на земле; печальная корова и печальная женщина рядом с нею; волк, положивший передние лапы на полуживого, еще глядящего зайца.
Мы, отдыхая, стояли перед этими картинами, и теща художника подошла к нам.
— Как Федор Иваныч? — тихо спросил ее Володя, и я понял, что они знакомы. — В твердом ли духе сегодня? В ясной ли памяти?
— Разве не знаете? Федор Иваныч приказал долго жить, — молвила женщина и перекрестилась. — Похоронили две недели назад.
Володя нахмурился, сказал после молчания сам себе:
— Можно было ожидать… Царство ему небесное. Так, да?
Мы попрощались с женщиной.
— Спился Федя, — вздохнул Володя, когда мы уже отошли. — Так устроен этот мир. Говорил я: «Федор Иваныч, возьми себя в руки. Разве не видишь, что запои твои все продолжительнее, а трезвые просветы все короче?» А он мне: «Коммунары не будут рабами». Черт его знает, какой он смысл вкладывал! Я хотел его вовлечь в работу клуба творческой интеллигенции. Не успел вот…
Сосновый бор, в который мы вступили, немного рассеял наше печальное настроение. Хорошо было здесь… а бывало ли когда-нибудь плохо?! Тут и там попадались средь сосен березки, стволы которых, казалось, излучали сосредоточенный в них свет. И дятел стучал, да и не один; белочка цокала.
— Устал я жить, — бубнил Шубин любимый шекспировский сонет, — мне видеть невтерпеж Достоинство, что просит подаянье; Над простотой глумящуюся ложь, Убожество в роскошном одеянье…
Я ему вторил; наши голоса и лепет наших детей отдавались эхом, как в храме.
Миновали безлюдный стадион, на котором не побывали ни разу за все время жизни в этом городке, вышли к пристани и расположились тут на берегу в тени. Солнце ярко освещало волжский плес, остров напротив, лес и поле на той стороне. В этом праздничном свете даже грязные баржи, проплывавшие мимо нас, не казались безобразными.
— Как здесь хорошо! — вздохнула Рита. — Жалко, что мы не прижились тут, Володя. То есть не города жаль, а вот этого бора, Волги… Неужели мы их не скоро увидим?
— Я хочу в тундру, — упрямо заявил ее муж, — куда-нибудь подальше, подальше за Каменный Пояс, где златокипящая Мангазея. Ты вообрази себе только: торосы, белые медведи, собачьи упряжки, северное сияние в полярную ночь, олени, белое безмолвие… Потом благословишь меня за то, что повидала!
На мое ироническое замечание насчет торосов в Мангазее, которые вряд ли там когда видывали, он не обратил внимания.
— А еще лучше забраться на север Архангельской губернии в какую-нибудь Усть-Цильму или Мезень. Вот еще очень достойное место — Пустозерск, где творил громовержец Аввакум. Прелестно! Ты себе не представляешь, старик, как я люблю Север! Хотя никогда там не был. Меня влечет туда неведомая сила!
— Уймись, — сказала ему Рита. — Не смущай Тихомировых, а то, чего доброго, и их соблазнишь своим Севером, как соблазнил меня. Зачем обрекать на страдания невинных людей!
Мы с Таней, невинные люди, переглянулись и засмеялись. Смех наш был, однако, не беззаботным: мы не знали еще, куда нам ехать. Решили, что сядем на теплоход и поплывем вниз по Волге, а по пути выберем что-нибудь подходящее: Белый Городок, Углич или Плес.
— Танечка, миленькая, — очень серьезно говорила Рита, — я больше всего боюсь утонуть в Северном Ледовитом океане. Зачем мы туда едем? Лучше бы здесь пожить.
— Нас тут не поняли, — бодро перебил жену Володя. — Мы забираем свои игрушки и покидаем эту песочницу. А почему? Потому что мы гордые и больше не водимся с людьми низкого понимания.
— Вас вышвырнули отсюда, как слепых котят, — поправила Рита. — Потому что в вас не нуждаются.
