Кейтлин Моран Стать Джоанной Морриган

Часть первая. Чистый лист

1

Я лежу на кровати, рядом со мной – мой брат Люпен.

Люпену шесть лет. Люпен спит.

Мне четырнадцать. Я не сплю. Я мастурбирую.

Смотрю на брата и думаю, возвышенно и благородно: «Он бы порадовался за меня. Он бы порадовался, что мне хорошо».

Все-таки он меня любит. Он бы не захотел, чтобы я пребывала в стрессе. И я тоже его люблю – хотя лучше не думать о брате, когда мастурбируешь. Это как-то неправильно. Я пытаюсь расслабиться и получить удовольствие. Нельзя тащить родных братьев в свои внутренние сексуальные угодья. Да, сегодня мы делим постель – в полночь он слез со своей койки и, заливаясь слезами, улегся со мной, – но я не могу разделить с ним мои эротические пространства. Надо гнать его прочь из мыслей.

– В этом деле я справлюсь сама, без тебя, – говорю я ему строгим голосом у себя в голове и кладу между нами подушку – из соображений конфиденциальности. Это наша маленькая и уютная Берлинская стена. С одной стороны – половозрелые подростки, сознающие свою сексуальность (Западная Германия), с другой – шестилетние мальчишки (Коммунистическая Европа). Границу нельзя нарушать. И это правильно.

Неудивительно, что мне надо снять стресс перед сном – вечер выдался напряженным. Папа снова не стал знаменитым.

Он где-то шлялся два дня и вернулся сегодня, сразу после обеда, в обнимку с каким-то взъерошенным молодым человеком, с явным запущенным фурункулезом, в засаленном сером костюме и розовом галстуке.

– Этот хрен, – ласково проговорил папа, – наше будущее. Поздоровайтесь с нашим будущим, дети.

Мы все вежливо поздоровались с этим хреном, нашим будущим.

В прихожей папа нам разъяснил, в облаке густых испарений «Гиннесса», что это не просто так молодой человек, а искатель талантов со студии звукозаписи в Лондоне, и зовут его вроде бы Рок Перри.

– Хотя, может, еще и Иен.

Мы обернулись к этому человеку, сидевшему на сломанном розовом диване у нас в гостиной. Рок Перри был очень пьян. Он сидел, обхватив голову руками, а его галстук напоминал удавку, которую враги затянули у него на шее. Он был совсем не похож на будущее. Вылитый 1984-й. В 1990 году это уже представлялось глубокой древностью – даже в Вулверхэмптоне.

– Если мы разыграем все правильно, то станем, на хрен, миллионерами, – сказал папа громким шепотом.

Мы побежали в сад, чтобы отпраздновать это событие, – мы с Люпеном. Мы уселись вдвоем на качели и принялись планировать наше будущее.

Однако мама и старший брат Крисси хранили молчание. Они уже видели не одно будущее в нашей гостиной. Видели, как оно приходило – и уходило. Будущее является под разными именами, в разной одежде, но все равно раз за разом происходит одно и то же: будущее всегда приходит в наш дом только в изрядном подпитии. И если не дать ему протрезветь, тогда, может быть, нам удастся его обхитрить, и оно заберет нас с собой, когда отправится восвояси. Мы зацепимся за его мех, как репей – все всемером, – и оно унесет нас из этого крошечного домишки обратно в Лондон, к славе, богатству и нескончаемым вечеринкам, где нам самое место.

До сих пор этого не случилось. Будущее всегда уходило без нас. Мы застряли здесь накрепко, в бедном муниципальном квартале в Вулверхэмптоне, и ждем уже тринадцать лет. Нас уже семеро. Пятеро детей – нежданным близнецам всего три недели от роду – и двое взрослых. Давно пора выбираться отсюда. И чем скорее, тем лучше. Сколько можно быть бедными и никому не известными?! Девяностые годы – не лучшее время для бедности и безвестности.

Мы возвращаемся в дом, где уже чувствуется напряжение. Мама раздраженно шипит:

– Джоанна, давай марш на кухню, разогрей болоньезе. И сыпани там горошка. У нас гости!

Я приношу Року Перри большую порцию спагетти – вручаю ему тарелку с легким реверансом, – и он набрасывается на угощение со всем неистовым пылом пьяного человека, которому отчаянно хочется протрезветь при содействии лишь мелкого зеленого горошка.

Теперь, когда Рок пригвожден к дивану тарелкой с горячими макаронами у него на коленях, папа стоит перед ним, пошатываясь, и толкает свою презентационную речь. Эту речь мы давно выучили наизусть.

– Ты не говоришь эту речь, – неоднократно разъяснял нам папа. – Ты живешь этой речью. Ты сам эта речь. Ты даешь им понять, что ты тоже из них.

Нависая над гостем, папа держит в руке кассету.

– Сынок, – говорит он. – Дружище. Позволь мне представиться. Я человек… с неплохим вкусом. Да, небогатый. Пока небогатый – хе-хе. И я собрал вас сегодня, чтобы сказать вам всю правду. Потому что есть три человека, без которых нас бы сегодня здесь не было. – Распухшими от бухла пальцами он пытается достать кассету из пластиковой коробки. – Святая троица. Альфа, ипсилон и омега всякого правильно мыслящего человека. Отец, Сын и Святой Дух. Единственные трое, кого я любил и люблю. Три Бобби: Бобби Дилан. Бобби Марли. И Бобби Леннон.

Рок Перри в замешательстве смотрит на него, такой же растерянный, какими были мы сами, когда впервые услышали это от папы.

– Чего добивается каждый музыкант на этой земле? – продолжает папа. – Выйти на уровень, когда можно запросто подойти в баре к этим ребятам и сказать: «Я тебя знаю, дружище. Я тебя знаю давно. А ты меня знаешь?» Ты подходишь к ним и говоришь: «Ты солдат-буффало, Бобби. Ты человек-тамбурин, Бобби. Ты, ептыть, морж, Бобби. Я знаю, да. Но я… Я Пэт Морриган. Я вот кто я».

Папа все-таки вынимает кассету из пластиковой коробки и машет ею перед носом у Рока Перри.

– Знаешь, что это, дружище?

– Кассета на девяносто минут? – отвечает Рок.

– Сынок, это последние пятнадцать лет моей жизни, – говорит папа, вручая ему кассету. – Так сразу не чувствуется, скажи! Ты небось никогда и не думал, что можно взять в руки целую человеческую жизнь. Но вот она, ептыть, прямо у тебя в руках. Ты, наверное, чувствуешь себя великаном, сынок. Ты же чувствуешь себя великаном?

Рок Перри тупо таращится на кассету в своей руке. Если он что-то и чувствует, то только растерянность.

– И знаешь, что сделает тебя королем? Вот выпустишь запись, продашь тиражом в десять миллионов копий на компакт-дисках, и сразу все будет, – говорит папа. – Это, ептыть, алхимия. Мы с тобой превратим наши жизни в три, на хрен, яхты на каждого, и «Ламборгини», и от девок отбоя не будет, успевай только отмахиваться. Музыка – та же магия, старик. Музыка меняет жизнь. Но сначала… Джоанна, принеси джентльмену выпить.

Последняя фраза была адресована мне.

Я переспрашиваю:

– Выпить?

Он раздраженно машет руками.

– На кухне. Выпивка у нас на кухне, Джоанна.

Я мчусь на кухню. Мама устало стоит у окна с младенцем на руках.

– Я иду спать, – говорит она.

– Но папа сейчас заключает контракт на запись диска!

Мама издает звук, которым позднее прославится Мардж Симпсон.

– Он попросил принести выпить Року Перри. – Я передаю сообщение со всей срочностью, которой, как мне представляется, оно заслуживает. – Но ведь у нас ничего нет? В смысле выпить?

Бесконечно усталым жестом мама указывает на разделочный стол, где стоят два пинтовых стакана с «Гиннессом», оба полные наполовину.

– Он их стырил из паба. Принес в карманах, – говорит она. – И этот кий тоже.

Она указывает пальцем на бильярдный кий, украденный из «Красного льва». Он стоит прислоненный к плите. В нашей кухне он смотрится так же нелепо и неуместно, как смотрелся бы живой пингвин.

– Принес его в штанах. Я не знаю, как ему это удается. – Мама вздыхает. – У нас уже есть один, с прошлого раза.

Это правда. У нас уже есть один кий, украденный папой из паба. Поскольку бильярдного стола у нас нет – даже папа не сможет его спереть, – Люпен использует первый украденный кий вместо посоха Гэндальфа, когда играет во «Властелина конец».

Содержательный разговор о бильярдных киях прерван внезапным ударом звука, донесшимся из гостиной. Песню я узнаю моментально. Это последняя папина демозапись. Очередная переработка «Бомбардировки». Как я понимаю, прослушивание началось.

До недавнего времени «Бомбардировка» представляла собой медленную рок-балладу, но потом папа открыл для себя кнопку «регги» на электрическом синтезаторе («Ебитская сила! Кнопка Бобби Марли! Да! Даешь регги!») и переделал ее соответственно.

Это одна из папиных «политических» песен, и на самом деле она очень трогательная: первые три куплета написаны от имени атомной бомбы, которую сбросили на мирных граждан, преимущественно женщин и детей, во Вьетнаме, Корее и Шотландии. Все три куплета бомба падает и представляет – бесстрастно и равнодушно, – какие она принесет разрушения. Разрушения начитаны папой в режиме «голоса робота».

«Ваша кожа вскипит и спечется / И в сожженной земле не найдется / ни крупицы зародышей жизни и смысла», – говорит робот-бомба, под конец даже с некоторым сожалением.

В последнем куплете бомба внезапно осознает всю ошибочность своих действий, бунтует против американских военных, ее создавших, и взрывается в воздухе, осыпая пораженных, сжавшихся в страхе людей радугами.

«Раньше я разрывала людей, а теперь я взрываю умы» – так завершается последний куплет, в сопровождении пронзительного остинато, записанного на синтезаторе в сорок четвертом режиме: «Восточная флейта».

Папа считает, что это лучшая его песня – раньше он пел ее нам перед сном каждый вечер, пока Люпену не начали сниться кошмары о сожженных заживо детях, вплоть до того, что он снова стал писаться прямо в постель.

Я беру два стакана с недопитым «Гиннессом» и несу их в гостиную, делая на ходу реверансы и ожидая, что Рок Перри уже пищит от восторга по поводу папиной «Бомбардировки». Но нет, Рок Перри молчит. Зато папа орет на него, перекрывая грохот музыки:

– Нет, сынок, так не пойдет! Так не пойдет!

– Прошу прощения, – говорит Рок. – Я не имел в виду…

– Нет, – говорит папа, медленно качая головой. – Нет. Так нельзя говорить. Просто нельзя.

Крисси, который все это время сидел в гостиной – держал бутылку с кетчупом на случай, если Року Перри захочется томатного соуса, – шепотом вводит меня в курс дела. Как оказалось, Рок Перри сравнил папину «Бомбардировку» с «Еще одним днем в раю» Фила Коллинза, и папа взбесился. Что, кстати, странно. Папе вообще-то нравится Фил Коллинз.

– Но он не Бобби, – рычит папа. Его губы поджаты, в уголках рта пузырится слюна. – У меня здесь революция. А не это мудацкое «можно без пиджака». Меня, ептыть, не парят какие-то пиджаки. У меня вообще нет пиджака. Мне не нужно твое разрешение снять пиджак.

– Прошу прощения… я не имел в виду… на самом деле мне нравится Фил Коллинз… – лопочет Рок с несчастным видом. Но папа уже отобрал у него тарелку со спагетти и подталкивает его к двери.

– Все, пошел на хер, пиздюк, – говорит он. – Уебывай вдаль.

Рок неуверенно топчется у двери – не понимает, шутят с ним или нет.

Но папа не шутит.

– Уебывай, я сказал. У-йо-би-вай, – говорит он почему-то с китайским акцентом. С чего бы вдруг, я не знаю.

В прихожей к Року подходит мама.

– Вы его извините, – говорит она, как всегда в таких случаях. У нее большой опыт.

Она смотрит по сторонам, ищет, чем бы утешить гостя, и берет связку бананов из ящика у входной двери. Мы всегда покупаем фрукты мелким оптом, на фермерском рынке. У папы есть поддельное удостоверение личности, подтверждающее, что держатель владеет продуктовой лавкой в деревне Трисалл. Папа, естественно, не владеет никакой лавкой в деревне Трисалл.

– Вот, возьмите. Пожалуйста.

Рок Перри тупо таращится на нашу маму, которая протягивает ему связку бананов. С его точки зрения она стоит на переднем плане. На заднем плане, у нее за спиной, папа тщательно выкручивает все настройки стереосистемы до максимальных пределов.

– Э… одну штучку? – говорит Рок Перри, пытаясь проявить здравомыслие.

– Пожалуйста, – говорит мама и вручает ему всю связку.

Рок Перри берет бананы – все такой же растерянный и озадаченный, – выходит за дверь и идет прочь по подъездной дорожке. И тут на крыльцо выбегает папа.

– Потому что ЭТО ДЕЛО ВСЕЙ МОЕЙ ЖИЗНИ! – кричит он вслед Року.

Рок переходит на легкую рысь, перебегает дорогу и мчится к автобусной остановке, по-прежнему прижимая к груди связку бананов.

– ЭТО ДЕЛО ВСЕЙ МОЕЙ ЖИЗНИ! ЭТО Я САМ! – кричит папа на весь квартал. Тюлевые занавески в окнах соседних домов характерно подергиваются. Миссис Форсайт выходит на крыльцо и, как всегда, осуждающе хмурится. – ЭТО, БЛЯДЬ, МОЯ МУЗЫКА! МОЯ ДУША!

Добежав до автобусной остановки, Рок Перри медленно садится на корточки. Прячется за кустом и сидит там, пока не приходит 512-й автобус. Я знаю, потому что мы с Крисси поднялись наверх и наблюдали за ним в окно.

– Вот так впустую растрачены шесть бананов, – говорит Крисси. – Можно было бы всю неделю добавлять их в овсянку. Прекрасно. Еще несколько дней безнадежно унылых и пресных завтраков.

– МОЕ, БЛЯДЬ, СЕРДЦЕ! – кричит папа вслед удаляющемуся автобусу и бьет себя кулаком в грудь. – Ты хоть понимаешь, что здесь оставляешь? МОЕ СЕРДЦЕ!

Через полчаса после воплей – когда завершается триумфальный двенадцатиминутный финал «Бомбардировки» – папа опять отправляется в паб. После стольких душевных волнений ему надо выпить. Он идет в тот же паб, откуда выцепил Рока Перри.

– Может, надеется встретить там близнеца Рока, чтобы обругать и его тоже, – язвит Крисси.

Папа вернулся домой около часа ночи. Мы всегда знаем, когда он приходит домой из паба. Вот и сегодня он впилился в сирень у подъездной дорожки. Полетело сцепление. Сорвалось с характерным скрежетом. Мы знаем, как вылетает сцепление в фургоне «Фольксваген». Мы это слышали неоднократно.

Когда мы наутро спускаемся вниз, посреди гостиной стоит большая бетонная скульптура лисы. Только без головы.

– Это подарок для мамы на годовщину свадьбы, – объясняет мне папа. Он курит, сидя на заднем крыльце в моем старом розовом халате, который явно ему маловат и даже не прикрывает яиц. – Я потому что люблю твою маму.

Он курит и смотрит на небо.

– Когда-нибудь мы с вами станем королями жизни, – говорит он. – Я внебрачный сын Брендана Биэна. И все мудачье склонится передо мной.

Пару минут мы молчим, размышляя о неминуемом радужном будущем. Потом я все-таки спрашиваю у папы:

– А что с Роком Перри? Он с тобой свяжется?

– Детка, я сам не связываюсь с мудаками, – авторитетно заявляет папа, одергивает халат, прикрывая промежность, и делает очередную затяжку.

Позже мы узнаем – через дядю Аледа, у которого есть приятель, у которого есть знакомый, – что Рока Перри и вправду зовут Иэн, и он не ищет таланты для студии звукозаписи, а торгует вразнос столовыми приборами, и сам он из Шеффилда, и единственное, что он мог бы нам предложить в качестве выгодной сделки, это набор столовых приборов из восьмидесяти восьми предметов за 59 фунтов, в кредит под 14,5 процента годовых.

Вот почему я лежу в постели, рядом с Люпеном, и потихонечку самоудовлетворяюсь. У меня стресс, но еще и любовное томление. Как я писала в своем дневнике, я «безнадежный романтик». Если я не хожу на свидания с мальчиком – мне четырнадцать лет, и у меня еще не было парня, – то можно хотя бы устроить свидание с самой собой. Свидание в койке, то есть мастурбацию.

Я кончаю – представляя Герберта Виолу из «Детективного агентства «Лунный свет», у которого, как мне кажется, доброе лицо, – одергиваю ночнушку, целую спящего Люпена и засыпаю сама.

2

Четверг. Просыпаюсь и вижу Люпена, глядящего на меня огромными голубыми глазами. У Люпена очень большие глаза. Они занимают полкомнаты. Когда я его люблю, я говорю, что его глаза – это две голубые планеты, и я вижу спутники и ракеты, что проплывают мимо его зрачков.

– Вот летит! И еще! Я вижу Нила Армстронга! Он держит флаг! Боже, благослови Америку!

Когда я его ненавижу, я говорю, что у него что-то не то со щитовидкой и он похож на очумелого лягушонка.

Люпен – нервный, легковозбудимый ребенок, и поэтому мы много времени проводим вместе. Ему часто снятся кошмары, и тогда он идет спать ко мне. У них с Крисси – двухъярусная кровать, а у меня – двуспальный раскладной диван. Этот диван мне достался при смешанных обстоятельствах, эмоционально неоднозначных.

– Бабушка умерла, – сказал папа в прошлом апреле. – Тебе достанется ее кровать.

– Бабушка умерла! – заголосила я. – Бабушка УМЕРЛА!

– Да. Но тебе достанется ее кровать, – терпеливо повторил папа.

Посередине дивана – огромная вмятина. Там, где бабуля сначала спала, а потом умерла.

«Мы лежим в неглубокой впадине, оставленной призраком мертвой бабули, – иногда думаю я, когда впадаю в сентиментальность. – Я родилась в гнезде смерти».

Я читаю много литературы девятнадцатого века. Однажды я спросила у мамы, какое у меня будет приданое, если кто-то попросит моей руки. Она истерически расхохоталась.

– Где-то в кладовке валяются старые шторы, – сказала она, вытирая слезы.

Тогда я была совсем мелкой. Сейчас я бы не стала такого спрашивать. Я в курсе нашей финансовой «ситуации».

Мы с Люпеном спускаемся вниз, прямо в пижамах. Сейчас одиннадцать утра, и сегодня «свободный день» в школе. Уроков нет. Крисси уже проснулся. Смотрит «Звуки музыки». Лизль как раз отправляется на свидание в грозу с юным нацистским курьером Рольфом.

Как-то мне беспокойно. Я встаю перед теликом, загораживая Крисси обзор.

– Джоанна, ты мне мешаешь. ОТОЙДИ!

Это Крисси. Я хочу описать Крисси подробнее. Потому что он мой старший брат и мой самый любимый человек на свете.

К несчастью, эта любовь не взаимна. Наши с ним отношения напоминают мне одну открытку, которую я однажды видела в киоске. На открытке был изображен сенбернар, отодвигающий лапой мелкую собачонку, под надписью: «Прочь с дороги, малявка».

Крисси действительно крупный пес. В пятнадцать лет он уже больше шести футов ростом: здоровенный, слегка рыхловатый мальчишка с большими мягкими руками и пышной афропрической, такой несуразной на светлых блондинистых волосах. Эта прическа – неизменный повод для комментариев на семейных сборищах.

– А вот и наш «маленький» Майкл Джексон! – говорит тетя Лорен, когда Крисси заходит в комнату – как всегда, сгорбившись, чтобы казаться пониже ростом.

Ни характером, ни чертами лица Крисси не отвечает общепринятому представлению о мальчишке шести футов ростом. Он очень бледный, с бледно-голубыми глазами и светлыми, как будто бесцветными волосами – почти полным отсутствием пигментации он пошел в маму. У него тонкий нос и изящно очерченный рот, как у прекрасной сирены немого кино Клары Боу. Я однажды пыталась обсудить это с Крисси, но безрезультатно.

– Слушай, прикольно, – сказала я. – У тебя крупное доброе лицо, а рот и нос совершенно стервозные. – Мне казалось, что это отличная тема для интеллектуальной беседы со старшим братом. Мне казалось, с ним можно беседовать обо всем.

Но оказалось, что нет. Он сказал:

– Иди в жопу, Гротбагс, – и вышел из комнаты.

Видимо, это одна из причин, по которой моя любовь к брату нисколечко не взаимна: я не знаю, как с ним говорить. И всегда говорю что-то не то. Хотя, если по правде, Крисси в принципе не любит людей. В школе у него нет друзей. Его мягкие руки, фриковатая прическа и большие объемы – плюс лютая ненависть к спорту – означают, что Дэвид Фелпс и Робби Ноусли постоянно докапываются до него на школьном дворе, как два мелких терьера, докучающих лосю, и обзывают его «гомосятиной».

– Но ты же не голубой! – возмутилась я, когда Крисси мне рассказал. Он посмотрел на меня как-то странно. Крисси почти всегда смотрит на меня странно.

Прямо сейчас он смотрит странно, швыряя в меня пластмассовым пупсом. Пупс бьет меня по лицу и достаточно ощутимо. Для мальчишки, который ненавидит спорт – предпочитая ему чтение Джорджа Оруэлла, Крисси на удивление сильный. Я закрываю лицо руками, ложусь на пол и притворяюсь мертвой.

Когда я была младше – лет в десять-одиннадцать, – я частенько притворялась мертвой. Сейчас уже реже. Потому что 1) я все-таки повзрослела. И 2) все меньше и меньше людей верят, что я действительно умерла.

В последний раз, когда это сработало, я лежала у подножия лестницы, притворяясь, что упала и свернула шею. Мама тогда жутко перепугалась.

– ПЭТ! – пронзительно завопила она. От ее страха мне сделалось хорошо и спокойно.

Даже когда пришел папа, посмотрел на меня и сказал:

– Она ухмыляется, Энджи. Мертвые не ухмыляются. Уж я-то знаю, я повидал их немало. Трупы, они, ептыть, жуткие. Мне приходилось видеть таких мертвецов, что только глянешь на них, и все внутри застывает, и потом срешь ледышками.

Мне нравилось, что они оба смотрят на меня и говорят обо мне, я себя чувствовала защищенной. Мне просто хотелось убедиться, что они меня любят.

Сегодня мама совсем не пугается, когда находит меня на полу притворяющейся мертвой.

– Джоанна, у меня от тебя скачет давление. ВСТАВАЙ.

Я открываю один глаз.

– Кончай придуряться и сделай Люпену завтрак, – говорит она и выходит из комнаты. В спальне орут близнецы.

Я неохотно встаю. Люпен по-прежнему пугается, когда я притворяюсь мертвой. Он сидит на диване, смотрит широко распахнутыми глазами.

– Джоджо уже лучше, – говорю я ему бодрым голосом и подхожу обниматься. Сажаю Люпена к себе на колени, и он прижимается ко мне в легком шоке. Это хорошие, крепкие объятия. Чем сильнее ребенок боится, тем крепче он тебя обнимает.

После восстановительных объятий я иду в кухню, беру упаковку рисовых хлопьев, четырехлитровый пакет молока, мешочек с сахаром, три миски и три ложки – и тащу все в гостиную. Пакет с молоком приходится неуклюже нести под мышкой.

Миски я расставляю в ряд на полу, насыпаю в них хлопья и заливаю молоком. У меня за спиной, в телевизоре, Мария вытирает полотенцем насквозь промокшую сексапильную Лизль.

– Пора КОРМИТЬСЯ! – радостно объявляю я.

– Убери БАШКУ, – говорит Крисси и машет рукой, чтобы я отошла в сторону и не загораживала ему экран.

Люпен сосредоточенно насыпает сахар в свою миску с хлопьями, ложка за ложкой. Когда сахар уже не растворяется в молоке, Люпен валится набок и притворяется мертвым.

– Я умер! – говорит он.

– Не придуряйся, – говорю я ему. – Ешь свой завтрак.

Через двадцать минут мне наскучили «Звуки музыки». Эпизод после свадьбы Марии и капитана чуток длинноват, хотя, в общем-то, тут все понятно: у нас тоже большая семья, и я, например, хорошо понимаю, почему Марии понадобился пинок в виде неминуемого нацистского аншлюса, чтобы одеть-обуть всех детишек и увести на прогулку в горы.

Я пошла в кухню готовить обед. Сегодня у нас картофельная запеканка с мясом. Значит, надо начистить побольше картошки. Мы едим много картошки. Можно сказать, мы картофельные маньяки.

Папа сидел на крыльце у задней двери, в моем коротком розовом халате, который являет миру все его мужское хозяйство. Папа явно страдал с бодуна. Ну еще бы ему не страдать. Вчера вечером он так ужрался, что спер где-то бетонную лису.

Он докурил сигарету и вошел в кухню, тряся причиндалами из-под халата.

– Пэт mit кофе, – объявил он, схватив банку растворимого «Нескафе».

Иногда он говорит по-немецки. В 1960-х годах его группа гастролировала по Германии. Все папины рассказы о том достопамятном туре неизменно заканчивались пассажем: «…а потом мы познакомились с… э… приятными дамами, очень милыми и дружелюбными», – и мама смотрела на него странно, отчасти с неодобрением, отчасти, как я потом поняла, с возбуждением.

– Энджи! – завопил он, отхлебнув кофе. – Где мои штаны?

– У тебя нет штанов! – крикнула мама из спальни.

– Должны быть! – крикнул ей папа.

Мама в ответ промолчала. На этот раз папе придется справляться своими силами.

Я продолжала чистить картошку. Мне нравится этот ножик для чистки овощей. Он так удобно лежит у меня в руке. Вместе мы перечистили, наверное, несколько тонн картошки. Мы с ним отличная команда. Это мой Экскалибур.

– Сегодня ответственный день. И мне понадобятся штаны, – сказал папа, потягивая кофе. – У меня снова прослушивание на роль «Пэта Морригана, бедного инвалида». Моя лучшая роль. Надо бы отрепетировать.

Он поставил чашку на стол и принялся расхаживать по кухне, нарочито хромая.

– Как тебе моя хромота? – спросил он.

– Отличная хромота, пап! – сказала я, как и положено любящей дочери.

Он попробовал хромать по-другому, чуть подволакивая одну ногу.

– Это мой Ричард Третий, – объявил он.

Репетиция продолжалась.

– Наверное, твои штаны в стирке, – сказала я.

– Может, добавить звуковых эффектов? – спросил он. – Мои лучшие стоны и хрипы?

Папе нравится театр под названием «ежегодный медицинский осмотр». Он ждет этого события весь год.

– Я думаю, надо еще подключить боли в спине, – сказал папа, размышляя вслух. – Я давно посадил бы спину, если бы вот так хромал двадцать лет. Но без драматизма. Допустим, просто согнуться крючком. Как будто мне трудно выпрямить спину.

В дверь позвонили.

– Это ко мне! – крикнула мама сверху. – Медсестра из роддома!

Три недели назад у мамы родились нежданные близнецы. Всю осень она сетовала, что толстеет, и активизировала свой и без того лютый беговой режим – пробегала уже не по пять миль в день, а по семь, а потом и по десять. Сквозь косой дождь с мокрым снегом она гоняла себя по улицам вокруг квартала – высокое, белое привидение, такое же бледное, как и Крисси, с неуклонно растущим животом, который никак не желал убираться, несмотря на весь изнурительный бег.

А потом, под Рождество, она выяснила, что беременна близнецами.

– У Санта-Клауса заебатое чувство юмора, – сказала она, вернувшись из клиники планирования семьи в канун Рождества. Весь вечер она пролежала на диване в гостиной, глядя в потолок. От ее тяжких, отчаянных вздохов покачивалась мишура на рождественской елке.

Сейчас у нее послеродовая депрессия – но мы пока этого не знаем. Папа уверен, что ее переменчивость настроения и «угрюмость» достались ей от родни с Гебридских островов.

– Это все твоя кровь, моя прелесть. Твоя ДНК душителей морских птиц. У всех тамошних жителей явная склонность к самоубийству. Без обид.

Разумеется, после таких папиных выступлений мама угрюмится еще пуще.

Мы знаем только, что два дня назад, когда обнаружилось, что у нас закончился сыр, мама проплакала целый час, уткнувшись лицом в одного из близнецов.

– Младенцев купают иначе! – пытался шутить папа, чтобы ее развеселить.

Но она продолжала рыдать, и тогда он сгонял в магазин, купил ей большую коробку дорогих шоколадных конфет и написал на подарочном ярлычке: «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ», – и мама съела их все до одной, хлюпая носом, за просмотром «Династии».

Пока у мамы не родились нежданные близнецы, она была очень веселой мамой: варила большие кастрюли супа, играла с нами в «Монополию», выпивала по три стакана пива и делала себе прическу, как у принцессы Леи из «Звездных войн». («Налей мне еще, Пэт. Ты – моя единственная надежда».)

Но с тех пор как родились близнецы, ее губы всегда сжаты в тонкую линию, и она перестала причесываться, и все, что она говорит, либо пропитано ядовитым сарказмом, либо сводится к фразе: «Я так устала». Вот почему у близнецов до сих пор нет имен. Вот почему Люпен все время плачет. Вот почему я столько времени чищу картошку, вместо того чтобы читать романы девятнадцатого века или мастурбировать в свое удовольствие. Сейчас у нас как бы и вовсе нет мамы. Лишь пустота на том месте, где она раньше была.

– Я слишком устала, чтобы придумывать им имена, – говорит мама всякий раз, когда мы ее спрашиваем, как она назовет близнецов. – Я их родила. Разве этого мало?

Пока что мы с Крисси и Люпеном называем их между собой «Дэвид» и «Мэвид».

И вот сейчас Мэвид плачет в двойной коляске в прихожей. Я беру его на руки по пути к входной двери.

На крыльце стояла акушерка из родильного отделения. Какая-то новая, раньше была другая. Мэвид так и орал у меня на руках. Я попыталась его укачать.

– У нас тут весело! – бодро сказала я.

– Доброе утро, – сказала гостья.

– Пройдемте в гостиную, – сказала я, памятуя о хороших манерах. Пусть она убедится, что о младенцах заботятся как положено, о них заботится вся семья – пусть даже их мама в данный момент как бы отсутствует.

Мы вошли в гостиную. Люпен и Крисси с явной досадой обернулись к незваной гостье. Крисси взял пульт и с демонстративной неохотой нажал на «Паузу». «Эдельвейс» фон Траппа остановился посреди «Цвети и расти».

После короткой обиженной паузы Крисси с Люпеном все-таки отодвинулись к краю дивана. Акушерка присела на освободившееся место и разгладила юбку на коленях.

– Ну что… как себя чувствует мамочка? – спросила она.

– Да вроде неплохо, – ответила я. В общем-то мама и вправду чувствует себя неплохо. Не считая скачков давления. Но это из-за меня. Когда я притворялась мертвой. Так что об этом, наверное, не стоит упоминать.

– Малыши спят нормально?

– Да. Просыпаются пару раз за ночь, но это в порядке вещей. Таково неизбежное свойство юности! – сказала я. На нее наверняка произведет впечатление моя вовлеченность в процесс воспитания младших братьев. И мой словарный запас.

– А сама мамочка спит хорошо?

– Да. Наверное. Неплохо. Приходится вставать к малышне, но это опять же в порядке вещей.

– А как у мамочки… швы?

Тут я малость подвисла. Я знала, что после рождения близнецов у мамы были разрывы промежности, и ей наложили сорок два шва, и что она каждый день подмывается теплой соленой водой – потому что сама готовлю ей теплую соленую воду, но вообще мама не делится со мной информацией о состоянии своей вагины. Я читала «Духовное акушерство» (Ина Мэй Гаскин, Book Pub. Co., 1977), и там написано, что рожавшие женщины племени обычно не обсуждают детали деторождения с девственными девицами. В общем-то, я и сама не стремилась узнать подробности. Но что-то я знала и могла поделиться своими познаниями.

– Ежедневные подмывания соленой водой творят чудеса! – сказала я все так же бодро и весело.

– Швы совсем не болят? – продолжала расспрашивать акушерка. – Не кровоточат, не мокнут?

Я уставилась на нее.

– Может быть, мамочка предпочитает не обсуждать это при детях?

Мы обе взглянули на моих братьев. Братья сидели, вытаращив глаза.

– Дети, можно мы с мамочкой поговорим наедине? – сказала акушерка.

Ужас обрушился на меня, как… как атомная бомба.

– О боже, это чума, – простонал Крисси. – Это новая эра.

– У меня нет детей! – в панике проговорила я. Я что, похожа на мать пятерых детей? Охренеть и не встать. – Это не мои дети! – Я посмотрела на Мэвида с его красным сморщенным личиком. Он запутался пальцами в розовом ажурном одеяльце, в которое был завернут.

– Вы разве не Энджи Морриган? – спросила меня акушерка, сверившись со своими записями.

– Нет. Я Джоанна Морриган. Ее четырнадцатилетняя дочь, – сказала я со всем достоинством, на какое была способна.

Мама наконец спустилась в гостиную, шагая чуть враскоряку из-за этих швов у нее на влагалище – у нее, не у меня.

– Миссис Морриган, прошу прощения. У нас тут случилось небольшое недоразумение, – сказала акушерка, поднявшись ей навстречу.

Братья скользнули к двери, как капли масла на раскаленной сковороде. Я отдала Мэвида маме.

– Я хорошо позаботилась о своем младшем братике, – сказала я, сделав упор на последних словах, и тоже бросилась прочь из гостиной.

Мы все втроем выбежали из дома, перелезли через сломанный забор в глубине сада и помчались в поля.

Всю дорогу Крисси вопил:

– Ааааааааааааааа!

Когда мы уселись в кружок, скрывшись в высокой траве, он все же закончил мысль:

– Ааааааааа, ты наша МАМА!

Крисси с Люпеном рыдали от смеха. У Люпена действительно брызнули слезы. Я легла лицом в землю и крикнула:

– БЛИН!

Это все потому, что я толстая. Толстая девочка подросткового возраста всегда выглядит старше своих лет. Если ты носишь лифчик размера 38DD, в глазах окружающих это как бы подразумевает, что ты вовсю живешь половой жизнью, регулярно сношаясь с альфа-самцами где-нибудь на пустыре. Это было бы очень кстати. Но я еще даже ни разу не целовалась с парнями. Мне так хочется с кем-нибудь поцеловаться. Меня злит, что меня никто не целовал. Я уверена, что у меня будет здорово получаться. Когда я начну целоваться, мир об этом узнает. Мои поцелуи изменят все. Я стану «Beatles» от поцелуев.

А пока что меня – нетронутую, нецелованную – принимают за Святую Деву, непорочную мать пятерых детей. Я на четверых отпрысков круче Марии. Смотрите, вот она я, с моими вредными маленькими Иисусами, смеющимися надо мной.

– Мама, дашь мне МОЛОЧКА? – говорит Люпен, притворяясь, что хочет сосать мою грудь. Этого никогда не случилось бы, будь я такой же худышкой, как наша двоюродная сестра Мег. Мег уже пять раз защупали. Она мне рассказала в автобусе по дороге в Брюд. Я не знаю, что значит «защупать». У меня есть опасение, что это какое-то не очень приличное действие, производимое с девчоночьей задницей. Но Мег носит комбинезон. И как ее парень дотуда добрался? Не постигаю.

– Мама, роди меня ОБРАТНО! – кричит Люпен и тычет башкой мне в промежность. Все ржут как кони. Мне так неловко, что я напрочь забыла все матерные ругательства.

– ИДИ… В БАНЮ! – кричу я.

Они ржут еще пуще.

Кто-то зовет нас из дома. Это мама. Наша настоящая мама. Та, у которой действительно пятеро детей.

– Кто-нибудь найдет папины брюки? – кричит она из окна в ванной.

И вот часом позже мы с папой едем через центр города. Папа сидит за рулем. Папа все-таки надел штаны. Мы нашли их под лестницей. На них лежала собака.

Вулверхэмптон в 1990 году выглядит так, будто с ним произошло что-то плохое.

– С ним и произошло что-то плохое, – разъясняет мне папа, сворачивая на Кливленд-стрит. – А именно Маргарет Тэтчер.

Папа искренне, всем нутром ненавидит Маргарет Тэтчер. Это не абстрактная ненависть, а что-то личное. Как будто когда-то давным-давно она побила его в драке, и он еле-еле ушел живым – и когда они встретятся в следующий раз, они будут драться уже не на жизнь, а на смерть. Как Гэндальф с Балрогом.

– Я бы, ептыть, своими руками ее придушил, эту Тэтчер, – каждый раз говорит папа, когда по телику передают новости об очередной забастовке шахтеров. – Она отчекрыжила яйца всему, что я люблю в этой стране, и теперь вся страна истекает кровью. Это будет самозащита – убить проклятую тварь. Мэгги Тэтчер не остановится ни перед чем. Дай ей волю, ворвется к нам в дом и отберет у вас хлеб прямо, блядь, изо рта. Вырвет последний кусок. Так-то, дети.

И если мы в это время как раз едим хлеб, он отбирает его у нас чуть ли не изо рта, чтобы проиллюстрировать свою мысль.

– Тэтчер, – говорит он под наш дружный плач. Глаза горят, изо рта брызжет слюна. – Подлая сучка. Если кто-то из вас заикнется, что голосует за тори, я не знаю, что с вами сделаю. Выгоню, на хрен, из дома. Мы голосуем за лейбористов.

В центре города всегда безлюдно и тихо – словно половина из тех, кто должен здесь находиться, давно отсюда свалила. Сирень проросла в верхние окна заброшенных зданий. Русло канала забито старыми стиральными машинами. Почти все заводы закрылись: сталелитейные, трубопрокатные. Все слесарные мастерские закрылись. Все, кроме «Чабба». Велосипедные фабрики тоже: «Перси Сталлард», «Марлстон Санбин», «Стар», «Вульфруна» и «Радж». Мастерские, занимавшиеся украшениями из стали и росписью по металлу. Система троллейбусного сообщения – когда-то крупнейшая в мире – осталась лишь в виде выцветающих линий на старых картах.

Выросшая во время холодной войны, под непрестанной угрозой ядерного апокалипсиса, я всегда смутно предполагала, что ядерный апокалипсис на самом деле уже случился – здесь у нас, в Вулверхэмптоне. По всем ощущениям Вулверхэмптон и вправду похож на разрушенную цитадель Чарн в «Племяннике чародея» (Клайв С. Льюис, Bodley Head, 1958). Город вполне очевидно перенес очень серьезную травму, когда я была совсем маленькой, но взрослые ничего нам не рассказывают. Город умер в их смену, и теперь им приходится жить с общим чувством вины. Все умирающие промышленные города пахнут страхом и чувством вины. Старшее поколение безмолвно просит прощения у своих детей.

Как всегда, въехав в центр города, папа заводит свой неизменный пламенный монолог.

– Когда я был маленьким, в это время дня отовсюду слышался топот грубых рабочих ботинок. Мужики шли на смену, – говорит он. – Все автобусы были набиты битком, на улицах – толпы народу. Люди искали работу, приезжали сюда и в тот же день получали работу. И посмотри, что теперь.

Я смотрю по сторонам. Топота грубых рабочих ботинок уж точно не слышно. Молодежи не видно вообще и не будет видно, пока мы не доедем до биржи труда, рядом со стадионом «Молинью». Вот там-то они и появятся, терпеливо стоящие в длинной очереди – молодые ребята в узких джинсах массового производства, с тощими ножками-спичками, кто-то длинноволосый, кто-то бритый налысо. Стоят, ждут, попыхивают самокрутками.

Пока папа ждет на светофоре, он опускает стекло и кричит одному из мужчин в очереди – на вид около сорока лет, в поблекшей футболке «Simply Red»:

– Макс! Как жизнь молодая?

– Пыхтим потихоньку, Пэт, – сдержанно отвечает Макс. В очереди он примерно двадцатый.

– Ладно, увидимся в «Красном льве», – говорит папа, когда нам загорается зеленый.

– Ага. Придержи мне местечко получше.

Проезжаем центральную площадь. Квинс-сквер. Сердце вулверхэмптонской молодежной тусовки – наш Левый берег, наш Хайт-Эшбери, наш Сохо. Справа – пятеро скейтбордистов. Слева – три гота, сидят вокруг «Мужика на лошадке», статуи, изображающей всадника на коне. Наш единственный памятник – вулверхэмптонский эквивалент статуи Свободы.

Папа опять опускает стекло.

– Гляди веселей! Может, еще пронесет! – кричит он готам, выжимая сорок миль в час в зоне ограничения скорости в двадцать миль в час.

– Привет, Пэт! – кричит в ответ самый мелкий из готов. Самая мелкая. – У тебя что-то сцепление погромыхивает.

Папа едет дальше, посмеиваясь. Я сижу в легком шоке.

– Ты ее знаешь? – Я как-то не думала, что кто-то может знать готов на повседневном плане бытия. В смысле, трудно представить гота твоим ближайшим соседом.

– Это же Эйли, твоя двоюродная сестра, – говорит папа и поднимает стекло.

– Правда? – Я выворачиваю шею, глядя на мелкую готку, удаляющуюся от нас в зеркале заднего вида. Я ее не узнала.

– Ага. Подалась в готы в прошлом году. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось…

Мы едем дальше. Хотя у папы девять братьев и сестер и двадцать семь племянников и племянниц с самыми разными убеждениями, закидонами и умственными способностями (братец Адам прославился тем, что на одном из семейных сборищ съел очень маленькую электрическую лампочку), я понятия не имела, что у нас есть сестрица, подавшаяся в контркультуру. Мы редко видимся с дядей Аледом, он живет в Госнелле и однажды обманул нашего папу на сделке с подержанным аквариумом.

Это так неожиданно и экзотично – когда у тебя есть двоюродная сестра-гот. Все остальные мои сестрицы, с которыми я до сих пор встречалась, носят розовые комбинезоны и слушают Рика Эстли.

Сегодня у папы, как он уже говорил, очередное прослушивание на роль «Пэта Морригана, бедного инвалида». У папы действительно есть инвалидность – бывают дни и недели, когда он не может подняться с постели, – но, как он сам говорит, инвалидности никогда не бывает много. У людей разные представления об инвалидности. Его задача: представить свою инвалидность так, чтобы даже у самых въедливых членов комиссии не родилась мысль отправить его на дополнительное обследование, приостановив выплаты полагающегося нам пособия на полгода – обрекая тем самым на нищету пятерых детей и двоих родителей.

– Моя задача: искоренить все сомнения, – говорит он, паркуясь прямо на тротуаре перед входом в Центр социальной защиты.

Сегодня решится вопрос, останется ли у него еще на год его знак «Инвалид». Этот ярко-оранжевый знак – с изображением человечка из палочек, сидящего в инвалидной коляске, – позволяет ему парковаться почти где угодно. На желтых линиях, на тротуарах, на именных парковочных местах, подписанных именами владельцев. Как будто он член королевской семьи, или какая-нибудь знаменитость, или супергерой. Мы расцениваем папину инвалидность как особую привилегию. Мы ею гордимся.

Он идет через площадь, старательно хромая.

– Никогда не знаешь, наблюдают они за тобой или нет, – говорит он, кивая на окна Центра. – Чуть отвлечешься, и тебя сразу подловят, как в «Дне шакала». Так что придется все утро хромать. – Он заходит в здание Центра социальной защиты.

Сюда, в этот Центр, идут все просители Вулверхэмптона. Пособия, пенсии, прочее социальное обеспечение – все решается здесь. Каждому, кто приближается к этому зданию, что-то нужно от тех, кто сидит внутри.

Вследствие этого здание Центра социальной защиты по своей атмосфере напоминает средневековый замок в разгаре особенно вялой, пассивно-агрессивной осады. Вместо того чтобы лить раскаленное масло на головы местных граждан, здешние бюрократы разводят непробиваемую бумажную волокиту. Бесконечные запросы «предоставить дополнительные сведения». Нескончаемые обещания сообщить о решении по почте в течение четырнадцати календарных дней. Постоянные отсрочки. Я всегда вспоминаю совет Грэма Грина в его «Путешествиях с моей тетей» (Bodley Head, 1969), где тетя Агата наставляет племянника, как надо правильно реагировать на присылаемые счета. В ответ следует слать письмо, начинающееся со слов: «В дополнение к моему письму от 17 июля…» Разумеется, никакого письма от 17 июля в природе не существует. Но такие слова вносят изрядное смятение в лагерь противника.

Папа приветствует всех, кого видит, с жизнерадостной фамильярностью, свойственной воротилам шоу-бизнеса:

– Салют, Барб. Как жизнь, Рой? Отлично выглядишь, Памела!

Уже потом я поняла, что он явно копировал Фонза из «Счастливых дней».

Но где бы он это ни подхватил, его настрой явно не соответствует атмосфере, царящей в приемной. На лицах собравшихся явно читается подобострастие, или злость, или крайняя степень уныния, или «сил моих больше нет, если вот прямо сейчас не решится вопрос о жилищной субсидии, я бросаю детей прямо здесь и иду на панель», – и непременный растерянный пенсионер или инвалид первой группы тихонько плачет в углу.

Папа по-дзенски спокоен, величав и вальяжен. Он улыбается всем и каждому. Он входит в приемную, как король.

– Если бы не такие, как я, – говорит он, – у здешних служащих не было бы работы. В каком-то смысле они работают на меня.

Я сейчас читаю умную книгу о причинно-следственных связях – добралась до секции «Философия» в библиотеке – и пытаюсь возражать папе, указывая на изъян в его логике.

– Бедные всегда стоят друг за друга, Джоанна, – разъясняет мне папа. – До реформы Эньюрина Бивена моя мать растила девятерых детей на одних подаяниях, и всем жителям нашей деревни было так больно смотреть, как она побирается, чтобы прокормить малышей, что они проголосовали за социальное государство в ту же секунду, как закончилась Вторая мировая война. Это позор для любого общества, Джоанна, когда жизнь его членов зависит лишь от случайного милосердия ближних. Представь, если бы мы раз в неделю ходили к миссис Форсайт и выпрашивали у нее… ветчину.

Миссис Форсайт – наша кошмарная соседка, живущая через дорогу. Грозная женщина с солдафонскими замашками и перманентной завивкой. Она была первой на нашей улице, кто сумел выкупить муниципальный дом в собственность, и первым делом закатала в асфальт весь палисадник – очень жаль, потому что там рос замечательный куст малины, с которого мы воровали ягоды.

Папа полностью прав. Миссис Форсайт точно взбесится, если мы будем изо дня в день ходить к ней и выпрашивать свежую выпечку и туалетную бумагу.

– Понимаешь, в чем дело, Джоанна, никто не хочет ходить в магазин за едой и наблюдать по дороге толпы рыдающих одноглазых сироток. Неприятное зрелище, согласись. Бедняки были всегда. Социальное государство решило эту проблему, учредив выплаты малоимущим. Никаких больше замерзших до смерти детишек на пороге бакалейной лавки. Жить стало повеселее. Ты же читала Диккенса, да?

– Я видела диснеевскую «Рождественскую историю Микки», – неуверенно говорю я.

– Ага. Ну вот, – говорит он. – Общество постановило, что будет правильным отдать бедным самую большую индейку в витрине у мясника. Так поступают приличные люди. И я получу положенную мне индейку.

Пока папу осматривают в смотровом кабинете, я сижу в приемной, разглядываю всех присутствующих мужиков и пытаюсь решить: а) на кого из знаменитостей они похожи, и б) занялась бы я с ними сексом.

Для меня вопрос потери девственности гораздо важнее, чем вулверхэмптонский промышленный спад. Проблема требует безотлагательного решения: неудовлетворенный подросток – горе в семье. Я вбила себе в голову, что мне нужно впервые заняться сексом непременно до совершеннолетия. Мне кажется, если дождаться совершеннолетия, это будет немножко мухлеж. Каждый может заняться сексом в шестнадцать лет. А ты попробуй в четырнадцать, когда из парней ты общаешься только с родными братьями и носишь мамин лифчик. Даже НАСА не возьмется за эту задачу.

Я провожу свой «секс-тест» на мужчинах в приемной. Мужчина в фуфайке, похожий на Норма из «Веселой компании», – нет. Мужчина в туфлях с кисточками, вылитый принц Чарльз, только как бы слепленный из ветчины, – нет. Мужчина с волосами в носу, один в один «Человек из ниоткуда» из битловской песни, – нет.

Я насчитала пятерых клонов Фредди Меркьюри. В 1990 году в Вулверхэмптоне усы и кожаная куртка все еще обозначали явную гетеросексуальность. Я не стала бы заниматься сексом ни с одним из них. Ну, может и стала бы, если по правде. Если они очень попросят. Но это вряд ли.

Сегодня, как и во все остальные дни, я лягу спать толстой целкой, которая пишет дневник в виде воображаемых писем сексапильному Гилберту Блайту из «Энн с фермы «Зеленые крыши».

Я по-прежнему думаю о Гилберте, когда – в тот же день, но уже ближе к вечеру, – вывожу на прогулку собаку. Бьянка – нервная немецкая овчарка, которая, в отличие от предыдущей собаки, не выносит, когда ее наряжают в детскую одежду или когда ей на спину сажают мягкие игрушки в качестве маленьких плюшевых всадников, но я все равно ее очень люблю.

– Мы с тобой как две сестры, да? – говорю я Бьянке, когда мы идем по Мартен-роуд.

Во многих романах девятнадцатого века молодые женщины заводят диких животных – волка, или лисицу, или пустельгу, – с которыми у них устанавливается душевная связь.

Мы переходим через дорогу, и я беседую с Бьянкой, как обычно, в уме.

«Я прямо жду не дождусь, когда мы переедем в Лондон, – говорю я Бьянке, которая присела в канаве, чтобы сделать свои дела. Я отворачиваюсь, чтобы ее не смущать. Мне кажется, она очень стеснительная собака. – Как только мы переедем в Лондон, я сразу начну быть собой».

Правда, я пока не представляю, что это значит. Для той себя, кем мне хочется быть, еще не придумали слова. Я не знаю, к чему мне стремиться. Ту себя, кем мне хочется быть, еще даже не изобрели.

Разумеется, какие-то мысли у меня уже есть. В первую очередь я хочу переехать в Лондон, и чтобы все от меня обалдели. Я представляю, что Лондон – это такая большая комната, куда я войду, распахнув дверь, и весь город воскликнет: «ВОТ ЭТО ДА! ЧЕРТ ВОЗЬМИ! ВЫ ПОСМОТРИТЕ, КТО К НАМ ПРИШЕЛ!» – как Сид Джеймс в «Так держать». Вот чего я хочу. Я хочу, чтобы все – мужчины, женщины, Минотавры – я много читала по греческой мифологии и беру все, что есть, – сразу же захотели заняться со мной зажигательным сексом, так сексуально, как только возможно. Секс. Вот моя самая насущная забота. Мои гормоны неистовствуют, как пожар в зоопарке. Мандрил с полыхающей головой отпирает клетки других животных и вопит: «БОЖЕ, Я В ПАНИКЕ!» У меня чрезвычайная секс-ситуация. Я мастурбирую, стирая руки до костей.

Но с другой стороны, безотносительно гениталий, я хочу быть… человеком достойным. Одухотворенным. Хочу посвятить себя великой цели. Хочу быть сопричастной. Хочу ринуться в бой, словно армия, состоящая из одной женщины. Одной меня. Когда я найду, во что верить, я поверю сильнее, чем кто бы то ни было верил во что бы то ни было за всю историю человечества. Я буду истово верующей.

Но я не хочу повторить судьбу самых достойных и ревностных женщин в истории, большинству из которых выпало – без вариантов – либо сгореть на костре, либо умереть от горя, либо быть замурованной в башне каким-нибудь графом. Я не хочу приносить себя в жертву чему бы то ни было. Не хочу ни за что умирать. Не хочу даже бродить под дождем по холмам в липнущей к ногам мокрой юбке. Я хочу жить за что-то и ради чего-то – как живут мужчины. Я хочу развлекаться. Развлекаться на всю катушку. Хочу веселиться, как в 1999 году, но на девять лет раньше. Хочу пуститься на поиски восхитительных приключений. Посвятить себя безудержной радости. Сделать мир чуточку лучше, хоть в чем-нибудь.

Когда я войду в комнату-Лондон и все воскликнут: «ВОТ ЭТО ДА! ЧЕРТ ВОЗЬМИ!», я хочу, чтобы меня встретили аплодисментами, как Оскара Уайльда, когда он входил в ресторан в ночь премьеры очередной дерзкой пьесы. Я представляю, как люди, которыми я восхищаюсь – Дуглас Адамс, Дороти Паркер, Френч и Сондерс, Тони Бенн, – подходят ко мне и говорят: «Я не знаю, душенька, как тебе это удается».

Прямо сейчас я сама тоже не знаю, как мне это удастся. Я не знаю, на что мне направить этот неугомонный свербящий зуд. Но если для этого надо рассказывать анекдоты, чтобы все bon viveurs[1] рыдали от смеха, давясь сигаретным дымом (Стивен Фрай и Хью Лори, вытирая слезы: «Ты просто сокровище. У вас в Вулверхэмптоне все такие? Это какой-то волшебный котел восторга!» Я: «Нет, Стивен Фрай и Хью Лори. Я такая одна. Мальчишки в школе дразнили меня Бегемотихой». Стивен Фрай: «Стадо безмозглых баранов. Забудем о них, дорогая. Еще шампанского?»), то я готова.

Пока что единственный план, до которого я сумела додуматься, это писательство. Я могу писать тексты, потому что писательство – в отличие от хореографии, архитектуры или завоевания царств – вполне доступно любому малоимущему и одинокому человеку и не требует никакой инфраструктуры, как то: балетная труппа или артиллерийский расчет. Бедняки могут писать. Это одно из немногих занятий, которому не мешают ни бедность, ни отсутствие полезных знакомств.

В настоящее время я пишу книгу, заполняя тем самым долгие пустые дни. Это история об очень толстой девчонке, которая ездит верхом на драконе по всему миру – и по всем временам – и творит добро. В первой главе она возвращается в прошлое, в 1939 год, и обращается с пламенной речью к Адольфу Гитлеру, заставляя его разрыдаться и осознать свои ошибки.

Там есть большой эпизод об эпидемии чумы, которую я сумела предотвратить посредством введения строгого карантина для торговых судов, входящих в британские порты. Я придерживаюсь убеждения, что все можно решить с помощью правильно подобранных слов. Это моя любимая преобразующая сила.

Три дня назад я написала любовную сцену с участием главной героини и юного пылкого колдуна – сцену, которой я очень гордилась, пока не обнаружила, что Крисси нашел мою рукопись и написал на полях: «Я хренею, дорогая редакция». Крисси – непрошеный и строгий критик.

«В любом случае, мы уедем из Вулверхэмптона, когда мне будет шестнадцать. Если не раньше, – говорю я Бьянке с непоколебимой уверенностью. – К тому времени я усвою все жизненные уроки, которым меня так любезно учат безвестность и бедность. Я получу уникальный опыт, которого нет у номинантов на «Оскар». Мои жизнелюбие и благородство очаруют их всех, что, несомненно, приведет к сексу».

Мои благородные сексуальные грезы прерывает рассерженный вопль: «Эй, ты!»

Я иду дальше, не обращая внимания. «Эй, ты!» не сулит ничего хорошего. Папа всегда говорил: «Слышишь «Эй, ты!» – иди прочь».

– Эй, ты! – кричат снова. – Ты СУЧКА!

Я все же оглядываюсь. Очень рассерженный человек в футболке «Вулверхэмптон Уондерерс» стоит у себя в палисаднике и орет благим матом:

– ТВОЯ СОБАКА!

Я смотрю по сторонам, но Бьянки не вижу.

– ТВОЯ СОБАКА СРЕТ В МОЕМ САДУ!

Блин. Задумавшись о сексе, я разорвала мысленный контакт с Бьянкой. Где она? Я свищу, и она выбегает из сада на заднем дворе этого сердитого дядьки.

– Простите, пожалуйста, – говорю я. Голос у меня высокий, визгливый. Наверное, от нервов. Но вообще я стараюсь говорить вежливо, даже аристократично, чтобы дяденька понял, что я знаю манеры. – Я очень извиняюсь. Конечно, так делать нельзя. Но если вас это утешит, она очень воспитанная собака…

– Еще раз такое случится, я ее, блядь, зарублю топором! – кричит он.

Я иду к дому Вайолет. Меня всю колотит. Меня напугали его угрозы насчет топора, и мне нужно с кем-нибудь поговорить, а Вайолет – моя лучшая подруга. А еще единственная подруга – не считая Эмили Паджетт, которая напоминает мне Бейбу из «Деревенских девчонок» (Эдна О’Брайен, Hutchinson, 1962), в частности, тем, что постоянно выдумывает обо мне всякие небылицы – но это терпимо, потому что со мной она сплетничает о других, а это так интересно. Пусть даже я знаю, что это тоже выдумки. Каждый развлекается как умеет.

В общем, я иду к Вайолет, семидесятидвухлетней вдове, живущей в конце нашей улицы с двумя сиамскими кошками, Тинк и Тонк.

Последние несколько месяцев я хожу в гости к Вайолет раза два-три в неделю. Мне кажется, что для девчонки-подростка это весьма поучительно и интересно: подружиться с кем-то из другого поколения.

«Она как окно в прошлое», – размышляю я про себя.

У Вайолет есть банка в виде поросенка, всегда полная восхитительного печенья, явно из дорогих. Если по правде, то я хожу к Вайолет отчасти и ради печенья. Однажды случилось, что все печенье закончилось. Это был не лучший день для нас обеих.

Но сегодня все хорошо.

– Хочешь чаю с печеньем? – спрашивает она, ставя банку на стол. Я беру печенье. Банка тихонечко хрюкает, как она хрюкает каждый раз, когда из нее достают печенье – как бы не одобряет. Но все равно это прикольно.

– Хорошая сегодня погода, – говорит Вайолет.

– Да, – отвечаю. – Неимоверно умеренная!

Тинк и Тонк входят в комнату и обвиваются вокруг ножек моего стула, словно коричневатый дым.

– Дэннис любил умеренную погоду? – продолжаю я.

Я читала у Дэвида Нивена, в его мемуарах «Луна это воздушный шар» (Hamish Hamilton, 1972), что, когда он потерял жену, его больше всего угнетало, что люди как будто боялись заговорить о ней с ним, безутешным вдовцом. С учетом ошибок голливудских друзей Дэвида Нивена – всех, кроме Кларка Гейбла, который, по-видимому, не боялся заговорить с Нивеном о его мертвой жене, поскольку недавно сам потерял жену, сексапильную комедиантку Кэрол Ломбард, – она погибла в авиакатастрофе, – я при всяком удобном случае заговариваю с Вайолет о Дэннисе, чтобы память о нем всегда оставалась живой в ее сердце.

Иногда это трудно. Однажды я попыталась приплести Дэнниса к разговору о мужчинах, которые мне кажутся привлекательными.

– Интересно, понравился бы мне Дэннис? – спросила я.

Однако когда Вайолет показала мне его фотографию, я не успела скрыть промелькнувшее у меня на лице выражение горького разочарования, которое выдало меня с головой, – нет, Дэннис мне не понравился бы совершенно.

Я надеялась на черно-белый снимок красавца-пилота Второй мировой войны в кабине «Спитфайра». Но Вайолет показала мне одну из недавних фотографий Дэнниса, на курорте Батлинс в Пулхели, где он похож на большого и доброго великана из «Большого и доброго великана» (Роальд Даль, Puffin Books, 1984). Я, в общем-то, неприхотлива и исповедую широкие взгляды, но даже я не запала бы на Дэнниса – мужчину, чьи уши напоминают два длинных куска бекона.

В тот день Вайолет расплакалась. Ее печенье не шло мне в горло, и я ограничилась только одним – с коньяком.

Сейчас Вайолет говорит:

– Дэннис очень любил умеренную погоду. Думаю, он предпочитал ее всем остальным.

Я с удовольствием вгрызаюсь в кокосовое печенье. Дэннис любил умеренную погоду. Я помогаю скорбящей вдове расправиться с хрюкающей банкой печенья. Все не так плохо на самом деле. В общем и целом день сегодня удачный.

Двадцать минут спустя я возвращаюсь домой, иду быстрым шагом, почти бегу.

Последние десять минут были настолько странными, что у меня до сих пор кружится голова – по всем ощущениям, моя голова превратилась в воздушный шарик, который сейчас оторвется от шеи и улетит, а я, безголовая, грохнусь на землю и больше не встану.

Нет, мне действительно как-то странно. Я останавливаюсь и сажусь на траву на краю тротуара, свесив голову между расставленными коленями.

Сижу и думаю про себя: «Я только что совершила самую страшную в жизни ошибку».

Там, в доме у Вайолет, все было культурно и славно, пока меня не пробило отчаянное желание поделиться своими бедами. Акушерка подумала, что у меня швы на влагалище. Мы с папой ездили в Центр социальной защиты. Я еще никогда ни с кем не целовалась, и вряд ли мне что-то светит в ближайшее время. И в довершение всего – человек с топором, угрожавший зарубить Бьянку.

«Я все время расспрашиваю Вайолет о ее чертовом мертвом Дэннисе, – подумала я, – но она ни разу не спросила меня о моей жизни. Может быть, она думает, что я счастлива и беззаботна. Ха-ха два раза. Она даже не представляет, сколько надо отваги и благородства, чтобы мир видел меня неизменно веселой и бодрой».

«У всех остальных есть друзья и подруги, с которыми можно делиться своими проблемами, – подумала я. – Девчонки-подростки всегда обсуждают друг с другом свои проблемы. Что ж, Вайолет – моя подруга, и я расскажу ей о моих проблемах. Беда, разделенная с кем-то, это уже полбеды!»

В следующие три минуты мне пришлось убедиться, что это вредная и даже пагубная ерунда – самая наглая ложь из всех, выдуманных людьми. Потому что, когда я сказала, что ненавижу этот бедный квартал и жду не дождусь, когда папа станет знаменитым и нам не придется жить на одно пособие по инвалидности всем семерым, Вайолет вся напряглась. Тинк и Тонк запрыгнули к ней на колени и уставились на меня так же холодно, как их хозяйка.

Я начала запинаться. Когда я бормотала: «…и мы точно не впишемся в здешнее общество… пока Люпен носит пончо…», Вайолет заговорила, и у нее был странный голос.

– Я не знала, что вам платят пособие, – сказала она.

Я резко умолкла.

– Я не знала, что вам платят пособие, – повторила она. – Дэннис был ранен во время войны. Пулевое ранение в ногу, очень серьезное. Но он не требовал от государства пособие по инвалидности.

Выходит, Дэннис снова меня подставил. Уже второй раз. Этот долбаный призрак с ушами, как два кусочка бекона, – мой заклятый враг.

– Я видела, как твой папа чинил машину, – сказала она. – Буквально сегодня утром! Как-то он был не похож на инвалида. Я даже не знала, – повторила она в третий и последний раз, – что вам платят пособие по инвалидности.

И вот я сижу на траве и кусаю колени. Я знаю, что будет дальше. Папа нам тысячу раз говорил, что бывает, когда ты ляпнешь что-то не то не тому человеку. Вайолет позвонит в Центр социальной защиты и доведет до их сведения, что она видела, как мой папа чинит машину, – в один из его хороших дней! в один из редких хороших дней! – и что он вполне дееспособен и может устроиться на работу. Будет задержка на две недели – бумажная волокита, – а затем кто-то придет к нам домой или пришлет письмо, а потом… Я не знаю, что будет потом. Что происходит, когда у семьи отбирают пособие? Это великое неизвестное.

Я лихорадочно перебираю в уме всевозможные варианты для исправления ситуации. Из подходящих есть только один.

«Дорогой Бог Иисус, – быстро произношу я про себя, подходя к дому. – Да, в последнее время я в тебя совсем не верю, но надеюсь, что ты не обидишься. Как ты, наверное, уже знаешь – если принять во внимание твою систему слежения, которая наверняка всеобъемлющая и продвинутая, – у нас тут проблемы, и я хочу предложить тебе сделку. Если ты сделаешь так, чтобы у нас не отобрали пособие, я… я…» – Тут я делаю паузу, пытаясь придумать что-то достойное, что можно было бы предложить Господу Богу.

Список достаточно жалкий. Я не могу пожертвовать деньги церкви. По причине отсутствия денег. У меня нет детей, чтобы их покрестить. Что еще может порадовать Иисуса? Я могла бы уйти в монастырь, но, насколько я знаю, в Вулверхэмптоне нет женских монастырей. И вообще никаких. Разве что странное, обнесенное высоченным забором архитектурное сооружение за «Аргосом», куда постоянно привозят мясо – на грузовике, – это и есть монастырь.

В полном отчаянии я наконец предлагаю Иисусу кое-что, что в моем понимании максимально приближено к праведной жизни Христовой невесты:

«Иисус. Если ты нам поможешь – если ты полностью разберешься с этим вопросом, – я обещаю не мастурбировать целых шесть месяцев».

Я считаю в уме. Шесть месяцев это… это… это одна двадцать восьмая часть моей жизни.

«Месяц, – быстро поправляюсь я. – Да, месяц точно. Я не буду трогать себя целый месяц. Даже когда принимаю ванну. Даже после того, как посмотрю на тот снимок в «Каталоге всей Земли», где двое хиппи занимаются оральным сексом, и видно, как он засовывает в нее пальцы. Это будет моя священная жертва тебе, Господи».

Мы все воспитаны убежденными атеистами, но я уверена, что Иисус точно не одобряет детскую мастурбацию. Значит, ему понравится мое предложение. Для него это выгодное соглашение. Он определенно останется в выигрыше.

«Сейчас я скажу «Аминь». И мы с тобой договорились. У нас уговор. Ты проследишь, чтобы все было нормально. Вайолет на нас не настучит. Аминь».

3

Только не думайте, что меня не пугала крайняя нищета. И вообще не думайте обо мне плохо, когда я скажу, что выдержала девять дней. Девять дней без самоудовлетворения.

Позвольте, я поясню: это были ужасные девять дней. Девять дней разрушительной битвы с сексуальной неудовлетворенностью, временами граничащей с настоящей физической болью.

В четырнадцать лет я впервые знакомилась с собственной сексуальностью. Это было первое беспредельное удовольствие, которое мне довелось испытать. Еда съедается, книжки заканчиваются, грампластинки стираются, одежда разваливается на части, телевидение работает только до часу ночи, но мастурбация никогда не подводит: закрываешься в комнате и кончаешь снова и снова, думая о ком угодно – без остановки, лишь с перерывами на освежающий сон и небольшой перекус для поддержания сил.

Буквально на долю секунды ты исчезаешь из этого мира и улетаешь куда-то за пределы пространства, времени и мысли. Вне отсчета часов, выше солнца, до появления слов. Где нет ничего, кроме белого света и чистой радости. Даже то, что я люблю больше всего на свете – Рик Мейолл в роли лорда Флэшхарта в «Блэкаддере», – не сравнится с этой секундой, когда исчезает гложущий тебя голод.

Сперва моим верным союзником в этом деле была обычная щетка для волос. Днем я ею причесывалась – пока не обрезала челку кухонными ножницами. А по ночам ее ручка превращалась в инструмент для безотказного и нескончаемого сексуального удовольствия для отдельно взятой меня. В этом смысле она была как Брюс Уэйн и Бэтмен. Брюс Мастурбатор. Многозадачность. Две разные жизни внутри одной вещи. Скрытность и маскировка. О, дивная старая щетка. И Готэм никогда не узнает.

И все-таки щетка – хотя и нежно любимая, в плохом смысле слова – была не идеальна. Уже через пару недель стало ясно, что она узковата и чуть-чуть островата, и хотя ее можно было использовать также и по назначению – любовно причесывать кустик лобковых волос, чтобы он получился приглаженным и нарядным, словно мы собираемся на свадьбу, – этот плюс все же не перекрывал остальные минусы.

К счастью, примерно в то время я решила, что пора разбираться с пахучими потеющими подмышками, и стащила в аптеке шариковый дезодорант «Мам». Уже в автобусе по дороге домой до меня вдруг дошло, что флакон сделан в форме – поразительно, вопиюще и очень кстати – радостно возбужденного, восхитительно толстого члена с розовой крышечкой в форме купола и характерным изгибом бутылочки, наводящим на мысли, что правда о наиболее популярном среди британских девчонок-подростков в конце 1980-х дезодоранте скрывалась у всех на виду: «Проктер энд Гэмбл» снабжали юных девиц фаллоимитаторами «для начинающих» по цене 79 пенсов за штуку.

Они знали об этом? Конечно, знали. Знали и вроде как потешались над нами. Это был такой тонкий садизм. Иначе как объяснить, что они назвали «Мамой» дезодорант, которым миллионы девчонок удовлетворяли себя до потери сознания? Издевательство как оно есть. Испытание на прочность: до какой степени ты озабочена. Ты настолько отчаялась, что готова заняться сексом с собственной мамой? На что у меня был простой однозначный ответ – предварительно запершись в спальне и устроившись на полу:

– Да.

Но я все-таки не выходила за рамки. Я никогда не купила бы (не украла бы в магазине) голубой или зеленый «Мам». Это было бы все равно что сношаться со смурфиком или инопланетным пришельцем. Для маниакального онаниста я была очень ванильной, на самом деле. Я три года хранила верность моей «Маме». Сколько людей могут сказать то же самое о себе?

Так что да. Девять дней. В тот день было жарко, я надела сарафан и случайно сама себя совратила. Я дала себе слово, что это будет практически невинная – и очень непродолжительная – интимная ласка, но меня занесло, и все закончилось полноценным дрочиловом, виноватым и жестким, под яркие воспоминания об обезьянах, занимавшихся сексом в одном из фильмов Дэвида Аттенборо.

Я знала, что не стоит даже пытаться объяснять что-то Иисусу. Я не выполнила свою часть договора. Поэтому я обратилась к нему напрямую, сухо и деловито:

«Иисус, извини, что я зря потратила твое время. Как я понимаю, наш уговор отменяется. Это значит, что ты мне ничем не обязан, и я буду сама разбираться, как спасти семью от нищеты. Теперь я снова в тебя не верю. Ты ничего не теряешь. Каждый останется при своем. Извини еще раз. Береги себя. До свидания. Аминь».

И я с сожалением убила Иисуса у себя в голове так же, как воскресила его для себя девять дней назад на Исткрофт-роуд.

И тогда у меня родился новый план для защиты семьи: встать на страже.

– Что ты тут делаешь? – хмурится мама, выходя в коридор.

Начались летние каникулы. Все радостно носятся колбасой. И только я снова сижу на нижней ступеньке лестницы, ем хлопья с молоком.

– Просто… сижу! – говорю. – Тут хорошая энергетика.

Мама смотрит на меня. Что-то со мной происходит, это понятно – и было понятно уже давно, – но с другой стороны, я просто сижу на лестнице. В принципе, ничего страшного в этом нет, и матери пятерых детей следует расставлять приоритеты, чтобы не загнуться от истощения.

– Не надо… – начинает она, но не успевает договорить. Из гостиной доносится плач кого-то из близнецов. Ее внимание тут же переключается. – Ты тут это…

Она идет к мелкому.

Мой план таков: все плохие новости приходят в плотных коричневатых конвертах. Я знаю по своему опыту. Поэтому каждое утро я жду почтальона, чтобы перехватить почту и посмотреть, нет ли там официального письма от Вулверхэмптонского городского совета. Это будет поистине роковое письмо: нам сообщат, что к ним «поступили сведения» о нашей семье и что нам отменяют пособие.

И вот что я думаю сделать: когда придет это письмо, я его просто сожгу. Потом сожгу и второе письмо. И третье, и четвертое… Я буду жечь письма – одно за другим, – пока не придумаю что-то получше. А я непременно придумаю что-то получше, если смогу выиграть время. Скажем, до сентября. К сентябрю я буду гораздо умнее себя теперешней. К сентябрю я уж точно соображу, как спасти семью от неминуемой гибели.

Моя вахта у двери в прихожей не осталась незамеченной братьями, поскольку теперь а) я не участвую в их игрищах, и б) им приходится переступать через меня, чтобы подняться наверх в туалет.

– Поиграй с нами, Джоанна, – просит Люпен на третий день летних каникул, свисая с перил, куда он забрался на манер Человека-паука.

– Слезь с перил, недоумок, – говорит ему Крисси, пробираясь наверх и стараясь меня отпихнуть.

Но я не двигаюсь с места. Я, как Грейфрайерс Бобби, охраняю могилу хозяина. Я спасу эту семью.

Это самое тухлое лето за всю мою жизнь. В прошлом году в первый день летних каникул мы залили весь сад из шланга: нижние ветки орешника отражались в коричневом земляном супе. Как будто у нас тут тропическое болото. Мы прыгали в это болото из окна кухни – вода доходила Люпену до колен – и промокли до нитки. А потом мы залезли на дерево, и сосали кубики замороженной «Рибены», и пели «По кругу» группы «Beach Boys» пронзительными высокими голосами, пока соседи не повысовывались из окон и не стали орать, чтобы мы, на хрен, заткнулись. Нам было весело.

А это лето… Да, это лето уже безнадежно испорчено. Я не могу потеряться в самозабвенных ребяческих играх – боюсь пропустить скрежет крышки почтового ящика. Я сижу где-то на краешке всякой игры, не включаясь в нее целиком, постоянно дергаюсь и срываюсь к двери – потом возвращаюсь, временно успокоившись, но заранее опасаясь следующей доставки почты. Днем мне приходится постоянно держаться настороже.

А по ночам я никак не могу заснуть, лежу рядом с Люпеном, тихонько сопящим у меня под боком, и раз за разом проигрываю в голове тот кошмарный момент, когда письма будет уже невозможно остановить, и родители узнают правду, повернутся ко мне – сломленной, оцепеневшей от ужаса – и скажут:

– Джоанна, что ты наделала? Что ты сделала с нами, Джоанна?

Что я наделала? И что делать теперь, чтобы это исправить?

На самом деле мне кажется, я потихоньку схожу с ума. Я считаю себя предательницей. Я предала свою семью. Мне физически плохо и страшно от мысли, что из-за меня наша и так-то весьма небогатая и неустойчивая семья – с бледным призраком вместо мамы и папой, непризнанной рок-звездой, – окончательно скатится в нищету и погибнет. У меня кипит мозг. Кровь бурлит адреналином. Его слишком много – я в нем тону, меня от него мутит. У меня постоянное ощущение, что Апокалипсис вот-вот постучит в нашу дверь, буквально через полминуты.

Эти адреналиновые приливы только усугубляют буйство гормонов – вот такое печальное, сумрачное созревание. Точно так же, как тестостерон и эстроген создавали новые нейронные связи, когда мне было двенадцать, теперь, в четырнадцать лет, адреналин выжигает еще одну сеть – еще одну карту – эстакады, летящие над, и тоннели, идущие под уже существующими дорожками, – потайные укрытия, куда можно забиться испуганным мыслям, и скоростные отрезки, где мысли будут перемещаться еще быстрее. Все быстрее и быстрее. Подгоняемые страхом, мои мысли несутся вскачь – лихорадочным, спотыкающимся галопом, – и, кажется, не остановятся никогда. Иногда я боюсь, что они меня просто затопчут.

Я сижу вместе со всеми в гостиной, слушаю, как родители обсуждают разнообразные планы на будущее – поменять заднюю дверь, съездить к папиным братьям в Уэльс, – и думаю: «Когда придет это письмо в плотном коричневатом конверте, у нас уже ничего не получится. Мы переедем в ночлежку и будем жарить крыс на огарке свечи, и все это из-за меня».

Из-за адреналина я становлюсь дерганой и беспокойной. Вечно сжимаю кулаки. Скриплю зубами во сне.

Даже теперь, по прошествии стольких лет, я всегда безошибочно узнаю тех, кому в юности довелось пережить эти приступы страха, – других таких же, как я, детей, выросших в нестабильных условиях, когда кажется, что земля рушится под ногами и тебе не на что опереться. Эти дети сидят в темноте, и не могут уснуть, и представляют себе пожар, в котором горит вся семья, и надо решить – надо решить – надо решить, – кого первым спасать из огня и от будущего. Дети, выросшие на кортизоле. Дети, которые думают слишком быстро.

«Наверное, так себя чувствует человек, укушенный радиоактивным пауком», – угрюмо размышляю я на второй месяц своего внутреннего раздрая. У меня ощущение, что я становлюсь насекомым. С блестящими черными глазами. Из-за адреналина у меня постоянно расширены зрачки, как у закоренелого наркомана.

Я кое-что рассказала Крисси – о моих неуправляемых страхах, – и он советует мне почитать «Превращение» Кафки (Bantam Classics, 1972). Я читаю две первые главы, и мне становится так жутко, что я выношу книгу на лестницу, лишь бы не держать ее в комнате. Меня пугает сама мысль о возможности превращения во что-то другое.

Безусловно, такие страдания не должны пройти даром. Наверняка кто-то ведет подсчет всех разов, когда мое сердце едва не выпрыгивает из груди, словно бьющиеся в судорогах часы, – когда я тону в море адреналина, не говоря никому ни слова. Я усвою урок, преподанный мне страхом: когда мне будет плохо, я никому ничего не скажу. Никогда не признаюсь в своей слабости. Такие признания ничего не дают. От них становится еще хуже.

