Эти годы научили меня одному: человека либо легко найти, либо легко спасти. Все, никаких исключений, счастливых случаев и промежуточных вариантов. Оно, в общем-то, и понятно. Быстрее всего находятся птицы высокого полета, люди публичные, и таких попробуй убеди, что ты не верблюд и действительно что-то знаешь. А тех, что помельче, проблематично вычленить из серой массы, зато верят они гораздо охотнее и во все подряд. Думаю, представляйся я инопланетянкой, прибывшей на Землю с особой миссией спасти избранных, тоже поведутся — не придется даже космический корабль показывать.

При таких вводных, лично я предпочитаю помучиться с поисками, но быстро отвести угрозу, чем в очередной раз проявлять чудеса красноречия, смекалки и эквилибристики, чтобы не получить на руки свеженький труп. На моем счету их и так уже пара десятков — спасибо, хватит. Вот только Вселенной мои предпочтения по барабану, и легких поисков в моей практике куда больше, чем легких спасательных операций. А новая… новая обещает стать самой сложной из всех.

Масштабы грядущих неприятностей я оценила, едва увидела следующее имя в блокноте. То есть этот блокнот я, конечно, прочла давным-давно и не один раз, но в какой-то момент попытки заучить его содержимое наизусть чуть не свели меня с ума, и пришлось принять меры. С тех пор я смотрю имя нового приговоренного, только когда — удачно или нет — заканчиваю с предыдущим. Благо каждому отведена отдельная страница, расположены они в хронологическом порядке, и между датами всегда есть промежуток минимум в месяц, а чаще — в два или три.

В общем, я как-то успела подзабыть, что в списке есть столь видная фигура, для поиска которой даже гугл не нужен. И уж тем более не ждала, что фигуре этой отмерен такой короткий срок. Почему-то казалось, что звучное имя «Максим Викторович Велесов» притаилось где-то на самых последних страницах моей «тетради смерти», до которых я уже не чаяла добраться, а погляди ты… Лишь на прошлой неделе наследник медиа-империи с размахом отмечал достижение возраста Христа, и вот уже подошел его черед отправиться на тот свет.

Судьба злодейка, уж я-то знаю.

Если честно, я даже хотела отступить. Не вмешиваться в этот раз и позволить Костлявой забрать свою законную добычу. В конце концов, шансы на успех действительно ничтожно малы. Такого как Велесов не то что не убедить — к нему попробуй еще подберись. И если меня пристрелят на подлете его телохранители, кто позаботится о десятках обреченных бедолаг из моего списка? Разве не лучше пожертвовать одним, но спасти многих? Полтора месяца подобной ментальной гимнастики почти вогнали мою совесть в кому, но она любит просыпаться в самый неподходящий момент, вот и сегодня снова… взбрыкнула. Потому вместо того, чтобы надеть любимую пижамку и полночи пялиться в телик, я мокну под дождем перед рестораном «Эридан», в который мне не попасть, даже если разом продам обе почки и своего гипотетического первенца.

Времени на разработку плана у меня, естественно, не было, но оно и к лучшему. Заранее я бы все равно ничего не изменила, только привлекла бы к себе внимание и насторожила охрану. А так есть шанс сыграть на эффекте неожиданности. Как выскочу, как выпрыгну… как грохнусь коленями в лужу прямо перед Велесовым, забрызгав грязью его модное бежевое пальто.

Ладно, импровизация не мой конек, и падаю я почти случайно и крайне неудачно. Колено простреливает болью, и слезы на глазах выступают самые настоящие — жаль из-за дождя лицо и так мокрое, и никто моих гениальных актерских способностей не замечает. Зато вой впечатляет всех: и Велесова, и тощую брюнетку, с которой он, собственно, и ужинал в ресторане, и двух охранников, которые пытаются оттеснить хозяина от бешеной бабы. От меня, разумеется, не от брюнетки.

Велесов и сам рад отойти, девица жмется к его плечу и лупает на меня огромными глазищами из-под зонта, а потом их загораживают два мощных тела.

— Чего расселась? — глядит на меня сверху вниз один охранник, темный и кучерявый.

— Встала и пошла, — добавляет его лысый близнец, и я с трудом сдерживаю рвущийся наружу рык.

Вот ведь сволочи. А если бы я и правда случайно проходила мимо и упала?

— Откуда только берутся такие мужики, — говорю я отчетливо, даже не думая подниматься. — Один под зонтом прячется, другие грубят. Герои, мать вашу.

— Слушай, ты… — начинает лысый, но его перебивает голос с галерки:

— Никита… помолчи.

И рука в кожаной перчатке раздвигает охранников в стороны, словно занавески. Те послушно расступаются, но продолжают бросать на меня злобные взгляды, а Максим Велесов собственной персоной, вручив зонтик спутнице, смело шагает вперед, под дождь, и протягивает мне ладонь.

Я пару мгновений смотрю на нее, как на шипастую булаву, не зная, как ухватиться и не пораниться, а потом аккуратно сжимаю. Кожа перчатки скрипит под моими мокрыми пальцами, и Велесов поднимает меня на ноги. Легко, будто пушинку, мне даже напрягаться не приходится.

Мы молчим. Я разглядываю его, он — меня. Забавно, на фото в сети он казался больше, мощнее, настоящим лесным царем, каким привыкли изображать бога Велеса на картинах. А сейчас передо мной обыкновенный мужчина… среднего роста, среднего телосложения. Атлетичный, подтянутый, с приятным, но не более лицом. Эдакий глянцевый бизнесмен из рекламы люксовой тачки. Элегантная щетина, причесанные бровки, прядь волос, падающая на лоб в четко выверенном месте. Такие нравятся женщинам. Дождь слегка портит его идеальную прическу, добавляя образу живости, но в целом я разочарована…

Я моргаю и отступаю на шаг. Что за дикие мысли? Я сюда не на смотрины пришла, а по делу. От резкого движения ногу снова пронзает боль, и я кривлюсь не в силах сдержать стон.

— Ушиблись? — равнодушно спрашивает Велесов.

Он все еще разглядывает меня, но если в глазах и притаился какой-то интерес, то исключительно научный. Энтомологический. Не каждый день перед великим и ужасным выползают такие вот букашки.

— Колено, — коротко отвечаю я, потирая обозначенную часть тела.

Болит и правда жутко.

— Хотите, чтобы вас подвезли до дома или больницы? — Велесов вскидывает бровь.

Явно думает, что просчитал меня, вот только в его машину сегодня я не сяду под дулом пистолета. И ему не позволю.

Я хмурюсь и мотаю головой:

— Идите куда шли, сама доберусь.

И даже отхрамываю в сторону, прекрасно зная, что никуда он не уйдет. Да, манипуляция в чистом виде, но теперь ему интересно. Не я сама, так цель моего представления.

— Макс, идем, — пищит брюнетка.

Кажется, насквозь мокрая всклокоченная девица в бесформенной куртке ее не на шутку пугает. Наверное, выгляжу я и впрямь не очень. Проснувшаяся совесть застала меня врасплох, так что из дома я вылетела, даже не глянув в зеркало.

Зато успела. И похоже, спасу даже не одну, а четыре жизни, хотя в моем списке значится только Велесов.

— Идите-идите, — поддакиваю я. — Растаете еще, вон как льет.

А сама смотрю на часы. Половина девятого, его машина в зоне видимости, и никакого взрыва. Проклятье. Я, конечно, понимала, что бомба вряд ли установлена на определенное время и либо активируется ключом зажигания, либо соглядатай за углом просто в нужный момент нажмет кнопку, но все же проверить стоило. Вдруг киллер идиот. Теперь остается только один вариант, самый крайний, после которого придется уже саму себя спасать от Велесова, его охраны и полиции.

— Я замерзла, Макс, — жалуется брюнетка. — И ты уже весь мокрый. Никита, подгони машину…

— Никита, стой, — командует Велесов, по-прежнему не отрывая от меня взгляда.

— Никита, не подгоняй, — одновременно с ним говорю я.

Черт.

Теперь уже обе велесовых брови взлетают на середину лба, а я набираю побольше воздуха в грудь и выдаю:

— В машине бомба.

Прямо, глупо, неизбежно. Могла бы еще покрутиться и при большом везении отправить жертву домой на такси, но бомба от этого никуда не денется, просто взорвется позже. И анонимкой тут не обойтись — потом меня все равно найдут, и тогда будет еще хуже.

А так… я пришла, я предупредила. Я молодец.

— Как занимательно, — тянет Велесов и, махнув лысому охраннику, приказывает: — Проверь.

Лысый послушно идет к машине.

— Не надо! — Я бы бросилась наперерез этому кретину, но ушибленная нога опять подводит, подкашивается. — Я же сказала… она сейчас…

— Уймись, — перебивает Велесов и, чуть склонив голову, наблюдает за шествием охранника. — Он знает, что делать.

Машина припаркована у обочины вниз по улице. Рядом только широкая полоса газона, какие-то стриженые кусты и еще пара легковушек. Удачное место для взрыва, если преступник хочет обойтись минимумом ущерба. До ресторана волна вряд ли дотянет, разве что окна чуть-чуть подребезжат, а больше вредить тут нечему. Впрочем, наверное, зависит от мощности бомбы, с ними мне сталкиваться пока не доводилось…

Стоит об этом подумать, как я вдруг совершенно четко понимаю: сейчас рванет. У меня есть буквально пара секунд, чтобы оценить близость лысого Никиты к машине, и заорать во всю глотку:

— Ложись!

Не знаю, помогает ли упор лежа при взрыве, но в фильмах всегда так кричат.

А еще в фильмах близстоящих сносит взрывной волной, и они потом поднимаются как ни в чем не бывало, так что, может, и обойдется?

Полюбоваться, как Никита ложится или летает, мне не дают. Одновременно с жутким грохотом на меня обрушивается размытая тень и, заботливо обхватив ладонью мой затылок во избежание черепно-мозговой, роняет меня на асфальт. Точнее в ту самую лужу, где я уже побывала.

Тень твердая, тяжелая. Она давит на ребра так сильно, что пару мгновений я не могу вдохнуть — лишь сиплю и пучу глаза. В ушах гудит, и сквозь этот гул доносятся какие-то крики и женский визг. Надеюсь, не мой. Не люблю визжать.

Наконец холодный влажный воздух прорывается в легкие, и я кашляю и пытаюсь спихнуть с себя нечто большое и явно живое. Оно шипит, тяжело дышит, приподнимается на локтях и глядит на меня карими глазами Максима Велесова.

— Мог бы… перевернуть… и на себя… — выдавливаю я между приступами кашля.

— Я тебя прикрывал, дура, — хмурится он, а потом мы слышим гулкое «цок-шлеп-цок-шлеп».

Я узнаю велесовскую брюнетку по туфлям. По пояску плаща, что сполз вниз и теперь болтается, задевая пряжкой изящную щиколотку. Скольжу взглядом выше, вижу побелевшие от напряжения пальцы, сжимающие ручку зонта, и огромные блестящие глаза в тени черного купола. Велесов, задрав голову, тоже смотрит на свою даму, потом на меня, снова на нее и хмурится еще сильнее.

А я начинаю смеяться и от едва слышного фырканья постепенно перехожу к гомерическому хохоту. Даже боль в ребрах, спине, ноге — черт, да вообще везде! — не помогает остановиться. Я смеюсь до колик в животе; Велесов, чертыхаясь, пытается с меня сползти; брюнетка смотрит на нас молча, не моргая.

Да, мужик… надо тщательнее выбирать, кого прикрываешь своим драгоценным телом.

Если б знала, что за спасение жизни Максима Велесова меня напоят дорогущим вином и накормят равиоли с грушей от итальянского шеф-повара — предвкушала бы сей момент все полтора месяца до часа икс. Жаль только, что благодарностью тут и не пахнет. Просто мой бравый рыцарь не пожелал отдавать меня на растерзание полиции — видимо, чтобы растерзать лично — и велел кудрявому охраннику спрятать мое еще немного оглушенное тело в ресторане. Насколько поняла, у него тут друг во владельцах. Или не друг, плевать. Последнее, что я видела — это как Велесов, склонившись над бледной трепетной девой с зонтом, что-то ей втолковывает. Наверное, убеждает не говорить дяденькам в форме о сумасшедшей, что кричала о бомбе в машине. А потом меня завели в ресторан через боковой вход и бросили в какой-то каморке. Может, даже заперли — не проверяла.

Каморка оказалась оснащена табуреткой, на ней я и устроилась почти с удобствами. Через пару минут за дверью зашуршало и заскребло, еще через секунду она распахнула, и в проеме, озаренный светом со спины точно божественным сиянием, возник высокий скуластый незнакомец откровенно восточной наружности. Я решила, что это и есть друг-или-не-друг Велесова, потому что на рядового сотрудника ресторана, даже настолько роскошного, он походил мало. Скорее на принца голубых кровей.

Окинув меня внимательным взглядом, принц кивнул и исчез, неплотно прикрыв за собой дверь, а через минуту вернулся с бутылкой вина и теми самыми равиоли, от запаха которых я чуть не свалилась со стула.

Сейчас равиоли съедены, бутылка опустошена наполовину, полки чулана проинспектированы и признаны неинтересными, и честно говоря, я уже готова вновь отправляться на поиски приключений. Или хотя бы на поиски врача с рентген-аппаратом, потому что рыцарь, кажется, сломал мне пару ребер. Если он всегда с таким энтузиазмом женщин заваливает, то пора ему переходить на дам покрупнее сегодняшней брюнетки.

Выходить из каморки не то чтобы страшно, но неуютно. Не хочется ненароком спугнуть своим диким видом какого-нибудь элитного гостя, которого еще не спугнул взрыв. И наткнуться на представителей органов тоже не хочется, а они наверняка уже прибыли — все-таки не абы чья тачка взлетела на воздух, таких людей ждать часами не заставляют. Но и сидеть на месте я больше не могу, задница уже квадратная, как табуретка под ней, да и если есть шанс свинтить под шумок, будет глупо им не воспользоваться.

В общем, сомнениями я мучаюсь недолго. Потом подхватываю бутылку, делаю еще один жадный глоток и, приоткрыв дверь, осторожно высовываю голову в проем. Коридор ярко освещен и пуст. Я понятия не имею, в какой части ресторана нахожусь, так как не озаботилась запомнить дорогу, но снаружи здание выглядело не особо внушительным. Уж, наверное, не заблужусь. А еще лучше пойду на запах — с кухни должен быть отдельный выход.

Запах действительно сильный. Странный. С привкусом гари. Но добраться до его источника я не успеваю — даже до конца коридора не дохрамываю, когда передо мной словно из-под земли вырастают рыцарь и принц. Без лишних слов они меня разворачивают, подхватывают с двух сторон и ведут в обратном направлении. Я тоже молчу и уныло перебираю ногами, хотя очень хочется попросить не запихивать меня в тот чулан. Тесно там. И скучно.