— Допетушились, — добавила Таня. — Обратите внимание, никто не пришел проводить. Никому вы не нужны.
Жены наши явно не испытывали к нам ни уважения, ни милосердия. Но разве мы не заслужили их любовь?
— Ты попрощался с Пыжовым? — спросил Шубин. — Представляю, как это было трогательно.
— Мы оба плакали, — сообщил я другу. — Он от злобы, я от ненависти.
— Он тебя не оценил. На твое место придет какая-нибудь тетка с пединститутом, которая покажет ему кузькину мать. Что ты сказал ему на прощанье? Чем порадовал?
— Я оставил ему стихи на столе: «Твой постыдный конец Я предвижу заранее: Ты живешь как подлец И умрешь как засранец».
— Нехорошо, Женя! — укорила Таня. — Зачем ты такой злой?
— Не могу удержаться. Право мести, между прочим, признается священным даже Библией.
— Не сердись на него, старик! — Володя слегка обнял меня за плечи. — Этот мелкий чиновник суетен и жалок, только не сознает этого. Поверь, не он и не Мишаков с Молотковым определяют лицо этого города. Они сами по себе, а городок сам по себе. Кстати, как тут собаки брехают благозвучно! Как хорошо соловушки поют по речке Панковке!
— И какая восхитительная грязь на улицах! — добавила Рита.
Мы засмеялись, а жених с невестой отчего-то вдруг заплакали разом. Что-то не поделили. Женщины принялись их утешать, а наш мужской разговор принял еще более задушевный характер.
— Давай попрощаемся по-писательски, — предложил Володя. — А именно: я хочу подарить тебе начало романа. С тем чтобы ты его продолжил и закончил — и прославился. Можешь в ответ поступить подобным же образом. Один негодяй говорил, что такое бывает между писателями.
— Неужели ты готов расстаться с Горушкой Склянниковым? Неужели ты настолько щедр?
— Старик, я застолбил эту тему для себя, как золотоискатель участок золотоносного ручья. А тебе предназначен другой участок, ничуть не беднее, а даже перспективнее.
Что мог предложить я? Признаться, у меня было начало то ли рассказа, то ли повести, то ли романа… Я еще не знал, что это будет, просто увлекся картиной, началом какого-то действия…
«Дорогу от завода к общежитию, пожалуй, можно было пройти с закрытыми глазами.
Вот как выйдешь из проходной — все сильнее и сильнее запахнет хлебом: пекарня!.. Растает хлебный аромат — ветерок вдруг обдаст тебя ванильной пылью: кондитерская фабрика на пути. А у моста через речку, где троллейбусы делают разворот, въезжая на улицу Подгорную — дрожжевой завод, тут хоть нос зажимай. «Благоухание» дрожжевого завода перебьет родная столовая, что уже возле общежития: из открытой форточки с гудящим вентилятором вырывается на улицу воздух, насыщенный пара́ми горохового супа «с головизной» и жареных котлет.
Маленькое общежитие, окруженное блочными пятиэтажками, было похоже на согбенного старца в толпе молодых и здоровых людей; как у человека, доживающего последние дни, у деревянного дома на улице Подгорной постепенно отказывались служить составляющие его части: уже никто не жил на нижнем этаже и никто не выходил на балкон, что так живописно покривился над парадным крыльцом; а у самого крыльца прогнили и осели щербатые ступени.
В коридоре нижнего этажа половицы были расшатаны и шевелились — Коля Бойчук и Генка Сорокин подвесили здесь наволочку с песком, которую каждый день молотили кулаками, прыгая и танцуя вокруг нее. Иногда наволочка не выдерживала яростных атак и испускала песок толстой струей; тогда Генка (он был сильнее — и потому у него такое случалось чаще) зажимал образовавшуюся прореху ладонью и кричал на верхний этаж:
— Колян! Давай цыганскую иглу!
На наволочке появлялся еще один грубый шрам или заплата, как пластырь на ране.
На верхнем этаже было восемь комнат, девятая — красный уголок, десятая — кухня. В конце коридора возле кухни — стол, здесь посменно дежурили вахтерши тетя Настя или тетя Поля.