Лучше не говорить людям, что тебе плохо. Взросление означает способность хранить секреты и делать вид, что все прекрасно.

В конце концов я иду за ответом туда, где всегда можно найти информацию о чем-нибудь непонятном, волнующем или пугающем: в библиотеку. Ответ должен быть там – среди двадцати тысяч книг, спокойно ждущих на полках. Я сижу на полу в секции медицины. Ответ дает пятая из просмотренных мною книг: мое состояние называется «тревожность».

Я удивлена. «Тревожность» это когда ты сидишь весь на нервах, потому что молочник опаздывает с доставкой. Я-то думала, что «тревожность» связана с переживаниями, что ты пропустила первые пару минут «Наблюдателя», или с предвкушением подарков на Рождество.

Но как выяснилось, существует множество видов тревожности. Часа через два перекрестные ссылки выводят меня на объемистый том под названием «Мужество быть» авторства немецкого философа и теолога Пауля Тиллиха.

Тиллих делит тревожность на три категории: «онтическая, или сущностная тревожность», связана со страхом смерти или со страхом перед судьбой. «Моральная тревожность, или тревожность осуждения», проистекает из чувства вины за свое бытие и поступки. «Духовная тревожность» это страх пустоты и отсутствия смысла в жизни.

Идентифицировав свою тревожность как преимущественно «моральную» с небольшой примесью «онтической», я листаю «Мужество быть» в надежде найти рецепт исцеления от этих кошмарных недугов. В самом конце Тиллих делает вывод: бороться с тревожностью невозможно, ее надо просто принять. «Это часть человеческого бытия», – говорит он совершенно спокойно.

Прислонившись спиной к книжному стеллажу, я размышляю о рекомендации Тиллиха. Принять эту тревожность как часть бытия – на всю жизнь. Вечно кипеть в этом ртутном наэлектризованном супе, когда нервы звенят, словно крошечный колокольчик над дверью вмиг опустевшего магазина, буквально через минуту после ядерного взрыва, когда все лежат мертвыми и только я еще стою.

«Дело в том, – говорю я Паулю Тиллиху у себя в голове, – дело в том, Пауль, что вообще-то моя тревожность не онтическая, не моральная и не духовная».

Я смотрю на него.

«На самом деле все проще, Пауль. Мне нужны деньги».

Пауль Тиллих кивает.

Будь я богатой, меня бы вообще ничего не тревожило.

Все очень просто. Мне нужны деньги.

4

Есть несколько способов, как четырнадцатилетней девчонке заработать достаточно денег, чтобы содержать семью из семи человек:

Так что да.

Уборщицей я проработала ровно полдня – по объявлению в «AdNews». Они искали приходящую уборщицу в большой дом на Пенн-роуд, раз в неделю, по субботам. Я надела свою лучшую шляпу, привязала собаку у них во дворе и постучалась в дверь.

Я три часа драила кухню, ванную и коридор, выложенный черно-белой напольной плиткой. Хозяйка вручила мне старую зубную щетку и велела очистить краны от геологических отложений. Мне пришлось отмывать с хлоркой мусорные контейнеры во дворе. Чаинки из разорвавшихся чайных пакетиков липли к моим рукам, и в их узорах я прочитала свое ближайшее будущее: благоухать, как помойное ведро.

Уже в самом конце хозяйка спросила, сколько мне лет, и когда я сказала, что мне четырнадцать, она заявила, что не возьмет меня на работу, потому что это противозаконно; дала мне десятку, и я ушла. Наверняка она с самого начала подозревала, что я несовершеннолетняя, но не стала посвящать меня во все тонкости трудового законодательства, пока я не вычищу ее мусорные контейнеры.

В американских фильмах дети, остро нуждающиеся в деньгах, делают лимонад и продают его на улице рядом с домом изнывающим от жажды прохожим.

Я попробовала обсудить это с Крисси. Он посмотрел на меня, потом – в окно, на нашу унылую улицу.

– У нас нет лимонов, – наконец сказал он.

– Если Бог не дал тебе лимонов, делай не-лимонад, – бодро ответила я.

Я не продавала домашний лимонад на улице в то тревожное лето 1990-го.

Мы все собрались в гостиной перед телевизором. Ждем начала «Коронной фразы», и я как бы невзначай завожу разговор о трудностях трудоустройства для девочки подросткового возраста.

– Устройся на почту разносить газеты, – говорит мама. – Я разносила газеты. Копила себе на проигрыватель. Собственно, так я купила все записи «Rolling Stones».

У мамы есть первые семь альбомов «Rolling Stones». Они хранятся отдельно от папиных пластинок. Других рок-групп мама не признает. Иногда она ставит «Нельзя всегда получать то, что хочешь», когда подметает на кухне, и подпевает им, яростно и сердито.

– Ты всегда любила разбитной рок-н-ролл, – говорит папа, хватая маму за бедро, высоко-высоко, где такая игривость уже отдает откровенной похабщиной. Мама тоже хватает папу за бедро. Они смотрят друг на друга влюбленными, совершенно бесстыжими глазами, и вид у обоих донельзя глупый. Я громко откашливаюсь.

Родители прекращают домогаться друг друга у нас на глазах и опять оборачиваются ко мне.

– Если хочешь устроиться почтальоном, тут есть одна хитрость, – говорит папа со знанием дела. – Надо, чтобы тебя взяли на последний квартал. С октября по декабрь. Проработаешь три месяца, срубишь хорошие чаевые на Рождество, а в новом году, когда грянет самая холодрыга и хмарь, ты уже все – отстрелялась. В общем, ты поняла.

К несчастью, когда я на следующий день прибегаю на почту – чтобы воплотить в жизнь этот блестящий план, – выясняется, что эту хитрость знает не только мой папа: лист ожидания на вакансию почтальона заполнен до следующей весны.

– Если только ты не захочешь взять Уордсли, – говорят мне на почте с явным сомнением.

Уордсли – самый опасный квартал во всем городе. Три серые многоэтажки посреди пустыря, похожие на вилку с тремя штырьками, которая ждет, когда ее вставят обратно в розетку и эта мертвая зона опять подключится к жизни.

Ходят слухи, что в Уордсли кого-то распяли – натурально, приколотили руки бедняги гвоздями к доске и бросили его на заднем дворе городской больницы. Это то, что мы «знаем» о Вулверхэмптоне – точно так же, как «знаем», что человек по прозвищу Ковбой, который разгуливает по центру одетый ковбоем, приехал к нам из Америки; и что бородатый бомжара, живущий в палатке на круговом перекрестке на Пенн-роуд, так плотно там окопался, что городской совет распорядился подвести электричество к его палатке, чтобы человек мог смотреть телевизор и завести себе холодильник.

Вулверхэмптон – неожиданно интересное место для жизни, если знаешь, куда смотреть.

Лето проходит, а я все еще думаю, как бы мне разбогатеть. Торговлю кулонами со «счастливым четырехлистным клевером» пришлось свернуть, когда один из соседских детишек, купивших у меня амулет – это кусочек картона с четырехлистным клевером, приклеенным прозрачным скотчем, – решил его разобрать и обнаружил, что я взяла обыкновенный трехлистный клевер и припупырила к нему дополнительный лист. Мне пришлось вернуть деньги всем (шести) покупателям.

А потом в один невероятно прекрасный день в «Express & Star» появляется объявление: «Требуются дети – юные актеры для осенней постановки «Энни» в Городском драматическом театре».

Здесь прекрасно буквально все: это не только вакансия специально для детей – такое я вижу впервые, если не считать репродукций викторианских газет с объявлениями о поиске смышленых рукастых девчонок для работы в прядильных цехах, – но и вакансия прямо-таки для меня, поскольку я знаю мюзикл «Энни» практически наизусть.

Я беру газету и иду в сад.

Братья заняты нашим последним проектом – улиточной фермой. Это старый противень с высокими стенками, наполненный травой, землей и маргаритками, где живут наши улитки. У нас их больше тридцати, самых разных размеров. Мы отличаем их друг от друга. У каждой – свой уникальный характер. Каждая названа в честь одного из наших героев.

– Это Архимед, – говорит Люпен об улитке, которую он купает в старой жестянке из-под табака, наполненной водой. – Он мудрый советчик.

Архимед весь какой-то размокший и вялый. Видимо, он лежит в «ванне» уже давно.

Крисси тем временем готовит ножницы.

– Вы в жизни не угадаете, что тут написано, – говорю я, размахивая газетой.

Крисси хмурится:

– У меня операция в самом разгаре, а ты орешь под руку.

– Лесбиянка Дэннис и Герцогиня Йоркская болеют, – говорит Люпен, указав на двух улиток на дощечке.

– У них сцепленный рак, – говорит Крисси.

Я подхожу посмотреть. Похоже, у Лесбиянки Дэннис и Герцогини Йоркской и вправду «сцепленный рак» – они сцепились друг с другом, соединившись двумя непонятными белыми трубками. Крисси подцепляет их ножницами, эти трубки.

– Они уже были такими, когда мы пришли, – говорит Люпен. – Они так сидят три часа. Мы наблюдали.

Крисси закатывает рукава.

– Они не могут расцепиться! – говорит Люпен. – Они застряли!

– Тише, Люпен, – говорит Крисси. – У меня самый ответственный момент.

Он разрезает белые трубки. Улитки корчатся – довольно яростно для улиток – и прячутся в домики, испуская сердитые пенистые пузыри. Мы все облегченно вздыхаем.

– Они свободны! Улитки наверняка рады, – говорит Люпен и переносит их на ветку сирени, где много цветов. – Чтобы быстрее выздоравливали.

– Ну, что там у тебя? – говорит Люпен, деловито вытирая ножницы о штаны.

Улитки по-прежнему испускают агонизирующую пену.

– В городском драматическом ставят «Энни»! – говорю я, размахивая газетой. – Мы уже знаем все реплики! Лучше нас в Вулверхэмптоне «Энни» не знает никто! Нам обязательно надо пойти на прослушивание! Вы с Люпеном сыграете бедных сироток в приюте!

Крисси пристально смотрит на меня.

– Вы сыграете бедных сироток? – переспрашивает он. – Вы? А кого собираешься играть ты?

– Ну…

Выдержав паузу, я говорю:

– Энни.

Крисси рыдает от смеха. Я прямо чувствую, как звуковая волна его смеха разбивается о мое круглое щекастое лицо. О мою тушку – массивную, как у игрока в американский футбол. О мамин лифчик у меня под футболкой – он мне великоват, и пришлось немного его ушить обметочным швом («Шитье для девочек», 1979). Крисси не верит, что я сумею сыграть заморенную голодом, но неунывающую восьмилетнюю американскую сироту во времена Великой депрессии.

– Энни, – повторяю я твердым голосом.

– Мэнни, – говорит Крисси. – К едрене фене.

Но я знаю, что втайне Крисси сам хочет сыграть Энни. Вот поэтому он и смеется.

Все утро мы репетируем «Энни» в саду. Удивительно, но Крисси – тоже, хотя он уже такой взрослый. Он не только отлично справляется с ролью Пеппера, но и читает все реплики мисс Ханниган. Из него получается очень даже убедительная мисс Ханниган. В который раз я горжусь старшим братом. Мы репетируем как одержимые. Я твердо намерена поучаствовать в этом спектакле. Мы будем лучшей компанией сироток из всех возможных претендентов.

Мы делаем небольшой перерыв на обед – крекеры с сыром, которые мы едим, сидя на дереве, словно стайка взлохмаченных толстых птиц.

Потом мы еще репетируем до четырех пополудни, и я звоню в городской драматический театр.

Братья стоят рядом, слушают.

– Добрый день. Я звоню по поводу прослушивания на «Энни», – говорю я своим самым вежливым, самым аристократичным голосом, которым общалась с дяденькой, порывавшимся зарубить Бьянку топором. Это мой голос для «взаимодействия с людьми». Я надеваю его, словно шляпу в церковь, когда говорю с посторонними. – Нас пятеро. Целая труппа! Труппа Морриганов! От новорожденных до пятнадцатилетних! И с нами не нужно много репетировать – мы уже знаем все-все слова.

Я не буду рассказывать, как тетенька из театра сказала, что для участия в спектакле нужно предоставить сертификат о трехлетнем как минимум обучении в танцевальной студии, а также иметь большой опыт любительских постановок, и в этом смысле наша семейная труппа – никакая не труппа, а просто компания толстых, явно тронутых на голову детей, в связи с чем нам предлагается идти лесом.

– Могу вас уверить, что у нас большой опыт в любительстве, – говорю я, когда она упоминает «любительский опыт».

Она не смеется. Никто не смеется над моими шутками. Когда Билл Мюррей говорит что-то подобное, все рыдают от смеха. Жаль, что я не Билл Мюррей. Мне бы очень хотелось им стать. Я надеюсь, что во всех книжках об эволюции, которые я прочитала, все неправда, и я когда-нибудь эволюционирую в Билла Мюррея. Такой у меня план, один из трех.

Я кладу трубку на место и смотрю на братьев. Братья смотрят на меня.

– Вы же помните, что Энни сказала по поводу завтра: «Завтра будет лучше, чем вчера!» – говорю я.

– Я же тебе говорил, что это бред, – бормочет Крисси, снимая парик мисс Ханниган.

На следующий день Крисси приходится признать, что Лесбиянка Дэннис и Герцогиня Йоркская сдохли. Они лежат ссохшиеся внутри своих раковин и не реагируют на внешние раздражители, а именно – на тычки палочками и булавками.

Когда становится ясно, что Герцогиня Йоркская безнадежно мертва, Крисси протыкает ее иголкой насквозь. Он проделывает все спокойно, без суеты – он у нас главный хирург по улиткам, и ему нужно вести медицинские исследования.

Похоронив их обеих, мы еще раз спели «Завтра», и Люпен заплакал.

Но как сказала Марии мать-настоятельница в «Звуках музыки», если Господь закрывает дверь, он открывает окно. Две недели спустя в той же «Express & Star» – нашем единственном портале в большой мир – напечатано объявление.

Под заголовком «Ищем юных Вордсвортов!» сообщается о поэтическом конкурсе для «подающих надежды юных поэтов Мидлендса». Стихотворение на тему «Дружба». Победитель получит чек на 250 фунтов, его стихотворение напечатают в «Express & Star», и у него будет возможность прочесть свое произведение в «Выходных в Мидлендсе» – выходящей по пятницам местной телепрограмме, которую в Западном Мидлендсе смотрят все.

– Тебе надо бы поучаствовать в этом конкурсе, Джоанна, – говорит мама, пока я ем рагу из картошки с тушенкой.

При моей новой скрытности, порожденной тревожностью, я не говорю маме, что уже сочинила две трети стихотворения. Сейчас я стараюсь хранить все в секрете, пытаюсь исправить большую – фатальную, можно сказать, – оплошность, когда я выдала важную тайну, которую точно не стоило выдавать. Собственно, так происходит взросление. Ты обретаешь умение хранить секреты.

Но последние пару дней я потихоньку удвоила усилия по спасению семьи: сидя на страже в прихожей с семи утра до полудня, чтоб погибель не явилась к нам в дом, прячась в плотном коричневатом конверте, я сочиняю стихи. Я исписала уже полблокнота. Не поленилась и сосчитала слова: я написала больше 2200 слов для этого конкурсного стихотворения. Даже смогла срифмовать «подружиться» с «угостить чипсой». Как мне кажется, очень даже эпично.

Если кто-то в Западном Мидлендсе получит приз в поэтическом конкурсе в этом году, то только я. Только я и никто другой. Я получу эти 250 фунтов.

И да. Это я! Я победила. Приходит письмо, все скачут от радости, и мама тут же начинает переживать о том, что я надену на телевидение: «Наденешь папины джинсы, для своих старых ты слишком толстая», – и папа звонит дяде Джиму, просит взаймы сорок фунтов на бензин, «чтоб отвезти нашу девочку в Бирмингем», и покупает бензин на десятку, а оставшиеся тридцать фунтов идут на новые башмаки для Люпена и рыбу с картофелем фри для всех, чтобы отпраздновать радостное событие. Что вполне справедливо.

Всю неделю я нервничаю и дергаюсь. В пятницу я сижу в папиных джинах и смотрю на часы – только и делаю, что смотрю на часы, – и вот наконец на часах пять пополудни, и пора ехать в Бирмингем, с моим стихотворением в папке, подписанной «Джоанна: СТИХОТВОРЕНИЕ».

На подъеме на Брирли-Хилл папа выключает магнитофон, обрубая «Братьев по оружию», и показывает на тихую, освещенную уличными фонарями долину внизу. Пустые заброшенные заводы, извилистые ленты жилых кварталов.

– Когда я был маленьким, мы поднимались на холм, и все это… – Широким жестом он охватывает всю долину. – Все полыхало огнем. Сталелитейные заводы, кузнечные цеха. Керамические заводы. Вся долина светилась – фонтаны искр высотой в полсотни футов. Огонь не гас никогда. Это было похоже на ад. Мордор. Собственно, это и был «Властелин колец». Толкин – он тоже здешний. По сути, он написал о том, как промышленная революция превратила Мидлендс из Хоббитона в Мордор.

Папа рассказывал, что после смены ребята из шахт и горячих цехов шли прямиком в паб и выпивали по четырнадцать пинт зараз.

– И никто не пьянел. Просто они возмещали потерю жидкости. Вот как люди потели, прикинь.

Было много калек. Кто без ноги, кто без руки. А кто-то и вовсе не возвращался со смены. Это был тяжкий труд – бесчеловечный, – мясорубка из механизмов, огня и взрывов перемалывала людей только так.

Каждый раз, когда папа рассказывал о работе своего отца и друзей своего отца, он говорил так, словно сам был не уверен, плохо это или хорошо, что люди уже не стоят, обливаясь трудовым потом, посреди адского пламени.

Как и у многих наших знакомых, у него было двойственное отношение к промышленному спаду в Британии. Как мне кажется, это чем-то похоже на смерть очень суровой и очень психованной матери. Да, она психовала, ругалась и частенько тебя лупила. И все-таки у тебя была мама. Каждому нужна мама. Наверное.

– Для ребят из рабочего класса, если им хочется выбраться из этой дыры, есть один путь: стать футболистом, боксером или рок-звездой, – говорит папа. – Это единственный выход. Как ты понимаешь, я решил стать рок-звездой.

Тут он делает паузу, видимо, размышляя о том, как сложилась – а вернее, пока не сложилась – его музыкальная карьера.

– Но ты, – продолжает он, – ты будешь поэтом, писателем.

– Я сочинила всего одно стихотворение, пап.

– Если ты сочинила одно хорошее стихотворение, то сочинишь что угодно, – твердо говорит он. – Если будешь практиковаться, понемногу, но каждый день, то набьешь руку и сможешь запросто написать тысячу слов… я не знаю… об электрической лампочке. Или о моей заднице.

– О твоей заднице.

– Или о твоей заднице. Ты нашла собственный выход, малышка! – говорит папа и бьет ладонью по рулю. – Собственный выход из этой выгребной ямы. Двести пятьдесят фунтов за одно, ептыть, стихотворение. Отлично сработано. Молодец.

Я жмурюсь от удовольствия – как бездомная кошка, которую кто-то погладил на улице.

В студии «Выходных в Мидлендсе» сплошной белый свет и деловитая суета. Когда попадаешь из тускло освещенного ленивого дома в такой… гудящий улей… это как-то обескураживает. Все вокруг модно одеты, в новеньких туфлях и производят впечатление людей, которые не задерживают оплату счетов, ходят по ресторанам и занимаются сексом.

Я никогда раньше не сталкивалась с таким огромным количеством людей, которые ходят по ресторанам и занимаются сексом. Я никогда не была в ресторане и ни разу не занималась сексом. Ощущение совершенно волшебное и пьянящее. Здесь кипит жизнь.

Женщина по имени Аманда провожает нас с папой в гримерку, но меня никто не гримирует. Я просто сижу, пью лимонад – целых четыре стакана, – и меня накрывает тревожность. Все та же, уже привычная мне тревожность, только как будто воспроизведенная на двойной скорости. Все вокруг кажется нереальным. Я боюсь грохнуться в обморок.

– Все вокруг кажется нереальным. Я боюсь грохнуться в обморок, – говорю я Аманде по пути в студию, где идет съемка. Папа остался в гримерной. Показал мне на прощание два больших пальца.

– Не надо в обморок, – говорит Аманда. – Сразу после тебя выступает австралийский попугай, который умеет кататься на скейтборде, и если ты грохнешься в обморок, то его выступление задержится на шесть минут. Он совершенно неуправляемый. Уже набросился на помощника режиссера.

Программа идет в прямом эфире. Меня ставят перед микрофоном. Я жду, когда ко мне подойдет ведущий. Камеры объезжают меня по кругу, и я вижу себя – через камеры – на мониторах, установленных по периметру студии.

Лучше бы я этого не видела.

У нас дома нет зеркал – ни одного. Мама категорически против: «Они только бьются и приносят несчастья».

Все четырнадцать лет моей жизни мне приходилось… догадываться, как я выгляжу. Я рисую себя в альбомах, как я себя представляю: девчонка с большими глазами и длинными волосами, в красивых платьях с мехом и жемчугами. В конце концов, я могла бы так выглядеть, разве нет? И зачем рисовать себя страшненькой? Симпатичной – гораздо приятнее.

Конечно, я видела свои отражения – смутной тенью – в темных магазинных витринах, но эти витрины совершенно меня не знают, они видят меня лишь секунду, когда я прохожу мимо, и откуда им знать, как я выгляжу на самом деле? Стекло, отражающее меня в спешке, может и ошибаться. И наверняка ошибается.

Но здесь, в телестудии, на мониторах, я вижу себя в полный рост, в цвете – впервые в жизни.

И хотя это могло бы случиться когда угодно и где угодно – в ситуации более драматичной и даже возвышенной, – я смотрю на себя в монитор и чувствую, как у меня разбивается сердце.

Потому что мой самый главный секрет – я скорее умру, чем скажу это вслух, и даже не стану записывать в дневнике, – я хочу быть красивой. Больше всего на свете я хочу быть красивой – потому что тогда я буду защищенной, и мне обязательно повезет в жизни, и вообще это так утомляет, когда ты некрасивая.

И теперь, стоя у микрофона и глядя на себя в монитор, я, обмирая от ужаса, вижу то, что увидит и сразу заметит миллион телезрителей: я некрасивая. Совсем некрасивая.

Я – очень бледная круглолицая девочка со сросшимися на переносице бровями и маленькими глазами. У меня гладкие прямые волосы мышиного цвета, причем мышь явно сдохла, и я совсем некрасивая. К тому же я толстая и квадратная – при моей бледности я похожа на белесый дешевенький холодильник, который выкатили на сцену и нарисовали на нем лицо перепуганного ребенка – просто чтобы поиздеваться.

Я смотрю на себя в монитор и вижу, как я читаю стихотворение, почти не глядя на листочек с текстом, читаю громко и выразительно – потому что мне все равно, как я выгляжу. Я – писатель, поэт, мои слова обращаются напрямую к сердцам и душам людей, меня не волнует красивая внешность, и суетное тщеславие, и симпатичное платье, в котором я тоже была бы посимпатичнее. Да, я страшная, как смертный грех, но сейчас это не важно.

Просто потом надо будет придумать, как это обосновать. Как доказать миру, что это не важно, красивая я или нет. Совершенно не важно.

Ко мне подходит ведущий «Выходных в Мидлендсе» Алан «Уилко» Уилсон. Камеры предвосхищают его передвижение по студии, словно льстивые царедворцы, пятящиеся с поклоном перед государем. Моя тревожность растет, угрожая разорвать меня изнутри. Я вдруг вспоминаю одну очень важную вещь о «Выходных в Мидлендсе». Очень важную вещь.

В Мидлендсе все ненавидят эту программу. Ее смотрят лишь для того, чтобы всласть поглумиться.

Появиться в «Выходных в Мидлендсе» означает в буквальном смысле отдать себя на растерзание всем мидлендским скучающим обывателям, буднично злобным на всех и вся. Они разорвут меня в клочья.

На этом месте у меня, натурально, взрывается мозг.

Кто мой лучший приятель, мой верный друг? Такого друга встретишь не вдруг. Я скажу, верь – не верь, Но мой лучший друг – зверь, Моя собака, похожая на Лималя, Не человек – люди меня пугают, Люди могут предать, Люди могут обидеть, Видят только плохое в тебе, А хорошего вовсе не видят. А собака – она не предаст никогда, Если грянет любая беда, Она будет рядом, Моя Вулверхэмптонская волчица, На тебя я смогу положиться Всегда, То есть не переставая. Мы с тобой – стая, а в стае Все стоят друг за друга. Бьянка, ты моя лучшая подруга, Лапами ты меня не обнимешь, Я знаю, Но зато ты обнимешь меня Глазами. «Дружба», стихотворение Джоанны Морриган.

– Это Джоанна Морриган из Вайнери, пригорода Вулверхэмптона! – говорит Алан, заходя ко мне в кадр. – Что ж, Джоанна, хочу тебя кое о чем спросить.

– Нет, Алан, нам было бы неприлично встречаться наедине.

Я не собиралась этого говорить. Ответ вырвался сам собой, чисто на автомате – мозги отключились от страха. Шутка сама себя выдала, как мы всегда говорим с Крисси.

К моему удивлению, Алан ужасно смущается.

– Ха-ха, Джоанна! Я смотрю, у тебя исключительное чувство юмора, – говорит он, выходя из оцепенения и глядя в камеру. – Значит, ты любишь свою собаку?

– Да, Алан.

– И всегда любила свою собаку?

– Да, Алан.

– Джоанна, на прошлой неделе гостья нашей программы, Джудит Тревалин из городского совета Реддитча, высказала мнение, что собак так называемых «бойцовских» пород – ротвейлеров, доберманов, питбулей и немецких овчарок – следует массово усыпить. Как бы ты отнеслась к тому, если бы твою «волчицу» усыпили?

– Как я написала в стихотворении, Бьянка – мой лучший друг, – говорю я. – Усыпить Бьянку – это все равно что убить лучшего друга.

– Но как бы ты к этому отнеслась?

Я на секунду задумываюсь.

– Я бы взбесилась!

Я не хочу, чтобы это прозвучало слишком серьезно, и делаю комедийное «взбешенное» лицо. Глаза в кучку, лоб сморщен. Общий вид диковатый.

Кажется, этого мало. Алан держит паузу, как будто ждет, что я скажу что-то еще. И мне пришлось говорить:

– Мы как Шэгги и Скуби-Ду. Друзья навек.

Чтобы пояснить свою мысль, я делаю то, чего, как я теперь понимаю, делать нельзя, особенно если ты – фриковатая толстая девочка подросткового возраста, на телевидении в прямом эфире, и переживаешь первый острейший приступ экзистенциальной ненависти к себе, и тебя видят буквально все жители твоего города, и каждый настроен весьма критически.

Без всяких предварительных объяснений я изображаю Скуби-Ду:

– Я хоррроший! Хоррррроший пес!

Делаю глубокий вдох и уже знаю, что будет дальше.

– Скуби-Дуби Дууууу! – вою я в микрофон, вкладывая в представление всю себя. – Скууууби Дууууби Дууууууууу!

Всю дорогу до дома папа молчит. Ехать около часа, и всю дорогу папа молчит. И только когда мы сворачиваем с Пенн-роуд и уже подъезжаем к дому, он говорит:

– Джоанна.

Он смотрит на меня. Я так долго плакала, что весь нос забился соплями. Меня бросает в жар, я вся горю. Я хочу сгореть.

Для этого я застегнула куртку и сижу, генерирую жар. Пусть от меня не останется ничего, лишь горстка пепла на пассажирском сиденье и комок мяса, похожий на обугленный свиной окорок, как на фотографиях останков самовозгоревшихся людей в книге Дженни Рэндл «Необъяснимое?» (Robert Hale, 1985).

Листочек со стихотворением пришлось положить на приборную доску, чтобы он чуть подсох, – я буквально залила его слезами.

– Джоанна, – говорит папа, словно готовясь доверить мне важную информацию, которую должен был сообщить мне давным-давно – наверное, еще при рождении, – но фатально забыл и вспомнил только теперь. Словно во всем, что случилось сегодня, он винит только себя и готов сделать все, чтобы впредь этого не повторилось.

– Джоанна. Наша фамилия «Морриган». Не «Дебил».

Да, я запомню. Я – Морриган. Не дебил.

В следующие две-три недели жизнь значительно осложнилась. Поскольку наш номер есть в телефонном справочнике, небольшая, но упорная группа ребят из моей школы нашла себе развлечение – звонить нам домой, кричать «Скууби Дуууби Дууууу!» и бросать трубку.

Я борюсь с этим, включив все известные мне механизмы выживания: лежу под кроватью в обнимку с собакой, читаю «Маленьких женщин», ем сандвичи с вареньем, запивая их горячим шоколадом быстрого приготовления.

Я думала, все это выдохлось само собой, но две недели спустя папа ворвался в дом, кипя от ярости. Кто-то нарисовал Скуби-Ду на нашей калитке на заднем дворе черной глянцевой краской и написал «Корпорация «Тайна» на боку папиного фургончика.

– Люди рисуют… дебильных американских собак почти прямо на доме, Джоанна, – сказал он с явной угрозой в голосе, словно давал мне последний шанс. – И, блядь, поганят мою машину.

Крисси Макхем, единственный из наших знакомых, кто мог бы нормально закрасить надпись на автофургоне – он очень удачно стырил пневматический краскопульт, когда работал в строительном магазине, – сейчас уехал в Лестер навестить бывшую жену.

Поэтому следующие две недели мы разъезжаем по городу в автофургоне «Корпорации «Тайна», и папе приходится парковаться поближе к заборам и стенам, чтобы скрыть надпись, из-за чего он становится раздражительным и ворчливым.

И особенно в те минуты, когда – бледный с похмелья – он паркуется у мясной лавки, и мясник приветствует его словами:

– Ой, привидение!

И, разумеется, я теперь не могу выйти на улицу. Раньше – до моего совершенно бездарного выступления в «Выходных в Мидлендсе» – по окончании утренней вахты на лестнице в ожидании почты я брала собаку, и мы шли прямиком в библиотеку, где я сидела до вечера, плодотворно общаясь с любимыми авторами.

Но теперь мы с братьями вообще не выходим из дома в светлое время суток. Стоит Люпену показаться на улице, как мальчишки сбегаются со всей округи и кричат: «Эй, Шэгги! Это Шэгги!» Я, с моими очками, выданными по бесплатному рецепту, конечно же, «толстая Велма». Вряд ли можно было бы выбрать более неподходящий мультфильм для упоминания в прямом эфире. Я, блин, гений в умении вручить оружие врагу.

В общем, лето в разгаре, а мы сидим в душном доме, буквально друг у друга на головах. Со мной все обращаются как с идиоткой. И поделом.

Единственное, что радует: призовой чек на 250 фунтов.

Письмо встречено радостными восклицаниями. Я вскрываю конверт – все еще опозоренная, но хотя бы при деньгах. У меня планы на эти деньги. Громадье восхитительных планов. Все же оно того стоило, я не зря осрамилась на весь Мидлендс.

Но неделю спустя в фургончике снова летит сцепление, и папа маячит в дверях моей комнаты.

– Мне нужны эти деньги, малыш, – говорит он.

Он тратит 190 фунтов на ремонт машины, остальное идет на покрытие овердрафта (30 фунтов) и на выпивку в «Красном льве» (30 фунтов).

И вот я, снова нищая, лежу под кроватью и смотрю на нижние пружины в трех дюймах надо мной.

Внизу звонит телефон. Мама берет трубку.

– Да-да, очень смешно. Это сын Барбары Лемон, как я понимаю? Иди к черту.

Еще один Скуби-звонок.

Я себя чувствую Джиной Луизой Финч, когда весь город ополчился на Аттикуса, только я не пыталась спасти безвинно осужденного чернокожего человека от казни на электрическом стуле, я написала стихотворение, в котором представила себя одинокой, чуть ли не прокаженной девственницей, мечтающей заняться сексом со своей собакой, а потом еще изобразила мультяшного пса в прямом телеэфире.

Я не только не заработала денег, чтобы обеспечить безбедное будущее семье – моими стараниями мы стали посмешищем на весь район. Еще большим посмешищем, чем были раньше. А это о многом говорит, если учесть, что наш дом и так-то уже называют «Домиком большого папы» из-за огромной статуи Будды в окне.

«Я капля яда на дне колодца / Отрава, которая не уберется, – печально думаю я. Мне нравится цитировать собственные стихи. – Я спора чумы, что проникнет сквозь стены».

И самая толстая из участников «Выходных в Мидлендсе» за всю историю передачи.

Я лежу под кроватью, и тут меня прошибает простая истина – словно свет фонаря, проникший в барсучью нору под лязг лопат.

Я должна умереть. По-другому никак.

Часть вторая. Как делаются девчонки

5

Я в восторге от этой идеи: убить себя. Мне кажется, это очень возвышенно и благородно. В город пришло чудовище – я, – и есть только один герой, способный его убить: тоже я.

Разумеется, я вовсе не собираюсь совершить самоубийство. Во-первых, я наверняка буду отчаянно сопротивляться – драться без правил, может быть, даже кусаться. Во-вторых, я не хочу умирать. Не хочу превратиться в мертвую тушку, застывшую на кровати. Не хочу, чтобы все закончилось. Не хочу не жить.

Я хочу просто… стать кем-то другим. Кем угодно, но только не мной.

Все, что я представляю собой сейчас, явно недееспособно.

Если вкратце, то я хочу жить, как в рекламе банковских вкладов, «радостно, как воскресное утро»: огромная квартира в Лондоне, и я в пушистом махровом халате лежу на диване и читаю газету.

А потом, ближе к вечеру, я выйду из дома в красивом зеленом платье, и буду блистать остроумием, и кто-нибудь непременно захочет заняться со мной сексом. Вот чего я хочу. Вот моя жизнь, мое будущее.

Лежа под кроватью, я пытаюсь понять, светит ли что-то подобное нынешней Джоанне Морриган. Шансы стремятся к нулю. У меня нет ресурсов.

«Мне нужна лодка побольше», – думаю я.

Так что да. Я просто… начну все сначала. Я много читаю, и мне не раз попадалась фраза «человек, сделавший себя сам», но я всегда понимала ее неправильно. Мне представлялся не паренек из рабочего класса, пробившийся в люди упорным трудом – курит сигару, ботинки начищены до зеркального блеска, – а что-то волшебное, стихийное, первозданное. Некий колдун, сотворивший себя из серебристой кисеи, честолюбия и магии.

«Человек, сделавший себя сам», не рождается из материнской утробы, но создает себя в алхимическом тигле исключительно силой собственной воли. Вот кем мне хочется быть. Девчонкой, которая сделает себя сама. Я наколдую себя из всего, что есть в мире прекрасного и удивительного. Я создам себя заново. Стану себе и родителем, и порождением.

И первым делом мне надо выбрать другое имя. У Джоанны Морриган плохая история. Джоанна Морриган – это ответ на вопрос: «Кто у нас тут недавно эпически облажался?»

Составив список возможных новых имен, я иду к Крисси.

Он сидит на кровати, вяжет себе шапку с помпоном и слушает аудиокнигу Агаты Кристи из библиотеки. Крупный бледный мальчишка, склонившийся над тонкими спицами. Крисси ужасно психует, если сказать ему, что вязание – девчачье занятие.

– Изначально вязание было мужским хобби, – говорит он. Спицы мелькают и щелкают в больших бледных руках. – Скажи шотландским морякам, что вязание – девчачье занятие, и они придут в ярость, Джоанна. Они отлупят тебя огромной соленой треской. Я бы даже дал денег, чтобы на это посмотреть.

Я выключаю магнитофон на том моменте, когда Пуаро пьет травяной чай.

– Пуаро без труда вычислит, кто прикончил тебя, – говорит Крисси, делая вид, что вонзает мне в сердце вязальную спицу, и включает магнитофон.

Я снова его выключаю.

– Крисси, я хочу взять себе новое имя. Какое ты мне посоветуешь?

– Гамбурдюк. А теперь отъебись.

– Крис, я серьезно.

Крисси знает, в каком я раздрае. Два дня назад он видел, как я рыдаю в гигиеническую прокладку, которую я прижимала к глазам в знак неизбывной печали. Он надо мной посмеялся, но посмеялся сочувственно.

– И все же я думаю, что Гамбурдюк, – говорит Крисси, но вяжет медленнее, как будто слушает.

Я пыталась подобрать имя легкое, тонкое, крепкое, как алюминиевый планер: я заберусь в это имя, дождусь восходящих воздушных потоков, воспарю ввысь и улечу в Лондон, к своему будущему.

Это имя должно хорошо смотреться в напечатанном виде – ему должна подходить черная типографская краска, – и звучать звонко и весело, когда его будут выкрикивать в баре. Мое имя должно быть похожим на радостный вопль.

Список составленных мной имен сам по себе подтверждает тезис, что девочкам подросткового возраста лучше не торопиться стать мамой. Возможно, девочка подросткового возраста вполне способна воспитать ребенка, но она категорически не способна выбрать ему нормальное имя.

– Может быть, Джина Оппа? – спрашиваю я.

Ответ явно не радует:

– Все будут звать тебя «Джин и жопа».

– Элеонор Лисья?

Выразительный взгляд.

– Котя Литий?

– Это вообще человеческие имена? Или в «Синем Питере» объявили конкурс на выбор имени для их новой кошки?

– Да, человеческие. Для меня. Может быть, Лорел Каньон? В шестидесятых в каньоне Лорел жили Кросби, Стиллз, Нэш и Янг. Валгалла для хиппи. Да, Лорел Каньон, по-моему, неплохо.

– Я ненавижу Кросби, Стиллза, Нэша и Янга. Те еще долбоебы.

Я удивленно моргаю. Крисси улыбается.

– Я шучу.

Но глаза у него ледяные.

– Мне самой больше всех нравятся Эстер Платт и Долли Уайльд. Платт – в честь Сильвии Платт, Эстер – в честь героини «Под стеклянным колпаком». А Долли Уайльд была племянницей Оскара Уайльда. Знаменитая алкоголичка, скандалистка и лесбиянка. Она умерла молодой.

Крисси смотрит на меня.

– И эти имена ты выбрала для новой счастливой жизни?

– Крисси, я серьезно… Какое тебе больше нравится?

– Почему нельзя просто Джоанна Морриган?

Я говорю:

– Потому что нельзя. Я не могу быть Джоанной Морриган. Не могу.

Крисси вздыхает.

– Плыл по морю чемодан, в чемодане был диван, на диване сидел слон, кто не верит – вышел вон.

Полтора часа спустя я захожу в большую аптеку на Квинс-сквер и краду черную подводку для глаз. Потихонечку прячу ее в карман куртки, ощущая могучую поступь судьбы. Чувствую себя счастливой впервые с тех пор, как я вышла из дома Вайолет.

С точки зрения морали кража этой подводки вполне оправдана, потому что она мне нужна. Жизненно необходима. Она мне нужна, чтобы нарисовать на себе лицо Долли Уайльд.

6

Я люблю Долли Уайльд. Это мой новый питомец. Прототип Тамагочи образца начала девяностых. Я – свой собственный воображаемый друг. Во многих смыслах это самое лучшее, самое здоровое хобби, подходящее для меня прямо сейчас: я сама. Я сброшу старую кожу и создам себя заново. В обновленной версии.

На стене над кроватью я развешиваю картинки и тексты, полезные для решения этой задачи, – перечень качеств и свойств, которые я хотела бы себе подарить для успешного обновления. Это будет, как в тех эпизодах из детективных телесериалов, когда сыщики пришпиливают к стене листочки с перечислением всех улик и задумчиво смотрят на них, пока музыка нарастает, создавая напряжение, а потом – бац! – они знают, кто убийца, хватают пальто и бегут прочь из комнаты.

Я соберу все улики, которые мне подскажут, как сделаться лучше и интереснее. Буду смотреть на них, слушая «Лучшие песни The Hollies», а потом – бац! – внезапно пойму, кто я такая, схвачу пальто и убегу прочь из комнаты, чтобы заняться сексом.

Я вырезаю фотографии из «Radio Times», из книг и журналов, которые покупаю на распродажах. Женщины: Барбра Стрейзанд в «Хеллоу, Долли!», Энн с фермы «Зеленые крыши» и Миранда Ричардсон в роли Елизаветы Первой в «Блэкаддере» – триумвират рыжих бестий. Потом брюнетки: Дороти Паркер в мехах; Кейт Буш в ночнушке; Элизабет Тейлор во всем своем великолепии. С блондинками у меня не сложилось, мне они как-то несимпатичны – никто, кроме Багза Банни, когда он переодевается в женщину и пытается соблазнить этого дурака Фадда. Вот такой женщиной я могла бы стать запросто: мультяшный кролик мужского пола, переодетый девчонкой, чтобы учинить секс с лысым заикой. Это мне подойдет.

Я собираю мужчин у себя на стене: моя воображаемая когорта братьев-любовников. Дилан Томас, курящий сигарету. Молодой Орсон Уэллс, разыгравший мир «Войной миров» – и умри все живое. Джордж Оруэлл – такой благородный! Такой умный! Умерший таким молодым! Тони Бенн, проводящий почтовую реформу. Рик Мейолл в роли лорда Флэшхарта в «Блэкаддере», открывает дверь ногой и кричит «ГАВ!». Совсем юный Ленин – я точно не знаю, что он натворил, но я знаю, что на этом снимке он просто прекрасен – сплошные карие глаза, модный шарф и растрепанные волосы. Такой невероятный красавец просто не может быть гадким по определению.

И слова: вся остальная стена сплошь в словах. Страница из «В дороге», где говорится о людях, которые никогда не скучают и горят, словно римские свечи. Речь Скарлетт О’Хара: «Видит Бог, я никогда больше не буду голодать», – на которую я смотрю, задумчиво поглощая сандвичи с сыром. Стихи. Тексты песен. От «Бунтаря, бунтаря» до «Королевы-сучки». Когда Боуи кричит: «О боже, я бы справился лучше!», я слышу голос еще одного молодого парня, застрявшего не пойми где. Глядя в окно, он размышляет, что мог бы построить другой, лучший мир, если бы его допустили до механизма, управляющего мирозданием. Если бы он мог ворваться в машинное отделение с ящиком инструментов и засесть там на сутки.

Некоторые цитаты я пишу прямо на обоях, чтобы их не потерять. Чтобы их не унесло ветром. Я составляю коллаж себя – здесь, на стене.

Собирая кусочки для внутреннего обустройства своей головы, я меняю себя и внешне. На распродажах и барахолках я больше не покупаю привычные для себя вещи: вещи, которые мои родители назвали бы «клевыми». Как большинство хиппи, они любят яркие цвета. Лохматый свитер, связанный вручную из пряжи всех цветов радуги, будет принят на «ура». «Клевая шмотка, сынок».

Но теперь я не буду такое носить. Никаких больше ярких цветов.

Теперь я хожу только в черном. Черный – для дела. Как и пристало разбойнику с большой дороги. Ботинки, колготы, шорты, рубашка: все черное. Черный официантский фрак, который слегка жмет в груди, но это не страшно. Я девица Турпин, маленькая разбойница. Я собираюсь ограбить большой дилижанс, следующий в Лондон, и отжать новую жизнь разом у всех пассажиров.

Волосы я тоже покрасила в черный цвет. Краской, украденной в той же аптеке, где я стырила подводку для глаз, – похоже, вся тамошняя охрана состоит исключительно из бумажки с надписью «Не надейся что-то у нас украсть» на двери. Но кто-то прекрасный кое-что зачеркнул черным фломастером, кое-что дописал, и получилось: «Надейся: будь красивой». Теперь это будет мой новый девиз.

Из аптеки можно украсть что угодно. Например, ярко-красную помаду, которой я мажусь так щедро, словно живу последний день.

В сентябре, когда начинается школа, мои новые черные волосы не остаются незамеченными.

Лучший комментарий по этому поводу – от Эммы Паджетт:

– Ничего так, прикольно. Ты прям до смерти похожа на Вайнону Райдер!

Худший – от Крейга Миллера, который стоял у нее за спиной:

– Скорее, на Вайнону Райдер уже после смерти. Ха-ха!

Мнение Крейга Миллера меня не волнует. Он пердит себе в руку и дает понюхать девчонкам, которые ему нравятся. Он ни разу не Джакомо Казанова («История моей жизни», Longmans, 1967–1972), которому я бы понравилась точно. Казанова любил умных женщин. И объемные задницы.

Через месяц после «Выходных в Мидлендсе» я спускаюсь в прихожую на свою почтовую вахту у двери, одетая как Эдвард Руки-ножницы, подрабатывающий официантом. Я убила несколько часов жизни, вышивая («Традиционные и фольклорные орнаменты», Алан и Джилл Бриджуотер, Search Press, 1990) свое новое имя, Долли Уайльд, на всех предметах одежды, какие у меня есть: на груди на кофте, на отвороте шорт, на бедре на джинсах. Я прикрепляю к себе ярлычки. Я не хочу забыть свое имя.

Теперь мое основное занятие – выделка Долли Уайльд. Меня радует мысль, что когда ты решаешь, кем быть, по всем ощущениям это работа. В нашей семье я единственная, у кого есть работа. Моя тревожность значительно сократилась.

Конкретно на сегодняшний вторник у меня запланированы «знакомства и связи». Я очень серьезно подхожу к работе по созданию себя. В библии бизнеса «Практика менеджмента» (Питер Ф. Друкер, Harper & Bros., 1954) написано, в частности, что предпринимателю необходимо «побольше общаться с людьми, занятыми в той же сфере, и заводить полезные знакомства».

Кузина Эйли недавно преобразилась – а именно «подалась в готы» в прошлом году, – и я еду в центр, чтобы заново завести с ней знакомство.

И беру с собой моего делового партнера.

– Чего тебе надо?

Я моргаю.

Я сижу под «Мужиком на лошадке» вместе с кузиной Эйли и ее компанией из четырех парней-готов, одного из которых я знаю по школе. Оливер. Кажется, единственный парень во всем Вулверхэмптоне с таким именем. Я помню его до того, как он сделался готом, – каждый день, на большой перемене в столовой, вокруг него собирались мальчишки, пищали тоненькими голосами: «Пожалуйста, сэр, я хочу добавки», – и толкали его в стену. При таком положении дел, в общем, и неудивительно, что он подался в готы. Это был лишь вопрос времени.

– Привет, – радостно говорю я, но мне здесь явно не рады.

– Так чего надо? – повторяет Эйли.

Я неловко ерзаю на месте. Я была абсолютно уверена, что понимаю все правильно: это наш аванпост для замкнутых одиночек. С точки зрения культурных традиций я как раз подпадаю под категорию «готов, сидящих под конной статуей / военным памятником». Рыхлотелых подростков, которые читают поэзию. Это мой круг, мои люди. Я пришла в черном официантском фраке, черных ботинках и черных колготках. Я обвела глаза черной подводкой так густо, что стала похожа на панду.

При стольких усилиях я полагала, что контркультура просто… примет меня, и все. Я не знала, что мне придется пройти собеседование.

Я снова моргаю.

– Я Джоанна. Твоя двоюродная сестра. Дочка Пэта.

Эйли смотрит на меня. Смотрит долго и пристально.

И наконец говорит:

– Ты похожа на толстую бабулю.

– Мне досталась ее кровать!

Эйли поджимает губы:

– А мне клетка для попугая. Наверное, поселю туда хомячка.

Снова молчание.

В десяти футах от нас мой деловой партнер – Люпен – гоняется за голубем. Я замечательно нарядила Люпена для выхода: он сейчас прибивается по тиграм, и я сделала ему тигриные уши и тигриный хвост, который приколола булавкой к поясу его брюк. Он гоняется за голубем и рычит:

– РРРРРРР!

Один из парней говорит:

– Эйли, она с тобой?

Эйли пожимает плечами. Я тоже пожимаю плечами. Парень пожимает плечами. Я пожимаю плечами в ответ.

Вот же блин… неужели все так уныло? Неужели подростки такие унылые? Без обид, но когда мы приучали Люпена к горшку, это было значительно веселее – он тогда взял в привычку какать за диваном, потом перекладывать какашки в горшок и требовать поощрения. Честное слово, это было значительно веселее.

– Так ты, значит, гот? – спрашивает тот же парень, глядя на мой наряд, полностью черный.

– Ну… а готы действительно делят мир четко на черное или белое? – говорю я в манере пожилого профессора на Би-би-си, указав жестом на их белые лица и черные одеяния.

В ответ – тишина.

Господи, я же видела по телевизору, как Джильда Рэднер рвет зрителей в клочья подобными шутками. Но похоже, что в этом городе никто моего остроумия не понимает и никогда не поймет. Здесь не то семантическое пространство. Наверное, мне придется сбежать в Нью-Йорк.

– Скажем так: мне интересна культура готов.

По-прежнему тишина.

– Какие группы ты слушаешь?

Опять этот парень. Эйли сидит совершенно обмякшая, со мной говорит он.

Я задумываюсь на минуту.

– Ну, «Beatles», понятно. «Led Zeppelin». Лучшие вещи Саймона и Гарфанкела. Вся эта…

Я снова думаю.

– …хрень.

Парень смотрит на меня. Мой ответ его явно не впечатлил.

– А что-то из нового тебе нравится? – наконец говорит он.

– Конечно! – отвечаю уверенно. – «Roachford». «Dire Straits». И Майкл Джексон – хотя он малость придурковатый.

Еще мне нравится Тина Тернер – я придумала крутой танец под «Запотевшие окна», используя швабру вместо трости, – но этого я ему не скажу. Он смотрит на меня так, словно наш разговор это игра, в которую я безнадежно проигрываю.

– …но больше всего Джон Колтрейн и Чарльз Мингус, – быстро добавляю я. – Весь отвязанный, жесткий джаз.

Это неправда. На самом деле я ненавижу джаз. Совершенно безумная музыка, написанная сумасшедшими для сумасшедших. Но папа часто играет джаз, и я помню его мудрый совет: «Чтобы захватить преимущество в разговоре, говори о джазе, Джоанна. Это обескураживает собеседника».

Парень смотрит, молчит. Эйли отодвигается подальше от меня. Я жду почти две минуты, но похоже, что разговор завершился.

– Ну ладно, – говорю я. Мне не верится, что джаз так эпично меня подвел. Интересно, в чем еще ошибается папа? Я встаю на ноги. В двадцати футах от статуи Люпен преследует ковыляющего голубя-инвалида с одной лапкой. – Я, наверное, пойду.

Эйли едва заметно кивает. Парни вообще никак не реагируют. Моя первая встреча с вулверхэмптонской контркультурой прошла как-то криво. Я проиграла с разгромным счетом 0:10. Я провалила всю подготовку.

Все-таки мне нужна лодка побольше. Это моя хроническая проблема.

Я смотрю на «Музыкальный амбар» на другой стороне площади, единственный в Вулверхэмптоне независимый магазин звукозаписи. Я принимаю решение.

– Пойдем, Люпен, – говорю я, протянув к нему руку. – Нам пора к новым пажитям.

Это коронная прощальная фраза Александра Вулкотта, знаменитого критика из журнала «New Yorker», обычно произносимая после какой-нибудь маленькой катастрофы вроде падения в пьяном виде или крупной faux-pas[2] в приличном обществе. Люпен берет меня за руку – по-прежнему норовя пнуть увечного голубя, – и мы идем в магазин.

Жалко, что эти дебилы не знают, кто такой Александр Вулкотт. Они бы зауважали меня, пусть и после моего ухода. Но я слышу, как они смеются мне вслед.

Эйли:

– О боже.

Сейчас я намерена совершить, безусловно, самый смелый поступок за всю мою жизнь. Магазины звукозаписи предназначены не для женщин. Это общеизвестный факт. Это как домик на дереве с надписью «Девчонкам вход воспрещен». Как курительная комната – строго для джентльменов. В моей самой параноидальной фантазии, стоит мне открыть дверь, музыка враз умолкает, и все присутствующие оборачиваются ко мне – как в салуне на Диком Западе, когда в бар заходит незнакомец.

Когда я открываю дверь, музыка действительно умолкает, и все оборачиваются ко мне. С музыкой это чистое совпадение – просто закончилась песня, – но вот то, что все обернулись, это не совпадение, нет. Здешняя публика – длинноволосые парни в армейских куртках и «мартенсах». Двое в заношенных черных косухах. Двое в клешах, явно фанаты мэдчестера. Все присутствующие – опытные участники контркультуры. Им позволительно здесь находиться.

Для сравнения: я – толстая девочка в черной блузке и черном официантском фраке, держу за руку радостного шестилетнего мальчишку с тигриным хвостом и ушами, который смотрит на ковыляющего голубя и громко кричит:

– ОРЛЫ ПРИЛЕТЕЛИ!

Включается музыка – первая песня на второй стороне «Bummed», – и все отворачиваются от меня. Кое-кто ухмыляется. Но мне плевать. Я занимаюсь регулярным добротным сексом со щеткой для волос, и я – внебрачная дочь внебрачного сына Брендана Биэна. Они еще пожалеют о том, что смеялись надо мной. Когда-нибудь.

– Добрый день, – говорит человек за прилавком. У него сальные черные волосы и футболка с эмблемой «Sepultura». Глядя на эту футболку, сразу можно понять, что носящий ее человек убивает и поедает женщин.

– Просто смотрю! – бодро сообщаю я и с деловым видом подхожу к первому попавшемуся на глаза стеллажу.

Группы и исполнители на букву «М». Я смотрю на обложки пластинок как бы со знанием дела – я очень надеюсь, что со стороны это смотрится именно так, – и пытаюсь понять, какие группы мне могут понравиться, если судить исключительно по оформлению альбомов. Моррисси. «Да здравствует ненависть». Как-то оно мрачновато. «Mega City Four». Пирсинг. В носу. Это же больно. Интересно, летят ли сопли из дырки, когда человек сморкается.

Люпен хватает альбом Вана Моррисона, вертит в руках и роняет на пол.

– Ищете что-то конкретное? – сердито спрашивает человек за прилавком. Кто-то из посетителей вновь оборачивается ко мне. Может, попробовать снова прибегнуть к джазу?

Я говорю:

– «Эскалатор за холмом» Карлы Бли.

Это худшая запись из папиной коллекции: экспериментальный двойной альбом, джаз-опера в свободном формате. Каждый раз, когда папа – в изрядном подпитии – включает этот кошмар, мы все бежим прочь из гостиной. Даже папа не может слушать его более получаса, не начиная стонать, как от боли. Он реально мычит.

– Это редкая запись. Наверное, у вас ее нет, – говорю я с сожалением. Обескураживай собеседника джазом.

– Это джаз, – любезно поясняю я.

– «Johnny Hates Jazz»? – говорит продавец очень громко. – Нет, у нас не бывает «Johnny Hates Jazz».

– Нет. – Я потихоньку впадаю в панику. – Не «Johnny Hates Jazz».

Даже я знаю, что «Johnny Hates Jazz» – это полный отстой. Их слушают недалекие барышни с перманентной завивкой. Войти в этот магазин и спросить о «Johnny Hates Jazz» значит сразу подписать себе смертный приговор.

Но уже слишком поздно – посетители начинают хихикать.

– Нет, не «Johnny Hates Jazz». Карла Бли, – говорю я в отчаянии. – Это джаз-опера. Ладно, хрен с ней. Поищу в другом месте.

Я собираюсь на выход, но Люпен держит в руках журнал.

Я пытаюсь его отобрать и положить на место.

Бумага рвется. Я смотрю на испорченный журнал, обмирая от ужаса. Если этот сердитый фанат «Sepultura» заставит меня за него заплатить… У меня нет денег. И что теперь? Он затащит меня в подсобку и примется убивать и поедать, раз за разом, пока я все-таки не заплачу?

– Это бесплатный журнал. – Продавец машет рукой, мол, идите уже восвояси. – Он бесплатный. Его можно взять просто так.

– Пойдем, Люпен, – говорю я со всем достоинством, на какое способна, и открываю дверь. – Пойдем скорее. А то Александр Вулкотт, наверное, уже нас заждался.

Парень, стоящий у ближайшего к двери стеллажа, наклоняется и поднимает что-то с пола.

– Ваш сын потерял хвост, – говорит он и вручает мне тигриный хвост Люпена.

Опять этот «сын». Господи. Он НЕ МОЙ СЫН. Я ВООБЩЕ ЕЩЕ ЦЕЛКА. Хотя по вполне очевидным причинам я не говорю этого вслух.

В автобусе по дороге домой Люпен, словно в оцепенении, смотрит в окно, а я листаю рваный журнал, который мы взяли в магазине. Это бесплатный ежемесячный музыкальный журнал под названием «Making Music». На обложке написано, что пытливый читатель найдет внутри подробнейший репортаж о гастрольном турне «Del Amitri», прочтет интервью с Миджем Юром и побывает в лос-анджелесской студии легендарного сессионного басиста Пино Палладино. Кажется, я нашла содержимое папиной головы в напечатанном виде. Хотя я читаю практически все – вплоть до состава на упаковках бисквитных рулетов с земляничным джемом, – даже я не могу прочитать этот бред.

Но на четвертой странице есть колонка некоего Дж. Артура Рэнка, где собрана «полная ерунда от нашей братии музыкальных обозревателей». Возмущенные читатели присылают в журнал цитаты из различных музыкальных изданий, которые показались им слишком претенциозными или попросту идиотскими.

Крейг Эмметт из «Melody Maker» пишет о новом альбоме «The Touch»: «Это звук, с которым взрывается Бог – очень медленно. И обломки летят в лицо Сальвадора Дали».

Иэн Уилкинсон из «Disc & Music Echo» хвалит альбом «Sore Throat»: «…буквально в одночасье ребята эволюционировали из невнятных музыкальных амеб в мощных звуковых дельфинов».

Дэвид Стаббс, снова из «Melody Maker», характеризует прогрессивный рок авангардной группы «Henry Cow» как «звук, вызывающий ассоциации с лосем, которого вытащили на сцену и отсасывают у него на глазах у почтеннейшей публики».

«Гнать в шею этих задротов, – подводит итог Дж. Артур Рэнк. – Кто вообще их пустил в музыкальную журналистику? Пусть идут подметать улицы».

Да, написано просто ужасно. Похоже, что музыкальная пресса это аналог Версаля, где утонченные декаденты, денди с кружевными манжетами сочиняют напыщенный бред о музыкантах-трудягах. Щеголи и позеры, паразиты на могучей спине благородного зверя по имени рок. Лодыри и пижоны, petit-maîtres[3], ночные гуляки, несущие чушь, чьими стараниями мир становится только хуже. Мерзавцы, как они есть.

И я думаю: мне это нравится. Я тоже так могу. На хрена писать книжку о толстой девчонке с драконом? Лучше я сделаюсь музыкальным журналистом. Такой бред я могу генерировать, только в путь. Вообще без напряга. Это лучше, чем сочинять стихотворения о собаке или о своей заднице. Вот чего я ждала.

Вот моя дверь с надписью «Выход».

7

Через неделю, в Центральной библиотеке. Красивое викторианское здание, заставленное обшарпанными пластиковыми стеллажами, – теперь я здесь практически поселилась.

В аудиовизуальной библиотеке на втором этаже стоит длинный деревянный стол, на котором разложены газеты и журналы. Подходи и читай.

Раньше я всегда жалела дедулек, сидевших за общим столом и листавших «The Sun». Разглядывать сиськи на третьей странице, в публичной библиотеке! Что может быть печальнее?

«Эх, Эньюрин Бивен, – думала я, – ты бы видел, чем обернулась твоя борьба за социальное обеспечение!»

Но теперь я сама восседаю за этим столом, изучаю музыкальную периодику: «Melody Maker», «NME», «Disc & Music Echo» и «Sounds». Не читаю, а именно изучаю. Теперь это моя работа. Я провожу изыскания для своего будущего.

Со мной по-прежнему мой деловой партнер. Люпен, наряженный тигром, сидит за столом, читает книжки из детской секции. Иногда, когда у мамы нет сил возиться с близнецами, мне приходится брать их с собой – чтобы они «подышали воздухом».

Так что да, я сижу и читаю. Мне еще многое предстоит изучить. Как оказалось, после распада «Beatles» произошло столько всего. Не одни «Dire Straits» с Тиной Тернер. Я переписываю в блокнот названия групп: «The Smiths», «My Bloody Valentine», «Teenage Fanclub», «Primal Scream», «Pixies», «Stone Roses», «The Fall», «Pavement».

Восхитительные названия: новые, яркие. Как имена городов, где ты еще не бывал. Городов, населенных живыми людьми, до сих пор пишущими музыку. Есть одна студия звукозаписи под названием «Творение», и, похоже, все тамошние музыканты – разнузданные голосистые кельты, грубияны и дебоширы. В Камдене есть паб «Свои люди», где собирается вся музыкальная тусовка. В «Астории» работает бар имени Кита Муна, где музыканты и их друзья пьянствуют после концертов до часу ночи. До часу ночи!

И я тоже могу приобщиться к этим неведомым городам. Просто приехать и с кем-нибудь поговорить. Я могу там поселиться. Я себя чувствую Марко Поло, впервые услышавшим о Китае. Я знаю: мне надо туда. Я знаю, что это мое. Я нашла свое место, свой пункт назначения. Там меня ждут мои люди. В этих журналах описана моя жизнь, мое будущее.

Я пытаюсь приобщить Крисси к своему новому маниакальному увлечению музыкой – пусть он тоже узнает о моем Ньюфаундленде, о моей новонайденной земле. Я захожу к нему в комнату и плюхаюсь на кровать.

– Боже мой, новый сингл «Sonic Youth» это бомба! Ким Гордон косит под Карен Карпентер, но при мощном басовом запиле, как на ржавой раздолбанной бензопиле, словно она предвидит свою погибель.

– Кто такая Карен Карпентер? – спрашивает Крисси.

– Без понятия, – радостно отвечаю я.

– И что значит «басовый запил на раздолбанной бензопиле»? – продолжает расспрашивать меня Крисси.

– Не знаю, – говорю я. – Но звучит круто, скажи!

Но уже очень скоро я все узнаю. Я узнаю, как звучит ржавая басовая бензопила, – я уже заказала альбом. В Центральной библиотеке можно взять любой диск по двадцать центов за штуку. Не все есть в наличии, но их можно заказывать из других библиотек. Позавчера, когда папа пришел домой пьяный в дугу и свалился в отключке в прихожей, я выгребла у него из карманов всю мелочь и заказала десять альбомов – тех групп, которые настоятельно рекомендует журнал «Disc & Music Echo».

– Заказы приходят в течение шести или даже восьми недель, – говорит мне библиотекарша, с опаской глядя на бланк заказа, где записаны совершенно не библиотечные вещи вроде: «Jane’s Addiction: Ничто не стыдно», «Babes In Toyland: Машина для порева» и «Bongwater: В наркотических волнах», – в моей пухленькой детской руке.

– Ничего страшного, – говорю я. – У меня будет время их вообразить.

Она смотрит на меня странно.

Это моя новая фишка – представлять музыку по словам. Я лежу на кровати поверх покрывала и представляю себе, как будут звучать эти альбомы. Это немножко похоже на магию, на проекцию мыслей из вторых рук. В ожидании реальных альбомов я сочиняю их воображаемых двойников у себя в голове. Я смотрю на обложки альбомов и вывожу музыку из цветов и фигур – закатные вихри с «Небес или Лас-Вегаса» Cocteau Twins, сатанинская алая вышивка на «Ritual de lo Habitual» Jane’s Addiction – вдохновленная этими яркими образами, я вплетаю их, синестетически, в свои сексуальные фантазии – на фоне размытых лилово-синих полос «Шрама» Lush.

Уже ноябрь, на улице холодно и противно, и я прячусь от холода в библиотеке воображаемой музыки – с головой, полной вихрящихся красок, я смотрю на продрогшую луну за окном.

Стараясь не разбудить Люпена, спящего рядом.

Понятно, что нельзя вечно дрочить на коллекцию воображаемой музыки. Когда-нибудь тебе захочется ее услышать, и ты предпримешь какие-то действия.

Во всех музыкальных журналах постоянно упоминаются Джон Пил и его легендарные сейшны на Радио-Один, где выступают все эти группы: ночной клуб на радиоволнах, куда открыт вход для людей всех возрастов и в любом одеянии. Даже для толстой четырнадцатилетней девчонки в длинной «викторианской» ночнушке – когда все домочадцы давным-давно спят.

Ровно в полночь я подключаю к радиоприемнику огромные папины наушники, ложусь рядом с Люпеном – спящим – и пытаюсь найти Радио-Один по информации о настройках из «Radio Times». Переключаясь с одной станции на другую, я слышу знакомые кусочки из Кайли, и «Simply Red», и Глэдис Найт, но кручу ручку настройки дальше – я ищу других дроидов.

И наконец на частоте 97,2FM я слышу голос, говорящий с протяжным ливерпульским акцентом, что-то о «немалых усилиях, которые пришлось предпринять, чтобы выяснить даты гастролей «Jacob’s Mouse», стремительно набирающего популярность трио из Ипсуича».

Вот оно! Я стою на пороге! Это дядюшка Пил, о котором все говорят! Сейчас я впервые услышу контркультуру 1990-го! Здесь вся тусовка, вся настоящая жизнь!

Медленно и угрюмо, как ослик Иа-Иа, Пил перечисляет даты концертов и наконец объявляет следующего исполнителя.

– Сразу предупреждаю, это не легкая музычка для буржуазного обывателя, – говорит он и врубает песню.

Внезапный звуковой удар – через наушники – сразу дезориентирует. Жесткая, злая гитара, на которой играют как будто с единственной целью: повергнуть в ужас любого, кому еще не довелось испытать подобный акустический опыт, например прокатиться на трехколесном велосипеде под неисправной бетономешалкой, набитой умирающими детьми.

Потом вступает вокал. Человек – судя по голосу, одержимый всеми бесами сразу, – истошно вопит, предупреждая:

– Он уже около твоего дома! Он уже около твоего дома!

Я в жизни так не пугалась. Это уж точно не Тина Тернер с ее «Запотевшими окнами». Это радийное «Шоу Джона Пила» явно идет на каком-то особом диапазоне, на котором демоны переговариваются друг с другом, замышляя конец света. А голос в наушниках так и вопит:

– Он уже около твоего дома! Он уже около твоего дома!

Я выключаю приемник и снимаю наушники. Меня всю трясет. Господи боже. Мне надо попить. Встаю с кровати, иду к столу. Проходя мимо окна, выглядываю наружу, и там снаружи… стоит человек, около моего дома.

Просто стоит под фонарем на другой стороне улицы. Зловещий, как любой незнакомец в ночи. Зачем он здесь? Почему? ПОЧЕМУ? По ночам в нашем квартале никто не ходит. Это какая-то дьявольщина.

Заметив движение в моем окне, он поднимает голову. Лицо белое как полотно. Он смотрит прямо на меня. От страха мне кажется, что его лицо плавится, растекается, превращается в «Крик» Эдварда Мунка, который я видела в «Ключе к современному искусству начала двадцатого века» (Лурд Сирлот, Bateman, 1990).

С трудом подавив собственный крик, я забираюсь обратно в постель и прячу приемник под кучу одежды на полу – зарываю поглубже, а то вдруг он теперь заражен радиацией зла.

Я прижимаю к себе спящего Люпена – отчасти чтобы успокоиться, отчасти чтобы отдать его в жертву этому человеку с растекшимся белым лицом, если тот вдруг ворвется к нам в комнату.

Я еще слишком юная для контркультуры. Мне с ней не справиться. Если я переживу эту ночь, если не умру от страха – в чем я сейчас сомневаюсь, – завтра я вернусь к «Beatles». К моим милым «Битлам» с их мелодичными песнями о старой и новой любви. И останусь с ними уже навсегда. Никогда больше не стану пытаться слушать Джона Пила. Если музыкальному журналисту приходится слушать такое, это точно не для меня.

Уже потом, через несколько лет, я, разумеется, поняла, что никаких демонов нет: это был относительно мягкий спид-метал, а человек снаружи – просто человек, стоявший на остановке в ожидании пятьсот двенадцатого автобуса.

Но я уже обозначила свою позицию бунтующего подростка, и теперь поздно идти на попятную. Мое недавнее преображение – в качестве гота, отвергнутого другими готами, – не прошло незамеченным дома.

– Ты изменилась. Всегда ходишь в черном. Как будто в дом залетела толстая унылая ворона, – говорит мама, когда я спускаюсь к завтраку. – Толстая черная унылая ворона. Бьется в оконные стекла и не может выбраться наружу. Это, знаешь ли, угнетает. Почему бы тебе не надеть симпатичное платье, а то ходишь, как в трауре?

– Черный – мой внутренний цвет. Мы все черные изнутри, потому что там нет освещения, – говорю я.

Мама непонимающе смотрит и пожимает плечами.

Она вообще не понимает подобных шуток – когда я стараюсь выйти за рамки классических подростковых клише. Раньше я пыталась ей объяснять, в чем тут смысл, но мама лишь пожимала плечами и выдавала скучающе-пренебрежительное «О!», как, наверное, сделала бы королева, если бы кто-то упомянул в разговоре, раздуваясь от гордости: «Я сейчас заглянул в кошелек, там у меня двадцать фунтов». – «О!»

Мой макияж маме тоже не нравится.

– Однажды я чуть не выколола себе глаз щеточкой для туши, – говорит она, сердито глядя на мой тюбик с подводкой.

Мне не хочется ей говорить, что это не делает чести ей, а я здесь вообще ни при чем. С тем же успехом она могла бы сказать, что однажды она перепутала двери «к себе» и «от себя», и запретила бы мне пользоваться дверями, чтобы «они не предали и тебя тоже».

Разговоры на тему «Ты изменилась» происходят у нас постоянно, словно мы собираем коллекцию.

– Ты изменилась, – говорит мама, когда я надеваю короткую черную кружевную фату.

– Но это же хорошо, мама. Если бы я не менялась, я бы так и сидела у тебя в животе.

– Ты изменилась. – Когда я учусь танцевать мэдчестер под клип «Happy Mondays» в «Поп-топе».

– Время идет, все меняется.

– Ты изменилась. – Когда я отбеливаю усы в ванной.

– Да. Я решила, что мне не идет имидж инди-Гитлера.

Зато братьям нравится мой новый образ.

– Ты похожа на злую принцессу, – говорит Люпен с искренним восхищением, играя с моей черной фатой.

Злая принцесса. Мне это нравится. Во всяком случае, это лучше, чем прежний «изгой» или «ходячий пудинг».

Возможно, «злая принцесса» мне подойдет.

Следующей ночью я снова слушаю Джона Пила, как и положено злой принцессе. Во второй раз все уже не так страшно. Как с грозой: просто надо дождаться, когда она закончится и небо опять прояснится. Да, там много танцевальной музыки – Пилу нравится эйсид-хаус, который, как я решила, однозначно не для меня: у меня нет подходящих нарядов и нет знакомых с машиной, которые отвезли бы меня на рейв, так что в этом сезоне я пас. Я как те чопорные подростки в 1963-м, которые презрительно фыркали, послушав «Beatles»: «Не понимаю я этот грохот. Мне ближе честные радости скиффла».

Но иногда – совершенно внезапно – среди этого шума, который не для меня, возникает что-то невероятно прекрасное и очень ценное для меня в моем нынешнем состоянии. Совершенно волшебные песни. И тогда я нажимаю на кнопку «запись», чтобы сохранить их себе навсегда – минус первые семь секунд.

Эти кассеты хранились у меня много лет. «Mazzy Star». «The Sugarcubes». Африканский хайлайф – почти такой же хороший, как «Грейсленд» Пола Саймона, как я покровительственно обозначала его для себя и записывала с благой целью «проявить широту взглядов и вкусов», хотя, если честно, потом я всегда проматывала эти записи на ускоренной перемотке.

Но они здесь, на кассетах, всегда под рукой, если будут нужны, – и они мне нужны. Мне нужны эти новые краски, идеи и голоса на кассете, которую можно носить в кармане, как талисман. Точно так же, как книги, каждая из этих песен нужна мне как дверь с надписью «Выход». Как место, куда можно пойти.

Джон Пил – моя Всемирная новостная служба. Мой ночной клуб в небесах, где я встречаюсь с другими ребятами, такими же, как я. Они тоже сжимают в руках талисманы-кассеты и тоже ждут новостей: кто-то в Бостоне написал чумовую песню! В Токио! В Перте!

Пил открыл мне не только весь мир, но и Британию, которую я не знала. Он показал мне страну чудес, лежащую буквально в шести дюймах под мостовой. Контркультура. Андеграунд. Она всегда была здесь, эта волшебная страна, – как подземные реки, протекающие под Лондоном. И когда придет время и ты поймешь, что тебе надоело бродить на поверхностном уровне, и тебе совершенно некуда пойти, если передвигаться по горизонтали, можно остановиться прямо там, где стоишь, вытащить молоток из кармана, пробить в асфальте дыру и спуститься вниз. Вглубь.

Провалиться под землю, подобно Алисе, в ослепительный новый мир безумных Шляпников, самодурствующих Королев, говорящих загадками Садовых Сонь и непрестанных сражений, ведущихся с незапамятных времен. Панки ненавидят хиппи, моды ненавидят рокеров, рейверы ненавидят инди. Патти Смит изливает холодную ярость на Иисуса, первозданные крики «Primal Scream» взмывают выше солнца, и Айвор Катлер стоит с гармоникой на каменистом пустынном берегу и выдает сюрреалистичные гебридские баллады о девицах, давящих мед из пчел.

А иногда – словно в честь праздника – Пил ставит хиты. Когда я впервые услышала «Аз есмь воскресение» группы «Stone Roses», я танцевала в постели, лежа, в наушниках – руки раскинуты в стороны, – впервые испытывая настоящий восторг от того, что я родилась в зачахшем промышленном городке. В таких городах тоже есть жизнь, и там происходит такое, чего не может произойти где-нибудь в другом месте, – гордые дети из бедных семей делают музыку, вкладывая в нее столько страсти, ярости и накала, сколько никто другой просто не выдержит и не вместит в себя.

Я наконец поняла, что папа имеет в виду, когда говорит: «Я – внебрачный сын Брендана Биэна, и они все склонятся передо мной». Люди из рабочего класса делают все по-другому. По-своему. Я это слышу. Я вижу, что с нами все правильно. Мы не бедные недоразвитые существа, еще не успевшие эволюционировать в нечто иное: в людей, у которых есть деньги. Мы и есть нечто иное – именно такие, какие есть. У рабочего класса все делается иначе. Будущее за нами. Мы приводим в движение массовую культуру, точно так же, как раньше мы привели в действие промышленную революцию. Им останется прошлое, а нам достанется будущее. Их время вышло.

– ДЖОАННА! – раздраженно шипит Крисси со своей двухъярусной кровати.

Я снимаю наушники. Похоже, Крисси пытается до меня докричаться уже давно.

– У тебя что, припадок? Тебе сунуть в пасть деревянную ложку? – говорит он. – Что ты там корчишься?

– Я не корчусь, – говорю я, вновь надевая наушники. – Я танцую, Крисси.

8

Все семейство собралось у дяди Джима. В доме не протолкнуться. Сегодня, 28 ноября 1990 года, Маргарет Тэтчер подала в отставку с поста премьер-министра после яростных внутрипартийных разногласий, благодаря которым все новостные телепрограммы последней недели превратились в увлекательнейший спектакль.

Папа смотрел новости, сидя на краешке дивана, нетерпеливо подскакивал на месте, как это бывает только на матчах «Ливерпуля» в финале Кубка Англии, и кричал:

– Так ей, старой корове! Получи, гадина! Ну что, огребла пиздюлей?

Когда после первого тура голосования миссис Тэтчер внезапно возникла за спиной корреспондента Джона Сарджента и тот явственно вздрогнул, перепугавшись, папа воскликнул:

– Она у тебя за спиной! Берегись! Вот же тварь. Подкралась незаметно, выскочила непонятно откуда, как та армия скелетов в «Ясоне и аргонавтах». Теббит засеял поле зубами дракона. Как есть Горгона Медуза. Со змеями в волосах. Дети, смотрите. Видите змей у нее в волосах?

Мы смотрели, и нам и вправду казалось, что мы видим змей.

А теперь ее нет.

– Подала в отставку? Да ее просто вышибли пинком под зад. Погнали поганой метлой. И поделом. Так ей и надо! – говорит папа, открывая банку «Гиннесса».

– Так ей и надо! – отвечают все хором, чокаясь банками с пивом.

Дяди и тети сидят на кухне, курят и пьют. Все семейство – все племя – в сборе. Даже родственники из Уэльса и Ливерпуля. Во время войны Толстой Бабуле и Лихому Дедуле пришлось изрядно поколесить по стране, спасаясь от бомбежек, а уже после войны – в поисках работы. Так что нас, Морриганов, где только нет.

Меня всегда жутко пугали дяди-шахтеры из Уэльса – на фотографиях в семейных альбомах у них всегда черные лица и блестящие белые зубы. В детстве я вечно путала их с «Черно-белыми менестрелями» и боялась, что они расисты. Я представляла себе их дома, прямо в шахтах – тесные пещеры, выдолбленные в толще земли, и тети отчаянно бьются за чистоту скатертей и салфеток в темноте, освещенной лишь керосиновой лампой.