Но, слава Ктулху, мы проходим мимо и вскоре сворачиваем в еще один коридор. Тут точно ресторан, а не лабиринт Минотавра?

— Какого черта ты ее напоил? — вдруг недовольно шипит Велесов над моей головой и выдергивает из моей руки бутылку.

Ха, а я и забыла, что прихватила вино.

— Девочка была в шоке, — спокойно отвечает принц с легким акцентом.

— А теперь девочка в стельку!

Я фыркаю:

— Полбутылки да с закуской — я как стеклышко.

— Не звени, стеклышко, — ворчит Велесов, и меня наконец втаскивают… полагаю, в чей-то личный кабинет.

Я не жду приглашения или разрешения, быстро нахожу взглядом очень удобное на вид кресло и, вывернувшись из двойной хватки, направляюсь к нему. Но прежде чем сесть, додумываюсь снять куртку и кроссовки, аккуратно пристраиваю их на полу и только потом забираюсь на мягкую подушку с ногами. Хорошо…

Все по-прежнему болит, но правда хорошо.

— Господи, ты где ее нашел? — ужасается принц.

— Сама нашлась, — мрачно отвечает Велесов.

Не знаю уж, что их так расстроило, да мне и все равно. Я ерзаю, устраиваясь поудобнее, сползаю пониже и кладу голову на огромный круглый подлокотник. Да, так еще лучше.

Слушать, как меня обсуждают, не хочется, потому я закрываю глаза и говорю:

— У вас кухня горит.

— Что?! — ахает принц.

— Наверное, поварята побежали смотреть на взрыв, — пожимаю я плечом, — и забыли что-то на плите. Не знаю.

Судя по звукам, принц срывается прочь. Но вторых шагов я не слышу, значит Велесов все еще рядом. Да, это было бы слишком просто.

Ну он хотя бы молчит, и за пару минут тишины я умудряюсь погрузиться в дрему, так что вздрагиваю, когда прямо над головой гремит:

— Ты в пижаме.

Я моргаю, тру лицо и приподнимаю голову. А ведь точно в пижаме, в любимой, теплой, с черепом Микки Мауса на груди, хотя думала, что не успела переодеться ко сну. Бывает.

— Она приличная, — сообщаю Велесову, зевая, и вновь опускаю голову.

— Это пижама, — обвиняет он.

— Сейчас такая мода, что платья похожи на ночнушки, а пижамы на костюмы. Тебе не пофиг?

— Не по… пофиг? — Велесов пыхтит, возмущенный моим словарным запасом. — Тебе сколько лет, блаженная?

Он так и висит над душой и судя по тому, как раскалилось мое ухо, пытается просверлить во мне дыру взглядом.

— Хорошо.

Я сажусь, свешивая ноги на пол, и поднимаю на рыцаря слипающиеся глаза. Руки сложены на коленях, спина прямая, на лице, надеюсь, покаяние и смирение.

— Спрашивай. — Подумав, я добавляю: — Не про возраст.

Велесов смотрит с подозрением, затем поворачивается, ищет, куда бы присесть, и в итоге выкатывает из-за стола компьютерное кресло с высокой спинкой. Колеса цепляются за ворс ковра, заедают, но упорство и труд делают свое дело, и вскоре мы уже сидим в паре шагов друг от друга.

— Откуда ты узнала про бомбу? — бросается он с места в карьер.

И так как я уже давно решила в случае прямых вопросов не врать, то и отвечаю чистую правду:

— От сестры.

— А она откуда?

— Увидела.

— Увидела, как кто-то заминировал мою машину?

— Не знаю. Что-то увидела и поняла, что ты сегодня умрешь.

— Ясно. — Велесов откидывается на спинку кресла. — Она тебе рассказала, и ты, роняя тапки, в пижаме побежала меня предупреждать?

— Сестра попросила.

— Попросила?

— Да. — Ладони отчего-то мерзнут, и я зажимаю их между коленей. — Это была ее последняя воля.

— Так. Стоп.

Велесов на миг зажмуривается и стискивает двумя пальцами переносицу, и я только теперь замечаю, насколько он потрепан. Волосы торчком, на щеке грязь, пальто и вовсе можно выбрасывать. Думаю, он и сам не представляет, как выглядит, иначе давно бы снял эту заляпанную тряпку.

Но даже в таком виде его бы все равно взяли в рекламу.

— Где твоя сестра сейчас?

— На Хованском кладбище.

Пауза.

— И давно она там?

— Пять лет, два месяца и тринадцать дней.

«Ну давай, спроси, не работает ли она там, — думаю я. — Это же так логично и предсказуемо». Но Велесов не спрашивает. Лишь смотрит на меня устало и… будто разочарованно.

— Значит, по-хорошему не хочешь, — констатирует он.

Я вздыхаю.

Все-таки сложно с этими… большими шишками. Я ему даже десятой части всего не рассказала, а он уже кривится. Нет, я понимаю, здоровый скептицизм никто не отменял, но можно же было хотя бы задать побольше вопросов, прежде чем ставить на мне крест. А сейчас я скажу: «Моя сестра была экстрасенсом и еще много лет назад записала в красном блокноте, что такого-то числа в такое-то время тебя разнесет на кусочки вместе с машиной». Ну или что-то вроде того. Я скажу, а Велесов позовет своих мордоворотов и велит ломать мне пальцы и втыкать иголки под ногти. Или как там нынче добывают информацию? Все мои знания почерпнуты из глупых фильмов и криминальных романов, так что могли устареть.

В такие мгновения я особо остро скучаю по Лисе. И думаю: вот бы зараза была жива, чтоб я могла ее самолично прикопать. После похорон я была растеряна, оглушена, заторможена. Мы с сестрой целых два года толком не общались, как раз после того побега в Сочи, и вдруг… ее нет. Я чувствовала себя одновременно освободившейся от невероятно тяжелой ноши и придавленной новым грузом вины, хотя в чем я, черт возьми, виновата? Я не сделала ничего… ничего… И возможно, потому она и погибла.

Наверное, в итоге я бы сбежала. Умчалась бы, куда глаза глядят, и провела бы остаток жизни в бунгало у кромки воды. Но бывший муженек Лисы успел всучить мне «наследство»: сумку с деньгами, ключи от квартиры и долбаный красный блокнот. Он особо не давил, но моей и без того измученной совести хватило и нескольких слов, мол, об этих людях надо позаботиться. Это последнее желание Лисы, а доверяла она только мне.

Я нифига не добрая самаритянка и не супергероиня и ума не приложу, как бы поступила, если бы просто нашла этот блокнот. Или если бы мне отдал его кто-то посторонний. Впрочем, нет, приложу. Я бы отнесла его в ближайшее отделение полиции, и пусть знающие люди разбираются. Но Лиса никогда меня ни о чем таком не просила… никогда не вмешивала меня в дела, связанные с ее даром. Я не имела морального права проигнорировать ее последнее желание.

А может, просто хотела в очередной раз ей что-то доказать.

И вот вам результат.

Человек — существо по природе своей неблагодарное. И я понимаю, что веду себя странно, но все-таки не настолько, чтобы в ответ на спасенную жизнь меня убивать.

Велесов странно дергается и вскакивает. Кресло бы откатилось от его прыти, кабы опять не увязло в ковре.

— Совсем сдурела? — ревет рыцарь. — Нужна ты больно, убивать тебя.

Кажется, я опять говорю вслух то, о чем лучше даже не думать, и молчу о том, что вполне можно рассказать.

— У меня есть красный блокнот, — сообщаю я не совсем в тему, но потом могу и забыть. Лучше сразу.

— У меня есть черный телефон, — отвечает Велесов. — Мне обзвонить психушки на предмет пропавшей пациентки?

— Сестра записала в блокноте имена, время и обстоятельства смерти ста сорока трех человек, — продолжаю я, игнорируя сарказм. — Ты сорок третий. Был, но теперь не умрешь.

— Совсем? — ехидно уточняет Велесов. — Отныне я бессмертный?

— Ты спасенный. А спасенных Вселенная бережет.

Я проверяла. Женщина, которую я вытащила из-под колес автобуса, даже рак смогла побороть. Может, конечно, я сама все выдумываю, чтобы как-то себя подбодрить и не бросить этот не-до-крестовый поход, но хочется верить в какую-то высшую силу. Не просто же так Лисе послали эти видения. Не просто так наделили ее даром, из-за которого сестра превратилась в нелюдимую бледную вампиршу в черной монашеской робе. И не просто так нас наказали друг другом. Она видела, я исправляю — таков мой личный порядок вещей.

— Ладно, ладно, я сам напросился. — Велесов трет лоб и смотрит волком. — Поглядим, к чему этот цирк.

Я в его неозвученные выводы не вмешиваюсь, все равно без толку.

— Ладно, — повторяет он. — Ну и где этот волшебный блокнот с предсказаниями?

— Дома.

Велесов молчит, потом преувеличенно тяжело вздыхает и зовет:

— Глеб!

А я, свесившись с кресла, достаю из куртки и протягиваю вперед ключи, и пока он пялится на них, как на инопланетный артефакт, судорожно пытаюсь вспомнить, не валяются ли у меня трусы посреди комнаты. Уже несколько лет из гостей у меня бывают только курьеры, да и тех я дальше порога не пускаю, так что и с порядком особо не заморачиваюсь. Свинарник, конечно, не развожу, но…

— Да? — В приоткрытую дверь просовывается кудрявая голова второго охранника.

Велесов только руку вскидывает, мол, погоди, а сам продолжает сверлить взглядом мою ладонь.

— А если б я предложил тебе самой съездить за блокнотом?

Ага, конечно, и отпустил бы одну. Я с ухмылкой приподнимаю бровь и называю адрес. Велесов забирает ключи — еще и током бьется, гад, — и, не поворачивая головы, бросает их кудрявому Глебу.

— Адрес слышал? Забери из квартиры красный блокнот. — И снова мне: — Где он лежит?

— На журнальном столике. Комната там одна, не заблудится. А когда будет паспорт искать, то пусть не потрошит ящики — он в рюкзаке, рюкзак на крючке в коридоре. Да что там, — от души разрешаю я, — пусть весь рюкзак и прихватит. В него, к слову, очень удобно помещается красный блокнот.

— У меня болит голова, — в пустоту сообщает Велесов, снова потирая лоб. — Глеб, забери из квартиры рюкзак и красный блокнот. А еще вызови нам такси.

Кудрявый кивает и, звякнув моими ключами, исчезает за дверью, а для меня это «нам» становится сигналом. Я сую ноги в кроссовки, встаю, надеваю грязную мокрую куртку и вытягиваюсь перед Велесовым по струнке, мол, жду дальнейших указаний, командир.

— Как тебя зовут хоть, спасительница?

— Варя Иванова.

Он морщится:

— Прекрасно. Ну что ж, поехали, Варя Иванова. Гостьей будешь.

Дом у него небольшой на фоне соседних дворцов, мимо которых мы проезжали по дороге, но громадный, если сравнивать с моей квартиркой. А она у меня, между прочим, хоть и однокомнатная, но шестьдесят квадратов, еще и потолки высокие. Однако, перешагнув порог особняка Велесова, я понимаю, что живу практически в коробке. Никакой зависти, просто занятно… и любопытно, куда ему столько? Я и по своим квадратам порой хожу только от дивана к компьютеру и по естественным нуждам, а остальное пространство даже заполнить не удосужилась.

Здесь же явно трудился дизайнер. И каждый день трудятся уборщицы — или в таких домах их принято называть горничными? — ибо все вокруг сверкает как новенькое, даже многочисленные окна в человеческий рост. С прозрачными шторами, между прочим.

— Любишь, когда за тобой подглядывают? — спрашиваю я, взмахнув рукой с зажатыми в ней кроссовками.

Я разулась сразу, как вошла, а вот Велесов расхаживает по дому в европейском стиле, оставляя следы и наплевав на старания прислуги. Я только укоризненно качаю головой.

— Люблю, когда светло, — на удивление спокойно отвечает он. — И посторонних на территории все равно быть не может. — Затем встряхивается и добавляет: — Уже поздно. Никита покажет тебе гостевую спальню.

Никита шумно выдыхает и зыркает на меня исподлобья. От взрыва и падения он почти не пострадал, разве что растрепался да обзавелся порезом на лысине — полоснуло какой-то отлетевшей деталью. Повезло. Могло коли не поджарить, так всю голову снести. Сюда мы с ним ехали бок о бок на заднем сиденье такси, и возможно, я слегка прикорнула на его крепком квадратном плече. Наверное, потому он так злится. Или просто вечно всем недоволен, тогда от меня уже вообще ничего не зависит. Даже если буду паинькой, все равно одобрения и нормального отношения не заслужу. Не то чтобы я сильно в этом всем нуждаюсь, но…

— А если сама угадаю? — неожиданно даже для себя выпаливаю я и, не дожидаясь ответа, почти бегу к лестнице.

Она широкая и совсем простая. Элегантная, я бы сказала, как и все вокруг. Взлетая вверх, нарочно не отрываю руки от деревянных перил — гладких как шелк.

На втором этаже на миг замираю и уверенно поворачиваю направо, потому что слева веет… теплом. Жизнью. Там бьется сердце дома, в хозяйской спальне. Обслуга наверняка обитает внизу. А вот здесь самое место для гостевых. Раз, два, три — три двери, но свет сочится только из-под одной. Я не слышала, чтобы Велесов звонил и предупреждал кого-то о случайной гостье, но наверняка так и было.

Я касаюсь блестящей ручки и с довольной улыбкой оборачиваюсь:

— Мне сюда.

Хозяин и охранник явно не бежали, а спокойно шли следом, но в итоге не отстали ни на шаг. Стоят оба за спиной, сверлят меня нечитаемыми в полумраке взглядами.

— Да ты экстрасенс, — хмыкает Велесов, сунув руки в карманы. — Наверное, это семейное.

Я пропускаю шпильку мимо ушей и нажимаю на ручку. За дверью довольно просторная комната, но какая-то… обезличенная. Как гостиничный номер: наверняка есть все необходимое, кроме домашнего уюта. И впрямь спальня для приблудившихся девиц.

— И что, вопрошать и возмущаться не будешь? — спрашивает Велесов, когда я уже переступаю порог.

Я оборачиваюсь, смотрю на него озадаченно. Чего он вообще за мной пошел? Сказал же «Никита покажет». И сам напомнил, что время позднее и спать пора, а сейчас ждет от меня истерик и вопросов?

— Позови, когда посмотришь блокнот, — говорю я после небольшой паузы и поспешно закрываю дверь.