В красном уголке — телевизор, старенький, капризный; он обладал удивительной способностью отключаться как раз в тот момент, когда герои очередного фильма приступали к самому главному: целовались или стреляли. Тут физиономию телевизора перекашивало, она покрывалась дрожащими полосами и звуки истончались до комариного писка.
Крутить рукоятки настройки было делом бесполезным, а от разгневанного гроханья кулаком по темени, каким награждал его терявший терпенье Гена Сорокин, телевизор испуганно екал и экран погасал вовсе. Тогда шли за Виталием Васильевичем. Тот приходил, ворча и негодуя на бесчеловечное обращение с возлюбленным ящиком, обнимал его по-братски и где-то сбоку легонько, ласково хлопал ладонью. Если это не помогало, он простукивал аппарат пальцами, как врач больного, и, отыскав чуткое место, крепко стучал ребром ладони, после чего телевизор начинал работать, трудолюбиво гудя.
— Ва-си-лич! — благодарно вздыхала зрительская аудитория. — Благодетель…
Самым же веселым и всеми любимым местом в общежитии была кухня. Здесь, перебивая голос из репродуктора, оглушительно шкварчало сало на сковороде, шипела вода, вырываясь из кипящего чайника на раскаленную плиту. Здесь же кто-нибудь стирал носки в раковине умывальника или гладил рубашку на кухонном столе, подстелив байковое одеяло, или чистил картошку, а в дверях обычно маячила грузная фигура тети Насти или тети Полины.
Если тебе скучно — иди на кухню, там развеселят. Если ты хочешь с кем-то увидеться и поговорить — где же застать его, нужного тебе человека, если не здесь. Пришить пуговицу, почистить ботинки, завязать галстук, забинтовать пораненный палец — все это способней делать именно на кухне.
Сестры Осиповы поселились здесь, что называется, на птичьих правах: в рабочем общежитии мест не оказалось, их и поместили временно сюда, в итээровское, в комнату к Нине Терентьевой, инженеру-конструктору.
Шура была существо веселое, начиненное песнями и мурлыканьем; она жила как бы свернувшись в клубок и выставив наружу в качестве защиты от внешних врагов наивные глаза и доверчивую улыбку.
Течение жизни несло Шуру, она отдалась ему всецело, безоглядно, с готовностью к любым поворотам. Лодку ее судьбы несла река широкая и неторопливая, и не было на лодке ни руля, ни ветрил. Шуре нравилось само это течение, она принимала жизнь и свою, и общую как нечто заранее предопределенное и ничему не удивлялась. К берегу прибьет — значит, так и надо; на стрежень вынесет — ну и пусть, значит, всех выносит.
Размышления о себе самой занимали ее мало, а постоянное мурлыканье и пенье говорило о том, что она довольна всем и почти счастлива. «Почти» — это из-за мелких огорчений, если б не они — счастлива всецело, и только.
На исходе первой недели проживания в общежитии самый лихой из итээр Гена Сорокин застал ее одну в комнате, полез к ней — она его не оттолкнула сразу, то ли растерялась, то ли озадачилась; Гена, удивляясь в глубине души этой простоте и доступности, стал торопливо дергать пуговицы на ее халатике… она выпихнула его в коридор так яростно и сильно, что сам Гена был озадачен и огорошен. По его мнению, счастье было так возможно! Оказавшись в коридоре, где вахтерши в этот момент не было, Сорокин принялся стучаться в девичью комнату и кричать:
— Шура, открой! Слышишь?.. Шура, я люблю тебя!
Пришла тетя Настя урезонивать его и не скоро в этом преуспела. Пылкая любовь Гены, вспыхнувшая столь внезапно, немало потом повеселила общежитие. Стоило ему появиться на кухне, как тотчас кто-нибудь пищал: «Шура, я люблю тебя!» Сначала Сорокин злился, обещал кое-кому «зафонарить», а потом махнул рукой и закрутил любовь с крановщицей Верой из рабочего общежития, которой и был окончательно утешен.