Когда я приехала в Суонси, в гости к дяде Джарету, меня поразило, что он живет в совершенно нормальном муниципальном доме, со стенами, крышей и садом, и мне было как-то тревожно и неуютно, пока мне не показали подвал для угля. Я решила, что дядя Джарет спит там, на куче угля, как дракон, охраняющий свои сокровища, и меня сразу же отпустило. Я возобновила беззаботные игры в салки с уэльскими кузенами и кузинами, которые неожиданно оказались светловолосыми и золотистыми, словно забрали себе весь солнечный свет, который недополучал дядя Джарет, целыми днями работая в шахте. Дети шахтеров всегда очень чистенькие и опрятные. Я это заметила.

– К Новому году их вышибут всех, – говорит папа, имея в виду представителей партии тори, оставшихся в кабинете министров. – Хотя что они могут без мамочки? Кучка никчемных уродов. Улей уже окурили дымом. Королева мертва! К февралю тори будут висеть на фонарных столбах. Все до единого. По всей стране!

Все дяди поддерживают его одобрительными восклицаниями. Все тети осуждающе хмурятся и продолжают снимать пищевую пленку с тарелок с сандвичами.

Дяди уходят проветриться в сад за домом, продолжая говорить о политике. Они всегда говорят о политике, не о работе. Да и что говорить о работе, которой нет? За исключением дяди Джима – мы его называем «богатым дядюшкой», потому что он состоит в профсоюзе на автомобильном заводе, – все остальные сейчас безработные. Шахтеры, рабочие судоремонтных верфей и автозаводов – здоровенные мужики, беспокойно сидящие на крошечных диванчиках в крошечных домиках, на пособии по безработице.

У кого-то есть «приработок». Однажды к нам пришел дядя Стю, продававший вразнос чистящие средства для дома. Папа купил у него какой-то отбеливатель, а потом они сели в гостиной и изрядно укушались. Потом я случайно услышала, как мама сказала, что видела, как он плакал.

Все трое сыновей дяди Криса подались в армию.

– Воевать за страну, которая их наебала, – говорит папа с горечью, но не в присутствии этой троицы. – Они специально обучены убивать. – Наш папа, человек якобы безрассудный и удалой, всегда знает, с кем лучше не связываться.

Теперь, когда мужчины ушли, женщины могут спокойно поговорить на другие темы. У женщин всегда есть о чем поговорить: о семье, о своей матке, о многочисленных повреждениях матки, вызванных неоднократными родами. Тетя Вив любит рассказывать, как она однажды возилась на кухне, сильно закашлялась и у нее выпала матка. Каждый раз, когда она пересказывает этот случай, женщины дружно закуривают и делают сочувственное лицо. Это ужасно.

– Я смотрю, ваша Джоанна теперь Дитя ночи, – говорит тетя Вив моей маме, кивнув в мою сторону. Я теперь, как всегда, во всем черном, полуслепая от густой подводки.

– На самом деле я протестую против британского участия в гражданской войне в Нигерии. И против того, что «Cold Turkey» опускается в чартах, – говорю я, фигурно раскладывая на тарелке сосиски в тесте.

Очевидно, что здесь никто не читал знаменитое письмо Джона Леннона, которое он написал королеве, когда возвращал орден Британской империи, так что хорошая шутка опять пропадает всуе. Наверное, мне уже надо записывать свои перлы.

– Небось от ее черной краски потом ванну не ототрешь, да, Энджи? – говорит тетя Сью, стряхивая пепел в раковину.

– Да уж, – говорит мама. – Ходит такая… Как будто в дом залетела унылая толстая черная ворона.

– Про ворону ты уже говорила, – напоминаю ей я. – Ты повторяешься.

– Я твоя мать, – отвечает она. – Я могу называть тебя толстой унылой вороной хоть по сто раз на дню.

– Нет, она не ворона. Она – черный лебедь, да, Джоанна? – говорит тетя Лорен. – Черный лебедь в семье.

Тетя Лорен очень классная. У нее «бурное прошлое». Она была в той компании хиппи, которые в шестидесятых годах вылили «Фейри» в фонтан на Квинс-сквер, наполнив его мыльной пеной. Об этом писали на первой странице «Express & Star». На уголке фотографии в газете виден краешек сумочки тети Лорен. Этот снимок она нам показывала неоднократно.

На прошлое Рождество тетя Лорен изобрела «Снеговика». Это обычный коктейль «Снежок» из ликера «Адвокат» с газированным лимонадом, но с добавлением водки.

– Выпьешь пару бокалов и наутро растаешь, – объяснила она со смехом. – Дети прибегут к маме, а мамы-то нет. Остались лишь лужица и мокрый шарфик. Вот почему он называется «Снеговик».

Часом позже, танцуя под «Fleetwood Mac», она навернулась, споткнувшись о диван.

– Чем ты сейчас занимаешься, Джоанна? – продолжает тетя Лорен. – Тебе сейчас сколько? Пятнадцать? Уже решила, кем хочешь стать?

– Я буду писателем. Музыкальным журналистом.

Я видела множество фильмов о том, что бывает, когда молодой человек или девушка из рабочей семьи объявляет домашним, что хочет заняться искусством – стать писателем, или певцом, или поэтом. Вся родня тут же впадает в неистовство и принимается наперебой вразумлять неразумного: «Это пустые мечты, малыш, – человек должен думать о том, как заработать себе на хлеб» или «Ты всегда думал, что ты для нас слишком хорош, со своими пижонскими лондонскими замашками». Я морально готова стать изгоем в семье – молодым Тони Хопкинсом, когда он выбегает из комнаты, хлопнув дверью, и отправляется искать свою музу в гордом одиночестве.

Но все происходит с точностью до наоборот.

– Отлично придумано, Джо! – говорит тетя Лорен. – Ты молодец. Сидишь, сочиняешь всякую ерунду, и за это тебе платят деньги.

– Класс! – говорит тетя Вив, что удивительно, если вспомнить, как однажды она на меня наорала, когда я привлекла ее малыша Стивена изображать на пару со мной дуэт Барбары Диксон и Элейн Пейдж под «Я его знаю так хорошо», потому что, как ей показалось, он «выглядел педиковато».

– Знаешь что, – говорит тетя Сью, – со мной в одном классе учился парень, который потом стал писать музыкальные обзоры в «Express & Star». Отличная была работа, не бей лежачего. Его даже отправили в Эдинбург вместе с «Moody Blues».

И все тетушки вдруг начинают рассказывать о своих старых знакомых, которые стали писателями или музыкантами, мол, это самое что ни на есть подходящее занятие для молодежи из рабочего класса. Мне даже как-то обидно. В нашем семействе хоть что-нибудь делается нормально? Сейчас мне положено чувствовать себя непонятой и отвергнутой. А вместо этого тетя Сью доверительно мне сообщает, что музыкальные журналисты получают наркотики даром, то есть так она слышала.

– Джоанне не нужны никакие наркотики – у нее есть сосиски в тесте, – говорит моя мама, пристально наблюдая за тем, как я отправляю в рот очередную сосиску в тесте.

Со всем достоинством, на какое я только способна, я беру тарелку с сосисками и иду в гостиную – предложить угощение двоюродным братьям и сестрам.

– Атас, легавые! – кричу я, входя в комнату.

Я даже не знаю, сколько у меня двоюродных братьев и сестер. Я никогда их не считала. В гостиной их точно не меньше дюжины – играют в игру, в которой надо обойти комнату, не наступая на пол, – по дивану, по креслам, по каминной полке и т. д.

Эйли, моя готичная кузина, сидит в уголке, слушает плеер и наблюдает за малышней, презрительно кривя губы. Я быстренько обхожу комнату по кругу – диван, кресло, подоконник, каминная полка, еще одно кресло, – и вот я снова у двери. При этом я продолжаю жевать сосиску в тесте.

– Вот как это делается, – говорю я восхищенно притихшим детишкам, подхожу к Эйли и сажусь рядом с ней.

– Привет, – говорит она.

Как я и предполагала, сегодня Эйли держится дружелюбнее – ей не нужно выделываться перед мальчишками из ее готичной компании и надо как-то дистанцироваться от малышни, обозначив свое старшинство.

Но я не куплюсь на ее кажущееся радушие и уж точно не стану заискивать перед ней, добиваясь приязни. Утверждая свое превосходство, я разворачиваю тарелку так, чтобы Эйли пришлось взять самую помятую сосиску в тесте. Она берет эту сосиску. Я киваю, принимая ее косвенное извинение. Пару минут мы сидим молча, наблюдая, как малышня дубасит друг друга подушками.

– Пойдем покурим? – вдруг предлагает она.

Наверное, я удивилась бы меньше, если бы она предложила пойти подоить бизона.

– Ага, – говорю я, справившись с потрясением.

Мы проталкиваемся сквозь толпу раздухарившейся малышни и садимся на заднем крыльце. Эйли достает из кармана пачку «Силк Кат».

– Женщины из рабочего класса курят только «Силк Кат», – говорит она и сует сигарету в рот. Потом протягивает мне пачку.

Я беру сигарету и спрашиваю:

– А твоя мама знает?

– Это ее сигареты. – Эйли прикуривает и пожимает плечами. Я сую сигарету в рот, но зажигалку мне не предлагают, поэтому я просто… держу сигарету во рту.

Эйли выдыхает дым, и мы наблюдаем, как ветерок относит его в дом.

– Ну что, – говорит она, – как там Тина Тернер?

– Я больше не слушаю Тину Тернер.

На самом деле очень даже слушаю. Буквально вчера я изобразила потрясающую пантомиму под «Городскую черту Натбуша», и Люпен рыдал от смеха.

– Я читаю «Disc & Music Echo», – говорю я. – Теперь я прибиваюсь по «Stone Roses», и «Happy Mondays», и «Bongwater». То есть я еще не слушала «Bongwater». Но они мои любимые.

Она смотрит на меня.

– Я жду, когда их привезут в библиотеку, – поясняю я. – И слушаю Джона Пила.

– Тебе нравится Джон Кайт? – спрашивает она, как будто это проверка.

– Это кто?

Эйли опять выдыхает дым – явно решая, стоит ли тратить время на объяснения. Бросив быстрый взгляд по сторонам, она убеждается, что на данный момент ничего интереснее ей не светит.

– Потрясающий парень из Уэльса, очень талантливый. Он из бедной семьи, вечно бухой. Что-то среднее между «American Music Club» и Гарри Нилсоном. У него только что вышел концертный альбом, где он хохмит между песнями, а потом поет о том, как его мама лежит в психушке.

– Надо будет послушать, – говорю я, вертя в пальцах незажженную сигарету.

– Я его нарисовала, – говорит Эйли, доставая блокнот. – Я рисую всех музыкантов, которых люблю.

Она показывает мне альбом. Эйли совсем не умеет рисовать. Я смотрю на портрет какой-то костлявой блондинки.

– Это Зуул из «Охотников за привидениями»?

– Это Дебби Харри, – говорит Эйли. – С ее подбородком пришлось повозиться. А это Джон Кайт.

Она показывает мне карандашный рисунок. Толстый взлохмаченный парень, курящий сигарету. Он похож на бочонок, сделанный из сломанных матрасных пружин.

– Я люблю Джона Кайта, – говорит Эйли. – Это тоже его портрет, только я напортачила с волосами, и пришлось переделать его в Слэша из «Guns N’ Roses».

Мы листаем ее альбом. Эйли все еще курит.

– У тебя тут сплошные Слэши, – говорю я.

– Если кто-то не получается, я переделываю их в Слэша из «Guns N’ Roses», – говорит Эйли. – Так проще всего. Надо лишь накалякать побольше волос и пририсовать сверху шляпу-цилиндр. Вот это, – она показывает на стоящего за синтезатором Слэша в дутой куртке, – был Крис Лоу из «Pet Shop Boys».

Эйли докуривает сигарету и тушит ее о ступеньку.

– То есть ты еще не получила альбомы, но хочешь стать музыкальным журналистом? – спрашивает она так, словно ей действительно интересно.

– Да. На оба вопроса.

Эйли молчит, думает.

– Ну, тогда притворяйся, пока не начнет получаться, – говорит она наконец. Знаменитый девиз геев-трансвеститов, произнесенный унылой готкой в непреходящей депрессии, с монотонным вулверхэмптонским акцентом.

– Притворяйся, пока не начнет получаться.

Я размышляю об этой мудрости – третьей великой истине, которую я уяснила за год наряду с «Не выдавай никому свои тайны» и «Не изображай Скуби-Ду в прямом эфире», – и тут из дома вываливает толпа дядюшек.

Дядя Джарет купил в баре навынос бутылку «Асти Спуманте», и теперь все мужчины семейства деловито копают яму в палисаднике дяди Джима.

– Мы зароем бутылку в земле, – говорит дядя Джарет, – а потом, в день, когда Тэтчер откинет копыта, мы ее откопаем и выпьем на радостях.

Ему отвечает хор одобрительных голосов. Дядя Джарет засыпает яму землей, махая лопатой, что твой маньяк, – весь потный, но очень довольный.

Дядя Джим наблюдает, как Джарет утрамбовывает землю ногами и втыкает в нее прутик, чтобы обозначить место захоронения.

– Теперь осталось дождаться, когда эта сука сыграет в ящик, – тихо говорит он. – При нас она появилась и при нас же уйдет. Мы ее переживем. Мы их всех переживем.

Все секунду молчат – смотрят на прутик, воткнутый в землю, многозначительно курят, как умеют только мужчины. Потом папа кричит:

– Потому что мы все ВНЕБРАЧНЫЕ СЫНОВЬЯ БРЕНДАНА БИЭНА, И ОНИ ЕЩЕ ПОЖАЛЕЮТ, ЧТО С НАМИ СВЯЗАЛИСЬ!

Все ликуют, и дядя Джим идет в дом – за пивом и стульями.

Уже смеркается. В доме напротив тоже идет гулянка. Оттуда доносится «Еще попляшем на твоей могиле» Элвиса Костелло. Похоже, ночь будет веселой.

Если вам интересно, почему мы такие бедные и почему папа не может устроиться на работу, я скажу почему. Пойдемте к нам, и я вам покажу. На папиной тумбочке у кровати. Большой белый пластмассовый пузырек с таблетками. С папиными таблетками.

Папа играл в рок-группе, и когда стало ясно, что музыкой денег не заработать, он пошел работать пожарным и в один – отнюдь не прекрасный – день оказался в ловушке на крыше горящей фабрики.

Когда он очнулся в больнице, ему сказали, что у него переломана почти четверть всех костей в теле. Тяжелейшие травмы после прыжка с крыши. Ему сделали шестнадцать операций, и теперь он у нас как Железный дровосек – сплошные болты, и титановые пластины, и металлические суставы-шарниры, и когда он лежит на диване, мы притворяемся, что смазываем его из масленки.

Он показывал нам список всех своих сломанных костей и рентгеновские снимки, сделанные в больнице. Было интересно заглянуть внутрь плеча или стопы. На его правой стопе был участок, похожий на кучку пыли, – кости, раздробленные в порошок. А болты были точно такие же, как строительные болты из коробки с инструментами, – только внутри человека, настоящего человека, нашего папы.

У папы всегда все болело, и нам нельзя было садиться к нему на колени. Надо было беречь папины ноги. На папе не прыгают и не висят. С папой не поиграешь ни в салочки, ни в лошадки. Если шел дождь, папу надо было укрыть одеялом, потому что при влажной погоде боли усугублялись. Вот почему в дождливые дни в доме было особенно мрачно: папа лежал на диване, белея костяшками пальцев, и мы понимали, что крики уже на подходе – ждут на крыльце или даже в прихожей.

– У меня ломит все кости, – говорил он, когда мы потихонечку уходили из комнаты, с непрочитанными книжками или куклой-марионеткой, в которую так и не поиграли. – Снова грянул артрит.

И он сжимал губы в тонкую линию, и его нога костенела металлом под одеялом, и дождь лил и лил, и муравьи копошились под диваном, и дождь продолжал лить.

И в эти самые тяжкие дни папа нам говорил:

– Я опять соберу группу и вытащу нас отсюда, детишки. Честное слово. Я вам обещаю. Надолго мы здесь не задержимся. Уже на будущий год в это время – никаких больше тостов с фасолью. Я умчусь в лимузине и поселюсь в «Ритце» – и вы все поедете вместе со мной!

Это было в 1982-м, когда были только мы с Крисси. Теперь, в 1990-м, у нас есть еще Люпен и близнецы. Нам понадобится очень большой лимузин. Как те, что в Америке. Как в сериале «Даллас». Но пока мы живем на пособие по инвалидности, на пособие малоимущим и пособие на содержание детей, лимузин нам не светит.

У папы болели не только суставы и кости. Тогда мы об этом не знали, но спустя много лет (за выпивкой в баре – вот почему люди пьют; все секреты хранятся за барной стойкой! Спросите, и вам ответят!) один из бывших папиных сослуживцев рассказал нам, как все было на самом деле.

Перед тем как спрыгнуть с крыши горящей фабрики – под грохот взрывающихся газовых баллонов, – папа начал кричать:

– Оно меня нашло! Оно меня нашло!

Он выкрикивал эту фразу, пока не ударился об асфальт на стоянке.

А когда человека находит «оно», что-то происходит с его глазами. Когда он злится, они становятся очень бледными, почти бесцветными, как просвечивающий фарфор или тонкая костяная пластина, и его злость наполняет весь дом, и всем домочадцам приходится жить в этой злости. Чем-то он заражается – от взрывов. Теперь и он тоже взрывается изнутри, пытаясь рвануть посильнее любого взрыва. Потому что страх перед взрывом не отпускает его никогда.

Злость – это страх, доведенный до точки кипения.

И если ты спросишь совета у напуганного человека, ответ всегда будет один, независимо от предмета разговора:

– Беги.

Плохой день

Я сижу на заборе в саду. Сижу и плачу. Две недели назад Тэтчер подала в отставку – но плачу я не поэтому.

Папа сидит на ступеньках, ведущих к лужайке, и сердито курит. Я задала ему вопрос, и ответ был очень долгим и яростным. Я выбрала не самый удачный день, чтобы заговорить с папой, – день белых костяшек. Бесцветных глаз. День, когда его донимают боли. Вот почему он отвечал мне почти полчаса, с каждой минутой все громче и злее. Минут десять назад я расплакалась. Сейчас я на грани истерики, но, кажется, папа уже завершает свою пламенную речь.

– …и если ты собираешься стать писателем, Джоанна, – говорит он с побелевшими от злости губами, – если ты собираешься стать писателем, то становись. Просто, ептыть, пиши. Напиши что-нибудь! НАПИШИ ЧТО-НИБУДЬ. Прекращай жевать сопли и просто пиши. Меня бесит, когда человек говорит, что он собирается что-то сделать, и не делает ни хуя. Давно пора что-то делать, Джоанна. Чего ты ждешь? Иди и пиши.

Он поднимается на ноги и ковыляет к дому, тихо постанывая от боли:

– Блядские ноги.

Я так сильно икаю, что просто не в состоянии высказать то, что мне хочется высказать: «Все не так просто! Все не так просто, папа. Мне всего лишь четырнадцать, и писателями не становятся так вот просто. Я еще даже не слышала никакой новой музыки! Мне страшно ездить одной в автобусе! Я сижу за столом и не знаю, где прячутся слова! Все не так просто!»

Все очень просто.

9

Октябрь 1992

Долли Уайльд сидит на низкой ограде рядом с башней «IPC Media» в Лондоне, на Южном берегу. Ее волосы собраны в изысканную прическу под восемнадцатый век и заколоты на затылке шариковыми ручками. У нее за спиной – река Темза, широкая, плоская, бурого цвета. Купол собора Святого Павла выпирает посреди горизонта и как будто гудит на низкой басовой ноте, наподобие отголосков далекого гонга. Это Лондон, где Джон Леннон и Пол Маккартни сидели друг напротив друга, глаза в глаза, гитара в гитару, и играли в самую великолепную из всех игр – быть «Beatles», в 1967 году, – и где теперь «Blur» напиваются в «Своих людях». Это лучшее место на свете.

В лучшем месте на свете сидит Долли, держа на коленях раскрытый блокнот, и старательно делает вид, что она что-то пишет, поскольку явилась почти на час раньше назначенной встречи, и нельзя просто сидеть – надо изобразить занятость. Она сидит на ограде у здания, потому что ни разу в жизни не бывала в кафе или в пабе и боится сделать что-то не то. А уж сидеть на ограде она умеет, у нее большой опыт, вот она и сидит. И пишет в блокноте:

«В Лондоне все какие-то странные, все ходят в бежевых или светло-коричневых пальто – не как в Вулверхэмптоне, где у каждого есть только ОДНА куртка, черная или темно-синяя и непременно из плащевки. Лондонцы ходят быстро. У них даже лица другие – все черты как бы текут прочь от носа, – носы похожи на носовые обтекатели реактивных самолетов. В них есть стремительность. У каждого есть какая-то цель. Здесь везде ощущаются деньги. Ты прямо слышишь, как тут делают деньги. Раньше я не понимала, почему люди голосовали за Маргарет Тэтчер – в Вулверхэмптоне это казалось дикостью, – но здесь, в Лондоне, все обрело смысл. Я понимаю, почему здешние люди считают шахтеров и фабричных рабочих пережитком прошлого века. Мне трудно представить кого-то из моих знакомых в здешнем окружении. Лондонцы ходят и говорят, как в кино. У меня нет ощущения, что я попала внутрь фильма, – разве что это фильм «Человек-слон». Может, мне стоит надеть на голову мешок. Отличная мысль. Я так волнуюсь! Мне кажется, все было бы намного проще, если бы я ХОТЬ С КЕМ-НИБУДЬ ЦЕЛОВАЛАСЬ. У нецелованных, как правило, меньше авторитета».

Долли Уайльд делает вид, что сосет ручку, как будто это сигарета, но понимает, что держит ручку, как ручку, и сразу же превращается обратно в Джоанну Морриган. У нее получилось пробыть Долли Уайльд примерно девять минут.

Что внушает тревогу – потому что ей предстоит собеседование, и его надо пройти в образе Долли Уайльд, поскольку у шестнадцатилетней Джоанны Морриган нет никаких шансов получить работу в музыкальном журнале «Disc & Music Echo». Все письма в «D&ME» Джоанна Морриган подписывала «Долли Уайльд», она говорила с редактором по телефону как «Долли Уайльд», и под всеми обзорами всех двадцати семи музыкальных альбомов, которые она отсылала в журнал – аккуратно набранных на компьютере дяди Джима и распечатанных на его принтере типа «ромашка» (Принтер «Ромашка»! Можно было бы взять псевдоним «Ромашка Принтер»!) – по одному в день, в течение двадцати семи дней – стояла авторская подпись «Долли Уайльд».

Хотя, конечно, это еще не авторская подпись. Имя становится подписью, когда его напечатают под статьей в журнале или газете. А пока это попросту имя, но распечатанное на принтере.

И сегодня как раз тот день, когда Долли Уайльд войдет в редакцию «D&ME» и узнает, превратится ли ее имя в авторскую подпись или так и останется просто именем.

Все эти два года я строила образ «Долли Уайльд – музыкального журналиста» так усердно, как только могла. Я взяла в библиотеке уже 148 альбомов, прослушала практически все передачи Джона Пила и стала экспертом в области инди/альтернативной музыки 1988–1992 годов. Я много думала и могу рассказать, как звучит музыка девяностых для шестнадцатилетней девчонки.

Есть три категории.

Во-первых, шум. Белый шум. «Ride», «My Bloody Valentine», «The House of Love», «Spaceman 3», «Spiritualized», «Slowdive» и «Levitation». Как шум поезда дальнего следования, проезжающего мимо станции посреди ночи, – но ты наблюдаешь за ним не с платформы, а стоишь на путях, лицом к приближающемуся составу, как Бобби в «Детях железной дороги», – и широко открываешь рот, и поезд въезжает в тебя, как в тоннель, и бешено кружит по венам.

Нельзя спорить с шумом, шум нельзя вразумить – шум не бывает правильным или неправильным, он не обманывает ожиданий и ничего не обещает, такого шума не было никогда прежде, его невозможно ни в чем обвинить, и его невозможно принизить. Я люблю этот шум. Если кто-нибудь спросит: «О чем ты думаешь?» – я укажу на него.

Я ем этот шум, черпая горстями, как холодный искристый туман. Я наполняю себя этим шумом. Я использую его, чтобы зарядиться энергией. Потому что подросток – это пустая крошечная ракета, а громкая музыка – топливо для ракеты, а журналы и книги – карты и координаты, которые помогают выстроить траекторию полета.

Второй тип музыки образца 1992 года делают парни из рабочего класса. Манчестер. Мэдчестер. «Mondays» и «Stone Roses». Мне нравятся их песни. Нравятся этот кураж, эта разнузданная эйфория – нравится гордость простых ребят, звучащая в этой музыке, как будто половина страны все-таки поднимается на ноги после упадка восьмидесятых и упивается своей мощью и предприимчивостью. Но я боюсь этих парней. Это те же развязные ребята с окраин промышленных городов, которых я вижу на улицах каждый день и мимо которых я прохожу, опустив голову и надеясь, что они не будут свистеть мне вслед. Я никогда с ними не подружусь.

Потому что в их взглядах читается жесткая правда: им никогда не захочется затащить меня в койку. Один быстрый взгляд – и я снова невидимая в их присутствии. Такие девчонки, как я, всегда остаются невидимыми для ребят из таких групп. Меня нет в их песнях. Я не Коричная Салли. Я не сладенькая сестренка Иэна Брауна.

Однако больше всего я люблю – бешеной, лютой и настоящей любовью – третий тип музыки 1992 года: громкую, хлесткую, проникновенную музыку, где я нахожу себя в песнях. Музыку, которую делают умные, сексапильные, сердитые фрики.

В 1992-м их немало – злых, неглупых и странных. «Manic Street Preachers» в свадебных платьях держат гранаты в зубах и поют о том, как первый мир уничтожает третий. «Suede» в рубашках, купленных на барахолке, поют о злачных муниципальных кварталах и утверждают, что после одиннадцати вечера все становятся бисексуальными. Мужчины, похожие на девчонок. Мужчины с накрашенными глазами и блестками на щеках, как будто Марк Болан и Дэвид Боуи отложили драконьи яйца в 1973-м и теперь из них вылупляется потомство.

И прекраснее всего: сами девчонки. Женщины в мире рок-музыки.

Потому что в Америке бушует буря, и ливень добрался до наших туманных берегов как раз вовремя для меня: Riot Grrrl. Женщины, словно из Лиги выдающихся леди (не джентльменов, а именно леди), издают собственные фанзины, устраивают концерты только для женщин, проводят время друг с другом, пытаются расчистить место – в многолюдных болотистых джунглях рок-музыки, – место только для женщин.

Они все – воительницы в нижних юбках и крепких ботинках. Кэтлин Ханна из «Bikini Kill» купила гитару на деньги, заработанные стриптизом; Кортни Лав бьет в репу всех, кто ее обижает.

Кортни Лав дала в репу и Кэтлин Ханне, но так вообще принято между рок-звездами – не забудем, как Чарли Уоттс врезал Мику Джаггеру, когда тот назвал его «моим барабанщиком». «Это ты мой вокалист», – заявил Уоттс, поправил манжеты и ушел, хлопнув дверью. Иногда в джунглях случаются драки. В джунглях жарко, и все психуют.

Их песни похожи на пьяные разговоры с друзьями в прокуренных пабах, как раз перед тем, когда начинаются танцы на столах. В «Девчонке-бунтарке» группы «Bikini Kill» Кэтлин Ханна поет о странной и гордой женщине так, словно люто ее ненавидит, но в конце песни она признается, что эта женщина – ее героиня и ей хочется с ней переспать.

Когда Кортни Лав поет «Малолетнюю шлюшку» – отчасти с ненавистью к себе, отчасти с гордостью за себя, – мне становится невероятно спокойно, и в то же время внутри все дрожит от волнения. Когда женщины поют о себе – а не мужчины поют о женщинах, – мир вдруг обретает четкость и глубину, и приходит уверенность, что ничего невозможного нет.

Всю жизнь я думала, что если я не сумею сказать ничего интересного для парней, то лучше и вовсе заткнуться. Но теперь я поняла, что есть и другая, невидимая половина всего населения планеты – девчонки, – с которыми я могу говорить. Точно такие же тихие и растерянные девчонки, которые ждут только стартового сигнала – какого-то знака, какого-то катализатора, – чтобы взорваться словами, и песнями, и делами, и криками, полными радости и облегчения: «Я тоже! Я тоже так чувствую!»

На Британию обрушилась новость: в Америке появилась новая разновидность девчонок. Девчонки, которым все похрен. Девчонки, которые ничего не боятся. Девчонки, которые не желают молчать. Девчонки, которым нравятся такие девчонки, как ты.

В глубокой спячке, в коконе-куколке у себя в спальне я чувствую, что знаю эти фриковатые группы – этих парней и девчонок, – знаю их, как никто. Они тоже лежали в пыльной темноте под кроватью и понимали, что им больше нельзя оставаться такими, какие они есть сейчас, и нужно строить лодку побольше. Они все создают себя заново в яростном, беспорядочном и ослепительном акте само-творения, пытаясь изобрести будущее, где для них будет место.

Я без труда представляю себе их спальни: стены исписаны строчками из песен, куртки валяются на полу, источая затхлые запахи секонд-хендов и барахолок, полиэтиленовые пакеты набиты заезженными кассетами с Боуи, «Stooges», Патти Смит и «Guns N’ Roses», – и все мы встречаемся, даже не подозревая об этом, посреди ночи, на вечеринке у Джона Пила – непременно в наушниках, чтобы не разбудить никого в наших битком набитых домах. Мы все делаем одно и то же. Мы пытаемся пережить эти темные годы и добраться до места, где нам будет лучше. До места, которое нам придется создать самим.

Я знаю, что надо делать: я была послана в этот мир для того, чтобы заставить весь Вулверхэмптон полюбить эти группы. Вот мое предназначение. Вот смысл моей жизни.

С практической точки зрения у меня идеальная позиция для таких просветительских действий. Прямо напротив дома, через дорогу – остановка 512-го автобуса, по сути ловушка, в которой потенциальным фанатам прогрессивного рока приходится двадцать минут ждать автобуса, – мне вполне хватит времени, чтобы завоевать их умы и сердца, при достаточной мощности звука.

Я водружаю на подоконник стереосистему – черный, красный и желтый провода тянутся через всю комнату. Потом сажусь на подоконник сама, свесив ноги наружу, и ставлю стереосистему к себе на колени.

– Я намерена просветить этот город, – говорю я собаке. – Моими стараниями Вулверхэмптон станет не хуже… Манчестера. Мы переходим на новый уровень.

Я врубаю на полную громкость «Тебе реально слабо» группы «Bikini Kill».

Весь мой вид говорит: «Да, пейзане. Я взрываю вам мозг. День пришел. Хватит слушать Хулио Иглесиаса и «Marky Mark and The Funky Bunch». Я даю вам настоящую музыку».

Разумеется, люди в очереди на автобусной остановке ведут себя именно так, как повел бы себя при сходных обстоятельствах каждый британец в очереди на автобусной остановке, а именно полностью меня игнорируют, повернувшись спиной. Все, кроме одной женщины – кажется, за пятьдесят, – которая смотрит на меня.

Тогда мне казалось, что смотрит она с отвращением. Но теперь я понимаю, что это была откровенная жалость. Я – ребенок в ночнушке, сижу на окне, свесив ноги наружу, держу на коленях стереосистему и оглашаю всю улицу громкой музыкой, пытаясь изменить город и мир одной песней, на случай, если вдруг умру прямо сейчас.

Я сижу на подоконнике, пишу на передней панели стереосистемы: «ОГОЛТЕЛЫЕ УЛИЧНЫЕ ПРОПОВЕДНИКИ»[4], – белой корректирующей жидкостью, просвещаю народ, и тут из-за угла выруливает папин «Фольксваген», наезжает на бордюр передним колесом и съезжает с бордюра, ухнув так тяжело, что даже мне сверху слышно, как внутри все дребезжит.

Фургон останавливается перед домом и с минуту просто стоит. Ничего не происходит. Я знаю, что это значит. Пьяный папа пытается сообразить, как открывается дверь.

Наконец он выходит наружу, пьяный в хлам, и растерянно вертит головой, обескураженный происходящим. Он слышит музыку – Кортни Лав вопит как оглашенная, – смотрит вверх и видит в окне меня со стереосистемой на коленях.

Мне вдруг становится жалко папу, который приехал домой и обнаружил, что все достижения его поколения уничтожены музыкой моего. Его рана не заживет никогда. Его сердце будет разбито. Все его записи отправятся на свалку истории.

Папа стоит, по-собачьи наклонив голову набок, и его выражение меняется. Что-то с ним происходит.

– Знаешь, что надо сделать? – говорит он.

Я плохо слышу его из-за грохота музыки и подношу руку к уху.

– Надо ВЫРУБИТЬ ДОЛБИ И ПОДНЯТЬ СРЕДНИЕ ЧАСТОТЫ! – кричит он и деловито кивает.

Он бросает окурок на землю, тушит его ногой и идет в дом. Я слышу, как он падает на пол в прихожей. Все как всегда.

Вот обзоры, которые я отсылала – по одному в день – в «D&ME»: «Ride», «Manic Street Preachers», «Jane’s Addiction», «Belly», «Suede», «Stone Roses», «Aztec Camera», «Lilac Time» и «My Bloody Valentine».

И теперь замредактора пригласил меня к ним в редакцию. Я упросила маму написать объяснительную записку для школы. «Сегодня Джоанна останется дома. У нее болят уши», – пишет мама.

– От того, что она вечно слушает этот вой, – говорит она мне.

И вот я здесь, перед зданием. Жду назначенного часа.

Я помню, что посоветовал Крисси, когда я уже собиралась на выход – так рано, – чтобы успеть на автобус, чтобы успеть на электричку, чтобы приехать в Лондон. Я красила глаза перед зеркалом и тихонечко напевала себе под нос.

– Делай что хочешь, – сказал мне Крисси, оторвавшись от своего Джорджа Оруэлла, – только не будь собой. Это заведомо проигрышный вариант.

Я смотрю на часы. Ровно час дня. Пора идти. Я встаю.

– Удачи, малышка, – говорит папа.

О да. Папа поехал со мной. Он будет сидеть тут, на улице, и ждать меня. По этому случаю он надел новые туфли.

– Я не пущу тебя в Лондон одну, – заявил он, когда я сказала, что меня приглашают в редакцию. – Я помню, каким долбоебом я был в ранней юности, и я не хочу, чтобы ты якшалась с такими же долбоебами в большом городе. Так что мы едем вместе, и старый козел проследит, чтобы молодые к тебе не лезли.

Я пыталась уговорить папу, чтобы он отпустил меня в Лондон одну – уговаривала два часа, – но он был непреклонен.

– К тому же, – сказал он на третьем часу уговоров, – я тоже хочу съездить в Лондон. Пройтись по старым местам, вспомнить молодость.

– Тогда давай возьмем и Люпена. И близнецов тоже, – говорю я с сарказмом, сквозь слезы. – Давай превратим мою новую работу в большую семейную вылазку.

– В Лондон? Да, я хочу в Лондон! Возьмите меня! – кричит Люпен, прыгая на диване.

– Не дури, Люпен, – говорю я и толкаю его, очень бережно. Он падает на диван и начинает плакать. Потом бросается на меня, и мы боремся на полу. Мне нравится бороться с Люпеном. Отличное средство для успокоения нервов. Наконец пригвоздив его к полу, я притворяюсь, что делаю ему закрытый массаж сердца, которому научилась по сериалу «Катастрофа».

– ДЫШИ, Люпен, ДЫШИ! Боже, мы его теряем!

Когда делаешь так с человеком, он не может дышать, но при этом заходится истерическим смехом.

Я продолжаю «реанимировать» Люпена, пока мама не говорит:

– Оставь брата в покое и приготовь ужин.

Вахтерша на входе говорит, что редакция «D&ME» располагается на двадцать девятом этаже. Она проверяет, есть ли мое имя в списке.

– У нас тут бывают… всякие группы, – говорит она с видимым отвращением и пропускает меня через турникет.

Я еще никогда не бывала на двадцать девятом этаже – никогда не поднималась так высоко. В лифте мне в голову приходит мысль, что я, возможно, боюсь высоты. А вдруг я выйду из лифта, гляну в окно, заору благим матом и грохнусь в обморок? Но нет, все нормально, что не может не радовать.

Редакция располагается слева от лифтов. Дверь сплошь покрыта наклейками и кусками разбитых пластинок. Есть там и письмо от какого-то рекламного агентства, начинающееся словами: «Уважаемые МУДАКИ. Не пойти ли вам в ЖОПУ».

Внутри – настолько мужское пространство, что по сравнению с ним офис любой музыкальной редакции смотрелся бы как дамская примерочная кабинка в «Топшопе». Сплошная самоуверенность и тестикулы. Повсюду кипы журналов – старые номера, пожелтевшие, растрепанные. На столах – горы кассет и компакт-дисков.

Вокруг одного из столов сидят люди – сугубо мужская компания. В панике я не могу их сосчитать. У одного забинтована голова. Он курит и что-то рассказывает. Я застаю уже самый конец:

– …да, и вот просыпаюсь я под столом, а его нет – вообще никого нет из группы, – а на столе лежит счет на триста фунтов, а в пепельнице – говно. Настоящее человеческое говно. То есть мне показалось, что это говно. Я охренел, в прямом смысле. Стою и кричу: «ТУТ ГОВНО! У ВАС ТУТ ГОВНО НА СТОЛЕ!» И тут заходит владелец клуба и говорит, что это сигара. И что я уже пытался ее раскурить.

– Да, но что у тебя с головой, Роб? – говорит один из редакторов. – Ты так и не рассказал, почему ты вернулся весь перебинтованный, как будто был не в Амстердаме, а где-нибудь во Вьетнаме. Наверное, тебя избил барабанщик. Барабанщики для того и нужны. Чтобы лупить журналистов.

– Я думаю, он попытался подъехать к Марианне, и она огрела его стулом, – говорит кто-то еще.

– Нет. Я упал в дьюти-фри на пароме, на обратном пути. Когда покупал блок «Мальборо», – говорит Роб, взмахнув рукой с сигаретой. – Там на пароме была такая душевная медсестра. Я ей презентовал промозапись альбома небезызвестной нам группы, а она показала мне шкафчик, где хранятся пилюльки, – говорит он с довольным видом, похлопывая себя по карманам.

Задумавшись на секунду, Роб вдруг мрачнеет, тревожно хмурясь.

– Так. Я надеюсь, у нее нет никаких ушлых братьев. Иначе пиратские копии появятся на Кэмденском рынке уже в понедельник, и с Эдом Эдвардсом случится удар.

Пока он рассказывает о своих приключениях, я встаю так, чтобы меня точно заметили. Несомненно, уже пора объявить о себе. Когда Роб умолкает и все снова смеются, я делаю шаг вперед.

На один жуткий миг меня прошибает мысль – абсолютная убежденность, – что я, толстая шестнадцатилетняя девочка из бедного муниципального квартала, в шляпе-цилиндре, не смогу справиться с ситуацией. Я не знаю, что говорить этим монстрам от рок-музыки.

Меня спасает одно гениальное озарение. Даже теперь, по прошествии стольких лет, я считаю, что это было гениально. Я решаю, что притворюсь человеком, который запросто все разрулит. Вот что мне нужно делать. Отныне и впредь. Притворяться, что я и есть человек, способный справиться с любой ситуацией. Притворяйся, пока не начнет получаться.

– Всем привет! – жизнерадостно говорю я. – Я Долли Уайльд! Я приехала в Лондон, чтобы стать музыкальным журналистом!

Все оборачиваются и смотрят на меня. Выражения их лиц напоминают мне документальный фильм об одном зоопарке, в котором одного-единственного фламинго поместили в вольер с верблюдами. Не помню, зачем. Верблюды таращились на фламинго в полном недоумении. Фламинго таращился на верблюдов в полном недоумении. Никто вообще ничего не понял.

В этой недоумевающей тишине один из редакторов молча достает из кармана бумажку в пять фунтов и так же молча отдает ее другому. Третий редактор кивает им и говорит, обращаясь ко мне:

– Мы тут поспорили. Было мнение, что ты – сорокапятилетний бородатый мужик из Ливерпуля, решивший нас разыграть.

– Еще нет, – отвечаю я все так же бодро. – Но кто знает, как сложится жизнь!

– Я Кенни, – говорит один из редакторов, поднимаясь на ноги. Это крупный лысый мужчина – очень крупный и очень лысый, – откровенно нетрадиционной сексуальной ориентации, в коротких, на грани приличия шортах из обрезанных джинсов. Этакий гей-галеон, человек-гора. У него на шее висит шесть заламинированных пропусков на разноцветных шнурках, наподобие гавайской гирлянды, и его явно не парит, что о нем думают окружающие. И не парило никогда. Уже потом, через несколько лет, я спрошу у него, как получилось, что он, гей и поклонник прогрессивного рока, работает в музыкальном журнале, посвященном агрессивно гетеросексуальному, малоприятному для слуха инди, который он искренне ненавидит.

– Я не смешиваю удовольствие и работу, – ответит он, усмехнувшись.

А сейчас он говорит:

– Мы общались по телефону.

– Ты заместитель главреда! – Похоже, я делаю все правильно.

– Да, – кивает Кенни. – Стало быть… – говорит он, раскинув руки, – хочешь работать у нас?

– Да, очень хочу! – Вот что мне надо было сказать. Не прошло и минуты, как я оказалась у них в редакции, а мне уже предлагают работу. Я неимоверно крута.

Но в то время у меня были свои представления о том, как общаться с людьми, чтобы произвести на них впечатление, – представления, почерпнутые из фильмов и книг. Когда есть возможность, надо высказываться феерично. Лучший ответ – не самый вежливый, не самый умный и верный, а именно фееричный.

По дороге сюда, в электричке, я придумала, как надо будет ответить на предложение работы, и теперь говорю:

– Работать у вас? Это было бы просто волшебно!

Я беру со стола бумажную салфетку, макаю ее в стакан с водой и делаю вид, что собираюсь мыть стены.

– Сначала я вымою стены, – говорю я Кенни, – а потом пол. Чтобы не натекло…

Это диалог из «Энни». Из той сцены, где Папа Уорбукс приглашает Энни на месяц пожить у него, а она поначалу не понимает и думает, что ее взяли в прислуги.

Когда я мысленно представляла себе эту сцену, мне казалось, что все в «D&ME» рассмеются.

– Ей предложили работу в самом леворадикальном из всех музыкальных журналов в стране, а она насмехается над своим рабочим происхождением и увлечением музыкой, притворяясь, что ее взяли в уборщицы! Феерично!

Все сотрудники этой редакции наверняка видели «Энни». Мое выступление пройдет «на ура».

Никто из сотрудников этой редакции не видел «Энни».

Возникает неловкая пауза.

Я поясняю:

– Это из «Энни». Из мюзикла.

В ответ – тишина.

– Как я понимаю, вы здесь не большие поклонники мюзиклов?

– Мюзиклы – развлечение исключительно для женщин и гомиков, – сухо говорит Кенни с такой пост-пост-постиронией, что дальнейшее обсуждение напрочь теряет смысл.

– Вообще-то мне нравится «Король и я», – говорит человек с забинтованной головой.

– Тебя недавно ударили по голове, – отвечает Кенни.

Значит, тут любят хохмить! Здесь работают острословы и хохмачи! Мне, конечно, неловко, что моя шутка не удалась, но все-таки не смертельно неловко – всего на шесть баллов по десятибалльной шкале. Это не «Скуби-Ду в прямом эфире».

– Раз ты теперь в нашей команде, Энни, хочешь поприсутствовать на редакционном совещании? – спрашивает Кенни. – Юной барышне на пороге новой и удивительной жизни будет полезно понаблюдать за процессом, в результате которого мы тиснули на обложку «Skinny Puppy» и потеряли двадцать тысяч читателей за неделю.

– Эй! – возмущается Роб.

– Ты слушала «Skinny Puppy»? – спрашивает меня Кенни.

– Нет, сэр. – Я решила, что буду обращаться к собеседникам «сэр» и «мэм». Я видела по телевизору: так делал Элвис, – и мне показалось, что это круто.

– Вот и не слушай, – говорит Кенни. – Они совершенно кошмарные. Звук такой, словно младенцев сжигают заживо.

Редакционное совещание проходит в соседней комнате. Все курят, все говорят одновременно, перекрикивая друг друга. Похоже, здесь это принято. Почти все в черном, все донельзя уверены в себе – у каждого есть своя роль, и каждый исправно ее отыгрывает: сердитый ворчун, прожженный циник, умник-всезнайка, человек с забинтованной головой. Совещание – это спектакль, сыгранный ими уже много раз. Все роли и реплики отработаны до автоматизма. Будучи новенькой, я совершенно не представляю, что делать мне, кроме как молча сидеть и слушать, ощущая растущее беспокойство. Я сижу очень тихо.

Обсуждение обложки следующего номера занимает не меньше двадцати минут. Это будет «Lush», группа вечно поддатых ребят, чья музыка напоминает младенческий «My Bloody Valentine» и чья вокалистка – Мики Берени, лондонская кокни наполовину японского, наполовину венгерского происхождения – щеголяет вишнево-красными волосами.

– Чертовски красивая женщина, – говорит Роб, глазея на фотографию Мики, и все с ним соглашаются.

– Да, чертовски красивая.

Таков итог сегодняшнего совещания. Мики Берени – чертовски красивая женщина. Я пытаюсь понять, что из этого следует – наверняка много всего, – и тут Кенни вдруг обращается прямо ко мне:

– Теперь о разделе новых имен. Новые группы. Есть что-нибудь на примете? По кому нынче сходит с ума дремучая мидлендская молодежь?

Я думаю. Но ничего конструктивного в голову не приходит. Откуда мне знать, какие новые группы сейчас популярны в Мидленде? Все, что я знаю о музыке, я знаю из «D&ME». Где вообще их найти, эти новые группы?

– Есть одно интересное трио из Дерби, – говорит молодой парень на другом конце стола, нарушая неловкую тишину. Все совещание он, как и я, сидел молча. Он из тех, кого мой папа называет «смугленькими» – может быть, пакистанец? – и, как я понимаю, молчит он по той же причине, что и я: в этой компании мы оба чувствуем себя странно.

– У них в основном танцевальная музыка. Длинные оркестровые пьесы в мрачном ломаном ритме. Похоже на «Shut Up and Dance», если бы им подарили на Рождество сборник классической музыки. Вокалист – вылитый Кетвизл, – продолжает парнишка с тягучим бирмингемским акцентом. – На прошлой неделе они выступали в клубе «Шестьдесят девять» в Вулверхэмптоне, да? – говорит он, глядя на меня.

– Да, точно! – Я старательно делаю вид, что я в курсе. – Да… Я о них слышала. Да. Кажется, Пил ставил их композицию на прошлой неделе. Сэр.

Я понятия не имею, ставил ли Пил их композицию на прошлой неделе – я даже не знаю, о ком идет речь, – но если учесть, что за неделю в программе Пила звучит около сотни песен, вряд ли кто-то сумеет раскрыть мой обман. Это надежная, твердая ложь.

Кенни кивает смуглому парню.

– Ты не хочешь о них написать? Может, у них вышел сингл? В общем, ты знаешь, что делать.

Парень молча кивает. Кажется, я поняла, кто он такой: он пишет под псевдонимом «Зизи Топ», в основном про рэп и хип-хоп. Я никогда не читаю его обзоры, потому что рэп и хип-хоп меня пугают. У меня нет подходящих нарядов, чтобы увлечься этими стилями, и мне они кажутся чересчур агрессивными. Я исключила их из своего поля зрения вместе с тяжелым металлом и спид-металлом. В моей внутренней картотеке они проходят под грифом: «Люди, которые меня убьют и съедят». Мне нравятся группы, чьих вокалистов, если судить по их виду, я могла бы побить в честной драке – при благоприятном попутном ветре. В случае необходимости я, наверное, смогу уложить Моррисси. Я много тренировалась – на Люпене. Но мне точно не выстоять против Айс-Ти.

– Это все на сегодня, – говорит Кенни, завершая собрание. – А теперь мы все дружно и весело пиздуем в паб. Следующее совещание – через неделю.

Все направляются к выходу, беседуя на ходу и толкаясь. Я на минутку задерживаюсь, потому что мне не с кем беседовать и толкаться. Я вижу, что Зизи Топ тоже сидит на месте – вероятно, по той же причине. Мы неторопливо убираем блокноты в сумки и одновременно встаем. Зизи открывает передо мной дверь. Я делаю реверанс и говорю:

– Спасибо, сэр, – как сказал бы Элвис. Я буду следовать его примеру.

– Кажется, я тебя видел в «Выходных в Мидлендсе», – говорит Зизи.

Я чувствую, как кровь приливает к щекам, а внутри все холодеет.

– Ха-ха, – говорю я. – Ха-ха.

– Это же была ты, да? – не отстает он. – Что-то о Скуби-Ду? Я тогда гостил у родителей. Круто ты взорвала Уилко мозг. Им надо было пустить этот сюжет в «Ночью все будет отлично».

Похоже, он хочет добавить что-то еще, но я чувствую, что пора завершать разговор, пока я окончательно не сгорела от стыда.

– Прошу прощения, мне надо срочно… ПОКА! – говорю я и бегу в женский туалет, бросив Зизи посреди коридора.

В туалете никого нет. Рядом с мусорной корзиной громоздится высокая стопка «BMX Weekly», чья редакция находится на том же этаже, что и «D&ME». Видимо, здешний женский туалет используется в основном под кладовку, поскольку женщин тут не бывает.

Я запираюсь в кабинке. Травмирующее воспоминание о «Выходных в Мидлендсе» отозвалось в организме неслабым поносом. Плюс к тому у меня начались месячные. Как всегда, неожиданно и внезапно.

– Заебись, как прекрасно, – говорю я своим испачканным трусам. Оттираю кровь, как могу, и сооружаю прокладку из туалетной бумаги. «Энни», «Выходные в Мидлендсе», мое тупое молчание на совещании, а теперь еще «Кэрри» у меня в трусах – даже и не припомню другого такого удачного дня. Спустив воду в унитазе, я иду к раковинам, иду немного неловко, вразвалку – из-за жесткой бумажной прокладки в трусах. Я мою руки, смотрю на себя в зеркало и говорю вслух:

– Самое время сказать себе что-нибудь умное.

Я сама вижу, как неумело нарисовала лицо Долли Уайльд на своем собственном – этим двум лицам явно не очень уютно вместе, – хотя, может быть, со стороны это и незаметно. Если достаточно быстро двигаться и говорить, быть может, никто ничего не заметит. Мне нужна лишь минутка, чтобы себя скомпоновать. Всего минутка, чтобы собрать себя воедино. Наверное, ближайшие лет восемнадцать.

Я настойчиво повторяю:

– Что-нибудь умное.

Но ничего умного в голову не приходит. Я выгляжу как Долли Уайльд, но веду себя как все та же Джоанна Морриган. Это надо менять. Потому что мне нужно сюда. Потому что мне нужно, чтобы меня приняли здесь, в этом месте, где люди встречаются с музыкантами, и делают деньги, и приобщаются к музыке. Это единственная дверь, ведущая в будущее. Других я не знаю.

Когда я наконец выхожу в коридор, там уже никого нет. Я спускаюсь с двадцать девятого этажа в одиночку.

10

Так что теперь я журналист. Журналист! На этой неделе мне надо сделать обзоры трех альбомов – на двести слов каждый, – и мне заплатят хорошие деньги. Восемьдесят пять фунтов и двадцать три пенса. И это хорошие деньги.

Однако в моих повседневных трудах возникают внезапные сложности. У нас есть компьютер – «Commodore 64», который нам подарил дядя Джим. Компьютер стоит в гостиной, подключенный к телику, и в субботу, в мой первый «рабочий» день, я вхожу в комнату с дисками и блокнотам, готовая к трудовым подвигам.

За компом сидит Люпен, играет в «Мастера подземелий».

– Кыш отсюда, малявка, – говорю я вполне по-дружески. – Мне надо работать, общаться с музой. Освобождай место.

– Сейчас моя очередь, – непримиримо отвечает Люпен. Не отрывая глаз от экрана, он тычет пальцем в «расписание дежурств» за компьютером, которое мы кропотливо составили год назад после нескольких месяцев кровавых боев. И чисто формально он прав. На листочке, приклеенном к боковой стенке телика, написано: «Люпен: 09.00–11.00. Джоанна: 11.00–13.00».

Но теперь, разумеется, все изменилось.

– Да, но мне надо работать. – Я сажусь на край стула, чуть-чуть отодвинув Люпена. – Джо-Джо надо сделать обзор альбома «Milltown Brothers» на двести слов. А Люпен пока поиграет в конструктор.

– Сейчас моя очередь, – упрямится Люпен.

– Уже нет, – говорю я и толкаю его бедром, скидывая со стула. – И не спорь со старшими. Брысь!

– МАМ! – кричит Люпен, вставая с пола.

– Да… МАМ! – кричу я, поудобнее усаживаясь на стуле.

Мама входит в гостиную, держа на руках одного из близнецов, и неожиданно берет сторону Люпена.

– Джоанна, сейчас его очередь, – говорит она твердым голосом.

– Но он просто… играет. Он… – Я смотрю на экран. – Убивает привидений. Даже ненастоящих. Воображаемых привидений. А МНЕ НАДО РАБОТАТЬ!

– Мы не будем менять устоявшиеся порядки лишь потому, что ты устроилась на работу, – говорит мама. – У нас в семье все равны.

– Да, – говорю я угрюмо, – только папа равнее. Ему всегда достается самый большой кусок мяса. И он вечно смотрит свой американский футбол, и тогда к телевизору не подойти. А мы, может, хотим посмотреть «Это жизнь».

– Джоанна, придется тебе подождать своей очереди, – говорит мама. – К тебе не будет особого отношения. У нас большая семья, и все должно быть справедливо.

– Мне не нужно особое отношение. Мне нужно, чтобы все было логично. Мне компьютер нужнее. По сравнению с Люпеном, который просто играет, у меня, как у профессионального журналиста, должно быть преимущество в доступе к компьютеру. Если бы мы сейчас обсуждали вопросы международной политики и я была бы Бутросом Бутросом-Гали, ты бы прислушалась к моему мнению… а не к мнению этого Малыша-каратиста.

– Я не буду с тобой спорить, Джоанна. И ты не Бутрос Бутрос-Гали, – говорит мама, выходя из комнаты.

– Пожалуйста, пусти меня за компьютер, – шепчу я Люпену.

Но Люпен, получивший поддержку в лице нашей мамы, лишь утвердился в своей правоте и упрямится еще пуще.

– Сейчас моя очередь, – говорит он и садится на стул.

Я сажусь на него сверху и сижу – просто чтобы он понял, как он не прав, – потом говорю:

– Ты противный, – и иду в кухню намешать себе «Хорликса». Мой любимый напиток в кризисные времена. Я планирую выпить его яростно и сердито, горестно размышляя о несовершенстве мира.

В кухне папа, одетый в мой старый розовый халат, жарит себе бекон.

– А вот и наш Хантер Томпсон! – говорит он, увидев меня. – Как жизнь в жестокой и неглубокой денежной яме под названием музыкальный бизнес?

– Люпен говнится, – говорю я угрюмо. – Не пускает меня за компьютер. Мне еще целый час ждать своей очереди.

– Ну и ладно, не страшно, – говорит папа беспечно, поливая кусок хлеба жиром от бекона. – Нам надо поговорить. Насчет нашего плана.

– Нашего плана?

– Ага. Как взять крепость штурмом. Теперь, когда ты уже держишь ногу в двери.

Я смотрю на него, ничего не понимаю.

– Джоанна, я двадцать лет ждал, когда мне предложат контракт на запись, – говорит он, открывая бутылку с коричневым соусом. – Зависал в пабах, рассылал демки, ошивался на студиях, разговаривал с тамошними технарями, которые якобы знали кого-то, кто знает тех, кто настраивает гитару Питера Гэбриэла. Я ждал человека, который вытащит нас из этой дыры. И все это время ожидаемый человек был совсем рядом. – Папа смотрит на меня. – Это ты, моя дочь.

Я говорю:

– Э…

– Джоанна. Теперь все будет иначе. – Он откусывает кусок сандвича и жует. Я уже много лет не видела папу таким счастливым. – Нам нужен единственный хитовый сингл, и мы выберемся отсюда. Всего одна песня. Хорошо бы – сезонная. Как у Нодди Холдера. Очень даже неплохо устроился человек, я скажу. Раз в год надевает колпак Санта-Клауса, вопит: «РОЖДЕСТВО НАСТУПИЛО!», срубает кучу бабла, а потом может весь год отдыхать. Просто сделай мне имя, напиши обо мне в журнале. Это все, что мне нужно. Просто прославиться, и чтобы на меня возбудился весь мир.

Я возвращаюсь в гостиную, размышляя о том, что вообще-то это мой план – чтобы на меня возбудился весь мир, – и смеюсь про себя, восхищаясь собственной сексуальной раскрепощенностью. Для нецелованной девственницы, пьющей порошковый «Хорликс», я настоящая бунтарка. Истинная Riot Grrrl. Я мысленно благодарю своих старших сестер по ту сторону Атлантического океана за уроки по яростной, пламенной дерзости. Я совершенно не представляю, как помочь папе.

Половина третьего. Я наконец занимаю свое законное место – за компьютером, – погружаюсь в работу, и тут меня вновь прерывают. Я сижу, размышляю над сложным абзацем, в котором пытаюсь описать неоспоримо унылую музыку «Milltown Brothers», не используя слово «унылый», и вдруг из кухни доносится пронзительный вопль. Слышу, как мама бежит туда. Потом слышу ее шаги в коридоре. Она заходит в гостиную, злая как черт.

– Ты заставила Люпена делать тебе сандвич? – Ее голос звенит раздражением.

– Справедливости ради надо сказать, что за все эти годы я ему сделала миллион сандвичей, – говорю я. – Я подумала, ему понравится научиться чему-то новому. Я работаю, если ты вдруг не заметила. И умираю от голода! И мне надо отправить обзоры уже сегодня.

– Он пытался натереть сыр и стер себе полпальца, – говорит мама.

Я прислушиваюсь, и – да – вопли, доносящиеся из кухни, звучат именно так, как должны звучать вопли восьмилетнего мальчика, стершего себе полпальца на терке. Именно на такой громкости.

– Джоанна. Мы семья, а не «Джоанна Морриган и ее прислуга», – говорит мама. – Ты не должна помыкать младшим братом.

Разумеется, я не могу ей сказать, что я тут не просто сижу, ковыряюсь в носу, а в одиночку пытаюсь спасти семью от нищеты, потому что тогда мне придется сказать ей о том, что нам реально грозит нищета, причем исключительно по моей вине.

– Если я не смогу удержаться на этой работе, мне придется либо устроиться кассиршей в «Аргосе», либо пойти в проститутки, – говорю я со злостью.

– Или устроиться проституткой в «Аргос», – говорит мама чуть ли не весело. Похоже, ее забавляет наш разговор. – Тебя внесут в каталог, и люди выстроятся в очередь на заказ. Доставка курьером или по почте.

Я много читала и знаю, что подросткам не стоит кричать родителям: «Я тебя ненавижу. Я не просила, чтобы меня рожали». Это банально и скучно.

К тому же однажды я уже так говорила, и мама спокойно ответила:

– Мы как буддисты убеждены, что дети действительно просят, чтобы их родили. Ты сама меня выбрала матерью, Джоанна. Ты, конечно, меня извини, но если теперь ты считаешь, что ошиблась с выбором, вини в этом только себя и свое неудачное кармическое решение.

Вот почему я молчу, надеваю наушники и слушаю «Маму» Джона Леннона, глядя вдаль с максимально возможным сарказмом.

Так проходят дни и недели.

Звонит телефон. Это Кенни из «D&ME».

– Давно тебя не было слышно, – говорит он. – Ты так занята?

Я не могу сказать Кенни, что на данный момент у нас в доме запрещено пользоваться телефоном, поскольку неоплаченный счет достиг уже семидесяти восьми фунтов, и что я усердно молилась, чтобы Кенни сам мне позвонил и предложил работу.

– Да! – говорю я, старательно изображая беспечность. Я усвоила все уроки редакционного совещания и теперь знаю, как надо общаться с тамошними редакторами. Я знаю, каким человеком должна представляться в беседах с Кенни. – У меня тут сплошное веселье и вечеринка за вечеринкой! Секс, наркотики, рок-н-ролл. Выпивка и мужики. В общем, сам понимаешь…

Я сижу на лестнице в ночнушке и наблюдаю за одним из близнецов, которого безмятежно и мирно тошнит в коляске у входной двери.

– Если ты на минутку оставишь своих мужиков и бухло, Уайльд, – говорит Кенни, которого явно развеселил мой ответ, – у меня есть для тебя работа. Ты же вроде хотела работать? «Smashing Pumpkins» играют в клубе «Эдвардс номер восемь» в Бирмингеме. Надо сделать обзор на шестьсот слов. В следующий четверг. Мы подумали, что тебе пора подниматься на новый уровень. Не коротенькие статейки, а большая статья. Это уже серьезно. Это уже повышение, Уайльд. Ты же сможешь на время вернуться к работе, да? Мужики и бухло подождут?

– Да, сэр!

Я совершенно не представляю, как добраться до Бирмингема. У меня нет ни гроша, я еще не получила гонорары за предыдущие обзоры. Но я обязательно что-то придумаю. Может быть, на следующей неделе Бирмингем станет ближе к Вулверхэмптону и я дойду до него пешком!

– Тебе надо будет связаться с пресс-секретарем студии звукозаписи. Его зовут Эд Эдвардс. Совершенно никчемный задрот. Впрочем, там все такие. – Кенни вздыхает и диктует мне номер Эда. – Тебя внесут в гостевой список. Пройдешь бесплатно. Если будет совсем уже тяжко без выпивки, можешь там пропустить пару стаканчиков. Только сохрани чеки, чтобы тебе возместили расходы по пункту «бухло». Вряд ли они возмещают расходы на «мужиков», но можешь попробовать договориться.

– Они возмещают расходы?

У меня ощущение, словно меня тюкнули по голове мешком с золотом. Это волшебное слово. Два слова. Возмещение расходов. Лучшая фраза на свете! Возмещение расходов означает… еще больше денег.

– В разумных пределах.

– А на проезд? Они возмещают расходы на проезд? – Я скрестила пальцы на руках и ногах, скрестила ноги, скрестила вообще всю себя. И мысленно заставляю его сказать «да».

– Ну, если ты полетишь первым классом или, скажем… верхом на лебеде, они этого не поймут. Но в основном да. Возмещают, – говорит Кенни, и мы с ним прощаемся. Я ложусь на пол смотрю в потолок и шепчу:

– Да!

Мне дали большое задание. Меня повысили.

Может быть, Люпен и не оценил мою новую роль «рядового, но важного сотрудника национальных СМИ», зато папа, имеющий на меня виды как на человека, могущего поспособствовать его собственной музыкальной карьере, очень даже оценил и стремится всячески мне помогать. Результат получается неоднозначный.

Конкретно в эти минуты – в четверг вечером – папа пытается припарковать наш фургончик на стоянке у «Эдвардса № 8». Места там мало, но папа упорно долбится задним бампером в мусорный контейнер. Как я понимаю, со скрежетом и жутким грохотом, но изнутри ничего не слышно, потому что в салоне грохочет «Солдат-буффало». Рычаг переключения передач дрожит от басов.

Вся неделя прошла увлекательно и поучительно. В смысле, это был тихий ужас. Я собиралась добраться до Бирмингема на электричке и попросила у папы денег на билет. Денег он мне не дал, мотивируя это тем, что он помнит, каким был мудаком в ранней юности, и что именно они с друзьями творили в вечерних электричках, и категорически не желает, чтобы мне встретились такие же юные отморозки.

– Что-то подобное ты уже говорил, – сказала я. – Ты повторяешься.

– Что-то подобное ты уже говорила маме, – ответил он. – Ты сама повторяешься.

Он объявил, что сам отвезет меня в Бирмингем.

– Ты же можешь внести меня в гостевой список, да? – говорит он. – Пэт Морриган плюс один. Как в старые добрые времена. Изучить конкурентов всегда очень даже пользительно. Надо быть в курсе, что нынче делает молодежь. Хороший стимул, чтобы быть в форме.

Его увлеченность современным альтернативным роком, равно как и рыцарские порывы по отношению ко мне, смотрелись бы куда достойнее, если бы он предложил отвезти меня в Бирмингем до того, как узнал, что студия оплачивает журналистам «прохладительные напитки», выпитые в клубном баре во время концерта.

– Ну что ж, – говорит он сейчас, запирая фургон и потирая руки. – Где там обещанные «прохладительные напитки»?

Инвалидный значок позволяет ему парковаться практически где угодно. Вот и теперь он поставил фургон прямо у входа в клуб. Как я понимаю, на автобусной остановке. Это явное нарушение всех правил наряду с оглушительным долбежом в мусорный бак привлекло к нам активное внимание людей, стоящих в очереди на вход в «Эдвардс № 8». На лицах явно читается вопрос: «Кто вы, на хрен, такие?»

Папа уверенно подходит к швейцару, не забывая хромать. По сути, это разводилово, а разводить папа умеет и любит. Однажды, когда он рассказывал нам о том, как делал предложение маме, он употребил то же самое слово.

– Я сделал ей предложение на пляже в Брайтоне, – сказал он, отхлебнув «Гиннесса». – Я развел вашу маму.

– Мы должны быть в гостевом списке, – говорит он швейцару голосом аристократа, просвещающего дремучих пейзан. – Джоанна Морриган плюс один.

Швейцар в явном сомнении сверяется со своим списком.

– Э… нет, – говорю я папе и обращаюсь к швейцару. – Там должна быть… э… Долли Уайльд. Долли Уайльд плюс один.

– Долли Уайльд? – Папа задумчиво хмурится и смотрит так, словно разглядел меня по-настоящему впервые за несколько месяцев. Я, разумеется, во всем черном. На голове – шляпа-цилиндр, купленная на барахолке. В честь Слэша из «Guns N’ Roses». Выгляжу я потрясающе. По крайней мере, не так, как выглядела год назад.

– Долли Уайльд?

Я говорю:

– Это мой псевдоним. Долли Уайльд.

– Ага, – говорит папа вроде как с одобрением. – Псевдоним. Ничо так, нормальный.

Я жизнерадостно сообщаю:

– Она была знаменитой алкоголичкой и лесбиянкой.

– Чума! – говорит папа.

Швейцар отстегивает заградительную веревку и пропускает нас в клуб.

Я еще никогда не была на концерте. Мой первый концерт – и мне платят за то, что я здесь! Для меня все непривычно, все внове. Мы с папой приехали очень рано – в клубе почти никого нет. В эдвардианские времена это был мюзик-холл. Теперь стены покрасили тускло-черной «рок-музыкальной» краской. Все какое-то потертое и облезлое, все пропахло общественным туалетом и застарелым сигаретным дымом.

Здесь происходит рок-музыка! Здесь собирается продвинутая молодежь! Рок-музыка пахнет общественным туалетом и сигаретным дымом! Я учусь! Я просвещаюсь! Я в полном восторге. Я стою на пороге великих открытий!

– Пойду раздобуду обещанные прохладительные напитки, – говорит папа и мчится к бару.

Я иду к сцене, чтобы забить себе место. Я хочу быть уверена, что мне будет хорошо видно обе группы – «Chapterhouse» играет на разогреве, они сейчас популярны и у всех на слуху – и мой обзор станет лучшим обзором из всех печатавшихся в «D&ME».

Я встаю прямо перед центральным микрофоном – где будет стоять вокалист Билли Корган – и закрепляю позицию, достав из кармана блокнот и ручку. Открываю блокнот и пишу: «SMASHING PUMPKINS» – «ЭДВАРДС № 8», БИРМИНГЕМ, 19 ноября 1992-го».

Я оборачиваюсь и вижу, как папа пьет «Гиннесс», опираясь о барную стойку. Он беседует с каким-то дядькой. Папа видит, что я на него смотрю, салютует мне бокалом и произносит одними губами:

– Я прохлаждаюсь.

Я молча киваю.

До начала концерта – еще почти час и сорок минут. Я тяжко вздыхаю. Может быть, я и вправду пришла слишком рано.

«ЭДВАРДС № 8», БИРМИНГЕМ, ЗАПАДНЫЙ МИДЛЕНДС, ВЕЛИКОБРИТАНИЯ, ЕВРОПА, ЗЕМЛЯ, МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ, БЕСКОНЕЧНОСТЬ», – пишу я в блокноте своим лучшим почерком.

Мне шестнадцать, и мне платят по числу слов.

Время – десять минут одиннадцатого. Все не так весело, как мне представлялось. Мне удается удерживать свое место – прямо напротив микрофона Билли Коргана, – но с большим трудом. Как оказалось, фанаты у «Smashing Pumpkins» какие-то странные. Они танцуют под каждую песню. Вернее, скачут на месте, интенсивно пихаясь локтями.

Сначала я думала, что это просто такая традиция для первой песни – ну, как на свадьбах, когда включается «Упс, держи голову выше», и все гости пускаются в пляс, – а потом все должны успокоиться и перестать, образно выражаясь, приплясывать у меня на голове.

Но «Smashing Pumpkins» играют уже третью песню, а народ все никак не уймется. Зрители скачут и непрестанно трутся друг о друга, словно пытаются разжечь огонь трением, используя в качестве трута футболки ближних.

Я пытаюсь записывать свои непосредственные впечатления от концерта: «Корган очень серьезный! Д’арси пьет воду», – но это становится все труднее, потому что почти все время мне приходится держать блокнот с ручкой во рту, а руками удерживать цилиндр на голове. В этом зале совершенно не уважают людей в элегантных головных уборах.

Начинается четвертая песня. Меня особенно рьяно толкают в спину, и я роняю и блокнот, и цилиндр.

– ГОСПОДИ! – кричу я. – Здесь все ПСИХИ!

Встаю на колени, выручаю блокнот и цилиндр и выбираюсь из этой безумной толпы. Лучше я понаблюдаю со стороны. Это действительно сборище психов. Помнится, я уже говорила, что всегда опасалась рейвов, потому что там громко и потно. Но здесь еще хуже. Наверняка.

Стою в сторонке. Я решила сегодня побыть наблюдателем за молодежной культурой. К тому же мне нужен анализ события – не с позиции участника, а с позиции журналиста. Все-таки я музыкальный критик, а не животное. Так что лучше я постою с краю.

Концерт продолжается целую вечность. Я очень устала – уже двенадцатый час ночи. Обычно я в это время лежу в постели, слушаю «Радио Маяк». По пятницам у них выходит программа о сверхъестественных феноменах. Она всегда интересная. В Уитмор-Ренсе есть одна женщина, у нее в прихожей живет привидение, и она постоянно звонит на программу и рассказывает о нем.

– Гарри… – Так зовут привидение. – Гарри на этой неделе в плохом настроении. Вечно сбрасывает со стола телефонную книгу.

Я не знаю ни одной песни «Smashing Pumpkins». Я украла у папы 20 пенсов и заказала «Gish» в библиотеке, но его пока не привезли. Говорят, он сейчас на руках, где-то в Брюде, как я понимаю. Так что я глухо не в теме. Но все равно сразу понятно, какие песни самые известные, потому что на их исполнении зал беснуется как-то особенно остро. Отдельные личности даже затеяли краудсерфинг. Я всегда думала, что такое бывает только в Америке, а здесь, в Бирмингеме, это смотрится как минимум странно – мы все же в Британии, а не в Штатах. У нас совершенно другие традиции.

Хочется крикнуть им всем: «Это не ваша культура! Вы должны танцевать, как танцуют в «Поп-топе» под «Тигриные лапы»! Или отплясывать ламбет-уок! Как это принято у нас в Британии!»

Во время особенно нудного и заунывного медляка я потихоньку пробираюсь к бару. Надо проведать папу. Он нашел себе собутыльника, и они оба успели изрядно набраться.

– Это Пэт, – говорит он, представляя меня своему новоявленному приятелю. – И я тоже Пэт! Мы с ним два Пэта! Он протестант, – сообщает мне папа театральным шепотом. – Но это не страшно. Мы все разрулили.

Он говорит это так, словно они разрешили весь Североирландский конфликт. Осталось сделать один телефонный звонок – сразу после концерта, из ближайшего телефона-автомата, – и между нашими двумя странами сразу наступит согласие и мир.

– Ты в состоянии вести машину? – спрашиваю я с опаской.

– Более чем, – отвечает он, пытаясь поставить бокал на стойку.

Если он и промахнулся, то лишь на полдюйма.

– После концерта мне надо будет сходить за кулисы, – говорю я. – Поздороваться с группой.

Я не знаю, с чего вдруг решила, что меня ждут за кулисами. Я, наверное, думала, что «Smashing Pumpkins» вроде как устроили вечеринку, и будет грубо уйти, не сказав им спасибо.

Я отдаю папе блокнот и цилиндр и возвращаюсь на свое старое место у самой сцены. На две последние песни. Хотя мне не нравятся «Smashing Pumpkins» – мне они кажутся мрачноватыми, как панихида, – я не могу упустить возможность в полной мере прочувствовать этот опыт. Мой первый концерт. Поначалу неловко и неохотно я копирую действия стоящих рядом. Скованно и зажато подпрыгиваю на месте, как на разминке перед физкультурой.

Я уже поняла, что рок-музыка требует плотного поддерживающего бюстгальтера. Мне приходится двумя руками поддерживать грудь. Чтобы она не особенно колыхалась во время прыжков. Об этом не пишут в музыкальной прессе. Никому даже в голову не приходит, что у девочек на концертах могут быть специфические проблемы.

На припеве стоящие сзади напирают сильнее, и мне приходится их отталкивать. Я трусь спиной о парней и с радостью отмечаю, что это мой первый более-менее сексуальный опыт.

Теперь я примерно на семь процентов лишилась девственности, думаю я про себя, ощущая спиной острые ребра какого-то тощего парня, прижавшегося ко мне сзади.

Уже минут через десять я вся промокла насквозь, пропитавшись и собственным потом, и потом тех, кто стоит рядом. От толпы в зале исходит пар и сливается с дымом от сухого льда.

Когда я наконец иду прочь – в ушах звенит бесконечное эхо последнего аккорда, – волосы у меня мокрые, будто я только что вымыла голову, и, кажется, я частично оглохла. Восхитительное ощущение. Как в тот единственный раз, когда мне пришлось бежать кросс и я получила неслабый заряд адреналина, только сегодня никто не кричал: «БЫСТРЕЕ, Морриган!» Я понимаю, что привлекает людей на концертах.

Пройти за кулисы оказалось на удивление легко и просто. В будущем мне ни разу не удавалось проникать за кулисы с такой же легкостью, несмотря на все пригласительные билеты и журналистские удостоверения. Видимо, все дело в том, что сотрудники службы охраны «Эдвардса № 8» никогда раньше не сталкивались с толстыми, одуревшими от адреналина, мокрыми как мышь юными барышнями, которые подходят к ним и говорят: «Я журналист! Я беру интервью у группы!» – даже не говорят, а кричат, потому что охранники все как один туговаты на ухо.

В общем, понятно, как работает клубная служба охраны, если шестнадцатилетняя девчонка в цилиндре – прижимающая к груди затоптанный рваный блокнот, который она наконец разыскала на полу у колонок, – в сопровождении пьяного папы и не менее пьяного папиного приятеля без труда прорывается к музыкантам в гримерку.

Музыканты сидят обмякшие, потные, опустошенные. Атмосфера в гримерной весьма напряженная, настроение никакое. Уже потом я узнала, что примерно в то время гитарист Джеймс Иха и басистка Д’арси Рецки переживали скандальный разрыв отношений, у барабанщика Джимми Чемберлина развивалась серьезная героиновая зависимость, а Билли Корган входил в депрессивную фазу – отчасти спровоцированную материальными трудностями, затянувшимися настолько, что ему пришлось жить в гараже.

– Всем привет! – говорю я с порога.

Я не знаю, как надо беседовать с музыкантами, – не знаю, как надо беседовать с людьми, – но почему-то решаю, что нужно им посочувствовать. «Разбитые тыквы» и вправду расколошмачены вдрызг, от них исходят вполне ощутимые флюиды уныния, предположительно потому, что они приехали из Америки – страны больших мощных автомобилей, «Династии» и Элвиса Пресли – в Бирмингем, и это их удручает. Повторюсь, что тогда я не знала о гараже Билли Коргана. Мне казалось, все американцы живут в огромных домах. В смысле, даже в «Розанне» семейство живет в большом доме с верандой, а ведь Розанна работает уборщицей в парикмахерской.

Я сажусь рядом с Д’арси, потому что она девчонка, и делаю сочувственное лицо.

– Тяжелый день, да? Наверное, вам надо чего-нибудь выпить. В смысле, горячего чая. Не в смысле – спиртного. Не пива. «Выпить» в смысле «попить».

Д’арси озадаченно смотрит на меня.

– Вид у тебя очень усталый, – продолжаю я.

Она смотрит в полном недоумении, такая растерянная и понурая.

– Но вы круто сыграли! – быстро добавляю я. – Вы ПОТРЯСАЮЩИЕ ребята! О БОЖЕ! Я никогда в жизни не видела такого концерта!

Это чистая правда. Я никогда в жизни не видела такого концерта. Я впервые попала на рок-концерт.