Наверное, мне положено бояться. Злой и страшный миллионер приволок меня в свое логово, и слуги его даже не пикнут, если меня тут расчленят и закопают на заднем дворе. С другой стороны, я б скорее боялась на месте Велесова — подобрал на улице чокнутую

Раздеваясь на ходу, я плетусь в душ и без удивления нахожу там не только свежие полотенца и халат, но и полупрозрачный-полуприличный пеньюар и огромную явно мужскую футболку. Как говорится, на любой вкус. Вещи чистые, ни разу не ношенные. Хозяин запаслив или кто-то успел сгонят в магазин? Вяло размышляя о людских причудах, я смываю с себя грязь, пересчитываю цветастые и болезненные синяки и уже через полчаса, свежая и ароматная, сижу на кровати. Сна ни в одном глазу.

Изучать комнату совсем не хочется, нет в ней ничего даже мало-мальски интересного. За дверью, как ему кажется, бесшумно сидит Никита, но я слышу порой его горестные вздохи. А за окном… за окном мерцают звезды.

Вдруг вспоминаю, как выглядит дом снаружи. Широкие карнизы, балконы, черепичная крыша разной формы, на разной высоте. Всегда мечтала лежать на крыше такого вот особнячка и любоваться ночным небом. И если я правильно понимаю, где нахожусь, то тут нефиг петь перебраться на небольшой козырек, а с него уже переползти выше.

Надевать грязное нет никакого желания, потому на дело я иду как есть: в безразмерной белой футболке и босиком. Буду изображать местное привидение.

Ну… таков план. На деле получается скорее криворукая мартышка на амфитаминах. Да, свои навыки паркурщика я явно переоценила, о чем догадываюсь после пяти минут болтания на том самом козырьке. Выступы скользкие от прошедшего дождя, а еще все дико холодное — надо было хотя бы кроссовки надеть, не умерла бы. Но отступать поздно.

С горем пополам я таки взбираюсь и на козырек, и на соседнюю «башенку». Верхушка велесовского логова похожа на горную гряду с разнокалиберными пиками, но мне удается отыскать достаточно ровное плато на внушительной высоте и устроиться с удобствами. Жаль, я не прихватила какую-нибудь подстилку, а то заднице теперь мокро и холодно, но металлический блеск звезд завораживает, и вскоре все неприятные ощущения отходят на второй план.

Хотя звезд этих до обидного мало. Говорят, все из-за иллюминации большого города. В той же сибирской глубинке небо словно усыпано бриллиантами, и…

Я замираю от неожиданно яркого воспоминания.

Я раскачиваюсь на качелях, вцепившись руками в толстые цепи, босые ступни щекочет влажная трава, а над головой, далеко-далеко, на черном бархате пульсируют чужие солнца. Их тысячи. Тысячи небесных светлячков, того и гляди застрекочут.

— Варька, быстро спать! — кричит Лиса из неказистого летнего домика, типичного для местных турбаз. — Утром рано в город возвращаться.

Город я не люблю. Он шумный, грязный, путанный. И Байкал покидать не хочется, возле него даже дышится иначе, и…

Я зажмуриваюсь и трясу головой. Чушь какая-то! Какие звезды над Сибирью? Какой Байкал? Я покидала Москву ровно один раз, когда пыталась муштровать детишек в сочинском лагере. И понятия не имею, как выглядит небо где-то еще, а уж Лиса и вовсе не признавала ни одного города, кроме столицы. Так откуда эти проблески?

— Из параллельной вселенной, — бормочу я в никуда. — Сбой в матрице.

Еще один сбой случается в моей голове, когда чуть позже я оглядываюсь в поисках наиболее удачного места для спуска. Как всегда, путь вниз выглядит куда сложнее, а ведь я и наверх еле вскарабкалась. Но дрожащему телу уже все равно как, хоть кубарем, лишь бы поскорее оказаться в тепле. Тело мое вообще зачастую несогласно с порывами души и вывертами разума, вот и сейчас начинает действовать самостоятельно. Пара шагов — и я спрыгиваю на очередной уровень крыши. Цепляются за выступ, свешиваюсь на следующий козырек, но он внезапно оказывается излишне покатым, ну и… я качусь. Безуспешно цепляясь пальцами за черепицу, раздирая голые ноги в кровь. А потом наконец пятки упираются в какой-то выступ, я замираю, распластавшись по крыше Патриком из «Губки Боба», и в тот же миг кто-то хватает меня за запястье.

Я медленно поворачиваю и задираю голову и гляжу в ошалелые блестящие глаза Максима Велесова. Справа над козырьком нависает балкон, и он лежит животом на перилах и удерживает меня обеими руками, будто я и правда падаю. И выражение лица у него при этом такое… непередаваемое.

— У тебя не дом, а нагромождение деталек Лего, — жалуюсь я, даже не думая вырываться.

Велесов молчит и просто… смотрит. И пальцы сжимает все сильнее. Вот только взгляд его ниже шеи не опускается, и я быстро понимаю, почему. Футболка во время скольжения прилично так — или неприлично — задралась, а у меня под ней только трусы, так что если в соседях у рыцаря имеются вуайеристы с биноклями, у них сегодня счастливый день.

Я тоже какое-то время молчу, а потом предлагаю:

— Хочешь, разыграем сцену из «Скалолаза»? Отпускай, а я буду падать в слоумо. Только не забудь кричать «Не-е-е-ет!», иначе не по-голливудски получится.

— Из «Скалолаза»? — все-таки подает Велесов слегка охрипший голос. — Этот фильм старше тебя.

Ну да, на год где-то. Но разве люди имеют право смотреть только фильмы, снятые при их жизни?

— Я люблю всякое древнее кинцо, — пожимаю я плечами, и хватка на запястье снова усиливается. — Оно такое дурацкое и не пытается строить из себя шедевры, как современные блокбастеры.

— Блокбастеры, — эхом повторяет Велесов, словно не верит, что ведет подобную беседу, а потом начинает тянуть меня к себе. — Вторую руку давай. И шагай осторожно, скользко.

Ну я и даю. Встаю на колени, потом потихоньку на ноги, оправляю футболку и шагаю. На балкон меня Велесов затягивает как мешок с картошкой. То есть поначалу я пытаюсь помогать, но, кажется, только мешаю, так что он ворчит, и с инициативой приходится завязать.

Через минуту я уже в его… да, спальне. Куда более живописной, чем выделенный мне безликий гостиничный номер. Вещей здесь немного, но свет будто… мягче. И книжка на тумбочке. И рубашка на спинке кресла. И какие-то бумажки на кровати прямо поверх скомканного одеяла. Ну и ноутбук тут же, куда без этого. Похоже, кто-то даже в постели работает.

Увлеченная разглядыванием святая святых, я даже забываю, что вообще-то тут не одна. И вздрагиваю, когда Велесов аккуратно, почти нежно, цепляет меня пальцами за подбородок и поворачивает лицом к себе.

Не знаю, чего больше в его взгляде, раздражения или недоумения. По-моему, он сам не понимает, на кой ляд приволок меня в свой дом и что теперь со мной делать. И целует, видимо, за отсутствием иных вариантов. Сначала легонько касается губ. Сухо, пристойно. Почти чопорно. А потом впивается, будто совсем изголодался по поцелуям. Я отвечаю. Меня давно не целовали, почему бы не ответить? Но стоит нашим языкам соприкоснуться, как Велесов впечатывает меня в стену, сжимает руками бедра, задирая футболку, и тревожит свежие царапины. Я шиплю ему в рот, и Велесов отскакивает как ошпаренный.

Смотрит вниз, на мои покрытые боевыми ранами конечности, чертыхается и, вновь вцепившись в запястье, тянет меня прочь из комнаты.

Я послушно иду следом, не забывая заинтересованно вертеть головой.

Спускаемся мы по какой-то другой лестнице, потому что я не вижу коридора с «моей» спальней и караулящим под дверью Никитой. Вот бы он удивился… А еще эта лестница ýже, неказистей и освещена еле-еле, словно какой-то секретный проход. Конечная точка эту секретность только подтверждает, ибо оказываемся мы в итоге не в холле, а прямиком на кухне. Огромной, сверкающей, наполненной всевозможной техникой. На такой даже я бы что-нибудь съедобное приготовила. Наверное. В самом центре гордо возвышается рабочая стойка буквой «Г». На нее-то меня Велесов и усаживает, легко подхватив под мышки, будто ребенка, а сам начинает хлопать дверцами шкафов в поисках… чего-то.

— Спорим, в детстве ты мечтал стать архитектором.

Я почему-то не сомневаюсь, что тайная лестница от хозяйской спальни до кухни — его идея. Да и весь этот лего-дом тоже.

Велесов молчит и, наконец отыскав аптечку, достает из нее какой-то флакон. Жидкость в нем прозрачная, холодная и щипучая. Велесов опрыскивает ею мои царапины, а я морщусь и стараюсь не сильно дергаться. Лучше б зеленкой смазал, право слово. В какой-то момент, увлекшись, он кладет свободную руку на мое обнаженное бедро, и я тут же забываю про жжение в ранах, потому что эта рука обжигает в сто крат сильнее. Кажется, уберет он ладонь, а на коже так и останется клеймо в виде растопыренный пятерни.

Не остается.

Велесов стаскивает меня со столешницы и так же за ручку ведет обратно наверх. На сей раз по главной лестнице. До самой комнаты провожает и вталкивает внутрь под изумленным взглядом сонного Никиты. Тот только и успевает протянуть многозначительное «э-э-э», и дверь захлопывается за моей спиной.

Еще пару минут в коридоре звучат приглушенные мужские голоса, но я не прислушиваюсь к словам. Что такого интересного они могут обсуждать? Я забираюсь в кровать, наплевав на плачевное состояние как футболки, так и меня самой, и начинаю считать овец.

Раз, два, три… пятнадцать…

И не в силах уснуть, до самого утра ощущаю фантомные прикосновения Максима Велесова.

Под утро мне все же удается ненадолго отключиться, и после пары часов дремы вчерашние события кажутся лишь сном. Абсурдным. Сюрреалистичным. Не взрыв, а все остальное. В самом-то деле, с чего бы Велесову меня целовать? И с чего мне отвечать ему так яростно?

Вот только ноги изборождены доказательствами моих ночных приключений и благоухают антисептиком. Значит, что-то все-таки было. Может, не совсем так, как мне запомнилось, но при новой встрече скучать определенно не придется.

Эта мысль неожиданно бодрит, и в душ я едва ли не бегу, а когда возвращаюсь в комнату, кровать уже заправлена, и на самом ее краешке аккуратной стопкой лежит одежда. Собственные джинсы, футболку и белье я узнаю сразу. Очевидно, рюкзаком и паспортом кудрявый Глеб не ограничился и таки покопался в квартире основательно. Интересно, чем еще меня порадуют? Я оглядываюсь, но больше никаких сюрпризов не нахожу, только кроссовки стоят у порога. Те самые, в которых я была вчера, но теперь сухие и чистые.

Никиты за дверью уже нет, и никто не мешает мне проигнорировать парадную лестницу и, прошмыгнув мимо хозяйской спальни, спуститься по потайной. Сразу на кухню.

Сегодня здесь царствуют запахи и высокая худощавая женщина лет сорока. Волосы ее, насыщенного винного цвета, прикрыты сеткой; поверх строгого черного платья красуется аляпистый фартук. Женщина отнюдь не порхает по кухне, а скорее курсирует из угла в угол с величием ледокола, но при этом умудряется демонстрировать кипучую деятельность. Движения ее грациозны и точны, никакой лишней суеты, стопроцентная продуктивность. Меня она явно замечает, но даже бровью не ведет. Вынимает из духовки противень с пышными и ароматными круассанами, обходит меня по дуге и выкладывает выпечку на заранее подготовленное блюдо. Затем возвращается к плите, помешивает кашу и только после этого говорит:

— Кофейник полон.

Мне дважды предлагать не надо. Уже через минуту я сижу за той самой стойкой, на которой вчера мне оказывали скорую мед помощь, пью кофе и жую круассан. А когда тянусь за вторым, в дверях появляется хмурый Никита, окидывает меня недовольным взглядом и кривится:

— Идем. Шеф зовет.

Кружку и тарелку с выпечкой я прихватываю с собой с молчаливого дозволения местной богини. И перед уходом советую ей:

— Поправьте крышку солонки. Ослабла, может слететь.

Похоже, мне удается задеть ее за живое. Маска снежной королевы наконец дает трещину, и леди повар надменно фыркает, явно не собираясь следовать совету. Что ж, мое дело предупредить.

Завтракает Велесов на просторной застекленной террасе, полной цветов в горшках и солнечного света. Я бы сказала, что место больше подходит для дамских чаепитий, но у каждого свои причуды, а уж богатеи могут себе позволить уйму таких причуд.

Небольшой круглый стол сервирован на двоих, но из еды на нем пока только графин с соком, и я торжественно водружаю в самый центр круассаны. Велесов удостаивает и меня, и их мимолетным и ничуть не удивленным взглядом, отпускает провожавшего меня Никиту взмахом руки и возвращается к изучению блокнота. Моего красного блокнота.

Он держит его на весу, как держал бы газету, и перелистывает страницы демонстративно широкими жестами.

— Занимательное чтиво.

Рот уже снова набит, потому я лишь киваю.

Велесов кладет блокнот на стол:

— У твоей сестры был мужской почерк.

Я делаю глоток кофе и, изогнувшись, смотрю на страницу. Блокнот раскрыт как раз на приговоре Велесова, и да, даже вверх ногами почерк по-мужски размашист и груб. Забавно, никогда не обращала на это внимание. Если честно, даже не помню, видела ли другие записи Лисы, кроме этих предсказаний.

— Почерк как почерк, — пожимаю плечами. — Я против гендерных стереотипов.

Велесов хмыкает и открывает одну из первых страниц. Рядом с именем приговоренного стоит жирный красный крест. Этого я не спасла. Даже не попыталась.

— Должен признать, постаралась ты на славу. Такие разные люди, такие разные смерти.

— И спасения, — добавляю я и замираю под его тяжелым взглядом. — Всех уже проверил?

— Нет, только погибших. А вот спасения доказать сложнее. — Велесов стучит указательным пальцем по странице. — Расскажи об этом.

— Он из первой пятерки, — бормочу я, уткнувшись в кружку. — Потому не выжил.

Я не хочу говорить, что тогда ни во что не верила. Что полгода продержала блокнот под матрасом. Что понадобилось пять жертв, чтобы я убедилась в правдивости записей сестры. И еще пять, на которых я училась уговаривать, убеждать, мешать, заставлять… Потом была пара успехов, новый провал, снова успех…

В конце концов я наловчилась, но людей это уже не вернет. Периодически на меня накатывает чувство вины, и даже ментальная гимнастика в стиле «ну я же не обязана, им было суждено и т. д.» не спасает. Потому разговоры о погибших далеко не в топе моих любимых тем.

Как ни странно, Велесов это принимает и долистывает до страницы с первой желтой звездочкой вместо красного креста. Надо, кстати, такую же рядом с его именем нарисовать. Если вернет блокнот.

— А этот?