Все шло своим чередом. Кому-то Шура строила глазки и на другой день того забывала; с кем-то шла в кино, и этот кто-то оставлял ее ради другой — она и тут не огорчалась.
Жизнь была удивительна, увлекательна и прекрасна. Каждый день случалось что-нибудь такое, отчего Шурочка в удивлении или восторге готова была по-щенячьи повизгивать.
Вот отправилась в оперетту…
«О баядера, нежный ласковый сон! О баядера, я тобой ослеплен».
Вернулась поздно, и мелодии оперетки все еще звучали в ней.
— Шурка, уймись! — приказала сонная Нина. — Полночь уже, а ты петь надумала…
А как ей было уняться! Впечатления дня бродили в ней как брага: театральное представление… потом парень этот, что прилепился еще в театре… Нет, она не такая дура, чтоб не видеть: он в нее влюбился! Сразу, с первого взгляда.
— Я вас провожу…
Мимо пекарни шли — кавалер бодренький был, свысока этак «девочкой» называл:
— Ты, девочка, в школу ходишь или как?
Узнал, что она вовсе не школьница, на заводе работает, вроде бы этак приосанился, однако возле кондитерской фабрики обнимать полез. Шурочка же засмущалась — так прям засмущалась! — что он отступил, сообразив: она еще никогда ни с кем не целовалась. «Что вы, что вы! Как вы могли такое подумать! Хи-хи!..» Смущение — это ее любимое оружие на все случаи жизни.
Приближаясь к дрожжевому, он уже старательно «выкал» и совершенно разоткровенничался:
— А я работаю мастером… Если с прогрессивкой, то две с половиной сотни. Иногда и больше… У меня восьмая очередь на квартиру, а дом уже на подходе. Скоро комиссия будет принимать. Если бы я был женат, мне дали бы трехкомнатную. Мама торопит: женись скорей… Но как-то все… Девушек много, но ведь хочется самостоятельную. А у нас все верченые какие-то…
Вспомнив разговор, Шура засмеялась в подушку.
— Ты что? — сонно спросила сестра.
— До часу ночи шляется, после часу в постели смеется, — проворчала и Нина.
В ответ им из-под одеяла: хи-хи-хи.
— Во дурища-то! — подивилась Нина, со скрипом ворочаясь на кровати.
Уснула — будто камушком на дно. Под утро приснилась черемуха, что возле родного дома в Теси. Какая черемуха! До самой земли тройчаткой три ствола. Старая, сучья толстые. Один сук коромыслом в сторону от крыльца. Если маленько подпрыгнуть, то как раз на нем и повиснешь. А потом перебираешь руками, сук выгибается, пружинит, поскрипывает. И вот тут хорошо покачаться, вися на руках. Ветер поддувает, сердце замирает… Тетя Маруся Шинкарева выглянула из своего огорода:
— Шурка, большая уж ты девка, а по сю пору ходишь без трусов!
Тетя Маруся не раз уже мачехе говорила с укоризной: что ж ты младшенькую чуть не голышом пускаешь! Качается на черемухе, платье до пупка, а под платьем ничего нет.
Мачеха погрозила: а вот я тебе по деревьям полажу!
Шура, проснувшись, засмеялась тихонько.
— О господи! — заворочалась, заворчала заспанная Терентьиха. — Спать ложилась — смеялась, и утром проснулись — опять смеется. Что за человек!..
Я знал, что так начался для моей героини день рождения. Сейчас она встанет с постели и пойдет умываться на кухню, а там у ребят о ней разговор: вчера ее видели… И один из итээр хлестнет Шурочку ладонью по щеке: не крути хвостом с «чужими»! Вот те и подарок в день восемнадцатилетия.
Но если б не эта пощечина, как появился бы у нее заступник? Поистине никогда не знаешь, где потеряешь, что найдешь…»
— Ну что, старик, махнемся не глядя, а?
И мы обменялись «рукописями», каждая объемом в несколько листочков, пообещав друг другу написать по роману.