– Как ваши гастроли? – спрашиваю я. – Вы довольны?

– Ой, ты знаешь… – говорит она. У нее ярко выраженный американский акцент. Я никогда раньше не слышала американский акцент живьем, только по телевизору. – Это прямо взрыв мозга: приезжаешь в Европу, и нас тут знают.

Она произносит «Европу» так мягко. Йиивропу. Это так восхитительно. Очень по-иностранному. Но она по-прежнему смотрит в пол. Повисает неловкая пауза. Все участники группы сидят с совершенно стеклянными глазами – кажется, в шоке после концерта, который только что отыграли. Я не знаю, что говорить дальше. Из дверного проема внезапно доносится голос:

– Я скажу, четкая у вас группа.

Это мой папа. Он говорит убедительно и весомо. Все оборачиваются к нему. Он стоит, привалившись плечом к дверной раме, держит в руках бокал с «Гиннессом».

– Четкая. У вас. Группа, – повторяет он с расстановкой. – И барабанщик у вас отличный, дружище, – говорит он Билли Коргану, герою гранжа. – Есть что-то джазовое в манере. А ты, малышка, – говорит он Д’арси Рецки, героине гранжа, – ты, малышка, охрененно играешь.

Все молча смотрят на моего папу.

– Да, ребята! – говорит Пэт, новый папин приятель. – Вы отлично сыграли – отлично, – но вы знаете какие-то веселые песни? Или «Протестантских парней»? Шикарная песня. Всегда оживляет компании. «Протестантские парни / Верны и честны / Крепки они в битве / И в застолье крепки…»

Кажется, нам пора к новым пажитям. Мы достаточно пообщались со «Smashing Pumpkins».

В своем обзоре концерта я использую все слова в превосходной степени, которые только приходят на ум, – отчасти чтобы загладить вину перед «тыквами», которым пришлось пережить встречу с моим пьяным папой и Пэтом, отчасти по той причине, что уже по дороге домой из Бирмингема мне захотелось вернуться обратно в клуб, чтобы на меня снова обрушилась сокрушительная волна звука.

Теперь я знаю, что происходит на рок-концертах, и в следующий раз буду готова. Приду в футболке, и шортах, и крепких ботинках, с боем пробьюсь сквозь толпу к самой сцене, и пусть у меня снесет крышу от музыки. Я хочу каждый вечер ходить на концерты. Хочу ощущать всем своим существом, что что-то действительно происходит.

Рок-концерт, как я теперь понимаю, это место, где люди собираются вместе и окунаются в происходящее. Люди кричат и поют во весь голос; люди пьют и целуются – повсюду царит безудержное, неистовое веселье. Это сборище рьяных и молодых. Место, где мы не стесняемся своих чувств. Не стесняемся быть собой.

Вот к чему надо стремиться, а я просто сижу и жду неизвестно чего.

Господи, как я хочу на концерт!

Обзор выходит под заголовком «ТЫКВЫ» РВУТ ЗАЛ!», сопровождается большой фотографией группы и занимает половину страницы. «Для «Smashing Pumpkins» в Британии все начинается с этой ночи», – написала я.

«Все крутые ребята Мидлендса пришли поклониться новым Царям Печального Гранжа. И не важно, что манера пения Билли Коргана чем-то напоминает кошачьи вопли – когда кот понимает, что дверь в дом закрыта и ему предстоит мокнуть под ливнем. С первых всесокрушающих аккордов «Шивы» на лицах всех до единого зрителей в зале читается: «Билли Корган, ты все понимаешь! Я тоже чувствовал себя кошкой, забытой на улице под дождем! Я живу в Билстоне! Мне приходится дожидаться 79-го автобуса минут сорок пять, если не больше! Спасибо, что написал песню, которая наконец выражает все, что я чувствую!»

Я смотрю на свою статью, внутри у меня все ликует. Теперь у меня есть обзоры на полстраницы. Я доросла до половины страницы. Всегда приятно отметить свой профессиональный рост – как на стене в кухне отмечают наш рост пестрой радугой из разноцветных фломастеров, раз в полгода. «Люпен – Хеллоуин 1991». «Крисс – Рождество 1990». «ДОЛЛИ, первый полстраничный обзор, «D&ME» 1992».

Кенни сказал, что когда у меня выйдет полсотни обзоров, я стану «опытным специалистом» и мне уже можно будет давать проводить интервью.

К январю 1993-го я взяла интервью у девятнадцати местных рок-групп. Я пишу вдумчиво и внимательно, по сто раз проверяю всю орфографию и пунктуацию, пользуюсь словарем, подбираю синонимы, ищу самые выразительные слова, рассыпаю их, как самоцветы, по тексту, чтобы радовать глаз и захватывать дух.

В феврале, когда мои постоянные гонорары зачастую доходят до ста фунтов в неделю, я иду в школу к одиннадцати утра, сажусь в приемной у кабинета школьного секретаря и слушаю в плеере «Jane’s Addiction». Жду, когда ко мне выйдет наша секретарша.

– Я ухожу из школы, – радостно сообщаю я ей, снимая наушники. Мы обе слышим, как Перри Фаррелл вопит в миниатюрных динамиках: «СЕКС ЭТО НАСИЛИЕ!» – Я не смогу продолжать свое образование. Я убегаю с цирком. Я продала душу рок-н-роллу.

– А родители знают? – спокойно спрашивает секретарша, как будто слышала все это миллион раз.

– Еще нет, – говорю я, беспечно взмахнув рукой. – Но они будут не против, я знаю.

Я отдаю ей мой школьный галстук.

– Передайте его Тиму Уотсу из десятого «Д». Пусть у него будет запасной галстук, а то свой он жует. Кажется, у него до сих пор режутся зубы. И у него еще даже не ломался голос. Видимо, это какое-то генетическое отклонение. И еще кое-что. Просто для сведения. Это Энди Уэбстер включил пожарную сигнализацию в прошлом году. Аннет Кеннеди дает себя щупать мальчишкам за двадцать пенсов, а миссис Кук не в состоянии справиться с классом на уроках религии. Тим Хьюли, евангелик с заячьей губой, забирается с ногами на парту, когда она пишет на доске. А еще он нередко снимает штаны и демонстрирует классу свои причиндалы. По-моему, у него очень серьезные психические проблемы. И явная асимметрия мошонки. Одно яйцо вдвое больше другого. Не знаю, нормально это или нет, – но скоро узнаю, потому что хочу оторваться по полной, пока я еще молода.

Секретаршу нисколько не впечатляет сакраментальная фраза Риццо из «Бриолина». Она убирает мой галстук в карман и говорит:

– Я поставлю в известность директора и отправлю письмо твоим родителям.

На перемене я сообщаю друзьям, что ухожу из школы.

– Везет тебе, – говорит Эмма Паджетт, вытаращив глаза. – Ты у нас героиня. Живая легенда.

Крисси стоит поодаль и смотрит на меня. Смотрит неодобрительно.

Домой я иду самой длинной дорогой. Мои одноклассники, теперь уже бывшие, расписали мне на прощание всю школьную блузку. Маркерами и фломастерами. У меня на рукаве красуется мультяшный мышонок с пожеланием: «ТАК ДЕРЖАТЬ!» На спине – надпись «МЭДЧЕСТЕР НАВСЕГДА». На воротнике – «ВПЕРЕД И С ПЕСНЕЙ». Я похожа на стену в девчоночьем туалете.

До дома я добираюсь в начале седьмого. Мама, папа и Крисси сидят в гостиной. Они похожи на разъяренный межгалактический сенат, готовый объявить войну дерзким джедаям, то есть мне.

– Что ты затеяла, Джоанна? – говорит папа. – Ты бросила школу?

– Завтра утром вернешься в школу и скажешь, что ты хорошенько подумала и поняла, что была не права, – говорит мама.

– Я не могу. Я уже отдала мой школьный галстук. И это моя единственная белая блузка, – говорю я, показывая на «ВПЕРЕД И С ПЕСНЕЙ» на воротнике.

– До утра у тебя будет время, чтобы ее отстирать. И объясни нам, пожалуйста, какого черта ты делаешь, – говорит мама. – Нельзя просто так бросать школу.

– Люди учатся в школе, чтобы потом устроиться на работу. А у меня уже есть работа, – говорю я. – И если я буду учиться в школе, я не смогу делать свою работу. Концерты кончаются не раньше одиннадцати. На прошлой неделе я заснула в бассейне. Реально заснула. Плавала вниз лицом, как мертвое тело в «Бульваре Сансет», и все швыряли в меня пенопластовыми досками. Я уже отказалась от интервью из-за этой дурацкой контрольной по математике. Мне вообще никогда не понадобится математика! Мне нужен только английский язык! Я уже очень даже неплохо пишу, а буду писать еще лучше, и заработаю кучу денег, и найму себе бухгалтера! Я все продумала. Я же не дура.

Я в жизни не видела маму такой сердитой. Сейчас все даже хуже, чем в тот раз, когда мы с Крисси – тогда еще совсем мелкие – нарядили большого пупса в одежду Люпена и выкинули его из окна спальни с криками: «НЕТ, ЛЮПЕН! НЕТ!», когда мама подходила к дому. Нам крепко влетело. Тогда мама злилась весь день и весь вечер.

Теперь она злится неделю. Конкретно в тот вечер мы с ней ругаемся до полуночи – причем с девяти вечера я непрестанно рыдаю и бьюсь в истерике.

На следующий день мама будит меня в семь утра, стаскивает с меня одеяло.

– ВСТАВАЙ В ШКОЛУ, – говорит она.

Я отвечаю, что никуда не пойду. Мама тут же начинает орать.

– Я работаю с текстами и языком и поэтому ненавижу использовать в речи клише вроде «Мне уже ШЕСТНАДЦАТЬ, и я САМА РАСПОРЯЖАЮСЬ СОБСТВЕННОЙ ЖИЗНЬЮ», – говорю я, решительно лежа в постели. – Это будет банально и пресно. Поэтому я ничего не скажу, а покажу на наглядном примере.

Я натягиваю одеяло обратно.

– Это значит, я не пойду в школу, – поясняю я на всякий случай, если мама вдруг не поняла. – Я сама распоряжаюсь собственной жизнью. Скажи Люпену, пусть сделает мне сандвич с тертым пальцем.

Эта реминисценция с теркой и пальцем Люпена вовсе не кажется маме забавной. Минут через двадцать она уходит, и приходит папа.

– Ты должна получить образование, Джо, – говорит он, садясь на кровать. У него совершенно другой подход. Примирительный. Мягкий. Почти… неуверенный. Словно он сам сомневается в правоте своих слов. – Ну, знаешь… Окончить школу. Сдать экзамены. Получить аттестат.

– Ты не оканчивал школу, – говорю я.

Папа бросил школу в пятнадцать лет ради музыкальной карьеры в рок-группе. Мы знаем все папины истории: концерты в пабах для работяг, в стрип-клубах и на американских военных базах; как они выступали, как ели бифштексы, как проститутки учили их играть в покер и как им не хватило буквально полгода, чтобы пробиться наверх – и добиться успеха.

– Да, – говорит он. – Я – нет.

Потом мы долго молчим, мысленно обозреваем наш дом. Затертый до дыр палас на лестнице. Книжный шкаф, сооруженный из досок и кирпичей. Старенький, страшненький секретер, явно не для телешоу «Антиквары на выезде». Протекающий душ. Детская коляска со сломанной ручкой. Засохший мышиный помет в глубине стенных шкафов. Внизу громко плачет кто-то из близнецов.

Папа вздыхает. Его лицо вдруг становится очень печальным. Я встаю и обнимаю его крепко-крепко. Он сажает меня к себе на колени, впервые за многие годы.

– Папа, тебе же нельзя. Твои ноги! – говорю я, осознавая, насколько стала крупнее с последнего раза, когда сидела на коленях у папы.

Я кладу голову ему на плечо. От него пахнет потом, сигаретами и дегтярным мылом.

– Эх, доченька, – говорит он.

Мне хочется сказать ему: «Я не просру свои шансы, папа. Я не просру их… как ты. Я усвоила твои уроки. У меня все получится, я точно знаю», – но это значило бы признать вслух, что у папы не получилось, что он все просрал. И как потом мне смотреть папе в глаза?

Поэтому я говорю:

– Ну пожааааааалуйста, папа. Дай мне попробовать.

Я слышу, как он идет вниз. Слышу, как он беседует с мамой. Их голоса звучат все громче и яростнее, и вот разговор превращается в ругань.

– Ты сам знаешь, что все не так просто! – в какой-то момент кричит мама.

Я надеваю наушники и врубаю «Малолетнюю шлюшку» Кортни Лав. Корни сбежала из дома в четырнадцать лет и работала стриптизершей – и с ней все в полном порядке. Я не понимаю, с чего мама с папой так разволновались.

Их спор продолжается всю неделю. Мама упрямо твердит, что мне надо окончить школу и получить аттестат. Папа ей возражает:

– Дай ей жить своей жизнью, Энджи.

Мама сердито перебирает накопившиеся неоплаченные счета и бормочет себе под нос, что мне надо учиться, а не «блядствовать с целой толпой наркоманствующих уродов».

Я сижу в своей комнате, пишу рецензии и обзоры – спускаюсь на кухню лишь для того, чтобы заварить себе чай, со всем возможным достоинством оскорбленной невинности, не находящей поддержки и понимания в собственном доме.

В конце концов после недели упорных боев мама сдается.

– Ладно, пусть будет по-вашему, – говорит она. – Но если что, пеняйте на себя. И не говорите, что я вас не предупреждала. – Она обращается к папе: – По-моему, ты недостаточно все продумал. Все сложнее, чем тебе кажется. Джоанне будет непросто взвалить на себя такую ношу.

Я с радостным воплем бросаюсь к маме и обнимаю ее. Потом обнимаю и папу – гораздо дольше.

– Честное слово, у меня все получится! – говорю я. – И хорошо будет нам всем! Я смогу вкладывать деньги в семейный бюджет! Как Джо Марч, когда она пишет рассказы, чтобы помогать Марми, в «Маленьких женщинах»! Или как Паулина Фоссиль в «Балетных туфельках», когда ей дают роль Алисы в «Приключениях Алисы в Стране чудес». Я буду тебе отдавать по пятнадцать шиллингов в неделю, на содержание и еду! Если папа пойдет на войну, мы сможем ему посылать одеяла и бренди.

– Если я и пойду на войну, то это будет исключительно классовая борьба, – говорит папа и цитирует свою любимую реплику из фильма: – Твой папа был бы не прочь расстрелять королевскую семью и отправить на каторгу всех, кто ходил в частные школы. Твой папа – идеалист.

Немного подумав, он добавляет:

– Хотя от бренди я бы не отказался.

И кажется, бренди светит ему даже раньше, чем мы думали. На следующий день звонит Кенни и говорит:

– Мои поздравления, Уайльд. На следующей неделе ты летишь в Дублин брать интервью у Джона Кайта.

11

Я сижу в самолете. Я В САМОЛЕТЕ. Я впервые в жизни лечу в самолете. Разумеется, я не скажу Эду Эдвардсу, что никогда не летала на самолетах. Эд Эдвардс – это пресс-секретарь студии звукозаписи, с которой сотрудничает легендарный валлийский пропойца и дебошир Джон Кайт. Я не хочу, чтобы Эд Эдвардс меня жалел. Не хочу, чтобы он видел, какое у меня бывает лицо, когда я делаю что-то впервые. Не хочу, чтобы за мной наблюдали, когда я меняюсь. Я буду меняться втайне от всех. Наедине с собой. На людях я цельная, завершенная личность. Полностью сформировавшаяся. В мир выходит готовая бабочка. Куколка остается сидеть в темноте.

Удивительно, но родители совершенно спокойно отпустили меня в Ирландию без присмотра. Мама сказала:

– Ты летишь за границу совсем одна и будешь общаться со всякими рок-музыкантами? Как-то мне это не нравится. Ты сама представляешь, что это за люди? – Маме явно представился «Led Zeppelin» во всей разгульной красе. Как они выкидывают четырнадцатилетних девиц из гостиничных окон и заливают водой телевизоры, чтобы запустить в них живых аквариумных рыбок.

Но я показала ей интервью с Джоном Кайтом, где он рассуждал о социальном обеспечении, о «Beatles» и о своих любимых сортах печенья. Мама хмыкнула и сказала:

– А, так он не типичная рок-звезда. Он всего лишь музыкант. – Причем мамин тон явно предполагал, что у музыкантов нет пенисов, и значит, они для меня не опасны.

Папу интересовало совсем другое.

– Тебя поселят в хорошем отеле? Ты летишь первым классом? Тебе оплатят такси из аэропорта? Да, студии звукозаписи… Наша всеобщая щедрая мамочка.

Когда он узнал, что студия Джона Кайта выделяет почти пятьсот фунтов на мою командировку в Ирландию, он согласился, что мне надо ехать.

– Чем больше компания тебя ценит, тем больше она на тебя потратит, – вполне резонно заметил он, закурив сигарету. – Вряд ли они скормят тебя голодным волкам, если ты им обошлась в полштуки.

И вот я сижу в самолете. Только я, со своим крошечным рюкзачком. Я лечу за границу. Радостно думаю про себя, что на прошлой неделе мои теперь уже бывшие одноклассники тоже впервые поехали за границу: во Францию по обмену учащимися. Эмме Паджетт досталась семья, где ее поселили в одной комнате с двенадцатилетней девчонкой, постоянно твердящей «Джон Клиз» с «аристократично-английским» акцентом, и где на завтрак едят бутерброды с салями и сыром. Ее письмо прямо-таки пышет негодованием.

«Мы все пошли в город искать кукурузные хлопья. Тим Хьюли расплакался», – написала она, явно не без злорадства.

Меня же, напротив, поселят в отеле с бассейном. В том же отеле, где останавливаются рок-звезды.

– Боно тоже придет на концерт. Он просил, чтобы его внесли в гостевой список. Боно! – говорит Эд. Он сидит в самолете, как в пабе. Держит на коленях газету. Во время полета он будет читать. И разгадывать кроссворд. Чтобы не было скучно.

Я не стану читать во время полета. Я смотрю в иллюминатор. Когда мы взлетим, я не пропущу ни секунды. Буду присутствовать в каждом метре, в каждом облаке. Я прочувствую этот полет как никто.

– Боно! Отлично! – говорю я. – Я ему выскажу все, что думаю, и заставлю его извиниться за… все.

Это я притворяюсь, что ненавижу «U2». В основном потому, что заметила: все в «D&ME» ненавидят «U2», – и подумала, что, наверное, так сейчас принято. Но втайне от всех «U2» – одна из моих самых любимых групп. Когда я слушаю «Кто помчится на твоих диких лошадях?», я рыдаю и не могу успокоиться до тех пор, пока не представлю, как Боно меня обнимает. Мне бы хотелось, чтобы Боно меня обнял. Мне бы хотелось с ним поговорить. Он бы меня успокоил и все разъяснил – как в тех его знаменитых речах, когда он обращается к растерянным молодым людям, и подсказывает, что делать, и клянется всегда быть на их стороне и всегда выступать в их защиту. Это как поцелуй доброй волшебницы Глинды.

Когда Боно с тобой говорит, это значит, что ты спасена. Мне бы очень хотелось, чтобы меня кто-нибудь спас. Чтобы кто-нибудь знающий подсказал мне, что делать. Так утомительно каждый раз строить догадки – импровизировать, сочинять на ходу.

– Концерт начинается в десять вечера – здесь так заведено, чтобы начинать поздно, – так что сперва мы поужинаем, – говорит Эд, вписывая в кроссворд девять по вертикали. – А после концерта Джон в твоем полном распоряжении.

Самолет разгоняется перед взлетом. Я даже не думала, что они развивают такую скорость. Я в жизни не двигалась так стремительно. Это уже слишком быстро – и мы разгоняемся еще быстрее. Я знаю, что пассажирские самолеты летают со скоростью около 600 миль в час. Это и есть 600 миль в час? Запредельная скорость. Совершенно нечеловеческая. Лютая, страшная. Исступленная. Наверное, самолеты должны разъяриться, чтобы взлететь. Отпихнуть от себя землю и взвиться ввысь, в облака. Мы прорываемся в небо с боем. Земля остается внизу, не сумев нас удержать. Считаешь до трех, и дороги, дома и деревья вдруг становятся крошечными. Считаешь до шести, и города превращаются в серые пятна по бокам автострады.

– …ему не понравилось интервью в «NME», – доверительно сообщает мне Эд. – Они напечатали эту историю с его бывшей подружкой, хотя он сразу сказал: «Это не для печати», – и ему позвонила мама и расплакалась в трубку…

Заткнись, Эд. Пожалуйста, помолчи. Мир под нами превратился в карту. В настоящую карту! Леса выглядят как «Лиственный лес» в географическом атласе. Точно такие, как их рисуют! Кто же знал?! Кто же знал, что весь мир можно изобразить на бумаге! Значит, художники не ошибались! Это так обнадеживает!

– …а когда мы приехали на MTV, у него с собой был только пластиковый пакет, а в пакете – наушники, паспорт и бутыль медовухи из дьюти-фри. Медовухи, прикинь! В смысле, кто сейчас пьет медовуху? – Эд издает изумленный смешок. – Джон ненормальный.

Окна становятся бледно-серыми. Мы влетели в полосу облаков. Облака мокрые, грязные – дождевые. Смотришь на них, и тебе начинает казаться, будто ты на время ослеп. Внутри облака как в пузыре ночи. А потом самолет поднимается еще выше – рвет пелену облаков, – и мы вдруг пробиваемся в ослепительно-яркий солнечный свет.

Это как первый прилив адреналинового возбуждения, в котором я утонула, как в черных водах, два года назад – только наоборот.

Сидя на месте 14А, в лучах солнца, я окунаюсь в волну чистейшей безудержной радости. Невероятное ощущение. Такого со мной еще не было. Никогда. У меня кружится голова от одной только мысли: над облаками всегда светит солнце. Всегда. Каждый день на Земле – каждый прожитый мной день – был втайне ясным и солнечным. Даже когда в Вулверхэмптоне серо и тухло и дождь идет с утра до ночи, когда низкие облака давят на землю и вода пенится в мутных лужах и бурлит в сточных канавах, – наверху всегда солнечно.

Кажется, я сейчас ворвалась сломя голову, на скорости 600 миль в час, в самую красивую метафору моей жизни: если подняться высоко в небо, если пробиться сквозь пелену облаков, там, наверху, будет лето, бесконечное лето.

Я обещаю себе, что теперь до конца жизни буду помнить об этом. Вспоминать постоянно, хотя бы раз в день.

Мы приземляемся в Дублине, я еду знакомиться с Джоном Кайтом и понимаю, что опьянела от неба.

Джон. Он был невысоким и некрасивым. Круглый, как бочка, в затасканном коричневом костюме. Волосы невнятного цвета. Лицо чуть помято, руки трясутся как-то уж слишком заметно для человека двадцати четырех лет от роду – хотя, как он сказал мне однажды, уже потом: «По собачьим годам моей печени шестьдесят восемь». Но когда ветер дул на перекрестках, было видно, как у него под рубашкой колотится сердце, и когда разговор набирал обороты, было слышно, как звенит его разум – бьет, как часы. Он был притягательным, ярким, словно фонарь над входом в паб в ноябре: сразу хотелось туда войти и никогда больше не уходить. Он был хорошей компанией – лучшей компанией и единственной для меня, как стало понятно уже очень скоро.

Когда я увидела его впервые, он сидел в баре и спорил с каким-то парнем, который хвастался, что выкуривает по восемьдесят сигарет в день.

– Да кто их, на хер, считает? – спросил Кайт, поправляя манжеты.

Он выкуривал каждую сигарету так сосредоточенно – чуть ли не благоговейно, – словно все они делались вручную, с добавлением частичек золота, а не продавались на каждом углу пачками по двадцать штук.

Он вошел в бар – опоздав на час с лишним, – как верховный судья в зал суда. Это было пространство, где ведутся дела, и вместе с тем – театр людских сердец, где происходит все самое главное и где будут раскрыты все самые главные тайны, дай только время.

Он по-прежнему спорил с тем парнем:

– Друг мой, ты пахнешь, как человек, который выкуривает не больше пятидесяти сигарет в день. Для такого маньяка-курильщика, каким ты себя обозначил, ты, можно сказать, и не пахнешь вовсе.

Эд подошел и притронулся к его локтю.

– Джон, – сказал он. – «D&ME» уже здесь!

– Привет, – сказал Джон, кивнув в мою сторону.

– Это Долли, – сказал Эд.

– Привет… Герцогиня. – Джон обернулся, посмотрел на меня и внезапно включился в происходящее. Это была полная и безусловная вовлеченность. Как будто разом зажегся весь свет. Как будто кто-то врубил музыкальный автомат.

– Очень рад познакомиться, Долли, – сказал Джон. – А не хлопнуть ли нам по стаканчику джина?

У Джона была потрясающая улыбка – такая искренняя, настоящая. Когда он улыбался, начинало казаться, что всю свою жизнь он мечтал лишь об одном: сидеть со мной в баре, за этим столом, и разговаривать, и курить, наблюдая в окно за прохожими.

Он улыбнулся, когда я сказала, что я не пью и возьму себе колу.

– Но все равно спасибо…

Он рассмеялся, когда я сказала, что не курю.

– Долли, я тобой восхищаюсь, – сказал он, закуривая сигарету. – Ты охренительно цельная, светлая личность. Тут дело такое: когда начинаешь курить, тебе кажется, ты завел себе маленького симпатичного дракончика. Приручил сказочную зверюгу, и все, конечно, должны впечатлиться, какой ты крутой. А потом, лет через двадцать, ты просыпаешься с легкими, полными копоти и дерьма, в горящей постели и понимаешь, что дракон вырос – и сжег на хрен весь дом.

Он закашлялся – надрывным кашлем сурового волосатого мужика – в подтверждение своей мысли.

И мы пили каждый свое, чокаясь джином и колой, и Джон улыбался, пока его глаза не превратились в лучистые щелочки, и мы говорили, и говорили, и никак не могли наговориться: о семье, о сумасшествии, об «Охотниках за привидениями», о наших любимых деревьях («Если по правде, мне еще не встречались деревья, которые мне бы не нравились. За исключением липы. Липа – да, беспонтовая»), о собаках, о Ларкине и Толстом. О фазах Луны, и о бедных муниципальных кварталах, и о том, каково было впервые приехать в Лондон и устыдиться своих башмаков.

– Но теперь уже нет, – сказал Джон, положив ноги на стол. – Видишь, какие ботинки? Ручная работа. Кто-то сдал в «оксфамовский» секонд. Двадцать фунтов! Чуток натирают, но только когда я хожу. Зато посмотри, как блестят. Носки из телячьей кожи. Стильный фасончик. Дерби.

Буквально за двадцать минут – что подтвердилось на всем протяжении следующих двадцати лет – я поняла очень важную вещь. В этой жизни мне хочется лишь одного: быть рядом с Джоном Кайтом. Отныне и впредь все для меня разделилось на две явно неравнозначные категории: то, что я делаю вместе с Джоном Кайтом, и то, что я делаю без Джона Кайта. И ради чего-то из первого я, не задумываясь, откажусь от всего из второго.

Я встретила хорошего парня, с которым есть о чем поговорить. Я то и дело украдкой поглядывала на наши с ним отражения в зеркале за барной стойкой, свет в баре был золотистым и мягким, за окном клубился сырой туман, и я себе нравилась в этом зеркале. Если бы это была фотография, она стала бы лучшей из всех моих фотографий. Мы смотрелись такими счастливыми вместе.

До Джона Кайта я еще не встречала людей, рядом с которыми ощущала бы себя нормальной. Людей, которых не парит, что я «слишком много болтаю», которые не говорят мне: «Все-таки странная ты, Джоанна» или «Джоанна, заткнись». Людей, которые по-настоящему слушают. Чем больше я говорила нелепостей – какую бы чушь ни несла, – тем сильнее он смеялся и хлопал ладонями по столу и объявлял:

– Вот именно. Все так и есть. Надо же, как ты все понимаешь!

Я рассказала ему, что хочу спасти мир и совершить что-то стоящее в этой жизни, и что в «D&ME» я себя чувствую двухлетним ребенком в компании старших ребят. Я рассказала, как у меня свалился цилиндр на выступлении «Smashing Pumpkins» и как папа с Пэтом прорвались за кулисы, оба пьяные в хлам, и Джон буквально рыдал от смеха.

Я осмелела настолько, что рассказала ему о своей давней влюбленности в Гонзо из «Маппет-шоу», и он воспринял это всерьез и сказал:

– Тебе, мой дружочек, непременно понравится Серж Генсбур. Ты его знаешь? Он прямо вылитый Гонзо. Один в один. Наверняка Гонзо скопировали с Генсбура. Тебе обязательно надо его послушать. Вы с ним прямо созданы друг для друга. Я пришлю тебе запись сразу, как только доеду до дома. А я был влюблен в Мэри Поппинс. Что-то в ней было такое… развратное, я всегда это подозревал.

– Это самый счастливый момент в твоей жизни, – говорю я своему отражению в зеркале в роскошной викторианской уборной двумя часами позже. Я болтаю сама с собой, делюсь впечатлениями. Сама себе Гусь и Мэверик.

– Теперь у тебя появился друг! Появляется прямо сейчас! Посмотри на себя и запомни свое лицо в разгар становления дружбы! Это будет привязанность на всю жизнь! Потому что Джон Кайт… самое главное в Джоне Кайте… самое-самое главное в Джоне Кайте…

Дверь приоткрылась, и в туалет заглянул Джон Кайт – в руке сигарета, волосы липнут к вспотевшему лбу.

– Герцогиня, я врубил «Guns N’ Roses» в автомате, и ты бы видела, с каким апломбом нам на столе поменяли пепельницу, и если ты уже сделала свои дела, то давай выходи. Нельзя терять время. Уже четыре часа.

В половине шестого мы решили двинуться дальше. Какой-то дядька в помятой шляпе – у меня сложилось впечатление, что у него под мышкой должен быть поросенок, как в том анекдоте, но поросенка он где-то посеял, – сообщил нам по секрету, что лучший виски в Дублине подают в баре «У Дорана».

Мы не нашли этот бар. Мы бродили по улицам, возбужденные плотным туманом, затянувшим весь город – из него проступали фигуры и тени, делались плотными на какую-то долю секунды и вновь растворялись в сером клубящемся мареве. Все происходило как будто во сне. Словно мы вдруг очутились в кэрролловском Зазеркалье. Я бы не удивилась, если бы на невидимой движущейся дорожке, параллельно с которой, как нам представлялось, мы шли, появилась гигантская шахматная ладья или белая овца с вязальными спицами.

Один раз мы чуть не свалились в Лиффи – так внезапно река преградила нам путь. Мы уселись на холодные камни у самой воды и стали смотреть на размытые очертания зданий на том берегу.

В восемь вечера, в мягких ласковых сумерках, Джон повернулся ко мне и сказал, убирая со лба прядь волос, чтобы они не лезли в глаза:

– Герцогиня, это один из тех редких, волшебных дней, когда у тебя появляется друг на всю жизнь! Кажется, мы с тобой… очень во многом похожи.

До клуба, где Джон должен был выступать, мы добрались с часовым опозданием. Это было эффектно. Кайт в длинной шубе из искусственного меха шагнул через порог, словно шикарный валлийский пьяный в хлам сутенер. Он держал меня за руку. Я ловила на себе завистливые взгляды, и собирала их в мысленную копилку, и ощущала себя невероятно богатой.

В гримерной, пока встревоженный Эд попытался напоить Джона кофе – Джон невозмутимо глушил вискарь, отмахиваясь от Эда, как от назойливой мухи, – я сидела и думала: «Я за кулисами! В смысле, я за кулисами. Я здесь своя. Не просто зритель и журналист. Я вместе с группой».

Я посмотрела на «группу». Джон пытался снять галстук, что давалось ему с трудом. Галстук был вязаный, шерстяной и упрямый.

– На выступление надо надеть галстук-бабочку, – твердо заявил Джон. – Чтобы было торжественно и нарядно. Когда поешь песни, рвущие сердце, надо выглядеть соответствующе. Люди рыдают, слушая твои песни, и следует проявить уважение к их слезам.

Зал был переполнен – оглушительный, жаркий, разгоряченный; каждый из зрителей чуточку взбешен, каждый злится на всех остальных, что те тоже любят певца, которого каждый считал своим сокровенным секретом и не собирался делить его с кем-то еще, – и мне просто некуда было встать, чтобы посмотреть выступление.

– Ты сядешь здесь, – сказал Кайт, широким жестом указав на край сцены. Мы ждали в кулисах. До выхода оставались считаные секунды.

– Ни за что, – воспротивилась я, но он уже взял меня за руку и вывел на сцену, в грохот аплодисментов, который заполнил весь зал – сплошной, плотный, почти осязаемый. Выход на сцену, когда в лицо бьет ослепительный белый свет, это незабываемое ощущение. Как будто ты открываешь дверь и видишь Белые скалы Дувра у себя на пороге – от земли до неба. Белые скалы Дувра возвышались над нами невозмутимой громадой.

– Это Герцогиня. Она тоже в группе, – сказал Джон в микрофон, указав на меня. Я помахала залу, села на краю сцены и попыталась изобразить деловитый настрой опытного журналиста.

– А группа – это я сам, – продолжал Кайт. – Как мне стало известно из достоверных источников – а конкретно из «Melody Maker», – на моих выступлениях сердца разбиваются вдребезги, так что, ребята, не забываем включить защиту.

Я проплакала весь концерт, сидя на краю сцены. Видимо, со стороны я смотрелась художественной инсталляцией: «Девушка плачет от берущих за душу, печальных песен». Я пыталась сдержаться, но сдалась уже на второй песне. Все песни Джона были пронизаны тем же ломким, пугающим беспокойством, которое настигает тебя по ночам, когда ты сидишь в одиночестве, в темноте, и до жути боишься будущего. Я хорошо знаю, что это такое.

В песне о его маме, о ее нервном срыве – «Тема для мелодии» – были такие слова: Бедный мальчишка совсем один / В доме, объятом пожаром / Выбирает, кого спасать первым, кого последним. Собственно, на этой песне я и сломалась. А когда он запел «Мы и есть подкрепление», перебирая гитарные струны короткими толстыми бледными пальцами: Ты похожа на поле распятых святых / Доброта как открытая рана / Но когда придет время закрытия / Мы смоем кровь / Волосами, обмокнутыми в вино, – мне пришлось глотать сопли, чтобы не залить ими сцену.

Один раз он посмотрел на меня, увидел, что я рыдаю, и, кажется, растерялся – запнулся, – чуть было не оборвал песню на полуслове. Но я храбро ему улыбнулась, и он улыбнулся в ответ – так же радостно, как улыбался мне в баре, – и вернулся к своему печальному, горестному куплету.

Вот тогда-то я и поняла, что люблю этого расхристанного, некрасивого, разговорчивого человека в нелепой меховой шубе, который целый день бродит по городу в поисках смеха и ярких огней, а вечером выходит на сцену и расстегивает неуклюжими толстыми пальцами верхние пуговицы на жилете, чтобы выставить напоказ свое сердце.

После концерта Джон задержался в гримерной и влил в себя три бокала виски – которые, будучи Джоном Кайтом, он вдохнул, словно пар, меньше чем за десять минут, – после чего радостно объявил, что ему надо «сдаваться Герцогине для интервью», и мы поехали к нему в отель.

У меня с собой была только одна кассета на 90 минут. Когда я собиралась в Дублин, мне даже в голову не приходило, что мы с Джоном Кайтом проговорим до пяти утра. Он был пьян ровно настолько, чтобы его потянуло на разговоры, ну а мне только дай поговорить.

Он рассказывал о своей маме. Ее отправили в психбольницу, когда ему было девять. Отец пил по-черному, и Джону пришлось в одиночку заботиться о трех младших братьях. Он надевал мамино пальто и сажал малышей к себе на колени, чтобы они вдыхали запах пальто и представляли, что мама рядом.

– Я читал, что так делают со щенками, – пояснил он. – Они и были похожи на маленьких беззащитных щенков. Которых выбросили на помойку в картонной коробке.

Он рассказывал, что они жили так бедно, что в Ночь Гая Фокса воровали дрова, предназначавшиеся для общественного костра, и везли их домой, спрятав в детской коляске – а ребенка сажали сверху. Когда Джон навещал маму в больнице, чувствуя себя совершенно раздавленным, маленьким и беспомощным, и вместе с тем ужасно старым, она никогда его не обнимала. Даже не прикасалась к нему. Ее пугал всякий телесный контакт, и она не могла пересилить свой страх. Но когда он уходил, она целовала кончики своих пальцев и прижимала их к его губам со словами: «Это мое «до свидания» Джону».

Я рассказала ему о своей семье – о вечно подвыпившем папе, о нашем бедном, унылом квартале. Рассказала, как я сглупила, случайно проговорившись соседке, и теперь нам грозит неминуемая нищета – то есть пока ничего страшного не случилось, но может случиться в любую минуту, – и мне пришлось срочно устраиваться на работу, чтобы спасти семью от разорения. Я рассказала, что наша мама превратилась в сердитое привидение, и что я теперешняя ей не нравлюсь. Мама считает, что Долли Уайльд это не я. Не настоящая я.

– Да уж… Людям вечно свербит объяснить тебе, кто ты на самом деле, – сказал Джон, скривившись от отвращения, словно речь шла о каком-то совсем уже тухлом хобби вроде фольклорных танцев или мастурбации кошкам. Он закурил сигарету. – Люди такие, блядь, скучные.

Мы проговорили всю ночь. Когда за окном рассвело, Джон устроил мне постель, накидав в ванну подушек.

– Как в «Норвежском дереве», да, малыш? – сказал он.

Я забралась в ванну – неожиданно там оказалось уютно – как будто ты птенчик в яйце, – и Кайт укрыл меня своей шубой. Белая ванна, полная меха.

– Сейчас ведь еще не так поздно? – спросил он с надеждой в голосе, присаживаясь на бортик ванны.

– Джон, уже пять утра.

Он на секунду задумался.

– Значит, мы можем еще немного поговорить.

И мы говорили. И много смеялись. Он лежал у себя на кровати и рассказывал всякие смешные истории, иногда умолкал – засыпал? – а потом вдруг хихикал, и я тоже хихикала, и он говорил:

– Ладно, давай ты уже замолчишь. Надо спать.

И я говорила:

– Нет, давай ты замолчишь.

В какой-то момент он пришел в ванную, чтобы отлить, и стоял в трех шагах от меня, извергая грохочущую струю виски, джина и «Гиннесса».

– Все, давай ты уже замолчишь, – сказал он.

– Нет, давай ты замолчишь.

– Обожаю тебя, малыш.

Он спустил воду и вернулся в постель.

Мы были как два ребенка на ночевке в лесу.

Сначала – такси, потом – аэропорт. Самолет. Я представляю, что тень самолета – это огромный кит в Ирландском море. Мне нравится, как он плывет вслед за нами до самой Британии. Хитроу. Линия Пиккадилли. Линия Виктория. Электричка. Вулверхэмптон.

Пятьсот двенадцатый автобус. Я упала с небес прямо в пятьсот двенадцатый автобус. Моя одежда все еще пахнет Ирландией, но я уже дома. Пенн-роуд! Твои чудовищно скрюченные деревья! Я приветствую вас!

Мой рюкзак стоит на соседнем сиденье. Он стал тяжелее, чем был вначале. В основном из-за трех пепельниц, украденных мною с подачи Кайта. Две пепельницы из пабов, одна – из отеля.

Насчет той, которая из отеля, Джон был особенно настойчив. Я проснулась в девять утра. Он сидел за столом у окна и уныло глядел на остатки завтрака.

– Мне не положили цветов на поднос, – с досадой проговорил он. – Ни единой гвоздики. Ни одной завалящей розы! Теперь придется носиться по городу, искать бутоньерку. Тратить время и нервы.

Он указал на пустую петличку своего пиджака, где обычно всегда был цветок.

– Я просто обязан выразить недовольство, – сказал он, с шиком запихнув пепельницу в мой рюкзак. Туда же отправились миниатюрные флаконы с шампунем, лосьоном и жидким мылом. И полотенце для рук. Но полотенце пришлось оставить – оно не влезло.

– Да, я обязан выразить возмущение безобразным обслуживанием, – сказал Джон, рассовав мне по карманам бутылочки из мини-бара.

Автобус подпрыгивает на ухабах, и я боюсь пролить «Гиннесс», стакан с которым держу в руках. Пинта «Гиннесса» – это подарок. Сувенир из Дублина.

Сегодня в десять утра, по дороге в аэропорт, я попросила таксиста остановиться у паба и подождать меня две минуты. Я пулей влетела в паб, взяла пинту «Гиннесса» и спросила бармена со всем апломбом, на который была способна:

– У вас есть красивая оберточная бумага? Не могли бы вы завернуть мне бокал прямо с пивом? Я отвезу его в Англию.

Коротко посовещавшись, мы придумали следующее: я накрыла бокал бирдекелем, как крышкой, а бармен сходил в кухню за пищевой пленкой и замотал всю конструкцию в два десятка слоев. Извел почти целый рулон. Всю дорогу от Дублина до Вулверхэмптона – семь с половиной часов – я держала в руках эту липкую темно-коричневую мумию и берегла ее как зеницу ока.

Исключительно потому, что мне хотелось порадовать папу. Сколько я себя помню, он вечно бухтит, что в Британии категорически не умеют делать нормальный «Гиннесс».

– Настоящий, достойный «Гиннесс» делают только в Дублине, – говорит он. – Вода там другая, вот в чем секрет. Я бы отдал свои яйца за пинту нормального «Гиннесса».

И я купила ему эту пинту – настоящий ирландский «Гиннесс», прямиком из Ирландии. Эта пинта летела со мною по небу, над морем. Я наконец доросла до того, чтобы покупать папе хорошее пиво.

Я вхожу в дом, держа бокал на отлете – братья бросаются обниматься, один из них уже плачет, – вручаю папе подарок и говорю:

– Пей.

Он срывает с бокала пленку – недоуменно глядит на меня – и делает осторожный глоток.

– Черт, оно выдохлось, – говорит он.

Через час я иду к себе в комнату и врубаю Джонов альбом «Лесоводство» на полной громкости.

Слушая его голос, я вспоминаю, как он смотрел на меня, когда я сказала, что впервые в жизни летела на самолете.

– Ох, малыш! Представляю, как тебе вставило. Жаль, я не видел твоего лица. Тебе же понравилось, да! Тебя, на хрен, взорвало!

Мне нравится рассказывать Джону Кайту о том, как я делаю что-то впервые. Моя наивность – неискушенность – приводит его в восторг. Больше я никому о таком не рассказываю. Не могу даже представить, что расскажу. Все остальные просто пожмут плечами, не понимая, с чего я вдруг разволновалась от совершенно обыденных переживаний. Джон Кайт – единственный человек на Земле, рядом с которым я не чувствую себя прибабахнутой белой вороной.

Я начала составлять список вещей, о которых могу говорить с Джоном Кайтом и больше ни с кем. Список я озаглавила без затей: «Следующие пятьдесят разговоров с Джоном».

Я вырываю его фотографии из «Melody Maker», «D&ME», «NME», «Select» и «Sounds» в библиотеке и леплю их на стену рядом с «Manic Street Preachers», и Бреттом Андерсоном, и Бернардом Батлером, и Куртом Кобейном в женском платье. Теперь я пишу в своем дневнике, обращаясь к нему, а не к Гилберту Блайту. Я поставила все три пепельницы на стол и постоянно на них смотрю.

Если бы я курила, я бы стряхивала в них пепел и представляла бы, что мы с Джоном курим вдвоем. Может, мне стоит начать курить. Может быть, так будет правильно.

Четырьмя днями позже мне приходит письмо. Длинный плотный конверт кремового цвета. Мой адрес написан петлистым почерком серой шариковой ручкой, внутри – кассета, подписанная той же ручкой: «Гонзо Генсбур». Я в жизни не видела ручку с серыми чернилами. Где вообще продаются такие ручки? Где их берут? Я включаю кассету и читаю письмо.

«Привет, Герцогиня». Это самые лучшие слова на свете. Мое первое и единственное крещение. «Привет, Герцогиня».

Просто хочу, чтобы ты знала: наш затяжной алкодень завершился в 11 утра, у бассейна при отеле, где я задрых на шезлонге, прямо как был, в шубе. Я хотел окунуться, чтобы чуток протрезветь, но на минутку прилег, собираясь «всерьез поразмыслить» (узнаешь свою фразу?), а потом вдруг проснулся в окружении детишек, одетых в плавки, и услышал, как их мама кричит: «Оставьте дядю в покое! Не мешайте ему отдыхать!»

Меня впервые в жизни назвали «дядей». Я немного растерян и горд. Видимо, это и есть взросление. Вроде как пропуск во взрослую жизнь.

Как хорошо, что мы встретились, принцесса. Мы же скоро увидимся, да? Давай постараемся поскорее – не хочу ждать еще 24 года до нашей следующей встречи. Пойду погуляю. Я три дня не выбирался из дома.

Люблю тебя, твоя «группа».

Джон записал мне на кассету «Историю Мелоди Нельсон» Генсбура. Невероятная музыка. Умопомрачительно, невыносимо сексуальная. Темная, притягательная, восхитительная. Как будущее, которого я до жути боюсь и в то же время стремлюсь к нему безоглядно. Вкупе с письмом она взрывает мой детский мозг, и я вдруг разражаюсь слезами.

Я рыдала, наверное, не менее получаса. Слезы были как дождь, как внезапно начавшийся ливень – неудержимый, неистовый, – но когда он стихает, в небе зажигается радуга и птицы поют свои песни ликующей благодарности миру, умытому небесной влагой. Слезы радости и облегчения.

Я подношу письмо Джона к лицу, даже не осознавая, что делаю. Может быть, на бумаге остался едва уловимый след запаха его рук – рук, которые делают музыку. Рук, играющих на гитаре. Я не знаю, почему, но его руки разбивают мне сердце.

Господи, спасибо тебе, спасибо, спасибо, думаю я про себя. Я не умру, не получив ни одного письма. Теперь и мне тоже приходят письма. Люди мне пишут. Я дружу с музыкантами, я дружу с самой музыкой. У меня есть друзья. У меня все получается. Я тоже в группе.

12

Следующие две-три недели были, наверное, худшими в моей жизни, потому что я вдруг обнаружила кое-что поразительное: есть люди, которые вовсе не люди, а места – целые миры. Иногда ты встречаешь кого-то, в ком тебе хочется прожить всю жизнь.

Джон Кайт – моя Нарния. Я прошла сквозь его меховую шубу и оказалась в волшебной стране, где я принцесса по имени Герцогиня, старший мастер дружеской болтовни Кэр-Паравеля. В Джоне Кайте люди разгуливают по улицам с поросятами под мышкой, и мы выходим на сцену, держась за руки, и окунаемся в яркий свет, и я летаю над крошечными географическими картами, устремляясь к великим идеям, и сплю в белых уютных ваннах, не прекращая вести разговоры даже во сне. Я хочу навсегда поселиться в Джоне Кайте – хочу незамедлительно переехать туда. Джон Кайт это лучшее место на свете. Там всегда что-нибудь происходит.

Когда рядом Джон Кайт, что-нибудь происходит всегда.

– Я тут жить не могу, – говорю я собаке, уныло и грустно. Я залезла на крышу сарая и зову Бьянку забраться ко мне. – Я здесь долго не выдержу. Здесь ничего не получится. Дом такой маленький, тесный, и ничего интересного не происходит. Вообще ничего не происходит. Здесь мне всегда будет двенадцать.

С тех пор как я взмыла в небо и увидела, как дома превращаются в спичечные коробки, все здания в Вулверхэмптоне, кажется, сделались меньше. Весь Вулверхэмптон сделался меньше. Я как Алиса в Стране чудес, когда она то растет, то уменьшается, то снова растет. У меня изменился масштаб. Я как выросла до 30 000 футов, так и осталась. Мне не пройти через крошечные дверцы. Мне снится, как я встаю в полный рост и растаптываю эти кукольные домишки, сравниваю их с землей и бегу прочь. Мне нужно мчаться в Лондон, где живет Джон Кайт, где я буду не просто Джоанной, а Герцогиней, и поселюсь в пабах.

Но я не могу. Весь ужас в том, что теперь, когда я точно знаю, чего хочу – быть с Джоном Кайтом, быть рядом с ним до конца жизни, а если не рядом, то не дальше чем за пятнадцать шагов от него, – я не могу получить, что хочу. Я сдала Кенни свою статью о Джоне Кайте и не могла не заметить, что с тех пор мне больше не предлагают работу. И голос Кенни, когда он позвонил, звучал как-то странно.

Я спросила его напрямую:

– Тебе понравилась моя статья?

– Ну, ты вполне однозначно обозначила свою позицию, – ответил Кенни и сменил тему.

Статья выходит восемнадцатого. Я мчусь к киоску, и – да. Вот журнал, вот статья. С аннотацией на обложке.

Статью предваряет небольшое редакторское вступление от Кенни, где он описывает мой вечер с Кайтом: «Долли Уайльд летит в Дублин, тратит в баре 217 фунтов, проводит ночь в ванне у Джона Кайта и объясняет, почему Кайт «гораздо важнее, чем «Beatles» (Да ладно! – Ред.)».

В этой статье я попыталась передать свои ощущения от близости к музыке: когда ты держишь ее за руку, стоишь с ней на сцене, говоришь с ней всю ночь, слышишь, как она ходит в туалет. У меня была только одна задача: чтобы каждый, кто это прочтет, побежал покупать записи Джона Кайта. Я называла его «потрепанным ангелом, вышедшим в одиночный крестовый поход», и «бесстыжим мальчиком-певчим», и «бьющимся, кровоточащим сердцем в поношенном костюме». После каждого из таких описаний Кенни вставил редакторские восклицания: (Мадам знает толк в извращениях! – Ред.) или (Черт побери! – Ред.), – из-за чего мне становится не по себе.

Но Кенни не сделал ни одного замечания после абзаца, где я описываю Джона Кайта, когда он поет перед зрителями. Какое у него лицо. Как мокрая от пота челка падает ему на глаза. И тебе кажется, он поет лишь для тебя, а когда песня закончится, он прыгнет за борт, доберется вплавь до Парижа и начнет новую жизнь, потому что ему самому станет неловко за свою честность, за свою беспощадную откровенность. Так что, наверное, с этим абзацем все хорошо.

Это было мое первое в жизни любовное письмо, хотя тогда я этого не понимала. Меня даже не насторожил собственный возбужденный, граничащий с истерией тон. Не говоря уже о недвусмысленной фразе: «Я люблю Джона Кайта. Люблю его музыку».

Тогда мне казалось, что все очень тонко, изящно завуалировано. Но с тем же успехом я могла бы заполнить пространство в 2500 слов повторением одной простой фразы: «Я ПО УШИ ВТРЕСКАЛАСЬ В ДЖОНА КАЙТА».

После этой статьи Кенни больше мне не звонит с предложением работы. Телефон упорно молчит. Это тревожная, зловещая тишина. Никаких интервью, никаких новых заданий, никаких поездок в Лондон, сколько бы я ни звонила Кенни сама. Может быть, зря я бросила школу? Может быть, надо было остаться, получить аттестат и смириться с мыслью, что если кто и соберется защупать меня в углу, то разве что кто-нибудь вроде Крейга Миллера, совершенно далекого от рок-музыки. Может быть, я совершила ошибку.

В первые две недели все не так плохо, поскольку Джон укатил на гастроли в США. Я лежу на кровати, обложившись музыкальной прессой, и читаю обзоры его выступлений – с рвением матери, читающей письма сына с войны.

«Как ему там живется?» – с нежностью думаю я, открывая обзор концерта в Нью-Йорке, где Джон «совершенно очаровал публику своими сумбурными шуточками между песнями», каковые являлись «не столько объявлением следующих [не] хитов, сколько комическими номерами в исполнении романтичного Уитнэйла».

Я читаю и думаю: «Я знаю, какой он смешной, потому что он мой друг! Я помню, как он смешил только меня. Я слышала шутки, которые больше никто не слышал. Я видела, как он ходил в туалет. Больше никто не видел, как он ходил в туалет».

Через неделю выходит большая статья Роба Гранта, сопровождающего Джона Кайта на американских гастролях. Вот тогда мне и становится очень паршиво, на третьей неделе Anno domini Nostri Кайта. Господи, как это больно! Как больно это читать!

Я лежу на кровати, жую изюм и читаю о том, как Грант, по сути, украл у меня идеальную ночь – совершенно волшебную ночь, которую я попросила бы для себя, если бы наутро меня ждала казнь.

После концерта они шатались по барам до трех часов ночи, а в шесть утра Кайт сидел на балконе в своем гостиничном номере и пел Гранту свои новые песни, а над Нью-Йорком вставало солнце, и город полнился шумом нового утра.

Они позавтракали в кафетерии. «Прошу прощения, мэм, но у вас не работает музыкальный автомат». – «Потому что это сигаретный автомат, сэр». Потом сели на паром к статуе Свободы, пили виски из мини-бутылочек и беспрестанно курили «Мальборо» на верхней палубе под ослепительно-синим небом.

С каждым новым абзацем во мне растет злость. Я пережевываю изюм в черную пульпу, перетираю его зубами. Этот день Гранту не нужен – совершенно не нужен! Его любимая группа «Kraftwerk». Скорее всего, он, мудила, вообще не хотел проводить выходные с Кайтом, а хотел провести их с женой и детьми. А вот я бы… Я бы прониклась каждой секундой этого чудного дня. Я заглотила бы его целиком. Я бы выдавила все сияние из ночного неба – до последней капли, – а на рассвете сидела бы на балконных перилах, глядя на просыпающийся Нью-Йорк. Если бы в полдень меня пристрелили, я умерла бы с улыбкой на губах. Почему там не было меня? Это невыносимо. Какие-то левые люди пишут о жизни, которая должна быть моей, а я сижу где-то совсем в другом месте и не делаю ничего, только жду и медленно умираю. Кто-то другой пишет историю моей жизни – без меня.

Потому что, пока я сижу в этой комнате, меня как бы нет вовсе.

Меня попросту не существует.

– Тебя попросту не существует, пока ты сидишь в этой комнате, – говорю я собаке, чтобы она тоже знала. Потому что это действительно важно. – Девчонки-подростки, пока сидят в своих комнатах, как бы ненастоящие. Их просто нет.

Я подтягиваю колени к груди, чтобы стать словно пуля или пушечное ядро, и смотрю на стену, где фотографии Элизабет Тэйлор, Джорджа Оруэлла и Орсона Уэллса теперь заклеены новыми изображениями Джона Кайта. Идеальная иллюстрация моего внутреннего состояния.

– Мне надо выбраться из этой комнаты, – говорю я Джону Кайту. – Пожалуйста, дождись меня. Не растрачивай все веселье прямо сейчас. Не объедайся другими, которые не я. Не порть себе аппетит.

Я лежу и кусаю пальцы. В последнее время я часто кусаю пальцы – костяшки пальцев. Малыши сосут пальцы, взрослые их кусают. Взрослые тоже нуждаются в утешении – и кусают пальцы, запершись в комнате, когда никто их не видит. Так они подавляют тревожность – низводят ее до двух полукруглых отметин от зубов на коже.

– Мне надо выбраться из этой комнаты.

И я знаю, как именно. На следующей неделе Джон Кайт возвращается из Америки и дает концерт в Лондоне, в клубе «Сокол». Я выйду из комнаты, сяду в электричку, приеду в Лондон и вернусь в игру.

Я радостно бегу вниз, чтобы сообщить маме, что скоро поеду в Лондон увидеться с Джоном Кайтом. Я уже придумала, что надеть. Платье в цветочек из секонд-хенда. Джону понравится девушка в платье в цветочек. Я убью Джона Кайта платьем в цветочек. В хорошем смысле.

Уже на лестнице я замечаю: что-то случилось. Кажется, что-то плохое. Мама с папой выходят из дома – мама плачет, папа в спешке хлопает дверью. Крисси стоит в прихожей, держа в руках вскрытый конверт из плотной светло-коричневой бумаги. Можно подумать, что если я столько раз представляла себе это мгновение, я уже знаю, как с этим справляться. Но я не знаю. Я никогда не решалась представить, что будет дальше.

Я спрашиваю:

– Что случилось?

– Нам сокращают пособие, Джоанна, – говорит Крисси.

Я спрашиваю:

– Почему?

У меня ощущение, что я сейчас обоссусь – как ребенок, которому страшно, или когда он поранился, – и одновременно разревусь и умру, потому что взорвусь от слез.

– К ним «поступили сведения», – угрюмо говорит Крисси.

13

Нам сокращают пособие на ближайшие полтора месяца, пока в Службе социальной защиты «идет разбирательство» в связи с поступившими к ним сведениями о «возможных нарушениях». Мама с папой все тщательно подсчитали, исписав вычислениями обороты всех имевшихся в доме конвертов. Как оказалось, мы потеряли 11 процентов от всех поступлений.

Мысленно я с облегчением вздыхаю. Я ожидала 50 процентов, 90 процентов – что у нас отберут всё до единого пенни. И что потом? В 1993 году нам не светила даже богадельня. Может быть, нам пришлось бы переехать в дом к тете, как тем семьям, переживающим трудные времена, в романах XIX века. Гостевая семья в гостевой комнате, принятая в дом из милости. Семь Джейн Эйр всех возрастов – у сжалившейся над ними тетушки Рид. Мне пришлось бы спать в шкафу, а Люпена донимали бы привидения.

Одиннадцать процентов по сравнению с полным крахом – это вполне… терпимо? В конце концов, если я обрежу волосы на 11 процентов, я даже этого и не замечу. Если подумать, то все не так страшно.

Но размышляя об этих несчастных 11 процентах, я не учла один важный момент: мы и так еле сводим концы с концами. У нас нет никаких сбережений, никаких депозитов и ценных бумаг, которые можно было бы обналичить, чтобы продержаться без этих самых 11 процентов. Нам не удастся урезать расходы на «мелкую роскошь» вроде походов в парикмахерскую или подписки на журнал. Стрижемся мы сами, а журналы читаем в библиотеке. У нас нет никаких грандиозных планов, от которых можно временно отказаться, чтобы были деньги на жизнь, – мы не собираемся менять машину или делать ремонт в гостиной. И никогда не соберемся.

Нам не у кого взять денег в долг. Печальная правда о бедных состоит в том, что они общаются только с такими же бедными, как они сами, – с людьми, которые тоже не могут позволить себе никаких лишних трат. Печальная правда состоит в том, что когда ты очень бедный, при потере 11 процентов средства к существованию превращаются в средства для выживания. На 11 процентов меньше означает, что надо будет выбирать между едой и электричеством – а электричество и еда уже строго нормированы, и эти нормы уже вызывают тревогу. Одиннадцать процентов – не так уж и много, но когда ты очень бедный, эти деньги не просто необходимы, а жизненно необходимы.

Ты и так-то нетвердо стоял на ногах, а теперь и подавно. Ты неустойчив. Ты вот-вот упадешь.

Новые расчеты нашего существования скрупулезно расписаны на бумажке, прикрепленной к стене. Бюджет урезан уже до предела. Никаких дополнительных трат. Никакой баночки джема, никаких новых туфель. Жизнь практически замерла. Денег и раньше почти ни на что не хватало, а теперь их стало меньше на целых 11 процентов.

Ранним утром на следующий день после того, как родители рассчитали наш новый бюджет, я захожу к ним в спальню и сажусь на кровать.

– Слушайте, – говорю я. – Все не так плохо, как кажется. Я теперь зарабатываю! Когда придет чек с гонораром, я дам вам денег!

Я произношу эти слова со смесью страха и облегчения. Я действительно рада, что могу давать деньги родителям и перестать беспокоиться о завтрашнем дне. К тому же чем больше денег я дам им сейчас, тем меньше они будут сердиться, когда все раскроется и они узнают, что пособие сократили из-за меня. Из-за моей болтовни. Если я смогу заработать, скажем, тысячу фунтов и отдать эти деньги родителям до того, как все выяснится, может быть, они и вовсе не станут сердиться. Может быть, мне удастся купить их прощение! Они будут в большом долгу передо мной! По-моему, это отличный план!

Однако мама тут же рушит все планы.

– Когда придет чек – если он придет, – ты возьмешь половину всех денег и положишь их на сберегательный счет под проценты, – говорит она твердым голосом. – И половину всех денег, которые будут приходить потом. Мы с твоим папой уже все решили.

– Что?!

– Неизвестно, что ждет тебя в будущем, Джоанна, – говорит папа. – Бросить школу – это рискованный шаг…

– Никакой не рискованный! – говорю я. – Всем в «D&ME», типа, сейчас под тридцатник, и у них, типа, есть свои собственные дома. Это нормальная работа!

– Ты еще только начала работать, Джоанна, – говорит мама. – Тебе надо откладывать деньги.

Папа встает и идет в туалет:

– Пойду полью грядки.

Мама шепчет, придвинувшись ближе ко мне:

– Если бы твой папа откладывал деньги, ему не пришлось бы бросать музыку, когда распалась их группа. – На мгновение она становится собой прежней, той мамой, которой была до рождения близнецов. – Когда дела идут плохо, человеку нужны хоть какие-то деньги, чтобы не… застрять в тупике.

Она смотрит на близнецов, спящих на матрасе рядом с кроватью.

– Почему нам сократили пособие? – спрашиваю я.

– Думаю, скоро мы это узнаем. – Голос у мамы тихий, ровный и очень печальный. Такой голос бывает у тех, кто смертельно устал или загнан в угол. Когда таким голосом говорит твоя мама, внутри все цепенеет от страха.

Папа возвращается в спальню, и мама откидывается на подушку, вновь притворяясь обычной собой.

На следующий день к нам приходят какие-то двое парней и уносят телевизор. Это не наш телевизор, мы его взяли в прокате – в нашем квартале все так и делают. У кого есть 300 фунтов, чтобы купить себе телик? А теперь нам приходится жестко урезать расходы, и телевизор – лишь первая ласточка.

Мы с братьями провожаем его в прихожую и плачем, как на похоронах.

Потом возвращаемся в гостиную и встаем полукругом над пустым местом, где раньше был телевизор, – как печальные лесные зверюшки над бездыханным телом Белоснежки.

– Как будто у нас умерла мама. Настоящая мама, – говорит Крисси. Даже Крисси немножечко плачет – а Крисси не плачет вообще никогда. В последний раз он плакал, когда свалился с двухъярусной кровати прямо на кубики «Лего», раскиданные на полу, и содрал кожу на ухе.

Люпен бьется в истерике – сейчас как раз середина первого сезона «Твин Пикса», на который мы все залипаем.

– Теперь мы никогда не узнаем, кто убил Лору Палмер! – воет Люпен, брызжа слюной.

Даже мое предложение сыграть в «Твин Пикс» – завернуть Люпена в мусорные мешки и оставить в саду – не поднимает нам настроение. Через двадцать минут Люпен начинает ныть, что ему нечем дышать – хотя мы наделали дырок в пластиковом мешке, – и игра завершается, толком и не начавшись. Мы уныло сидим на дереве, размышляем о будущем без телевизора.

– Никакого «Синего Питера», никакого «Субботнего супермаркета», – сокрушается Люпен.

– И «Зорких дружинников» тоже, – говорит Крисси. Мы обожаем «Зорких дружинников» и регулярно записываем номера незнакомых автомобилей, заезжающих в наш квартал: а вдруг там в машине – убийца, вдруг наша запись станет важнейшей зацепкой! Зловещая коронная фраза Ника Оуэна, ведущего «Зорких дружинников»: «Пожалуйста, спите спокойно, и пусть вам не снятся кошмары», – наше с Крисси любимое пожелание Люпену вместо «Спокойной ночи», когда мы рассказываем ему на ночь длинную и совершенно чернушную страшную историю.

Теперь это прощание отдается тревожным набатом у нас в ушах. Кошмар все-таки грянул – и оказался страшнее убийства.

И телевизор это только начало. Мы переходим в режим жесточайшей экономии. Никаких больше ящиков с фруктами и овощами с фермерского рынка. Папа купил пятидесятикилограммовый мешок цельнозерновой муки, и теперь как минимум раз в день мы едим чапати – лепешки из муки, воды и соли, запеченные на гриле и намазанные маргарином.

Мы с братьями быстро сообразили, что, если потыкать сырые лепешки вилкой, в готовом виде они впитают в себя в два раза больше маргарина – и станут если не вкусными, то хотя бы съедобными. Мы устраиваем состязания, чей чапати впитает больше всего маргарина. Обычно я побеждаю с отрывом в столовую ложку. А потом мама все просекает, и с тех пор маргарин выдается нам строго по порциям.

– Видите ценник? Семьдесят девять пенсов означает «семьдесят девять пенсов», а не «бесплатно для маленьких поросят».

Мы становимся мастерами по поиску распродаж продуктов с истекающим сроком годности. В местном супермаркете мы набрали по акции консервированных сосисок в рассоле и едим их три раза в неделю, с вареной капустой и кетчупом или майонезной салатной заправкой. Мы живем на кетчупе и салатной заправке. Без них был бы бунт. Моральный дух в нашем доме держится на литровых бутылках кетчупа и майонезного соуса.

Приходит счет за газ, потом – за электричество. Мама оформляет второй овердрафт, чтобы оплатить эти счета. Теперь мы движемся вспять вдвое быстрее. У Люпена совсем развалились ботинки – но денег на новые нет и не будет. Поэтому Люпен ходит в старых резиновых сапогах Крисси. У него постоянно потеют ноги. Они уже побелели от влажности.

Я совершенствуюсь в кражах из магазинов. «Надейся: будь красивой», напоминает мне надпись на двери аптеки, пока я набиваю карманы тампонами и дезодорантами. Как мой предшественник Робин из Локсли, я краду у богатых гигиенические прокладки, чтобы выстилать трусы бедных.

Теперь эти вылазки стали сложнее, потому что у меня нет денег на автобус до северной части города. Приходится ходить пешком: шесть миль туда, шесть миль обратно, вдоль городского шоссе, где ветер от мчащихся мимо грузовиков постоянно срывает шляпу с моей головы.

Я частенько беру с собой близнецов, везу их в коляске – просто чтобы было не так одиноко. Или Люпена и собаку – и пою им по дороге. Я пою «Аз есмь воскресение» и «Кладбищенские ворота» группы «The Smiths».

Эти песни всегда много значили для меня, а теперь, когда денег наглухо нет, они значат еще больше. У меня нет даже лишних двадцати пенсов, чтобы взять в библиотеке новую музыку. Моя коллекция записей остановилась на 148 альбомах, пиратски записанных с библиотечных компакт-дисков. В этих 148 записях – весь мой мир. Они как маяк вдалеке, светящий только мне. Место, докуда я все-таки доберусь. Когда-нибудь обязательно доберусь.

В Центральной библиотеке – карманы набиты крадеными тампонами, собака привязана снаружи, близнецы спят в коляске – я читаю «D&ME», «Melody Maker» и «NME», ради которых прошла шесть миль пешком. Чтобы «окупить» этот поход, я читаю каждое слово – даже списки концертов, попросту перечни клубов в небольших городках по всей Британии в 1993 году. «Pink Toothbrush» в Рейли, «Wherehouse» в Дербишире, «King Tut’s Wah-Wah Hut», «Tivoli» в Бакли, «Old Trout» в Виндзоре. Я могу перечислить все эти места наизусть, как молитвы по четкам. Места, куда по-прежнему ходят люди и где что-то по-прежнему происходит – куда однажды я тоже приду, и я тоже произойду. Я здесь не застряну. Честное слово.

И вот однажды я вижу в «D&ME» интервью с Джоном Кайтом. Большое, многостраничное интервью, с аннотацией на обложке. Я сижу, размышляю о том, как полезно иметь знаменитых друзей, у которых берут интервью для журналов. Чудесный способ поддерживать связь с друзьями, когда выдается свободная минутка. Прочитал интервью, и вы вроде как пообщались. Так удобно и мило. Видишь, мы не теряемся!

Из одного только первого абзаца я узнаю, что одна из поклонниц в Германии подарила Джону цепочку с подвеской – крест с распятием, и «очень вовремя, я тут неожиданно чуть не откинул копыта, и пришлось срочно активизировать мой склеротический католицизм», – Джон написал новую песню под воздействием психотропных грибов, «Пополняем словарный запас», и набил на своем рыхлом бледном предплечье маленькую татуху с изображением валлийского дракона, хотя «если честно, салон, куда мы пошли, был не лучшим из всех возможных, и дракон больше похож на удлиненную кошку с экземой».

Но в основном в интервью говорится о классовых противоречиях. Теперь это модная тема. Всех знаменитостей спрашивают, что они думают о кризисной экономической ситуации, о социальной политике государства, о пособиях для неимущих и о проблеме бедности в целом. Каждого просят обозначить свою позицию.

И теперь эти вопросы были заданы Джону Кайту – простому валлийскому парню из рабочей семьи, запойному пьянице и балагуру – в интервью, взятом для «D&ME» Тони Ричем. Я читаю ответы Джона, сидя в Центральной библиотеке, под шум дождя за окном.

«Между бедными и богатыми есть одно большое различие», – говорит Кайт, затягиваясь сигаретой. Мы сидим в баре, сейчас время обеда. Джон Кайт всегда, если не указано иное, курит сигарету в баре во время обеда.

Богатые, они не плохие, как вам скажут многие мои собратья. Я знал богатых людей – я пел на их яхтах, – они вовсе не злые и не зловредные. Они вовсе не ненавидят бедных. И они очень неглупые – во всяком случае, не глупее бедных. Как бы мне ни нравилась мысль, что правящий класс – сплошные придурки и неумехи, не способные даже надеть носки без помощи няньки, на самом деле они не такие. Они строят банки, заключают сделки и вырабатывают политику – и вполне компетентно.

Нет. Основное различие между бедными и богатыми заключается в том, что богатые – люди беспечные. Они твердо убеждены, что с ними ничего плохого случиться не может. Они рождаются в мягкой, ласковой оболочке беспечности – как ребенок рождается с лануго, – и она никогда не сотрется от счета, который нечем оплачивать; от ребенка, которому ты не можешь дать надлежащее образование; от дома, откуда ты съедешь в ночлежку, потому что тебе не по силам платить коммуналку.

Их жизни всегда одинаковы, из поколения в поколение. Ни одно социальное потрясение их не затронет. Крепкому среднему классу все нипочем. Что самое худшее из того, что им может сделать правительство? Поднимет налоги до 90 процентов и прекратит вывозить из контейнеров мусор? Но ты сам и все твое окружение – все равно будете пить вино. Разве что чуть подешевле. И все равно будете ездить в отпуск. Разве что чуть поближе. И все равно расплатитесь по ипотеке. Разве что чуточку позже.

А теперь возьмем бедных. Что самое худшее из того, что им может сделать правительство? Отменит бесплатное медицинское обслуживание – при отсутствии возможности обратиться в платные клиники. Отменит бесплатное среднее образование – при отсутствии возможности определить детей в частную школу. Выкинет тебя из дома, не предоставив в обмен никакого жилья. Когда средний класс возмущается социальной политикой государства, речь идет об их «плюшках», о налоговых льготах и инвестициях. Когда бедные возмущаются социальной политикой государства, они борются за выживание.

Для бедных политика всегда важнее. Всегда. Вот почему мы бастуем, и выходим на митинги, и впадаем в отчаяние, когда наша молодежь не ходит голосовать. Вот почему и считается, что бедным чужды возвышенные устремления. Мы – приземленные, простые люди. Никакой нам классической музыки – никаких исторических памятников, никаких отреставрированных старинных напольных покрытий. Мы не испытываем ностальгии. Не тоскуем о дне вчерашнем. Мы не любим вспоминать о прошлом. Не любим, когда нам напоминают о прошлом. Потому что ничего хорошего в прошлом не было: сплошная смерть в шахтах и прозябание в трущобах, поголовная безграмотность и отсутствие избирательных прав. Никакого достоинства. Только отчаяние. Вот почему настоящее и будущее – для бедняков. Вот наше место во времени: выживаешь, как можешь, сейчас и надеешься, что потом будет лучше. Мы живем здесь и сейчас – ради наших стремительных, сиюминутных, маленьких радостей, чтобы хоть как-то себя подбодрить: сахар в чай, сигарета, новая быстрая песня по радио.

Когда общаешься с бедными, всегда следует помнить, что, для того чтобы куда-то пробиться, людям из неблагополучных районов нужно в десять раз больше усилий. Это чудо, что люди из бедных кварталов с неудачным почтовым индексом могут хотя бы куда-то пробиться, дружище. Это чудо, что они вообще что-то делают».

Кайт, как всегда, напивается по ходу интервью, и дальше все уже не так серьезно. Настроение поднимается. Джон говорит о предстоящих гастролях в Европе. И как он взял шефство над ленивцем в Лондонском зоопарке («Внешне мы с ним похожи один в один. Я надеюсь, что, если бы мы с ним поменялись местами, он бы тоже проникся ко мне симпатией»).

Но здесь, в Центральной библиотеке, я сижу и старательно прячу слезы. Не хочу, чтобы кто-то увидел, как я реву. Вот оно как. Я живу в бедном квартале с неудачным почтовым индексом. Я и есть неудачный почтовый индекс. Я люблю Джона Кайта. Он знает об этих несчастных 11 процентах. Я хочу убежать, бросив коляску с близнецами в читальном зале, – убежать к Джону Кайту, и пожать ему руку, и закатать рукав, и показать ему мою новую татуировку, которую я обязательно сделаю. Это будет надпись: «ВВ4 – неудачный почтовый индекс».

Я хочу всюду носить с собой это интервью – как самый главный ознакомительный документ. В супермаркет, в собес, в «D&ME». И показывать его людям, и говорить: «Вот что это такое. Вот что со мной происходит. Вот почему я такая уставшая».

Да, я безумно устала. И в то же время я вся на взводе.

Потому что я никогда никому не признаюсь, но я-то знаю, что это только моя вина. Наша внезапная, жуткая, всепоглощающая нищета – это моя вина.

Обстановка в доме накалилась практически до предела. Уже трижды мне приходилось загонять Люпена и близнецов в спальню и включать «Мост над бурными водами» Саймона и Гарфанкела на полной громкости, пока мама с папой ругались внизу. Их ссоры всегда завершаются одинаково: папа уходит из дома и идет в «Красный лев», где напивается в компании Джонни Джонса, а мама перебирает стопку неоплаченных счетов, словно от многочисленных прикосновений суммы на них сотрутся.

Крисси, кажется, пребывает в глубокой депрессии. Он собирался поступать в университет, но сейчас явно не время заводить разговор о вещах, предполагающих непосильные денежные затраты, и Крисси как бы погрузился в молчаливое оцепенение. Как будто он временно притворяется мертвым.

И это все из-за меня. Это я виновата – и тревожность меня убивает. Прежние адреналиновые приливы – в лихорадочном ожидании письма из собеса – ничто по сравнению с нынешними. Иногда у меня совершенно немеют руки. И пробивает понос. Мои мысли настолько стремительные и пугающие, что мне вновь и вновь вспоминается тот отрывок из автобиографии Боба Гелдофа («Это оно и есть?»), где он пишет о том, как после смерти матери он часами стоял, прижимаясь лбом к торчащему из стены гвоздю, – словно делал себе трепанацию.

Это именно то, что мне нужно, думаю я. Длинный, чистый, прохладный гвоздь, вбитый в лоб. Это меня успокоит. И никто не станет меня винить – девчонку с гвоздем во лбу. Меня положат в больницу, и там – сломленная и больная – я буду в безопасности. Если я переломаю все кости, никто не станет меня ненавидеть. Если мне будет плохо. Если я упаду с лестницы. Если я разобьюсь. Если умру.

Если жизнь тебя бьет и ты не можешь спастись, противодействуя силой – сил у меня нет никаких, мои руки пусты, – тогда, может быть, ты сумеешь спастись, превентивно угробив себя. Возьми гранату и подорви себя прежде, чем до тебя доберутся враги.

У меня есть причины бояться. Что-то подобное происходило и раньше. Мы уже были такими бедными – в доме, полном отчаяния и безысходности, когда папины глаза становятся белыми и беспросветно холодными, и жизнь, кажется, замирает, – когда папа больше не мог работать. Это было в 1986 году.

Я расскажу вам одну историю. Теперь уже можно. Раньше мне было грустно, а теперь нет. Теперь я могу рассказать.

На свой одиннадцатый день рождения я хотела устроить праздник. Я еще никогда не приглашала гостей на день рождения. Я тогда подружилась с Эммой Паджетт – моей единственной подругой, – и мне хотелось позвать ее в гости.

Мама сказала, что это можно устроить. Она подарит мне на день рождения десять фунтов, и я могу их потратить на праздничное угощение.

Я сама испекла торт – тогда я любила готовить. Это несложно. Берешь маргарин, растираешь с сахаром, добавляешь яиц и муки, выпекаешь в духовке два коржа, мажешь один корж вареньем и сливочным кремом, накрываешь вторым, и получается торт.

Крисси сфотографировал меня за накрытым столом: торт на тарелке, я – в поварской кепке, как у Джона Леннона. Изящным жестом я указываю на стол, как Антея Редферн в передаче «Игра поколений» указывала на приз – набор столовых приборов.

Но папа весь день не вставал с постели. Это был один из тех дней, когда папа просто… лежал пластом. Глаза – почти белые, рядом на тумбочке – большой пузырек с таблетками.