— Илья, — киваю я. — Девятиклассник на тот момент. Поспорил с друзьями, что спрыгнет с козырька в сугроб. А там под снегом штырь железный.

— Предупредила?

— Убрала сугроб.

Велесов улыбается и листает дальше. Спрашивает еще о парочке спасенных. Я рассказываю не то чтобы охотно, но довольно спокойно. Он прав, спасения доказать сложнее. Будь я аферисткой, могла бы в качестве выживших записать кого угодно и наплести какой угодно чуши о том, как предотвратила трагедию, а никто и не заметил. Правда, не знаю, зачем нужна такая афера, но некоторые из всего могут извлечь выгоду. Я указываю на тех, с кем вступала в личный контакт, кого убеждала, как Велесова. Пусть проверяет. А потом на террасе появляется хмурый Никита и, замерев в паре метров от стола, неловко переминается с ноги на ногу.

— Что? — поворачивается к нему Велесов.

— Яновна там чего-то с солью учудила, — бубнит охранник. — Кашу придется еще подождать.

Я закусываю губу, чтобы не рассмеяться, Велесов кривится и встает:

— Скажи, чтоб не мучилась. Мы найдем, где перекусить.

Я так и вовсе смела почти все круассаны и вполне продержусь до вечера, но если хозяин решил меня выгулять, надо ли спорить? Если, конечно, под «мы» он подразумевает себя и меня.

— Тебе долго собираться? — спрашивает Велесов, подтверждая мои догадки.

Я заправляю уже высохшие и распушившиеся волосы за уши, вспоминаю, как выглядела утром в зеркале, и развожу руками:

— Куртку надеть.

Велесову ответ и нравится, и не нравится одновременно.

— Ну хоть не в пижаме, — фыркает он и выходит из-за стола. — Тогда поехали. Никита, машину.

— Нет! — вскрикиваю я да поднимаюсь так резко, что стул едва не падает. И добавляю уже спокойнее: — Пусть Глеб везет.

Оба мужчины смотрят на меня с интересом. Вот только Велесов явно забавляется и гадает, что я задумала, а интерес Никиты исключительно профессиональный. Интерес профессионального мясника. Умей он убивать взглядом, я бы уже лежала на полу, разделанная на аккуратные аппетитные кусочки.

— Этому вчера по голове прилетело, — поясняю я, когда молчание становится невыносимым. — Пусть сначала у врача проверится.

Велесов задумчиво смотрит на охранника и наконец соглашается:

— И то верно. Отправь Глеба в гараж, а сам сегодня отдохни. Я вызову Гурьева, он тебя посмотрит.

Все-таки хорошо людям живется с личными врачами…

Судя по играющим желвакам и красным щекам, Никите есть, что сказать, но перечить шефу в этом доме не принято. Он отрывисто дергает головой, вроде как кивает, и уходит, сейчас больше напоминая деревянного Буратино, чем настоящего мальчика. А я растерянно гляжу на брошенный на столе блокнот.

— Бери с собой, — разрешает Велесов. — Пригодится.

Уезжаем мы, кажется, на точной копии взорвавшейся вчера машины. Ну, по моим ощущениям. Она черная, блестящая и на вид дорогая. В брендовой символике я не разбираюсь от слова совсем, хотя Лиса говорила, что в современном мире даже последняя деревенщина уже в силах отличить значок «мерседеса» от «ауди». Видимо, я совсем пропащая.

Мы с Велесовым сидим на заднем сидении и какое-то время молчим, а потом он спрашивает, куда мне хочется.

Я моргаю:

— Ты серьезно?

— Да. А в чем проблема?

— В том, что… — Я осекаюсь и с минуту пялюсь в спинку переднего пассажирского сиденья. — К чему все это? Чего ты хочешь?

— Разгадать твою игру, — улыбается он.

Я не поворачиваюсь, просто слышу эту улыбку.

— А если я не играю?

— Значит, я уверую.

— И что для этого нужно? — Теперь я смотрю на Велесова.

Он пожимает плечами:

— Подождем следующего в списке. Посмотрим, как ты будешь его спасать. Или не будешь. Смерть куда показательнее.

Меня передергивает от нарочитой жестокости его слов. Не верю, что он всерьез. Что он и правда способен допустить чью-то смерть эксперимента ради. И пока мысленно ищу ему оправдания, не сразу осознаю суть всей фразы.

— Следующего в списке?! — наконец доходит до меня.

Судорожно листаю блокнот, который все это время прижимала к груди, будто боялась, что снова заберут, нахожу нужное имя. Антипова Светлана Юрьевна, ошибка анестезиолога во время пластической операции, а дата…

— Ты сдурел? — возмущаюсь я. — Мне полтора месяца рядом с тобой собачонкой бегать?

— Можешь сидеть в доме, — снова пожимает плечами Велесов. — Я просто подумал, тебе самой хочется проветриться. Ты же любишь… свежий воздух.

Намек на мою ночную вылазку? Если он надеется меня смутить, то напрасно. Я лишь захлопываю блокнот и вскидываю подбородок:

— У меня, между прочим, есть своя жизнь. Друзья. Работа.

Ладно, никакой особой жизни у меня нет, как и друзей, но про работу точно не вру. Какая-никакая, а являться туда все-таки надо. И желательно без сопровождения велесовских громил.

— Твое начальство предупредили, — хмыкает он. — Люди попались понимающие, семейными обстоятельствами прониклись и раньше декабря тебя не ждут.

И косится на меня так ехидно — ясно, что место работы лишь добавляет подозрений в мой адрес. Плевать. В конце концов, я там не актрисой тружусь, уж это он легко мог выяснить. Ну а то, что отпустили меня и не уволили единым махом, тоже объяснимо, ведь если есть в мире народ суевернее спортсменов, то это театралы. Эти конкретные театралы убедились, что, когда декорациями и реквизитом занимаюсь я, спектакли проходят как по маслу, и провозгласили меня не то ведьмой, не то личным талисманом. Так что, даже исчезни я молча и надолго, все равно назад примут. С ведьмой и талисманом ссориться не с руки. Я одно время еще пыталась объяснить, что просто стараюсь предусмотреть все возможные накладки, но без толку. Так и живу… работником сцены с особой репутацией.

Велесов явно ждет, что я порадуюсь незапланированному отпуску на его полном иждивении, но нет. Работаю я не ради зарплаты, а чтобы наполнить жизнь еще хоть чем-то, кроме несчастных приговоренных. Я и пятой части сестринского наследства не промотала, могла бы спокойно ничего не делать, но не хочу. Чувствую… да что там, знаю наверняка, что свихнусь от тоски.

— Ты не рада, — все же замечает Велесов.

Какой прозорливый.

— Я привыкла сама распоряжаться собственным временем.

— Распоряжайся, — легко соглашается он. — Куда едем?

Я смотрю на Глеба, тот усиленно изображает глухонемого, только видное мне правое ухо подозрительно алеет.

— В торговый центр, — бурчу, откинувшись назад и скрестив руки.

— В какой?

— В большой. С фуд-кортом. Хочу какой-нибудь вредной гадости.

На самом деле не хочу. Но судя по заморочкам с утренней кашей и проигнорированной выпечке, сам Велесов ничего вреднее приготовленной на пару морковки не ест, вот пусть и помучается. Впрочем, я не настолько жестока, потому и не конкретный «Макдак» выбрала, а целый фуд-корт. В крайнем случае найдет себе салатик.

Он неожиданно смеется и велит Глебу отвезти нас в «Авиапарк». Логично. Раз я сказала «большой», значит надо выбрать самый большой. А я чувствую запоздалую тревогу. В груди что-то ворочается, жжется, требует выбрать любое другое место, но губы будто склеились и отказываются размыкаться. И я молчу, потому что понятия не имею, как объяснить это свое волнение.

Суббота, так что долетаем мы без пробок, быстро. А вот в самом ТРЦ приходится продираться сквозь толпу ранних пташек, решивших, что уж с утра-то в магазинах точно никого не будет. И до фуд-корта мы топаем добрых полчаса. Есть соблазн поизображать из себя Красотку и протащить Велесова по ряду бутиков, и кажется, он чего-то подобного подспудно ждет, но, лишь представив себя в этой роли, я начинаю глупо хихикать. Не мое амплуа.

В итоге я заказываю бургер, колу и картошку-фри, не зная, как буду их в себя запихивать, а Велесов предсказуемо берет салат и внезапно молочный коктейль. Вот только почти не ест, разглядывая мою постную физиономию так внимательно, что я начинаю скучать по Глебу. Тот поглощает капиталистические вредности в нескольких столах от нас.

— Вроде все просто, но не сходится, — задумчиво тянет Велесов, пока я лениво жую.

— Что не сходится?

Он игнорирует вопрос, молчит, качает головой.

— Ты фанатка?

Я фыркаю:

— Ты ж не кей-поп-звезда, чтоб вокруг тебя фанатки прыгали.

— Ты удивишься, — вскидывает он бровь и улыбается. Широко, открыто.

«Не удивлюсь», — понимаю я. У засранца даже ямочки на щеках имеются. И выглядит он опять как миллионер с обложки — по дороге сюда на него каждая первая глазела, даже дамочка, обвешанная детьми как елка игрушками, чуть шею не свернула. Я сама лет в восемнадцать побежала бы за таким, роняя тапки, помани только пальцем. Тогда я как раз мечтала о миллионере с белоснежной яхтой и загородным домом, где без конца проводят вечеринки. Но годы лечат любое безумие, и сейчас я мечтаю скорее о егере-мизантропе с избушкой в лесу, ружьем и большой лохматой собакой.

Вот только эти ямочки… у егерей они бывают?

— Я не фанатка, — бормочу и набиваю рот картошкой, пока не ляпнула какую-нибудь глупость.

— Да, ты провидица, — очень серьезно кивает Велесов. — Потомственная.

«Дурак», — думаю я, потому что с полным ртом говорить неприлично, и надеюсь, что он прочтет мои мысли по лицу. Читает и только шире улыбается. Какой-то он сегодня донельзя довольный, даже запах фритюра, уже пропитавшийся нас с ног до головы, его не тревожит. Я наконец сглатываю и, пока Велесов не сочинил про меня еще что-нибудь веселое, меняю тему:

— Мне другое интересно. Почему сразу после покушения ты разгуливаешь по городу с подозрительной девицей и единственным охранником, да и тому велишь держаться в стороне? — Я указываю на Глеба.

Тот не то тоскует, не то нервничает и на шефа глядит с потаенной надеждой. Я знаю, что ему стыдно за вчерашнее. Никита пошел проверять машину, Велесов прикрыл меня, а Глеб… наверное, растерялся или просто оказался не таким быстрым и в итоге не выполнил свою непосредственную обязанность. Лично я его не виню, да и никто другой, думаю, тоже, только он сам.

Велесов вновь демонстрирует свои ямочки. На публику играет? Раньше он улыбчивостью не отличался, даже на фото в сети всегда серьезен. Очень хочется принять это на свой счет, но я не обольщаюсь. Разве что меня записали в королевские шуты.

— Скажем так, я точно знаю, что мне ничего не грозит, — говорит он.

— По-твоему, взрыв был забавным розыгрышем? — хмурюсь я.

— По-моему, кто-то хотел привлечь мое внимание. И привлек.

И смотрит так выразительно, будто всерьез верит, что я самолично эту бомбу прикручивала. А может, и верит. Сменила, называется, тему.

Больше я инициативы не проявляю, а Велесова молчание вполне устраивает. Рот он открывает, только когда мы разделываемся с крайне неполезным завтраком и встаем.

— Расскажи о себе.

Просительных интонаций в его голосе нет и в помине, только приказные. Привык своими холопами распоряжаться. Но я отвечаю не сразу не потому, что оскорбилась, просто рассказывать особо нечего. Родилась, выросла, живу. И если б не подарочек сестры-экстрасенса была бы самой серой среди серой массы.

Что вообще принято рассказывать в таких случаях?

— В двенадцать лет я выбила соседу зуб скакалкой, — наконец выбираю я. — А еще ненавижу песто и абрикосы.

— За что?

— Невкусно.

— Нет, зуб за что выбила?

— Случайно.

— А какие есть неслучайные подвиги?

Мы так и шатаемся по торговым рядам, даже не глядя на манящие витрины: я вещаю о своей юности, Велесов, сунув руки в карманы, слушает и загадочно улыбается, а Глеб верной тенью следует за нами по пятам.

Отчего-то прошлое вспоминается еле-еле, приходится буквально вытягивать самые яркие события из трясины забытья, хотя мне всегда казалось, что я помню все очень отчетливо, с самого раннего детства. Как чуть не утонула в реке, но… где именно это случилось? Как трижды сбегалась из дома, и Лиса искала меня неделями, но где я пропадала эти дни? В итоге я вываливаю на Велесова только безобидные и четкие воспоминания. Про найденный в парке клад в виде трех пуговиц в металлической коробочке, про десять кошек, которых я притащила домой за два часа, а потом мы с Лисой два месяца их пристраивали в добрые руки; про то, как я плюнула на макушку небезызвестному политику, усадившему меня на плечо, чтобы сфотографироваться с милой девочкой в синем платьице.

Удивительно, но мне приятно об этом рассказывать. Приятно, что меня слушают, что кому-то интересна моя жизнь. Знаю, виной всему одиночество, но прежде оно меня не шибко-то тяготило, и только теперь я понимаю, как полезно порой просто… поговорить. А потом у Велесова звонит телефон, и он отходит, оставив меня с Глебом.

У меня ведь тоже где-то есть телефон. Кажется, дома оставила. Интересно, Глеб его прихватил, когда там хозяйничал? Впечатлила ли Велесова моя бурная интимная переписка с оператором связи? Потому что только он мне и шлет страстные послания в последние годы. Я как раз хочу спросить охранника про телефон, когда слышу за спиной громкое и удивленное:

— Варя?!

Оборачиваюсь, морально настраиваясь на неприятности. Наверняка ведь кто-то с работы. И уже сегодня весь театр будет обсуждать мои «семейные обстоятельства»: их рост, вес и предполагаемую толщину бумажника. Но пробежавшись по прохожим взглядом, я не нахожу ни одного знакомого лица. Голос был мужской, но ни один из мужчин даже не смотрит в мою сторону. Разве что вон тот здоровяк слишком поспешно отворачивается, но мало ли, куда он до этого пялился. И я действительно его впервые вижу, такого крайне трудно забыть. Вот уж кого Велесом надо было обзывать. Огромный, подавляющий. Медведь.

«Сибирский медведь», — всплывает в голове, и я встряхиваюсь. Опять эта чушь…

— Знакомый? — раздается над ухом.

Я вздрагиваю и отшатываюсь. За прошедшие две минуты Велесов словно… окаменел. На лице непроницаемая маска, надежно прикрывшая ямочки, и в голосе сплошной лед.