— Володя, это не наш теплоход идет? — будто испугавшись, воскликнула Рита.
Мы тогда не привыкли еще к речным судам на подводных крыльях и залюбовались, как стремительно приближался «Метеор».
— Ну, ребята, — взволнованно сказал мой друг, — что вам пожелать на прощанье? Я на днях вычитал прелестное изречение Будды, того самого, который основатель буддизма. Он сказал: «Как птица, выпущенная из кустарника, летит в лес, обильный плодами, так, покинув людей мелкого понимания, достиг я великого моря». Вы вдумайтесь, что он имел в виду. Как прекрасно — достиг великого моря! Меня это ужасно волнует. Так вот, я вам желаю как раз того же: не иметь дела до людей мелкого понимания, и дай вам бог крылья, чтоб достигнуть великого.
Шубины пошли к дебаркадеру, куда уже причаливал «Метеор».
Помню, сердце у меня защемило: словно частица души моей отторгалась, и это сопряжено было с почти ощутимым физическим страданием. Мой друг усадил жену с дочкой в носовой каюте теплохода, и мы увидели сквозь окна, что они оттуда махали нам руками — невеста строила глазки своему жениху, — а Володя поднялся на открытую площадку и, когда уже отплывали, сказал нам оттуда:
— К великому морю, ребята! К великому морю!
«Метеор» вычертил плавную дугу и, прибавляя скорость, поднялся на крыльях. Он еще не исчез из наших глаз, когда разминулся с другим «Метеором», который приближался к нашей пристани, чтобы послужить мне и Тане и маленькому Женечке порогом новой жизни.
А подаренное мне «начало романа» — вот оно, как обращение ко мне или как обращение мое, все равно.
«Друг мой! Я говорю это именно тебе: ты недоверчив и ироничен, твой взор снисходителен и небрежен, но ты самый разумный среди всех, идущих мимо. Это так, поверь: ведь ты один услышал мой голос, оглянулся, остановился, взял эту книгу и открыл ее, внял моему приветному слову. Ты готов закрыть ее, положить на прежнее место, то есть оставить, как любящую тебя женщину, что смотрит глазами полными надежды. Не торопись! Я понимаю, ты весь охвачен жаждой движения — переведи дух, присядь со мной, дай мне твою руку. Ты мне нужен; может быть, и я нужен тебе! Слышишь, как бьется мое сердце? А я слышу твое…
Брат мой! Я в этом мире такой же поспешный гость, как и ты, как и все мы, живущие, и не устаю удивляться, как многого в жизни не понимал. Поэтому я написал то, что ты держишь в руках — мое неразумение, мое недоумение и мой восторг; я не столько хотел поведать тебе, сколько спросить… Что именно? Ты опять спешишь. Впрочем, признаюсь, я сам из числа людей поспешных и, может быть, даже, увы, суетных. И книгу мою я написал торопясь. Не суди строго: мой грех — и твой грех. Да, да! Мы — бабочки, порхающие по пестрому ковру жизни; мы — птицы, стремительно летящие за горизонт; мы — звезды, пересекающие пространство. И я вместе с вами, такой же, как вы, и, может быть, даже в большей степени легкомысленный. Однако не спеши иронизировать надо мной: все-таки я сделал то, чего не удалось многим: я написал книгу. Ради моей любви к тебе, ради нашего взаимного общения и во имя познания жизни.
Я написал, как сумел, об огромном мире, в котором живу сам, и ты вместе со мной, и наши с тобой любимые и ненавидимые люди, и те, кто к нам безразличен и к кому мы с тобой равнодушны. Впрочем, я взял для рассмотрения только маленький клочок земли под солнцем, совсем ничтожный, и населил его людьми случайными, и велел им жить согласно присущим людям правилам.
Признаюсь тебе: мне очень хочется думать, что на этой малой площади уместились ты и я, твоя возлюбленная и та, которую я люблю, имя которой у меня на устах, когда я пишу это, а еще — наши друзья и враги…
Итак, вот моя книга».