В три часа пополудни мама вошла в столовую, где я сидела, читала «Детей железной дороги» и ждала Эмму, которая должна прийти в четыре.

– Твой папа неважно себя чувствует, – сказала мама. – Он собирается спать. Он… не хочет, чтобы к нам приходила Эмма, а то мало ли что. Ему может понадобиться… – Она думала почти минуту. – Принять ванну.

Я не помню, что я говорила Эмме, когда позвонила сказать, чтобы она не приходила. Конечно, я не могла ей сказать, что бывают такие дни, когда твой папа, упавший с горящей крыши, не хочет, чтобы в дом приходили посторонние люди. Что он никого не впускает – и не выпускает. Наверное, я ей сказала, что мне нездоровится. Что у меня болит живот и мне сейчас не до гостей.

И я даже не соврала про живот. Он действительно разболелся, но уже потом, потому что я съела все, что было на столе. Я съела весь свой день рождения.

А потом пошла спать.

14

И все-таки жизнь в Вулверхэмптоне проходит не без приятностей и интересностей. В четверг мы везем Люпена к стоматологу, и ему вырывают сразу пять зубов.

Наверное, поэтому он так много плакал в последнее время. По натуре он вовсе не меланхолик и не страдалец. У него просто болели зубы. Врач сказал, что они насквозь гнилые и их надо срочно удалять. Люпену дали общий наркоз и вырвали пять зубов. Операция длилась час.

– Это всего лишь молочные зубы, сынок, – бодрым голосом говорит папа по дороге домой. Люпен лежит, распластавшись, на заднем сиденье фургончика, положив голову на колени Крисси. – Начальные зубы! Теперь у тебя вырастут уже настоящие взрослые зубы. Скоро будешь запросто разгрызать кирпичи, как в «Челюстях»!

Люпен держит в руках пакетик с конфетами, которые ему выдали в качестве вознаграждения. Других систем поощрения у нас нет. За свои зубы Люпен получил леденцы, карамель и ириски. За леденцы, карамель и ириски он расплатился зубами. В каком-то смысле мы тут имеем идеальную зубоврачебную круговую систему для детей старшего дошкольного и младшего школьного возраста.

– Когда я был маленьким, у нас у всех были гнилые зубы, – говорит папа через плечо. – У всех до единого! У всех дядьев! У твоего дяди Джима был один зуб, черный насквозь. Насквозь. Мы называли его «чертов зуб». У твоей бабушки не осталось ни одного своего зуба уже к двадцати восьми годам. Она носила вставные челюсти. Говорила, что потеряла по зубу на каждого из своих детей.

– Похоже, у Люпена тоже не осталось ни одного зуба, – говорит Крисси.

Мы все смотрим на Люпена. Вроде бы понимаем, что не надо смотреть, но все равно смотрим. Он еще мутный, как будто пьяный – до конца не отошел от наркоза, – и каждый раз, когда он открывает рот, кажется, что у него не хватает одной пятой лица. У него на лице – красные влажные бреши. У него больше нет рта – просто дыра.

Крисси молча касается пальцем щеки Люпена, хочет, чтобы я посмотрела. Когда Люпену рвали зубы, ему разворотили еще и губу. У него нет зубов и повреждена губа. Во рту – какое-то кровавое месиво. Остался единственный передний зуб, правый центральный резец. Торчит, как башня мартелло на пустынном берегу, омытом кровью. Бедный Люпен.

Мы приезжаем домой. Мама сделала генеральную уборку, как это бывает только перед приходом гостей. Сегодняшний почетный гость – развороченный рот Люпена. Его усаживают на диван, на самое лучшее место, где пружины еще не продавлены вусмерть, и укрывают самым мягким пледом, и когда Люпен окончательно отходит от наркоза, он развлекается тем, что заставляет нас с Крисси делать всякие унизительные вещи в обмен на конфеты.

Крисси приходится изображать орангутанга, застрявшего под креслом. Мне приходится признаваться в любви всевозможным не самым приятным персонажам вроде мистера К. из «Счастливых дней» или Перчатки из «Желтой подводной лодки». В конце концов Люпен доводит меня до слез, мама приходит в гостиную и ругает нас всех.

Мы с Крисси делаем вид, что готовы унижаться исключительно для того, чтобы развеселить Люпена. На самом деле мы унижаемся ради конфет. Сегодня на ужин у нас макароны с вареной капустой. А нам хочется маленьких радостей, стремительных и сиюминутных, как их определяет Джон Кайт. Люпену достается целая банка рисового пудинга, политого вареньем. У него нет зубов, он не может жевать макароны с капустой.

– У меня лучший ужин! – говорит он.

Ладно, не будем его затыкать. Пусть ребенок порадуется.

– Они прикольные, – говорит Крисси чуть позже. Мы сидим на полу в спальне, все трое. Сидим в кружок и играем с вырванными зубами Люпена. Крисси принес булавку и теперь сосредоточенно выковыривает из зуба мягкую гниль.

– Он пахнет? Пахнет гнилым? – спрашивает Люпен.

Крисси нюхает зуб.

– Нет, не пахнет.

В комнате все равно ощутимо воняет. Минут десять назад Крисси зажег спичку и поднес ее к зубу, чтобы сжечь прилипший к нему микроскопический кусочек десны.

– Как бекон из человечины, – сказал Крисси.

Запах был точно такой же, как от сожженных волос. На зубе остались черные подпалины. Кто бы мог подумать, что из зубов можно извлечь столько веселья!

Я бросаю три зуба вместо монет для гадания по «И Цзин», по китайской «Книге перемен». Мне выпадает сорок четвертая гексаграмма: «Сближение».

Я смотрю в книжке, что она означает.

– «У женщины – сила», – читаю я вслух. – Это наверняка про меня! У меня все получится! Я выйду замуж за Джона Кайта!

Я поднимаю вверх два больших пальца. Хлопаю себя по бедру. Бью кулаком в воздух.

Читаю дальше:

– «Не показано брать жену».

Братья смотрят на меня с видом «Кто бы сомневался».

Я смотрю на зубы Люпена и говорю:

– Брошу еще раз. Надо перегадать.

Однажды я бросала монетки девять раз подряд, пока не добилась хорошего предсказания. Вот и теперь я бросаю Люпеновы зубы, пока «И Цзин» не подтверждает, что я перееду в Лондон, буду жить на Розбери-авеню и выйду замуж за Джона Кайта, а Стивен Фрай нас обвенчает. На то, чтобы устроить желанное будущее, иной раз уходит вся ночь. Но время у меня есть.

В последнее время мы только и делаем, что гадаем по «Книге перемен». Пока идет разбирательство по нашим пособиям, мы все помешались на предсказаниях будущего. Это дает ощущение контроля над собственной жизнью, хотя ощущение, прямо скажем, ничтожное.

Мама почему-то решила, что у Крисси есть дар к прорицаниям, и теперь чуть ли не через день просит его погадать всем домашним – что готовит нам будущее, – и вечно требует «освежить» предсказания, пока не выпадет что-то хорошее.

– Все будет так же, как было вчера, – говорит Крисси, бросая на пол гадательные монетки.

Чаще всего мы гадаем на папу: выйдет у него что-нибудь или нет.

Понимая, что время уже поджимает – мировая известность или ночлежка для нищих! пан или пропал! – папа удвоил усилия, призванные обеспечить его возвращение в Элизий рок-н-ролла и меда. С нашего общего согласия он взял десять фунтов из денег, отложенных на еду, и разослал свои новые демки в двенадцать лондонских звукозаписывающих компаний. Мне наконец-то представился случай воспользоваться совершенно ненужной со всех точек зрения перьевой ручкой, которую мне подарили на Рождество. Теперь она пригодилась, чтобы написать адреса на конвертах: «Virgin Records», «Island Records», «WEA». Папа отправил им свою последнюю версию «Бомбардировки», переработанной в стиле классического мэдчестера с закосом под «Happy Mondays».

Скажу честно: меня удивила его увлеченность современным роком. Однажды папа вошел в гостиную, когда я смотрела «Поп-топ», и я была абсолютно уверена, что он сейчас пустится в классические разглагольствования бывшего хиппи об идиотской (с его точки зрения) современной музыке. Я не только морально готовилась к жаркому спору, я его предвкушала. Мне хотелось поспорить с папой от имени всего своего поколения и почувствовать себя беспощадно и яростно юной.

Но папа молча стоял в дверях, наблюдая, как «Happy Mondays» наяривают «Наступит на», а потом заявил:

– Ничего так ребята, вполне себе дерзкие. Ты глянь, какие уебища!

Он сказал это чуть ли не… с нежностью.

И вот теперь, когда демки отправлены, Крисси – по маминой просьбе – бросает монетки на папину будущность. В который раз.

– Ну что? Когда я уже получу свой первый миллион? – Папа входит в гостиную, потирая руки.

Мы садимся в кружок, готовясь услышать хорошие новости. Через пару минут папа ложится на пол, ему трудно стоять на коленях.

«И Цзин» говорит, что с грядущим богатством придется чуть-чуть подождать. Оно обязательно будет, но не так скоро, как мы надеялись.

– Вот же гадство… Надеюсь, до марта уже все решится. А то пора проходить техосмотр. И надо что-то дарить Крису на свадьбу…

Но богатство неотвратимо. Так говорит «И Цзин»…

По окончании гадательного сеанса мы аплодируем Крисси. Мы все пребываем в приподнятом настроении.

– Ладно, теперь, когда все улажено… – говорит папа, медленно поднимаясь на ноги. – Черт! Мое колено! Джоанна, нам пора браться за дело всерьез. Пока судьба благоприятствует.

– Да! – говорю я, потому что не знаю, что еще можно сказать. И добавляю после секундной заминки: – А что будем делать?

– Захватим Лондон вдвоем, – говорит папа. – Тебе надо будет поговорить с народом из звукозаписывающих компаний. Расскажешь им обо мне. Сделаешь мне рекламу. Раскрутишь отца.

– Да! – говорю я опять. А потом: – Как?

– Я не знаю, – отвечает папа. – Что нынче делают музыканты, чтобы пробиться к известности? Может быть, стоит спросить у «И Цзин»?

– «И Цзин» утомилась, – говорит Крисси твердым голосом. – Ей надо… восстановиться.

– Нам с тобой надо вместе подумать, – говорит мне папа. – И разработать какой-то план. Подключить наших внутренних Финеасов Тейлоров Барнумов. Мы с Джоанной обязательно что-то придумаем.

Лично я сомневаюсь, что смогу что-то придумать.

В тот же вечер, но уже совсем поздно, Крисси лежит на своей верхней койке, глядит в потолок. Люпен дрыхнет внизу. Крисси явно хочет что-то сказать. И вот наконец.

– Знаешь, это все бред и херня, – говорит он. – Все мои предсказания – это бред. Я даже не читал книгу.

Он продолжает смотреть в потолок.

– Что?

– Я не умею предсказывать будущее. Не умею гадать по «И Цзин». Я все выдумываю из головы. А как иначе, Джоанна?

– Но… но ты говорил, что к Рождеству у меня будет парень! – говорю я чуть не плача.

Я сижу на краю своего разложенного дивана, в старых папиных теплых подштанниках вместо пижамных штанов. На лице – маска из овсяных хлопьев, рецепт которой я вычитала в «Настольной книге вожатой брауни». Там написано, что она помогает от прыщей – а прыщей у меня теперь целая россыпь. С тех пор, как моя ежедневная диета состоит на 90 процентов из вареной капусты и чапати с маргарином.

Крисси смотрит на меня. Смотрит долго, почти минуту. Иногда у него бывает такой взгляд… как будто ему меня жалко. Вот и теперь он смотрит с жалостью, почти с жалостью.

– Ну, это сбудется. Обязательно сбудется, – наконец говорит он, отворачивается к стене и натягивает на голову одеяло.

Дождавшись, когда все уснут, я приступаю к самоудовлетворению. В последнее время мои сексуальные фантазии упорно склоняются к Средневековью – вдобавок ко всем набранным в библиотеке книгам о разнообразных гадательных практиках я прошерстила всю секцию эзотерической литературы и прочла много книжек о ведьмовстве.

К своему удивлению я обнаружила, что эти книги буквально пронизаны порнографией. Разумеется, они не считаются порнографией – это не более чем исторические документы о женщинах, часто монахинях, имевших сношения с дьяволом.

Похоже, история знала немало монахинь, занимавшихся сексом с самим Князем тьмы. Если дьявол заправляет тебе в миссионерской позиции, то он инкуб. Если ты сверху, то он суккуб. В книгах о ведьмах можно найти самые разные технические подробности половых актов с дьяволом.

Например, в одной книге было написано примерно так: «Юную неофитку, по всей видимости опоенную дурманным зельем, выводят в центр собрания, и она стоит перед ковеном полностью обнаженная. «Юная неофитка! – взывает к ней верховная жрица. – Ты хорошо мне послужила! Войди же в круг избранных и отдайся любому, кто тебя возжелает!» И девице приходится уступать непотребным желаниям всякого члена ковена, кто захочет ее отыметь, и участвовать в свальном грехе извращенного свойства».

И так далее, и тому подобное. Короче говоря, я теперь мастурбирую, размышляя о средневековых демонах.

После всех стрессов минувшего дня я представляю, как меня укладывают на алтарь и заставляют «предаться похоти» с чередой сладострастных демонов и распутных жрецов. Поля пшеницы засохли, посевам грозит гибель, и если местные колдуны не оттрахают девственницу на черной мессе, вся деревня загнется от голода.

Только представь: ты занимаешься сексом для общей пользы. Ты нужна всем. Иначе случится неурожай. Это так возбуждает. Свальный грех извращенного свойства. Ммммммм. Либо я думаю вот об этом, либо о Джоне Кайте, но лучше не думать о Джоне Кайте, потому что я снова заплачу. Я всегда плачу, когда о нем думаю. Лучше думать о черной мессе.

– Джоанна.

Я молчу.

– Джоанна, что ты там делаешь?

Это Крисси. Он не спит.

– Э… я просто… чешусь. У меня чешется.

Тишина.

– Что-то ты часто чешешься в последнее время. И всегда по ночам.

Я молчу.

– У тебя, что ли, чесотка, Джоанна?

Очень долгая пауза. И наконец:

– Кажется, у меня… вши.

На следующий день Крисси говорит маме, что ему нужна отдельная комната, без меня и Люпена.

– Конечно! – радостно отвечает мама. – С радостью предоставлю тебе отдельную комнату! Достану ее у себя из задницы – где-то она завалялась! И пони в придачу. И небольшую конюшню! Кажется, она где-то была.

– Я могу поселиться в столовой, – говорит Крисси с прохладцей в голосе.

Мама впадает в неистовство.

– В столовой?!

– Ага. Я все обдумал. Мы все равно там не едим.

Это правда. Мы едим либо в гостиной, перед телевизором, либо на кухне – практически на ходу. Быстренько запихнешь в себя бутерброд с сыром, и все дела.

Мама категорически против, чтобы Крисси селился в столовой.

– Но мне нужна своя комната! – говорит Крисси.

В нем появилась какая-то новая решимость – впечатляющая непреклонность – с тех пор, как стало понятно, что поступление в университет ему точно не светит. Весь его вид говорит: «Да, вы изрядно меня нагнули, но это было в последний раз. Отныне и впредь я несгибаем. Я буду драться».

Конечно, я знаю, почему Крисси вштырилось перебраться в отдельную комнату: потому что уже не одну неделю я бужу его по ночам своей мастурбацией под сатанинские фантазии – и, движимая чувством вины, я горячо выступаю в его поддержку.

– Мне кажется, Крисси и вправду нужна своя комната, – говорю я. – Он уже взрослый, ему семнадцать. Ему необходимо отдельное жизненное пространство. Чтобы ему никто не мешал.

– Вот именно, – говорит Крисси, демонстративно не глядя на меня. – И мне нужно место для саженцев.

С недавних пор Крисси увлекся садоводством – с намерением выращивать овощи, чтобы мы не умерли от цинги. Наша спальня забита цветочными горшками с ярлычками «Кабачки», «Зеленый горошек», «Помидоры» и «Чили».

Как это принято у нас в семье, начинается большой жаркий спор, в котором участвуют все домочадцы, за исключением близнецов. Под запрос Крисси насчет столовой мы с Люпеном, пользуясь случаем, продвигаем свои интересы. Люпен клянчит велосипед, ночник и робота-трансформера.

К четырем пополудни мама сдалась. Теперь кровать Крисси стоит в столовой – там, где раньше был обеденный стол. Стол переехал ко мне. Это будет мой письменный стол для работы.

Ближе к вечеру на двери столовой появляется листок с надписью «Сексодром имени Алана Титчмарша» – сделанной мной. Крисси расставляет свои саженцы на импровизированном стеллаже, сооруженном из досок и кирпичей.

Да! Теперь у меня есть свой стол! Наконец-то! И совершенно не важно, что одна половина стола заставлена коробками с игрушками и одеждой. Вторая половина, отделенная полоской скотча – вся моя. Место, где я наконец-то смогу писать.

Я содрала со стены все картинки и все цитаты, висевшие над кроватью, и переклеила их на стену над столом. К ним добавились новые находки, сделанные за последнюю пару недель. «Стихи в фотоальбом юной леди» Филипа Ларкина: строки «настоящая девчонка во всамделишном месте» и «неизменно прекрасна» подчеркнуты красным. Неизменно прекрасна. Неизменно прекрасна. Настоящая девчонка во всамделишном месте. Рядом со стихотворением я прикрепила фотографию Джона Кайта. С ним я была настоящей девчонкой во всамделишном месте.

Там же висит и мой список «Самых лучших на свете слов», которые я собираю так же старательно и прилежно, как иные собирают коллекцию бабочек или брошей: Шагрень. Подкаблучник. Мимоза. Цитадель. Коллоидная ртуть. Йод. Свиристель. Вощеный. Сирень. Ягре. Бульон. Зоопарк.

В эти недели, когда у меня нет работы, я чувствую, что должна приготовить на будущее самое лучшее, самое качественное оружие – собрать у себя на стене арсенал наиболее мощных и острых слов, – чтобы, когда меня вновь призовут на битву, я смогла незамедлительно броситься в бой, и никто не сумел меня одолеть, и меня никогда больше не отодвинули на задний план.

Еще я наклеила на стену страницы из атласа «Лондон от А до Я», которые изучаю и заучиваю наизусть, как таблицу умножения. Мне хочется, чтобы люди думали, что я родом из Лондона, а в Вулверхэмптоне оказалась совершенно случайно. И когда я вернусь в Лондон, мне хочется, чтобы местные думали, будто я знаю город лучше их самих. Хочется, чтобы у меня получалась сказать, не задумываясь ни на миг, этак небрежно, как бы невзначай: «Да, Розбери-авеню. Это в Кларкенуэлле, в центральном Лондоне. Туда удобнее всего доехать по Кларкенуэлл-роуд. Марилебонский вокзал – самый маленький в Лондоне. Бары вокруг Биллингсгейтского рынка открыты всю ночь. По утрам там подают приличные завтраки. Я знаю все улицы в Лондоне. Знаю весь Лондон. Это мой город. Я всегда знала, что буду жить в Лондоне. Это мой настоящий дом. В силу некоторых обстоятельств нам пришлось жить в другом месте, но теперь все наладилось. Теперь все хорошо».

Я вернусь в Лондон сразу, как только смогу. В город, где я вновь смогу стать настоящей девчонкой во всамделишном месте.

Единственная радость в этом беспросветно унылом, гнетущем месяце: двадцать девятого числа наконец-то приходит чек с гонораром за всю мою предыдущую работу для «D&ME». 352 фунта и 67 пенсов. Я иду в комиссионку и покупаю подержанный телевизор. Все в доме ликуют. Братья скачут по комнате и целуют экран телевизора, оставляя на нем отпечатки губ.

– Мы снова в деле, – говорит Крисси и включает телик. Комната освещается мягким мерцающим светом. Мы смотрим новости впервые за несколько месяцев, и прогноз погоды, и кулинарное шоу. В «Точной копии» сделали куклу Джона Мейджора. Кукла полностью серая и категорически не понимает, почему экономика скоро рухнет. Шуток мало, и они какие-то тухлые.

– В телике было смешнее, когда премьер-министром была Маргарет Тэтчер, – очень мудро замечает Люпен.

В тот вечер мы сидим перед теликом до трех ночи, смотрим «Дом ужасов Хаммера» и едим тертый сыр прямо горстями. Я люблю деньги. Все, что сломалось, можно починить. Я знала, что докажу Паулю Тиллиху, что он не прав. Все дело в деньгах. Когда есть деньги, все как-то сразу становится лучше.

15

И вот наконец звонит Кенни – приглашает меня на очередное редакционное совещание.

– Давненько мы с тобой не виделись, Уайльд.

В первые две-три секунды я вообще не понимаю, к кому он сейчас обращается – я придумала Долли Уайльд так давно, и меня уже много недель этим именем не называли.

– В четверг, ровно в полдень, Уайльд, – говорит Кенни. – И приготовь пару-тройку идей. Видит бог, нам сейчас не помешают свежие идеи.

Похоже, меня простили за все, что я сделала не так в своей статье о Джоне Кайте. По крайней мере, мне дают еще один шанс.

Теперь, когда я снова услышала имя Долли, я вспоминаю, как сильно ее люблю, и усердно ее воскрешаю.

Я снаряжаю Долли Уайльд в Лондон, словно горничная госпожу. Запершись в ванной, я сперва высветляю волосы, а потом крашу их в вишнево-красный. Цвет туфелек Дороти, цвет Мики Берени из «Lush». Я рисую Долли глаза черной подводкой. Я наряжаю ее в черное платье, чулки на резинке и шляпу-цилиндр.

Я уже уяснила, как делаются девчонки и как они выпускаются в большой мир. В большом мире все пьют. Все курят. Вечно поддатая Мики Берени – чертовски красивая женщина. Заходишь в комнату и произносишь слова, как будто играешь в спектакле. Притворяешься, пока не начнет получаться. Рассуждаешь о сексе, словно это игра. Пускаешься в приключения. Не цитируешь мюзиклы. Подмечаешь, что делают все остальные, и делаешь так же. Говоришь не для того, чтобы быть правой, а для того, чтобы быть услышанной.

Смотришь на уличные фонари и представляешь, что это солнце.

Вулверхэмптонский вокзал. Сажусь в электричку, словно я – пуля, выпущенная из лихого ружья. Смотришь в окно и как будто листаешь страницы книжки: крыши домов, палисадники и каналы – пустыри, точно тарелки с разваренной склизкой капустой. Жду не дождусь, когда я уже вырвусь из этого мрачного места и опять окажусь в Лондоне. Каждый миг этой поездки будет как жаркий безумный сон, который я постараюсь запомнить – и непременно запомню, спрячу за щеку и буду его смаковать вновь и вновь, когда снова вернусь сюда, к чапати, намазанным маргарином, и грязным стенам.

Когда электричка выходит из тоннеля на Юстонском вокзале, белые стены светлы, высоки и покрыты плющом. Как будто въезжаешь в древний богатый Рим.

«D&ME». Лифт. Коридор. Иду прямиком в вечно пустынный женский туалет и встаю перед зеркалом.

– Привет опять, – говорю я себе. На этот раз я подготовилась. В одной руке – пачка «Силк Кат». Женщины из рабочего класса курят только «Силк Кат». В другой – бутылка вина. Я приняла волевое решение, что начну пить. Прямо здесь и сейчас, на глазах у коллег по журналу. Да, теперь я такая.

Я долго думала, что из спиртного купить для такого случая. Как я понимаю, это важный этап взросления – выбрать себе алкогольный напиток. В книгах все так и бывает: о человеке нередко судят по тому, что именно он пьет.

«Он пьет только виски!» Или: «Конечно, шампанское!»

В конце концов я зашла в винную лавку неподалеку от здания вокзала и купила бутылку «MD 20/20», ядовито-зеленого крепленого вина, весьма популярного в девяностые годы.

Во-первых, оно дешевое. Во-вторых, у него яркий, радостный цвет. И еще я заметила, что на пустыре за городским парком, где по вечерам собирается молодежь, у кострищ из обожженных пружинных матрасов и аккумуляторных батарей валяются по большей части бутылки из-под «MD 20/20», из чего можно сделать вполне однозначный вывод, что молодежь моего круга отдает предпочтение бюджетной крепленой бормотухе.

Я раздумываю, может быть, стоит сделать глоток перед тем, как идти на совещание – прямо здесь, в туалете, – но решаю, что лучше не надо.

Какой смысл пить, если этого никто не видит?

Конференц-зал редакции почти полон. Люди сидят на стульях и на столах, курят и разговаривают.

– Леди и джентльмены… МИСТЕР ЭЛТОН ДЖОН!!!!! – объявляю я с порога. Многие смеются. Значит, по сравнению с прошлым разом я уже выступаю достойно.

– Уайльд, – говорит Кенни, глядя на меня. На мои волосы, на бутылку «MD 20/20» у меня в руке. – Ты теперь косишь под Джоплин.

Я открываю бутылку и предлагаю общественности:

– Кто-нибудь хочет глотнуть?

Все вежливо отказываются. Я отпиваю маленький глоточек из горлышка.

Это мой первый в жизни глоток алкоголя. Ощущения совершенно убийственные. Пиздец как он есть. Прошибает до самых печенок. Глаза нещадно слезятся и лезут на лоб.

– Ну слава богу. Так уже лучше, – говорю я, ставлю бутылку на стол и вытираю рот тыльной стороной ладони. Притворяйся, пока не начнет получаться. – Ночь была лютой.

Мое заявление встречено смехом. Мне удалось позабавить народ. Образ «разбитной, чуть поддатой девицы» заходит значительно лучше, чем все отсылки к «Энни». Кажется, я нашла свою нишу.

– Ладно, давайте начнем совещание, пока Уайльд не нашла телевизор и не принялась вышвыривать его из окна, – говорит Кенни и пинком закрывает дверь, не вставая со стула.

Если бы я рецензировала себя на втором совещании по сравнению с собой же на первом, я дала бы себе семь звезд из десяти. Я не только выдала три шутки, рассмешившие всех и каждого – когда заговорили о Принсе как о секс-символе нашего времени, я сказала: «Прошу прощения, но если судить с точки зрения женщины – каковой я являюсь почти всегда, – Принс все-таки мелковат для секс-символа. Разве что запихать ему в зад электрический провод и использовать его как вибратор», и все ДОЛГО и ГРОМКО смеялись, – но и изрядно укушалась под конец.

Разумеется, я не раз видела, что происходит с подвыпившими людьми, но видела только внешние проявления. Теперь же я знаю, что происходит внутри. Коленям тепло, и вся тревожность как бы растворяется в густом сиропе, приятном, тягучем и мягком. Как почти все лекарства, на вкус алкоголь отвратителен – но он тебя лечит. Он лечит. Если бы я принимала по четыре столовые ложки спиртного в день, мне не пришлось бы кусать пальцы. Алкоголь – панацея от искусанных пальцев и от всех тревог. Мэри Поппинс пьет свою ложку пунша с ромом. Джон Кайт сладострастно за ней наблюдает. Мои мысли кружатся в благостном алкогольном вихре.

В конце совещания Кенни выдает сакраментальную фразу: «Это все на сегодня, а теперь мы все дружно и весело пиздуем в паб».

И в этот раз я пиздую в паб – дружно и весело – вместе со всеми.

Я оказалась в пабе второй раз в жизни – и дублинский паб не считается, на самом деле. Потому что тогда я пила кока-колу.

Но в этот раз, подогретая целительным «MD 20/20», я вдруг понимаю, что из всех зданий в мире – музеев и библиотек, больниц и красивых хороших домов – пабы самые лучшие. Как всегда говорит папа, пабы – прибежища пролетариата. Дворцы для малоимущих.

В 1993 году пабы переживают наивысший расцвет своего благородного великолепия. На каждой улице в каждом городе присутствует хотя бы одна из этих блистательных викторианских цитаделей: зеркала в богатых позолоченных рамах, огромные окна с витражными переплетами, столы, отлакированные столько раз, что кажется, будто их сплошь залили мясной подливкой.

На каждом столе стоит пепельница, в самом центре. И когда все садятся за стол, ты понимаешь, что эта пепельница – центральная ось всей вашей компании.

Весь день и весь вечер стол будет вращаться, как карусель, все быстрее и быстрее, но пока ты держишься взглядом за пепельницу в самом центре, ты не свалишься с карусели и не вылетишь за дверь. Владельцы пабов не зря ставят пепельницы в тех местах, где они меньше всего подвержены действию центробежной силы. Владельцы пабов – люди ответственные и заботятся о безопасности своих клиентов.

– Долли, что будешь пить?

Народ из «D&ME» занял самый большой стол, и Кенни готовится заказывать выпивку. У меня в кошельке четыре фунта, я достаю кошелек, но Кенни машет рукой: мол, убери.

– Что будешь пить? – повторяет он свой вопрос.

Я говорю:

– Пожалуй, я бы продолжила «MD 20/20», сэр.

Кенни смотрит на меня.

– Э… думаю, здесь не подают крепленые вина, – осторожно говорит он. – Хотя мы можем сгонять на кольцо Ватерлоо и спросить у тамошних бомжей. Может, у них и найдется початая бутылка. Я уверен, они с удовольствием обменяют ее на… дохлую крысу, или размокшую газету, или что-то еще.

Я лихорадочно вспоминаю все спиртные напитки, о которых когда-либо слышала. В голову почти ничего не приходит. Вертятся мысли о Кэри Гранта в баре аэропорта, но я точно не помню, какой там был коктейль: то ли «Винт», то ли «Финт», – и не хочу ошибиться. Что вообще люди пьют?

– Тогда сидр с содовой, – говорю я в итоге.

Кенни смотрит на меня.

– Сидр… с содовой? – переспрашивает он.

– Да! – говорю я оживленно. – Так пьют в Мидлендсе. Сэр.

Зизи бросает быстрый взгляд в мою сторону. Он сам из Мидлендса. Он знает, что там так не пьют.

– Да? Я не знал. Век живи, век учись, – говорит Кенни и идет к барной стойке заказывать выпивку. Я вижу реакцию бармена на «сидр с содовой». Кенни пожимает плечами.

– Как я понимаю, сейчас это модная фишка в Мидлендсе, – говорит он бармену. – Вы запишите рецептик на всякий случай. Мало ли, вдруг к вам завалятся «Slade».

Когда он возвращается к нашему столику и говорит:

– Твой сидр с содовой, Уайльд, – явно весьма позабавленный происходящим, я отвечаю:

– Большое спасибо, сэр.

– Ты что, косишь под Элвиса Пресли? – спрашивает Кенни.

– Так точно, сэр. Большое спасибо, сэр.

– О’кей, – говорит он и поднимает бокал. – Ну что, народ? Будем здоровы!

– Будем здоровы!

Мы все дружно чокаемся. Как будто мы мушкетеры из «Трех мушкетеров», со звоном скрестившие шпаги. Меня взяли в компанию, меня взяли в компанию, меня приняли.

– Я смотрю, ты всегда одеваешься во все черное, – говорит Кенни, садясь рядом со мной. – Это что-нибудь значит?

– Это траур по всем моим будущим любовникам, которых я поубиваю, – отвечаю я бодро и весело.

Мне действительно весело. Очень весело. Я жизнерадостна как никогда. Как Дебби Рейнольдс в «Непотопляемой Молли Браун». Я могла бы запросто пуститься в пляс прямо сейчас. Но я сижу, принимаю посильное участие в обсуждении «REM» («Я с ними плотно общаюсь уже пять лет. Феерические дебилы», – говорит Кенни) и минут через десять все-таки набираюсь смелости, чтобы спросить у Кенни, почему мне в последнее время почти не дают работы.

– Кенни… Почему мне в последнее время почти не дают работы?

– Ну… – говорит он, неловко заерзав на стуле. – Видишь ли, Уайльд. Тут дело такое. Твое интервью с Джоном Кайтом…

– Что с моим интервью? – говорю я со всей отвагой короля Артура.

– Если честно, мы были… немного разочарованы, – говорит Кенни как-то даже с сочувствием. – Сказать тебе правду?

Нет! Не надо!

– Да.

– Оно написано… как бы сказать… слишком уж по-фанатски, – говорит Кенни, чуть ли не извиняясь. – Как будто это писала истерически экзальтированная девица подросткового возраста, которая ломится во все двери в аэропорту Хитроу и визжит: «МЫ ХОТИМ «ROLLERS!»

Он смотрит на меня и вдруг вспоминает, что я и есть истерически экзальтированная девица подросткового возраста, и что я, возможно, не знаю, кто такие «Bay City Rollers».

– Только не обижайся, – говорит он и добавляет уже мягче: – Слушай… ты что, влюблена в Джона Кайта?

– Нет, – говорю я с несчастным видом. Это «нет» явное «да».

– Потому что последний абзац – это практически предложение руки и сердца. Ты пойми. Мы все через это прошли. Но, Долли… мы музыкальные критики, а не фанаты. Собственно, я забочусь в первую очередь о тебе. Сама подумай, как это воспримут читатели.

Я не слушаю, что он говорит, потому что делаю мысленные пометки. Вырубаю на внутренней стене огромными буквами: «ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ НА ВСЮ ЖИЗНЬ: НЕ ПИШИ КАК ФАНАТКА. И НЕ ВЛЮБЛЯЙСЯ».

Кенни видит, что я сейчас разревусь, и спешит перевести разговор на нейтральную территорию:

– И твои музыкальные ссылки несколько… устарели. Ты сравниваешь Кайта с «Deacon Blue» и с одной композицией из «Лучших песен Саймона и Гарфанкела». А как же «American Music Club», или Ник Дрейк, или Тим Бакли? Ты о них даже не упоминаешь.

Я пожимаю плечами, потихоньку впадая в отчаяние. Ник Дрейк как раз следующий в моем списке альбомов, которые я возьму в библиотеке, как только появятся деньги. И я даже не слышала о Тиме Бакли. Сколько групп надо послушать, чтобы стать настоящим музыкальным обозревателем? Если больше двухсот, то на это уйдет целая вечность. По моему подростковому читательскому билету я могу взять не больше пяти альбомов за один раз.

– А если я буду брать диски в библиотеке, мне компенсируют эти расходы? – вдруг спрашиваю я. – Они там по двадцать пенсов за штуку. Можно устроить, чтобы мне компенсировали расходы? Это было бы очень кстати.

Впервые в жизни я вижу Кенни таким изумленным. Он молчит почти минуту, а потом говорит:

– Уайльд. Тебя снабдят любыми альбомами, какими захочешь. Позвони в студию, в рекламный отдел, и тебе пришлют целый мешок, набитый альбомами всех алчущих славы, волосатых, убогих задротов, рвущихся на современную западную рок-сцену. Можешь забить хоть все тумбочки и шкафы записями «Superchunk», «Ned’s Atomic Dustbin» и «Bum Gravy». А если решишь, что тебе не особенно нравятся определенные представители унылого гребо с бубнами, можешь продать эти диски за приличные деньги. Наш собрат по перу Брайс Каньон уже года четыре барыжит дисками, а доходы идут на поддержку его здорового – в смысле, пагубного – пристрастия к кокаину. Это клуб «Тропикана». «Линкс» на халяву.

Он смотрит на меня.

– «Линкс» это группа, Уайльд.

Спустя четыре часа: мы на вечеринке, где-то в Сохо.

Мы вышли из паба около пяти вечера, вышли все вместе, одной толпой. Это просто волшебно: выйти из бара дружно пьяной компанией – прямо в начало долгого весеннего вечера. Здания на Южном берегу стоят бледно-серые, словно чумазые подружки невесты. Женщины ходят по улицам в ярких платьях. Лондон похож на игрушку, которая не надоест никогда. Вечера не кончаются – они превращаются в утра так плавно, что ты даже этого не замечаешь.

Я думала сесть на семичасовую электричку до Вулверхэмптона и уже собиралась прощаться с народом, но тут разговор зашел о сегодняшней вечеринке, на которую вся редакция отправляется в полном составе.

– Пойдем с нами, – сказал мне Кенни. – Пойдем с нашей бригадой по сносу зданий. Парни из «Disc & Music Echo» уже здесь! Мы выпьем всех ваших мужчин и отымем все ваше пиво!

Я говорю, что мне надо домой. Я не хочу домой.

– Там будет твой разлюбезный Джон Кайт, – говорит Кенни, хитро прищурившись.

– Последняя электричка на Вулверхэмптон уходит в десять тридцать пять, – говорит Зи.

– И там будет Джон Кайт, – повторяет Кенни, глядя мне прямо в глаза.

И вот она я, на своей первой в жизни вечеринке от шоу-бизнеса. На первой в жизни вообще, если честно – не считая гулянок на свадьбах двоюродных братьев и сестер. На последней свадьбе, где я была, мы с Крисси и Люпеном сидели под столом и выковыривали крем из эклеров – целого блюда эклеров, – а потом плясали под «Сыграй мне, Амадей» Фалько, так что у нас послетали ботинки. Плохо, что Люпен был в резиновых сапогах и что кузина Эйли сидела там, где сидела, но в общем и целом праздник удался.

Эта вечеринка совсем не такая, как свадьбы в нашем семействе. Основная проблема в том, что я здесь никого не знаю. Да, я пришла не одна, а в компании «D&ME», но я до сих пор не совсем понимаю, что с ними делать. Они стоят у барной стойки – здесь наливают бесплатно, но бармена нет на месте, – и ждут, когда их обслужат. Ждут, раздражаясь все больше и больше. Мне почему-то втемяшилось в голову, что именно мне следует предпринять что-то по этому поводу – не в последнюю очередь потому, что я не могу присоединиться к их разговору о «Фаусте». Потому что я даже не слышала о такой группе.

Я выжидаю еще две минуты и беру дело в свои руки.

– Что пьете, ребята? – говорю я, перелезая через барную стойку и вставая на место бармена. Раздухарившись от сидра и «MD 20/20».

– Мне виски с колой, Уайльд, – говорит Кенни. – Но ты… э… уверена, что так можно?

– Это называется «вулверхэмптонское самообслуживание», – говорю я, упиваясь собственной крутостью. – Однажды я двадцать минут заменяла бармена в пабе «Посада». В канун Рождества. Я тогда очень им помогла, но они повели себя неблагодарно. Меня попросту выставили из бара.

Все это чушь и неправда – до сегодняшнего дня я ни разу не бывала в пабе, – но, похоже, всем нравится моя легенда. Какой смысл быть семнадцатилетней девчонкой, если не выдумывать себе интересную жизнь? Я делаю то же, что делал Боб Дилан, – только я ношу платье и пью на халяву.

Роб Грант хихикает, как девчонка.

– Я буду пиво, Уайльд, – говорит он, и я удваиваю свою крутость, бросая на стойку пакетик с орешками.

– Кто-то будет закусывать? – говорю я, но тут приходит бармен и глядит на меня так сердито, что приходится лезть через стойку обратно. – Просто пыталась помочь коллеге! – объявляю я с преувеличенной бодростью и одним глотком осушаю бокал джина, который налила для себя. Парни из «D&ME» смотрят если не с восхищением, то с одобрением уж точно. Кажется, мне удалось их удивить. Это приятно.

– У нас тут бойкая штучка, – говорит Роб.

Мне нравится быть «бойкой штучкой». Это достойная замена / большой шаг вперед от «способной вписаться в компанию».

И все же, когда иссякают восторги от «внештатной барменши» и возобновляется разговор о «Фаусте», я снова чувствую себя лишней.

Джон Кайт еще не пришел – «Он записывает видеоклип, где-то в Восточном Лондоне. Он придет около девяти», – и я бреду прочь от компании «D&ME». Мне надо как-то убить два часа, пока не появится кто-то, с кем я смогу веселиться вместе.

Я уже понимаю, что в одиночестве на вечеринках не так уж и весело. Это совместное предприятие. Я наблюдаю, как люди беседуют, и танцуют, и целуются в уголке. Да, они там целуются. Я наблюдаю, как люди целуются, пока не становится очевидным, что я наблюдаю, как люди целуются, – и я быстренько ухожу. Нехорошо, когда люди видят, что ты наблюдаешь, как кто-то целуется.

Мои собственные так и неосуществленные поцелуи ощущаются на губах, словно порох – если ко мне приблизится кто-то даже с исчезающе слабым намеком на жар влечения, я взорвусь столбом пламени, – и первым взорвется рот. Во мне копится сексуальная ярость. Господи Боже, почему ты не даешь мне их трахнуть?! Всех в этой комнате. Всех и каждого. У меня ощущение, что все мое существование имеет смысл только в постели, когда я лежу на спине. Если бы вы меня видели в этот вечер, вы бы поняли, что я имею в виду.

Так что да. В течение следующих полутора часов я старательно делаю вид, что мне вовсе не одиноко на этом празднике жизни. Для чего применяю различные тактики. Я даже составила краткое руководство, «как получить удовольствие от вечеринки, когда у тебя нет компании»:

1. Буфет. Здесь просто сказочный выбор блюд, и ни одна девчонка не сможет сказать, что она одинока, стоя рядом с огромной тарелкой крошечных чиполаток в медово-горчичном соусе! Я съела шесть штук и только потом начала беспокоиться, как это выглядит со стороны. Одинокая, брошенная всеми девчонка утешает себя, поедая свиные колбаски. Исходя из всеобщего подросткового заблуждения, что а) все на тебя смотрят и б) всем есть до тебя дело, – я беру две бумажные тарелки и набираю самой разной еды. Как будто себе и подруге, которая с кем-то заговорилась на другом конце комнаты. Я отыгрываю этот сценарий, выкладываясь на сто процентов – размышляю, не взять ли кусочек киша, но потом «вспоминаю», что моя подруга – «Клэр» – не любит киш, зато, в отличие от меня, любит яйца по-шотландски, – потом обхожу комнату, «ищу» свою «подругу» «Клэр» и как бы случайно заруливаю в…

2…туалет, запираю дверь на задвижку и съедаю все, что есть на обеих тарелках. Все, кроме яиц по-шотландски. Одну тарелку запихиваю в переполненное мусорное ведро, а вторая, которая с яйцами, не помещается. Аккуратненько ставлю тарелку на пол. Когда я выхожу, у двери в туалет уже собралась небольшая очередь. Женщина, стоящая первой в очереди, заглядывает в туалет и видит тарелку с яйцами по-шотландски. «Они скоро вылупятся, – радостно сообщаю я ей. – Это яйца дракона! Удачи!»

3. Изображай деловитого журналиста. Настоящий журналист всегда на работе. У человеческого бытия выходных не бывает – материал собирается круглосуточно, семь дней в неделю. Я сижу в уголке со своим верным блокнотом и записываю все поразительные наблюдения, которые только приходят в голову. Когда спустя много лет я найду этот блокнот, там будет рисунок: кошка в шляпе-цилиндре. И номер моего сберегательного счета – я пыталась запомнить его наизусть, – и отчаянный вопль на отдельной странице: «Вот бы Крисси был здесь!»

4. Разговаривай с незнакомцами! «Вы не подскажете, где туалет?» – «Да, конечно – вон там». – «О, спасибо». Я рада, что произвожу впечатление человека, у которого можно спросить, где туалет. Человека, которому можно доверять. Когда с этим вопросом обращаются к Крисси – на вечеринках, – он направляет людей в платяной шкаф, а потом наблюдает и ржет. Господи, почему тут нет Крисси?!

5. Кури сигареты. Да, курить вредно, но с точки зрения социализации однозначно полезно. Я давно наблюдала, как курение действует в обществе, и пришла к заключению, что оно категорически необходимо. Курят все поголовно. Просто так принято. Наконец-то признав эту истину – вчера вечером, – я метнулась в центр и купила пачку «Силк Ката» в одном киоске, о котором все знают, что там продают сигареты даже дошкольникам. До недавнего времени они продавали по одной сигарете за 15 пенсов, и к ней прилагался мятный «холодок», чтобы юные курильщики школьного возраста могли освежить дыхание после большой перемены. Сидя на траве у собора Святого Петра, я упорно училась курить и сама поражалась своей решимости. Потому что курить – и двух мнений тут быть не может – невероятно противно. На вкус отвратительно. Как будто вылизываешь мусорное ведро. Даже не знаю, с чем можно сравнить. Немытые пепельницы, прожженный ковер в пабе, обоссанный снег, смерть. Папа в два часа ночи. Пока мое нежное горло и девственно-чистые легкие вбирают в себя дым, я сижу и жалею себя: ребенку нельзя заниматься такими вещами. В правильном мире у меня не возникло бы необходимости тратить деньги на сигареты. Я бы тратила их на конфеты и газировку.

Но здесь и сейчас, на вечеринке, я рада, что у меня в рюкзаке лежат сигареты – потому что мне есть чем заняться и чем отвлечься. Я подхожу к окну, достаю сигарету из пачки, прикуриваю и курю, задумчиво глядя на улицу. Я пытаюсь припомнить, как курит Элизабет Тэйлор, и держу на отлете руку с сигаретой. Судя по моему отражению в оконном стекле, это как-то совсем не похоже на «Кошку на раскаленной крыше», а похоже, как будто я изображаю больного лебедя в театре теней. Я опускаю руку и легонько покашливаю. Господи, какая гадость.

Подходит какой-то мужик, встает рядом со мной и закуривает сигарету.

– Уф, – говорит он. – Курить люблю.

– Да, – отвечаю я несколько сдавленным голосом. – Мне весь день до смерти хотелось курить. Разумеется, я когда-нибудь докурюсь до смерти в буквальном смысле, – продолжаю я с мрачным юмором, характерным, как мне представляется, для всех курильщиков. – Лет в пятьдесят!

Кажется, это была неудачная шутка.

– Ага, – говорит он и идет восвояси.

Ну и ладно, и пусть идет. Мне есть чем занять свои мысли. Внизу на улице шикарно одетый изрядно поддатый мужчина изучает визитную карточку проститутки, прикрепленную вместо таблички рядом с дверным звонком. Изучает придирчиво и внимательно, как капризный гурман – винную карту.

«Чего ты хочешь? – мысленно спрашиваю я его. – Какая женщина лучше всего подойдет к твоему основному блюду из трагического, возбужденного одиночества?»

Я ненадолго задумываюсь о том, каким был бы наш мир, если бы им управляли женщины. В этом совсем другом мире одинокие сексуально неудовлетворенные женщины – такие, как я, – читали бы карточки на подъездах в Сохо: «Симпатичный мужчина в кардигане, 24, поговорит с вами о группе «The Smiths», приготовит вам тосты с сыром + составит компанию на вечеринках. Обращайтесь!»

Но в нашем мире все наоборот.

Я наблюдаю, как шикарно одетый пьяный мужчина – очевидно не впечатленный прочитанным – идет прочь, легонько шатаясь. Идет в темноту, все еще одинокий. Я прислоняюсь лбом к оконному стеклу. Стою и курю.

Ровно без одной минуты десять наконец объявляется Джон Кайт. О его прибытии возвещают волнение у входной двери и грохочущий голос пьяного валлийца:

– Надо снять эту чертову шубу. Там дождь, она вся промокла и пахнет, как зоопарк. Как animalarium.

Я мчусь туда, и вот он, Джон Кайт: снимает тяжелую промокшую шубу, вешает ее на вешалку. Мокрые волосы липнут к лицу, во рту – дымящаяся сигарета.

– Герцогиня! – говорит он, увидев меня. Его объятия – огромные, крепкие – это самое лучшее, что со мной происходило, наряду с днями рождения, Рождеством и Пасхой, когда уже зацветают первые розы и идет снег. Я чувствую, как его золотые перстни врезаются мне в спину.

– Ты как хорошая выпивка в дурном мире. Я не знал, что ты тоже придешь! Охренеть! Это прямо «Феррис Бьюллер берет выходной». Где мой джин? – спрашивает он.

Я вручаю ему бокал с джин-тоником. Я купила его в половине десятого – если точнее, то в 21.29, – в предвкушении встречи с Джоном. Лед почти весь растаял. От коктейля осталось одно название.

– Взять тебе нормальный? Со льдом? – спрашивает Эд Эдвардс. Джон пришел не один, а с небольшой группой сопровождения.

– Нет-нет. Это будет считаться стаканом воды между порциями спиртного, – говорит Кайт и залпом осушает бокал. – Пятиминутка здорового образа жизни. – Он заходится кашлем. Его свита по-прежнему топчется рядом.

Я говорю ему:

– Пойдем покурим?

Я держу сигаретную пачку в руках – это мой щит от одиночества. Каждая сигарета как крошечная волшебная палочка. Взмахнешь такой палочкой, и все вокруг преобразится по моему велению. Одной сигаретой я уведу Джона Кайта от всех остальных, чтобы он был только мой.

– Да! – говорит Джон.

Мы подходим к окну – его свита осталась где-то вдали, – и он только тогда понимает, что происходит.

– Ты теперь куришь, Герцогиня?

– Я подумала, что пора завести себе новое хобби, – говорю я, беспечно взмахнув рукой, и пытаюсь прикурить.

Кайт наклоняется еще ближе ко мне.

– Просто обычно прикуривают с другой стороны.

Он бережно вынимает сигарету у меня изо рта и вставляет ее обратно, правильной стороной. Во рту остается противный привкус обгоревшего фильтра.

– Но не бойся экспериментировать, моя сладкая, – говорит он, поднося мне зажигалку. – Если кто-то изобретет обратные сигареты, то только ты, любовь моя.

Следующие минут десять – это самые счастливые минуты во всей моей жизни. Мы с Джоном Кайтом стоим у большого окна, дымим сигаретами – все-таки я молодец, что решила начать курить, – и говорим обо всем. Он рассказывает смешной случай, произошедший с ним на гастролях в Канаде, и я смеюсь как сумасшедшая, и рассказываю ему о зубах Люпена, и Джон тоже смеется. В какой-то момент он берет меня за руку и говорит:

– Спасибо за это чудесное интервью, которое ты взяла у меня. Ты меня изобразила прямо Оуайном Глиндуром с двенадцатиструнной гитарой, разрушающим собственный замок. Я читал его на гастролях. Читал всю дорогу. читал вслух Эду Эдвардсу, пока он мне не сказал, что я веду себя как бабуин в зоопарке, который тягает себя за член и смеется.

Но потом Джон решительно тушит окурок в пепельнице, одним глотком допивает свой джин и говорит, убивая меня наповал, бьет прямо в сердце:

– Извини, Герцогиня, но мне надо идти. Джону-Джону пора в кроватку.

Я смеюсь.

– Ты уходишь так рано? Кайт, я, конечно, могу представить, что ты уходишь с гулянки так рано, но только в том случае, если тебя вынесут на носилках, и врачи «Скорой помощи» будут делать тебе на ходу массаж сердца и кричать: «ЧТО ТЫ ПРИНЯЛ, ДЖОН? СКАЖИ НАМ, ЧТО ТЫ ПРИНЯЛ?!»

Этот клоун не может так рано уйти.

Этот клоун уходит.

– Нет, я серьезно. Завтра в восемь утра у нас запись для MTV. В Голландии. Мне надо идти, – говорит он. – Мне поставили ультиматум. Грозятся бунтом и массовыми беспорядками. Видимо, мне никогда больше не разрешат просидеть с тобой целую ночь, а потом умереть у бассейна.

Я поднимаю глаза и вижу, что Эд Эдвардс уже открыл дверь и держит ее открытой – дожидается Джона, чтобы увезти его от меня. Далеко-далеко, в Голландию.

– Черт, ты и вправду уходишь.

Потом я молчу секунд десять. Кажется, я никогда в жизни не молчала так долго. Я тихонечко ложусь в гроб. Прибиваю крышку гвоздями. По сути, я умерла, пока длилось молчание.

– Ну что ж, – говорю я наконец. – Ладно. Удачи. И помни: всегда выходи в мир, как будто готовишься к встрече с заклятым врагом.

Он наклоняется ко мне и целует меня в губы. Я не знаю, что это значит. Я просто стою и вообще ничего не знаю. Один поцелуй. Нежный, как снег.

Мое сердце взрывается пчелиным роем.

– До свидания, Герцогиня, – говорит он и уходит.

И вот его уже нет – смысла всего моего бытия в этой комнате, в Лондоне, в мире. Вся моя жизнь вкупе с почти 19 фунтами, потраченными на билет на электричку, садится в такси и мчится прочь, оставив мне эту комнату, переполненную людьми – вечеринку – как прощальный подарок.

Меньше всего мне хотелось такого подарка.

Я стою, совершенно одна, еще пару минут. Его поцелуй до сих пор отдается дрожью в костях. Я пытаюсь собраться с мыслями и закуриваю еще одну сигарету. Все же курение – очень полезная штука. Надо было начать курить раньше! Может быть, если бы я закурила еще в школе, мне бы не было так одиноко!

Это был первый раз, когда мужчина прикоснулся губами к моим губам. Самый первый. Просто поцелуй на прощание – сдержанный, тихий, – но впервые не в щечку, не в уголок рта, а прямо в губы. Как целуются мужчины и женщины.

«Рот – это сердце лица», – думаю я про себя, беру со стола стаканчик халявного вина и осушаю одним глотком. Руки трясутся, в голове гудит. Я не знаю, что мне делать с собой. Я хочу целоваться еще. Хочу довести до конца тот поцелуй – до логического завершения, когда с меня сорвут платье и повалят в постель. Почему у меня до сих пор не было секса? Что происходит? В систему закралась критическая эксплуатационная ошибка.

Я смотрю по сторонам. Мне надо включиться в эту вечеринку. Зизи стоит у бара, держит в руке бокал и с кем-то беседует. Зи очень милый, как мне подсказывают пять порций джина. Иду к нему.

– Всем прррривет, – говорю я.

– Долли, это Тони Рич, – говорит Зи. – Энтони, это Долли.

– Привет, – говорит Рич.

Конечно, я знаю, кто такой Тони Рич: музыкальный обозреватель, звезда «D&ME». Выпускник Гарварда – он жил в Америке! В стране Мэрилин! Рич очень умный и очень злой. Язвительный, въедливый и блистательный Тони Рич, который всегда недоволен большинством музыкантов, попадающих в хит-парады. На прошлой неделе он писал о «The Wonder Stuff», мидлендских героях инди-рока, и назвал их звук «смехом пятерки придурков, которые ржут как кони, раззявив рты. Это конечная точка, где музыка уже не стремится в открытый космос покорять неизведанные пространства, а застревает на заброшенной космической станции и принимается с гордостью колонизировать мусорные отсеки, представляя куски экскрементов сокровищами».

Но сейчас это не важно. А важно то, что я только теперь осознала, какой Тони Рич привлекательный парень. Привлекательный и сексуальный. Высокий, с большим чувственным ртом, очень бледный, с глазами умными, как ракеты – как реактивные снаряды – как Солнце цвета кока-колы.

Удивительно, что в газетах не пишут, какой он знойный. Об этом надо писать чуть ли не еженедельно, на первых полосах всех газет, но они почему-то не пишут. Тут британская пресса явно оплошала. Таковы издержки работы в чисто мужском коллективе: тебе не подскажут, что на рок-концерты надо надевать плотный спортивный бюстгальтер, и не предупредят, что рядом ходят такие отборные сексапильные экземпляры. А ведь сколько их проходит мимо!

Поразительно, как идеально сложилось время: ровно через тридцать секунд после ухода Джона Кайта, моего будущего мужа – который бросил меня одну, распалив поцелуем, – мироздание представило мне моего второго будущего мужа. Или, может быть, я выйду замуж за Джона и возьму Рича в любовники. Или займусь сексом с обоими – настоящим, по-взрослому правильным сексом, – а потом выйду замуж за Гонзо из «Маппет-шоу», как и собиралась с девяти лет. Еще ничего не решено. У меня миллионы возможностей, все дороги открыты.

– Ты еврей, да? – спрашиваю я у Рича, включаясь в режим непринужденной светской беседы. – Я буквально недавно узнала, что я тоже наполовину еврейка! По матери!

– Мазаль тов, – коротко отвечает мне Рич.

Разумеется, я сказала неправду насчет своего якобы половинчатого еврейства – моя мама родилась в Питерборо, а ее родители и вовсе на Гебридских островах, – но я читала автобиографию Харпо Маркса («Говорит Харпо», Limelight, 1985), и я знаю, что значит «шикса» и что такое «пинокль», и иногда мне действительно хочется быть еврейкой – и это, по сути, одно и то же. К тому же сегодня я только и делаю, что выдумываю о себе небылицы, и они меня не подводили. Даже наоборот. Будем считать, что сегодня день вымысла. Я придумываю себя на ходу. Как будто я джазовая импровизация. Я выпиваю еще одну порцию джина.

– В Вулверхэмптоне нас очень мало. – Я вздыхаю так по-еврейски, как только могу.

Думаю, не сказать ли ему, что в Вулверхэмптоне сплошные гойим, но я не знаю, как правильно произносится это слово – я его видела только в книгах, – а если произнести «гойим» с неправильным ударением, то получится очень по-гойски, и я решаю перевести разговор со своего новоявленного этнического происхождения на что-то другое:

– Так кого вы разносите в пух и прах? Я тоже их ненавижу. Я с вами, ребята.

– Никого не разносим, просто обсуждаем твоего Джона Кайта, – говорит Зизи, кротко моргая. – Пытаемся понять, сколько в нем показухи.

– Показухи? – говорю я с возмущением. Я настолько поражена, что даже на миг прекращаю обольщать Тони Рича, – то есть поражена я изрядно. Я негодую, как негодовали бы христиане, если бы их привлекли к обсуждению страстей Христовых и объявили, что у креста, который Иисус нес на Голгофу, были маленькие незаметные выдвижные колесики – как у чемодана, – а значит, Иисус, по сути, сжульничал.

– Показухи? В Джоне Кайте нет ничего показного. Я не думаю, что он притворяется Джоном Кайтом, – говорю я. – Я с ним плотно общалась. В Дублине он отливал в унитаз буквально в двух шагах от меня, когда я лежала у него в ванне, укрывшись его шубой и куря сигарету. Джон Кайт всегда стопроцентный Джон Кайт. Я в него верю, как верю, что Элвис по воскресеньям поет псалмы.

– Ты сейчас процитировала «Eurythmics» в защиту Джона Кайта? – уточняет Зи.

– Да, похоже на то. Я запаниковала.

– Неплохо сказано, – кивает Зи.

Рич выразительно морщится при упоминании «Eurythmics», группы, которую, как я узнала уже потом, он однажды назвал музыкантами «приблизительно никакими. Люди не делают музыку, а просто дрочат, глядя на себя в зеркало».

Я не только люблю «Eurythmics» – мы с Крисси отлично перепеваем «Сексуальное преступление»; Крисси всегда выступает в роли Энни Леннокс, но однажды я еще и мастурбировала, глядя на себя в зеркало. Вернее, в обратную сторону компакт-диска. Дырочка в центре диска периодически совмещалась с той самой дырочкой у меня. Это очень бесило. Наверное, мы с Тони Ричем все-таки не поженимся.

– Люди вмиг просекают свои собственные легенды, – говорит Рич. – Прочитав дюжину обзоров своих выступлений и записей, любой артист теряет невинность, питавшую их изначальную личность. Всякое действие неизбежно становится посвящением себе самому. «ABBA» превратилась в «Bjorn Again» за годы до появления «Bjorn Again».

– А у меня есть легенда? – спрашиваю я у Рича.

Рич пристально смотрит на меня и явно оценивает, что видит: черная подводка для глаз, шляпа-цилиндр, спущенные петли на чулках, короткое платье, сигарета в руке. Мне нравится, когда он на меня смотрит.

– Ты еще формируешь свою легенду, – говорит он, глядя мне прямо в глаза. – Но мне что-то подсказывает, что это будет лихая история. И умри все живое.

У него потрясающий рот. Мне все равно, что он сейчас говорит. Я просто хочу, чтобы эти губы касались меня. Боже мой, стоит только представить, как они прижимаются к моему животу и скользят вниз, все ниже и ниже, и я вся намокаю. Как на тех фотографиях в «Каталоге всей Земли», только все это происходит со мной. Со мной настоящей, повсюду. Всегда.

Господи Боже! БОЖЕ НА НЕБЕСАХ! Пожалуйста, послушай меня сейчас! Потому что я предупреждаю: мне нужны поцелуи. И уже в ближайшее время. Мне нужны поцелуи, или я просто умру. Да, поцелуи. Они увлажнят мои пересохшие губы и остудят мой внутренний жар – мне нужно кому-то отдать это пламя, что выжигает мне рот. Как птенец, не умеющий добывать себе пищу, кормится из материнского рта. Интересно, смогу ли я охватить ртом весь рот Рича – если держать его голову неподвижно, если прижаться к нему крепко-крепко. Если у нас что-то будет. Если я обойду целый мир, заставляя всех встречных со мной целоваться. Может быть, именно так и следует поступить.

Я погибаю без поцелуев.

Мне надо успеть на свою электричку.

Часом позже, в последней электричке домой – все еще полупьяная от вина, джина, поцелуя Джона Кайта и рта Тони Рича, – я размышляю о том, что было сегодня. Сигареты, спиртное, важная информация, что интервью – не любовные письма, что я теперь журналист, а не фанат. И что я лихая девчонка. То есть бесстрашная, дерзкая, злющая. И умри все живое. Так меня отрецензировал Тони Рич, а Тони Рич – умнейший из всех музыкальных критиков, кого я знаю.

У меня в сумке лежит блокнот, где я уже начала делать заметки для порученного мне обзора очередного альбома провальной группы под названием «Игры разума». Альбом совершенно посредственный – обычная средней руки халтура от инди-попа, – и я уже сочинила пару витиеватых абзацев, пронизанных легкой, но очевидной издевкой над их категорической бесперспективностью как музыкального коллектива. В частности, я написала по поводу их вокалиста Алека Сенклера, туповатого тщеславного человека с блондинистым маллетом, начесанным спереди и на макушке: «Такая прическа придает ему сходство с какаду, которому кто-то приклеил на голову фотографию озадаченного человеческого лица».

Я зачеркиваю все абзацы, кроме этой последней фразы, и начинаю по новой.

«О господи, почему этого недоумка с попугайской прической выпустили из клетки и дали ему записать второй альбом? Или он сбежал сам? – пишу я. – Не пора ли звонить в Королевское общество защиты птиц, чтобы они высылали спасателей изловить беглеца? У них же должны быть какие-то специальные ловчие сети? Или, может быть, бросить ему горсть изюма, начиненного снотворным порошком, как в книжке «Дэнни – чемпион мира»? Лучший способ охоты на фазанов и прочих птиц. Да, отличная мысль! Подмешаем ему «Секонала» и будем смотреть, как с неба валятся стаи незадачливых Сенклеров. Бдыщ! Бдыщ! Бдыщ! Вот они падают с потолка. Кстати, «бдыщ» рифмуется с «дрищ», что очень точно характеризует каждую композицию на альбоме: сплошное дристалово и ничего больше».

Я еду домой на последней электричке, и умри все живое.

16

В следующие два месяца я себя чувствую пьяной, причем постоянно. Отчасти меня опьяняет мгновенный успех моей новой роли: лихая девчонка, которой сам черт не брат.

Я хожу на концерты со своим журналистским блокнотом и с саркастическим выражением на лице слушаю очередную безнадежно посредственную инди-группу, потом возвращаюсь домой и рублю их в капусту. Это значительно проще того, что я делала раньше – старалась быть милой насчет музыкантов, и, если честно, так даже веселее. Зачем смущенно топтаться, пытаясь вступить в разговор о «Фаусте», если можно перемахнуть через барную стойку и выдать всем по стакану бухла? Все любят безбашенных плохих девчонок.

Мои теперешние обзоры мгновенно становятся хитами – моя репутация в журнале взмывает ввысь, как ракета. Я работаю шесть дней в неделю – у себя в комнате, за новым компьютером, купленным на гонорары, – потрошу незадачливых музыкантов, поливая их грязью, и получаю по семь пенсов за слово. Агрессивный напор – весьма выгодное предприятие. Лихие наезды – хорошая и стабильная работа. Злость открывает дорогу в будущее.

– Если хочешь добиться успеха, учись ненавидеть, – говорит Кенни, выдавая мне очередное задание, и это не просто рецензии на пять строчек, а полноценные авторские обзоры.

Волна возмущения нарастает: обо мне пишут читатели в рубрике «Письма читателей», музыканты упоминают меня в интервью. Мне, человеку, живущему в доме, где нет зеркал, восхитительно осознавать, что обо мне знают и говорят. Сколько я себя помню, я всегда беспокоилась, что меня, может быть, и вовсе не существует – что я просто сплю и вижу себя во сне. Или Крисси видит меня во сне и отчаянно пытается проснуться.

Но теперь уже ясно, что я неоспоримо реальна – теперь, когда обо мне заговорили другие. Когда статьи с моей подписью публикуются на странице седьмой, и на странице девятой, и еще три статьи на страницах с семнадцатой по двадцатую, а в разделе сплетен красуется моя фотография с вечеринки, где я стою на столе – пьяная, в шляпе-цилиндре, – и под снимком написано: «Слэш уходит в отрыв».

Потому что вторая причина, по которой я чувствую себя вечно пьяной, заключается в том, что я вечно пьяна. Ну, не то чтобы вечно. Но каждый вечер – на каждом концерте – я пью. Да и кто бы на моем месте не пил? Только совсем сумасшедший не станет пить, когда в бюджет на покрытие расходов на «освежающие напитки» заложено двадцать фунтов. У нормальных людей ни один пенс не останется недопитым. Долгими беспокойными днями, когда тревога скребет по нервам, как пенопласт по стеклу, тебя греет мысль: «К девяти вечера я напьюсь, и мне будет весело». К тому же я пью из практических соображений. Потратив все деньги на новый компьютер, я хожу на концерты пешком и с концертов тоже хожу пешком, и алкоголь не дает мне замерзнуть, согревая меня изнутри, и когда я пою, у меня не срывается голос на верхних нотах. С «Высокогорьем, проливным дождем» группы «Aztec Camera» я добредаю до поворота на Спрингхилл и иду к нашему дому по пустым темным улицам – мимо дома Вайолет.

– Что ты им наговорила? – размышляю я вслух. Тюлевые занавески на окнах похожи на белые пленки катаракты, из-за чего дом Вайолет кажется близоруким и несговорчивым. – Что будет дальше?

На одном из концертов в Вулверхэмптоне – как обычно, в изрядном подпитии, – я встречаю свою готичную кузину Эйли.

– Привет, – кивает мне Эйли над пинтой пива. Я вижу, что она больше не гот. Теперь она одевается как типичная девочка-инди, фанатка шугейза: черные ботильоны, джинсы, полосатая тельняшка, длинная челка.

– Эйли! – говорю я. – Вот это встреча! Привет! Я теперь тоже люблю Джона Кайта! Я спала в его ванне! Я слышала, как он мочился!

– Я больше не слушаю Кайта, – отвечает Эйли скучным голосом. – Я слушаю «Нову». Они офигенные.

Я понятия не имею, кто такие «Нова».

– Вот они, – говорил Эйли, кивнув на столик в дальнем углу клуба. Рядом со столиком топчутся пять худощавых, угрюмого вида парней – черноволосых, в черных джинсах и полосатых тельняшках.

– Впервые вижу, – говорю я. – Видимо, они новые в наших краях.

– Я сплю с басистом, – говорит Эйли и добавляет, секунду подумав: – Я слышала, как он мочился. И как делал большие дела.

Я признаюсь, что ни разу не слышала, как рок-звезды делают большие дела. Эйли всегда меня опережает на шаг.

– Интересно, кто из нынешних звезд испражняется громче всех? – размышляю я вслух. – Наверное, Селин Дион. У нее дома наверняка установлен фарфоровый викторианский унитаз с ручной росписью внутри и снаружи, и она деликатно выкакивает тысячи крошечных плотненьких сухих катышков. Как кролик. Дзинь, дзинь, дзинь!

– Ага, – говорит Эйли. Ее лицо не меняется – это все то же холодное, отрешенное, совершенно пустое лицо, которое она носит с рождения, – но она явно заинтригована. Помолчав две секунды, она говорит: – А Принс потихонечку срет за диваном, как кот. Потом скребет по ковру, вроде как зарывает, и идет заправлять Шине Истон.

– А Ник Кейв выташнивает погадки, как сова. С мелкими косточками внутри.

Мы беседуем в таком духе, пока не перечисляем все туалетные привычки практически всех музыкантов, занимающих первые сорок мест в мировом рейтинге.

А потом после задумчивой паузы, за время которой мы успеваем выкурить по сигарете, Эйли спрашивает:

– Так ты с ним спала? Ты спала с Джоном Кайтом?

– Может быть.

– Значит, нет, – говорит Эйли. – С виду ты целка целкой.

– Я не целка!

– Нет, целка.

– Нет, не целка! Я знаю… какая сперма на вкус!

Эйли смотрит на меня.

– Как отбеливатель для белья.

Салли из «Bleach» говорила об этом в одном интервью, когда объясняла, почему их группа называется «Bleach», что помимо прочего означает «отбеливатель». Видимо, Салли знала, о чем говорит, потому что Эйли легонько кивает, удовлетворившись ответом.

Но ее вопрос разбередил что-то во мне. Мои нецелованные поцелуи ощущаются грузом на шее. Груз вполне осязаемый. Как токсический зоб или несчастливая подкова на толстой цепи, которую мне приходится постоянно таскать на себе. Иногда эта тяжесть мешает мне говорить. Иногда она мешает дышать.

– Хотя у меня уже целую вечность не было секса, – признаюсь я, и это чистая правда. Мне уже семнадцать, и за все семнадцать лет жизни у меня еще не было парня. Я даже ни разу не целовалась. Джон Кайт не считается – там было без языка. Вся жизнь – это целая вечность. – Я уже вся обстрадалась.

Эйли смотрит на меня, потом кивает в сторону «Новы» и спрашивает:

– Видишь, с ними высокий парень?

Вижу, да. Долговязый нескладный юнец с совершенно обычным, неприметным лицом.

– Он с тобой переспит. У него прозвище «Поцелуйщик».

Смотрю на него снова. Поцелуйщик. Даже не знаю, как его описать. Он просто… нормальный. Все части тела на месте, лицо спереди, как положено. У него… голова. Руки. Ноги. «Мартенсы». Поцелуйщик.

– Он с тобой переспит, если хочешь, – говорит Эйли. – Он как раз этим и занимается. Он спал со всеми моими подругами. Знаешь, бывают такие детские аттракционы-качалки у магазинов? Лошадка или жираф. Бросаешь в прорезь монетку в десять пенсов, садишься на него верхом и качаешься. Вот он такой же жираф. Всегда наготове, если кому-то захочется покачаться.

Снова смотрю на него. А потом, потому что я уже выпила пару бокалов, смотрю на часы. Видимо, подсознательно проверяю, настало ли время для моего настоящего первого поцелуя. Часы подсказывают, что сейчас 21.47, понедельник, 17 мая 1993 года… Как-то все слишком быстро. Впрочем, я и сама быстрая. Очень быстрая, да. Потому что вот прямо сейчас у меня состоится первый поцелуй!

Я уточняю:

– И как оно… будет происходить?

Эйли идет сквозь толпу на танцполе, я – следом за ней.

– Привет, ребята, – говорит Эйли «Нове» и Поцелуйщику.

– Привет, Эйли.

– Это Джо… Долли Уайльд. Моя двоюродная сестра.

– Ты Долли Уайльд из «Disc & Music Echo»? – спрашивает кто-то из «Новы». Кажется, он впечатлился.

– Да, – отвечаю. – Почти всегда.

– Круто! – говорит он и вдруг как-то весь пасмурнеет. – Погоди. На прошлой неделе ты раскритиковала «Uncle Tupelo». Они нормальные, «Uncle Tupelo».

Ну, блин. Я пришла за поцелуем – а не за тем, чтобы обсуждать американскую музыку.

– Я сейчас не на работе! – говорю я, выразительно взмахнув рукой.

– Это в твоей статье было, что Нил Янг владеет, типа, семьюдесятью процентами всех бизонов Америки? – спрашивает кто-то другой из «Новы».

Я говорю:

– Да.

– Это правда?

– Я думаю, да.

– Это только мне одному кажется странным? – говорит он. – Нил Янг – владелец бизонов. Офигеть.

Я говорю:

– Да. Все равно что узнать, что корректирующую жидкость «Вайт-аут» изобрела мама Майка Несмита из «The Monkees».

«Нова» поражены.

– Да ладно!

– И тем не менее, – говорю я. – Видимо, ей надоело смотреть, как ее сын вечно пишет название группы с ошибкой[5], и она от досады изобрела корректирующую жидкую бумагу.

Парень Эйли, басист «Новы», вспоминает, как он обдолбался впервые в жизни. Как раз нанюхавшись «Вайт-аута».

– Только это был не «Вайт-аут», а какой-то другой, самый простенький канцелярский корректор.

Разговор тут же съезжает на обсуждение, что еще можно купить в канцелярской лавке, чтобы словить кайф. Обсуждение проходит со знанием дела. Клей, спиртовые маркеры, баллончики с газом для заправки зажигалок. Я понятия не имела. Получается, канцелярская лавка в ТЦ «Мандер» это наш вулверхэмптонский эквивалент «Студии 54». Наркотический Клондайк. Я понятия не имела. Я всегда покупала там только скрепки для степлера.

Но это весьма поучительное обсуждение все-таки не приближает меня к поцелую. Я смотрю на Эйли. Она все понимает и тактично уводит «Нову» «заняться… всяким таким», и мы с Поцелуйщиком остаемся наедине.

Поскольку я никогда в жизни не целовалась, я не очень себе представляю, как активировать эту функцию у мужчины. Я вспоминаю все поцелуи, которые видела в кино и в жизни. Я точно знаю, что фраза «Теперь жених может поцеловать невесту» действует безотказно – но в данном случае она представляется неуместной. Хан Соло целует Лею, перед тем как они вместе прыгают на веревке через пропасть в космическом корабле, – но у меня нет таких декораций.

Я пытаюсь вспомнить, как начинаются поцелуи в «Звуках музыки». Обычно мы прогоняем все романтические эпизоды на ускоренной перемотке, потому что Люпен начинает вопить: «Фу, целуются!» Я помню только, как Кристофер Пламмер и Джули Эндрюс носятся друг за другом вокруг беседки на большой скорости – и тут Поцелуйщик оправдывает свое имя и просто… целует меня.

Похоже, это типовой поцелуй заводской регулировки: три поверхностных поцелуя в губы, потом один – с языком. И все же свершилось! Я целуюсь! Капитаны этого ночного клуба собирают команды сексуально активных подростков – и теперь наконец-то назвали и мое имя тоже!

Я целуюсь уже две минуты. Это слегка затруднительно, потому что волосы лезут мне в рот, и нам приходится их убирать, прерывая процесс. В конце концов я включаю практичность, говорю: «Погоди две секунды» – и убираю волосы в хвост. И мы возвращаемся к поцелуям. Поцелуи, как я и подозревала, штука приятная. Я бы поставила их после телика, но однозначно перед спиртными напитками, парками аттракционов и выдавливанием прыщей. Или выдавливанием прыщей на спине Крисси – однажды на Рождество он разрешил мне выдавить ему прыщи, если я никому об этом не скажу.

В какой-то момент я открываю глаза и вижу Эйли на другом конце комнаты. Она наблюдает за мной и задумчиво курит.

Вперед, говорит она мне одними губами.

Мы с Поцелуйщиком целуемся десять минут – я потом сверилась по часам, – а потом группа выходит на сцену, и он говорит: «О, мне нравится эта песня», и мчится к сцене. Но я не в обиде. Поцелуйщик свое дело сделал. Он сослужил мне хорошую службу, за что я очень ему признательна. Если нужно перегнать стадо овец с одного пастбища на другое, ты зовешь пастуха. Если роняешь в раковину обручальное кольцо и его смывает в канализацию, вызываешь сантехника. Если не хочешь остаться без первого поцелуя, пока не стала еще на день старше, ты обращаешься к Поцелуйщику. Теперь я себя чувствую гораздо лучше.

– Как его зовут? – спрашиваю я у Эйли чуть позже. – В смысле, этого Поцелуйщика.

– Гарет, – отвечает она.

Мы смотрим друг на друга.

– Давай все-таки звать его Поцелуйщиком, – говорю я.

Когда я прихожу домой, Крисси сидит на диване в гостиной, смотрит по телику «Евротреш». Люпин спит у него на коленях.

– Я думал, ему это будет полезно с образовательной точки зрения, – говорит Крисси, глядя на Люпена. – Но он заснул до того, как показали сюжет о голых уборщиках.

– Я целовалась! Впервые в жизни! – говорю я с торжествующим видом. По дороге домой я думала только о том, что вот сейчас я приду и расскажу Крисси. Мне почему-то казалось ужасно важным рассказать обо всем Крисси.

– Ага, – говорит он, глядя в экран телевизора.

– Это мой первый поцелуй! – поясняю я на всякий случай.

– Угу, – говорит Крисси.

– Я не хотела, чтобы ты… за меня волновался. Ну, что я ни с кем не целуюсь, – говорю я. – Я боялась, а вдруг ты подумаешь, что со мной что-то не так. Но нет! Со мной тоже целуются!

Крисси смотрит на меня.

– Это, случайно, не Гарет с тобой целовался? – спрашивает он. – Такой… ну… самый обычный?

– Да! Это был Гарет! Это был Гарет!

– В прошлом году он переспал с Жирным Томми, – сообщает мне Крисси.

Я все еще пытаюсь сообразить, что делать со своим лицом, и тут он добавляет:

– Папа хотел с тобой поговорить. Он в саду. Снова ужратый.