— Нет. Послышалось, что окликнул кто-то, — зачем-то оправдываюсь я.

Меня пугает эта холодность. И расстраивает.

Он кивает:

— Идем. Пора возвращаться.

И мы идем, вот только в лего-дом возвращаюсь я одна. Ну, с Глебом, разумеется. А Велесова он высаживает возле одной из этих пафосных стеклянных башен, к которым я за все время их существования приблизилась лишь однажды. Почему-то казалось, что это чуть ли не закрытый объект, куда меня, в джинсах и толстовке, на пушечный выстрел не подпустят. Как выяснилось, не все так страшно. Подпустили. По крайней мере на смотровую я попала. А на крыше велесовского дома все равно лучше.

Пользуясь отсутствием хозяина, я еще раз туда взбираюсь, чтобы полюбоваться видами при свете дня. Виды… нормальные. Летом, наверное, лучше. Зато спускаюсь в этот раз без приключений, по уже знакомому маршруту через спальню Велесова, по тайной лестнице и на кухню к Яновне, которая кормит меня обедом.

Заговорить она со мной не удосуживается, но смотрит с интересом и явно хочет о чем-то спросить, только гордость не позволяет. И я сдаюсь:

— Я просто видела, что крышка чуть откручена.

Она скептически хмыкает. Не верит.

Ну да, проще поверить, что я экстрасенс.

Еще один поклонник паранормальных способностей ловит меня в кабинете Велесова. Туда я забредаю случайно, честное слово. Мне просто сказали «ходи, где хочешь», вот я и хожу.

В кабинет меня заманивает запах книг, такой сильный, настойчивый, что кажется, будто за дверью целая библиотека. Но нет, лишь пара стеллажей, зато эту коллекцию явно печатали по личному заказу. Мировая классика в одинаковых кожаных переплетах — не для чтения, для статуса или фетиша. Грустно.

Я бездумно вожу пальцами по корешкам, когда от двери доносится суровое:

— Сюда нельзя.

Никита стоит в проеме, окруженный светом, будто карающий меч пламенем.

Я пожимаю плечами — раз нельзя, значит уйду — и протискиваюсь мимо него в коридор, и тогда он решается.

— Ты ведь знала, — говорит уже совсем другим тоном.

Я замираю. Поворачиваюсь. Жду.

— О чем?

— Док сказал, я сегодня мог вырубиться в любой момент. Ты знала и не пустила меня за руль.

— О, Ктулху…

— И перед взрывом ты заорала. А ведь бомбу дистанционно активировали. Как ты могла предугадать…

— А может, я ее и активировала? — перебиваю. — Сначала заорала, а потом кнопочку в кармане хоп.

Никита застывает с открытым ртом, пару раз моргает, а потом мотает головой.

— Нет, — говорит уверенно. — Не было у тебя ничего в руках. И мы почти знаем, кто… — Он осекается, поджимает губы и повторяет: — Ты знала. Ты знаешь… всякое.

— Угу, знаю. Знаю, что от сильного удара по голове возможны сотрясения, трещины и прочие прелести жизни. И знаю, что, заподозрив неладное, преступник может взорвать бомбу раньше времени.

— Еще солонка, — упрямо бурчит Никита.

— Да-а-а, слетевшая крышка солонки — верх предсказательского мастерства. Ты сам-то себя слышишь? — Я кладу руку ему на плечо и проникновенно добавляю: — Провидцы существуют. Моя сестра была такой, и я сама верю в экстрасенсорику. Но я не провидица.

Он хочет сказать еще что-то, но тут смотрит мне за спину, слегка бледнеет и отступает.

— Странное вы выбрали место для уединения, — задумчиво тянет Велесов где-то сзади.

А потом подходит еще ближе. От его дыхания у меня волосы на макушке шевелятся. Что за привычка подкрадываться? И почему я не чувствую… не слышу его приближения?

— Я хотела одолжить у тебя книжку, — говорю, глядя вслед ретирующемуся Никите.

— Одолжила?

— Нет. Твоя коллекция скучна до безобразия.

— Все самое интересное я держу в спальне, — почти шепчет Велесов и уходит.

Я чувствую — спине сразу становится холодно, — но так и не оборачиваюсь. И на «тонкое» приглашение ничего не отвечаю, потому что боюсь не совладать с голосом. И с конечностями тоже, которые, чем ближе к вечеру, тем активнее становятся. Руки не находят себе места, ноги рвутся в уже знакомое хозяйское крыло. Я даже на ужин не спускаюсь, оберегая себя от соблазнов. И к окну не подхожу, потому что там козырьки, башенки и балконы, и спальня Велесова с самыми интересными… книжками.

Мысли в голове то носятся дикими пчелами, сбивая друг друга на лету, то ползают откормленными ленивцами, не желая выстраиваться в ровную логическую цепочку. Сердце ворочается в подреберье и иногда затихает, будто прислушивается к чему-то. Ждет. Я не знаю, что со мной, и это сводит с ума.

Что я делаю в этом доме? Чего хочу от этого мужчины? Почему как дура торчу в комнате, когда могла бы…

Дверь открывается без стука и тут же закрывается, отсекая нас с Велесовым от мира. С минуту мы просто стоим в метре друг от друга, сцепившись взглядами. А потом он как-то грустно улыбается и уверенно шагает ко мне.

— Значит, книгами тебя не заманишь, — говорит, легонько касаясь моего плеча.

Я вздрагиваю и стискиваю кулаки. Не от злости, просто хочется прямо сейчас сорвать с него рубашку, а впившиеся в ладони ногти почти отрезвляют. Почти.

— Просто ты не озвучил весь… ассортимент.

Надо же, и голос не дрожит, хотя получается все равно скорее испуганно, чем кокетливо.

Велесов хмыкает и проводит ладонью вниз по моей руке, ненадолго замирает у запястья, считывая явно ускорившийся пульс, а затем резко подхватывает меня под бедра, и через секунду я уже сижу на подоконнике, обхватив его ногами и вцепившись онемевшими пальцами в расстегнутый ворот рубахи. С трудом удерживаюсь, чтобы не посмотреть вниз. Нет, не на то самое, оно и так довольно очевидно и ощутимо, просто хочется проверить, не прорывается ли там на волю мое бешеное сердце. Кажется, оно сейчас должно как в мультиках натягивать ткань и пульсировать.

— Провидица, — шепчет Велесов, склоняясь ближе и невесомо касаясь губами моей шеи. — Этого ты не предвидела?

Я хочу в очередной раз сказать, что не провидица, но зачем тратить слова на ерунду. И я качаю головой:

— Я на это надеялась.

Лиса всегда плохо разбиралась в мужчинах. Ее муж, который стал бывшим незадолго до ее гибели, но все равно так и остался для нее единственным и неповторимым, мне никогда не нравился. Слишком мягкотелый, но при этом самоуверенный. Мелкий карасик, мнящий себя нарвалом. Почему-то сестру как раз на таких и тянуло. И я ни разу не спрашивала ее мнения о моих ухажерах — хотя что там, все и без слов было понятно, — но отчего-то сейчас задумалась, что бы она сказала о Велесове.

Наверное, велела бы мне бежать от него без оглядки. Настоящая сила ее пугала. А я бы привычно не послушалась и сделала все наоборот. Впрочем, и без сестринских советов никуда бежать я не собираюсь.

Я живу в лего-доме уже неделю и с каждым днем все меньше понимаю себя. Глеб, Никита, Яновна и приходящая прислуга воспринимают мой статус добровольной пленницы как должное; Велесов позволяет свободно передвигаться по дому и территории, периодически выгуливает в город и каждую ночь целует так страстно, что по утрам у меня дрожат коленки. Я давно не девочка, но, кажется, только с ним начинаю осознавать истинные возможности секса. Мы много говорим, но о каких-то отстраненных вещах. Я рассказываю о сестре, Велесов о своих родных, но все больше скупо, будто сам их толком не знает. И в гости к нему за это время никто не наведывается.

Один раз я спрашиваю его про брюнетку с зонтом и, полюбовавшись искренне недоумевающим лицом, успокаиваюсь. Велесов даже имя ее вспоминает не сразу, а на остальное мне плевать. Но ему мой интерес явно льстит. Никогда не понимала, что приятного в ревности.

Вообще, отношения у нас складываются странные. Да и никакие это не отношения. Я просто здесь. Рядом. Пытаюсь не врасти в этот дом, в этих людей, а главное, в Велесова, потому что выкорчевываться потом будет сложно. И треклятый красный блокнот я нарочно не убираю с прикроватной тумбочки, чтобы смотреть на него и помнить о дне, когда все закончится.

Вчера Велесов узнал, что я отнюдь не русая. Мне так и не хватает духу закрасить волосы намертво, перебиваюсь тониками, но долго они не держатся, и вот очередной сдался шампуню и воде, вскрыв истину.

— Рыжая! — почти обвиняюще воскликнул Велесов, когда я вышла из душа.

А потом полночи накручивал пряди на пальцы, нюхал и все норовил попробовать на вкус.

— Зачем? — спросил коротко, но я поняла, о чем речь.

— Не хочу видеть в зеркале сестру.

— Рыжина у вас тоже наследственная?

— Даю подсказку: хитрой и ловкой она не была, но звали ее Лисой.

Покупать новый тоник Велесов в итоге запретил. Ничего. Успею покраситься. Потом. После…

Думать об этом «после» не хочется. Особенно в свете нового открытия: когда он уходит, а уходит он часто и надолго, я скучаю.

Сегодня я предлагаю покататься в метро. Просто так, развлечения для и новых впечатлений ради. Я люблю иногда переходить из поезда в поезд и наблюдать за людьми. Порой даже кажется, что так я соприкасаюсь с чужими жизнями. А Велесову и вовсе полезно отдохнуть от кожаного автомобильного кресла.

— Думаешь, я ни разу не ездил на метро? У меня даже «Тройка» есть! — с гордостью сообщает он, будто не о проездном говорит, а минимум о докторской степени.

Еще и вытаскивает голубую карточку из нагрудного кармана — то ли готовился, то ли и впрямь всегда с собой таскает.

— Кататься, а потом ужинать? — уточняет.

— В «Эридан»?

— Можно и в «Эридан».

— И с хозяином нормально познакомишь?

Велесов замирает и глядит на меня с подозрением:

— С Даном?

— Не знаю, мы же еще не знакомы. А Дан — это сокращенно от?..

— Даниэл.

— Экзотика. В кого он такой уродился?

— В папу грузина и маму японку.

Я мечтательно вздыхаю:

— Красивый…

— Так, все! — не выдерживает Велесов. — Никакого «Эридана»! Едим дома, на кухне.

— Под простыней, — добавляю я и смеюсь. — Ну ты чего? А если б я про закат так сказала?

— В смысле? — Он все еще дуется и сопит, но слушает внимательно.

— Про закат над морем. Про орла в небе. Про цветок в волосах. Вот смотришь на что-то, и в груди ёкает: красиво. Так и с Даном…

— Ёкает, значит? — Велесов поджимает губы, кивает каким-то своим мыслям и хватает меня за руку. — Идем.

Я не спрашиваю, куда, хотя ужин, кажется, отменяется. И естественно, мы не идем, а едем. Пусть не на метро, как планировалось, зато только вдвоем, наплевав на истошные вопли Глеба нам вслед. Он все еще помнит свое взрывное фиаско и никак не может расслабиться — зачем нам на свидании суматошная наседка?

По дороге я умудряюсь задремать, а когда Велесов тихонько треплет меня по плечу и выводит из машины, понимаю, что мы у «Москва-Сити».

— Возьми зонтик, — прошу я, и он удивленно задирает голову.

— Ни облачка.

Я пожимаю плечами и послушно иду к одной из башен. До сих пор путаюсь в их названиях, но наша цель наверняка «Око». Просто именно там на крыше смотровая, а куда ж еще мог поволочь меня Велесов после подобного диалога…

В груди не ёкает, нет. Щемит. И чтобы не разрыдаться от умиления, я запрокидываю лицо к небу и любуюсь сверкающими в лучах заката гигантами. Я не говорю, что уже была здесь. Не говорю, что как-то очень долго стояла перед высокими перилами, оснащенными защитной решеткой, и думала, что преграда-то плевая…

Наверху людно, но в какой-то момент я просто перестаю замечать окружающих. Есть только руки Велесова на моих плечах, бесконечное апельсиново-алое небо над головой и высота, от которой внутри все переворачивается.

— Ёкает? — горячий шепот над ухом.

— Ёкает.

Велесов разворачивает меня к себе, и я жду жадного, жаркого поцелуя, но он касается моих губ так нежно, что к глазам снова подступают слезы. Я их смаргиваю, нарочно углубляя поцелуй. Пусть будет страстно, дико, больно, только не… так. Велесов поддается и вскоре уже прижимает меня к себе так крепко, что хрустят кости.

Мы не видим, как люди вокруг ходят от одного бинокуляра к другому; не видим, как за считанные секунды небо затягивает тучами; не видим, как отчаянно жестикулирует взволнованный гид. И когда сверху стеной обрушивается дождь, не размыкаем губ.

— Завтра поужинаем в Золотых мозгах, — говорит Велесов многим позже, когда мы лежим в его кровати, тесно прижавшись друг к другу. — Оттуда тоже вид отличный. И кухня неплохая.

— В каких-каких мозгах? — тихо спрашиваю я.

К горлу подкатывает тошнота. От нервов. От какого-то первобытного ужаса.

— В Золотых. Ты москвичка или где?

Москвичка. Родилась, выросла, живу. Вроде как. В последнее время я уже ни в чем не уверена, но вовсе не в том источник моих страхов.

— Это так ресторан называется?

Велесов смеется:

— Завтра увидишь и поймешь.

Не увижу, не пойму. Я вдруг осознаю это совершенно отчетливо. Не будет ни мозгов, ни ужинов. Ничего уже не будет. Но не в силах объяснить это свое предчувствие, я как всегда трусливо заталкиваю его поглубже, а сама еще сильнее вжимаюсь в Велесова.

Как в последний раз.

Мне снится Лиса. В этом сне ей примерно как мне сейчас, значит мне самой едва исполнилось десять. Я пытаюсь что-то приготовить на неудобной новой плите, а сестра прямо здесь, в шаге от меня, ссорится по телефону с мужем.

— Зачем ты его позвал?! Я не просто так отказывалась. Он опасен, Олег, он… не поддается.

Ответа я не слышу, да и сам разговор мне не особенно интересен, их супружеские войны давно приелись, но на сей раз реакция Лисы неожиданно пугает.

Потому что она перестает кричать. И вообще больше ничего не говорит. Просто начинает тихо плакать. Беззвучно глотает слезы, вытирает щеки свободной от телефона рукой, некрасиво размазывая тушь, и молчит, молчит, молчит. Возможно, слушает мужа. А потом поднимает на меня жуткие, почти бесцветные глаза и вздрагивает, будто до этого и не подозревала о моем присутствии.