Я тоже ужратая, так что все хорошо – мы с ним будем ужратыми вместе! Собственно, для того люди и напиваются. В этом весь смысл.

Папа сидит в глубине сада, на скамейке, которую сделал сам – разумеется – из доски и кирпичей. Горящий кончик его сигареты порхает в воздухе в темноте, словно крошечный блуждающий огонек.

– Привет, Джо! – говорит папа и пододвигается, освобождая мне место. – Хороший был вечер?

– Ага, – говорю я и сажусь рядом с ним.

Я люблю сидеть с папой вдвоем, как сейчас. Когда я была маленькой, мы с ним ездили за покупками. Только вдвоем, я и папа. Приезжали пораньше, пока в супермаркете нет толпы, и сидели на низком заборчике перед входом, ждали, когда откроется магазин, и папа рассказывал мне истории из своего детства в шропширской деревне, в многодетной семье с семью братьями и сестрами.

– Тогда никаких социальных пособий не было и в помине, – говорил он, пока мы сидели и ждали. Мальчишка-подросток в рабочей спецовке ходил по стоянке и собирал магазинные тележки, брошенные со вчерашнего вечера. Катясь по асфальту, они оглушительно дребезжали. – Церковь давала какие-то деньги совсем неимущим. Священник ходил по домам и смотрел, как живут прихожане, и если вдруг видел, что у тебя есть какая-то мебель, которую можно продать, то – хлобысь! Никаких больше тебе вспоможений от церкви. Так что когда приходил проверяющий, твоя бабуля держала его у передней двери, отвлекала беседой, а мы с братьями-сестрами хватали столы и стулья, тащили их в сад через заднюю дверь и перекидывали во двор к соседям. А соседи швыряли свою мебель к нам, когда проверяющий приходил к ним. Вся улица метала матрасы через заборы, когда священник ходил по домам. Сверху, откуда-нибудь с самолета, это, наверное, смотрелось бы очень смешно. Массовая эмиграция мебели для упреждения беды.

– У вас, наверное, была очень дружная деревня, – говорила я папе, болтая ногами в лучах раннего солнца.

– Да какая там дружная? Жуть и мрак беспросветный, – жизнерадостно отвечал папа. – Война только-только закончилась, половина мужчин в деревне вернулись контужеными, и все пили по-черному. Мужья били жен, и это считалось нормальным. Никто даже слова не говорил против. Приходит женщина в лавку, под глазом фингал. Никто и не спрашивает, что случилось. Все и так знают, что она скажет. «Я врезалась в дверь». Время было такое, Джоанна. Трудное, лютое время. И люди тоже зверели. В школе монахини лупцевали детей линейкой, если ребенок-левша писал левой рукой.

– И тебя тоже?

– Ну да. В детстве я был сущим ангелом, Джо. Сущим, блядь, ангелом, а не ребенком. И вот тебя ставят перед всей школой – пять ударов по левой ладони, – чтобы ты не смог держать карандаш в левой руке. Старые сучки.

Я размышляю о папином корявом почерке. Теперь папа пишет правой рукой, и мы всегда потешаемся над его неразборчивой писаниной с отдельными буквами, перевернутыми в обратную сторону. Когда папе поставили инвалидность, наверное, больше всего он обрадовался тому, что теперь ему можно уже не подписываться полным именем. «Вместо подписи ставишь крестик! Как шпион, ептыть!»

– Вот почему я сбежал и прибился к рок-группе, – рассказывал он. – Свалил из этого мрачного места при первой возможности. Через полгода вернулся проведать своих, весь такой в брюках-клешах, с волосами до задницы. Мы всей группой приехали, притащили гашишные трубки из Турции, а саму травку из Лондона. Взорвали всем мозг. В общем, нас встретили ничего так, нормально. Только басиста выгнали ужинать на крыльце.

– Почему?

– Он был черным. В Шропшире отродясь не видели черных.

– А он сам был откуда? – спросила я.

– Из Билстона, – ответил папа.

Мне нравилось слушать папины рассказы. Истории об этих немыслимых чужих краях – здесь, прямо здесь, но четверть века назад. Казалось бы, совсем недавно, но по всем ощущениям – ближе к Средневековью, чем к нынешнему 1993 году. Лютые времена с их суровыми монахинями, со священниками, раздающими деньги, с голодом, крысами, войной и страхом перед людьми с черной кожей. И поэтому мне представляется, что все, из чего складывается мой мир – социальные выплаты и пособия, культурное многообразие, рок-н-ролл, даже священное право левшей писать левой рукой, – это недавние изобретения. Совсем новый мир, только что вынутый из обертки. Я понимаю, что это великое достижение – результат очень упорной работы небольшого, вполне поддающегося исчислению количества мужчин и женщин, которые думали, и писали, и выходили на марши протеста, и пели, и создавали будущее для нас. Достаточно было убить пару сотен тех самых людей, и это будущее не наступило бы никогда. Может быть, это будущее наступило так поздно, потому что раньше их всегда и убивали, тех самых людей – вновь и вновь, на всем протяжении истории.

Каждый раз, когда папа рассказывает мне о том, как все было во времена его юности, я тихо радуюсь про себя, что живу здесь и сейчас. В любом другом времени я была бы не я. Мне бы никто не позволил быть мной. Я знаю, что происходило в истории с такими, как я. Тяжелый физический труд. Руки в мозолях, вечно сальные волосы. Никакого душистого мыла и туалетной воды. Женщины вкалывали, как ломовые лошади, и уже в тридцать выглядели на все пятьдесят. Я работала бы от зари до зари на какой-нибудь фабрике или в поле, и никаких тебе книжек, никакой музыки, никаких электричек до Лондона. Я была бы безликой рабочей скотиной, одной из миллиона – в унылом стаде, мокнущем под дождем, – никому не известной и не интересной. Я не буянила бы в Лондоне, в своей шляпе-цилиндре.

Я издаю тихое сочувственное мычание, обращаясь к Джоанне из шестнадцатого века.

– Ты чего? – говорит папа.

Я вспоминаю, где я и что я: пьяная, в саду за домом.

– Да нет, ничего. Просто радуюсь, что я здесь. – Я кладу голову ему на плечо.

– Слушай, малыш, нам уже надо придумать какой-то план, да? – говорит папа, целуя меня в макушку, и скручивает себе еще одну сигарету. – Твоя мама вышла на тропу войны. Сегодня пришло письмо из собеса. Они завершили свое рас-сле-до-ва-ние и оставляют пособие как есть.

– Ура! – говорю я. – Слава богу!

– Нет, – говорит папа. – Как есть сейчас. В смысле, урезанное пособие.

– Но почему? Они написали, почему?

Господи, только бы не из-за меня!

– Нет, – говорит он, глядя себе под ноги. – Ну, то есть они написали… Они проверили выплаты, и оказалось, что раньше нам начисляли вроде как больше, чем полагалось. Так что мы теперь нищие.

– Я могу вам давать больше денег! – говорю я. – Если не буду откладывать деньги на счет. Зачем их откладывать? Они нужны нам сейчас.

– Твоя мама будет категорически против, – говорит папа. – Но мы обязательно что-нибудь сообразим. Мы семья – нельзя, чтобы ты содержала нас всех в одиночку. Это было бы просто нечестно по отношению к тебе. Нет… Нам надо задействовать наши активы. То есть меня и тебя. Ты пишешь о музыке. Я ее делаю.

Он делает паузу и закуривает.

– Ты мне поможешь пробиться, малыш. Напишешь обо мне в этом вашем журнале. Сделаешь папе рекламу. И мы станем миллионерами уже к Рождеству.

Я обнимаю его. Потому, что я пьяная. И потому, что я его люблю. И потому, что мне так повезло жить в двадцатом веке.

– Договорились!

Мы пожимаем друг другу руки.

17

Теперь, когда я становлюсь уже постоянным автором «D&ME», конверты с новинками музыки прибывают к нам в дом отовсюду – по десять, пятнадцать, двадцать штук в день. Все альбомы и синглы, выпущенные в Британии, доставляются ко мне на дом – почтальон обливается потом, его сумка вечно беременна бандеролями. Если раньше дребезжание почтового ящика на двери означало угрозу погибельного письма из собеса или прибытие повторных коммунальных счетов с перечислением санкций за неуплату, то теперь ящик забит компакт-дисками, семидюймовым винилом, двенадцатидюймовым винилом и неподписанными кассетами со всевозможными предрелизами. Как будто у нас каждый день Рождество. Нескончаемый дождь из музыки.

Я упихиваю все в корзину для белья, несу к себе в комнату, слушаю и разделяю на две стопки: в одной стопке – все, что мне нравится, и, стало быть, я не буду об этом писать, потому что нельзя (Я ЖУРНАЛИСТ, А НЕ ФАНАТ), в другой – все, над чем можно глумиться, подвергая моральному осуждению и жесткой критике всякого безответственного проходимца, норовящего поразить воображение неискушенного британского юношества, чтобы мы тратили на него свое время и деньги.

Где-то на третьей неделе этого нового изобилия я иду в туалет на середине очередного альбома, возвращаюсь к себе и с удивлением вижу нежданного гостя: Крисси. Он сидит на полу, роется в моей музыкальной корзине.

– Привет, – говорю я.

Я действительно удивлена. Крисси ни разу не заходил ко мне в комнату после тех достопамятных сеансов сатанинского онанизма. На самом деле, после тех достопамятных сеансов сатанинского онанизма мы с Крисси особо и не разговаривали – даже когда я попыталась разрядить обстановку, пошутив насчет «необузданного сатанинского онанизма». Крисси просто поставил на стол пачку с хлопьями, тяжко вздохнул и вышел из комнаты.

Еще одно печальное последствие необузданного сатанинского онанизма состоит в том, что теперь я не могу думать о сатане во время мастурбации. Теперь Князь тьмы неизменно ассоциируется у меня с обиженным Крисси – и это пугает.

– Привет извращенцам, – отвечает Крисси, по-прежнему роясь в моей корзине.

– Что ты…

– У тебя есть «Bee Gees»? – спрашивает он.

– Кажется, где-то были «Лучшие хиты», – говорю я, указывая на стеллаж. Сооружение из досок и кирпичей, точно такое же, как и в комнате Крисси. Но у Крисси на полках стоят горшки с саженцами, а у меня – сотни дисков. Крисси встает и идет к стеллажу. Я смотрю на него.

– Я вчера пересматривал «Бриолин» и вспомнил заглавную песню, – говорит он, разглядывая диски на полках. – Мне срочно нужен «Бриолин».

Я беру с полки диск и подхожу к магнитоле. Поставить? Крисси кивает, продолжая разглядывать полки. Я ставлю диск.

– А есть «Velvet Underground»? – спрашивает Крисси. Комната наполняется звенящими, плотными, экстатическими аккордами «Бриолина». Я стою в уголке и тихонько приплясываю.

– В последнее время у них ничего не выходит, поскольку они распались еще в семьдесят третьем, – говорю я. – Но можно сделать запрос, и тогда мне пришлют.

– Я в курсе, что они больше не выступают, – говорит Крисси, бросив на меня испепеляющий взгляд. – Я заметил, что они не появляются «В прямом эфире», и суслик Гордон их больше не объявляет.

– Суслик Гордон не объявляет вообще никого. Он неговорящий.

– Он мог бы показать жестами, – говорит Крисси, складывая у меня на столе стопку дисков. – Он мог… ткнуть лапой в Лу Рида.

– Так ты что… увлекаешься музыкой? – говорю я, плюхнувшись на кровать.

– Я всегда увлекался музыкой, дурында, – говорит Крисси. Я опять вспоминаю, как мы с ним перепели «Сексуальное преступление» группы «Eurythmics». На второй день Рождества. Для толстой бабули. Когда она еще не умерла. Крисси говорит правду. – Просто мы с тобой слушаем разную музыку. Я, знаешь ли, тоже хожу в библиотеку.

– Подумать только, – говорю я. – Эй, погоди. Это не ты меня опередил с новым альбомом «Smashing Pumpkins»? Я все еще жду заказ.

– Я не слушаю «Smashing Pumpkins», – говорит Крисси. – С ними вообще ничего не сделаешь.

– А что делают с музыкой?

– Под нее танцуют. «The KLF», «Pet Shop Boys», «Public Enemy», Айс-Ти, «NWA».

– Хип-хоп? Ты любишь хип-хоп? Откуда ты знаешь о хип-хопе?

– Я читаю журналы.

– Ты читаешь «D&ME»? Ты читаешь мои обзоры?

Вот это новость. Совершенно безумная, невероятная новость. Крисси ни разу в жизни не заводил разговор о моей работе. При одной только мысли, что Крисси тайком читает мои обзоры, я готова плясать от счастья – я себя чувствую Брюсом Уэйном, когда Вики Вэйл мимоходом упоминает, что она влюблена в Бэтмена.

– Нет, я не читаю «D&ME», – говорит Крисси, пренебрежительно взмахнув рукой. – Ты только не обижайся, но это какая-то хрень… как будто сидишь в одном классе с дюжиной будущих подражателей Фонзи и они сейчас передерутся из-за магнитофона. Я люблю музыку, Джоанна. Я читаю фанзины. Мне нравится «Спасибо».

«Спасибо» – крупнейший мидлендский фанзин. Его пишет и издает Зизи Топ. Это его основная работа на стороне. Собственно, Зи получил место в «D&ME» именно благодаря своему фанзину. Журнал стоит 50 пенсов, и в последнем номере вышла большая, на две тысячи слов статья с искрометным обзором альбома «Гангстер старой закалки» Айс-Ти. Зизи пишет, что это «злой, разъяренный, воинственный фанк – как будто Бутси Коллинз удирал от полиции на краденой тачке, и у него взорвался бензобак, и он выскочил из горящей машины, весь опаленный, уже без волос, с автоматом в руках и готовый к бою».

Зизи пишет только о тех музыкантах, которых любит. За исключением Стинга, с которым ведет затяжную воображаемую войну. Зизи пишет, как настоящий фанат. Вот почему он до сих пор остается самым непрезентабельным автором в «D&ME». Однажды я слышала, как Кенни назвал его «групи».

– «Спасибо»? Спасибо, не надо, – сказал Кенни, после чего истерически расхохотался и поручил Зизи очередное задание: написать отзыв о выступлении очередной никому не известной инди-команды в каком-то очередном провинциальном гадюшнике. Кажется, где-то в Дерби.

Но вернемся к нашему разговору с Крисси.

– Э… – говорю я ему. Просто не знаю, что еще можно сказать. Мне никогда даже в голову не приходило, что брат, может быть, и не относит меня к числу своих самых любимых авторов. Момент, прямо скажем, неловкий. Я размышляю, не извиниться ли мне еще раз за былые сеансы сатанинского онанизма – просто чтобы хоть что-то сказать, потому что молчание уже затянулось, – но Крисси сам понимает, что надо хоть как-то сгладить неловкость. Он выразительно смотрит мне прямо в глаза и наставляет на меня указательный палец, резко взмахнув рукой. Начинается следующая песня: «Я останусь в живых».

Крисси идет ко мне, изображая крутого танцора на показательной дискотеке. Все еще немного обиженная, я делаю ему знак: не подходи. Но как-то неубедительно.

Протянув руку под моим плечом, Крисси выключает свет. Мы с ним часто устраивали Затемненные дискотеки, когда были помладше. Мы гасили весь свет и танцевали под «Жарче июля» Стиви Уандера, в темной комнате, чтобы не видеть друг друга и танцевать от души, не стесняясь своих корявых движений и некрасиво трясущихся задниц.

Я всегда буду танцевать в темноте с Крисси. Он навечно записан в мою бальную книжечку. В зеленом свечении индикатора на магнитоле я нахожу припрятанную бутылку «MD 20/20», отпиваю глоток и предлагаю бутылку Крисси – он думает долго, почти минуту, а потом все-таки пьет.

– Йо-хо-хо! – говорит он фальцетом.

– А то! – отвечаю я тоже фальцетом.

Мы танцуем и пьем вино под «Ночную лихорадку», «Трагедию» и «Пустые слова», и уже под «Мне нужно кое-что тебе сказать» дружно падаем на кровать, оба вспотевшие и слегка пьяные.

– Боже, «Bee Gees» такие геи, – говорю я в перерывах между словами песни. Мы с Крисси, конечно же, подпеваем. Лежим в обнимку, как раньше, когда мы были совсем-совсем мелкими. Возимся, словно щеночки, на одеяле. – Мне бы хотелось, чтобы у меня был друг-гей. Интересно, в Вулверхэмптоне есть хоть один гей? Или их всех пристрелили?

Крисси слегка напрягается, как бы деревенеет, а потом тяжко вздыхает.

– А Кенни разве не гей? Ваш редактор в журнале? – говорит он. – Разве вы с ним не дружите?

Я на секунду задумываюсь о Кенни. О Кенни в его коротеньких шортах из обрезанных джинсов. О Кенни, который глотает свои кошмарные амфетамины и тайком слушает «Yes».

– Он не того плана гей, – говорю я.

И тут вдруг включается свет, и в комнату входит разъяренный папа.

– Что вы тут топчетесь, как стадо слонопотамов? Близнецы пытаются заснуть, – говорит он, глядя на нас, развалившихся на кровати.

Он мгновенно врубается в обстановку: грохочет музыка, я лежу, навалившись на Крисси. Сжимаю в руке бутылку «MD 20/20».

– Ага, понятно, – говорит папа. Вся его ярость вмиг угасает. Он протягивает руку, выразительно впившись взглядом в бутылку.

– Пробковый сбор.

Я предпринимаю жалкую попытку спрятать бутылку под кофту, но папа стоит с протянутой рукой, папа ждет. Я отдаю бутылку ему, и он отпивает хороший глоток. Как истинный профи.

– Примерно пятнадцать процентов, – говорит он, поднимая бутылку на свет и оценивая новый уровень содержимого. Секунду подумав, он отпивает еще глоток.

– Плюс чаевые, конечно. – Он возвращает бутылку мне.

Потом садится на кровать, заставив нас потесниться, и опять отбирает у меня бутылку.

– И не забудем про НДС, – говорит он и отпивает еще глоток.

В бутылке почти ничего не осталось.

– Так что вы тут делали? – интересуется папа, глядя на диски и плотные бандерольные конверты, разбросанные по всей комнате.

– Я разбирала почту. Я же теперь музыкальный критик, мне шлют материалы. Это достойные экземпляры. – Я показываю на одну стопку дисков. – А это убожество как оно есть. Буду их подвергать сокрушительной критике.

Папа смотрит на кучу конвертов, и взгляд у него какой-то странный. Я не сразу врубаюсь, что с ним такое, а потом до меня доходит: точно в таких же конвертах он рассылал свои демки по лондонским студиям звукозаписи, и эти демки потом возвращали, сопроводив вежливыми отказными записками: «Уважаемый ПЭТ МОРРИГАН, благодарим за представленные к рассмотрению материалы, но к сожалению…»

Пауза явно затягивается.

– Скоро я о тебе напишу, папа, – говорю я. – Просто мне нужно выбрать момент.

– Да, – кивает папа. – Нужно выбрать момент. Время решает все. Точный расчет. Ритмы Вселенной. Сложные взаимосвязи. Хитросплетения.

Я смотрю на него. У него совершенно стеклянные глаза. Похоже, сегодня как раз такой день, когда папа держится исключительно на таблетках.

18

Я не забываю о папе, просто я… занята другими делами. В основном занят мой рот. С того разговора прошло два месяца. Я встречалась с Тони Ричем уже шесть раз. Последний раз – у него дома, где я остаюсь на ночь якобы на «девичнике» у подружки: три долгих, влажных, протяжных часа поцелуев при свете экрана его компьютера, что зеленовато мерцает в углу, демонстрируя недописанную статью о «My Bloody Valentine». В конце концов я забираюсь на Тони сверху, и его лицо тонет в тени.

В ту ночь у нас не было секса, потому что у Тони «вроде как есть постоянная девушка», но этой «вроде как девушки» больше нет, когда я в следующий раз приезжаю в Лондон.

– Я снова холост и одинок, – сообщает он в пабе после редакторского совещания, потом хватает меня за руку, тащит наружу и целует уже в дверях, на жарком летнем пороге. Я поднимаю глаза и вижу, что половина редакторского состава высунулась из окна и наблюдает за нами, всячески выражая свое одобрение, пусть даже и очевидно язвительное. Я машу им рукой, как королева, а Рич делает пальцами знак победы, и мы снова целуемся. В конце концов наблюдателям надоедает на это смотреть, и они отлипают от окон.

Мы возвращаемся в бар и пытаемся включиться в общий разговор, но мы оба так одурманены возбуждением, что сосредоточиться невозможно при всем желании: его руки шарят по моему бедру, забираются мне под юбку, и я сижу рядом с ним, прижимаюсь к нему и чувствую, как его сердце колотится под рубашкой.

– Вам не кажется, что их надо оставить наедине? Панды должны размножаться без посторонних глаз, – говорит Кенни, когда становится ясно, что мы сейчас категорически неспособны к коммуникативному взаимодействию, на что явно указывают мои расширенные зрачки и отрешенные реплики Рича, совершенно не в тему и невпопад.

Я беру Рича за руку и увожу обратно на улицу. Мы снова целуемся. Потрясающее ощущение. Совсем не такое, как с Поцелуйщиком. Это полный, чистейший восторг. Рот у Рича огромный и упоительный – как нескончаемый праздничный пир, великолепный банкет, на который меня наконец пригласили. От таких поцелуев кружится голова. От таких поцелуев мертвые возвращаются к жизни. Он держит в ладонях мое лицо, и каждое его движение пронизано неторопливой, ликующей радостью – я абсолютно уверена, что это лучшие поцелуи за всю историю человечества. Это первые поцелуи за всю историю человечества, за всю историю Вселенной. Мы изобретаем их прямо сейчас. Еще десять минут назад никаких поцелуев не было и в помине. Если кто-то возьмется дойти до истоков этого удивительного явления, он придет прямо сюда – к дверям пиццерии напротив вокзала Ватерлоо, где такси проезжают мимо, и люди проходят буквально в шаге от нас и совершенно нас не замечают, и Тони Рич целует меня в уголки рта – неспешно и вдумчиво, – а потом снова уходит вглубь. Кроме нас, больше никто не додумался до такого. Мы были первыми. Самыми первыми.

Когда кто-то целует тебя вот так, ты вся – истома и сладость. Ты – канун Рождества, ты – ракета, летящая на Луну, ты – стая жаворонков над лугом. Мои туфли вдруг стоят миллион фунтов, мое дыхание чуть отдает шампанским. Когда кто-то целует тебя вот так, ты становишься смыслом всего мироздания.

Именно я предложила поймать такси – именно я расстегнула первую пуговицу, когда мы проезжали по мосту Ватерлоо. В книгах галантные кавалеры всегда говорят барышне: «Ты уверена?» – прежде чем открыть дверь в квартиру, но Тони не стал терять время на глупый вопрос. От меня исходила такая волна желания, что мы оба были как пьяные – и когда возбужденный мужик прижимается к тебе своей мощной эрекцией в течение часа, все вопросы обычно бывают излишни.

И мы рухнули на постель и занялись сексом.

Потеря невинности – странная штука, когда размышляешь об этом не первый год. В сексе как таковом не было ничего удивительного – если не считать поцелуев, сравнимых с рождением сверхновой звезды, которое не предсказал бы даже сам Нострадамус от мастурбации, пока оно не случилось бы с ним, с его собственный ртом. Технически все было именно так, как я себе и представляла – влажные пальцы, жадные рты, и вдруг – наконец-то! – ты ощущаешь кого-то в себе.

В тот раз я не кончила, но меня это тоже не удивило. Мне хотелось просто заняться сексом – я никогда не задумывалась, каким именно сексом. Каким-нибудь. Совершенно не важно каким. Главное, чтобы он состоялся. Все прошло замечательно, было приятно и весело, а когда все закончилось, мы еще долго лежали рядышком и смеялись. Так я лишилась девственности с Тони Ричем, который когда-то был просто буковками в журнале, а теперь оставил синяки у меня на бедрах, когда вцепился в меня обеими руками и выкрикнул мое имя. Да, он выкрикнул вслух мое имя: «Долли!» – словно самое первое слово на свете. И на долю мгновения мне неожиданно стало грустно, что он назвал меня Долли, а не Джоанной, – но тогда я не придала значения этой грусти.

Мне наконец стало видно, как я проявляюсь во внешнем мире. Занимаюсь сексом, печатаюсь в журнале. Потихонечку складываюсь в зримое изображение на том конце телескопа.

Так что нет, секс меня не удивил. Он не был чем-то неведомым и непонятным – чем-то, что можно осмыслить, лишь испытав на себе.

Но меня поразило другое: ощущение полной включенности в происходящее, когда ты вдруг получаешь всего человека целиком для себя. Впервые с тех пор, как ты была совсем маленькой, кто-то смотрит на тебя – и видит только тебя одну, и думает лишь о тебе одной, и хочет только тебя, и для этого вовсе не нужно ложиться под лестницей, притворяясь мертвой.

Мне так понравилось снимать с Рича рубашку, что я думала, что умру. Снимая рубашку с мужчины, наконец ощущаешь себя взрослой женщиной. Четырнадцатилетние девчонки не раздевают мужчин в постели. Только женщины раздевают мужчин в постели.

И вы с ним вдвоем – спрятались ото всех в комнате за закрытой дверью, – и никто не ворвется и не помешает. Никто не прервет разговор на самом интересном месте, никто не испортит вам вечер. Никто не скажет, что бар закрывается и всех просят на выход. И не будет печальных моментов, когда надо уже завершать телефонный звонок – или когда зажигается свет, музыка умолкает и тебе нужно идти домой, в одиночестве по темным улицам, после концерта или вечеринки.

Мне казалось, что это и есть истинная причина, по которой всем людям так отчаянно хочется секса. Потому что им хочется хоть ненадолго укрыться в этом крошечном тихом пространстве, где нет никаких других дел, кроме как просто быть вместе – одному человеческому существу рядом с другим человеческим существом, когда вам больше не нужно ничего хотеть. Это прекрасная конечная цель. Конец всех вещей.

Так уютно и мило – просто лежать рядом с ним. Он берет мою руку и переворачивает ее так, чтобы мягкий свет лампы упал на внутреннюю сторону плеча и предплечья. Вся рука в следах от укусов – из тех времен, когда мне было плохо.

– Ты что, сама ставишь себе засосы? – говорит он вроде как в шутку. – У тебя бурный роман с самой собой?

– Да. Но у нас свободные отношения. Мы встречаемся и с другими людьми.

Он делает горячие сандвичи с сыром и шампиньонами.

– Это главное, чему я научился в Гарварде.

Вроде самые обычные сандвичи, но они ощущаются деликатесом.

И у него есть бутылка красного вина.

– Из ближайшего магазина, так что заранее извиняюсь.

Мы пьем вино из зеленых стеклянных бокалов, и это так мило. Так очаровательно. Я и не думала, что в случайных половых связях может быть столько очарования.

По моим представлениям, почерпнутым исключительно из книг, второй сеанс секса должен быть медленным – даже отчасти мечтательным – и гораздо приятнее первого, но когда мы доедаем сандвичи и снова ложимся в постель, наш второй секс получается еще исступленнее первого, и хотя я все равно не кончаю, кончает он, и я себя чувствую невероятно… полезной. Мужчинам необходимо кончать – и моими стараниями это произошло. Моя задача простая, и я сделала все как надо.

Утром я ему сказала:

– Надо будет при случае повторить.

И он сказал:

– Возвращайся скорее.

И мы с ним целовались на остановке, пока не пришел мой автобус и не увез меня прочь, и я сидела, прижавшись губами к оконному стеклу, чтобы охладить их после всех поцелуев. Поцелуев, которые не охладили мой пыл, а распалили меня еще больше.

Возвращаюсь домой, в Вулверхэмптон. Ощущения просто улетные. Как будто я воин, вернувшийся из победного похода. Из всех достижений нашей семьи за минувшую неделю мое достижение, безусловно, самое выдающееся. В любом другом, правильном мире я распахнула бы дверь ногой, как лорд Флэшхарт в «Блэкаддере», и объявила бы домочадцам: «О, ДА. ДЕФЛОРАЦИЯ ПРОШЛА УСПЕШНО. ЗА МЕНЯ МОЖНО НЕ ВОЛНОВАТЬСЯ», – и прошлась бы по комнате, и родители с братьями хлопали бы меня по плечу и всячески поздравляли. Может быть, даже устроили бы в мою честь праздничный ужин.

Но в нашем далеком от совершенства мире так делать нельзя. Да, это несправедливо – очень несправедливо, – но мне приходится делать вид, что неделя была совершенно обычной, и я вовсе не возбуждала мужчин до состояния монументальной эрекции, не участвовала в поцелуях, претендующих на олимпийское золото, и не добилась того, что мужчина, посещавший университет В АМЕРИКЕ, кончил в мои не столь высоко образованные гениталии.

Пытаясь придумать, как сгладить конфликт между моими внутренними устремлениями и внешними социальными ограничениями, я расхаживаю по дому с самодовольным, надменным видом.

– Что у тебя с лицом? – спрашивает Крисси, входя в кухню, где я делаю себе сандвич с сыром.

Меня не было дома два дня, и теперь у меня ощущение, что все поверхности в нашей кухне перманентно измазаны маргарином. Все помещение – сплошной риск для здоровья. Раньше я этого не замечала.

– В смысле – что у меня с лицом? – Я режу сыр, всем своим видом излучая надменность.

– Оно явно просит кирпича, – говорит Крисси, глядя на меня в упор. – Прямо-таки умоляет, чтобы его от души отхлестали по двум щекам одновременно, как в «Трех балбесах». Что с тобой происходит?

– Ничего, – говорю я, укладывая сыр на хлеб. – Просто… я что-то разгоряченная в последнее время. Ну, знаешь… Как ненасытное животное.

– Ты и есть ненасытное разгоряченное животное, – говорит Крисси.

– Спасибо!

– Животное вроде мисс Пигги, – продолжает Крисси. – У тебя точно такой же пронзительный громкий смех, когда ты смеешься над собственными идиотскими шутками. И, как у мисс Пигги, у тебя в заднице шарила мужская рука, – добавляет он, хитро прищурившись, и выходит из кухни.

В тот же вечер, чуть позже, я говорю Крисси два слова: «Белая куропатка». Это наши старые кодовые слова, означающие «Встречаемся в платяном шкафу, будем секретничать». Платяной шкаф это такое особое место, где мы с Крисси делимся друг с другом секретами. Именно там я призналась, что влюблена в Джейсона из «Битвы планет», и Крисси сказал, что он тоже в него влюблен, и мы договорились, что, когда вырастем, женимся только на ком-то из Стражей космоса. Или вообще ни на ком. Это было давным-давно.

Мы сидим в шкафу, тесно прижавшись друг к другу – мы оба стали гораздо крупнее с тех пор, как придумали эту штуку.

– Ну, чего? – говорит Крисси.

– Ты сказал, у меня в заднице шарила мужская рука. Что это значит?

– Ты сама знаешь, – говорит Крисси.

– Не знаю.

– Нет, знаешь.

– Нет, я не знаю!

Конечно, знаю.

– Это же очевидно, – говорит Крисси. – Ну, поздравляю.

Мы долго молчим.

Потом я говорю:

– Ты не хочешь спросить, как все было?

Крисси тотчас же отвечает:

– НЕТ!

Мы снова молчим. Крисси явно раздирают противоречивые чувства: любопытство и ужас. И наконец:

– Было больно?

– Не…

– Вообще-то я не хочу ничего знать.

Крисси пытается выйти из шкафа. Я хватаю его за футболку и усаживаю на место. Мы сидим молча и ждем, когда уймется его очевидная тошнота.

Потом он говорит:

– И вы оба разделись совсем догола?

– Да.

– О господи.

– Извини, – добавляю я на всякий случай.

– Ничего страшного.

Крисси долго сопит и вздыхает. Пыхтит и кряхтит. А потом говорит:

– Понимаешь, в чем дело… Спросить я, может быть, и хочу, но ты же ответишь. И когда ты ответишь, я просто не выдержу. В буквальном смысле. Потому что потом я представлю, как ты занимаешься сексом, и мне неизбежно захочется убивать. И себя, и тебя, и всех в этой семье. И всех наших родных и знакомых. Господи. Не хочу даже думать, что ты занимаешься сексом.

– Теперь уже никуда не деться, придется думать.

– Нет! Это мерзко.

– И все же подумай… Я занимаюсь сексом.

– НЕТ!

– Я занимаюсь сексом, я занимаюсь сексом, я занимаюсь сексом.

Крисси дает мне неслабого братского тумака. Каждый, у кого есть братья, знает, что это такое – вполне себе сильный удар кулаком, от которого больно, и так и задумано, чтобы было больно, но обижаться нельзя и давать сдачи нельзя, потому что ты сам нарывался, специально, – потому что бывают такие мгновения, когда тебе хочется получить тумака от брата. Никто не знает, почему так происходит. Мы снова молчим.

Наконец я предлагаю:

– Необязательно рассказывать обо мне с Тони Ричем. Можно назвать главных действующих лиц как-нибудь по-другому. Скажем, Питер Венкман и Дана Барретт?

Крисси согласен.

И я рассказываю ему, как Дана Барретт из «Охотников за привидениями» лишилась девственности с Питером Венкманом из «Охотников за привидениями», и он задает еще пару вопросов, и говорит только: «БРР!» – и три раза «УБЕЙТЕ МЕНЯ КТО-НИБУДЬ!»

В какой-то момент он надевает на голову наволочку и говорит, очень тихо:

– А какой у него член?

И я отвечаю:

– Кожа нежная, как детская кофточка из фланельки, и он немного изогнут влево. Наверное, потому, что сам Венкман левша и дрочит левой рукой. Я это сообразила сама и ужасно собой гордилась. Я себя чувствовала… Дэвидом Аттенборо, когда он наблюдает за муравьями, чтобы лучше понять их повадки.

Я рассказываю обо всем, что испытывает человек, у которого секс впервые, и когда я завершаю рассказ, мы с Крисси заключаем безмолвное соглашение, что больше мы эту тему не обсуждаем. Никогда в жизни.

Мы выползаем наружу, оставив мою утраченную невинность в шкафу, среди черных пакетов для мусора, набитых старыми куртками. Крисси сразу идет к себе в комнату и врубает «Мне нужно кое-что тебе сказать» на полную громкость. Близнецы просыпаются и орут на два голоса. Плач близнецов – это единственный звук на свете, который может быть громче, пронзительнее и настырнее, чем гармонии братьев Гибб.

19

Все это время я писала письма Джону Кайту – по два, три, четыре письма в неделю, а Джон писал мне. Я писала ему за столом у себя в комнате, глядя на его фотографии на стене, стряхивая пепел в его пепельницу; он писал мне из студии в Уэльсе, где записывал новый альбом.

Он был первым, кому я рассказала о своем благополучно утраченном целомудрии. Задолго до того, как я затащила Крисси в платяной шкаф и нанесла тяжелейшую травму его неокрепшей психике, я возвращалась домой в электричке – внутри по-прежнему все болело – и писала Джону о том, что со мной произошло прошлой ночью.

Хотя к тому времени я была женщиной уже почти четырнадцать часов, письмо все равно получилось по-детски наивным. Сейчас я бы уже постеснялась писать такие бесхитростные, невинно-порнографические откровения. Но тогда я не знала, что люди обычно не пишут «друзьям» многостраничные письма, содержащие красочные описания постельных процессов, когда тебя вертят и так и этак, и заправляют тебе до тех пор, пока ты не начинаешь орать, что подробности вроде того, как ты вся лоснилась от пота, или как ты скакала верхом на партнере, полностью голая, не считая цепочки с подвеской, которая колотила тебя по ключицам, это все-таки… перебор. Я думала, что именно так – независимо от речевой ситуации – и общаются друг с другом взрослые люди, познавшие радости секса.

Люди, познавшие радости секса, наверняка обсуждают такие вопросы в очереди у кассы в супермаркете, думала я. Или на автозаправочной станции.

Но если по правде, даже если бы я знала, что так не принято, я, наверное, все равно написала бы это письмо. И все остальные нескромные письма, которые были потом. Я отнюдь не случайно оказалась в постели с первым же мужиком, попавшимся мне на глаза сразу после того, как Джон Кайт меня поцеловал: он меня растревожил, он меня распалил, он запустил во мне некий процесс, который не смог завершить, и я – растревоженная, распаленная – рванулась искать кого-то, кто закончит начатое Джоном. По сути, я отдала свою девственность Джону. Когда я писала ему об этом, мне хотелось, чтобы он представил меня с ним в постели. Мне хотелось, чтобы мои письма его взбудоражили – чтобы он примчался ко мне, весь возбужденный.

Но его ответ был на удивление невозмутимым: «Господи, Герцогиня, зачем ты тратишь такой талант на музыкальную журналистику? Это же великолепный материал для ведущих мужских журналов! Отошли это в «Playboy», и тебе больше уже никогда не придется рецензировать всякую муть вроде «Bum Gravy». Шикарный текст, пять звезд из пяти. Хотя ты уж меня извини, но я лучше представлю, что ты лупенилась с кем-то другим, а не с Ричем. Просто я не согласен с его восторженным отношением к Лу Риду. Я ненавижу Лу Рида. Он похож на Эрика Эстраду в «Калифорнийском дорожном патруле» с его вечно угрюмой мудацкой рожей».

Но если по правде, мне хотелось, чтобы каждый встречный мужчина представлял меня с ним в постели. Потому что теперь я утратила девственность, и это послужит мне отправной точной для широкомасштабного секс-приключения. Я хочу стать такой, как Джеймс Бонд, который ни разу не уходил с вечеринки, либо не отымев очередную красотку, либо не взорвав все к чертям. Это мой образец для подражания.

Изначально он выбирался, исходя скорее из робкой надежды, нежели из реальных ожиданий. Потому что до встречи с Тони Ричем я была на сто процентов уверена, что, будучи толстой и некрасивой девчонкой, могу не рассчитывать на разнообразную и интересную сексуальную жизнь: мне удастся потрахаться три, в лучшем случае четыре раза в жизни, причем половина из этих редких разов приключится из жалости, и все – исключительно со скуки и спьяну, – а потом у меня образуется толстый муж, и зажигательный случайный секс вновь достанется стройным тощим красоткам, для которых он, собственно, и создавался. Если мне и удастся сыграть роль леди Секс Бонд, это будет кино под названием «Трахнешься дважды в жизни – считай, повезло».

Но теперь я узнала прекрасную правду: любая женщина всегда найдет себе с кем переспать. В любое время, когда захочет. Любая женщина. В любое время. Это самый большой, самый лучший секрет на свете. Все очень просто. Даже если ты толстая, и носишь шляпу-цилиндр, и говоришь с вулверхэмптонским акцентом. Действительно просто. Приходишь на вечеринку или на концерт, присматриваешь подходящего парня, заводишь с ним разговор, потихоньку подводишь его к теме секса – не важно, как именно; все равно все разговоры так или иначе вертятся вокруг секса, – и минут через двадцать вы уже вовсю предаетесь разврату где-нибудь в уголке, и в перерывах между поцелуями ты пытаешься выяснить, где он живет.

Потому что тем летом 1993-го я скрупулезно составила карту районов Лондона, где буду безудержно совокупляться, – они все примыкают к Юстонскому вокзалу, куда я неизбежно должна возвращаться наутро, чтобы ехать домой в Вулверхэмптон. На востоке не дальше Кларкенуэлла, на западе не дальше Кенсал-Грина, на севере не дальше Крауч-Энда, на юге не дальше Стоквелла. Отовсюду до Юстонского вокзала – не дольше двадцати пяти минут на такси. Если окажется, что получается дольше, я откажусь от ночных приключений, поскольку на собственном опыте убедилась, как невесело добираться из Патни до центра – в девять утра, с засосами на лице.

Плюс к тому я питаю необъяснимую ненависть к линии Дистрикт, каковая является решающим аргументом во всех спорных случаях:

– Может, поедем ко мне и продолжим (запустив руку мне в лифчик) нашу содержательную беседу?

– А где ты живешь?

– В Эрлс-Корте.

– Извини, но сегодня никак не могу. У меня смена в хостеле для бездомных. Так что, наверное, потрахаюсь где-нибудь там. До свидания.

По ходу дела я многому научилась. Если беседовать о сексе с каждым встречным – как правило, пьяным – мужчиной, вся вековая секс-мудрость будет изложена тебе за считаные минуты. Все расхожие мнения, все предрассудки и убеждения. Один рок-музыкант говорит мне, что он определяет, «насколько девчонка умна», сразу же, по походке.

Эти слова повергают меня в замешательство. У меня очень слабые лодыжки, и поэтому я хожу, как пингвин. Я считаю себя очень даже неглупой – но, может, ногам лучше знать? Или, может быть, в целом я умная и только лодыжки чуток глуповаты?

Я пытаюсь сменить походку – убиваю на это не одну неделю, – пытаюсь понять, как именно ходят умные девушки. Наиболее очевидный ответ: «Быстрым, решительным шагом», – и я начинаю ходить, как T-1000 в «Терминаторе-2: Судный день», когда он бежит за машиной. Это жутко выматывает и вообще смотрится жутко. Я бы даже сказала, зловеще. Я не уверена, что такая походка свидетельствует об уме. Жалко, что я не выспросила подробности.

Один басист говорит мне в ходе пьяного интервью, что в постели по-настоящему хороши только те женщины, у которых «заняты обе руки. Всегда что-то делай руками. Двумя руками».

Опять же, не очень понятно, что это значит. В следующий раз, когда у меня затевается секс, я вспоминаю этот совет и принимаюсь рассеянно похлопывать партнера по спине, как обычно похлопывают младенцев, чтобы они срыгивали после кормления. Как-то оно не особенно эротично. Наверняка тот басист имел в виду что-то другое. Все-таки странные существа эти мужчины. Совершенно туманные и невнятные.

Хотя есть и другие, слишком прямолинейные. Один хрен из отдела поиска новых талантов на студии звукозаписи – не тот, с кем мне хочется заняться сексом, но он стоит рядом с тем парнем, с которым мне хочется заняться сексом, и, стало быть, попадает под перекрестный огонь нашего жаркого флирта, – заявляет мне очень уверенно, что он знает «все» о толстых девчонках: «Они отлично плавают и мастерски делают минет».

Он объясняет, что в школе на физкультуре толстые девочки не любят бегать, «потому что сиськи у них трясутся», но любят плавать, «потому что вода их держит и они чувствуют себя легонькими».

Что касается минета: «Его можно делать, не раздеваясь. Толстым девчонкам не нравится раздеваться».

Понятно, что секса я с ним не затеяла. Но поневоле задумалась: «Черт! Я и вправду отлично плаваю». И приняла неохотное допущение, что, возможно, он прав и насчет минета тоже. Я еще не занималась оральным сексом, но определенно хочу мастерски им овладеть. Мастерское исполнение минета это именно то, что мне нужно. Прямо в этом году, когда большинство моих сверстников озабочены исключительно экзаменационными оценками в школе.

Я хочу быть искусной и знающей толк в сексе. Почти все мои шутки основаны на сексуальном подтексте, и мне хотелось бы понимать, из чего, собственно, вырастают мои остроты. Пока что все в основном строится на догадках и домыслах, взятых из книг, фильмов и интервью.

Да, мне нужно срочно узнать о сексе как можно больше. Чтобы потом применять эти знания на практике. Я хочу, чтобы мной восхищались, чтобы меня уважали как фантастически сексуальную, искушенную женщину – на самом деле, я хочу, чтобы меня именно так и представляли новым знакомым: «Это Долли Уайльд, фантастически сексуальная и искушенная женщина», – но для этого нужно вовсю заниматься сексом, нарабатывая репутацию. И вот тут возникает одна небольшая проблема.

Потому что единственный способ овладеть всевозможными сексуальными навыками и умениями – и выйти на уровень, когда эти умения воспринимаются обществом как социально значительные и желанные, – это заделаться последней блядью, что отнюдь не считается социально значительным и желанным. Как же меня это бесит!

«Никто не гнобит опытного сантехника, мастера своего дела, – яростно думаю я каждый раз, когда слышу фразу «последняя блядь» и вспоминаю, что она относится и ко мне тоже. – Никто не презирает опытного ветеринара, спасшего жизни трем сотням морских свинок. А тут то же самое! Я учусь, набираюсь опыта! Чтобы было о чем написать в резюме! Я повышаю квалификацию! Секс – это тоже работа!»

Я придумала одно упражнение для подавления стыда. Я постоянно твержу себе фразу «последняя блядь», чтобы от многих повторов она утратила всякий смысл и уже меня не задевала. «Я последняя блядь! – говорю я себе в качестве мотивации. – Я дерзновенная секс-авантюристка! Я лихая пиратка постельных игрищ! Я дружелюбная, чуткая и благородная последняя блядь – и вот прямо сейчас я собираюсь вкушать свой блядский завтрак». «Малолетняя шлюшка» Кортни Лав стала моим личным гимном.

В сексе есть несколько областей, на которых я собираюсь «специализироваться». Во-первых, садомазохизм – секс с извращениями. Крисси фанатеет от «Velvet Underground», и я слушала их достаточно, чтобы иметь представление о плетках и об образе суровой женщины-госпожи; в мольбах мазохистов я слышу тот же отчаянный сексуальный голод, который терзает и меня тоже. Мужчина, жаждущий подчиниться женщине, испытывает ту же мучительную, почти неосознанную потребность ощутить себя частью единого целого. Я знаю, что это такое. И хочу им помочь, этим людям. Я, опять же, хочу быть полезной. Если мужчине захочется, чтобы я стала его госпожой, я буду рада доставить ему удовольствие. Я отхлещу его плеткой со всей добротой, на какую способна.

Во-вторых, я собираюсь освоить минет. По общепринятым представлениям, минет это то, чего хочет любой мужчина, – и меня как прилежную ученицу, постигающую действие рыночных механизмов в области секса, очень даже интересует этот аспект. Я прочла все, что сумела найти, и сделала вывод, что самое главное в этом деле: когда сосешь, надо глотать. Девчонки, которые не глотают, привередливы и капризны, их надо заставить глотать принудительно – что неприятно и хлопотно для обеих сторон. Чтобы занять выгодное положение на рынке, я твердо намерена глотать. В этом смысле мои минеты будут полностью свободны от стресса, и никто не почувствует себя неловко.

Есть еще один навык, которым мне хочется овладеть. Навык, не связанный с сексом: я хочу научиться курить и печатать одновременно, как в фильме «Его девушка Пятница». Как Хантер Томпсон на всех фотографиях. Я уже пробовала – и не раз, – но дым лезет в глаза, и получается, что я печатаю, курю и плачу.

Когда я так делала в прошлый раз, Крисси увидел мои мучения, молча вышел из комнаты и принес мне очки для плавания.

– Чтобы ты выглядела крутой, – сказал он, положил очки на стол и погладил меня по голове, явно с жалостью.

Через три недели после первого секса с Тони Ричем я начала воплощать планы в жизнь и попробовала садо-мазо, используя в качестве основного источника практической информации клип Мадонны «Оправдай мою любовь».

Один незадачливый горемыка, пригласивший меня к себе, прямо пищит от восторга, когда я говорю:

– Ты видел клип «Оправдай мою любовь»?

А потом как-то сразу впадает в панику, когда я мурлычу:

– Выдержишь ты или нет? – капая ему на яйца расплавленным свечным воском.

– ГОСПОДИ БОЖЕ! – вопит он как резаный, вскакивает с кровати и принимается колотить себя по гениталиям. Брызги красного воска летят во все стороны.

В следующий раз мы встречаемся с ним на концерте. Он все еще ходит слегка враскоряку и избегает встречаться со мной глазами. Вид у него немного испуганный. Потом мне рассказали, что застывший воск намертво облепил ему яйца, и бедолаге пришлось побрить всю правую сторону мошонки, и теперь друзья называют его Филипом Оки.

Очевидно, что с этим пенисом я обошлась слишком жестко и он был не в том состоянии, чтобы участвовать в оральном сексе, но уже через неделю я еду с парнем к нему в Ледброук-Гроув – как раз на границе моей секс-карты; еще четыре улицы к западу, и я бы слилась, – и делаю свой первый в жизни минет.

Я применяю на практике все, что усвоила из книг Джилли Купер: прежде всего следует подходить к этому делу с искренним энтузиазмом, и все действия надо сосредоточить на головке пениса – на той его части, которую я про себя называю «лысиной капитана Жана-Люка Пикара».

Также логично было бы предположить – исходя из моего собственного опыта мастурбации, – что движения должны быть ритмичными, с некоторым ускорением ближе к концу, как в «Отбросить все лишнее» группы «Aztec Camera».

Как выясняется, пенис – довольно простой, интуитивно понятный механизм. Во всяком случае, поначалу.

В самом начале мне неожиданно даже понравилось держать во рту мужской член – это и вправду приятно. Как будто сосешь собственный большой палец и при этом еще доставляешь огромное удовольствие кому-то другому. Мне нравится доброжелательность этого действа – я польщена и горда, что человек доверяет мне самое дорогое и не боится, что я его укушу. Наверное, эта гордость свидетельствует о том, что я еще слишком юная и неопытная. Сорокатрехлетняя женщина вряд ли подбадривает себя мыслью: «Смотрите все! Я его не кусаю!»

«Вот она я, – думаю я про себя, – очень даже неплохо справляюсь с пенисом. И никто меня не учил! Я всему научилась сама! Я молодец!»

Но все осложняется с приближением оргазма – мой партнер начинает подергиваться, издавать странные звуки, а потом подается вперед и буквально насаживает мою голову на свой член.

Во-первых, это невежливо. Я, между прочим, устала за день, но все равно очень стараюсь доставить ему удовольствие. А когда тебе в рот безо всякого предупреждения набивается внеплановый объем возбужденного мужского члена, это по существу то же самое, как если бы человек попросил подбросить его до дома, а потом затолкал бы в твою легковушку еще шестерых друзей и кухонный буфет в придачу. Во-вторых, это категорически непрактично. Потому что, когда ты так резко пихаешь свой член чуть ли не в глотку партнерше, ее почти неизбежно стошнит. Это просто рефлекс.

Испуганно вздрогнув, я деликатно извергаю в рот чуть-чуть рвотной массы, которую не смогла удержать, – и в этот момент он кончает.

Во многих смыслах рвотная масса во рту – штука сама по себе неприятная – существенно облегчает задачу выбора сексуальных стратегий. Во всяком случае, мне не пришлось решать в самый последний момент, к какой категории девушек отношусь я сама: к тем, кто глотает, или к тем, кто выплевывает, – потому что, чисто из вежливости, я все равно проглотила бы рвотную массу. Это самый разумный выход. Выплюнуть все равно некуда, кроме как – я смотрю по сторонам: что тут есть в непосредственной близости – либо в пустой бокал из-под вина, либо в спущенные трусы моего партнера. Ни то, ни другое не соответствует атмосфере, которую мы пытались создать: атмосфере всепоглощающей чувственности.

Интересно, думаю я, как это часто бывает во время секса, – было ли что-то подобное у Мадонны? Приходилось ли ей делать кому-то минет в тесной обшарпанной комнатушке, с полным ртом блевотины?

Продолжая выказывать рвение и отзывчивость, я сосу член еще долго после того, как его обладатель кончает – пока он сам не отстраняет меня со словами:

– Осторожнее, котик. Он очень чувствительный.

Чуть позже мы пробуем заняться сексом еще раз, но я слишком рьяно ему отсосала, и у него на головке треснула кожа – так что пенис теперь вне игры. Мы оба печально глядим на него, потом я отворачиваюсь к окну и говорю:

– Я, наверное, пойду.

Одеваюсь и ухожу.

Я не могу даже поцеловать его на прощание, потому что у меня во рту все еще чувствуется привкус рвоты и спермы, и я не хочу, чтобы ему стало противно – хотя он сам во всем виноват.

– Ну, что ж, будем прощаться, – говорю я с порога, и когда он подходит ко мне, чтобы поцеловать, я чуть отстраняюсь и пожимаю ему руку. Кажется, он слегка озадачен. И, кажется, у него еще не прошла боль в паху. Но я в этом не виновата! Черт, как все сложно.

«Я только и делаю, что порчу члены, – мрачно размышляю я, сидя в 37-м автобусе, по дороге к Юстонскому вокзалу. – И я еще не кончала ни с кем из партнеров. Ни с кем. Я сама себе лучший любовник. Я по-прежнему круче всех, кто у меня был».

Разумеется, некоторые пытались – целовали меня в живот, что, как правило выступает прелюдией к оральному сексу, смотрели сквозь челку, падавшую на глаза, спрашивали глазами: «Можно?» – но я всегда пресекала эти поползновения.

Почему? Я сама толком не знаю. Я никак не пойму, то ли из-за того, что мне кажется, будто я этого не заслужила, – что им не нравится это занятие, они просто стараются проявить вежливость, и поэтому следует отказаться, чтобы никого не смущать, – то ли из-за того, что мне кажется, будто они этого не заслужили, и я не хочу, чтобы какие-то посторонние мужики видели, как я теряю контроль над собой и кончаю благодаря их стараниям, как я кончаю наедине с собой.

К тому же я ни разу не видела, как кончает женщина, не считая той сцены в «Когда Гарри встретил Салли», но для меня эта сцена навсегда остается не столько о сексе, сколько о замечательном сандвиче. В те времена никакой порнографии в Интернете не было и в помине. Во всех виденных мной грязных фильмах кончали только мужчины. В каком-то смысле мне предстояло заново изобрести женский оргазм – прежде чем исполнять его в присутствии кого-то еще. У меня нет образцов и шаблонов. Я не знаю, когда, как и сколько. Не знаю, как это принято у других. Когда лучше кончить: до собственно акта или уже после? Сколько времени требуется, чтобы тебя довели до оргазма? Может быть, у меня слишком долгий период раскачки? Если мне, например, нужно больше четырех минут, может быть, и не стоит рассчитывать на мужчину? Зачем напрягать человека? Я не хочу оказаться тяжелым случаем, не хочу, чтобы кто-то со мной надорвался. Не хочу прослыть «утомительной».

Также надо признать, что отсутствие оргазма с моей стороны объясняется еще и тем, что среди всевозможных партнеров попадались и полностью безнадежные экземпляры. Один парень так долго шарил рукой у меня в трусах, старательно доводя до оргазма мое бедро, что я в итоге не выдержала и сказала:

– Знаешь что? Если оно там, я сама дам тебе денег.

Но он не улавливает цитату, и вся прелесть шутки теряется. Позже я кончаю, самоудовлетворившись рядом с его спящим телом.

– Жаль, что я не Бетт Мидлер. Шутки Бетт Мидлер доходят до всех, – возмущенно шепчу я и засыпаю.

20

Интенсивный курс обучения приемам случайного секса достигает кульминации с Элом, которого я про себя называю БЧ. Большой член.

БЧ Эл играет в брайтонской группе под названием «Лучше раньше». Я постоянно встречаю его на концертах, и у нас каждый раз вроде как затевается что-то пикантное – но никогда не доходит до дела, потому что ему надо успеть на последнюю электричку домой.

В следующий раз, когда «Лучше раньше» играют большой концерт в Брайтоне, Эл звонит мне по телефону и приглашает к себе с ночевкой. С тем же успехом он мог бы прямо сказать: «А не устроить ли нам бурный секс в следующий четверг?»

И вот я в Брайтоне, в его квартире. Четвертый этаж, вид на крыши соседних домов, вся комната – сплошные узорчатые покрывала, ароматические палочки, фигурки Будды и гитары.

На мне только синяя нейлоновая комбинация. Эл голый по пояс. Я только что расстегнула молнию у него на ширинке – и выпустила на волю самый большой пенис из всех, какие мне доводилось встречать. Приходится вынимать его из штанов двумя руками. Я себя чувствую укротительницей питонов. Его размеры поистине устрашают. Мне показалось, что он громыхнул, вывалившись наружу. Однажды я видела что-то подобное. В доме у ныне покойной бабули. Оно лежало под входной дверью в качестве валика от сквозняков, с двумя пуговицами вместо глаз. У нас в школе учились мальчишки, чьи ноги были короче, чем это диво.

– Ого! Ты глянь, чего тут! – От испуга я заговорила, как трубочист-кокни, нашедший серебряный шестипенсовик.

– Ага, – говорит Эл с ленивой победной улыбкой счастливца, одаренного природой сверх всяких щедрот.

До этой минуты я безоговорочно верила книгам, утверждавшим, что чем больше пенис, тем лучше. Джилли Купер высказалась вполне определенно, уподобив мужские члены буфету на вечеринках – нет такого понятия, как «слишком много». Все, что ты не съедаешь за вечер, имеет смысл взять с собой, завернув в пищевую пленку, и доесть утром на завтрак.

Но здесь не тот случай. Этот пенис настолько большой, что это, по сути, уже патология, требующая медицинского наблюдения. Если я все же рискну и позволю засунуть вот это в себя даже до половины, нужно, чтобы где-нибудь рядом стояла бригада врачей. На случай аварии с потенциальным смертельным исходом. Как на самых опасных скоростных поворотах на трассе «Формулы-1».

Обладая прибором такого размера, Эл хочет не секса, на самом деле. Тут происходит что-то другое.

«Тебе не нужна никакая вагина, друг мой, – думаю я. – Ты просто пытаешься увильнуть от расходов на аренду складского пространства. Для хранения таких объемов требуется разрешение городского совета».

Эл лежит на спине, закрыв глаза, и у меня есть возможность рассмотреть его богатство во всей красе. Теперь я улыбаюсь. Совершенно безумная штука. Напоминает мне детскую руку или мордочку Альфа из одноименного телесериала.

От него явно исходят сигналы, которые, как я уже начала понимать, исходят от каждого пениса в состоянии эрекции. Каждый пенис в состоянии эрекции как бы полон надежд и почти умоляет: «Погладь меня. Ну пожалуйста! Я хороший!» Но если принять во внимание его устрашающие размеры, это выглядит как-то зловеще. Масштабы явно не совпадают. Мне вспоминается тот гигантский ребенок в «Дорогая, я уменьшил детей». Очень славный ребенок. Совершенно очаровательный! Но он неизбежно пройдется по твоему дому и затопчет тебя до смерти.

Этот пенис неизбежно пройдется по моему дому и затопчет меня до смерти.

– У тебя, – говорю я как можно дружелюбнее, – очень большой член.

– Да, – говорит Эл, явно горя нетерпением. – Возьми его в рот, и он сделается еще больше.

Ха-ха, очень смешно. Но спасибо, не надо. Я же не сумасшедшая.

Но что мне с ним делать? Хороший вопрос. Если трогать его и дальше, он – как меня честно предупредили, хотя я не верю, что это возможно, – сделается еще больше. Если я все же попробую запустить его внутрь, он пропорет меня насквозь и выйдет через макушку, как палка у огородного пугала. Если вообще воздержаться от всяческих поползновений, значит, секс отменяется – а это будет поистине непозволительное расточительство, если учесть, что я потратила на билет 25 фунтов и 90 пенсов, и лежу вся такая прельстительная, в новенькой эротичной комбинации, и хочу секса, и рядом со мной – целый голый мужчина, в запертой квартире, где нам никто не помешает. Будет обидно упустить такую возможность.

На секунду задумавшись о плане «отказа от секса», я представляю себе наш вулверхэмптонский дом. Сегодня четверг. На ужин будет картофельный суп, а потом мы все сядем играть в шарады. Нет, домой как-то не хочется. На хрен такие забавы.

Что мне действительно нужно, так это чтобы Эл вызвался ублажить меня языком – потому что такой секс меня не убьет, – но ему даже в голову не приходит предложить что-то подобное, и я тоже молчу, потому что в моем понимании правила о куннилингусе чем-то похожи на Первую директиву, она же Общий приказ Звездного флота № 1 в «Звездном пути». Если кто-то не помнит: экипажу «Энтерпрайза» строго-настрого запрещено сообщать представителям менее развитых цивилизаций о поразительных технологических достижениях других планет.

Я, Тиберий Кирк, не могу рассказать этому нелижущему человеку о великой оральной революции в женском оргазме. Это новость из будущего, которое он не осилит на данном этапе развития.

Я смотрю на его член и вздыхаю. Эл открывает глаза.

– Золотце, у тебя все хорошо?

Конечно, мы занимаемся сексом. Не стоит отказываться от подарков судьбы, даже если подарок оказался намного щедрее, чем ты рассчитывала вначале. В конце концов я понимаю, что надо делать, чтобы расслабиться и получить удовольствие: не думать о том, что я думаю об этом конкретном совокуплении – в основном «Я в панике! Это самый большой член в истории человечества, наверняка! Быстрее! Позовите кого-нибудь из «Книги рекордов Гиннесса!» – и думать о том, что думает он. Как ему хорошо. Как его восхищает мой жаркий рот и моя задница, за которую «можно ухватиться».

«Он отлично проводит время в постели со мной! – жизнерадостно думаю я, когда он забирается на меня сверху и пытается запихать в меня лишние девятнадцать миль возбужденного члена. – Я потрясающая любовница!»

Уже потом, через несколько лет, я узнаю, что подобное состояние называется «телесным разъединением», возникающим по той причине, что многие женщины воспринимают собственную сексуальность как бы глазами мужчин, то есть не непосредственно, а опосредованно. Сами женщины редко высказываются о своих ощущениях в сексе. Уже потом я пойму, что, будучи семнадцатилетней девчонкой, я не могла слышать свой собственный голос в постели с Элом. Я тогда и не знала, какой он, мой голос.

Но здесь и сейчас, в этой комнате в Брайтоне, на сбившемся покрывале в набивных узорах, глядя на стопку «D&ME» в углу, я знаю только, что он меня хочет, и его очевидное возбуждение возбуждает и меня тоже, и я ужасно горжусь собой, потому что во мне уже чуть ли не половина его исполинского члена, а я еще не закричала: «Эй, хватит! Ни шагу дальше!» Нет, правда. Мое поведение в сексе поистине… благородно.

А в перерывах между приступами наслаждения хорошим сексом – секс и вправду местами хороший, и я действительно иногда наслаждаюсь, – я составляю мысленный список полезных советов для будущей гипотетической инструкции под названием: «Как не растеряться при встрече с нереально большим мужским членом, получить удовольствие и остаться в живых. Руководство для юных барышень и зрелых дам».

1. В позе «мужчина сверху» как бы отталкивай его от себя, упираясь ладонями ему в грудь и регулируя глубину проникновения. Кстати сказать, при таком положении рук сиськи сдвигаются, образуя глубокую ложбинку, что всегда смотрится очень выигрышно. Этот прием можно использовать, например, для эротической фотосессии, а также в любой ситуации, когда надо выглядеть соблазнительно.

2. В позе «мужчина сзади» отползай прочь от пениса – незаметно, но непрерывно, – не давая ему проникать внутрь больше чем на пять дюймов. Буквально за десять минут процесса я успеваю совершить полный круг по кровати, на четвереньках, а Эл пылко преследует меня, ползая на коленях. Если бы кто-то снял видео с эффектом ускоренного движения, Эл был бы как Лоуренс Аравийский, медленно скачущий на верблюде (на мне) по жаркой пустыне брайтонского сексодрома.

3. Через час или, может быть, меньше, ты сама убедишься, что внутри женщины все растягивается, приспосабливаясь под размер инородного члена. Возможно, для этого существует какой-то специальный термин, но мне оно видится так: «Пенис действует как маленькая лопатка, чтобы вырыть ямку побольше».

4. Думай о Хане Соло.

5. Представляй себя Элом. Представляй, как его радует секс с тобой! Может быть, он сейчас смотрит на твою задницу – она сотрясается при каждом толчке, – и думает, что это лучше, чем Рождество. Да, сегодня у Эла удачный день. Эл доволен и счастлив.

6. Думай о том, что сегодняшний вечер мог бы сложиться иначе. С унылым картофельным супом на ужин и семейной игрой в шарады. Все познается в сравнении.

7. Делай короткие перерывы на промежуточные минеты, как рекламные паузы в трансляциях матчей американского футбола. Всем дается возможность чуть-чуть отдышаться, обработать ссадины и ушибы и т. д.

8. Думай о Хане Соло с Чубаккой. Как нежно они ублажают друг друга после очередной межгалактической битвы на лазерных пушках. Ммммм, это так возбуждает!

9. Это даже забавно, на самом деле.

10. Только надо заранее смириться с мыслью, что ты не кончишь.

Наконец Эл кончает, издав скорбный протяжный рев – так, наверное, ревел Аслан, когда у него из лапы вынимали колючку. Я выдаю что-то вроде «Ммммммррыыы» – исключительно чтобы поддержать человека, – он слезает с меня и лежит, дышит так тяжело, словно только что завершил затяжной прыжок с парашютом, в роли которого выступила моя синяя комбинация.

Я по-прежнему не очень себе представляю, что надо делать непосредственно после секса. Наверняка есть какие-то нормы и правила посткоитального взаимодействия. Чисто интуитивно мне кажется, что это должно быть похоже на непринужденный дружеский разговор в пабе. После минутной заминки я говорю, указав в угол, где лежит стопка «D&ME»:

– Ты читал статью Тони Рича о «Cocteau Twins»? Там он употребил слово «басорексия». Непреодолимое желание целоваться. Прелестное слово, скажи! Басорексия. Я давно думаю завести банку и хранить в ней все самые красивые слова. Басорексия.

Не дождавшись ответа, я поворачиваюсь на бок и смотрю на Эла. Сама я бодра и свежа, как весенняя роза, а вот Эл что-то бледный и вялый. И глаза совершенно стеклянные. Как будто ему со всей силы засветили по лбу чугунной сковородкой. Потом я узнала, что это был «посткоитальный ступор».

– Э… нет, – говорит он, собрав глаза в кучу. – Не читал. Извини, золотце.

– Я спала с Тони Ричем, – добавляю я отчасти из гордости, отчасти чтобы поддержать разговор. Людям нравится говорить о сексе. Это лучшая тема из всех возможных!

Но Эл уже спит.

– Долли, ты просто звезда! – говорю я с восторгом. – Спасибо, что ты вместила в себя весь мой член! Я видел, как ты старалась. И все получилось отлично, особенно если учесть, что это твой третий в жизни полноценный секс. И ты по сути еще ребенок, а я взрослый мужик. Но ты все проделала очень достойно!

Эл даже не шелохнулся. Его как бы нет вовсе.

Мне совершенно не хочется спать. Мне хочется еще секса. Хочется секса получше. Секса, в котором будет чуть больше меня. Если честно, то с пенисом меньших размеров – не с таким, что живет одновременно в двух кварталах с разным почтовым индексом, – я бы резвилась весь день напролет. Сама мысль о том, что секс длится всего минут сорок, кажется странной. Все равно что смотреть телевизор по часу в день. Телевизор обычно работает чуть ли не круглые сутки, пусть даже просто для фона. ЭТО ЖЕ ТЕЛЕВИЗОР.

«Женщины, – думаю я про себя, – могут держать секс-телевизор включенным весь день».

Но Эл спит мертвым сном, и значит, придется все делать самой. Как всегда, я сама себе лучший любовник. Я кончаю минут через десять – ударно и жестко, как столкновение автомобилей на скоростной трассе, – стараясь не слишком шуметь рядом с его спящим телом.

Интересно, сколько раз за ближайшие десять лет мне придется кончать рядом с намертво спящими мужиками? Сколько раз мне придется кончать в одиночестве, рядом с неподвижным дружочком, который мне вовсе не друг, и бледная призрачная луна будет тяжко вздыхать, глядя в мое окно…

К побуждению Эла вся квартира сияет. Меня что-то пробило на хозяйственные свершения. Я застелила ободранный грязный диван покрывалом, вытряхнула и вымыла все пепельницы, вытерла пыль на каминной полке. Испекла хлебный пудинг из всего зачерствевшего хлеба, обнаруженного на кухне – три полупустых пакета, и прокипятила в кастрюльке две половинки лимона, чтобы освежить воздух (как рекомендуется в «Советах по домоводству от миссис Битон»). Зачем я все это затеяла? Наверное, чтобы он увидел, какая я вся из себя домовитая, прилежная и полезная. Чтобы он понял, что я умею не только изящно, но непреклонно отползать от большого и страшного пениса.

– Привет, золотце, – говорит Эл, входя в кухню. Его лицо и пижамные штаны помяты после сна. Он закуривает сигарету.

– Приходили добрые феи! – говорю я, обводя помещение широким жестом. Я сижу за столом, ем хлебный пудинг. Вручаю ложку и Элу тоже.

– Охренеть, – говорит он. – Потрясающе! Можно я сперва докурю?

– О! Дашь мне сигаретку? Умираю, хочу курить.

На самом деле я совсем не хочу курить – но ты всегда куришь, когда рядом курит кто-то другой, даже если тебя уже малость подташнивает. Просто так принято. Все курильщики курят вместе, за компанию. Это негласный общественный договор.

Эл дает мне сигарету. Я закуриваю, затягиваюсь, и у меня слегка кружится голова.

– Это было… офигенно, – говорит Эл, кивнув на дверь спальни.

– Спасибо. Я не получала формального секс-образования. Я всему научилась сама. В школе… крепких могучих членов.

Я кладу голову на стол.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спрашивает меня Эл. – Ты какая-то… бледная.

– Да вроде нормально, – говорю я слегка заплетающимся языком. – Все хорошо. Я просто чуть-чуть полежу на столе. Может, даже вздремну. Но я тебя слушаю.

Эл идет к магнитоле и перебирает лежащие рядом кассеты.

– Ага, вот она, – говорит он с очевидным воодушевлением. – Хочешь послушать наши новые песни? У меня есть демка.

Обычно я бы уже пищала от восторга при одной только мысли о том, чтобы послушать новую музыку, еще не оформившуюся до конца – совсем свежую музыку, только что вышедшую у кого-то из головы. Поэтому я заставляю себя сказать:

– Блин, конечно!

Хотя все во мне кричит: «Нет! Я не хочу слушать ваши новые песни. Я себя чувствую как-то странно. Не могу оторвать голову от стола. Я излучаю сигналы легкого недомогания. С тем же успехом ты мог бы спросить, не хочу ли я сесть в твою новую лодку и уплыть вдаль по Морю чернил».

Эл вставляет кассету в магнитофон, и я слушаю свою первую в жизни «сырую» демку рок-группы.

Теперь я понимаю, почему рабочие демозаписи никогда не выпускают в продажу. Если бы я писала рецензию на этот альбом, вся рецензия состояла бы из одной фразы: «Бессвязная, невнятная, недоделанная хрень». Такие записи губят всю магию – как будто тебе показали трубу, по которой кролик сбегает под сцену из шляпы фокусника.

– Да, это… действительно что-то новенькое, – говорю я, цитируя Крисси. Однажды я у него спросила, что он думает по поводу моей манеры танцевать, и именно так он мне и ответил.

Запись играет. Эл глядит на меня в упор – и лишь иногда мечтательно закрывает глаза на отдельных, особо кошмарных фрагментах.

– Здесь мы пустим кларнеты, – говорит он.

Или:

– Здесь надо будет подправить баланс – Стив слишком резко лупил по клавишам.

Я себя чувствую странно.

Мне очень не нравятся мои внутренние ощущения.

Все начинается с легкого жжения. Это вполне объяснимо, если учесть, что у меня там все разворочено. Во мне побывал член рекордных объемов. За последние три часа я приняла в себя как минимум полмили члена. По сути, я пропоролась всю дорогу до вокзала и обратно. Половину автобусного маршрута.

Но по прошествии получаса это жжение переходит в весьма ощутимый болезненный жар – судя по ощущениям, у меня внутри началась война.

Я вспоминаю картинки из исторических книг. Замки в осаде. Собственно, так я себя и ощущаю. Враги штурмуют меня изнутри, и все защитные сооружения рушатся на глазах. Перепуганные крестьяне льют кипящее масло с крепостных валов. Домашний скот мечется в панике. Кони ржут и встают на дыбы. Принцессы спасаются бегством по потайному подземному ходу – их высокие остроконечные шляпы вонзаются мне в уретру. Вопли доносятся отовсюду.

Эл замечает, что я периодически выпадаю из разговора. Меня отвлекают срочные телеграммы от паникующего мочевого пузыря.

– С тобой все в порядке? – все-таки интересуется Эл и выключает кассету.

– Так точно, в порядке, – рапортую я бравым голосом. – Просто хочу в туалет.

Я сижу на унитазе. Прямо напротив – большое зеркало. Впервые в жизни я вижу себя восседающей на унитазе. Хотя я всегда рада узнать что-то новое, зрелище, надо признать, не особенно эротичное. Я бы даже сказала, неэстетичное. Имея возможность понаблюдать, как я горблюсь в процессе, я делаю мысленную пометку на будущее: «Не надейся найти полового партнера, сидя в сортире. Ты бы точно не пользовалась успехом в общественных туалетах Древнего Рима».

Я пытаюсь пописать и вижу в зеркале, как мое лицо искажается во внезапной агонии. НУ ЗДРАСТЕ. Эта моча состоит целиком из кипящего яда. Из кипящего яда, миллиона лилипутских стрел и бешено крутящейся вертушки, сделанной из острых зубов самого сатаны. Что происходит? Откуда такая боль?

Я еще недостаточно опытна в сексе, чтобы знать наверняка. Может быть, это и есть «посткоитальное состояние». Я всегда думала, что оно предполагает некую блаженную вялость и даже сонливость, но, может быть, на самом деле оно состоит в ощущении, что у тебя во влагалище горит костер, сложенный из колющих и режущих предметов. Да, наверное. Я не знаю.

Возвращаюсь на кухню и осторожно сажусь на стул. Я долго думала и, кажется, поняла.

– Мне кажется, – говорю я задумчиво и, надеюсь, авторитетно, – у меня цистит.

– Господи! – восклицает Эл, явно встревоженный. – Вот же блин!

Пауза.

– А что это?

– У моей мамы тоже цистит. – Я вздыхаю. – Она мне все рассказала.

Я себя чувствую юным оборотнем-подростком, который впервые в жизни пытается объяснить сверстникам наследственную природу ликантропии – наутро после кошмарной ночи, когда что-то страшное приключилось с полной луной и соседским котом. «Это наше семейное, – говорит он. – Передается по маминой линии». И у него изо рта по-прежнему свисает ошейник с маленьким колокольчиком и металлическим диском с надписью «Пушок».

Я говорю:

– Очень больно ходить в туалет. По маленькому.

У Эла лицо человека, пытающегося осмыслить новую, странно тревожную информацию.

– Ну… это же не так страшно? – говорит он, явно подсчитывая в уме, сколько времени в день у него занимает мочеиспускание, и приходя к выводу «в общей сложности меньше десяти минут».

– Но в туалет хочется постоянно, – уточняю я. – На самом деле… прошу прощения.

Я снова мчусь в туалет и сажусь на холодный унитаз.

Несмотря на отчаянное давление в мочевом пузыре, я выдавливаю из себя всего чайную ложку – судя по ощущениям – шелковичного варенья, нагретого до тысячи градусов Цельсия. Благодаря зеркалу я теперь знаю, как выгляжу, когда писаю вареньем, нагретым до тысячи градусов Цельсия. Ответ: с красной рожей и очень несчастная.

Из-за двери доносится голос Эла:

– Я могу чем-то помочь?

– Можешь войти, – говорю я ему. – Буквально три часа назад мы с тобой предавались разврату так рьяно, что ты чуть не сбросил меня с кровати. Время стесняться прошло.

Он открывает дверь и неуверенно топчется на пороге. Зеркало отъезжает в сторону, но я все равно вижу свои полные слез глаза над полотенцем, которое я кусаю, чтобы не заорать. Как на ранней стадии родов.

– Вот дерьмо, – говорит он беспомощно.

– Скорее, моча, – говорю я, как Оскар, блядь, Уайльд.

– Э… Что-то тебе совсем худо, – говорит Эл, нервно сжимая дверную ручку. – А этот цистит… у меня теперь тоже? Это передается половым путем? Типа как мандавошки? Ты не подумай, я не напрягаюсь. Они у меня уже были.

О боже. Крошечные мандавошки на этом унитазе. Сегодня определенно не лучший день.

– Нет, Эл, – говорю я. – Цистит не передается половым путем. Это внутреннее воспаление.

Эл с облегчением вздыхает, хотя надо отдать ему должное – он старается не слишком явно показывать свою радость.

– Тебе что-нибудь принести?

Я пытаюсь вспомнить, чем лечится мама.

– Кодеин и клюквенный сок, – говорю я. – Это первое средство от цистита. Кодеин. И клюквенный сок.

Он хватает с комода ключи и бумажник.

– Ладно, ты тут держись и ни с кем не водись. Я вернусь через десять минут, – говорит он и уходит. Я слышу, как хлопает входная дверь.

Я выжимаю из себя еще семь капель – каждая словно горящий уголек – и, теперь, оставшись в доме одна, позволяю себе громко застонать от боли.

– УУУУУАААААА.

Существует особый, весьма специфический звук, который женщины издают, когда боль разрывает на части их репродуктивные органы. Годы спустя, рожая ребенка, я узнаю эти стоны. Наверное, какой-нибудь музыковед смог бы определить высоту и тональность «вагинальных терзаний». И если сыграть эту гамму на церковном органе, все женщины в зале невольно поморщатся.

Заинтересовавшись непонятными звуками, в туалет входит Элова кошка. Садится на пол в двух шагах от меня и внимательно смотрит. Глаза, как два круглых бледных нефрита. Потрясающий мех. Черепаховая окраска неимоверной красоты. Я восхищаюсь этим животным, и вместе с тем мне хочется носить ее, как пушистые варежки, воротник или шапку. Из глаз можно было бы сделать застежки. Я хочу нарядиться в эту роскошную кошку. Она стала бы моим лучшим убранством.

– На пенисах у котов есть шипы, так что будь осторожна, – говорю я кошке, прислонившись виском к стене. – Я читала в «Справочнике по котам и котятам». Однажды ночью на раскаленной крыше… и потом будешь мучиться так же, как я.

Я смотрю на кошку. Кошка смотрит на меня.

– Или, может быть, ты и есть кот, – размышляю я вслух. – В этом случае иди в жопу, урод. Разрушитель вагин.

Ванная у Эла отделана плиткой, зеленой и белой. Похоже, старинной – может быть, викторианской или эдвардианской. На полу черный линолеум, очень холодный. Воздух тоже холодный – батарея вообще ледяная. Ощущение – как будто сидишь в холодильной кладовке где-нибудь в мясной лавке. Чувствую себя сыром на полке. Здесь я не заплесневею.

Сама ванна тоже старинная – огромная чугунная лохань с пятнами ржавчины в тех местах, где вода капала из подтекающих кранов, наверное, не один век. Пожалуй, я наберу себе ванну. От теплой воды мне должно полегчать.

Древние трубы капризно гудят и натужно выкашливают из себя воду. Когда ее набирается где-то на дюйм, я раздеваюсь и сажусь в ванну, поближе к кранам. Трясясь от озноба, я плещу теплой водой на свою бедную, несчастную пиздень. Облегчение наступает мгновенно. Боль не проходит совсем – но болит уже меньше. Значительно меньше. Я уже не боюсь, что не сумею сдержаться и заору в полный голос. Похоже, мне придется залечь в этой ванне на много часов. На всей земле для меня не осталось другого места. Эта ванна – мое единственное прибежище, и я не покину ее никогда. Потом надо будет придумать, как вернуться домой в Вулверхэмптон. Наверное, меня поместят в транспортную цистерну вроде тех, в каких перевозят дельфинов в океанариум, и повезут на большом мощном грузовике по шоссе М1.

«На большом мощном грузовике по шоссе М1, – думаю я про себя. – Неплохой эвфемизм для причины моих жутких болей. Я прокатилась на большом мощном грузовике по шоссе М1, ну или большой грузовик прокатился по мне».

Эл возвращается где-то через полчаса, с кодеином и клюквенным соком. Я лежу в ванне, по шею в воде, слушаю «Крикоделику» группы «Primal Scream», читаю изрядно потрепанный экземпляр «Адриана Моула», который нашла у Эла в спальне, и реву в три ручья.

Это не слезы печали – это слезы физической боли.

– На, держи! – говорит Эл, вручая мне упаковку таблеток и большой пакет с соком. Вид у него все такой же смущенный. Как будто ему неловко. Я не знаю, почему. Да, он истерзал женщину своим пенисом, и теперь эта женщина плачет от боли у него в ванне, но, наверное, так всегда и бывает… когда двое взрослых, половозрелых людей занимаются сексом. Или нет? Я не знаю.

Я глотаю таблетки и запиваю их соком прямо из пакета. Я все еще плачу.

– «Manic Street Preachers» поют об этом в «Режь и жги», – говорю я. – Также, возможно, об этом предупреждают нас «Dire Straits» в «Тоннеле любви».

– Хочешь чего-нибудь перекусить? – спрашивает меня Эл со страдальческим видом.

– Нет, лучше не надо. Я уже выпила девять пинт воды. Я боюсь лопнуть.

– Понимаешь, какое дело, – неуверенно мямлит Эл, еще больше смущаясь. – У нас сегодня концерт. Мы вроде как выступаем.

– Я знаю. ПОЭТОМУ Я И ПРИЕХАЛА.

– Э… да. Так вот. Там будет еще одна группа. Играет у нас на разогреве. Ребята хорошие. Я им сказал, что они могут переночевать у меня. Они из Эршира, и, как я понимаю, им больше негде остановиться, и…

– Эл, – говорю я, повелительно взмахнув рукой. – Я уверена, что через час все пройдет, и когда ты вернешься с победой с концерта, я тебя встречу в гостиной, уже вполне бодрая и свежая, как огурчик, и намешаю коктейлей для твоих гостей.

Время 23.48.

Я слышу голоса на лестничной клетке. Ключ поворачивается в замке. Эл вернулся с гостями. Ну наконец-то.

У меня был интересный день. В смысле – кошмарный.

Когда подействовал кодеин, мне стало получше, и я решилась выбраться из ванной – сморщенная и бледная, как Инопланетянин, когда Эллиот и Дрю Бэрримор находят его почти мертвым в ручье.

Пролежав полчаса на диване – боль истощает все силы, – я медленно одеваюсь и морально готовлюсь ехать домой. Да, мне надо домой. Хотя Эл пригласил меня остаться еще на одну ночь, я до сих пор себя чувствую как-то странно, и здравый смысл однозначно подсказывает, что в обозримом будущем мне надо держаться подальше от Элова пениса. Я просто не выдержу еще одну ночь с этим монстром. Это как если бы Люк Скайуокер приложил хренову тучу усилий, чтобы взорвать Звезду смерти, – а потом отстроил бы ее заново и запихал обратно к себе во влагалище.

Нет. Сейчас я приеду домой, лягу в свою одинокую девичью кроватку и если что-то и втисну в себя опять, то уже после Рождества. Не раньше. Вся территория – я провожу рукой у себя над трусами – закрыта на техобслуживание.

Я успеваю дойти до магазинчика на углу, и тут меня снова пронзает болью. Кодеин хорошо постарался, маленькие и отважные пилюльки сделали что могли, но боль оказалась сильнее. Меня бросает то в жар, то в холод, но я все-таки нахожу в себе силы зайти в магазин и купить чипсов. Я почему-то уверена, что от чипсов мне станет легче.

Три минуты спустя я стою перед дверью в квартиру Эла, прижимая к груди три пакета с солеными чипсами. Хорошо, что я знаю, где Эл хранит ключ. Под ковриком у двери. В ближайшее время я точно никуда не поеду. Я вставляю ключ в замок, и тут из меня выливается несколько капель болезненно жгучей мочи, прямо в трусы. Так, наверное, писают мышки. Писали бы мышки. Если бы у них были трусы. Я где-то читала, что мыши писаются постоянно. Где стоят, там и писают. Кажется, я уже брежу. Надо прекратить думать о мышах.

Эл возвращается ближе к полуночи, и я более-менее подготовилась к его приходу. С трех часов дня до шести вечера я тихонько рыдала, лежа в горячей ванне и чувствуя себя идиоткой. В шесть я заставила себя сесть и съесть чипсы – как оказалось, это был очень полезный и правильный ужин, потому что до этого я выпила столько воды, что уровень соли у меня в организме упал до критически низкой отметки, чем, наверное, и объясняется мое полубредовое состояние.

После чипсов меня чуть-чуть отпустило, и я дочитала «Тайный дневник Адриана Моула», а потом и «Страдания Адриана Моула». Заскучав, я нашла удлинитель и вытащила в коридор телевизор с видаком, чтобы смотреть «Уитнэйл и я», сидя в ванной. Я давно собиралась посмотреть этот фильм, и с учетом сложившихся обстоятельств он оказался весьма вдохновляющим – двое главных героев только и делали, что принимали наркотики, и укрепили меня в решении закинуться кодеином в два раза больше рекомендованной дозы. Я открыла окно и смотрела на мокрые от дождя крыши Брайтона, сидя в ванне с горячей водой. Чтобы не намочить волосы, я заколола их на затылке вязальной спицей, которую нашла в кухне.

Уитнэйл и его я оказались отличной компанией на вечер. На самом деле, если бы не жгучие боли в интересном месте, это был бы один из лучших вечеров за всю мою жизнь. Когда Уитнэйл декламировал «Гамлета» под дождем, обращаясь к недоумевающим волкам в Лондонском зоопарке – надломленный любовью, под зонтом, – я рыдала в голос, одуревшая от кодеина, с сигаретой в руке.

К возвращению Эла я придумала замечательный план. Уже было ясно, что я еще не готова вылезти из горячей ванны с ее обезболивающим эффектом, но я понимала, что гостям Эла – и самому Элу тоже – надо будет воспользоваться туалетом, и голая женщина в ванне наверняка приведет их в замешательство.

– Эл! – крикнула я из ванной, вполне себе бодро, хотя и немного невнятно. Язык заплетался от кодеина. – Друзья Эла! Заходите ко мне поздороваться!

Мне было слышно, как они неуверенно топчутся в коридоре и как Эл говорит:

– …чуток приболела…

Эл встал на пороге. У него за спиной маячили музыканты из группы, которая, как я узнала потом, называется «Дымовая завеса». Все одетые в черное, все изрядно встревоженные.

– Всем привет, – сказала я очень радушно, взмахнув рукой с сигаретой. Мне было тепло и уютно. – Прошу меня извинить, но мои перемещения временно ограничены этой ванной. В связи с женскими недомоганиями, да. Но поскольку это не очень удобно, если кому-то захочется в туалет… Вы говорите сразу, не стесняйтесь. Я одета, – я показала на себя, сидящую в ванне в промокшей насквозь комбинации, – и могу постоять в коридоре, пока вы будете делать свои дела.

Так оно и происходит до четырех утра. Я оставляю дверь ванной открытой и участвую в общей беседе – пусть и на расстоянии. Как Дэрил Ханна в ванне у Тома Хэнкса во «Всплеске», я тоже русалка – обольстительная сирена, которую нужно все время держать в воде – но она все равно очарует любого, кто ее повстречает.

Поначалу они сидят в гостиной, и я подаю остроумные реплики каждый раз, когда возникают паузы в разговоре. Если кому-то приспичивает в туалет, я выбираюсь из ванны и стою в коридоре, завернувшись в Элов махровый халат. Дверь деликатно закрыта.

Но ближе к утру все ужираются в хлам, и границы стираются. Рушатся и социальные барьеры между людьми и русалками, и физические барьеры между ссущими в унитаз и стоящими в коридоре. Вечеринка перемещается сперва в коридор, а потом и в ванную. Кто-то из «Дымовой завесы» угощает меня польской водкой («Чистейший продукт – прочистит тебя изнутри, зайчик»). Кто-то садится на батарею, кто-то – на подоконник. Окно распахнуто настежь. За окном – крыши Брайтона и звездное небо. Если кому-то надо отлить, он отливает при всех. Я заставляю Эла и кого-то из «ДЗ» поцеловаться друг с другом, потому что сейчас время «Suede», и после одиннадцати вечера все притворяются чуточку бисексуальными.

В четыре утра боль наконец отпускает. Я выбираюсь из ванны, вешаю мокрую комбинацию на батарею, закутываюсь в полотенце и падаю спать на кровать – в ногах у Эла, как собака.

Наутро я себя чувствую просто волшебно. Как будто я заново родилась. Или, вернее, возродилась. Как это бывает, когда у тебя все болело, а теперь вдруг не болит и ты к тому же неплохо выспалась. Алкоголь все-таки поборол инфекцию. Прочистил меня изнутри, как и было обещано. Все еще спят. Я иду в кухню – на цыпочках через гостиную, где вся «Дымовая завеса» в полном составе дрыхнет вповалку прямо на полу, завернувшись в старые пледы.

В кухне бардак и мерзость запустения. Повсюду валяются пустые банки из-под пива и бутылки из-под водки, в пепельницах громоздятся окурки и горы пепла помпейских масштабов, в раковине лежит разбитая бутылка, вино разлито по грязным тарелкам, как кровь.

Боль сделала меня мудрее и старше. Вчера я отдраила всю квартиру, как хорошая девочка. Сегодня все идут лесом. Работа по дому – она никогда не кончается. Но теперь как-нибудь без меня.

Я завариваю себе чай, скручиваю сигарету, открываю окно и сажусь на подоконник – смотрю на город, раскинувшийся внизу. На мне только короткая синяя комбинация, и я сижу так, что любому прохожему, если он запрокинет голову, откроется замечательный вид на мою голую пиздень. Но мне все равно. После вчерашних терзаний это чудо, что она вообще есть. Я горжусь ее стойкостью. И прохожие тоже должны восхищаться ее волей к жизни. К тому же утренний ветерок очень даже приятно ее обвевает.

Я тихонько покрякиваю в ответ чайкам – ква, ква, – и вдруг у меня за спиной раздается какое-то шебуршение. Это один из «ДЗ», весь взъерошенный, приплелся в кухню и ищет сигареты.

– Скрутишь сам? – говорю я, предлагая ему Элов кисет с табаком.

Он глядит мутным взглядом, берет кисет, садится за стол у окна и приступает к процессу сборки сигареты, а заодно и себя самого – в преддверии нового дня.

После первой затяжки он долго откашливается, а потом говорит:

– Хорошо мы вчера погуляли.

– Да! – отвечаю я бодрым голосом. – Это лучшая ванная вечеринка из всех, которые у меня были.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спрашивает он, глядя на меня из-под спутанной челки. – Вчера ты выглядела жутковато.

– Мне казалось, я выглядела роскошно. Как Стиви Никс под опиатами.

– Нет. Жутковато, – говорит он, затягиваясь сигаретой. В углу стоит магнитола. Диск так и играет – тихонько, со вчерашней ночи – на бесконечном повторе. Серж Генсбур. «Мелоди Нельсон». Это я настояла, чтобы поставили этот диск. «Альбом потрясающий! Как будто тебя затянуло в чувственный вихрь, в возбуждающий калейдоскоп! – объявила я им и рассказала о Джоне Кайте. – Я побывала и в его ванне тоже! Это не первая в моей жизни ванная вечеринка с рок-звездами!»

– Этот альбом посвящен рыжей девчонке из Ньюкасла, – говорю я сейчас.

– Да ладно! – удивляется мой собеседник.

– Честное слово. Слушай внимательно. Он поет: «Бла-бла-бла на французском, опять на французском, Ньюкасл».

Мы молча слушаем, как мелодия превращается в приливную волну, бьющуюся о песню.

– Ты слышал? – говорю я на нужном моменте. – Ньюкасл!

Парень заваривает нам чай, и мы целый час разговариваем о Серже Генсбуре. В те времена еще не было Интернета, и мы узнавали всякие интересные штуки о музыке именно так: из разговоров друг с другом, от самых разных людей, по чуть-чуть. Иногда приходилось срываться из дома в три часа ночи и тащиться в какой-нибудь бар в центре города, чтобы разузнать что-нибудь, что спустя двадцать лет каждый найдет за пятнадцать секунд, подключившись к Сети со смартфона, в автобусе. Мы делимся знаниями о Генсбуре, словно сельские кумушки-сплетницы:

– А я слышала…

Мой собеседник – его зовут Роб – скручивает еще одну сигарету и вдруг говорит:

– Знаешь, а ты не такая, какой я тебя представлял.

– А какой ты меня представлял? – говорю я польщенно. У меня есть репутация!

– Ну, такой… Если судить по тому, как ты пишешь. Я думал, ты… – Он запинается, подбирая слова. – Злющая и свирепая. Я тебя даже боялся. А ты нормальная.

– Боялся?

– Ага. Ну, ты сама знаешь.

Я вспоминаю свои последние обзоры. В рецензии на «Я заставлю тебя попотеть» группы «C+C Music Factory» я пошутила насчет того, что один из членов группы – «+С» – недавно перенес менингит: «Температура под сорок и вправду заставит тебя попотеть. В отличие от этой так называемой музыки в так называемом стиле хаус, предназначенной исключительно для того, чтобы раздухарившееся начальство лапало под нее секретарш на рождественских корпоративах».

В обзоре «Inspiral Carpets» я писала – и повторила неоднократно, на все лады, – что они слишком уродливые для поп-звезд: «Поп-звезды должны быть похожи на Дэвида Боуи: сплошь сверкающий лед, и слоновая кость, и роскошные меха, ниспадающие с плеч. Когда покупаешь сингл Боуи, ты как будто заходишь в салон Тиффани и выбираешь себе диадему с бриллиантами. Но когда сингл выходит у «Inspiral Carpets», это похоже на тот неловкий момент за неделю до Рождества, когда к тебе в дверь звонят местные мусорщики, топчутся на крыльце и бубнят: «С Рождеством, хозяйка», – в ожидании чаевых. Они слишком страшненькие для поп-группы. Это не группа, а парад уродов».

И конечно, статья о «U2», в которой я называю Эджа долбоебом, хотя, как я уже говорила, втайне я обожаю «U2».

– Все группы, какие я знаю, тебя боятся. Слушай, ты только о нас ничего не пиши, – говорит Роб полушутя-полусерьезно и смущается, как человек, который сказал слишком много.

– Я и не собиралась о вас писать! Вы мне нравитесь! – говорю я. – Я пишу только о группах, которые мне не нравятся.

Роб озадаченно хмурится.

– О группах, которые тебе не нравятся? Почему?

Почему?

Потому что я твердо убеждена, что поп-музыка – слишком важная вещь, чтобы отдавать ее на растерзание бездарной, серой и непритязательной тупости. Потому что богатые люди, люди влиятельные и крутые, равно как и тщеславные дятлы из этих групп, обычно смотрят на толстых девчонок-подростков из бедных кварталов, как на грязь под ногами, но на страницах журнала – на страницах «D&ME» – я сильнее их всех вместе взятых, и я жажду мести. За себя и за миллионы девчонок – таких же, как я. Потому что когда я сижу за своей половиной стола, перед экраном компьютера, и весь дом пропах пережаренным маслом, а внизу надрываются близнецы, я представляю себя кем-нибудь из крутейших женщин-журналисток – Дороти Паркер или Джули Берчилл – и пытаюсь разить словами-кинжалами так же яростно и изящно, как это делают они сами, прежде чем допить мартини и вызвать такси. Потому что мне платят по числу слов, и это такой офигительный кайф, когда в это число входит и «долбоеб». Потому что я не занимаюсь бегом, не плаваю в бассейне и не езжу на велосипеде – я получаю адреналин не от физических упражнений, а от ненависти к этим группам. Потому что я сделала предложение Джону Кайту в своей статье, а Джон, как мы знаем, на мне не женился. Потому что я прислушалась к советам Кенни.

Потому что я самая младшая, самая слабая в команде «D&ME» и должна убивать, чтобы доказать свою преданность общему делу. Потому что я еще только учусь ходить и говорить, и мне в миллионы раз проще быть злой и циничной – и размахивать саблей, – чем стоять дура дурой с воздушным шариком и тортиком ко дню рождения в руках. Потому что я до сих пор толком не знаю, что я думаю и чувствую на самом деле, и я швыряю гранаты, наполняя пространство дымом, и отчаянно пытаюсь взлететь. Воспарить. Потому что тогда я еще не осознала одну очень простую и очень важную истину: мир жесток, жизнь тяжела, а мы, люди – хрупкие существа. И надо просто быть добрее.

Тогда мой бойцовский задор представлялся вполне справедливым и правильным. Мне это виделось так: я – одинокий стрелок. Я – Трэвис Бикл, очищаю город от грязи. Если кто-то считает себя вправе творить херню, у меня тоже есть право уничтожить его творение. Каждый раз, когда я убиваю очередную безнадежную горе-группу, я расчищаю чуть больше места для грядущего нового Дэвида Боуи.

И понятно, что Трэвис Бикл, как и любой одинокий стрелок, это не тот человек, которого с радостью приглашают на вечеринки. Нет, ты являешься без приглашения, самозваная гостья – с опозданием, во всем черном, – и стреляешь поверх голов в сторону сцены, и вечеринка… скисает. Робкие тихие люди или не очень уверенные в себе уже не стремятся высказываться. И не рвутся на сцену. К толпе обратятся лишь те, кто уверен в себе и безудержно дерзок и смел.

Атмосфера меняется – остаются лишь шумные экстраверты, перекрикивающие друг друга. Все интроверты расползаются по своим норам и уносят с собой тихие ноты и минорные аккорды. Репертуар сокращается, усыхает: играют только дремучее ретро, хиты прошлых лет. Все боятся встать в полный рост и сыграть что-то новое: что-то, что прозвучит слишком рискованно и слишком странно для нетерпимых ушей.

Потому что когда цинизм превращается в общепринятый способ взаимодействия, всякая изобретательность, всякая игривая радость становится невозможной. Цинизм вычищает культуру, как хлорка, убивая росточки миллионов идей. Цинизм означает, что ты на все отвечаешь: «Нет». Цинизм означает, что ты заранее настроен на разочарование. Собственно, поэтому все и становятся циниками. Потому что боятся разочароваться. Потому что боятся, что кто-то воспользуется их слабостью. Боятся, что их простодушие будет использовано против них, и когда они радостно схватят мир и попытаются запихнуть его в рот целиком, кто-нибудь непременно попробует их отравить.

Цинизм – это по сути страх. Цинизм липнет к коже и затвердевает плотным черным щитком – наподобие панциря у насекомых. Эта броня защитит твое сердце от разочарований. Но броня сковывает движения. В таких доспехах нельзя танцевать. Цинизм не дает тебе пошевелиться, и ты стоишь, как морская фигура, навечно замершая на месте.

И конечно, вся горечь иронии заключается в том, что молодые так рьяно впадают в цинизм, а им это вредно. Молодым надо двигаться, танцевать и доверять миру. Мчаться сквозь вихри Большого взрыва по галактике новых, еще не сформированных до конца, но уже гениальных идей и не бояться говорить: «Да! Почему нет?» – иначе культура их поколения превратится в собрание старых безвкусных метафор, агрессивных и намертво укоренившихся в коллективном сознании. Когда молодые впадают в цинизм, они убивают собственное будущее. Если всегда говорить только «нет», у тебя не останется ничего своего – только то, чему кто-то другой сказал «да», когда тебя еще не было и в проекте. Выбирая «нет», мы лишаем себя права выбора.

Когда каждый приходит на вечеринку со своим оружием, это уже никакая не вечеринка. Это война. Сама того не понимая, я превратилась в обреченного на поражения наемника в бессмысленной битве. Я убиваю собственное будущее.

Но это не страшно. Я еще успею побыть милой, белой и пушистой… как-нибудь потом. У меня куча времени. В семнадцать лет каждый день кажется годом. У тебя впереди миллион жизненных сроков, ты успеешь пожить, умереть и пожить еще раз до того, как тебе стукнет двадцать. В этом-то и заключается вся прелесть юности. У тебя впереди куча времени, чтобы все сделать правильно.

Но, как оказалось, времени у меня было немного.

Часть третья. Разрушить все и отстроить заново

21

Еще пару месяцев назад мне было весело. Я приходила в редакцию «D&ME», и все тамошние сотрудники встречали меня с распростертыми объятиями. «Доброе утро, Стервелла Де Виль!» – говорили они с нежностью и теплотой. Я сидела на их рабочих столах, курила сигареты и рассказывала о рок-звездах, с которыми трахалась.

Коллегам нравится слушать мои рассказы. Эпос о зажигательной ночи с Элом по прозвищу Большой член сражает всех наповал. Иногда я совращаю рок-звезд исключительно для того, чтобы примчаться в редакцию и рассказать, как все было. Я представляю себя этаким маленьким роботом-зондом, собирающим образцы сексуального поведения и доставляющим их сюда, в нашу лабораторию – для исследования и анализа. Это мой уникальный вклад в общее дело: если бы мы собирали команду в «Мастере подземелий», талантом Роба была бы «способность устраивать пьяный дебош седьмого уровня», талантом Кенни – «стервозность восьмого уровня», а я была бы «сказителем скабрезных историй десятого уровня».

Беря интервью у сочинителей песен, я стараюсь их напоить и расспрашиваю об их сексуальных фантазиях.

– Не для печати! Просто мне интересно! Хочется… лучше понять твои песни!

Лидер одной из известных рок-групп признается, что он чуть ли не с детства мечтает, чтобы ему отсосала монахиня с густо накрашенными губами.

– Чтобы помада размазалась по всему… по нему.

Сразу по окончании интервью я вызываю такси и еду в редакцию, чтобы рассказать о своем новом открытии.

– Монахиня, – Роб качает головой. – Католики все-таки извращенцы.

– В отличие от благочинных евреев, – говорит Тони Рич в редком приступе хорошего настроения. – Мы не впадаем в фантазии, что нам отсасывают раввины.

Как всегда, после пары историй Кенни кричит:

– Хватит, хватит! Парад уродцев закончен. Все садимся работать!

Я сажусь за свободный компьютер и набиваю очередную статью, применяя язвительные обороты и эпатажные фразы, которые только что испытала на своей тестовой аудитории. Теперь они пойдут в печать. Тщательно сконструированная стервозность.

Сегодня я успеваю набить шестьсот слов и вдруг вспоминаю, что у меня в сумке лежит кассета. Папина демка. Он сам положил ее ко мне в сумку сегодня утром, когда я выходила из дома.

– Давай добудь папе миллион фунтов. Всего один миллион. Больше не надо, – сказал он, выходя на крыльцо с пакетом молока в руке. – Просто поставь им кассету. Открой папе дверь, а я уж сумею придержать ее ногой.

Я посмотрела на папины ноги. Он был в новых маминых тапках, которые в виде пушистых пчелок.

– Договорились! – сказала я и помахала ему на прощание.

Я подхожу к столу Кенни и говорю:

– Кенни.

У него на мониторе наклеена надпись: «Отъебись СРАЗУ (ты вообще кто?)». Он молча указывает на наклейку, продолжая печатать. Но я настойчива и упряма. От меня так просто не отмахнешься.

– У меня есть демозапись неплохой новой группы. Давай я поставлю, а ты послушаешь?

Не отрываясь от экрана компьютера, он протягивает ко мне руку ладонью вверх:

– Пятьдесят фунтов.

– Что?

– Послушать новую группу. Стоит пятьдесят фунтов.

Он все-таки отрывается от экрана и смотрит на меня.

– Зайчик мой, я уже слишком стар для всей этой бодяги с «новыми группами», – говорит он и вздыхает. – Я до сих пор сокрушаюсь, что Дженезис Пи-Орридж ушел из «Throbbing Gristle». И до сих пор убежден, что они могли стать величайшей рок-группой на все времена. Обратись к нашим юным товарищам. К тем, кто еще не утратил надежды.

Я иду в конференц-зал, где Роб и Зи решают кроссворд в «NME».

– Пять по горизонтали это наверняка Игги Поп, – говорит Роб. Он курит, сидя на подоконнике.

– Я уже вписал «Статус-кво» в семнадцать по горизонтали, – говорит Зи с сомнением. – Тогда получится Игги Попа.

– В этом что-то есть, – задумчиво произносит Роб.

– Привет, ребята, – говорю я и иду прямиком к магнитоле. – У меня демка.

– Прибей ее Библией. Если назавтра не станет лучше, беги к врачу, – говорит Роб.

– Что там у тебя? – спрашивает Зи. Он теперь мелкий магнат, открыл свою собственную мини-студию звукозаписи – она называется так же, как и журнал, «Спасибо», – где печатает гибкие диски и продает вместе со своим фанзином. В редакции «D&ME» его студию именуют либо «СпаЗИбо», либо «Говнолейбл», в зависимости от того, как говорящий относится к Зи.

– Это загадка, – говорю я загадочно и вставляю кассету в магнитофон. – Новая группа. Из Мидлендса. Послушайте и оцените.

В динамиках раздается потрескивание и шипение, потом включается песня. Легко узнаваемая «Сядь со мной рядом» группы «James».

– Могут возникнуть проблемы с правами, – говорит Роб. – Я даже знаю, откуда сперто. «Сядь со мной рядом». «James».

– Он… они записались на старой кассете. – Я останавливаю кассету и включаю перемотку. – Идиот.

– Это какая-то очередная готичная жуть? – спрашивает Роб. Роб убежден, что я гот.

– Я не гот, – говорю я в который раз. – Просто мне нравится ходить в черном. Я так одеваюсь. Как «Beatles» в Гамбурге. Ты же не скажешь, что они готы.

– Ты сочиняешь стихи?

– Да.

– Ты хоть раз танцевала под «Храм любви» «Sisters of Mercy»?

– А кто под них не танцевал?

– Ты никогда не мечтала, чтобы твоим старшим братом был Роберт Смит из «Cure»?

– Это распространенное…

– Ты не выходишь из дома, не накрасив глаза?

– Я решила…

– Когда ты чертишь каракули на полях, у тебя получается грустный рисунок: плакучая ива с облетевшими листьями?

– Ты листал мой блокнот!

– Знаешь, что я заметил? – говорит Роб задумчиво. – Готами не становятся. Это что-то врожденное. Заложено в генах. Как цвет глаз или кожи. Кто-то рождается чернокожим, а кто-то – готом. Готов легко распознать, даже если их выстроить голыми в ряд, не дай бог. Потому что все готы-девчонки слегка полноваты. Я бы даже сказал, толстоваты. Не в обиду тебе будет сказано, Долли. Вот они и практикуют готичность. Одеваются в черное, потому что черный стройнит. И макияж, как боевая раскраска. Это все от беззащитности, я так думаю. Они раскрашивают себе лица, чтобы казаться страшнее и отпугивать… хищников. Теперь возьмем ваших готичных парней. Все как один низкорослые, хлипкие. Но они, типа, готы, а готам вроде как не зазорно носить каблучищи. Чтобы чуть прибавить росточка. Влюбленная парочка готов – это вообще что-то с чем-то. Идут по улице, как единица и нолик. Она вся круглая, он весь тощий. Да, это что-то врожденное.

Я благодарю бывшего панка Роба за столь глубокий анализ телесной дисморфии готов и как бы вскользь замечаю, что у всех бывших панков, которых я знаю, осталось не больше девяти зубов, «в результате пристрастия к дешевым паленым амфетаминам, а также не самой полезной привычки говорить людям всякую обидную хрень и получать по зубам». Роб, чьи зубы похожи на заплесневелые сырные крошки, обиженно хмурится. Я останавливаю перемотку и включаю воспроизведение. Папина «Бомбардировка» прорывается сквозь треск динамиков.

Впервые в жизни я слушаю папины песни не дома. Дома они звучат по-другому. Дома они звучат мощно – в основном потому, что папа врубает свои кассеты на полную громкость, на хорошей стереосистеме, с большими колонками. И еще потому, что их слушаем только мы, папины дети. Явно не самая объективная аудитория для этих песен, мы их поглаживаем по загривку, как рачительный фермер – корову, когда пригоняет ее домой с выпаса. Папины песни – это наши питомцы. Наша домашняя живность.

Но здесь, на крошечной офисной магнитоле, в присутствии двух посторонних взрослых мужчин, насмешливо кривящих губы, эти песни звучат совершенно иначе. Меня поражает, как тихо и жалко звучит папин голос. Жалко, и странно растерянно, и одиноко. Словно он уличный музыкант, которого выставили из паба, чтобы не докучал посетителям. Мне вдруг становится жалко его до боли. Он был так счастлив, когда сочинял эти песни, а они получились такими тоскливыми.

Папа поет: И все жизни, тобою сожженные / Все обманы, тобою солженные (Роб: «Я что-то не понял. Как можно солгать обман?» Зи, задумчиво: «Обман и есть ложь». Роб: «Я о том и говорю. Тавтология»), и тут входит Тони Рич – снимает пальто, бросает его на спинку стула, а сумку ставит на пол.

Я вспоминаю, когда в последний раз видела, как Тони Рич снимал пальто – я сама и стянула с него это пальто, при свете свечей, а потом он оттрахал меня на полу, а я страстно хлопала его по спине сразу двумя руками – как советовал тот мужик на вечеринке.

– Какая жуть, – говорит он, скривившись в сторону магнитолы.

– Жуть не то слово, – жизнерадостно соглашается Роб.

Мы слушаем дальше.

– Вообще тут есть где развернуться, – говорит Рич. – Кто его рецензирует? Не знаю, кто это, но явно очень трагический человек. Сплошные мудовые рыдания и град розовых соплей. Можно пускать саундтреком к плакату с Нодди Холдером из «Slade», где он обнимает умирающего единорога и кричит: «ПОЧЕМУ?! ПОЧЕМУ?»

За все это время я не сказала ни слова. Я стою в комнате с моими коллегами и моим как бы бойфрендом, слушаю, как они дружно гнобят моего папу – как любого другого жаждущего признания бесталанного музыканта, приславшего демку в «D&ME», – и я не сказала ни слова. Да и что тут сказать?

– Я сама его отрецензирую, – наконец говорю я и выключаю кассету. – Даже выдумывать ничего не придется. Просто законспектирую, что вы сейчас говорили.

Чуть позже я потихоньку иду в туалет, заворачиваю кассету с папиной демозаписью в туалетную бумагу и запихиваю ее в мусорное ведро. На самое дно. Потом подкрашиваю глаза, вхожу в лифт с Тони Ричем и всячески прижимаюсь к нему до тех пор, пока у него не встает. Меня до сих пор возбуждает, что я так могу. Могу заставить мужчину меня хотеть. Это моя основная работа, здесь и сейчас. Сделать так, чтобы у Тони Рича на меня встал. Конкретно в эту минуту я не могу думать ни о чем другом.

Вечером мы всей редакцией в полном составе идем в «Брикстонскую академию» на концерт «Teenage Fanclub». Мы входим в клуб, словно банда гангстеров, излучая скрытую, но ощутимую угрозу: в карманах кожаных курток – приглашения на вечеринку после концерта, в руках – дымящиеся сигареты. Мы держимся в глубине зала, подальше от сцены. Я уже поняла, что «держаться подальше от сцены» – очень правильная стратегия. Научилась на собственном опыте, на концерте «Primal Scream», когда я стояла у самого ограждения и плясала с толпой оголтелых фанатов, потом вернулась к своим, вся мокрая от пота, и Кенни спросил, болезненно морщась:

– Ты что, вся в крестьянском поту? Они тебя трогали, да? Они об тебя обтирались? Покажи дяде Кенни на кукле, где они тебя трогали, детка. Наверное, придется сделать тебе прививку от столбняка.

Так что теперь я стараюсь держаться подальше от сцены, поближе к бару, где обитают мои соплеменники-журналисты и комментируют происходящее на сцене издалека.

Однако в последние время мое появление в обществе сопряжено с определенными трудностями, даже когда я держусь в глубине зала, со своей бандой. Мир инди-рока достаточно тесен, и очень скоро становится ясно, что я умудрилась обидеть если не половину, то уж точно треть всех его обитателей.

В окружении шумных коллег из «D&ME», легко узнаваемая в своей шляпе-цилиндре, я привлекаю внимание врагов, которых успела нажить в избытке. Я осознала это впервые, когда в прошлом месяце на одном из концертов ко мне подлетела какая-то мелкая готка и стала ругаться, что я злобно охаяла «Sisters of Mercy».

– Ты обзываешь Эндрю Элдрича «хорьком в разрисованных брючках», а сама-то… жирная корова в шляпе, как у Ловца детей в «Пиф-паф, ой-ой-ой», – заявила она. И по сути была права.

Пресс-атташе нескольких студий категорически отказались слать мне новые релизы. Кенни приходится изощряться: запрашивать диски якобы для себя и пересылать их мне. «Все боятся твоего острого топора, Уайльд, – говорит он. – Пришлось им сказать, что это для Зизи Топа».

И вот сегодня, в «Брикстонской академии», когда «Teenage Fanclub» отыграли уже половину программы, – я стою у барной стойки, никого не трогаю, вся из себя благостная и расслабленная после нескольких порций виски, – ко мне подходит басист из «Via Manchester».

– Ты Долли Уайльд, да?

Дождавшись, когда я выдам свой теперь уже фирменный ответ: «Почти всегда», – он выплескивает мне в лицо стакан водки.

– И это напрасная трата продукта, – говорит он, пока я моргаю, обтекая водкой. – Я хотел взять мочу, но мой менеджер говорит, что лучше ее приберечь для следующего раза.

Рыдая в туалете, я пытаюсь вспомнить, чем я так сильно обидела «Via Manchester». Кенни меня утешает, насыпает мне первую в жизни дорожку своих легендарных дурных спидов, «чтобы поднять настроение нашей девочке».

Раньше, когда он предлагал угоститься, я все время отказывалась. Потому что боюсь забивать себе нос чем-нибудь посторонним. Но сегодня мне нужно лекарство – что-то новенькое и противное, чтобы нейтрализовать это столь же противное и новое чувство, что разрывает меня изнутри. Да, это будет лекарство.

– Я не помню, что я о них писала. Что своим творчеством они подтверждают, что угроза коровьего бешенства вполне реальна? Или что их пора закопать по шею во все их непроданные альбомы, и пусть рассерженная толпа закидает их камнями? – говорю я сквозь слезы, пока Кенни сооружает дорожку на бачке унитаза.

Я втягиваю в себя белесый порошок в манере «гребись оно все конем» и замечаю, что он пахнет деньгами. Не знаю, как я себе представляла вкус и запах спидов – может быть, как сухой лед или снег с металлической ноткой, – но они пахнут в точности как бумажка в пять фунтов.

В голове наступает кристальная ясность, и я думаю: «Может быть, это все потому, что на каждой бумажке в пять фунтов, которую мне доводилось понюхать, есть следы амфетаминов. Может быть, все бумажные деньги присыпаны наркотой. Господи боже, мы все ходим под кайфом. Теперь мне уже непонятно, почему я так долго кобенилась. Слава богу, я все-таки приобщилась. Иначе я бы сломалась».

– Кенни, я не хочу никого огорчать, – говорю я и снова реву в три ручья, теперь от спидов. – Я не думала, что меня кто-то читает. Я думала, даже не знаю… Что пресс-атташе собирает все публикации в коробку, и они там и лежат, и все продолжают спокойно заниматься своими делами. Они своим делом, а мы – своим. Потому что все знают, что это просто такая забава, что это все по приколу. В смысле, неужели им не все равно, что я думаю? И это группа, которая говорила, что им хочется напихать экстази в задницу Джона Мейджора.

Да, именно так они и сказали – в передаче «Слово», в прямом эфире. Потом был скандал.

Спиды бьют по мозгам так стремительно, что я произношу эту яростную тираду в одно длинное слово, на одном дыхании. Я поднимаю глаза – Кенни смотрит на меня.

– Да пошли они в жопу, – говорит он, небрежно взмахнув рукой. – Они уже взрослые мальчики. Это игра. Мы все играем. Они делают музыку, мы о них пишем. Они делают музыку, как хочется им, – мы пишем обзоры, как хочется нам. Каждый делает свои ходы. Если не хочешь, чтобы о тебе писали, не выпускай свои записи в свет и не болтайся на сцене, как сиська.

Я размышляю над его словами. Я уже не рыдаю.

– Это игра, – повторяю я вслух, хватаю бумажную салфетку и шумно сморкаюсь.

– О боже… Что ты делаешь, Уайльд?! – Кенни в ужасе таращится на салфетку у меня в руке. – Ты же высморкала весь кайф!

Я заглядываю в салфетку, куда выдула вместе с соплями весь порошок, не успевший всосаться в кровь. Я смотрю на Кенни. Кажется, я совершила большую оплошность. В приличном обществе так не принято. Кенни смотрит на меня.

– И что теперь? Его надо съесть? – Я не знаю, что делают в таких ситуациях.

– Не сейчас, – говорит Кенни, быстро занюхивает дорожку, которую приготовил себе, сминает пустую обертку и смывает ее в унитаз. – Спрячь в карман, прибереги на потом. Кто знает, куда приведет нас судьба нынче вечером.

В кратковременной перспективе судьба еще трижды приводит нас в этот сортир, где Кенни опять угощает меня порошочком. Ощущения странные, надо сказать. Все совершенно не так, как я себе представляла. Всем известно, что спиды у Кенни на редкость паршивые. «Крысиный яд с аспирином», как однажды сказал кто-то из «D&ME». «Их не рискнул бы принять даже Шейн Макгоуэн из «Pogues». Но на меня эта штука почти не действует. Разве что пробивает на безудержную болтовню, и не всегда получается контролировать громкость.

Но – как курение и совместное пьянство – сам процесс, безусловно, сближает людей. Укрепляет дух коллективизма. Наверное, если бы мы до сих пор жили в аграрном обществе, точно такое же ощущение общности всех со всеми возникало бы на сборе урожая, или когда вся деревня дружно берется построить кому-то дощатый дом и завершает строительство за день, как в «Маленьком домике в прериях». Не имея возможности строить жилища и возделывать пашни, мы запираемся в мужском туалете – куда коллеги проводят меня, закрывая широкими спинами от зорких глаз клубной охраны, – и занюхиваем порошок. Все это приятно щекочет нервы. Вечер пронизан духом приключения.

И как многие предыдущие вечера, этот вечер завершается бурным сексом в квартире у Тони Рича. Мы заходим к нему, вжимаясь друг в друга, распаленные до того состояния, когда вы просто не можете расцепиться и целуетесь как сумасшедшие, и каждый ваш поцелуй – предвкушение и обещание. Если я сделаю… так, то ты сделаешь… так, а потом мы с тобой сделаем все остальное и даже чуточку больше.

Когда мы падаем на кровать, не успев даже толком раздеться, я уже так распалилась, что чувствую себя волком-оборотнем, пьяным от поцелуев. Чувствую себя счастливым бездумным животным. Секс – это лучшее лекарство от всех невзгод. В постели с мужчиной раскрываются все мои лучшие качества. В постели с мужчиной я все сделаю правильно и никого не обижу. Здесь я сила добра – помогаю кончать любому, кому нужно кончить. Это и есть доброта, гуманизм в чистом виде. Это очень возвышенно и благородно, в каком-то смысле.

Мои размышления о возвышенном благородстве прерваны репликой Тони.

– Значит, монахиня, минет и губная помада, – говорит он со смехом. Мы как раз на секундочку оторвались друг от друга, чтобы чуть-чуть отдышаться. Он лежит на спине, я восседаю на нем верхом. – Я смотрю, ты зря времени не теряешь.

– Да, – отвечаю я с гордостью. – Секс-приключения – наше все!

Я расстегиваю его рубашку и снова трусь об него. Знойно и недвусмысленно. Разговоры отставить! Мы – животные! Бессловесные твари!

– Так ты любительница приключений, – говорит он, запустив руки мне в волосы. Его голос звучит глухо и вкрадчиво.

– Да! – Я целую его грудь, распахнув уже полностью расстегнутую рубашку. – Я как Христофор Колумб – плыву вокруг света и всегда ищу новый Ньюфаундленд у кого-то в штанах. Ой, смотри! Я нашла Нью-Йорк!

Я уже расстегнула его ширинку.

– Ты такая развратная, – говорит он, явно довольный. И повторяет, вдруг посерьезнев: – Ты такая… плохая девчонка.

Странно слышать от Тони такие простые – чтобы не сказать примитивные – фразы. Обычно любое моральное суждение в его исполнении сопровождается указанием на социальный контекст, как в тот раз, в редакции, когда Роб Грант назвал Шинейд О’Коннор «лысой юродивой с диким взглядом», и Тони прочел ему получасовую лекцию о католической церкви в Ирландии и радикальных предвестницах феминизма, чья задача – «расхерачить укоренившиеся предрассудки». Все время лекции Роб стоял за спиной Тони и кривлялся, изображая сумасшедшую Шинейд О’Коннор. Но все равно.

– Очень плохая, – согласно киваю я.

– Эта твоя история со свечкой… – говорит он. – И с горячим воском. Интересная история, да. Знаешь, не каждый бы согласился на такие эксперименты. Далеко не каждый.

Он выразительно смотрит на меня.

Ага, все ясно. Я тебя поняла, мой прелестный, изысканный извращенец. На тумбочке у кровати как раз есть свеча. Я смотрю на Тони своим лучшим взглядом суровой госпожи – судя по моему отражению в его глазах, это совсем не похоже на «Венеру в мехах», скорее на Лилит из «Веселой компании» в том эпизоде, когда Фрейзер привередничает насчет костюма, но все равно, – и тянусь за свечой. Я оболью гениталии этого человека горячим воском! Я выполняю любые желания! Но Тони внезапно переворачивается и подминает меня под себя.

– Что мне в тебе нравится, так это пристрастие ко всему нехорошему, – говорит он и прижимает мои руки к кровати, не давая мне вырваться.

Следующие полчаса я провожу в полном недоумении. Я всегда думала, что если когда-нибудь мне доведется участвовать в садомазохистских игрищах, я буду садо. Не мазо. Я чувствую себя прирожденным садо. Садо активен, он выполняет большую часть работы – прилагает усилия, успокаивает, подчиняет себе и всячески ублажает благодарного мазо.

Как человек, не боящийся тяжелой работы, я всегда думала, что мне как нельзя лучше подходит роль садо. Я сексуальная труженица. Чуткая, щедрая, прилежная госпожа в роскошном кожаном одеянии – как у Мадонны.

Но, наверное, я ошибалась и Тони сумел разглядеть во мне скрытого мазохиста. Наверняка разглядел – иначе зачем он затеял все то, что затеял?

В первые две-три минуты я чувствую… только досаду и раздражение. Если честно, из меня получился бы лучший садист, чем из Тони. Я много читала по теме, читала все, что нашла в библиотеке – де Сада и Анаис Нин, «Радугу тяготения» и «Историю О». Сначала идет удовольствие, и только потом боль. Я знаю, что нельзя бить в одно место два раза подряд. И бить надо только по мягким местам, не по кости. Жестокость должна обязательно перемежаться лаской. Ты не зверствуешь, ты обольщаешь.

То, что творит со мной Тони, больше похоже на наши «борцовские» поединки с Люпеном. За тем исключением, что Тони и вправду делает мне больно. Один раз я все-таки не выдерживаю и говорю «ЭЙ!» с ярко выраженным, возмущенным вулверхэмптонским акцентом, но сама понимаю, что это сбивает настрой, и в следующий раз выдаю что-то вроде «Мммммым». Я отзывчивая и старательная партнерша.

Нет, честное слово, у меня получилось бы лучше. Я себя чувствую Бобом Диланом садистского секса, когда он приходит на вечеринку и предлагает собравшимся всего себя, всю свою сексуальную гениальность и опыт, а хозяин ему говорит: «Да ну на фиг. Лучше послушаем моего брата. Он притащил синтезатор и сыграет нам парочку песен «Milli Vanilli».

У меня даже не появляется мысли: «Мне это не нравится. Я не хочу заниматься такими вещами», – потому что откуда мне знать, нравится это мне или нет? Я еще формирую себя. Я каждый день узнаю о себе что-то новое. Возможно, сегодня – как раз такой день, когда мне предстоит обнаружить в себе тайного мазохиста, пусть даже действия Тони меня совершенно не возбуждают. И вряд ли уже возбудят.

В конце концов – категорически не понимая, в чем смысл этих игрищ, – я делаю то, что всегда делаю во время секса: представляю себя на месте партнера. Представляю, как ему сейчас хорошо. Как хорошо быть привлекательным и сексапильным Тони Ричем в постели с раскрепощенной семнадцатилетней девчонкой. Я представляю, как его возбуждает все это действо. Как неимоверно приятно поместить свой возбужденный затвердевший член в кого-то теплого, мягкого и отзывчивого и готового его принять. Как приятно катать молодую девчонку по всей огромной кровати и ставить ее – девчонку, а не кровать, – в самые разные позы. Как приятно, когда есть кто-то, кто тебя хочет. Кто потакает твоим фантазиям.

Наверняка он давно мечтал сотворить что-то подобное в постели. И я воплощаю его мечту. Это же круто, думаю я, стоя на четвереньках, пока он колотит меня по заднице и бьет всегда в одно место, как дилетант, не прочитавший ни одной книги по изощренным извращениям. Мне уже по-настоящему больно. Но это не страшно. Я практически добрая фея. Исполняю желания и воплощаю мечты.

– Ты потрясающая, – говорит он уже потом, когда мы лежим совершенно без сил и пытаемся отдышаться. Он гладит меня по волосам и смотрит с нежностью – с восхищением.

Правда? Я потрясающая? Я сейчас сделала что-то невероятное? Но если подумать, то получается так, что сегодняшней ночью Тони Рич занимался сексом с кем-то, кто притворялся Тони Ричем. Меня там не было вообще.

– Ты восхитительно развращенная женщина, – говорит он и целует меня.

Я улыбаюсь. Потому что я – восхитительно развращенная женщина. Это лучшее, что обо мне говорили за последние несколько месяцев.

– Ты восхитительно развращенная женщина, – твержу я себе на следующий день, уже в Вулверхэмптоне.

Я лежу на кровати, думаю о Тони Риче. Как всегда, я стараюсь смотреть на все позитивно. То, что мы сделали с Тони вчера, наверняка означает, что наши с ним отношения вышли на новый этап.

У меня есть смутное подозрение, что Тони Рич в меня влюбляется. Прошлой ночью мы совершили обряд сближения. Он мне доверяет. Может быть, его бывшая девушка – та, с кем он был до меня, – не позволяла ничего такого, и поэтому они и расстались. Поэтому сейчас он со мной. Потому что он в меня влюбляется. В девчонку, которая не боится экспериментов в постели.

Проходит неделя, потом другая. Моя единственная проблема: я не могу спросить прямо. Восхитительно развращенные женщины так не делают. Они не спрашивают у мужчины, заглянув в комнату по дороге на кухню: «Пойду заварю себе чай. Ты будешь чай? И кстати, давно хотела спросить: ты, наверное, безумно в меня влюблен? Все, что ты пишешь, – это ведь обо мне? Я тебе снюсь по ночам? Ты мечтаешь всегда быть со мной? Мы, вообще, в отношениях – или я здесь одна?»

С другой стороны, а как еще это выяснить? Возможности для нечаянных откровений немногочисленны и редки. Все наши с ним разговоры либо о музыке, либо о ебле. Я совершенно не представляю, как вытащить из Рича фразу: «И конечно же, ты моя девушка», – когда он долго и нудно рассказывает, почему Найл Роджерс не умеет играть на гитаре, или когда он лупцует меня по заднице с криками «Еще! Еще!». Я еще не владею таким мастерством вести беседу.

Все это лето я постоянно бываю в его квартире, пью его вино, занимаюсь с ним всякими извращениями, а потом мы лежим и обсуждаем влияние Одена на Моррисси, и я себя чувствую участником сюрреалистично-безумной игры «Угадай, кто ты». Как будто Рич прилепил мне на лоб бумажку, где написано либо «Ты моя девушка», либо «Ты не моя девушка», – и я должна догадаться, что же там за бумажка, задавая ему вопросы, на которые можно ответить только «да» или «нет». Вся ситуация представляется огромной коммуникативной проблемой. Почему мы еще не придумали способ однозначно понять, любит тебя человек или нет? Почему нельзя приложить лакмусовую бумажку к вспотевшему лбу Тони Рича прямо во время секса, и если бумажка окрасится розовым, значит, он меня любит, а если голубым – значит, мы просто трахаемся? Почему нет никакой информации? Почему ученые не занимаются этой проблемой?

Вопрос, влюблена ли я в Тони, меня не волнует. Во всяком случае, он не так важен, как вопрос, влюблен ли Тони в меня. Я не спрашиваю у себя: «Он действительно тебе нужен?» – потому что меня как бы нет вовсе, а значит, и спрашивать не у кого. Вот еще один минус существования в доме, где нет зеркал.

Словно специально стараясь обескуражить меня еще больше, в середине июля Рич звонит мне в Вулверхэмптон и приглашает съездить к его родителям на выходные – КАК БУДТО Я ЕГО ДЕВУШКА, – а потом добавляет:

– Но ты не волнуйся. Там соберется большая компания моих друзей.

Как будто я вовсе и не его девушка.

– Значит, ты занимаешься жестким извращенным сексом с целой компанией друзей? – спрашиваю я, как веселый, но хитроумный любовный сыщик.

– В доме родителей совершенно роскошный подвал, – говорит он. – Так что кто знает?

В вулверхэмптонском доме моих родителей – где нет роскошных подвалов, а есть только сарайчик, забитый пустыми канистрами из-под бензина, – я кладу телефонную трубку на место и иду искать Крисси.

Он у себя в комнате, возится с мини-тепличкой для проращивания семян, купленной на барахолке всего за 50 пенсов. Агрегат в отличном состоянии, если не считать большой трещины на крышке, которую Крисси залепил скотчем.

– Что выращиваем? – говорю я вместо приветствия, по-хозяйски плюхаюсь на кровать и отпиваю виски прямо из горлышка. Бутылку я принесла с собой. Я теперь перешла на «Джек Дэниелс», как большая девочка. «Джек Дэниелс» пьют «Primal Scream», и Слэш, и Эрнест Хемингуэй. Я стремительно вышла из ясельной группы «MD 20/20», показав впечатляющий результат роста.

– Слезь с кровати, – говорит Крисси, – а то опять все зальешь мне своими месячными. На прошлой неделе пришлось отстирывать наволочку от твоих выделений. А тут у меня кабачки.

Я смотрю на крошечные ростки кабачков. Они похожи на тоненькие зеленые иголки с парой листиков на верхушке – такие нежные, хрупкие. Удивительно, как они держатся и не падают. Это не мини-тепличка, это коробка с невероятным.

Я послушно сажусь на пол.

– Я не знаю, что у меня с Тони Ричем. Никак не пойму: я его девушка или нет, – говорю я, водя пальцем по корпусу увлажнителя воздуха.

– Нет, – отвечает Крисси, не задумываясь. – Иначе он бы тебе сказал.

– Все не так просто!

– На самом деле все просто, – говорит Крисси, кроша удобрения в поддон.

– Нет, не просто.

– Нет, просто. Он педофил-извращенец, и ты не его девушка.

Я смотрю на него, открыв рот.

– Тони не педофил!

– Джоанна, ему двадцать три, а тебе семнадцать.

– И что?

– Как-то педофилично, тебе не кажется?

– Возраст это всего лишь цифры, – говорю я надменно. – Мы с Тони не думаем о подобных вещах. Мы просто делаем, что нам нравится. Мы – два состоявшихся журналиста, которые занимаются друг с другом сексом. На равных.

– Да, ты права, – говорит Крисси. – Возраст это и вправду всего лишь цифры для Тони Рича. Прекрасные цифры, и число тоже прекрасное. Это число он повторяет себе вновь и вновь: «Я трахаю семнадцатилетнюю малолетку! Я трахаю семнадцатилетнюю малолетку! Ребята в редакции это оценят!»

Внутренне закипая от злости, я решаю, что сейчас не самое подходящее время рассказывать брату, как Тони лупцует меня в постели. Секс – сложная штука, и Крисси просто не понимает. Он – комментатор, наблюдающий со стороны. В отличие от меня, действующего игрока на поле секса.

Я сажусь на кровать, угрюмо отпив еще виски. Проблема в том, что Крисси по-прежнему воспринимает меня как четырнадцатилетнюю целку, которая пытается поговорить с ним об «Энни», – несмотря на мою шляпу-цилиндр, мои статьи в музыкальном журнале и мой опыт в сексе.

– Ты все поймешь позже, – сокрушительно говорю я ему. – Ты все поймешь, когда сам начнешь заниматься сексом.

Я не должна была так говорить. Я сама знаю, что не должна. Это нечестно – напоминать Крисси, что он еще девственник. Он в этом не виноват – это удар ниже пояса, – я не должна была так говорить, я была не права.

– Крис, я не хотела…

Он резко встает. Лицо белое, как полотно. Я в жизни не видела брата таким разъяренным – не сердитым, не раздраженным, а именно взбешенным.

– Пошла на хуй отсюда, овца, – говорит он. Лицо холодное, взгляд ледяной. Кажется, он сейчас скажет что-то еще – скажет много всего, – но он лишь повторяет, все таким же замерзшим голосом: – Пошла на хуй, овца.

Я пулей вылетаю из комнаты и прислоняюсь к двери, отделяющей комнату Крисси от кухни. Говорю через дверь:

– Крисс, прости меня, дуру. Я не должна была так говорить.

С той стороны двери мне отвечает холодный, безжизненный голос:

– Ты вонючий кусок дерьма.

– Я вонючий кусок дерьма.

В кухню заходит папа с тарелкой в руках. На тарелке – корки от тостов и липкие пятна от яичницы. Папа ставит тарелку в раковину.

– Ты вонючий кусок дерьма? – переспрашивает он.

– Не сейчас, папа, – говорю я, по-прежнему привалившись к двери.

– В каком-то смысле мы все – дерьмо, – философски замечает папа.

Мне слышно, как Крисси произносит за дверью глухим, мертвым голосом:

– Тебе ли не знать.

– Мы просто беседуем с братом, – говорю я папе.

– Я тебя убью, – говорит Крисси все тем же глухим, мертвым голосом.

– Просто беседуем с братом.

– Ты уже им поставила мою демку? – спрашивает у меня папа.

– Я все еще жду подходящего случая, – говорю я как можно бодрее. – Надо знать, когда придержать карты, а когда скинуть.

– Да, Кенни Роджерс, – папа кивает и выходит из кухни. – Да. Делай, как Кенни.

Я еще долго стою под дверью в комнату Крисси и повторяю:

– Прости.

Но он больше не отвечает. Судя по звукам, доносящимся из-за двери, он снова занялся своими саженцами.

Я сажусь на пол, прислоняюсь спиной к двери и слушаю, как Крисси ходит по комнате. Я уже знаю, что теперь войду в эту комнату еще очень и очень не скоро.

22

Вот почему приглашение Тони Рича пришлось очень кстати: у меня будет возможность сбежать из дома на все выходные. Дом у родителей Тони очень красивый – его хочется целовать, как прелестную девушку.

– Это старинный дом. Раньше там жил викарий, – объяснил Рич в электричке, мчавшейся по лесистым холмам Котсуолда.

Мы встретились на вокзале Паддингтон и целовались так долго и рьяно, что какие-то дети подошли на нас поглазеть. Когда я наконец прервала поцелуй, я показала им большой палец. Пусть дети знают, что взрослая сексуальность – это круто и весело.

По приезде в родительский дом Тони Рича выясняется, что старинное жилище викария совсем не похоже на домик священника у нас в Вайнери, построенный в 1970-х годах и обнесенный бетонной стеной, на которой какой-то местный остряк написал из баллончика: «О БОЖЕ!»

Это действительно старый викторианский дом, с аккуратно подстриженными лужайками, и плакучими ивами, и широченным крыльцом, на котором спокойно могло бы усесться все наше семейство. Вьющиеся розы оплетают окна. Во дворе нас встречает старенький, скрюченный от артрита лабрадор, вышедший посмотреть, кто это прикатил на такси.

Родители Рича стоят на крыльце, как родители из телесериала, для которого подбирали фактурных актеров на роли «любящей, утонченно-аристократичной, слегка сумасбродной маменьки» и «грубоватого по манерам, но доброго сердцем папеньки, столпа общества, с явной склонностью к крепким спиртным напиткам».

Рядом с ними я себя чувствую замарашкой. Когда мне показывают комнату Рича – роскошную комнату с огромной двуспальной кроватью, – мне становится стыдно за свои пыльные «мартенсы», топчущие белый ковер, за холщовый армейский рюкзак в пятнах засохшей грязи после рок-фестиваля в Финсбери-Парке.

Мысленно я даю клятву не класть его на пол, на кровать или комод, накрытый красивой кружевной салфеткой. Я не хочу осквернить это место своими плебейскими шмотками.

– Очень красивая комната, мистер и миссис Рич, – говорю я.

– Спасибо, – говорит миссис Рич. – Когда Тони был маленьким, это была его детская. Смотрите! – Она показывает на глиняную тарелку, стоящую на комоде. Тарелка густо замазана по ободку фиолетовой краской. – Тони сделал ее своими руками и подарил мне на День матери, когда ему было семь.

Я смотрю на тарелку. Тони нарисовал портрет мамы, чем-то похожей на оплавленного Дейту из «Звездного пути».

– Как мило! – говорю я.

На портрете у мамы всего один глаз.

– Когда обустроитесь, приходите к нам на террасу. Выпьем шампанского, – говорит миссис Рич и уходит.

Обустраиваемся мы долго. Сначала я делаю Тони минет, стоя перед ним на коленях, а он сидит в кресле-качалке, запустив руки мне в волосы, и шепчет: «Тише!» – каждый раз, когда я начинаю двигаться слишком быстро и кресло-качалка скрипит, – потому что я потрясающая любовница, хотя еще и не объявленная его девушкой.

Потом мы целуемся, лежа на кровати. Долгие, медленные поцелуи, по которым он мастер: весь его ум сосредоточен в его губах. Я кончаю посредством самоудовлетворения, потому что он, как всегда, даже и не пытается мне помогать, и он опять шепчет: «Тише! Не шуми». Все свое удовольствие в сексе произвожу я сама, в тишине.

Потом я ставлю рюкзак на пол в ванной, примыкающей к спальне. Надеваю платье, протираю ботинки влажной салфеткой, пока они не начинают блестеть, и мы с Тони идем на террасу, где нас дожидаются его родители.

– Привет, молодежь! Вы очень вовремя. Мы как раз открываем шампанское!

Хлопает пробка, звенят бокалы. Вокруг порхают бабочки, красивые и глупенькие – пойманные в ловушку под куполом гигантского зонта от солнца.

В таком месте я оказалась впервые в жизни – в месте, созданном для ленивого, щедрого и безмятежного удовольствия. С террасы у дома открывается вид на зеленые лужайки, на неспешную речку в обрамлении плакучих ив. Бордюры по краю террасы заросли лавандой, молочаем и розами.

Я вручаю родителям Рича подарок – кружку с гербом Вулверхэмптона, купленную в туристическом бюро на Квинс-сквер. Они удивляются, что в Вулверхэмптоне есть туристическое бюро. Я говорю:

– Да, пока я там была, зашли двое и спросили, подают ли у них рыбу с картошкой.

Все смеются.

Мы пьем шампанское, я поправляю платье на коленях, чтобы складки лежали красивее, родители Энтони рассказывают мне о том, каким он был в детстве, и Энтони сжимает мне руку под столом, мол, пусть болтают, а ты не слушай.

– Тратил все свои карманные деньги на эту кошмарную музыку…

– …экспериментальную музыку.

– …и прогулял очень важный экзамен в Гарварде, чтобы попасть на концерт «Pixies».

– Он был белой вороной в семье, – говорит миссис Рич, ласково глядя на Тони.

Все их друзья-адвокаты и прочие юристы были разочарованы его очевидной незаинтересованностью делать карьеру в семейной фирме – «Его могли бы устроить на хорошее место в юриспруденции», – и в конце концов их друг Мартин, собственный корреспондент «Обозревателя», взял Тони в газету.

– Он сказал, мальчик может писать! И вдруг мы узнаем, что уже в первой своей статье он объяснял, почему рейв это будущее музыки.

Тони слушает речи родителей с видом слегка глуповатым и нехарактерно смиренным. Он застенчив и самокритичен.

– Это всего лишь дань моде, папа. Преходящее увлечение, – говорит он и закуривает сигарету. Миссис Рич неодобрительно цокает языком и приносит ему пепельницу.

– То же самое говорили о «Beatles», – жизнерадостно произносит мистер Рич, вновь наполняя бокалы. – Преходящее увлечение.

Все это чрезвычайно приятно и мило. Целый час мы беседуем и пьем шампанское, а потом родители Рича собираются уезжать.

– Не будем мешать молодежи в ее… неистовой вакханалии. Увидимся завтра! – говорит миссис Рич и целует Тони в щечку.

Друзья Тони уже подъезжают, один за другим. Уилл! Эмилия! Кристиан! Фрэнсис! Раскованные и уверенные в себе парни и девушки с ухоженными, блестящими волосами. Присутствие стольких молодых людей из высшего света будоражит меня и приводит в восторг. У меня есть секрет, который я никогда не открою папе в разгаре его пламенных проповедей о классовой борьбе. Секрет простой: мне нравятся люди из высшего света. А если точнее, мне нравятся раскрепощенные, уверенные в себе, слегка франтоватые выпускники Оксбриджа: парни в твидовых пиджаках, изучавшие физику девушки в очках и цветастых платьях.

В другом, правильном мире – в мире, где мне не пришлось бы бросать школу, чтобы зарабатывать деньги, – я сама поступила бы в Оксфорд или Кембридж. Я очень даже неплохо сдала предварительные экзамены, и мне хватило бы баллов, чтобы уехать из Вулверхэмптона и быть принятой в этот интеллектуальный Горменгаст, где тебя не обзывают мальчишки на улицах и никто не грозится зарубить топором твою собаку.

Разумеется, я взяла бы собаку с собой – если уж Байрон смог притащить в Кембридж медведя, я бы точно сумела спрятать немецкую овчарку в своей «берлоге». Может быть, в кладовой или в шкафу.

Я читала бы английскую литературу, и печаталась бы в газете «Varsity», и встречалась бы с младшими братьями Хью Лори, и покупала бы сигареты в магазинчике на углу. Это был бы непреходящий трехлетний праздник, непрестанное пиршество и блаженство.

Но мне пришлось бросить школу и сбежать с рок-н-ролльным цирком ради денег.

И теперь я приветствую этих прекрасных людей, как артист рок-н-ролльного цирка. Родители Рича уже уехали, и можно вернуться к своему привычному амплуа. Лихо заломив набекрень шляпу-цилиндр, я сую в рот дымящуюся сигарету и встаю, широко раскинув руки:

– Всем привет! Я Долли Уайльд! Очень рада знакомству! Давайте выпьем! Я привезла вам гостинец из Вулверхэмптона.

Я демонстрирую им бутылку «MD 20/20», купленную в магазинчике у вокзала.

Уилл говорит:

– Спасибо, но мне лучше пива.

Я мысленно обозначаю его смутьяном и в своей внутренней записной книжке помещаю его в список недругов с пометкой «не хочет пить». Но все остальные храбро садятся за стол и наливают себе по стаканчику ядовито-зеленого снадобья.

– Прямо как на наших студенческих пьянках! – весело говорит Эмилия, и все пьют до дна.

– Так вот ты какая, enfant terrible[6] «D&ME», – говорит мне Кристиан. – Я читаю твои статьи.

– Роб Грант называет меня éléphant terrible[7], – говорю я, указав на свои телеса. – Хотя беззубому бывшему панку лучше бы лишний раз не выступать. Среди журналистов Роб держит первенство по количеству случаев оскорбления действием со стороны музыкантов, которых он оскорбил словом, – хотя я иду на втором месте с минимальным разрывом. В прошлом месяце басист из «Via Manchester» выплеснул мне в лицо целый стакан мочи.

– Это была водка, Долли, – говорит Тони.

Все остальные смеются с сочувственным ужасом.

– Он сказал, что в следующий раз это будет моча. К тому же водка в «Академии» на вкус в точности как моча. И вообще…

Внутренне я обмираю от страха, что гости Тони переведут разговор на материи, мне неизвестные, и пустятся в умные рассуждения о вещах, мне неведомых. Кант, древнегреческие философы, Шопенгауэр. Я еще их не читала. Да, я читала Рембо – но не знаю, где в его имени ставится ударение и как оно вообще произносится – вряд ли как Рэмбо. Но если да, то у меня наготове полсотни анекдотов о Сильвестре Сталлоне – и мне до сих пор жутко стыдно за тот раз, когда я брала интервью у группы и неправильно поставила ударение в слове «парадигма», и кто-то из музыкантов с усмешкой меня поправил.

Вот в чем большой минус самообразования по книгам: иногда непонятно, как что произносится. У тебя есть что сказать по существу, но ты молчишь, потому что боишься произнести что-то неправильно и тем самым как бы расписаться в своем невежестве. Это проклятие самоучек. Или «самоученых», как я сказала на том же памятном интервью, опозорившись дважды. Тогда явно был не мой день.

И теперь, чтобы обезопасить себя от эпичных провалов, я делаю то, что делают все неуверенные в себе люди: перевожу разговор на темы, в которых я разбираюсь лучше всего. Я говорю о себе. Целый день говорю о себе. О своей боевой биографии: о монахинях и минетах, об Эле по прозвищу Большой член, о толстых девчонках, которые «отлично плавают». Даже о своем выступлении в прямом эфире в «Выходных в Мидлендсе». Потому что теперь я могу посмеяться над той незадачливой девочкой. Долли Уайльд может смеяться над Джоанной Морриган с ее ненакрашенным личиком и убогим нарядом.

«Я душа этой компании!» – думаю я про себя, глядя на смеющихся собеседников, явно шокированных моими эпатажными откровениями. Кристиану особенно нравится история о том, как я брала интервью у Марка Эдварда Смита из «The Fall» и спросила, много ли у него поклонниц. Смит ответил, сверкая глазами: «Я поимел больше телок, чем ты съела горячих обедов, детка». На что я возразила, похлопав себя по объемистому животу: «Что-то я сомневаюсь».

– Ха-ха-ха, – ржет Кристиан. – Блестящий ответ.

Я не говорю Кристиану, что этот ответ я придумала на самом деле через четыре дня после интервью, лежа в ванне и глядя на свой живот. Тогда я лишь нервно хихикнула, пробормотала: «Хорошо тебе! И им тоже!» – и перешла к следующему вопросу.

Но мелкая ложь это почти и не ложь. Я чувствую, что могла бы такое сказать, – а значит, уже и не важно, говорила ли я это на самом деле. Мелкая ложь не имеет значения, когда ты – живая легенда. Когда ты – живая легенда, любая ложь может стать правдой.

Шесть часов вечера. Неумеренное потребление алкоголя вызывает непредсказуемые последствия: компанию вдруг пробивает заняться спортом.

– Хватит болтать! – решительно заявляет Тони и сгоняет гостей на лужайку – играть в какую-то непонятную игру, в которой будут задействованы воланчики и бадминтонные ракетки.

– У меня неподходящий бюстгальтер, – говорю я, когда меня приглашают присоединиться.

Тони, кажется, рад, что я не буду играть. Это немного обидно, но я решаю проявить благодушие и машу им рукой – мол, играйте, ребята, а я посижу посмотрю, – на манер царственной Мэгги Смит.

Я уж точно не собираюсь участвовать в спортивных играх на глазах этих стройных, проворных людей. Я никогда не сыграю ведущую роль в фильме, предполагающем беготню и зрительно-моторную координацию.

Снисходительно улыбаясь, я сижу и смотрю, как они носятся по лужайке в лучах заходящего солнца. Они какие-то томные и как будто нездешние. Словно видеоклип «Авалона» группы «Roxy Music»: сплошной затуманенный фокус и златокудрая юность.

– Долли, иди играть! – кричит Уилл, слегка запыхавшись, и машет ракеткой.

Я качаю головой с радостным сожалением.

Потому что ты оказалась в раю и тебя приглашают играть, но ты не знаешь, как сесть на их каравеллу. Не знаешь, как оседлать их лебедей. Они выкликают свои имена: «Эмилия! Уилл! Фрэнсис! Кристиан!» Имена, не отягощенные грузом забот. Имена, никогда не вносившиеся в заявление на получение социальных пособий. Имена, навсегда остающиеся жизнерадостной подписью на открытках ко дню рождения или на чеках, – имена, которые никогда не выкрикивают в приемных, где толпятся просители.

О, ваши прекрасные имена! Вам никогда не понять, как они втайне меня веселят. Как я все время боюсь, что не сумею их произнести без сарказма. Там, откуда я родом, ваши имена – это повод для смеха.

Я вздыхаю и закуриваю сигарету.

Прошло два часа, наступили сумерки. Я сижу с Эмилией, которая выбыла из игры, когда Тони случайно заехал ракеткой ей по руке.

Ее рука покоится на пакете с замороженным горошком, мы снимаем ей боль неразбавленным джином – «MD 20/20» давно допито. Надо сказать, мы изрядно укушались. Это та теплая стадия опьянения, когда лица размыты, а разговор плавно перетекает с одного на другое.

Разговор у нас был интересный, на самые разные темы: марксизм, «Suede», «Шанель № 5», боязнь сойти с ума, «Guns N’ Roses», как родители любят ее больше всех, и как это неловко, и какое животное самое лучшее – мы сошлись на кентавре, – и полнят ли женщину бархатные пиджаки (да).

Эмили уделяет немало времени обсуждению моих статей в «D&ME», от которых она «фанатеет». Больше всего ей понравился мой обзор «The Breeders», где я написала, что у Ким Дил такие раздутые, непропорционально мускулистые лодыжки, как будто она «целыми днями катается на крошечном велосипедике по холмам».

– Это было так ржачно.

А потом, около девяти вечера, она выдает совершенно убийственное откровение. Доверительно наклонившись ко мне, она сообщает, что знает обо мне все. Рич ей рассказывал. Они с ним достаточно долго встречались, но недавно расстались. По сути, она его бросила, и он очень болезненно переживал их разрыв, но «мы до сих пор изредка трахаемся. Только это совсем ничего не значит. Понимаешь, что я хочу сказать?»

Что-то я не готова к такому повороту событий. В этот восхитительный вечер, в состоянии блаженного опьянения, я не готова принять столь внезапную экстренную доставку стыда и боли. У меня ощущение, что я расписалась за бандероль размером с лужайку у дома.

Сначала мне хочется плакать. Хочется убежать прочь. Убежать прочь – может быть, даже поджечь себе волосы, – и никогда больше не возвращаться.

Он по-прежнему любит эту Эмилию, с которой расстался, но до сих пор трахается, – и он притащил меня сюда, чтобы с ней познакомить? Разве так можно?! Мое сердце разбито. Наверное, разбито. Но вот что забавно: больше всего меня злит, что он даже не предложил оплатить мой билет на электричку.

Я рассуждаю примерно так: «Я потратила почти пятьдесят фунтов, чтобы добраться сюда и познакомиться с девушкой, которая ему нравится больше, чем я. И еще я купила подарок его родителям. За такие деньги хотелось бы получить некие исключительные права, а не сюрприз в виде: «Джоанна, знакомься! Вот девушка, о которой я думаю, когда кончаю в тебя». Как-то все очень паршиво выходит».

– Но мы же не сердимся друг на друга, да? – говорит Эмилия, кажется, испугавшись моего выражения лица. – В смысле, он говорил, что ты спишь со всеми, не только с ним… и что у вас просто секс. Он говорил, что ты делаешь… всякие штуки… что ты…

– Сексуальная авантюристка? Да, я такая, – говорю я, спасая ее от неловкости. – Сексуальная авантюристка, искательница приключений. Практически Индиана Джонс от секса.

– Это так круто. Я тоже хочу быть такой, – говорит Эмилия. – Разнузданной сексуальной авантюристкой!

Мы чокаемся и пьем за разнузданных сексуальных авантюристок.

И в моем крошечном пьяном мозгу – мечущемся в отчаянной попытке спастись от стыда – рождается мысль, что мне делать, чтобы сохранить гордость.

Я докажу им обоим, что меня совершенно не задевает эта кошмарная, унизительная ситуация, о которой я даже не знала. Для этого я соблазню Эмилию. Это единственный способ справиться с ситуацией и сохранить свою ведущую роль: я соблазню девушку, которая нравится Ричу больше, чем я. В конце концов, после одиннадцати вечера все становятся чуточку бисексуальными.

Полминуты спустя я выясняю, что целоваться с девчонкой это странно и неожиданно очень приятно. Во всяком случае, с этой конкретной девчонкой. Она вся такая мягкая, с таким маленьким личиком, что кажется, ничего толком и не происходит. Это что-то игривое, нежное, теплое – как будто котята тычутся носом в мамин живот. И это круто. Кто же не любит котят? Я, например, очень люблю котят. Я продолжаю ее целовать.

Краем глаза я замечаю, что остальные прервали игру и наблюдают за нами.

Я слышу, как Тони говорит с явным одобрением:

– Она такая развратная.

Меня возбуждает, когда он так говорит.

«Да, это правда! – думаю я про себя. – Я очень развратная! Слушайте Тони. Он вам расскажет!»

Я целую Эмилию с удвоенным пылом. Глажу ее по лицу, запускаю руки ей в волосы. Я даю представление.

Тони и все остальные наблюдают за нами с лужайки, переговариваясь вполголоса, а потом Тони подходит к нам и садится за стол. Он молча курит – периодически тянет руку, гладит по волосам то Эмилию, то меня, – но больше никак себя не проявляет.

В конце концов я отрываюсь от губ Эмилии, смотрю на Тони и говорю:

– Привет, – бархатным сексуальным голосом.

– Не прерывайте свое удовольствие ради меня, – говорит Тони. Его голос звучит глухо и как бы замедленно. Так бывает всегда, когда он возбужден. – Я рад, что вы двое так прекрасно друг с другом поладили.

Но я замечаю, что ее волосы он гладит чаще, чем мои.

И мой маленький изобретательный мозг – пропитавшийся «MD 20/20» и джином – дает мне подсказку, как вернуть контроль над ситуацией, а именно: переключиться на следующую передачу и предложить секс втроем. Я не могу спорить с собственной логикой. Прежде всего потому, что я изрядно пьяна. Но ход моих мыслей примерно таков: вот есть парень и есть две девушки, одна из которых нравится ему меньше другой, и если я – та, кто нравится ему меньше, – предложу что-то такое, чего ему хочется больше всего, я снова выйду на первое место.

Когда Тони ласково отстраняет Эмилию и целует меня, я думаю: «Да! Я все сделала правильно!»

А когда он целует Эмилию, я думаю: «Он просто старается быть вежливым. К тому же это была только моя идея. Я командую этим парадом».

Я глажу Эмилию по волосам, пока Тони ее целует – просто обозначая свое участие.

– Ты такая развратная, – говорит он, прервав поцелуй. Смотрит сначала на меня, потом – на нее. Весь возбужденный, глаза горят.