— Кто не поддается? — спрашиваю я.

Но Лиса лишь зажимает рот и мотает головой.

— Кто не поддается?

Почему-то кажется, что ответ на этот вопрос может все изменить.

— Кто?! — Я почти кричу и просыпаюсь от этого крика, даже в реальном мире ощущая запах сгоревшей яичницы.

Велесова уже нет, но подушка еще теплая, значит сейчас около восьми. Я какое-то время лежу на его половине кровати, впитываю это тепло в последний раз и жду, пока успокоится сердце. Тщетно. Ужас с каждой секундой только нарастает, и я, не выдержав, сбегаю в «свою» комнату.

Контрастный душ помогает. Замедлить пульс, но не выбросить странный сон из головы. И сон ли?..

Полдня я мечусь из угла в угол, решая, уйти сразу или дождаться. Первый вариант безопаснее, второй… второй дарует хоть какую-то надежду. Да, я все еще сомневаюсь в грядущем исходе, верю, что просто перенервничала из-за недели спокойной и счастливой жизни. Но интуиция вопит о надвигающейся катастрофе, и пусть я не знаю точно, почему и как именно все закончится, боль неизбежна, хоть сбегай, хоть встречай ее лицом к лицу.

Я остаюсь.

Велесова нет долго, слишком долго. За окном уже темно. Яновна сообщает, что приготовила ужин и исчезает — не то растворяется где-то в доме, не то и вовсе уходит, давая нам простор для эпичный битвы. Но я уже решила, что сражаться не стану. Мне бы только выслушать, понять…

Несмотря на нервное напряжение, я умудряюсь задремать и просыпаюсь от грубого тычка в плечо.

— Идем, — говорит нависший над кроватью Никита.

Иду. И невольно думаю, что мне б сейчас не джинсы и кроссовки, а рубище какое-нибудь и босиком. Или в каком там виде несчастные всходили на эшафот?

Велесов ждет в кабинете, за столом, будто и не сердце мне рвать собрался, а собеседование проводить. Я относительно спокойно устраиваюсь на приготовленном стуле напротив, Никита остается за дверью. Камера, мотор…

— Я разочарован.

Окей, я тоже. Молчу, смотрю на его руки, сложенные поверх моего блокнота, и надеюсь, что слезы удастся сдержать, а то они уже близко.

— Не спросишь, чем?

Пожимаю плечами, криво улыбаюсь:

— Прозой жизни?

— Ты точно экстрасенс, — качает головой Велесов. — Да, все оказалось слишком прозаично.

Зря я, наверное, рот открыла. Лучше и дальше молчать. Пусть выговорится, вывалит все, что он там наскреб, а мне лучше поберечься, чтобы потом были силы встать и уйти. Не хватало только развлекать его прозаичными обмороками.

— Молчишь? Ладно, не буду повторять то, что известно нам обоим, скажи только… Якушев все-все продумал или местами ты импровизировала?

Я хмурюсь, поднимаю наконец глаза к его лицу. Хочу спросить, какой еще Якушев, но прикусываю язык.

А Велесов, кажется, даже не ждет ответа.

— А еще вся эта чехарда с именами и городами. Мистицизму нагоняли? Пытались запутать еще больше? Забавно, конечно, получилось, настоящий квест, но если честно, у меня нет желания проходить его до конца. А основная нить и без того ясна.

— Даже так? — не выдерживаю я. — Расскажи.

— Что тебе рассказать, Варя Иванова? — Велесов злится. Губы белые, челюсть от напряжения щелкает, глаза блестят. — Что тебя не существует? Что паспорт твой подделка, хоть и весьма грамотная? Что твоя история про сестру полная чушь?

Сердце пропускает удар и, кажется, падает замертво. Что за бред?!

— Да, жили-были две сестрички, Алиса и Варвара, вот только звались они Мироновыми и жили в славном городе Иркутске. Алиса и впрямь считалась сильным экстрасенсом, провидицей, со всей Сибири к ней приезжали. Даже со всей страны. Замуж она вышла рано, за некоего Олега Сорокина, потом вроде как развелась. А потом случилось горе. Младшая ее сестренка, Варенька, утонула. Работала вожатой в летнем лагере да и сгинула в море. Неплохо выглядите, Варвара Игоревна, для мертвеца с семилетним стажем.

Велесов ненадолго умолкает, хотя я его не прерываю. Даже если б захотела, не смогла бы. Язык онемел, горло сдавило спазмом. Не знаю, каким чудом вообще еще дышу.

— Да, после смерти сестры Алиса Сорокина действительно перебралась в Москву. Почему-то вместе с бывшим мужем — близкие, видимо, были отношения. И два года спустя тоже скончалась. От передозировки. Вот такая печальная семейная хроника, к которой ты вряд ли имеешь какое-либо отношения. Так кто ты?

— Варя, — сипло выдавливаю я единственную правду, которую о себе знаю.

— К чему эта дырявая насквозь легенда, Варя? — хмыкает Велесов. — Якушев выбрал Миронову-Сорокину, потому что был ее клиентом? Наверное, просто не знал о смерти сестричек. Он как раз родом из тех мест… Сибирский медведь.

Я вздрагиваю и смотрю на него во все глаза.

— Что? — хмыкает он. — Скажешь, вы незнакомы? А в «Авиапарке» так мило переглядывались.

Глупо открываю и закрываю рот.

— Как мужику, мне интересно… он сам тебе велел лечь под другого? Или это твоя инициатива? Думаешь, простит и примет обратно в крепкие объятия? Раз уж дело ваше выгорело, может и простить. Победителей не судят, да, Варя?

Голова кружится, и я, опасаясь грохнуться прямо со стула, впиваюсь пальцами в сиденье. Господи, что происходит?..

А Велесов вдруг смеется. Запрокинув голову, громко и… жутко.

— А вообще он хорош. Ну хорош же! Знал, что смазливой мордахой меня не проймешь. И девой в беде тоже. А вот что-то странное, непонятное, даже идиотское и неправдоподобное — вот он, идеальный крючок. И ты отлично справилась, Варя Иванова. Трахаешься правда не очень, но ты ведь не профессионалка, верно? Хоть в это хочется верить.

Он нарочно грубит, я знаю, но от этого не легче. Боюсь, меня сейчас вывернет на его дорогущий ковер. Встаю, медленно, цепляясь за спинку стула, смотрю на Велесова абсолютно сухими, болезненно сухими глазами.

— Ты… еще с «Авиапарка»… подозревал…

— Я подозревал с первой секунды. А потом просто увидел, кто за этим стоит.

— И ты все равно… — Закончить не удается. Не могу произнести этого вслух.

— Кто же от такого откажется, девочка? Такое кино… взрывы, мистика, секс — истинный блокбастер. Мне было интересно.

— А теперь?

— Теперь скучно.

Велесов достает из-под стола мой рюкзак, сует в него блокнот и, бережно застегнув молнию, швыряет его в меня.

Ловлю, пошатнувшись от неожиданности. Прижимаю к груди.

— Все в целости и сохранности. Даже липовый паспорт. Проваливай.

Я стою на месте, сминаю жесткую ткань рюкзака.

— Проваливай, — повторяет Велесов как-то устало.

— Скажи хоть, зачем мы… с Якушевым все это провернули, — прошу я.

Всегда хочется знать, в чем виноват.

— Ох, да ладно… — Он закрывает глаза, трет лоб и снова смотрит на меня. — Я даже почти не в обиде, правда. Сам заигрался. Знал же, что ты шныряешь по дому. В кабинете тебя ловили, ноут я рядом оставлял, телефон, спать укладывал под боком. Идиот. И не то чтобы это была сделка века, но денег и месяцев работы немного жаль. Надеюсь, Якушев не завалит проект. Передай ему мои наилучшие пожелания.

Ясно. То есть ничего не ясно, но это и не моего куцего умишки дело. Суровый мужской бизнес, а я так… невовремя решила поиграть в спасительницу.

— Все, иди отсюда, — машет рукой Велесов, и на сей раз я ухожу.

Закинув рюкзак на плечо и не прощаясь. Даже дверью не хлопаю, хотя хочется, и не реву, хотя должна бы. А за ближайшим поворотом меня ловит Никита. Хватает за руку, до хруста сдавливает запястье и сморит сверху вниз голодным бульдогом.

— Если ты еще как-то ему навредила… — рычит. — Если в ближайшее время что-то всплывет…

— А ведь это ты, — перебиваю я отстраненно и опускаю взгляд на наши руки. — Ты был целью, не Велесов.

Он разжимает хватку и отскакивает, а я поднимал глаза.

— А я-то все гадала… зачем выбирать место, где никто не пострадает, но при этом неизбежно убивать лишнюю жертву. Велесов же без охраны почти не ездит. И кто подгоняет ему машину? Правильно, верный пес Никита. Убийца рассчитывал, что ты спустишься туда один. И сдохнешь один. Но в тот вечер шеф пожелал бы прогуляться до машины с дамой, и если бы не мое появление… — Я качаю головой. — Тебя спас изгиб дороги. Зрительная иллюзия. Наблюдателю показалось, что ты уже у двери, он занервничал и поторопился. Забавно, если вдуматься. Если б я не закричала, могла бы и свою миссию исполнить, и чужой мести не помешать.

Больше всего Никита сейчас напоминает труп. Бледный до синевы. От него даже могильным холодом веет, но я все равно подхожу и упираюсь пальцем ему в грудь.

— Догадался, о ком речь? Волосы с проседью, шрам на шее. Когда-то ты звал его сослуживцем, а потом перестал упоминать вообще.

Он неверяще трясет головой.

— Реши проблему, пока не утащил за собой в ад невиновных. — Я разворачиваюсь и даже делаю несколько шагов, но останавливаюсь и добавляю через плечо: — Если выживешь, у тебя будет отвратительная теща. Всю кровь тебе выпьет и выест мозг чайной ложечкой.

Теперь точно все. Можно уходить. Жаль, не помню где куртка, на улице холодно…

Олег Сорокин живет там же, где и пять лет назад, на пересечении Пржевальского и Озерной. Я выползаю из метро и, игнорируя холод, дождь и автобус, минут двадцать топаю по прямой до нужного дома. Могла бы и быстрее, но через каждые двести метров застываю как вкопанная и смотрю монохромные фильмы в голове. Это странная помесь прошлого, настоящего и будущего, реальности и вымысла, того, что я помню, и того, чего никак не могло быть на самом деле. Я не пытаюсь анализировать свои видения, просто впитываю каждую деталь на случай, если когда-нибудь все-таки сумею взять себя в руки и все это осмыслить.

А потом очухиваюсь перед нужной дверью. Жму на звонок.

Олег наверняка думает, что спрятался. Что я не в курсе его передвижений и даже не пыталась за ним следить. Но я следила. Долгое время после похорон Лисы. Была уверена, что он как-то замешан, что-то скрывает и чем-нибудь себя выдаст. Но Сорокин действительно выглядел безутешным. Он и прежде общительностью не отличался, но тут замкнулся в себе окончательно. Передал мне сумку с деньгами и ключи и растворился на улицах города. Я его быстро нашла, но так же быстро поняла, что жизнь зятя еще скучнее моей, и с тех пор просто приглядывала за ним вполглаза.

Похоже, не зря. Похоже, он знает гораздо больше, чем мне казалось. Во всяком случае, точно побольше моего.

Я слышу, как он подходит к двери, смотрит в глазок. Слышу, как прерывается его дыхание. И знаю, что просто так Олег не откроет.

— Ты скоро умрешь, — равнодушно говорю я, и замок тут же щелкает.

Некоторые люди не меняются, и мне кажется, Сорокин и в двадцать лет был таким же тощим, лысым и жалким. Хотя в статике черты лица у него приятные, но статичным это лицо не бывает никогда. Вот и сейчас губы его мелко дрожат, будто за ними работает аппарат по производству слов, да только наружу ничего не вылетает; ноздри раздуваются, лоб идет мелкой рябью. Мне здесь не то чтобы не рады, меня явно до одури боятся.

— Чаем угостишь? — Я закрываю дверь и, не дожидаясь приглашения, прохожу в комнату.

Думала, обстановка будет убогой, но все довольно мило. Икеевский минимализм во всей красе. Диван, кресло, какие-то полочки. И полстены увешано фотографиями Лисы. Только Лисы — ни самого Сорокина, ни меня рядом с ней нет.

Странно. Помнится, она не любила сниматься, и на всех фото походила на самого забитого представителя семейки Адамс, страдающего несварением. А тут… улыбается. Позирует. Меня почему-то разбирает смех, и я падаю в кресло, давясь хохотом и вытирая мигом набежавшие слезы.

— Господи, какой абсурд, — бормочу я, немного успокоившись, и поднимаю взгляд.

Олег стоит в дверях и в вытянутых руках держит огромную дымящуюся кружку.

— Когда? — спрашивает дрожащим голосом, опуская ее на журнальный столик.

— Что когда?

— Когда я умру? — Он садится на диван и складывает руки на коленях, точно примерный школьник.

— Понятия не имею, — отмахиваюсь я.

Действительно. При таком количестве новой информации мне не до проверки чужого будущего.

— Дура, — выдыхает Сорокин и, смахнув испарину со лба, откидывается назад. — Кто ж так пугает!

Я пожимаю плечами:

— А кто врет годами? Десятилетиями? Кто из прихоти меняет жизни?

Он молчит, шлепает губами, кривится. Затем дергается, словно от разряда тока, и бормочет:

— Никто твою жизнь не менял, только… память.

— Лиса. — Я не спрашиваю, знаю уже.

Олег кивает:

— Ваши семейные дары. Тебе видеть будущее, ей переписывать прошлое. Ну или типа того.

— И зачем? Зачем такой… огород городить?

Он не пытается собраться с духом, подобрать слова. Просто начинает говорить, как если бы готовил эту речь давным-давно и наконец услышал нужный вопрос.

— Ты в детстве не могла это контролировать. Коснешься человека или предмета и начинаешь болтать. Зачем такое внимание ребенку? И Лиска поначалу просто подчищала следы, заставляла всех забыть, а потом… потом решила перевести огонь на себя. — Заметив мой скептический взгляд, Олег начинает оправдываться: — Пойми, это было выгодно. И ты в безопасности, и заработок отличный. Ее собственный дар в этом плане был бесполезен.

Разумеется. Зря он думает, что я не понимаю. Теперь я понимаю даже больше самого Сорокина.

— Чем она платила? — спрашиваю я. — Нельзя влезать в чужие головы и не заплатить.

— Здоровьем. Годами жизни. Нет, когда речь шла о нескольких минутах, все было нормально. Обычно больше и не требовалось. Стереть твои воспоминания о гостях, убедить клиентов, что предсказывала им не младшая, а старшая сестра. Ерунда же. Но несколько раз она вмешивалась… основательно. И тогда за миг старела на несколько лет. Из Сочи… из Сочи она вернулась почти старухой.

Сочи. Переломный момент. Последние дни настоящей Вари.

— В итоге Лиска так часто заставляла тебя забывать о даре, — продолжает Сорокин, — что ты забыла о нем совсем. Как отшибло. Никаких больше видений и предсказаний.

— Зачем же понадобилось меня убивать? — шиплю я, и ответ совсем не удивляет.

— Якушев.

— Якушев, — повторяю эхом.

— Он никогда тебя не видел. Не приходил на сеансы сам, просто передавал через меня личные вещи для чтения. Это было главное условие Лисы. Боялась она этого медведя жутко…

— И жуткий медведь так легко повелся на инсценировку смерти?

Олег фыркает:

— Он же не агент секретной службы, чтобы глубоко копать. Прикатил разок в Москву, посмотрел на почти сколовшуюся Лису и уехал. Вы с ней последние два года не общались, вот и…

Я хочу спросить еще о чем-то, даже подаюсь вперед, но виски пронзает болью, и я слепну. Проваливаюсь во мрак. Проваливаюсь… в прошлое.

— Это она, да? Это она? Какая милашка.

Незнакомец огромен. Не толстый, а именно большой, слишком большой для нашей узкой прихожей. Гигантский. У него жесткие черные волосы и страшные глаза. И широкие ладони, одну из которых он кладет Лисе на лоб, не давая ей приблизиться, и мне страшно, что он может походя оторвать ей голову. Такими-то ручищами…

Настоящий сибирский медведь. Когда-то давно мы ездили на шашлыки к друзьям на дачу, и на участок из леса пришел вот такой… Бурый, голодный, жуткий. Мы сутки просидели, запершись в доме, пока он топтал грядки, выкапывал картошку и громыхал тазами в бане, и сейчас мне тоже хочется спрятаться, запереться, пока медведь не уйдет.

— Так вот что за птичка из-за угла чирикала нам пророчества. — Продолжая удерживать Лису, он делает шаг ко мне, и я неосознанно пячусь. — Ну-ну, не бойся. Дядя Саша не обидит. Дяде Саше очень нужна твоя помощь…

— Она не может! — кричит Лиса, и гигант, не отрывая от меня взгляда, впечатывает ее в стену, а затем накрывает ладонью все ее лицо и сдавливает.

Сестра дергается, цепляется за его руку и что-то мычит.

— Что случилось, воробышек? — ласково спрашивает у меня Медведь.

Вот она, страшная сказка моей жизни. Лиса, Медведь и Воробей…

— Подростковые гормоны взыграли? — продолжает он. — Надоела роль суфлера за сценой, вот и отказалась помогать сестре? Так мы легко выведем тебя на первый план, только попроси.

— Я… я не понимаю, о чем вы. — Голос предательски дрожит, но я упрямо расправляю плечи и заставляю себя стоять на месте.

Бежать нельзя ни в коем случае — хищник тут же набросится.

Он хмыкает:

— Уверена? А если так? — И резким движением притягивает Лису к себе, прижимает к груди, так что ноги ее болтаются над полом, и мощными пальцами сдавливает ей горло. — Зачем противиться? Еще чуть-чуть, и не станет хитрой Лисы, а ты будешь послушным щеночком сидеть на цепи в моем доме. И знаешь что? Мне с каждой секундой все больше нравится эта идея…

Она такая крошечная в его руках, такая хрупкая…

— Нет! — кричу я и, не думая, бросаюсь вперед.

Хочу вцепиться в его запястье, царапаться, кусаться, любым способом разжать хватку, но успеваю лишь коснуться рукава и… замираю.

— В вас будут стрелять завтра. Из машины. — Губы мои шевелятся, и голос вроде как мой, разве что чуть ниже, глуше, но я не знаю, почему это говорю. — На Желябова, прямо напротив дома культуры. Смените маршрут или… подготовьтесь.

А в следующий миг я уже сижу на полу, прижимая к себе сестру, та надрывно кашляет и трет горло, а Медведь возвышается над нами, будто собирается поднять ногу и раздавить…

— Видишь, как приятно договариваться полюбовно, — улыбается он и, развернувшись, шагает к двери. — Стрелять на улице из машины… — слышу я его сетования, — пф… что за звери, мы же не в девяностых…

А потом щелкает замок, и мы остаемся одни.

— Что это значит? — шепчу я, слепо пялясь в одну точку. — Что это значит?

— Ничего, ничего…

Лиса все еще хрипит, но теперь хотя бы дышит нормально.

— Ничего, — повторяет она, и я чувствую, как от ее горячих пальцев на моих висках в голову словно просачивается огненная лава. — Ничего…

Я прихожу в себя, вжимаясь в спинку кресла и закрывая лицо руками. До боли вдавливая глазные яблоки в череп, словно это поможет развидеть прошлое, стереть его, как сестра стирала неугодные ей воспоминания всех вокруг…

— Якушев понял, — бормочу в пустоту, опуская руки, — понял, что Лиса не провидица…

— Все поняли, — откуда-то издалека доносится голос Олега. — Когда твой дар… уснул, она стала прибегать к стандартным приемам шарлатанов, чтобы не потерять клиентов. Какое-то время продержалась благодаря картам и воображению, а потом начались вопросы. Многим она изменила память, но Якушев оказался… невосприимчив. Такое бывает, словно природный блок. Лиска с самого начала это почувствовала и не хотела иметь с ним дел, но… пришлось.

«Из-за тебя пришлось», — вспоминаю я сон, но вслух говорю другое:

— И через месяц после того, как он обо всем прознал, я «утонула».

Туман перед глазами постепенно рассеивается, и я вижу, как Олег пожимает плечами:

— Случай подвернулся удачный. Из Сочи ты уже летела под другим именем и не в Иркутск, а сразу в Москву. Лиса готовила пути отступления, так что довольно быстро все провернула.

Она не дала мне забрать вещи и переодеться. Утащила прямо с пляжа. Сказала, что мой паспорт у нее, а где-то в полете снова покопалась в моих мозгах. Там и завершилась жизнь сибирячки Вари Мироновой и появилась на свет москвичка Варя Иванова.

Которой не существует.

Меня не существует, не ошибся Велесов.

— Я знал, что так будет. Что дар прорвется, и ты вспомнишь. — Голос Олега дрожит от возбуждения. — Ты же вспомнила? Вспомнила?

— Что вспомнила? — вскидываюсь я. — Что вспомнила, придурок? Что моя жизнь ненастоящая? Что любой кусок моего прошлого может оказаться ложью? Что родная сестра пятнадцать лет подряд кипятила мне мозги? А знаешь, что… — Я встаю и хватаю со стола треклятый блокнот. — Кое-что я точно вспомнила. Твой почерк. Ты же вечно оставлял записочки на холодильнике. Купите хлеба. Я выпил последнее молоко. Люблю вас, девчата. М?

Я остервенело перелистываю страницы, а потом понимаю, что подойдет любая, и сую раскрытый блокнот Олегу под нос.

— Ты все переписал. Я записывала эти имена как попало, в тонкой тетрадке в клетку. Разными ручками. Вырывала и мяла листы, а потом вставляла обратно. А ты сел и аккуратно переписал каждый из этих долбаных некрологов в пафосную красную книгу. На отдельных страницах, чуть ли не в рамочку обвел, чтоб тебя.

Он не шевелится, только глупо хлопает ресницами. Сорок лет мужику, а они все такие же пышные, девчачьи. Рука дрожит, и я бросаю блокнот Олегу на колени.

— Лиса ведь не просила передавать их мне, да? Какой смысл сначала прятать меня, а потом отправлять спасать смертников с книгой предсказаний наперевес. Это ты… ты подсунул ее к деньгам.

— Они важны! — вопит Олег и, прижав блокнот к груди, вскакивает. — Важны прежде всего для тебя! Не задумывалась, почему тут только москвичи? А ведь когда ты это писала, Лиса еще даже не помышляла о переезде. Ты должна была… должна была оказаться здесь и сейчас. Должна была спасти их всех. Не знаю, почему именно эти люди, но это важно… твой дар важен… она не имела права лишать тебя всего этого… она…

— Мертва, — перебиваю я. — И все эти люди мертвы, не сейчас так в будущем. От судьбы не уйдешь.

Затем разворачиваюсь и иду прочь. Ноги сгибаются с трудом, перед глазами все плывет, и приходится цепляться за мебель и стены, но я умудряюсь добраться до двери.

— Стой! — кричит в спину Олег. — А как же они? Их же… надо спасти…

— Вот и займись этим, — бросаю через плечо. — Для этого не нужен пророческий дар, все уже сделано. Просто иди по списку.

И захлопываю за собой дверь, обрывая его невнятные причитания.

Сложно ненавидеть единственного родного человека, и нет, я не ненавижу сестру. Даже не злюсь на нее, если честно. Мне просто… горько. Воспоминания, уж не знаю, насколько реальные, пеплом оседают на языке, и я даже высовываю его в надежде, что дождь смоет эту горечь.

Бесполезно.

Наверное, надо было лишь захотеть, чтобы все вернулось, и тогда бы я вспомнила раньше, но случилось так, как случилось. Теперь я знаю, что Лиса убедила меня, будто долго жила за счет наследства какой-то дальней родственницы, оставленного лично мне. В каком-то смысле она и впрямь на мне наживалась и таким вот нехитрым способом помогала мне не чувствовать себя нахлебницей. Также она избавляла меня от лишних людей. От юношеских разочарований. От глупых тревог. Действительно оберегала. Как умела. Эгоистично и жестоко.

Хорошо еще совсем все подчистую не стерла, не завернула в вату и позволила набить хоть несколько шишек. Бунтовать. Проигрывать. Ошибаться. Иначе кем бы я была? Чистым листом? Бездушной куклой-провидицей? Машиной для предсказаний?

Я вспоминаю лица людей, приходивших в наш дом. Вспоминаю тех, кого приговорила к счастью, потерям, любви, смерти. Вспоминаю, как впервые увидела Велесова… Мне было семь, а он, прекрасный и незнакомый, садился в блестящую машину и сгорал в пламени.

Я брожу по ночному городу несколько часов, не чувствуя холода снаружи, но медленно замерзая изнутри, и пытаюсь отделить зерна от плевел, истинное от внушенного. И не удивляюсь, когда рядом останавливается огромный серый автомобиль, и задняя его дверца распахивается.

— Нагулялась? — доносится из салона. — Садись.

И я сажусь, потому что бежать от медведя бесполезно. Догонит, разорвет.

— Как погодка?

Я закрываю дверь, машина тут же трогается.

— Бодрит, — пожимаю плечами, глядя в окно, но Якушев сгребает своей лапищей мои волосы, дергает, поворачивает лицом к себе.

И глядя в его потемневшие глаза, я понимаю, что не вижу собственного будущего, потому что мое будущее зависит от настроения зверя.

— Что ж, надеюсь, ты достаточно взбодрилась. А то клевать носом в гостях неприлично.

Я смеживаю веки. Чувствую, как по щеке скатывается слеза, а Якушев смеется. Ему нравится. Все его огромное тело сотрясается от веселья, и странно, что и машину не трясет как на колдобинах.

Я знаю, что мы возвращаемся к дому Олега. И едем-то всего минут десять, значит не так далеко я ушла. Бродила небось кругами, как идиотка, ничего не замечая вокруг. На улицу Якушев вытаскивает меня за шкирку и тут же толкает в руки водителя, а сам первым шагает к подъезду. Веселость его давно унесло осенним ветром, теперь Медведь опасно серьезен и настроен на битву.

А может, битва уже состоялась… В лифте я замечаю кровь на белоснежном вороте его рубахи.

Дверь в квартиру приоткрыта, и когда меня заталкивают внутрь, глаза зажмуриваются сами собой. Не хочу видеть, не хочу. Слезы катятся градом.

— Смотри, — приказывает Якушев и впивается толстыми, отекшими пальцами мне в щеки. — Смотри.

Олег еще жив, но выглядит паршиво. Учитывая комплекцию мордоворота, стоящего за его спиной, неудивительно. Сорокина и к стулу-то, наверное, привязали, просто чтобы не падал без конца на пол, пока его бьют. И теперь он окровавленным куском мяса висит на веревках и хрипит.

Точно как в моих фильмах из девяностых. Глупо. Нереально. Страшно.

— Олежек говорит, ты ни при чем, — воркует Якушев, одной рукой обнимая меня за плечи со спины. — Но я все равно должен спросить. Убедиться.

Хватка его усиливается, сжимается. Я беспомощно цепляюсь за огромную руку, но это все равно что пытаться сдвинуть каменную глыбу.

— Я как тебя увидел, о многом задумался. Многое переосмыслил. Поспрашивал старых знакомых, и вот странность, сестру твою если кто и помнит, то очень смутно. Как же так? Девка судьбы вершила. Все мы по ее указке вкладывали деньги и разрывали сделки, предавали друзей и мирились с врагами, и вдруг — бац! — и будто не было ее. Вот я и сделал вывод…

Якушев приподнимает меня над полом и делает шаг вперед, ближе к Сорокину.

— Так что ответь, ты тоже жертва коварной Лисы или добровольно нас всех покинула? Олежек, например, признал свою вину. И согласен с наказанием. Правда, Олежек?

В ответ раздается надсадный хрип, а моей реплики, похоже, даже не ждут. Но я все равно пытаюсь сказать, открываю рот и только каркаю, потому что Якушев сдавливает мне горло.

— Ты не бойся, я тебя все равно прощу. Как не простить такую талантливую девочку? Только доверять больше не буду. Придется тебе доказать свою преданность. Я же думал, мы договорились. Ты мне жизнь спасла, предупредила об опасности. А потом вдруг решила умерять без спросу, а-я-яй.

Он резко разжимает пальцы и разворачивает меня к себе. В глазах его плещется любовь, смешанная с жаждой крови; улыбка его добра как острый клинок, обещающий скорую и безболезненную смерть. Если я прежде считала безумной себя, то просто не помнила истинного безумия в лице Якушева.

— Я помню, что тебе нужен хороший стимул, — продолжает он, нежно поглаживая меня по щеке и пробуя на вкус мои слезы. — Но сначала урок.

Рывок — и вместо лица безумца я снова вижу Олега. Секунда — и стоящий позади гигант запрокидывает ему голову и проводит рукой по обнаженной шее. Что в руке было лезвие, я понимаю, только когда из вскрытой вены брызжет кровь.

Я кричу, мысленно, потому что Якушев зажимает мне рот ладонью. Дергаюсь, пытаюсь его укусить, оцарапать, но через минуту затихаю и тряпичной куклой висну в его объятиях.

Убийца и водитель оттаскивают тело Сорокина в угол и теперь уже оба встают за опустевшим стулом.