«Все идет как задумано! – говорю я себе. – Сегодня мне предстоит выйти на новый уровень в сексе!»

– Прошу прощения, я на секундочку отойду. – Я поднимаюсь из-за стола и чуть не падаю обратно на стул. Я приняла на грудь немало джина с тех пор, как вставала в последний раз. – Вернусь через пять… сексть минут.

Изящно взмахнув рукой на манер Кармен Миранды, я иду в дом, стараясь ступать осторожно, чтобы не навернуться, и поднимаюсь в нашу с Ричем спальню. Мне надо привести себя в порядок. Я должна хорошо подготовиться к своему первому в жизни сексу втроем!

Я достаю из рюкзака подводку и рисую густую черную кайму вокруг глаз. Натираю подмышки дезодорантом – я должна хорошо пахнуть для девушки! Девушки очень придирчивы в смысле запахов! – и душусь «Ванильным мускусом» из «Боди-шопа». В девяностых годах это было лучшее средство, маскирующее запах табачного дыма. Потом я иду в ванную и чищу зубы. Чувствую себя развратной готичной невестой, готовящейся к бисексуальной брачной ночи.

Окно в ванной открыто, с улицы доносятся приглушенные голоса. Тони беседует с Кристианом, Уиллом и Фрэнсис. Кажется, уговаривает их сходить погулять. Я прислушиваюсь.

– Ладно, пойдем погуляем, – говорит Уилл. – В ближайший паб.

Кристиан явно не горит желанием куда-то идти.

– Я устал, – говорит он капризно.

Слышны смех и какая-то возня. Видимо, Тони затеял шутливую потасовку с Кристианом.

– Эй! – сквозь смех возмущается Кристиан. – Ладно-ладно, уговорил!

Он добавляет что-то вполголоса, и я слышу лишь окончание фразы:

– …трахнуться со своей куколкой из низов.

Я слышу, как они уходят. Звенят бутылки, Кристиан бухтит:

– Надеюсь, там будет немного народу. Ненавижу стоять у барной стойки.

Я стою и пытаюсь осмыслить услышанное.

Куколка из низов. Я его… куколка из низов.

Во второй раз за сегодняшний вечер мне приходится брать себя в руки и срочно решать, как справляться с непредвиденным и неприятным сюрпризом. Я снова командую себе: воспринимай все нормально. Играй свою роль согласно требованиям ситуации. Притворяйся, пока не начнет получаться, малышка. Если ты для него куколка из низов, значит, будь куколкой из низов – как в «Джейн Эйр», когда скромная, бедная девушка Джейн покорила сердце сурового мистера Рочестера… или как Джулия Робертс и Ричард Гир в «Красотке». В этом есть что-то возвышенное, благородное! Я в одиночку восторжествовала над социальным неравенством, в сексуальном аспекте – я ломаю устои уже одним только тем, что я это я! Я как бы «две по цене одной»! Лихая девчонка из рабочего класса, искусница садомазохистских постельных игрищ и секса втроем! В моем секс-резюме отражены все выкрутасы! Боже, какая я классная! Обольстительная голодранка, как я себя обожаю!

Но когда я выхожу на террасу и приветствую своих грядущих партнеров жизнерадостным:

– Ну что? Секс на троих начинается! – я вижу, что Тони целует Эмилию, прижимая ее к стене дома и запустив руку ей в лифчик.

Я говорю:

– Ага, понятно… Вы уже начали.

Стою на месте, смотрю на них. Стою долго, не меньше минуты.

В первые тридцать секунд у меня в голове нет вообще никаких мыслей – я чувствую себя Хитрым койотом из мультика, когда он падает в пропасть, и его ноги вертятся в воздухе, словно он крутит педали невидимого велосипеда. Это плохо, да? Это плохо, что мне так плохо? Наверное, мне не должно быть так плохо?

Я говорю:

– Э… я уже здесь.

Тони с Эмилией оборачиваются ко мне. Эмилия злая как черт, но по-прежнему прижимает ладони к груди Тони Рича. Тони протягивает ко мне руку и говорит:

– Иди к нам.

Я не двигаюсь с места.

– Иди к нам, – повторяет Тони, все так же протягивая ко мне руку.

Я не знаю, что говорить.

– Ты какая-то… хмурая, – говорит он, словно увещевая обиженного ребенка.

– Ну… – говорю я, пытаясь подобрать слова, чтобы обозначить причину своего недовольства, и решаю ограничиться простой констатацией факта: – Ты запустил руку ей в лифчик.

– Ты сама согласилась на секс втроем, – говорит Тони.

– Ну да. Согласилась. А вы затеяли секс вдвоем, – медленно говорю я.

– Секс вдвоем заключается в сексе втроем. Как неотъемлемая его часть. – Тони смеется и подходит ко мне. Эмилия с растерянным видом остается стоять у стены.

Тони целует меня и говорит:

– Пойдем, милая. Я тебе покажу, что такое настоящий разврат.

И вдруг – впервые за несколько лет – меня берет злость. Я очень долгое время старалась не злиться – мне не нравится, как злость ускоряет мысли и бьет по чувствам. Так же, как и тревожность. Мне не нравятся злость и тревожность. Когда внутри бурлит ярость, ощущение такое, как будто в кипящую воду вылили кислоту – все шипит, пенится и выходит из-под контроля. Твои слова и поступки обретают опасное ускорение, а я и так себя чувствую, словно в ускоренном времени.

Но сейчас эта злость ощущается как внезапный прилив силы. Как выход из всех затруднений этого кошмарного дня – если мне удастся держать ее под контролем. Потому что я возмущена. Я оскорблена до глубины души. Мой экипаж прибыл – экипаж под названием негодование, – и дверца уже распахнулась.

– Давай кое-что проясним, – говорю я, поправляя цилиндр и стараясь сдержать свою ярость, мчащуюся во весь опор. – Давай проясним окончательно. Здесь развратница я. Секс-эксперт это я. Это я поимела больше мужиков, чем ты съел горячих обедов. Это я кончала, думая о говорящих львах Нарнии, пока ты старался что-то на мне изобразить. Я действительно читала де Сада, а не просто слушала «Velvet Underground». Это я трахалась с человеком с таким большим пенисом, что он чуть меня не убил. Это я видела пылающие штурмовые корабли на подступах к рукаву Ориона. Это я наблюдала, как Си-лучи блестят во мраке у врат Тангейзера – у меня в трусах. Это я извращенствую, когда с тобой трахаюсь. А не наоборот. Это я развлекаюсь с тобой.

Слезы текут у меня по щекам. Я плачу вовсе не от огорчения, а от досады, что мне приходится все это говорить. Что я так глупо приехала сюда с этим глупым мальчишкой.

– Это ты мой сексуальный объект, – говорю я, старательно подавляя рыдания, которые могут испортить мой яростный монолог. – У меня есть учетная карточка всех моих сексуальных партнеров из высшего общества. Мне начисляются бонусы за то, что я тебя трахаю. В нашем Клубе рабочих ребят мне говорят: «Ну ты, мать, крута». У нас, в бедных кварталах, есть свои собственные развлечения. Это не я твоя куколка из низов. Это ты мой секс-манекен из верхов.

Он мой барабанщик. Он мой барабанщик. Они все мои барабанщики – все мужики, с которыми я спала.

Я смотрю на него – он стоит, тупо таращится на меня. У него за спиной – Эмилия. Тоже таращится. Я понимаю, что сейчас сделала: пустилась в пьяные рассуждения о классовой системе. Я знаю, что это значит. Я все-таки стала такой же, как папа. Я знаю лишь один способ закончить такую речь.

– Я – внебрачный цыганско-еврейский сын Брендана Биэна, и когда-нибудь ВЫ, МУДАКИ, ВСЕ СКЛОНИТЕСЬ ПЕРЕДО МНОЙ.

Я держу паузу. Рич и Эмилия все так же молча таращатся на меня.

– Я ухожу. Мне надо выкурить сердитую марксистскую сигарету, – говорю я.

Я закуриваю на лестнице и докуриваю уже в спальне, хотя в доме курить нельзя. Тушу сигарету в глиняном блюдце, которое семилетний Тони смастерил маме в подарок, – вдавливаю окурок прямо в мамино расплавленное лицо из «Звездного пути», – падаю на кровать и отрубаюсь.

23

Просыпаюсь в утреннем великолепии птичьих трелей, за окном – мутный солнечный желток, перо феникса и перламутрово-серая кожа, как на лапках какаду, из которой получилась бы очень красивая обивка для честерфилдского дивана ценой жизни пятидесяти тысяч какаду. Птицы – восхитительные существа. Как они поют, приветствуя солнце! Птичье пение надувает его золотистую оболочку, и солнце восходит над горизонтом, словно сияющий дирижабль, наполненный шумом. О боже. Я все еще не трезва.

Засыпаю опять и просыпаюсь уже в восемь утра. Солнце сияет вовсю.

Рич еще спит, раскинувшись на кровати морской звездой; на шее – засосы, вот же мудила. Я не слышала, как он ложился. Я встаю, одеваюсь, нахожу телефонный справочник и вызываю такси.

Сижу на крыльце, курю в ожидании такси, и на меня вдруг нисходит невероятный покой – как будто я на секунду нажала на «паузу» в жизни, которая долгое время мельтешила на ускоренной перемотке.

Наблюдая, как дым поднимается ввысь, словно веревка в том фокусе с индийским канатом, я смотрю на свои руки и думаю: «Это руки взрослой женщины. У тебя руки взрослой женщины, Джоанна. Взрослые руки, держащие взрослую сигарету наутро после исторической ночи, когда ты своей волей предотвратила сексуальную катастрофу».

Я себя чувствую восхитительно… свободной. Прошедшей ночью со мной должно было случиться что-то такое, что мне откровенно не нравилось, – и я этого не допустила. Впервые в жизни я воспрепятствовала судьбе! Раньше я никогда так не делала. Никогда не мешала событиям идти своим чередом, даже если я знала, что мне от того будет плохо. Никогда не говорила себе – ласково и с любовью, как сама себе мама: «Нет, Джоанна! Брось бяку! Тебе это не нужно!»

Раньше я принимала любую судьбу – смиренно и молча, – боясь показаться придурочной, несексуальной или излишне капризной.

Но теперь все изменилось: я стала девчонкой, которая может сперва спровоцировать секс втроем – а потом отменить секс втроем. Я управляю собственной жизнью. Я меняю судьбу! Перекраиваю вечера! Я могу сказать «да», а потом сразу «нет». Для меня это внове. Мне нравится это новое знание о себе. Мне нравится всякое знание о себе. Я собираю досье. Я изучаю себя.

Подъезжает такси, тащится следом за «бээмвухой» родителей Тони. Они настолько несопоставимы, что это даже забавно: новенькая блестящая «бээмвуха» – для них, потрепанный старенький «Форд Фиеста» – для меня.

Родители Тони выбираются из машины и подходят ко мне поздороваться. Забросив рюкзак на плечо, я иду им навстречу и пожимаю им руки.

– Мистер Рич, миссис Рич, спасибо за приглашение в гости, – говорю я своим самым лучшим великосветским голосом. – У вас замечательный дом. Очень-очень хороший дом. И очень плохой сын.

Я сажусь в такси и еду прочь.

В электричке обратно в Лондон – голова кружится от похмелья – я понимаю, что у нас с Тони Ричем все кончено. Отчасти из-за того, что я наорала на него спьяну, но в основном потому, что у нас с ним по сути ничего и не было. И если по правде, то мне не очень-то и хотелось, чтобы у нас что-то было. Просто я повела себя как деревенская девчонка, которой отчаянно хочется замуж, и она отдалась первому же удалому торговцу, приехавшему в село продавать атласные ленты и душистую воду.

Прижавшись виском к оконному стеклу, я тихонько беседую сама с собой.

– Так чего тебе хочется на самом деле? – спрашиваю я себя в теплой, дружеской манере. – Где тебе хочется быть? Что для тебя хорошо? Что тебе по-настоящему нравится?

Ответ очевиден: Джон Кайт. Мне хочется поговорить с Джоном Кайтом. Хочется поговорить с Джоном Кайтом, как мы говорим с ним всегда: когда мы оба включаемся в разговор, и понимаем друг друга с полуслова, и заканчиваем предложения друг за друга, и чувствуем себя так, словно мы двое – лучшие люди на этой планете. И я знаю, где его можно найти: в «Своих людях» в Камдене. Если чуть-чуть подождать, он непременно появится в «Своих людях». Сейчас я приеду в Лондон, выйду из электрички и найду Джона Кайта.

Я захожу в паб ровно в полдень. Это самый обычный камденский паб, но в 1993 году он был «Веселой компанией» для мира инди-музыки: если ты просидишь здесь достаточно долго, то непременно дождешься всех завсегдатаев. Джеймса из «Manic Street Preachers», Нормана из «Teenage Fanclub». Мики из «Lush». «Blur», похоже, навечно зарезервировали здешний бильярдный стол – бокалы с пивом ставятся прямо на зеленое сукно. У меня очень второстепенная роль в этом инди-сериале – в лучшем случае мама Клиффа, – так что я потихоньку киваю знакомым, скромно сажусь за свободный столик в углу, закуриваю сигарету и жду Джона Кайта.

В половине второго, издергавшись от ожидания, я выбегаю на улицу, где торговцы уже расставили на тротуаре свои колченогие столики, и покупаю пакет мандаринов и потрепанный экземпляр «Улисса». Сажусь на бордюр, ем мандарины и читаю Джойса в бледном, как слабенький чай, солнечном свете. Раньше я даже и не пыталась читать Джойса. Первые двадцать минут это полный восторг. Человек пишет так, словно он рассыпает слова по всему времени и пространству: о своем настоящем, прошлом и будущем, о себе, о собаке, о море и песчаном пляже. Но потом я понимаю, что читаю одну и ту же страницу по третьему разу, говорю себе: «Нет, сейчас я это не осилю», – и покупаю в киоске напротив свежий номер «Теленедели».

Я возвращаюсь в паб, и наконец – ровно в 14.59 – появляется Джон. Чуть помятый льняной костюм, туфли-броги, золотые перстни на пальцах. Он пришел не один, а с компанией, но, увидев меня, сразу мчится к моему одинокому столику. Лицо сияет, как свет маяка. Он уже слегка пьян.

– Герцогиня! – Его голос разносится по всему бару. – Как Рождество в августе! Здесь, в моем пабе, практически за моим столиком, к моей радости и восторгу! Сегодня поистине счастливый день!

– Привет, Джон. Как жизнь? – говорю я, притворяясь, что все нормально.

– Ну так. Живем потихоньку. – Кайт закуривает сигарету и садится рядом со мной, заставляя меня потесниться. – Идем на запад, за путеводной звездой. Что с тобой происходит? – говорит он, пристально глядя на меня.

Тут я не выдержала и расплакалась.

Минуты три Джон пытается меня утешить:

– Герцогиня! Не плачь!

А потом просто сгребает меня в охапку и прижимает к себе. Утонув в его необъятных объятиях, я себя чувствую совой в теплом дупле. Никогда в жизни я не плакала так хорошо и уютно – если бы этот процесс был таким же приятным всегда, я бы плакала гораздо чаще.

Я плачу уже не так горько – отчасти по той причине, что мне действительно стало лучше, но еще и потому, что мне хочется украдкой вдохнуть запах Кайтова одеколона, – а потом плач прекращается вовсе. Резко, словно удар о забор на скатившейся в горки машине.

Я выбираюсь из его объятий и вижу, что на столе перед нами стоят бутылка джина и два уже полных стакана.

– Сходи умойся, – ласково говорит Кайт. – А потом мы с тобой сядем и исправим все беды мира. И если ты будешь несчастна хотя бы еще полсекунды, какой-то мудак МНЕ ЗА ЭТО ОТВЕТИТ!

Я иду в туалет и смываю расплывшийся макияж. Начинаю опять рисовать Долли Уайльд у себя на лице, но уже через пару секунд понимаю, что можно не напрягаться. Кайт меня видел без всякого макияжа. Он знает, какое лицо у меня было раньше. Мне совершенно не нужно перед ним рисоваться.

Когда я возвращаюсь за столик, свита Кайта куда-то исчезла.

– Я отпустил их погулять, – говорит он, вручая мне стакан с джином.

Я отпиваю глоточек и сразу же успокаиваюсь.

– Я закатила скандал Тони Ричу в присутствии его настоящей девушки, и мы с ним расстались. Я сама его бросила. Наверное, меня нельзя выпускать в приличное общество к приличным людям, – говорю я, секунду подумав. – Да, точно нельзя. Мое место в гетто, с такими, как я.

– Ерунда. Ты украсишь собой Дворец дожей, – твердо говорит Кайт.

– Нет, правда… Меня еще рано выпускать в общество. Я не умею себя вести. Постоянно ломаю приличия. И пенисы.

Я рассказываю ему о поездке к родителям Рича, о друзьях Рича, и что я говорила, и чем все закончилось. Сначала Кайт много смеется:

– Штурмовые корабли на подступах к рукаву Ориона у тебя в трусах! Ха-ха-ха!

Но под конец больше морщится, чем смеется. Особенно когда я рассказываю о кошмарном сексе с Ричем. Наконец он говорит:

– Так что у тебя с этим Ричем? Как я понимаю, не первые робкие поцелуи настоящей любви?

Я смотрю в свой стакан с джином.

– Знаешь, что сказала принцесса Диана о своем браке? «В этом браке нас всегда было трое». Мне кажется, в наших с ним отношениях – с Ричем – всегда была я одна. Для него меня как бы и не было. Что и неудивительно. Я для него не вариант.

– Нет, это он не вариант для тебя, – говорит Кайт. – Я бы сказал, что он тебя интересует исключительно потому, что он – журналист, и ты сама – журналист, и тебе хочется трахаться с журналистом, потому что это самое близкое к тому, чтобы трахаться с самой собой. Просто ты без ума от себя, мой дружочек. И это понятно, по-другому и быть не может. Ты бы стала с ним что-нибудь затевать, если бы он был… ковбоем… или шпионом?

– Ха-ха. Нет.

– Ну вот, – говорит Кайт.

Я размышляю над его словами. Вспоминаю, что мне больше всего нравится в Тони Риче: непристойности по телефону, его комментарии во время секса… Я понимаю одну интересную вещь.

– Мне кажется… я с ним трахалась только ради критического обзора, – говорю я, подумав еще немного. – Мне просто хотелось, чтобы Тони Рич меня оценил. Хотелось понять, как меня воспринимают другие.

– ХА-ХА-ХА! Я уверен, что это была бы рецензия на пять звезд, – говорит Кайт. – Я уверен, что ты была бы альбомом года. Событием года. Но знаешь что? Нельзя встречаться с буковками в журнале. Человек это не только его работа. Это совсем не его работа. Наше искусство это не мы.

– Мое как раз да, – говорю я и вижу, как смотрит на меня Кайт. Смотрит, подняв брови. – В смысле, не прямо сейчас. Не эта… стервозная писанина. Но когда-нибудь я создам что-то хорошее и настоящее. Что-то действительно грандиозное. Я хочу стать великим искусством.

– Я уверен, что у тебя все получится, – говорит он, целуя меня в макушку. – Я уверен, однажды ты станешь великим искусством.

Мы сидим в баре, пьем джин, и день потихонечку близится к вечеру, и это один из самых прекрасных дней в моей жизни – словно странствие в нереальном пространстве сна, как это было в Дублине. Мы решаем пойти погулять, забираем из бара бутылку джина – «Мы еще вернемся!» – говорит Кайт бармену, картинно взмахнув рукой, – и идем по Овал-роуд в сторону Риджентс-парка, курим и пьем на ходу, в лучах клонящегося к закату летнего солнца.

– Это дом Алана Беннетта, – говорит Кайт, указав пальцем на георгианский особняк с припаркованным у подъезда обшарпанным микроавтобусом. – А это дом Моррисси.

Сегодня магия Лондона особенно очевидна: у каждой улицы есть свой гений-питомец. Это город, куда ведут все дороги.

В Риджентс-парке мы идем в розарий, и я ношусь от одной розы к другой – их здесь столько, и все такие красивые, и все меня манят к себе! – утыкаюсь лицом в их душистые бархатные лепестки и кричу Джону:

– Вот самая лучшая! Нет, вот самая лучшая! Или вот!

От восхищения розами у меня кружится голова. Мне хочется пропитаться их ароматом насквозь. Я – стеклянный флакон, полный розовых лепестков. Нет, не флакон, а графин. Не графин, а цистерна. Я влюблена в изобилие роз.

Рядом с Джоном мне хорошо. Рядом с ним мне не нужно притворяться, не нужно что-то изображать из себя, критиковать все подряд или иметь свое мнение. Мы просто гуляем, просто живем и глазеем по сторонам. Мы просто есть. Здесь и сейчас. Я даже не знала, как это прекрасно. Или, может быть, знала, давным-давно, – но забыла. Я переполнена ощущением радости жизни. Я так счастлива, что живу. Радость – вот смысл жизни. Приносить радость и получать радость. Вся Земля – это огромный сундук с сокровищами: люди, песни, места – все что угодно. И можно хоть каждый день запускать руку в этот сундук, и там всегда будут новые поводы для радости и восторга.

Мы подходим к кусту восхитительных желтых роз, читаем на табличке название сорта: «Золотой дождь» – и впадаем в истерику. Я боюсь, что смотрители парка погонят нас прочь, потому что Джон ревет на весь сад, как сирена:

– ЗОЛОТОЙ ДОЖДЬ! Тридцать лет люди выводят новый сорт роз, что-то там подрезают и прививают, и опять подрезают и прививают, а потом называют их ЗОЛОТОЙ ДОЖДЬ! Охренеть! Почему не ЗОЛОТУШНЫЙ ПОНОС, вы, дебилы? Почему не РАДУЖНАЯ МАЛАФЬЯ?

Я забираюсь в фонтан и брожу по колено в воде, Джон сидит на бортике, курит и рассказывает о своем последнем визите в больницу к маме:

– Теперь она даже не смотрит на меня, Герцогиня. Просто сидит у окна, смотрит на улицу и перечисляет, что видит, пока не закончится время для посещений.

Я сочувственно бью его кулаком по бедру, и он говорит как-то даже слегка удивленно:

– Я никому не рассказываю об этом. Только тебе, сестренка.

Мы идем в зоопарк – Кайт покупает билеты, – сидим на лавочке, курим и слушаем пронзительные вопли гиббонов, перекликающихся друг с другом на верхушках деревьев.

Мы оба изрядно пьяны – джин допит до капли – и тихонечко подпеваем гиббонам. Кайт выступает дуэтом с одиноким самцом, вплетая строчки из собственных песен в истошные вопли зверюги. В этом есть что-то невероятно прекрасное: наблюдать, как мужчина, которого ты любишь, поет дуэтом с гиббоном, – обезьянья тоска воспаряет к бледной луне, уже проступившей на синем небе высоко над вольерами.

Весь день я курила как паровоз – чтобы увеличить до максимума остроту ощущений, чтобы вобрать в себя происходящее полностью и целиком. Когда я открываю вторую пачку «Силк Ката», Джон на секунду прекращает петь и смотрит на меня.

– Я в жизни не видел, чтобы кто-то курил так же жадно и самоотверженно, как куришь ты, – мягко произносит он.

– Уж кто бы говорил. – Я щелкаю зажигалкой. – Я начала курить из-за тебя.

– А я начал курить из-за Джона Леннона. – Кайт вздыхает и берет сигарету из моей пачки. – Рок-н-ролл – никудышная нянька, малыш.

Я смотрю на него, и внезапно мне в голову приходит мысль, которую я не могу удержать в себе. Потому что иначе меня разорвет. Я должна сказать Джону.

Я беру его за руку и тащу к вольеру с волками – что-то шепчу, заикаясь и захлебываясь словами, – туда, где Уитнэйл произнес свою эпохальную речь и где я сейчас произнесу мою. Джон поправляет запонки и говорит:

– Ну?

– Я все продумала, и рассчитала, и пришла к выводу, что нам надо поцеловаться, – решительно говорю я. – Нам надо поцеловаться, причем прямо сейчас. Это очень неправильно, что мы с тобой до сих пор не целовались. Надо это исправить. Нам нужно поцеловаться, чтобы уже окончательно все понять. Сколько можно жевать сопли? Давай целоваться. НАМ ДАВНО НАДО БЫЛО ПОЦЕЛОВАТЬСЯ!

Это последнее, что я могу вспомнить более-менее четко, проснувшись наутро: как я говорила Джону о поцелуях перед вольером с волками в Лондонском зоопарке.

А что было потом? Что потом? Я не знаю. Дальше все тонет в залитом джином тумане – клетки мозга, удержавшие тревожные воспоминания, уничтожены алкоголем. Неплохая система защиты на самом деле.

Я открываю глаза.

Я лежу на кровати в гостиничном номере Кайта – на покрывале, полностью одетая. Джон еще спит, лежа в ванне, тоже полностью одетый. Я смутно припоминаю, как он говорил: «Теперь моя очередь спать в ванне, Герцогиня». Значит, мы все еще разговариваем? Он на меня не обиделся, и ничего страшного я не сделала – хотя как раз таки сделала. Я заговорила о поцелуях. Ох, Джоанна… Никогда не говори о поцелуях. Никогда в жизни. Прежде чем что-то делать, включи голову и подумай.

Чем я сейчас и займусь. Вернусь домой и буду думать.

Я собираю рюкзак – сгребаю все пепельницы со стола, как меня научил Кайт, – и пишу ему записку: «Мне пора домой. СПАСИБО. Извини, если что. Пепельницы я, конечно, взяла. Хххх».

Выхожу из отеля – где я вообще? Кажется, в Сохо. Я еще пьяная? Да. Я решаю пройтись до вокзала пешком, чтобы чуть-чуть протрезветь. Я разговариваю с собой, как с растерянным ребенком. Или как будто с Люпеном, когда ему страшно. Чего мне хочется по-настоящему? Кем мне действительно хочется быть?

Я вспоминаю, как мне представлялась взрослая жизнь: блистательный Лондон, бесконечные вечеринки, и я вхожу в комнату, и меня встречают бурными аплодисментами, и все восторгаются моей новой статьей, все восхищаются тем, что я делаю и что пишу. Мне кричат «Браво!» и угощают меня шампанским, как угощали бы Оскара Уайльда на премьере его очередной дерзкой пьесы.

А что происходит на самом деле? Выходит новый номер «D&ME», и мне в лицо плещут пивом, потому что я назвала кого-то из музыкантов «тупорылым никчемным мудлом».

Многие меня не любят. Но ведь они же должны понимать, что это все наносное, что внутри я хорошая, добрая и благородная. Что я люблю этот мир! Они должны чувствовать, что скрывается за моими откровенно грубыми словами. Что под маской прожженной стервы прячется хрупкая, ранимая девочка, которая все еще мечтает о таксе и плачет из-за Нельсона Манделы.

В киоске на Юстонском вокзале я покупаю свежий номер «D&ME». Хочу провести эксперимент. Я притворюсь Джоном Кайтом – представлю, как он просыпается в недоумении, почему Герцогиня, его добрый друг и приятель, вчера вечером грязно его домогалась, и, наверное, решает, что у нее малость поехала крыша, – я прочитаю все свои обзоры за эту неделю, как их читал бы Джон Кайт, и попытаюсь понять, с точки зрения Кайта, хороший я человек или нет. Я испытаю свое журналистское «я» и попытаюсь понять, сколько в нем, собственно, от меня. Вообще я это или не я.

В электричке мне достается козырное место – целый столик для меня одной! Охренеть! Я сижу, пью шоколадный молочный коктейль из «Макдоналдса» – лучшее средство, чтобы экстренно снять похмелье, – и листаю журнал трясущимися руками. Мгновение паники. Большая статья Тони Рича. Не думай о Риче! Не думай о Риче! Пролистываю, не глядя, но потом все-таки возвращаюсь к статье и читаю. Делаю то же, что и всегда: ищу, есть ли там что-нибудь обо мне, пусть даже косвенно, даже вскользь.

Но ничего нет – ни о любви, ни о сексе, ни о женщинах в каком бы то ни было проявлении. Уже ясно, что сколько бы я ни сосала член этого человека, он не собирается меня увековечить. Джон прав. В этом журнале я увижу себя только в собственных статьях и обзорах, и как раз на следующей странице идет моя основная статья в том номере. По объему она даже больше, чем статья Рича, отмечаю я не без злорадства.

Это мой «экспертный анализ» нового альбома «Soup Dragons», шотландской альтернативной рок-группы, запрыгнувшей в вагончик с оркестром мэдчестерского шапито на посмешище почтеннейшей публике. Кенни звонил мне по поводу этой статьи, когда я ее отослала, но тогда я не стала вникать в то, что он говорил. Теперь же я вижу, что Кенни назвал мой обзор «Свершилось: Уайльд все-таки перегибает палку». Это как-то тревожно.

Статья написана в форме репортажа из зала суда, где «Драконам» предъявлены обвинения в преступлениях против человечности, каковыми является их музыкальное творчество.

Вот как я начала: «Если мы отнесемся к Женевской конвенции со всей серьезностью…

…если мы соберемся призвать к ответу всех, чьи действия противоречат идее гуманности и представляют угрозу для самого существования человечества, тогда, безусловно, на скамье подсудимых окажутся и «Soup Dragons». За ними придут прямо в их развеселую шотландскую берлогу – не вздумайте пить молоко в доме «Soup Dragon»! Оно наверняка скисло и загнило! – закуют в кандалы и сопроводят под конвоем прямиком в зал суда.

– Что вы скажете в свое оправдание? – спрашивает судья, пожилой человек с добрым взглядом, до сих пор пребывающий в потрясении после прослушивания доказательств. Видимо, травма от четырехминутной пытки композицией «Мечтай (Мир вокруг исчезает)» останется у него на всю жизнь.

– Мы просто пытались развлечь детишек! – блеют «Драконы». – Мы просто пытались быть свободными в своей музыке и делать то, что нам нравится!

– То есть вы совершенно сознательно и преднамеренно взяли свой неуклюжий, хромающий инди-рок и приколотили к нему гвоздями фоновый фанковый ритм – подобно тому как военный преступник доктор Менгеле хладнокровно пришил друг к другу тела румынских сирот-близнецов – и даже не ради медицинской науки, а исключительно ради денег и «почетного» семьдесят второго места в независимых чартах?

– Я хочу к маме! – кричит вокалист Шон Диксон, когда публика единогласно требует самого строгого наказания: пусть «Soup Dragons» выйдут на сцену на фестивале в Рединге, в одиннадцать утра в воскресенье, и пусть возмущенные зрители забьют их до смерти бутылками с мочой».

Я не могу больше это читать. Я закрываю журнал. Господи боже. Я сравнила человека с маракасами, барабанщика, басиста и гитариста с нацистскими преступниками, а их музыку – с медицинскими экспериментами доктора Менгеле. Я смешала с грязью простых ребят из рабочего класса, искренне любящих музыку – точно таких же, как я, – и попыталась заставить их устыдиться своих восхитительных устремлений: сочинять песни. Песни, которые непременно кому-то нужны. Кому-нибудь, где-нибудь. В мире столько хороших профессий, столько полезных и нужных дел, которыми можно заняться, а я занимаюсь таким паскудством.

Хотя я написала все это сама, в моем обзоре – как и в статье Рича – нет ни капли меня. В этой желчной и малоприятной личности, на создание которой я потратила столько усилий и времени, меня нет вообще.

Я начала писать о музыке, потому что любила ее всей душой. Мне хотелось приобщиться к чему-то хорошему, радостному. Мне хотелось завести друзей.

Но вместо этого я притворяюсь законченной сукой. Зачем я так делаю? Почему? Зачем прикладывать столько усилий, чтобы казаться… хуже, чем я есть на самом деле? Проработав в «D&ME» почти два года, я вынуждена признать: эксперимент не удался.

Я бегу в туалет и запихиваю журнал в мусорную корзину, как будто он заразный и надо скорее от него избавиться. Возвращаюсь на место, но что-то мне не сидится. Потому что мне плохо. По-настоящему плохо. И нет ни одной утешительной мысли.

Вот моя самая страшная, самая черная мысль: я обидела Джона Кайта. Он проснется сегодня утром – в полном недоумении после моего вчерашнего выступления, – прочтет этот обзор и решит, что ему больше не хочется меня видеть, никогда. В этом обзоре нет ничего, что может подвигнуть кого-то меня полюбить. Ничего, что пробудит желание быть на моей стороне. Даже мне совершенно не хочется быть на моей стороне. Я потеряла своего единственного друга. Свое доброе зеркало.

Эта мысль – безусловный конец всех мыслей. От этой мысли мне трудно дышать. Я действительно задыхаюсь, словно мне не хватает воздуха. Прислонившись виском к оконному стеклу, я сосу большой палец и судорожно вдыхаю все, что могу вдохнуть. Я в отчаянии от себя. Вот интересно, сколько раз в жизни мне еще предстоит обнаружить в себе столько мерзости и заорать на себя, срывая голос: «Что ты делаешь, Джоанна? Что ты наделала?» – как будто я Люпен, рисующий на обоях.

Всю дорогу до дома я размышляю, как все исправить – если еще что-то можно исправить. Первым делом надо будет написать письмо с извинениями «Soup Dragons». И «C+C Music Factory», и «Inspiral Carpets», и «U2», и еще где-то трети всех существующих групп, если честно. Господи, как накладно быть стервой, вставшей на путь исправления. Я разорюсь на одних только марках.

Потом мне придется временно отказаться от всякого общения с Джоном Кайтом – чтобы не видеть, как он смотрит на меня в печали. Я этого просто не выдержу.

А затем надо будет вернуться к тому, как я писала раньше – до того как превратилась в сердитого злобного старикашку, которого бесит, когда по соседству играют детишки, и он прокалывает их мячи, если те залетают к нему во двор. Я должна доказать, что я более-менее порядочный человек. Это будет мой следующий шаг.

Разумеется, все это требует времени. И не отвечает на главный вопрос: «Что мне делать сейчас? Сегодня. В ближайшие полчаса. Сию секунду».

Единственное, что приходит на ум: вернуться в детство – и пусть меня снова найдут у подножия лестницы, – только на этот раз я буду вся переломана по-настоящему. Потому что, когда ты ломаешь себя, это значит, что ты искренне сожалеешь о своих ошибках, а я действительно сожалею. Это не просто укоры совести. Это то исступленное, всесокрушающее раскаяние, когда хочется биться головой о стену.

Я уже дома, у себя в комнате. Осушила почти полбутылки «Джека Дэниелса» и теперь очень тихо режу себе бедро бритвой. Это самое близкое, что я сумела придумать на замену другим вариантам: броситься с лестницы или разбить себе голову о стену. Я выбрала ногу потому, что бедро напоминает кусок свинины, а свинину я резать умею. Если ты собираешься искромсать себя бритвой в приступе остервенелого самобичевания, почему бы не применить знания и навыки, почерпнутые из раздела «Мясо» в книге «Традиционная английская кухня» Дороти Хартли.

«Свиной пирог (XIV век): Выпотрошите свинью и разделайте на куски. У хорошей свиньи каждая часть идет в дело. Свинья, забитая в ноябре, обеспечит семью свежим мясом, окороками и пирогами вплоть до Рождества».

Первый разрез получается очень болезненным. Я тут же делаю и второй – просто чтобы отвлечься от боли – на этот раз на руке. И потом еще восемь, один за другим. В опрометчивой ярости.

Мне действительно больно. Я удивлена.

Я как-то не ожидала, что будет больно, когда режешь себя сама. Мне до сих пор в это не верится, даже теперь, по прошествии стольких лет. Как не верится в то, что единственный способ бросить курить – не закуривать следующую сигарету, единственный способ не напиваться – не пить вообще, и единственный способ хранить секреты – никому ничего не рассказывать.

Но тогда боль окупилась мгновенно. Я сижу, стиснув зубы, и вдруг понимаю, что я изменилась. У меня больше нет ненависти к себе. Миллион черных птиц в моем сердце – яростно бившихся о прутья клетки – теперь спят на земле. Чудище с миллионами глаз, которого я не могу ни назвать, ни осмыслить, ни вместить в себя, сгинуло без следа. Остались только горячие красные линии у меня на руке и ноге.

Теперь мне понятно, в чем смысл этих манипуляций, когда режешь себя до крови. Они переводят эмоции в действия. Это преобразователь. Схема для упрощения сложного. По сути, бумажка с инструкцией.

На самом деле все происходит так скучно и прозаично, что я даже немного теряюсь. Я думала, всплеск эндорфинов запустит мощную эйфорию с оттенком легкой байронической грусти. А я просто чувствую себя глупо – и злюсь на собственные конечности. Злюсь на собственную кожу.

Но при этом мне очень спокойно и почти хорошо. И только через минуту до меня доходит, что крови, льющейся из порезов, как-то уж слишком много.

Даже из моей комнаты наверху слышно, как в спальне Крисси гремит «Velvet Underground». «Смертельная песня черного ангела» играет на полной громкости. Я иду вниз, стучусь в дверь Крисси и говорю бодрым голосом:

– C’est moi![8] Праздник приходит к вам в дом!

Обычно я получаю в ответ «Отъебись и умри», но сейчас Крисси молчит. Я открываю дверь. Крисси лежит на кровати одетый, в окружении бесчисленных полок с растениями. Музыка оглушает: жутковатый пронзительный визг скрипки Джона Кейла, периодический рев тромбона и голос Лу Рида, поющего, как зачарованный голем. В катакомбах Парижа и то веселее, чем в этой комнате. Это какой-то унылый мидлендский оссуарий.

– Так ты убьешь все свои саженцы, – говорю я.

– Этот город меня убивает, – отвечает Крисси тусклым, невыразительным голосом. Я стою в дверном проеме, жду, когда Крисси взглянет на меня. Он все-таки оборачивается ко мне и мгновенно меняется в лице.

– Боже, Джоанна! Что с тобой? Что ты наделала?

– Я хотела как лучше, а получилось как всегда.

Он спрыгивает с кровати, побегает ко мне и закатывает мой рукав.

– Ебитская сила. У тебя кровь так и хлещет. Надо наложить жгут, – говорит он деловито, подходит к комоду, достает свой школьный галстук и перетягивает мне руку чуть выше локтя.

– Подними руку вверх и держи, – говори Крисси. – Кровь должна остановиться. Господи, от тебя несет виски.

Я послушно поднимаю руку. Кровь капает на пол, но уже не льется потоком – и наконец останавливается совсем.

– Садись на кровать, – велит Крисси. – Я вытру кровь. А потом ты мне расскажешь, какого хрена ты себе думала.

Он берет распылитель с водой и чистое полотенце, садится рядом и вытирает мне руку. Он все делает бережно и аккуратно, но я все равно морщусь.

– Это как в «Индиане Джонсе и Храме судьбы», когда Марион вытирает кровь у Индианы после боя, – говорю я для поддержания беседы.

– Можешь опустить руку. И я не буду с тобой целоваться, – говорит Крисси, по-прежнему вытирая мне руку влажным полотенцем. – Ты ни разу не сексапильный археолог.

Он продолжает тереть мне руку, а потом вдруг замирает.

– Джоанна, ты… Что за хрень?

Он смотрит на мою руку.

Ослепленная паникой, я не видела, куда направляю бритву, и разрезы сложились в сюрреалистичную надпись у меня на руке.

– «NWA»? – говорит Крисси и смотрит, качая головой. Я снова смотрю на свою руку. Да. Разрезы похожи на буквы «NWA». Как будто я самая безумная в мире фанатка «Niggas With Attitude».

– Это случайность! – говорю я. – Я не смотрела, где себя режу. Это не заявление, а опечатка. Бритвой вообще очень трудно писать на себе! Я вообще не смотрела, что делаю! Редактор потом все поправит.

Он продолжает таращиться на мою руку.

– Ты похожа на психбольную.

– Я и есть психбольная! – говорю я и начинаю реветь в три ручья.

Крис вытирает последние подтеки крови у меня на руке и говорит, очень ласково:

– Джоанна. Ты мне расскажешь, что за хуйня происходит?

И я рассказываю ему все: о Риче, о Кайте, о своей панике, об обзоре в журнале, о том, какой я была злобной сукой. Где-то на середине рассказа меня опять пробивает на слезы, потому что рука зверски болит, и Крисси снова идет к комоду и берет две таблетки. Одну – мне, вторую – себе.

– Это папины таблетки. Одной тебе хватит. Они очень сильные. Прими одну, и больше я тебе не дам, – строго говорит он. – На них можно люто подсесть.

Я принимаю таблетку, смотрю на Крисси и размышляю о том, каким он стал тихим в последнее время.

– Так ты и подсел?

– Я не знаю, – говорит он беззаботно. – Я еще не пытался бросать.

Таблетка действует быстро. Я лежу на кровати, свернувшись калачиком рядом с Крисси. Он обнимает меня и гладит по голове. Я продолжаю рассказывать о Джоне Кайте, но теперь все представляется не так страшно, потому что я с Крисси, с ним я в безопасности. Может быть, я останусь здесь навсегда – в этой комнате, в этой кровати. Здесь тепло и уютно. Я очень устала.

– У нас всегда будет «Bee Gees», Крисс, – сонно говорю я. – У нас всегда будут Робин, Морис и Барри.

– Джоанна, – говорит Крисси, глядя в потолок. – Иногда мне начинает казаться, что этого мало.

Но я уже сплю.

Мне снится, что я опять с Джоном Кайтом, в Лондонском зоопарке, поздним вечером. Я вспоминаю, что произошло. Мы так близки, так близки – словно одно существо в двух телах, слитых друг с другом и скрепленных джином. Мы как голоса «Bee Gees». Я его знала всю жизнь, и нет ничего, что я не могла бы ему сказать, и я точно знаю, что мне хочется ему сказать: эту речь я произносила тысячу раз у себя в голове.

Она записана в моем дневнике, на двух с лишним страницах – я читаю ее наизусть, когда жду электричку, когда брожу под дождем, когда мне нужно волшебное заклинание, чтобы пережить очередной день. Вот эта речь:

«С тех пор как я встретила тебя, мне кажется, я поняла, что движет миром: безответная любовь. Вот причина всех наших свершений, всех наших порывов. Каждая книга, каждый оперный театр, каждый запуск ракеты в сторону Луны, каждый пламенный манифест – они есть потому, что кто-то где-то тихонечко воспламенился, когда кто-то другой вошел в комнату, а потом так же тихо сгорел дотла, когда этот другой его не заметил.

На фундаменте тысяч и тысяч миллионов поцелуев, которых у нас с тобой не было, я построил тебе этот оперный театр, любимая. Я застрелил президента, потому что не знал, как сказать тебе самые главные слова. Я надеялась, что ты заметишь. Я надеялась, ты заметишь меня. Мы превращаем невысказанные слова в свои жизненные достижения.

Любовь к тебе – вот то горючее, что дает мне энергию действовать в эту индустриальную эру. У каждого должно быть хобби. Мое хобби – ты. Мое хобби – любить тебя. Мою комнату по утрам освещает не восходящее солнце. Ее освещает воспоминание о том, как я тихо сгорала, когда ты сказал мне: «Еще по одной?»

Эту речь я носила в себе целый год. Вот те слова, которые мне бы хотелось ему сказать. Но я знаю, что так нельзя. Книжные речи нельзя говорить живым людям.

Поэтому я говорила совсем другое. Пьяная, в Лондонском зоопарке, я сказала, что я – Крисси Хайнд, и у меня мелочь в кармане, и я добьюсь, чтобы он заметил, какая я классная, для чего пущу в ход 1) руки, 2) ноги, 3) стиль, 4) танец, 5) пальцы, 6) во-во-во-воображение. Результат = он обратит на меня внимание.

– Мы будем как Бертон и Тейлор, – говорю я бодрым голосом. – Аманда Бертон и Дэннис Тейлор.

Я говорю это все Кайту, и он глядит на меня, открыв рот, и волки воют в вольере, и гиббоны истошно вопят, и я просыпаюсь в кровати у Крисси, уткнувшись лицом ему в грудь. И это все, что я помню.

Что-то не так. Что-то очень не так. Заторможенная после папиной таблетки, я не сразу соображаю, что меня беспокоит: адская боль в руке. Ощущение такое, как будто рука сейчас лопнет.

Я ору дурным голосом:

– Крисси!

Он просыпается, дернувшись, как от удара.

– Моя рука!

Крисси включает свет и смотрит на мою руку. Она совершенно кошмарная: вся распухшая, лиловая, ногти угрожающе синие, почти черные.

– Господи! Жгут! Его нельзя оставлять дольше, чем на двадцать минут! – говорит Крисси и принимается развязывать галстук на моей руке, превратившейся в руку чудовища доктора Франкенштейна.

– Блин! Блин! Блин! – говорит Крисси.

– Мне теперь ампутируют руку? – шепчу я сквозь слезы.

– Джоанна, не говори ерунды, – отвечает Крисси. – Сжимай кулак. Сжимай и разжимай. Разгоняй кровь.

– Я не могу! Я вообще ничего не чувствую!

Крисси кладет палец мне на ладонь.

– Сожми мой палец, – говорит он.

Я пытаюсь согнуть пальцы. Получается плохо.

– Крепче, – говорит Крисси твердым голосом.

Я пробую снова. На этот раз получается лучше. Я чувствую, как мои пальцы сжимаются вокруг его пальца.

– Вот видишь, – говорит Крисси с облегчением.

Я еще крепче сжимаю его палец и говорю:

– Я люблю тебя, Крисси.

– Я тебя тоже люблю, хотя ты совершенно несносная, – говорит он, глядя на мой сжатый кулак. Потом смотрит мне прямо в глаза и добавляет: – Честное слово.

Следующие две-три недели я хожу в рубашках только с длинными рукавами, чтобы прятать порезы на руке – при каждом движении струпья легонько цепляются за ткань и напоминают о том, что я сделала.

Шрамы похожи на письмена. Срочное сообщение кому-то, кому обязательно нужно его прочитать. Лишь годы спустя я поняла, что адресатом этого сообщения – человеком, который не слушал, не видел и знать не хотел, – была я сама. Это мне надо было смотреть на шрамы и пытаться понять, что означают эти красные иероглифы.

Если бы я сумела их расшифровать, я бы прочла сообщение: «Никогда не доводи до того, чтобы тебе было так плохо. Никогда больше не возвращайся в это мрачное место, где спасет только нож. Живи жизнью доброй и незлобивой. Не делай ничего такого, из-за чего тебе снова захочется резать себя. Помни об этом всегда. Не повторяй своих прошлых ошибок».

Но тогда я еще не дозрела до такой умной мысли. Тогда у меня были другие срочные дела: я позаимствовала у Крисси альбомы «NWA» и прослушала весь гангста-рэп, начиная от «На хуй легавых» – на случай, если кто-то увидит шрамы у меня на руке и спросит, что это такое.

24

Так что же делать, когда ты тщательно строишь себя, а потом понимаешь, что выбрала совершенно не те строительные материалы?

Только разрушить все до основания и строить заново. Это твое основное занятие на все годы юности: строить себя, разрушать, строить заново, вновь и вновь, бесконечно, как в ускоренных кадрах в фильмах о городах в периоды расцвета и в годы войны. Ничего не бояться, непрестанно придумывать новые способы реконструкции – не останавливаться в своих поисках в девятнадцать, ломать и строить, ломать и строить. Изобретать, изобретать, изобретать.

Никто не скажет тебе об этом в твои четырнадцать лет, потому что те люди, которые могли бы тебя просветить – твои родители, – они и создали тебя такой, какой ты себе откровенно не нравишься. Они создали тебя такой, какой им хотелось тебя увидеть. Такой, какой нужно им. Они создавали тебя, исходя из собственных знаний о мире, создавали с любовью – и поэтому они не видят, что ты не такая. Ты растеряна и уязвима, ты чувствуешь, что тебе явно чего-то недостает. Чувствуешь, что существуют иные возможности, доступные лишь твоему поколению, потому что для их поколения их просто не было. Они очень старались, твои родители, они сделали все, что могли, с помощью тех технологий, которые были доступны в их время, но теперь тебе нужно стараться самой, нужно самой создавать свое будущее. Как советовал всем родителям Рабиндранат Тагор: «Не ограничивайте ребенка своими собственными познаниями, ведь он родился в другое время».

И ты выходишь одна в большой мир и начинаешь искать все, что может тебе пригодиться. Свое оружие. Свои инструменты. Свои амулеты. Находишь какую-то песню, или стихотворение, или фото девчонки, которое ты прилепляешь на стену и говоришь себе: «Вот она. Я постараюсь быть ею. Я постараюсь быть ею, но здесь и сейчас». Ты наблюдаешь, как люди ходят и как говорят, крадешь у каждого по кусочку – собираешь себя, как коллаж из всего, что сумеешь достать. Ты как робот Джонни-5 в «Коротком замыкании», когда он кричит: «Больше данных! Больше данных для Джонни-5!», – когда ты жадно глотаешь книги, и смотришь фильмы, и часами втыкаешься в телевизор, и пытаешься угадать, что из того, что ты видишь, – Алексис Колби спускается по мраморной лестнице; Энн с фермы «Зеленые крыши» держит свой старенький чемоданчик; Кэти рыдает на вересковых пустошах; Кортни Лав голосит в черной шелковой комбинации; Дороти Паркер бичует пороки; Грейс Джонс поет «Рабыню ритма» – тебе пригодится. Что тебе подойдет? Что, в конце концов, станет тобой?

И тебе надо будет справляться самой, в одиночку. Нет такой школы, где тебя научат быть собой; нет никого, кто подскажет единственно правильный ответ. Ты сама себе повитуха и рожаешь себя вновь и вновь, в темных комнатах, в одиночестве.

Да, все сама. Методом проб и ошибок. Некоторые варианты для тебя будут катастрофически провальными – многие прототипы даже не выйдут за дверь твоей комнаты, когда ты вдруг поймешь, что нет, в Вулверхэмптоне не прокатит облегающий комбинезон в золотых блестках вкупе с вызывающим поведением. Некоторые окажутся временно успешными – ты установишь новый рекорд скорости на земле и восхитишь всех вокруг, а потом вдруг взорвешься, как «Блюберд» на озере Конистон-Уотер.

Но однажды найдется такой вариант, который сработает: ты поцелуешься с кем-то, или с кем-то подружишься, или на что-нибудь вдохновишься, – и ты сделаешь для себя соответствующую пометку и будешь оттачивать свой новый образ всю ночь до утра, импровизируя с крошечным фрагментом мелодии, оказавшейся подходящей именно для тебя.

И вот так – очень медленно и постепенно – у тебя сложится наиболее жизнеспособная версия. Песня, которую можно тихонечко напевать каждый день. Ты найдешь свою правильную песчинку, вокруг которой можно будет наращивать перламутр, а потом включится и природа, и твоя раковина потихоньку наполнится волшебством, уже как бы сама собой, без твоего непосредственного участия. Главное – дать себе импульс, а дальше – дело природы. Она завершит начатое тобой, и ты внезапно поймешь, что тебе больше не нужно задумываться о том, кем ты станешь, – время для размышлений прошло, настало время для действий. И ты сама не заметишь, как пролетит десять лет.

И вот тогда, за бокалом вина – потому что теперь ты пьешь только вино, как шикарная взрослая женщина, – ты сама изумишься тому, что сделала. Изумишься тому, что когда-то смогла сохранить столько тайн. В том числе самую главную тайну – себя. Как ты превращалась из куколки в бабочку, в одиночестве и темноте. Эту громкую, пьяную, неразборчивую в половых связях, с расплывшейся тушью, смеющуюся, режущую себя бритвой, паникующую, невыносимо настоящую тайну. Хотя на самом-то деле ты была такая же тайная, как луна в небе. И такая же лучезарная под всей шелухой и одеждой.

25

Октябрь 1993 года – с тех пор, как я наломала таких мощных дров, что чуть не искалечила себе руку, прошло два месяца.

Я на концерте «Take That» в бирмингемском клубе «NEC». Меня сюда вытащил Зизи Топ. Да, именно так! За последние несколько месяцев у меня существенно изменился круг общения. Я уже не хожу по концертам и барам с бандой из «D&ME». Никаких больше стервозных Кенни в самом дальнем от сцены углу; никаких Труляля и Траляля – братцев безумия, джина и амфетаминов.

Я наконец-то узнала то, что мои сверстники узнают на первых курсах колледжей или университетов: твои первые друзья в новом месте – это обычно такие друзья, с кем ты упорно стараешься раздружиться на всем протяжении следующих трех курсов, а настоящую дружбу тебе хочется завести с тихими и незаметными однокурсниками, скромно молчащими в уголке. С робкими млекопитающими, потихонечку существующими в тени блистательных и смертоносных тираннозавров, которые не сожрали тебя, когда ты впервые появилась в их поле зрения, и тебе это польстило.

Зи как раз из таких тихих млекопитающих.

– Мы идем на «Take That», – сказал он мне по телефону. – Тебе нужно увидеть толпу девчонок, вопящих в экстазе, потому что ты точно такая же, как они. Большая вопящая в экстазе девчонка из Мидлендса. Ты восторженная фанатка, Долли. Вот и фанатствуй. Будь девчонкой-подростком. Вспомни, как это бывает. Бейся в экстазе.

И вот я бьюсь в экстазе – как и все остальные девчонки в зале, – глядя на Робби Уильямса, и вспоминаю слова Зизи. Его слова – как поцелуй доброй волшебницы Глинды. Да, я восторженная фанатка, которая притворялась циничной стервой. Но теперь я нашла свою правильную маркировку. Я действую «за», а не «против». Вот о чем надо помнить всегда. Потому что так проще и веселее. Потому что цинизм истощает все силы. Ты пытаешься быть незыблемым, как сердитый валун посреди ручейка. Но ручей никуда не свернет. Это ты раскрошишься, размытый водой, и превратишься в унылый ил.

Я кричу во весь голос, но человек рядом со мной кричит громче.

Я говорю:

– Крисси!

– Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, РОББИ! – надрывается Крисси. У него на щеках переливаются блестки, как у девчонок, стоящих рядом, и он весь буквально вибрирует радостью. – Джоанна, кому из них ты отдашься? В каком порядке? Давай говори.

Я смотрю на сцену.

– Робби, Джейсону, Марку. Потом Ховарду, всем помощникам группы, друзьям помощников группы, первому встречному парню на улице и снова Робби – только я буду в маске, чтобы он меня не узнал и не сказал: «Тебя я уже пялил». Всем остальным на земле. Потом я немного посплю. Может быть, разберу вещи в комоде. Выпью чаю и отдамся Гэри. А ты?

– РОББИ! – кричит Крисси. – Только Робби и никому больше. Пока меня не оттащит охрана. Но я вырвусь и буду дрочить на него из-за двери. О, РОББИ!

Я рада, что Крисси так счастлив. Он замечательный старший брат.

Написать этот обзор будет проще простого. Во-первых, больше никто в «D&ME» не захотел рецензировать «Take That».

– Деточка, они просто… муляж для мастурбации в исполнении девиц подросткового возраста, – сказал Кенни и в ужасе уставился на меня, когда я кивнула и ответила:

– Да! Дайте два!

И во-вторых – как я уже делала в самом начале, – я буду снова писать о том, почему я люблю эту музыку. Объяснять, почему ты что-то любишь, это самая важная работа на свете.

На следующий день после того, как едва не лишилась руки, я лежу у себя под кроватью – рука все еще забинтована – и размышляю: «Мне придется опять умереть». И мне снова радостно от этой мысли.

Я прошлась по списку всего, кем я стала, и разобрала его на две «кучки», так же, как разбираю кассеты и диски, которые мне присылают на рецензирование. Что оставить себе, а что выбросить в мусор.

ОСТАВИТЬ СЕБЕ:

Цилиндр

Сигареты

Томас Элиот

Долли Уайльд

Журналистика. Безусловно

Подводка для глаз

Спиртные напитки

Ботинки «мартенсы»

Ларкин

Слушать «Pixies» и представлять, что я – Ким Дил

Заниматься сексом со всеми, с кем только получится

Не спать до рассвета

Приключения (см. также: Заниматься сексом со всеми, с кем только получится)

Лондон

ВЫБРОСИТЬ В МУСОР:

Цинизм

Дурные спиды

Стоять у бара, подальше от сцены

Общаться с теми, с кем мне неуютно

Резать себя – мир все равно будет бросаться на тебя с ножом, и не раз. Не надо ему помогать

MD 20/20

Спать с мужчинами, предварительно не спросив – у себя, – действительно ли мне этого хочется

Любой пенис длиннее восьми дюймов

Слушать советы о сексе от незнакомых мужчин на вечеринках

Говорить «нет». Я всегда буду говорить «да». Бог свидетель, я никогда больше не буду «сердитой стервью»

После нового возрождения под кроватью у меня состоялось три весьма содержательных разговора. Первый разговор – с мамой.

Ощущение было такое, как будто мы с ней не виделись тысячу лет, и вот мы сидим в саду – я держу близнецов на коленях, а мама сидит в десяти футах от нас и курит, старательно выдыхая дым в сторону от малышей. Дэвида и Даниэля.

– Даниэль – сокращенно от «Да ну его», – как пояснила мама, вернувшись домой со свидетельствами о рождении.

– Антидепрессанты – великая вещь, Джоанна, – говорит она, наблюдая, как Дэвид слезает с моих коленей и идет играть с улиточной фермой.

Мы возродили улиточную ферму. На прошлых выходных у нас были улиточные бега, продолжавшиеся три часа. Люпену приходилось постоянно передвигать Крисси Хайнд, которая все норовила ползти в противоположную сторону – подальше от всех остальных. Она явная единоличница.

– Если у тебя случайно родятся внезапные близнецы и тебе захочется броситься под автобус, я настоятельно рекомендую антидепрессанты, – продолжает мама.

Я серьезно киваю:

– Хорошо, я запомню.

Я снимаю Даниэля с колен – пусть поиграет с Дэвидом, – подхожу и сажусь рядом с мамой.

– А мне сигаретку? – говорю я, протянув руку.

– Нет, – говорит она. – Я твоя мать. Я за тебя отвечаю. Я тебя родила. Я не стану своими руками давать тебе то, что тебя убивает.

Я достаю пачку у нее из сумки, беру сигарету, закуриваю. Мама кивает. Так нормально, так можно.

– Я нашла квартиру. В Лондоне, – говорю я, выдохнув дым. – Можно будет вселиться уже в конце месяца. Буду платить из своих сбережений.

Я кладу руку ей на плечо.

– Хорошо, когда есть сбережения. Ты правильно сделала, что настояла. Спасибо.

Мама смотрит на кончик своей сигареты.

– Ты действительно хочешь уехать?

– Да. Так получится даже дешевле, если учесть, сколько денег я трачу на дорогу до Лондона и обратно. И мне давно хочется жить одной. У меня будет свой собственный туалет!

– На самом деле это не так уж и здорово.

– Что? Иметь собственный туалет?

– Да. Ты замучаешься оттирать известковый налет. Есть специальные таблетки, чтобы класть в бачок, – но вода становится синей, и собака может отравиться, если будет пить из унитаза. Ты забираешь собаку с собой?

– Конечно!

– Хорошо. Значит, я буду опять пользоваться таблетками. Мне меньше работы. Ура.

Я вижу, что мама плачет. Я ее обнимаю.

– Я буду вас навещать часто-часто.

– Только предупреждай заранее. Я поставлю курицу в духовку. Маленького цыпленка.

Я обнимаю ее еще крепче.

– Ты всегда будешь моей малышкой, – говорит она очень тихо.

– Твоей крупной, черной, депрессивной малышкой?

– Моей крупной, черной, депрессивной малышкой.

– Теперь, когда я уезжаю, ты уже можешь сказать, как сильно ты мной гордишься и что я самая лучшая, – говорю я, легонько толкая ее плечом.

– Я горжусь вами всеми! – с жаром говорит мама.

– Да, разумеется. Меня всегда восхищало, что ты относишься к нам ко всем одинаково, независимо от наших способностей. – Пауза. – Но я все равно лучшая, да? Ты мной гордишься?

– Я точно так же гордилась Дэвидом, когда он научился ходить на горшок, – говорит она.

– Да… теоретически. Но работать в журнале национального масштаба, когда тебе всего семнадцать, это намного лучше. Это уже настоящее, значимое достижение.

– Просто ты никогда не приучала ребенка к горшку, да, Джоанна? Как будто ты мальчик, подбирающий мячики на Уимблдонском турнире, только ты подбираешь не мячики, а говно. И так продолжается несколько месяцев. И на тебя все орут.

Мы сидим, курим.

– У меня есть запасные кастрюли и сковородки, возьмешь их с собой. И где-то в кладовке был лишний набор столовых приборов. И можешь взять одного Будду, – говорит мама, вдруг разволновавшись. – Любого, который нравится, только не самого большого. Они приносят удачу. И я дам тебе ловца снов.

– Спасибо, мам. Не хотелось бы, чтобы мои сны… бродили по всей квартире. Лучше их отлавливать сразу.

Она глубоко затягивается сигаретой.

– Мам, вы тут справитесь без моих денег? Вам нужны деньги, которые я вам даю? У вас все будет нормально?

Мама долго молчит, а потом говорит:

– Ты действительно хочешь уехать?

– Да. Лондон – место как раз для меня.

– Тогда мы тут справимся, солнышко, – говорит она, тушит окурок о землю и улыбается как-то странно. – Мы справимся.

Второй разговор – с Крисси. Мне устраивают прощальную вечеринку, в доме дяди Джима, потому что, как говорит мама, раздавая нам всем по куску картофельной запеканки с мясом, «в нашем доме никаких вечеринок не будет. В последний раз, когда вся семья собиралась у нас, ваш дядя Алед пытался улечься спать в обнимку с собакой в детской кроватке».

Это не только моя прощальная вечеринка. Как романтично выразился мой папа: «Сын тети Сью обрюхатил какую-то цыпочку из Хейлсоуэна, так что это будет еще и гулянка в честь их помолвки».

Приехав на вечеринку, я первым делом пытаюсь найти «цыпочку из Хейлсоуэна», чтобы сердечно ее поздравить, но она играет в футбол во дворе с кем-то из младших детишек и посылает меня на три буквы, потому что я ей мешаю бить по воротам (две мусорные корзины у забора).

– Надеюсь, вы будете счастливы вместе, – говорю я, схватившись руками за грудь, куда неслабо ударил мяч, и гордо ухожу в дом. Эта «цыпочка из Хейлсоуэна» очень даже неплохо играет в футбол для девицы на пятом месяце беременности. Настоящая женщина из Блэк-Кантри.

В гостиной Крисси беседует с кузиной Эйли, которая кардинально сменила имидж с тех пор, как я ее видела в последний раз. Они сидят на подоконнике, Эйли курит, выдыхая дым в окно. Грудь болит до сих пор. О чем я им и сообщаю.

– Эйли прибилась на рейв, – говорит мне Крисси. Я сама вижу, что Эйли прибилась на рейв.

– Рагга наше все, – говорит Эйли. На ней разноцветный комбинезон в кислотных разводах и яркая вязаная шапка.

– А что стало с тем парнем из «Новы»? Что стало с мечтой шугейзинга? – спрашиваю я.

– Я нашла рейвера с большим членом, – говорит Эйли с довольным видом.

Крисси заметно смущается.

– Ну и чем хорош… рейв? – спрашиваю я.

Эйли рассказывает об альбомах, на которые она «подсела» в последнее время, и о некоей мифической рейвовой басовой ноте, которая якобы заставляет некоторых людей обосраться на месте.

– И что в этом хорошего? – сухо спрашивает Крисси.

Эйли его игнорирует.

– Скажи мне, Эйли, как ты умудряешься сочетать в себе любовь к таким разным музыкальным жанрам? – говорю я.

– Ну, в кухне я гот, в гостиной – шугейзер, а в спальне – рейвер, – говорит Эйли, стряхивая пепел в окно.

Когда Эйли уходит за выпивкой, Крисси мне говорит:

– Она меня бесит. Глупая женщина. Пойдем погуляем, подышим воздухом.

Он выпрыгивает из окна. Я смотрю, что делают детишки. Дэвид очень сосредоточенно пытается засунуть палец в слот для кассет в видеомагнитофоне. Убедившись, что малышне есть чем заняться, я вылезаю в окно следом за Крисси.

Мы переходим через дорогу и идем на детскую площадку, где качели и горки. Крисси достает из карманов две банки сидра.

– Значит, ты уезжаешь, – говорит он.

Мы сидим на качелях и пытаемся качаться, но получается плохо. У нас слишком длинные ноги.

– Да, – говорю. – Ты тут справишься без меня?

– Я прекрасно справлялся в первый год своей жизни.

– Ага. В основном плакал и писался.

– Может, я вновь открою для себя эти радости юных лет, – говорит Крисси. Он качается, поджав ноги, – колени почти достают до земли.

– Крис… Я все же спрошу: вы точно справитесь без меня? В смысле, я не могу не уехать. Если я не уеду сейчас, я тут просто умру. Окончательно. Но как вы тут справитесь без меня?

Крисси вздыхает:

– Джо, мы уж как-нибудь справимся. В конце концов, ты уедешь, и одним ртом станет меньше.

Я возмущаюсь и негодую:

– Эй, братец. Это не я выпиваю целую банку рисового пудинга в один присест. И потом, половина еды, что мы ставим на стол, куплена на мои гонорары. С моей работы. Я потрошу «Суповых драконов», и ты ешь супчик. Вот такой пищевой алгоритм.

– Ну если честно, – медленно говорит Крисси, – если взглянуть на все это с другой стороны, получается, именно твоя работа и сократила количество пищи на нашем обеденном столе.

Я смотрю на него и не понимаю вообще ничего.

– Погоди… В каком смысле моя работа сократила количество пищи на нашем обеденном столе? И кстати, у нас нет «обеденного стола». Стол стоит у меня в комнате, заваленный дисками «Primal Scream».

– Хорошо, – говорит Крисси, секунду подумав. – Твоя работа сократила количество пищи у нас на тарелках, которые мы обычно держим на коленях, подложив диванные подушки. – Он вздыхает, трет рукой лоб и объясняет, что произошло.

Когда я бросила школу, чтобы работать в «D&ME», нам сократили пособие – те самые минус 11 процентов, – поскольку я больше не посещала дневное учебное заведение и, таким образом, выпала из категории «учащиеся».

То есть все-таки это я виновата в том, что у нас заметно ухудшилось материальное положение. Не потому, что я что-то сказала Вайолет, а потому, что я бросила школу. Вот почему мама была так против, чтобы я шла работать. Я практически ввергла семью в нищету, пытаясь спасти ее от нищеты.

У меня в голове полная каша, изрядно приправленная паникой. Все так запутано, причины и следствия поменялись местами. Я себя чувствую Марти Макфлаем из «Назад в будущее», который отправился в прошлое и чуть было не отменил свое собственное рождение, когда героически попытался не дать его будущей матери наехать на его будущего отца. Бедный Марти Макфлай. Бедная я.

– Вот же блин, – говорю я, замерев на качелях. – Я – Марти Макфлай. Я – Марти Макфлай, Крисси.

Крисси вручает мне банку сидра.

– Да. Ты – Марти Макфлай, – мягко говорит он, явно пытаясь меня успокоить. – Пей сидр, малышка. Кажется, у тебя шок, потому что ты бредишь. Может, тебе пора завести шапочку из фольги?

– Только не с этими туфлями, – говорю я на автомате, открывая банку. – Они друг с другом не лепятся. Погоди. А кто еще знал? Ты – понятно. А мама с папой?

– Конечно, знали. Собственно, поэтому они и ругались, – говорит Крисси, глядя в свою банку с сидром. – А потом мама сказала папе, чтобы он ничего тебе не говорил. Чтобы ты не расстроилась. В общем, теперь ты все знаешь. Знаешь великую тайну! И как раз вовремя, чтобы решить проблему – свалить на хер.

– Да, спасибо за краткое, доступное изложение, Хэл. – Я отпиваю сидр. – Вот же блин.

– Да, мы повели себя благородно, – задумчиво говорит Крисси. – По отношению к тебе.

– Но… но вы называли меня спасительницей, когда я привезла телевизор!

– Да. От нас не укрылась ирония ситуации.

– Блин.

Я сижу на качелях, как куль с картошкой. Я не знаю, что говорить. Я узнала кое-что новое для себя: иногда любовь бывает негромкой, незаметной и неосязаемой. Иногда любовь анонимна. Иногда она молчалива. Иногда любовь тихонько стоит в уголке, когда ты называешь ее паскудой, кусает губы и ждет.

– Когда ты уедешь, с нами все будет в порядке. Да, мы потеряем одно пособие на ребенка, но если честно, ты обходишься нам дороже семи с половиной фунтов в неделю на одной туалетной бумаге. Ты тратишь невероятное количество.

– Как и все девочки, – говорю я. – Девочки подтираются чаще. Ты даже не представляешь. И туалетная бумага лучше тампонов. Тампоны – штука коварная. Однажды у меня был случай, в «Воксхолле». Я зашла в туалет, хотела вставить новый тампон, но оказалось, что там уже есть один, старый. У меня там… даже не знаю… какой-то безумный чулан.

– Твоя вагина не перестает меня изумлять, – говорит Крисси. – Прямо хранилище для неприятностей.

– Да, я в курсе.

Мы еще долго сидим на качелях. На улице холодает, но мы сидим. А потом тетя Лорен зовет нас, высунувшись в окно:

– ВЫ БУДЕТЕ ТАНЦЕВАТЬ? – кричит она через дорогу. Нам слышно, как в доме грохочет «Deee-Lite». «Ритм прямо в сердце».

– ИДИТЕ К НАМ! – кричит тетя Лорен. – Я СЕЙЧАС ПОСТАВЛЮ «SALT-N-PEPA», И ВАШ ПАПА СКАЗАЛ, ЧТО ОН БУДЕТ ПЛЯСАТЬ!

Мы бежим через дорогу.

И последний, третий разговор – с Джоном Кайтом. Поздно ночью, по телефону. Мы с ним не общались после того моего достославного бреда о поцелуях в Лондонском зоопарке – я не могу заставить себя написать ему письмо, хотя сейчас моя очередь. Я запрещаю себе даже думать о Джоне Кайте, чтобы опять не впасть в панику. Я захлопнула дверь у себя в голове, ведущую к мыслям о Джоне Кайте.

Это очень непросто, потому что весь прошлый год я только и делала, что мысленно повторяла себе его имя – твердила его, как молитву, – когда мне нечем занять свои мысли или когда мне тревожно и плохо: «ДжонКайт ДжонКайт ДжонКайт». На автобусных остановках, и когда я хожу пешком, и когда режу себя, и когда мне одиноко. «ДжонКайт ДжонКайт ДжонКайт». Я твержу его так же, как кто-то считает в уме или читает псалмы.

Иногда я его произношу, как название нового минерала или драгоценного камня: «ДжонКайт. ДжонКайт. ДжонКайт». Что-то яркое, разноцветное, многослойное, но затвердевшее под давлением в недрах Земли. Я бы хотела прийти в Палеонтологический музей и найти там кусок джонкайта под стеклом на бархатной подушке. Я представляю, что он был бы теплым на ощупь. Я бы носила его на цепочке на шее, этак небрежно, и настоящий Джон Кайт непременно меня бы заметил. Я бы носила его с красным платьем, и он хорошо подходил бы к моим глазам. Будь у меня красное платье, я покорила бы Джона Кайта. Я часто ругаю себя за то, что у меня нет такого волшебного платья. Для того чтобы заполучить Джона Кайта, мне не хватило всего одного правильного красного платья.

Как бы там ни было, с того дня в Лондонском зоопарке, стоит мне только подумать о Джоне Кайте, и я сразу же представляю, как ко мне в голову врываются полицейские и кричат: «НЕТ, НЕТ, НЕТ. НЕ СМЕЙ ДУМАТЬ ОБ ЭТОМ МУЖЧИНЕ! НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ ДУМАЙ О ДЖОНЕ КАЙТЕ!»

Но сейчас, в два часа ночи, у меня в комнате звонит телефон, и я хватаю трубку еще до того, как отзвенит первый звонок. Я знаю, кто это, – и да, это Джон Кайт, пьяный, где-то в Испании:

– Со мной в постели соломенный ослик, Герцогиня, – говорит он слегка заплетающимся языком.

– Я смотрю, ты по-прежнему пользуешься успехом у прекрасного пола, – шепчу я в ответ.

Я вижу, как Люпен ворочается во сне, поэтому забираюсь в шкаф с телефоном и поплотнее закрываю дверцу. Для конфиденциальности.

– Ну что? Как жизнь? – У меня дрожит голос.

– Жизнь вся в разъездах, – говорит Кайт.

Мне слышно, как он закуривает сигарету. Мне тоже хочется закурить сигарету, но даже я понимаю, что не надо курить, сидя в платяном шкафу.

– Я купил новую шубу, – говорит Кайт. – На барахолке. Шикарная вещь. Кажется, из собачьего меха. У нее нет рукавов, просто дырки.

Я говорю:

– Значит, это не шуба, а просто жилетка.

– ТОЧНО! – кричит он. – В САМУЮ, НА ХЕР, ТОЧКУ! А я думал, что меня надули!

– Теперь, когда мы прояснили этот вопрос, я хочу сказать: это так здорово, что ты позвонил. Я скучала.

– Я тоже скучаю, Герцогиня. За этот месяц мне пришлось выхлестать в одиночку слишком много джина.

– Я думала, ты уже никогда не позвонишь. После… прошлого раза.

– ТЫ ЧТО, БОЛЬНАЯ? – кричит он. – ПОЧЕМУ ТЫ ТАК ДУМАЛА?

– Ну ты же знаешь… – говорю я. – Я повела себя как идиотка.

– Правда? – говорит он. – Я не заметил. Я сам вел себя как идиот.

– Но я проявила больше идиотизма. В общем, ты знаешь.

– Честное слово, не знаю, – озадаченно говорит он. – Что случилось? Я был вообще в хлам. Пил с одиннадцати утра. Я же не сделал ничего… крамольного, да?

– Господи, ты-то не сделал, – говорю я. – Ты правда ничего не помнишь?

– Э… Я помню, там были пингвины. И, кажется, волки. Отличный был день, скажи! Так что случилось?

Кажется, он и вправду не помнит, и теперь мне придется ему рассказать, раз уж я завела этот разговор. Впервые за несколько месяцев я ловлю себя на том, что пытаюсь расковырять ногтем шрамы на левой руке. Ох, Джоанна… Почему ты не можешь хоть иногда промолчать? Почему тебя вечно тянет на разговоры? Я стараюсь представить все так, словно это был самый обыкновенный пьяный гон:

– Ну, мы с тобой упились и пели вместе с гиббонами, а потом… на меня что-то нашло, наверное, взыграла животная сущность, и я объявила, что я – Крисси Хайнд и по совместительству Элизабет Тэйлор, и что нам предназначено самой судьбой заняться сексом друг с другом.

На этом месте я думала рассмеяться, но не могу.

Повисает неловкая пауза.

– Ну да. Скорее всего, так и будет, – говорит он тихо-тихо. – Это просто статистика. Когда-нибудь мы обязательно займемся сексом. Да и как же иначе? Ведь ты это ты, а я это я. Просто кто-то еще не дорос. Кто-то еще слишком маленький.

– Слишком маленький? Мне семнадцать, – говорю я возмущенно, старательно изображая усталость от жизни.

– Нет, Герцогиня, не ты. Это я для тебя маловат. Я безнадежен. – Он вздыхает. – Господи, ты меня напугала. Я уже было подумал, что произошло что-то плохое. Однажды я обоссался на сцене, прикинь. Вот это было паршиво.

Он рассказывает, как это случилось:

– Я там еще что-то рассказывал между песнями, пробыл на сцене не один час…

Но я не слушаю на самом деле. Я так счастлива, что, наверное, сейчас разревусь.

Ой, смотрите. Уже разревелась.

Ощущение такое, как будто рождаешься заново. Как будто ты долго тонула и все же сумела вырваться на поверхность. Я исповедалась в этом одежном шкафу, и пьяный священник отпустил мне грехи. Теперь можно снова вернуться в мир и грешить дальше. У меня снова есть будущее, оно подключилось к Сети с тихим хлопком и треском, и все раковые наросты в моем бедном сердце сами собой рассосались. Я никого не обидела, будучи пьяной! Я не совершила ничего плохого! Все пьяные бредят, пьяным это простительно! Можно жить дальше! И я буду жить дальше! Приключения продолжаются!

– Герцогиня, ты тут? – говорит Кайт. Я не ответила на его последнюю реплику. – Ты меня слушаешь? Ты не заснула?

Я вздыхаю, и вздыхаю еще раз – от чистейшего счастья – и говорю:

– Нет, не заснула. – А потом говорю самые лучшие в мире слова: – Джон, нам надо увидеться и вместе выпить.

Когда мы заканчиваем разговор, часом позже – когда я сказала, что переезжаю жить в Лондон, и рассказала, как я едва не сошла с ума, но мне уже лучше, гораздо лучше, – в щель дверцы шкафа пробивается свет. Я предполагаю, что это рассвет. Выбираюсь из шкафа и вижу, что это ночник. Люпен проснулся и сидит на моей кровати.

– Можно мне лечь с тобой? – спрашивает он.

– Конечно, можно, малыш, – говорю я и забираю его к себе под одеяло. – Тебе всегда можно лечь с Джоанной.

Мы уютно ложимся в продавленной ямке, оставшейся после бабули. Я сплю на этой кровати в последний раз.