— Займешь вакантное место? — смеется Якушев, а когда я не реагирую, легонько меня встряхивает. — Ладно, не бойся. Это не для тебя. Это… для твоих друзей. Для какой-нибудь круглозадой актрисульки из твоего театра. Или, зная тебя, для любого случайного прохожего. Тебе ведь всех жалко, правда? — Он прижимает меня к своей груди, обхватывает ладонью шею и жарко шепчет на ухо. — А если не жалко их, тогда мы посадим на стульчик Велесова.

Теперь мой вскрик никто не сдерживает — я сама его обрываю и испугано замираю.

— Я наблюдал за вами. Такая красивая пара. Даже приревновал, не удержался, щелкнул щенка по носу, чтоб не зарывался. Он сильно расстроился из-за той сделки?

— Совсем не расстроился, — выдавливаю я, всхлипнув.

— Ну ничего. Сам по себе он мне не интересен. Только как гарант твоей исполнительности и верности.

Якушев наконец меня отпускает, и я тут же отшатываюсь в сторону, прижимаюсь спиной к стене. Ноги дрожат, подгибаются. Губы от чужих прикосновений пропитались табаком, и я вытираю их, грубо, яростно.

— Ты умрешь, — бормочу, зажмурившись. — Умрешь. Скоро. Страшно.

— В твоих интересах, — звучит спокойный голос безумца, — чтобы это «скоро» не наступало как можно дольше. Моя насильственная смерть повлечет за собой смерть всех, кто тебе дорог. Обещаю.

Всех, кто мне дорог? А кто мне дорог?

Я смеюсь. Бедный Велесов. Может умереть из-за случайной девицы, с которой поигрался и распрощался. Наверное, через неделю и имени моего не вспомнит, а его из-за моей любви грохнут.

— У меня никого нет, — говорю я с улыбкой. — Единственную мою связь с миром ты только что вспорол, идиот. Что тебе Велесов? Тогда уж начинай с самого первого, с кем я трахнулась. И далее по списку.

Я нарочно его злю. Может, прирежет меня и успокоится. Жил же как-то эти годы без провидицы, и ничего. Раздобрел даже, откормился.

Якушев не ведется. Пожимает плечом:

— По списку так по списку. Начнем с конца. С, так сказать, самых свежих впечатлений. Или ты успела после него еще с кем-нибудь развлечься? Не стесняйся, здесь все свои. Глядишь, подаришь щенку Максимочке отсрочку.

— Зачем же, когда я уже здесь?

Я не кричу только потому, что сердце застревает в горле. А этот… кретин действительно стоит в дверях гостиной весь такой героический, разве что пальто не белое, бежевое. Как новенькое — отчистили все же после того, как мы повалялись в луже.

Якушев хохочет и бьет себя по коленке:

— Явился, надо же! Один хоть? — И тут же кивает своему прихвостню: — Проверь. И дверь запри, хватит на сегодня гостей. Не будем тревожить вечный покой хозяина.

Я сильнее вдавливаюсь в стену, зажимаю рот рукой и смотрю во все глаза… Как? Зачем? Его позвали для очередного мне урока, или все же… сам?

Водитель протискивается мимо Велесова в коридор, громыхает замком и возвращается.

— Никого.

Мы все это время молчим. Я пялюсь на Велесова, тот сверлит тяжелым взглядом Якушева, а Якушев поочередно зыркает то на него, то на меня и улыбается так довольно.

— Эх, говорю же, красивая пара. Но являться незваным нехорошо.

А дальше…

Я вижу, что рана будет не смертельной, но пуля заденет позвоночник. Вижу, как Велесов оседает на пол, а Якушев переступает через него и исчезает во мраке. Вижу себя на коленях в луже крови. Слышу, как выламывают дверь. И пусть я не знаю, чем закончится эта ночь для всех участников, увиденного мне достаточно.

Так что когда Якушев говорит:

— Это для профилактики, — и вскидывает руку, я отталкиваюсь от стены.

Чтобы встать между ними, всего-то и нужен один шаг.

Не знала, что выстрелы даже через глушитель такие громкие. Врут все в фильмах. И как он не постеснялся так буянить посреди многоквартирного дома? На что рассчитывал?

Якушев успевает испугаться, но вернуть пулю в ствол, увы, не в силах. Он рычит по-звериному и тут же бросается вперед, а дальше только боль, грохот, вопли и обрывки событий. Будто кто-то вновь копается в моей голове, стирая воспоминания на ходу.

Успокаиваю себя тем, что Велесов точно явился не в одиночку. Он умный, очень умный — когда дело не касается женских чувств. Дверь выломают, я видела. И из кухни кто-то выйдет — наверное, спрятались там прежде, чем идиот-водитель проверил коридор. Вот только громила с ножом еще… Надеюсь, никто не пострадает. Надеюсь…

— Варя… Варька…

Голос тихий совсем. Страшный.

— Варька, не смей…

Меня куда-то несут, и лицо мокрое. Дождь?

— Глеб, б…, где скорая?!

Я фыркаю. Ругающийся интеллигент Велесов — это забавно. На меня за «пофиг» наезжал, а самому бы рот с мылом вымыть.

— Она смеется, что ли?

И Никита здесь, вечно всем недоволен. Ну смеюсь. Почему бы не посмеяться перед…

— Варька, пожалуйста… — шепчет Велесов мне в волосы. — Ты мне еще по морде дать должна. Посмотри на меня. Посмотри…

«Зачем? — думаю рассеянно, проваливаясь в туман блаженного забытья. — Я и так тебя вижу».

Вижу. Полностью седого. Морщинистого. Но все такого же красивого. Улыбчивого. С ямочками. И ухоженная женская рука на крепком плече. Значит, все не зря. Хоть кого-то я действительно спасла.

Я, конечно, подозревала, что красивые мужики боятся за свою физиономию, но лишь недавно убедилась, насколько. На примере Велесова, который умудряется вот уже два месяца избегать со мной встреч, хотя я живу в его доме.

Ну как, живу… восстанавливаюсь.

Восстанавливаюсь весьма успешно, несмотря на павшую смертью храбрых селезенку. Оказалось, и без нее можно вполне сносно функционировать. Неудобств, разумеется, куча, и все же.

Обо мне заботится Яновна, имя которой по-прежнему хранится в строжайшем секрете. Без нее я бы давно нарушила строгую диету и слопала что-нибудь запрещенное, но снежная королева бдит. И Глеб заботится — никуда меня не пускает, ибо нельзя мне никуда, пока иммунитет на ладан дышит. Даже Никита по-своему заботится — рассказывает, что творится в мире, и развлекает неуклюжими попытками развести меня на предсказание.

Никита думает, что влюбился. Как увидел маму своей зазнобы, так сразу и признал напророченную тещу и услышал марш Мельденсона. Теперь спрашивает, не пошутила ли я из вредности, а то вдруг это и не любовь вовсе, а он женится.

Я лишь загадочно улыбаюсь, и кажется, это его до жути пугает.

Именно от него, а не от трусливого Велесова, я узнала финал истории Якушева. И что стрелял он так смело не просто так — прикормленные полицейские уже ждали наготове, чтобы обставить все как надо. И меня припугнуть лишний раз, если придется. Если на друзей мне плевать, так хоть в тюрьму сесть не захочу. Но и мои спасители явились с хорошей группой поддержки, так что под суд пошли все, только не все до него дожили. Я же обещала Якушеву скорую страшную смерть…

Никита клянется, что это кто-то со стороны, и я верю. Врагов у психа хватало.

А меня в той квартире будто и не было, и с Олегом Сорокиным я никак не связана, меня вообще по-прежнему не существует, в чем есть несомненные плюсы. Могу встать, уйти и исчезнуть. Раствориться среди миллионов.

Собственно, сегодня я так и планирую поступить.

Небольшая спортивная сумка, найденная в одной из кладовок, уже стоит у порога спальни. Куртка в руках — на сей раз я ее не забуду, а то декабрь хоть и теплый, но зима все-таки. И мне ни в коем случае нельзя простужаться.

Домашние давно уснули, а Велесов по обыкновению стоит в гостиной, у окна. Он так каждую ночь стоит, пьет зеленый чай. Ждет, пока я отключусь. Потом заходит в комнату, садится на край кровати и смотрит. Иногда трогает. Я чувствую его прикосновения даже из мира снов, а по утрам просто знаю, что он был рядом. Был и опять сбежал.

Теперь моя очередь.

Он не ждет моего появления и, задумавшись, вряд ли слышит шаги, и я растерянно замираю посреди гостиной. И что делать? Пошуметь? Покашлять? Разбить вон ту вазу? Как заставить Велесова отвернуться от долбаного панорамного окна? Я вон даже в стекле отражаюсь, хоть рукой маши, но, кажется, у него закрыты глаза. И такая злость меня разбирает за его невнимание, что, не придумав ничего лучше, я швыряю в Велесова сумку.

Снаряд не сильно тяжелый, но набит крепко и летит замечательно. Красиво летит. Прямиком в широкую гордую спину. Велесов с глухим стуком бьется лбом в окно, роняет кружку и наконец оборачивается.

А глаза-то какие ошалелые… прямо как в ту ночь, когда он поймал меня на крыше.

— Я ухожу, — сообщаю я и мысленно показываю себе большой палец.

Отлично сказано. В меру равнодушно. Не очень вяжется с метанием сумок, но это мелочи.

Велесов делает несколько шагов вперед. Кажется, непроизвольно. Потом ловит себя на этом и застывает, будто в стену упирается. Кивает:

— Хорошо.

Я хмурюсь:

— Глеба будить не надо.

Еще несколько шагов ко мне. Теперь он совсем рядом.

— Такси вызвала?

— Нет, я так.

— Тогда разбужу. Похолодало. Тебе нельзя…

— Ладно, вызову, — перебиваю я.

И даже телефон достаю. Тыкаю пальцем в экран, якобы открываю приложение и подтверждаю адрес. Но даже подсветка не включается, и мне почему-то плевать, что мой блеф для Велесова не секрет.

— Ну все.

— Угу. — Он покачивается с пятки на носок, сует руки в карманы.

— Пока.

— Пока.

— Уйду же.

Он сжимает зубы и упрямо цедит:

— Давай.

— Уйду и не найдешь.

— Найду. Я тебя чувствую.

— Да? — Я заинтересованно склоняю голову.

— Да. Когда ты поблизости, у меня съезжает крыша.

И только теперь тиски, все эти недели терзавшие мое сердце, разжимаются. Я могу дышать. Думать могу нормально и о хорошем, а не о всякой ерунде. Съехавшая крыша — это правильно. Это на двоих.

— У меня теперь есть шрам. Как у настоящей киношной героини.

Велесов закрывает глаза, с шумом втягивает воздух.

— У меня теперь есть седина. Как у настоящего идиота, который чуть тебя не потерял.

Я подхожу вплотную, запускаю пальцы в его волосы. Седины не вижу, но это, может, из-за слез.

— Простишь меня? — шепчет он, не открывая глаз, и льнет к моей ладони.

— Давно простила. Ты зачем прятался?

— Думал, не хочешь видеть. Тебе нельзя нервничать, выздоравливать надо. Я ждал…

— Ждал… — повторяю эхом. — А я тебя все равно видела.

На руки меня подхватывают осторожно, как хрустальную. Если так и дальше пойдет, то сексом мы будем заниматься в метре друг от друга.

— Все заросло давно, — ворчу я.

— Все равно, — мотает головой Велесов и идет в мою спальню.

Она ближе, на первом этаже. На второй в период восстановления я бы шастать не смогла.

Хочется сказать, что Велесов распахивает дверь ударом ноги, швыряет меня на кровать и набрасывается сверху, но, увы и ах. Он осторожно нажимает на ручку, чуть не саданув меня виском об косяк, бормочет извинения, бочком протискивается в комнату и… замирает.

— Спартанские у тебя условия.

Я тоже смотрю на кровать. На голый матрас, на подушки без наволочек и сиротливо съежившееся одеяло без пододеяльника.

— Для показательного ухода надо было чем-то набить сумку, — пожимаю плечами. — Не одежду же мять.

Велесов смеется, радостно, громко, уже не боясь кого-нибудь разбудить. И падает вместе со мной на этот несчастный непокрытый матрас.

— Я люблю тебя, знаешь? — говорит чуть позже, успокоившись и повернув ко мне голову.

Я беру его за руку, переплетаю наши пальцы.

— Вижу.

И плевать, что дверь не с ноги. Зато все и правда как в кино.

Впервые увидев ее, я испугалась. Просто не была готова ни к таким переменам, ни к такой ответственности. Как говорит Никита, мне бы сначала чердак на место поставить да дыры на случай непогоды залатать, а потом уже созданием семьи заниматься. И я с ним полностью согласна, но моего мнения никто не спрашивал.

Она просто явилась мне морозным зимним днем, сверкнула лучистыми глазами, улыбнулась, похваставшись пустотой вместо передних зубов, и исчезла. Но с тех пор приходит все чаще и остается со мной все дольше, и если поначалу я тряслась от страха, то теперь дрожу от нетерпения и мечтаю, мечтаю… когда же все случится на самом деле.

Мечтаю, но события не тороплю. Знаю, что чревато.

Велесов уже полгода рвется в больницу, хочет провериться, вдруг с ним что-то не так, но я не пускаю. Все с ним нормально, и со мной тоже, просто еще не время.

— Мне почти сорок, — жалуется он.

— А мне тридцать, — пожимаю я плечами. — Идем покупать соседние места на кладбище?

Он ворчит, а я успокаиваю:

— Она уже рядом. Я чувствую.

— Правда?

— Правда.

У нашей дочери ямочки на щеках и ссадины на коленках, звонкий голос, рыжие волосы и карие глаза, как у моего лесного царя, как у моего рыцаря. Маленький лисенок. Лиса. Алиска Велесова. Она заставляет нас ждать, а вскоре заставит и понервничать, но все будет хорошо, я давно это знаю.

Как оказалось, очень давно.

Пару лет назад некоторые из моих спасенных начали мелькать в новостях. С научными открытиями, героическими поступками, творческими достижениями. На сегодня таких засветившихся уже двенадцать, и я уверена, что скоро и остальные подтянутся. Велесов говорит, что если б он уже не был знаменит, то тоже бы чем-нибудь прославился, но я сомневаюсь. Кажется, для подобных свершений я спасла достаточно народу, а его — исключительно для себя. С самого детства была эгоисткой.

О не спасенных я стараюсь не думать, а о тех, чье время еще не пришло, — не знать. «Тетрадь смерти» давно перекочевала к Глебу с Никитой, и похоже, они справляются на ура.

А у меня для развлечения есть необузданный и капризный дар, для любви — Велесов, и для полного счастья скоро будет Алиска. И пусть порой я знаю чуточку больше остальных, жизнь все еще полна сюрпризов. Даже такая шутница как Вселенная не станет открывать слишком много тайн настолько чокнутой провидице.

Мало ли, что взбредет мне в голову…